Darker: Бесы и черти

Составитель: Парфенов М. С

Самая страшная книга

© Авторы, текст, 2025

© Игорь Яковлев, ил. на обл., 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Примечание составителя

Как читать эту книгу?

Заглянув в «Содержание» антологии «DARKER: Бесы и черти», уважаемый читатель может недоуменно вскинуть брови: ну и как же, мол, понимать, все эти «бес № 4» да «черт № 8»?..

Объясняем. В 2024 году на базе культового онлайн-журнала DARKER были проведены два больших конкурса страшных рассказов. Первый из них назывался «Бесова дюжина», и участвовали в нем короткие истории. Второй получил имя «Чертова дюжина», и соперничали там уже большие рассказы. В финал каждого конкурса прошло по тринадцать произведений.

В этой антологии собраны финалисты как «Бесовой», так и «Чертовой» дюжин (потому и название «Бесы и черти»). В «Содержании» каждый рассказ помечен соответствующим образом: то есть, например, «Бес № 13» – это история, занявшая тринадцатое место в финале «Бесовой дюжины». А «Черт № 1», как вы уже поняли, – это рассказ-победитель «Чертовой дюжины».

Книгу можно читать и перечитывать по-разному (что, возможно, поможет вам полнее оценить ее содержание).

Вы можете читать рассказы в том порядке, в котором мы разместили своих «бесов» и «чертей», – в таком случае длинные истории будут чередоваться с короткими, а чтение будет наиболее комфортным, поскольку после каждого большого рассказа следует маленький и вы просто не успеете сколько-нибудь утомиться.

Или же вы можете прочитать сначала «Бесову дюжину», а затем «Чертову дюжину» (либо наоборот). Можете читать финалистов каждого из конкурсов в том порядке, в котором оказались распределены места среди победителей (от первого к тринадцатому), или в противоположном (от тринадцатого к первому).

Уверены, что вне зависимости от сделанного выбора вы сможете получить особый, не похожий ни на что иное опыт. Надеемся, что это будет опыт приятный – ну, настолько, насколько вообще «приятным» может быть чтение столь страшных и необычных историй.

С уважением,

Парфенов М. С., составитель

Адский суд

Поскольку антология «DARKER: Бесы и черти» составлена по итогам двух больших литературных конкурсов, то будет нелишне назвать имена людей, входивших в жюри и распределявших места, равно как и тех, кто занимался организацией этих мероприятий.

Сама идея конкурса «Чертова дюжина» принадлежит писателю Александру Подольскому (обязательно почитайте его книгу «Колумбарий», если еще не сделали этого). Создали этот конкурс они вместе с Парфеновым М. С. еще в 2013 году. В 2024-м «Чертова дюжина» разделилась на, собственно, «Чертову» и «Бесову» дюжины.

В жюри «Бесовой дюжины 2024» попали:

1. Писатель Герман Шендеров

2. Критик Ольга Жердева

3. Писатель и музыкант Петр Зубров

4. Руководитель КЛФ «Фронтир» Юлия Коньшина

5. Подкастер Владимир Дорофеев

6. Писатель Дмитрий Костюкевич

7. Писатель Максим Кабир

8. Писатель Лариса Львова

9. Писатель Дарья Бобылёва

10. Профессиональный диктор Илья Дементьев

11. Редактор Ирина Епифанова

12. Писатель Юрий Погуляй

13. Сценарист, актер, режиссер Евгений Колядинцев

Судьями «Чертовой дюжины 2024» стали:

1. Писатель Дарья Бобылёва

2. Писатель Надежда Гамильнот

3. Музыкант, вокалист и автор песен Деметр Грэйл

4. Писатель Вадим Громов

5. Критик Ольга Жердева

6. Учредитель литературных курсов «Мастер текста» Наталья Криштоп

7. Писатель Александр Матюхин

8. Редактор Александр Прокопович

9. Профессиональный диктор Александр Степной

10. Писатель Дмитрий Тихонов

11. Блогер и фотохудожник Ангела Pushba Толстова

12. Писатель Анатолий Уманский

13. Писатель Владимир Чубуков

Организатором обоих конкурсов выступил Парфенов М. С., а самую сложную работу выполняла в ранге координатора его супруга Ирина. Бессменной площадкой проведения всех таких конкурсов с 2013 года остается онлайн-журнал DARKER: https://darkeragazine.ru

Бес № 1

Дмитрий Лопухов

Клуб перестроечной чернухи

КПЧ мы создали весной.

Март грязно растекался по дорогам, небо хмурилось, а я подслушивал разговор двух девочек лет пятнадцати. Одна, синеволосая, заметила это и сказала другой, коренастой и остриженной наголо:

– Старики такие мерзкие. – И ткнула в меня пальцем. – Вон, глянь на этого, плешивый весь, пузатый. Зачем они вообще? Чем они полезны?

Мимо промчалась, окатив меня грязью, машина.

Мне было приблизительно сорок три, и я считал себя человеком умеренной плешивости и приемлемой пузатости. Забрызганные брюки я почистил, а вот как оттереть душевную грязь, не знал. Так что, спустившись к Рустику, запричитал:

– Дети эти… Пузатый, говорят, бесполезный. Ничего себе!

Появилась Тася – она выглядела теперь по-новому – обняла меня, поцеловала в расцарапанную щеку, сказала:

– Денис, ты полезный и не очень пузатый.

– И не тотально плешивый. Вот я да, теперь налысо. – Это уже Рустик.

– Как бандит, – улыбнулась Тася.

А я пылал:

– Ребят, мы столько лет собираемся, смотрим все подряд. Давайте займемся реально нужным делом? Будем делиться, анализировать. Блог… Нет! Канал соберем… Или тик-ток. Не знаю. Такое, чтобы не в пустоту, а с пользой.

– И чего анализировать?

– Да что угодно. Фильмы про кайдзю, про ниндзя. Нет! Гонконгское кино про вампиров кен-си. Или…

Рустик саркастически скривил рот, а Тася внезапно предложила:

– Перестроечную чернуху?

Рустика и Тасю я знал с детства.

Сперва мы ходили в секцию настольного тенниса. Однажды я Рустика крупно обыграл, он разозлился, кинул в меня ракеткой. Во время драки треснуло настенное зеркало, и нас исключили. А Тася ушла сама.

Потом мы занимались в шахматном кружке. На соревновании Рустик поставил мне детский мат, в ответ я ударил его по лбу доской. Рустик разразился матом недетским, и нас снова выгнали. Тася ушла сама.

В третий раз мы пересеклись на секции плавания. Опять двадцать пять – драка, исключение. Тася ушла сама.

А потом мы случайно встретились в видеопрокате. И оказалось, что все мы – отчаянные киноманы. Тогда и родилась наша «голливудская» бухгалтерия: выгоднее брать кассеты вместе, чем каждому по отдельности. В тот день впервые посмотрели кино втроем. Сперва было неуютно – уж больно чужими мы казались друг другу. «Врата» Тибора Такача и «Останься со мной» я запомнил плохо, косился то на прямую как палка спину Таси, то на протертые пятки зеленых Рустиковых носков. А вот на «Балбесах» мы уже освоились: обсуждали, спорили и хохотали.

Никаких кружков нам больше не требовалось – мы сами себе сделались кружком. Брали кассеты, смотрели все подряд: мультики и ужасы, боевики и комедии, триллеры и драмы. Однажды мы добыли «Основной инстинкт» – потом с Рустиком на стоп-кадре всматривались и спорили, есть ли трусы. Тася бешено ругалась, потом сбегала на кухню, вернулась с ножом, сделала несколько коротких махов, будто колола невидимый лед, и пообещала устроить нам «Психо». Рустик заметил, что она больше похожа на куклу Чаки. «На гремлина», – заспорил я. Тогда Тася сказала, что как эксперт в женских вопросах она точно видит трусы на Шэрон Стоун. Мы с Рустиком страшно огорчились.

Во вдохновлявших меня фильмах дружеские шайки всегда состояли из колоритных персонажей – пошлый толстяк, бедовая девчонка, ботан. Но мы были другими: не толстые и не худые, никто из нас не носил очков. Нас не травили, и мы ни с кем не враждовали. Будни утопали в дымке забытья – я их не замечал и помнил только дни, когда мы собирались и смотрели кино.

Мы никогда не клялись на крови и не отправлялись раскрывать загадки… Наверное, мы потому и полюбили фильмы с их приключениями, мистикой и страстью, что у нас все было прозаично: комната, три кресла и кассеты.

Думаю, из-за того, что нам оказалось нечего делить, шайка и протянула столько лет, пережила четыре брака Рустика, рождение Тасиных тройняшек и мои приступы боли.

– Тась, Руст, почему у нас никогда не было названия?

– Как это не было? А «Рустик-Денис-Тася», РДТ?

– Две недели, пока не узнали, что это регулятор давления топлива. В общем, раз мы теперь не просто три балбеса…

– Два балбеса и очаровательная молодая женщина.

– Да-да. Раз мы не просто балбесы и женщина, а исследователи чернушного перестроечного кинематографа, то нам бы как-то называться.

– Давай «Черные»!

– Давай нет.

– Тогда «Перестройка»! Денис у нас будет Горбачевым, с такой-то плешью.

– Руст, хорош, ты вообще лысый…

– Ребят, а давайте просто «Клуб перестроечной чернухи»? КПЧ.

– А такого сокращения еще нет? Какой-нибудь «Клуб папилломы человека»?

– «Коммунистическая партия Чехословакии». Но вообще нормально. Будем КПЧ.

Так вышло, что раньше перестроечное кино мы не смотрели.

Спагетти-вестерны, фильмы нуар (Тася всегда кричала героям: «Не доверяй человеку с именем Скользкий Пит!»), пеплумы – и только несколько перестроечных драм. Рустик видел «Беспредел» и почерпнул оттуда всю известную ему тюремную мудрость. Тася любила «Курьера» Шахназарова, но к чернухе он был с боку припека. А больше мы не смотрели ничего.

Пришлось начинать с остросоциальных азов – с «Маленькой Веры», «Интердевочки», «Дорогой Елены Сергеевны» и «Аварии – дочери мента». Потом мы спустились глубже, в мир «Меня зовут Арлекино», «Шута», «Соблазна» и «Куколки».

Я писал отзывы. Рустик и Тася делали видеоэссе. Сперва выходило не очень: нас все время выносило на более удобные темы. Рустика – на гангстерскую драму, Тасю прибивало к любимым Хуциеву и Асановой. Но мы становились лучше. Приходили подписчики, появились комментарии. Нам нравилось переубеждать людей, которые думали, что перестроечное кино – это когда кто-то сидит в кресле и разлагается.

Однажды я вновь увидел девчонок, обвинявших меня в пузатой бесполезности, и сказал:

– Девушки, вы в прошлый раз размышляли, зачем я существую. Погуглите «Клуб перестроечной чернухи», если будет время.

– Дед, ты очень-очень ненормальный, – глухо ответила синеволосая.

Она была права, конечно. Но я впервые чувствовал себя при деле, нужным и не пустым. Моей душе после потемок наконец включили свет.

Хотелось прыгать, вопить, смотреть кино и писать про него.

Примерно тогда я и узнал про фильм «Рыба кричит от боли».

Легкодоступная перестроечная чернуха закончилась, и мы начали изучать старые газеты и журналы в поисках редкостей. Как-то я листал подшивку бюллетеня «Новости видео» за девяностый год и наткнулся на кино «Рыба кричит от боли».

Буквально пара строк: «Чернее фильма вы в жизни не встречали. Если у вас не лопнет сердце во время просмотра, дождитесь финального титра! Режиссер: Д. Рябцев».

Зацепило. Я вообразил сумеречную драму, за-

канчивающуюся надписью: «И они умерли, а ты живешь». Меня передернуло от неловкости, и захотелось срочно этот фильм увидеть.

Но в интернете его не нашлось.

Собрание КПЧ открылось «битвой фактов». Каждый из нас рассказывал что-то интересное, и тот, чья история была сочнее, выбирал кино для просмотра.

– Скорсезе снимался в СССР, – сказала Тася. – В фильме «Анна Павлова» Эмиля Лотяну. Это про балерину, в честь нее десерт. Вместо голоса Скорсезе записали Ролана Быкова. Не перестроечная чернуха, конечно, но такая нажористая драма.

– Уильям Гибсон, который «Нейромант», – рассказал Рустик, – втрескался в фильм «Игла» и работал над сиквелом – «Цитадель смерти». Планировался хоррор с Цоем в главной роли. Про киберпаука с атомной бомбой внутри. Паука, кстати, назвали в честь Ельцина: Борис.

– Знаю оба ваших факта.

– Ну да, ты всегда знаешь то, что мы рассказываем, – сказала Тася. Она подошла, обняла меня и поцеловала в щеку, оставив зелено-черный след. – С днем рождения, Денис!

А я ведь совершенно забыл! Никто меня и не поздравил – ни на работе, ни родные.

Выпили шампанского, мне вручили подарки. Я так растрогался, что пришлось украдкой смахивать с глаз слезы. Но Рустик это все равно заметил и, сокрушая неловкость, громогласно заявил, что выполнит любое мое желание.

Я попросил найти фильм «Рыба кричит от боли».

– Вообще не проблема, – ответил Рустик.

У Рустика везде были связи – скользкие приятели, которых никто никогда не видел. Все они назывались человечками.

Человечек нашел фильм примерно за неделю.

«Рыба кричит от боли» оказалась дешевой и чернющей камерной драмой про бездомную женщину. По сюжету она тайно живет в подвале и воспитывает ребенка-инвалида, витающего в мире фантазий. «Когда болит, кричи, как рыба», – постоянно просит его она. Женщина не понимает, как сыну жить после ее смерти, потому решает его убить, но погибает сама, оставляя сына в царстве грез и боли.

Фильм казался деревянным и больше походил на черновик – не хватало многих реплик, отсутствовали звуки окружающего мира и музыка.

Вместо финальных титров была мутная заставка. Сквозь пляску царапин и помех я разобрал текст: «Ищи аудиокассету „Верный звук“ и включай с фильмом».

– Что за бред?

– О! – Тася от восторга аж хлопнула посиневшими ладошками. – Это, наверное, как альбом The Dark Side of the Rainbow «Пинк Флойд»! Если его запустить одновременно с фильмом «Волшебник страны Оз», то они склеиваются в чудное целое.

– И где мы найдем такую кассету?

– Есть у меня человечек, – сказал Рустик.

На следующий день меня крутило от боли, так что в собрании КПЧ я участвовать не смог. Лежал в кровати, обливался едким потом и запрещал себе кричать.

Рустик и Тася не звонили. И я сперва расстроился, а потом догадался, что они ищут кассету.

К вечеру стало хуже. Я глотал все таблетки подряд, а после отключился.

– Поехали! – крикнула Тася и захлопала в ладоши.

Хлопки почему-то были не звонкими, а вязкими и глухими, будто в комнате изменилась акустика.

Мы запустили «Рыба кричит от боли» и – одновременно – аудиокассету.

И все стало иначе.

Фильм больше не ощущался дубовым. Идеально подобранная музыка управляла кадром, картинка размякла, словно пластилин под жарким солнцем, диегетический звук вдохнул в экранный мир жизнь. А потом герои заговорили – и я услышал, что все реплики записал один человек. И говорил он очень странно.

В оригинальной дорожке мать горячечно просила извивающегося от боли сына быть потише. Теперь она сама визжала на множество голосов, выкашливая из глотки ошметки звериного рыка. Сын отвечал обезьяньим смехом и криками умирающего осла. Редко из воя просачивались слова, и звучали они, как гитарный перебор по голосовым связкам сумасшедшего.

С каждой минутой просмотра мне становилось хуже. И я уже хотел встать, нажать на паузу, просить воды, но вдруг заметил, что сидящие по бокам от меня друзья странно изменились. И сама большая комната Рустика тоже исказилась: опустился потолок, съехались стены, потемнело, воцарился тяжелый смрад. Мы теперь были как будто не на высоком этаже новостройки, а под землей, в могиле.

Магнитофон светил красными глазами, исторгал вопли и рычание. Поскрипывала, качаясь, дверка исполинского шкафа, забитого видеокассетами.

С бешено стучащим сердцем я шагнул к столу, заваленному тарелками с гниющими остатками еды, и заглянул в монитор старого компьютера. Увидел пост канала «Клуба перестроечной чернухи» – под ним сотни комментариев, восторженных, гневных, подбадривающих, со смайликами, сердечками, стикерами. И все их оставил человек, подписавшийся «Д. Рябцев».

На столе лежал пожелтевший выпуск «Новостей видео» за девяностый год. В него шариковой ручкой было вписано: «Чернее фильма вы в жизни не встречали…»

– Да что происходит?! – в ужасе заорал я, но крик растворился в визге и рычании магнитофона.

Преодолевая отвращение, я схватил покрытую разводами мышку, нашел одно видеоэссе, другое, третье. Нарезку кадров комментировали двое… Нет, один и тот же человек, меняющий свой голос с искаженного женского контральто на мужской бас.

Я заорал, перекрикивая магнитофон. И согнутыми пальцами страшно полоснул себя по щекам, загадав проснуться. Под ногти набилось, лицо намокло. Я бросился к висящему в углу пыльному зеркалу, взглянул и увидел…

…Увидел старика.

Я почему-то его знал – это был режиссер Денис Рябцев. В восемьдесят девятом он снимал кино про свое жуткое детство, но деньги кончились, звук остался черновым, фильм не вышел. Тогда Денис Рябцев перебрался в подвал дома в немыслимой глуши, чтобы пересобрать звуковую дорожку.

Я отступал от зеркала, а старик, казалось, шел мне навстречу. А потом я споткнулся – подумал, что о скрученный ковер. Но это был не ковер, а два связанных друг с другом мумифицированных тела.

Рядом лежали еще два.

И еще два.

И еще.

Всегда парами.

Я завизжал, упал и пополз к выходу. Блуждающим взглядом напоролся на кресла. В одном сидела остриженная наголо девочка, из ее тусклых глаз подтекало, отвислая нижняя челюсть съехала в сторону, на вывернутых стопах зеленели протертые на пятках носки. Девочку словно собрали из грязного гипса – настолько застывшим и бледным было ее мертвое тело.

Во втором кресле сидела еще одна девочка – с синими волосами и страшно прямой, как палка, спиной. Лицо девочки распухло, губы вздулись и покрылись черным.

– Что происходит?! – закричал я. – Кто вы все?!

– Ты такой ненормальный, – едва шевеля черными губами, прошептала девочка. – Воображаешь себя молодым. Называешь нас Тасей и Рустиком, смотришь фильмы, говоришь с нами – и сам же за нас отвечаешь. Посмотри на Юльку, ей очень плохо. Она, может, совсем умерла. Дай, пожалуйста, водички.

Я поднялся и стал пятиться.

– Ты видео делаешь – и опять на разные голоса. Оставляешь комментарии и читаешь их вслух. Вынимаешь из шкафа кассету и сам ее себе протягиваешь…

В моей голове будто заработал миксер: тысячи дней и событий крутились в памяти и взбивались в пену. А потом я наткнулся спиной на кого-то жесткого и холодного. Обернулся – и понял, что стою лицом к лицу с безумным зеркальным стариком. Он вздохнул, на стекле проступила влажная клякса, и я уловил запахи нечищеных зубов и просроченной кинопленки «Свема».

«Этого всего не может быть, я в сцене из чернушного перестроечного кино», – подумал я.

А потом старик закричал по-ослиному и ударил меня в лицо зеркальной головой.

– Денис, нормально? – спросила Тася.

– Братух, – Рустик смотрел мне в глаза, на его лысине блестели капельки пота, – ты отрубился во время фильма.

Я потрогал лицо, ссадины кровоточили.

– Все хорошо, – улыбнулась Тася. – Вчера ты, наверное, выпил плохие таблетки, и вот.

Она поцеловала меня в щеку распухшими губами. И ее синие волосы пощекотали мне шею.

Ее синие волосы.

Меня придавило правдой. Я будто застрял в отвердевшем кошмаре, затрясся от накатывающего ужаса и вдруг четко понял, что должен сию секунду все изменить.

Я шагал, радовался своей потрясающей задумке и млел под летним солнышком. Увидел на заборе ориентировку на исчезнувших супругов – кучерявого усача и чуть-чуть пластиковой длинноволосой блондинки – и искренне пожелал им поскорее найтись.

Я дошел и сразу поделился с друзьями грандиозной идеей организовать киноклуб, чтобы смотреть, писать, анализировать. Рустик заулыбался в пышные усы, пустил ладони в буйные кудри и с завистью ответил: «Да как я сам-то не придумал!» Тася восторженно кивала, и ее бесконечные платиновые волосы разлетались, как полотнища кинотеатральных кулис.

Потом мы развалились в креслах и принялись смотреть кино.

И это была лютая перестроечная чернуха.

Черт № 13

Максим Ишаев

Сувенир из Кондратьевки

– Чуть выше подними.

– Так нормально?

– Выше. Еще немного. Все, держи. Ра-аз, два-а, три-и. Теперь медленно убирай. На-айс. Готово.

– Дай гляну.

Костя передал Лизе смартфон, а сам затянулся айкосом и выдохнул под потолок облако приторно-сладкого пара.

На только что отснятом видео она держала в руке старый снимок, сделанный на полароид.

Бордовый диван стоит вдоль стены, упираясь краем в угол комнаты. На диване сидят двое – мужчина и женщина: он в черной дубленке и ушанке, она с рыжими распущенными волосами и в шубе. Позади пары поверх желто-зеленых в полоску обоев висят монохромная фотография в рамке и календарь за 2002 год с изображением мультяшного пони; картина с рыжим котом и красными яблоками, иконка в углу и нелепые настенные часы в форме наручных; белое полотенце с вышитыми на нем цветами – розовые бутоны, зеленые листья. На подлокотнике дивана сидит большой плюшевый медведь – поник, будто задремал. А слева, в дверном проеме, виднеется зеркало трюмо. Но затемненный силуэт фотографа в отражении скрывает вспышка.

Так было «до».

Видео продолжалось. На фоне звучал Костин голос: «Ра-аз, два-а…» Лиза медленно убрала снимок, показывая, как стало «после».

На стене обои потускнели и выцвели, набухли и местами оторвались – свисающие лоскуты напоминали острые языки. Икона потемнела: на образе лица Богородицы было почти не различить, а карликовый Христос почернел в ее объятиях, как обугленный огарок. Диван пропал. Часы и старая фотография – тоже. Но покрытые пылью и паутиной календарь, картина с котом и расшитое цветами полотенце остались на прежних местах. В углу сидел плюшевый медведь и выглядел не спящим, а смертельно раненным. Костя нашел его в спальне и усадил перед камерой для «выразительности».

В груди у Лизы заныло от тоски, будто повеяло сквозняком в пустой комнате.

– Да, хорошо получилось. Выложу, когда сеть появится.

– Качество зашибись, скажи?

Она слегка улыбнулась:

– Да.

Быстро глянула на Свету. Подруга изучала фотографии на столе у окна и ничего не заметила.

«Да и нечего тут замечать!» – рассердилась Лиза на саму себя.

– …Ночного видения.

– Что?

– Камера. – Костя стукнул пальцем по корпусу смартфона. – В новую модель разрабы завезли функцию ночного видения – «кошачий глаз». На днях гулял по позднякам во дворе, тестировал. Смотрится шикарно.

– Он мне уже все мозги выел со своей новой игрушкой.

Подошла Света. Костя ухмыльнулся и смачно чмокнул ее в щеку.

– И-иу! – Подруга скривилась, вытерла рукавом лицо. – Четыре Ка, оптическая стабилизация, встроенный гугл-объектив, инфракрасное зрение, зум на тыщу километров – можно американский флаг на Луне разглядеть.

– Эй, я такого не говорил.

– На ДэЭр подарила, а теперь сама не рада. Он с ним ни на минуту не расстается.

Лиза усмехнулась и подумала, что, похоже, у этих двоих все серьезно, раз такие дорогущие штуки друг другу покупают.

– Чё, ребятки? Общее фото?

Не дожидаясь ответа, Костя раздвинул треногу штатива, поставил смартфон в зажим наверху и встал у стены между девушками. Приобнял обеих. На пару секунд наступила тишина. Прозвучал щелчок затвора, и Костя вернулся к «своей игрушке». Заглянул в экран. Поднял большой палец.

– Валим?

– Пожалуйста! – взмолилась Света. – У меня от этого места мурашки. Здесь дерьмовая аура.

Лиза промолчала, но про себя согласилась с подругой. Это был далеко не первый заброшенный дом, который ей довелось посетить. За два года их блогерская троица прошерстила в поисках контента весь Рудный Алтай и даже больше. В мертвых деревнях им встречались заросшие позабытые могилки, оставленные церквушки и шахты, летние лагеря и охотничьи хижины, здания сельской администрации, школы и больницы, аллеи и парки с монументами, стелами, обелисками и статуями и много чего еще. Временами бывало жутко, но Лиза быстро привыкла, и вскоре осталась лишь грусть. Неизбывная тоска при виде мест, где некогда жили, любили, работали люди, теперь пустых и безмолвных. Хранилищ воспоминаний.

Наверное, так выглядит прошлое. Все покинули его, и остались только вещи – то, что хозяева не захотели или не смогли взять с собой в будущее. Так думала Лиза, питалась печалью заброшенных мест и не боялась их призраков. Но здесь, в этом доме, все ощущалось иначе. Тревожно. Не грустно.

– Хозяин, походу, был археолог. Судя по институтской удэвэшке и фотографиям с раскопок, – складывая вещи в рюкзак, сказал Костя. – Имел дело с могилами и мертвецами.

Что-то блеснуло у него в руке.

Лиза подошла и выставила перед другом раскрытую ладонь, требовательно поманила пальцами. Спустя пару мгновений и один недовольный вздох на ладонь лег нож. Листовидный, обоюдоострый, с тонкой рукояткой и навершием в виде человеческой головы: курчавые борода и волосы, широкий нос, на месте глаз и рта – темные провалы.

Вес оружия тянул вниз. Серый металл тускло и странно мерцал в полуденном свете.

– Ты знаешь правила. Нельзя брать чужие вещи, даже если хозяевам они больше не нужны. Это все равно что грабить могилу.

Лиза собралась отойти, но Костя схватил ее за плечо. Неожиданно грубо. Она нахмурилась, и он тут же отпустил.

– Да ладно тебе, Лиз. Это же просто сувенир.

Она знала, что из каждого места, где они бывают, Костя прихватывает себе «сувениры», но делала вид, будто ничего не замечает. На сей раз решила не отмалчиваться: нож выглядел слишком личным. А еще он пугал, но не остротой, а тем, что хорошо и удобно лежал в руке. Как, должно быть, приятно им резать, кромсать и колоть… Лиза испугалась своих мыслей, поспешила отогнать их. Но на краткий миг ей захотелось ударить острием кого-нибудь в горло.

– Нет. Это воровство, – твердо сказала она.

– Симпатичный, – вмешалась Света.

– И стопудово древний. Монгольский или, может быть, даже скифский, – добавил Костя с видом опытного антиквара и вновь обратился к Лизе: – А то, что мы заходим в чужие дома без спроса, разве не проникновение со взломом?

– Двери всегда открыты, Индиана Джонс.

– Нет, не всегда. Иначе зачем мы возим с собой монтировку?

– От лохов отбиваться. Блин, Костя, ты иногда такой ребенок. Увидел лялю и капризничаешь, не можешь мимо пройти. Если тебе так уж нужен сувенир, возьми… Не знаю… Что угодно. Да хоть мишку этого.

– Фу, блохастый! – скривилась Света.

– Тем более это холодное оружие, – продолжала Лиза. – Если нас гайцы остановят, все равно отберут. Еще и оштрафуют за ношение.

– Вот хоть раз было такое?

– Что-то всегда случается впервые.

Она подошла к столу с фотографиями, выдвинула полку, брезгливо бросила нож в ворох бумаг – ладони, казалось, покрылись липкой грязью от рукоятки – и подняла глаза. Но легче не стало.

Все дело в доме. Он давил и будто нашептывал на ухо плохие мысли.

Лиза никогда не разделяла Светкиного пристрастия к астрологии, хиромантии, карточным раскладкам и прочему мракобесию, но подумала: может, на сей раз и права подруга насчет дерьмовой ауры.

За окном, на той стороне двора, лежал приземистый сеновал. Над воротами висел рогами на толстых крючьях-гвоздях бараний череп. Половину морды ему будто отгрызли: вместо носа, как третья глазница, красовался темный провал.

Сзади послышался голос Светы:

– Давайте уже уйдем, а? Все засняли, сфоткали. Тут больше делать нечего. Костик, собирай свое барахло и на выход. Лиз, ты с нами или с ночевкой останешься?

– Иду.

Костя сложил вещи, закинул на плечи рюкзак. Все трое спустились по ветхим ступенькам крыльца, вышли во двор и под угрюмым взором бараньего черепа побрели к ограде по едва различимой в траве узкой тропинке.

Минули визгливую калитку. Вышли на заросшую, разбитую колдобинами грунтовую дорогу. Здесь их ждал Светкин кроссовер.

– Блин… – Костя встал на месте, лихорадочно обыскивая карманы. – Походу, айкос выронил. Ща вернусь.

Бросил в мураву штатив, рюкзак и потрусил обратно к дому, уворачиваясь от липких колючек чертополоха.

– Да забей. Новый купим! – крикнула вслед своему парню Света.

– И где же? В Кондратьевке? – рассмеялся тот, обводя рукой двор. – Я быстро.

И, взбежав по ступенькам, исчез внутри мертвого дома.

По обеим сторонам от дороги раскинулись кукурузные поля. Среди зеленых листьев мелькали бледно-желтые початки. Ветер качал стебли, и казалось, что кто-то играет в зарослях, задевая растения на бегу: невидимые девочки и мальчики в звериных масках, платьицах и комбинезонах под присмотром соломенного пугала. Их с дороги не заметить, но можно услышать.

– Ты чего задуманная такая?

Лиза отвернулась от окна. Посмотрела на Свету через зеркало заднего вида. Опустила глаза на экран смартфона: в нем бесконечным списком тянулись строчки с названиями песен.

– Не могу решить, какой трек выбрать для рилса.

– Что-нибудь меланхоличное. С пианинкой, – подсказал Костя.

Немного пролистав вниз, Лиза ткнула на Frozen Silence – New Home (понравилось название). Из динамика полилась тихая клавишная мелодия, грустная и простенькая, отдающая ностальгией по местам, где если ты и была, то только во снах. И по прошлому, которое, примерив ретро-фильтр воспоминаний, становится вдруг по особенному дорогим.

– Да, типа того, – кивнул Костя.

Лиза добавила трек, прослушала еще пару раз вместе с видео, чтобы выяснить, как оно будет смотреться. Смотрелось хорошо. Жамкнула на галочку в правом верхнем углу экрана. Далее. Обработка. Поделиться. И после недолгой загрузки рилс отправился на страничку блога.

– Где заночуем? – подала голос Света. Она была за рулем.

– Давайте в поле, – предложил Костя. – Я бы ночью поснимал. Тут живописно.

И точно в подтверждение его слов с вершины холма открылся пейзаж, достойный мультфильмов Миядзаки. Лоскутное одеяло полей раскинулось во всю ширь котловины и до самого горизонта, где голубые сопки упирались в пышные, как взбитые сливки, облака. Разные оттенки зеленого и желтого поделили гектары, и степь походила на причудливую шахматную доску. Кое-где между цветных квадратов пролегали лесополосы тополей и берез, напоминавшие гигантских гусениц.

– Я не против, – улыбнулась Лиза. – Надо только найти место.

Место нашлось быстро, на верхней террасе реки. До заката оставалась еще пара часов. Живо расставили палатки, натаскали воды и хвороста. Смартфон Лизы безостановочно пиликал оповещениями: такому-то нравится ваше видео Reels; такая-то прокомментировала: «Печаль, бросили мишку» (три грустных эмодзи); другая написала: «Интересно, что стало с этими людьми» (задумчивый смайлик с моноклем). В итоге Лиза поставила режим «не беспокоить» и спрятала мобильник поглубже в рюкзак. Все потом. Сейчас – отдыхать.

Когда над степью пролегли сумерки, друзья уселись вокруг костра. Стоило развести огонь, как тьма сгустилась, обступила маленький лагерь и вечер незаметно перешел в ночь. На небо высыпали звезды. С раскосым прищуром смотрела молодая луна. Света принялась говорить о созвездиях, по ходу приплетая к своим рассказам астрологические откровения. Лиза слушала ее вполуха.

Рядом с костром на мангале шипели мясные колбаски, зажатые в решетке для барбекю. На газовой горелке пыхтел чайник. На походном столике лежала пластиковая посуда с булками для хот-догов. Костя, откинувшись на спинку складного сиденья, время от времени рылся монтировкой в огне, поднимая снопы искр, и курил вновь обретенный айкос. Приторно-сладкий пар неуместно вонял и клубился в кристально чистом воздухе, вливаясь в запахи степного разнотравья.

Вода в чайнике закипела, ее разлили по кружкам. Заварили пакетированный кофе «три в одном». А вслед за этим приготовились и колбаски.

– Наконец-то! Умираю от голода! – обрадовалась Света, потирая руки.

Она развернула булочку на тарелке, как книжицу. Костя подцепил с решетки колбаску, положил ее между «страниц» и пошутил похабное про свой член.

– Фу-у… – скривилась Света.

А Лиза представила карэтток – корейские сосиски из рисовой муки, бледные и мягкие на ощупь, и почувствовала стыд, затем отвращение и, наконец, рвотные позывы.

Перед лицом из полумрака возникли щипцы с дымящейся в них багровой колбаской. Лиза подняла глаза.

– Будешь? – улыбнулся Костя.

– Что-то мне не хочется.

Она убрала тарелку с булочкой в сторону. Приблизила к губам кружку-термос с горячим кофе. В лицо ударил аромат поездов и общежитий. Взглянула на небо. Ночь пурпурным шрамом пересекал Млечный Путь. Красота. Лиза могла бы любоваться им целую вечность. Она представила, что одна здесь, рядом никого, ни единой души. И тошнота немного ослабла.

– Поздравляю, ты испортил ей аппетит своими тупыми шутками.

– Да ну. Все у нее в порядке с аппетитами, – ухмыльнулся Костя, и Лизе захотелось швырнуть в него кружку.

«Когда он успел стать таким придурком?» – подумала и поймала на себе взгляд подруги. В глазах у той блестело пламя костра, и смотрела она так пристально, будто пыталась пронзить Лизу насквозь. Но это длилось всего секунду, не больше.

Света улыбкой смахнула с лица серьезную мину и набила рот хот-догом.

Костя вернулся на свое место рядом с мангалом, и какое-то время вся троица сидела в тишине. Только трещали объятые огнем поленья и стрекотали сверчки в зарослях у реки.

Лизе стало скучно, одиноко. Она почувствовала себя лишней.

– Я пойду прилягу.

– Так рано? Маршмеллоу не хочешь с нами пожарить?

– Нет, лучше отдохну.

– Все нормально? Ты не заболела?

– Просто устала. Развлекайтесь, – улыбнулась Лиза. – Пока.

– Спокойной ночи! – в унисон выдали Света и Костя, будто сросшиеся головами сиамские близнецы с одним мозгом на двоих. А потом принялись о чем-то тихо ворковать.

В палатке было немного зябко. Несмотря на лето и теплую погоду днем, ночью в степи прохладно. Земля остывает столь же быстро, как и нагревается. Студеные ветры заползают под одежду, пронизывают до костей. Спасает только накидной тент.

Лиза стянула кроссовки, оставила их у входа – в небольшом тамбуре. Включила фонарик на смартфоне и осмотрелась. Под куполом крыши сидел сенокосец. И когда он только успел пробраться внутрь? Лиза осторожно поймала его и выпустила на волю. Легла, вытянув ноги, на загодя развернутый спальный мешок. Выключила свет. Закрыла глаза. Этот день выжал из нее последние силы. Мышцы обмякли. Тело растеклось по постели, как густая чернильная клякса. Снаружи доносились чуть приглушенные голоса и временами – Светкин смех.

«Какая же я дура…» – подумала Лиза.

Чтобы отвлечься, она залезла в смартфон. Убавила яркость, отключила беззвучный режим. Экран блокировки тут же заполонили десятки оповещений. Большинство из инсты [1]: лайки, комментарии, подписки. Остальное из ВК, ютуба, телеграма и почты. Пара пропущенных звонков.

Лиза ввела пароль и первым делом зашла на аккаунт блога. Пробежалась глазами по списку уведомлений, передвигая страницу все ниже – казалось, им не будет конца, – и замерла, остановив взгляд на одном.

alena_rub_93 прокомментировал(-а): Это мои родители! Они пропали 20 лет назад…

Сегодня 22:38

Привет. Хотела спросить, где вы взяли эту фотографию?

Здравствуйте! Мы нашли ее в одном доме в Кондратьевке. Это заброшенная деревня в Алтайском крае, на юг от Барнаула

У вас есть телеграм? Я скину геолокацию

У меня чуть сердце не остановилось, когда увидела ваш рилс

Есть, вот мой номер +7 903 229 12 81

Ок. Сейчас отправлю

Там всего одна улица. Она заросла травой, но дорогу все еще можно различить

Вам надо будет проехать до оврага. Справа увидите тот самый дом

Он сохранился лучше других. Его легко заметить

Я вам на карте маршрут нарисую. Так точно не заблудитесь)

Спасибо большое (молитвенно сложенные руки)

Отредактировано

Можно спросить, что случилось с вашими родителями?

Извините, если лезу не в свое дело

Ничего, все нормально. Они пропали в 2001 зимой, примерно за неделю до Нового года. Мне тогда было восемь лет. Они оставили нас с братом у бабушки, а сами поехали к друзьям в Бийск. Но домой не вернулись

Потом оказалось, что в Бийск они не приезжали. Заблудились в метели

Папину машину нашли в кювете на обочине дороги. Но внутри никого не было

Они просто исчезли без следа

Соболезную. Мне очень жаль

Спасибо

Получается, перед тем как пропасть, они находились в Кондратьевке

Возможно, человек, который сделал фото, видел их последним

А вы, случайно, не выясняли, кто жил в том доме?

Если найти хозяина, он мог бы рассказать о моих родителях

Откуда он их знает и зачем они приезжали к нему

И куда поехали потом

Мы нашли в доме удостоверение научного сотрудника института археологии. Я его сфотографировала. Сейчас отправлю

Скорее всего, это и есть хозяин дома

Отредактировано

Может, ваши родители бывали в Кондратьевке до поездки в Бийск?

Не знаю

Возможно

Но фото из рилса точно сделано в день, когда они пропали

Или позже

Той зимой папа подарил маме шубу, и я хорошо помню, что до поездки в Бийск она ее ни разу не надевала

Я хотела попросить у вас фото. Отправите почтой?

Или, если будете в Рубцовске, мы могли бы встретиться

Мы оставили его в доме(

Понятно

Все равно большое вам спасибо! Вы не представляете, как много это значит для меня и брата

Завтра с утра поедем в Кондратьевку

Рада помочь)

Надеюсь, вы выясните, что стало с вашими родителями

Берегите себя!

(Молитвенно сложенные руки)

Еще с минуту Лиза неподвижно смотрела на окошко чата, не зная, что думать. Мысли спутались в гордиев узел. С какой стороны ни тяни, только сильнее затягивается.

Из соседней палатки послышались возня, неразличимый шепот, тихие поцелуи. Затем глубокий прерывистый вздох, сдавленные стоны, влажные шлепки. Они становились все более громкими, частыми…

За перепиской Лиза не заметила, как друзья ушли «спать». Она надела наушники, включила музыку (Наколка – «Подруга заря») и забыла о существовании мира за пределами тента. Зашла на страницу alena_rub_93. Значит, Алена. Выглядит старше своих тридцати, и, судя по публикациям, у нее муж и двое детей. Несколько раз попались фотографии с парнем в полицейской форме – тот самый брат. Ничего интересного.

Лиза открыла снимок с институтским удостоверением, ввела в поисковик указанные в нем фамилию, имя, отчество и приписала «археолог». Информации нашлось немного. Родился в 1938-м. В 1961-м окончил университет. Участвовал в алтайских и сибирских экспедициях. Кандидат исторических наук, ведущий научный сотрудник Института археологии. Уволился в 1994-м. Умер в 2006-м – попал в аварию на трассе. Похоронен на таком-то кладбище. Женат не был. Детей нет. Список публикаций…

Лиза свернула браузер. Открыла папку с загрузками, включила видео, присланное Костей, и поставила на паузу в самом начале, чтобы получше рассмотреть фотографию пропавшей пары.

На первый взгляд – ничего необычного. Мужчина сидел с непроницаемым лицом, сложив на животе руки в перчатках, а женщина будто смотрела сквозь камеру. Лиза отметила про себя ее сходство с Аленой. Дочь пошла в мать. Но почему не снять верхнюю одежду? Только пришли или уже собрались уходить и сели на дорожку? В доме явно тепло. Фотограф в зеркале…

Лиза нахмурилась, приблизила изображение. В первый раз она не обратила внимания, но теперь присмотрелась: кажется, хозяин дома, или кто бы он ни был, стоял голый по пояс. Она сделала скриншот, открыла снимок в редакторе, обрезала, подкрутила яркость, контраст, немного поиграла с насыщенностью и фильтрами.

– Что за херня?..

Фотограф был раздет полностью. Между его бледных ног залегла черная тень, в которой виднелся член, похожий на засвеченное пятно. Левая рука держала фотоаппарат перед лицом. Яркая вспышка прятала голову мужчины, отчего тот напоминал полярника с постера фильма «Нечто». Правая висела вдоль туловища и сжимала что-то широкое, острое, блестящее…

По спине побежал болезненный зуд, будто на докрасна обгоревшую кожу вылили ведро ледяной воды. Лиза порывисто села. В уши под мрачный бит устало мямлил Хаски, утверждая, что «без любви жизнь ничего не значит совсем». Она выключила музыку, вытащила наушники.

Слева, со стороны соседней палатки, раздался звук застежки-молнии: «з-з-зип». Потом шаги. Света? Или Костя? Лиза заблокировала смартфон и спрятала его в карман. Ей хотелось сейчас же рассказать о своем открытии кому-нибудь из друзей, а лучше – обоим сразу. Ведь несколько часов назад они наткнулись на логово… Похитителя? Убийцы? Маньяка? В доме были и другие фотографии. А что, если люди на них тоже числятся пропавшими? Нужно загуглить, навести справки или просто позвонить в полицию. Запустить тру-крайм подкаст? Неуместная, глупая мысль. От вопросов голова шла кругом и дрожали зубы. Но фотограф держал в руке нож – в этом Лиза не сомневалась.

Она выглянула наружу. Над тихо тлеющим костром, сгорбившись, сидел на корточках Костя. Раздетый по пояс.

Хребет на голой спине выделяется так, что в ярком свете луны можно сосчитать каждый позвонок. Взлохмаченные на затылке волосы торчат космами. Острые локти – будто культи или ощипанные крылья. Большая костлявая птица-падальщик.

Лизе стало не по себе. Она выбралась из палатки. Тихо позвала друга по имени.

– Что? – ответил он, не обернувшись.

– У тебя все нормально?

– Да. Просто не могу уснуть.

– А Света?

– Дрыхнет.

С реки тянуло сыростью и прохладой, пронизывало до костей. Луна висела в ночном небе – серебряный маятник на волоске, вот-вот сорвется.

– Нам надо поговорить. Я выложила рилс на видео, которое мы сегодня сняли, и мне написала одна девушка. Она узнала на фотке своих пропавших родителей. Я покажу тебе переписку… Что это?

Рассказывая, Лиза подходила все ближе к костру и теперь увидела: в руке у друга блестит нож. Тот самый, из дома в Кондратьевке. И Костя глаз от него не может оторвать, смотрит как завороженный.

Лезвие зловеще мерцало, отражая красное свечение углей и лунный свет. Дикий животный страх поднялся из самых глубин сердца, и Лизу охватило жуткое предчувствие.

Она до боли сжала кулак, вонзив ногти в ладонь.

– Я же просила тебя не брать…

– Не смог удержаться, – виновато улыбнулся Костя. – Не знаю, как объяснить. Он будто говорит со мной. Ты же смотрела «Властелина колец»? Ну, вот представь, что я Фродо, а нож – это Кольцо Всевластия. Глянь, красивый, да?

Он направил лезвие в сторону Лизы. Та попятилась. Взгляд упал на монтировку, лежащую рядом на земле.

– Это не смешно.

– А я не шучу.

Костя выпрямился, хрустя суставами, – деревянная марионетка. Он двигался по-другому. Говорил иначе.

– Что ты хотела мне рассказать? Про ту парочку со снимка? Я их помню. Не знаю откуда. Вернее, знаю. Но ты ведь мне все равно не поверишь. Дай угадаю. Они ехали в Бийск? Муж с женой. У них было двое детей – мальчик и девочка. Муж недавно подарил жене шубу. Она ей очень нравилась. Жена чувствовала себя в ней королевой и все гладила, будто ласкала кошку. Я встретил их на трассе. То есть на самом деле не я. Но теперь мне кажется, что я тоже там был. В моей голове все перемешалось: я, он, мы… Ха-ха. В тот день выпало много снега, поднялась метель, машину занесло в кювет. Обычная история. Но эти двое почти не пострадали. Не тогда. Я помог им выбраться, отвез домой – в Кондратьевку. Приютил, так сказать. Никто ничего не заметил. Но я помню и другое. Ты не представляешь, сколько жизней и смертей я перевидал. Человеческий век, пусть даже самый долгий, не вместил бы и малой толики того, что мне теперь известно. Кровь. Много крови. И тьма. Сквозь века. И тысячелетия…

– Ты меня пугаешь. Это, блядь, не смешно!

– Я уже сказал. Я не шучу.

Лиза схватила монтировку и замахнулась:

– Не подходи!

Костя поднял руки и осклабился:

– Сдаюсь! – Переменился в лице, будто сбросил маску. – Ты гонишь? То, что мы с тобой трахнулись, ничего не значит. Я не собираюсь бросать Свету!

Лиза поперхнулась ночным воздухом:

– При чем тут?..

Краем глаза она заметила движение слева и повернула голову. У входа в палатку, закутавшись в худи, стояла Света. Лицо ее казалось отражением луны в темной воде: широкое, круглое и мертвенно-бледное.

– Это правда?

Костя шагнул к Свете. Та отстранилась:

– Стой, где стоишь. Не говори ничего. Лиз, это правда? То, что он сказал.

Слова не шли. Они застревали в горле, цеплялись за язык, как рыболовные крючки, и отказывались быть произнесенными.

– Нет, – наконец выдавила Лиза.

– Она врет.

В глазах у Светы появились слезы.

– Тогда почему ты сказала: при чем тут? Нет, не отрицай. Даже, блядь, не думай меня газлайтить. Я все слышала. Что ты хотела сказать? При чем тут что? Ты трахнула моего парня? А, Лиз? Чё ты молчишь?!

– Сейчас это не важно.

– Да неужели?! Ты угораешь?

– Послушай. Тут какая-то херня творится. Помнишь фотографию, которую мы нашли сегодня в Кондратьевке? Люди на ней без вести пропали. Я переписывалась с их дочерью. Должно быть, их похитили или убили…

– И что? Какое отношение это имеет к нашему разговору?

– Я не знаю. Никакого. Но Костя ведет себя странно. Посмотри, у него нож…

Света шагнула вперед, и Лиза машинально подняла выше монтировку.

– Ты больная? Убить меня хочешь?

– Нет… Прости. Тебе нужно успокоиться.

– Пошла ты! Сама успокойся! Я еду домой, а вы… Отвали от меня! – Света оттолкнула Костину руку, попятилась к палатке. – Вы оба можете и дальше тут сосаться у костра. Совет вам да любовь! Не подходи ко мне, придурок!

– Зайка, ну не злись, – улыбнулся Костя.

Он резко прыгнул вперед. Молнией сверкнуло лезвие ножа, и спустя мгновение глубокий порез рассек Светино лицо от лба до подбородка. Она вскрикнула. Дотронулась пальцами до разрезанных губ. Рана чуть расползлась в стороны. Казалось, кожа сейчас полностью слезет с головы, как латексная маска на молнии, и подставит луне окровавленный череп.

– Костик, какого хрена?..

Света упала на колени. Уронила руки. Ее глаза закатились. С носа и подбородка на худи ручьем текла кровь. Грудь вздымалась. Тонкие пальцы скрутило судорогой. Из открытого рта вырывалось хриплое дыхание, как если бы в глотке застряла косточка.

Секунду Костя оцепенело смотрел на нож, будто не понимая, что натворил. Лизе этого времени было достаточно. Широко размахнувшись, она обрушила монтировку тупым концом на голову противника. Раздался глухой звук: «хруп». Удар пришелся в лоб, чуть выше левой брови, и Костя срезанным стеблем упал навзничь.

Лиза подскочила к подруге, схватила за плечи и крикнула ей в лицо. Но Света словно ничего не слышала. Она сидела, как статуя, выгибая спину и широко разинув рот, будто пыталась проглотить ночь. Слезы текли из закатившихся глаз. Пальцы судорожно хватали траву.

– Она не здесь, – донесся голос из-за спины.

Лиза обернулась, вскидывая руку с монтировкой. Но в тот же миг почувствовала резкую боль, как если бы внутри черепа взорвалась граната, начиненная иголками. Звезды поплыли перед глазами, вырисовывая круги и зигзаги. Луна вспыхивала и затухала неисправным уличным фонарем. Земля поднялась на дыбы, пригвоздила к себе, и, даже если бы Лиза попробовала встать, ей пришлось бы тянуть за своей головой всю речную террасу и окрестные холмы.

Наверху, в неведомой дали, вырос худощавый бледный силуэт. В одной руке Костя держал нож. В другой – толстую сухую ветку.

– Дура. Надо было меня сразу добить.

На ресницах повисла тьма, густая, как расплавленный воск. Лиза попыталась моргнуть, но сил не осталось даже на то, чтобы поднять веки.

Она потеряла сознание.

Первое, что почувствовала Лиза, очнувшись, – невесомость, будто парила во сне. Потом уже были кляп во рту, скотч на щеках и подбородке, тугие веревки, стягивающие все тело, и невыносимый смрад. Вонь, сотканная из запахов мертвой плоти, прелого сена, кислого пота, дерьма, мочи, застарелой кожи, железа и крови.

Впереди, на расстоянии руки, светился зеленым экран смартфона. Едва различимые ножки штатива убегали вниз, во тьму, как в бездонную пропасть. На изображении Лиза увидела свое лицо: набрякшие веки, спутанные волосы, разбитые губы под липкой лентой размазались в темное пятно, от глаз к щекам бегут черные ручейки потекшей туши. Из-за спины под потолок, словно щупальца, тянулись веревки. На щиколотках, бедрах, груди и запястьях кожу стягивали тугие узлы.

В болотистых сумерках экрана Лиза видела бледные стены с бурыми пятнами. Вдоль стен на полу сидели обнаженные люди – мужчины и женщины, неподвижно, плечом к плечу, сложив руки на коленях и скрестив ноги, будто мумии монахов. На месте глаз и ртов зияли черные провалы. Кожа обтягивала голые черепа… А потом из тьмы из-за пределов видимости фронтальной камеры вышел Костя, и Лиза содрогнулась от беззвучных рыданий.

Он стал, сгорбившись, посередине комнаты и разделся. От эффекта ночного видения глаза горели, как кошачьи. Руки плетьми висели вдоль тела, их покрывали свежие раны, а из зарослей на лобке торчал эрегированный член. Костя тронул его и резко дернулся, словно по экрану пробежала помеха. А затем застыл, уставясь в камеру, пронзая Лизу взглядом, и простоял так без движения несколько долгих минут.

Время тянулось каплей густого сока по березовой коре. Веревки разъедали кожу, и казалось, что скоро они доберутся до костей.

Мрак за спиной, под грудью, животом и беззащитно обнаженной вагиной прижимался и ощупывал подвешенное в воздухе тело с жадностью, сравнимой с голодом. Как если бы свора черных собак, пуская слюни и вывалив языки, хороводила внизу в ожидании, когда уже можно будет впиться клыками в плоть жертвы – кусать ее, рвать и грызть.

Тьма полнилась немыми воплями сидящих у стены мумий. Ее пронизывали их слепые взгляды.

Лиза зажмурилась. По сравнению с мраком снаружи тьма в собственной голове представлялась ей спасительной, словно дом с печкой посреди снежной бури.

– Ты должна смотреть, – прозвучало над самым ухом. – Если будешь упрямиться, я отрежу тебе веки.

Лиза подчинилась. Костя стоял совсем рядом и, не моргая, пялился в камеру огромными бледными глазами. Над левой бровью у него набухла шишка.

Он высоко держал нож, давая понять, что сказанное – не пустая угроза.

– Ты увидишь.

Горячее лезвие коснулось ее лба и расчертило глубокую морщину. Из раны хлынул поток крови, застилая глаза. Крик уперся в скотч на губах и, не найдя выхода, зазвенел внутри головы, будто рухнула стеклянная башня и в мозг впились тысячи мелких осколков.

– Смотри! – приказал Костя, вцепился Лизе в волосы и грубо размазал кровь по ее лицу.

В алом тумане экран смартфона двоился и дрожал, но изображение на нем было видно отчетливо. Оно изменилось. Комната исчезла. На ее месте теперь оказались холмы и широкое небо с облаками, как несуществующая темная версия обоев для рабочего стола на Windows XP, пропущенная через линзы прибора ночного видения. Нефритовой монетой блестела полная луна, изумрудами – звезды. Издалека долетали шум ветра и шелест высокой травы, крики животных и птиц, каких Лизе никогда прежде слышать не доводилось.

Зверь с пятнистой шкурой, помесь гиены и кошки, вылез из густых зарослей и побежал по склону холма. Но остановился на полпути и поднял тяжелую голову, принюхиваясь. По-крокодильи, едва ли не до самых ушей, ощерилась зубастая пасть. Длинный хвост беспокойно бил по траве, однако встал трубой, когда внезапная тишина сковала степь и пейзаж застыл, будто на фотографии. Только неугомонный ветер гнал облака. А потом в небе зажглась новая звезда, яркая, как солнце. Она приближалась, и ночь превратилась в день.

Залаял зверь, стремглав бросился прочь. Мимо Лизы. Та отпрянула в страхе. Она не заметила, в какой момент зернисто-зеленое изображение на экране смартфона стало цветным и поглотило ее, как виртуальная реальность VR-очков. Но этот мир казался до ужаса настоящим.

Из травы навстречу падающей звезде, словно пытаясь затмить крыльями ее огненное сияние, поднялась стая больших черных птиц. Но растаяла в пламени без следа. С чудовищным грохотом метеорит рухнул на землю. Лизу подбросило в воздух высоко над холмами, пылающими до самого горизонта. А затем обрушило прямо в сердце взрыва. И она стала одним целым с душой Звезды.

Видения мелькали со скоростью быстрого монтажа: багровый закат; первобытная ночь, не ослепленная еще сиянием костров и электрическим светом; бесконечный бег луны и солнца по небосводу и звездные вихри; затем – удары каменных зубил; грубые руки и лица, в которых было больше от зверя, нежели от человека; отблески пламени на разрисованных углем и охрой стенах пещеры; хруст костей черепа и запах крови.

Лиза видела, как неандерталец разбивает в кашу голову собрата. Она была камнем в его руках.

Покойники сменяли друг друга, подобно узорам в калейдоскопе: мужчины, женщины, дети и старики. Это походило на всемирную историю убийств вроде «Ликов смерти» от начала времен и до наших дней. Вместо землянок выросли глиняные лачуги и срубные хижины. Лиза смотрела на небо из подземной печи, пока из камня не превратилась в лужицу расплавленного металла. Литейная форма как колыбель. Тело – лезвие ножа. Больше не было разбитых во тьме пещеры черепов и сломанных костей, только вспоротые перед деревянными идолами животы и глотки, вскрытые на древних капищах.

Все это время у нее в голове, не смолкая ни на секунду, слышен был вкрадчивый шепот. «Убей, убей, убей…» – как под бой невидимых барабанов повторяла вечно голодная душа Звезды. Даже погребенный на дне грунтовой могилы, под телом последнего из своих кровавых жрецов, каменной плитой и насыпью кургана, этот голос не утихал. Он становился только громче. Он сводил с ума.

Как мышь в одной клетке с гадюкой, Лиза забилась в темный угол комнаты, где заточен был ее освежеванный разум, и застыла в страхе. Вечность прошла, прежде чем слуха коснулись другие, помимо воплей и шепота, звуки: лязг железа о камни, шаги, разговоры… Плита поднялась. Яркий солнечный свет заполнил могилу. Над скелетом жреца склонился человек, и Лиза узнала археолога с фотографии на институтском удостоверении. Он улыбнулся, вокруг глаз собрались морщинки. Протянул руку, провел пальцем по лезвию, дотронулся до навершия в виде мертвой слепой головы, и душа Звезды, прихватив с собой Лизу, проникла в его мысли – в самые черные из них, в потаенную пропасть на дне разума, где густая смолянистая тень плодит ночные кошмары.

«Убей! Убей! Убей!»

Глаза археолога подернулись дымкой, в них клубилась тьма. Он спрятал нож, унес с собой, и видения вновь заскользили перед взглядом, пока смутно знакомые лица не выхватили Лизу из вереницы кровавых грез. Пустынная дорога, метель, вой ветра. Машина на обочине трассы, как темное пятно на белоснежном холсте. Мужчина в ушанке, женщина в шубе… Это были те двое со снимка из дома в Кондратьевке: пара, пропавшая без вести по дороге в Бийск в декабре 2001-го. Одни из многих.

Они ничего не подозревали.

Они думали, что спаслись.

Лиза не хотела смотреть. Но не могла закрыть глаза – у нее не было век. И не было рта, чтобы кричать. Она лежала в руке археолога, пока тот, раздевшись, фотографировал своих жертв на полароид, как викторианских мертвецов. Щелк! Вспышка отпечаталась посмертным бельмом на слепых зрачках. Сиденье дивана пропиталось кровью. В окно робко заглядывало зимнее солнце.

Одежду покойников убийца бросил в печь, и никто не видел, как он волочил нагие тела по тропе меж сугробов от дома к сеновалу, где в подполе ждали мумии точно таких же пропавших без вести людей. И стеклянные банки с их органами, словно канопы [2].

Алый след тянулся по белому снегу. Рыжие волосы отливали медью в полуденных лучах. Лиза впала в забытье. Она погружалась в трупы, ею кромсали внутренности, вырезали сердца. Она плавала в кровавом бассейне, будто в околоплодных водах, впитывая кожей чужие плоть и запахи, жизнь и страх, подобно губке. Но в один из дней археолог положил нож в ящик старого трюмо и больше не вернулся.

Душа Звезды притихла в ожидании. И когда в следующий раз на лезвие упал солнечный свет, Лиза увидела Костю и услышала его мысли.

Откуда-то издалека донесся болезненный стон, и словно огромная когтистая лапа схватила и вытащила Лизу со дна болота на сушу. Впереди все так же горел зеленым экран смартфона. Кровь засохла на лбу и щеках, как глиняная маска. За спиной, в центре комнаты, висела Света, голая и стянутая веревками на манер шибари так туго, что ее тело опухло и покрылось буграми. Она пробовала кричать, но мешал кляп во рту, и смотрела в экран глазами, выбеленными эффектом ночного видения. Ее пополам рассеченное раной лицо казалось бутоном цветка, сложенным из двух лепестков и готовым раскрыться в любую секунду.

Мумии у стены буравили тьму слепыми глазницами. Одна из них качнула головой, будто отгоняя муху, и у Лизы едва не лопнуло сердце. Она почувствовала удушье и опустила взгляд на с трудом различимые ножки штатива. Попыталась сделать глубокий вдох. Ничего не вышло. Ужас сжимал легкие, копался острыми когтями в матке и кишках. В нос ударил запах мочи. От лобка к животу бежала горячая струя и разбивалась в брызги о бетонный пол.

Успокойся. Дыши. Глубже. Медленнее.

Лиза подняла глаза. Мумия, что пошевелилась минутой ранее, теперь смотрела на нее, широко распахнув рот, подобно голове с навершия кинжала. Но это был Костя. Он сидел среди мертвецов – притворялся одним из них – и резал себя, закатив зрачки. Кровь струилась с лезвия, падала на живот. Всё новые линии рассекали грудь и плечи, складываясь в причудливую паутину ран. Будто сжимающей нож рукой управлял демон и выводил на теле одержимого свое клеймо.

Костя вскочил и ударил в лицо ближайшего покойника. Клинок с хрустом вонзился в глазницу, в горло, в рот… На пол, как бусины из разорванного ожерелья, посыпались зубы. У мумии были длинные волосы. Рыжие? Лизе вспомнился бордовый диван, желто-зеленые обои, кот на картине, красные яблоки, цветы на белом полотенце, мужчина в дубленке, женщина в шубе, плюшевый медведь… Образы мелькали в мыслях и выплескивались наружу, во тьму подвала, пока не стало казаться, что все происходящее – лишь плод воображения.

Костя вышел из кадра и вскоре вернулся с двумя ведрами. Поставил их под Светой. Она застонала так громко, насколько позволял кляп, и Лиза подумала: сейчас голова подруги на самом деле лопнет от напряжения, лицо раскроется, являя ничем более не прикрытые алые мышцы и кости черепа. Но этого не случилось.

Из одного ведра Костя вытащил рулон скотча и несколько раз обмотал лентой голову Светы прямо поверх кляпа. А затем вонзил нож в низ ее живота. Хлынула темная кровь. Прошло еще несколько секунд, и из подвешенного, вскрытого, как консервная банка, тела клубками вывалились кишки.

Костя собирал их в охапку и складывал в ведро. Света дергалась в агонии, намертво схваченная веревками и узлами.

Лиза смотрела на все это, словно через экран телевизора или ноутбука. С безопасного расстояния. Из реальности в мир болезненных, кошмарных грез киноделов. Все в порядке. Бояться нечего. Просто ночь за окном. В комнате погасили свет, и кто-то поставил дурацкий фильм ужасов вроде «Хостела» или «Пилы».

В какой-то мере так оно и было. Лиза действительно смотрела на экран. Но не с удобного кресла-мешка или дивана, а из паутины-шибари. И на самом деле ничто не отделяло ее от ужаса, который творился по ту сторону, – та сторона оказалась куда ближе, на расстоянии нескольких шагов. Она скрывалась прямо за спиной. Оглянись. И увидишь.

Но иллюзия, будто между ней и кошмаром стоит непреодолимый барьер в виде нескольких тысяч пикселей, одновременно и успокаивала Лизу, и обрушивала ее в беспросветную пропасть мрака и безумия. Ведь она знала, пусть и старалась убедить себя в обратном: то, что происходит перед ней на экране, – не сон, не фильм, не бэд-трип и уж точно не часть хоррор-квеста или дурацкого розыгрыша.

Рано или поздно, когда чудовище, очень похожее на Костю, примерившее его тело, словно костюм, закончит со Светой и в подвале станет на одну мумию больше, наступит ее, Лизы, черед.

Мясник орудует ножом. Из ведра на пол, как жирные змеи, сползают кишки. Вдох-выдох-вдох-выдох. Паническая атака накатывает подобно цунами. Сердце бьется чаще, подчиняясь ритму кошмара. Пусть остановится. Остановится! Щеки горят под скотчем. Веревки режут запястья, врезаются в кожу. Больно. Невыносимо. В голове мечутся летучие мыши – ураган летучих мышей. Но в темном подвале время тянется медленно, будто в удушливом сне. Закрыть глаза. Не смотреть. Представить другое. Поверить. Но Лиза уже не чувствует ног. Это все на самом деле… На самом деле!

Воздух пахнет смрадом скотобойни. Тяжелое дыхание, хрип. Лезвие рассекает плоть с противным звуком. Но вдруг – шум мотора. Хлопают двери. И голоса. Женский. А теперь мужской. Мерещится? Они в голове? Нет. Не там! Снаружи! Слов не разобрать… О чем они говорят? Идут сюда. Они приближаются! Они… Вдох-выдох-вдох-выдох.

Лиза открыла глаза и посмотрела на экран смартфона. В правом верхнем углу мигал красный значок батарейки. На видео Костя неподвижно стоял рядом с затихшей Светой и прислушивался, задрав голову к потолку, словно дикий пещерный человек. Он задумчиво глянул на Лизу. А затем перехватил нож и вышел из кадра.

Ее разбудили выстрелы. А может, она и не спала. Глухие хлопки прозвучали трижды, один за другим: бах! бах! бах! Оборвали крик.

Тяжело дыша, Лиза вперила взгляд в темноту. Смартфон давно сел. Сколько прошло времени с тех пор, когда Костя ушел? Что случилось там, наверху? Он убил опять и скоро вернется в подвал с парой новых покойников? Продолжит то, на чем остановился?

Тишина сгустилась, такая плотная, непроницаемая, и Лиза подумала: стрельба ей просто приснилась. Она чувствовала, что мертвецы наблюдают за ней. От их взглядов тьма становилась вязкой и липкой, текла из полых глазниц.

Шаги над головой. Тихий скрип досок. Сзади в подвал проник робкий луч и рассеялся, лизнув ножки штатива. По спине пробежала россыпь мурашек.

– Господи…

Говорил мужчина. Но не Костя.

За натужным кашлем последовала ругань. Лиза замычала как можно громче, насколько позволял кляп под слоем липкой ленты: на помощь! Задергалась всем телом. Из глаз хлынули слезы.

Шаги приблизились. Мужчина обошел Лизу, и она сразу узнала его по фотографии в инстаграме. Это был брат Алены, полицейский. Вадим. Или Влад. В одной руке он держал телефон с включенным фонариком, в другой – пистолет.

– Сейчас, сейчас, – заговорил и убрал оружие в карман олимпийки. – Ничего. Я сейчас, девочка, подожди только.

Вадим или Влад положил мобильник на пол. Поддел скотч за верхний край и потянул вниз. Казалось, кожа слезла с лица вместе с лентой.

Стоило избавиться от кляпа, и Лизу тут же стошнило под ноги спасителю.

– Где… – захрипела она, не узнавая собственного голоса, будто через нее говорил кто-то другой, сидящий глубоко внутри.

– Не бойся. Этот псих мертв. Я развяжу тебя. А потом мы все вместе свалим отсюда подальше.

Вадим-Влад обошел ее сбоку, нащупал узлы. Распутать их пальцами не получалось, и, не раздумывая, он вгрызся зубами. Наконец веревка, стягивающая над бедрами запястья и щиколотки, ослабла. Ноги безвольно повисли. Кровь заструилась по венам, рассеивая тысячи болезненных уколов. Лиза освободилась от пут, и брат Алены осторожно опустил ее на пол. Поднял телефон.

Луч фонарика метнулся в сторону.

– Мать твою, Аля! Я чуть не умер от страха! На хера так подкрадываться?!

Лиза оглянулась. В рассеянном свете у входа в подвал был виден женский силуэт. Распущенные по плечам волосы. Руки за спиной. Она приближалась – странно, как в замедленной съемке. Что-то не так.

– Зачем ты пришла? Я же велел ждать в машине.

– Вадик, мне страшно одной.

Вадим шагнул к сестре.

– Стой!.. – только и успела выдохнуть Лиза.

В следующую секунду в его горло вонзился нож и тут же выскочил обратно. Из раны брызнула кровь. Окропила Аленино лицо. Свет фонарика скользнул по алому лезвию и голове с навершия – в безумной гримасе почудился смех.

Телефон упал лучом кверху, и происходящее стало походить на причудливый спектакль в сиянии рампы, подражающий первобытным танцам у костра. Тени метались по потолку, как по сводам пещеры. Слышны были подвывание и хрип. Пахло смертью.

Вадима повело в сторону. Он задел ногой ведро с внутренностями – из опрокинутой «канопы» вывалились связки Светиных кишок. Прижался спиной к стене, осел на пол. Одной рукой закрывая рану, другой достал из кармана пистолет. Но Алена оказалась быстрее.

В один прыжок она подскочила и выбила оружие. Громыхнуло так, что зазвенело в ушах. Пальцы вцепились в волосы. Лезвие ножа мелькнуло в полумраке и тут же исчезло вновь – у Вадима в глазнице. Возникло, исчезло. Возникло, исчезло. Как кровавый механизм для казней. И ударам вторил безумный Аленин вопль, будто она ужасалась тому, что творит, но не могла остановиться.

Ее остановил выстрел.

Первая пуля пролетела мимо. Вторая попала Вадиму в грудь. Но ему было все равно, он уже не дышал. Лиза не могла как следует прицелиться – руки дрожали под тяжестью пистолета. Казалось, он весит не меньше пудовой гири.

Алена отпрыгнула назад и встала прямо над лучом фонарика. На потолке выросла ее огромная тень и метнулась вслед за хозяйкой. Один за другим грянули два выстрела в упор – в плечо и живот, – и братоубийца навалилась на Лизу всем телом.

Взмах ножа. Перед глазами блестит лезвие, скользит по щеке, упирается острием в деревянный настил. Нож выпадает из Алениной руки, и его тут же проглатывает тень. Липкие от крови пальцы смыкаются на Лизином горле. Горячее дыхание обжигает кожу. Красным пульсирует свет. На висках вздуваются вены. Еще немного – и череп лопнет, как перетянутый резинками арбуз. Но рука нащупывает во тьме маленькое безумное лицо, и нож, словно змея с человеческой головой, вползает на ладонь.

Мелькнула вспышка – молния в первобытной ночи. Лиза приставила острие к Алениному подбородку. Клинок медленно вошел, будто погрузился в подтаявшее масло, – казалось, плоть расступается сама собой.

Кровь потекла по лезвию. Хватка на горле ослабла. Алена закашлялась, отхаркивая темно-красное, и широко распахнула глаза. Свет в них померк, утек по капле сквозь дрожащие зрачки и растворился во мраке. Тело обмякло. Теперь на весу его удерживал только нож – булавка для куклы.

Лиза зажмурилась и выдернула клинок. Скрипя зубами, оттолкнула покойницу. Почувствовала, как на грудь и лицо хлынуло густое, горячее, и без сил раскинула руки.

Спаслась. Жива.

По телу волнами разливался жар, в пальцах покалывало. Крики и грохот выстрелов все еще звучали в голове слабеющим эхом, будто под сводами заброшенной церкви.

Сквозь веки проступали чужие сны. Театр теней. Видения, летящие в космической пустоте, рисунки углем на скалах, туман над лесом, алые алтари, сумрачные своды каменных храмов и черных от копоти изб. В ладони лежал нож, придавливая весом к земле, – лежал, словно был выкован для этой самой руки. Лиза хотела отшвырнуть его подальше, во тьму, в бездонную пропасть, в пучину моря, в жерло вулкана – неважно.

Но не могла.

Сквозь веки проступали чужие сны…

Бес № 2

Дмитрий Лопухов

Гошка застрял

Слава уродовала зубочистки и строила возле солонки курган из обломков. На острых кончиках зеленел ментол – казалось, будто маленькие копья треснули в бою с ползучей тварью, по венам которой текла холодная мятная кровь.

«Это я зеленая тварь, о меня все копья ломаются, я машина», – думала Слава, но под глазами предательски поблескивало и подергивался уголок рта.

Заказ ей был нужен как воздух: за квартиру она не платила уже три месяца, не отправляла больной маме денег, питалась булками и лапшой. Подумывала распродать оборудование – это бы спасло, но и поставило бы крест на перспективах.

В дверь кафе вошел – нет, не вошел, а просочился – смуглый человечек. Слава сразу поняла: это к ней.

Согнутый до состояния буквы «Г», но не горбатый. Залоснившийся, словно его отгладили раскаленным утюгом, человечек выглядел неприятно.

Он повертелся, сканируя пространство, обнаружил искомое. Выплеснулся на стул, тускло взглянул на Славу и сказал нормальным голосом:

– Здравствуйте.

Слава долго готовилась, репетировала речь. Но все забыла и начала шпарить неуклюжими экспромтами:

– Некоторые думают, ну там, есть друг вот, он свадьбы снимает… Но нет, нет. Лучше предметного фотографа никто не сделает. Вы же не пойдете удалять грыжу к стоматологу, а?

Человечек взирал бесстрастно, будто удалять у стоматолога грыжу было для него делом привычным.

«Только не просрать!»

Слава содрогнулась и заговорила быстрее:

– У меня хороший прайс. За столько вон вам девочки на айфоны. А это мусор – ни композиции, ни стиля, ни света…

– Плевать! – отрезал человечек. – Только свет имеет значение.

Карьеру Славы пустил под откос заказ от сети секс-шопов на съемку японских игрушек. Требовалось чистое искусство: сложные фоны, никаких людей в кадре, ноль пошлости, только природные сеты, логически выводящие продукт на первый план. Поиск референсов занял два месяца – Слава делала сборки по свету, по цвету, по композиции и точке съемки. Выдержала шесть потогонных собеседований. Фотографировала полтора месяца – в четырех студиях, под контролем представителей сети.

Еще неделю доснимала дома.

Кадры получились глубже и мощнее, чем на японском сайте, для которого фотографировал лауреат всемирных премий. Слава отсматривала материал и задыхалась от восторга. Но вымоталась зверски: игрушки снились ночами. Слава дала им имена; самую сложную и дорогую называла Гошей.

Закончив последний съемочный день, Слава купила две бутылки вина и отчаянно отпраздновала. А потом, пьяная, счастливая и дурно соображающая, распаковала собранные для возврата заказчику игрушки и воспользовалась каждой.

Искусственные члены жужжали и вибрировали, как сервоприводы терминатора.

– Иди в жопу, киб-б-борг Гошик, враг ты рода ч-ш-щеловеческого! – пьяно приказывала Слава.

Гоша извивался и отстреливался глицериновой спермой.

За время съемок Слава привыкла воспринимать Гошу в статичных композициях, трогать в перчатках, кисточкой счищать пылинки. Поэтому в ту ночь она испытала порочный восторг сокрушителя запретов: преувеличенно громко стонала, меняла режимы, запихивала в себя Гошу и всех его приятелей разом.

Отключилась Слава уже под утро, обессиленно ссыпав игрушки в коробку.

Разбудил звонок в дверь – Слава отдала, тускло соображая, курьеру эту коробку и снова отрубилась. Вечером проснулась и поняла, что провалилась в ад.

«Этот вибратор сложнее космического корабля и стоит почти столько же. Вот что с ним сделала наша фотографиня». Подпись в аккаунте секс-шопа предваряла вовсе не шикарные фото Славы, а снятые на мобилку использованные игрушки из коробки.

Магазин разогнал волну хайпа: история фотографа-осквернителя пошла по интернету, попала в телек. Славу отменили в профессиональных сообществах, ей посвящали фотожабы и предлагали деньги за секс. Внесли в национальную базу мошенников – ее фамилия оказалась рядом с домашним кондитером, испекшим сальмонеллезный торт для вечеринки дошколят. Кто-то сочинил байку, что Слава портит оборудование в студиях, а ее фото в два раза обрушивают продажи брендам, и эту нелепицу перепечатали в каждой статье, заметке и посте о вибраторной катастрофе. Коллеги, которых Слава считала своими друзьями, по-шакальи набросились на ее постоянных клиентов и растащили все заказы.

«Ну как же вы так, – писала эсэмэмщица секс-шопа, – вы бы их хоть помыли! Там все равно встроенная камера снимает, но хотя бы не так позорно…»

– Мамочки, только бы видео не слили… – выла, колотя головой об стену, Слава.

Слили.

Славина реплика «А Гошка-то застрял» стала мемом.

– Я все переживу, заказы будут, у меня ледяная мята вместо крови, я еще устрою пожар что надо, – успокаивала себя Слава, покупая бич-пакеты.

Но заказов у нее с тех пор не было.

Однажды, еще до вибраторного кризиса, менеджер богатого бьюти-бренда спросил, как Слава снимет свотч их мицеллярной воды. Капнул средством на стол, и оно сразу расползлось аморфной лужей. Слава тут же придумала, что надо капать на липкую сторону прозрачного скотча, тогда форма уцелеет. Получила заказ, перепрыгнув сильных конкурентов.

Сейчас она снова была готова сокрушать и прыгать.

– Скажите, какие у вашего… м-м-м… продукта цвет и текстура?

– Еще неизвестно, процесс идет.

«У китайцев что-то заказали? И сомневаются, выдержат ли дизайн? – подумала Слава. – Значит, фоткаем для маркетплейсов. Понятно…»

– Предлагаю съемку на белом фоне. Два импульсных источника света. Один с софтбоксом – подбиваем тени. Второй – основной, без насадки, с жестким светом, чтобы красиво и рекламно. Объектив – «полтос», даст нормальное фокусное…

– А это, – человечек потянулся к Славе, так искорежившись, что перестал быть буквой «Г» и зазмеился типографской тильдой, – ярко?

– Не поняла.

– Ярко будет?

– Что ярко?

– На съемках будет ярко?

– Ну да.

– А жарко?

– У вас там что-то растаять может? – удивилась Слава. – Не, не жарко. Это же импульсный…

– Надо ярче.

– Без проблем. – Слава так хотела этот заказ, что приказала себе не удивляться. – Бюджет?

– На деньги я плюю. – К удивлению Славы, человечек действительно харкнул на пол, едва не попав на туфлю официантки.

– Ну, если бюджет не ограничен и нужен имиджевый арт, то делаем так. Ставим фрост-раму сто на сто, за ней постоянный источник света. Второй источник – фокусируемый, на него проекционную насадку. На третий накидываем гелевый фильтр, чтобы дать цвета на фон. Камеру на штатив-колонну, объектив – «макрик» с…

– А еще ярче?

Слава догадалась, что человечек ее не понимает и мелет ерунду, что он просто сумасшедший и никакого заказа не будет, что впереди булка и ругань с хозяйкой из-за оплаты…

– Вы стебетесь, да? – устало спросила она у человечка. – Ну, можно ярче. Арендуем студию, берем киношный постоянный свет, три штуки…

– Можно четыре?

– Блин, можно! – разозлилась Слава. – Но снимать придется голой. И я все равно, на хрен, сварюсь – пекло будет.

– Подходит, – задвигал челюстью человечек, и Слава поняла, что он не буква, а муравей.

Круглая головенка, усыпанная маковыми зернами под корешок срезанных волос, щетина, худые ручки, насекомьи движения. Славе захотелось, чтобы исполинская ладонь смахнула человечка на пол, туда, где зеленел его плевок.

– Сделаем, – сказала она. – Но нужен аванс. Плюс на бронь студии, на аренду света, на…

– Да, да, – ответил человечек, достал красный денежный кирпич и принялся откалывать от него купюры. – Хватает?

Денег оказалось много. Одеревенелыми губами Слава забормотала слова благодарности, но человечек ее прервал:

– Пишите адрес, вам привезут… продукт. Я дошлю инструкции.

Он вывалился из-за столика и зашаркал к выходу. Пульс у Славы зашкаливал, в горле пересохло и хотелось в туалет. Она встала, бросила в окно взгляд на уползающего человечка, подумала: «Я – машина, не прошибешь, ледяная мята вместо крови, еще устрою пожар что надо». И неожиданно для самой себя заплакала.

В студии было жарко. Администратор с сомнением наблюдал, как ставится киношный свет, потом подошел к Славе и сказал:

– Явно будет пересвет. А ты вообще зажаришься. – Он присмотрелся и, поморщившись, уточнил: – Слушай, а ты не «Гошка застрял»?

Слава не ответила. Вчера она выслала маме денег, оплатила жилье и наполнила холодильник едой. «Плевать на травлю, – думала Слава. – Если заказчик хочет фотки мешка в пекле, единственное, что спрошу, в Сахару нам или в Каракумы».

Продукт действительно напоминал вытянутый мешочек с хвостиком, перевязанный похожими на говяжьи жилы веревками. От него едко пахло, внутри бултыхалось.

Слава разделась до трусов и спортивного бра, врубила весь свет. Мысленно выдала панч про колбасную форму продукта, скривилась от неловкости, наложила на себя епитимью: не шутить. Принялась работать.

Фотографии получались ужасными. Жара стояла невыносимая. Мешочек вонял. Когда стало совсем тяжко, Слава побежала в киоск за ледяной водой.

Мальчишка лет двенадцати с восторгом смотрел на жадно припавшую к бутылке тетю в трусах. Слава хотела на него шикнуть, а потом махнула рукой, мол, чего уж теперь.

У дверей студии она остановилась, чтобы допить воду. И заметила, как по потрескавшейся стене ползет муравей и тащит в челюстях белесый кокон.

Жара стала невыносимой, и Слава подумывала выключить один осветитель – все равно клиент не узнает, – когда пришло сообщение. «Взкрывайти реторту, – писал человечек. – Ешо сабщенье галосовое будит, ЗОПУСТИ над ретортой!!!!»

«Грамотей», – подумала Слава и окончательно решила, что все это – арт-проект. Возможно, пранк конкретно над ней.

Но уплаченные деньги были настоящими, и только это имело значение. Поэтому Слава выудила из студийных инструментов канцелярский нож, на всякий случай проложила круг из скотча липучкой вверх и полоснула раздутую реторту. Завоняло стократ сильнее, на скотч плеснула мутная белесоватая жидкость, сразу же сформировавшая ровную каплю.

Слава сделала еще несколько фото.

Снова пиликнул телефон – голосовое. Слава, памятуя о наказе заказчика, тут же его воспроизвела.

– А Гошка-то застрял! – застонал телефон ее собственным голосом.

– Ну конечно… – поморщилась Слава.

И вдруг поняла, что открыла не то сообщение. За секунду до послания заказчика пришло голосовое с мемом – оно-то случайно и запустилось.

«Так и знал, что это ты! – Админ студии, а сообщение отправил именно он, подписал мем. – Ты, кстати, в черном списке нашей сети, ты оборудование портишь. Проваливай».

– Ничего страшного, переделаем, – попыталась успокоить себя Слава.

Собралась запустить правильное голосовое, но услышала со стороны стола гортанный хрип:

– А госька-та засряль. Госька сряль. Сряль. Госька.

Со столика на пол с хлюпаньем упал… маленький, в две ладошки длиной, головастый уродик. Он принялся судорожно кататься по линолеуму, оставляя жирные пятна. Огромная голова почти не двигалась, а вот тщедушное тельце извивалось в червячьих па.

– Агоська сряль. Госька-то засряль. – Существо рвало словами.

– Я м-м-машина… – напомнила себе Слава.

Стало полегче, и она включила голосовое от заказчика.

– Я, гомункул, принимаю женскую жертву, – нараспев пробубнил динамик. – Я убью всех врагов хозяина моего.

Два и два сложились: это, вероятно, были первые слова, которые полагалось услышать крохотному мерзавчику. Но вместо них он услышал…

– Госька сряль. – Уродец попытался встать на ножки, но голова перевесила, и он опять упал.

– Погоди-ка, – вслух сказала Слава. – Женская жертва? Это я, что ли?

– Сряль, засряль, сряль… – бормотал гомункул, ползая по полу.

Он запутался в проводах, задергался и повалил стойку со светом. На шум примчался администратор.

– Я ведь сказал, ты в черном списке, пакуй… Бля, это ты чё, родила тут, что ли?!

– Чего родила?

– Ну, вот этого. Э! Гля! Твой мелкий свет расхреначил! Во ты попала…

Гомункул перевел взгляд мутных глазок на админа и скривился. А потом прыгнул головой вперед.

Слава застыла в ужасе. Тело админа осело на пол, из кровяного омлета на месте смятого ударом лица густо потекло. Гомункул радостно закряхтел и начал есть мясную кашицу.

– Кабздец! – простонала Слава.

– Госька. – Гомункул тихонько отрыгнул.

Слава потянулась дрожащей рукой к дверной ручке, повернула и… И в студию просочился заказчик. Он окинул муравьиными глазками помещение, взглянул на застывшую у стены Славу, на админа с треснувшим лицом, на вылизывающего кровавое пюре гомункула и всплеснул руками:

– Все не так! Что наделали-то, а! Вы очень плохой фотограф…

И страх оставил Славу.

– Я охрененный фотограф, – твердо сказала она. – Просто невезучий.

Заказчик махнул рукой и нагнулся к гомункулу.

– Столько работы погубила. – Заказчик потыкал пальцем в живот гомункула и остался разочарован. – Погляди, он дефективный. Кого такой для меня убьет?

– Засряль! – угрожающе отрыгнул гомункул.

– Год в коровьем навозе, год в сперме…

– В сперме?

– Год в лошадиных внутренностях, год в реторте… Всего-то и оставалось семь часов света, жар, нужные слова, женская жертва. Для такого первое услышанное – наставления Бога, задача на будущее. И насмарку. – Заказчик закрыл лицо ладонями. – А знаете, как тяжело было достать каплю плодных вод уже рождавшегося гомункула?..

– То есть вы меня наняли, чтобы я несколько часов светила, голосовое запустила и стала «женской жертвой»?.. – Слава чувствовала себя хуже, чем в вечер вибраторной катастрофы.

– Чего я вообще ждал? – ныл заказчик. – Вы мусор, я гений…

– Гений! У вас в каждом слове по три ошибки, и вы на пол харкаете. Да вы алхимический дегенерат.

– Пошла вон! – взвизгнул заказчик.

Гомункул поднял на него мутные глазки, оскалил перемазанный мозговой кашкой ротик, заклекотал и снова прыгнул. И они сцепились – муравьиный человек и гомункул. Творец и его нелепое создание…

«Да он же меня защищает!» – осенило Славу. Стало горько: вырожденец был единственным в мире существом, вступившимся за нее.

– Госька… – засипел гомункул, когда заказчик зажал в кулак его тонкую шейку.

И тогда Слава сорвала со штатива фотоаппарат, размахнулась и со всей силы заехала заказчику по затылку.

Хрустнуло. Заказчик, угловато замахав руками и ногами – как есть подбитый муравей, – свалился на пол. Из кармана его пиджака выпала пожелтевшая книга, заполненная рукописным текстом, изображениями перегонных кубов и органов.

– Я охрененно работаю камерой, – сказала Слава, потом опустилась на пол и тихонечко заплакала.

Гомункул сипло продышался и пополз, сжимая и выбрасывая большеголовое тело, к Славе. Потом он приткнулся к ее теплому бедру, лизнул кожу и забормотал:

– Агоська-та засряль. Госька сряль.

Слава всхлипнула и вдруг ощутила, как маленькая ручка стягивает с нее трусы.

– Госька засрял.

Она вскочила и пинком отправила уродца в стену. Тот сполз по штукатурке и назидательно залопотал:

– Госька нада засряль.

Неуместно пиликнул телефон. Слава утром откликалась на хороший заказ – сейчас прочитала ответ: «Это же вы, Мирослава, были фигурантом известного скандала? Извините, с моральными уродами не работаем».

И Слава заорала. Она прыгнула к бормочущему гомункулу и со всей силы ударила его фотоаппаратом. И била, покуда из него не полезла студенистая дрянь.

Слава вывалилась на улицу, кутаясь в длинную рубашку.

Один из перегревшихся осветителей заискрил и вспыхнул. Черный дым облизал потолок студии и пошел на улицу. Гуляющие люди встревоженно загудели.

Слава, стиснув зубы, процедила:

– Я машина.

И с прямой спиной зашагала дальше. Одной рукой она несла фотоаппарат, другой сжимала ссохшуюся от времени книгу и лист широкого скотча с прилипшей к нему мутно-белесой каплей.

Пробегавший мимо мальчишка – тот, что разглядывал недавно полуголую Славу у киоска, – озадаченно хмыкнул. В неверном задымленном свете ему почудилось, что из порезов на ногах и руках строгой девушки подтекает мятное, но пожар интересовал мальчишку куда сильнее, поэтому он тут же все забыл.

Пожар действительно был что надо.

Черт № 12

Максим Кабир

113

– Прекрасно, – сказала Ронит Равиц, подчеркивая интонациями весь радиоактивный скепсис девочки-подростка.

Она встряхнула телефон, словно этот жест отчаяния мог восстановить упавший уровень сигнала, и одарила ненавидящим взглядом пейзаж снаружи.

Последний кибуц промелькнул за бортом четверть часа назад; высеченный на фасаде многоквартирного термитника основатель государства Бен-Гурион проводил путешественников сочувствующим взором. Апрельское марево размывало очертания холмов. День обещал быть долгим и скучным.

– Прекрасно, – повторила Ронит, так как первое ее «прекрасно» оставили без внимания. – Нормальные семьи проводят выходные на пляже, в аквапарке, в пиццерии. А мы едем в тюрьму.

– В тюрьму, в тюрьму, в тюрьму! – проскандировал Ишай Равиц, отец Ронит.

Идея взять с собой родных не особо его вдохновила, но он решил не спорить и показательно бодрился. На совместной вылазке настояла супруга. Сказала: дети тебя не видят, пусть ты и сидишь круглосуточно в своем кабинете. Скоро забудут, как выглядит их папа. Куда ты собрался в субботу? В тюрьму? Что ж, подойдет и тюрьма.

На самом деле Кейлу Равиц терзали подозрения, будто муж врет об исследованиях, будто вместо тюрьмы он попрется к какой-нибудь высоколобой и длинноногой девке. И для этого у Кейлы имелись причины. Какую бы пользу ни приносили рекомендации психолога, как бы ни помогали групповые сеансы терапии, не проходило и дня без мыслей о той суке. О переписке, найденной в ноутбуке мужа. Вдруг и сейчас вместо романов он строчит сообщения любовницам?

Словно угадав, о чем думает жена, Ишай оторвался от дороги и ласково, заискивающе улыбнулся Кейле. Она задержала на нем пристальный взгляд и сказала приунывшей дочери:

– Зато какую фотосессию ты устроишь! Фотками с пляжа никого не удивить, а вот тюрьма…

– Ага, – буркнула Ронит с заднего сиденья. – Фотосессия на электрическом стуле.

Мики, доселе молчавший, занятый боевыми действиями, развернувшимися за обочиной – в его фантазии, – спросил:

– Там есть электрический стул?

– И виселица, – сказала Ронит. – Очень надеюсь.

– Там нет ни виселицы, ни гильотины, ни электрического стула, – разочаровал отпрысков Ишай. – За всю историю государства мы казнили двух человек. Причем одного по ошибке.

Он точно примерял на себя роль необоснованно обвиненной и посмертно реабилитированной жертвы обстоятельств.

– И почему ты не пишешь об аквапарках?

– Потому, милая, что книги об аквапарках – очень узкий поджанр литературы. Твоему старику в нем просто не хватит места, – неискренне хохотнул Ишай.

Его мучил страх, что Кейла таки подаст на развод и все, созданное ими за семнадцать лет, обратится в пепел. Время сотрет из памяти одним им понятные шутки, домашние прозвища, глупые и уютные сказки. Сильнее он боялся лишь того, что дети прознают о его предательстве. Нет, Мики слишком юн, верит в говорящих динозавров и считает лучшим другом увиденного в тель-авивском зоопарке жирафа. Но Ронит…

Ишай посмотрел на насупленную дочь сквозь зеркало заднего вида. Она покусывала пирсинг в языке и накручивала на палец розовую прядку волос. Ронит совсем взрослая, скоро закончит школу и пойдет в армию. Вдруг она чувствует все, что творится за закрытыми дверями родительской спальни, где ночами две половинки супружеского ложа целомудренно разделены подушками?

Страх увидеть презрение в глазах Ронит вынуждал идти на все, лишь бы склеить то, что он бездумно раскокал.

Репортерша была ошибкой величиной с Иудейскую пустыню. Они ведь даже ни разу не встречались. Просто флирт в сети. Просто несколько откровенных фотографий. Обещание прилететь к ней в Конью… однажды. Кейла никогда особо не интересовалась творчеством мужа – разве что на начальном этапе, до Ронит. Она заведовала гонорарами писателя, награждала за успехи лаской и первоклассной едой. Репортерша же могла часами рассуждать о персонажах «Свинцового сердца» и спорном финале «Полуночных посетителей». А это сексуальнее, чем подтянутая задница.

Ишай не спал с репортершей в реальности. Но он спал с другими – трижды в течение всего брака. Скобля себя губкой в гостиничных ванных, он оправдывался тем, что, женившись в девятнадцать, не успел набить оскомину и вот наверстывает. Кейле ранила сердце переписка. Она бы не пережила, узнав о тех трех, от которых не осталось имен, лишь откликающаяся в чреслах память о мягкости и упругости, гладкости и влажности.

«Мы проведем этот день вместе, – думал Ишай, ведя автомобиль по безлюдной дороге. – И мы проведем его хорошо».

Кейла рассеянно смотрела в окно. На равнине под палящим солнцем корпели археологи. Трепетали оградительные ленты, тени откопанных античных колонн и безносых статуй тянулись к дороге. Потом люди – живые и мраморные – скрылись за поворотом.

«Мерзавец, – подумала Кейла. – Куда бы ты поехал, если бы мы не сели тебе на хвост?»

Ронит скроллила сохраненные фотографии с эскизами татуировок, она склонялась то к стопке долларов на ребрах, то к цитате из Канье Уэста на бедре – подальше от родительских глаз. Она думала: с ними что-то не так, с родителями, они даже не трахаются, наверное. Интересно, они разведутся?

Мики смотрел за обочину, за выложенную сто миллиардов лет назад низкую каменную ограду. Там – в его фантазии – механизированные динозавры сражались с гигантскими коммандосами. У коммандосов были лазерные пушки, но динозавры исторгали пламя.

– Вон она! – оповестил Ишай.

Из-за горбов нубийского песчаника выплыла металлическая вышка с навеки погасшим прожектором, а затем – комплекс целиком. Изолятор № 113. Локация для будущего, седьмого по счету, психологического триллера Ишая Равица. Очередной книги, которую Кейла просмотрит по диагонали, отделавшись дежурным комплиментом.

«Ты же понимаешь, я не ценительница всей этой жести.

Вот если речь идет о приватных переписках…»

«Мазда» Равицев вырулила на лужайку перед изолятором, и Ишай заглушил мотор. Здесь не было других машин, как не было охранника или билетера, которых ожидала увидеть Ронит. Вход и выход свободные.

– Здорово! – вынес Мики вердикт.

Попроси кто у Кейлы охарактеризовать сына одним прилагательным, она бы выбрала слово «довольный». Мальчика приводило в восторг вообще все на свете. Он был бы рад, прикати они на выходные к общественному туалету или к сраной папочкиной шлюхе.

Кейла попросила дочь передать ей пакет с провиантом.

– Там точно водятся змеи, – сказала Ронит.

Кейла посмотрела на мужа вопросительно. Он ответил мимикой: вполне возможно, но я не заставлял вас сюда ехать.

– Смотрите под ноги, – велела Кейла. – И не сходите с дороги.

Мики подумал о вооруженном до зубов человеке на вышке – и человек появился там и отдал Мики честь. Пол-лица стальные, в глазнице – лампочка.

– Это крепость древних людей, – сказал Мики, неловко выбираясь из прохладного салона в весеннее пекло. – Ей триста лет.

– Ее построили в пятидесятых, – пояснил Ишай, разминаясь.

За металлическими жилами забора угадывалась разруха. Вертикальные стойки с V-образными изгибами проржавели, кое-где их опутывали устрашающие лозы колючей проволоки. Ишай замер, внимая тишине, сухому и немилосердному дыханию пустыни. В девяносто девятом, сообщил Гугл, в изоляторе разразилось восстание. Мятежников утихомирили, а морально устаревшую тюрьму расформировали, отдав на откуп жукам-навозникам и авторам триллеров. В романе мятеж будет вынесен за скобки. История начнется позже, в две тысячи тринадцатом.

– Здесь держали убийц и маньяков? – Мики прицелился бластером в гостеприимно распахнутые ворота.

– Здесь держали солдат, – ответил Ишай, будто солдаты не могли быть маньяками и тем более убийцами. – Это военная тюрьма.

– Почему их здесь держали?

– Они ели детей, – сказала Ронит.

– Не говори глупостей, – нахмурилась Кейла. – Ишай?

– За мелкие нарушения в большинстве своем. Например, они забывали побриться или погладить форму.

– Тебя давно бы тут заперли, – заметила Кейла.

Юмор был хорошим знаком, как и то, что жена позволила руке Ишая лечь на ее поясницу.

– Хавуши, те, кому вынес приговор дисциплинарный суд, находились в тюрьме не дольше месяца и могли даже домой ездить.

Сквозь потрескавшийся асфальт пророс сорняк, за забором вымахали пальмы, фисташковые и рожковые деревья и боярышник.

«Оазис Сатаны», – обкатал Ишай предварительное название романа.

– С теми, кого осудил военный трибунал, понятно, были строже.

– За что осудил? – полюбопытствовал Мики.

– Ронит, солнышко, надень кепку.

Дочь проигнорировала указания матери и первая проследовала в ворота, мимо кирпичной будки с разбитыми окнами.

– За дезертирство, – объяснил Ишай. – То есть они сбежали из армии.

– Как трусы?

– Да. Или они были слишком жестокими.

– Или курили травку! – крикнула Ронит со двора.

– Что курили, пап?

– Сорняки.

– Фу.

Цепочкой Равицы вошли на территорию изолятора. Таинственно шуршали кроны деревьев. Солнце жгло жестяные макушки разрозненных построек. В центре площадки громоздилась гора столов и потрепанных, раскорячившихся офисных кресел.

– Осталось подвести электричество, – сказала Ронит.

Верткая ящерица просеменила по подлокотнику. Кейла подумала о скорпионах, следом – о пассии супруга. Мики подумал о роботе, собранном из старой тюремной мебели. Ронит подумала о Сиване.

Сиван был старше ее на год, они уже целовались, и Ронит позволила ему засунуть руку ей под блузку. Специально не надела лифчик, было смешно, как у Сивана брови встали домиком и как встало еще кое-что: Ронит увидела, опустив взгляд, а Сиван покраснел. Ронит представила, что вместо предков и братца с ней здесь Сиван и они одни, можно вообще все с себя снять.

Ишай вынул телефон и фотографировал, словно туристические достопримечательности, отслуживший свое хлам, покореженный электрический щиток, фонари на мачтах, обвисшие провода, насос, трубы капельного полива, витки колючей проволоки.

Про изолятор № 113 он услышал два года назад. Он тогда работал над «Свинцовым сердцем», остросюжетным романом о спецназе. Собирая информацию, интервьюировал вышедших на пенсию военнослужащих. Среди ребят, которых Ишай благодарил в послесловии, значился владелец закусочной по имени Ницан Луфф. Этот добродушный двухсоткилограммовый здоровяк в прошлом был десантником «Сайерет Маткаль», принимал участие в рискованных операциях в Ливане и Тунисе, освобождал заложников у Дейр-эль-Балах и положил немало боевиков ХАМАС. На вопрос Ишая, видит ли он кошмары, Луфф ответил:

– Сплю как младенец, друг. Впрочем… – Он прихлебнул свое пиво. – По молодости я загремел в тюрягу. Переусердствовал, допрашивая шиитского пацаненка, случайно выбил ему пару зубов и сломал пару не самых важных костей. Впаяли три месяца в изоляторе номер сто тринадцать – он сейчас заброшен, куча мусора в пустыне, ближе к Мертвому морю. Вот там мне снились кошмары, друг. – Луфф сощурился, погрузился в себя. Казалось, он вспоминал что-то, что гораздо хуже взрывающейся в толпе смертницы и пулеметчика, шмаляющего с крыши глинобитной хибары. Через несколько секунд Луфф сказал с улыбкой: – Паршивое местечко. Хорошо, что его закрыли.

Упомянутый вскользь изолятор не был нужен Ишаю для «Свинцового сердца», но история отложилась в голове – и в черновике, короткой пометкой. И когда он задумал книгу на основе реального материала, размышления о месте действия привели к заброшенной тюрьме.

Над шиферными кровлями бугрился буро-желтый холм и торчал столб линии электропередачи.

– Криповенько, – сказала Ронит, обводя взглядом кустарник и долговязые пальмы, рассохшуюся беседку и одинокое кресло в середине площадки.

Невзирая на обилие зелени, территория была какой-то стерильной, тусклой и угнетающей. Одноэтажные постройки хозяйственного двора пострадали от вандалов. Стекла разбили, беленые стены замарали каракулями.

– Осторожно! – предупредила Кейла, указывая на шипастую проволоку, гадюкой свернувшуюся на асфальте.

Ронит переступила через колючку и заглянула в окно. Изнутри повеяло прохладой.

«Странно», – подумала Ронит.

Прямоугольник естественного света с заключенной в нем девичьей тенью падал на пыльный пол. По сторонам, в углах, царила тьма, особенно концентрированная в дверном проеме напротив окна. Ронит задержала дыхание и непроизвольно коснулась носа, горбинки, которую она планировала в будущем удалить. Темнота перед ней словно пульсировала, и что-то синхронно пульсировало в голове.

– Я пройдусь по двору! – сказал Ишай.

Кейла повела плечами: никто тебя не неволит, надеюсь, ты хотя бы здесь не найдешь себе бабу. Она присела на корточки у алоэ, чьи листья, адаптируясь к беспощадным солнечным лучам, приобрели оттенок крови. Достала телефон, включила фронтальную камеру, но фотографироваться не стала. Осунувшаяся рожа, еще и вспотевшая. Кейла поморщилась, оживляя в памяти образ той суки. Ее шикарные волосы и сиськи нерожавшей кобылы. В детстве Кейла обожала сдирать корку с ран, а постыдным удовольствием взрослой жизни, манящим и отвратительным, были ролики popping pimples: видео, на которых люди выдавливали гнойники. Поселившаяся в мозгах сука была и раной, и гнойником.

Может, я мазохистка?

Кейла поскоблила ногтями скулу.

В трех метрах от нее Мики забрался на палету и издавал автомобильное бухтение. Ронит остолбенела у окна здания, размалеванного граффити.

Кейла не могла поверить, что Ишай способен на измену – да, только виртуальную, но кто знает правду? Она не считала себя красавицей, понимала, что не уделяет достаточного внимания его романам, не может говорить о них так, как преданные читатели. Но были дети. Были глупые сказки, сочиненные для Ронит с Мики и друг для друга, – неужели они ничего не значат? А лето одиннадцатого года, когда Равицы чуть не потеряли дочь? Чудовищные часы в детской больнице Петах-Тиква? Они прошли через ад и обязаны были быть счастливыми впредь…

Мики спрыгнул с палеты – из салона летящего на всех парах бронированного «Хаммера» – и побежал к вражеской базе – к пластам шифера.

– Выпей сока, малыш!

– Не хочу, мам.

Кейла присосалась к трубочке, глотая теплый нектар. Ей не нравились книги мужа. Она полагала, это ужасные книги – хорошо придуманные и написанные, но ужасные. Дело даже не в градусе насилия. Ее до одури напугали с виду безобидные «Полуночные посетители», роман, переведенный на десяток языков, принесший Ишаю славу и деньги.

В книге он рассказал чужим людям об их семье, плевать, что у семьи была другая фамилия. Он рассказал о Ронит – или о таком же ребенке со страшным диагнозом. Он описал все, что чувствуют убитые горем родители, и Кейла поразилась, водя глазами по строчкам: от романа нельзя было оторваться и в равной степени от романа хотелось блевать. Поразилась и задумалась: знает ли она в действительности мужа? Ведь для нее самой лето одиннадцатого года было черной дырой, ванной, полной слизи, горстями успокоительных таблеток. Она ждала той же реакции от Ишая, а он… что? Запомнил и записал каждую минуту, чтобы вновь погрузить Кейлу в омут трагедии, заставить заново пережить двое суток в медицинском центре и два месяца до него? Он рассчитывал на восторженные комплименты? Он получил их от сотен родителей, прошедших через похожий кошмар, ибо создал жестокую, прекрасную и полезную книгу, но Кейла онемела. Она не желала читать о своей дочери и о себе и всякий раз, открывая свежеиспеченный томик Ишая, боялась, что Ронит опять будет умирать на протяжении четырехсот страниц.

Вход в административное здание, как шлагбаум, перегораживал ствол рухнувшей пальмы. Ишай без труда преодолел чешуйчатое препятствие и переступил порог.

– Ого! – озадачился он. Включил аудиозапись и поднес телефон к губам. – Прохладно. Не понимаю почему. Какое-то свойство строительного материала? Изучить вопрос.

В здании хватало и окон, и света. По всем законам физики здесь должна была быть парилка. Но приятное дуновение ветерка высушивало испарину на лбу и шее Ишая. Он переходил из помещения в помещение, и всюду было одно и то же: шелушащиеся стены, пятнистый потолок, пыль и обвисшие провода. Ничего полезного, если только вы не писатель.

Романы Ишая вырастали из образов, а не из идей или сюжетных коллизий. В «Полуночных посетителях», романе, ставшем бестселлером, он использовал собственный опыт – и, конечно, опыт жены и дочери, но родился сюжет из рвущего душу образа: Ронит лежит на больничной койке, позади тяжелейшая операция. Сорок часов хирурги, ЛОР-врачи, электрофизиологи и детские анестезиологи бились над спасением ее жизни. Впереди более мелкие процедуры по удалению остатков опухолевой ткани: медики не стали вскрывать затылок – затылок трехлетнего ребенка! Новообразование величиной с теннисный мяч извлекли инвазивно, через нос маленькой пациентки.

Солнечные лучи пронизывают отделение интенсивной терапии. Нейрохирург говорит, что дрянь, поразившая основание черепа и шейные позвонки Ронит, практически уничтожена, мозг не поврежден, прогнозы самые оптимистичные. Кейла ревет от счастья, а Ишай впитывает в себя запах палаты, тиканье аппаратов жизнеобеспечения и хрупкость своей малышки и точно знает, о чем будет следующая книга, с чего она начнется и чем закончится.

Историю, ради которой он приехал в пустыню, запустил снимок, найденный в интернете. Он запросил у поисковика информацию об изоляторе № 113. Первое же фото – нечто похожее на то, что он видел сейчас из окна администрации: колючая проволока, покривившиеся вышки, замусоренный двор, – заставило испытать приятное томление. Начало книги… «Оазис Сатаны»? Возможно, возможно… Начало было положено. А когда он прочел про американских туристов, появился и сюжет.

Воодушевленный, Ишай перешел к окну, выходящему на хоздвор. Он не видел Ронит, но жена и сын стояли на фоне пальм и ржавых столбов-игреков.

Ишай рассматривал Кейлу издали. На ней были футболка и джинсовые шорты. Ноги длинные, с крепкими икрами. Он вспомнил, что последний его секс был виртуальным, что он не видел жену голой два месяца. В трусах шевельнулось. Следом шевельнулись тени в комнате. Кто-то прошел за спиной.

– Так, время обеда.

Голос матери вернул Ронит на землю. Она провела ладонью по лицу. Под мышками чавкнуло, но и пот был холодным. Будто солнце не палило над изолятором, будто над раскалившимся асфальтом не колебался воздух.

Ронит обернулась. Мама постелила на траве покрывало и доставала из пакета контейнеры с едой.

– Что там внутри? – спросил Мики, подходя к сестре, указывая дулом бластера на темное окно.

– Откуда мне знать? – Ронит повела плечами. Ощущение, словно она побывала в морозильнике, проходило. Тело согревалось постепенно.

– Но ты заходила туда.

– Нет.

– Заходила, я видел.

Ронит приоткрыла рот. Откуда-то она знала – нет, чушь!.. – и все-таки знала, что в конце черного коридора есть черная комната с крошечным оконцем под потолком и тонкий луч света падает на офисное кресло и фигурку, кем-то слепленную и брошенную в темноте. Куколка, человечек из мусора, волос и колючей проволоки…

Но я не была…

Ронит помассировала переносицу, сплюснула пальцами ноздри. В носу пересохло, козявки кололи слизистую.

Мики пристально всматривался в сестру.

– Глаза сломаешь, – буркнула Ронит, решительно отходя от здания. Чуть не споткнулась о брошенный огнетушитель и ругнулась. Благо мама не услышала.

– Ронит, присмотри за братом. – Кейла взяла двумя пальцами обрезок проволоки, оттащила его в кусты и отряхнула руки. – А ты, Мики, никуда не уходи. Я позову папу.

– Мамочка, когда мы будем смотреть камеры?

– Когда поедим. – Кейла прошла мимо отрешенной Ронит.

– Класс! – Мики выстрелил лазерным лучом в незастекленное окно. Мрак полыхнул озлобленно, в короткой вспышке света заметались скрюченные существа. – Так вам! – хмыкнул мальчик.

– Ишай?.. – Кейла обошла развалюху с усеянным крапинками фасадом. На площадке мужа не было. Только тени кивающих ветерку пальм ерзали по холмистому асфальту, да стайка изумрудных мух парила над офисным креслом. – Ишай, мы собрались пообедать.

Кейла заглянула в дверной проем. Живительная прохлада. Должно быть, Ишай нашел работающий вентилятор или даже кондиционер. Но разве здесь есть электричество?

Обвисшие провода перечеркивали безоблачное небо. Кейла вошла в здание, окликая супруга.

Когда-то Ишай покорил ее своей фантазией. С первого же свидания он стал сочинять их вселенную, вселенную для двоих, позже – для троих, четверых. Устные истории, понятные лишь посвященным сказки, стишки и шутки. Ничего похожего на то, что приносило ему гонорары. Он дал ей солнечный и умиротворенный, пронизанный счастьем мир, где приключения всегда заканчивались хеппи-эндом, а в мозгах детей не формировались опухоли. Кейле все мечталось, что вместо очередного маскулинного триллера Ишай напишет детское фэнтези – у него бы получилось.

– Милый! – по привычке позвала она, прикусила язык и аукнула в тенистый коридор: – Ишай! Удели детям пять минут!

Ответом была тишина, нарушаемая только шлепаньем сандалий по бетону и едва слышным шорохом в сумраке.

Просторный зал за поворотом прежде служил столовой. Сальный кафель, стойка для столовых приборов, шкафы, отразившие гостью в металлических дверцах, разрозненные модули линии раздачи. На крышке витрины лежал мобильный телефон. Кейла приблизилась и взяла его в руки. Пробудила от дремы – на заставке муж позировал рядом с английским коллегой Ли Чайлдом. Фото было сделано во время турне Ишая по Европе.

«Самодовольный болван, – подумала Кейла беззлобно. – И растяпа».

Она посмотрела по сторонам.

– Ты забыл мобилку!

Из соседнего помещения, вероятно кухни, вылетела муха.

Кейла поднесла телефон к глазам. Помешкала и резко провела большим пальцем направо, вниз и вверх по диагонали – движение, подсмотренное у мужа. Телефон разблокировался. Уровень сигнала был превосходным. Ощущая вину («Опять за свое? Мало тебе?..»), Кейла клацнула по иконке мессенджера. Приложение открылось, и Кайла судорожно втянула воздух сквозь стиснутые зубы. Сразу под утренним сообщением от свекрови следовало ночное – от той самой суки.

У Кейлы заныло в груди. Кровь прильнула к лицу, загудела в ушах. Она промахнулась мимо нужной полосы на дисплее, снова нажала и словно транспортировалась прямиком в ад. Ад состоял из дикпиков, пошлых и страстных фраз, описаний, куда и в какой позе, из признаний в любви и восхвалений писательского гения господина Равица. Кейла скроллила онемевшим пальцем. Каждый день, каждый чертов день они были на связи, Ишай и сука, и будто бы только то и делали, что круглосуточно дрочили. Перед ее глазами плыли обнаженные селфи суки, ее вагина со всех ракурсов, и когда Кейла решила, что хуже уже не будет, она увидела собственное фото.

Ишай сфотографировал ее в пятницу, пока она спала. Крупный план, подсветка, пещеры ноздрей на половину экрана, беззащитное одутловатое лицо. Ишай написал: «Понимаешь, почему у меня не встает на эту свинью?»

Кейла сдавила телефон в кулаке. Телефон спросил, надо ему выключиться, перезагрузиться или перейти в «режим полета». Кейла застонала. Кружилась голова. Рот наполнился кислотой. Кейла зарычала и швырнула телефон в стену. Он разлетелся на детали, которые забарабанили о бетон.

Кейла вылетела из здания, отшатываясь от теней и оттирая плечом побелку. Ишай стоял возле офисного кресла, растерянно озираясь.

– Малышка, а где…

– Тварь! – Кейла ринулась на него, пинаясь и царапаясь.

– Ты… Что ты делаешь?! – Он увернулся.

Жена словно обезумела. Белее мела, полосовала ногтями воздух, всерьез намереваясь разукрасить лицо мужа кровоточащими царапинами.

– Да что с тобой такое?! – Ишай ойкнул от боли: пальцы Кейлы зацепили подбородок. Перехватил запястье, второе. Зафиксировал, пораженный немотивированной вспышкой агрессии. – Перестань! Дыши!

– Ублюдок! Ты писал ей!

– Что? Нет! Я… Когда?

– Вчера! Позавчера! Каждый сраный день!

– Не писал, Кейла! С тех самых пор – ни разу!

– Я видела телефон! Я читала своими глазами! Ты фотографировал меня во сне!

– Да остановись! – Ишай легонько оттолкнул жену и на всякий случай ретировался за кресло. Кейлу трясло. – Видела телефон? Какого… Где, черт подери?!

– В столовой! Ты забыл его в столовой, ублюдок!

– Кейла… Дети услышат…

– Ах, дети?!

– Кейла! Мой телефон у меня. Вот – мой телефон! И тут нет интернета.

Он снял блок, ткнул в жену мобильником. На экране он приобнимал Ли Чайлда.

– Вот! Читай!

– Я…

Кейла облизала губы, глядя на телефон мужа как на нечто, чего не могло существовать в природе. Внезапно она развернулась и кинулась в дверной проем.

– Кто-нибудь мне объяснит? – Ишай потер подбородок и пошел за Кейлой, совершенно сбитый с толку. Жену он застал в тюремной столовой. Осоловевшими глазами она изучала пыльный пол.

– Его нет… – прошептала Кейла. – Клянусь богом, я держала его в руках, читала весь этот ужас, швырнула об стену, но телефона нет.

– Телефон есть, – напомнил Ишай, осторожно касаясь локтя Кейлы. – Телефон есть, а где наши дети?

– Ребята? – Кейла прижала кулаки к вискам. Невидящими глазами она смотрела на кресло в середине пустого двора и на полянку для неудавшегося пикника. Солнце нагревало овощные салаты и питы, но кожа Кейлы еще ощущала прохладу столовой.

– Наверное, зашли в дом. – Ишай пошагал к приземистой постройке.

Кейла обернулась, холкой почуяв чей-то острый, как осколки стекла, взгляд. Мохнатые пальмы покачивали опахалами, но силуэт в их тени оказался просто пятном на цементе забора.

Кейла поспешила за Ишаем. Он шел по темному коридору, как по палубе попавшего в шторм корабля, качаясь от дверного проема к дверному проему, осматривая скудно освещенные комнаты. Единственное, что они могли предложить визитерам, – пыль и бетон, мелкий сор и чьи-то джинсы, гниющие на полу.

– Я поняла. – Кейла ввинтила взор в затылок мужа. – У тебя два одинаковых телефона, так?

Ишай тяжело вздохнул и остановился. Его лицо, возникшее в клине света, было бледным, активно двигались желваки.

– Ты специально его оставил на витрине. Чтобы я прочла переписку, верно? А потом как-то убрал телефон, будто мне все привиделось. Ты хочешь развестись? Вот таким способом, да?

– Я не хочу развестись.

Он протянул к ней руку, но Кейла уклонилась:

– Не тронь!

– Послушай себя, – терпеливо сказал он. – Два телефона, серьезно? Я не был в столовой, я увидел, я… – Мышцы его лица дрогнули. – Я пошел к баракам. Потом вернулся, и ты напала на меня. Зачем бы мне… И как бы…

В этом не было логики. Если только где-то в темноте не прятался сообщник Ишая. Возможно, та сука здесь. Кейла завертелась. Когда он снова попытался к ней прикоснуться, прижалась к стене.

– Но я держала его в руках! – жалобно сказала она. – Я читала переписку! Ты отправил ей мое фото и писал всякие гадости обо мне. Вы надо мной потешались!

– Кейла, – сказал он вкрадчиво, – между мной и этой женщиной все кончено. Ни единого сообщения с тех пор. Я не слал ей твое фото, боже, неужели я поступил бы так? Разве я способен на такое?!

Глядя в затравленные глаза жены, Ишай подумал, что она сейчас поймает его за язык, скажет, чтобы он не смел заикаться о порядочности, но Кейла вдруг обмякла.

– Нет, – произнесла она. – Не способен.

– Не писал. – Он наклонился, и они столкнулись козырьками бейсболок. – Клянусь нашими детьми.

– Значит, я рехнулась. – Ресницы Кейлы затрепетали. – У меня галлюцинации.

Ишай поджал губы.

– Я тоже кое-что видел, – негромко сказал он и увлек за собой жену.

В конце коридора брезжил свет. Отворенная дверь вывела на задний двор, в узкий закуток между двумя глухими стенами.

– Видел – что?

Ишай прошел в дальний конец туннеля, убеждаясь, что Ронит и Мики не засели в папоротнике, вздумав разыграть родителей. В стыках плитки зеленел мох, копошились жучки.

– Видел – что? – повторила вопрос Кейла.

Он ответил, глядя мимо нее:

– Ты сочтешь меня сумасшедшим.

– Ишай?

Он сглотнул.

– Я видел дока Кноллера.

Кейла непонимающе моргнула:

– Доктора Кноллера? В смысле здесь? В тюрьме?

Ишай коротко кивнул и произнес упрямо:

– Пятнадцать минут назад в административном здании я видел дока Кноллера собственной персоной. Как вижу тебя.

Ишай зажмурился на миг, позволяя картинке заполнить сознание. Таинственная, да что уж там – антинаучная прохлада выхолощенного помещения. Кейла и Мики в окне, где апрель и жара. Шорох за спиной. Ишай оборачивается. В нескольких метрах от него в дверях стоит старый знакомый Равицев: заведующий нейрохирургическим отделением больницы в Петах-Тикве. От изумления Ишай теряет дар речи. Доктор Кноллер выглядит ровно так же, как двенадцать лет назад, когда Кейла и Ишай ринулись к нему через приемный покой, измученные ожиданием. На нем синий медицинский костюм и халат. Регулярно обновляемая страница дока Кноллера в соцсетях наглядно демонстрировала процесс облысения, но у человека в дверном проеме густая копна волос, растрепанная, как в день окончания операции. Только тот док Кноллер улыбался во все зубы, устало и счастливо, и нес Равицам благую весть. Этот же…

Часы, пока Ронит удаляли опухоль – хордому, один случай на десять миллионов детей, и его крошке выпала сломанная спичка, – эти часы были бесконечностью в аду. Ишай гнал прочь самые жуткие варианты. В альтернативной вселенной, той, в которой Бог оставил Равицев, нейрохирург выходил из операционной с серым печальным лицом и молча качал головой.

Именно так поступает человек в дверном проеме административного корпуса изолятора № 113, как две капли воды похожий на помолодевшего дока Кноллера. Вздыхает и качает головой. И раньше чем опешивший Ишай успевает отреагировать, уходит в коридор.

– И где он? – спросила Кейла.

Мысль, что муж затеял некую коварную игру, она отмела, а других идей в запасе не было.

– Нет его здесь, – ответил Ишай.

– Так есть или нет?

– Я прошерстил здание и двор и никого не нашел.

– Он что, привиделся тебе?

Ишай посмотрел в тупик закоулка. Сколы на цементе издали напоминали множество крошечных лиц, беззвучно вопящих со стены.

– С этим местом что-то не так. Давай отыщем детей и смотаем удочки.

Кейла была «за» обеими руками. В полутемном коридоре, по пути к выходу на хозяйственный двор, Ишай думал о прохладе среди пустыни и почти нащупал мысль, которая показалась ему чертовски важной, но мысль не оформилась, ускользнула.

– Погоди-ка, – сказала Кейла. – По-твоему, это какая-то мистика? Мобилка-призрак? И призрак доктора Кноллера?

Им было прекрасно известно, что спаситель их дочери жив и здоров: они не виделись много лет, но переписывались в социальных сетях и недавно поздравляли нейрохирурга с днем рождения и Песахом.

– Я не знаю. Я просто собираюсь…

Ишай замолчал, не договорив. Равицы встали соляными столбами на крыльце. По двору наматывало восьмерки офисное кресло. Кейла вцепилась в предплечье мужа. Без посторонней помощи кресло катилось на скрипучих колесиках, как детская железная дорога, как одинокий конькобежец на льду. Круг, второй, третий. И замерло, повернувшись к людям ободранной спинкой.

Прошло секунд десять, прежде чем Кейла спросила:

– Что это за место, Ишай?

Если верить интернету – и бывшему десантнику Луффу, – изолятор № 113 не отличался драконьими нравами; даже близко не Абу-Грейб или Гуантанамо. И по сравнению с другими израильскими исправительными учреждениями он был что курорт с повышенной текучкой: вмещал до трех сотен осужденных, из них треть мотали минимальные сроки длиной в несколько недель, а максимальные, больше года, доставались в основном дезертирам. Однако же только за последние десять лет существования в сто тринадцатом покончила с собой дюжина человек – расследованием занимались независимые журналисты, но так и не пришли к внятным выводам. Среди самоубийц было два тюремных сержанта, оба с разницей в год застрелились на посту.

Копируя в блокнот информацию, Ишай ерзал от возбуждения. Это было оно, это был новый роман.

Бунт девяносто девятого года тоже вызывал вопросы. Группа заключенных взяла в заложники надзирателей, вооружилась и забаррикадировалась на кухне. Причины не выяснены: сидеть мятежникам оставалось по месяцу из полученных трех. Естественно, после того как они сдались военной полиции, им накинули сроки и конвоировали их в гражданскую тюрьму.

– Параша – этот изолятор. – Десантник Луфф за прошедшие два года скинул десяток кило и отпустил окладистую бороду. Они с Ишаем устроились на летней террасе, Луфф был рад снова поболтать с писателем, он словно знал, что рано или поздно писатель вернется. – Нас не били, ничего такого, харчи были не то чтоб мишленовские, но жрать можно, и охрана уважала: свои же. Но при мне пацан вскрыл себе паховую вену осколком тарелки, насилу спасли. Чувак из «морских котиков», зверь, а не мужик, кричал по ночам. Я слышал, пацаны и мочились во сне, как дети с энурезом.

– А что за кошмары вы видели? – спросил Ишай.

– Думаешь, я помню? – слукавил Луфф, но сказал, выдержав паузу: – Война… Отчим… Говорю же, нам всем снилась какая-то дичь, и охранникам тоже. Они делились. Ребята просили их перевести.

– Почитаешь про изолятор этот – словно про проклятый замок пишут.

– Не, друг, – засмеялся Луфф, – я в проклятия, в чертовщину не верю. Там, черт его знает, в стенах что-то, ртуть, может. Или в земле химия какая. Или на нас эксперимент ставили, добавляли в еду депрессанты. Только когда меня турнули, все как рукой сняло. Стоило за порог выйти.

– Вы про американцев же наверняка в курсе? Про тех туристов?

– Да, – помрачнел Луфф. – Не стоило им туда соваться. Дурная история, совсем дурная.

– Я о них и буду писать, – признался Ишай. – Не только о них и не совсем о них, но задумка такая. Найти ответ, что там произошло.

– Вот как? – Луфф странно покосился на писателя.

«Веришь ты в чертовщину, – подумал Ишай. – Побольше моего веришь».

Американцев звали Джонатан Проски и Люк Дарбро. Молодые хипстеры катались по миру, их интересовали индустриальные объекты, оставленные людьми места. В две тысячи тринадцатом они сняли квартиру в Хайфе. Вскоре перестали выходить на связь с родными. Полиция искала их месяц, а нашли американцев случайно такие же сталкеры. Джонатан Проски и Люк Дарбро умерли от голода и жажды, запертые в камерах заброшенного изолятора. Перед смертью они ели подошвы кроссовок и ремешки своих фотоаппаратов.

– Кто-то же должен был изготовить ключи, чтобы запереть их, – вслух рассудил Ишай.

– Я так скажу, – проговорил Луфф. – Не только ключи, друг, но и замки. Потому что всяко, когда расформировали изолятор, замки с камер срезали.

– Ронит! Мики! Это не смешно!

Кейла выбежала к обшарпанным складам. Пот тек по спине, но ее колотил озноб.

Ишай возвратился на территорию тюрьмы через главные ворота, вертя в руках бесполезный мобильник. Мимикой показал, что детей у машины нет. Кейла выругалась.

– Никуда они не денутся, – сказал Ишай с наигранной бодростью.

– Какого черта ты нас сюда привез?! – выпалила Кейла.

– Ты же сама…

– Я что, знала? Ты что, сказал мне, что здесь водятся привидения?!

– Это не привидения, малышка.

– Да ладно! – фыркнула она.

Блуждающий взгляд Ишая зафиксировался на административном здании и лестнице, привинченной к стене.

– Стой здесь.

– Ага, сейчас!

Кейла опередила, первая вскарабкалась по лестнице. Она думала о телефоне, который видела – или не видела, о доке Кноллере, бродящем по изолятору, об ожившем кресле. И еще о чужом присутствии, ощущаемом кожей. Наблюдатели, таящиеся вокруг, в кустах, в ветоши, в черных окнах корпусов.

На плоской крыше кренилась опутанная проволокой сетчатая ограда, лежали металлические мостки с перилами, целый лабиринт разветвляющихся мостков. Они вели к вышке, перекидывались со здания на здание, соединяя постройки. Вышка напоминала космический корабль из американской ретро-фантастики, а ее прожектор – порыжевшую голову робота ВАЛЛ-И. Кейла, не слушая просьбы мужа быть осторожнее, пробежала по мосткам и поднялась на вышку. Солнце накалило железо, но этот жар не пугал, в отличие от прохлады помещений внизу.

– Ронит! – во все горло завопила Кейла. – Мики!

Ишай присоединился к ней, он выкрикивал имена дочери и сына, обходя будку по кругу, вглядываясь в пейзаж. Холмы и пустоши снаружи. Пальмы, горбатый асфальт и хлам внутри. Колючка и офисные кресла, вызывающие теперь неконтролируемую дрожь. И никаких детей.

– Смотри! – ахнула Кейла.

Справа, за прогулочным двориком, на пороге тюремного барака чернел предмет знакомой формы.

– Это бластер Мики, – сказал Ишай.

– Фу, как некрасиво! – хихикнул Мики, отвлекаясь от наводнивших двор космических пиратов.

– Фто? – Ронит сфокусировала на брате рассеянный взор, опомнилась и поймала себя на том, что ковыряется в носу, до предела возможностей погружая в ноздрю фалангу. Она вынула палец и показала Мики язык.

Деревья согласно кивали кронами. На покрывало для пикника осторожно заходили следопыты-жуки.

– Почему мама с папой поссорились? – вдруг спросил Мики.

– Не знаю. Надоели друг другу, наверное.

– Нет. – Мики насупился. – Нельзя друг другу надоесть. Так не бывает.

– Ты мне надоел. – Ронит хотелось в город, к интернету, к подругам, к Сивану.

– А ты мне – нет, – сказал Мики, простодушно улыбаясь, и Ронит подавила желание крепко обнять его. – Знаешь что?

Она так и не узнала. Брат замер, уставившись туда, откуда Равицы пришли. Его загорелое личико вытянулось. Ветерок донес до ушей Мики рокот двигателя.

– Никуда не ходи, – велела Ронит.

Мики не послушался. Он сделал несколько неуверенных шагов и побежал.

– Мама тебя прибьет, – констатировала Ронит лениво.

Мальчик выскочил к воротам. Их автомобиль уезжал, петляя вместе с дорогой: уже не догнать. Мама стояла у грязной кирпичной избушки, обхватив плечи руками, точно замерзла.

– Нашу машину угнали! – крикнул Мики. – Где папа?

– Папа уехал, – ответила мама чужим голосом.

– В магазин? – Мики моргнул.

– Он уехал насовсем. Он нас бросил.

– Нет, – сказал Мики. – Врешь!

Мама обратила к нему глаза, похожие на стеклянные шарики, мертвые, как изолятор в пустыне. Она где-то посеяла кепку. В волосах, которые так нравились Мики, запутались веточки, обрезок колючей проволоки застрял в слипшихся локонах, как бигуди.

– Папы больше нет.

– Что ты ему сказала?! – всхлипнул Мики, замахиваясь бластером. – Зачем ты на него кричала? Пусть папа вернется! Пусть сейчас же вернется!

Он топнул ногой.

– С кем ты разговариваешь? – спросила Ронит, приближаясь.

– Папа уехал… – сквозь слезы выдавил Мики.

– Сдурел? Кто куда уехал? – Ронит посмотрела на припаркованную «мазду».

– Ты что, ослепла?!

– Мики, хватит.

Ронит потянулась, чтобы угомонить брата: устроить истерику на ровном месте – это было совсем на него не похоже.

Брат исчез.

Исчезло вообще все: небо, земля, тюрьма.

Ронит поднесла руки к лицу. Она не видела рук. Ничего не видела.

В три годика она едва не умерла. В детали родители посвятили ее пару лет назад. У Ронит была опухоль мозга: гадость размером с персик врачи удалили через нос.

Она не помнила болезнь и операцию, но помнила тьму, обволакивающую, бархатистую и будто бы осязаемую, липкую на ощупь. Сейчас эта тьма коконом окутала Ронит.

– Ты чего? – испуганно спросил Мики.

Ронит захрипела и прижала ладони к вискам. Ее голова пульсировала. Размякшие костные пластины выдувались там и тут. Пальцы панически зашарили по скальпу, стараясь втиснуть обратно тошнотворные кочки, вздувающиеся под кожей.

От боли и ужаса Ронит не могла кричать. Она сипела, с отвисшей нижней губы лилась слюна. Череп стал подобием яйца с гуттаперчевой скорлупой; немыслимый птенец толкался изнутри, ища выход. Что-то, по ощущениям похожее на куриную лапу, высунулось из ноздри. Ронит попыталась ухватиться за холодную, скользкую и шершавую конечность, увенчанную когтями, но конечность вырвалась и втянулась обратно в носовую полость. Нос при этом увеличился втрое.

Все словно в кошмаре, приснившемся после того, как родители рассказали ей про хордому: опухоль почему-то рисовалась дохлой курицей в колыбели черепной коробки, общипанной, но кое-где покрытой тонкими и длинными волосами.

– Перестань! – взмолился Мики. – Мама, пусть она перестанет!

– Твоя сестра больна, – заметила мать, изучая Ронит остекленевшими глазами. – Это от жары. Ты должен отвести ее в тень.

– А ты? – Мики вцепился в мамины шорты. Из-под джинсовой ткани посыпались пыль и шелуха высохших насекомых.

– Я схожу за лекарствами, – сказала мама, не шевелясь. – Идите вон в тот домик. Сидите в камере. Ей станет легче.

Мики кивнул, всхлипывая. Взял Ронит за руку. Она закатила зрачки, вертела головой и глупо мычала. Иногда она изображала сумасшедшую, и это смешило Мики, но теперь Мики было не смешно. Папа их бросил. Ронит заболела. И с мамой явно что-то не то.

– Идем! – попросил Мики и повел Ронит к тюремному блоку.

Вместо асфальтного покрытия двор перед бараками был вымощен костями крупного рогатого скота или убиенных ангелов. Кости вбили в почву, как железнодорожные костыли; наружу торчала отполированная столетиями окаменевшая губка головок. Из бетона вырастали опутанные колючей проволокой мраморные колонны и барельефы, будто сквозь истершуюся реальность проглядывало место, некогда располагавшееся в пустыне, но стертое милосердным Богом с лица земли.

Сакральная архитектура иудейского ада. Декорации, которые люди покинули в ужасе, успев разве что слово «КРОАТОН» накарябать на стволе дерева.

Кейла вбежала в утробу барака.

«Стой!» – подумал Ишай и молча пошел за женой.

Единственным источником света были узкие зарешеченные бойницы под потолком в глубине отворенных камер, мертвых бетонных пеналов. Холодок остудил кожу. Ишая осенило, он подумал о насекомоядных растениях. Вот чем научился быть изолятор № 113 в ходе эволюции. Хищным цветком, приманивающим путников прохладой. Шкатулка с кошмарами захлопнется, стоит польститься на странную свежесть помещений. Начнется процесс переваривания.

– Послушай, – произнес Ишай.

– Они где-то тут! Ронит! Мики!

– Кейла…

– Слава богу!

Жена ворвалась в камеру. Дети были внутри: Ронит распласталась по стене, запрокинув голову, распахнув рот в немом вопле, вперив немигающие глаза в потолок. Мики держал ее за руку.

– Папа?.. – спросил он изумленно, и опухшее лицо просияло. – Ты вернулся!

Ишай обнял сына. Кейла прижалась к дочери, твердя, что все будет хорошо. Ронит моргнула, выходя из транса, посмотрела на родителей, а потом куда-то в сторону.

И дверь захлопнулась. Лязгнул замок. Ронит содрогнулась всем телом, Ишай метнулся к решетке, впился пальцами в прутья, затряс их, и словно телеграфную ленту протянули через его мозг: «Перед смертью они ели подошвы кроссовок».

– Открой! – сказала Кейла срывающимся голосом. – Она не может быть заперта. Открой, пожалуйста.

Заплакал Мики.

Ишай вдавил лицо между прутьями.

«Нас найдут, – думал он. – Родители, друзья, коллеги, кое-кто знает, куда мы отправились, нас хватятся не сегодня, так завтра, рано или поздно».

Или поздно.

Пронзительно заскрипев, шурша колесиками по бетону, офисное кресло выкатилось из мрака и встало перед камерой. Ишай отлепился от решетки и попятился, глядя на невидимого зрителя, там, за стальными прутьями.

А затем другие кресла въехали в коридор, толкаясь; на некоторых из них восседали кустарные куклы и костистые творения безумных таксидермистов; в недрах изолятора № 113 заурчала тьма, а снаружи глянцевито-блестящие жуки пересекли покрывало для пикника, забрались в контейнеры и приступили к трапезе.

Бес № 3

Мара Гааг

Пробка

– Ножа не найдется?

Чернов вздрогнул и проснулся. В первые секунды не сообразил, где находится и почему уснул в такой позе: шея затекла, в глаза как песка насыпали, ноги онемели. Все еще в машине. А снилось почему-то море.

За лобовым стеклом открывался вид на вереницу автомобилей в четыре ряда. В заднем был точно такой же. Пробка не сдвинулась ни на метр.

– Нож, говорю, есть?

Женщина заглядывала в окно со стороны пассажирского сиденья. Точнее, заглядывал ее бюст, обтянутый не по размеру узкой и белой майкой-алкоголичкой, а следом – широкая улыбка. Губы обветренные, один зуб сколот. Это делало улыбку неприятной. Глаз женщины Чернов с водительского места не видел.

– Нет, – ответил он на автомате, даже не задумавшись.

– А ты в бардачке пошарь, – не отставала женщина и наклонилась ниже.

Лица целиком по-прежнему не было видно, зато вырез майки открылся с нового ракурса. Чернов с трудом отвел от него глаза и послушно открыл бардачок. На сиденье тут же вывалились мятые документы, открытая пачка крекеров и смотанные в морской узел наушники-ракушки.

– Ну! – Женщина просунула руку в окно, а потом запустила в бардачок. Чернов на всякий случай отстранился. На пол полетела обертка от шоколадки и какие-то желтые крошки. Кажется, от чипсов.

– Да нету, – окончательно проснувшись, сказал Чернов колыхающемуся в оконном проеме бюсту, но тут его обладательница, как заправский фокусник, извлекла из недр бардачка канцелярский ножик: маленький, в ярко-фиолетовой рамке, будто бы детский.

– Жалко тебе, что ли! – Ухватив добычу, рука скрылась. Грудь тоже. Зато показалось лицо: розоватое, тоже обветренное и в блеклых веснушках. Волосы у нее были светлые, очень коротко остриженные неаккуратным ежиком. – Мы там решили пикник устроить, парни костер развели. А ножей нету… Я возьму, короче? Есть хочется очень.

– Бери, – безропотно согласился Чернов и незаметно спрятал пачку крекеров. Есть действительно хотелось.

– Ты тоже приходи, если что. – Женщина одной рукой прижала к себе ножик, словно боялась потерять, а второй махнула, указывая направление. – Вон там, километра полтора, за грузовиком с капельками.

– С капельками?.. – не понял Чернов.

– Ну да, водовоз, на нем капельки нарисованы. Козырное место забили! – рассмеялась она. – Никого к себе не берем. Но ты приходи, ты ножик дал, мы тебя за это покормим. А может… – Она вперилась в него глазами и облизнулась. – Может, еще чего придумаем… Скучно тут одному, а? Ты симпатичный вроде.

– Ага, – согласился Чернов осторожно и сразу подумал, есть ли веснушки у нее на груди, такие же, как на щеках.

Когда женщина с ножом ушла, ему стало стыдно. Несколько часов в экстремальной ситуации, а уже думает о сексе с другой женщиной. А у него, между прочим, жена есть. Надо бы ей позвонить.

Чернов потянулся, разминая плечи. Нашел на приборной доске смартфон, вынул из замка зажигания ключи. Перед тем как вылезть из машины, сунул в рот один крекер, а остальную пачку спрятал между сиденьями. Потом запер двери и медленно пошел туда, где началась пробка, посмотреть, как там дела.

Автомобили тянулись унылой колонной до самого поворота и дальше. Стояли как попало: то поперек дороги, то почти уткнувшись друг в друга. В такой тесноте особо не разъедешься. Из глубокой канавы, отделяющей обочину от поля, торчал кверху багажник зеленого седана. «Будто не застрял, а вырос, как трава», – подумал Чернов и сам своей шутке хихикнул.

Людей было видно мало – кто-то ушел пешком, бросив машину, кто-то спал, запершись внутри. Метров через пятьсот Чернов наткнулся на бородатого мужичка в очках и спортивном костюме. Поздоровался. Но мужичок испуганно вжал голову в плечи и нырнул в свой автомобиль. Чернов хмыкнул и пошел дальше.

По обе стороны трассы раскинулось поле колосьев. Колыхалось, словно золотистое море. Чернов, впрочем, никогда не видел моря, но, глядя, как ветер гонит волну по плотным рядам овса, живо представлял. Он вообще часто мечтал о море.

За поворотом виднелся край пробки, отгороженный от остального мира двумя перевернутыми фурами и полицейским фургоном. Сюда стащили трупы, накрыли тем, что нашли, – чехлами для сидений, чужими куртками, полиэтиленовыми пакетами. Кровь впиталась в асфальт, и теперь ее подтеки казались не красными, а черно-бурыми. Над телами уже роились мухи.

Чернов скривился. Обошел распростертого на земле мужчину в форме парамедика – ветер сорвал угол пакета и плавно мотал из стороны в сторону, как будто пытался погладить его лицо. Половину лица, потому что верхнюю часть размозжило ударом. Пахло противно. Чернов где-то читал, что разбитые мозги пахнут ванилью. Ничего подобного.

Он взобрался на фургон. Мышцы радовались активности после сна на водительском сиденье. Достал телефон, проверил индикатор сети – две палки. На самой трассе, впрочем, совсем не ловилась. До ближайшего города явно далеко. Того, куда ехали все эти машины. Кажется, на какой-то летний фестиваль – угораздило же его оказаться в то же время на той же дороге и в той же пробке.

Жена значилась в списке контактов как Зайка. «Зайка», – повторил про себя Чернов ласково, готовясь к разговору. Нажал кнопку вызова.

Гудки пошли. В нетерпении Чернов хотел пройтись по фургону, но едва не поскользнулся, поэтому замер на месте. К тому же связь прерывалась, гудки звучали прерывисто и хрипло.

Наконец она взяла трубку.

– Зайка! – сказал Чернов радостно. В трубке молчали. – Ты там как? Ты уже слышала? На трассе авария и пробка. С двух сторон заблокировало. Ждем спасателей, а их все нет.

Жена молчала.

– Ну ты чего, дуешься, что ли? – Чернов старался, чтобы в голосе звучала неподдельная нежность. Но в голову то и дело лезла стриженая блондинка в майке-алкоголичке. Точнее, грудь с веснушками в этой майке. – Прости, что сразу не позвонил. Тут такое… Погибших много. Нам ни вперед, ни назад. Ну не бросать же машину. Хотя, знаешь, многие бросили. Я бы тоже бросил, но у нас же за нее кредит… Так ведь? А может, хрен с ним? Такие поля красивые, ты бы видела. Как море, только из колосьев. Я бы тебе показал. Я так соскучился, зайка.

Жена в трубке всхлипнула.

– Ну ты чего, ну… – Чернов привстал на цыпочки, чтобы увидеть трассу за перевернутой фурой. Там, поперек полосы, стоял больничный автозак с распахнутыми дверями. Вдоль кузова тянулась синяя надпись: «Спецзаключенные». Один полицейский сидел в кабине, тоже с разбитой головой. Из-за грязно-кровяной кляксы на треснувшем лобовом стекле лица было не разглядеть. Второй лежал на асфальте, проткнутый насквозь куском арматуры. Их тела никто не прикрыл. – Все хорошо будет, обещаю. Ну хочешь, пойду пешком к тебе. Хочешь?

Жена разрыдалась и дала отбой.

– Бабы! – обиженно сказал Чернов коротким гудкам. – Стараешься для вас, стараешься. А тут один раз вовремя не позвонил, не предупредил, и на тебе.

В животе заурчало. Может, стоит воспользоваться предложением блондинки? Для начала тем, что про еду. Остальное как пойдет. Он с сожалением глянул на экран мобильного. «Зайка» смотрела на него с фотографии контакта большими карими глазами.

– Сама виновата, – сказал ей Чернов, заблокировал экран и сунул в карман телефон.

Спуститься с фургона оказалось сложнее, чем взобраться. Чернов зацепился за что-то штаниной, съехал вниз и едва не ударился головой. Чертыхнулся. Отцепил штанину и неуклюже грохнулся на асфальт. Еще не хватало тоже оставить свои мозги здесь – он покосился на пялящийся в небо единственный глаз мертвого парамедика. Чтобы стряхнуть с себя неприятный адреналиновый жар после падения, посмотрел на гуляющие по полю золотые волны. Ветер был теплый, ласковый. Внезапно Чернова накрыло необъятным, сияющим чувством свободы. Пьянящим. Пробка, авария, даже Зайка с ее обидой – все показалось неважным в моменте, где по обе руки мерно колыхалось овсяное море, а впереди ждали обед и приятная компания. «Люди все-таки примитивные существа», – думал Чернов, шагая в обратную сторону. Еда, секс, хорошая погода. Свобода. Все, что нужно для счастья. Не за тем ли все они ехали на этот самый фестиваль? Только не доехали. А вот ему повезло.

До грузовика с нарисованными на борту каплями он неторопливо добрался минут за десять. За все это время видел несколько человек, которые, заметив его, сразу прятались в свои машины. Закрывали двери и окна, пригибали головы, вжимались в сиденья. «Идиоты!» – думал Чернов весело. Ну ничего, вылезут рано или поздно. Как будто выбор есть. Спасатели-то не торопятся. А жизнь на месте не стоит.

С обочины тянуло дымом и жареным мясом. Приглушенно играла музыка – кто-то включил на телефоне ритмичную попсу. «Прямо классический отдых на природе!» – обрадовался Чернов. Он обогнул водовоз и сразу увидел знакомую блондинку: она танцевала босиком на крыше темно-вишневого внедорожника, припаркованного на примятом овсе. В одной майке-алкоголичке и каких-то неуместных кружевных трусах. Рядом, вокруг костра с вертелом, сооруженным из автомобильных деталей и арматуры, сидели трое разновозрастных мужчин. Один совсем парнишка, лет двадцати, бритый налысо. Не отрывал от блондинки плотоядного взгляда, не двигался, даже не дышал как будто. Рот у него был приоткрыт, по подбородку тянулась слюна.

Двое других сосредоточенно следили за приготовлением еды: ворошили угли, вращали по очереди импровизированный вертел, тыкали в висящую на нем тушу, проверяя готовность. Корка у туши была сильно темная, пригорелая, но сукровица еще сочилась. Пахло, впрочем, бесподобно. Чернов втянул носом воздух и остановился.

– Ты еще кто? – недружелюбно поинтересовался старший.

– Я позвала. – Блондинка перестала танцевать, спрыгнула сначала на капот, потом на землю. Парнишка у костра разочарованно вздохнул и переключился на созерцание еды. Рот он так и не закрыл, слюна намочила футболку. – Это он ножик нам дал, понятно? Свой. С нами же ехал.

– Все мы тут вместе ехали, – хмыкнул второй и с силой воткнул металлический прут в тушу над углями. – Этот тоже ехал. Доехал вот…

Все разом засмеялись.

– Да нет же, – блондинка выключила музыку на телефоне, – прям с нами. Ну вы чего?

– Не помню его, – отозвался старший и махнул капающему слюной парнишке. – Чего завис, верти давай иди, а то бочина сырая. У меня руки устали.

Парнишка молча послушался.

– Люблю мясо, – сказала блондинка и прижалась к Чернову боком. – А ты?

– Угу, – согласился Чернов и запустил руку ей под майку.

– Слышь… – Второй угрожающе двинулся на Чернова. – У нас тут очередь. Ты после меня, усек?

– А я сейчас этого хочу! – Блондинка взяла Чернова за руку и капризно скривилась.

– Уговор! – Старший недвусмысленно махнул железным прутом. – Порядок должен быть, ясно?

– Ладно. – Женщина отпустила Чернова и протянула руку второму. – Пошли сейчас тогда. Пока настроение не пропало.

А вот у Чернова настроение пропало. И аппетит тоже куда-то делся. У туши от нагрева со свистом лопнул глаз и стек на угли. С очередным поворотом вертела показалась культя без пальцев и с закопченным циферблатом часов на запястье.

Запах жареного уже не казался таким приятным. Чернов с тоской подумал о спрятанных в машине крекерах и кареглазой Зайке. Надо ей еще раз позвонить, решил он. Помириться.

– Я вернусь, – сказал он старшему, хотя возвращаться не собирался.

Блондинка со вторым уже скрылись в высоких стеблях овса и, судя по хрусту стеблей и синхронному мычанию, обошлись без прелюдий.

Чернов вернулся на трассу. Потоптался вокруг водовоза – надо бы воды набрать, а не во что. Может, раз в бардачке нашелся нож, найдется и пустая бутылка? Или не пустая. Люди часто берут с собой в дорогу воду. Надо поискать. Он бодро зашагал в направлении своей машины, размахивая ключами. А если все-таки попробовать свалить отсюда? Тачка, конечно, не вездеход. Скорее всего, застрянет в канаве, как другие. Врастет, как тот зеленый седан. Или проскочит? Если разогнаться как следует? Или плюнуть и пойти пешком? Зайка-то хоть и обижается, но ждет.

Машину он нашел не сразу, пришлось определять с помощью брелока. Солнце уже нагрело салон, внутри плохо пахло. Чернов наскоро съел все крекеры. Потом полез на крышу, ловить связь – в прошлый раз сработало, вдруг и тут поймается. Индикатор показал аж три с половиной палки.

– Везучий я! – сказал себе довольно Чернов и набрал жену.

В этот раз она взяла трубку сразу.

– Зайка! Ждешь меня, знаю. Я скоро вернусь.

На том конце раздался всхлип.

– Ну, не плачь. Обещаю, теперь все будет по-другому. Все будет хорошо.

– Что ты с ним сделал, псих?! – Жена зарыдала. – Где он?!

– Кто, зайка? Это я, твой муж, Чернов Евгений Олегович.

– Что ты с ним сделал? – Голос в трубке перешел на визг. – Скажи, что он жив!

Чернов расстроился. Вроде же правильно запомнил имя, написанное на правах. На всякий случай с риском потерять сеть лег на крышу машины животом и заглянул в салон через стекло. Прикрытое серой больничной пижамой тело лежало на заднем сиденье. Неподвижно, как и раньше.

– Теперь он – это я, – мягко сказал в трубку Чернов. – Ты только не переживай. И не обижайся. Я скоро приеду, обещаю.

Отбой он дал сам. Зайка права, замена получилась неполная. Чтобы полностью стать Черновым, нужно того, другого, отнести в автозак. И все сразу окажется на своих местах. Буквально.

Он вытащил тело из салона. Сначала одел в больничные штаны с рубахой, радуясь, что размер совпал, – джинсы с футболкой мертвого и уже ненастоящего Чернова на нем тоже сидели как влитые. Потом поволок труп к началу пробки.

Есть пока не хотелось – хорошая штука крекеры. Про блондинку он и думать забыл. Идея растолкать чужие машины, разогнаться, перескочить канаву и поехать к Зайке прямо через поле, сминая колосья, нравилась все больше. Как ледокол через замерзшее море. Сравнение настроило на романтический лад, и Чернов даже замурлыкал под нос какую-то песню. Слов не помнил, только мелодию, и что песня про матроса, который долго плавал. Кажется, жена ему из-за этого изменила. Но Зайка же не такая. Она точно дождется. Теперь все будет хорошо. Чернов улыбнулся этой мысли.

Золотое море безмятежно колыхалось по обе стороны трассы.

Черт № 11

Герман Шендеров

ЖУРЩ

Посвящается Герману Петерсону, моему крестному, работавшему в СССР оператором на «Мосфильме». Мне жаль, что сам рассказ ты уже не прочтешь

– …приглушенные цвета кино застойного периода обусловлены использованием пленки «Свема», за счет чего…

Вовчик повел плечом: отстань, мол. Серов не сдавался: свернутый в трубочку тетрадный лист отправился на штурм Вовчикова уха.

– Миха, хорош!

Тот не послушался, и Вовчик уже обернулся было, чтобы прописать другу ответку, но дернул коленом, и парта загрохотала. Лекторша прищурилась:

– Серов!

Миха дурашливо отдал честь:

– Я!

– К пустой голове не прикладывают. Ну-ка, встань и расскажи, с чем связан контраст финальной сцены по отношению к остальному фильму.

Серов наморщил брови. Посмотреть «ЖУРЩ» было домашним заданием по истории и теории игрового кино, но, как и другие нудные задания, это было делегировано Вовчику. В далеком детстве Миша случайно застал «ЖУРЩ» по телевизору, но запомнил только напугавшее его чучело огромного сома, в чью пасть камера делала наезд перед сменой сцен.

– Ну… После нее фильм заканчивается?

– Садись, Серов. Я тебе это на семинаре припомню. Владимир, вам тоже весело? Может, вы ответите?

Раскрасневшийся после битвы за ухо Вовчик встал и монотонно зачитал из конспекта:

– Финал фильма контрастирует с основным содержанием потому, что его доснимал другой режиссер после смерти Олега Горбаша, чтобы «ЖУРЩ» не остался «полочным» из-за мрачного финала. Изначально фильм заканчивался долгим планом того, как Тишин спускается в подвал.

– Еще? – допытывалась лекторша.

Серов же свернул очередное орудие и направил его в самую уязвимую часть Вовчика – «копилку», торчавшую из сползших джинсов товарища.

– Ну-у-у… Цвета яркие, солнце. Съемки вне павильона. В кадре впервые появляются дети. И… Миха, заманал! А еще в сюжете не раскрыто, как арестовали Лефанова и почему у него фингал…

– Садитесь, Володя. И заодно отдавите руку Серову. Но вы упустили главное: роль Зориной исполняет уже не Надежда Горбаш, а дублерша. Дело в том, что Надя тяжело пережила смерть отца и в кино больше не снималась. – Решив, что достаточно накошмарила студентов, лекторша продолжила: – Также для кино эпохи застоя были характерны монотонность и замедленный ритм, а в основе сюжетов лежало в первую очередь именно социалистическое содержание. «ЖУРЩ» же выделялся тем, что тяготел к мотивам кино перестроечного с характерной для оного осторожной критикой советской власти и даже эротическими подтекстами, тем самым знаменуя смерть жанра.

Лекторша продолжала вещать про голландский угол, использование трансфокатора с наездом на лица героев в драматические моменты, а Серов наконец дождался, пока севший на морозе мобильник воскреснет, и, оставив в покое Вовчика, принялся метать виртуальных птиц в виртуальных же свиней. Сосредоточенный на игре, Серов пропускал мимо ушей то, что лекторша рассказывала будущим режиссерам:

– Хотя съемки и длились смешные шестьдесят три дня, скрупулезность подхода читается во многом. Например, Горбаш, последовав примеру Гайдая, наснимал почти полчаса «зайчиков», которые отвлекли бы цензоров Госкино от основного содержания. Опытный режиссер, ученик опального Льва Фадеева, он четко знал границы дозволенного, поэтому весьма легко подготовил эпизоды «на заклание» так, чтобы сюжет не пострадал. Кстати, обратите внимание, что в фильме нет ни одного известного вам актера. Это связано с тем, что Горбаша в богемной среде не любили, считали прихвостнем режима и работали с ним неохотно. Говорят, Таривердиев плюнул ему в лицо. Почти вся съемочная группа состояла из любителей и студентов…

– Анна Сергевна, – обратился к ней кто-то с задней парты, – вопрос: а вот это привидение в окне…

Лекторша усмехнулась:

– Это не привидение, Шевелева. Хотя в какой-то степени… С этой фигурой связана одна печальная история. Дело в том, что жена Горбаша, Галина, снялась всего в одном фильме – «Горнистке с веслом». Потом был перерыв на беременность, декрет… А через четыре года Галины не стало. И, полагаю, Горбаш «подарил» ей роль в своем последнем фильме, отдавая дань памяти, и вклеил ее фото на монтаже.

Серов тихо выматерился – мобильник снова сел.

1976

– Товарищ Зорина, цветы вам не в отчет, а от чистого сердца!

Горбаш болезненно поморщился – опять подступало. Выловил из склянки таблетку промедола, бросил на язык, попытался проглотить. Таблетка прилипла к нёбу и вызвала приступ кашля. Режиссера согнуло, склянка выпала и укатилась. Слезящимися глазами он обводил съемочную площадку – никто даже не дернулся, чтобы подать воды, похлопать по спине, поднять склянку. С брезгливым злорадством мосфильмовцы наблюдали, как Горбаш дохает в кулак. Не выдержала «Зорина» – вскочила из-за стола под разочарованное операторское «Ну куда-а-а?!», подала отцу стакан. Горбаш осушил его залпом, но кашель прекратился не сразу. Надя держала его за руку и по-собачьи заглядывала в глаза:

– Папуль, может, хватит на сегодня? Отдохни…

– Некогда отдыхать, Надюш. Иди в кадр. Давайте еще дубль.

Актер, игравший Тишина, раздраженно тряхнул усталым букетом и закатил глаза. Помреж громко цокнул языком и занес хлопушку:

– Сцена пятая, дубль двенадцатый, начали!

Фрагмент из видео «Гроб – гроб – камера – мотор!»

– …и на втором месте, конечно, «ЖУРЩ» Олега Горбаша. Вроде бы обычная советская комедия о бюрократических перипетиях и служебном романе. Кинцо, которое почему-то любят наши мамы и бабушки и которым забивают эфир на новогодних каникулах, да? Не все так просто. Как вам мысль, что «ЖУРЩ» на самом деле – фильм о загробной канцелярии? Не верите? Вот аргументы.

Для начала обратим внимание на растения в кадре – все они увядшие, даже цветы, которые Тишин дарит Зориной. В его руках они еще свежие и живые, а в следующем кадре на столе – жухлые и мертвые. Скажете, киноляп? О’кей, едем дальше.

Посмотрим на лестницы – сквозной образ фильма. Вы заметили, что персонажи всегда спускаются по лестницам, но никогда не поднимаются? А если попытаться просчитать их маршрут по зданию ЖУРЩа, то получится, что это учреждение архитектурно невозможно! Это допустимо списать на недоработку, если не задумываться о том, что загробная канцелярия способна уместиться только в пространстве неевклидовой геометрии.

Явную отсылку дает Тишин: во время ссоры он, угрожая Лефанову разоблачением, оговаривается и называет его Левиафановым, то есть ссылается на библейское чудовище, изгнанное в Чистилище!

Сюда же вписывается комический персонаж, указанный в титрах как Рыбак. Он все носится со своей банкой червей и мечтает после рабочего дня поехать на рыбалку. А вспомните еще одного Рыбака с большой буквы? Я о святом Петре, который, согласно Писанию, встречает усопших у врат рая. И так как за весь фильм персонаж на рыбалку не попал, становится ясно, что в рай дорога закрыта.

Еще деталь. «ЖУРЩ» снят в мосфильмовском павильоне, а события фильма происходят в помещении. Персонажи ни разу не выходят на улицу. Эту улицу даже не видно в окнах, там абсолютная темнота, как будто здание находится под водой. А что еще находится под водой? Правильно, Левиафан.

Более того – в самом названии зашифрован намек на преисподнюю. Что, по-вашему, означает «ЖУРЩ»? «Жилищное управление района Щелково?» Не только. Некий Даниил Андреев, сын писателя Андреева, в тысяча девятьсот пятьдесят восьмом написал эзотерическое произведение «Роза Мира», в котором описывал загробную жизнь. В том числе и нижний, восьмой слой ада, настолько кошмарный, что у него даже нет описания, а единственный его узник – Иуда Искариот. Угадаете, как назывался этот слой?

Не вижу смысла упоминать предфинальную сцену, где Тишин приходит в разрушенный интернат, берет метлу и сметает сломанные детские игрушки и порванные рисунки в подвал, а потом спускается туда сам. Камера смотрит на темный дверной проем целые двадцать секунд, показывая нам, куда отправляется главный герой. На самое дно ада, к Иуде, в Журщ.

И капелька реальной жути. Вы наверняка замечали, что в паре кадров за окном ЖУРЩа можно разглядеть бледный силуэт. Имеющие ум уже прочли на Вики, что таким образом Олег Горбаш почтил память своей усопшей жены, вклеив в кадр ее фото. Но давайте приблизим изображение. Видите закрытые глаза, припухлость, неестественно-белый цвет кожи? Да, дорогие мои, это – посмертная фотография Галины Горбаш, сделанная в день похорон. А где обитают мертвые? То-то же.

А сейчас вы узнаете, какие мрачные тайны скрывает в себе фильм Эльдара Рязанова «Гараж», – но после небольшой рекламной интеграции…

2019

Большой зал МИА «Россия сегодня» подавлял размерами; свет проектора бил в глаза, отчего зал казался колышущимся морем неодобрительно перешептывающейся плоти. Сощурившись, Серов нашел в первых рядах лицо Куньина. Тот благодушно кивнул своему протеже. Серов начал:

– Уважаемые коллеги и жюри! Позвольте представить наш проект – ремейк советской классики – «ЖУРЩ». Этот фильм наравне с фильмами Рязанова и Меньшова стал своего рода классикой советской драмы. Сюжет о любовном треугольнике между юной бухгалтершей, коррумпированным начальником и его помощником стал неотъемлемой частью нашего культурного кода. Фразы из фильма, такие как «Больше справок – крепче сон!» и «Бюрократия спешки не любит!», давно разошлись на цитаты. Тема противостояния скромного Тишина и нечистого на руку Лефанова, задумавшего нажиться на ремонте детского интерната, актуальна и сегодня. «ЖУРЩ» всегда был моим любимым фильмом, поэтому я и моя команда решили возродить советскую классику с прилежанием, достойным наследия Олега Горбаша. Чтобы воспроизвести дух оригинала, съемки было решено провести в том же павильоне «Мосфильма». Стремясь к аутентичности, мы даже раздобыли часть декораций из оригинала. В том числе – то самое легендарное чучело сома, ставшее негласным символом «ЖУРЩ». К кастингу мы подошли не менее ответственно. Хотя многих актеров уже нет в живых, мы сочли возможным дать им «вторую жизнь» с помощью современных технологий. Так, например, наши программисты смогли «оживить» в виде тридэ-модели незаменимого Лефанова.

На полотне за спиной Серова в этот момент грозно морщил кустистые брови пепельный блондин. Одна бровь съехала на глаз. По залу побежали неодобрительные шепотки.

– Модель будет доработана, это черновик для презентации. Куда интереснее, что нам удалось связаться с дочерью режиссера, Надеждой Горбаш, и впервые с тысяча девятьсот семьдесят шестого года она вернется на экраны, правда, уже в эпизодической роли. А на роль Зориной после долгого кастинга была утверждена известная модель и блогерша – Лена Мандрагора, что привлечет к фильму внимание юной аудитории.

В этот момент кто-то в зале, не скрываясь, изобразил хлюпающие слюнявые звуки, но Серов, не изменившись в лице, продолжил:

– Но и это не все! В архивах мы нашли описание вырезанных цензурой сцен, которые мы также постараемся включить в фильм. Это не просто пересъемка, а скрупулезное переосмысление, и ремейк станет достойным возрождением классики, привлекая к ней внимание новых поколений. Спасибо!

Послышались вялые хлопки. Серов по-шутовски поклонился и сошел со сцены.

А уже в фуршетном зале дал волю нервам и вовсю глушил коньяк, стуча по зубам краешком снифтера. Кто-то хлопнул его по плечу, да с такой силой, что Серов едва не откусил кусок коньячного бокала. На столик тяжело навалился Куньин. Вопреки фамилии, он больше походил не на куницу, а на бритого наголо бульдога.

– Не трясись ты так! Нормально защитился. А на этих… не обращай внимания. Они – перхоть. Где надо – все уже решили.

– Как «решили»?

– А ты думал, я тебя просто так краснеть отправил? Все схвачено, за все заплачено.

– Так зачем же…

– «Протокол превыше всего!» – процитировал Куньин «ЖУРЩ» и повернулся к официантке. – Девушка! Мне тоже… пятнадцатилетнего! И лимона! Вернее, два с половиной лимона зеленых на безвозвратной основе. – Это уже Серову.

– Боже, храни «Фонд кино»! – Серов отсалютовал снифтером. – Выходит, можно приступать?

– Хоть завтра. А лучше – вчера. Ну, за «ЖУРЩ»!

Выпили. Приблизившись к Серову так, что у того глаза заслезились от коньячного духа, Куньин интимно прошептал:

– Инвесторы рассчитывают на определенный процент от бюджета, сам понимаешь…

И хищно сжевал дольку лимона. Серов кивнул. Он понимал.

1976

Еда казалась безвкусной, как бутафорская. Горбаш разрезал котлету пополам и потыкал пальцем – фарш был настоящим. Непонятно – то ли дело в побочках от обезболивающих, то ли начала отказывать нервная система.

– Но так не бывает, – произнес он вслух и ужаснулся тому, как гулко звучит голос в пустой квартире. Неосознанно захотелось повторить эффект. – Или бывает?

«Так не бывает!» – громыхнул в голове голос Фадеева. Непрошеным воспоминанием он ворвался в сознание, вытеснив собой прочие мысли. Точно так же он сам врывался на съемочную площадку, раздвигая своей громоздкой аурой по углам и мелкую шушеру, помрежей да осветителей, и звезд первой величины. Грохотал во всю силу богатырских легких, накручивая пшеничные усы: «Так не бывает! Где это видано, чтоб фашист с партизаном миндальничал?! Ты ухо выкручиваешь? Ну и выкручивай как надо!» И показывал как – на переодетом в нацистскую форму статисте, едва не доводя того до слез. «Запомнил?» Актер кивал.

Льву Фадееву не возражал никто. В мире советского послевоенного кино он слыл фигурой легендарной. Дважды дошел до Берлина: первый раз в составе группы документалистов в 1945 году, а во второй – в 1956-м в качестве номинанта кинофестиваля Берлинале. И дважды вернулся с наградами – медалью «За взятие Берлина», и «Серебряным медведем» за душераздирающую картину «Быль о Мальчише-Кибальчише» про замученного насмерть пионера-героя.

Когда Олег Горбаш, лопоухий харьковский сирота, поступал в московский ВГИК, он и мечтать не смел, что тот самый Лев Фадеев заметит его дипломную короткометражку (автобиографический очерк о жизни в оккупации). А Фадеев не просто заметил, но и предложил талантливому выпускнику место помрежа подле себя. И, создавая очередной пронзительный шедевр по произведениям Смилянского или Аланова, откидывался в режиссерском кресле и делился откровениями, которые молодой Горбаш впитывал как губка:

– Ты, Олежа, пойми: у нас каждый октябренок знает про всех этих героических партизан, комсомольцев, Волошину-Космодемьянскую. А эти в сороковые у себя там сидели и жаловались, что колбаса недостаточно жирная. Их надо на крючок ловить, на солененькое… Вот покажем, как девочку-пионерку фашисты холодной водой на морозе поливают. Страшно? Тому же итальянцу – нет, не страшно. Они, небось, и не знают, какие тут морозы. А если ее раздеть – тут слюна и потекла, как у собаки Павлова. Ты сам погляди, что они там у себя творят: один только «Капо» Понтекорво чего стоит! А «Ночь» Микеланджело «Золотого медведя» взяла! Эх, если б не наши худсоветы, я бы такого наснимал… Но этим старым хрычам если голую бабу в соку показать – зарежут, как пить дать. А на детей нашим, неиспорченным, плевать – дети и дети, даром что голые. Но этим капиталистическим извращенцам того и подавай. Им, в их Италиях и Германиях, другое неинтересно. А нам, в СССР, – нельзя. Приходится, видишь, выкручиваться.

И действительно, мастерски лавируя между отечественной цензурой и западной, жадной до «мякотки», публикой, Фадеев давил на самые больные точки зрителя, ведь никого не оставит равнодушным сцена издевательств над обнаженным беззащитным ребенком, а «броня» морального превосходства победившей фашизм страны не позволяла упрекать в эксплуатации детской наготы. Так, фильмы Фадеева после Берлинале-1956 стали неотъемлемой частью программы фестиваля. Столь значимых наград он, правда, больше не получал – в 1957-м «Золотую пальмовую ветвь» в Каннах забрал Калатозов, а «Золотого льва» в Венеции – Тарковский с тягомотным «Ивановым детством». Но Фадеев не приезжал с пустыми руками, наоборот, привозил полные чемоданы сувениров, чем неизменно привлекал к себе пристальное внимание советских спецслужб. Обильный багаж приезжал отдельно – спустя две недели в обязательном сопровождении накладной с перечнем содержимого. Фадеев хохмил:

– Спасибо нашему доблестному КГБ, а то не знал бы, что в каком чемодане искать!

Подарок на свадьбу Горбаша он привез из Италии, откуда вновь вернулся без наград. Отшутился: «Кабы мне „Золотого льва“ всучили, то твой сувенир не влез бы!» Невестой была актриса из очередного фильма Фадеева «Горнистка с веслом» – легконогая и гибкая, как веточка, Галина Котик. Она играла пионервожатую, организовавшую из отряда шестиклашек настоящую группу диверсантов, чтобы вместе дать отпор засевшим в селе нацистам. Разумеется, фильм заканчивался трагично: отряд был разбит, дети в одних трусиках лежали с простреленными головами вдоль берега Березинки, а раненая пионервожатая тонула, пытаясь добраться до ставки Красной армии с разведданными. Натурные съемки проходили в промозглом марте. Спортивная Котик переплывала Березинку дважды – первый дубль испортил рыбак, влезший в кадр. Галина, выйдя на берег, дрожала от холода, а белая блуза крепко обтянула стройную талию и остро торчащие рябиновые соски. Тогда Горбаш и понял, что пропал.

Замуж он Галину позвал уже через пару месяцев – когда ее стошнило на съемочной площадке от запаха разогретой пленки. А вот со свадьбой пришлось повременить до окончания съемок, так что платье невесте шили посвободнее, чтобы не сильно выделялся заметный животик, в котором начинала пинаться маленькая Надя. Фадеев явился на празднование с опозданием, поцеловал Галю – чуть более страстно, чем диктовали приличия, – потом отозвал Горбаша в сторону и торжественно открыл чемодан:

– Держи, молодожен! Пользуйся!

– Лева, ты что, это же очень…

Насколько это дорого, Горбаш и сам не знал. Новехонькая Bolex 16 приглашающе поблескивала линзами.

– Не примешь – обижусь! Да ты возьми, сам посмотри!

Горбаш взял камеру осторожно, как новорожденного.

– Швейцария! Ручная сборка!

– А какая легкая!

– Автоматическая зарядка, три сменных объектива… Лучше нее на рынке нет.

– Лева, я не знаю, как тебя…

– Иди сюда!

И Фадеев обнял Горбаша так, что у того едва ребра не треснули; прорычал смущенно:

– Ты ж мне как сын, Олежка…

Теперь эта камера, разбитая вдребезги, покоилась в обувной коробке на антресолях. Поверх лежала катушка с последними отснятыми на нее кадрами.

2019

Серов довольно откинулся на кресле, хватая ртом воздух.

– Блин, и где ты так научилась?!

Лена Мандрагора улыбнулась, демонстрируя украшенные жидким жемчугом виниры, сглотнула. Налила воды из кулера и прополоскала рот.

– Ты думал, в «этих наших тик-токах» только дебильные танцы для малолеток?

– Ну…

Дверь открылась. Девчонка-помреж – Серов не помнил ее имени – без стука заскочила в гримерку, ойкнула, вынырнула наружу и оттуда позвала:

– Михаил Дмитриевич, все в сборе…

Декорации уже были готовы: лестница главного холла, «щучьи хвосты» в кадках, темные окна, создающие ощущение позднего зимнего вечера, громоздкие столы с печатными машинками, желтый искусственный свет. Над головами участников съемочной группы грузно свисал закрепленный на тросах трехметровый сом с распахнутой пастью. Серов поднял голову, поморщился – оживший страх из детства пялился в ответ стеклянным глазом. Поймав декоратора, спросил:

– Не накернется?

Тот пожал плечами:

– Не должно.

Позвала помреж. Все скучковались вокруг основной камеры для фото. Из команды Серов почти никого не знал: их предоставил Куньин, отрекомендовав как «людей, которые умеют дешево и сердито». Немногими, с кем Серов договаривался лично, были Надежда Горбаш – экстравагантная дама с тонкими птичьими пальцами, отсутствующим взглядом и неизменной шляпой – и Лена Мандрагора – знакомая тик-ток модель («ссыль на мой онлифанс в описании, кликаем, зайчики!») с нереализованными актерскими амбициями, чем Серов и воспользовался, заманив ее в «ЖУРЩ». Домосед Вовчик, занявший место сценариста, предпочел работать на удаленке, присылая на почту переработанный сценарий по кускам с обязательными вставками продакт-плейсмента из присланного Куньиным списка.

Помреж бегала с маркером и тарелкой, чтобы все расписались. Написал свое имя Рыбак, выбранный из массовки за схожесть с Никулиным. Скрипел маркером по керамике «манекен» – статист из студии 3D-моделирования, на которого потом будут «надевать» цифрового Лефанова. Наконец, помреж вручила исписанную тарелку Серову. Достала смартфон, присела, чтобы все поместились в кадр, и скомандовала:

– Мотор!

Серов прокашлялся и принялся бравурно излагать, пародируя партийного функционера:

– Что ж, товарищи, дело нам предстоит важное, нужное и непростое. Воскрешать советскую классику – это не пятки чесать! Надеюсь, каждый отдаст всего себя этому делу и отдастся…

На этом слове Лена прыснула, и он сбился. Не глядя, махнул тарелкой в сторону камеры. Зашипел, тряся рукой, – ему как-то удалось удариться самому, не повредив тарелку. Та звякнула об пол, но не разбилась.

– Плохая примета, – осторожно заметил Леша, актеришка с вялым портфолио, взятый на роль Тишина за хрестоматийный вид «юноши бледного со взглядом горящим».

Серов пожал плечами и наступил на тарелку. Та треснула по центру надвое. Пришлось бить на более мелкие осколки, чтобы хватило всем.

Он отошел к столу с «кинокормом», вгрызся в ядовито-зеленое яблоко, но вкуса не почувствовал. Поняв, что набрал полный рот воска, выплюнул. Принялся проверять остальную еду и застонал от досады: все, от зефира до маленьких бутылочек шампанского, оказалось поддельным.

– Помреж, твою мать! Кто вместо еды притащил бутафорию?!

Помреж неслась к нему, зажимая ухом трубку. Серов вздохнул: намечались непростые съемки.

1976

Горбаш грыз очередную таблетку промедола – насухую, не было сил дойти за графином. Когда боль становилась невыносимой, изолированная кабинка звукорежиссера позволяла проораться. Согнувшись в три погибели, Горбаш скулил и баюкал страшную резь, угнездившуюся в промежности. Когда врачи сообщили, что рак простаты достиг терминальной стадии и пустил метастазы в позвоночник, он в глубине души вздохнул с облегчением. Не нужно больше корчиться, когда в уретру вставляют катетер; не нужно унижаться, добывая постыдный «секрет»; не нужно бегать по клиникам, умоляя совершить чудо. Оставалось единственное важное дело. С каждой сценой дублей становилось все меньше, а требования к актерам – все ниже. Горбаш махал рукой на мелкие недочеты; даже не стал заменять растения на площадке, когда те увяли из-за нерадивого помрежа. Декорации больше не перестраивали, а переставляли местами, наплевав на архитектурную достоверность.

В динамике раздалось шуршание – кто-то не выключил микрофон на площадке. Горбаш узнал голос оператора:

– Где Иудушка?

– Бес его знает. Может, в столовой. Хотя он и не жрет почти…

Второй голос принадлежал осветителю:

– Видал, как его высушило?

– Есть в мире справедливость. Хотя, по мне, за Льва Егорыча ему еще мало досталось.

– Кровожаден ты, Сева…

– Не кровожаден. Я с Фадеевым семь лет оттрубил. И никогда за ним ничего такого не водилось. А тут раз – прямо с площадки под арест, два – шпион, враг народа! И этому шпендрику кресло режиссера сразу под жопу – три. Случайность? Сомневаюсь. Да и кто валюту на видном месте…

Горбаш заскрежетал зубами – то ли от боли, пронзившей позвоночник, то ли от несправедливости, что выворачивала все его существо. Он надеялся не дожить до премьеры – никто не хочет смотреть на свои испражнения, а «ЖУРЩ» был именно этим: нечистотами души, высранной, выстраданной исповедью, после которой если его и не простят, то хотя бы узнают правду. Узнают, почему он не мог поступить иначе.

2019

– Тишин, ты зачем подал на формирование комиссии по ревизии?

– Вы, Борис Дмитриевич, меня не путайте! Все протоколы согласно Главку. Вы лучше за координацией методического совета следите.

– Забываешься, Тишин. У меня по существу дня пленарная пятилетка на кворуме…

Серов заорал в мегафон:

– Стоп! Фоны! Помреж! Кто опять шатается по площадке?!

Робкий актер, играющий Тишина, и его партнер по сцене – безымянный статист, с ног до головы затянутый в «зеленку», – застыли, обернулись к темному окну. Действительно, за декорациями снова кто-то бродил. Сцену с комическим диалогом, состоящим из бюрократической белиберды, где Лефанов и Ковалев петушились перед Зориной, снимали битые три часа, и каждый раз что-то срывалось. Сперва оператор не заметил, что кадр пересвечен, потом кто-то разбил банку с червями на столе Рыбака, а теперь в окнах, по сценарию непроницаемо-черных, мелькал чей-то силуэт. Девчонка-помреж уже бежала за декорации, Серов утирал пот со лба. Покосился на висящего над площадкой сома. Казалось, тот слегка изменил положение.

– А он всегда так висел?

– Так света много. Греется – усыхает, – пожал плечами оператор.

Пришла Лена, протянула стакан:

– Я тебе водички из кулера принесла.

– Спасибо. Готовься, скоро твоя сцена.

Вода отдавала на вкус то ли лягушками, то ли болотной тиной.

Вернулась помреж. Под руку она вела Надежду Горбаш. Та упиралась, оглядывалась и жалобно, как ребенок, лепетала:

– Я маму там видела! Честно!

Серов прошипел:

– Уведи ее с глаз долой. Если я сегодня эту сцену не досниму…

Помреж кивнула и потащила дочь великого советского режиссера вниз по лестнице. В отсутствие помощницы Серов взял хлопушку, объявил:

– Сцена двенадцатая, дубль… – Вместо номера дубля на хлопушке было размазанное белое пятно. – Хер знает какой. Мотор!

Тишин и «зеленый человечек» вновь затеяли бессмысленный диалог. Серов прикрыл уставшие от яркого освещения глаза. Однако стоило поднять взгляд, как…

– Стоп! Мать вашу! Вконец охерели?! Вам там что, медом намазано?

Серов вскочил с режиссерского кресла и, сжав кулаки, принялся по кругу обходить декорации, намереваясь вытрясти душу из того, кто сорвал ему очередной дубль. Но вытрясать душу было не из кого.

1976

Тишину квартиры одинокого вдовца нарушал лишь уютный стрекот проектора. «Летний вечер» превращал желтые обои в подвижное изображение, но Горбаш не смел смотреть. Он и так знал, что за картины разворачиваются на куске стены между сервантом и радиолой. Знал, ведь в тот день именно он крутил ручку злосчастного Bolex.

Это было начало шестидесятых. После свадьбы дела у Горбаша пошли в гору. Фадеев доверял ученику снимать самостоятельно все более значимые сцены, а вскоре после рождения Нади назначил его сорежиссером, и в титрах фильмов красовалась подпись «Фадеев – Горбаш». Последний, сидя на премьере, горделиво заглядывал в лица коллегам: «сорежиссер», каково, а?

Как известно, после белой полосы неизменно следует черная. Все началось с боли при мочеиспускании. Горбаш поначалу не обращал внимания на досадную неприятность – грешил на железную скамейку, куда имел привычку садиться, гуляя с коляской. К врачу обратился не сразу и лишь по настоянию Гали – когда при эякуляции вместо приятной истомы испытал такую муку, что казалось, будто в промежность вкручивают длинный шуруп. Анализы подтвердили опасения: гиперплазия предстательной железы, или, проще, – аденома простаты. Проще, впрочем, не стало. Несмотря на лечение, болезнь прогрессировала, и скоро дошло до того, что по ночам он будил криками своих девочек, пытаясь опорожнить мочевой пузырь. О половой жизни пришлось забыть – даже когда ему удавалось привести себя в боевую готовность, от одной мысли о том, какой адской болью для него кончится процесс, все опадало и съеживалось.

Подавленное настроение Горбаша не укрылось от наставника. Фадеев как мог подбадривал ученика, устраивал ему приемы у лучших врачей, привозил из-за границы таблетки, не обращая внимания на косые взгляды гэбистов. Но усилия были тщетны. Сорежиссер угасал на глазах, страдал и его брак. В гостиной появилось раскладное кресло, на которое Горбаш уходил ночевать, а вернее, пьяно ворочаться под душным одеялом от ненависти и жалости к себе. Он пристрастился к выпивке – исключительно высокоградусной, чтобы не нагружать лишний раз мочевой пузырь. Напившись, придушенно рассказывал Фадееву:

– Уже год как вразжопицу спим. Мне на нее даже смотреть неловко. Она вроде и говорит, что я ни в чем не виноват, а все равно…

Новым витком этой спирали стал пятидесятилетний юбилей Фадеева. Тот отмечал у себя на даче – с размахом, импортной выпивкой и салютом. «Как у генсека», – опасливо шутили гости. После салюта разъехались все, кроме четы Горбашей. Гале, утомленной заботой о Наде, давно хотелось куда-то выбраться. Олег тоже не спешил домой, зная, что его ждет очередная попытка исполнить супружеский долг, а после – позорное самоизгнание на раскладное кресло. В общем, обоим не хотелось, чтобы вечер заканчивался. Надя осталась у бабушки – Галиной мамы, пластинка уютно шуршала, коньяк мягко прокатывался по горлу, да и Фадеев настоял, чтобы Горбаши заночевали у него. Захмелевший хозяин благодушно поглядывал на супружескую пару, не забывая наполнять бокалы. Спросил:

– Олежа, ты чего такой отмороженный?

– В смысле? – Импортный коньяк, хоть и шел мягко, крепко заседал в голове.

– Чего нахохлился как сыч? Погляди, какая у тебя жена-красавица сидит-скучает, а ты ноль внимания.

Горбаш повернулся к жене. Та и правда была красавица. После родов она даже стала стройнее, только увеличилась грудь, выглядывавшая из фривольного платья, пошитого по выкройкам из привезенных Фадеевым Burda Moden. Галя вздохнула.

– Ну… Руку ей на коленку положи, я не знаю.

И Фадеев грубо взял руку Горбаша и стиснул на голой Галиной коленке; по ее телу пробежала едва заметная дрожь.

– Поцелуй ее, что ли. Ты не умеешь? Тебе показать?

И отороченные хемингуэевской щетиной губы впились в Галино лицо. Горбаш возмущенно всхрапнул, но не двинулся с места. Галя замерла, как статуя горнистки, но вот ее грудь, напротив, часто вздымалась.

– Теперь ты…

И раскрасневшаяся Галя сама потянулась к Олегу за поцелуем.

«Что мы вытворяем? Что происходит?» – гудело в голове от риторических вопросов.

Потом все трое поднялись на второй этаж, а то, что случилось дальше, до сих пор казалось Горбашу похмельным сном. Он помнил переплетенные тела: возможно, одно из них принадлежало ему. Помнил влажные шлепки, чужие ладони на Галиных ягодицах и еще помнил, что стоны, которые Фадеев извлекал из его жены, были ничуть не похожи на те, которые она издавала в постели с ним самим, – точно опытный скрипач отобрал инструмент у своего ученика и теперь виртуозно исполнял недоступные протеже композиции.

Это повторялось не раз и не два – сначала на даче у Фадеева, потом они осмелели и принялись «музицировать» у Горбашей дома. Сам Горбаш хоть и чувствовал себя сбоку припека – обугленной коркой на румяном, раскрасневшемся каравае, но не роптал: понимал, что Фадеев дает Гале то, чего он сам дать неспособен. Поначалу пытался участвовать – гладил любимую, шептал на ухо ласковые непристойности, обцеловывал шею, но вскоре занял позицию наблюдателя в кресле напротив. Фадеев не одобрил:

– Нет уж, без дела ты сидеть не будешь. Мы же все-таки режиссеры. Давай снимать кино! Неси сюда свой «Болекс».

Так сорежиссер Горбаш на выходных превращался в оператора. Bolex стрекотал, как швейная машинка, пока Фадеев раз за разом «прошивал» Галю, будто пришивая ее к себе. От Горбаша не укрылось, что та начала принаряжаться к приходу Фадеева, побрила между ног, а в глазах вновь появилась пропавшая было искорка. Трудно было не замечать ее сочувственного взгляда, в котором читалось: «Когда же ты поймешь?»

Понял Горбаш слишком поздно. После очередной «сцены», когда супруга блаженно откинулась на кровати, демонстрируя мужу измочаленные свои «струны», а Фадеев жадно пил прямо из чайника, дверь спальни отворилась, и на пороге появилась заспанная двухлетняя Надя в ползунках. Позвала плаксиво:

– Мама!

Горбаш едва успел прикрыть промежность и вскочил, растерянный. Галя неловко укрылась простыней. Кто не растерялся – так это Фадеев. Громыхнул шутливо:

– Что за дела? Посторонний на площадке!

Сюсюкая, подхватил хнычущую Надюшу, прижал к груди.

– Кто это тут у нас не спит? Кто у нас такая красавица? Вся в маму…

Фадеев всегда ладил с детьми – сказывался опыт работы с актерами, многие из которых были еще дошколятами. Надюша быстро успокоилась. Бархатным баритоном он запел, укачивая:

– Баю-баюшки-баю, не ложися на краю, придет серенький волчок…

Что сделает серенький волчок, Горбаш дослушивать не стал – вырвал дочь из рук Фадеева, и та тут же разревелась. По-новому он взглянул на своего наставника, лучшего друга, человека, заменившего ему погибшего во время оккупации отца: перед ним стояло чудовище. Чудовище с сальными глазами и еще влажным после Галиного лона отростком, который вновь налился кровью, стал болезненно-малиновым и вздымал свою слепую голову к новой «жертве». Совсем иначе теперь виделись сцены с пытками и убийствами пионеров-героев, когда Фадеев с режиссерского кресла покрикивал: «Не жалей его! Ты пороть его должен, а не гладить!» Пронеслись перед глазами кадры с обнаженными, расстрелянными, забитыми прикладами, сожженными и задушенными детьми, те самые, что не раз вызывали овации фестивальных снобов, коих сам Фадеев клеймил «извращенцами». А Горбаш стоял с орущей дочерью на руках и осознавал, что самого страшного из них он сам пустил в семью.

«Летний вечер» продолжал стрекотать, хотя пленка давно закончилась, но Горбаш сидел, уткнувшись лицом в ладони, не смея поднять головы, точно гадкие воспоминания отпечатались на желтых обоях.

Из интервью с Романом Волошиным, блогером и кинокритиком

– Как вы относитесь к тому, что «Фонд кино» анонсировал съемки ремейка «ЖУРЩ»?

– Плохо. А как еще к этому относиться? Переснимать культовую классику – это как пытаться воскресить любимого, но давно погребенного родственника. От самой идеи воротит на стадии питчинга. Вы же слышали, что Лефанова отрисуют в цифре? И уж я молчу про актерские таланты этой Манд… рагоры. Извините. Суть в том, что воскрешение мертвецов – процесс противоестественный и всегда заканчивается трагично. Да, результат может быть похож на усопшего, но он смердит, разлагается, он мертвый, бездушный наконец! Вспомните раскрашивание «Семнадцати мгновений весны» – это же чистая танатокосметология. То же самое здесь – я уверен, что новый «ЖУРЩ» не принесет никому радости, он будет разлагаться на искаженные смыслы и поруганные воспоминания. К тому же, простите, учитывая, что в режиссерском кресле сидит Серов… Скажем так, нужные руки он пожимает гораздо лучше, чем снимает кино. В общем, я считаю это самой настоящей кинонекрофилией.

2019

Серов курил четвертую сигарету подряд. Сцены с Надеждой Олеговной давались тяжко: дочка великого режиссера то и дело устраивала истерики, настаивала, что «должна стоять здесь, а не там», терялась на площадке и переиначивала присланный сценаристом текст на свой лад, из-за чего съемка пары коротких эпизодов растянулась на часы и вся команда была уже на пределе. Велико было желание позвонить Вовчику, чтобы тот вычеркнул старую дуру из сценария, но всяческие критики и блогеры и так уже обвиняли Серова в изнасиловании классики, так что присутствие дочери Горбаша служило хоть какой-то индульгенцией за вставки упоминаний Сбербанка и крупного плана коробки конфет «Коркунов» на столе. И плевать, что никакого «Коркунова» на момент событий фильма и в помине не было. Из-за тягомотных дублей с Надей Горбаш на прочие сцены оставалось меньше времени, приходилось торопиться. Инвесторы Куньина откусили куда более щедрый процент от бюджета, чем рассчитывал Серов, а каждый съемочный день влетал в копеечку. Вдобавок над квартирой Вовчика прорвало трубы и пожгло всю проводку, залило ноутбук. Пришлось выуживать из бюджета деньги на отель. На замену испорченной технике Серов одолжил Вовчику свой старый планшет. Вовчик ругался на непривычный тачскрин, требовал купить ему нормальный компьютер, но каждый рубль был на счету. Матерясь, Вовчик, будто назло, присылал сцены с опозданием и с тонной опечаток. Статистов, носивших «зеленку», дизайнерская студия зачем-то тасовала, присылая каждый раз новых, так что первые полчаса уходили на вводный брифинг. Вишенкой на торте стало очередное опоздание актера, игравшего Тишина. Помреж напряженно слушала гудки в трубке, пытаясь дозвониться.

– Водички принести?

Лена потрепала Серова за плечо.

– Лучше коньяку.

– Зря ты. Пить надо не меньше двух литров воды в день, – поделилась она мудростью, почерпнутой из бездны тик-токов, и зашагала за очередным стаканом к кулеру. От его постоянного журчания у Серова уже глаз дергался.

– Ответил! – воскликнула помреж.

– Ну что?

– Не приедет…

– В смысле?

– Отказывается сниматься.

– Дай-ка трубку!

Серов выхватил смартфон и приготовился умасливать, а если не поможет – угрожать, но осекся, услышав жалобный лепет, – пожалуй, актер и правда идеально подошел на роль Тишина.

– Извините, Михаил Дмитриевич, не хочу подводить…

– Что такое, э-э-э… – Серов взглянул на помрежа, ожидая подсказки. Та произнесла одними губами. – Леша? Нарисовалось предложение пожирнее?

– Нет, дело не в этом…

– А в чем? Тебя гонорар не устраивает?

– Нет же, Михаил Дмитриевич, вы не смейтесь… Кажется, с фильмом что-то не то.

– Конечно, не то, Алексей! Исполнитель главной роли сниматься, видите ли, не желает!

– Да я серьезно, Михаил Дмитриевич. Понимаете, он как будто сопротивляется…

– Кто?

– «ЖУРЩ»! На площадке атмосфера… тяжелая, понимаете? Как под водой, и вот-вот давлением расплющит. Еще сом этот проклятый…

Серов поднял взгляд на сома. Тот бесил и его самого, вдобавок, кажется, с каждым днем провисал все ниже.

– Алексей, что за капризы? Я в детстве, кстати, этого сома тоже боялся, и ничего…

– Еще мне после той сцены сны снятся.

– Какой сцены?

– Ну вот когда я кричал на Лефанова, ну, на статиста, что если он ремонт приюта под себя подожмет, то я его грязные делишки раскрою. А тот на меня орет, что я дворником работать буду.

Серов и сам в последнее время спал плохо: постоянно казалось, что кто-то робко стучит в окно – и это на восьмом этаже.

– Ну? И что? Снится, как дворником работаешь?

– Да нет же. Мне Горбаш приснился. Сам Олег Горбаш, режиссер. Будто мы сидим на «шапке», а вместо фуршета на столе – он, мертвый. И вот вы встаете и начинаете его на куски нарезать. Живот вскрываете, а там – не кишки, а пленка. А еще эта ваша Лена на него сверху…

Серов поморщился – ох уж эти творческие натуры! Перебил:

– Леша, а Куньин тебе не снился?

– Какой Куньин?

– С которым у тебя контракт. Не забыл? Он мужик неплохой, но злопамятный. Ты отдохни сегодня, подумай хорошенько, а завтра с утра жду на площадке. А то ведь дворники всегда нужны!

И положил трубку, не дав ответить. Выматерился. Объявил:

– Планы меняются. Сегодня снимаем сцену, как Зорина собирает компромат на Лефанова. Лена, готовься!

– Как, без Леши?

– Да, без Леши. Как-нибудь. Помреж, напиши Владимиру, пусть внесет правки.

Серов вознес очи горе и поймал насмешливый взгляд сома. Казалось, тот улыбался.

Рапорт председателя цензурной комиссии Министерства культуры СССР

Фильм: «ЖУРЩ»

Постановлено вырезать следующие сцены.

1) Лефанов и Зорина сидят напротив друг друга, рука Лефанова под столом. Лефанов предлагает продвижение по карьерной лестнице в обмен на половые отношения.

Причина: домогательство, неприемлемое для советского экрана.

2) Лефанов крестится на коленях на чучело сома.

Причина: сцена религиозного суеверия.

3) Тишин инспектирует приют для детей-инвалидов, морщится от запахов и ужасается увиденному. Здание в аварийном состоянии, за детьми плохой уход, персонал груб и безразличен.

Причина: подрыв доверия к системе соцзащиты.

4) В здании ЖУРЩ лопаются окна, вода затапливает помещения, гибнут сотрудники.

Причина: изображение разрушения советского учреждения как антисоветская пропаганда.

Общие замечания: заменить интернат для детей-инвалидов на обычный детский дом.

1976

Пожилой монтажер крякнул, разглядывая фотографию:

– Нас за это комиссия по цензуре вые…

– Под мою ответственность! – рявкнул Горбаш, стараясь не смотреть на само фото. Впрочем, изображение и так отпечаталось у него на сетчатке, как на кинопленке.

Это был промозглый апрель 1963-го. После ареста Фадеева Галя отстранилась от мужа, да и сам Горбаш не знал, как себя вести. На «Мосфильме» он тоже ощущал себя неуютно: с ним перестали здороваться, руки не подавали, за спиной шептались.

Подвернулись долгие натурные съемки, и он на несколько недель уехал в глухие брянские леса – доснимать очередной партизанский эпос снятого с должности наставника. Съемочная группа едва ли не плевала в спину «карьеристу», но в лицо не смели сказать и слова – ходили слухи, что стоит встать на пути у Горбаша, как и за тобой приедет «черный воронок». Однако атмосфера всеобщего презрения была почти физически ощутима. Хотелось покаяться, объясниться, но… Стыд и страх опозориться на весь Союз – за себя и за Галю – запечатывали тайну не хуже грифа «совершенно секретно». Срочная телеграмма от тещи застала врасплох. Две скупые строчки:

«Галя покончила собой. Приезжай».

Тело Горбаш увидел уже в морге. Милиционеры сказали, что Галя выпила упаковку снотворного и легла в ванну. Записки не обнаружили, зато на раковине, намокшая, лежала газета «Правда» за понедельник. Милиция не придала этому значения и не нашла связи между самоубийством Галины и материалами, опубликованными в номере. А вот Горбаш быстро обо всем догадался.

Галя пролежала двое суток, прежде чем соседи по лестничной клетке отреагировали на крики напуганной и голодной Надюши. То, что Горбаш увидел на прозекторском столе, было полной противоположностью той Гале, которую он любил: стройность манекенщицы сменилась одутловатостью утопленника; бархатная кожа сморщилась и стала бледно-зеленой, под цвет плитки в морге. Непокорная раньше шевелюра поредела в результате мацерации.

На похороны помимо родственников явились мосфильмовцы – те, кто успел поработать с Галей над «Горнисткой с веслом». Когда закрытый, несмотря на старания бальзамировщиков, гроб с утонувшей «горнисткой» опускали в землю, Горбаш почти кожей ощущал густое презрение скорбящих. Наверное, он бы мог услышать шкворчащие на губах слова, вроде «шнырь», «чекистская шестерка», «Иуда», но их заглушал плач Нади, звавшей маму.

На поминки Горбаш не остался – не хотел ловить на себе ненавидящие взгляды. А еще не готов был прощаться и признавать, что Галя мертва. Он откладывал этот момент до последнего. Как выяснилось сейчас – до своего последнего фильма. Зато теперь он наконец узнал, зачем всеми правдами и неправдами вымаливал у милиции это фото.

От размышлений отвлек выматерившийся монтажер. Он топнул ногой, и из-под ботинка брызнуло склизкое.

– Сраные реквизиторы со своими червями. По всему павильону расползлись…

Новость в телеграм-канале

На съемочной площадке ремейка фильма «ЖУРЩ» в кулере для воды были обнаружены яйца аскарид. Часть съемочной группы отправилась на медосмотр, у некоторых выявлен острый гельминтоз. Анонимный источник утверждает, что это не первое происшествие и техника безопасности на съемках, мягко говоря, хромает.

2019

На площадке стало заметно меньше людей. Часть команды глистогонилась в клинике, а массовка просто плюнула на свои гроши и не явилась на съемки. Благо большинство массовых сцен уже было готово. Сцены, вырезанные цензурной комиссией из оригинала, было решено не включать в сценарий вовсе, и Серов слал умаявшемуся Вовчику голосовые со все новыми правками. Вовчика тоже пропоносило – видимо, в знак солидарности с командой. Рыбаку заменили червей на резиновых – во избежание. Статиста, изображавшего Лефанова, тоже пришлось в очередной раз заменить.

Лена демонстративно обходила новый, привезенный на замену кулер по кривой дуге и одну за другой сворачивала крышки бутылочкам «Эвиан», точно лисица – куриные шеи.

На очереди была сцена ареста Зориной: Тишин вызывает милицию, указывает на Лефанова, а тот предоставляет органам целую стопку «грязных» бумаг, на каждой из которых стоит подпись новенькой бухгалтерши. Лефанов – безликий статист в «зеленке» – смотрит с лестницы холла, как доблестные советские милиционеры уводят его любовницу.

Проблему недостатка массовки оператор решил, приблизив камеру. Даже уверил Серова, что так сцена приобретет «больший эмоциональный накал». Серов махнул рукой – уже лишь бы сняли. Пришлось переставлять освещение. Прячась от Горбаш, которая повадилась липнуть к нему, почему-то называя «папой», Серов уселся подальше от режиссерского кресла – на лестницу, прямо под сома, где должен был стоять Лефанов и наблюдать, как милиционеры уводят его любовницу. Закурил. От скуки вслушался в разговор осветителей, возившихся у него над головой.

– Гамму с синусоидой перепрел?

– Погоди, зигзагать надо, а то волны в рефракцию уйдут.

– Не уйдут. Если френелька в расфокус не свалится.

Ничего из сказанного Серов не понял, диалог был похож на поток бреда, которым перекидывались Тишин и Лефанов, чтобы впечатлить Зорину.

«Видать, Лефанов был убедительнее, раз она таки закрутила шашни с ним», – невпопад подумал Серов. А еще подумал, что сцена в оригинальном фильме гораздо убедительнее позорища, снятого им самим.

Сверху послышался хлопок, осветители помянули кого-то по матери.

Вдруг к Серову наклонился сом. Открытая пасть зияла чернотой невысказанного, точно сом собирался сообщить Серову нечто важное, но оно застряло в глотке. У Серова было меньше секунды на то, чтобы испугаться, а потом сработали рефлексы. Кто-то запоздало крикнул:

– Ложись!

Серов едва успел уйти с траектории падающей страхолюдины, и сом, как шар-баба на единственном уцелевшем тросе, с грохотом врезался в декорации, снеся начисто и лестницу, и стенку за ней. Если бы Серов промедлил…

Через двадцать с небольшим минут, запив коньяком запоздало нахлынувший адреналин, Серов скомандовал приостановку съемок. Никто не возражал. Кажется, наоборот, все вздохнули с облегчением. Только Надежда Горбаш убивалась, что «тарелочка теперь не склеится». На тарелочку Серову было плевать, как было плевать и на «ЖУРЩ», и на Лену, и на всю команду с высокой колокольни. Не на это он рассчитывал, когда они совместно с недоучившимся во ВГИКе Вовчиком пришли к гениальной в своей простоте идее: получить от «Фонда кино» грант на ремейк классики советского кино, который даже не нужно рекламировать. Заработать репутацию, обзавестись знакомствами, собрать кассу, и уже тогда наконец снимать настоящее кино. Но вот на про`клятый фильм Серов точно не подписывался.

– На хер! На хер все!

Добравшись до дома, он рухнул на диван и отключился. Однако кто-то настойчиво и ритмично принялся барабанить по оконному стеклу:

– И ты иди на хер, восьмой этаж же!.. – сонно протянул Серов, но открыл глаза.

За окном никого не было, но звук продолжился. Вибрировал мобильник на стеклянном столике. Звонил Куньин. Сглотнув, Серов взял трубку.

Газета «Правда». 19 апреля 1963 г.

Военная коллегия Верховного Суда СССР вынесла приговор предателю Родины и врагу народа Льву Фадееву. Суд признал его виновным в антисоветской деятельности и шпионаже. Лев Фадеев был арестован после обыска, в ходе которого были обнаружены изготовленные им запрещенные материалы и валюта.

На закрытом заседании суд справедливо определил степень вины обвиняемого. Лев Фадеев приговорен к расстрелу, а все его фильмы будут изъяты из проката и уничтожены.

2019

Серов въехал на территорию мосфильмовского концерна с тяжелым сердцем. То и дело поглядывал на дисплей телефона – казалось, что Куньин сейчас позвонит снова. До сих пор в ушах звенело от его рыка.

«В смысле „на хер“, Миша?! Думаешь, можно так легко соскочить? Деньги пущены в оборот, Минкульту нужна отчетность. Решил слиться? Да пожалуйста. Только тебя, Миша, ни к одной киностудии на пушечный выстрел не подпустят, понял? Я позабочусь. Будешь на региональном ТВ прогнозы погоды снимать, и то если повезет. Я не угрожаю, не думай, но тут слушок ходит, что один из наших инвесторов в девяностые за такое людей уазиками надвое рвал. Думай, Миша, думай».

И Серов думал. До самого утра. А едва забрезжил рассвет, позвонил девчонке-помрежу и велел вызвать всех на площадку. По дороге заехал в супермаркет и набил багажник минералкой для Лены.

Съемки шли, что называется, без огонька. Подавленные актеры устало перебрасывались репликами, «светики» на пару с операторами вполголоса несли какую-то чушь про «чебурашку на торшерке и ребра трактора». Надежда Горбаш, чьих сцен на сегодня не планировалось, уселась на площадке и все вертелась на месте, будто выглядывая кого-то в темных окнах. Леша, окончательно сжившись со своим персонажем Тишиным, начал заикаться, поэтому обличительное выступление перед трудовым коллективом, после которого Лефанов должен был его уволить, получилось жалким и лепечущим. Серов мучился недосыпом, глушил кофе и закусывал анальгином – от стресса разболелась голова. Сом снова висел на своем месте и насмешливо поглядывал на ускользнувшую жертву: мол, ты мне еще попадешься.

В перерыве Лена предложила расслабиться по старой дружбе, Серов без энтузиазма согласился. Член долго не хотел вставать. Так, с полувялым, у него кое-как получилось кончить, когда у Лены уже начинало сводить челюсть. Вопреки обыкновению, она не стала проглатывать, а сплюнула. Потом вгляделась в белесую лужицу и завизжала:

– У тебя черви!

– Что ты несешь?!

Сомлевший после вялого оргазма Серов опустил взгляд, но ничего не успел увидеть – Лена припечатала его семя кроссовкой.

– Сука, ты же в меня кончал! У меня, значит, тоже черви?!

Ее вывернуло зеленым смузи, которое Лена употребляла вместо еды. Шатаясь, она выбежала из гримерки прочь. Серов боязливо потер промежность и вроде бы даже ощутил, как в районе промежности что-то перекатывается под пальцами, будто сваренный рис в пакете.

Устало крякнув, он натянул штаны и позвал помрежа – Вовчик должен был прислать правки по финальной сцене. Помреж отдала распечатки, но вместо текста была какая-то белиберда – будто кота пустили гулять по клавиатуре.

– Это что за абырвалг?

Помреж пожала плечами.

Серов выругался и достал телефон. Набрал Вовчика. Пошли гудки, которые вскоре сменились голосовой почтой. Набрал еще раз, потом позвонил на все мессенджеры, оставил с десяток голосовых, но ответа не было.

– Ладно, пока снимаем по-старому, а вечером я к нему заеду. Лена где?

Помреж вновь пожала плечами.

Под конец съемок обессиленному Серову больше всего хотелось домой, под горячий душ и в постель. Но сроки поджимали. Отель, куда он поселил Вовчика, находился неподалеку. Ценой получаса препирательств и тысячной купюры Серов все же получил ключ от номера. Войдя, он сразу почувствовал вяжущую тревогу – ковролин под ногами хлюпал от влаги. Со стороны ванной что-то журчало.

– Вовчик, я зайду?

Не дождавшись ответа, Серов толкнул дверь и оказался по щиколотку в воде. Густой пар застил глаза. Вовчик лежал в ванне скособочившись, будто что-то прятал от Серова. Безжизненное лицо сплющилось о плитку, а тело находилось по шею в воде. Под потоком воды из душевой лейки колыхались распухшие пальцы по экрану неведомо каким чудом работавшего планшета. Повинуясь странному порыву, Серов заглянул в планшет: по экрану разрасталась уже знакомая бессмыслица, наполовину из бреда автокорректора, наполовину из хаотичных колебаний мертвых пальцев. Не в силах поверить увиденному, Серов осторожно ткнул друга в плечо:

– Вов, ты чё? Вов, хорош!

Вовчик, видимо, не согласился и сполз по кафелю в воду, нырнув с головой. Планшет было уплыл вниз, но уперся в бугорок сморщенного пениса и остался на месте; пальцы продолжили свой ленивый путь по виртуальной клавиатуре, выводя новые строчки сценария. Оглушительно журщала вода.

1976

Почти все. Оставался финальный рывок. Директор картины давно уже отпустил вожжи, памятуя, что якобы происходит с теми, кто переходит Горбашу дорогу. Последние трое суток тот провел без сна – стоило смежить веки, как перед глазами вставали замученные киношными фашистами «фадеевские» дети. Они тыкали лишенными ногтей пальцами и шипели: «Ты тоже!» Промедол не спасал, и Горбаш сдерживал крики боли, жуя трубку отслужившего свое мочеприемника, на что брезгливо морщился помреж. К счастью, сцена была темная, освещения на площадке – минимум, и никто не видел его гримас.

Близился финал. По подлогу Лефанова за финансовые махинации арестовали Зорину, а Тишина уволили по статье на общем собрании рабочего коллектива, единогласно одобрившего это решение. И теперь, оплеванный, он стоял посреди пустого, так и не отремонтированного интерната для детей-инвалидов (которых, конечно же, советская цензура не позволит показать). Под ногами хрустели сломанные игрушки, шелестели обрывки рисунков…

Именно так себя чувствовал Горбаш, похоронив Галю. Никогда он не думал, что все закончится подобным образом. Поначалу он искренне пытался решить дело миром, умолял Фадеева:

– Пожалуйста, Лева, не приходи больше. То, что мы делали… Это неправильно, мерзко. Тем более это видела Надя.

– Она ж мелкая, что она там понимает?

– Я понимаю, Лева. Понимаю, кто ты такой на самом деле.

– И кто же? – скалился Фадеев.

– Такой же развратник, как и те, для кого ты снимал эти мерзости.

– Мы снимали, Олежа. Ты приревновал, что ли?

– Пусть так. Умоляю, отступись, Лева. Я не хочу угрожать.

– Угрожать мне? И чем?

– Я расскажу…

– Что? Что я трахал твою жену, а ты сидел с камерой? И кто пострадает сильнее? Камера-то была у тебя. Олег Горбаш – главный порнограф Советского Союза! Звучит, а?! И Галина Горбаш – первая советская порнозвезда. Это конец карьеры для вас обоих. Да и хрен с ней, с карьерой, вы же на Колыму уедете, лес валить. А мне… Я всех чекистов в лицо знаю. Вылавирую как-нибудь, не впервой.

Горбаш молчал, пораженный обликом наглого, неприкрытого зла, и не узнавал своего наставника. А Фадеев продолжил:

– А знаешь, не надо ничего рассказывать, я сам. Устрою коллегам, хе-хе, закрытый просмотр. Тут много кто Галю не прочь увидеть, так сказать, без галстука. У тебя проектор же был, «Летний вечер» вроде, одолжишь?

Ударил его Олег машинально. Кулак прошел вскользь по мощной челюсти, голова Фадеева слегка мотнулась в сторону. Блеснули наточенной сталью серые глаза.

– Вот она, Олежа, твоя благодарность?

Это был их последний разговор. Горбаш отчаянно жалел, что не может переиграть тот день, переснять дубль, внести правки в сценарий… Но жизнь – тот фильм, который снимают в хронологическом порядке, одним дублем. Актер, игравший Тишина, взялся за метлу и принялся сметать игрушечный мусор к подвальной лестнице. Боль в спине прострелила так, что Горбаш на секунду зажмурился, а когда открыл глаза, увидел…

– Лева?

– Привет, Олежа. Кино снимаешь? Про что?

– Про нас. Пусть знают. Пусть поймут. И Надя поймет.

Фадеев обернулся на площадку – так, что стало видно круглую дырку от пули в посеребренном сединой затылке.

– Извини, голова совсем дырявая. Мне кажется, или наша эта маленькая история закончилась иначе?

– Я хотел показать, что произошло бы, если бы я поступил «правильно». Рассказал всем правду. Ты бы действительно вылавировал, меня бы с треском выкинули из «Мосфильма», а Галя от позора покончила бы с собой…

Фадеев хохотнул, но тут же помрачнел.

– Извини. Не смешно. Ты мне только честно скажи: это же ты донес, да?

У Горбаша слова застряли в горле, он захрипел. Надя, заметив побледневшее лицо отца, побежала за водой к графину. Звукач выругался: кто там бормочет посреди дубля? Увидев почти беззвучно шевелящиеся губы Горбаша, осекся.

– Чего молчишь как партизан, Олежа? Я же все знаю. И кто в кабинет валюту подкинул, тоже знаю.

– В КГБ рассказали? – задушенно спросил Горбаш.

Сердце гулко бухало в ушах.

– В КВД! Я не здесь, Олежа, я у тебя в голове…

Палец Фадеева ткнул в лоб, вызвав приступ боли.

– Я не думал, что так выйдет. Только валюту…

– Так они только повода ждали… Думаешь, «Болекс» на зарплату куплен? Все мы не без греха.

– Чего тебе надо?

Горбаш замученно огляделся. Никто больше Фадеева не замечал – все были заняты съемками сцены. Актер, играющий Тишина, спускался в подвал, шурша по ступеням метлой. Грудь ожгло, будто изнутри ужалила медуза.

– За тобой пришел, Олежа. Пойдем?

Горбаш покачал головой, но его взгляд, будто усиленный трансфокатором, уже следовал за Фадеевым, тонул в черном зеве подвала, пока лестница не кончилась и его не поглотила тьма.

Актер, играющий Тишина, тоже был поглощен тьмой – стоял лицом к дальней стене бутафорского подвала и ждал команды «Снято!», но время шло, а ее все не было. Неужели в сценарии прописан такой долгий план? Раздались крики:

– Воздуха ему дайте!

– Папа!

– Скорую вызовите. Валера, вырубай уже камеру…

Лена Мандрагора разделась посреди торгового центра и попыталась снять с себя кожу! ШОК!

Необычный инцидент произошел в ТЦ «Мосфильмовском». Онлифанс-модель Лена Мандрагора (Елена Мандрыкина) вбежала в торговый центр, срывая с себя на ходу одежду, после чего попыталась подручными средствами снять с себя кожу, утверждая, что она «червивая». Девушку быстро скрутили и передали бригаде скорой помощи. Сейчас она содержится в спецучреждении.

2019

Серов плохо помнил, как вызвал по телефону портье, а тот – полицию, как его долго и муторно допрашивали, спасибо хоть налили кофе. По предварительному заключению, Вовчика хватил инфаркт: сочетание лишнего веса, горячей воды и двух стаканов виски стало для него фатальным.

Серов хотел было сразу рвануть к «Мосфильму», но уговорил себя заехать домой – переодеться и почистить зубы.

На площадке в его отсутствие работа шла полным ходом. «Светики» пауками ползали под потолком и о чем-то жужжали на своем непонятном осветительском языке, операторы с бешеной скоростью катались на операторских тележках, а декораторы, как работяги-муравьи, таскали материалы к чудовищной, геометрически и архитектурно невозможной конструкции, в деталях которой угадывался бывший ЖУРЩ, похожий теперь одновременно и на перевернутую башню, и на лабиринт.

– Что здесь происходит?! – возопил Серов, но ему не ответили – все были заняты делом. Недолго думая, он схватил за грудки первого попавшегося «муравья», тряхнул как следует, спросил: – Вы чё исполняете?

– Михал Дмитрич, все строго по сценарию…

– Какому сценарию?

– Владимир с утра прислал, помреж всем раздала…

– Как прислал, он же… Так, где эта помрешь?

«Муравей» указал усиками в сторону кошмарной башни. С досадой зарычав, Серов шагнул внутрь. Хотя башня снаружи упиралась в потолок павильона, внутри лестницы вели вниз; судя по количеству пролетов – в самые земные недра.

«Они яму в бетоне выкопали?» – подумал Серов и начал спускаться. Лестница пронизывала здание без всякой логики, проходя насквозь через перекошенные кабинеты и пыльные архивы. В одном он заметил Надежду Горбаш – пожилая женщина, едва не плача, стыдливо сжимала ноги, а статист в «зеленке» сосредоточенно ковырялся у нее под платьем. Не желая вглядываться в мерзкую сцену – их дело, – Серов зашагал ниже. К запаху разогретой пыли прибавилась вонь зассанных матрасов. Лестница шла через длинный коридор с множеством дверей. Серов шел и не верил глазам: за каждой находилось по палате, где на панцирных кроватях по двое, по трое лежали обнаженные дети, обмороженные, обожженные. Один, синелицый, с затянутым намертво пионерским галстуком, открыл мучнистые глаза и указал пальцем на Серова. Тот взвизгнул и ускорил шаг. Едва не ссыпавшись на очередном пролете, он встретил помрежа: та стояла на коленях перед чучелом сома и истово крестилась.

– Помреж! Какого хера происходит?!

Та не ответила. Под ногами ее валялись листы, покрытые «абырвалгом» с планшета Вовчика. Серов вчитывался в строчки без слов, последовательности, смысла и, холодея, понимал: все действительно идет строго по сценарию. Звонко клацнула хлопушка.

– Сцена последняя, дубль последний!

Раздался негромкий стук в окно. Подняв взгляд, Серов узнал то самое «привидение», про которое спрашивали на лекции; то самое, которое он сам добавлять в «ЖУРЩ» не собирался. Вот что имела в виду Надежда Олеговна, говоря «там мама»…

Утопленница ударила ногой по стеклу. Еще раз. И еще. Зазмеилась трещина. Сморщенная пятка выбила стекло, и на площадку хлынули темные холодные воды. Сперва смыло помрежа, приложило головой об угол шкафа. Потом в воду с громким шлепком свалился сом и радостно закружил на месте. Следом поток снес и Серова. Он ухватился за треногу камеры, но ту унесло вместе с ним. Непостижимым образом камера продолжала работать. Поток пробил его телом перила лестницы и понес с водопадом в черную бездну бесконечно уходящего вниз ЖУРЩа. Серов проплыл мимо устроившегося на краю лестницы Рыбака. На удочку ему попался Леша-Тишин, повис на леске, и теперь крючок разрывал ему щеку надвое.

– Клев-то, клев-то какой! – хохотал он.

Облепившие стены статисты в «зеленке» жадно работали жвалами, подобно жучкам-мертвоедам, пока Серов в обнимку с треногой падал в бездну. Пронзило понимание: они не воскресили «ЖУРЩ», а лишь надругались над трупом, вымазались по самые локти. То, что они принимали за признаки жизни, оказалось экспульсией трупных газов и шевелением немыслимо-гигантских червей, которые прямо сейчас пожирали осыпающиеся декорации. Серов до боли зажмурил глаза, ведь четко знал, что дальше по сценарию: наезд камеры в пасть сома.

Газета «Советская культура». 11 января 1976

27 ноября 1976 года на 48-м году жизни после продолжительной болезни прямо на съемочной площадке скончался выдающийся советский режиссер Олег Борисович Горбаш, внесший значительный вклад в отечественное киноискусство. Коллеги вспоминают его как трудолюбивого и приверженного советским идеалам человека.

Прощание с Олегом Борисовичем пройдет 30 ноября в ЦДК в 16:00.

2019

Последняя смена прошла как в тумане, и Серов почти не помнил, чем кончились съемки. Осталось тягостное ощущение выхолощенности, будто его проглотил, переварил и высрал дохлый сом. Тарелку склеили, но осколков как будто получилось больше. На «шапку» никто не остался. По завершении съемок у Серова не было сил ни радоваться, ни праздновать. Распорядившись подготовить материал для отправки Куньину, он поехал домой.

Стоило зайти в подъезд, как свет погас. Серов выглянул в окно лестничной площадки – темно, как на дне океана, даже новостроек напротив не видно. Похоже, отключило весь район. Он все равно из чистого упрямства ткнул в кнопку вызова лифта – безрезультатно. Вздохнув, Серов включил на телефоне фонарик, взялся покрепче за перила и начал спуск на свой восьмой этаж.

Из обзора Романа Волошина

…и снова «Фонд кино» помог кому-то освоить бюджет. Как и ожидалось, «ЖУРЩ» Серова – очередной бездушный кадавр, который явно сам стремится обратно в могилу, а цифровой Лефанов будет сниться мне в кошмарах. О продакт-плейсменте даже и говорить не хочу: все эти Сбербанки и «Билайны» в советских декорациях смотрятся трупными пятнами на теле фильма. Единственное, что в ремейке удалось воспроизвести близким по духу, – это такой же слащавый и фальшивый хеппи-энд, как и в оригинале. Разве что вместо улыбчивых пионеров здесь в кадре кривляются детишки инвесторов. И Тишину зачем-то пол-лица забинтовали… В общем, то, что сделал коллектив нового «ЖУРЩ», – настоящий грех против искусства. Неудивительно, что сценарист постеснялся упоминать свое имя в титрах: все причастные изгваздались в этой гнили по самые локти. К Надежде Горбаш, конечно же, у меня никаких претензий нет – у человека диагностирована прогрессирующая деменция, и она вообще вряд ли осознавала, в каком снимается дерьме. При этом провал в прокате ничего не даст: деньги выделены на безвозвратной основе при поддержке Минкульта, так что бракоделам продолжат выдавать средства, а значит, «Гараж 2», «Вокзал для двоих 2» и прочая буттгеррайтовщина неизбежны. Подытожим. О мертвых принято говорить либо хорошо, либо никак. Недавно в новостях сообщили, что режиссер Михаил Серов вскоре после завершения съемок неудачно упал на темной лестнице и погиб. Я соболезную его близким и понимаю, что за такие слова, наверное, попаду в ад для кинокритиков, но, по крайней мере, новый «ЖУРЩ» был его последним фильмом, а это не может не радовать.

Бес № 4

Дмитрий Лазарев

Нули и единицы

Глазго, Шотландия

Энди Ричер валялся на диване в гостиной и наблюдал за пауком, угнездившимся в углу под потолком. Обычно такое соседство не раздражало Энди – он вырос на ферме, где пауков была тьма-тьмущая. Покойная тетушка всегда говорила, что домашние пауки самые полезные насекомые, потому что они естественные враги комаров и мошек, так что Энди никогда не убивал их и не разрушал тенет. Но сегодня с пауком было что-то не то.

Энди разобрался с домашними делами, зацепил в холодильнике баночку «Гиннесса» и устроился перед телевизором, когда в голову будто что-то клюнуло: посмотри на потолок. С тех пор он неотрывно следил за пауком, и чем больше он следил, тем беспокойнее ему становилось.

Во-первых, паук совершенно явно наблюдал за ним сверху. И как Энди раньше этого не замечал? Раскорячившись в своей паутине, паук только делал вид, что терпеливо ждет, когда какая-нибудь глупая муха залетит в его сети. На самом деле облюбованный пауком угол имел отличный обзор, и паук пялился на Энди днями напролет.

Во-вторых, паук был явно крупнее, чем помнил Ричер. Сильно крупнее. Он, черт побери, был непозволительно большим! Пока Энди лежал внизу, сжимая банку с пивом, паук несколько раз пошевелился, и Ричер увидел, как сильно просели тонкие нити под его весом.

Идея добрососедства начинала казаться все более сомнительной, но он боялся пошевелиться – казалось, паук только и ждет, пока Энди отправится в кладовку за метлой, и тогда… Кстати, а что тогда?

Из-за этой мысли Энди охватило сильное беспокойство. То, что паук задумывал недоброе, было очевидно. А дальше по коридору, в кабинете, Кэти рисовала свою дурацкую картину и знать не знала об открытии, сделанном Ричером. От этого он волновался еще больше, но почему-то не торопился предупредить ее. Возможно, все дело было в подозрениях относительно нее и того парня с фитнеса, Тода?

Пока Энди лихорадочно соображал, паук неожиданно сорвался с места и побежал по стенке, стремительно перебирая лапками. Он скрылся в коридоре, а Энди, пригвожденный к месту леденящим ужасом, переваривал увиденное. Паучьих лапок было больше восьми – гораздо больше! – а задняя половина туловища, прежде скрытая, сильно напоминала человеческое лицо…

Время странно замедлилось и поплыло, а потом он наконец вышел из оцепенения. Кэти! Схватив кочергу, прислоненную к каминной решетке, Энди ринулся вслед за пауком. Дверь в кабинет была приоткрыта, и оттуда доносились стоны. Врезавшись в нее плечом, он ввалился внутрь, замахиваясь кочергой.

Кэти лежала на полу поверх разбросанных эскизов и холстов, полностью обнаженная, полные груди были перемазаны масляной краской. Ее глаза закатывались от удовольствия. Гигантский паучище раскорячился у ее раздвинутых ног, оплетя их множеством неестественно длинных лап. Там, где у обычного паука крепится брюшко, была человеческая голова – голова тренера Тода из фитнес-клуба. Его язык атаковал чувствительные органы Кэти, и она громко стонала, запустив пальчики в его взлохмаченные волосы.

У Энди потемнело в глазах. Размахнувшись, он всадил в паучью голову кочергу. Раздался мяукающий звук, Кэти истошно завопила. Тварь с человеческой головой содрогнулась, но не прервала своего занятия. На пол полилась черная, будто нефть, жидкость. Энди ударил снова, целя в отвратительный затылок, – кочерга прошила плоть насквозь, и правый глаз вывалился, повиснув на нервных окончаниях. Лапы дернулись и суетливо зашевелились, подтягивая извивающееся туловище выше. Кэти кричала не переставая, ее глаза расширились от ужаса, но смотрели они вовсе не на чудовище на ее животе – они смотрели на Энди.

Занеся кочергу, он изо всех сил обрушил ее на паучье темечко, словно копье. Кочерга прошила голову насквозь и глубоко вошла в живот Кэти. И в тот же момент Энди понял, что это правильно. Оставив парочку подыхать на полу, он вернулся в гостиную, уселся обратно на диван и снова включил телевизор.

Показывали юмористическое шоу.

Тампа, США

Чез сидел в патрульной машине и наблюдал, как Дентон движется к огромному, как амбар, «кадиллаку», положив руку на табельное оружие, когда впервые услышал голос. Голос позвал его по имени.

Они с Дентоном патрулировали шоссе № 60, идущее к Тампе с Восточного побережья. Смена подходила к концу, и Чез, сидящий за рулем, собирался уже двигаться в сторону участка, когда Дентон обратил внимание на «кадиллак» с забрызганными грязью номерами. Скорее всего, парень просто свернул с одной из ферм, идущих одна за другой к северу от шоссе, – дороги там всегда были говняными, но инструкция требовала проверки, так что напарникам пришлось включиться в работу. Жаркое флоридское солнце клонилось к закату, слепя глаза, Чез мечтал о двойном чизбургере, и тут с ним неожиданно заговорил дробовик.

«Ремингтон 870» из стандартного обмундирования, закрепленный в пазах возле коробки передач, сказал Чезу, что неплохо было бы наказать этого парня на «кадиллаке». Да, совсем неплохо было бы, если ты понимаешь, о чем я, напарник. Всадить в живот парочку экспансивных пуль. Перебить позвоночник.

Чез смотрел на дробовик, чувствуя, как покачивается мир вокруг. Во рту стоял кислый привкус.

Хочешь, я расскажу тебе кое-что об этом парне, Чез? Он любит маленьких девочек. У него на ферме есть пони, а маленькие девочки без ума от пони, так? И этот подонок с радостью привозит их покататься на пони… а потом ведет в дом и убеждает отблагодарить его, и я уверен, что ты не захочешь услышать продолжение. Потому что оттуда бедные малышки уже не выходят.

Чез почувствовал, как забилась жилка на виске. У него самого была маленькая дочка, Бэкки, настоящий ангелочек, – и она тоже обожала пони.

Я помогу, напарник, упорствовал «ремингтон», обещающе поблескивая в лучах закатного солнца. Чез протянул руку, коснулся приятной нагретой стали. Потом выпростал оружие из пазов.

Впереди Дентон, склонившись к окну «кадиллака», беседовал с водителем. Звук передернутого затвора заставил его повернуться. Лицо напарника удивленно вытянулось.

– Чез, какого черта ты…

Чез сильно толкнул Дентона открытой ладонью, отчего тот попятился, пытаясь сохранить равновесие, и наконец плюхнулся на задницу. Мерзавец в салоне «кадиллака» застыл. Это был престарелый чикано с седыми как лунь волосами. Его рот изумленно раскрылся, обнажив остатки пожелтевших зубов, когда Чез спустил курок. Грохнул выстрел, и половина головы чикано исчезла, разбрызгав ошметки мозгов по салону. Кто-то истошно заверещал. Заглянув внутрь, Чез обнаружил на заднем сиденье старуху, голосящую, как пожарная сирена, – и как только он раньше ее не заметил?

А вот и мамаша, заявил голос авторитетно. Яблочко от яблоньки недалеко укатилось…

Просунув ствол в окно, Чез пристрелил и бешеную старуху. «Ремингтон» удовлетворенно крякнул. Сбоку что-то кричал Дентон. Чез посмотрел на напарника сверху вниз. Жалкий, беспомощный, тот сидел в грязи у дороги, пытаясь вытащить табельный «глок» из кобуры, и никак не мог справиться с застежкой. Переполненный восхитительным чувством собственной правоты, Чез развернулся и выпустил в него две пули, размазав Дентона по дороге, будто жука. Он всегда был хреновым копом, если разобраться…

Закинув «ремингтон» на плечо, Чез пешком двинулся в сторону Тампы. Город кишит преступниками, и новый напарник поможет ему отделить зерна от плевел.

Каш, Турция

Серхан устроился в тени под лимонным деревом, удобно вытянув ноги в свободных штанах. На столике рядом дымился янтарный яблочный чай в тонкой армуде. В отеле была полная загрузка – разгар сезона, но гости отправились кататься на каяках в Кекова, так что можно было расслабиться и насладиться еще одним отличным днем.

Он пил четвертую армуду, когда впервые заметил, что все куда-то идут.

Отель находился чуть в глубине, в тихом переулке, но с места Серхана под деревом открывался отличный вид на улицу Ататюрка, спускающуюся к морю. В сезон там постоянно царило оживление – толпы туристов кочевали между палатками с сувенирами, ресторанами и чайными, сновали туда-сюда мопеды, степенно двигались в сторону мыса туристические автобусы. Сегодня все было как обычно, не считая маленькой детали, на которую Серхан даже не сразу обратил внимание.

Все движение сосредоточилось в одном направлении – вниз, к морю.

Он отставил армуду, просунул ноги в растоптанные сандалии и неспешно прошелся по проулку к улице.

Прохожие с сосредоточенным видом спешили в сторону пирса. Серхан с удивлением рассматривал опустевшие сувенирные палатки. Даже Башак, торгующая шляпками и сланцами, оставила свое место и куда-то пропала – опустевший прилавок без нее выглядел неприкаянно.

Мимо шли туристы и местные жители. Серхан окликнул одного-двух мужчин, но его как будто не заметили. Встревоженный, он поплотнее затолкал ноги в сандалии и влился в общий поток.

Толпа вынесла его к причалу. Здесь было жутко тесно, а народ все прибывал и прибывал, стекаясь с боковых улочек. Серхана толкали локтями, наступали ему на ноги. Лица собравшихся выглядели идиотски-восторженными. Сзади продолжали напирать, подталкивая вперед, к морю, и, оказавшись у бетонного пирса, он увидел.

Греческий остров Кастелоризон вдали окутывало голубоватое сияние. Люди вокруг тянули к нему руки, словно в безмерной жажде прикоснуться к чему-то божественному. Аллах явил им чудо! Первые ряды вступали в море, но продолжали идти до тех пор, пока вода не смыкалась над их головами. Это не останавливало паломников – Серхан видел множество тел, покачивающихся на голубой глади Средиземного моря. Задние ряды напирали, выдавливая толпу в воду, и с леденящим ужасом Серхан понял, что не сможет вернуться.

Он толкался, работал локтями, изо всех сил пробивая дорогу из суицидального потока, но все было напрасно. Паломники с дебильными счастливыми лицами смотрели только вперед, не обращая внимания на тычки и удары. Мимо проплыл фонарный столб. Серхан ухватился за него, сжимая пальцы, но толпа несла его дальше, и столб вырвало из захвата. Еще пару минут отчаянной борьбы, и под ногами заплескалась соленая вода.

Он понял, что единственный шанс – попробовать выплыть, но море вокруг было запружено телами, а силы у него заканчивались очень быстро…

Хошимин, Вьетнам

Хуан Нгуйен проснулась и села в кровати, недоумевая, что же ее разбудило. В темноте номера бесшумно работала сплит-система, гоняя по комнате ледяной воздух, от которого кожа на голых плечах вмиг покрылась мурашками. Потянувшись к столику, Хуан нащупала телефон и проверила время. Три утра…

В отеле «Голден Централ», самом высоком в городе, стояла тишина, но смутное чувство тревоги не отпускало. Накинув халатик, Хуан босиком прошлепала к двери и выглянула наружу. Коридор был пуст. Вернувшись к себе, девушка села в кресло и сделала несколько глубоких вдохов.

Должно быть, все дело в завтрашнем собеседовании в «Винфаст», сказала она себе. Нервы шалят… Хуан с большим трудом удалось пройти первые этапы отбора – ее нячангский диплом по английской литературе слабо котировался в крупных хошиминских компаниях. К счастью, у троюродного брата отца Ванг Хунга оказались знакомства в главном офисе…

Соберись, девочка, велела она себе. Ты справишься.

Поднявшись, Хуан вышла на балкон, чтобы еще раз насладиться зрелищем, открывавшимся с тридцать девятого этажа. И тогда она увидела.

Полная луна, повисшая посередине ночного неба, медленно поворачивалась. С ее оборотной стороны, прежде скрытой, оказался Глаз. Невообразимо огромный не мигающий Глаз с вертикальным хищным зрачком. Хуан застыла, до боли вцепившись в перила.

Глаз завис над городом, уставившись на нее сверху. Он гипнотизировал, лишая воли, лишая способности к сопротивлению. Он звал, и девушка повиновалась. Голая ступня нащупала перила, Хуан поднялась, балансируя над пропастью, но стала всего лишь на полтора метра ближе к Глазу – ничтожная величина по сравнению с разделяющей их бездной пространства. Она шагнула вперед, чтобы быть еще ближе, и черная пропасть внизу распахнула свои объятия.

В последний миг наваждение рассеялось, и падающая девушка страшно закричала, разбудив прочих постояльцев. Скоро они выглянут, чтобы узнать, что произошло, и Глаз будет ждать и их тоже.

С нетерпением.

Пущино, Россия

Антонина Ненашева, старший научный сотрудник Пущинской обсерватории, в сильном волнении склонилась над мониторами. Вот уже несколько часов подряд все системы регистрировали мощные сигналы, отраженные Солнцем. Нечто, похожее на двоичный код, транслировалось на Землю из глубин космоса, откуда-то со стороны созвездия Змееносца.

Антонина одну за другой просматривала ленты записей. Сигнал выглядел полной бессмыслицей, но тем не менее в нем угадывалась системность – не просто набор случайных нулей и единиц, а самое настоящее послание.

– Владик! А ну-ка иди посмотри! – крикнула она.

В дверях центра управления обсерваторией возник Владислав Замойский, ее коллега и по совместительству любовник.

– Что такое?

Замойский специализировался на радиосвязи, но на этот раз его заинтересовали не распечатки, лентой струящиеся из приемника, а спина Ненашевой в белом лабораторном халате, скрючившаяся над пультом управления. Он остановился у входа, буравя коллегу подозрительным взглядом.

– Не понимаю, – размышляла вслух Антонина. – Это не похоже на шифр, скорее… на программный код, что ли. Будто алгоритм на ассемблере. Взгляни на эти распечатки…

Владислав не слушал. Он вдруг понял – так резко, будто что-то в голову ударило, – что там, в белом халате, сидит не Антонина вовсе. Да и вообще не человеческая женщина. Существо, облаченное в лабораторный халат, лишь притворялось человеком. На самом деле оно поджидало его… Хотело, чтобы он подошел поближе…

Ему казалось, что тварь у пульта негромко подхихикивает, перебирая бумажки. Руки медленно тянулись, удлинялись, ползли, словно змеи, чтобы незаметно подобраться к нему, вцепиться…

– Этот сигнал принимают, наверное, по всей Земле… – задумчиво пробормотала Антонина. – Просто невероятно! Мы ждали первого контакта так долго…

Владислав бесшумно отворил пожарный стенд и вытащил длинный топор с блестящим лезвием, выкрашенным в красный цвет.

Черт № 10

Сергей Возный

Дверца и ключик

И скакал пречудный богатырь Бова Королевич три дня и три ночи, а когда явился в свой дом, то увидел, что все там умерли, кроме жены его Дружевны. Потому что пришли в этот дом разбойные люди с чертенячьими пятаками, и один был с обрезом, один с винтарем, а еще двое с шашками. Хотели Дружевну снасильничать, но Бова тут выхватил меч-кладенец да как начал рубить! Положил тех гадюк кровяных, и рука не дрогнула, только матери с отцом ему было жалко, да братьев с сестрами, да бабушку…

К ночи опять не по-весеннему схолодало. Промозглый ветер с Невы влез сквозь щели чердака, принялся завывать под крышей, заставляя Мишку кутаться в зипунок. Неподшитые валенки напрочь промокли днем, сейчас нагревались от костра потихоньку. Тянуло мокрой шерстью и горелым навозом. Будто в деревне, когда топишь печь кизяками.

– У Палкина, что на Невском, кулебяки были знатные, – вторгся в мысли писклявый голос Стохи. – Нас в саму лесторацию не пускали, но если с прислугой поладишь, так могут и вынести, что пригорело. С вязигой да с рыбой красной, у-у!..

О жратве Стоха мог говорить вечно. Похоже, и думал только о ней. Мелкий, чернявый, цыганистый, с огромным щербатым ртом, будто не все молочные зубы еще повыпадали. С виду больше десяти годов не дашь, но хитрости да ловкости – как у взрослого парня. Воришка, из начинающих. В деревню такие тоже забредали, похристарадничать и стырить, что плохо лежит. Лупили их смертным боем, но всех не перелупишь. В лихое время народ из городов бежит к земле, там прокормиться легче – только сам Мишка сделал наоборот. Так уж вышло.

– …Бывало, гречевника стыришь кусок, еще тепленького да с корочкой, зубы воткнешь, а он аж сладкий, мама моя! Марципанов там всяких не надо, когда такое!

Голос Стохи звенел и дребезжал, мешал нырнуть в забытье. Подумать о Бове Королевиче, об избе, о печи. Убежать хоть ненадолго от сырого столичного холода. Костерок разожгли на куче мусора, обложили натасканными со двора кирпичами, а спички у Мишки были с собой по крестьянской привычке. Целый сидор полезного барахла, за которое горло бы перегрыз любому. Его и не трогали особо – к своим пятнадцати Мишка вырос под сажень, был жилист, мосласт, и усы уже пробивались вовсю. На деревне считался хорошим кулачником, даже взрослые парни звали с собой, когда сходились стенка на стенку. Такого, как Стоха, пальцем бы ушатал, но зачем? Сотоварищ вроде как.

– Еще, бывало, сала слямзишь на мясницких рядах, за ним ведь пригляду меньше, чем за вырезкой. Натопишь в чугуне, краюху туда макнешь, а потом еще шкварочек…

– Хорош ты уже! – не сдержался Мишка, и живот отозвался голодным бурчанием. – О чем другом базлай, не дразнись тут!

– Кто базлает?! Я базлаю?! Ты, ведмедь, на кого тут бочку катишь?! – Мелкий Стоха вскочил одним движением, но и так оказался лишь чуть повыше сидящего Мишки. Уселся обратно, поближе к костру. – Могу и другого порассказать, да не к ночи бы. Про Калгана Мясника слыхал когда-нибудь?

– Не доводилось.

– То-то! Лютый зверина, из уголовных, к вечной каторге был приговорен, да сбежал, еще до леволюции. Здесь теперь душегубствует, а особенно до мальцов охочий, вроде нас с тобой. Пользует всяко, потом потрошит наживую!

Последнюю фразу Стоха выдал шепотом – явно хотел напугать, но не на того напал. Мишку с некоторых пор совсем ничего не страшило. Выгорел дотла. На жадный Стохин взгляд лишь пожал плечами да сунул в костерок очередную деревяшку, обломок какой-то мебели. Чердак им достался удачный, не обжитый еще никем из бродяг и даже не разграбленный. Слуховое окно, правда, выбито, но это и к лучшему. Есть куда дыму выходить. Снизу, под досками перекрытия, затаился дом: четыре этажа, парадные, запертые двери. После двойной смены власти люди в этом городе стали совсем не любопытные: ночами дома сидят и молятся. В лихое время лучше бы сделаться невидимым.

– Чего молчишь, Мишаня-ведмедь? Не веришь?!

– Верю. Слыхал пострашнее байки, чего мне твой каторжанин?

– Байки?! Вот выпустит ливерку, по-другому тогда заговоришь!

На это Мишка не ответил вовсе. Валенки наконец прогрелись, начали подсыхать, от тепла потянуло в сон. Оно и лучше – чтоб жрать не хотелось. Еда сама не появится, но днем ее будет проще найти. Зевнул, потянулся, встретился взглядом со Стохой – тот рассматривал сотоварища задумчиво и оценивающе.

– Здоровый ты обалдуй, душа не нарадуется! Хошь разбогатеть?

– Кто ж не хочет?

– Дело есть, хоть опасное, да верное. Мне напарник был нужен вроде тебя, кому довериться можно, и чтоб кулак побольше.

– Разбойничать, что ли?

– Не-е, брат, выше бери. Ежели сладится, так сыты будем до старости и нос в табаке! Про барона Бирге слыхал когда?

– Не доводилось.

– Я вот тоже, разок всего. Есть у него какой-то дом, а там это самое… – Тут Стохина речь вдруг прервалась, взгляд заметался по дальним углам чердака. – Давай-ка завтра расскажу, если не передумаю. Погляжу еще на тебя, да и это… светлее будет. Мало ли!

Мишка лишь ухмыльнулся – ну никак он не принимал случайного соседа всерьез. Какие такие секреты знать беспризорнику-голодранцу? Смех один!

Спать устроились в старом платяном шкафу, чтоб теплее. Древесина пахла плесенью, от Стохиных одежек тянуло костром и горелым жиром прежних ночлежек. Чердак за пределами шкафа жил своей жизнью: доски скрипели, будто по ним кто-то двигался на цыпочках. Кто-то вкрадчивый, не желающий быть услышанным. Замер у перекошенной дверцы, сипло, чахоточно вздохнул. Повеяло гнилым. Надо открыть глаза, но зачем, если все это сон? Просто сон…

Со Стохой познакомились вчера, прямо тут. Мишка, насквозь промокший, искал местечко посуше, обошел все парадные, наконец углядел, что замок на чердачной двери можно вынуть вместе с проушиной. Так и сделал. Увидел здешние хоромы, заставленные рухлядью, но не успел рассмотреть – по ушам резанул истошный визг:

– Убью-у, с-сука мать душу в клочья!..

Из ниоткуда выскочил мелкий шкет в лохмотьях, взялся размахивать ножиком, будто целая толпа против него. Мишку от этого зрелища хохот разобрал, не унять ни в какую. Так и смеялся, пока дитенок не шмыгнул вдруг носом обиженно:

– Чё ржешь, ведмедище?! Выросла палка – говно мешать, вот и куражишься!

Разговорились позже, пока разжигали костерок и доедали пару картофелин из Мишкиного сидора. Шкет оказался сиротой, совсем как Мишка теперь, только не от беды кровавой, а потому что не знал родителей вовсе. Нагуляли и бросили. Рос как получится, воровал где придется, в серьезные шайки пока не звали, а сверстников-огольцов считал недостойной мелочью.

– Мне за что такую кликуху дали? За то, что у жирного фраера сто рублёв из кармана тиснул, натуральную «катеринку»! Это щас ими только костер топить, а тогда оно целое богатство было, до леволюции-то! Старшаки отобрали, ясно дело, но долю кровную отсыпали. Так и кличут с тех пор. Хотели еще Катеринкой прозвать, но я за такое перышком щекотну в момент, не сумлевайся!

Мишка не стал ни «сумлеваться», ни хмыкать, уважил нового соседа. Хоть и видел, что резать живых людей тот вряд ли приучен и явно здесь от кого-то прячется. О себе в ответ Мишка поведал немного, да и чего там рассказывать? Жили, как все на деревне: пахота, зипуны с лаптями, колядки на Святки, блины на Масленицу. Не богатеи, но и не голодранцы. Бабушка Акулина вовсе грамотной была – ходила когда-то в домашних прислугах еще у барина, читала барчатам про Бову Королевича и богатыря Еруслана. Она и Мишку приохотила разбирать корявые буковки, превращая их в сочные картинки. Даже сам сочинять пытался втайне от всех: деревенские засмеяли бы, а бабуля преставилась год назад, под конец Германской войны. Старший Мишкин брат с той бойни не вернулся, других не успели забрить по возрасту, потом и вовсе не стало вдруг ни царя, ни власти. Деревни и села ходили теперь по рукам у страшных людей – пеших и конных, в погонах и без погон, с красными лентами на папахах, бляхами на фуражках или вообще без знаков различия. Все были злые, все с оружием, и от всех, по вековой крестьянской мудрости, стоило держаться подальше. Мишкин отец так и делал. До той самой ночи, когда незваным гостям приглянулась его добротная изба…

– Я и сам сирота, – сказал вчера Мишка, а новый сосед допытываться не стал. На улице любопытных не любят. Про неведомый «дом барона Бирге» Стоха тоже сам расскажет – а забудет, так и невелика беда. Вот пожрать бы чего!

Стоха и впрямь завел разговор без напоминаний, хоть и не сразу. Утром долго пытались согреться, потом по хрустящим весенним лужам потопали до рынка, где в ходу было все, кроме денег. Картошка и сало там менялись на сахарин, рыба – на хлеб, посуда и серебро – на самогонку, а то и на патроны. Повсюду шныряли вороватого вида личности, где-то заливалась гармошка, на углу приглядывали за порядком солдат и матрос: оба в форме без погон, но с кумачовыми повязками на рукавах. Винтовки красногвардейцев топорщились в небо штыками, один раскуривал самокрутку, другой лузгал семечки. Стоха из темного проулка выходить не спешил, оглядел для начала весь рынок:

– Вроде чисто. Ты, ведмедище, сможешь народец отвлечь да развеселить? Чтобы пялились только на тебя?

– Скомороха во мне увидал? Ну, давай попробую!

С песнями у Мишки никогда не ладилось, зато уж плясать научили. Пошел выкидывать коленца без всякой музыки, с прихлопом-притопом, почтенная публика веселиться не торопилась, но глядела. Стоха на время исчез в толпе, появился снова, дернул Мишку за рукав. Долго бежали переулками, наконец затаились в каком-то старом убогом домике. Под лестницей, среди хлама и мерзких запахов.

– Это ничё, что воняет, зато тепло! – подбодрил товарища Стоха и принялся вытаскивать из карманов покраденную снедь: сухари, осколок сахара, пару сушеных рыбешек и даже изрядный кусок пирога с требухой. – Думал, зря бахвалюсь?! Это тебе не в деревне хвоста поросям крутить, тут умение надобно и фарт! Потому я и дядьку того нашел, а он мне все поведал как есть.

– Какого дядьку-то, балаболка? Толком уже говори.

– Израненного, вот какого! – Стоха вдруг зябко вздрогнул плечами. – Три дня уж тому. Мы с Кутенком на Гороховой промышляли, где бы тиснуть чего, а ночка туманная да мутная. Слышим, стонет кто-то. В кусты посунулись, а дядька там и лежит. Весь в кровище, голышом, но сам из благородных. Вещал уж больно красиво, пока не помер.

– И что же вещал?

– Вот в том и соль! Он ведь клад отыскал, только взять не смог. Есть в этом городе дом какого-то Бирге, а в подвале тайник. Кто хитрую дверцу откроет, тот и заберет! Кутенок подальше держался, не все расслышал, а мне оно в самое ухо было сказано!

– Опять балаболишь. Что за Кутенок такой?

– Да из наших, из уличных. Мы с ним на пару от Калгана сорвались, когда узнали… Ну, говорил я тебе про Калгана. Тому, зверюге, что свой, что чужой. Вспотрошит не глядя.

– Ты не пугай, ты дело говори. С чего решил, что речь про клад?

– Дык он сам и сказал! Дядька этот. Есть, мол, дом да подвал, а в подвале сокровище, на котором держится этот болотный город! Ты не гляди, ведмедище, что я мелкий, у меня же башка похлеще академии! Сам бы все отыскал, да силенок мало, упереть не смогу. И своим рассказывать боязно. Уголовные вмиг прознают да сами все и заберут!

– А я не заберу?

– Ты – нет! Сразу видно, что сильный да честный, такие всегда слово держат! Мы с тобой еще на крови поклянемся, Миша-ведмедь. Согласен?

– Вот ты придумаешь! – поморщился Мишка. Ноги снова замерзли, надо бы дурью не маяться, справлять себе обувку получше, но ладно уж. В животе наконец поселилась сытость. Не грех уважить добытчика! – Что там за клятва такая?

– Наша, босяцкая. – В руках у Стохи появился давешний ножик: короткий, истонченный до шила, но острый даже с виду. – Не ссы, ведмедь, я чутка резану, чтоб юшка показалась!

– Кто ссыт-то? Щас по носу как дам!

– Ладно ты, не рычи. Руку протягивай, повторяй за мною: клянусь землею, да хлебом, да кровью, да матерью своею, что кровного брата не обману, на деле не брошу и всю добычу с ним разделю по чести, напополам.

– …напополам, – повторил Мишка, и тут же ладонь обожгло болью.

– Я себе еще глубже порезал! – успокоил Стоха и сцепился тонкими пальцами с Мишкиной лапищей, рана к ране. – Кровные братья, не фунт изюму! Отродясь у меня близких не было, только ты теперь!

– Ну, не жалоби, – ответил Мишка грубовато, однако в груди защемило. Порез на грязной ладони казался открытым голодным ртом, кровь еще капала на пол, но не густо. – Помыть бы надо да перевязать. Ты хоть знаешь, где этот… Бирге живет?

– Откуда мне?! – Стоха лизнул свою ранку, скривился. – Есть один дядька, тоже уличный, его и спросим. Только сперва на рисковое дело надо сходить. Вещь одну взять, на Лиговке. Там братва-то суровая, вся надежда на твои кулачищи!

Когда-то здесь были деревянные дома. До большого пожара, превратившего улицу в погорельскую слободу: черные стены, окна без стекол, малолюдье и тишина. В деревне такие пепелища долго не стоят. Всякий хозяин, если уцелел, поднимает новое жилье, из чего уж получится, но здешние стройку не вытянули, наверное. Уступили место бродягам всех возрастов.

– Вон ту хибару видишь? Раньше пустая была, потому и приныкал там кой-чего, а теперь не зайти. Сенька Леший там обосновался. Мы с евонной ватагой всегда смертным боем лупились!

– И велика ли ватага?

– Меньше десятка, не ссы! Мне бы к нычке прорваться, там отобьемся!

Мишка повел плечами, чтобы кровь веселее двигалась, взглянул на «хибару» еще раз. Большая! В деревне такая бы три семьи вместила, а тут не видать вообще никого. Из окон, правда, тянет дымком и какой-то снедью, да тоненький детский голос поет тоскливое:

…Но попа-ался мне ба-арин суро-овый,

Меня за-а руку кре-епко пойма-ал,

А судья разбира-ался недо-олго

И в Лито-овский меня заката-ал…

– Не знаю, что там за нычка такая, но гляди мне! – пригрозил Мишка и двинулся к дому. Пнул с размаху трухлявую дверь, песня оборвалась, на незваного гостя уставились все сразу. Костер, котелок – и целая толпа рванины вокруг.

– Ты еще кто таков? – спросил самый с виду старший. Плечистый, лохматый, впрямь похожий на лешего из бабушкиных сказок. – Тебя сюда звали, приблудень, аль смерти ищешь?

– Свертай шалман, фараоны близко! – резанул по ушам знакомый визг, и в раскрытые двери ворвался Стоха с ножом. Кинулся в дальний угол, а сидящие наконец стали подниматься. Мелкие, тощие, зато их много, да и лохмач самому Мишке не уступит.

– Ты еще и клопа с собой приволок? – удивился тот с ленцой, а прочие начали движение. Окружать взялись медленно и трусовато, будто бродячие псы. – Тут клопов без него хватает, но за этого деловые спрашивали как раз. Сам явился, гляди ж ты! За компанию с ним пойдешь али…

Мишка шагнул и влепил с размаху – Лешего крутануло, но не скопытило. Недопески кинулись стаей, кто-то повис на руках, подбили колени, пнули в лицо, принялись заваливать кучей-малой, пока не грянул гром.

– А ну отпустили его! До трех считаю!

Мишкины руки вдруг стали свободны, вскочил. Сплюнул густое, соленое, увидел Стоху с дымящимся револьвером.

– Ты чего это, клопик? – спросил Леший ласково. – Взаправду пулять собрался? По людям?

– Хошь проверить?! Давай! Или в пузе дыра, или мы уходим, а вы на месте прижухли! Ну?!

– Да валите, убогие, кто ж вас держит… – В голосе лохмача прозвучала натужная скука. – Ты, малец, кирюху своего куды задевал? Мелкого, вроде тебя? Вы ж с ним вместе скитались, а Калган за него приспрашивался тоже. Так, любопытствую.

– Любопытной Варваре кой-чего на базаре порвали! Не водились бы вы с Калганом, братва, целее были бы. Тикай, Мишаня, я следом!

Так и вышли тихонько, спиной вперед, лишь потом припустили бегом. Трусцой, без особой спешки. С форсом!

– Ну, теперь про Калгана выкладывай! – велел Мишка грозно, когда горелые дома остались далеко позади. Разбитый нос до сих пор болел, в рот затекала кровянка с соплями напополам, приходилось сплевывать.

– Про Калгана и этого твоего… Чего вы не поделили там?! Меня теперь тоже на нож посадят?!

– Не ссы! – начал Стоха и взвизгнул от подзатыльника. – Ты чё творишь, подлюга?! Вовсе осатанел?!

– Лукавить не надо было! С чего тебя уголовные ищут? Давай как на духу, или прямо сейчас расходимся!

– Тихо, тихо, не кипишуй! – Голос Стохи угас, будто фитилек ему прикрутили. – Ну, злой на меня Калган, ну есть такое дело. Из-за Кутенка как раз. Калган его для забавы своей каторжанской поганой приглядел, а я… Мне жалко стало. Сбежали мы вместе, только Кутенок потом исчез. Может, забился куда, а может, сыскали его уголовные, ну и… Тогда и про клад могли с него вытянуть, запросто. Про дом этот самый.

– Дом Бирге… – произнес Мишка с неохотой.

Фамилия врезалась в голову, не забудешь, прилипла к языку, будто гнилой капустный листик, какие жрут совсем уже с голодухи. Находят в раскисшей осенней земле, в грязи подполов, из-под снега выкапывают. Перетирают шатающимися зубами, мусолят, давятся – но не выплюнут ни за что.

– Ты же вроде не знаешь, где он стоит? Опять сбрехнул?!

– Я не знаю – другие знают! Говорил тебе: есть такой человек, из наших, из босоты, к нему с любыми вопросами можно. Не зря Прохвессором кличут!

На них уже оглядывались, и Мишка ткнул сотоварища в бок, заставил умолкнуть. Вышли, шлепая валенками и опорками, на Знаменскую, в суету между церковью и громадным конным памятником. Никто, кажись, следом не крался.

– Ты где такой наган раздобыл?

– Не наган, а смитавесон, – буркнул Стоха, придерживая тяжесть за пазухой. – Было дело, подвернулся, чего теперь. За кладом с пустыми руками ходить нельзя, враз отымут, а с этой штукой не страшно. С этой штукой мы и сами кого хошь! К Прохвессору только сходим, и вперед! Ох и нажремся мы вкусностей, ведмедь, когда будем миллионщики!

…Бова был хоть и богатырь, но на всякую силу найдется сила своя. Как пошел он по следу бандитских тварей да заехал в их логовище, так и встал супротив него сам Полкан со своими. Навалились неслыханной тьмой, но тут сотоварищ Бовы сказал колдовские слова, и ударила молния, и рассыпалась вражья орда, а Полкан устрашился, попятился…

Отыскали Прохвессора – точнее, Профессора, это мудреное слово Мишка и прежде слыхал – не сразу. Долго бродили по узким загаженным переулкам, Стоха вертел головой, а лицо старался прикрыть рукавом или поднятым воротом. Присматривался, принюхивался. В тупичке у какого-то канала решительно дернул Мишку за рукав:

– Вон он! Ты с ним это давай… уважительно. Он обидчивый!

Снова, похоже, наврал: этот самый Профессор смотрелся босяком, не лучше прочей уличной публики. Седой как лунь, с бородищей до пояса и обтрепанный. Зато с улыбкой.

– Приветствую вас, друзья мои! Что привело столь юных джентльменов в угодья старого клошара?

Тулупчик Профессора зиял дырами, словно его собаки драли, но голову дед держал гордо. Будто Бова Королевич во всяких там замках-дворцах. Сидел, подстелив рогожу, перед собой поставил лукошко, черное от времени, а может, и от грязи. Почти пустое – всего-то с парой царских бумажек, на которые нынче сухарь не купишь. Для Мишки со Стохой подвинулся, освободил уголок рогожи гостеприимно.

– Нужда привела, дядька Прохвессор. Ты ж все тут знаешь, расскажи, что за Бирге такой? Где живет, чем прославился?

– Би-ирге?.. – протянул старик.

Начал копаться в своих узлах, пристроенных под боком. Потянуло немытым телом и еще какой-то гадостью, Мишка отодвинулся тихонько, чтобы не обидеть.

– Вот, узрите.

В крупных ладонях Профессора появилась, наконец, вещица, словно из другой жизни. Белая с позолотой шкатулочка. Щелкнула крышка, открылась внутренность: крохотные фигурки на красной пушистой ткани. Старик с осторожностью что-то покрутил, протянул шкатулку Мишке, пришлось взять. Щелчок, заиграли невидимые колокольчики, все задвигалось, затанцевало, принялось исполнять выкрутасы, будто и впрямь живые люди, собаки – все живое. Будто сказка, явившаяся в здешнюю грязь, чтобы меньше хотелось жрать и спать.

– Похоже, вы ей приглянулись. Подобные кунштюки были популярны в позапрошлом столетии, но Бирге их делал и после. Не сам, разумеется, а наемные мастера. Лично барон был известен, скорее, как личность мистическая, даже здешние масоны его опасались и не спешили водить с ним дружбу. Верил в целительную силу движения, пытался врачевать людей, заставляя отплясывать нагишом на холоде, без еды и сна. Иногда подопытные умирали, но все они были из низших сословий, поэтому удавалось избежать огласки.

– Вот мироедище поганый!

– Вы правы, сомнительный был человек. Но кое-кто считал его гением как в естественных науках, так и в точных. Типичный сын своего столетия, когда подонки нередко бывали талантливы, а подвижники не чурались самых тяжких и гнусных грехов… А вам, я смотрю, определенно приглянулась сия штуковина. Уступил бы ее с удовольствием, но она составляет мою последнюю отраду среди говнища!

– Не надо штуковину, дядька Прохвессор, лучше скажи, где тот Бирге живет! Как дом его сыскать?

– Вы шутите, юноша?! – Дед вскинул лохматые брови, оглядел поочередно собеседников. – Барон давно уж почил, потомки его оказались беспутными мотами, род пресекся! Не знаю, что ныне творится в его особняке, а ведь когда-то и члены императорской фамилии не брезговали там бывать. Разумеется, инкогнито. Общение с Бирге портило репутацию, да и Святейший синод не одобрил бы…

Дальше старик заговорил очень длинно, Мишку даже в зевоту потянуло от словесных красивостей и незнакомых названий. Стоха кивал, пока вдруг не дернулся как ужаленный и не цапнул сотоварища за плечи. Потянул, не отрывая взгляда от толпы:

– Тикаем отседова!

Через пару мгновений лежали за кучей обледенелого снега. Глядели на вереницу людей, идущих сквозь толпу, словно волки по следам. Двое, трое… Шестеро.

– Калган, с-сука! Шарит все, ищет!

Слова сейчас были лишними – звериных вожаков узнают и так. Этот самый Калган от прочей пятерки отличался не размерами и не грозным видом: мелковат, сутул, сплошные углы на месте лица, даже глаз под бровями не видно. Отличался читаемой не мозгами, а нюхом готовностью резать и рвать. Всех подряд. Своих и чужих, больших и малых. Дыхание враз перехватило, перед глазами встало багровое, деревенское: изба, отец в луже крови, мать и сестры в разорванном исподнем, живые пока. Банда людей и Зверь, лишь похожий на человека. Другой, не Калган. Звериные вожаки – они ж будто волки из одного помета, все одинаковы. Всем им хочется стонов, паленого мяса, утробного воя, какой издают, сгорая заживо…

– Тс-с! Ты чё это?! Тихо лежи!

Стохин шепот ввинтился в голову, отрезвил. Деревня исчезла, осталась лишь грязная улица над каналом. Обтерханная толпа, дающая дорогу веренице, – овцы чуют угрозу всей своей нутрянкой, шарахаются. Забрать бы у Стохи смитавесон, пальнуть, но промажешь ведь! Нет привычки к оружию, а паскудная липкая слабость уже накатила, сковала конечности. Точно снова забился под лавку, не дышишь, глядишь одним глазом из-под дерюги, как насильничают и режут твою семью. Слишком хочется жить! Не подняться и шагу не сделать… Трусливый теленок, которого все принимают за бычка. Падаль никчемная!

– Знаешь их, что ли?

– Не, показалось. – Мишка выдохнул, дрожь унялась наконец. Бандиты все на одно лицо, но это и впрямь другие.

– Леший, падла, накапал! Думал, Калган ему грошиков отвалит, а тут как бы голову с жопой не потерять. Ну, ничё-о, сквитаемся! Клад возьмем, а потом уж…

– Куда наш дед подевался? – просунул Мишка назревший вопрос. – Надо ж вещицу вернуть, а то не по-людски выходит.

– Совестишься, что ли? Это напрасно, ведмедь, тут тебе не деревня! Хватай, что плохо лежит, да беги скорее! С Прохвессором так бы не надо, ну да где его сыщешь теперь, коль заныкался?! После отдашь!

От грязного старца и впрямь не осталось даже дерюги. Был и пропал. Шкатулка уютно легла за пазуху, обустроилась там скругленными краями, близко к сердцу. Самое ценное, что было теперь у Мишки. Он вернет ее, непременно, но… не сейчас.

Впереди еще важная беседа – и пошел бы Стоха к известной мамке, если не сможет нормально все разъяснить!

Спрашивать Мишка начал не сразу. Забрались на обжитый уже чердак, притворили дверь, Стоха взялся возиться в углу, разгребать хламище. Вытащил спрятанную керосинку, четвертную бутыль, еще какие-то мелочи. Револьвер отложил, чтобы не мешался, – а Мишка был тут как тут. Цапнул удобную деревянную рукоять и стал оружие разглядывать, только дуло при этом уставилось на сотоварища.

– Ты чего это? – удивился Стоха, но без прежнего гонора. Даже замер, не разгибаясь, с бутылью своей. Лицо побелело, в чердачном сумраке различишь, глаза забегали. – Положь смитавесон, не дури!

– Говорил я тебе, друг ситный, чтоб ты брехать перестал? Было дело? Про уголовных спрашивал, верил по-братски. Что ж ты, гада такая, на правду никак не сподобишься?!

Хотелось, чтоб сотоварищ и дальше боялся, плыл лицом, оправдывался. Хотелось шире расправить плечи и громче говорить, чтобы забылась трусливая погань внутри себя. Револьвер в этом деле был подручным – жаль только, Стоха оправдываться не стал. Что-то понял, видать, по Мишкиному взгляду и тут же успокоился. Сунул руку в щель между досками, вытянул круглое, на цепочке:

– Ладно, ведмедь, твоя взяла! Зацени-ка!

Часы. Тяжеленные, тускло-желтые. Мишка до этого золото видел только на куполе церкви, но там оно было светлым и радостным, а тут – угрюмым каким-то. Настоящим и очень с виду дорогим.

– Мы с Кутенком их у Калгана свистнули, вот и бесится теперь! Я не фраер, я Стоха! Меня уважать надо!

– Дуб ты дубовый… – выдохнул Мишка и под ноги сплюнул, хоть не на улице. – Ты ему нос утереть хотел? Каторжанину лютому? Который детишек насильничает и потрошит?!

– Не ссы… Кхм… Бояться не надо, короче. Клад без золота не возьмешь, заговоренный он!

– Тоже дядька израненный рассказал? Или приснилось?

– Откудова знаешь?! – Стоха вытаращил глаза, конопатое личико сделалось таким забавным, что у Мишки вся злость прошла.

– Ниоткудова. Просто так спросил. Мы, значит, снов твоих обсмотрелись, друг ситный? За снами по городу шаримся, ради снов нас и резать будут, когда поймают? Как хочешь, а я ухожу.

Пару мгновений казалось, что Стоха кинется в драку, но он вдруг упал на колени. Натурально, уставился снизу вверх, даже руки сложил в покаянном жесте:

– Мишаня, браток, ну не пори ты горячку! Дело верное, зуб даю! Это ж не сны, это ж всё как явь, и Прохвессор теперь подтвердил! Я и дом этот помню, бывал на той улице… Ну не справиться мне одному! Мелкий я! Народишко тут – оторви да выбрось, спиной ни к кому не повернешься, а ты ж не такой, Мишаня, ты настоящий!

Вроде слова незатейливые, а у Мишки внутри потеплело. Ближе к сердцу, где таилась сейчас чудесная вещица, напоминала, что есть и другая жизнь, даже сейчас никуда не исчезнувшая. Красиво одетые добрые люди, вкусные запахи, музыка, танцы. Друзья и братья, которые не предадут.

– Ладно, уболтал, – сказал сурово, чтобы улыбку спрятать. – Гуртом и батьку бить сподручней, тут ты прав. Сходим в тот дом, хоть и толку не будет. Сказочник твой бродяга. В деревне таких навалом, что каждую вторую бабу в ведьмы записывают! Смитавесон при мне останется, после верну.

– Сказочник или нет, а город знает. Из интилихенции!

Стоха взглянул с сожалением на револьвер, исчезающий под Мишкиным зипуном, отвернулся даже. Начал возиться с бутылью и керосинкой.

– Даже если сыскали Кутенка и про клад уже знают, не найти его просто так Калгану, – пробурчал, не оборачиваясь. – Прохвессор теперь в нору забьется, а нам надо сразу идти, прям щас. Подержи-ка, лампу заправлю.

Раньше Мишка этой мелочи щелбан отвесил бы, а теперь вдруг послушался – взял бутыль и наклонил над керосинкой. Потекла маслянистая жидкость, в нос шибануло резкой вонью, зато хоть кровью и кишками перестало тянуть. Родная изба расплылась, наконец исчезла. Керосин стирает жир, а смитавесон сотрет навсегда из памяти бандитов со свиными пятаками.

Пусть только встретятся!

Дом Бирге оказался нестрашным – снаружи. Желтый, о двух всего этажах, без всяких там заголенных баб и мужиков на стенах, как любят здесь строить. Окна задернуты шторами. Если кто и живет, то наружу не торопится.

– И как мы в подвал заберемся?

– Проще простого, ведмедище! По-воровски! Баре туда не ходят, а черный ход запирают так себе.

Не обманул – обошли по соседней улице, сиганули через ограду, дальше были только узкий проход, заваленный хламом, и дверь. Перекосившаяся, скрипучая, без замка. Из подвала в лицо потянуло сыростью и чем-то еще. Очень поганым. Мишка порадовался, что давно не ел, – блеванул бы запросто сейчас.

– Ух, помойка какая! Хозяева вовсе за домом не следят?

– Может, так, а может, и сдохли уже. Ты вперед иди, раз уж с левольвертом, не одному тебе боязно!

Прозвучало по-командирски, уверенно. Мишка глянул на сотоварища, и тот потупился, но наглая ухмылка с лица не исчезла. Может, послать его все-таки?! Пусть обзывает ссыкуном – слова на ворот не липнут!

– Ты лампу давай разжигай, советчик! Много вас таких!

– Тс-с, Мишаня! Музыка, слышишь?!

– Какая еще…

Договорить не успел – уши, замерзшие на ветру, уловили вдруг сладкое, странное. Не балалайку, не гармонь и даже не фортепиано, какие видел в богатых домах. Будто струны и колокольцы взялись наигрывать в лад друг другу. Оттуда, из-за двери.

– А ты говорил, хозяев нет. Попрут нас…

Опять не закончил – слова потерялись. Совсем ни к чему они были сейчас. Могли своей грязью запачкать Чудо. Фитиль наконец занялся, но Мишке уже и лампа была лишней – из приоткрытой двери вслед за музыкой пробивался свет, манил к себе. Позволял разглядеть покатые каменные ступеньки. За пазухой вдруг ожило и забилось что-то, точно второе сердце, взялось пиликать в ответ. Шкатулка! Сразу стало теплее, а Стоха шагнул уже вперед, распахнул подвальную дверь на всю ширину:

– Спускайся, ведмедь! Гадом буду, ступай, заждались уже!

Смитавесон под зипуном показался корявым и слишком тяжелым, зато шкатулочка будто воздухом Мишку наполнила. Шагнул невесомо через порог, увидел собственные ноги, которых теперь почти не чувствовал, но шагали они уверенно. Ступенька за ступенькой, к озаренному чудным светом громадному подземелью. К сказке.

– Ух, едрена ты вошь! – услышал собственный голос и даже не удивился.

Глядел на столбы, подпирающие потолок: золотые, зеленые, небесной голубизны, каким и названия трудно подобрать. На самоцветные стены, сияющий лаковый пол, на сотни горящих свечей, на музыкантов в роскошных одеждах и с одинаковыми волосами – длинными, белыми, в мелких кудряшках. На красоту. Словно в сказках про Бову, под тихий бабушкин голос… Бабушка? Кто это вообще?

Ногу ниже колена пронзило болью – успел ощутить ее, прежде чем рухнул. Взглянул с удивлением на распоротую штанину, на алые струйки, брызжущие по сторонам. Застывающие на полу самоцветными россыпями. Кто бы знал, что внутри человека не кровь, а вот это, сияющее?!

– Красиво, – признался Мишка.

И музыка стала громче. Мешала прислушиваться к бормотанию Стохи:

– Смеешься, ведмедище? Вот и славненько, вот и ладно, тебе оно легче и мне без укоризны. Кутенок вон тоже смеялся, а после… Ну-ка, дай затяну, пока все не вылилось. Тебе помирать нельзя, ты нужон еще! Вот та-ак!

Спрятал ножик и взялся возиться с какой-то веревкой, перехватывать Мишке ногу выше колена. Красота перестала брызгать, но самоцветы и без того теперь сияли повсюду, а на стене вдруг про-

явилась картинка: намалеванный жаркий огонь, тренога, котел, что-то еще в глубине, не разглядишь. Чужая рука уже влезла за пазуху, потянула наружу смитавесон, но шкатулку не тронула. Будто обожглась.

– Я его приберу, Мишань, а то мало ли. Тебе, я гляжу, и не больно совсем. Уж прости, что так вышло! Вон Кутенок, на что уж хилый, а ножик достал, буром полез, пришлось его сразу… Не отмеченный был, не сработало на него! С тобой все иначе, ведмедушка, ты ж как жила моя золотая, к сокровищам ключик…

Что он такое бормочет? Зачем мешает расслабиться безмятежно? К чему сейчас вытащил давешние часы на цепочке? Шаркнул ими по россыпи самоцветов, и желтизна потускнела.

– Кровянка и золото, так он говорил! Кутенок неправильный был, тухловата кровянка, но теперь по-другому все выйдет! По-нашенски!

Подбежал к чудесной картине, сунул часы туда – в нарисованный огонь.

Полыхнуло беззвучно, но жарко. Часы прилипли к стене, вросли в нее, изогнулись вдруг, будто расплавленный воск. Картина поехала в сторону с кирпичами вместе, за ней распахнулась дверца – у самого пола, ребенку с трудом пройти. Шкатулка за Мишкиной пазухой все играла, но инструменты стихли. Музыканты встали со стульев и поклонились в пояс. Глядели теперь на того, кто из дверцы вышел.

На дядьку Профессора в длинной старинной одежде.

– Искренне рад вас приветствовать, друзья! Дорога в мой дом оказалась нелегкой, но всякий ищущий да обрящет!

Дядька Профессор без грязи и бороды, кудрявые волосы белоснежны, одежда сияет шитьем, точно поповская риза на Пасху. Не бродяга, а барин. Барон, ну конечно же!

Мишка аж засмеялся от счастья. Все вдруг стало понятным, знакомым, родным, будто снова домой вернулся, и там его ждали – все эти люди, что здесь. Большое и дружное семейство. Музыканты, снова начавшие играть, брат Стоха, сам Профессор, который не Профессор. Ужасный каторжник Калган со своими бандитами – Мишка их появления не заметил, но вот же они, стоят, улыбаются по-доброму, не как на улице. Красивые дамы в старинных платьях: прически светятся голубизной, лица румяны, взгляды игривы, словно у сельских девок на завалинке. Смешные стриженые собаки с гривами, будто у львов. Полный подвал нарядной публики, а сейчас, разумеется, будет праздник – маскарад, или бал, или как оно там называется у господ? Ради него, голодранца Мишки!

– Движение – это жизнь, как говаривал Аристотель, и вечная жизнь порождается вечным движением! Вы сумеете убедиться в этом, юноши! У одного из вас впереди бездна времени, а другого ждет обещанная награда! Как и прочих, что сумели дойти ко мне!

Барон Бирге – а никем другим сиятельный господин быть не мог – хлопнул в ладоши, и все вокруг подхватили, тоже захлопали. Откуда-то вышли проворные слуги, поставили перед Стохой сундук, распахнули крышку. Так засияло, что больно глазам. Сокровища, настоящие! До краев! Стоха от счастья аж застонал, а Мишке под теплыми взглядами сделалось стыдно лежать, поднялся на ноги… Хотел подняться. Рухнул обратно, чуть нос себе не разбил.

– Что такое?! – вскинул Бирге изящные тонкие брови. – Ваши конечности вам отказали, юноша? Вы не способны идти?

Дамы и господа вздохнули хором, даже псы перестали махать хвостами. Все глядели теперь не на Мишку – на Стоху.

– Я-то вам чё?! – возмутился тот и даже от сундука попятился. – Я свое выполнил, по уговору! Кровянкой дважды проверил, щас третий… Ну, надо ж было стреножить его! Здоровый ведмедище! Я ж только жилу сухую, маненечко!

– Известная правда в ваших словах имеется… – Барон сделал вид, что задумался, но вышло ненатурально. Будто злая насмешка, которую не скрывают.

Стоха явно провинился, надо выручить дурака, надо встать и пойти, не опозориться! Упереться руками, поджать колени…

– Я сразу понял, что из вас выйдет доблестный исполнитель, без страха, упрека и жалости. Еще со времен нашей первой встречи. Кто-то другой пожалел бы израненного незнакомца, но вас привлекал только клад. Вы действительно посетили два здания, составляющие вершины мистического треугольника, вы пролили там жертвенную кровь. Но! Разве вам не было ведомо, юноша, что движение – это вечный бег? Разве можно бежать с перерезанным сухожилием?

Два кучерявых пса оказались вдруг рядом со Стохой, прихватили зубами запястья ниже рукавов. Потянули неспешно, лениво – к распахнутой дверце.

– Э-э, вы чего это?!

Стоха не понял еще, даже голос остался наглым, а вот Мишке впервые стало страшно. Даже сквозь пьяный, искрящийся в голове туман. Поджал, наконец, колени и принялся вставать.

– Не хочу я туда, пустите… Сучары позорные… Не-е-ет!

На последних словах сотоварищ заверещал испуганным зайцем, упал, но собаки не остановились, тащили волоком. Ловко нырнули в дверцу, за ними разом втянулась вся верхняя половина Стохиного тулова. Ноги в опорках еще торчали наружу, дергались, упирались. Рывок – и они исчезли. Музыканты наяривали «Камаринскую», господа дружно хлопали, на полу остался лежать оброненный револьвер.

Мишка поднялся и рухнул снова – теперь вперед. За пазухой хрустнуло, вбилось углом в грудину, вышибло дыхание. Музыка стихла. Вся сразу.

– Что же вы натворили, юноша? – Голос Бирге сделался глухим, да и сам барон вдруг стал заметно ниже ростом. – Вы все испортили своей неловкостью и обязательно об этом пожалеете. Немедленно!

Под коленом вспыхнуло, будто железо расплавленное приложили. Мишка не сразу и осознал, что орет, вопит благим матом, в глазах темно – и вокруг потемнело тоже. Ни музыкантов уже, ни господ, ни свечей, ни сундука – только тусклая керосинка, грязный пол, осклизлые стены, что-то еще, совсем рядом. Детское тело, невыносимо воняющее мертвечиной. Кутенок?

– Уфы, но я фынуфден удалиться, – прошепелявил Бирге, и его лицо поплыло, начало отваливаться кусками. Длинные кудри съехали на пол, дырка в щеке обнажила зубы, ноги словно растаяли, сделались мягкими, но барону хватило и рук. Прополз, цепляясь, к распахнутой дверце, стал втискиваться толчками, извивами, будто гигантский червь. Исчез в проеме, наконец.

Мишка вдруг понял, что тоже ползет – и тоже на руках. Волочит искалеченную ногу, отталкивается здоровой, густо пачкает ладони в крови, своей и чужой, давно протухшей. Наткнулся на смитавесон и прихватил с собой. Дверца ждала, оттуда лился приятный теплый свет, звал нырнуть и остаться.

Стать одной из бесчисленных людских фигур, бегущих на месте: теперь Мишка видел сразу всех. Мужчины, женщины, дети. Одинаково голые. С одинаковыми улыбками юродивых. Подвешенные к потолку, которого не разглядеть. Десятки, а может, и сотни. Самые дальние почернели уже, иссохли, но продолжали бежать. С оголенных пятнистых черепов свисали пряди волос, женские груди давно превратились в пустые мешочки, ступни казались огромными, даже у малышей. Вон и Калган, совершенно теперь не похожий на Зверя, – хищник, искавший добычу, но угодивший в западню. Был ли он там, на улице, или давно здесь висит и лишь померещился под шкатулочное бренчание? Вон его люди, а вон и Стоха – ближе всех. Лицо сотоварища перекошено, руки задраны, обвиты чем-то белесым, вроде древесных корней, одежду и обувь с него уже сорвали, тощее тельце смотрится жалким. В пупырках гусиной кожи от холода или от страха. Увидел Мишку, и губы зашевелились беззвучно.

– Входите, юноша, что же вы?! – Сочный голос барона совсем не похож был на давешнее шипение, да и сам Бирге теперь казался прежним. Снова сиял белозубой улыбкой.

Мишка поднял смитавесон, оттянул курок, прицелился в блеск золотого шитья. Щелкнуло звонко, металлом о металл, – и ничего.

– Не тратьте зря силы, в моем мире физика действует избирательно. Не взрывается порох, не убивают пули. Здесь торжествует жизнь, извольте видеть!

Губы Стохи еще шевелились, когда заостренный корень уперся в его живот, под торчащие дуги ребер. Нажал сильнее, проткнул, тело судорожно забилось, выпучились глаза… Обмякло, наконец. Лицо расплылось вдруг щербатой улыбкой, тонкие ноги сделали шаг, другой, третий. Зашлепали мягко ступнями, набирая ход.

– Вам трудно поверить, но теперь он счастлив! Навечно! В своей голове, только сам он этого не осознаёт. Возможно, и вы захотите вернуться, мой друг, когда-нибудь. Земная жизнь – лишь юдоль скорби, а я способен отправить вас в рай уже сейчас, без всех этих пошлостей вроде Страшного суда. Возвращайтесь, я буду ждать!

Ногу снова пронзило болью, Мишка застонал. Так, со стоном, и полз к лестнице, с матерками и плачем взбирался наверх, лишь оттуда посмел оглянуться.

Не увидел ни дверцы, ни картины: только стену, да керосинку, да холмик, бывший когда-то живым мальчуганом. Сунул за пазуху смитавесон, железо ударилось в твердое. В корявый уродливый кусочек дерева и кости. Внутри еще что-то работало, двигалось, не хотело расставаться: пальцы прилипли вдруг к стенкам, пришлось молотить револьверной рукоятью, пока не отбросил шкатулку, будто живого голодного паразита. Пополз, не оглядываясь, к двери.

Он вернется когда-нибудь, обязательно! На обеих ногах или с костылями, но вернется. Приведет мужиков, схоронит мертвеца, раскурочит стену. Доберется до скользкой протухшей твари, возомнившей себя то ли ангелом, то ли Боженькой. Вобьет осиновый кол, как делают с упырями, а может, и Стоху спасет, если жив еще.

Если поверит хоть кто-нибудь в эту историю.

Если нет – надо сочинить свою, да не хуже бабулиных. Или поведать тому, кто умнее. Кто сможет сочинить. Пусть останутся там и подвал, и нарисованное пламя, пусть будут красавицы с синими волосами и кучерявые псы – только пусть уж все выйдет наоборот! Без кровавой избы, без чертей с пятаками и без барона. Очень добрая сказка пусть выйдет. С хорошим концом.

Он запишет ее для себя – а после поверит сам. Забудет, как было на самом деле. Отправит всю прежнюю жизнь туда, где ей самое место, где прах и гниение, откуда не выбраться этой погани в мир живых.

Ведь хорошая выдумка иногда сильнее правды.

Бес № 5

Тихон Стрелков

Лювлю

Первое любовное письмо я получил в девятом классе. Двойной тетрадный лист в клетку, аккуратный почерк, приятные слова – Элька постаралась. Не просто призналась в чувствах, а написала рассказ. Вспомнила, как мы познакомились, когда я перевелся к ним в школу, как заткнул Сахарова, назвавшего Эльку шалавой, как помог на контрольной по информатике. «Добрый», «красивый», «смелый» – читай-перечитывай, когда плохое настроение.

Я собирался сохранить письмо, но мама, не проверив карманы, постирала его с пиджаком.

– Я напишу новое, – пообещала Элька, узнав, что случилось.

Я не пытался выпросить у нее еще одно признание и о письме рассказывать не хотел, просто как-то мы остались наедине и разговорились. Я считал ее скучной тихоней, для которой нет ничего важнее домашнего задания, но она меня удивила. Ей, как и мне, нравился баскетбол. У нас даже любимый игрок был один и тот же – Стефен Карри. И Элька в прошлом году ездила на его матч.

– У меня есть два плаката с автографом Карри! – похвасталась она. – Если хочешь – подарю один.

Я отказался лишь для вида, бросил, мол, неудобно, а когда Элька настаивать стала – сразу сдался. Я же не дурак.

Уже на следующий день стену над кроватью украшал плакат Карри в форме «Голден Стэйт», а в рюкзаке лежало новое признание. На этот раз с неудобным вопросом в конце: «Давай встречаться?»

Элька не была страшной. Кто-то наверняка назвал бы ее красивой. Под критерии ДТП – дылда толстая прыщавая – не попадала. Фисташковые глаза. Улыбалась мило. Голос будто создан для озвучки аниме. Многие согласились бы с ней встречаться, но я не мог. Мне нравилась другая.

– Кто? – спросила Элька.

– Ты ее не знаешь, – соврал я.

Не мог же сказать, что ее соперница – Катя Федотова. Не мог по двум причинам: Катя не замечала меня и ненавидела Эльку. В свои пятнадцать Федотова выглядела на восемнадцать и ровесникам предпочитала старшеклассников, я ее не интересовал. А вот чем Кате не угодила Элька – непонятно. Всякий раз, когда они оказывались поблизости, Федотова менялась в лице, словно испытывала отвращение.

Я боялся, что Элька не отстанет, пока не выяснит, кто мне нравится, но она лишь спросила:

– Не против, если я продолжу писать тебе письма?

С тех пор я получал их каждый месяц. Длинные, на три-четыре тетрадных листа, рассказы чередовались с признаниями в виде стихов. Однажды в конце письма Элька пообещала исполнить любое мое желание. Попросила каждый день шептать его перед сном. В конце девятого класса в подобные глупости я уже не верил, но все-таки попробовал загадать: «Пусть Катя Федотова станет моей девушкой».

Она не стала моей девушкой ни в апреле, ни в мае, ни на летних каникулах, а первого сентября я узнал, что Катя перевелась в другую школу. Желание сбылось наоборот. Я все лето работал промоутером и клеил листовки по доскам для объявлений. Планировал вернуться в школу приодетым и привлечь внимание Кати… Все зря.

А потом к нам в класс перевелась новенькая, и я понял, что все не зря. Она была двойной тезкой девушки, по которой я сох два года. Тоже Катя, тоже Федотова. Только красивее, меня заметила сразу и Эльку не ненавидела. Мы начали встречаться через неделю.

В такие совпадения я не верил. Подсел как-то к Эльке за парту и спросил:

– Как ты это сделала? Ну, я имею в виду мое желание.

– Жестоко выло загадывать такое, – ответила она. – Но ради тевя я готова на все. Только попроси.

– Что угодно?

Элька кивнула:

– Даже вольше.

В тот день я впервые заметил изменения в ее речи. Она не картавила, не шепелявила, просто больше не могла выговорить букву «б». «Было» стало «выло», «богиня» – «вогиня», но сильнее всех досталось Тарасу Бульбе. Одноклассники смеялись, когда Элька читала стихи у доски, когда доказывала теоремы или обращалась к учителям.

Меня хохот ребят откровенно бесил. На одном из уроков я не выдержал и напомнил Сахарову, который ржал не переставая, что у него шепелявость. Но смех стал только громче. Теперь одноклассников наравне с «выло» забавляла «фабака», а Сахаров смотрел на меня так, словно желал смерти. Я бы не удивился, если бы он решил «поговорить» со мной после уроков, но обошлось.

– Круто ты за нее заступился! – похвалила Катя, когда мы возвращались со школы. – Вы с Элей дружите?

– Какой там дружим? Пару раз общались, да и все.

– Пару раз? – переспросила с усмешкой. – А как же все те письма?

Я напрягся и уже собирался объяснить, что они для меня ничего не значат и Элька мне даже не нравится, но тут Катя улыбнулась:

– Расслабься. Меня это не беспокоит. Что плохого в том, что мой парень нравится другой?

В тот день Катя впервые пригласила меня к себе. Она жила в пятиэтажке на Юбилейной. Родители работали допоздна, двушка была в нашем распоряжении. Мы смотрели телевизор, ели блинчики, а потом с набитыми животами лежали на диване и глядели в потолок.

В воздухе стоял аромат Катиных духов – жасмин и апельсин.

– Она тебя не отпустит, – неожиданно прошептала Катя.

– Что? – нахмурился я.

– Я говорю: Элька, наверное, грустит.

– Может, не будем о ней? – Я придвинулся к Кате. – Сейчас мне хочется говорить только о тебе. Знаешь, кажется, я влюбился.

– Когда кажется – креститься надо!

– Это значит: «Прости, но это не взаимно»?

– Это значит: «Давай не будем усложнять».

Я натянул улыбку. Вот такой была Катя. Уверенной, временами чересчур резкой, но, главное, честной. Я надеялся когда-нибудь услышать признание и от нее. А сейчас мне было достаточно того, что она рядом и я могу взять ее за руку. Могу обнять. Поцеловать.

Я пытался убедить себя, что буду ждать ее признания столько, сколько потребуется, но, ворочаясь перед сном, понял, что это не так. Мне хотелось, чтобы она завтра же рассказала о своих чувствах. Чтобы не «кажется, я влюбилась», а «люблю». Чтобы она меня боготворила.

И я загадал: «Пусть Катя Федотова признается мне в любви».

Желание исполнилось через три дня. Тогда же получил письмо от Эльки.

16.11.15

Ее любовь – иллюзия. По-настоящему люблю тебя только я. Я. Я. Я. Я тебя люблю. По-настоящему счастливым ты можешь быть лишь со мной. Мной. Мной. Мной. Будь со мной.

Я скомкал его и выбросил. Какая разница – иллюзия Катина любовь или нет, если нам хорошо, а с Элькиной помощью может стать еще лучше?

«Пусть Катя называет меня любимым».

«Пусть родители дадут мне денег на подарок Кате».

«Пусть у нас с Катей будут хорошие оценки».

Я загадывал одно желание за другим, и они сбывались.

Одноклассник, с которым мы раньше не общались, теперь помогал с домашкой. Учителя, даже самые злые, не повышали на меня голос. Катя говорила, что до восемнадцати ни-ни, но стоило мне прошептать перед сном, чего я хочу, и «ни-ни» превратилось в «да». Да. Да. Да!

Я наслаждался жизнью. Элька была моим джинном. Тихим, незаметным, который передавал мне странные записки.

16.12.15

Она не хочет тебя. Ты знаешь, знаешь об этом. Ты все знаешь. Я – твоя судьба. Твоя судьба – это я. А ты – моя судьба.

21.12.15

Слышу сердце твое. День и ночь. И я рядом всегда, чтобы тебе помочь.

26.12.15

Я ближе, чем ты думаешь. Но дальше, чем хотела бы быть.

29.12.15

Хочешь взять нас обеих, меня и Катю?

Я сказал себе: не хочу. Но после той записки Элька снилась мне каждый день. Хрупкая и гибкая – она делала все, что я просил, а ее покорность заставляла и Катю стараться сильнее обычного, девушки будто соревновались.

Я просыпался в поту и пытался забыть увиденное. Не мог же я предложить Кате разделить меня с другой. Это неправильно.

Порой Элька будто читала мои мысли.

06.01.16

А правильно было загадывать все остальное? Ты можешь владеть обеими, только попроси. Попроси меня.

И напиши мне письмо. Напиши-напиши. Я его заслужила.

Впервые мы с Катей поссорились после новогодних каникул.

Она все утро ходила хмурая, но не говорила, что случилось. А потом, когда мы были у нее дома, неожиданно спросила:

– Тебе Элька нравится?

Я вспомнил о письме, которое написал Эльке. В нем я поблагодарил ее, назвал волшебницей, пожелал встретить достойного парня, а также – наверное, зря – добавил, что обратил бы внимание на нее, если бы не Катя.

Не могла же Элька показать это письмо ей…

– Как девушка или как человек?

– Просто ответь: да или нет?

– Как человек – да.

– А мне она перестала нравиться. Не хочу, чтобы ты с ней общался!

– Ладно.

– И письма у нее больше не бери!

– Ладно, – повторил, не понимая, чего она завелась.

– Ладно?! – Катя аж вскочила. – Ты так просто согласился?! Попросила – и готов оборвать связь? То есть все те письма, вся ее помощь для тебя пустой чих?

Помощь?

– Она тебе что-то рассказала?

– Уж представь! Я все знаю. Знаю даже, что мои чувства к тебе ненастоящие! Ты ведь ее об этом попросил. Пусть она меня полюбит, пусть это, пусть то – самому не противно?

– Я… я могу все объяснить. Давай спокойно поговорим.

Спокойно мы не поговорили. Перед тем как оказаться за дверью, я узнал о себе много интересного. Плохо целуюсь. Выбираю отвратительные дезодоранты. Слабый, эгоистичный, ничего не могу добиться без помощи Эли.

Последним замечанием Катя меня задела, и я – дурак! – наговорил всякого. По дороге домой страшно злился: на себя – за то, что не сумел успокоить ее, на Эльку – за то, что она рассказала все Кате. Как Элька вообще могла так поступить? Неужели это из-за моего письма? Решила, что я прибегу к ней, если поругаюсь с Катей?

На морозе у меня побелели пальцы, спасибо синдрому Рейно, и дома я, раздраженный, через боль грел их под горячей водой. Потом закрылся в комнате и загадал желание: «Пусть мы помиримся с Катей».

Элька должна исправить свою ошибку.

Снилось, как Катя и Элька играли в «Летел лебедь» ночью на улице, как терлись друг о друга спинами, как смотрели на меня исподлобья. Как молчаливые, с темными овалами вместо глаз, ели грязный снег.

Проснулся с чувством: что-то не так. Одеяло казалось непривычно грубым, ладони были такими горячими, словно всю ночь держал их на радиаторе. Ныли запястья.

Я включил свет и оцепенел. Напугали меня не едва заметные шрамы на запястьях, а руки. Руки были не мои. Пальцы тонкие, на длинных ногтях малиновый лак, который я подарил Кате в прошлом месяце. Я поднес ладони к носу, и стало дурно. Они даже пахли ее духами.

В ужасе бросился к телефону.

«Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети».

Я проклинал себя за то, что так и не узнал номера ее родителей, когда заметил на полу возле кровати тетрадный лист. Дата в записке стояла сегодняшняя.

Люблю твои руки.

Когда Катя не пришла на первый урок, я спросил у Елены Васильевны, не предупредила ли ее Федотова, что заболела.

– Федотова? Так она же летом перевелась в другую школу. Ты хорошо себя чувствуешь?

– Я про новенькую Федотову.

Вид у классной руководительницы был встревоженный.

Всю перемену она пыталась убедить меня, что никто к нам не переводился, но я не верил. Я сидел с Катей за партой, мы целовались на глазах у всех, а Елена Васильевна говорит, что Кати нет. Ну бред же!

Вскоре к разговору присоединились одноклассники. Все как один подтвердили слова учительницы, которая даже показала мне журнал. Не было в списке нашего класса Федотовой. Ее будто кто-то стер из реальности.

Наверняка это сделала Элька. А раз сделала, то сможет все исправить. Вернет Катю, вернет мне мои руки. Надо только попросить. Сказать «пожалуйста», пообещать что-нибудь. Она ведь любит меня.

Элька в школу тоже не пришла, и я попытался выяснить, где она живет, чтобы после уроков пойти к ней. Когда узнал, сердце упало в бездонный колодец.

Она жила в пятиэтажке на Юбилейной.

В квартире Кати.

Чувствовал, как в груди растет пустота.

Я ни разу не видел ее родителей. Катя не любила шумные места и предпочитала проводить время дома. Она избегала встреч с моими родителями, боялась им не понравиться. Ненавидела фотографироваться: у меня в телефоне не было ее снимков. И в школе, если подумать, Катя не завела друзей. Она общалась только со мной, а остальные ее будто бы… не замечали.

Существовала ли Катя на самом деле?

Ответ я получил очень скоро. Дома на кровати меня ждал тетрадный лист.

Все, что было между вами, – иллюзия. Иллюзия. Иллюзия. По-настоящему ты можешь быть лишь со мной. Мной. Мной. Будь со мной.

Пустоту в груди вдруг заполнил гнев. Я скомкал лист и выдвинул из стола ящик, в котором хранил Элькины письма. Мне так хотелось сделать ей больно, что я превратил записки в жалкие бумажные шарики и смыл в унитаз. А потом, вернувшись в комнату, уставился на плакат Стефена Карри с автографом. Плакат – первый подарок Эльки – висел над кроватью, и еще недавно я не сомневался, что буду беречь его всю жизнь.

Я сорвал плакат со стены.

Появилась мысль разрезать его на кусочки, собрать в пакет и высыпать Эльке на голову в школе.

Схватил со стола ножницы, перевернул плакат и нахмурился. На обратной стороне, почти во весь лист А1, был черный-пречерный прямоугольник. Не знаю, что заставило меня попытаться коснуться прямоугольника острием, но когда оно, не почувствовав сопротивления бумаги, вошло в черноту, словно там был какой-то проход, я выронил ножницы.

Прямоугольник проглотил их беззвучно.

Вдруг стало понятно, как Элька проникала ко мне в комнату и узнавала о желаниях, которые я загадывал перед сном. Она все время была рядом, подслушивала и, возможно, прямо сейчас сидит где-то там, во тьме.

Поборов оцепенение, я взял плакат за краешек и выбросил в окно.

Минут через десять позвонила мама.

– Привет, тут у нас в типографии Эля. – Сердце у меня оборвалось. – Говорит, ты пообещал ей вернуть какой-то плакат. И если не вернешь, она убьет нас. Теми ножницами, которые ты выбросил. – Мама дико заржала. – А еще…

– Что еще?

Тишина.

– Мам, ты там?

– Да-да. Представь, позвонила и не могу вспомнить зачем. Не забудь покушать, ладно?

Мне пришлось вернуть плакат.

Элька вылезла из плаката ночью, села на кровать, похлопала ладонью себе по коленям. Прошептала:

– Ложись.

Из черного прямоугольника донеслись голоса:

– Ложись! Ложись-ложись!

И я лег. Сердце металось в груди, как мышь под раскаленной кастрюлей.

– Кто ты? – спросил я.

– Как кто – Элька.

– Бедьма! Бедьма-бедьма! Она отдала букву. Стала одной из нас.

– Тш-ш-ш! Не мешайте.

– Чьи это голоса? – спросил я.

– Не овращай внимания.

– Ты вернешь мне… руки?

– Верну. Скоро.

– Скоро. Скоро-скоро!

– Я так хотела, чтовы ты полювил меня сам. Дала время. А ты, – Элька дернула меня за ухо, – сделал мне вольно. Не оставил вывора. Я отплачу тем же.

– Убей. Убей-убей его, убей.

– Тш-ш-ш! Молчите.

Тело словно окаменело.

Элька цокнула, и из плаката вылезла чумазая девушка, которая сжимала в зубах две окровавленные руки. Я узнал ее по голубым глазам. Катя.

– Он снова смотрит на нее. Смотрит-смотрит.

– Закрой глаза! – велела Элька.

Я повиновался.

– Зря. Зря-зря. Будет больно.

– Лювлю тевя.

– Она сказала, и ты скажи. Скажи-скажи.

Я молчал.

– Лювлю тевя, – повторила Элька.

– Скажи. Скажи-скажи. Пока можешь.

– Открой глаза.

Передо мной лицом к лицу стояли мама с папой. Казалось, что они вот-вот поцелуются.

– Жрать, – прошептала Элька.

И мама с папой зубами впились друг другу в шеи.

Я закричал, не в силах пошевелиться, стал умолять Эльку все это прекратить. Пообещал сделать что угодно.

– Люв-лю те-вя, – повторила она по слогам, и мама с папой оторвались друг от друга.

Если Элька хочет, чтобы я признался…

– И я! Я тоже тебя люблю!

Она погладила меня по голове.

– Поздно. Поздно-поздно. Слишком поздно.

– Жрать.

Черт № 9

Екатерина Белугина

Донные черти

У Василей пароход стоял недолго. Едва причалили, к сходням собрался народец, стали подтаскивать дрова. За то время села всего-то одна черница из тамошнего монастыря.

Демьян Петрович поспешил с палубы прочь, слишком хорошо знавал он монастырские нравы. Чуть только на глаза – тут же норовят разжалобить и выпросить денег.

Наконец дали свисток, громыхнули сходни, и пароход повернул от пристани.

Демьян Петрович пребывал в настроении унылом и нервическом, маялся в раздумье и духоте каюты.

Третий день шел, как отбыл он из Царицына на этом самом пароходе. Думал скупить там баржу тюленьего жира, но запоздал. Купцы отправили товар на тягачах вверх по Волге к Макарьевской ярмарке. А Демьян Петрович замешкался в родном Вольске, бумаги оформлял под покупку мыловаренного заводика, долговых векселей раздал на двадцать тысяч. Можно было бы нанять приказчика, чтобы в Царицын ехать, да только был Демьян Петрович суровых нравов и болезненной подозрительности, оттого предпочитал делать все сам.

Теперь приходилось товар догонять. И ведь,

как назло, полноводна Волга, широка, все мели подтопило, бурлаки без дела маются. Негде баржам задерживаться. Скоро уж и торг начнется, цены поднимут, всего тюленя раскупят, и останется заводик-то без сырья.

От мыслей невеселых и от духоты лоб сделался горячим, пришлось-таки снова на палубу подниматься. Пароход к тому же замедлился, то ли пропускал кого встречного, то ли снова причаливал. Хоть какая потеха, все ж отвлечься, к тому же неплохо бы перекусить.

Воздух на палубе, однако, оказался даже гуще того, что скопился в каюте. А еще воздух смердел. Миазмы донных водорослей смешались в нем с запахами теплого ила и рыбьей требухи. Вся эта гнилостная взвесь настойчиво вползла в ноздри, осела горечью в гортани. Демьян Петрович даже поперхнулся сперва, все думы о еде сникли. Под самым кадыком набух противный сгусток.

У берега виднелся деревянный подгнивший причал. На причале стоял мужичок.

– Что еще за местечко? – поинтересовался Демьян Петрович у одного из пароходных матросов, который разматывал канат.

– Так это ж Боталово. Там вон по бережку избы. Редко сюда заходим. Однако бывает. – Матрос кивнул на мужичка.

– На что ж ему плыть? Деньги-то откуда на пароход? Нанял бы долбленку. – Демьяну Петровичу забавно стало. – Однако глубоко тут, слышь, – снова обратился он к матросу.

Тот кекнул смешливо:

– Дак в Боталово самые глубокие омуты. Сомы в них что наш пароходик. А этот, – матрос снова кивнул на мужичка, – по ракам торговец.

Пока размышлял Демьян Петрович, о какой торговле этой паскудной живностью идет речь, матрос канат размотал и отошел на корму.

– Честный человек разве будет нечистью торговать, а тем паче питаться? На дне только черти донные и обитают, ежели вцепятся – вовек не оторвешь.

Это подошла давешняя черница из Василей. Демьян Петрович язык прикусил, так ему стало досадно.

– Истинно нет, матушка, – с напускной вежливостью ответил он и перекрестился.

Черница вблизи оказалась немолодой и сухонькой. Что-то в строгом лице ее показалось знакомым. «Ох, как бы не настоятельница какая!» – взмолился Демьян Петрович. А то ведь эти настоятельницы хуже пискунов-кровопийц. Комарье кровь отпивает по капельке, а настоятельницы – рубли, и мешками клянчить не стесняются. И снова Демьян Петрович посетовал на судьбу. Зря, может, с тюленем связался? Мало того что в торговле сикось-накось, так еще и разориться придется на подати.

Настоятельница поглядывала на боталовского мужичка с явным неодобрением. Вокруг парохода вода закручивалась спиралями, из глубины тянулась донная муть. Через борт дохнуло тухлинкой и прогорклой рыбой. В воде вдобавок зашевелилось что-то. Огромное, мясистое, рыхлое. Стоило приглядеться – всего лишь круговерть водорослей и сгустков ила.

Пароход подошел к пристани, и Демьян Петрович невольно встретился глазами с боталовским торговцем раками. А глаза-то мутные у него, расплывающиеся, кожа натянутая, точно резиновая. И сам выпуклый, удлиненный, а руки, наоборот, словно подрезаны где-то в локтях под рубахой и заново сшиты.

Монахиня перекрестилась по старинке двуперстно и принялась громко сказывать:

– Вот ироды! Зачем нечисть на борт берут?! Много по свету развелось сумасбродов, но тут совсем дикость! Раками торговец!

Монахиня шумела, вода за бортом бурлила все сильнее, и Демьян Петрович снова глянул на мужика у пристани. Тот как ни в чем не бывало улыбался, а под ноздрями прямо на глазах вырастали усики. Они удлинялись и удлинялись, извивались, тянулись к борту парохода.

Демьян Петрович заозирался.

Но ни продолжавшая ругаться черница, ни матрос, ни прочие малочисленные пассажиры не обращали на удлиняющиеся усы ни малейшего внимания.

Мужик ступил на сходни, улыбаясь и глядя на разъяренную черницу. Усики сновали по палубе все ближе. Демьян Петрович разволновался и невпопад фыркнул, это немного привело его в чувство, и он попятился. Спиной ткнулся в лестницу, уводящую вниз, к каютам. Одна рука неловко подвернулась, и он ухнул сразу через три ступеньки. Кое-как удалось приземлиться на ноги. Не дожидаясь отплытия, Демьян Петрович ринулся в каюту и запер дверь на задвижку.

Снаружи грохотали двигатели, пароход дергался, будто за винты цеплялись коряги и водоросли. Иногда что-то огромное и правда касалось днища, и тогда по корпусу расходился гул. Демьян Петрович выглядывал в окно, но, кроме удаляющегося берега и мутной воды, ничего не видел. Наконец все стихло, скорее всего, пароход вышел из притоки на стрежень. Сомы перестали цеплять усами винты. Демьян Петрович хотел отужинать, но передумал.

Муторно было.

На душе муторно и в нутре муторно. Тюлень в голове один. А нет, не один. С ним там теперь раки.

Да-а-а, очень странно, что кто-то в каком-то чухлом Боталове раками торгует и преуспевает к тому ж. На пароход деньги имеет. На ярмарку спешит. На Макарьевскую ярмарку купцы со всей империи съезжаются, заглядывают и иноземцы. Им, что ли, раков? Али калмыкам? Но ведь для тех проще вниз сплавлять, в Астраханский торг. А крещеный человек такую паскуду есть не станет, это дело решенное. И опять сомнения. А ежели в Москве или Петербурге снова какие блажные люди законы творят? Ежели никониане новые попущения выдумали?

Горько стало во рту, будто муть боталовская снова в воздухе растеклась. Захотелось сплюнуть, но не прям же в каюте.

Демьян Петрович поднялся с тахты, выглянул за дверь. Тихо, только слышно, как сверху перекрикиваются матросы, дно измеряют. И вроде бы все как обычно, а от сомнений Демьян Петрович аж взопрел. Вспомнились черница и усищи мужика.

Вышел на палубу. Духота, даже небо душное, беззвездное марево. Мутное небо, донное. И никого. Демьян Петрович подошел к самому борту и быстро сплюнул в темноту.

«Небось все ужинают», – подумал он, поймал матроса и велел вести его в харчевенную. Народу не столовствовало никого, только боталовский мужичок сидел в уголке, хлебал ботвинью и запивал киселем.

Демьян Петрович тотчас, не задумываясь, раз-

вернулся в дверях, бежать хотел, но запнулся ногой и упал. От ноги юркнуло что-то верткое и склизкое, прошелестело по полу и скрылось под столом мужика.

К Демьяну Петровичу подбежал пароходный половой, стал всячески помогать подняться. Только-только встал, и тут же…

– Демьян Петрович! – окликнул из угла мужичок. – Не откажите отужинать.

«Откуда ж он прознал мое имя? – думал удрученно Демьян Петрович. – Скверное положение, весьма скверное. А ну как привиделись мне те усики-то?»

Любопытство взыграло пуще прежнего. Шибко интересно стало, кому и, особливо, по какой цене мужичишка сбывает раков. Оно, конечно, впустую наука, но в уме надобно держать и такое. Так что грузно, вперевалочку Демьян Петрович прошествовал к столу.

Дохнуло тиной. Мужичишка поднялся.

– Присаживайтесь! – сказал он.

Демьян Петрович сел.

– А вас как величать? Прежде-то мы не встречались на торгу. Я бы запомнил.

– Зовусь Ермолиным Тимофеем Михайловичем. К Макарью не ездил, не было надобности в раках, – сообщил мужичок.

– А сейчас, значит, появилась надобность? – спросил Демьян Петрович и хмыкнул.

Вблизи Ермолин показался обыкновенным купчишкой, каких немало. Быстро разживутся на чепухе, затем так же быстро прогорят, и поминай как звали. Не видать в нем было размаху. Однако же чудилась под всей этой напускной простотой неимоверная хваткость. Ведь как говорят: тиха вода, да омуты глубоки.

– А как знать, – с легкой улыбкой сказал Ермолин. – У нас в Боталово так говорят: купец силен мошной, а рак – клешней.

Демьян Петрович как ни напрягался умом, смысла, применительного к торговле, не уловил. Раков нынче жрет только самый что ни есть бедняк, а с бедняков много ли медяков? То-то же – скорее в убытке останешься. Привык Демьян Петрович мерить все в убытках да прибылях, вот и снова не удержал ехидства.

– Какими же средствами к Макарью раков доставляете? – поинтересовался.

Но Ермолин не растерялся нимало:

– Так баржою, как и все. По рублю готов уступить вам хоть сегодня же.

Демьян Петрович про себя хмыкнул. Да чтобы баржу фрахтовать под раков и внакладе не остаться, продавать их надобно по рублю с полтиной за пуд. Кому ж они сгодятся по такой цене, ежели стерлядь с севрюгою дешевле нынче отпускают?

Другое дело – рыбный торг. Рыбу, ее хоть соли, хоть копти, хоть сушеную вези, товар на руках не останется. Но с таким спокойствием и уверенностью толковал о деле Ермолин, что Демьяну Петровичу невольно показалось, будто впал сам он в летаргию лет эдак на десяток и вот в себя пришел. А тут раками вовсю торгуют.

– Благодарствую. Да только не будет вам приходу от такого товару. Нынче в ходу рыба, да икра, да тюлений жир вот еще продается помаленьку.

Подошел давешний половой, спросил заказ. Демьян Петрович заказал ботвинью и осетрины печеной с хреном. Ермолин осведомился, нет ли на пароходе вареных раков, тут же рассмеялся и попросил бутылку мадеры.

– Обедали-с уже, – сказал он, слегка поджав губы и указав на пустую тарелку из-под ботвиньи и стакан из-под киселя.

Демьян Петрович не смог подавить в себе довольство тем, что купчишке таки пришлось затянуть поясок. Да вспомнил быстро, что и сам при малой сумме, всего-то сотен пять целковых, чтобы только до Макарья да назад не впроголодь. За товар удобнее векселя отписывать.

Половой спросил, не надо ли чего еще, и, уверившись, что купцы не из самых дородных, ушел.

– Распоясались! – проворчал ему вслед Демьян Петрович.

Ермолин весь как-то съежился и поник, словно панциря лишился. Вяло поспрашивал о делах самого Демьяна Петровича, тот неохотно рассказал про заводик и про тюленя. Про упущенные в Царицыне баржи говорить не стал.

Мерный шум пароходных колес сдавливал уши, навевал дремоту. Снаружи сделалось совсем черно, вдалеке виделись всполохи грозы.

Принесли мадеру, тут же выпили по стаканчику. Разговор малость оживился. Ермолин, прищурясь, наклонился над столом:

– Право сказать, не только раками торгуем-с.

Демьян Петрович вскинул брови:

– Еще чем же?

Вновь любопытство накинулось. Наверняка этот пройдоха сушью баржу забил, а раков всего-то с десяток ящиков.

Ермолин выждал молчаливую паузу, а потом сказал что-то, но так тихо, что Демьян Петрович из-за грохота двигателей и дребезга стаканов по столешнице ничего не расслышал. Вместо слов почудились ему странные щелкающие звуки.

– Простите, чем еще торгуете? – переспросил он.

Ермолин отодвинул стакан, нагнулся над столом так, что вытянутое его лицо оказалось близко, и Демьян Петрович разглядел две темные родинки под рыжеватыми усами.

– Сомов фаршируем, знаете ли. – Снова подобие щелканья между слов.

– Сомов?

– Сомов. В Боталово сомы – что этот пароходик. Фаршировать одно удовольствие.

– И что, берут? – только и смог вымолвить Демьян Петрович

– Да вот везу на пробу.

Это уже ни в какие ворота. Сумасшедший и баламут. Однако мадера возымела действие, и причуды Ермолина сыграли, скорее, на комический эффект. Демьян Петрович невольно разулыбался.

– Зря потешаетесь, милейший, – высказал ему Ермолин, тоже, впрочем, с улыбкой. Под мясистыми губами показались крупные желтоватые зубы. – Говорят, в Европах любят подобные деликатесы. Знамо дело, после них и в Петербург приходит мода.

Демьян Петрович нервно передернул плечами, следом неприятный спазм сковал желудок. Надо же, нечистую тварь, которая и мертвечиной не брезгует, еще и в пищу потреблять. Через неделю Успение, самый пост, и от подобных разговоров на душе сделалось гаденько, хоть сам он ни в жизни бы не стал есть подобное.

– Вы, Тимофей Михайлович, заблуждаетесь, – начал Демьян Петрович проповедовать, больше, правда, для того, чтобы собственную совесть умаслить, – не станет христианский люд есть подобную нечисть.

В проходе показался половой с тарелками. И тут пароход тряхнуло легонько, будто на сходни налетели. Капитан тут же приказал выключить двигатели, шум утих. Половой на ногах устоял и теперь, покачиваясь, подошел к столу, выставил тарелку перед купцами.

– На что это мы налетели? – поинтересовался Демьян Петрович. – Река-то полноводна.

– Известное дело, на что-то, – ответил матрос и удалился.

Ермолин тем временем подлил в стаканы еще мадеры и заглянул в пустую бутылку. Смотрел долго и пытливо. На палубе сделалось оживленно, слышались грохот сапог и выкрики матросни.

– Пя-а-ать! Пять с половиной!

– Шесть! – раздался новый голос с кормы.

«В затон какой угодили или мель», – подумал Демьян Петрович. Ему не хотелось наблюдать за Ермолиным и бутылкой, так и чудилось, будто вот-вот проглянут из черных родинок усики, потянутся через горлышко к бутылочному дну. Но все же Ермолин сидел прямо напротив, и не наблюдать его не получалось. От ботвиньи поднимался запах свеклы, в самой ее гуще плавала половинка вареного яйца. Желток напитался свекольным соком, покраснел, сделался похожим на рыбий глазок.

– В ботвинью хорошо бы раковых шеек, – сказал Ермолин и поставил наконец бутылку на место.

Снова он про своих раков…

Демьян Петрович отодвинул ботвинью, уж слишком яростным показался ему желтковый глазок.

– Не желаете ли? – спросил он у Ермолина. – Я лучше осетринки. За мой счет, само собой.

Ермолин отказываться не стал, но ел степенно и без аппетита. Не хватало ему, видать, раковых шеек.

– Шесть с четвертью! – проорал на палубе матрос.

Да чего же им надобно? Шесть с четвертью – этого же вполне в самый раз. Да и пяти бы хватило. А промерщик все замеряет, кричит.

– А вы где остановитесь на ярманке? – спросил Ермолин, и в непривычной тишине его голос прозвучал сипло.

– У Федотова. Если место найдется.

Ермолин покивал, зевнул и поднялся. Демьян Петрович снова подивился, какое непропорциональное у него тело. Короткими ручонками он едва доставал до карманов старого пиджака.

– Ну что же, пора на опочив. Благодарствую за ботвинью, за мадеру рассчитаюсь сам, не спорьте. Наше вам наиглубочайшее почтение.

Пожали руки. Ермолин поклонился на старомодный манер и направился к выходу.

С громким щелчком запустились пароходные колеса, машина набирала малый ход. Демьян Петрович не спеша доел осетрину, в отсутствие торговца раками к нему вернулся аппетит, и попросил еще одну бутылочку мадеры. Уговорил ее и отправился к себе спать.

После обильного ужина засыпалось туго, то тюлень мерещился, то сомы, то раки. Наконец мерный шум ходовых колес и плеск воды, бившей о борта, усыпили Демьяна Петровича. И снилось ему, будто сидит он в чем-то тесном, влажном и непроницаемом для света. Сидит и размышляет все о тюлене да о заводе. И вдруг словно две огромные створки раздвигаются где-то далеко впереди, между ними так ярко, так светло, что глазам аж больно. И какие-то люди толпятся, заглядывают в эти створки, видят Демьяна Петровича и восторженно перешептываются. В руках у них поблескивают вилки и сервировочные ножи. А лица их растянуты сверху вниз и, без сомнения, безумны.

Больше всего Демьяну Петровичу хотелось, чтобы вновь сомкнулись створки, стало темно и люди эти исчезли.

– Прочь! – Вместо крика из глотки шло какое-то вялое сипение.

И они исчезли. Каким-то неведомым доселе чутьем Демьян Петрович понял, что это сомкнулись огромные губы. Закрылась пасть.

Окружающее тесное, влажное и темное пространство вдруг принялось сокращаться, делаясь еще более тесным. Откуда-то нарастал диковинный гул, будто запустились разом механизмы, и они сжимали тело все сильнее и сильнее… Он чувствовал, как что-то вязкое, едкое, пахучее касается тела, растворяет кожу, заполняет внутренности и делает их мягкими, студенистыми…

Пароход вновь тряхнуло. Демьян Петрович сверзился с койки и пребольно ударился копчиком об угол столешницы. Полежал какое-то время, прислушивался и в себя приходил после ночного кошмара. Вот к чему мысли дурные вкупе с мадерой приводят.

Демьян Петрович перекрестился три раза, прочитал молитву, полежал еще на полу, стараясь забыть жуткие образы и переживания. Насторожился.

Что-то гудело снаружи, но не двигатели парохода, на котором пребывал Демьян Петрович. Наоборот, пароход стоял не шелохнувшись, словно даже дрожью двигателей боялся привлечь внимание чего-то огромного. И это огромное приближалось.

Шум усилился. Затем еще и еще. Он перерос в протяжный гул, от которого закладывало уши. Бледный свет плеснул через иллюминатор, расплескал тени-призраки по углам. На человечьих телах – рыбьи головы, вместо рук – клешни, вместо стоп – плавники.

Вспомнилось, как вечером мерили матросы глубину, как мутили, мутили воду. «Домутились! Домерились!» – чуть не вскрикнул он. Разбередили донных чертей!

Демьян Петрович зажмурился и стал шептать «Отче наш». Гул и скрежет снаружи мешали, сбивали, норовили вытравить из головы спасительные слова. Тогда Демьян Петрович стал думать о заводе, подсчитывать сметы, вспоминать должников-заемщиков и так увлекся, что не заметил, как гул исчез.

Демьян Петрович открыл один глаз, убедился, что страшные рыболюди исчезли, и только тогда открыл второй. Глянул в окно да снова обмер.

В узкий круг окна вперился огромный черный глаз. И так пристален был тот взгляд, что Демьян Петрович разом ощутил, как сжимается убранство каюты, как съеживается металл, как чахнут мышцы, а внутренности расплываются в студень. Весь свет пропал, и Демьян Петрович провалился в эту черноту, истинно радуясь забвению.

Очнулся он от чьих-то заботливых прикосновений ко лбу.

– Миленький! – позвал женский голос, и Демьян Петрович вспомнил давно умершую мать. – Что с вами?

Он с трудом разомкнул веки. В каюте было светло, над ним висело несколько лиц, ближе всех было лицо матушки-черницы. Глубокие морщины прорезали кожу, словно борозды пашню. Выражение глубочайшей жалости расползлось по ее сомкнутым губам, разлилось во взгляде голубых мутных глаз. Остальные лица были менее возвышенными и принадлежали половому, капитану парохода и еще какому-то матросу. Ермолина среди них не было. И к счастью, подумал Демьян Петрович. И так от него сплошные помутнения.

– Вам бы причаститься, – сказала черница.

– Непременно, матушка… – прокряхтел Демьян Петрович и попробовал подняться.

Не без помощи капитана и полового сел.

– Ох! – выдохнул он. – Что же это? Столкнулись опять с чем ночью?

– Было дело, на мель выскочили, – заметил капитан.

– А что же было? Гул такой и… и…. – Закончить так и не смог, вспомнил головы в чешуе, глаза рыбьи. Замутило.

– Большой пароход пропускали, оттого в сторону дали. Вот мель и цепанули чуток.

Капитан собрал матросов и удалился.

Демьян Петрович обернулся к монахине:

– Скоро ль Макарий?

– Так прибыли. Все уже сошли.

Прибыли. Сколь много облегчения принесла Демьяну Петровичу эта новость, особливо после ночных замороков! Не иначе, сглазил его подлец боталовский али в мадеру подмешал чего-то.

Демьян Петрович поблагодарил монахиню, просил непременно заходить к Фролову, там, мол, обоснуюсь, а за заботу вашу не премину отблагодарить. Черница ушла довольной. Он тут же пожалел о сказанном, подумал даже жилье сменить, да только у Фролова самое купцовое место, в его трактире и слухи, и дела, и долги немалые ворочаются. Если где тюленя рвать, так только там.

Ладно уж.

Демьян Петрович оделся, собрал вещи и поспешил на берег.

Комната ему нашлась. Правда, кабы не дело, ни в жизнь не стал бы обитать в такой срамоте. Поди, астраханские татары снимали: обои в плевках, на половых досках зарубы (топорами они, что ли, рубились?), да к тому же клопы во всей мебели в изрядном количестве.

Сам хозяин извинялся, руками разводил, что никак не удалось ему вытравить смрад от грузных, потливых постояльцев.

Демьян Петрович добился от него уступки в цене и только тогда успокоился. Едва распаковался, как местный коридорный принес записку.

От Ермолина.

Милостивый Демьян Петрович! Не мог ждать вашего явления на палубе, оттого не удалось попрощаться. Ежели изволите продолжить разговор или завести торги относительно моих товаров, то милости прошу по адресу: Караванный переулок, третий дом от моста слева, подвальчик. С наилучшими пожеланиями, Ермолин.

Так и прилип к полу Демьян Петрович. Снова накинулись образы, будто усики чертовы лезут через порог дверной, а комната почернела, стала тесной и влажной. Не комната – рыбье нутро.

Он скомкал листок и швырнул подальше, под кровать. Глубоко вдохнул. Нет! Нет! И еще раз нет! Никаких разговоров, а уж тем более дел с Ермолиным ему вести не надобно. Чтобы окончательно сбросить наваждение, Демьян Петрович решил спуститься. Налетел впопыхах на коридорного, обругал от души, тут уж и полегчало. Внизу тишина, только гремит иногда в подсобке. Время-то обеденное, но в трактире пусто – все по лавкам торгуют.

Демьян Петрович, не обнаружив в себе аппетита, решил сперва пройтись да разведать насчет тюленя. А к возвращению и купец потянется в трактир. Извозчика брать не стал. Глядишь, от прогулки мысли вширь разойдутся, посвежеет в хмельной головушке.

Ступил на мостовую и тут же пожалел о решении своем насчет прогулки. Обозы тянутся в три ряда, по кромочке вдоль стен пешеходы ступают, всюду спешка, всюду людской гомон. Демьян Петрович к стеночке прижался, пропуская особенно широкий воз. Пароходные свистки, топот копыт по дощатой мостовой, натужные крики бурлаков, говор родной и иностранный, вперемешку с ломанским.

Откуда ни возьмись выскочила нищая, ободранная бабенка, стала клянчить копеечку. Демьян Петрович с первого же взгляда распознал в ней пьянчугу и тоже всласть обругал. А та возьми да плюнь ему под ноги, осклабилась, точно бесноватая, рот раззявила и вместе со слюной выблевала слова:

– В омуте тебя чтоб утопили, падаль! Чтоб черти донные кишки твои рвали!

И пошла прочих домогаться. Со вчерашнего дня словно сговорились все насчет этих омутов.

За мостом начинались торговые ряды. Тут стало посвободнее, попадались казаки с шашками, следящие за порядком. Были и торговцы китайскими чаями и астраханскими кренделями, и книжники-старинщики, и платочные ряды. Далее расположились кожевники и меховики, резчики, кузнецы, ткачи и горшечники. Всех их миновал Демьян Петрович без особого интересу. Наконец дошел до рыбников. В здешних рядах знакомств он водил множество – прежде приходилось ему торговать копченым балыком и сушью. Дело прибыльное, однако ж муторное, а возрасту не убавлялось с годами. Хотелось в оседлость уйти и чтоб мыловаренный заводик под боком коптил.

Теперь же сделалось Демьяну Петровичу дурно от вида массивных сазаньих туловищ и тем паче мертвых их глаз. Да еще от рыбьего густого духа.

– Это какими же судьбами, Демьян Петрович?

От пристани к нему спешил Воротилов, один из главных рыбных торгашей. В синем расписном кафтанце из дорогого сукна. Ростом невелик, зато дороден в объемах и хваток в делах. Демьян Петрович на него обиду держал: годков этак пять назад этот самый Воротилов обдул его с ценой на балык.

– Здравствовать тебе, Матвей Гаврилыч. Мне бы о тюлене узнать по-тихому. Кто держит? Встали ли цены?

– Держат все те же. А цены пока не назначены, – развел руками Воротилов. – А тебе для чего тюлень?

– Да так, помаленьку, туда-сюда.

Демьян Петрович хорошо знал купеческую братию. Ежели тут проболтается кто, что, мол, цельную баржу тюленя надо, так ведь там, в трактирах, этот же самый тюлень в цене прибудет аж на целый рубь. Так что лучше язык придержать за зубами.

– Так ведь и на рыбу нету цен, стоим уж две седмицы. Точно позабыли все. Об одних только раках и разговору. – На последних словах купец понизил тон.

– О каких еще раках? – С новой силой тошнота одолела, почудилось, будто щелкает где-то.

Воротилов ниже наклонился:

– Тут, брат, намечается что-то, нутром чую. Московские требуют раков, а питерские – фаршированных сомов. Да тебе никак дурно?

Демьян Петрович и сам не знал, почему так стремительно от живота к горлу подкатил горький ком, а в уши словно соломы напихали или мха болотного. Вспомнил, что в церкви давно не был, вспомнил совет матушки-черницы о причастии. Да, перво-наперво, перво-наперво в церкву…

Воротилов отвел его в сторону, усадил на лавчонку.

– Дурно… – прохрипел Демьян Петрович. – Как же это насчет раков? Паскуда ведь донная.

– Как есть паскуда, – согласился Воротилов. – Но цены дают хорошие. Только вот проблема: достать-то негде. Отправили дельцов в низы, они руками разводят. Ни раков, ни сомов в этом году не наметилось. А уж в следующем – еще как знать, будет ли спрос. И только слух ползет, будто идет вверх по реке баржа одна. А в ней как раз те самые раки. И торгует баржу некий купец Ермолин. Не знаешь такого?

Пот прошиб Демьяна Петровича. Он покачал головой, вышло дергано и неправдоподобно. Не шутит ли Воротилов? Не издевается ли?

– Это сколько же дают?

Воротилов вздохнул:

– Два с полтиной дают. А за сома три.

– За пуд?

– Точнехонько. Была б баржа раков по сходной цене, так и целое состояние на одной только сделке срубить бы вышло. Да только чего там… – Купец махнул рукой, как на пропащее дело.

– А кто же раков скупает?

Теперь для Воротилова настала очередь примолкнуть. Посмотрел он внимательно на Демьяна Петровича и вместо ответа спросил:

– А ты, никак, баржу с раками за пазухой припрятал?

– Да что ты, что ты! – отмахнулся Демьян Петрович. – Откуда бы?

А самого так и тянет в гостиницу воротиться за записочкой, где адресок Ермолина прописан.

Воротилов не был дураком и кое-что, пожалуй, смекнул бы. Нельзя было при нем открываться.

– Так, значит, про тюленя ничего не говорится?

Воротилов развел руками.

– Пойду что ли тогда.

– А ты заходи к Фролову вечерочком. Будет там и Самоволов, он, ты знаешь, по тюленьей части.

– Зайду непременно, – уверил Демьян Петрович. – Я ведь и поселился там.

С Воротиловым распрощались.

Лавок рыбников на ярмарке было много, и, хоть воротило от рыбьего духа, к каждому заглянул Демьян Петрович, у каждого послушал.

Тюлений хозяин Самоволов квартировался в собственном караване, за товаром следил, к вечеру обещал быть у Фролова в трактире. Узнал и насчет раков. Их готов скупить был каждый, а кто первым слух пустил, кто же конечный скупщик, того было не понять. Якобы из Москвы. А может, из Петербурга. Но, скорее всего, из Европы, любят там животы дрянью всякой тешить.

Никогда прежде не видал Демьян Петрович такого оживления среди рыбных торгашей. За пуд раков давали уже под три рубля! Демьян Петрович редко в последнее время ощущал в себе торговый азарт, а тут фарт сам в руки просился.

Едва только выбрался из толчеи, которая царила среди лавок, Демьян Петрович тут же взял извозчика и просил везти его обратно к Фролову. Забежав в собственную пропахшую татарами комнату, он бросился на пол и глянул под кровать. Пусто. Никак, половой замел и сжег. Ах, скотина! Только успел купец заехать, так он сразу метет, подлый, бумажонки заметает. А чтоб плевки татарские от обоев отскрести, это ему и седмицы мало!

Демьян Петрович попробовал вспомнить адрес Ермолина. Карманный, что ли, переулок? А дом какой? Слева или справа от моста? Подвал или погреб? Да какой там погреб! Разве живут торговцы в погребах? Совсем запутался, к тому же так он был взволнован этими новостями про раков по два с полтиной рубля, что все прочее из головы вылетело. А ну как идет прямо сейчас Ермолин по рыбным рядам и товар свой предлагает? А навстречу ему Воротилов… Торопиться надо!

Пуще прежнего злость взыграла. Демьян Петрович выскочил из комнаты. Снова налетел на коридорного, отсыпал ему затрещину.

– Кто смел подметать?!

– Половой, вестимо… – заикаясь, ответил коридорный. – Там он, на кухне.

Тут вдруг грохнуло внизу, но не так чтобы мебель, а вроде как шлепнулось что-то тяжелое, но рыхлое.

Демьян Петрович и коридорный переглянулись. Грохнуло снова, да так, что стены ходуном пошли.

– Сегодня к ужину отбивные, – шепнул коридорный и попятился. – И, кстати, вас матушка Агафена спрашивала давеча.

– Какая Агафена?

– Из монастыря. Справлялась о здоровье и велела немедленно в церковь идти, исповедоваться.

Агафена из монастыря, ее будто не хватало до кучи! Плевать на нее.

Демьян Петрович шагнул на лестницу, спустился и заглянул в поварскую.

Первым накинулся страшный донный смрад, смесь запахов залежалой гнили и водорослей. Демьян Петрович отшатнулся сперва, но потом все же заставил себя посмотреть на то, что творилось внутри.

Огромных размеров живой сом лежал с разверстой пастью прямо на половицах. Двое поваров, закатав рукава, проталкивали в сома человеческую голову. Сом извивался, ворочался, заглатывал и шлепал хвостом по полу. У стены были свалены черные тряпки.

От увиденного по хребту Демьяна Петровича выступил пот, кровь от головы отхлынула, и в ней стало пусто-пусто, словно мысли все улетучились вмиг, как капли воды с раскаленных углей. Затылок исчез в глотке. Пасть сома захлопнулась, брюхо распласталось по полу, хвост угомонился.

Повара обтерли о фартуки руки и обернулись.

Демьян Петрович рад был бы провалиться прямо в погреб, да хоть в самый ад, лишь бы оказаться подальше от представшей картины. Разом сошли и злость, и спесь, руки безвольно обвисли вдоль тела. Проклятый смрад заполз будто в самое нутро, умостился среди кишок, и теперь там что-то нервно подрагивало.

– Мне бы полового вашего повидать, – выговорил Демьян Петрович, с огромным трудом преодолев онемение в горле.

Повара переглянулись.

– Он у меня записку вымел, подлец, – попытался прояснить Демьян Петрович, поглядывая с опаской на сома. – Как бы отыскать?

– Мы его за водкой послали, – сказал один из поваров. – К вечеру будет.

К вечеру… Да к вечеру Ермолин уже продаст свою баржу! Демьян Петрович посмотрел на сома. Да ведь не могли же взаправду его человечьей головой фаршировать… Не могли, конечно. Это вновь наваждения, домыслы, замороки. Сом раскрыл пасть и зашаркал плавниками по полу, словно пытался оттолкнуться. Размеры его ужасали и восхищали одновременно. Никогда бы не подумал Демьян Петрович, что в притоках Волги есть такие рыбины.

– Надо бы его ухандохать, – сказал вдруг один из поваров, и Демьян Петрович невольно вздрогнул.

– Сома, – пояснил второй.

На всякий случай Демьян Петрович отошел от сома подальше и спросил робко:

– А вам его с какого адреса прислали?

– С какого прислали, на том уже нету, – был ответ.

– С Карманного переулка?

– С Караванного.

– А-а-а. А дом-то какой?

– Третий.

– А с какого угла?

– По левую руку от моста.

– Из подвальчика?

– Из подвальчика, – кивнули оба.

Наступила пауза, заполненная звуками, с которыми громадный фаршированный кем-то сом ерзал по полу.

– Вы б его ломиком, – понапутствовал Демьян Петрович, прежде чем удалиться.

Он вышел из дома Фролова, поймал пролетку, назвал адрес извозчику. Увиденное на кухне странным образом поблекло, словно под воду погрузилось. Издали из-за моста ударил колокол. Это били часы на здании биржи. Пять часов настучали! Колокольный звон напомнил насчет церкви и исповеди, но Демьян Петрович мысль эту отмел. Куда тут исповедоваться, когда сделка вот-вот прогорит? Вот обчихвостит Ермолина с его раками, купит на вырученные барыши тюленя и отплывет в родные края с прибылью, по векселям расплатится. Тогда можно и исповедаться. А излишки, ежели таковые будут, – непременно в монастырь отрядить.

Как назло, перед самым въездом на мост раскорячились цельных три обоза, застряли на четверть часа, ждали, пока бурлаки друг с другом натешатся, кто кого матом громче переорет. Разъехались, наконец.

Извозчик погонял кобылку. Демьян Петрович нервничал. Где бы этому Карманному-Караванному переулку-то быть? Меж тем миновали биржу, под которой вся набережная густо была заляпана илом. Взлетели на какой-то холм, потом спустились с холма, к устью Песчаного переезда, к стенам кремля повернули. Домишки тут были чахлые, того и гляди кирпичи на голову посыплются. Здесь тоже шла разношерстная торговля, в основном порченой рыбой и черствым хлебом. Среди покупателей в истасканных польтах сновали «вольные промышленники», и Демьян Петрович схватил пару охочих взглядов на собственной персоне, отчего сделалось ему неуютно и боязно.

Извозчик остановил у покосого двухэтажного домины, на вывеске которого значилось: «Сенькин дом». Демьян Петрович выглянул, нашел глазами мост, отсчитал третий дом, уперся взглядом в Сенькин. Пролетку отпускать не стал, всяко бывает в подобных местах.

Внутри было душно и смрадно. Трактир, расположенный на нижнем этаже, был битком набит народом. Тут хоть пост, хоть мясоед, все едино – жрут что ни попадя. Сверху из мезонинов доносились глумливые голоса полуголых цыганок, снизу – топот ног, пьяные крики и грохот посуды. Среди толпы метались потные половые с графинами, рюмками, подносами с едой. Из щелей пахло уксусом и плесенью.

Демьян Петрович прошел чуть глубже. Тут же из угла к нему подлетел половой и поинтересовался, чего бы принесть.

– Где у вас тут проживает Ермолин Тимофей Михайлович?

Половой провел его по коридору и оставил перед узенькой дверцей в подвал. В подвальчик.

Демьян Петрович постучал. Из-за шума, раздававшегося из зала, расслышать, что происходит за дверью, было невозможно. Не открывали долго. Демьян Петрович постучал еще раз. В конце концов изловил того же полового и спросил, не выходил ли куда Ермолин.

– Откуда же мне знать? – удивился парень. – Поспеть бы тут за всем. Стало быть, ушел, раз нету в комнате.

Стало быть, ушел. Тоской обдало, чуть не до слез. Теперь, поди, уже к семи время, скоро фонари зажгут по улицам, сядут Воротилов и Ермолин напротив друг друга в трактире у Фролова и порешают насчет раков. Ах, какая маржа сквозь пальцы утекает!

Демьян Петрович выскочил за порог, и действительно, зажглись редкие в этой части города фонари. Кинулся он к пролетке, а ее и след простыл. Это как же так?! Ведь был же уговор!

Вокруг пусто, словно весь серый люд, теснившийся еще каких-то полчаса назад, слизало паводком.

От стены Сенькиного дома, точно гной из цельной кладки, отделилась смутная в теплых сумерках фигура. Высокая, сутулая, в каких-то колеблющихся одеждах, с суставчатыми клешнями вместо рук, ступила она под фонарь, и тень от нее стрелой вытянулась сразу до испуганного купца.

Демьян Петрович отшатнулся, закрывая лицо рукавом. Слишком страшен был образ, явившийся ему в тусклом свете фонаря. Слишком гадким, слишком противоестественным. Он выглянул из-за рукава, надеясь, что морок испарился.

Жуткая морда покачивалась на худом человеческом теле совсем близко. Зеленоватый удлиненный череп, на нем – два выпученных черных глазка, на вытянутом рыле трепещут отвратительные отростки, сжимаются и разжимаются жадно. А за ними зубы. Частый-частый ряд изогнутых игл. Длинные усики протянулись к Демьяну Петровичу. Урод щелкнул клешнями, застрекотал утробно, как-то весь подобрался.

Из внутренностей Сенькиного дома показались еще два продолговатых силуэта. Демьян Петрович в панике кинулся в одну сторону, потом в другую, всюду натыкался на стены. Единственным спасением показался ему берег реки, примыкавший здесь совсем близко к мостовой. По крайней мере, бежать в ту сторону означает бежать прочь от проклятого дома и его обитателей. А на мосту, быть может, встретится пролетка.

У самой воды он упал и покатился по мокрому песку. Что-то зацепило его за ногу, подтащило к воде. Демьян Петрович взвизгнул и наугад саданул свободной ногой, попал в упругое, извивающееся, оно тут же съежилось, затрепетало, но ногу не отпустило. Наоборот, с силой сдавило ступню, и Демьян Петрович хотел закричать, но не смог. Тело его резко дернулось, взмыло вверх, с силой клацнули зубы. Демьян Петрович приложился спиной к мостовой балке. Пока падал, увидел массивное, величиной с дом (нет, с пароход!), темное блестящее тело. Оно ворочалось под водой, то показывало усатую голову, то снова погружалось в реку. Усище отпустил наконец ногу Демьяна Петровича и сполз в воду.

Демьян Петрович забыл, как дышать. Беспомощно открывал и закрывал рот, шарил по песку пальцами. Кто-то приблизился к нему. Густо пахнуло мадерой. Демьян Петрович съежился, скосил взгляд.

– Что же вы, Демьян Петрович, даже записочку не прислали, что заглянуть хотите? – поинтересовался Ермолин.

Это был, без сомнения, он. Непропорциональный, с примечательными усиками.

Воздух со свистом вошел в легкие, Демьян Петрович закашлялся.

– В церкву! В церкву! – смог прохрипеть он.

– Зачем же в церкву?! – недоуменно вскинул брови Ермолин. – Вы же по торговому делу приехали? Так и давайте порешаем.

– Не здесь, не здесь…

– Конечно, не здесь. Поднимайтесь, к Фролову поедем.

Ермолин помог ему подняться, вывел на мостовую. Никаких донных чертей на ней вроде бы не наблюдалось. Из Сенькиного дома донеслись гвалт и женский хохот.

– Я вас искал… – пробормотал Демьян Петрович таким слабым голосом, будто только с опохмела. – Записка ваша… А тут черти набросились.

Ермолин сочувственно покивал:

– Бывает, бывает.

– Про раков хотел…

– Надумали, значит? – осклабился Ермолин.

Демьян Петрович распрямил спину, скривился от боли.

– Надумал вроде как.

На мостовую въехала пролетка. Ермолин махнул извозчику, и тот остановился. Ермолин помог Демьяну Петровичу втиснуться, сам сел подле него и объявил:

– К Фролову на набережную!

Потянулись темные улочки, причем совсем не те, которыми Демьяна Петровича везли сюда. Против воли навалились черные мысли. Что же это было там, под мостом? Что такое огромное могло там ворочаться? Какие такие черти обитают в Сенькином доме? И зачем явились они из Боталово?

«Торговать явились», – ответил сам себе Демьян Петрович.

Только вот чем расплачиваться придется? Неужто векселями?

Ермолин сидел рядышком и как ни в чем не бывало поглядывал по сторонам.

– Это вы послали Фролову сома?

– Я. Впечатлил?

– В него там кого-то запихнули.

Ермолин провел пальцами по усам, причмокнул, словно слюны накопилось во рту.

– А у вас в гостинице черти донные проживают. Вы знали? – доложил Демьян Петрович и сам подивился тому, как спокойно прозвучали эти слова.

– Это они меня дожидаются. Как продам баржу раков, так мы с ними в Боталово воротимся. А до тех пор, сами знаете, не могу товар бросить.

Мысли в голове слились в чертов хоровод, кружились, кружились, и вот уже по центру открылась воронка, мысли и доводы сыпались в нее, не успевая оставить в разуме след. Словно кто-то безумный орудовал внутри боталом, и донная муть закручивалась в спираль, и из водоворота лезли черти. Гораздо лучше приживались в голове цифры, они были неумолимы, с ними спорить было неразумно.

– А скоро ли поспеет ваша баржа? – спросил Демьян Петрович.

– На подходе уже.

– А сом?

– И сом неподалеку.

– На какую же цену у вас товару?

– Тысяч на десять вместе с сомом.

Извозчик завернул к мосту через протоку возле Гребеневской набережной, совсем недалеко до Фролова осталось. Демьян Петрович представил, как входят они на пару с Ермолиным в трактир. А там Воротилов с хитрой-прехитрой рожей. Как прознает, что у Ермолина раков баржа, так и возьмет в оборот, цену даст больше. Да к тому же сам Демьян Петрович после случившегося у реки выглядит мятым и соображает туго. Быстро Воротилов его обставит и наутро сделку в бирже оформит.

Пролетка остановилась. Демьян Петрович барабанил пальцами по мокрым коленям. Из трактира неслись разбитные голоса, лился запах съестного.

– Векселя берете? – спросил он наконец.

– Берем, как же без них.

– Наутро пожалуйте в биржу, заверим.

Ермолин одобрительно склонил голову к плечу и протянул ладонь:

– По рукам, стало быть?

Демьян Петрович много сделок в жизни заключил, но никогда еще не совершались они так быстро.

– По рукам.

И он пожал холодную, влажную, но очень крепкую ермолинскую клешню.

В «дворянской» комнате, где заседали в уединении купцы-рыбники, стол был заставлен едой. И зернистая икра рядом с калачами, и стерляди рядками, и малосольные огурчики с квашеной капустой. Цельное блюдо с сочной, жирной осетриной и пареной репой, начиненной грибами. И самовар с четырьмя чашечками, возле каждой – блюдце с кренделями.

В центре заседал Воротилов, по правую руку от него сидел дородный, широкоплечий Самоволов, кудрявый и смуглолицый астраханец, тюлений делец. Напротив – еще двое из той же рыбной братии.

Демьян Петрович вошел степенно, медленно, стараясь не обращать внимания на то, что изрядно помят чертями. Подоспел половой, притащил стул.

– Демьяну Петровичу здравствовать! – приветствовал его Воротилов. – Тащи еще сервиз! – велел он половому.

Демьян Петрович сел, расправил полы сюртука, обвел присутствующих надменным взглядом. Донная муть в голове вроде бы улеглась, мысли успокоились. Теперь ничто не мешало ему думать о прибылях.

– С какими новостями? – спросил Самоволов. – Берешь моего тюленя?

– Ты погоди с тюленем! – строго на него зыркнул Демьян Петрович. – Сначала с раками давай порешаем.

Снаружи завизжала пронзительно немка-певунья, затем расхохоталась как безумная. Демьян Петрович осторожно выглянул за занавес: не видать ли чертей? Но ничего примечательного не обнаружил. Однако показалось ему, что снаружи уж как-то слишком стало темно и кто-то несуразный ходит возле окон.

Воротилов посмотрел цепко, с подлецой, спросил:

– Откуда же раки?

Ух как хотелось утереть ему нос, но Демьян Петрович сдержался. Уложил на тарелку осетрины, капусточки, парочку репок.

– Дай сначала червячка заморить. С самого утра голодом маюсь, по делам бегаю.

Принялся есть. Ел долго, каждый кусочек тщательно обсасывая. Рыбники угрюмо наблюдали. Наконец Демьян Петрович отложил приборы, повернулся к Воротилову:

– Сам ты сказал, что идет баржа Ермолина, а это мой давний знакомец.

Однако стоило с чертями побрататься хотя бы ради того, чтобы увидеть, как распунцовелся Воротилов, как налились злобой и завистью его глаза. Обалдели и остальные. Наверняка уже прознал Самоволов про завод, на который раскошелился Демьян Петрович, наверняка уже потирал свои лапищи, готовясь слить на него весь жир тюлений задорого.

Не тут-то было.

Примчался половой с сервизом, поставил чашку и блюдце с кренделями.

Сам себя не помня от распирающей гордости, Демьян Петрович громко приказал:

– Неси холодненькой!

– Пост ведь, Демьян Петрович, – с укоризной сказал один из рыбников у стены.

– Сам не знаешь? Раз на торгу, значит, в дороге, а раз в дороге, то можно и разговеться.

– Момент, – сказал половой и тут же убрался.

– Как же ты меня вокруг пальца обдурил? – спросил Воротилов.

– А так же, как ты меня тогда с балыком, помнишь?

– Как не помнить. Затаил, стало быть, обиду?

– Не обиду, а так, должок.

Самоволов рядышком ткнул под ребра:

– Тюленя-то все равно возьмешь. Слышал про твой заводик. Давай меняться, а? Ты мне раков, а я тебе – тюленя всего, что у меня есть.

– А мне сома продай! – подал голос рыбник у стены. – Почем сом?

– Нет уж, мне сома! – встрепенулся вдруг Воротилов. – Давай сюда сома!

И так у него раздуло от натуги шею, что Демьяну Петровичу показалось, будто что-то там застряло. Опухоль зашевелилась.

Тут в зале подхватили крик Воротилова, и загремело на весь трактир:

– Сома! Сома неси!

Четверо половых вытащили из кухарской огромную рыбью тушу на блюде. Пронесли ее через весь зал под громкие аплодисменты и водрузили на стол, за которым сидели купцы.

– Вам гостинец, – продекламировал один из служек, – от Тимофея Михайловича!

И выставил графин с водкой.

Дух бы перевести, подумалось Демьяну Петровичу. Но куда там.

Пасть сома распахнулась, и изнутри выглянула матушка Агафена. Волосы на черепе слиплись осклизлой темной массой, глаза лопнули, растеклись запеченной коркой по щекам, будто сыром присыпали. Язык распух и стал похож на коровий. Кожа на лице тоже полопалась от жара. К худой запеченной шее прилип тельный крестик.

Демьян Петрович перекрестился три раза. Увиденное напрочь отбило ему аппетит, вдобавок осело на совести тяжкой ношей. Вспомнил он кроткий взгляд Агафены, чуткие руки и совет, которому он так и не последовал.

– Ну-с, отведаем, – сказал Воротилов и потянулся к сому вилкой.

– Не смей! – прикрикнул на него Демьян Петрович.

Но Воротилов уже кромсал податливое мясо сома, подбирался к начинке. За ним к еде приступили Самоволов и остальные.

– Да что же вы делаете?! – чуть не со слезами взмолился Демьян Петрович.

– А вкус отменный! Продай сома! – потребовал Самоволов и разлил по стопкам водку.

– А мне раков, – поддержал его Воротилов, доковырял до тела черницы и отрезал внушительный кусок.

У Демьяна Петровича закружилась голова. Все это гнусное действо вызывало тошноту, забыл он и про раков, и про тюленя. Стремглав выскочил из трактира.

Народу у пристани собралось порядочно, все чего-то ждали. Света от фонарей было мало, да и доставал он только до фасадов домов, вырывал у темноты клочки набережной, начало пристани. А дальше – темная река. Все громче доносились плеск и скрежет – что-то массивное двигалось вдоль пристани. Наконец замерло.

К толпе из колышущейся темноты вышел Ермолин. Длинные усики порхали вокруг его лица. Ермолин пристально смотрел на Демьяна Петровича и улыбался.

– Принимайте товар, Демьян Петрович, – сказал он.

Полчища раков хлынули с баржи на берег. Среди них мелькали изогнутые тела донных чертей. До самых холмов и леса наполнился воздух щелканьем и шорохом тысяч маленьких тел. Горожане завопили, бросились врассыпную к мосту через притоку.

Но моста уже не было. Его закрыло собой исполинское туловище с необъятной пастью. Отталкиваясь мощными плавниками, сом вполз на набережную, распахнул пасть, и смрад тысяч переваренных тел хлынул на улицы города.

Бес № 6

Дмитрий Лопухов

Вербатим

За завтраком Кира сказала, что хочет написать пьесу-вербатим про борщевик.

– Чего? Про кого? – удивился я.

Кира терпеливо пояснила, что вербатим – это постановки, для которых реплики не выдумывают, а реально подслушивают и слова почти не редактируют, потому что только тогда в них жизнь.

– Борщевик уже полстраны сожрал, а всем параллельно. Надо ехать в какое-нибудь, знаешь, село, где борщевиковая катастрофа, и говорить с людьми. Потом я это все переработаю в пьесу. Уже и с театром договорилась, поставят.

– И заплатят?

– Обещают. И расходы на поездку покроют.

– Значит, возьмем купе! – обрадовался я. – А куда вообще?

Кира смутилась и ответила, что надо провести исследования.

Исследовала она целый день. Вечером поговорила по телефону, села рядом со мной и объявила:

– Едем в Свинарёво!

– Куда-куда?

Оказалось, что в соседней области есть то ли село, то ли деревня, которая целиком заросла борщевиком. И местные настолько с ним свыклись, что образовали симбиоз.

– Ого, день триффидов!

– Не смешно, – ответила Кира. – Там, может, от борщевика люди погибают. Это катастрофа. – Она помолчала, а потом почему-то виновато добавила: – И моя пьеса все изменит.

Кира вернулась под утро, сказала, что всю ночь продумывала с подругой исходное событие для пьесы.

На вокзал ехали в такси, и Кира попыталась заговорить с шофером о борщевике.

– Большевики, говоришь? – И таксист завел рассказ про пломбированные вагоны.

Где-то на полпути Кира хлопнула себя по лбу и выудила из кармана листочек. На нем было написано длинное слово из сплошных шипящих согласных.

– Сможешь прочитать вслух? Для… пьесы надо.

Я подумал, что не смогу, но прочитал без запинки. Кира удивленно хмыкнула, скомкала бумажку и нервозно сказала:

– Хочу, чтобы ты в конце поездки выдал что-то нутряное, емкое и неожиданное – я так закончу вербатим. Только не готовь заранее!

Я кивнул, и Кира полезла в телефон.

Поезд мы едва не упустили. Завалились в купе, запыхавшиеся и одурелые. Следом забежала немолодая женщина без багажа.

– Вы одна? – спросила Кира.

– Ой, нет, сыночек со мной. Очаровательный малыш.

Через мгновение в купе косолапо вломился очаровательный малыш лет сорока. Его залысины поблескивали от испарины, второй подбородок недовольно подрагивал.

– Я внизу, – сообщил малыш матери, и она, шмыгнув носом, поползла на верхнюю полку.

– Да куда же вы! – крикнула Кира. – Ложитесь, мы с мужем будем на верхних.

– Не, – махнул рукой малыш. – Она бабка цепкая, как макака. Ща залезет.

Действительно, залезла.

Вечером в купе пришли мутные мужики с пивом и таранькой. Они рубились с малышом в «очко».

Кира тихонько посапывала на своей полке, а я нервничал. Картежники страшили меня с детства – урки у нас порой играли «на крайнего», проигравшему полагалось вскрыть крест-накрест случайного прохожего. И однажды я увидел за столом во дворе детдома мертвеца с мраморным лицом и уползшими восьмерками кишок.

Не выспавшийся малыш встретил утро недовольным стоном. Мать шмыгала носом и хлопотливо наваливала на укрытый газетой столик снедь.

– Я потомственная бабка, – говорила она Кире. – Мать моя бабкою была, и ее мать тоже бабка. И все ихние матери бабками были. Только мой внука не делает. Он ведь и мальцом был такой, себе на уме. В школу не шел, хотел дома сидеть и круглые сутки выпивать детское шампанское.

– Шикарно, – шепнула мне на ухо Кира и принялась записывать.

– А вы вообще куда? – спросил малыш.

– В Свинарёво.

Мать всплеснула руками:

– Да зачем же! Там загнило все.

– А вы сами откуда?

– Мы с Нижнего Пищака. Который под Верхним Пищаком.

– Нижний, верхний, ничего себе у них бдсм, – шепнул я Кире.

Она цыкнула и нахмурилась: не спугни, мол.

– Так что со Свинарёво? Почему, говорите, загнило?

– О! – воодушевилась мать. – У них однажды деревня померла.

– От эпидемии?

– Упаси бог. От танцев.

Кира вытянулась, как киношный микрофон на штанге, так сильно ей захотелось записать эту историю.

– Значит, одним летом выпрыгнул у них на улицу дед. И плясать. Потом жена с ним. Курей топчут, ноги-руки туда-сюда, грязь летит. А потом к ним давай один за другим остальные деревенские. Так вся деревня и плясала, пока не подохли. Последние уже на мертвых танцевали. Одной бабе живот лопнули, так и дальше на ее потрохах скакали.

Повисла тишина. Кира отложила блокнот и нервно облизнула губы.

– Мать, ты про собак забыла, – вклинился малыш. – Туда до плясок приезжали корреспонденты по мотивам собачьего бунта.

– Бунта?

– Точно так. Собаки из конур своих повыходили и стали кругами скакать и камни жрать. Все зубы себе через это повыбивали. А потом уже танцы, про какие мамаша сказала.

– И что? Вымерла деревня?

– Лучше б вымерла, – покачала головой мать. – Так что, Яшенька, не надо в Свинарёво. Езжайте на Нижний Пищак. Какая природа! А магазин! Живите у нас.

Я напрягся: было в этих словах неправильное, что-то из них шипело. Покрутил, помусолил, почти поймал неуловимую змею за хвост, но Кира сбила – спросила про борщевик.

– Который дягиль по-нашему? – Мать насупилась и зашмыгала. – Да он весь в Свинарёве. До ихних плясок деревня рожью жила. Поля стояли! А как доплясались, так все, борщевик сплошной.

И тут в голове вспышка – я ведь не назывался, а тетка меня – по имени. Я вообще не люблю представляться, в школе высмеивали, в институте удивлялись: двадцать первый на улице век, а человек – Яша. Родители не солидным Яковом назвали, а вот прямо Яшей. Так в свидетельстве записали. А потом выкинули меня в детский дом…

Я толкнул Киру локтем. Она отмахнулась: не мешай, мол, пишу.

– …Мужик топором медведя посек, тот сбежал. А на земле срезанные руки остались.

– Руки?!

– Ну, лапы медведя. Мужик их на куски порубал и в борщевик кинул, спать лег, а ночью медведь вернулся, и заместо лап у него соцветия. Загрыз мужичка и стал по Свинарёву дурным ходить. И где шел, там семя из цветков осыпалось. Так все Свинарёво и засеял.

Кира писала, словно в трансе, карандаш с гипнотизирующим звуком царапал бумагу. Солнце пускало в купе через мутноватые окна безбилетных зайцев.

– Это Ящер им подготовил. Как дождется сыночка, так наружу всползет, всех наградит. Но Свинарёво гнилое, давайте, родные, к нам. – Мать умоляюще посмотрела на меня и угловато искривила руки в жуткой пародии на мольбу. – Буду тебе бабкою.

Мы сошли на следующей станции.

Сумасшедшие соседи пытались нас задержать: малыш дал мне по уху, а я расшиб ему нос.

Пешком мы шли километров девять по брошенной проселочной дороге – вокруг было зелено и приятно. Ни людей, ни борщевика.

А потом настало Свинарёво. Во мгновение ока отступил пырей и сдался мятлик. Земля пожелтела, точно всосала в себя часть солнечного света. Всюду, куда дотягивался взгляд, расстилались заросли борщевика. Стебли в Кирино запястье толщиной уходили в небо на два и на три метра. Мертвые зонтики, заполненные семенами, качались на ветру.

Кира уже забыла о купейной неприятности, шла со мной за руку и перелистывала заметки.

– Человечка бы найти…

– На ловца и зверь. – Я увидел стоящего поодаль мужика в соломенной шляпе.

– Зверь, бр-р… – Кира поежилась. – Байку теткину вспомнила.

– Поверила, что палеосвинарёвцы с медведями оргии закатывали?

– Ты нормальный вообще? Нет, конечно. Но история мерзкая. – Кира повернулась к мужику и крикнула: – Здравствуйте, добрый человек!

– Ты его еще селянином назови, – посоветовал я.

– Чего надо? Хто такие? – Мужик пережевывал и выплевывал слова, но недовольство его почему-то выглядело картинно.

– Я Кира Хмурнова, это мой муж Яша. Мы тут собираем материал для… газеты, – улыбчиво и нарочито разборчиво, будто говорила со слабоумным, ответила Кира.

– Ох! – Мужик искренне обрадовался. – Трахтель-ёхтель, ну и пойдем!

Кира посмотрела на меня с победным блеском в глазах: слопал, мол?! Вежливость города берет.

Всю дорогу мужик рассказывал истории, и Кира их с восхищением записывала.

– Прикатил к нам хубернатор. Родом он с Нижнего Пищака, большая была семья, но всех по наследственным делам убило.

– Из-за наследства?

– Так точно. Мать пила, отец пил, братья пили, и все от пьянки околели по-наследственному. И хубернатор пришел: расколдуйте от пьянки. Стоит, мародер, в одних трусах, на титьках живопись со Сталиным, лыка не вяжет. Но мы не дураки, знаем, чего делать.

– И чего, если не секрет? – Карандаш порхал в руках у Киры.

– Сперва яйцо побитое закопать, тогда курья лапа вырастет когтями вверх. Дальше надо лапу закопать, кура вырастет. Потом…

– Курицу закопать?

– Чего мелешь-то? Подохнет кура, если закопать. Ее съесть надо, и тогда пьянка сойдет. Хубернатор съел и стал тверезый. После в столицу перешел, министром скоро будет.

– Мудро.

– Еще как. Кабы не он, так нам тут бы уже все спололи и пожгли. Если не государственные, то эти, с Пищаков.

– О! С нами как раз пищаковцы ехали. Женщина с сыном, кабанчиком таким.

– Стухшей Таньке шестьдесят, а сопли с носа все висят… Ее мать во время плясок затанцевали, Танька загоревала и сбегла. Потом опомнилась, настругала приплод и Яшей назначила, думала, простит Ящер. Но лже-Яша у нее получился. На шибболете запнулся. И сына он сделать не умеет. Вот и хотела твоего Яшу забрать и через него уже все просить.

– Ч-чего?!

Мы шли проломанной сквозь борщевик тропой, а потом выскочили на поляну. В центре стоял плетеный стол, подле – выкрашенное золотом кресло. На столе – мед, орешки, ржаная каша.

– Лучше не ешь, – шепнула мне Кира. – Помнишь историю про пляски и собачий бунт? Мне кажется, это был эрготизм, отравление спорыньей. Да и сейчас все, смотри, чудные. По-моему, мед у них с борщевика.

С каждой минутой мне становились тревожнее.

На поляну стекались люди. Толпой они вызывали ощущение гнетущей неправильности. Все жевали. Крупная женщина громко и растерянно заговорила, подозвала Киру, стала что-то объяснять.

Я повертелся и увидел на краю полянки мальчишку. Он палкой колотил стебли борщевика. Заметил, что я смотрю, и протянул эту палку на манер меча. Я качнул головой. Мальчишка с возмущением пожал плечами: мол, как это, презреть такое развлечение?!

Подошла Кира и, почему-то смущаясь, взяла меня за руку.

– Слушай, тут такое дело… Помнишь, ты в такси мне слово читал? – Она достала из кармана бумажку, расправила и попросила: – Можешь еще? Для всех.

Я встревожился сильнее:

– Прочитаю, а потом обратно; сядем на поезд и домой. Идет?

Кира насупилась, но потом кивнула.

– Ладно. Эй, внимание! – крикнул я. – Сейчас все будет.

Гул затих.

Я громко прочитал слово с бумажки, и все взорвались криками восторга. Киру снова подозвали.

Я сделал пару шагов к мальчишке, игравшему с борщевиком, и тихонько спросил, что происходит.

– Сейчас в Яшу будем играть, – ответил он и рубанул по стеблю.

Я сидел в золотом кресле и грыз орешки. Кира стояла за спиной и жалобно тараторила:

– Худрук, как узнал про тебя, сразу мне созвон с Минкультом. А там такой серьезный мужик: а чего бы вам, Кира, не сделать вербатим про борщевик? Он мне и деревню назвал. И бумажку со словом дал: пусть муж вслух прочитает – если сможет, тогда зеленый свет. И зачем? Не пойму. А я ведь сама не могла, как будто ватой рот забивало. Показывала Ленке – и она не смогла. А ты так легко…

– То шибболет, – пояснил невесть откуда возникший мужик в соломенной шляпе.

– Шиббо-что?..

– Особенное слово для проверки. Только настоящий Яша умеет его правильно прочитать и выговорить.

На поляну прибывали люди.

– А вон и Минкульт. – Я увидел крепыша в костюме.

У Киры подкосились ноги:

– Как?..

– То ж бывший хубернатор наш, – пояснил шляпный. – Его мы курьей лапой от водки отремонтировали. Теперь он культура.

– Кирочка! – просиял подошедший Минкульт. – Ночь была медовой. Извиняй, не успел утром сказать, на интервью умчал. Я бы повторил, но уже, конечно, никак.

– Прости, Яшка! – Кира вдруг завыла, поползла и обняла мои колени. – Я не знала… Я так хотела вербатим… Я же… Прости-и-и!

– Да что тут творится?! – заорал я.

Попытался рывком встать, но будто прилип.

– Яшка, Яшенька! – плакала Кира, цепляя меня за ноги.

Кто-то схватил ее за волосы и выдернул из-под трона.

Люди тем временем выстроились в фигуру, напоминающую соцветие борщевика. В центр вышел Минкульт и заговорил поставленным голосом:

– Дягиль с-под земли идет.

– Идет! – гаркнула, вторя ему, толпа.

– Ящер под землей спит.

– Спит!

– Согнал его со Змиевых Валов богатырь-погань.

– Погань!

– Сидит наш Яша на стуле золотом.

– Золотом!

– Щелкат орешки калены, бабам посулены.

– Посулены!

– Хочет Ящер сына Яшу увидать, его лживу бабу наказать.

– Наказать!

К Минкульту подволокли Киру. Ее раскрытый рот был залит вязким, глаза закатились.

– Борщевичный медок, сок Ящера. Сперва из

него грибок на рожь споднялся. И люди танцевали, учились слушать Ящера. Потом из его жил борщевик расти пошел, – зачем-то пояснил мне шляпный. – Иногда люди чуют, что не их сын, а Ящера. Тогда и называют Яшей, чтобы отец умел его найти. И кто ему чадо покажет, тому награда.

Людское соцветие задвигалось.

– И лже-Яшу разорвать.

– Разорвать! – громыхнула толпа, и я увидел, что вынесли человека. С трудом я признал в нем Танькиного малыша из поезда – кисти были отрублены, в кровоточащих срезах торчали соцветия, из рукавов выпадали игральные карты. Лицо почернело, раздулось и походило на морду медведя.

Меня замутило. Я почему-то вспомнил дурацкую детдомовскую шутку: если блюешь вперед – это «пустить ленту», а если на себя – то «надеть галстук».

В воздухе сверкнуло, почудилось, что кто-то достал зеркальце. Зеркальце обернулось ножом – им Минкульт крест-накрест вскрыл Киру.

Я завизжал, как ошпаренный поросенок, потом пустил ленту и надел галстук.

Я вынырнул из темноты и ощутил движение.

«Слава богу, в поезде, домой», – подумал. И тут же понял, что это не поезд, а тележка. Шевельнул рукой, ногой – получилось.

Несло коровником. Слышались далекие выкрики и просьбы:

– Идет!

– Смотреть сына хочет.

– Дай мне здоровья!

– Царь мой, награди министром!

Я с трудом обернулся – в шее как будто что-то отломилось и теперь мешало.

Тележку остервенело толкала Танька. Глаза у нее были безумные, под носом блестело.

– Забрали они малыша. Не успел он мне Яшеньку, а я ж потомственная бабка. Ну так другого Яшу себе прибрала. – Танька объяснялась с пустотой.

Я попытался притормозить ногами, но все вокруг вдруг затрещало, и вдали восторженно заорали, завыли и залаяли.

И Танька, только что сосредоточенно меня толкавшая, бросила тележку и кинулась к гигантскому борщевику. Начала, одурев, по-обезьяньи на него карабкаться, но стебель чавкнул и преломился. Танька упала, тут же стала извиваться и хрустяще танцевать – корчилась на земле, словно жук, которому срезали голову.

А потом сверху обрисовалась исполинская чешуйчатая фигура. И запах коровника сменился вонью гниющего мира.

Чиркнуло, Танька закончила виться. Легла с мраморным лицом возле поваленного стебля борщевика – точь-в-точь картежник из моего детства, – вытянулась и со счастливыми криками пошла выбрасывать из живота восьмерки кишок:

– Как же хорошо! Внучка рождаю!

Пахло мертвой прелью.

Я зажмурился и против своей воли надел галстук. Кое-как почистился и вдруг вспомнил, как важно было дать для вербатима сейчас что-то нутряное, нежданное и этим все закончить.

Может, надо что-то просить? Умолять вернуть мне Киру?

Тогда я набрал воздуха, открыл глаза, увидел перед собой затянутый мембраной зрачок отца и…

не сказал

ничего.

Черт № 8

Максим Ишаев

Туннели

Часть 1. Дом

Дом стоял в конце улицы, на окраине деревни, где дальше, за оградой, раскинулся во всю ширь степи бескрайний мелкосопочник. Дед не то чтобы сторонился людей, но держался особняком – ценил уединение. И дом был ему под стать: тихий и старый.

Под ногами Артура Савина выли половицы всюду, куда бы он ни ступил, и скрип разносился по осиротевшим комнатам, как рассыпанный бисер. Сквозь пыльные окна и тюль с улицы падал серый свет. Между стекол, сложив молитвенно лапки, лежали белые, почти прозрачные трупики мух и жучков, похожие на маленьких ангелов. Временами с чердака доносились шорохи, и, будто поддерживая разговор, им вторил погреб. Погреб.

Мысли пробудили в памяти запах земли, картошки и гниения. Но дед говорил: так пахнет жизнь. Вот только чья?

Он умер на днях не пойми от чего. Наверное, от всего сразу: болезней, грязной воды, паленой водки и курева, тоски и одиночества. В общем, от старости. Так решил для себя Савин, когда накануне вечером в его квартире раздался трезвон телефона и ввинтился в череп саморезом. Пока какая-то женщина из сельской управы объяснялась и без конца соболезновала, в голове бряцали колокольцы, многократно усиливая похмельную мигрень. Нашли в постели. Умер во сне. Других родных нет. Номер в блокноте… Савин слушал урывками, будто рассказу мешали помехи на линии. Отвечал односложно: понял, спасибо, приеду, приеду. Поел, принял душ, лег пораньше и на следующее утро отправился в деревню, где не был больше двадцати лет, чтобы похоронить деда, которого почти забыл.

После двух часов езды – сперва через бор по трассе, отмеченной по обочинам кенотафами, затем по пыльным проселкам между полями кукурузы и подсолнуха – показалось село, зажатое в долине.

Дом на окраине.

Посреди стылой гостиной на двух зеленых табуретках лежал обшитый бархатом гроб с трупом древнего старика. Савин несколько долгих минут вглядывался в обезображенное годами лицо. Оно казалось незнакомым и чужим, как иногда кажется незнакомым свое собственное отражение в зеркале, если слишком долго на него смотреть. Возникло чувство, будто все понарошку.

Сколько лет было деду? Под сто? Больше? Может, он давно умер. Засох, словно жучок в окне между стеклами. Или почернел и сгнил, как послед на солнцепеке. Но никто не заметил. А тело покоится здесь – в этом доме-мавзолее, с тех самых пор. Посмертный костюм покрылся пылью. В уголках губ и глаз наросла пушистая плесень. На табуретках облупилась краска. Паутина в углах…

Дед походил на мумию обезьяны или большелобую куклу чревовещателя, и трудно было поверить, что раньше он дышал, говорил и ходил по земле.

За полночь Савин лег в соседней комнате, но не мог уснуть. Он видел изголовье гроба через дверной проем в гостиную. Слушал, как тикает стрелка часов и дрожит холодильник, свистят сквозняки и скребут мыши. И где-то между этими звуками спрятался далекий крик из-под земли, придушенный красно-белой периной.

Из окна на пол падала тень перекрестия рамы в лунном свете. Время текло незаметно. Савин перевернулся на бок, положил руку под голову и закрыл глаза. Представил зеленое поле, отару и широкое небо с маленькими белыми облачками. Поодаль сидел на лошади пастух с лицом, похожим на засохшую жвачку. На вершине холма торчали могилки, вдоль горизонта виднелась гряда голубых сопок. Солнце висело высоко.

«Раз, два, три, четыре…» – шел подсчет воображаемых овец.

На девятнадцатой внимание привлек скрип, слишком громкий в сравнении с другими ночными звуками. Савин разлепил веки и увидел деда.

Голова покойника торчала из гроба, заглядывала в спальню. Чересчур яркий, как луч прожектора, лунный свет падал на одну сторону лица, выбеляя ее до схожести с гладкой маской, и прятал другую в непроницаемой тени, отчего казалось, будто этой второй половины попросту нет.

Паралич спеленал тело Артура в тонком покрывале – не шелохнуться, не вздохнуть. Стопы увязли в простыне. Старик сел, вылез из гроба и, шаркая по половицам стертыми подошвами, побрел вглубь гостиной.

Словно зубы спящего, скрипели доски под поступью мертвеца. Бряцали ордена и медали на мешковатом пиджаке. Колени на каждом шагу с тошнотворным хрустом выгибались то взад, то вперед.

Савин неподвижно лежал на кровати, но видел все так, будто шел следом. Он услышал скрежет ржавых петель. Крышка погреба распахнулась, обнажая бездонную утробу. В дом проник запах земли и пополз, как ядовитый туман. Старик дернул плечом и ступил на лестницу, хватаясь костлявыми пальцами за перекладины.

– Деда, зачем ты туда полез?

Тщедушное тело покойника таяло в густой черноте погреба. Тьма карабкалась по костюму, проглатывая пуговицы, ордена и медали и алюминиевый крестик на веревочке, лежащий поверх белой рубахи.

За спиной раздалось эхо. Ветки стучали в окно, царапали по стеклу. С неба одна за другой падали звезды, рассекая ночь огненными хвостами, подобно зеленым молниям.

Дед поднял омертвелые глаза и шепнул:

– Туннели.

Крышка погреба с грохотом упала за ним, и от шума Савин проснулся.

Кто-то стучал в дверь.

На пороге стояла маленькая старуха – соседка через два заброшенных дома.

– На вынос, – сообщила она и подслеповато прищурилась.

Узнала Артура не сразу. А когда вспомнила, ее было уже не заткнуть: тяжелая жизнь, больные кости, холодные зимы… И через слово вырывались строчки из молитв: скажет что-нибудь и на середине фразы тихонько, будто от страха, что кто-то подслушает, начинает шептать «Отче наш». И постоянно крестится.

«Мрак», – подумал Савин.

Проводил к покойнику.

– Славный был человек. Добрый, порядочный, – помолчав, произнесла старуха.

Она поцеловала мертвеца в высокий желтый лоб, похожий на ноготь курильщика. Из глаз выступили слезы и покатились по глубоким морщинам на щеках.

Помолясь, продолжила:

– Столько хорошего людям делал. Всем старался помочь, никому не отказывал. Вспомнить хотя бы эту… Сурчиху, земля ей пухом. Я ему говорила: не давай ты ей денег, не надо. Все равно ведь пропьет и по долгам ни в жизнь не рассчитается. Так она и пропивала. Тут же, с этого самого порога, бежала в магазин за водкой и тратила все до последней копейки. А сыну своему даже карамелек не могла купить. Как бишь его… Фу ты, забыла. Страшненький такой был, кривой, потеряшка. Помнишь?

Савин промолчал.

– Помнишь, ну? – не отставала старуха.

– Нет.

– Как же это? Вы ведь дружили с ним, пока он не пропал.

Она отвернулась к покойнику и вновь начала шептать молитвы, осеняя себя крестом.

Вскоре пришли еще гости.

И состоялся вынос.

Над двором тучей висел тихий ропот и плач. После того как все вдоволь погоревали, мертвеца отвезли на сельский погост.

Могилки торчали на вершине желтого холма. Заброшенный дом кладбищенского сторожа в тени карагача зарос колючим татарником и напоминал кирпичный мазар [3]. Вдоль ржавого забора тянулись кусты конопли и крапивы, а по обочинам узкой тропинки и между могил сутулил стебли пожухлый типчак.

На языке ощущался вкус земли.

Гроб положили в неглубокую яму.

На оградках, надгробных плитах, крестах и звездах, на ветвях деревьев сидели вороны – черные запятые. Они прыгали с места на место, наблюдая за похоронами. Тучи застыли в небе клоками мокрой ваты. Вдалеке на вышке стояла кукла погранца. Савин долго смотрел на нее.

Вот сейчас она вздрогнет, потянется всем телом под незримыми нитями и наконец оживет. Направит винтовку, которая тоже станет вдруг настоящей, в сторону людей на погосте, и начнет палить.

«Бах! Бах! Бах!» – эхом долетели выстрелы из прошлого. Вороны с граем сорвались с мест, будто тоже их слышали. Когда это случилось? Два года назад? Три? Толпы людей на площади. Грязный от пепла снег. Красный от крови. Транспаранты, рупоры, лозунги, щиты, дубинки и автоматные очереди. Приказ стрелять на поражение. Город в слезоточивом тумане под куполом глушилок. Крики и тишина. И крики.

Рука на плече вернула в настоящее. Савин оторвал взгляд от вышки и пропустил могильщика с лопатой. Посмотрел в яму. Каждый подходил и бросал на гроб по горстке земли. Старуха-соседка отсыпала немного из кулака, а остальное, будто пригоршню изюма, сунула в беззубый рот. Другие тоже что-то жевали, шли вереницей – серые тени, которые, казалось, могли растаять в любую секунду от дуновения ветра или прямых солнечных лучей.

Могилу зарыли, и над ней вырос маленький холмик. Поставили крест, положили венок и цветы. Люди понуро покидали кладбище. Но Савин все стоял. Ему захотелось откопать и вскрыть гроб, чтобы убедиться еще раз: дед умер. Он не уполз в туннели – их не существует, – не спрятался в погребе, не положил вместо себя чучело вроде погранца с вышки и не проснется ночью от удушья, скованный тьмой и бархатом.

Больше не надо возвращаться. Некуда. Даже если захочешь.

Гостей на поминках собралось немного. Лица проступали сквозь пелену табачного дыма, безжизненные и бледные, как комочки липкой кутьи с глазами-изюминками. По скатерти шарили тусклые взгляды и костлявые пальцы. Горькая водка, пресная закуска. Казалось, Савин пьет среди мертвецов – в компании мумий и скелетов.

Он поднял рюмку. Хотел что-то сказать. Но не смог.

Кто-то шепнул:

– К покойникам возвращаться-то легче, чем к живым, а?

Рядом сидела старуха-соседка.

– Что?

– Говорю, давно тебя, Артур видно не было.

– Ага. – Вспомнилось: – А Вова Беляков тут живет еще?

Бабка задумалась, пожевала губами:

– Умер лет пятнадцать назад. В поле работал. Мужики рассказывали, мол, комбайн заглушил, выбрался из кабины и под ножи зачем-то полез. И тут эта махина взяла да и поехала сама по себе. Володю в молотилку зажевало, а комбайн дальше покатил прям так, без водителя, будто бес в него вселился. И до лесополосы. А там застрял да заглох.

Сердце бухнуло в грудь. За окном густел вечер. Вокруг ни одного фонаря – черным-черно. Но гости будто и не собирались расходиться, как если бы им некуда было идти или жили они тут же, в столовой, и спали под лавками.

Савин выпил еще стопку, молча встал и вышел на улицу.

В голове гудело от водки. В тумане моросил мелкий дождь.

Сел за руль, завел двигатель. Лучи фар выхватили из тьмы грунтовую дорогу, ограду заросшего травой сельского сквера, березовую рощу. По ту сторону забора виднелся обелиск – памятник участникам ВОВ из местных. Рядом статуя солдата. Дальше таращилось пустыми окнами здание заброшенной школы.

Захотелось позвонить. Савин достал из кармана телефон и прищурился. Сети нет. Кто бы сомневался. Ну и хер с ним. Аня все равно не взяла бы трубку. А у сына папа в черном списке. «Так решил суд, Сава, если хочешь увидеться или поговорить, предупреждай заранее. И не надо меня запугивать. Не сработает! За десять лет жизни с тобой я свое отбоялась».

Мобильник полетел на пассажирское сиденье. Савин вытащил из пачки сигарету, но зажигалки в карманах не нашлось. Наверное, выронил в столовой или на кладбище. Или еще где.

Возвращаться на застолье живых мертвецов не хотелось. Пошарил в багажнике. Взгляд упал на рукоять пистолета, скользнул по стволу, задержался на черном зрачке дула. Всегдашняя мысль проморозила сердце и тут же растаяла. Ложась в постель, почти каждую ночь Савин прокручивал в голове все возможные способы покончить с собой, зная при этом: смелости воплотить в жизнь хотя бы один из них ему не хватит.

Он мрачно глянул на желтые окна столовой, и краски обрели другой, более зловещий образ: липкий от крови пол, разбитая посуда, тела, как разбросанные ребенком куклы. Казалось, от пистолета исходили невидимые волны – шепот где-то в глубине черепа, будто засевшая между извилин заноза.

В лучах фар за оградой сквера мелькнула тень. Собака? Птица? В тумане, казалось, кто-то прячется среди глазастых берез, стоит неподвижно и смотрит, сливаясь кожей с белой корой.

С минуту Савин буравил рощу тяжелым взглядом. Зыркнул на рукоять пистолета. Может, выйти проверить?

– Ну уж нет! – пьяно ухмыльнулся.

Захлопнул бардачок и выехал на дорогу.

Вернувшись в дедовский дом, Савин рухнул на диван и закрыл глаза. Во тьме вспыхивали и тут же гасли огни. Голова тонула в пуховой подушке, крутилась, будто в центрифуге.

Тело размякло. Проваливаясь в бездну сна, оно свободно падало, выделывая сальто и кувырки, росло и пухло, пока не стало размером с пятиэтажку. И теперь Савин – все равно что Гулливер среди лилипутов.

Монтажная склейка, и перед взором возникла темная гостиная. Проснулся? Все кажется знакомым, но другим. Предметы в комнате вытянуты и отбрасывают длинные тени. Диван медленно покачивается, как лодка на волнах или колыбель. В окно заглядывает луна, и кратеры на ней напоминают глаза на березах. Снаружи доносится шум дождя, по стеклам стекают капли.

Мучила жажда. Савин попробовал встать, но не смог. Прислушался к ночным звукам. Представил как сцену из второсортного ужастика: ливень размывает свежую могилу, мертвец выкапывается из земли под канонаду грома и вспышки молний, распугивает ворон, спускается с круглого холма, взад и вперед выгибая колени-маятники, переходит по хлипким мосткам через яр, вынимает из петли крючок, открывает калитку, заглядывает в окна, стоит у крыльца…

Постель укачивала до тошноты.

В углу гостиной загорелся экран пузатого телевизора. На белом фоне возникла синяя надпись Sega.

– Се-е-га-а-а-а… – вторя ей, затрещал голос из динамиков.

Изображение померкло. Появились неразборчивые строчки, а потом картинка с яркими, насыщенными цветами – синим, красным, белым, желтым: пиксельное море, облака, водопады. Посередине висела крылатая эмблема с Соником. Мультяшный ежик водил пальцем в перчатке из стороны в сторону и рябил. Играла музыка заставки, но медленнее, чем должна бы, будто ей трудно было пробираться через густой мрак гостиной.

Заунывный скрежет заставил дышать чаще в такт сердцебиению. Из пола, куда падал рассеянный свет кинескопа, вырос черный квадрат – крышка погреба.

Дед не выкапывался. Он, словно крот, прорыл нору от кладбища до самого дома и ждал в подполе, пока внук не вернется с поминок. Старик сам сказал. Он теперь живет в туннелях и жрет землю. Он спросит: «Артур, почему ты не приезжал? Куда пропал Коля? Ты был последним, кто его видел. Что с ним случилось?»

– Деда?..

Крышка беззвучно опрокинулась на пол. В разноцветном сиянии телевизора возник силуэт – лохматая голова, кривые покатые плечи…

– Деда, – эхом отозвался чужак без какого-либо выражения.

Он вылез и на четвереньках, по-обезьяньи, направился к дивану, стуча когтями по половицам. В комнате запахло вонью немытого тела, кислым потом, землей и гнилой картошкой. Мелодия из телевизора играла все медленнее, растягивая ноты. Из-за плеча чужака Соник водил пальцем и ехидно улыбался: даже и не думай, тебе никуда не деться.

«Это не мой старик, – понял Савин. – Кто-то совсем другой, даже не человек».

– Кто ты?

– Кто ты.

– Не подходи!

Вновь попытался встать – ничего не вышло. Двигались только глаза, язык и губы. Все остальное будто омертвело.

– Не подходи-и-и! – передразнил лохматоголовый.

Он выпрямился во весь рост. Прихрамывая, подошел к дивану. Сутулый, кособокий, с большими длинными руками и ладонями, похожими на лапы крота.

Савина накрыло тенью. В лицо дохнуло зловонием. Щеки горели от нестерпимого жара, будто плавилась кожа. И тонкое, тихое, сродни мушиному, жужжание пробивалось сквозь зубы чужака и заползало в уши, как бычий цепень. Оно оплетало мозг сетью, заполняя борозды своим гибким ленточным телом.

Лохматоголовый наклонился ниже, и вонь сделалась нестерпимой. Мозолистой ладонью он закрыл Савину рот, заткнул пальцами нос. Стало нечем дышать. Чужак качался из стороны в сторону вместе с диваном и всей гостиной. Стены кренились, угрожая сложиться, как пластиковые карты. Длинные тени дрожали в свете луны, расплывались в глазах. Музыка теперь звучала откуда-то издалека, из-под земли, из недр яра, из-за холмов, сквозь багровый туман, из могил и туннелей. Туннелей…

Савин вздрогнул всем телом, опустил веки и растворился в биении собственного сердца.

К горлу подступил осклизлый ком. Сблевав на ковер, Савин вскочил с дивана и злобно дернул крышку люка. Из погреба на него уставилась тьма, бездонная и сырая. Казалось, яма больше, чем должна быть, и простирается на сотни километров вширь и на тысячи вглубь, до самого центра Земли.

Но внутри оказалось пусто. Никаких чудовищ и живых мертвецов.

Луч фонарика в телефоне с трудом достигал дна. Вдоль стен стояли деревянные полки, на которых, покрытые пылью и паутиной, хранились банки с соленьями. Отразив свет, что-то блеснуло рядом с нижней ступенькой лестницы. Савин сунул голову в пасть погреба и пригляделся. Это был ключ.

На кухне желтыми сосульками свисали ленты-мухоловки. Коньяк стыл на дне граненого стакана со вчера. Снаружи к окнам липло дождливое утро. По сточному желобу вдоль карниза бежала вода и падала в грязь, выкапывая лунку близ опустелой собачьей конуры. В паре-тройке мест с потолка капало в заранее поставленные под течи ведра и тазики, уже почти полные.

Кроме размера, в ключе не было ничего необычного. Ни дверной, ни навесной замок таким не запирают – слишком мал. Савин затушил бычок о холодец на разделочной доске. Встал и подошел к умывальнику. Плеснул в лицо застоялой водой. Глянул в мутное зеркало. И почему все здесь должно быть таким убогим? Так было всегда или только сейчас стало?

Дом напоминал труп на обочине проселочной дороги. Кожа на нем сползает бледно-желтой штукатуркой, осыпается, пораженная плесенью, набухает от влаги землистыми бубонами. Как цветы, распускаются бурые гангрены в углах под потолком, ребра-половицы трещат и стонут, а на шиферном своде черепа пролегают трещины и зияют дыры. В дождь и в зной, в грозу и в туман труп смотрит в небо окнами, глубоко запавшими в облезлые рамы. Его погреб-желудок гниет изнутри, источая сквозь трещины-поры вонь разложения. Живот чернеет и поднимается, словно тесто на дрожжах, – в нем закисают лиловые кишки. Еще немного, и кости дома рассыплются в труху. Почва впитает тело, как губка. Оно станет гумусом. Тенью на земле.

Савин вытер лицо полотенцем. Вышел из кухни, минул гостиную и оказался в комнате, что помещалась через стенку от той, где он провел первую ночь. Это была дедовская библиотека-спальня, место, похожее на хранилище снов и книг, – старый архив, в котором пыль собирали никому не нужные энциклопедии давно исчезнувших или никогда не существовавших стран, подшивки газет и научных журналов, фантастические романы, сборники и руководства.

Однажды, когда Артуру было девять, на глаза ему попалась небольшая книжица в мягкой обложке, из которой он ничего толком не понял. Быстро бросил читать, но целый день, как завороженный, разглядывал рисунки странных тракторов и комбайнов, что, казалось, были построены из железа и живой пульсирующей плоти, из костей и стекла, из резины и кишок, из различных частей тел животных, людей и птиц. Мальчик смотрел на иллюстрации и представлял, как по желтому полю под синим небом едут чудовищные машины без водителей и цели, трубят и визжат, выкорчевывая, перемалывая и уничтожая под гусеничными лентами все на своем пути. Потому что такими их создали.

С того дня Артур стал чаще захаживать в дедовскую комнату: брал с полок книги, но не столько читал их, сколько любовался картинками и придумывал к ним истории. И он хорошо запомнил сундучок под койкой старика. Небольшой, зеленый, окованный жестью по углам, он походил на пиратский клад или сказочный ларь. В детстве заглянуть в него было настоящей мечтой. Но дед держал свой тайник запертым на ключ.

В библиотеке-спальне все выглядело по-старому, только паутины в углах прибавилось. С черно-белых портретов на стенах смотрели мертвецы – родители, братья и сестры деда, а с улицы – утро. Савин опустился на четвереньки и нащупал под кроватью сундук, мысленно уже расплачиваясь с долгами. Хорошо, если внутри деньги. Еще лучше, если денег окажется много.

Свет упал на пыльный увесистый тайник. Воображение нарисовало пачки банкнот – сотни, тысячи тысяч. Ключ скользнул в замочную скважину, но внутри заупрямился. Савин попробовал в одну сторону, потом в другую. Сердце неслось галопом. Наконец засовы поддались. Он помедлил немного, глубоко вздохнул и поднял крышку.

Долгие, как вечность, секунды он не двигался и молча, отупело смотрел на содержимое сундука. В нем лежала земля. Черная, рассыпчатая, она наполняла тайник до краев. Савин запустил в нее пальцы, нащупал и достал фотографию. Смахнул грязь.

На снимке он сам – белобрысый мальчик лет десяти – сидит перед телевизором с джойстиком в руках и играет в Sega. На экране рябит пиксельное небо Соника. А рядом ждет своей очереди, смотрит в камеру, улыбается с той стороны…

– Гоблин.

В лицо из степи дул теплый ветер. Пахло полынью.

На склоне холма, неподалеку от кладбища, собрались встречать коров жители окрестных улиц. Но пастух со стадом задерживался, и люди замерли в ожидании, словно тени. Одни сплетничали, другие шутили, третьи смеялись. А Артур краснел от стыда и дрожал от страха.

– Чё, Сава, за Гоблина теперь впрягаешься? – Мозолистая ладонь Вовы Белякова легла на шею. – А если я пизды ему дам, чё тогда сделаешь?

Рядом стояла Аня и хмурилась, скрестив руки пониже грудей, отчего те казались круглее и выше. Щеки Артура полыхали, будто от десятка оплеух.

Широкое и плоское, как сковородка, лицо Вовы придвинулось вплотную:

– Чё молчишь, городской? Язык в жопу засунул, черт, блядь?!

В ребра боднул тяжелый кулак. От неожиданности Артур охнул. Закрыл бок ладонью, словно поймал пулю. Скривился. Затравленной собакой глянул на Аню. Стыдно.

– Вов, ну хорош.

– Да ладно тебе. Я это так, вполсилы.

Из-за холма вместе с ветром долетел коровий рев, и тени сдвинулись, поползли вверх по склону.

– Равного себе найди! – бросила Аня и прошла мимо.

Вова достал сигарету из-за уха.

– Моих тоже забери. Я тут подожду! – крикнул ей вслед. – Все, Сава, гуляй.

Под зад прилетел ощутимый пинок.

– На ход ноги, ха-ха!

Хорошо хоть Аня не видела.

Артур как мог быстро нашел в стаде дедовских коров и теперь спешно спускался с холма, размахивая прутом. Рядом трусил Лютый – вислоухая дворняжка, похожая на лису. Впереди, разгоняя хвостами мух, покачивали толстыми боками две телки. Прошли по дну яра, поднялись на улицу. Вот уже и дом, ограда, калитка.

Дед курил на крыльце и задумчиво смотрел себе под ноги, обутые в бурые галоши. Бабушка что-то крикнула с веранды. Артур махнул ей:

– Хорошо.

Но сам не разобрал ни слова. Он думал о другом. Прикидывал, где и как будет мстить Гоблину.

– Куда-то собрался? – поднял голову старик.

Седые кудри торчали чубом на лбу, рот прятался в усах.

– По делам.

– Смотри-ка. У тебя тут дел тоже хватает. Надолго не пропадай.

– Ладно.

Артур мог бы оставить разборки на потом, но не собирался ждать ни секунды. Хотел покончить с этим сейчас.

Гоблин жил ниже по дороге. Пара минут быстрым шагом.

Мимо неспешно шли жители соседних домов и улиц, провожая скотину. В небе над деревней в вечерних сумерках ярко сияла луна, загорались первые звезды, а внизу – фонари, хотя до темноты время еще оставалось. Из яблоневого сада долетал одинокий зов кукушки, из яра – вечерний грай галок. По дороге ехал красный трактор, пыхтя и пуская дым из трубы. Вид ее напоминал тлеющую сигарету в дедушкиной руке. Казалось, старик никогда с ней не расстается, поэтому и пахнет, как пепельница.

«Коля хороший мальчик, но невезучий. Мало того что без отца растет, так ему еще и от местных достается. Дети, они ж злые бывают, хуже взрослых. Но ты на них не равняйся. Друга лучше тебе не найти, помяни мое слово», – говорил дед.

Артур нахмурился и смачно, с чувством харкнул в траву: «Крыса он, а не друг!»

Когда подошел к дому Сурковых, Коля сидел на корточках во дворе – играл с кошкой.

– Здаров, Сава!

– Пойдем прогуляемся. Разговор есть.

Гоблин на секунду замешкался, потом кивнул. Крикнул матери: мол, скоро вернусь. Она доила корову и не обратила внимания.

Из железного ушка выскользнул крючок, повис на калитке, как маятник. Скрипнули петли. Коля, ссутулившись, – вылитый горбун, шел вслед за Артуром.

– Куда идем?

– Недалеко.

В конце улицы друзья свернули в узкий проулок между домами. Лица щекотали высокие кусты конопли. Пахло сиренью и навозом. Вышли на небольшой пятачок, поросший по краям крапивой. Впереди лежала дорога, а за ней – окруженный оградой сквер: три беседки вразброс, увенчанный звездой обелиск, березовая роща… Вдоль аллеи тянулись пустые скамейки и клумбы с рыжими цветами. А за сквером находилась старая заброшенная школа.

– Пошли.

– Туда? Зачем? – Коля замедлил шаг. Встал на месте. – Сава, что случилось?

– Ничего. Я же сказал, разговор есть. Не хочу, чтобы нам кто-нибудь помешал. Ты чё, боишься?

Гоблин смотрел мимо Артура на серые руины. Сглотнул слюну, и кадык на тонкой шее дернулся, как поплавок.

– Нет.

– Ну и все тогда. Идем.

Друзья забрались внутрь через окно на первом этаже. Быстро прошли то, что раньше было классным кабинетом, а теперь – общественным сортиром. Пересекли коридор, вылезли с другой стороны и оказались в небольшом внутреннем дворике. На земле здесь валялись пластиковые и стеклянные бутылки, осколки, кульки с остатками клея и целлофановые пакеты, грязные тряпки, вскрытые консервы и целое море окурков. Помойка, одним словом.

Коля робко осмотрелся, теребя пальцами край футболки. Артур почти слышал, как от страха быстро бьется сердце приятеля, и в мыслях возник образ кролика, сбитого машиной, но еще живого.

– Мне тут не нравится… О чем ты хотел поговорить, Сава?

– О том, какая ты крыса!

Гоблин тупо уставился на друга. Сложил руки пониже живота, словно футболист в стенке. Открыл рот, но ничего не сказал.

Артур вгляделся в лицо напротив, как если бы впервые смотрел на него незамутненным взглядом. Мясистый нос картошкой, низкий лоб пещерного человека. Кривые зубы, словно Бог, создавая Колю, просто швырнул их горстью ему в рот. Сросшиеся густые брови походят на волосатую гусеницу, а два маленьких широко расставленных глаза – на дырки в уличном туалете. В Средневековье Гоблин мог бы стать королевским шутом или жертвой костра. В прошлом веке – звездой цирка уродов или помощником безумного ученого.

Вспомнилась жуткая байка, будто Коля сожрал брата-близнеца в утробе матери и поэтому с рождения выглядит как людоед.

– Зачем ты сказал Вовчику, типа я за тебя впрягаюсь? Он только что наехал на меня.

– Сава, я не говорил…

– Встань нормально, блядь, бесишь!

Артур схватил приятеля за локоть, рванул на себя. Гоблин тихо зажужжал, но не убрал руки с паха и не сдвинулся с места. Уперся в землю ногами, словно пустил корни. Скособочился.

– Ровно встань!

Удар! Вышло само собой. Кулак встретился с костлявой грудью, глухо стукнул и отскочил. Коля зашипел, пугливо округлил глаза. А потом побежал. Прочь. Подальше от Артура. В другой конец дворика, как в угол ринга, где высоко торчали над землей заросли конопли.

Тонкий силуэт в сумерках – кривая тень. Неуклюжий шаг, нелепые взмахи руками. Беспокойное, громкое теперь уже жужжание, будто во рту беглеца кружат пчелы, бьются в зубы, жалят в десны, а вместо головы на плечах – улей.

– Коля, стой!

Артур уже собрался догнать приятеля и попросить прощения, но его остановил собственный смех. Ха-ха! Гоблин напоминал большое насекомое. Ха-ха-ха! Перепуганную насмерть долговязую муху, которой повезло вырваться из паутины. Она не остановится, сколько ты ее ни зови. Она летит на дерьмо. Ха-ха-ха-ха!

Коля подпрыгнул, зацепился за подоконник и исчез внутри заброшенной школы.

Ледяная нить поднялась из живота и вцепилась в сердце. Савин скрипнул зубами, скомкал фото в кулаке. Опрокинул сундук. На пол высыпалась земля. В ней копошилось несколько червей, и стало видно маленькое тело. Пухлая розовая ручка торчала из кучи, блестел стеклом зеленый глаз под щеткой ресниц. Кукла.

Голова закружилась, замутило. Савин подошел к окну и посмотрел за ограду. Дождь уже перестал. Вдалеке под низкими облаками бугрились холмы. На вершине одного из них виднелись могилки. Взгляд скользнул вниз по склону, запутался в зарослях яра. На ветвях черными гроздьями теснились галки.

Перед самым оврагом, боком к дому, стоял ржавый дедовский «москвич» без колес, капота и внутренностей. Лобовое стекло и фары разбиты. На передней двери надпись широкими мазками: BMW. Излюбленное место для игр. Особенно в дождь.

Артур обычно изображал таксиста: «По ночам выползает всякая мразь… Придет день, и ливень смоет с улиц всю эту падаль…»

А Коля притворялся пассажиром: «Можете спасти мне жизнь? Самолет через двадцать пять минут. Если опоздаю, я покойник. Успею – и вы богатый человек».

Кто-то возник в салоне за боковым окном. Местный мальчишка? Или просто свет и тень так причудливо падают на грязное, в трещинах стекло… Огонь!

В ушах зазвенело от фантомного залпа. Савин глубоко вздохнул, сдерживая приступ тошноты. В пищеводе будто извивалась и корчилась змея. Задернул шторы. Нужно найти деньги и убираться отсюда.

Он распахнул дверцы шкафа. В лицо повеяло тленом, вонью нафталина и застарелого пота. На плечиках висели рубашки, кофты и пиджаки. Один, самый нарядный, красовался орденами и медалями. «Разве не в нем хоронили старика?» Савин полез в карманы дедовской одежды – в них оказалась земля.

– Блядь…

Вытер ладонь о штаны. Закашлялся.

Горло зудело изнутри, словно в нем резались зубы. Он выдвинул боковые полки, но везде было одно и то же. Под верхним слоем черного гумуса прятались пластмассовые ручки и ножки, бабки и альчики [4], птичьи черепа, ракушки, фотографии, ржавые гнутые гвозди и собачьи клыки, как находки в древней могиле.

Лязгнул лезвием кнопочный нож. Сталь клинка блеснула в тусклом свете. На подушках и матрасе с треском разъехалась ткань. Вместо пуха, перьев и ваты – земля. На пол, разбрасывая страницы, полетели старые книги. Лица на черно-белых портретах осунулись. Глубоко запавшие глаза их были теперь закрыты. Кожа обтягивала острые скулы и подбородки, как на посмертных снимках покойников.

Савин зашелся в кашле и сплюнул под ноги густую грязную слюну.

Выбежал из дедовской спальни, едва проскользнув в дверной проем. Пространство перед глазами пошло кругом. В нем ползали полупрозрачные черви, летали мушки. Кукольные пальчики хватали воздух, трепетали пластиковые ресницы.

В доме стало тесно и душно. Стены и потолок сжимались в смертельной ловушке. Савин захрипел и выскочил на кухню. Вода тонкой струйкой текла из крана, под умывальником набежала лужа из помойного ведра. Стол кишел мухами. Вспугнутые, они разлетелись, наполняя комнату суетой и жужжанием. В нос ударили запахи парного молока и мертвечины.

На цветастой скатерти поверх хлебных крошек лежал бесформенный лиловый шмат плоти, завернутый в скотч. Из него сквозь щели в пленке сочился желтоватый гной и стекал в лужицу на столе. Кусок дернулся и издал крик, придушенный липкой лентой, – детский плач.

Приступ кашля скрутил желудок узлом. Изо рта под ноги вперемешку с желчью посыпались куски мокрой грязи. Савина тошнило землей. Он опрокинул стол. Ложки, вилки, посуда с грохотом попадали на пол, звеня и разбиваясь на осколки. Поднял нож, грозя полчищам мух, в чьем жужжании мерещились радиопомехи, шум проводов, хор мнимых шепотов перед сном.

Вонь мертвечины наполнила кухню. Савин прижал к носу рукав рубахи, попятился и через дверь в гостиную увидел: из погреба торчит лохматая голова, подпирая макушкой люк. Лицо чужака пряталось в тени, и только маленькие, будто подсвеченные, как в старых черно-белых фильмах, глаза были на нем различимы. Пару секунд они смотрели в упор, прожигая зрачками дыры в разуме, – червоточины в прошлое.

– Кто ты?

Чужак молча нырнул в подпол. Савин бросился к люку, рванул на себя. Темно и пусто. Ничего. Только банки, пыль и запах земли.

– Вылазь, сука!

Тишина.

Савин с силой захлопнул крышку. Подвинул тяжелую тумбочку с телевизором, перекрыв ею люк погреба. Схватил со стола телефон… И замер на месте. На экране блокировки лицо сына было с закрытыми глазами и такое же костлявое и серое, как лики мертвецов с портретов из дедовской спальни.

Воздух вышел из легких, пальцы разжались, и память подбросила образ другого мальчика, чуть постарше. Савин видел его в окне машины в момент выстрела, в интернете – на странице с петицией за «открытый суд», на плакатах пикетчиков у здания РУВД, требующих наказания для «убийц в погонах», на мурале в центре города и на граффити с надписью «Вы не знаете, кто в меня стрелял?» в подземном переходе. На могильной плите.

Мобильник лежал на полу экраном вверх. Портрет покойника исчез. Сын улыбался в камеру, розовощекий и застенчивый. Живой. Если бы Савин только мог дозвониться, услышать голос… Он представил, как набирает номер, подносит к уху телефон. «Пи-ип, пи-ип», – пищат гудки, и между ними сердце успевает стукнуть с десяток раз. «Пи-ип, пи-ип…» Наконец сын берет трубку, и кошмар рассеивается. Если бы…

Савин наклонился и осторожно поднял мобильник, будто картинка на экране могла вновь поменяться в любую секунду. Быстрым шагом вышел в прихожую, не глядя в сторону кухни. Надел ветровку, кроссовки. Из-за спины, разметав в клочья сонную тишину, раздался грохот разбитого кинескопа. По полу пробежала дрожь, как от подземного толчка. Савин не стал оборачиваться.

Он выскочил на крыльцо в хмурый день, запер дверь за собой и только тогда понял, какие мрак и удушье царят в доме. Свет, хоть солнце и пряталось за облаками, давил на глаза. Голова кружилась от свежего воздуха, словно до этого приходилось все время задерживать дыхание.

Тропинка вдоль запущенного огорода размякла. Во дворе под подошвами хлюпала грязь. Шифер на крыше выглядел как мягкий, распухший от влаги картон. Машина стояла в ограде.

Савин выдвинул ржавый засов и широко распахнул ворота. Полез в карманы куртки. Сломанная сигарета, полпачки орбита, портмоне, служебная ксива… «Где ключи? Оставил в замке по пьяни?»

Попробовал открыть дверь. Заперто. Значит, в доме забыл. Может, выронил по дороге? Или их забрали…

– Сука!

На улице вновь начал накрапывать дождь. Капли падали на ветровое стекло, скользили вниз – к капоту. «Ставлю на эту! Она первой докатится», – эхом долетел голос из прошлого. «А ты, Сава? Ты на какую поставишь?»

На несколько секунд Савин перенесся в детство, в салон дедовского «москвича». Впереди пыльная приборка и костлявый руль без оплетки. Рядом разинул пасть бардачок. Под задницей рваное жесткое сиденье. Нос щекочут запахи солидола и ржавчины. Снаружи машет ветвями черемуха. Еще пару недель, и можно рвать ягоды.

«Сава, – повторяет Коля с пассажирского места, – я выиграл. Ха-ха!»

Воспоминания растаяли, будто дворники смахнули с лобового грязный снег. Тюль неподвижно висел в окнах старого дома. Вот сейчас чья-то рука уберет занавеску, поманит за собой.

Савин осмотрелся, поднял с земли осколок кирпича и разбил боковое стекло. Пронзительно завопила сирена сигнализации. Распахнул дверь, полез рукой в бардачок. «Макаров» словно сам прыгнул в ладонь и прижался к ней шершавыми щечками. Тут же нашлась недопитая чекушка коньяка. Артур проверил обойму, посидел в салоне немного, слушая, как разбиваются о стекло капли дождя.

За воротами из яра выглядывали и тихо качали кронами деревья. Холмы набегали волнами на степь. Вдали между черных туч сверкнула красная молния. Савин дождался грома, двумя глотками опорожнил бутылку и выбрался из машины.

Часть 2. Погреб

– Гулливер жил в этом доме до дедушки, – рассказывал Артур.

Они с Колей сидели напротив старой стиральной машины, в баке которой варилась каша для свиней, и смотрели в огонь.

– Он был нелюдимый. Жил один, даже собак и кошек не держал и ни с кем в деревне не общался. А выглядел как Распутин. Помнишь, я тебе фотографию в книге показывал? Ну вот, Гулливер был точь-в-точь Распутин: лохматый, бледный, бородатый и с черными глазами, только выше ростом – настоящий великан! Говорят, он легко мог дотянуться до баскетбольного кольца на школьной площадке. А если очень надо, то сделаться еще длиннее…

В деревне все дети и даже взрослые боялись Гулливера. Он был кем-то вроде колдуна. Ты слышал, наверное, такой стишок:

Длинноногий Гулливер

Папу, маму, брата съел.

Ночью ходит на погост,

Кости гложет, словно пес.

Коля мотнул головой: мол, нет.

– Ну да. Ты ж недавно переехал, откуда тебе знать, – важно заметил Артур. – Про Гулливера есть много всяких историй. Например, рассказывают, что однажды ночью он спрятался в кустах возле ограды соседнего дома. В небе светила луна. На улице не было ни души, и даже сверчки не стрекотали в траве. А потом вдруг раздался глухой хруст: тык, тык, тык, – и из зарослей между штакетников вылезла худая белая рука. Она вытягивалась, как удочка, наращивала на себе новые локти и изгибалась, пока не стала длинной-предлинной и смогла дотянуться до будки рядом с крыльцом. Собака соседей спала или просто боялась сунуться наружу. А рука тем временем шарила по земле пальцами, на которых суставов было раза в два больше, чем положено. Она нащупала и утащила в кусты железную миску. Гулливер плюнул в нее своей ядовитой слюной и вернул на место. На следующее утро собака поела из этой миски и тут же выблевала еду обратно, а заодно и собственные внутренности. Так и носилась на цепи возле будки – с кишками, торчащими наружу через пасть, – пока не сдохла.

Артур выждал паузу, уступая тишину вечерним звукам. В утробе стиральной машины закипала каша. Потрескивал костер. Со стороны ферм доносился лай, с пруда – урчание жаб и кваканье лягушек. Где-то пел соловей. Из открытого окна дедушкиного дома на кухне жужжал сепаратор, а луна, казалось, гудела, как уличный фонарь. Артур встал с раскладного стула и поднял крышку стиралки. Бак выдохнул клубы белого пара. В лицо ударил запах вареного ячменя.

– Зачем же Гулливер убил собаку?

– Она громко лаяла и мешала ему спать.

Коля заерзал на пеньке и осмотрелся.

– А что с ним стало? Ты сказал, он жил здесь раньше. Где он теперь?

– В могиле.

Артур погрузил в кашу чугунный совок и стал медленно ее перемешивать.

– В ту ночь была сильная гроза и ливень. На небе ни звезд, ни луны. На всю улицу горел только один фонарь, да и тот не очень ярко. Гулливер возвращался домой с кладбища, как вдруг поскользнулся в грязи, упал и потерял сознание. А когда очнулся, увидел, что лежит в темноте. Он попытался встать, но не смог пошевелить ни руками, ни ногами, ни даже головой. Он попробовал закричать, но изо рта вырвалось лишь хриплое мычание: «М-м-м! М-м-м!» Сначала Гулливер решил, что на него из-за убийства собаки напали соседи – ударили лопатой, связали, заклеили рот скотчем, как в кино. Но потом сверкнула молния, и на секунду вверху стали различимы квадратное отверстие типа окошка и ведущая к нему деревянная лестница. Тогда Гулливер понял, что упал в погреб и сломал себе шею.

Ливень все не кончался. Капли падали Гулливеру на лицо, а он даже не мог отвести или закрыть глаза и лежал в грязи, как сломанная кукла. Он мычал сквозь зубы: «М-м-м! М-м-м!» Его суставы хрустели, кости трещали. Парализованные ноги и руки вытягивались, пока не достали до земляных стен погреба. Внезапно налетел порыв ветра, и крышка с грохотом захлопнулась. Бах!

Артур вытащил совок и закрыл стиралку.

– Когда через несколько недель Гулливера нашли, от тела уже почти ничего не осталось. Его смогли опознать только по росту и тюремным наколкам на спине, где сохранилось немного кожи. Глаза, уши и все прочее сожрали насекомые и крысы.

Гулливера похоронили в другой части кладбища, подальше от остальных. Врыли деревянный крест, который очень быстро сгнил. А надгробия взамен или оградки поставить было некому – ни родных, ни друзей не нашлось. Могила заросла травой, и где она теперь, никто точно не знает.

Но временами по ночам, особенно когда гроза, молнии бьют и льет сильный дождь, можно услышать, как из-под земли доносятся мычание и хруст костей.

Вверху, окруженный тьмой, висел квадратный клочок неба – люк погреба. Через него в яму заглядывала лохматая голова, на которой, как и прежде, отчетливо видны были только глаза. Месяц занес над ней тонкое лезвие. Казалось, мгновение – и голова полетит вниз, словно срезанный серпом бутон подсолнуха. Мягко упадет и заговорит, ворочая во рту толстый язык и захлебываясь слюной.

В углу окошка блестела вечерняя звезда и двоилась в глазах. Савин только их и чувствовал, будто больше ничего не осталось. Все прочее сгнило, растаяло в темноте подземелья. Кожа слезла с плоти, плоть – с костей, а кости превратились в труху. Но еще были зубы. О них напоминала боль, нестерпимая резь в деснах. Он ощутил вкус крови, и тьма вернула язык. Нёбо. Горло. Савин собирал себя по частям, словно вслепую вылавливал из колодца кусочки конструктора. Вот шея, затылок, спина и плечи. Руки и ноги по-змеиному ползут к тулову, оставляя за собой осклизлые следы. Наконец и лицо становится болезненно целым, оно горит, будто в пламени. Нос улавливает запах гниения. Уши внимают вечернему граю.

Савин поднял руку, собираясь выпустить пулю промеж подсвеченных глаз, что следили за ним с лохматой головы. Но пистолета не было, только покалеченные пальцы свернулись в подобие кулака. Стоило их увидеть, и кисть заполыхала болью. Боль пульсировала, разгоняя по сосудам огненные ручьи, словно внутри ладони кипятком бил родник. Каждый новый толчок воскрешал ощущение тела. А вместе с этим возвращалась и память – последний кусочек в пазле.

Усталые веки опустились на глаза, и во тьме возникли сиденье машины, холодная тяжесть пистолета и запах грозы. Вроде были какие-то мысли, но все пропали.

Скрип двери. Капли падают на голову и плечи. Под подошвой чавкает грязь. В ней копошатся черви и улитки – приветствуют дождь. В собачьей конуре таится тень и тихо, боязливо рычит. Затравленный рык навечно застрял в паутине по углам будки. Колышется тюль в окнах веранды. Впереди ступени крыльца. Первая, вторая, третья…

Из-за распахнутой настежь двери смердит. От тоски сжимается сердце. Пистолет едва не выпадает из ладони. И мысль: нет в мире места более одинокого и безрадостного. И сразу же за ней вторая: нет больше сил идти вперед без оглядки, туда, где ничего не видно, в точности как в погребе – черно.

Что же это?

Почему так страшно?

Кости дрожат. Немеют ноги. Но потом – выстрелы. Они будят, звенят в ушах. Савин спускает курок. Он стреляет по лицам на портретах – те смотрят в ответ – и по замотанному скотчем куску мяса. Гладкая тушка плачет и дергается, как кролик в детских объятиях. Пули одна за другой впиваются в черную плоть погреба, бьют банки, и в ядовитый смрад дома проникают запахи солений.

Но чудовище не показывается. Его нигде нет.

«Сжечь!» – третья и последняя мысль. Такая ясная, почти осязаемая, что обдает жаром лицо.

– Сжечь!

Повторенная вслух, она рисует в воображении языки пламени над крышей дома, над улицей, над всей деревней, а затем – пепелище.

Фантазии ослепляют. Опаляют ресницы и брови.

Савин выходит под дождь и встречает чужие глаза. В них пылают костры из его видений.

В переносицу врезается твердый шишковатый лоб. Яркая вспышка. Подкашиваются ноги. В голове гудит, будто о стенки черепа бьет колокольный язык. Изо рта вместо крика вылетает трезвон. Капли падают теперь не на макушку – на лицо. Барабанят по груди, животу и широко раскинутым рукам. Пальцы, сжимающие пистолет, хрустят под ударом чего-то тяжелого.

Сквозь пелену Савин видит над собой силуэт чудовища из погреба. Космы падают на плечи, прилипая к бледной коже подобно водорослям. Сутулая спина согнута в знак вопроса, из-за чего руки кажутся слишком длинными и свисают ниже колен. В одной из них зажат гвоздодер.

Проходит всего пара секунд, долгих, как вечность, а затем – вновь вспышка, и перед глазами загораются звезды, взрываются фейерверки. В ушах стоит звон и переходит в бесконечный пронзительный писк сродни телефонному гудку. Наступает тьма.

Веки поднялись. В отверстии погреба висела лохматая голова. Грай стал громче, и на небо, затмевая луну и первые звезды, высыпали галки. Они летели, неся на крыльях ночь, словно не могли дождаться, когда уже стемнеет.

Крышка погреба неслышно опустилась, и мир растворился в подземном мраке. Исчез.

– Страшно?

Гоблин промолчал.

– Иногда я просыпаюсь ночью оттого, что слышу мычание из-под земли и хруст. Типа такого. – Артур щелкнул пальцами и показал на уличный погреб. – Прям отсюда.

– Думаешь, это Гулливер?

Сдерживая улыбку, Артур как мог серьезно посмотрел на приятеля, который, казалось, готов был поверить любому его слову. Сел на корточки на краю ямы.

– Не знаю. Эй! Гулливер? Ты здесь?

Подземелье проглотило зов, и вновь стало тихо – тише, чем прежде. Коля переступил с ноги на ногу и зажужжал. Сложил чашечкой руки на пахе, как если бы стоял голый. И все это вместе напоминало чтение молитвы, поклонение Богу-Жуку и Богине-Пчеле.

Артур незаметно ухмыльнулся. Он любил пугать Гоблина страшными историями. О том, например, что сто лет назад на местном кладбище был убит и похоронен вампир и с тех пор земля с могилок продлевает жизнь и лечит болезни, если ее есть. О неупокоенных мертвецах, которые, как черви, роют туннели под домами, прячутся в погребах и подвалах. О пьяной женщине, завернувшей в скотч собственного младенца, лишь бы он не кричал. О разумных машинах-убийцах – тракторах и комбайнах. О колдуне Гулливере…

– Ну чё, Колдас, слазишь за картохой?

Гоблин перевел взгляд с ямы на Артура и обратно. Скривил рот.

– Зачем твои хранят в этом погребе картошку, если в нем лежал труп?

– А где еще? В доме нет места. Тем более дед не верит в истории про Гулливера. Говорит, все это просто детские страшилки.

– Понятно.

– Ну, лезь тогда, раз понятно, а то жрать уже охота. Мои только завтра вернутся из города.

Артур вскочил и потянулся. От легкого волнения по спине пробежала дрожь. Гоблин шмыгнул носом.

– Может, я лучше от себя принесу?

– Ты чё, Колдас, испугался?

– Нет.

– Ага, ну да. Короче, я сам. А ты давай домой иди, трусы постирай. Походу, обоссался уже от страха.

– Я не трус!

– Но я боюсь, – подхватил Артур.

Он взял ведро и подошел к погребу, делая вид, что собирается спуститься. Ступил на перекладину лестницы: один шаг, второй, третий. И вот уже яма проглотила по пояс.

– Я не боюсь…

– Докажи.

Гоблин задумался на несколько секунд, будто принимал самое важное решение в своей жизни. Наконец он забрал ведро, но все еще мешкал.

– Достал сиськи мять. Ну, ты идешь или как? До ночи ждать будем? Если хорошо попросить, Гулливер вытянет руку и сам тебе картошки подаст.

– Не подаст. Он парализованный, – серьезно ответил Коля и полез в погреб.

Было слышно, как по мере спуска жужжание становится громче, и Артур вспомнил внутренний дворик заброшенной школы, жалкую мину на лице приятеля и побег, когда тот, перепрыгивая через кусты и мусор, взмахивал руками, словно огромное насекомое. С того дня прошел почти месяц. Друзья давно помирились. Но не потому, что обидчику стало стыдно и он извинился. Коля сам приполз, как побитая собака, попросил прощения. И Артур простил.

Он сел на корточки у края ямы. Гоблин уже спустился и теперь глазел по сторонам.

– Там света нет, если чё. Картоху видишь? Слева у стены должна быть. Да нет! Слева от тебя!

– Не вижу.

Коля поднял бледное лицо, и Артур показал пальцем, куда смотреть:

– Пройди в ту сторону немного и увидишь.

– Надо было фонарик взять…

– Без него разберешься. Нашел?

– Да!

– Набирай побольше. С горкой.

Стало слышно, как клубни бьются о железные стенки ведра.

– Все подряд не тащи! Смотри, чтоб были не мягкие и не гнилые.

Артур схватился за верхнюю перекладину. Сердце забилось чаще.

– Эй, Колдас!

– Чего?

– Не так страшно оказалось, да?

С этими словами он потянул на себя лестницу и быстро попятился.

– Сава! Стой!

С железным звоном ведро упало на дно погреба. На влажную землю посыпалась картошка. Гоблин в последнюю секунду успел ухватиться за нижнюю ступеньку, и Артур, поняв это, чуть приподнял свою ношу и резко толкнул вперед.

Раздался болезненный крик. Тянуть стало намного легче.

– Сава! Сава!

Лестница полетела в траву под яблоней.

– Ну, чё там, Колдас, как дела?

– Сава, ты чего… – задрожал Гоблин, прижимая руку к разбитому носу. – Верни лестницу, Сава, пожалуйста!

– Сава, Сава, Сава! – кривляясь, передразнил Артур. – Чё ты заладил, блядь, одно и то же?!

В груди разгоралось пламя. Оно приятно разливалось по телу. И обжигало.

Как тогда, во дворике заброшенной школы. Только еще сильнее.

– Дед говорит, клин клином вышибают. Вот ты, Коля, очкодав. Боишься темноты, призраков и мертвецов. Тебе нужно посидеть здесь немного, пока не перестанешь ссать в штанишки.

– Не надо!

– Гулливеру привет.

Артур с грохотом опустил тяжелую крышку погреба, отрезав крики Гоблина, и положил сверху грязную полосатую перину, которая лежала тут же, у ограды. Вернулся в дом. Переоделся в новое и чистое. Сегодня в клубе дискотека.

Впритык к лицу висела тьма, как плотная штора. Стоит отдернуть, и за ней покажутся небо, солнце и все остальное, что она прячет. Савин вытянул руку перед собой, боясь коснуться деревянной крышки. Но сверху была пустота.

Он сел. В голове всколыхнулось, будто мозг превратился в желе. В глазах плясали цветные мушки. Артур завалился на бок, подперев тело локтем, и просидел так, по ощущениям, не один час. Чувствовал, что парит в невесомости и невидимая сила увлекает его в пустоту, как космонавта, у которого, по несчастью, оборвался страховочный трос. Между ним и бездной лишь хрупкая скорлупа скафандра, она же – гроб. Солнца закручиваются в спираль. Ужас давит изнутри на глаза и перепонки. А из пропасти за спиной не разглядеть даже звезд.

Заныло плечо. Савин лег и свернулся в позе зародыша. Прижал покалеченную руку к груди, постарался уснуть. Уснуть и больше не проснуться. Или проснуться, но уже не здесь, в другом месте.

Холод и сырость пронизывают до костей, пускают корни в мозгах, как вредоносные споры. Пусть кожа пузырится, и плавится, и сползает с мяса, словно резина, а тело тает, подобно свече. Все лучше, чем эта невыносимая тьма и вонь гниения, которая в сотню раз хуже, нежели запах горелой плоти, пусть и своей собственной.

Еще немного, и Савин успел бы сжечь дом, а может, даже сгорел заодно с ним. Но теперь лежит и смотрит в слепящий мрак. На месте глаз у него бездонные норы – туннели, по которым ползут мертвецы.

Грудь распирает от крика. Но Артур молчит, плотно стиснув зубы. Он боится привлечь внимание Тьмы, пусть и так чувствует на себе ее пристальный взгляд, будто клетка под микроскопом.

Заговорить – значит признать: все, что случилось, случилось на самом деле. Стоит сказать хотя бы слово, и надежда на ночной кошмар рухнет, как башня из спичек. «И тогда я не проснусь, потому что не сплю».

Нужно постараться уснуть.

Он шел домой сквозь редкий утренний туман, кутаясь в чужую олимпийку. Ночью был дождь. Дорога размякла от грязи, она плыла перед глазами, а ноги скользили и заплетались, вялые, как вареные макаронины.

В холодном рассвете тускло блестели солнечные лучи. Из яра доносились отголоски птичьего щебета. Ветерок проникал под одежду, ощупывал покрытый росой пота затылок, кусал уши, а на небо улитками наползали серые облака. До конца августа оставалось почти две недели, но Артуру казалось, что он перенесся во времени на пару месяцев в будущее – в середину октября.

Из глубины желудка к горлу подступила водка вперемешку с кока-колой и желчью. На губах, будто покрытых тонким слоем меда, все еще чувствовались сладость поцелуев, блестки и вкус помады, жар дыхания на шее и щеках.

Не дойдя пары шагов до калитки, Артур сблевал себе под ноги горячую, как кипяток, жижу. Глотку обожгло. Брызги попали на кроссовки. На мгновение он испугался, словно это была кровь Чужого. Голова закружилась. На помощь пришел штакетник ограды. Ладонь набрала несколько заноз.

Путь от забора до дома напрочь выветрился из головы. В памяти остались только скрип ступеней крыльца, скользкий ключ, неподатливый замок. Целая вечность потребовалась, чтобы открыть дверь, стянуть грязную обувь и добраться до кровати. И мгновение, чтобы уснуть.

Комната закружилась водоворотом, затягивая в пропасть панцирной сетки. В объятиях вязких простыней тело стало мягким и гибким, как пластилин.

Артур врос в постель и забылся глубоким сном. Но спустя тысячи лет прозябания в черной пустоте сквозь тьму проступил тусклый луч света и вырос до размеров окошка в пасмурное небо октября.

Мимо медленно летели вороны и галки, отбрасывая холодные тени и рассекая крыльями тучи. Пахло сырой землей. Руки, сложенные на груди, давили на ребра, как гири.

«Пьяным не снятся сны», – подумал Артур.

«Значит, ты не спишь», – ответила Тьма.

В окошке возникло лицо, но видны были только глаза. Они сияли бледным светом, словно две луны в тумане. Из бездонных зрачков вылетали птицы и падал дождь. Послышался глухой хруст, как если бы рядом кто-то наступил на кучу сухих веток.

Боковым зрением Артур увидел: белые пальцы тянутся к нему из мрака, наращивая кости. Щелк – и новый сустав разделил длинную фалангу, возник, как попкорн из кукурузного зернышка. Щелк, щелк, щелк, щелк… А в набрякшем небе кружили вороны и галки, будто захваченные смерчем, и оглушительный грай их гудел бесконечным раскатом.

«Коля! Скинь лестницу!» – завопил Артур. Но лишь у себя в голове.

И услышал собственное сдавленное мычание.

– М-м-м! – цедился стон сквозь зубы. – М-м-м! М-м-м! М-м-м!

Белые пальцы вытягивались и подрагивали, как усики муравья, ощупывая воздух. Указательный, самый длинный, первым коснулся груди, зацепил сосок заусенцем. Средний и безымянный уперлись меж ребер. Мизинец шарил по животу, словно слепой червь. Наконец большой дотянулся до шеи, ковырнул кожу острым ногтем.

– М-м-м-м-м-м!

Черные птицы кружат кольцом, хватают друг друга за крылья и хвосты, метят в глаза…

– Эй! Подъем!

Артур проснулся. В комнату падали тусклые солнечные лучи. Над кроватью стоял дед. Лицо его было хмурым.

– Чего это ты устроил?

Висок пронзила острая боль.

– Перед калиткой кто наблевал? Ты? Нет? Да уж, конечно, верю. От тебя перегаром за километр разит! Весь дом провонял! Вставай! Время уже четыре часа.

«Четыре часа?»

– …Где Коля? – ворчал старик.

«Где Коля?» Вопрос ударил по голове кувалдой. В груди похолодело. Желудок скрутил спазм.

– …Тоже, небось, отсыпается? Идиоты. Пойди умойся.

Артур встал с кровати на ватных ногах и едва сразу же не упал обратно. Спальня крутанулась перед глазами, углы наползли на стены. Шкаф, кресло, стол, тумбочка, зеркало, лампа смешались. В ушах затихали отголоски вороньего грая, и тело хранило память о чудовищных пальцах, будто те оставили ледяные отпечатки в местах, где касались кожи.

Входная дверь была распахнута настежь. Слепой дождик накрапывал на крыльцо. Трава искрилась от влаги. Артур сбежал по ступеням, поскользнулся в огороде и чуть не упал в грязь. Подошел к погребу, оттащил перину. Ни единого звука. Спит? Умер?

Кровь отлила от лица, холод прошиб до костей. Казалось, дотронешься до чего-нибудь, и пальцы рассыплются на осколки. Руки взялись за края крышки и опрокинули ее. Артур наблюдал за ними со стороны, как за чужими. Он встал на четвереньки перед погребом, вгляделся во тьму.

Тихо позвал:

– Коля? Ты здесь?

На дне лежало ведро. Рядом по земле были рассыпаны бледно-розовые клубни картофеля, похожие на обескровленные сердца, и яма в рамке люка выглядела как странный натюрморт – напоминание.

– Коля?..

Дождь, стекая с крыши, падал в траву. Барабанил по подоконникам. На ветвях черемухи шелестели листья.

Но погреб молчал.

– Ты здесь?

– Здесь, – словно эхом, долетело из воспоминаний, и Савин не сразу понял, что это прозвучало вслух.

Он открыл глаза, и тьма хлынула в них, чуть не выдавливая.

– Теперь мы тут вдвоем – я и ты.

Голос раздался справа. Савин отполз в другую сторону и встал, слепо вглядываясь во мрак. Нащупал стену за спиной. Кровь заполнила пазухи и загустела, как мед.

– Все, что ты мне рассказывал, оказалось правдой. Представь, Сава. Про землю с кладбища и скотчемладенца. Слышишь? Он плачет на кухне. Он теперь повелитель мух и кормит их своим телом. Куда он, туда и они. И про машины. Это была моя любимая история. Помнишь машины, которые убивают людей? Вову Белякова съел комбайн. Ты рад? Я – да. Я хотел, чтобы с ним случилось что-то такое. И когда он умер, я подумал: может, Бог услышал меня? Но это был не Бог, Сава, а Гулливер. Это он услышал и сделал, как я просил.

– Гулливера не существует. И ничего другого. Я все выдумал.

Раздался хриплый смех, похожий на кашель:

– Сам посмотри!

Под ноги с глухим стуком упал какой-то предмет. Во тьме тускло загорелся экран с циферблатом. Савин поднял телефон и включил фонарик. В углу погреба, склонив лохматую голову, сидел на корточках Гоблин. А в паре шагов перед ним – Савин задержал дыхание – из земли торчало лицо. Лицо с черно-белой фотографии из дедушкиной энциклопедии по истории. Но огромное и костлявое, будто череп великана, обтянутый полупрозрачной кожей.

– Когда ты запер меня здесь, я думал, умру от страха. Я кричал, наверное, несколько часов. Или нет. Точно не знаю. Я звал тебя. Но ты не возвращался. А потом в моей голове громко щелкнуло, вроде шестеренки в механизме встали на место, и тьма треснула, как стеклянная ваза. Из трещины выползло что-то густое, черное. Я вдруг почувствовал на себе чужой взгляд. Вокруг появились тысячи глаз. Я их не видел, но они меня – да. Они смотрели не мигая, подсказывали шепотом, где найти туннель. Страх почти прошел. Я понял: мне не причинят зла. И быстро отыскал нору в стене погреба. Я уполз через нее, Сава. Прям как мертвецы из твоих историй – я будто оказался внутри одной из них. Или, может быть, наоборот – истории вылезли наружу.

Ты говоришь, ничего этого не существует? Глянь. Земля, по которой ты ходишь, – плоть Гулливера. Она зарыта под деревней. Она и есть деревня – вечно разлагающееся тело живого мертвеца. Его мозг гниет, и в почву просачиваются сны. Чудесные и страшные. Они проникают на поверхность через ямы и могилы, колодцы и погреба, сквозь трещины в половицах. Все пропитано снами, даже воздух. Разве не чувствуешь? Ты дышишь им каждый день, и у тебя голова идет кругом. Ты видишь разное. Что-то есть на самом деле, а другое – просто образы из кошмаров. Но я давно привык. Теперь я даже не замечаю разницы. Это не важно. Я слышу мысли Гулливера, когда мои собственные не занимают меня. Он тоже любит рассказывать, Сава. Он повторяет одни и те же истории все время. И я нахожу в них себя. И тебя…

Лицо в земле вздрогнуло, как от судороги. Рот стал медленно расползаться в стороны, обнажая изъеденные червоточинами зубы и бескровные десны. Глаза широко распахнулись, пронзая полумрак взглядом замыленных зрачков.

– …Он видит сны о нас. Он растет. И разлагается. А мы с тобой и все остальные – мы просто лилипуты, Сава. Мы жрем тело Гулливера, как опарыши. Мы живем в его и своих кошмарах. Ведь это одно и то же.

Белесо-алая жидкость хлынула изо рта великана на слипшуюся бороду, покрытую пятнами мха. Кожу на щеках избороздили трещины и рубцы.

Савин сполз по стене погреба. Из широко разинутой пасти Гулливера вылез мальчик девяти или восьми лет в грязной рваной одежде. Он выпрямился, встал ровно, словно приготовился отвечать у доски. На его лице – лице с плакатов и граффити – не хватало одного глаза, выбитого выстрелом. «Моим выстрелом?» На груди и животе засохло бордовое пятно. Савин знал: под синей футболкой с Человеком-пауком прячутся четыре пулевых отверстия.

– Мы – мертвецы в туннелях, – бросил Гоблин и скрылся во мраке черной норы у себя за спиной.

Мальчик, слегка пошатываясь на тощих ногах, шагнул вперед:

– Вы не знаете, кто в меня стрелял?

В луче фонаря уцелевший глаз блестел, как стеклянный шарик. Руки висели плетьми вдоль тела.

– Нет… Не надо…

Телефон звякнул, предупреждая: заряд батарейки на исходе. Раздался тяжелый вздох, и Гулливер сомкнул веки. Еще шаг.

– Не подходи!

Савин вскочил, оттолкнул от себя мальчика и рванул к туннелю, в котором несколько секунд назад исчез Гоблин. Мертвец упал на лицо великана, тут же попытался встать, выгнувшись мостиком. Открыл рот, будто от удивления. Его губы не шевелились, но он говорил. Или не он, а кто-то другой – через него.

– …Кто в меня стрелял?

Савин, не оглядываясь, молча полез в нору. Внутри было узко и душно. На голову сверху то и дело сыпалась грязь, а луч фонарика безнадежно тонул во мраке.

Сколько нужно ползти, чтобы выбраться на поверхность? На воздух? Воздух! Нечем дышать. Ребра свернулись вовнутрь, как зубья капкана. Тесно. Пот заливает глаза. Куда ведет туннель? Он стал уже или так только кажется? Может, наоборот, это тело растет – пухнет, подобно трупу. Оно зажато в тисках. И кости чувствуют вес земли. Всей земли. Вместе с домами, людьми и дорогами, машинами и поездами. Каждый шаг отдается дрожью.

Позади слышны шорохи. Он ползет? «Ползет за мной». Он знает, кто стрелял. Но все равно спрашивает. И дед знал. Или догадывался. О Коле. Иначе почему смотрел так странно? «Они знают, что я сделал». Они подглядывали через щели в половицах и трещины в стенах, сквозь замочные скважины сундуков, глаза ворон и звезды – прорехи в ночном небе. С фотографий и страниц книг. Из зеркал. Особенно из зеркал. Поэтому Аня ушла. И забрала сына с собой.

Шорох стал ближе. Телефон вновь жалобно звякнул. Савин выключил бесполезный фонарик и, прежде чем раствориться во тьме подземелья, взглянул – жадно, широко распахнутыми глазами – на лицо сына в последний раз.

Бес № 7

Алексей Гибер, Александр Сордо

Спичечки

В квартиру я переехал не раздумывая – вариантов было не шибко много, да и на фото та казалась вполне достойным пристанищем для студента, работающего в ночные смены. Стояла кровать, стояла плита – а больше ничего и не нужно.

Сделку заключал с плюгавым мужиком – тот, поправляя вечно сползающие с кривого носа очки, внимательно пересчитал наличность, а затем быстро показал санузел, кухню и был таков.

– А! – обернулся он в дверях. – Если что не так – звони председателю. Номер у двери внизу висит.

– А что может быть не так? – улыбнулся я.

Мужик посмотрел на меня как на дурака.

– Кран течь будет, проводка заискрит. – Он вышел из квартиры. – Спички закончатся.

– Простите? – переспросил я, но мужик уже хлопнул дверью тамбура и устремился вниз по лестнице.

Первой странностью оказался стикер на зеркале. На грязно-синем бумажном квадратике виднелась надпись неровными печатными буквами:

«Все нормально.

Она всегда так».

Я огляделся, пытаясь понять, о чем предупреждает загодя оставленная кем-то (прошлым жильцом? хозяином?) записка. Что или кто «всегда так»? Дверца скрипит? Лампочка мигает? Соседка домогается?

Втайне надеясь на последнее, я пооткрывал двери комнат и шкафов и повключал лампочки. Все было в норме. Пока ставил чайник и переодевался в домашнее, хмыкнул про себя: может, прошлый жилец любил розыгрыши, вот и раскидал тут записки странного содержания.

– Тоже мне, шутники, – бросил я, отхлебывая чай и оглядывая кухню в поисках тараканов.

Тараканов не было, как и других стикеров с тревожными писульками. Липли только к кафелю над жестяными банками замызганные тетрадные листы в клетку с подписями «ЧАЙ», «КОФЕ», «САХОР», «СПИЧьКИ». Отклеившиеся уголки листов трепыхали на сквозняке грязной кромкой скотча.

– Кофе надо купить, – раздосадованно буркнул я, глянув в пустую банку.

Чая хватало, сахара тоже. Спичек болталось на дне штук семь. Что там хозяин говорил? Если спички закончатся…

Плита вот только электрическая. Зачем они?

Покрутив еще головой, я наконец обнаружил пустую пепельницу на подоконнике, между жухлой геранью и седеющим кактусом. Пожал плечами – мне ни к чему, я некурящий.

Осталось сходить в душ, поучить немного – завтра после ночной сразу на пары – и выспаться перед работой.

От конспектов меня отвлек урчащий желудок – оказалось, время уже перевалило за десять вечера и нужно было пулей дуть в магазин, если я хотел успеть купить еды.

Накинув ветровку, я быстро обулся, покрутил в руках увесистую связку ключей и вышел из квартиры.

У подъездной двери на стене висели объявления – взгляд невольно зацепился за их содержание. В конце концов, стоило бы записать номер председателя, о котором говорил хозяин.

«В СВЯЗИ С ЗАМЕНОЙ ТРУБОПРОВОДА БУДЕТ ОТКЛЮЧЕНА ГОРЯЧАЯ ВОДА В КВАРТИРАХ 12, 26, 29, {}, (34),!»

Я перевел взгляд на следующий пожухлый лист.

«ВСЕМ СДАТЬ НА РЕОМНТ КЫРШИ»

Куда сдавать деньги, написано не было.

«ПРОПАЛА СОБАКА (@) – ЗВОНИТЕ»

Ни фото, ни телефона. Пропала собака.

Мельком просмотрев еще пару непонятных листовок, я наконец нашел нужную:

«ПРЕДСЕДАТЕЛЬ ДОМА – ИГОРЬ А. ТЕЛЕФОН: +79811647201»

Переписав номер в контакты, я вышел из дома и направился к магазину.

Уже поднимаясь обратно по лестнице, я услышал в тамбуре какие-то бухи.

Бух!

А за ним – тудудуду.

Бух!

Тудудуду.

Гремела старая, с облезлым дерматином, соседская дверь – кто-то настойчиво дергал с той стороны. Сначала сильный рывок, а затем несколько раз туда-сюда, в надежде, что та откроется.

– Помогите! – раздался по ту сторону скрипучий старческий голос. Должно быть, услышали, как я вошел в тамбур.

Бух!

Тудудуду.

– Что случилось? – Я поставил пакет у своей двери и подошел к соседской. Та продолжала ходить ходуном.

– Закрыли! Помогите!

Бух!

Тудудуду.

– Кто вас закрыл? Вы одна в квартире? – сквозь грохот пытался я докричаться до соседки.

– Нина! Откройте!

Бух!

Тудудуду.

Попытался спрашивать еще – но старушка по ту сторону лишь продолжала кричать, чтобы ее выпустили, и дергать дверь изо всех сил.

От шума разболелась голова, поэтому я взял пакет и вошел в свою квартиру, соображая. Недолго думая, залез в телефон и под аккомпанемент приглушенных криков и ударов из тамбура набрал один из номеров.

– Алло?

– Да? – ответили мне сухо.

– Игорь? Извините, не знаю, как вас по отчеству…

– Алексеевич.

– Вы председатель дома?

– Да.

– Меня Роман зовут, я сегодня заехал… У меня там бабка… Бабушка, соседка беснуется! Ломится в дверь, кричит, что ее заперли! Может, скорую вызвать?

– Да все нормально, она всегда так.

– В смысле, б… Что значит «нормально»?!

– То и значит, – буднично бросил председатель. – Что она так всегда. Я для кого стикеры пишу? Вы почтовый ящик открывали?

– Н-нет… – ответил я, совершенно сбитый с толку. – А надо было?

– А спички?

– Что спички?

Председатель вздохнул.

– Спички есть у вас?

– Было несколько. Но я не курю.

– Берегите их. Спички – вещь в хозяйстве незаменимая. Спичечки, – и бросил трубку.

Я вспомнил, как ходил с одногруппниками на квест, где мы искали подсказки, чтобы выбраться из тюрьмы и раскрыть заговор. Там еще ящики с квестовыми предметами выдвигались после решения головоломок.

Значит, бабка «всегда так». Ага. И спички еще нужны будут.

Я сходил на кухню и вытряхнул из банки все спички. Пересчитал тщательно – их оказалось восемь. Потом мерил шагами прихожую и тряс во вспотевшей руке свои восемь спичек – бережно, стараясь не уронить.

– Спички, спички, спичечки, – бормотал я под нос. – Спичечки-спичушки… Спи-спи-спички… Спичечки-и-и…

Побродив так, я пошел одеваться. Еще не хватало опоздать на работу из-за полоумной по соседству. Пересчитал спички еще раз, аккуратно сложил в банку. Потом поправил ее – так, чтоб стояла ровно.

На душе сразу стало как-то спокойнее.

Зашнуровав ботинки и закрыв квартиру, я устремился вниз по лестнице. В спину доносились крики и грохот – но она ведь всегда так.

Вернулся на следующий день жутко уставший – ночная смена на ногах, затем четыре пары. И как назло, препод по жилищной экономике строгий: засни у него на паре, и о зачете останется только мечтать.

Все, чего мне хотелось дома, – это лечь и вырубиться.

Уже во дворе я почувствовал, как в кармане вибрирует телефон. Достал его – звонил хозяин квартиры. Меньше всего мне хотелось с кем-то разговаривать, но ответить стоило – вдруг что-то важное?

– Алло?

– Вы в ящик смотрели?

– Что?

– Почтовый. Мне Игорь Алексеевич звонил, жаловался. Говорит, вы почтовый ящик не открывали еще.

Я остановился у подъезда. Мысли чиркали в голове одна за другой, моментально прогорая до угольков.

– П… Причем тут почтовый ящик?! – Я аж разозлился. – Что за хрень происходит?! То соседка в свою же дверь ломится, то этот председатель про спички затирает! Что за дур…

– Роман! – оборвал меня хозяин.

– Да? – рефлекторно ответил я.

Хотелось сбросить звонок, послав на хрен и хозяина, и председателя, и бабку. Но, наверное, я ожидал, что хозяин извинится, скажет, что все это розыгрыш, или объяснит, что у соседки проблемы с головой, а председатель занятой человек и что на самом деле…

– Вы в детстве ели спичечные головки? – спросил хозяин.

Я оцепенел. И выдавил сипло:

– Что, простите?

– Я спрашиваю: вы в детстве ели спичечные головки?

– Н-нет… Н-не ел.

– А я ел. Ам.

Я содрогнулся. Хозяин выкатил свое округлое тягучее «Ам», и у меня холодок побежал по коже. А следом из телефона донесся мягкий хруст – будто подошвой растирают о кафель огромную мокрицу.

– Алло? – позвал я. Капля пота ползла по виску.

– Вы же с пар возвращаетесь? – буднично продолжил хозяин. – На кого учитесь?

– Ф-факультет жилищного хозяйства.

– Это где такой?

– Это, э-э-э…

Сбитый с толку, я топтался на одном месте, пытаясь собрать мысли в кучку. Из трубки под тот же мелкий хруст донеслось снисходительное:

– А, ладно, не важно. Главное, учитесь хорошо. Пригодится.

Я понял, что ответить мне нечего. Хозяин послушал мое оглушенное молчание еще несколько секунд, а затем спокойно добавил:

– Почту проверить не забудьте. До свидания.

И бросил трубку.

Я еще несколько секунд посмотрел на телефон в своих руках – а потом в бессмысленных попытках переварить этот диалог зашагал к подъезду.

Уже внутри взглянул в сторону почтовых ящиков – и, выругавшись, пошел искать свой. Выудив из связки нужный ключ, открыл отсек и запустил туда руку, обшаривая стенки, – пальцы нащупали какую-то бумажку.

Вытащил руку, взглянул на находку – это оказался аляповатый рисунок рыбы. У рыбины из головы торчала дуга, с нее свисала какая-то сопля, от конца которой расходились волнистые линии – якобы свечение. Рыба-удильщик. Меня отправили к почтовому ящику, чтобы я нашел рисунок с удильщиком.

К черту.

Засунув листок в карман ветровки, я на тяжелых ногах поднялся к себе – и, быстро разувшись, свалился на кровать. Уже засыпая, подумал, что бабка так не всегда: ни криков, ни грохота слышно не было.

Следующее утро началось бодро и солнечно. Пока варилась овсянка, я достал из банки спички, пересчитал их на удачу и положил обратно. Сразу понял, что день пройдет хорошо.

В универе меня не спрашивали, мыслями я витал где-то далеко от проблем жилищных хозяйств и управления коммунальными системами. На семинарах слушал преподов вполуха, рисуя на полях тетради удильщиков. На лекции по основам функционирования ЖКХ задремал, и мне снилось, что я крадусь через темный подъезд, пряча за пазухой коробок спичек, а по лестнице спускается огромная рыба-удильщик. Я поднимался в квартиру, а удильщик плыл навстречу с верхних этажей; я видел одновременно лестницу и его, двойным зрением, как это бывает во сне.

Мы приближались к квартире синхронно, мне было ясно: если я не успею спрятаться за дверь, будет слишком поздно.

До двери я добрался первым. И когда я уже подносил трясущимися руками ключ к замку, раздался грохот и дверь затряслась.

– Откройте! – раздался из-за нее голос бабки.

Я подскочил и выронил ключи, а дверь продолжала грохотать.

Проклятая бабка, как она выбралась в тамбур, почему колотится в дверь квартиры?!

И куда делись мои спички?!

У меня же были с собой…

Я стал хлопать себя по карманам, пока дверь затихла. И тут же почувствовал, как моей спины щекотно касаются огромные острые зубы.

Дверь загрохотала.

С криком я проснулся. Одногруппники, расходясь после лекции, пытались меня разбудить – судя по их смеху, уже давно. Мой сосед стучал ладонью по парте, отчего она тряслась и грохотала, а девица, сидевшая сзади, скребла длинными ногтями по моей спине, уже взмокшей под рубашкой.

Я часто дышал и хватал воздух ртом, как рыба. Мне очень хотелось домой. Вернуться в квартиру, пересчитать спички, закрыть банку и лечь спать.

Из аудитории я вылетел, не слушая замечания препода, дрожа и оступаясь, добрался до дома, проверил по дороге телефон (Роман в этот раз не звонил), просмотрел доску объявлений (ничего нового, по-прежнему пропала собака(@) и председатель дома по-прежнему Игорь А.).

– А, а, а… а… Ам.

Я пытался разгадать эту загадку, почему так много «а», ведь даже спички лежат в банке, а «банка» тоже заканчивается на «а», но у меня разболелась голова и казалось, что поднялась температура, поэтому дома я выпил таблетку а спирина (тоже на «а»), прислушался (бабка за соседней дверью молчала), убедился, что в банке по-прежнему восемь спичек, после чего выдохнул, разделся и лег спать.

В голове грохотал пульс, плавали рыбы и чиркали спички, но вскоре этот калейдоскоп жилищно-коммунальных проблем завертел меня и унес в темный беззвучный сон.

Настойчивый гул прорвал мой сон и заставил открыть глаза. Я проморгался, надел спортивки и шлепанцы. Вышел в прихожую, щелкнув выключателем. Увидел на зеркале пресловутое «Она всегда так». Вздохнул.

Соседка вновь выла и стучала, слышно было даже через тамбур. Ну, что поделать, раз всегда. Зачем-то я осторожно заглянул в глазок, ожидая увидеть в нем бабку с черными зубами и вывернутой на сто восемьдесят шеей.

Нет, бабки там не было. И подъезда не было. Ничего не было – угольная чернота словно затопила глазок. Угольная?

Спохватившись, я кинулся на кухню. Вытряс из банки спички, пересчитал жадно. Вот я идиот, оставил их в банке, а кто в здравом уме в этом доме без спичек сидит, когда бабка опять буянит? У меня, кажется, даже в конспектах об этом было где-то…

Щелкнуло.

Свет в квартире погас.

Бабка замолчала – будто ее тоже выключили.

Тишина заволокла уши, я почувствовал, как она пьет мой мозг, словно через трубочку. Я стоял в прихожей, сжимая в потном кулаке спички, а под мышкой – банку с зажигательной полосой на боку.

Стараясь не дышать, заглянул в глазок. Нет ли там кого-нибудь, кто может меня спасти из этой квартирной темноты? Увидел какое-то мельтешение света.

Ломая глаза, стал высматривать, что происходит в тамбуре. Похоже, там кто-то стоял, подсвечивая фонариком. Около электрощита? Облегченно вздохнув, я хотел выйти и поинтересоваться, что случилось. Потом вспомнил наказ хозяина: «Если что не так – звони председателю».

Снял с ручки двери трясущиеся пальцы. До меня дошло. Ведь если во всем подъезде обрубило электричество, то не может там быть никого с фонариком, фонарики не работают. Это подъездная рыба-удильщик.

Ох, хорошо, что я все-таки заглянул в почтовый ящик!

Я тихонько закрыл замок еще на один оборот.

Чирк! Чш-ш…

Что это? Кто-то спичками чиркает?

Чирк! Чш-ш…

Нет. Кажется, шаги. Медленные, шаркающие. Того, что притворяется человеком с фонарем? Того, что притворяется бабкой по соседству?..

«Она всегда так», – вспыхнуло в голове.

Чирк! Чш-ш…

«Проводка заискрит… – вспомнились слова хозяина. – Спички закончатся».

Сколько раз оно чиркнуло?

Чирк! Чш-ш…

Четыре… Сколько шагов от моей квартиры до соседской – больше или меньше восьми? У меня же всего восемь спичек…

Чирк! Чш-ш…

Если они закончатся, то она не дойдет. Только бы больше восьми…

Чирк! Чш-ш…

Заглянул в глазок еще раз, унимая дрожь. Ничего не увидел – лишь висел у входа фонарь удильщика. Ждал, чтобы закончить все быстро.

Чирк! Чш-ш…

Последняя. Я отпрянул, уставившись на дверную ручку. Натянутые нервы были готовы с треском лопнуть, едва раздастся еще один чирк.

Пауза тянулась. Пульс грохотал в ушах.

Обошлось? Пронесло? Не хватило?!

Каждая секунда ожидания накручивала что-то внутри меня. Тишина затягивалась, я был готов сползти по стене и вырубиться прямо в прихожей…

ЧИРК! ЧШ-Ш…

Тьма в квартире была не полной. Я видел очертания двери, ручки и замочной скважины. И теперь, восемь спичек спустя…

Хр-рсь. Хр-рсь.

Я не мигая уставился на дверь – что-то изменилось.

Хр-рсь. Хр-рсь. Чк.

Что-то со звонким стуком упало на пол перед дверью. Присмотрелся – спичка. За ней упала еще одна.

Оно проталкивало спички в замочную скважину.

Чк. Чк. Чк. Хр-рсь. Чк.

Спички прибывали и прибывали. Одна, две, пять, десять. Казалось, еще немного – и весь пол будет покрыт сотнями спичек.

А затем задвижка на двери стала медленно прокручиваться в обратную сторону.

Я, не помня себя от страха, бросился в комнату и закрылся на шпингалет. Уже внутри подумал, что потерял свои спички.

Со стороны балкона донесся скрип. Я обернулся. За окном была даже не ночь – ни звезд, ни луны, ни облаков, – словно черная спичечная гарь заволокла небо.

На балконе стоял хозяин квартиры. На гладкой коже его лица торчала спичечная рожица-аппликация: злые спички-брови, таращащиеся черные спички-глаза, расплывшийся в угрюмой дуге спичечный рот. Хозяин шагнул к балконной двери и ударился головой о стекло.

Бух!

Подергал ручку, пытаясь войти внутрь.

Тудудуду.

Еще удар – уже сильнее.

Бух!

Тудудуду.

Пока хозяин ломился в стекло, я услышал, как снаружи открылась дверь и чиркающие шаги двинулись по прихожей. Не зная, куда деться, я подбежал к большому платяному шкафу. Распахнул его, чтобы спрятаться и переждать, но…

Внутри был никакой не шкаф. За дверцей открывался длинный коридор, в конце которого вспыхивали и гасли огоньки. Я закрыл за собой дверцу и побежал.

К этой точке вели события безумной ночи, затянувшие меня в круговерть жилищных проблем. Пробираясь по туннелю с осыпающимися землей стенами, я думал об удильщиках и спичках, о бабке, о стикерах, о кофе и чае, о ночных сменах и почтовых ящиках; мерещились подъездные змеи и дымящийся кафель; я передвигал ноги сквозь желе из жеваных спичечных головок.

Зачесалось лицо.

Вызывая в памяти лица всех, кого знаю: родителей, одногруппников, преподов, коллег – я видел лишь контуры с волосами и ушами – и спичечные лица, похожие на поделки третьеклассников.

Я наконец узнал знакомый ритм в своих шагах: чирк-чш-ш… чирк-чуш-ш.

Чирк.

Чуш-шь.

Чуш-шь все это жилищное хозяйство, чушь все эти спичечные рожицы, председатели и бабушшки. Чуш-ш-чеш-шется лиц-со.

Наконец увидел, откуда идет свет. И как я сразу не догадался? Тысячи спичек. Тысячи. В моей банке было всего восемь, меня обделили, но у этой бабки – у нее были тысячи спичек! Столько спичек не может быть ни у одного существа в природе. Только у этой бабки.

Старуха сидела на стуле, ее спички-глазки торчали из густой вязи морщин. На меня она не реагировала – лишь поднимала культи рук, истыканные тысячами спичек, и чиркала о край табурета, зажигая их по одной. Половина головок уже истончилась и обуглилась.

Чуш-шь.

Меня передернуло от мысли, что было бы, если бы я опоздал и все спички сгорели. Или удильщик добрался бы до меня раньше…

Обойдя бабку, я толкнул дверь за ее спиной. Ну конечно. Как я сразу не догадался…

За дверью была квартира. Почти как моя.

Я вышел в прихожую. Достал из кармана карандаш и стикеры. Написал нужную фразу, прилепил к зеркалу. В отражении увидел, что у меня осталось мое прежнее лицо, без всяких аппликаций – разве что покрытое какими-то чирьями.

Пошел на кухню. Лицо чесалось.

Открыл заветную банку. Пустая. Склонился над ней и стал сдавливать вызревший под правым глазом фурункул. Лопнуло – родилась головка. Я надавил еще – как толстый твердый угорь, вылезла спичка. С тихим бряком упала на дно жестяной банки. Чесалось лицо.

Я нащупал второй чирей. Сжал и выдавил из него спичку. Все хорошо. Хорошо. Спичечки.

От третьего чирья меня отвлек звонок телефона. Я уже знал, о чем меня спросят. Принял вызов и устало ответил:

– Слушаю… Да, все нормально. Она всегда так. Да. Спички у вас есть?

Черт № 7

Максим Кабир

Американец

– Успокойся! Харэ! В детскую комнату милиции захотела?!

Грузчик схватил Иру в охапку и волок к выходу, а она брыкалась, пытаясь вырваться, налететь на продавщицу и выдрать клок обесцвеченных волос. Покупатели озирались и перешептывались. Бесплатное шоу в приморской глуши.

– Вы полюбуйтесь, – прошипела продавщица, разводя руками. – Экая семейка! Старшая – наркоманка, младшая – психичка.

– Тварь! – зарычала Ира. – Не наркоманка она!

– Ну да! – брезгливо ухмыльнулась продавщица. – В восемнадцать лет померла, и не наркоманка.

– Убью!

– Убьет, слышали? Карим, пиши заявление.

Чернявый грузчик только посмеивался, вытаскивая Иру под ослепительное южное солнце, плавящее асфальт и мозги. Она попробовала снова вбежать в гастроном, но грузчик преградил дорогу:

– Остынь, девка же. А пинаешься, как пацан. Что на тебя нашло? О чем речь?

Ира сплюнула, борясь с подкатывающими слезами. На смену ярости пришло отчаяние. Желание сжечь пропахший гнилыми овощами гастроном вместе с продавщицей и ненавистным городом.

– Корова… Сука… О моей Нине за спиной трепалась.

– О Нине? – Грузчик почесал лысину. – Ты Кочубей, что ли? Ого, вымахала. – Он поцокал языком. – Жаль сеструху твою. В таком возрасте… Надо же.

Грузчик посмотрел на Ирины запястья, будто искал следы внутривенных инъекций, которые, по мнению поганых сплетников, угробили Нину Кочубей. Нина заканчивала шарагу, у нее вся жизнь была впереди. Захотела бы, уехала бы в Краснодар учиться. Или в Москву. Или вообще за океан.

– Она не наркоманка, понятно? У нее сердце встало. Истощение организма.

– Ладно, подруга, как скажешь. Но на людей больше не кидайся. Мало ли кто…

Ира не дослушала, зашагав прочь, сунув руки в карманы обрезанных джинсов. Нина обязательно сделала бы замечание: не сутулься, Ириска. Но Нину закопали в мае. Предали земле, сказала родственница. Вчера сорок дней было, мать принесла чекушку и напилась на кухне, одна. Раньше совсем не употребляла, даже пиво, даже когда папаша из семьи ушел, оставив с двумя дочерями.

Большегрузы громыхали по шоссе. За пастбищами голубела полоска моря, а дальше находилось кладбище: крашенный серебрянкой памятник неизвестному солдату, сварные пирамидки, свежая могила с тесаным крестом. Нина Кочубей, 1977–1995. Пока поп отпевал, родственница, седьмая вода на киселе, торчала за спиной Иры и все трещала без умолку: «Как невеста наша Ниночка, как на выданье!» Мама скулила, жевала носовой платок. Папаша додумался припереться с новой женой. Таращился в гроб, не мигая, и на мертвяка был похож сильнее, чем Нина.

Ира прошла в тени забора, окружающего консервную фабрику. На нем чернели надписи «Егор Летов» и «Олька Минеччица». Степные травы ласкали щиколотки. Вилась тропка, по которой сестры Кочубей столько раз пробегали, чтобы искупаться. Нина научила маленькую Иру плавать. Они были так близки, делились друг с другом всеми секретами. Три года разницы, лучшие подруги. Пристрастись Нина к наркотикам, она бы, наверное, сказала… Или нет? Или оградила бы свою Ириску от этого ада, множащего кресты на кладбище за фабрикой?

Кусая губы, Ира представила старшую сестру. Темные волосы до лопаток, пушистая челка, смуглая кожа. Талия, ноги манекенщицы. В школе и в училище Нина слыла первой красавицей, за ней бы кавалеры табунами ходили, если бы не Валера Портнягин. Нина и Валерка гуляли с седьмого класса. Ира не понимала, что сестра нашла в этом придурке. Он же ни одной книги не прочел, ни одного нормального фильма не смотрел, только кунг-фу свое.

«Разве он не вылитый Кри-Кри?» – смеялась Нина, когда Ира начинала критиковать ее молодого человека. Кри-Кри звали ударника из любимого сериала сестер.

«Кри-Кри?! – восклицала Ира. – Скорее, Наф-Наф».

И они хохотали до упаду.

Все-таки Ире удалось убедить Нину порвать с Портнягиным. Случилось это в марте после того, как Нина показала сестре лиловый синяк и призналась, что Валера ее поколачивает.

«Хватит терпеть!» – сказала Ира, утирая Нинины слезы.

«Хватит!» – эхом отозвалась Нина.

А потом ее предали земле. Она не узнает, что Кристиан собирается бросить Джоанну и сделать предложение Лоле.

Волны пенились, стучали галькой и омывали белые от соли сваи разрушенного пирса. Ира села на горячий камень и закурила. От мысли, что сестра действительно ширялась, кишки скручивало узлом. Она ведь никогда не жаловалась на здоровье. В ту роковую ночь сбежала через окно, ничего не сказав Ире. Она часто так делала – втайне от мамы смывалась к Валере. Обнаружив, что кровать Нины пуста, Ира удрученно вздохнула: «Простила, дура, своего гопника…»

Нина возвратилась домой в три двадцать. Скрипнувшие ставни разбудили Иру. Она увидела, как сестра спускается с подоконника, и отвернулась к стене, обиженная и злая из-за того, что с ней не делятся секретами. Нина легла в постель. Уснула. И умерла во сне.

Чайки голосили в вылинявшем небе. Ира механически играла с зажигалкой: быстро вращала вокруг среднего пальца, используя указательный и безымянный. Этому трюку ее тоже научила Нина. Ира носила в карманах по две зажигалки, умела одновременно крутить обеими руками.

– Я так скучаю… – прошептала она.

В горле заклокотало. Ира вспомнила, как на этом же месте за три или четыре недели до нелепой смерти Нина предложила ей лететь в Штаты.

– Прямо-таки в Штаты?

– Ну.

– На какие шиши?

После развода их мама пахала на двух работах, чтобы прокормить дочек. Как и многие семьи в городе, Кочубеи едва сводили концы с концами.

– А я за американца замуж выйду, – сказала Нина. – Как Майя Юрьевна.

Майей Юрьевной Добросельцевой звали их бывшую соседку, по совместительству – бывшую Ирину учительницу математики. Вчерашняя студентка, Добросельцева приехала в приморскую глушь по распределению, прожила здесь год и успела наделать шума. Была она исключительно хороша собой, говорила и двигалась, как актриса, как Мэри Поппинс в исполнении Андрейченко. На учительскую зарплату особо не пошикуешь, но на Майе Юрьевне платьица из секонд-хенда смотрелись восхитительно стильно. Школьники были от нее без ума, коллег-женщин корчило завистью. Из Сакурихи, географички, при виде новенькой учительницы точно черти выходили. Понятно, мужики табунами бегали за цветастыми платьями Майи Юрьевны, но она никого к себе не подпускала. Как-то пришла на урок вся сияющая и говорит: «Жаль, ребята, но скоро нам придется расстаться. Я замуж выхожу и улетаю в США. Буду вам открытки слать». Дети и радовались за нее, и горевали, поздравляли, засыпали вопросами. Для восьмого «Б» не было ничего реальнее и в то же время иллюзорнее, чем США, страна из телека, видика, кассетника, картриджей и комиксов.

– У Майи Юрьевны получилось, – сказала Нина на пляже. – Тут жизни нет. Тут только повеситься.

– Раз за американца…

Нина услышала сомнения в голосе младшей сестры.

– Не веришь? Думаешь, не возьмут? – Она подставляла лучам солнца загорелое тело. – Не втюрится в меня буржуин поганый?

– В тебя любой втюрится, – честно ответила Ира. Она мечтала о такой фигуре, как у Нины, но пошла в бабушку: ниже ростом, коренастее… – А где ты американца найдешь?

– Где-то найду, – пообещала Нина уклончиво.

Снова и снова анализируя события, предшествующие кошмару наяву, Ира пришла к выводу, что та беззаботная болтовня стала их последним нормальным разговором. Вскоре Нина изменилась. Мама не замечала, но мама никогда ничего не замечала, она либо вкалывала, либо смотрела сериалы. В начале мая Нина сделалась отстраненной, молчаливой, при этом не сказать чтобы несчастной. За готовкой или за учебником, помогая Ире с домашним заданием, она витала где-то далеко. На расспросы отвечала однотипно: голова забита экзаменами. Она что-то прятала в кладовке. Какой-то пакет.

Нина начала говорить сама с собой: рассеянное бессвязное бормотание. Она стонала во сне – стонала от удовольствия, издавала ужасно неприличные звуки. Ира даже подумала, что Портнягин пробрался в дом и на соседней кровати занимаются сексом. Долго колебалась, прежде чем высунуться из-под одеяла. Лунного света хватало, чтобы убедиться: Нина одна – впилась пальцами в простыни, выгнулась навстречу незримому любовнику.

– Да… Пожалуйста… Еще…

Ира покраснела и накрыла голову подушкой. Наутро она ничего не сказала Нине, не подколола, не обратила в шутку инцидент. Решила по-взрослому: подожду, захочет – поделится.

– На свидание? – спрашивала, застав Нину, прихорашивающуюся у зеркала.

– Не до свиданий сейчас, – врала сестра. – С одногруппниками на пикник схожу.

А потом:

– И как прошел пикник?

– Пикник? А… Да нормально.

У Нины под глазами появились круги, ввалились щеки, резче очертились скулы. Она медитировала над гречкой, без конца ее перемешивая, и, не съев ни ложки, вываливала кашу в унитаз.

– Ты что, на диете?

– Просто нет аппетита.

– Нин, ничего мне не расскажешь?

– Нечего рассказывать, Ириска.

Даже мама обратила внимание:

– Чего такая худая? Не заболела? Дай лоб потрогаю.

– Все нормально.

– Где нормально, ты как лед.

– Значит, нет температуры. Ну все, мне надо готовиться к экзаменам.

Думая, что на нее никто не смотрит, Нина улыбалась. Крутила вокруг среднего пальца зажигалку, бурчала под нос и улыбалась блаженно. Так улыбаются от бабочек в животе. Наверное. И, наверное, от наркоты. Ира не имела опыта ни в том, ни в другом, но точно знала, что пресловутые бабочки, в отличие от героина, не убивают восемнадцатилетних девушек.

– Привет, малая.

Ира едва не выронила зажигалку.

– Угостишь?

Жилистый пацан в майке и шортах присел на корточки возле Иры. «Старый шкипер» выливался пеной из бутылки, зажатой в его руке. Определенно, это были не первые пол-литра, принятые пацаном за сегодня.

– Привет, Валер, – без фальшивого дружелюбия сказала Ира и подала сигарету.

Они не виделись с похорон. Валера Портнягин зажал фильтр желтыми зубами и подождал, пока Ира поднесет горящую зажигалку. Затянулся, шмыгнул носом.

– Курить вредно. Сиськи не вырастут. – Он опустил взгляд, чуть удивившись, что у Иры все уже выросло. – Чё ты, как?

– Хорошо. Мне пора.

Она встала, отряхиваясь. Перед внутренним взором маячило плечо сестры, здоровенный синяк.

– Слышишь, сядь. – Костяшки Портнягина были сбиты в кровь, на подбородке – ссадина. Голубые глаза пристально изучали Иру. Она заколебалась. – Сядь, я чё-то скажу. Как не родная, глядь.

– А мы не родственники.

Ира села на камень. Она винила город в том, что красавица и умница Нина Кочубей валандалась с этим утырком. Город учил, что бандиты – самые перспективные женихи, что счастье – в наглости, а сила – в силе.

– Тебе тоже ее не хватает? – вдруг спросил Портнягин.

Ира сглотнула подступивший к горлу комок. Хотелось приватизировать горе, чтобы такие, как Портнягин, не имели права скорбеть вместе с ней.

– Да.

– Ты на нее похожа. – Портнягин смотрел трезво и печально. Ира потупилась. – Я сюда часто хожу. Мы тут с ней… романти`к…

Теперь хотелось выть.

– У нее мужик был, да? – В голубом омуте глаз мелькнули рыбы-тени. Вены вздулись на бритом черепе.

– Не знаю.

Ира знала. Вернее, догадывалась. На следующий день после похорон она полезла в кладовку. Нина была выше – Ире пришлось ставить на стул табуретку и балансировать, рискуя свернуть шею. То, что она искала, нашлось на верхней полке, за коробкой с елочными игрушками. Пакет, а в пакете – нет, не наркотики, слава богу. Шмотки. Кожаная курточка, итальянские туфли, три дорогущих платья. Все с бирками, неношеное. И визитка еще.

– Был, был! – Валера зло затянулся.

«Лучше уж мужчина, – подумала Ира. – Чем… мужчины. Постоянный партнер, пускай взрослый, намного старше. Но не клиенты».

Допустить, что сестра продавала себя, было так же больно, как представить ее со шприцем.

– Только знаешь, малая, Нина меня любила.

– Не любила она тебя.

Ира сразу пожалела о сказанном. Вспомнила: он всюду с собой нож таскает. С такими, как Портнягин, стоит следить за языком.

Но Валера пропустил слова Иры мимо ушей.

– Она мне позвонила. Ну, перед… ну… В ту ночь. Вы телефон провели?

– Нет. Нету у нас телефона.

– Странно. – Портнягин харкнул зеленым. – Значит, из автомата.

– И что она говорила?

С этого момента Ира внимательно слушала Нининого бывшего.

– Ну… связь была херовая, короче. Я… Она повторяла: купи дом, купи дом.

– Дом?

– Ага. Мы с ней мечтали, что свой дом купим, заведем собаку, детей. Глядь, нахрен… – Портнягин вытер пятерней угловатое лицо.

– Что еще она сказала?

Он задумался:

– Сказала… Забери меня. Вот так. Забери меня, Валерочка.

– И все?

– Ее прервали. Там… Мать, короче. Говорит: повесь трубку.

– Мать?

– Ну а кто? Женский голос. Говорит: повесь трубку, тварь.

– Подожди. – Ира наклонилась к Портнягину. – Нина тебе звонила ночью, с ней была какая-то женщина, и она сказала: «Повесь трубку, тварь»?

– Ага. Мамка ваша меня всегда недолюбливала.

– Мама никогда бы так не сказала, – замотала головой Ира. – Никогда бы не сказала «тварь».

– Ну, бля, не знаю… – Портнягин прихлебнул пиво. – Я, знаешь чё, я бухой был. Я думал, на хуй, завтра приеду, и уснул. А она завтра – всё. Завтра – всё.

Голубые глаза Валеры Портнягина смотрели в никуда. Ира соскочила с валуна и пошла к фабрике, а он все талдычил: «Завтра – всё», и прибой шумел.

– Будет рассматриваться и возможное участие в выборах Джохара Дудаева. Мораторий на ведение военных действий в республике подписан…

– Мам, я дома.

– Один российский военный погиб, и один был тяжело ранен в результате нарушения…

– Мам…

– Федеральные войска продолжают…

Мама спала в кресле, освещенная мерцанием телевизора. По экрану катили бронетранспортеры. Пустая бутылка из-под портвейна стояла на журнальном столике.

– И к другим новостям. В нашей стране снова наблюдается рост алкоголизма. По сравнению с прошлым годом, когда на душу населения приходилось пятнадцать литров крепкого алкоголя…

Ира выключила телевизор и на цыпочках покинула гостиную. В спальне, как обычно, задержала взгляд на опустевшей кровати сестры. Вещи Нины до сих пор никто не трогал, и Ира не знала, что мама собирается с ними делать.

«Повесь трубку, тварь».

Где была Нина в ночь перед смертью? Куда она сбегала?

Ира сняла с полки томик «Алых парусов». Меж страниц Грина пряталась визитка, найденная в пакете с новой одеждой. Ира не сказала маме про пакет, вещи продала отдыхающим на пляже, чуть в полицию не загремела за нелегальную торговлю.

На кусочке голубого картона порхал лукаво улыбающийся младенец-толстячок с крылышками и луком. Стрелу, которую он собирался выпустить, венчало красное сердце.

«Купидон», – значилось под картинкой.

– Купи дом, – прошептала Ира.

На следующий день она отправилась к «Детскому миру». Бывшему «Детскому миру», но старое название намертво приклеилось к двухэтажному зданию, облицованному рыжей плиткой, и ничего, что здесь давно не продавали игрушки и распашонки. «Детский мир» стал торговым комплексом и центром притяжения молодежи, которая распивала спиртное на лавочках и лобызалась по кустам. Вокруг выросли киоски, пивные палатки, стихийный рынок. Ира удивлялась, что, имея в пешей доступности целое море, люди предпочитают кучковаться у ветшающего здания. Несмотря на радостные рекламные баннеры и пестрые ларьки, это место напоминало ей унылый и мрачный пустырь. Из трещин во вздувшемся асфальте торчали худосочные деревца, в цементных кадках колосился сорняк, закоулки воняли мочой, а в неработающем фонтане копилось битое стекло.

Из музыкального киоска Виктор Чайка вопрошал: «Куда ты денешься?» Ира проскользнула в туалет при шашлычной «Петрович» и переоделась. Белая блузка, вызывающая мини-юбка, туфли на каблуках. В таком виде мама не выпустила бы из дома. Впрочем, помнит ли мама, что у нее есть вторая дочь? Повседневные тряпки и кроссы упали в пакет. Ира покрутилась у заплеванного зеркала и не узнала себя. Макияж – час корпела, накладывая, – прибавил пару лет. До внешности Нины далеко, но в целом удовлетворительно, и жопа как у взрослой бабы.

Ира вышла на улицу. «Даду-дадуда, – талдычил музыкальный киоск, – даду внедрёж!»

– Паси. – Потный кабан, щеголяющий золотой цепью, пихнул локтем собутыльника. – Какая соска!

«Соска!» – в груди потеплело, таких комплиментов пятнадцатилетней Ире еще не делали.

– Эй, красивая! Уважь джентльменов, опробуй с нами мартини.

Не реагируя на флирт, Ира продефилировала к торговому центру.

– Ну и пошла на хер, – подытожили джентльмены.

Каблуки зацокали о бетон. Поднимаясь по лестнице на второй этаж бывшего «Детского мира», Ира держалась за перила. Не привыкла к шпилькам. Поворот налево, настоящий лабиринт. В дырах полуразобранного подвесного потолка змеились провода. Вывески сообщали: «Ремонт обуви», «Океан секса», «Видеопрокат», «Тир».

«Купидон».

Ира остановилась у солидных дверей из темной древесины, с ручкой в форме сердца. Собственное сердце стучало учащенно. Сюда, к изображению пузатого амура, приходили Нина и другие девушки и женщины, преисполненные надежд.

Ира посчитала до десяти, взялась за ручку-сердце и отворила дверь.

– Здравствуйте!

Приемная была пуста. В воздухе витал аромат корицы. Кожаный диван, аквариум с сонными рыбками и шикарная дубовая стойка словно телепортировались в захудалый торговый центр из заграничного фильма про сытую жизнь. Стены украшали фотографии. Влюбленные пары на фоне водопадов, кактусов, статуи Свободы; задние дворы с отдыхающими семьями; теплоходы, счастливые улыбки, крупным планом – пальцы с обручальными кольцами. Ира прогулялась к застекленному стенду.

«„Купидон“. Клуб знакомств с именем и статусом. Только американские женихи».

– И тридцать шесть браков, заключенных благодаря нам.

Ира развернулась, покачнувшись на каблуках. Из дверей в глубине помещения вышла полнотелая женщина лет пятидесяти пяти. Короткие волосы были выкрашены в белый и уложены симпатичными перышками. Брючный костюм облегал пышную фигуру, крошечные кисти покоились на колоссальной груди. Мельком разглядев ухоженные ногти дамы, Ира спрятала руки за спину. Чтобы справиться с нервами, она крутила зажигалки вокруг пальцев.

– Здравствуйте. Тридцать шесть – это много.

– Дело не в количестве, а в качестве. – Женщина обвела рукой фотографии. Она говорила с придыханием астматика. – Добро пожаловать в «Купидон». Эм…

– Ирина. Ирина Кравцова. – Ира назвала фамилию второй папиной жены.

– Очень приятно, Ирочка. Я Роза Андреевна. Для вас – просто Роза.

Ира пожала протянутую руку. На мизинце женщины сверкнул перстень с сердцем из розового камня.

– Вы, значит, находите для клиенток мужчин из США?

– Все так и есть. Лучших мужчин. – Роза смотрела на гостью изучающе. Ира не встречала таких черных радужек. Под пристальным взглядом ей сделалось неуютно. – Вам сколько лет, чудо мое?

– Восемнадцать. – Почувствовав, как неуверенно звучит ее голос, Ира исправилась: – Будет восемнадцать осенью. Это проблема?

Она испугалась, что тетка попросит паспорт.

– Нет! – Роза обнажила в улыбке жемчужные зубы. – Проблема – когда ты старая калоша, а семнадцать – чудесный возраст. Мне, не поверите, тоже было семнадцать. И я в курсе, что это еще и время первых ошибок. Давайте не совершим их, а?

– А? – переспросила Ира, упустив смысл монолога.

Роза энергично проговорила:

– Что ждет среднестатистическую девчонку из нашего захолустья? Вася Пупкин. Не кто, а именно что. Вася Пупкин приглашает на дискотеку, Вася Пупкин покупает дешевое вино. Вася Пупкин целуется, колет щетиной и смердит перегаром. – Тонкие губы Розы презрительно изогнулись, пухлая рука замахала в воздухе. – Быстрый секс. Вася Пупкин не умеет долго и не знает, где у нас клитор.

Ира слушала с каменным лицом и нарастающим смущением.

– Оглянуться не успеете, вы уже залетели. Вася Пупкин может на вас жениться, но может, конечно, и не жениться. Тогда… Вы, простите, из полной семьи?

– Родители в разводе.

– Так бывает, – кивнула Роза. – Детей Васи Пупкина приходится тащить на себе в одиночку, но есть шанс встретить Колю Отрыжкина, который примет вас с прицепом.

Ира улыбнулась. Розе нельзя было отказать в красноречии.

– Правда, Коля Отрыжкин поколачивает и злоупотребляет, но как же мы без кобелей? Старых добрых русских мужичонок?

– Я бы так не хотела.

– Нет! – воодушевилась Роза. – Вы бы не хотели. Вы, золотце, не тот человек, которому надо мало и быстро. Вас нельзя бить.

– Нельзя.

– Нельзя по пьяни.

– Нет.

– Американец. – Роза щелкнула пальцами, а Ира чуть поежилась. – Богатый, щедрый, чистый. Он знает, где…

Роза сделала паузу, и Ира выговорила:

– Клитор.

– Это тоже! – засмеялась Роза с отдышкой. – Знает, где взять деньги. Умеет ценить женщину. Любите путешествовать?

Ира была в Москве и у бабушки в Ижевске.

– Да.

– Весь мир – ваш. А это место – не ваше.

Ира представила себя в Штатах. С живой Ниной на заднем дворе коттеджа. На теплоходе. У водопада. Они посылают маме деньги и иногда пьют шампанское с Майей Юрьевной Добросельцевой. В груди Иры что-то затрепетало. «Пожалуйста, тетенька, – подумалось, – пошлите меня в Америку прямо из „Детского мира“, чтобы даже домой за вещами не заходить».

– И как… как это происходит?

– Волшебным способом, чудо мое, кошечка. – Роза прошествовала за стойку. Ее щеки, плечи, монументальная задница колыхались, как желе. – Стадия номер один – доступ к картотеке. Почти тысяча холостяков. Далее – ваши пожелания, сообразно которым я сокращаю поиск до шорт листа, так сказать, бест оф зе бест. Вы получаете адреса, в том числе – электронные.

– Электронные?

– В клубе есть компьютер. Набирайте сообщения сами, или я сделаю это за вас. Услуги переводчика. Советы любого характера. От меня требуется стать вашим наставником, ангелом-хранителем, сексологом, юристом, ходячей энциклопедией. – Роза показала на свою грудь большими пальцами обеих рук и с нажимом произнесла: – Десять лет в Соединенных Штатах, муж – коренной пенсильванец… От вас – пригласить меня на свадьбу. Крестить детей не берусь, я атеистка.

Роза засмеялась. Звук, который издает мучимая жаждой собака.

– И это бесплатно? – хлопнула ресницами Ира.

– И это за пятьдесят тысяч, – выдавила Роза, смеясь. – Доступ к картотеке – пятьдесят тысяч, чудо мое чудесное, копейки!

Ни хрена себе – «копейки». Четверть маминой зарплаты. Деньги, спасибо Нининому пакету, у Иры были, но она задумалась: к чему вообще этот цирк с переодеванием? Почему не спросить напрямую: приходила ли к вам моя сестра, с кем она познакомилась, если познакомилась… Но что-то неуловимое, витающее в атмосфере этого места, мелькающее в пронизывающем и расчетливом взгляде языкастой свахи, заставило достать кошелек.

– Пятьдесят, – отсчитала Ира.

– Супер! Вери гуд! – Роза убрала купюры за стойку и вынула толстый фотоальбом с пальмами на обложке. – Кошечка моя, Ирочка, вы мне кого-то напоминаете…

У Иры екнуло сердце. Она пожала плечами.

– Такой типаж! Фантастика. Поплывут наши холостяки, ой, поплывут. – Роза поманила клиентку на диван и вручила альбом. – Листайте пока. Я принесу чай.

– Нет, не нужно.

– Я настаиваю. Настаиваю… чай! А-ха-ха! Листайте.

Роза вышла через ту же дверь, через которую вошла. Ира выдохнула, взъерошила волосы. Довольные жизнью люди щерились со стен. Ира поковырялась в носу, достала козявку и пульнула ею за диван. Наугад открыла альбом.

К каждой странице крепилось по четыре фотографии. Холеные мужчины, каких отродясь не водилось в их краях. Дело даже не в идеальных зубах цвета унитаза, не в прическах. Эти глаза. Такая уверенность, уравновешенность, умиротворенность… Ощущение, будто никто из них ни разу не харкал на пол, не пинал урну, не спал на лавочке обоссанный. Полная противоположность и условному Васе Пупкину, и конкретному Валере Портнягину. Да тому же папаше Иры. Внизу имена, названия городов и штатов. Джерри, Лас-Вегас, Невада. Колин, Хот-Спрингс, Арканзас. Эдвин, Бар Харбор, Мэн.

Большинство холостяков были старперами, но попадались молодые парни, забугорные студенты. Ира задержалась на плечистом ковбое, с которым хотелось целоваться.

Привет, Брэндон из Остина. Господи, на Земле есть человек по имени Брэндон!

– Не пугайтесь, – сказала Роза, входя в помещение. Она несла поднос с красивой фарфоровой чашкой. – Поначалу немного дезориентирует, но я укажу путь.

– Ладно.

Ира взяла чашку. Напиток благоухал ягодами и был прекрасен на вкус. Роза вместила зад на диван и наставнически проговорила:

– Помните, они за вас драться будут. Вы какой предпочитаете возраст? От, до?

– До двадцати… пяти, – сказала Ира в чашку.

– Задача понятна. Давайте я полистаю. Так, где тут у нас… О! Гавайи. Вы к азиатам как?

– Не очень.

– Ясно! Негров не предлагаю. Так-с. Баскетболист. Коннектикут. Неплохо, а? Но нам не надо неплохо, нам надо изумительно. Чисто в виде шутки, чудо мое, стоматолог из Луизианы. Бывала я в Луизиане, ничего хорошего. Ага! Финикс!

Роза все тараторила. От чая, вблизи большого тела, упакованного в брючный костюм, Иру бросило в пот. Она слушала вполуха. Казалось, на каждой фотографии – один и тот же усредненный американец. Ира прожевала чаинки и поставила чашку на подлокотник дивана.

– Вот крепкий орешек. – Роза понизила голос. – Трех девочек отшил, собака. Ему девственницу подавай, так и пишет.

– Роза… А где у вас туалет?

У Иры начала зудеть кожа и глазные яблоки будто раздулись в орбитах. Фотографии двоились. Стало трудно дышать.

– Ты девственница? – спросила Роза.

Ира изумилась бы, но комната вдруг закружилась, а стены выгнулись в разные стороны. Из тумана выплыло круглое щекастое лицо Розы. Губы свахи извивались, как черви.

– Что-то не так, чудо мое? Хреново тебе, шалава? – Ира попыталась встать, но Роза вцепилась ей в локоть, навалилась горячей тушей, огромной грудью. – Ты целка, спрашиваю? Дрянь бесполезная. Не дергайся, сказала, не…

Ира провалилась в забытье.

Ей приснилась лампочка, раскачивающаяся на проводе, монотонно, вправо-влево. Желтое пятно света ползло по кирпичной кладке, и от него разбегались пауки-сенокосцы. Потом лампочка остановилась резко и погасла, а Ира, распахнув глаза, обнаружила себя скорчившейся на заднем сиденье автомобиля. Машина, иномарка, стоит, дверь водителя – нараспашку, и никого за рулем. В салон проникал теплый ветерок, приносивший йодистый запах моря. Ира покрутила головой и скривилась. В черепной коробке грохотала канонада.

Ни разу в жизни она не напивалась, но именно так представляла себе похмелье. Как-то утром Нина, накануне веселившаяся с Валерой, в красках описала свое состояние, она не скупилась на забористые словечки. «И зачем тогда бухать?» – удивилась Ира. «А черт его знает…» – вздохнула сестра.

У Иры саднило в затылке, ныли икры, ее морозило. Липкий гриппозный пот выступил на лбу.

«Я была в „Купидоне“. Эта баба… Ягодный чай… Меня отравили…»

Ира взвилась, вспомнились страшилки про похитителей почек. Вырубили человека, и – чик. Но беглый поверхностный осмотр показал, что внутренние органы, скорее всего, на месте. Трусы тоже. И пакет с кошельком, кроссами и повседневным шмотьем.

«Где я?»

Она открыла дверцы и вылезла из машины. «„Хонда“. Запомни номера». Но вспышки в голове сразу стерли цифры. Ира уперлась руками в бедра, непонимание и страх парализовали.

«Соображай! – велел голос разума, который был неотличим от голоса Нины. – Тебе нужно выбираться, Ириска».

Ира огляделась. Берег. Свинцовый клин моря. Скалы, маяк. Маяк – это хорошо, отсюда до остановки пятнадцать минут ходьбы, скоро будет дома.

Она посмотрела на часы. Пять двадцать. К «Детскому миру» она пришла в полдень, куда подевалось несколько часов? Что она делала? Что делали с ней?!

– А, очухалось, чудо чудесное.

Ира охнула и поковыляла прочь. Вышедшая из-за скалы Роза застегивала брюки.

– Срать приспичило – ужас. Ну куда, куда бежим, золотце мое?

– Не трогайте меня! – всхлипнула Ира.

– Трогать? Я тебя так-то домой везу.

Ира замерла. Запуталась. Устала.

– Ну чего ты, глупенькая? – Роза подошла и заботливо приобняла Иру. – Дышишь? Дыши. Сейчас пройдет. Забыла все?

Иру трясло. Подкашивались ноги.

– Ты в «Купидон» пришла, жениха искала, помнишь? Мы фотки смотрели, чаи гоняли.

– Вы что-то подлили…

– Ничего такого, что могло бы навредить, – добродушно ответила Роза. – «Юппи» ваши – химия, яд. А это – секреции, сама жизнь.

– Вы плохая! – по-детски пискнула Ира.

– Как ты с будущей свекровью говоришь?! – наигранно возмутилась Роза.

– Свекровью?

– Вот дурочка, впрямь забыла. Я ж тебя как увидала, знаешь, что сразу подумала? Что ты Купидончику, сыночку моему, приглянешься. Такой типаж… Волосы, фигура…

– Ваш сын?

Ира зажмурилась на миг – короткая вспышка принесла, выхватила из темноты образ незнакомой комнаты без окон. Кирпичные стены, допотопная кровать с, как его, балдахином, розовые перины. Что это, где это?

– А, вспомнила? – Роза будто мысли читала. – Любовное гнездышко. Ты не отворачивайся, слушай, что секреции шепчут. Стала я тебе рассказывать про сыночка, сынишку, он же как бы тоже американец, по папеньке. Ну и поехали мы знакомиться.

– Ай!

Ира зажала ладонями виски. В недрах ее сознания раскачивалась голая лампочка. Освещала комнату со странной кроватью.

– Вы против моей воли…

– Все по согласию, – возразила Роза. – Ну, смотри внимательно, смотри.

В голове Иры показывали кино, и Роза тоже его видела. Лампочка увела свет за пределы «кадра», качнулась обратно… На краешке кровати, положив на колени руки, смирно и застенчиво сидел молодой человек. Ира приоткрыла рот.

– Сын мой, Купидон, Купидончик. Красивый, да? Рассмотри его. Полюбуйся, какой красивый.

На юноше были свободного кроя штаны и белая рубашка, расстегнутая до пупка, выставляющая на обозрение безволосую грудь атлета.

– Тело смотри, чудо чудесное, кошечка моя, тело как у Аполлона.

– Да, – брякнула Ира.

Чем дольше всматривалась она в «картинку», тем лучше становилось: притуплялась боль, растворялся страх. Она что-то напутала, выдумала. Перегрелась на солнце… Сама же попросила поехать, познакомить ее с Купидоном.

– Да, вспоминай.

Роза гладила Иру по спине. Юноша смотрел из полумрака, и мягкая улыбка озаряла его совершенное лицо. В приморском городе парни стриглись налысо или носили засаленные хвосты, за что получали нагоняй от бритых. Волосы Купидона были средней длины, они обрамляли высокий лоб нежными волнами. Нежные волны – это то, что сейчас проносилось сквозь Иру, рождаясь внизу ее живота. Боль полностью отступила. Она выпрямилась, боясь неосторожным движением разрушить хрупкий мираж.

На кровати в комнате без окон сидел Николя. Вернее, актер, сыгравший Николя в сериале, – Патрик Пюидеба. Вернее, кто-то похожий на Пюидеба, как брат-близнец. Ведь тот актер – француз, а перед Ирой – американец… Пускай и наполовину.

– О чем мы говорили? – спросила Ира.

– Обо всем на свете! Болтали без умолку, трещотки мои.

– Я ему понравилась? – От волнения зашкаливал пульс.

– Он без ума от тебя, чудо чудесное. Хочет встречаться с тобой чаще и наслаждаться беседами. А такое общение к чему ведет?

– К чему? – сладострастно спросила Ира.

– К сексу.

Ира представила себя в объятиях Патрика Пюидеба… Купидона…

– Мне рано еще…

– Конечно, рано. Тебя надо подготовить. Вот мы с сынишкой и подготавливаем. Всему свое время, а ты кажешься крепкой… Не то что бывшая его…

При мысли о других девчонках, посещавших любовное гнездышко, в солнечном сплетении закололо от ревности.

– А теперь он свободен… – угадала ее эмоции Роза. – И снова тебя ждет.

– Когда?

– Все зависит от тебя, кошечка. Соблюдай правила и будешь видеться с моим красавцем-американцем.

– Что за правила?

Роза пошла к машине и достала из бардачка газетный сверток.

– Заваривай этот чай, пей трижды в день. О Купидоне – ни слова. Ни матери, ни подругам. С руками оторвут, пиши пропало.

Ира понимала, что Роза абсолютно права.

– Сегодня что? Среда? В субботу приходи в клуб. Скажем, в десять утра. Прокатимся. А, да. На, от Купидона подарочек.

Роза снова порылась в бардачке и бросила Ире пару красивых сережек с радужными голограммами.

– От него… – Сердце бухало в районе горла, по телу разливалось тепло.

– Все запомнила?

– Пить чай… Никому не говорить… Суббота в десять… – Ира смотрела влюбленно на сережки.

– Умничка. Ты где живешь?

– На Спортивной.

– До остановки довезу, сама доедешь? Вот и ладненько. Рада знакомству.

В голове Иры была комната, в комнате – кровать, на кровати – прекрасный принц, а в глазах принца – целый мир.

– Кушать иди.

– Я поела. – Ягодный чай, который Ира исправно пила, пряча сверток от мамы, насыщал и заряжал энергией. Давно она не испытывала такого прилива сил.

С фотографии смотрела Нина, черная ленточка в уголке. Ах, если бы она знала! Как обрадовалась бы! Вот умора, младшую раньше старшей замуж возьмут, да не кто-нибудь, а американец! Одноклассницы от зависти повесятся! Купидон Иру в Штаты заберет, там все свободны, красивы, как Майя Юрьевна, там достаток и возможности.

Любовь переполняла Иру, вытесняла скорбь. Она не забыла сестру, наоборот, мысленно откровенничала с ней, делилась подробностями, которые в основном сочиняла, потому что с памятью творилось удивительное.

Ира трижды посещала любовное гнездышко.

Всегда по одной и той же схеме – придет к торговому центру, где ее уже подстерегает Роза, юркнет в машину. А дальше – туман. Очнется на заднем сиденье «хонды». Конечности немеют, одежда пропиталась холодным потом, голова болит, но не так сильно, как в первый раз. И счастье, счастье неподъемное, всеобъемлющее, до слез. Роза болтает, рассказывает, чем голубки занимались, Ира что-то припомнит, что-то – нет. Высадится на окраине и ждет следующей встречи.

Ее Купидон, ее ненаглядный, сидит не шевелясь под пурпурным балдахином, он такой умный, с ним так интересно. Пусть туман и пожирал детали, но Ира знала, что они с Купидоном говорят часами. А о чем? Ну, наверное, о музыке, сериалах, мультиках, мечтах, Америке.

– Ты чего улыбаешься?

Мама прислонилась к дверному косяку.

– Я не улыбаюсь.

– Да нет, улыбаешься, – мрачно произнесла мама. – Веселая такая вторую неделю. Расскажи, я тоже веселиться хочу.

Мамино лицо стало восковой маской. Казалось, она в любой момент может завопить, и воплю не будет конца.

– Я не веселая, – подобралась Ира и почесала живот.

Мама бросила тяжелый взгляд на заправленную кровать Нины. Собиралась что-то добавить, но передумала и вышла из спальни.

– Ужин в холодильнике. Я – на ночную. И проветри комнату, воняет.

Ира показала маминой спине язык. С мамой ей было плохо, а с Розой – классно. Роза ее понимала и не упрекала ни в чем.

Услышав звук запираемой двери, Ира подошла к тумбочке, напичканной виниловыми пластинками. Дима Маликов на конверте в подметки не годился Купидону. За пластинками скрывался тайник: сигареты, деньги, «взрослые» шмотки, тетрадь с замочком, коробка из-под печенья, а в ней – подарки возлюбленного. Ира поскоблила живот ногтями, высыпала на одеяло содержимое коробки. Заколки, пластиковые серьги, колечки-хамелеоны, подвески. Ира зарылась лицом в сокровища.

Новая встреча только послезавтра, как долго ждать! Интересно, Купидон тоже скучает? Ну конечно, скучает! Ира перекатывалась по украшениям, как пес по дохлятине. Запустила руку под футболку и яростно почесалась. Села и задрала ткань.

Поперек живота, между пупком и резинкой трусов, тянулась красноватая полоска. Кожа в этом месте воспалилась и пошла мелкими пузырьками-папулами. Свербело ужасно.

«А если Купидон решит, что я лишайная?!»

Иру замутило от страха. Вдруг прекрасный американец разлюбит ее и приведет в гнездышко другую? Ира не переживет, убьет соперницу, а потом себя. Но ведь Купидон не такой, он серьезный мужчина, ему… Сколько? Восемнадцать? Двадцать?

Ира сгорбилась и подула на живот. Сказать маме про сыпь? Нет, к черту эту алкашку. Лучше спросить совет у Розы. Для Розы Ира – идеальная.

– Я – идеальная. Со мной нельзя по пьяни. Меня нельзя бить. Я – красотка.

Ира упала на спину, засмеялась и стала воображать, как они с Купидоном сыграют свадьбу и кого на эту свадьбу пригласят.

«Сегодня особенный день, – написала Ира. – К. поцеловал меня. Это было так сладко. Мой первый поцелуй с языком».

Она лежала на спине, включив настольную лампу и заперев изнутри межкомнатную дверь. Мама снова вырубилась перед телевизором. За окном вскрикивали, нарушая тишину, ночные птицы.

«Я так волновалась, что все забыла. Но Роза, как обычно, мне напомнила. Мы целовались по-взрослому, и было очень сладко». Ира тяжело задышала и вынула из-под подушки красные трусики с биркой. Почти прозрачные и ничего не скрывающие.

«Роза опять передала подарок от К. Сказала, чтобы я надела их на следующее свидание, оно будет седьмым по счету. Очень переживаю, но Роза сказала, что я крепкая и много выдерживаю».

Ира облизала затвердевшие губы и потянулась за термосом. Ягодный чай согрел ее. Она уперлась в кровать локтями. Страницы дневника сами собой перелистнулись, открывшись на позапрошлогодней короткой записи.

«Мы сегодня говорили о парнях как взрослые и я сказала никогда не променяю тебя на мальчика и даже если у меня будет молодой человек я тебя буду любить больше».

Что-то щелкнуло в одурманенной голове Иры, и туман, окутывающий ее третью неделю, стал рассеиваться. А затем что-то заскрипело справа. Ира обернулась. Дверь высокого гардероба была распахнута. Внутри, как в поставленном стоймя гробу, хоронилась Нина.

Она не была похожа на себя живую, но и на себя мертвую не походила. Из гардероба на Иру взирало черное существо без черт, абрис девушки, сгусток абсолютного мрака. Лишь белые зрачки сверкали в этой темноте, будто раскаленные шляпки гвоз-

дей, удерживающих плоскую фигуру в вертикальном положении. Но Ира точно знала, что перед ней покойная сестра.

– Нина?! – Ира откатилась к стене.

– Привет, Ириска.

Родной голос усмирил панику. Привидение стояло в шкафу не шевелясь.

– Ты же умерла… – выговорила Ира. По плечам сновали мурашки.

– А почему я умерла? – спросила Нина печально.

– Сердце… Инфаркт…

– Они убили меня.

– Они?

– Сосредоточься.

– Я… – Ира замотала головой. – Тебя тут нет.

– Меня тут нет, но это не важно.

– Ты призрак.

– Призраков не бывает. И меня не бывает. Я – голос разума. Это твой мозг меня создал, черную, с белыми глазами, а так-то тут нет никого. Мозг тебя что-то спросить хочет.

– Что?

– Где я была в ночь перед смертью?

– Откуда мне знать?! – вспыхнула Ира. Глаза-звезды блестели в гардеробе.

– «Чудо мое чудесное», так она говорила. «Твой типаж… Следуй правилам».

В пылающее сознание Иры проникла лазутчиком оброненная Розой фраза: «кажешься крепкой… Не то что бывшая его…»

– Ты ходила в любовное гнездышко?! – Ревность ошпарила кипятком.

– Эти чудовища заманили меня в ловушку. Сказали, что помнить и что думать.

– Он любит меня! – воскликнула Ира. – А тебя – нет, потому что ты сдохла! – Ира вжималась в стену и царапала воздух скрюченными пальцами.

– Он не умеет любить, – спокойно ответила мертвая Нина. – Сука дает тебе чай с добавлением его феромонов, и он впрыскивает в твою кровь свой сок.

– Откуда ты знаешь?

– Да не знаю я ничего, Ириска! Ты это сама слышала от суки, просто забыла. Их дом – это логово паразитов. Что ты пьешь?

– Ничего…

Ира лишилась уверенности. События последних недель предстали руинами, меж которыми она потерянно бродила. В комнате без окон раскачивающаяся лампочка освещала пустую кровать с вмятиной на том месте, где сидел ее принц.

– Проверь, – сказал призрак.

– Не надо… – прошептала Ира. – Оставь его мне, у меня никого нет, оставь мне Купидона.

– Проверь! – настаивало безжалостное существо.

Ира переползла через скомканное одеяло, подобрала термос и отвинтила крышку. Запах тухлой воды ударил в ноздри. Она поднесла термос поближе к лампе и увидела белесую пленку на поверхности жидкости. Вскрикнув, Ира отшвырнула от себя эту дрянь. Термос покатился по полу. Ошеломленный взгляд метнулся к подарку Розы: вдруг и он превратится во что-то или в кого-то? В летучую мышь или крысу… И белье действительно поменялось, но не так, как чай, просто Ира увидела его иначе. Увидела похабные трусы, которые всучила ей тетка, наблюдающая, как целуется ее сын.

– Что я наделала…

Шесть свиданий в каморке без окон, и Роза всегда была там, на стуле, в углу, в темноте. Ира поднялась с кровати, обхватив себя коченеющими руками. В висок словно вогнали штырь – боль, длившаяся секунды, принесла знакомый образ. Юноша с внешностью Патрика Пюидеба сидит под балдахином, но теперь его взгляд источает ярость, а прекрасный рот перекошен.

Ира мотнула головой, вытряхивая картинку. Боль ушла. Дверцы шкафа заскрипели, распахиваясь шире. Зеркало с внутренней стороны отразило испуганную девочку. Ира недоверчиво коснулась своих щек. Они впали и приобрели сероватый оттенок. Под глазами набухли мешки. Вокруг воспалившихся губ, которых совсем недавно касались губы Купидона, цвели гнойники, а язык устилал черный налет.

– Нина, помоги мне… – Ира протянула руки к призраку.

– Это ты должна мне помочь, – донеслось из гардероба. – Уничтожь его.

Дверь захлопнулась. Ира проснулась на кровати. Солнечный зайчик резво скакал по спальне. Призрак сгинул вместе с ночью, но под батареей центрального отопления дрожащая Ира нашла термос. То, что вылилось из него в умывальник, воняло канализацией.

– Эй! Есть кто живой? – Ира прошагала по чужому двору, обогнула летнюю кухню, из которой бубнил диктор. В школе им показывали страшный документальный фильм про наркоманов, и она знала, что такое ломка. Она думала, что проходит через ломку сейчас. Вторые сутки без пойла Розы. Состояние – что-то среднее между острой желудочной инфекцией и гриппом, слабость и тошнота, но с каждым часом ей становилось лучше. Она даже сумела полноценно пообедать, суп и пюре, и не вернула съеденное в унитаз, как накануне.

Оглядываясь назад, всего-то в позавчерашний день, Ира видела лишь морок и ложь. Банду гипнотизеров и себя, безмозглую зомби. Заветная картинка тускнела, покрываясь трещинами и сигаретными ожогами. На ней юноша с лицом французского актера безмолвно кричал, вперив в ускользающую добычу гневный взгляд. Любовь скисла. Стыд и страх же только крепчали.

– Депутаты не внесли в повестку дня палаты предложение фракции коммунистов об отставке Бориса Ельцина с поста президента.

Ира переступила порог кухни и с трудом сдержала возглас отчаяния. Портнягин спал, уткнувшись лбом в клеенку. На столе притулились полупустая бутылка из-под водки, граненый стакан и консервные банки.

– Закрывая вечернее заседание, спикер Иван Рыбкин…

Ира выключила радио и решительно приблизилась к Портнягину:

– Просыпайся. Ау!

– А? Чего? – Портнягин поднял отечное лицо. Его осоловевшие глаза расширились. – Нина? Ниночка моя…

Он попытался обхватить Иру руками. Она увильнула.

– Не Нина я! Я сестра ее!

– Врешь! – Портнягин повалился на бок вместе со стулом, грохнулся об пол и на четвереньках пополз к Ире. Безумная ухмылка блуждала на его губах. – Я ж говорил, мне приснилось. Похороны, могила, не было этого всего. Поцелуй меня, малышка.

Ира врезалась в газовую плиту. Из конфорок брызнули тараканы. Портнягин вцепился мертвой хваткой в ее щиколотку, задрал лицо, посмотрел под платье и оскалился:

– Ложись, малышка, ложись…

– Очнись! – Ира пнула Портнягина свободной ногой.

– Ляг, блядь, и не рыпайся.

Портнягин запихивал башку под подол и пачкал слюной бедро Иры.

– Я знаю, кто Нину убил. – Она ударила кулаком по лысой макушке, снова ударила и снова, будто стучалась в дверь. – Слышишь, сволочь, знаю, кто убил мою Нину!

Портнягин ослабил хватку, внезапно обмяк, отпустил, спрятал физиономию в предплечья и зарыдал. Ира обошла его, вздрагивающего на полу, и на всякий случай встала у рукомойника, поближе к выходу.

– Прости, прости, малая, – бормотал Портнягин. – Я бы ни за что… ни за что…

Ира сняла с крючка облупленный горшок, сунула под кран и вылила воду на бритый череп. Портнягин затих, через минуту сел, сопя и фыркая.

– Хуево мне, малая.

– Ты слышал, что я сказала? Нину убили, и я знаю кто.

– У Нины инфаркт был. – Портнягин встал, пошатываясь. Посмотрел на Иру: – Так или нет?

– Убили ее, – тихо проговорила Ира.

Портнягин заиграл желваками, взгляд сделался страшным, грозовым. Одновременно где-то на юге загрохотало.

– Выкладывай.

Ира выложила. Она рассказала о визитке и походе в «Купидон», о Розе, похищении, чае, вызывающем сыпь и сон наяву, и о человеке, сидящем в каморке без окон. Лишь один раз прервал ее Портнягин – спросить, что значит «балдахин». О чем умолчала она, так это о встрече с призраком Нины. Может, это и был сон, но во сне Нина спасла ей жизнь.

«Пока еще твоя жизнь в опасности», – напомнил внутренний голос.

– Дают наркоту, – сказал Портнягин, закуривая. Они сидели за грязным столом, а снаружи крепчал ветер, приносящий запахи свинца и озона и приглаживающий космы степных трав. Портнягин выглядел трезвее, собраннее. Но рука его, держащая сигарету, дрожала, а язык заплетался. – Подавляют волю. А на фига?

– Маньяки они. – Ира почесала живот. Папулы распространялись по всему телу – аллергия или зараза, подхваченная от любовничка. Губы, целовавшие Купидона, свербели. – Ищут красивых девушек и… – Она не закончила фразу.

– К ментам ходила?

– А что я скажу? Что меня похитили, но потом я добровольно ездила с Розой? Пила ее пойло и брала подарки? – Украшения Ира выбросила в море. – Нет никаких доказательств, что Нина у них была, что они и ее травили. Вскрытие ничего не нашло…

– Я их замочу, – глядя в никуда, произнес Портнягин. – Адрес какой?

– Говорю же, не помню.

– В клуб ее сраный пойду. – Он раздавил окурок о столешницу.

– Погоди! – Ира сложила ладони, как для молитвы. – В клуб пойду я. К «Детскому миру», сегодня седьмое свидание. – Она слушала себя будто со стороны, и леденела от страха. – Ты тоже там будь. В шесть часов. Заныкайся и наблюдай.

Портнягин щурился, внимая глупому рискованному плану.

– Бери такси и езжай за нами. За серой «хондой». Я в дом войду, ты жди. Жди, пока я не закричу, а если не буду кричать – жди пятнадцать минут.

– Зачем?

Он потянулся к бутылке, но Ира шлепнула его по руке.

– Я хочу знать, что они делали. Что они со мной делали. На этот раз я не буду обдолбанной. И не бухай, придурок.

– Я нормуль.

– Капуста на такси есть?

– Да. – Он охлопал шорты. – Не, нету.

– На. – Ира положила на клеенку деньги.

– Сумасшедшая ты, – сказал Портнягин после паузы.

– Сумасшедшая, – согласилась Ира.

Небо над «Детским миром» заволокло сизыми тучами – сплошной синяк, оставленный кулаком ревнивца. Грядущая буря прогнала с лавочек молодежь. Истерично хлопал и махал Ире брезент пивной палатки, словно о чем-то предупреждал. По асфальтированному пустырю носились салфетки и фантики.

Ира докурила, исподлобья рассматривая пасущийся вдали автомобиль Розы, и пульнула окурок под ноги. Его тут же подхватил ветер. Над консервной фабрикой полыхнуло. Ира сунула руки в карманы болоньевой куртки и зашагала к торговому центру. В лицо летела пыль. Сердце неистово колотилось, она старалась выровнять дыхание. Подмывало посмотреть по сторонам, убедиться, что Портнягин рядом, за смолкшим музыкальным киоском или за шашлычной «Петрович», но Ира шла, высоко подняв голову, глядя перед собой.

«Господи, только бы он не нажрался!»

При виде Розы – свиноматки в брючном костюме – Ира слегка пошатнулась. Справилась с эмоциями, изобразила сонное умиление:

– А вот и я.

Хвала небесам, Роза на нее даже не посмотрела.

– Садись! – засуетилась она. – Купидончик не любит грозу. Лучше быть с ним, когда польет.

Роза втиснула телеса на водительское кресло, Ира села позади. В седьмой раз, но словно в первый. Машина рванула с места. Роза нервничала, косилась в зеркало заднего вида.

– Подарок надела?

– Конечно.

Нитка трусов впилась меж ягодиц, натирала до крови.

– Надухалась?

– Как вы сказали.

– Надо, чтоб все красиво было. Чтоб у сыночка встал.

«Она это про что? – Желудочный сок приобрел свойства серной кислоты. – Это про письку, что ли?»

– Он у меня придирчивый, – говорила Роза, выруливая к побережью. – На абы кого не полезет. А сегодня период. Секреции чистейшие. Это сама любовь.

Море шумело, пенилось, атаковало безлюдный пляж. Ветвистая молния рассекла небосвод.

– Раньше-то он тебя вполсилы жалил, золотце. А нынче как впрыснет – жизнь медом не покажется. Но ты сильная, чудо чудесное, ты выносливая. – Роза втянула голову в плечи. – Гремит, падла, ну ничего. Едем мы, малыш, едем. Пизду тебе молоденькую на подносе везем.

Ира невзначай оглянулась. Позади таяла в дымке пустая дорога.

«Проспал!»

В груди разверзлась бездна.

– Чего ты вертишься?

– Волнуюсь.

– Тебе-то чего волноваться? – хмыкнула Роза. – Раздвинула ляжки и лежи, кайфуй. Под американцем моим, под Купидончиком.

Автомобиль свернул на проселочную дорогу. Частный сектор будто вымер. Ветрище вздымало клубы пыли и клонило к земле березы. Иру охватило чувство, по-французски называющееся дежавю. Она вспомнила одноэтажный дом с шиферной крышей, синий штакетник. Роза припарковала «хонду». Ира выбралась из салона.

– Да что с тобой?! – рыкнула Роза, смерив ее подозрительным взглядом. – Кого высматриваешь?

– Никого, – быстро сказала Ира и улыбнулась. – Хочу скорее обнять Купидона.

– Идем. – Роза продемонстрировала ей складку на загривке.

Ливень хлынул, когда они вошли в заполоненный тенями дом. Ругаясь, как сапожник, Роза задернула занавески, а Ира перетаптывалась в коридоре, вперив взор в висящий на стене телефон.

По нему в минуту просветления Нина звонила Портнягину? Умоляла помочь, но психопатка подкралась сзади.

«Повесь трубку, тварь».

– Это что такое, золотце?

– Что?

Роза пялилась на ее руки. Ира опустила взгляд и обнаружила, что вертит одну из зажигалок вокруг среднего пальца. Ее кулак сжался. Дождь обрушивался на кровлю. Роза смотрела мрачно. Черные глаза не сулили ничего хорошего.

«Кричи, – сказал голос разума. – Может, Портнягин услышит».

Но Ира молчала. И дело не только в стихии, заглушающей любой крик. Ей необходимо было узнать, что творится в этом доме.

– Отдай.

Ира повиновалась.

– Она игралась с зажигалкой вот так, – промолвила Роза негромко. – Та, что была до тебя. – Зажигалка хрустнула в толстых пальцах, зашипела, выпуская газ. Щеки Розы настороженно колыхнулись. – Нина Кочубей. Сестра твоя, да? То-то я гадала, дура, на кого…

– Что вы с ней сделали? – Ира забыла про притворство.

– Любовь мы ей дали. Столько чистейшей любви, что мотор не вынес. Дистиллят. – Роза подбоченилась. – Шпионка, значит? И от чая отказалась? Сильна. – В тоне чувствовалось уважение. – Выдержишь, все выдержишь. Кто знает, что ты здесь?

От грома завибрировали стены, зазвенел сервиз в кухонном шкафу. Ира бросила взгляд на неприметные двери за холодильником. Это там оно – любовное гнездышко. Внизу, под землей.

– Никто! – с вызовом сказала Ира. – Или все. Каждый человек в городе.

Роза покивала, задумавшись:

– Ничего. Мы успеем. А потом переедем – не привыкать. Столько городишек ссаных сменила в поисках невестки. Уедем, да. И тебя, золотце, с собой возьмем.

С проворностью, которой не ждешь от такой бегемотихи, Роза налетела на Иру и вцепилась в запястье. Ловко заломила руку. Ира охнула. Ее толкнули в спину – к дверям.

– Ты долго нам послужишь… прежде чем развалишься… А я внуков понянчу…

– Помо…

– Заткнись, тварь.

Роза распахнула дверь, узкая цементная лестница вела в темноту. По бокам на полках плесневела консервация и кишели пауки.

– Он там не один, но ты не ревнуй. Между ними все кончено, они теперь как друзья. Прикипел Купидон к вертихвостке этой, он ею онанирует.

– Отпусти, гадина!

И ее отпустили – в свободный полет с лестницы.

– Нина… Ниночка… Мама…

Ира извивалась на полу. Кровь струилась из рассеченной брови, в коленях словно сирены выли. Она не потеряла сознание, но была к этому близка.

Свет ударил по глазам, мелькнула исполинская тень, Роза переступила через пленницу, зацепив макушкой лампочку, и та закачалась на проводе. Плиты пола потемнели от раздавленных пауков.

– Добро пожаловать. Это твоя брачная ночь.

Роза схватила Иру за ноги и поволокла в комнату, больше похожую на темницу. Но не сырую, а, напротив, очень сухую и теплую. Здесь царило отчаяние. Под низким потолком громоздилась знакомая кровать со столбиками и балдахином. Пурпурная ткань свисала складками, не позволяя выяснить, есть ли кто в постели. Рядом стоял стул, а на нем – кассетный магнитофон.

– Он предпочитает сухость и темноту. Любит хорошую музыку. Не терпит грома и визгов. Крикнешь – язык отрежу.

Ира задыхалась, мысленно взывая к Валерке Портнягину. Подол задрался до сисек. Она чувствовала себя голой и грязной, заранее изнасилованной этими извращенцами. Плечо мазнуло обо что-то шероховатое. На Иру взирал мертвец.

– Скажи «привет».

Ира открыла рот, чтобы заорать. Роза ударила ее туфлей в ребра.

«Меня нельзя бить!»

Вместо вопля из глотки пленницы вышло сипение. Она скорчилась у ног сводни, но продолжала смотреть на мертвую женщину, привалившуюся к стене.

Волосы, напоминающие паутину, облепили морщинистое лицо. Темно-коричневая кожа драпировала череп. Губы истлели, подарив покойнице вечный оскал, а глазные яблоки стали черносливом в дуплах глазниц. Бедра, похожие на коряги, были сломаны для удобства и разведены в стороны.

«Он ею онанирует», – сказала Роза.

Иру вырвало гречневым супом и картофельным пюре. Труп, выставивший на всеобщее обозрение свое бесстыдство, высох до трухи, однако Ира узнала цветастое платье.

«Жаль, ребята, но скоро нам придется расстаться. Я замуж выхожу и улетаю в США. Буду вам открытки слать».

Америкой Майи Юрьевны Добросельцевой стал подвал маньяков. Оскверненная, она таращилась на ту, которой суждено было разделить ее участь.

– Училка, – прокомментировала Роза насмеш-

ливо. – Уж как в Штаты рвалась. А главное, целой была в своем-то возрасте, в отличие от твоей сестрички-прошмандовки, давалки. У невинных шансов больше. Короче, увидала Купидончика, любовь, шуры-муры. Манатки к нам перевезла, с понтом, точно и впрямь в США укатила. Она и понести успела, обрюхатилась, значит, но так ее сынок дрючил, так дрючил, что затрахал вконец. А зародышей я в чай покрошила.

Ира плакала в луже блевоты и хотела проснуться, прервать этот невыносимый кошмар.

– Ну все, ну будет, – смягчилась Роза. – На…– подала носовой платок. – Фу, сопля течет, рожица в кровяке. Утрись. Кто тебя драть такую будет? Сыночек. Кто будет драть? Сынка мой.

Роза показала неприличный жест. Взяла под локоть и рывком поставила на ноги.

– Тетенька, – проскулила Ира, – мне пятнадцать лет.

– Да похеру, если честно. Любви все возрасты покорны. Иди, чудо чудесное, он тебя распечатает. – Роза подтолкнула Иру к кровати. – Иди, доченька, он ждет.

Ира сделала шаг. В голове взрывались петарды, пол ходил ходуном, зыбились столбики кровати. Роза заняла стул и поставила на колени кассетник. Щелкнула кнопка. Ира прикусила губу, услышав хриплый вокал Кая Метова:

– Мне хорошо с тобой, ты моя милая, ты мой сказочный сон.

«Я умру, – подумала Ира. – Как Нина, как Майя Юрьевна. Так пусть и они умрут. Эта нечисть пусть прекратит мучить людей».

Мысль придала сил, чей запас, казалось, исчерпался еще наверху. Во внешнем мире загрохотало, зазвенело. Ира сунула руки в карманы курточки и плечом утерла каплю крови, щекочущую скулу.

Она стояла прямо перед бархатным пологом. По ткани сновали паучки.

– К чему волненья, раз есть терпенье. Мне хорошо с тобой…

Ира вынула из кармана правую руку и двумя пальцами взялась за бархат.

– Научится, – бормотала за спиной Роза, раскачиваясь в такт с пульсациями синтезатора, – всему научится, все с опытом придет…

Ира набрала в легкие воздух и отдернула занавес.

Патрик Пюидеба нежился на розовых перинах, обнаженный, и поглаживал себя по груди и бедрам. При виде суженой улыбнулся радостно.

Ира зажмурилась до красных всполохов на изнанке век и снова посмотрела на кровать.

Пюидеба исчез. Среди розовой пены кисточек и рюшек шевелилось то, что на самом деле было Купидоном. Многочисленные конечности выгибались, покалывая зазубренными лапками простыни. Покрытое жесткими волосками брюшко призывно поднималось. Это мясистое серое веретено венчалось мышечными кольцами, которые выталкивали из себя десятисантиметровое жало, сочащееся густым янтарным сиропом.

Ира потрясенно смотрела на Купидона. Его деформированная голова величиной с футбольный мяч двигалась, поворачивая к невесте наросты, которые, вероятно, были органами зрения, вспухшими и увитыми шнурками вен. Конечности требовательно тыкались в одеяло.

– Что это такое? – спросила Ира.

– Американец! – проворковала Роза. – Мой мальчик, плод любви, ее квинтэссенция. Я так долго не могла забеременеть, все перепробовала, даже бога вашего молила, которого нет. Но судьба смилостивилась, послала сыночка, лучшего в мире.

Ира сглотнула слюну. Существо на продавленной кровати отдаленно напоминало осу, вымахавшую до размеров сенбернара. Очень отдаленно, ибо подобрать точное сравнение не представлялось возможным. Тельце напряженно подрагивало, серая шкура расходилась слоями в процессе тошнотворной линьки, являя нежно-желтую плоть. И хотя закругленная морда совершенно ничего не выражала, Ира чувствовала похоть, излучаемую существом.

Оно погубило Нину, впрыскивая в молодое тело яд.

Оно превратило Майю Юрьевну в оскаленную мумию.

«Оно меня обнимало своими лапами».

Ира вдохнула ртом, чтобы снова не стошнило. Кая Метова сменила певица Нона:

– Одной из многих буду средь твоего гарема. И буду я покорной, что хочешь прикажи, я не хочу свободы, а я хочу любви.

Ира провернула колесико второй зажигалки и, не отрывая глаз от Купидона, поднесла язычок пламени к лоснящемуся бархату. Бахрома стала чернеть и сворачиваться.

– Теперь ты мой хозяин, в тебя я свято верю и думать про другого больше не посмею.

– Чем это пахнет? – напряглась Роза.

Бархат вспыхнул. Голубая волна огня стремительно пронеслась по складкам. Ира отпрянула. Купидон открыл крошечный ротик и замяукал пронзительно. Балдахин превратился в купол из пламени. Пепел и горящие клочья планировали на ложе для новобрачных.

– Что ты творишь?!

Роза фурией пронеслась мимо Иры и неуклюже рухнула на постель, давя языки пламени, пытаясь собственным телом потушить пожар. Подвал заволокло дымом. В этом аду певица Нона перешла к припеву:

– А я совсем ручная, ты приручил меня, но этого не знаешь, а знаю только я.

– Сынок! Сыночек! – верещала Роза. Ира двинулась к лестнице. – Куда?

Роза ринулась на нее из дымовой завесы. Кусок ткани прилип к ее затылку, как тлеющая фата. Глаза вылезли из орбит. Брючный костюм пропитался секрециями Купидона.

Ира увернулась, схватила магнитофон и обрушила его на голову неудавшейся свекрови. Нона заткнулась, брызнула пластмассовой щепой и батарейками. Роза пригнулась, контуженная.

– Малая! Ты здесь?

Ира не знала, действительно слышит Портнягина или спятила от страха. Она бросилась на голос. Дым жег глаза. Балдахин догорал. Роза навалилась сзади, булькая, и потащила на пол. Ира умудрилась перевернуться. Над ней куском теста болталось перекошенное лицо той, кто родила на свет Купидона. Пухлые пальцы окольцевали горло жертвы, другую руку Роза сунула Ире в рот, будто собиралась выдернуть язык. Перстень с розовым сердцем заскребся о зубную эмаль, мизинец вдавился в десну.

– Малая?!

Портнягин прыгнул на Розу и воткнул перочинный нож ей в щеку. Лезвие пронзило пучки щечной мышцы, жир и слизистую оболочку, чикнуло о зубы. Пальцы-черви покинули Ирин рот, вернули доступ к кислороду. Мотая головой, как разъяренная медведица, обливаясь кровью и рыча, Роза начала подниматься.

– Нину мою тронула? Нину?!

Портнягин ударил снизу вверх, погрузив лезвие во второй подбородок Купидоновой мамаши. Она хрюкнула и задрала голову, сама себя снимая с ножа и толкая затылком лампочку, отчего подвал превратился в театр теней. Заревев, Роза вцепилась Портнягину в лицо. Он вскинул руку, метя противнице в шею, но промахнулся и почти отрубил ей нос. Наточенная сталь прошла сквозь ноздри и хрящ перегородки.

– Убей ее! – завизжала Ира, стиснув кулаки, приплясывая в дыму.

Портнягин услышал и всадил лезвие в брюхо маньячке.

– За Нину, – процедил он, проворачивая нож.

Роза затрепетала, оседая на обломки магнитофона, костюм темнел вокруг торчащей из живота рукояти. Ира метнула взгляд через плечо.

Над постелью тлел балдахин, черные ленты опутали столбики. Купидон съежился, пуча налитые кровью глаза-опухоли, и беспомощно мяукал. Он так и не научился жить самостоятельно, без мамаши. Вдруг Ире показалось, что не мольба исходит из слюнявого ротика американца, а призыв к спариванию. О, он все еще вожделел ее.

– Какого хера? – поинтересовался Портнягин. Забыв обо всем на свете, он шагнул к кровати, недоверчиво нахмурился. – Это чё, гля, жук?

– Осторожно! – закричала Нина.

Роза накинулась на ошеломленного парня сзади и несколько раз кольнула ножом в шею. Красное хлынуло, как из питьевого фонтанчика. Портнягин зажал рану, пьяно отшатнулся, посмотрел на Розу круглыми глазами.

– Она наша, – прогнусавила Роза, выдув изувеченным носом розовый пузырь.

Портнягин впечатался в столбик спиной, сполз по нему на пол, засучил ногами и замер. Струйки дыма поднимались к потолочным балкам.

– Нет, – шепнула Ира. – Нет, нет, нет.

Роза приблизилась и ударила наотмашь открытой ладонью. В черепной коробке зазвенело, мир накренился. Пухлые ручонки взяли за курточку, встряхнули и потащили. Роза нечленораздельно бурчала и высмаркивала красные сгустки. Купидон мяукал и вращал брюшком. Майя Юрьевна наблюдала, как Иру швырнули на кровать. Конечности американца тут же оплели девичье тело, погребли под своими острыми углами, как под буреломом. Жало принялось клевать голые ноги, впрыскивая под кожу грезы, перемещаясь выше и выше, раздвигая бедра. Портнягин, безмолвный свидетель на свадьбе, покорно сидел у кровати. Вместо лепестков пепел посыпал любовное ложе.

Роза рухнула на заскрипевший стул. Хриплое дыхание с присвистом вырывалось из ее рта, кровь текла из дырок. В глазах, следящих за постельной сценой, стояли слезы.

– Совсем… взрослый… – Речь сделалась едва разборчивой. – По Америке блядской путешествовала… Насекомое укусило… Под кожей домой привезла… Полюбила, как сына, потому что оно так велело… – Голова Розы опустилась, ткнувшись подбородком в ключицу. – Теперь ты береги его, ты нянчи его, ты…

Она засипела и утихла. Наступила смерть, оттененная буйством жизни.

Ира не кричала давно и не сопротивлялась. Тепло струилось по венам, организм вырабатывал дофамин и серотонин, эндорфины пьянили и обезболивали. Зря она опасалась, что не понравится своему американцу, своему Патрику Пюидеба.

«Будь нежен», – попросила Ира мысленно.

Купидон провел подушечкой пальца по ее губам и ласково улыбнулся.

Ира затаила дыхание и ждала, чтобы узнать.

Как это бывает у девочек в первый раз.

Бес № 8

Матвей Юджиновский

Сопливых никто не любит

Палец в штаб принес Сопля. И даже не отнекивался, когда Ромчик нашел его в тайнике – белый, высохший и, кажется, указательный. Не сказал бы, что мы с Ромкой тогда сильно удивились: Сопля был деревенский дурачок, и в штаб мы его пускали только потому, что он покупал на мамкины деньги чипсы и газировку. Ромчик, правда, вскрикнул и выматерился, когда залез под камень в поисках колоды карт, а нащупал палец.

– Это что?!

Рома схватил мелкого за шею и ткнул головой в тайник, как нашкодившего котенка. На меня и не подумал: это было наше четвертое совместное лето, мы неплохо сдружились, оба городские, оба после пятого класса, только школы разные.

– Пӳрне, – ответил Сопля. На русском он говорил плохо, все больше на своем. – Пачик.

– Пальчик?

Сопля рассмеялся:

– Пальчек.

– Вижу, что пальчик, ты откуда его взял? – Ромчик отпустил его, глянул в тайник, поморщился.

– Вӑрманта. – Сопля махнул куда-то на юг.

Рома, нахмурившись, посмотрел на меня. Я пожал плечами, хотя слово это знал. Просто не хотелось, чтобы Ромыч чувствовал себя дураком, лучше уж вместе.

– Что там у них? – указал он туда же. Задумался на секунду. – Кладбище? «Ворманта» – это кладбище?

Я покачал головой.

– Йывӑҫсем нумай, нумай [5].– Сопля стал показывать руками. – Ырлăх, тутлă ҫӗр, та арҫури пытанса кӗтет [6].

– Лес, что ль? – догадался Рома. – Деревьев много…

– Видимо, – кивнул я.

– В лесу? Да не, какой лес? До ближайшего – целый час пешком. – Ромчик пихнул мелкого в плечо. – Тебя бы бабка не отпустила так далеко.

Тот лишь рассмеялся, устояв, и мотнул головой:

– Юнашар [7].

– Да хоть с девахи! Какая, на фиг, разница?! – всплеснул Ромчик руками. – Убери этот палец к черту, маньяк! Юноша, ага…

Сопля шмыгнул носом, по-лягушачьи прыгнул к тайнику и подцепил палец. Выставил нам на обозрение. Серовато-белая кожа была так стянута, что он походил на куриный, и длинный желтоватый ноготь лишь добавлял сходства.

Сопля согнул палец, надавив на этот ноготь, отпустил. Палец медленно разогнулся, чем сильно повеселил Соплю.

– Ну точно – дурак. Ухмах! – ввернул Рома словечко, чтобы Сопля гарантированно его понял. – Выкини, говорю! – Ткнул на выход из штаба.

Сопля указал пальцем себе в грудь: мол, я?

– Ты, ты! Шустрее давай.

– Хӑвӑртрах! [8] – добавил я, раз уж Ромыч козырнул «ухмахом».

А Сопля развернул палец ко мне – раз. Затем перевел его на Ромчика – два. Как в считалочке: раз, два, раз, два. Этого друг не стерпел и, подхватив дурачка за шкирку, потащил к выходу и вытолкал прямо в заросли крапивы.

– Думаешь, откуда он взял этот палец? – спросил я позже.

Мы играли в дурака. Смартфонов еще не придумали, ящик ловил три канала, и карты были каким-никаким развлечением. Играли, правда, без особого настроения, скорее, просто хотели поглазеть на полуобнаженных девиц, запечатленных на картах в соблазнительных позах. Рома выменял эту колоду у одного из старших пацанов, отдав ему свои новенькие солнцезащитные очки.

– Отгрыз у своей бабули. А чего, слышал, она уже не встает, – выдал Ромчик, лениво покрываясь козырями.

– Ужас.

– Да он же шизик, капец! Помнишь, как он кайфовал, когда я ему по приколу в рожу серанул?

– Да, жесть он странный, на всю голову. Ну, давай уже свою блондинку, все тут ясно.

Рома ухмыльнулся, выложил козырную даму. Я остался в дураках.

– Не парься, Мих, у него папка, кажись, на лесопилке работает, Сопля, походу, там и ошивается, а у них там каждый день акция «Минус палец».

Пару дней спустя, в особенно жаркое утро, мы развлекались, играя в люлькобол. С высокого края бывшего котлована, дно которого давно стало озерцом, надо было попасть булыжником в люльку мотоцикла. Как «Иж» небесно-голубого цвета там оказался, доподлинно было неизвестно. Кто-то говорил, что хозяин аппарата хотел убиться, но, как водится, пьяным не получил и царапины. Кто-то рассказывал анекдот о том, как жена мужу мстила.

Небесный цвет люлька сохранила только на носу, в который, собственно, и требовалось попасть. Кидали до пяти попаданий – проигравший должен был скатиться по склону и окунуться в воду с головой.

На счете «четыре: два» в мою пользу за спинами послышался знакомый смех. Сопля улыбался нам так, словно ничего и не было. Ромчик предсказывал, что так все и будет, и сейчас пихнул меня локтем, сбивая прицел.

– О! Сопля играет вместо меня!

Он подозвал мелкого, вручил ему камешки и привычно забрал пачку чипсов, с которой тот явился.

– Не, не катит, – возразил я и тоже потянулся к пачке.

– Ты ссышь просто, что Сопля тебя сделает и придется окунуться.

Мы хохотнули, отчего Сопля совсем расплылся в улыбке. В итоге кидал только он, а мы хрустели чипсами с грибным вкусом. Швырял снаряды мелкий, разумеется, бестолково, через раз они и до воды не долетали.

– Йывӑр ха! [9] – жаловался он в этом случае и хлюпал носом.

– Маттур [10],– повторяли мы, посмеиваясь.

Увлеченный зрелищем, я в какой-то момент, вслепую шерудя рукой в пачке, ухватился за Ромкин мизинец, покосился на друга. Тот, не переставая хихикать, успевал облизывать… пальцы. Зачем-то я заглянул в пакет, хотя все было ясно. Желтый коготь глядел изнутри. Я вскрикнул и отбросил пакет. Съеденное тут же попросилось наружу. Кое-как я его удержал.

Ромчик взорвался громогласным «ха!», но, когда я согнулся в рвотном позыве, осекся:

– Чё ты?..

Я указал на пакет. Рома поднял его, раскрыл, словно раковину. Лицо друга побелело. Но затем он скомкал пакет, скрипнул зубами и весь побагровел. Схватил Соплю за ворот футболки и потащил к краю обрыва.

– Урод тупой! Щас пну – полетишь кувырком.

Сопля закричал и расплакался.

– Ром, осторожней! – встревожился я.

– Да ничё, скажем, оступился. Потому что не слушался, да? – Он встряхнул мелкого. – Да я тебе твой палец…

Рома дернул Соплю назад, толкнул в траву и навис над ним.

– Мих, подай-ка пакет, – потряс он рукой.

Я поднял пакет и пошел к ним.

Сопля замычал.

– Нет, нет, а ну-ка, открой рот, – процедил Рома. Тот замотал головой. – Открывай, придурок! Уварна уҫ [11]!

Я протянул пакет.

– Да, блин, Мих, открой сам и достань его!

– Может…

– Открой и достань!

Сам он зажал мелкому нос, не побрезговав даже заляпаться соплями.

Обливаясь потом под палящим солнцем, я расправил пакет, запустил руку внутрь, нащупал палец. Представил, что это всего лишь куриная лапка, достал и тут же передал Роме.

– Мне-то зачем? Давай пихай этому уродцу в хавальник.

Едва Сопля вдохнул через рот, как Рома вцепился в его нижнюю челюсть и оттянул ее вниз.

Нестерпимо хотелось в туалет, и будто поэтому, сглотнув колебания, я не стал медлить и сунул костлявый палец мелкому в рот. Тут же Рома запечатал его своей рукой.

– Жуй! – засмеялся он.

Сопля с готовностью закивал и живо заработал челюстями. Рома даже опешил. Отдернул руку. Лицо его перекосило. А мелкий, наоборот, растянулся в улыбке, взорвался довольным смехом. Так, словно все это было понарошку, словно мы взяли его наконец в свою игру. И пускай он пока не понимал правил, но счастлив был стараться.

Или словно он и хотел…

Рома побагровел в гневе:

– Чего смешного, придурок?!

Он тряхнул мелкого об землю.

Может, Сопля и сам хотел съесть палец, зачем-то же он закинул его в свои чипсы.

Мелкий закашлял, затем испуганно выпучил глаза, судорожно заерзал. Улыбка исчезла. Его раскрасневшееся лицо стало синеть. Руки метнулись к горлу.

Рома отпустил его, вскочил на ноги. Мелкий давился. Синюшное лицо было все в соплях.

Меня прошибло холодом, тело парализовало. Рома так же замер в ужасе.

Сопля пытался вдохнуть, неимоверно напрягаясь. Вены вздулись у него на шее. Но воздух лишь слабо свистел.

– Он задохнется, – прошептал я, затем вскрикнул: – Он щас сдохнет!

Но Рома не шелохнулся, лишь попятился. Вся краска сошла с его лица.

Наконец мое тело ожило. Я кинулся к мелкому, перевернул на бок и замолотил по спине. Но тот продолжал хрипеть.

Тогда я перевернул его на живот, подхватил за грудь и рванул вверх, чтобы поставить на четвереньки. Сопля закашлял. И в коричневую пыль упал палец со следами крови. С грубым свистом мелкий вдохнул и снова закашлялся. Он кашлял, стоя на четвереньках, сплевывал в пыль кровь, слюни и сопли вперемешку. С щек срывались слезы.

А затем он согнулся в рвотном позыве, простонал и выблевал наружу… второй. Еще один такой же палец.

Я отшатнулся. Казалось, земля ушла из-под ног и сейчас я полечу с обрыва. Но тут меня толкнул в спину Рома:

– Сваливаем!

Мы кинулись прочь. И мы кричали.

В тот же вечер я позвонил домой и полчаса упрашивал отца забрать меня назад в город. Батя психанул, но согласился при условии, что оставшиеся летние дни я буду ходить с ним на работу в теплицы. Я забежал к Ромчику узнать, как у него дела. Тот сидел на крыльце злой и без конца полоскал рот марганцовкой.

– Дома трубку не берут.

– Позвони позже.

– А толку? Я ж помню: у родаков еще неделя отпуска, вряд ли они с моря раньше вернулись.

Я сбегал домой и позвонил опять. Отец, на удивление, не стал орать, а, шумно выдохнув, согласился снова, но теперь с тем, что заберет и Рому и мы уже вдвоем будем помогать ему в его драгоценных парниках.

Ромчик долго тряс мне руку, повторяя: «Тавтапуҫ [12]!», а затем ткнул кулаком в плечо, скромно улыбнулся:

– Друг.

Ночью не спалось. Под пуховым одеялом было жарко, сердце колотилось, мешая уснуть. Я откинул одеяло к ногам, прогнал дурацкие мысли, наоборот, представил, как мы с Ромкой катим на заднем сиденье отцовской «девятки» домой, как мимо проносятся поля и села, приближая заветные улочки города. Стекла мы, конечно, опустили, и ветер врывается в салон, треплет волосы и ныряет под футболку. А еще свистит, гудит, и мы почти не слышим друг друга, кричим, а потом просто смеемся. И все плохое остается позади.

Я отвернулся к стене и закрыл глаза – если уснуть, то все это случится гораздо скорее. Бабушка легла тоже. Едва смолкла ее кровать, как по дому поползла тишина. Лишь часы в зале отбивались от нее, да занавески тихо шелестели, раздуваемые ветром с улицы.

Подушка раскалилась, взмокла под головой, от нее несло немытыми волосами. Я перевернул ее на другую сторону, стало лучше. Улегся поудобнее. Вспомнил свою постель дома. Потом комнату, квартиру, двор – насколько все там было проще и понятнее. Уже на краю сна услышал то ли шепот, то ли крик. Скорее, крик. С улицы. Словно кого-то звали. Кажется, я подумал о Сопле, о том, что он все рассказал маме и это она зовет меня. Стало холодно, я сжался и потянулся к одеялу. Послышались шаги на улице – сердце заколотилось, – их стало больше, настоящий топот. Он приближался.

Проснулся я в сумерках. Весь в огне, в поту. Голова как в огненных тисках. Да и тело тоже – будто запеленали. Хуже – точно залили горячим свинцом, пальцем не пошевелить. К черту дурацкое одеяло! Хотелось откинуть его, хотелось сесть, хотелось вдохнуть. Неожиданно это оказалось невозможным – просто поднять руку, вдохнуть полной грудью, сбежать. Что делать еще, когда нестерпимо страшно, я не знал. Был беспомощен, как закопанный в раскаленный песок, и я закричал.

Мой крик тут же запечатала рука. Опустилась на губы, смяла, холодная и липкая. Тень надо мной шевельнулась.

Сердце подскочило, голову сотряс запертый крик.

Кто-то сидел на мне! Забрался на грудь и давил. Серый, как сами сумерки. Худой и скрюченный, как палец. Спутанные волосы паутиной скрывали лицо, но глаза… Их взгляд вколачивал в мокрую постель.

Я плакал и просил, чтобы все закончилось. Но тишина оставалась неподвижной, не было ни звука. Только часы по-прежнему мерно тикали. Я едва дышал, но и сейчас помню – чуял землю и траву. Четкий запах, настолько, что казалось, будто песчинки грязи на простыне впиваются в кожу.

А затем оно опустило голову, звенящая тишина треснула – кто-то шмыгнул носом. Я завопил. Сердце сжалось, в глазах потемнело. Из этой темноты послышался бабушкин голос. Она звала меня, выдернула. Я подскочил, и крик оборвался в горле. Первые лучи солнца проникали в комнату.

– Отдышись, отдышись. Ох, мокрый весь! – Бабушка приглаживала мне волосы, она сидела на краю кровати, встревоженная, в ночной сорочке. – Все, успокойся, дурной сон.

Я взялся за грудь и заплакал. Бабушка поводила рукой по спине:

– Все, все, проснулся уже. Сейчас, погоди…

Она вышла из комнаты. Я утер слезы, шумно вдохнул, огляделся. Никого не было, никто не прятался в темных углах, да и темноты почти не осталось. За окном заголосил петух.

Вернулась бабушка, вручила мне кружку. Я с жадностью осушил ее. Снова отдышался, тело остывало. Затем она протянула крестик – маленький, серебристый, на тонком шнурочке.

– Зачем? – спросил я.

– На груди сидела? – Бабуля положила себе на грудь кулак. – Дышать не давала?

Ответить не смог, лишь, сдержав слезы, кивнул. Она надела мне крестик.

– Вӑпӑр-лӑпӑр приходил, злой дух. Давно о нем слышно не было, видать, перед тобой не устоял. – Бабушка улыбнулась, постучала узловатым пальцем по крестику у меня на груди. – Носи, не снимай, и больше не придет.

Я сжал крестик и глянул на нее. Видимо, слегка растерянно. Она усмехнулась, потрепала по голове:

– Ну, давай, чтобы наверняка. Сейчас.

Она снова отлучилась, а когда вернулась, отсыпала мне в ладонь угольков и золы из печи.

– Подойди к окну, выбрось на улицу и скажи: «Вăпăр урăх ан кил, вутлă кĕл сапатăп» [13].

Слово в слово повторив за ней, я швырнул золу в окно. Угольки бесшумно упали в траву, золу разметал ветер – ничего не случилось. Не вспыхнула защитная граница, не засияло силовое поле. Я отряхнул ладони.

– А кто это – вопор-лобор?

– Пакостник один, проказник мелкий, спать не дает, мучает и тем силы забирает. Раньше говорили еще, солнце и луну ест. Не зря, гляди-ка – ночью аккурат затмение было.

– А почему он?.. То есть за что?

Я отвернулся от окна. Бабушка заправляла постель.

– Да кто ж знает. В детстве рассказывали, мол, йомси веселятся, это бабки-шаманки, значит. Приходят по ночам напитаться, злой дух – он и есть злой дух. Ты, что ли, принес? – спросила она вдруг, чуть отодвинув подушку.

– Что? – выдавил я. Противные иголочки побежали по голой спине.

На простыне лежала черная веточка – короткая, шишковатая… как палец.

– Н-нет… – замотал я головой.

– Вӑпӑр оставил. – Бабуля подцепила веточку. – Гляди-ка, черная… как ночь. Так и есть, мы ведь его спугнули. Ну, ничего, мы его подарочек – в печку. Сгорит – и ему неповадно будет.

В полдень мы с Ромой сидели на лавочке во дворе, ждали, когда приедет мой отец. Рядом лежали рюкзаки с нашими пожитками, на дне моего так и покоилась пара книжек. Ромчик то и дело залезал в свой, доставая пирожок за пирожком, угощал.

– Видел Соплю?

– Нет.

И больше мы его не упоминали.

– Добро с тайника забрал? – спросил я, потому что и сам хотел, но побоялся.

– Нет, – бросил Рома. Мы переглянулись, каждый, казалось, подумал: «А вдруг там снова палец?» – Зачем? Пускай до следующего лета лежит, на то он и тайник.

В какой-то момент на улице за воротами поднялся шум. Кричала женщина, не по-русски, но понятно было, что она рассержена и, кажется, кого-то ищет. Я вновь подумал о мамаше Сопли и о том, что он ей все-таки нажаловался. Сердце забилось часто. Ромыч перестал жевать и тоже прислушивался.

– Долго еще твой батя ехать будет?

Я не выдержал, крикнул бабушке в распахнутое окошко:

– Бабуль, сколько времени?

Она выглянула на миг:

– Двадцать минут второго.

– Ты разбираешься, сколько это? Бесят, когда так говорят, – буркнул я.

– Наверное, час двадцать, я вышел в час.

– Черт. Обещал к двум, надеюсь, раньше приедет. Хоть бы уже.

Крики, приближаясь, сменились вдруг смехом, затем все смолкло. Я выдохнул, хотел было сбегать в туалет, когда Ромчик встал:

– Чё-то я устал ждать, погнали сразу на остановку, и бате твоему не придется по земле катить. Тачку же узнаешь свою?

Я кивнул. Сидеть здесь как на иголках и правда не хотелось.

– Ну все, отлично, а то тут на ямах и кочках подвеску угрохаешь на раз.

По улице топали молча. Когда же вышли из деревни, словно прорвало. Минут десять расписывали, кто чем займется в городе: футбол, баскетбол, видеопрокат, Sega, пляж, рыбалка. Теплицы в наши планы не входили, я надеялся, что папа все-таки сдастся. С надеждой всматривались в каждую встречную машину. Рома оборачивался ко мне, я мотал головой. Папа не спешил.

Когда проходили мимо лесопилки, повеселевший Ромчик поделился:

– Прикинь, бабуля Сопли, баб Фима, оказывается, так-то не слегла, как мы думали.

– И?.. – Смена темы мне не понравилась.

– Да не, просто мы с бабкой моей разболтались чё-то, и она рассказала, что ваще-то баб Фима пропала.

– И чё?

– Да ничё. Говорит, она ушла однажды из дома и не вернулась, ее, типа, искали и не нашли.

Я вспомнил бабу Фиму. В прошлые года она вечно зазывала Соплю домой, кричала на всю улицу. И мелкий послушно бежал, счастливый и довольный, в то время как мы, когда нас пытались загнать, постоянно ворчали. Голос у нее был сильный и резкий, мы всякий раз буквально подпрыгивали, притом что сама она была худощава, скрючена и хромонога. Волосы ее отчего-то всегда казались растрепанными, кос она не заплетала, а платков будто не признавала. А еще неизменно носила на поясе прикольный такой мешочек на кожаном шнурочке. И мы представляли, что у нее там может быть: золотые монеты, или махорка, или баночка соплей внучонка.

– А она не говорила, может, баб Фим… – начал я прежде, чем понял, что хочу спросить, и замялся.

– Чего? – заинтересовался Рома.

Зачем? Надо было просто дождаться отца и уехать, забыть.

– Не говорила она, что, может, баб Фима была, типа, шаманкой, знаешь, или?..

Ромыч уставился на меня удивленно:

– Знахаркой она была, моя бабка сама к ней ходила раньше. А чё? Почему спраш…

– Да так, мне бабушка тоже что-то такое рассказывала, – придумал я. – А я не поверил.

Мы миновали лесопилку. По дороге проехал трактор с прицепом, поднял облако пыли. Перед тем как лесопилка скрылась за поворотом, Рома еще раз бросил на нее взгляд:

– А прикинь, это родаки Сопли там бабу Фиму по частям вжик-вжик, а Сопля пальчики и утащил.

– Фу, кошмар! Ну и мысли у тебя! – Я поежился. – Ты, походу, ужастиков насмотрелся.

– Не, я после Крюгера ужасы ваще не люблю.

Наконец мы шагнули в тень. Палящее солнце скрылось за кронами деревьев. Правда, ненадолго – их было немного. Небольшая рощица, по другую сторону которой располагалось кладбище. Оградки, кресты и теперь можно было местами разглядеть. Дорога к нему как раз осталась позади. Раз в месяц бабушка проходила этот путь, чтобы проведать деда.

После трактора нам не повстречалась ни одна машина, хотя мне казалось, что мы наткнемся на отцовскую бордовую «девятку», еще не дойдя до асфальта и остановки, – я знал, что папа скорее придет-приедет сильно заранее, чем опоздает. И тут меня прошибло так, что похолодели руки и заныл живот: а вдруг в деревню есть другая дорога? Вдруг он уже приехал, а нас нет?! А следом я осознал, что не попрощался с бабушкой и не сказал, что мы пошли к остановке…

В этот миг я налетел на Ромчика, вынырнул из своих мыслей. Но друг даже не возмутился.

– Это Сопля там? – спросил он вместо этого.

От упоминания Сопли живот заныл сильнее.

Застыв, Рома смотрел между деревьев. Я уставился туда же, пригляделся.

Да, метрах в двадцати угадывалась белобрысая голова мелкого. Следом я различил и его всего. Прыгая на корточках, Сопля руками раскидывал землю, словно откапывал что-то, и напевал на своем. Рома прошел немного вперед и ближе к деревьям.

– Помнишь, он сказал, что нашел палец в лесу.

– Да плевать, пойдем, – потянул я его.

– Прикинь, он, оказывается, в могилах роется. Ну ваще без крыши.

Рома сделал еще шаг и пригнулся, чтобы лучше рассмотреть.

– Там нет могил, кладбище дальше. Погнали уже, пока он не заметил.

– Нет, мне тетка рассказывала, что некрещеных, самоубийц и типа нечистых всяких раньше на кладбище не хоронили, а закапывали как раз неподалеку.

– Тем более сваливаем, Ром! – Я подтолкнул его.

И тут у него вырвалось:

– Пиздец!

А затем он попятился и упал.

И надо было подхватить его, потянуть за собой, надо было просто сбежать. Всякий раз, возвращаясь в памяти к этому моменту, я проклинаю себя за то, что тоже посмотрел.

Там, между деревьев, Сопля возился с телом. Тащил под мышки из земли. Голое, серо-черное, с копной седых волос.

Ноги подкосились и у меня.

– Баба Фима, это баба Фима! – отползал Рома.

А Сопля, продолжая напевать, усадил тело. Отряхнул лицо от земли, поглядел. Смахнул волосы, что мешали, и снова взглянул. А затем стал целовать.

– Фу, блядь! – отвернулся Рома, но тут же посмотрел снова.

У меня же слов не было. Я попробовал встать, но было уже поздно – теперь я знаю. Сопля прильнул ухом к синим губам покойницы и тут же обернулся к нам. Едва привстав, я сел назад, трава кольнула руку, но боль была точно чужая.

С обычной своей улыбочкой Сопля помахал нам перепачканной рукой. Затем торопливо сел мертвой бабушке за спину и помахал уже ее безвольной рукой. Заливистый смех долетел до меня словно сквозь подушку, пробился через пульсацию в голове.

– Ему в дурку надо… – выдавил я.

Но Рома будто не слышал, смотрел завороженно.

А дальше покойница вытянула руку в нашу сторону. Она указывала на нас, водила кистью туда-сюда, тыкая то в Рому, то в меня. Это было ясно, пускай у нее и не хватало пары-тройки пальцев. Раз-два, раз-два, счет остановился на Роме.

В тот же миг он вскочил на ноги, оставив на земле рюкзак, и шагнул меж деревьев.

– Рома! Стой! – выкрикнул я.

Он не слышал.

Тело не желало слушаться, но все же я поднялся.

– Рома! Очнись! Остановись!

Без толку.

Я бросился к другу. Взял за плечо, дернул назад. Он извернулся и пошел дальше. Я кинулся к нему снова. И тут голову сотряс голос, тот самый, который когда-то на всю улицу звал Соплю домой:

– Кай кунтан! Иди отсюда, коли крестом прикрылся! Кыш! Кыш, манка чаппи [14]!

И старушечий хохот смешался с безумно довольным смехом внука.

– Рома… – проблеял я еще, почти плача.

Он обернулся, открыл рот. Но звука не последовало. Вместо слов изо рта посыпалась земля. Рома еще пошевелил губами, а затем закашлялся. Отвернулся и пошел прочь. И все кашлял, а земля все не кончалась и сыпалась, и сыпалась.

А я… Я сбежал.

Бежал до самой остановки, потом дальше. Меня преследовали слова, которые напевали Сопля и мертвая баба Фима, пока Рома, болезненно кривясь телом, шел к ним.

Çĕр çурăкне йĕп тухрĕ,

Ура тупанне тăрăнчĕ.

Çиче йутăн сăмахĕ

Чĕре çумне çипçăнчĕ.[15]

Я не мог их понять, но каким-то образом они отпечатались в памяти – как клеймо, как проклятие. Я помню их по-прежнему, но не хочу, не желаю знать, что за ними кроется. Я не повторю ошибку – не стану смотреть.

Так, не оглядываясь, я бежал, пока не показалась наконец бордовая «девятка». Только тогда я остановился и, глотая воздух, понял, что все это время сжимал через футболку крестик. И лишь увидев отца, вспомнил, что лицо мое все в слезах и соплях. Устыдившись, я торопливо стер их.

Потом мы ехали домой. Я солгал, что Рома передумал и решил остаться в деревне, папа поспрашивал, чем мы занимались целыми днями, я коротко отвечал, глядя на уходящие к горизонту поля. Не было опущенных стекол, не было задорного ветра. Папа включил радио, заиграла музыка, так, словно ничего ужасного в мире и быть не может.

Рому я больше не видел. То лето кончилось, и ничего из того, о чем мы мечтали и что планировали, не случилось. Рома ушел, и я понимаю, оглядываясь назад, что и жизни настоящей тоже не случилось. Рома ушел, а я сбежал, но ничего не сделал с дарованной жизнью, ничего не нажил, ничего не достиг. Не жил, в общем-то, все только убегал да сопли размазывал.

Черт № 6

Дмитрий Лопухов

Пластмассовый человек

В шесть лет я решил распродать все свои игрушки и купить на выручку прибор для замены судьбы. Мой дед в тот год умирал в больнице, и почему-то от меня этого не скрывали. Все говорили, что ему осталось недолго. И дед, наверное, тоже знал, но все равно мечтал отвезти нас на поляну.

Каждое лето мы залезали в его старенькую, вечно чихающую «Волгу» и отправлялись в таинственный загородный лес. Находили там всегда один и тот же открытый участок с аккуратненькой травой, игрушечными маленькими деревцами, крошечными, будто керамическими, птичками и захаживающими порой плюшевыми зайцами с глазами-пуговками. Я обожал эту поляну: привозил туда все свои грузовички, солдатиков, самолеты; возводил исполинские базы. Игрушки там словно оживали, делались податливыми и теплыми. Мне чудилось, что оловянная пехота идет в атаку, цокают подковы пластиковых лошадок, мычат резиновые коровы, щелкают кнутами ковбои и пыхтят едким дымком разноцветные паровозы.

Мы ставили палатку и жили на поляне несколько дней. Дед с отцом сражались в шахматы, мама пекла в углях картошку и загорала, а я как одержимый играл. По ночам я зарывался в спальник, вдыхал сладкие запахи трав и леса, слушал перекличку керамических птиц, а потом видел удивительные сны. Мои живые игрушки плавились, слипались в разноцветные комки, а после превращались в совершенно невозможные вещи – в гигантских безликих роботов, в титанических говорящих кукол. Они боролись друг с другом, истекали густой, похожей на плавящийся пластик кровью, а победители нашептывали мне на ухо невероятные секреты, которые я по утрам послушно забывал. Но один – про прибор для замены судьбы – я запомнил.

В то лето, когда заболел дед, мы никуда не поехали. Мама стала брать меня с собой на работу, и однажды утром я увидел на остановке, как толстая неопрятная тетка смотрит с открытым ртом на ленивый труд асфальтоукладчика. Мы возвращались домой под вечер, и я снова увидел эту тетку на том же месте в неизменной позе. Она опять наблюдала за рождением асфальта, сама себе беззвучно что-то говорила и теребила в руках ажурную авоську.

Тогда-то мне и вспомнился прибор для замены судьбы. Я захотел отобрать прожигаемую теткой жизнь и отдать деду, чтобы вновь всей семьей поехать на волшебную поляну. Я представлял, как сжимаю в руках похожий на пластмассовый пистолет заменитель судьбы, навожу его на тетку – пуф-пуф-пуф, – и вот она уже лежит в больничной койке, по-кукольному открывая и закрывая глаза, а дед рулит «Волгой» и лукаво подмигивает мне из зеркала заднего вида.

Я сделал бумажный ценник для каждой игрушки, устроил во дворе распродажу, но ничего не заработал. Хотел повторить на следующий день, но вечером тревожно застрекотал телефон, мама ответила, а потом сказала папе: «Отмучился».

Родители думали, что я ничего не пойму. Но я все понял, отодрал от игрушек ценники и прорыдал всю ночь. Оплакивал деда, поляну, мои сны и секреты, навеки оставшиеся среди высоких трав и маленьких деревьев. Утром к родителям пришел организатор похорон – в лоснящемся костюме мышиного цвета и с глянцевыми, будто пластмассовыми волосами, зализанными на прямой пробор. Я вышел, поздоровался и заплакал еще горше и страшнее…

Много лет спустя я снова захотел прибор для обмена судьбами. Но теперь мотивы мои были пониже, а помыслы – сильно жиже.

Меня уволили с работы, а новую найти никак не получалось – то ли не везло, то ли специалистом я был действительно неважным. Сперва я просто слонялся по городу, ходил в кино, смотрел, как играет солнце на хрустальных брызгах фонтана, валялся дома на диване и рассылал резюме. Но шли дни, мне приходили отказ за отказом, а на душе становилось тревожнее и тяжелее. А потом я случайно увидел в интернете страничку забытого приятеля и страстно захотел обменяться с ним судьбами.

Еще в школьные годы я обнаружил, что друзья делятся на две категории. Первых ты приобретал сам – в дворовых похождениях, драках и играх. Вторые – доставались от родительских знакомых. Странными они оказывались, эти дети из второй категории, – часто с ними не было вообще ничего общего, но дружить все равно приходилось. С друзьями первой категории они никогда не пересекались – существовали на параллельных приятельских прямых.

Юра Кособуцкий был другом второй категории. Меня прикрепили к нему из-за того, что наши мамы работали на одном комбинате. Поначалу я этого назначенного друга недолюбливал, считал занудой и тихоней. Игрушки у него всегда были аккуратно расставлены по полкам, а некоторые, заграничные, он и вовсе хранил нетронутыми, в упаковках. В те дни мне ни за какие коврижки не захотелось бы меняться с ним судьбой. Со временем мы стали общаться получше, но все равно Кособуцкий оставался для меня другом второй категории. Неудивительно, что после института мы потерялись. И только теперь, много лет спустя, социальная сеть по странной кремниевой прихоти подбросила мне его аккаунт.

У меня к тому моменту все стало плохо – после собеседований мне не перезванивали, деньги закончились, жизнь походила на пожелтевший от времени пластик. А вот у Кособуцкого, судя по страничке, судьба сложилась замечательно. Он управлял бизнесом, сделал жене красивую грудь, ездил отдыхать то на Тенерифе, то на Майорку, владел симпатичным БМВ… Словом, я позавидовал и захотел поменяться с ним судьбами. Чтобы пуф-пуф-пуф – и я в Испании, а ошарашенный Кособуцкий – в моей съемной однушке…

Я покрутил страничку и неожиданно наткнулся на объявление о найме сотрудников. Кособуцкий искал активных, коммуникабельных, хватких людей. Не сказать чтобы я соответствовал, но мне показалось, что наше давнее знакомство перекроет дефицит достоинств.

На аватаре у Кособуцкого стоял игрушечный подъемный кран – и я решил, что вакансия связана со строительством. Меня это устраивало, так что я быстренько сочинил послание: привет, мол, старый друг, нашел тебя случайно, горюю без работы, подсоби.

Кособуцкий написал мне через полчаса, велел завтра же прийти к нему в офис. И я отправился спать, радуясь, что в далеком детстве у меня образовался такой зануда-друг второй, нижайшей категории.

Ночью мне впервые за много лет приснилось что-то огромное, обволакивающее, пластмассовое, шепчущее на ухо секретное, страшное и чужое. А проснувшись, я на мгновение уловил в сочащемся из окна бензиновом перегаре ускользающую сладость лесных трав. И мне отчего-то стало грустно и тревожно.

Я почему-то ожидал, что это будет небоскреб из черного стекла, наполненный бегающими по этажам красивыми секретаршами с воздушными именами, вроде Беллы или Дианы. Но оказалось, что офис Кособуцкого скрывался в недрах бывшего Дома быта. Я заблудился в сумеречных переходах, и мне любезно помогла уборщица, восхитительно круглая женщина, назвавшаяся пахнущим старым комодом и оладьями именем Нюра.

На нужном кабинете не оказалось вывески, только номерок. Я постучал и зашел.

Кособуцкий сидел за низеньким дешевым столом, на котором не было ничего, кроме ноутбука и какой-то нелепой, цыплячьего вида плюшевой игрушки.

– Кособуня, дружище… То есть, прости, Юра, старая привычка. Здорово! – Кособуцкий посмотрел на меня с диковатым прищуром, и я поспешил представиться: – Это я. Ну, Миша. Вчера, помнишь, списывались.

– Миха! Брат! Ну прости, я тут завозился, сперва и не понял… Тысячу лет!.. А ты раздался, как я погляжу.

– Ну и ты не тростиночка, – ответил я, чуть-чуть расстроившись.

– Есть такое. – Кособуцкий с удовлетворением похлопал себя по намечавшемуся брюшку. – Не голодаем. Слышь, ну выкладывай уже, чего там за беда.

Я рассказал о своих проблемах, изучая между делом офис. Он оказался небольшим, скудно обставленным. Сквозь грязное окно с облупившейся деревянной рамой, оставшееся, вероятно, еще с тех времен, когда здесь трудились рядовые домбытовские портнихи, тускло сочился свет. Вдоль стен стояли шкафы с мутными стеклянными дверцами, через которые просматривались разномастные многоугольные предметы. На полу лежал дешевый линолеум в квадратик, покрытый пятнами въевшейся грязи. Все это мало походило на кабинет успешного дельца.

– Такой себе интерьерчик, да? – Кособуцкий словно прочитал мои мысли, и его круглое красное лицо осветила белозубая улыбка. – Это потому, что ко мне люди не приходят. Наоборот, я к ним прихожу. Ну, не конкретный я, а мои сотрудники.

– Юра, а ты в строительстве?

– Да каком строительстве? На хрена мне это все? Там грязь страшная, менты, депутаты. А у меня маленькое, чистенькое дельце. И даже на икорку хватает… Я, в общем, выкупаю игрушки мертвецов.

Мне потребовалось время, чтобы сообразить: Кособуцкий не шутит.

– Помирает, допустим, дед. А у него в серванте куколки там, фигурки разные стоят. Он их с детства хранил. Или на антресолях игрушки какие-то валяются, грузовички и всякие конструкторы. Вот я их и выкупаю. Знаешь, как много после умершего человека хлама? Живет себе бабуся, спит напротив книжного шкафа и не знает, что в нем редких книг на пару миллионов. Помирает – и тут уже люди суетятся.

– Не понял: а как вы узнаете, что вот, подоспел момент? Когда гроб выносят?

– Нет, конечно. – Кособуцкий опять заулыбался. – Понимаешь, Миха, смерть – это бизнес. Ненужная бабка преставилась – и получаса не проходит, как кто-то – врач скорой, мент, санитарка из больницы – сливает об этом инфу.

– Вам?

– Да ты чего, куда нам? Похоронникам, ну, похоронным агентствам. Там такие суммы крутятся, что люди из бабок могут дома строить. Из бабок на бабках, ха-ха!.. Так вот, человек из агентства может дальше передать инфу кому-то еще. Книжникам, например, или тем, кто по ювелирке, антиквариату. Сечешь?

– То есть у вас есть знакомые агенты, которые сообщают вам, что кто-то умер и можно ехать?

– «Знакомые», бля! На деньгах они моих сидят. В тележку – чирик! – адресочек. Я в ответ – чирик! – переводик. Дальше пробиваю, что за квартира, давно ли в собственности, если все о’кей – отправляю человека. Просчитываю так, чтобы он шел после похоронника. Некоторые из похоронных, те, что поумнее, даже любят, когда после них мои ребята подъезжают. Скорбящий не успевает переварить, чего похоронник навешал. Плюс игрушки – это обычно теплые детские воспоминания. Человек плывет и уже особо и не думает, сколько ему сверху за гроб накинули.

– А почему нельзя выкупать игрушки, пока люди еще живы?

– Миша, это азы. Потому что живой человек склонен свой хлам переоценивать, особенно если он его десятилетиями копит. А хлам мертвеца, наоборот, всегда недооценен. А если сказать что-нибудь там вроде: «В эту игрушку будет ребенок играть и покойного добрым словом поминать», то тебе еще и благодарны останутся. Догоняешь?

– Ох, Юр… Как-то пованивает это, что ли.

– Где пованивает, Миша? Кому будет хорошо, если мешок с вещами вынесут на помойку? А тут мы и человечку денежку дадим, и сами заработаем. Все в жире.

– А почему игрушки? Почему не… одежда, например?

– Ну какая одежда, Миша? Наша поляна – бабки из хрущевок, инвалиды всякие, нищета. Откуда у старухи с пенсией в десятку «Гуччи»? Она разве что за внучкой толстовку с «Гражданской Обороной» донашивает. Конечно, есть те, у кого шкафы от лакшери ломятся, но это вообще другой уровень. Там смерть стерегут очень серьезные люди.

Кособуцкий замолчал. Я тоже сидел тихо, придавленный открывшимся передо мной миром посмертного мародерства. За дверью что-то влажно шелестело – я догадался, что это моя новая знакомая, Нюра, моет полы. Мысли тут же помчались по гнусному маршруту: хранятся ли у нее на антресолях старые игрушки? Что с ними станет, когда Нюра умрет?

Кособуцкий по-своему истолковал мое молчание:

– Вот скажи мне, Миша, где твои детские конструкторы и остальная фигня?

И я сразу же вспомнил дедову поляну. Перед глазами замаршировали оловянные пехотинцы и поскакали на конях пластмассовые ковбои.

– Не знаю даже, Юр. Выкинули, наверное, когда я съехал. А может, отдали кому-то…

– То-то и оно. А там, прикинь, мог быть какой-нибудь солдатик, за которого сейчас тысяч двадцать легко отвалят. Я вот, кстати, собрал коллекцию из детства. – Кособуцкий обвел рукой помещение, и до меня наконец дошло, что за мутными стеклами шкафов прячутся игрушки. – Вот тебе испытательное задание: найди самое ценное. В телефон не лезь. Справишься – все, работа твоя.

Я нерешительно встал, подошел к одному из шкафов и открыл стеклянные дверцы.

– Смелее! – подбодрил меня Кособуцкий. – У нас нужно уметь чувствовать. Как бы, знаешь, нутром выбирать. Посмотрел на игрушку – и понял, что она изменит твою жизнь.

Из шкафа на меня грустно таращились крупный мишка с бантом и полистироловый Буратино со злодейски насупленными бровями. Рядом стояли полуметровый товарный состав, точеный деревянный вертолет с прикрепленной к носу тесьмой и набор из небольшой пушки и шести металлических солдатиков Отечественной войны двенадцатого года.

Я почему-то сразу представил, какие поединки они могли бы устраивать на дедовой поляне. Злой Буратино прыгал бы на солдатиков с вертолета, в вагончиках перевозили бы раненых, а мишка с бантом, громогласно ревя, бросался бы на защиту своих стальных друзей. А после, ночью, они все слипались бы в гигантскую фигуру с исполинскими пуговичными глазами и…

– Солдатики так себе. Поздняя Астрецовская фабрика. Материал дрянной, совсем хрупкие, – подсказал Кособуцкий. Я почувствовал, что он говорит теперь с новыми интонациями – немного взволнованно, но с явным удовольствием. Ему нравились игрушки, он гордился тем, что в них разбирается и на них зарабатывает. И, если мне действительно нужна была эта странная работа, следовало прямо сейчас брать быка за пластмассовые рога.

Я подошел к другому шкафу. В нем лежали красный пистолет, золотая рыбка со светло-голубыми водянистыми глазами и сильно потрепанное, с дырками на сгибах поле настольной игры «Большое космическое путешествие».

– Из «Веселых картинок», – пояснил Кособуцкий.

Хотя здесь мне не требовалось подсказок: в детстве у меня тоже была такая игра. Как-то раз я взял ее с собой на поляну, но ночью прошел дождик, и наутро от поля остались лишь растекшиеся по траве бумажные обломки космолетов и кусочки тел инопланетных воинов. Я убедил себя тогда, что все эти космические рыцари, крокодилы и стальные акулы ожили во тьме, бились и разодрали друг друга в ошметки.

Я ходил от шкафа к шкафу. В одном из них меня поразил гранатомет РПГ-7, выглядевший совершенно настоящим. В другом – набор разноцветных индейцев, среди которых особенно выделялся сидящий в неудобной позе вождь с безумными закатившимися глазами и зажатой в руке курительной трубкой. Я смотрел на все эти фигурки, пистолеты, машинки и конструкторы и с досадой думал, что не могу даже приблизительно понять их ценность.

А потом я увидел подъемный кран – в точности такой, как на аватарке у Кособуцкого. И в голове ярко полыхнула догадка: почему бы коллекционеру не использовать вместо фотографии свой самый главный экспонат?

– Юр, вот этот кран, мне кажется.

– Ах ты жук! – восхитился Кособуцкий. – По картинке моей догадался, да? Ну, молодец, варит котелок. Ну чего, как обещал – работа твоя.

Я понятия не имел, во что одеться на первый выезд. Требовалось что-то траурное. Я порылся в шкафу и попытался вспомнить, как выглядели похоронные агенты из моего детства: тот, что приходил к нам после смерти деда, и другой, устраивавший похороны папы.

Отец умер нелепо. Он как-то вызнал, что в наш «Детский мир» привезли настольную электромеханическую игрушку «За рулем». Я не совсем понимал, что это такое, но папа читал про нее в журнале и очень хотел достать. За окнами уже стемнело, моросил безнадежный осенний дождь, но отец помчался в «Детский мир» как угорелый. Успел, купил. А потом переходил дорогу возле нашего дома, и его убила потерявшая управление машина.

Эту смерть я никак не мог принять. Когда ушел дед, меня точно разорвало, и из образовавшихся прорех потекли бесконечные слезы, боль и обида. Но дед умер понятно – старым, хворым и в больнице. Отец – катастрофически неправильно. Как можно умереть в тридцать два года? Как можно умереть, зажав под мышкой игрушку? Как можно умереть в пятидесяти метрах от своего дома?

Мозаика этой смерти не складывалась в моей голове, я не понимал, за что и на кого мне обижаться. Бестолково спрашивал у мамы, что случилось с «За рулем», разлетелись ли по дороге игрушечные машинки, и собрал ли их кто потом. Представлял отца поломанной куклой в черной картонной коробке. И наотрез отказался идти на похороны – не желал видеть, как навсегда прячут эту коробку в земляной шкаф.

Позднее мне много ночей подряд снился странный сон: я слышал звонок в дверь и понимал, что отец наконец-то вернулся. Он приносил маме огромный, с нее размером, букет могильных пластмассовых цветов. А мне – игру «За рулем». Не такую, как в журнале, – всего с одной машинкой, и не на магните, а на длинной пружинке. Еще в наборе была фигурка пешехода. Его полагалось, оттягивая пружинку, сбивать машиной с невероятно громким щелчком. За окнами менялись сезоны, шли годы, а мы все стреляли пружинкой. Мама смотрела на нас, улыбалась, старела и что-то нам тихонько бормотала. И вот у нее не лицо, а череп из щербатого желтого пластика; вот ей уже нечем на нас смотреть, но она все равно склабится костяными челюстями и тихо ими щелкает…

Агент, занимавшийся погребением отца, носил черные джинсы и коричневый кардиган. Я решил позаимствовать этот скорбный образ. А прическу украл у дедушкиного похоронщика – зализал волосы на прямой пробор. Посмотрел в зеркало – получилось уважительно и траурно…

Кособуцкий выделил мне для пробы холодный заказ. Холодными в конторе называли визиты к часто переезжавшим или к живущим на съемных квартирах семьям. Такие люди редко таскают за собой хлам, и вероятность добыть у них ценное была невелика. Но для проверки сил они вполне годились.

Кособуцкий заранее разъяснил мне экономику предприятия:

– Я компенсирую траты и даю комиссионными четверть от маржи. Если вдруг у тебя какие-то хитрые мысли в голове забродят, то лучше трижды подумай. У нас нет устоявшегося рынка: кому-то и голимый новодел нормально, кому-то – копия на тридэ-принтере. Но у меня уже большая база людей, которым нужна только аутентичная игрушка из детства. Если в хорошем состоянии, без трещин и сколов, то меньше, чем за тысячу, не уйдет. Есть игрушки, которые я и за десятку легко продам. Однажды серьезному человеку из «Роснефти» коллеги искали в подарок старые игрушечные бензовозы – я тогда триста косых поднял, притом что ни одной редкости в наборе не было. В общем, ловить клиентов, договариваться с ними, доить их – это мое дело. А твое – добывать игрушки.

Потом Кособуцкий скинул мне циклопический файл с описаниями наиболее ценных лотов, предупредив, что часть инфы уже устарела. Я в муках одолел тысячу страниц, почти ничего не запомнил и решил положиться, как и рекомендовало начальство, на интуицию и смекалку. Так что на холодный заказ я ехал условно траурным, условно компетентным и безусловно не понимающим, во что вообще ввязался.

В подъезде было темно и пахло кошками. Я подумал, что, обоссав квартиру и резиновый коврик перед дверью, кошка случайно становится бессмертной. Похожие стремления – желание вплестись в вечность – есть у граффитчиков и резчиков матерщины на партах и скамейках. Но настенную живопись закрашивают, парты и скамейки меняют, а вот моча остается с домом навсегда. И даже через полсотни лет, когда сменятся несколько мурчащих поколений, ноты запаха самой первой кошки все еще будут звучать во тьме обветшалого подъезда…

Я топтался у двери и никак не решался постучать. Несвоевременно припомнил, как провалилась игрушечная распродажа, которую я затевал ради спасения деда, и испугался, что снова облажаюсь. А потом вдруг в мои легкие ворвалась сладкая травянистая свежесть, словно я на краткое мгновение перенесся на поляну. Нерешительность, пронзительный дух подъезда, страх – все тут же оставило меня, и на освободившееся место волной хлынуло ожидание чего-то важного и очень большого.

И я со всей силы заколотил по двери.

– Зовите меня тетей Риммой, – говорила крошечная бледная старушка, покачивая пучком седых волос на затылке.

Тетя Римма походила на чуть побитый ветром одуванчик. Она осторожно и очень тихо выдыхала слова, будто боялась, что резкие порывы фраз могут рассыпать ее и разнести по ветру.

– Петя уехал уже. Как он там без меня будет? Мы же за шестьдесят пять лет дольше, чем на денечек, не расходились. Каждое утро я целовала его в щеку, а он меня называл Римчонок. Это как «галчонок», понимаете? Кто его там поцелует завтра утром?

Я сперва решил, что произошла ошибка и здесь никто не умер. И только потом понял, что старушка говорит про покойника.

– Я очень-очень вам соболезную, тетя Римма!

Я прижимал руки к груди, краснел, потел и чувствовал себя законченной тварью.

– На работе его всегда выделяли: Петя, да у тебя золотые руки. Как меня называл, знаете? Римчонок, так он звал, Петя мой. Как же он будет теперь? Я ведь каждое утро…

Она все говорила и говорила, а я кивал и не знал, что отвечать и как проложить путь к игрушкам.

Потом я встал, нервно взлохматил прилизанные волосы и зачем-то пошел к окну.

– Ох, стекло такое грязное! – сказала тетя Римма. – Там мухи какашечки расклеили. Я помыть его теперь боюсь. А то вдруг не удержусь и выпаду. Петя всегда мыл. А знаете, как он меня называл?..

– Хотите, я вам окно вымою? – предложил я, чувствуя, как меня окончательно уносит с курса и утягивает в воронку безысходности.

– Ой, не надо, не надо! А вы что, тимуровец?

– Нет, нет! – Я тут же уцепился за эту соломинку. – Я, тетя Римма, покупаю ненужные игрушки.

– Игрушки? Откуда у нас с Петей игрушки? Мы бездетные, одинокие мы. Я Петеньку каждое утро целовала, а он мне все: Римчонок, Римчонок…

– Понял, спасибо, – ответил я и решил, что сейчас же уйду, позвоню Кособуцкому и скажу, что никогда больше не стану заниматься этими позорными, бесстыжими, чудовищными делами.

– Только вот, птички есть.

Старушка неожиданно поднялась с кресла, маленькими шажочками пошла к серванту, отворила дверцу с непроницаемым из-за слоя пыли стеклом, и я увидел среди затейливых чашечек и блюдец выстроившихся в ряд глазурованных керамических птичек. Все они стояли, задрав головки и широко распахнув клювы, будто ждали, когда их покормят.

Меня словно тряхнуло током и на мгновение выкинуло и из этой квартиры, и из времени, и мира. Я сидел в высокой траве на дедовской поляне, а надо мной порхали и распевались точно такие же птички. Они были живыми и верткими, но выглядели неправдоподобно керамическими.

– Вы… Вы п-продаете?.. – выдохнул я, мгновенно возвратившись с наполненной птичьим перезвоном поляны в тихую комнату.

– Не знаю даже. Деньги нужны на Петю. Все дорого теперь… Кто его завтра утром поцелует, Петеньку моего?

– Десять тысяч нормально? – спросил я.

Я вышел из подъезда, сжимая в руках пакет с птичками. Рубашка под кардиганом взмокла, по ушам колотил уличный гам, слепило яркое солнце – и от всего этого у меня потемнело в глазах. Я пошатнулся, едва устоял на ногах, а потом вдруг почувствовал на себе тяжелый взгляд.

Их было двое. Толстый и тонкий. Тонкий походил на длинный могильный крест, на который набросили плащ. Я подумал, что в такой одежде, наверное, очень жарко, но на лице тонкого не было ни дорожек пота, ни испарины, наоборот, чудилось, что он зябнет. Второй – толстый – был низеньким, с покатыми плечами и колокольно расширяющимся книзу телом. Мясистое, гладко выбритое лицо толстого блестело жиром. Казалось, что раскормленную свинью зачем-то нарядили в пиджак и научили ходить на задних ногах.

Они оба заинтересованно смотрели на меня, и я, оробев, отвел глаза. Поспешил, прижимая к груди пакет с птичками, на остановку и всю дорогу боялся обернуться, чтобы не наткнуться вновь на эти жесткие, обжигающие, как плети из ржавой проволоки, взгляды.

В автобусе мне стало неловко. Чего я так испугался? Неприятных мужиков? В разгар дня, неподалеку от засиженной мамочками детской площадки?.. Стараясь отвлечься от стыдных мыслей, я стал разглядывать добытых птичек. Потом звякнул телефон, и я увидел сообщение от Кособуцкого: «Как успехи, Миш?»

Я снял всю глазурованную стайку, отправил фотографию и принялся прикидывать, сколь велики окажутся птичьи комиссионные. Завибрировал телефон, и Кособуцкий, давясь от смеха, спросил:

– И сколько ты, Миха, за этот курятник выложил?

По его голосу я понял, что напортачил. Мечты о комиссионных посыпались керамическими осколками, и на душе сделалось неуютно.

– Пять тысяч, – на всякий случай солгал я.

– Ох, Миша, Миша… Эти-то, понимаешь, они вообще не игрушки. Такие штуки называются птицами для пирогов. Или еще держателями корочки.

– Чего? Какой корочки?

– Ну, вот этих твоих птиц ставят в центр пирога, чтобы при готовке у них из клювов пар отводился. Они корочку поддерживают. И начинка не выкипает.

– И что, они не стоят дес… пяти тысяч? – упавшим голосом уточнил я.

– Эти – нет. Каждой рублей по двести цена. – Кособуцкий помолчал, словно что-то обдумывая. – Ладно, не горюй. Первый блин комом… В твоем случае – пирог, ха-ха! Компенсирую тебе эту пятерку в счет будущих успехов. А воробьев себе оставь. На добрую, бля, память.

Автобус подпрыгивал на колдобинах, а меня потряхивало от стыда. Трусливый побег от толстого и тонкого, просаженные впустую деньги, компенсация из жалости от Кособуцкого… На секунду мне захотелось вернуться к тете Римме, отдать ей керамическую стайку и забрать уплаченное, но я подавил этот стыдный порыв. Потом достал из пакета птичку, повертел в руках, посмотрел в ее нарисованные глаза и раскрытый клювик и успокоился. Вспомнил, что купил их – пусть и со страшной переплатой – из-за дедовой поляны.

Дома я расставил птичек на тумбочке возле кровати. В красноватом свете ночника казалось, что они, выстроившись полукругом, заунывно тянут своими распахнутыми клювами молитву неведомому богу.

Я проснулся в неясной тревоге. Вокруг клубилась тьма, и мне представилось, что я – туристическая мумия, погребенная в ветхом спальнике посреди леса. Я не сумел пошевелиться, потому что умер и утратил этот навык, мог лишь слушать, как сквозь толщу нейлона свирельно свистят птички. Потом вернулось зрение, и я увидел, что каждая пускает из клювика пар, который собирается под потолком в плотное, будто вылепленное из мягкого пластика облако. И на этом облаке, как на форзаце приключенческой книги, проступают очертания карты с проложенным маршрутом. Я с тревогой подумал, что не имею понятия, куда ведет пунктирная дорога. И тогда злой, скрежещущий, словно заводной ключ внутри испорченного механизма, голос рассказал мне на ухо, что это путь к забытой дедовой поляне.

Наутро я не мог понять, действительно ли просыпался ночью, или это был кошмар. А потом увидел, что по каждой из птичек через все керамическое тело – от клюва до массивных лапок – пошла одинаковая извилистая трещина. И выглядела она точь-в-точь как маршрут на карте из моего сна-не-сна.

На следующий день Кособуцкий дал мне еще один холодный заказ. Снова был вонючий подъезд, разбитые почтовые ящики, изрисованный лифт, квартира мертвого старика, будто впитавшая в себя его долгую густую жизнь и теперь выплескивающая ее пятнами на обоях.

Я ушел с заказа со странной игрушкой «Катание с гор» – длинной двухэтажной горкой с заводным механизмом. По горке кругами ездили маленькие желтые саночки с налепленными сверху уродцами из карболита. Игрушку вместе с коробкой мне отдали за три тысячи рублей. Я прикинул, что если Кособуцкий откажет, то просто продам ее за любые деньги в интернете и окончательно завяжу со всем этим мародерством.

Но Кособуцкий был в восторге.

– Я чувствовал, Миша, что ты прям создан для этого! Помню же, как ты мне в детстве травил байки про свою поляну и оживающие игрушки! – горячечно кричал он из телефона. – Сейчас, дай еще раз фотку посмотрю… Бля-я-я, да просто нулячая, с коробкой, с инструкцией! Ты понимаешь, что, даже коцаная, она легко за сорок ушла бы? А в таком состоянии я и семьдесят слуплю. Дорогой ты мой Миха, считать умеешь?! Четверть от семидесяти, а я еще и округлю в честь удачной сделки. Ты, брат, за полчаса себе двадцатку сделал.

Двадцатка радовала душу. Перед глазами, как в калейдоскопе, закрутились все нужные и не очень вещи, которые можно на нее купить. Потом я стал подсчитывать, сколько денег заработаю такими темпами к концу недели, месяца и года. В голове сделалось легко и пусто, и я бы, наверное, совсем уплыл в мир грез на лодке фантазии, если бы не жучок сомнений, здорово и тихо ее точащий. Сквозь выеденные прорехи сочился птичий пар, на котором проступал маршрут на дедову поляну…

Вечером я получил горячий заказ, и этот выезд стал мучительно тяжелым. Меня встретил пьяный старик с висящим на поясе мочеприемником. Большая четырехкомнатная квартира оказалась завалена жутким хламом, по стенам кочевали тараканы, дно ванны покрылось бурой гнилью, некогда белые шторы походили на простыни ходящего под себя больного.

Я вышел от старика морально надломленным, зато с коробкой, полной заводных медведей. Выглядели они скверно: растрепанные и грязные, с треснувшими глазами, отвалившимися язычками, болтающимися конечностями. Один из медведей держал в лапах эскимо. Другой – переломленную пополам балалайку. Третий – красный бочонок. Четвертый толок что-то в ступке. А пятый не держал ничего, а просто стоял в жуткой позе, будто неведомая сила переломила ему позвоночник и заставила танцевать. Механизм не работал ни в одном из мишек.

На выходе из подъезда мне повстречались двое. Не тонкий и толстый, другие, но тоже словно испускающие загробные вибрации. Я и раньше замечал людей, на которых посмотришь – и сразу знаешь, что он не может работать инженером или врачом, даже игрушки за покойниками вряд ли покупает. Такой человек – это чувствуется нутром, рептильным мозгом – покойников скорее производит…

По счастью, опасные люди не обратили на меня внимания и просто зашли в подъезд, оставив за собой невнятный шлейф тревоги.

Я сел в такси – теперь мог себе это позволить – и отчитался по телефону перед Кособуцким. Особой радости медведи у него не вызвали:

– Это игрушки Ленинградского завода металлоизделий. Очень популярные в семидесятых были. До комплекта, кстати, не хватает еще такого медведя-малютки, с детской бутылочкой. В общем, с оригинальными коробками, исправные, они кусков по пять-семь каждый стоят. Но тут почти лом, драные все, с поломанными механизмами. По тысяче-полторы, может, уйдут – чисто как доноры для реставраций. Много за них отдал?

Я заплатил за медведей пять тысяч и остался при своих. Видимо, чутья на великие игрушки во мне пока так и не проснулось.

– Кстати, тут еще такое дело, – продолжил Кособуцкий. – Ничего страшного, но сообщаю, чтобы знал. Мне тут один прикормленный мусорок звонил. Ты вчера, помнишь, на холодный к бабке ездил, у которой птичек взял. В общем, она окочурилась.

– Как окочурилась? – не понял я.

– Да ты не ссы. На всякий случай тебе сообщаю, вдруг как свидетеля потом спросят, а то я хер знаю, чё там по их протоколу положено. Бабка эта окна мыла и навернулась. Башкой об асфальт, все всмятку.

Я вспомнил тетю Римму, галчонка-Римчонка с нелепым пучком седых волос. В горле встал ком. Но тут в памяти молнией сверкнуло еще кое-что, и я сказал Кособуцкому убежденно:

– Не могла она, Юр! Она вообще окна не мыла. Сама мне говорила, что слабенькая и боится выпасть.

– Ну, значит, правильно боялась.

– Да нет же. Она бы точно не стала. Понимаешь, я тебе не рассказал, но тогда у подъезда встретил двух странных мужиков. Толстого такого, как колокольчик. И тонкого. Жуткие они были. Что, если…

– Так, Миша, слушай сюда и запоминай. – Голос Кособуцкого стал очень серьезным, и в нем что-то тоненько, как натянутая струна, задребезжало. – Если на заказе видишь таких, ну, как ты и сказал, жутких людей, они парами обычно, то все бросай на хер и сваливай. Не смотришь на них, не говоришь, упаси бог, просто разворачиваешься и делаешь ноги.

– Да кто они такие-то?

– Смотри, Миша, мы следим за игрушками мертвых, книжники – за книгами. А есть люди, которые пасут квартиры. И для них «горячий» заказ – когда человек остается совсем один, без родственников, зато с «зеленкой» на руках.

– Не понял. А что менты? Прокуратура какая-нибудь?

– Там обычно в курсе, большие люди в доле. Раньше и наших, и похоронных, бывало, просто так калечили, за то, что подвернулись. Сейчас другое время, как-то цивилизовалось все. Нас игнорируют, мы стараемся не отсвечивать. Ну и с клиентами они теперь чище работают, кому-то содержание дают, кого-то в пансионат вроде устраивают. Не убивают, не отжимают по беспределу, договора пишут. Иногда, наверное, случаются эксцессы, но тут наше дело – сторона. Ты, в общем, запомни: увидел таких ребят, сразу сваливай. Усек?

Разговор оставил гадостное ощущение. Больше не хотелось воображать графики с растущими доходами. А когда я расплачивался с таксистом, почудилось, что деньги в моих руках густо попахивают падалью.

Дома я расставил медведей рядом с птичками и заметил, что у одного из них потрескалась белая краска на кромке пасти. Казалось, что он взбесился и пустил пенистую слюну. Я долго лежал, всматриваясь в мертвые медвежьи глаза, и с тоской размышлял о том, что будет после меня. От белой краски останется пена, думал я, от кошки – запах впитавшейся в подъезд мочи, а от меня? Список игрушек, которые я выманил у несчастных стариков?..

Я проснулся от ощущения, будто что-то давит мне на грудь. Открыл глаза и увидел, что это тот самый медведь, парализованный в жуткой позе, с пеной на пасти. Я с трудом его поднял – он словно стал десятикратно тяжелее. Поставил обратно на тумбочку, и в этот момент его туловище лопнуло и через рану в плюше повалили прессованные опилки. И от них сладковато пахло тайной, затхлостью и лесом.

Опилки сыпались на пол и создавали такой же рисунок, как и тот, что шел по треснувшим фигуркам птичек. И мне почудилось, что я не существую, что мной просто ходят в настольной игре вроде «Большого космического путешествия», что сейчас я стою на клетке, приказывающей продвинуться по стрелке на дедову поляну, а я все никак не могу взять это в толк, потому что не читал инструкцию к жизни. И как только я это понял, мне вдруг стало как-то торжественно, правильно и легко.

Я вскочил с кровати, отыскал в шкафу рюкзак, свалил в него птичек и медведей – как в детстве, когда перед поездкой на поляну собирал все свои игрушки. Спустился по ступенькам подъезда великанскими шагами. В круглосуточном ларьке купил бутылку воды. И вызвал такси.

Поездка до пригородной остановки и пеший путь через лес слились в кашу. Я будто засыпал на несколько минут и снова просыпался. Чудилось, что меня, тетю Римму, Кособуцкого, старика с мочеприемником, родителей и деда растапливает в многоцветную массу. Потом из нас вылепляют странные предметы – двухголовых солдатиков, пистолеты изогнутой формы, деревья с плетущимися по земле руками-ветками. И все мы в одном игрушечном наборе, нам всем хорошо, тепло и дружно. А сквозь дыру в коробке-небе за нами по-отечески наблюдает исполинский пластмассовый глаз…

Я пришел в себя ночью на поляне. Все было как в детстве: такие же пахнущие сладостью травы, маленькие деревца, перекрикивающиеся птицы. Я подумал, что вот, сделал шаг по игровому полю, перешел на следующую клетку – дедову поляну и должен получить новые инструкции. Но инструкций не было – только деревья, звезды в небе, запах леса.

Я полежал на земле, разгрыз сладкую травинку, послушал ночь и начал засыпать. Вдруг мои уши уловили шорох, и через мгновение я опять ощутил на груди давящую тяжесть. Вывалился из сна – и увидел, что на мне сидит небольшой заяц, похожий на плюшевую игрушку. Его пуговичные глаза смотрели странно: одновременно жертвенно и злобно. Я подумал – а не сможет ли он разорвать горло человеку? – и заулыбался. А потом увидел, что у зайца по морде пузырится чудная, будто нарисованная пена.

Захотелось встать, но ничего не вышло: я был словно маленькая фишка, которую пришпилило магнитом к железной игровой поляне. Полез рукой в рюкзак, намереваясь достать бутыль с водой и сбить с себя зайца, но случайно зачерпнул в ладонь несколько птичек. Птички в руке мгновенно нагрелись, и мои пальцы стали в них немного утопать, точно в подтаявшем пластилине.

А потом птички ожили. Они тихонько завыли, словно отпугивающие злых духов филимоновские глиняные свистульки, и принялись голодно стучать клювиками по моей ладони. Сперва было щекотно, но вскоре частота и сила поклева увеличились, стало больно. И вот тогда я и убедился, что сплю: в обычной жизни я бы просто стряхнул с себя бешеного зайца; керамические игрушки не могут клевать до крови; да и сам я никогда не сорвался бы посреди ночи бог знает куда с одним только рюкзаком.

Успокоившись и приняв правила сна, я разжал ладонь, и птички полетели. Сперва они неуверенно набирали высоту. Но, освоившись, вдруг синхронно нырнули вниз, словно сбитые истребители. А потом врезались в сидящего на мне зайца.

Я вскочил, с груди на траву сорвался плюшевый комок с торчащими керамическими занозами. Заяц заверещал, и я увидел, как птички клювами принялись выдирать из его тельца сперва клоки меха, а после и куски мяса. Через мгновение заяц затих, перестал отбиваться и конвульсивно задергал лапкой. Одна из птичек тем временем бурила дорогу в его животе, глухо чирикая из парной требухи. Другая клевала затянутые поволокой глаза. А потом вдруг наступила тишина, свистящие мучители отвалились от растерзанного трупика и стали обычными керамическими игрушками. Изуродованный, будто сбитый на полном ходу машиной, заяц растекался по изумрудной траве красной кляксой.

Все произошедшее было жутким и нелепым – словно в «Пластилиновую ворону», любимый мультик детства, внезапно добавили макабра. Не покидало ощущение, что это был обучающий спектакль, кровавая инструкция на тарабарском языке, что наконец-то раскрылись секреты, которые нашептывали на этой поляне исполины из снов. Меня – малолетку – тогда ими просто дразнили или к чему-то готовили, а сейчас…

…А что было сейчас?

Я проснулся ранним утром, потянулся, вдохнул сладкий лесной воздух, пошлепал ладонями по тяжелой от росы траве, умылся. Встал, окинул взглядом дедову поляну, понимая, что вижу ее в последний раз, надел рюкзак. Вымоченная в росе рука чуть-чуть саднила, я посмотрел на нее и увидел ряд кровящих ранок. А потом, шагая, я едва не споткнулся о чудно изогнутый скелетик, будто бы отлитый из желтого пластика.

Домой я добрался к обеду. Хотел принять душ и поспать, но телефон истерично задребезжал, и Кособуцкий – в тот момент он показался мне существом из чужого мира – выдал новый, горячий, нет, по его словам, вулканически-горячий, заказ.

Умер бывший директор завода пластмасс. Того самого, на котором когда-то работал инженером-технологом мой дед.

К длинному трехэтажному зданию с красными буквами на фасаде у меня с детства было дурное отношение: я слышал, как мама говорила отцу, что производство отравило деда. А еще на похороны дедушки пришли много давних сотрудников, они ставили у гроба венки с надписями «От коллег по заводу пластмасс», и этот «завод пластмасс» был выложен такими же красными буквами, как и на здании. Поэтому мне, маленькому, трехэтажный коробок завода казался огромным подписанным гробом, в котором покоится отравленный гигант.

Дочь покойного директора – всклокоченная, нездоровая на голову женщина – вперевалку ходила по квартире и вещала непрерывным потоком, без пауз:

– Отберут теперь жилье как пить дать отберут как завод его выделил так мы тут папа и не приватизировал а мы с братом просили и вот мама умерла брат умер папа тоже умер а я что я одна теперь тоже умирать скоро ведь никому не нужна хоть бы в квартире бы своей умереть а не в подворотне…

– Так что насчет игрушек? – спросил я, тщетно пытаясь подавить жалость и неловкость. Потом добавил, вспомнив урок Кособуцкого: – Детки… будут играть.

– Нету игрушек не делали на заводе игрушки делали полужесткий и эластичный формованный пенополиуретан и полиуретановые эластомеры и пенополиэтилен физической сшивки и сшитые вспененные полиолефины и… – Женщина так монотонно произносила эти непонятные слова, что мне почудилось, будто она читает молитву пластмассовому богу.

Вдруг дочь директора, наклонив, подобно носорогу, большую голову, выбежала из комнаты, и я остался один. Огляделся и понял, что вокруг меня руины былого достатка. Все казалось старым, полуразвалившимся и потертым.

Женщина вернулась с двумя солдатиками, переделанными в бандитов, – в пиджаках вместо бушлатов, с толстыми цепями вместо жетонов военнослужащих, огромными телефонами вместо раций. Женщина протянула мне этих уродцев, и я заметил, что у нее на ладони отсутствовали линии, словно она была целиком отлита из пластмассы.

– Опытные образцы когда преобразовались в акционерное общество в девяносто четвертом хотели запустить производство новых русских игрушек но вместо дали линию для вакуумформования… – монотонно бормотала женщина.

Я не стал дослушивать, сунул солдатиков в карман, положил на стол две купюры по тысяче и, не прощаясь, вышел.

Лифта в доме не было, я спускался пешком. И, зайдя на пролет второго этажа, увидел на лестничной клетке двоих. Не толстого и тонкого, даже не их коллег с предыдущего заказа, но я сразу уловил исходящие от парочки знакомые тяжелые вибрации. Вспомнил совет Кособуцкого: немедленно уходить. Сгорбился, уставился вниз расфокусированным взглядом и зашагал по ступенькам. Сердце бешено колотилось. Я боялся и стыдился своей трусости.

– С хера ли смотришь, а?! – услышал я прокуренный, но неожиданно раскатистый, почти церковный голос. Поднял взгляд и увидел, что ко мне обращался огромный горбун с рябым лицом. – Вот, опять.

– Не нужно, – попробовал урезонить его лысый, с похожей на щетину обувной щетки бородой, напарник. – Идите, мужчина, по своим делам. – Это уже было мне.

– Не, я говорю, он меня прям срисовывает. Нормально вообще?! – Рябой точно сам себя распалял, его лицо с каждым произнесенным словом делалось злее и краснее. – Я жопой чую, он в той хате терся!

– Мужчина, а правда, вы с какой квартиры идете? – с хищным дружелюбием спросил у меня лысый.

Я запаниковал и назвал первое пришедшее в голову число:

– Из сороковой.

– Видал, чё несет?! Гондон, это первый подъезд, тут нету столько!

– Да, неувязочка. Скажите, мужчина, что вы делали в квартирке новопреставившегося?

И что-то во мне сорвалось. Словно я был игрушкой с заклинившим механизмом, изломанным медведем с мертвым взглядом, но сейчас заводной ключ в моей спине вдруг провернулся и привел в движение тайные шестерни.

– Пошли вон отсюда, стервятники!

Я сказал это и ощутил призрачное касание. Будто исполины из моих давних грез встали за спиной и возложили пластмассовые длани мне на плечи, науськивая в бой. Одно мгновение я нежился в теплоте этого рукоположения, а потом, получив прямой в челюсть, сообразил, что побьют не бесплотных гигантов, но видимого и осязаемого меня.

От следующего удара я сложился пополам. И услышал, как лысый проворковал рябому елейным голосом:

– А сломаем-ка мы мужчине ручку!

Задыхаясь, я перевалился через несколько ступенек, хотел позвать на помощь, но вышло лишь невнятное сипение, похожее на свист керамической птички. Я сунул руки в карманы, нащупал солдатиков и сжал, тщетно надеясь использовать их на манер свинчатки для укрепления кулаков. А потом мне прилетело ногой в живот. Я пошатнулся, упал и ударился головой о ступеньку.

Перед глазами плыло, мне показалось, что и сам я стекаю куда-то по лестнице. Но меня выдернули из потока: грубо схватили руку и попытались рывком отодрать ее от тела, словно я был разборной игрушкой. Потом предплечье придавило металлом. Секунды хватило, чтобы понять: руку вставили между прутьев перил, сейчас ее действительно будут ломать.

Я закричал, безуспешно попробовал освободиться и вдруг почувствовал, что солдатики нагрелись и будто стали мягче. Я сильнее сжал кулаки и понял, что передавил: один из солдатиков хрустнул и развалился пополам. В ту же секунду рябой выпустил мою руку, отшатнулся и вытаращил глаза. Его рот на мгновение обратился в кривую букву «о» – такую же красную, как на надписи «Завод пластмасс».

А потом рябого разорвало по линии пояса на две части и разбросало по лестничной площадке.

Лысый с недоумением посмотрел на сгорбленный обрывок напарника. Голубая сорочка на глазах окрашивалась в красный, болтался лоскут кожи с похожим на заводное отверстие гигантской куклы пупком, из заканчивающегося на уровне паха фрагмента била кровь и вытекали внутренности. Рябое лицо стало подобно посмертной гипсовой маске, а глаза страшно закатились, точно у игрушечного вождя индейцев, которого я видел в офисе Кособуцкого. Вторая половина разорванного рябого висела на перилах у самого окна. Стекло покрывала сеточка кровавых брызг, и я невольно подумал, что покойная тетя Римма наверняка побоялась его мыть.

– Как же так?! – жалобно спросил лысый, нерешительно пятясь.

Я ничего не ответил и просто показал ему второго солдатика. А потом, чувствуя, как мои пальцы уютно погружаются в податливую теплую пластмассу, одним движением переломил его пополам.

– Вот это я затупил, – говорил из трубки Кособуцкий. – Хотя логично же казалось. Раз мужик когда-то был директором завода пластмасс, значит, мог сохранить какие-нибудь игрушки. Ладно, фигня, работаем дальше. Сейчас пришлю еще заказик.

Я промычал в ответ что-то невнятное и сбросил звонок.

Ободранные медведи смотрели на меня счастливыми маслеными глазами, точно паства на неофита, наконец исполнившего то, о чем давно и настойчиво просил духовный вождь. Птички тоже выглядели неуловимо изменившимися: из их радостно распахнутых клювиков текла неслышимая хвалебная песнь то ли богу, то ли пророку и оракулу. Воздух в комнате полнился мелкой пылью, игрушечной святостью, запахами старой пластмассы и резины.

Я сидел в кресле и пытался осознать то, что произошло сегодня. Рациональных объяснений не находилось. Массовая культура наказывала обращаться при появлении иррационального к толкователю или проводнику: медиуму, сумасшедшему, Вергилию, хотя бы сайту в интернете. Но толкователя под рукой не оказалось, я был один на один с оживающими в моих руках игрушками. Оживающими не для затей и развлечений, как в кино и детских фантазиях, а для… Для чего? Для разрывания негодяев? Для жертвоприношений игрушечному богу?

Я протянул руку и обхватил драное тельце медведя с поломанной балалайкой. Подержал так несколько секунд, готовый мгновенно разжать хватку, если потребуется. Не знаю, чего я ожидал. Что медведь начнет бренчать на своем неисправном инструменте? Что он попытается укусить меня беззубым потрескавшимся ртом? Или что мои пальцы ощутят потустороннее тепло и провалятся в размякающее медвежье тельце? Но не происходило вообще ничего.

Телефон громко звякнул, и я кубарем вкатился в реальность. Кособуцкий прислал адрес заказа, и я, не понимая, что мне с собой делать, собрался, вышел, сел в маршрутку и поехал.

Из квартиры клиента я уходил c тяжело колотящимся сердцем. В одной руке я держал большой пакет, в другой – розовый игрушечный пистолет с огромным спусковым крючком, похожим на шкуросъемный нож. Руку с пакетом потряхивало от напряжения, будто он тянул на добрых полсотни килограммов, хотя вес улова в нем вряд ли достигал и двух. Это была электромеханическая игра «За рулем», точно такая же, как та, что много лет назад купил и потерял вместе с жизнью мой отец.

Я ехал в лифте и думал, что между всем этим есть какая-то жуткая связь, растянувшаяся на десятилетия. Дед, показавший мне волшебную поляну, на которой оживали солдатики и мягкие гиганты нашептывали тайны, умер, принеся себя в жертву пластмассе. Отец погиб, когда купил мне настольную игру. Сын – то есть я – теперь тоже нес бремя игрушечных трудов. Мы словно были невольными служителями и мучениками таинственного культа, проводниками непостижимой пластмассовой воли…

Додумать эту мысль не удалось. Дверцы лифта разъехались, и взору открылись стоящие в паре метров от меня давешние толстый и тонкий. Я попытался сделать шаг назад, но ноги подкосились, и я едва не рухнул на заплеванный пол.

– Надо поговорить, – непререкаемым тоном сказал тонкий.

А я вдруг почувствовал, что пистолет в моей руке раскалился, а пальцам стало нестерпимо больно. Как в детстве, когда мы поджигали полиэтиленовые пакеты, а потом капали с них огнем на мокриц, представляя, что устраиваем орбитальную бомбардировку инопланетянам. Иногда в пылу сражения мы бросали следить за состоянием оружия, и огонь поднимался до самых пальцев, намертво прижигая к подушечкам полиэтиленовую корку.

Страх покинул душу, и я бездумно наставил на квартирных мародеров игрушечный пистолет. Толстый сладко заулыбался. Тонкий молниеносно дернул руку под плащ. А мне вдруг представилось, что мое смешное розовое оружие идеально подходит для свежевания этого зверья – стройного оленя и раскормленного хряка. И я надавил на шкуросъемный спусковой крючок.

Несколько раз плеснуло пластмассовым огнем, словно горящий пакет из моих жестоких детских забав вдруг освоил горизонтальную капель. Мокрицы, пытаясь укрыться от орбитальных бомбардировок, обычно сворачивались в бронированные шарики, похожие на мячи из настольных игр. Но толстый и тонкий так не умели.

Отсекая – точно кулисы – финал огненного спектакля, передо мной сомкнулись створки лифта. Я несколько раз панически нажал на кнопку – они открылись вновь. И я увидел застывших в жутких полупоклонах толстого и тонкого. С них содрало вместе с волосами и кожей одежду, и они теперь напоминали медицинские манекены, демонстрирующие мускулатуру человека. Поверх красно-бурого рельефа шла едва заметная полиэтиленовая пленка, словно ошкуренных толстого и тонкого посмертно подвергли ламинированию.

Стоял резкий запах – такой, будто на гриле зажарили стейки, не вынимая из пакетов. Эта вонь въедалась в побелку, подмешивалась в зеленую краску стен, заглушала пропитавшую подъезд кошачью мочу многолетней выдержки, и я понял, что подарил толстому и тонкому бессмертие.

Кто-то вызвал лифт, и он, натужно покряхтывая, пополз по тросам вверх. Я поспешил выйти из подъезда, чтобы меня не застали возле ошкуренных трупов.

Снаружи было свежо и ветрено. Я продышался, хотел вызвать такси, но подумал, что глупо светиться там, где совершил убийство. И тогда меня посетила безумная идея. Я залез в пакет, достал похожую на старую дедову «Волгу» машинку из игры «За рулем». Сжал в ладони, дождался, пока она стала немного пластилиновой, а затем провел по предплечью другой руки – словно проехал по поросшему волосяными кустами кожаному бездорожью.

Через мгновение во двор беззвучно вкатилась такая же точно машина, но нормального размера. Я влез на заднее сиденье, попутно отметив, что номерной знак растаял, потек и не читается. Шофер со спины напоминал то ли коричневую гору пластика, то ли бесформенного карболитового уродца из игрушки «Катание с гор», и я порадовался, что не вижу его лица.

Машина остановилась ровно возле моего дома, хотя я не перекинулся с водителем и словом. Вообще не был уверен, что он способен говорить. Я поднялся к себе, упал на кровать и крепко заснул.

Разбудил меня телефонный звонок.

– Юра, – сиплым спросонья голосом начал я, – на заказе пистолет выкупил и игру «За рулем». Вряд ли они особо великие, нету, похоже, у меня чутья, но…

– Миша! Миша! – оборвал меня Кособуцкий. – Забудь, на хер, об игрушках. Надо валить. Я уже всем своим агентам написал, а тебе лично звоню, потому что эти тебя, походу, в чем-то подозревают. У них четырех человек убили, и, прикинь, ровно там, где были твои заказы. Какие-то, бля, разборки в стиле девяностых. Тут никто за нас не впряжется, всех в расход пустят. Я сам прямо сейчас беру жену и дую из города, пока не утрясется.

– Юр, а скажи мне, где они обычно сидят?

– Хочешь идти объясняться? Вообще не вариант. У них с двух полевых бригадиров кожу содрали. Кожу, Миша! Какие тут объяснения.

– А все-таки?

– Бля-я-я… В общем, они лет пять назад то ли

выкупили, то ли отжали завод пластмасс. Тот самый, да. Теперь там офисы, правление. Они ж не просто какие-то черные риелторы. Там солидные люди, группа компаний. Владеют жилыми комплексами, торговыми центрами, концертными залами. Я знаю, что ты и мокрицы не обидишь, но они-то не знают. Ладно, сам думай.

– Вообще-то я устраивал мокрицам буквальный геноцид, – сказал я, но Кособуцкий уже сбросил, как-то вдруг жалобно всхлипнув, звонок.

Я растерянно смотрел на стоящих вперемежку птичек и медведей и не знал, что делать дальше. Спросил:

– Мне бежать из города?

Игрушки промолчали.

Потом спросил:

– Сражаться?

В душе теплилась надежда, что медведи сейчас разом заведутся и закивают головами, а птички единодушно выдохнут из клювиков певучее «Да-а-а!» Но игрушки опять промолчали. То ли пластмассовый бог посчитал своего мясного иезуита второсортным вспомогательным устройством вроде керамических и плюшевых служек. То ли он наелся и спал. То ли я вообще все неправильно понял.

И тогда я сделал то единственное, что подсказала мне интуиция: вышел из квартиры, дождался, пока машинка из «За рулем» начнет таять в руке, и прокатил ее по запястью. Когда у подъезда остановилось уже знакомое мне авто, я просто упал на заднее сиденье и отдался на волю карболитового водителя.

Через пятнадцать минут мы приехали к зданию бывшего Дома быта, в котором располагалась крошечная империя Кособуцкого.

Дверь в офис оказалась заперта. Я было подумал, что Кособуцкий, придерживаясь плана, уже мчит из города в своем красивом БМВ и что скоро он снова станет выкладывать фотографии с Тенерифе и Майорки, хвастаться бассейном и безукоризненной грудью жены. Но что-то тревожное сочилось из щели под дверью и мешало мне воображать эту нуворишскую пастораль.

В конце коридора показалась уборщица.

– Теть Нюр! – крикнул я ей, на ходу изобретая ложь. – Юра тут забыл кое-что, сказал, чтобы я срочно забрал. Скажите, у вас нет ключей?

– Ой, нету, нету! – всполошилась уборщица. – Но на стойке у Палыча есть. Сейчас принесу, Мишенька.

Я сперва удивился, что она помнит, как меня зовут. А потом сообразил, что и я ее, кругленькую, с пахнущим старым комодом и оладьями именем, тоже хорошо запомнил.

Нюра никак не могла попасть ключом в замочную скважину – что-то словно мешало. Но потом все получилось, дверь щелкнула и распахнулась, и мы увидели лежащего на полу убитого Кособуцкого с зажатой в руке мобилкой. Его изобретательные мозги вытекали через пулевое отверстие вместе с кровью на грязный линолеум, расчерченный квадратиками. А глаза виновато и блаженно смотрели на шкаф с солдатиками и конструкторами, будто в последнюю секунду Кособуцкий решил покаяться перед игрушечным богом за стяжательское извращение его пластмассового учения.

Нюра коротко охнула, побледнела и зашаталась. Я поддержал ее под локоть. Потом она побежала обратно к охраннику, а я, переступив через кровавый ручеек, подошел к шкафу с игрушками. Полистироловый Буратино смотрел на меня из глубины полки с жадной тоской. Я только сейчас разглядел, что на его игрушечном теле нарисованы черные джинсы и коричневый кардиган, а волосы на голове лежат зализанными на прямой пробор. Буратино словно был агентом, пришедшим договариваться о посмертной судьбе игрушек Кособуцкого.

Я взял из шкафа огромный пластмассовый гранатомет РПГ-7, порылся в кармане и вложил в полистироловую ладошку тысячу рублей. Чуть подумал, достал всю оставшуюся наличку и карточку, на которую Кособуцкий переводил мне деньги, и бросил их на старательно изображавшего скорбь Буратино.

Мне даже не пришлось катать по руке машинку – автомобиль с растаявшим номером сам дожидался меня у Дома быта. Я сел на переднее сиденье, повернулся к шоферу, посмотрел в его покрытое трещинами, полустертое, лишенное глаз и рта карболитовое лицо и назвал адрес.

Я понял, почему перерождение завода пластмасс прошло мимо меня. Внешне здание не изменилось, даже надпись «Группа компаний» на фасаде была выложена такими же красными буквами с чуть кривоватой «о». Фамилия владельца, располагавшаяся ниже, вилась нечитаемым каллиграфическим шрифтом. Все это выглядело так, будто паразит выел изнутри организм носителя, но сохранил для маскировки нетронутую оболочку, пусть и осквернив ее своей ведьминой меткой. Словно, осенило меня, кто-то применил на заводе прибор для замены судьбы.

Пока я доставал из машины гранатомет, все размышлял о том, что игрушка, по сути, – священный символ. О ней мечтают, на нее молятся, потом ею играют, соблюдая ритуалы с такой истовостью, будто исполняют религиозный обряд. А ведь если что-то тысячелетиями окликать, однажды оно может и отозваться.

Я понятия не имел, как стреляют из РПГ-7. Предположил по масскультурной памяти, что его кладут на плечо.

Из здания бойкой иноходью выбежали несколько мужиков. От них, как и от толстого и тонкого, лысого и рябого, остальных мародерских «двоек», ощутимо тянуло смертью.

Мне грубо закричали. Я проигнорировал – куда сильнее волновало то, что РПГ-7 на плече не нагревается и не становится мягким. А мужики уже бежали ко мне, чем-то размахивая и злобно лая. Гранатомет не пробуждался, и я с досадой думал, что игрушка слишком большая и у меня не хватает сил для ее жизни.

А потом что-то щелкнуло, будто машинка на пружине из сна, в котором мы с отцом убивали игрушечного пешехода, – и я понял, что в меня выстрелили. В груди стало жарко, а потом каким-то невообразимым образом этот жар перекинулся на гранатомет. Щелкнуло еще, горячее застряло в животе, а игрушка вдруг начала податливо плавиться на плече, словно подпитываясь моей уходящей жизнью.

– Да не дохнет этот гондон! – завопил кто-то в злом отчаянии.

А дальше я принялся остервенело жать на спусковой механизм, и все слова потонули в громе чудовищных разрывов.

Потом я ощутил слюнявый свинцовый поцелуй где-то возле виска. Почувствовал, как становится вязко и дремотно и мысли начинают подтекать, будто капли пылающего полиэтилена. Гранатомет выпал из моих ослабевших рук, а на плечи мне вдруг стали опускаться твердые ладони – одна за другой. Почудилось, что это герои детских снов пришли увидеть, как я справил огненный обряд их пластиковому богу.

А ведь тут было на что посмотреть! Из красивого, словно отлитого из рыжего поликарбоната снопа пламени выбирался пластмассовый гигант с похожими на исполинские пуговицы глазами. Его шарнирные руки ломали крышку горящего гроба, оскверненного надписью «Группа компаний». Земля ходила ходуном, и в унисон выли – будто тысячи керамических птиц – сирены и люди.

А потом на бесформенных лицах стоящих за моей спиной гостей оплавились маски и проступили морды истрепавшихся игрушечных зверей. Эти звери бесновались; они праздновали то, как вынудили дурачка предать пласты мяса ради пластмасс. Они рассказывали мне скрипучими голосами, что сбившую много лет назад человека с игрой «За рулем» машину так и не нашли – ведь у нее был растаявший номер. Ликовали, что совратили и загубили целый набор, полную упаковку людей – деда, отца и сына. Кричали мне, визжа, словно заводные гиены, что мир сгорит в реках полиэтиленового апокалипсиса. И напоследок, уверенные, что эти знания уже не применить, издевательски рассказывали, как в действительности играть прибором для обмена судеб.

Я страшно расстроился: выходило, что там, где кончались земные ублюдки, начинались ублюдки оккультные. Первые обманом отбирали у людей игрушки, квартиры и жизни, а вторые – души… Я не успел додумать эту мысль, потому что один из демонов лизнул мои глаза, и они вытекли полиэтиленовым огнем. Другой подышал мне в уши, и их залило жаром расплавленной пластмассы. Крики, жар, разрывы и огонь мгновенно выключились. Меня стал обволакивать черный кокон теплого ничто.

Очень досадно было уходить, понимая, что тебя использовали и обманули, что все важное оказалось выменяно на пластиковую мелочь. Но, когда от мира вокруг уже осталась точка, похожая на единичку на кубике из настольной игры «Большое космическое путешествие», я вдруг почувствовал, что могу провернуть свою самую лучшую сделку. Визжащие демоны просчитались: мне не требовались ни зрение, ни слух, ни люди для обмена.

Юра Кособуцкий, мой детский друг второй категории, был бы в восторге – во мне наконец-то пробудилось чутье на великие игрушки.

Я вытянул, согласно обретенной инструкции, указательный палец. Вслепую направил его – словно крошечный пистолет – туда, где буйствовал пластмассовый гигант, и трижды выдохнул, умирая:

– Пуф… пуф… пу…

А потом с удивлением взглянул на этот потрясающе непластмассовый мир своими колоссальными пуговичными глазами.

Бес № 9

Екатерина Белугина

Лихо

Раскуроченное свиное нутро воняло несносно. Богдана уже вырвало раз кислой прогорклой желчью, но от запаха теплых еще потрохов снова подкатил к горлу горький ком.

Неподалеку, под дрожащей кроной старой осины, виднелся колодезный остов. Питьевой воды в нем не водилось издавна, только колыхалось на дне что-то мутное, зыбкое. Из острога за лесом доносились пьяные крики проклятых свеев.

– Пошибче давай, – сказал староста. – Вдруг кто углядит, чем мы тут занимаемся.

Богдан сплюнул. Поглядеть-то было на что, это верно.

Староста Мирон Тяпкин явился вчера в Богданову стылую избу и спросил с порога прямо:

– Долго ли терпеть будешь, Богдан?

Не заметил в потемках петли взмыленной. А Богдан и правда устал терпеть, одолели образы гнусные, вешаться готовился.

– Чего тебе? – отозвался он.

Мирон был приземистым и толстым, купцовского вида, в общем. Как только воевода свейский острог занял, Мирон к нему кланяться пошел, собака. А тот послал его назад: командуй, мол, своей деревней, а в острог не лезь.

Мирон и не лез.

До тех пор, пока воевода не повесил на него тягло. В тот же день свеи, распевая дурные свои песни, прошлись по селу. Тягло собирали добром, хлебом и девками пригожими. Так и увели среди прочих Марью Богдановну, тринадцати лет от роду. Кто из мужиков покрепче был, те вступились. Свеи их проучили, половину так насмерть. Богдан три дня провалялся в дровнике на голой земле, на четвертый встал и пошел к острогу.

– Сколько они над тобой потешались, ну вспомни, – увещевал Мирон. – Били, навозом конским кормили. А девка! Ты о дочке подумай!

– Только и делаю, что о ней думаю. Вот. – Богдан указал на петлю. – Надумал.

Мирон только тогда петлю разглядел и вроде даже обрадовался, в глазках искры заплясали.

– Это ты брось, – сказал он вкрадчиво. – Это ты о себе только думаешь. Знаешь ведь, есть одно средство. А ты, раз дело богохульное собрался вершить, так уж лучше верши во благо деревни.

Богдан пусть и туго соображал после побоев, а все ж домыслил, чего такое Мирон имеет в виду.

– Позови лихо, – продолжал нашептывать Мирон. О лихо только шепотом и можно, говорят. – Оно управится со свеями, а ты дочку вызволишь. Позови, Богданушка, ради нас всех. На колени встану пред тобой, коли попросишь.

И действительно, заваливаться стал, вернее вид сделал, а сам закопошился в одеяниях.

– Не надо на колени, – ответил Богдан. – Сказки это все сказочные. Нет тут никакого лихо.

В уме сам собой зашептал бабкин кичливый голос: «Есть. Есть тут лихо».

Мирон быстро принял прежний купцовский вид: пузо выпятил, губы надул.

– Как это нет? Твоя ж бабка его сюда и привадила. Мы с тобой еще мальцами были, когда на той стороне леса полегла рать посполитая. Сама себя исколошматила. А бабка Прасковья накануне свинью к погосту увела. Забыл, что ли?

Не забыл, чего уж, такое не забудется. Бабка-то на ум была тепленькая, за внуком не следила, то и дело бормотала разное.

«Свиные потроха, чтоб свеженькие были; лапу птичью, чтоб покрупнее; ком грязи, в него монетку положить абы какую; слова заветные; и покушать, но это уж когда выберется».

Проще бы веревку на шею, тоскливо подумал Богдан. Но Марька-то как же? У Мирона дочку тоже прибрали свеи, только не слишком-то горевал староста, да и младшие у него подрастали, а Богдан одинехонек остался. И правда, пусть их лихо всех возьмет. Не все ж ему своею бедой упиваться, пускай и остальные хлебнут.

– Свинья нужна, – сказал Богдан.

В пустой, одичалой без девичьего пригляда избе голос прозвучал приглушенно и мертвенно, точно из земляного подпола.

Мирон кивнул неуверенно, как будто не ожидал, что Богдан согласится:

– Ага, ага… – Он сглотнул, подавился слюной и, прокашлявшись, добавил: – Свинью раздобуду. Еще чего?

Богдан назвал, надеясь, что правильно все упомнил…

Бабка его за родню не считала, ничего не объясняла, не показывала, говорила только, что внучки ждет. Да только померла прежде времени. В ту пору волки по околицам промышляли, лютые совсем стали по зиме. Утащили бабку, а голову ее обглоданную потом катали по лесу всей гурьбой.

Богдан не горевал. Отмыл избу от застарелой вони, подлатал печь, привел невесту из соседней деревушки. Через год появилась Марька. И жить бы да радоваться, но Богдану чудился подвох. Молодую жену ласкает, а в ушах сиплый стон, который слышен иногда со старого погоста. Марьку по пушистой головке гладит, а самому видится голова бабкина. Безглазая голова, до кости обглоданная.

Свинью староста раздобыл быстро, лапу птичью тоже, по виду петушиную. И как свеи такое богатство упустили? Умел Мирон договариваться, тут уж не убавить.

Грязи кругом немерено. В грязь Мирон вложил полушечку, рубля пожалел.

На покушать репу подгнившую принес. М-да… Ну да ладно.

– Дальше чего? – спросил староста, когда Богдан закончил потрошить свинью.

С каждым мгновением сумерки давили все сильнее, поглощали звуки, стелили над просевшими могилками туман. Небольшая рябиновая рощица отгораживала погост от деревни, иногда оттуда доносились звуки одинокой ночной птицы. Мирон с каждым окриком оглядывался и крестился. Заброшенный погост – место дурное, на таком не стоит ночами промышлять. А вот же пришлось.

– Дальше бадью подставляй.

Мирон осторожно приблизился, подал бадью. Богдан снова сплюнул.

– Подставляй, говорю!

Староста нехотя сделал, что велено, напыжился весь. Богдан покосился на него:

– Не передумал?

Видно было, что страшно купчишке. И все же прежнего почета хотелось ему сильнее, раз мотнул курчавой головой. Как знать, куда Мирона лихо заведет. Куда оно заведет их всех.

Богдан затолкал потроха в бадью, докинул петушиную лапу, шмат грязи с монеткой. Привязал к бадье веревку, из трех сплетенную, и оттащил к колодцу, поставил на край каменной кладки.

– Кто копал-то? – спросил Мирон из-за плеча.

– Люди лихие. И кости их рядом. Оттого и лихо прижилось.

Или прижилось оно оттого, что бабка прикормила требухой. Или вечно тут обитало, дожидалось такой вот бабки. И такого вот Богдана…

Богдан осторожно подтолкнул бадью, припуская веревку. Очертания бадьи быстро поглотила чернота. Остался только липкий холодный смрад, который источала мерзкая подать. С глубины к нему потянулись запахи гнилой сырости и чего-то еще, прогорклого и склизкого. Стоило только вдохнуть его, тут же проникло в гортань, осело на языке густой кислой пленкой. Снова едва не вывернуло, но Богдан сдержался. Отошел от древнего колодца, дождался, когда раздался тихий плеск, и потянул на себя, приговаривая:

– В старом гнезде, на другой стороне птица сидит, клад сторожит. Ту птицу зову, беды скликаю… – Отдышаться пришлось, затяжелела бадья. – Мой род не тронь, дверь обойди стороной. Встань за околицей, верной неволицей стань.

Стало казаться, что из колодца сочится темень.

Бадья билась о каменные стенки, глухой клацающий звук устремлялся в разбухшее небо.

– А что за клад-то? – спросил Мирон.

Ладони точно огнем обдало, чуть не выпустил Богдан веревку.

– Чего?! – просипел. – Подсоби лучше. Тяжко.

Мирон руки в бочины упер.

– Нет уж, – сказал. – Я свинью притащил, петуха зарезал прежде положенного. Остальное давай-ка сам.

Собака, чего еще про него сказать. Наконец клацнуло у самой каймы. Богдан подошел, перебирая веревку руками, ухватил бадью, вытянул.

– И где? – спросил издали Мирон. – Где лихо-то?

Лиха в ведре не было. Не было и свиных потрохов. Петушиная лапа была, грязь была, потрохов не было. Богдан не знал, радоваться или бежать, так и стоял, глазами хлопая.

Закинул еще раз.

Потянул, приговаривая. В этот раз бадья еще тяжелее показалась. Вытянул, а в ней одна лапа петушиная осталась. Мирон отошел подальше.

– Чего там? – спросил он.

Богдан скинул бадью в третий раз. Слова сказал, начал тянуть. Веревка проскользнула раз-другой, под ладонями точно углей рассыпали.

– Помоги, зараза! – простонал он, но Мирон с места не сдвинулся.

– Какой клад? Бабка чего про клад говорила? – спросил староста снова.

А Богдану не до болтовни. К веревке словно не бадья пустая привязана, а камень трехпудовый.

– Беды людские, – смог выдавить он. – Хворь. – Рванул веревку на себя, перехватил. – Война. Голод. – Перехватил снова. – И смерть.

Тело колотило от натуги, предплечья пульсировали, пальцы вовсе онемели. Богдан развернулся к колодцу спиной – так, чтобы веревка по плечу прошла, намотал конец на обе руки и что было силы пошел вперед.

– Богданушка… – промямлил Мирон. – Я, наверное, передумал.

– Поздно. – Богдан сделал еще шаг. – Поздно, Миронушка.

Он слышал, как там, позади, в темноте, деревянная бадья колотится о кладку. Как что-то тяжелое с влажным шлепком перевалилось на землю. Веревка резко подалась, и Богдан упал. Сел, поглядел на ошалевшего старосту.

– Я когда в острог пришел, свеи меня били и навозом кормили, то правда, – сказал. – А еще дочку вернули.

Сгусток черноты под ободом колодца шевельнулся, распрямил длинные конечности. Точно перья, измазанные дегтем, свисали с них чернильные ошметки.

Мирон стал отступать, кудахча что-то молитвенное, запнулся о мертвую свинью и упал.

– Замучили они ее до смерти, – продолжил Богдан. – Я хотел похоронить, как полагается. Но по-другому оно вышло, понимаешь.

«Внучкой мне будет, – нашептывало тогда из колодца лихо. – Отрадой, преемницей. А как захочешь увидеться, позови, как бабка звала».

Лихо поднялось, покачиваясь, схлынула с него темнота, подалась обратно в колодец.

Богдан смотрел на бледную фигуру и с каждым ударом сердца находил в уродливых, искаженных чертах сходство с дочерью. Ямочка на подгнившем подбородке, высокий лоб, теперь покрытый язвами, припухшая верхняя губа. Нижняя челюсть подрагивала, зубы запятнала гниль. Один глаз повернулся внутрь глазницы, так что наружу глядело сплошное бельмище. Второй запал, скукожился и почернел. Марья стояла совсем голой, ни исподнего, ни пеленки, в которую Богдан тело обернул, прежде чем в колодец бросить. Худая Марькина фигурка ссутулилась и головой слепо поворачивала.

– Батюшка, – произнесла Марья, и от звука ее голоса, скрипучего, жестяного, но все еще родимого, Богдана прошиб ледяной пот.

– Здесь я, – ответил, чуть погодя. – Здесь я, доченька.

Мирон закопошился возле свиной туши, ближе к Богдану подполз, зачастил в самое ухо:

– Богдан, ты это, слышь, пошли ее к свеям! Пусть выживет их, Богдан, пусть у них чума вскроется или еще чего. Слышь?!

Богдан слышал, но ответить не мог, смотрел на дочку. А Марька подалась к нему, шагнула кособоко.

– Покушать бы, батюшка, – молвила.

Мирон с Богданом переглянулись. Староста на миг задумался. Опомнившись, потянулся за репой, но быстро сник, и по тому, как задрожала у него нижняя челюсть, как расширились глаза, как тяжело, беспокойно заходила грудина, стало ясно, что Мирон догадался.

– Покушай, милая, – сказал Богдан, не отводя взгляда от старосты.

Мирон дернулся, пробовал бежать, но ноги его не держали, так что он полз. Полз и скулил, точно собака битая.

Марька задрала подбородок, вытянула шею. Мертвый глаз налился чернотой, а белый заворочался в своем ложе, обернулся зрачком наружу. Марька медленно ступила в темноту рощи, в которой скрылся староста. Очень скоро оттуда раздался вопль.

Богдан зажал уши ладонями, взглядом уперся в каменную кладку колодца, чтобы ненароком не увидеть, как мечутся две тени в тихой роще.

Когда бабка в тот раз позвала лихо, чтобы рать посполитую положить, Богдан неподалеку притаился, за рябиновым кустом в овражке. Прасковья споро, будто и не в старчестве дремучем пребывала, вытащила из колодца тощую, истлелыми тряпками обернутую бабу. Длинные седые космы спадали той бабе на бледное лицо, но все же Богдан смог разглядеть, что глаз у нее всего один, там, где у прочих брови сходятся. Страшный белесый глаз вертелся в глазнице, то на эту сторону глянет, то на ту, где клад остался. Пальцы у нее на ногах завернулись внутрь стопы, словно это не пальцы, а совиные когти.

– Там и покушаешь, – сказала Прасковья, и лихо покорно склонило голову, мотнуло седыми паклями по глинистой земле и пошло следом на искривленных ногах.

За его поступью глина ссыхалась и трескалась, трава чахла и на глазах превращалась в перегной, а лихие мертвецы, однажды захороненные на погосте, царапали землю и стонали. Богдан, сидя за кустом рябины, неистово молился всем святым зараз, чтобы миновала его поступь лихо. Но, видать, даром не прошло.

Марья вернулась быстро. Измаралась вся, зато посвежела. Богдан смотрел на нее с умилением, поднялся навстречу.

– Доченька, – сказал, вложив в голос всю свою отцовскую нежность.

Марья подошла ближе, улыбнулась почти как прежде:

– Пойдем, батюшка, свеев гнать. Только бабушка просила кладик прихватить. Пусть погуляют беды по волюшке.

Из колодца дохнуло мертвечиной, а следом над деревней пронесся сиплый лихой свист.

Черт № 5

Дмитрий Лазарев

Куколки

1

Фильм показывают голливудский, глупый до ужаса. Актеры мускулистые, сплошь в татуировках и пирсинге, с крашенными в яркие цвета волосами (наверное, чтобы зрителю было проще их различать). Реплики пафосные и бестолковые. Все без конца гоняют на огромных рычащих тачках – такие в Америке еще называют маслкарами. Гонки сопровождаются перестрелками, взрывами и падающими вертолетами. Главные герои с дьявольским везением раз за разом выкручиваются из самых опасных ситуаций, чтобы немедленно попасть в новую нелепую передрягу…

Скукота, короче говоря. Впрочем, я сюда и не за фильмом пришел.

Зал заполнен едва ли на четверть. То ли качество кинопродукта слишком низкое даже для невзыскательной публики, то ли причина в позднем времени сеанса. В любом случае меня ситуация полностью устраивает. Охотиться удобнее всего именно так. Неприятно, когда кто-то поднимает шум и приходится прерываться… Хотя происходит такое нечасто. Людям непросто понять, что они видят. Я же не какой-то книжный кровосос, в самом деле.

Мое привычное место – в верхнем углу зала, возле самых дверей. Отсюда открывается хороший обзор на спускающиеся ряды кресел. Лица зрителей обращены к экрану, затылки торчат над мягкими спинками. Я неторопливо осматриваю зал.

Влюбленная парочка на шестом ряду выглядит многообещающе – они счастливы, вокруг голов плавает переливающийся перламутром и нежным бисквитным цветом морок. Я присматриваюсь внимательнее и причмокиваю от досады. Эти двое вместе совсем недавно, их счастье еще не успело взварить достаточно густых, настоявшихся воспоминаний. Среди лакомого перламутра проскальзывают стальные нитки прошлых разочарований, боли и обиды. Парня жестоко предала предыдущая девушка, и его воспоминания по-прежнему горчат, как кофейная гуща. Его соседка выглядит повкуснее, но ее память отравляют мысли о больной бабушке, за которой приходится ухаживать. Образы лежащей в темной, пропахшей лекарствами и мочой комнате старухи отдают чем-то кислым и прелым.

Справа от меня, в самом центре последнего ряда, сидят еще двое. Парень с синими волосами и кольцом в носу, симпатичная вертлявая девчонка. Я чувствую их отчетливую неприязнь, сквозящую в мою сторону. Морок образует пузырящуюся красную, с преобладанием карминного и бургундского, шапку вокруг их голов. Цвета злости и страсти. Эти двое пришли на поздний сеанс отнюдь не за фильмом. Синеволосый явно рассчитывал на минет от своей подружки, но усевшийся неподалеку придурок спутал их планы. Я не хочу травиться миазмами раздражения. Эти двое тоже не подходят.

Без интереса скольжу взглядом по группе подростков, оккупировавших центр зала. В них много жизнелюбия и задора, но завязывающиеся в глубинах мозга воспоминания поверхностны и скучны. Фастфуд, а не нормальная еда, насыщение от него будет таким же простым и бесхитростным, как и плавающие в юных головах мысли и мечты. Морок вокруг подростков мигает канареечно-грушевым цветом, ярким, как неоновая вывеска. В юности, неискушенный и тянущийся к новому, я выпил множество подобных воспоминаний, но с тех пор прошли годы. Голод внутри требует более изысканной пищи.

Лишь со временем начинаешь ценить по-настоящему сильные чувства. Распознавать мельчайшие оттенки вкусов, наслаждаться в полной мере всем градиентом ощущений… Светлые воспоминания, настоянные на боли, пережитые и отложившиеся на подкорке, будто запасы меда в пчелиных сотах. Патока тяжелых побед после череды разочарований. Сладкий нектар любви к долгожданному, выстраданному ребенку.

По человеческим меркам я совсем не старик. Мне двадцать один год, но постоянная диета из чужих воспоминаний, чувств и мыслей делает меня старше. Я ем и обычную человеческую еду (воспоминания не калорийны, как ни крути), но именно на этом коктейле взращена моя личность. Я – не человек, я – нечто большее.

Жующий попкорн из огромного бумажного пакета толстяк одинок и несчастен. Его окутывают сизые, кобальтовые и льняные тона. Отрава, а не здоровая пища. Мужчина в очках на третьем ряду так увлечен фильмом, что даже подался вперед. Над лысеющим затылком вьются неприятные оранжево-ржавые вихри. Он вожделеет актрису, исполняющую главную женскую роль, и его неудовлетворенная похоть смердит. Поскорее скольжу взглядом дальше, пока не нахожу седеющего мужчину, витающего где-то в своих мыслях. Заинтересованно присматриваюсь.

Седеющий мужчина неизлечимо болен – карцинома, обнаруженная слишком поздно, пожирает щитовидную железу. Но он счастлив, ведь неделю назад помирился с единственным сыном, которого не видел много лет. Сегодня сын привез в гости девушку и подарил отцу билет в кино. Мужчине не интересны ни тачки, ни татуированные качки. Он понимает, что сыну нужна свободная на несколько часов жилплощадь, но он все равно рад усталой, щемящей радостью. Светлые воспоминания плавают вокруг молочным, с миндальными оттенками пузырем.

То что нужно.

Стараясь не привлекать внимания, крадусь по лестнице к седьмому ряду. Мне везет – позади намеченной жертвы много свободных мест.

В принципе я наловчился брать свое даже при посторонних, но жизненный опыт приучил к осторожности. Однажды, несколько лет назад, я чуть не попался – кто-то из сидящей неподалеку компании взрослых мужчин заметил движение хоботка. Пришлось убегать со всех ног. Особенности, с которыми я родился, позволяют проникать в человеческие воспоминания и пожирать их, но в остальном мое тело так же слабо и хрупко, как и у обычных людей.

Седеющий мужчина грезит в своем кресле. Его затылок уже перед самым моим носом. Устраиваюсь поудобнее позади, как будто уставший зритель, облокотившийся на спинку переднего кресла. Приоткрываю рот, и наружу со знакомым щекочущим чувством выстреливает хоботок. Он впивается в основание шеи сидящего впереди человека.

Мужчина не реагирует – в момент укуса хоботок впрыскивает жертве коктейль из токсинов, замораживающих прокол. Я ощущаю, как тонкие жгутики внутри хоботка, извиваясь, устремляются внутрь головы, спеша подключиться к нервной системе.

Это самый восхитительный момент. Наши нервы обнажены, разумы соприкасаются, и мой мозг наполняется ярчайшими вспышками. Чужие воспоминания ракетным залпом бомбардируют сознание.

Жизнь седеющего мужчины долга и насыщенна. Морок мыслей вокруг головы позволяет прочесть лишь верхний, наиболее волнующий жертву слой. Жгутики внутри хоботка ныряют в самые глубины. Я вижу торжественную линейку, подростков в красных галстуках… Вижу красивую черноволосую девушку в белом платье у окна, открытого в ночь, она подходит ближе, и я чувствую накатывающее волнами возбуждение… Вижу новенькую, с блестящим хромированным рулем машину – седеющий мужчина, а в воспоминаниях статный усатый красавец, горд и счастлив обладать ею… Вижу крошечного человечка, беззубо улыбающегося из колыбели ладоней…

Никто в зале не обращает на нас внимания. Где-то там, в темноте, продолжается фильм. Жующая, гогочущая толпа невосприимчива к амброзии и потребляет дешевый эрзац. Мне было бы их даже жаль, не будь я обдолбан, как последний наркот.

Ничего не торкает сильнее, чем это. Мы развалились в креслах, словно двое утомленных путников. Седеющий мужчина откинулся назад, он без сознания – столь грубое вторжение в мозг не проходит бесследно. Я выгляжу спящим, но внутри я лечу.

Никогда не травил себя наркотиками, но, судя по старым фильмам, это оно. Эйфория. Приход. Страх и ненависть в Екатеринбурге… Мой мир взрывается ярчайшими красками, каждая клеточка дрожит, сознание отрывается от тела и воспаряет к потолку. Я наблюдаю нас сверху – двух жалких букашек на гигантской поверхности планеты. Я велик и могущественен, я – ужас, летящий на крыльях ночи, я – всевидящее око…

В какой-то момент содрогаюсь от проскользнувших в воспоминаниях горьких ноток – смерти старой матери; развода с уставшей, погрузневшей женщиной, в чьих волосах видны первые белые пряди; кабинета врача, озвучивающего страшный диагноз… Но сладких ноток больше, они выдержаннее, они пьянят. Сизо-серые переливы остающихся плохих воспоминаний говорят о том, что все добро высосано без остатка.

Сверху я наблюдаю, как человечек коротким движением высвобождает хоботок и откидывается в кресле. Мое сознание давно вырвалось из тесной коробки кинозала, покинуло холодные стены торгового комплекса. Я парю где-то в стратосфере, с необычайной четкостью рассматривая собственную тщедушную фигурку бесконечно далеко внизу. Взгляд легко пронзает километры пространства, бетонные перекрытия и мягкую обивку стен. Я одновременно и там, и здесь.

Ночной заснеженный Екатеринбург сверкает огнями. Там, на Земле, угадываются тысячи теплых живых существ. Возникает соблазн раззявить пасть и слизнуть разом весь город, как сахарную пудру – с гигантского пирога. Эта затея кажется не просто выполнимой, но и совсем несложной. Жители города – просто рабочие трутни в муравейнике, корм для высшего существа…

Электрические разряды пронзают меня от макушки до кончиков пальцев, сладкая дрожь разливается по мышцам. Приход продолжается несколько минут, но кажется, будто он длится вечность. Потом я пикирую подобно стремительному ястребу и с ювелирной точностью ныряю обратно в оставленное тело. Я снова в зале кинотеатра, в подсвеченной широким экраном темноте, запертый в хрупком человеческом теле, – но ощущение всемогущества не проходит. Энергия бьет через край. Не скрываясь больше, поднимаюсь и шагаю к выходу.

Выпитый мужчина остается в кресле. Он придет в себя через несколько минут, разбитый и не понимающий, что произошло.

Разумеется, он выжил и не станет моим собратом. Я же, повторюсь, не какой-то книжный кровосос, в самом деле! Выпитые люди теряют часть себя, да… Но живут.

По крайней мере, какое-то время.

2

После хорошей кормежки меня переполняет энергия. В голове необычайная легкость, мозг кристально чист. Я отчетливо ощущаю ход крови по венам, ритмичные сокращения сердца, электрические импульсы, бегущие по нервной системе. Сложность и совершенство собственного организма изумляют.

Охота всегда идет на пустой желудок – иначе ощущения притупляются и от выпитых воспоминаний мутит. Мой мозг отличается от человеческого, он сложнее, утонченнее. Я различаю мельчайшие оттенки всех существующих цветов. Я вижу, какой человек живет интересной, насыщенной жизнью, а какой понапрасну растрачивает свои годы. Я забираю лучшее у первых и равнодушен к серой повседневности вторых. Я проживаю сотни и тысячи самых успешных жизней, не вставая с кресла.

Как бы восхитителен ни был трип, в конце каждой трапезы наступает отходняк. Переваренные, всосанные воспоминания оседают на подкорке, а побочный продукт – выделения переработки, мутная белесая жижа – стекает через носоглотку в желудок. Жижа несъедобна. Возвращаясь домой после охоты, я всякий раз отрыгиваю ее в Бак. Так меня научили родители.

Мы живем на самой окраине Уралмаша. Зима раскрашивает угрюмый пейзаж в серые и белые тона. Мышиного цвета вытоптанные тропинки, будто муравьиные ходы, ведут от остановок к ближайшим «наливайкам» и продуктовым. Медно-оранжевые, горящие прямоугольники окон обещают уют и тепло.

Окна нашего обиталища всегда темны.

Квартира в «сталинском» доме словно обезличена (термины и сравнения всплывают к голове из пучин выпитых воспоминаний, будто звездолет Скайуокера из болота на планете Дагоба). Нет теплых семейных фотографий на полках. На стенах не висят картины с пасторальными пейзажами. Здесь преобладают пыльно-серые, оловянные оттенки. Темный коридор напоминает тамбур в поезде. В прихожей сиротливо брошены единственные ботинки в доме – мои. На крючке висит только одна куртка.

Родители никогда не выходят на улицу.

По правую руку крохотная квадратная кухня, впереди – совмещенный санузел. Слева – две двери, ведущие в комнаты. Первая из них – моя спальня.

Бак стоит в центре второй комнаты – пустой и без окон. Это грубый, сваренный из стальных листов куб без верха, высотой чуть больше метра. Прямо над Баком на длинном шнуре висит голая лампочка. Унылый желтый свет озаряет голые стены и пол, покрытые темным потрескавшимся кафелем. В дальней стене есть вторая дверь. Она всегда закрыта. За ней живут папа и мама.

На дне Бака влажно поблескивает жижа.

Если морок воспоминаний переливается всеми цветами радуги, будто ожившая детская раскраска, то жижа скорее напоминает обойный клейстер. Манную кашу. Нечто неаппетитное, отработанное, переваренное. Мой организм и сам стремится исторгнуть лишнее после каждой трапезы. Иногда мутить начинает еще на подходе к дому. Я сдерживаюсь – родители будут недовольны, если хоть капля ценной субстанции прольется мимо Бака. Жижа нужна им.

Напитанный массовой культурой сквозь кисель поглощенных воспоминаний, с ленцой предполагаю, что они делают из жижи лучшее в мире мыло для богачей. Или изготавливают нитроглицерин. Или ищут рецепт идеального аромата для туалетной воды.

Раз в три-четыре года родители посылают меня на встречу с мрачным бородатым типом. Его морок – сплошная жадность и жажда наживы. Тип неизменно подъезжает на пятачок за заправкой возле Белой Башни на помятых проржавевших «жигулях». Мы обмениваемся пакетами. В пакете бородача – деньги, уложенные в аккуратные брикеты. Много денег. Я никогда не считал сколько. В моем пакете – около полукилограмма аспидно-черных горошин, похожих на жемчужины. Их передает мне отец. Я не знаю, откуда они берутся.

Я с детства приучен не задавать вопросов. Надо – значит, надо. Любопытство быстро атрофируется, когда перевариваешь одну за другой несколько чужих наполненных жизней.

Склоняюсь над Баком, и меня выворачивает. Желудок опорожняется прямо на мою дрожащую тень. Жижа неприятно булькает.

Перед охотой – никакой еды, чтобы в субстанцию не угодили примеси. Сегодняшний вклад маслянист и обилен, что говорит о высоком качестве. Лучшие воспоминания оставляют самую нажористую, густую жижу.

После очистки начинает клонить в сон. Чужие воспоминания пьянят и дурманят, толкаются в голове, будто фанаты на крутом рок-концерте. Разум пытается отторгнуть чужаков, как отторгают живые клетки инородное тело, и мозгу нужен отдых, чтобы окончательно усвоить пищу.

Иду на кухню, смешиваю протеиновый коктейль – три стандарта высокобелкового гейнера на стакан молока. Выпиваю практически залпом, балансируя на колченогом табурете.

Кухня выглядит по-настоящему жалко. Газовая плита покрыта слоем пыли – еду на ней никогда и не готовили. Составленные стопкой кастрюли и сковородки остались, вероятно, от прежних жильцов – этих пирамид никто не касался долгие годы. Клеенка на столе липкая и старая. Единственным ярким пятном в этой убогости выглядит новенький двухкамерный холодильник. Полки из закаленного стекла забиты пакетами молока, упаковками с сывороточным изолятом и брикетами гематогена.

Мы ни разу не завтракали всей семьей за этим столом.

В моей комнате тоже пусто, не считая широкой кровати в углу. Стороннему наблюдателю показалось бы, что здесь строил свой замок маленький ребенок. На кровати горой навалены подушки. Это мое гнездышко. Забираюсь на кровать, протискиваясь между подушек в мягкое, теплое нутро. Ощущение уюта и безопасности окутывает, будто кокон. Я устал, я выпотрошен, я – меч во тьме, я – дозорный на Стене…

Почему ярче всего в памяти откладываются отголоски массовой культуры? Иные люди забывают кличку теткиной кошки или имя первой школьной учительницы, но всегда твердо знают, что Арагорн – сын Араторна, наследник Исильдура…

Под шепот медленно усваивающихся в голове чужих воспоминаний я засыпаю.

3

Я совсем не помню своего детства. Возможно, виной тому компот из высосанных у других мыслей и ощущений, но первые собственные воспоминания связаны с Баком и кафельной комнатой, в которой он стоит.

Родители говорят, что я особенный.

Наш род возник в результате мутации, случившейся несколько поколений назад. Особенность, позволяющая проникать в чужое сознание, передается по мужской линии, от отца к сыну. С самого рождения мне была уготована необычная судьба – собирать и отсеивать лучший опыт, накапливать его для себя, пить, как патоку, отборные жизни. Пока другие дети ходили в школу, изучали математику, географию и обществознание, я обучался искусству погружения в человеческий разум. То, что узнавали они, доставалось мне в виде концентрированного дистиллята. Львиная доля знаний о человеческом обществе почерпнута мной из выпитых воспоминаний и чужого жизненного опыта. Я ведь только выгляжу как обычный человек, но на самом деле я – нечто большее.

Родители говорят, что я – следующая ступень эволюции.

С тех пор как я вкусил чужой памяти, стало ясно, что наша семья действительно не такая, как все. Воспоминания других людей явили мир человеческих отношений, существующих, как оказалось, в иной системе координат. Наша семейная жизнь показалась бы им дикостью. Мы не собираемся за обеденным столом, не проводим вместе выходные и праздники. Мы вообще не похожи на родственников. Чем старше я становлюсь, тем реже вижу родителей.

Мы всегда встречаемся в комнате с Баком. Они выходят из второй двери, с противоположной стороны комнаты. Оба родителя чрезвычайно долговязы и худы – отцовская макушка практически касается потолка, матери приходится сутулиться, чтобы стоять во весь рост. Лица неподвижны и невыразительны, глаза темны, как ружейные дула. Взгляд тяжелый, немигающий. Руки тонкие и длинные. Отец одет в черный бархатный халат, завязанный на пояс, мать – в длинное шерстяное платье, скрывающее фигуру.

Присутствие родителей вызывает во мне благоговейный трепет.

При каждой встрече я получаю родительский совет, напутствие или поручение. Мы смотрим друг на друга, а потом оба они разворачиваются и скрываются за дверью. С протяжным скрипом задвигается щеколда по ту сторону. Проход туда для меня закрыт.

Память о первой трапезе – моя собственная, не наносная – навсегда запечатлена на подкорке. Первое воспоминание: мне тринадцать, мы находимся в кафельной комнате. Бак задвинут в угол, и в этот единственный раз в комнате есть посторонний. Молодой парень, очень худой и испуганный, с растрепанными соломенными волосами, распростерт на полу. Отец и мать по обе стороны от него прижимают руки и ноги незнакомца к кафелю. Они похожи на двух огромных пауков, нависающих над угодившей в паутину мухой. Длинные тонкие пальцы цепко удерживают бьющегося человечка. Я впервые вижу пульсирующий, тонкий хоботок, тянущийся из моего рта к шее жертвы.

Медленной прерывающейся струйкой мозг наполняется чужими воспоминаниями. Первое кормление не разделяет плохого и хорошего, и я жадно высасываю все без остатка. Когда инициация завершается, беспомощный подросток исчезает. В тщедушном детском теле рождается хищник.

Опустошенный юноша скребет слабеющими конечностями по полу. Он похож на раздавленного таракана. Его воспоминаний на удивление много, но все они какие-то выцветшие, будто кадры старой кинопленки. Моя голова кружится с непривычки, желудок подергивается, горло сжимается от спазмов. А еще – я впервые испытываю эйфорию. Тело словно отрывается от пола, парит, как унесенное ветром перышко. Удивительная легкость ощущается в каждой клеточке, хочется смеяться, хочется обнять весь мир…

Чувствую отцовскую руку на плече. Он ведет меня в угол комнаты, к Баку. Жижу нужно отрыгивать сюда, говорит отец. Это его первый урок.

Причастие завершается обильной рвотой.

После я впадаю в спячку. Сплю, должно быть, около полугода, потому что точно помню, что засыпал в середине зимы, а в день пробуждения на улице было тепло и зелено.

Воспоминания соломенноголового впитаны и усвоены. Неопытный и неискушенный, я все же удивлен их фрагментарности. В голове моей первой жертвы настоящий винегрет. Я знаю все, однако не могу выудить ничего конкретного. Это сбивает с толку, но одно ясно точно – я голоден и хочу еще.

Родители ждут возле Бака. Там я получаю второй урок.

Наблюдай, подмечай, присматривайся, говорит мать. Воспоминания – пища. Худые и горестные – плохо. Светлые, добрые – хорошо. Среди людей ты невидим, пока тебя принимают за своего. Атакуй стремительно, уходи быстро. Предпочитай одиночек. И главное – не забывай наполнять Бак.

Мать говорит, практически не разжимая губ. Иногда мне кажется, что слова рождаются прямо внутри моей головы.

В этот день охота неудачна. Город полон гуляющих компаний, обнимающихся парочек. Мне страшно. Я – подросток, впервые выходящий в большой мир. Перед глазами – корчащаяся на полу фигура соломенноголового парня. Если я нападу на прохожего, меня поймают. Люди сильнее, их больше…

Я без толку слоняюсь по вечернему Екатеринбургу, пока голод – обычный, человеческий – не гонит меня обратно, в нашу мрачную обитель.

Смешиваю гейнер, добавляя добрую порцию свекловичной клетчатки. Подспудно ощущаю, будто делал это прежде сотни раз. На самом деле это мой первый коктейль… Откуда взялись такие мысли?

В комнате с Баком скрипит задвижка. Покорно иду на звук.

Родители недовольны. Я не добыл жижи, не внес вклад. Я получаю третий урок.

В Баке всегда должна быть жижа. Всегда.

Их влияние так сильно, что я отправляюсь охотиться в ночь.

Уралмаш – не место для ночных прогулок подростков. Здесь редко встретишь счастливого, пригодного к употреблению человека, а вот неприятности найти легче легкого. Но мне везет. В арке вижу подвыпившего мужчину, приникшего к стене. Негромко журчит струя. Впервые замечаю легкий, еле различимый пузырь морока вокруг его головы. Умение читать по цветам придет ко мне намного позже, но даже сейчас нежный жакарандовый оттенок навевает приятные ассоциации.

Через пять минут все уже кончено. Выпитые воспоминания не лучшего качества – большая часть касается каких-то попоек и совсем немного – вечеров в деревне с худенькой рыжеволосой девушкой. Я пью неумело, случайно захватывая кусочек горчащей обиды на начальство, увольнений за пьянство, упреков старой матери. Отваливаю в сторону, хоботок исчезает во рту. Знакомое чувство эйфории охватывает тело. Вместе с ним приходит торжество первой самостоятельной победы. Инстинкты кричат: бежать! Но вид упавшего мужчины гипнотизирует. Что с ним будет? Что чувствует человек, у которого высосали память?

Я помню, как корчился и дрожал выпитый без остатка соломенноголовый парень. После причастия меня вывели вон, а он лежал на том же месте. Что с ним сталось?..

Выпитый мужчина медленно приходит в себя. Клетчатая рубашка и русые волосы в грязи. Он трясет головой, как собака, неуверенно садится. У него жалкий и потерянный вид. Осмелев, подхожу ближе.

Мужчина поднимает взгляд, в глазах застыло отчаяние. Он еле слышно что-то бормочет. Мы смотрим друг на друга – охотник и жертва, – а потом он неуклюже поднимается и бредет прочь, ссутулившись и свесив голову, будто самый несчастный человек в мире.

Наверное, так и должно быть. Я забрал себе его веселые посиделки с друзьями, отнял смешливую рыжеволосую девчонку, выпил его лучшие дни, и теперь у него осталась только горечь.

«Ваша собака не кусается?» – всплывает в голове известный мем. Нет, она делает больно по-другому…

Почему же все-таки массовая культура так ярко откладывается в памяти?

Я совсем не помню своего детства, но готов цитировать кэтч-фразы из любой известной кинофраншизы. Все же, что было до первой трапезы, до причастия, до тринадцати лет, плавает в вязком тумане. Благо у людей всегда много хороших детских воспоминаний…

Жижа тугой струей переливается в Бак. Родители будут довольны.

Набираясь опыта, я различаю все больше мыслей, эмоций и переживаний в полупрозрачных пузырях, плавающих вокруг людских голов. Я называю это мороком, потому что пузыри призрачны и нематериальны – это миражи, отсветы биополя… или черт знает чего еще. У кого-то они ярче, насыщеннее, у кого-то – блеклые и выцветшие.

У моих родителей морока нет совсем.

Намного позже я узна́ю, что мои нападения не так уж и безобидны. Я не убиваю людей, не превращаю их в себе подобных, как поступают книжные кровососы. Но жертвы все равно не проживают долгую и счастливую жизнь. Что останется, если отнять у человека все светлое и радостное?

Иногда, в выпусках новостей или новостных каналах, просмотренных выпитыми, встречаются смутно знакомые лица. Сообщениями о суицидах, немотивированных убийствах, насилии и жестокости отмечен мой путь. Выпитые, лишенные всего хорошего, ради чего они жили, смеялись и любили, всегда заканчивают плохо.

Но еще прежде, чем я узнаю это, мне становится все равно. О чем тут рефлексировать? Кого жалеть? Я ведь и не человек вовсе. Я – клоун из канализации. Я – ночной кошмар. Я – разбитое сердце Джека…

4

Довольно скоро приходит понимание, что для охоты нет места лучше, чем кинотеатр.

Идеально, если зал наполнен меньше чем на четверть, – такое бывает, когда сроки показа очередного блокбастера уже на излете, сеанс поздний, а фильм – не самый популярный.

В зале темно и шумно – тяжелые басы из колонок сотрясают воздух, экран слепит глаза. Если отвернуться и посмотреть назад, несколько секунд ничего не увидишь. Люди разрозненны, часто незнакомы друг с другом. Базово – в хорошем настроении. Несчастный, обеспокоенный человек вряд ли пойдет в кино.

Более полутора часов внимание собравшихся приковано к экрану, и можно неторопливо оглядеть весь зал в поисках подходящей жертвы. Порой зрители так увлечены действом, что получается незаметно выпить парня, держащего за руку возлюбленную, или же девушку, жмущуюся к своему парню. Процесс занимает не больше минуты. Раз – и дело сделано.

Как комарик укусил.

На всякий случай я стараюсь менять кинотеатры, благо в Екатеринбурге их хватает с лихвой. Меня сложно поймать за руку – после охоты не остается трупов или луж крови. Я охочусь раз в несколько месяцев, потому что после каждого кормления впадаю в спячку – на полное усвоение нужно время. Но я все равно осторожен. Я видел многое там, в воспоминаниях, и знаю, на что способны люди.

Впору задуматься, кто же из нас настоящее чудовище.

Сегодня я в новом кинотеатре на юге города. Крутят какой-то триллер. Мне подходит – люблю фильмы с напряженным сюжетом. Чем больше зрители поглощены зрелищем на экране, тем проще охотиться.

В зале всего семь человек. В последнем ряду – я, на привычном месте, и еще один парень с противоположной стороны. Негодная жертва – кресла вплотную примыкают к стене, подобраться к нему сзади все равно не получится. Цвет морока непонятен издали. Не трачу времени на соседа, осматриваю зал.

Две подружки в шестом ряду – вполне ничего. Молодые, но не слишком, уже успели хлебнуть всякого. В мороке преобладают нежно-янтарный, малахитовый и светлый лайм. Парочка тремя рядами ниже не годится – слишком много фуксии и пламенной мадженты, от такой пищи будет несварение… Чуть дальше мужчина в годах сидит один, потягивает пиво из бутылки, спрятанной в бумажный пакет. Серебряные всполохи выдают его тяжелый опыт, отпугивающий меня.

Вот и все варианты. Сегодня остановимся на девчонках.

Вообще-то я предпочитаю выпивать парней – их жизненный опыт легче ложится на подкорку, что вполне понятно. Но в целом годятся и девушки. После стольких лет подобной диеты в моей голове такой винегрет, что гендерные особенности практически стираются.

Примеряюсь к левой девчонке, чей морок обещает бо́льшую палитру вкусов, когда краем глаза замечаю движение.

Сосед справа крадется вниз, не отрывая взгляда от намеченной мной жертвы. Вот он уже у пустого седьмого ряда, лезет вперед, пригнувшись, прячась за спинки кресел…

Мое сердце пускается в галоп. Я пытаюсь разобраться в мороке незнакомца, понять, чего он удумал, – но плывущий над ним пузырь состоит из стольких разноцветных нитей, что вычленить что-либо невозможно.

Медленно спускаюсь по второй лестнице, не отрывая взгляда от странного парня. Вот он поравнялся с девушками, аккуратно садится в кресло позади, неуверенно ерзает, будто хочет окликнуть, но стесняется. Может быть, просто собирается познакомиться? Почему бы и нет? Вот он наклоняется, тянется к кудрявой блондинке, и…

Я вижу появляющийся изо рта хоботок.

Наверное, я вскрикиваю, потому что в следующую секунду головы поворачиваются в мою сторону. Не могу вспомнить, потому что на краткий миг вязкой дурноты полностью отключаюсь.

Фильм идет своим чередом – из колонок грохочет тревожная музыка, поспешно сменяются сочные картинки на экране. Зрители, обернувшиеся на крик, один за другим возвращаются к просмотру. Чудик у дальней стенки их особо не интересует – разве что девушек, сидящих ближе всех, которые время от времени настороженно поглядывают назад. Они не обратили внимания на появление нового соседа – да и кто замечает людей, садящихся позади в кинотеатре?

Парень за ними недвижим, как статуя. Он смотрит на меня не отрываясь, и вид у него крайне испуганный. Это подросток лет пятнадцати, тощий и бледный, в неприметной темно-серой футболке. Жидкие черные волосы растрепаны, морок над плечами по-прежнему нечитаем. Неожиданно я понимаю, что это означает. Слишком много воспоминаний для столь юного возраста…

Пугающая, невероятная догадка вспыхивает в голове.

Он такой же, как я.

Он такой же, как я!

Это совершенно немыслимо, ведь я знаю, что у меня нет никаких братьев. Ведь я знаю, что наша мутация уникальна и передается от отца к сыну. Ведь я хорошо усвоил родительские уроки.

Ничего ты не знаешь, Джон Сноу.

Я делаю шаг навстречу пареньку, когда он срывается с места и задает стрекача прямо по спинкам кресел. Пару раз падает, но тут же вскакивает и бежит дальше.

Я пускаюсь вдогонку. Люди смотрят вслед – плевать! Я должен поговорить с ним, должен узнать, кто он и откуда взялся.

Паренек скрывается за дверьми с горящей поверх надписью «Выход». Бегу следом, отставая на добрый десяток метров. В холле пусто. Замечаю мелькнувшую вдалеке серую футболку. Откуда-то появляется работник кинотеатра в синей униформе, что-то говорит. Отталкиваю его, бросаюсь за беглецом.

Время близится к закрытию, и народу в комплексе почти нет. Спина тощего парня виднеется вдали – он улепетывает, лавируя среди поздних покупателей. Возникает надежда, что бегущего задержит охрана, но нет – беглец, не сбиваясь с шага, проскальзывает во вращающиеся двери.

Устремляюсь следом. Охранники косятся подозрительно, но не мешают.

Моя цель – у дальнего края парковки. Бросок дался парнишке нелегко – он стоит, согнувшись, уперев руки в колени, тяжело хватает ртом воздух. В бледном лице ни кровинки.

Я и сам тяжело дышу, сердце колотится под кадыком, голова идет кругом. Внутри – незнакомое прежде опустошение и тревога.

Всю жизнь я считал себя особенным. Единственным, уникальным и неповторимым. Избранным. Я упарывался лучшими воспоминаниями, торчал на краденом успехе, будто на мефамфетамине. Балдел от чужих побед. Впитывал дармовые знания и опыт.

Но этот парень…

Делаю шаг в его сторону, и тут подросток, заметив меня, вновь бросается наутек. Кричу, чтобы он остановился, но он лишь прибавляет скорости. Пересекаем шумную дорогу, петляя промеж сигналящих автомобилей. Отовсюду летит ругань, визжат покрышки. Чудом разминаюсь с огромным автобусом, а когда он проезжает, беглец отрывается еще больше, ныряет во дворы по ту сторону дороги. Бегу следом, задыхаясь. Двор. Забор школы. Мусорные баки, узкая тропинка промеж гаражей, еще один двор…

Спина беглеца мелькает впереди.

Разбитое футбольное поле, ряды поломанных лавочек. Пьяная компания, окликают. Огибаю по широкой дуге. Протискиваюсь между мусоровозом и припаркованными на газоне легковушками.

Теплые летние сумерки цвета индиго постепенно уступают место ночи.

Похоже, я переоценил свои силы. Дворы мелькают, как кадры в кинохронике, незнакомые улочки сменяют друг друга. Спина в темно-серой футболке отдаляется все больше, пока наконец не пропадает за одним из поворотов. Выбегаю за угол и понимаю, что беглец ушел. В голове гулко стучит кровь, колет в боку, легкие горят огнем…

Обнаруживаю себя в какой-то подворотне – задыхающимся, потным, обессиленным. Уже совсем стемнело. Увлеченный погоней, я оказался в незнакомом районе и понятия не имею, где нахожусь. Название улицы на табличке дома ни о чем не говорит. Я заблудился.

А еще пропустил сегодняшнюю кормежку.

Чувствую, что мне до одури хочется догнаться. Выпить кого-нибудь, немедленно, прямо здесь… Воспарить на крыльях эйфории, восстановить силы. Забыть об осторожности. В конце концов, разве я в опасности, Скайлер? Я и есть опасность…

Но темная улица пуста. Иду вперед – туда, где вдалеке мнится гул широкого проспекта. Сворачиваю в арку, крадусь дворами, мимо припаркованных машин, мимо потрескавшихся бетонных клумб и мусорных баков, мимо пластиковых детских городков. В просвете между домами виднеются отсветы большой дороги. Вываливаюсь наружу, к людям и свету.

Странное волнующее чувство пробуждается где-то внутри, рождает пупырышки на немеющей коже. Дежавю. Красивый дом с колоннами, вход в метро и стела, пронзающая небо, кажутся до боли знакомыми, хотя я уверен, что никогда здесь не был. Осматриваюсь, подмечая все больше деталей. Рисунок брусчатки. Облупившийся советский герб на стене. Булочная с гигантским кренделем на вывеске… На языке появляется привкус заварного эклера. Я так люблю его, я никогда его не пробовал.

Лоб покрывается испариной. Да что со мной?

Делаю несколько неуверенных шагов. Так не штормит от выпитых воспоминаний, здесь явно что-то другое…

Тонкий людской ручеек выплескивается из дверей метрополитена, течет мимо, огибает. Припозднившиеся пешеходы торопятся попасть домой. Пульсирующие, как неоновые вывески, пузыри морока пробуждают голод.

Осматриваюсь по-новому, отыскивая знакомые аппетитные отсветы, прихожу в себя. Что бы там ни было с этим местом, мне нужно поесть. Нужно догнаться.

Бак должен быть полон.

В калейдоскопе колышущихся разноцветных пузырей натыкаюсь на что-то интересное. Морок, плывущий в переливающемся месиве красок, смутно отличается от других, цепляет, и я уже не могу от него оторваться.

На первый взгляд он выглядит удручающе – мужчина, бредущий в мою сторону с опущенной головой, явно многое пережил. Тяжелые каменно-серые тона соседствуют с глубокими пурпурно-синими. Цвета отчаяния и потери, с которой так и не удалось смириться… И лишь в самой глубине угадываются потребные мне отблески сокрытой где-то внутри радости. Их палитра гипнотизирует. Прежде я не встречал ничего подобного.

Незнакомец проходит мимо, и чувство дежавю возвращается. Пугающее, незнакомое, щемящее. Алые, рубиновые, изумрудные язычки рвутся из глубин морока, подмигивают, будто старые друзья, призывают… Невидимый магнит словно тянет к мужчине. В горле пересыхает. Как зачарованный, шагаю следом.

Людской ручеек мелеет, разбивается на отдельные струйки, сворачивающие во дворы, арки и подземные переходы. Никто не обращает на меня внимания. Не таясь, иду за мужчиной. Голод подгоняет, требует, вожделеет. Рот наполняется слюной.

Мужчина сворачивает в проулок. Ускоряюсь, чтобы не упустить. Мы остаемся один на один – темная улица пуста. Кроны деревьев надежно скрывают происходящее от любопытных взглядов из окон. Подобравшись, сокращаю дистанцию.

Я – ночной охотник. Вершина пищевой цепочки. Суперхищник.

Я делаю бросок.

Хоботок впивается в шею жертвы. Воспоминания бурным потоком хлынули в мою голову – будто прорвало невидимую дамбу. Впервые с насыщением не приходит чувства восторга. Вместо этого захлестывает боль.

Я совсем не помню своего детства – все, что было до тринадцатого дня рождения, до первой трапезы, плавает в вязком густом тумане. Но сейчас туман истаивает, защитная пленка лопается. Я вижу все, доселе надежно скрытое в самых глубоких кавернах памяти. Я вспоминаю. Я кричу.

Я кричу.

Я кричу

5

Я – ребенок.

Мне шесть лет, мальчишке, колесящему на велосипеде рядом с отцом. Велосипед – новенький «Олимпик», о котором я мечтал уже давно. Двухколесный, как у взрослых, с добавочной парой маленьких колесиков для поддержки. И вот свершилось – теперь он мой. Смеюсь от восторга и счастья. Отец хохочет позади меня. Он катится на огромном неповоротливом синем «Туристе», но никак не может меня настигнуть.

Отец – мужчина из темной подворотни, но сильно моложе, без седых прядей в волосах. Без пузыря морока над головой… Настоящий отец, родной. Теперь я это отчетливо помню.

Мы катаемся на велосипедах в тенистом парке. Мама – низенькая, чуть полноватая, с каштановыми волосами и доброй улыбкой – сидит на лавочке неподалеку и читает книжку. Я вспоминаю ее заботливые руки, которые мыли, кормили, одевали меня. Вспоминаю, как лежал в больнице с гландами, а потом можно было лопать сколько угодно мороженого. Вспоминаю, как хотели завести кота, да вдруг оказалось, что у меня на них аллергия. Вспоминаю разбитые в кровь коленки, которые смазывали жгучим йодом. Вспоминаю завтраки на залитой солнечным светом кухоньке, бормочущий пузатый телевизор, отца, сосредоточенно шуршащего газетой…

Мое детство, настоящее детство, проступает передо мной, как проявляющаяся фотокарточка.

Мы катимся на велосипедах, все дальше и дальше, и вот уже не видно матери за деревьями. Вечереет, но нам с отцом хочется кататься еще. Я давлю на педали изо всех сил, представляя себя пилотом космического корабля. Слева инопланетные захватчики! Залп из всех орудий – БАБАХ! Крейсер сопровождения, доложите обстановку!

У отца слетает цепь, он тормозит, едва не заваливаясь на землю. Его «Турист» старый, достался ему от деда и часто ломается. Отец кричит, чтобы я остановился, подождал его, но командный пункт управления космическим кораблем слишком занят. Инопланетные захватчики атакуют, и бравым астронавтам нужно во что бы то ни стало пробиться из вражеского кольца! Давлю на педали, оставляя крики отца за спиной. Скоро он теряется где-то позади.

Я оказываюсь в безлюдной части парка и не сразу понимаю, что вокруг никого нет. Что уже совсем стемнело и черные деревья по обе стороны дороги напоминают притаившихся монстров. Становится страшно. Разворачиваюсь, собираясь припустить обратно, когда от темной стены деревьев отделяется человеческая фигура.

– Ты заблудился, малыш? – произносит густой противный голос.

Я успеваю увидеть коренастого бородатого мужчину, а потом он хватает меня поперек туловища и забрасывает на плечо, зажимая рот ладонью. Я отчаянно брыкаюсь, пытаюсь закричать, но мужчина намного сильнее. Паника душит меня, все вокруг кажется смазанным и нереальным. Мелькает припаркованная у забора машина – старые, помятые «жигули», – а потом бородач заклеивает мой рот скотчем и забрасывает в багажник, будто куль с картошкой.

– Пикнешь – зарежу, – предупреждает он, показывая огромный охотничий нож, и захлопывает багажник.

Чувствую, как подо мной расползается теплое пятно.

В темноте оживает двигатель, и машина куда-то едет. Боюсь шевельнуться, меня колотит озноб, глаза полны слез. В спину впиваются какие-то железки. Нащупываю что-то вроде пледа – грязную, провонявшую маслом тряпку, сжимаю в крошечных кулачках…

Спустя вечность багажник открывается. Меня вытаскивают, и я вижу в красном свете фар кирпичные стены гаражей, изрисованные граффити. Двигатель работает, воняет горелым выхлопом. Бородач держит меня за шиворот, а рядом стоит молодой парень, высокий и тощий, с соломенными волосами. Я шмыгаю носом, в штанах противно тепло. Парень смотрит оценивающе, кивает:

– Годится.

Бородач садится в свою машину и уезжает, а соломенноголовый закидывает меня на плечо и куда-то несет. Вокруг темно, но, кажется, мы выходим из гаражей во двор. Оказываемся в подъезде. Парень что-то бормочет. Оцепенение, охватившее меня, никак не проходит. Когда он заносит меня в квартиру и опускает на грязный пол, я неподвижен и податлив, словно кукла.

Соломенноголовый несет меня в комнату без окон, покрытую кафелем, проходит мимо большого стального бака, ныряет в следующую дверь. Мы оказываемся в узком, похожем на тоннель, проходе. Здесь темно и пахнет сыростью. Шершавые бетонные стены все в капельках воды. Тоннель тянется куда-то вниз, закручивается спиралью. На другом его конце – комната с каменными стенами и земляным полом. Под потолком болтается единственная голая лампочка на длинном шнуре. Ее света явно недостаточно, и углы комнаты тонут во мраке. Отсюда ведут две двери. Соломенноголовый, не останавливаясь, толкает левую.

Эта комната напоминает прямоугольную глиняную пещеру. Вокруг разлит тусклый медово-желтый свет, но его источник непонятен – кажется, будто слабо светятся сами стены. С потолка свисают, словно невиданные плоды, толстые яйцеобразные сталактиты размером с регбийный мяч. В середине комнаты стоит крепкий деревянный стул с подлокотниками. Краем глаза вижу веревки на подлокотниках, когда тощий парень грубо швыряет меня на стул. И начинает привязывать.

Я понимаю, что сейчас начнется самое страшное.

Оцепенение отпускает. Брыкаюсь, как могу, но тощий парень все равно сильнее. Меня вжимает в стул, детские ручки и ножки пребольно сдавлены веревками. Соломенноголовый осматривает узлы, а потом уходит, закрыв за собой дверь.

Пытаюсь закричать, позвать на помощь, но голос тонкий и слабый, как у котенка. Крики теряются в шершавых стенах и затихают, не рождая эха.

С влажным чавкающим звуком что-то лопается на потолке, и передо мной повисает тягучая жирная капля, похожая на жидкий яичный белок. Смотрю наверх и вижу, что один из сталактитов треснул, будто переспевший арбуз. И тогда я понимаю…

Никакие не сталактиты усеивают потолок, а крупные продолговатые яйца. Если присмотреться, внутри каждого виден скрученный черный зародыш. Одно из яиц, прямо над головой, слабо шевелится, когда нечто черное, лоснящееся проделывает себе путь наружу. Прозрачная тягучая субстанция сочится из трещины, стекает на пол у моих ног.

Существо, напоминающее охапку очень тонких черных щупалец, выбирается из трещины в яйце и, тошнотворно растягиваясь, спускается по стекающей на пол слизи. Оно омерзительно чужеродно… Я кричу так громко, что закладывает уши. Сучу передавленными руками и ногами, стараясь оказаться как можно дальше от черного ужаса, но все напрасно. Тварь, извиваясь, замирает прямо напротив лица, скользкие щупальца обвивают голову…

А потом оно стремительным броском оказывается во рту. Давлюсь криками и кашлем, гортань взрывается адской болью. Что-то маленькое, извивающееся снует по носовым проходам, по горлу, касается глазных яблок. Зрение вспыхивает цветными точками. Я кашляю, задыхаясь, но маленькая тварь пробирается все глубже, словно пытаясь разорвать черепушку. Я слышу, как хрустят хрящи. Я в агонии. Ледяные пальцы касаются мозга…

Меня парализует. Из распахнутых глаз продолжают катиться крупные слезы, течет слюна, но все, что я могу, – лишь слабо подвывать, чувствуя, как холодное маленькое чудовище устраивается внутри. Голова раскалывается от боли, носоглотка горит огнем.

Сзади происходит какое-то движение. Что-то огромное грузно ворочается у дальней стены. Нечто черное, щетинистое опускается на плечи, и меня вместе со стулом волокут спиной вперед. Сквозь слезы различаю, что часть стены открылась, как дверца норы паука-затворника, и меня втаскивают в очередной тоннель. Он совсем короткий, а по другую сторону – пещера с высоким сводом. Мазаные стены источают мутный желтый свет, стул переворачивается, и я вижу чудовищ.

Они похожи на двух гигантских мотыльков – трехметровые, с бархатными крыльями, бесчисленные лапы с множеством сочленений деловито шевелятся. Бочкообразные торсы испещрены диагональными разрезами, будто жабрами. Трехсоставные туловища оканчиваются несоразмерно маленькими головами. С человеческими лицами, похожими на гротескные маски.

Лапы тянутся ко мне, касаются неожиданно мягко, разматывая веревки, избавляя от пут. Парализованное тело сваливается со стула. Меня подхватывают, поднимают, и я вижу перед собой резервуар, наполненный полупрозрачной жижей. Сверху нависают два лица-маски. Меня аккуратно, почти нежно погружают в резервуар, и жижа смыкается надо мной, заливая рот, нос, глаза…

6

Я кричу.

Мой мир рушится, схлопывается, сгорает на глазах. Мой мир – обман, фикция, тюрьма…

Из носа тонкими струйками сочится кровь, капает на футболку. Впервые за долгие годы я вновь чувствую, как нечто шевелится в голове, словно осознавая, что обнаружено. Маленькая черная тварь, которая… которая…

Падаю на землю, и меня начинает неудержимо рвать. Изо рта потоком выплескивается белая пена, подкрашенная кровью. Грудь саднит с такой силой, будто сам дьявол пинает ее раздвоенным копытом. Перед глазами вспыхивают уже знакомые цветные точки…

В паре шагов угрюмый мужчина приходит в себя, неуверенно поднимается.

Отец.

Пытаюсь позвать, но меня выворачивает по новой. В потоке нечистот мелькает охотничий хоботок, успеваю ухватиться за него пальцами. Мозг простреливает разрядом боли. Паразит в голове беспокойно шевелится, по рукам течет жирная белая пакость.

Крепкая связь общих с отцом воспоминаний, по-видимому, вскрывает тайники памяти, пробуждает дремлющие области, восстанавливает старые связи – и паразиту больно, и насиженное место отторгает, выталкивает чужеродный организм…

Собравшись с духом, тяну за хоботок – по ощущениям, словно выпрастываю изо рта собственный пищевод. Тварь сопротивляется, носоглотку вспарывают тысячи ножей, внутри все пылает. Кричу во все горло, но продолжаю тянуть. Ледяные пальцы касаются мозга, силясь ухватиться, отвратительный огромный ком застревает в глотке. Тяну, теряя сознание от боли, катаясь по земле, тяну гребаного паразита…

И вытягиваю.

Черная склизкая дрянь, которую я долгие годы считал частью самого себя, с чавкающим звуком вылетает изо рта, кувыркается по асфальту, собирая грязь, тошнотворно дергается – и замирает.

Надсадно кашляю, завалившись на спину, внутри все горит. Точки перед глазами вспыхивают ярче, а потом я все же соскальзываю в милосердную темноту.

Кто-то трогает меня за плечо, трясет, что-то говорит.

Прихожу в себя.

Человек в униформе дворника пытается меня разбудить. Его круглое доброе лицо с тяжелыми чертами совсем близко, и я неожиданно понимаю, что не вижу морока.

Совсем.

Я избавился от проклятого паразита, я излечился.

Воспоминания о фантастических трипах кажутся ночными кошмарами. Наверное, чертова тварь впрыскивала какой-то токсин, побуждающий меня снова и снова выходить на охоту… и собирать жижу, конечно. Ведь Бак всегда должен быть наполнен.

Сейчас от одной мысли о пережитых ощущениях накатывает дурнота.

На улице уже светло, а значит, я провалялся в отключке всю ночь. Голова раскалывается, дико ноет спина. Меня трясет – то ли от холода, то ли от того, что не получил привычной дозы.

Дворник помогает подняться на ноги. А потом я вспоминаю: отец!

Там, где я напал на него, нет никаких следов. Ну конечно, я же не… я же был не каким-то книжным кровососом! Я не убивал своих жертв, однако…

Сердце холодеет.

…никто из них не жил слишком долго.

Сообщениями о суицидах, немотивированных убийствах, насилии и жестокости отмечен мой путь.

Теперь я помню все. И быстро узнаю этот тихий переулок. И угол дома, в котором прошло мое настоящее детство.

Я пускаюсь бежать.

Старый подъезд почти не изменился за эти годы, разве что краску на стенах обновили да поменяли почтовые ящики. Взбегаю на пятый этаж, тянусь к звонку. Замираю.

Знакомая дверь с выгравированной на удачу подковой приоткрыта. Сердце екает от дурного предчувствия. Захожу внутрь, дрожа с головы до пят.

Обстановка чужая и в то же время родная до боли. Другие обои и ламинат, маленький коридор кажется совсем крошечным – раньше он как будто был больше…

Сквозь дверной проем, ведущий на кухню, вижу темные красные капли на полу.

Коридор плывет. Пошатываясь, иду туда. Капли стекаются в лужу, из-за дверного косяка появляется белая, словно мраморная, рука. Вижу знакомое родимое пятно на запястье. В висках гулко стучит. Захожу на кухню.

Мама лежит, нелепо раскинувшись в кровавой луже, посреди разбросанных сковородок и кастрюль. Лицо практически безмятежно, капли крови не коснулись его. Застывшие глаза смотрят в потолок. Каштановые волосы поредели, выцвели. На ней цветастый домашний халат, пропитанный кровью. В груди торчит рукоять здоровенного кухонного ножа.

Он нанес ей минимум три удара, прежде чем она упала.

Смотрю на милое, такое знакомое и родное лицо.

Как же она постарела…

Мы не виделись больше пятнадцати лет, но высвобожденные воспоминания так свежи, будто это было вчера.

Прохожу по краю кухни, аккуратно ступая между пятен крови и валяющихся кастрюль. Выглядываю в комнату.

Тело отца неподвижно свисает с турника в углу. Узел съехал, отчего отец опустился на колени, словно извиняясь за содеянное. Лицо страшное, с выпученными глазами, рот перекошен, будто до сих пор силится сделать вдох. На полу стынет лужа.

Отворачиваюсь, ныряю во вторую комнату.

Невероятно, но они ничего не трогали с тех самых пор. Воспоминания режут внутренности бритвой. Больно. Прохожу мимо детской кроватки, мимо коробки с игрушками. Провожу пальцем по корешкам любимых книжек. Драгунский, Сетон-Томпсон, Стивенсон… Мама читала мне перед сном. А вот и шахматы… Доска покрыта пылью. Отец учил меня ферзевому гамбиту и сицилианской защите, показывал, как делать длинную рокировку и ставить линейный мат, да я так ничему и не научился.

А теперь они оба мертвы – из-за меня.

Сажусь на низенький стульчик, и осознание всего произошедшего, словно бетонная плита, обрушивается на меня. В глазах вскипают жгучие слезы, и я плачу навзрыд впервые за последние пятнадцать лет и никак не могу остановиться.

7

Я – отрезанный ломоть. Я – сирота. Я – чудовище.

Я убил своих родителей.

Думаю о том, скольких еще несчастных выпил за эти годы, сколько судеб разрушил, сколько жизней сгубил, и горестный вой рвется наружу. Они все здесь, в моей голове, – счастливые, радостные, не подозревающие, что уже обречены. В воспоминаниях я смеюсь, побеждаю, достигаю новых высот вместе с ними.

В реальности все мы давно мертвы.

Нет больше того озорного шестилетнего мальчишки, весело крутящего педали новенького «Олимпика» в летнем парке. Тощий бледный юноша, скрючившийся на стульчике в детской спальне, – подобие человека, тень на стене – никогда не станет прежним.

Пошатываясь, возвращаюсь на кухню, присаживаюсь рядом с телом. Глажу холодную мамину руку, провожу пальцами по лицу, опуская веки.

Обрезаю веревку с петлей в комнате. Мертвый отец с глухим стуком падает на пол.

Простите меня…

Глубокая скорбь в моей душе медленно уступает место холодной ярости.

Захожу в кладовку, роюсь в накопившемся за годы хламе. Отцовские лыжные палки обнаруживаются в дальнем углу – еще советские, толстые, похожие на охотничьи копья. Чуть поколебавшись, захватываю также топор из ящика с инструментами.

Ключи от квартиры по-прежнему висят на крючке рядом с зеркалом в прихожей. Не уверен, что мне суждено вернуться сюда, однако все равно аккуратно запираю за собой дверь.

Возвращаюсь знакомым уже маршрутом. Дом, в котором я провел последние годы, находится в другом районе, но мне все равно нужно обо многом подумать.

Я впитал множество прожитых жизней, но не знаю, как жить.

Вся моя жизнь – ложь, постановка, иллюзия.

Почему я так легко верил в обман? Почему был так слеп, называя родителями двух отвратительных монстров? Почему потворствовал чудовищному ритуалу?

Вспоминаю, как раз за разом касался чужих мыслей, пил их, будто кока-колу через соломинку. Уносился на волнах изумительного, фантастического прихода… Засыпал, погружался в летаргический сон. Просыпался и жаждал еще…

Скользкий черный паразит, угнездившийся в черепушке, превратил меня в наркомана. Сделал зависимым от регулярной дозы, и я готов был поверить во что угодно, лишь бы снова пережить это чувство.

Мозгу, одурманенному ядами, сам черт мог бы сойти за брата, свата и родную мать. Наверное, в этом и было все дело.

Сейчас от одной только мысли о волшебном приходе тянет блевать.

Топор за поясом натирает спину.

Старый дом кажется мне еще более угрюмым и мрачным, чем обычно. Он полузаброшен. Пристанище маргиналов и бедняков.

Поднимаюсь по знакомой лестнице, захожу не разуваясь.

Тишина внутри давит на нервы.

В комнате с Баком все, как и прежде. Здесь я выпил без остатка своего предшественника, здесь выслушивал безумные инструкции, склонив голову. Огибаю Бак, подхожу ко второй двери. Она заперта, но старое дерево рассохлось и выдерживает всего дюжину ударов топором.

За дверью – тоннель с влажными стенами. Как и в моих воспоминаниях. На этот раз я спускаюсь по нему один.

Тоннель длиннее, чем мне помнится, а темная зала с двумя выходами – меньше и отвратительно смердит. Тяжелые испарения клубятся у самого пола. Я выбираю правую дверь, останавливаюсь на мгновение, сжимая в потеющих ладонях лыжную палку, словно охотничье копье. А потом захожу.

Дверь ведет в пещеру с высоким сводом. Мазаные стены источают мутный желтый свет, в воздухе плавает белый пар. Здоровенная черная туша раскорячилась на полу, расставив в стороны многочисленные лапы, бочкообразное туловище наклонено вперед, к яме, до краев наполненной поблескивающей жижей. Передние лапы чудовища – длинные, человекообразные, зачерпывают жижу пригоршнями и отправляют в жадно кривящийся рот на гротескном, почти человеческом лице. Большие бархатные крылья сложены сзади.

Если хорошо упороться, действительно можно представить на месте крыльев мягкий домашний халат.

Бросаюсь вперед, на ходу замахиваясь копьем-палкой. Чудовище поднимает непропорционально крохотную голову, и в меня впиваются черные точки глубоко посаженных глаз. Резкий, пронзительный скрип наполняет пещеру – оно кричит, заслоняется руками, испуганно, почти по-человечески. А потом я вгоняю острие лыжной палки глубоко в переносицу твари.

Вопль переходит в ультразвук. Чудовище отшатывается, встает на дыбы во весь исполинский рост, крылья бьют в стороны, разгоняя пар. Оно кричит, многочисленные лапы дергаются в предсмертной муке, щелкают сочленения.

Справа тяжело заворочалось что-то большое. Еще один мотылек-переросток появляется из круглого отверстия в стене. Длинные руки с трудом удерживают массивную крышку, похожую на заслонку в норе паука-затворника. Не дожидаясь, пока оно выберется наружу, вонзаю вторую лыжную палку прямо в немигающий черный глаз. Из-под острия брызжет белая тягучая струя. Монстр верещит, зажатый тесными стенками тоннеля, пытается отползти, но я вдавливаю свое копье все глубже, и оно с отвратительным влажным звуком погружается в тело чудовища. Слабеющие руки хватаются за лыжную палку, но оставленная крышка припечатывает их к стенке. Наружу вытекает белое, тягучее.

У противоположной стены агонизирующий первый монстр заваливается на спину. Черные конечности несколько раз бьют по воздуху и медленно складываются на груди. Ни дать ни взять дохлая муха.

Выдыхаю. И только потом меня начинает колотить ужас.

Подхожу ближе к поверженной твари, заглядываю в обезображенное человеческое лицо, будто в насмешку прикрепленное к исполинскому насекомому. Трогаю тулово носком ботинка. Для своих размеров тварь удивительно легкая, почти невесомая. Внимание привлекают глубокие косые разрезы на бочкообразном туловище. Наклонившись, вгоняю в один из них лезвие топора. Отодвигаю сморщившуюся плоть в сторону.

Внутри – неприятное желе, похожее на мясо моллюсков. С удивлением вижу вдавленные тут и там черные круглые камушки, плавающие в мутной белесой слизи.

Те самые «жемчужины»… Содрогаюсь от отвращения.

Что-то еще виднеется в глубинах пещеры, плохо различимое в завихрениях пара. Обхожу мертвое чудовище, внимательно глядя под ноги, пробираюсь вдоль слабо светящейся стенки. И нахожу.

Три резервуара, три могильные ямы, доверху залитые полупрозрачной жижей, расположены в ряд у самого края пещеры. В жиже, словно насекомые в янтаре, плавают дети.

Светловолосый мальчишка лет восьми в истлевающих остатках цветастого костюмчика.

Темненький подросток, чуть постарше, в одних шортах на голое тело.

Совсем маленькая девочка с ангельским личиком, в почти целом голубом платье.

В памяти лопается еще одно зеркало. Разблокирован последний недостающий кусочек.

Я вижу темные гаражи, исписанные граффити, красноватый свет стоп-сигналов, жадного до наживы бородатого мужчину. Чувствую горелый запах выхлопа. Я обдолбан, и встреча скоро сотрется из моей памяти… Но не до конца.

Бородач открывает багажник и передает мне связанную девочку. Моя голова, будто сама собой, кивает: годится.

Родители останутся довольны.

Круг замкнется.

Зараженные паразитами малыши будут спать в питательной смеси, медленно срастаясь с чужеродными организмами. Будут спать долгие годы, словно куколки, созревая, превращаясь в будущих охотников. Наверное, кто-то из них не выживет. Но одному, лучшему, избранному, суждено будет проснуться. Выпить мою память, стать следующим в длинной цепочке…

Я опускаюсь на колени и погружаю руки в жижу. Если мне когда-нибудь удастся загладить вину, искупить причиненное зло, я попробую начать с этих троих.

Увы, но оба мальчишки уже мертвы. Я понимаю это, едва касаясь их твердых, одеревеневших тел. Все равно вынимаю их из жижи, бережно укладываю рядом. Если не присматриваться, они как будто спят.

С девочкой приходится повозиться. Она живая, я слышу, как медленно, но совершенно отчетливо бьется сердце. Между пухлых губок торчит кончик черного хоботка. Хватаюсь за него пальцами, тяну, радуясь, что ребенок в глубоком сне, и с большим трудом выпрастываю сопротивляющегося паразита – свежего, еще не успевшего прирасти. Тварь опутывает щупальцами мое запястье, но я отцепляю ее и с размаху размазываю об пол. А потом вгоняю в шевелящуюся массу лезвие топора.

Снизу доносится слабый кашель. Поворачиваюсь и вижу, что крошка очнулась.

У нее потрясающе красивые голубые глаза.

8

Фильм показывают голливудский, глупый до ужаса. Это очередной боевик. Меня тошнит от подобного шлака, но я упорно продолжаю ходить в кино. Потому что твердо знаю: кинотеатр – лучшее место для охоты.

Сижу на верхнем ряду, в своем привычном кресле, осматривая полупустой зал. Скорее всего, вечер снова пройдет понапрасну, но я научился терпению и приду снова, если понадобится. Я хожу во все кинотеатры по очереди, как в былые времена.

Бородатый мужчина привез солидную сумму за пакет черных жемчужин. Такую большую, что хватит надолго, даже если ходить на три сеанса каждый вечер. Он даже не удивился, почему было изменено место привычного рандеву и зачем встречаться на берегу озера ночью. Наверное, получал с этих камушков очень большой навар… Теперь это стало не важно. Думаю, рыбы уже обглодали его лицо. Туда ему и дорога.

В центре зала разместилась компания гогочущих подростков. Кто бы знал, что там у них на уме, но надеюсь, что только хорошее и светлое. Я сыт ужасами и драмой по горло.

Порой не нужно никакого морока, чтобы определить чье-то настроение, а в кинотеатре все, как правило, довольны и веселы. Загруженный проблемами, опечаленный человек вряд ли пойдет в кино, верно?

В седьмом ряду расположилась парочка. Она – эффектная блондинка с голыми плечами, покрытыми татуировками, он – пышущий здоровьем атлет. Не нужно особых навыков, чтобы прочесть: у ребят все здорово, а будет еще лучше.

Если только кто-нибудь не подкрадется сзади, чтобы выпить все лучшее без остатка. Но я здесь, чтобы постараться этого не допустить.

Меня уже тошнит от глупых боевиков, скучной современной фантастики и дешевых ужастиков, но я все равно буду возвращаться снова и снова. И рано или поздно в одном из кинотеатров мне попадется тощий черноволосый подросток, охотящийся на моей бывшей территории.

Мысли о той встрече преследуют меня неотступно. Если есть второй охотник, значит, где-то в городе скрыто еще одно логово…

Если есть второй охотник, значит, вполне может быть и третий. И четвертый…

Я внимательно слежу за всеми, кто ходит по темному залу во время сеанса. Кто встает, пересаживается, у кого нет компании. Чей бледный вид говорит о дефиците солнечного света и недоедании.

Я уверен, что однажды мне попадется еще один охотник, жаждущий высосать чью-то лучшую жизнь.

И на этот раз ему не удастся от меня уйти.

Бес № 10

Парфенов М. С

Скуф, скам и бутор

Всякая замужняя женщина за сорок счастлива по-своему, но все одинокие несчастливы одинаково. Одинаково одиноково.

Ларисе Кузьминишне Захарчук сравнялось уж полвека, и последние лет шесть-семь она старалась гнать такие вот невеселые, «одиноковые» мысли куда подальше. Но те все равно возвращались едва ли не каждый вечер, с наступлением сумерек. Стучали в двери беспокойного разума, толклись кучкой незваных досужливых гостей под сердцем. Чаще всего гости эти нехорошие нахаживали по душеньку Ларисы Кузьминишны в зимнее время, а особливо много их случалось поздней осенью и ранней зимой, в тот неопределенный, неясный период, называемый межсезоньем, когда и теплого солнца уже не хватает, и чистого белого снега пока не случилось, одни только серость, сырость и пустота повсюду.

Вот и сейчас промозглая мгла уже изрядно подъела пейзаж за окнами, а в читальной зале загустились, словно вызревая во что-то, тени. В библиотеке было студено. Отопление до сих пор не включили – авария в котельной, как водится. Шерстяные колготы и кофта грели плохо, спасаться приходилось пакетированным чаем. Классическим библиотечным чайком, получается, а уже само это слово – классика – дарило ощущение какого-то усадебного толстовского уюта и делало атмосферу чуточку теплее.

Лариса отодрала примерзший взгляд от прошлогоднего «Старшего библиотекаря», распахнутого на странице с кроссвордом. Поправила очки, пытаясь рассмотреть циферблат на дальней стене. Стойку заведующей отделяли от часов четыре ровных ряда по шесть столов и по двенадцать стульев в каждом.

И только два места были заняты. По левую руку ковырялась в смартфоне, отложив стопку книг и журналов на край столешницы, юная дева с коротко стриженными фиолетовыми волосами. Точнее, в сумерках тонкие жиденькие ее волосенки казались пурпурными, почти бордовыми, и лишь благодаря мерцающему экрану мобилки становился различим «настоящий» цвет. А в самом дальнем ряду, справа, перед дверями в залу, маячила еще одна согбенная фигура – словно отделившаяся, переползшая сюда из угла тень, тощая, косматая и горбатая, неопределенного роду-племени. Как и стрелки настенных часов, абрис фигуры нещадно плыл и двоился в запотевших от дыхания Ларисы Кузьминишны линзах, мешая разглядеть какие-либо черты и детали.

Но не только зрение подводило Ларису, память ей тоже коварно изменяла. Библиотекарь, хоть убей, не могла припомнить, что это за загадочный субъект и подходил ли он (она? оно?..) вообще к ее столику. Вот альтушку с телефоном помнила прекрасно, а сие угловатое смутное нечто…

«Альтушка», точно.

Ощутив озарение – в зале даже как будто просветлело на секунду, – Лариса снова схватила карандаш и уткнулась в газетный листок. Слева внизу, восемь букв, «представительница современной молодежной субкультуры»… Подходит!

Обычно «Старший библиотекарь» радовал кроссвордами литературной тематики. Но этот номер был целиком посвящен жаргонизмам и потому давался Ларисе с громадным трудом. С обеда она выдула уже кружек пять чаю и разгадала столько же слов, считая и свежеоткрытую «альтушку». Про «чечика», признаться, малость подвезло с догадкой: «Человек», «человечек», «че-чик» – какая-никакая, а этимологическая связь тут выстраивалась. «Шейминг» и «абьюзера» помогли одолеть скромные, школьной еще поры, познания в английском. А вот «кринж» пришлось подсматривать в разделе с ответами. Вообще же Лариса подумывала отыскать в подшивке номер с другим кроссвордом, не вступающим в столь тошнотворное противоречие с ее эстетическими и культурными пристрастиями. В отличие от классики, всевозможные «альтушки» чувством комфорта не одаривали, ровно наоборот – вызывали стойкую неприязнь и желание сбросить их с себя, как какое-нибудь отвратительное насекомое или мотылька, запутавшегося в прическе.

В языке ведь, как и в человеке, все должно быть прекрасно. С новоязом же этим, полным корявых заимствований и нелепейших неологизмов, выходило нечто прямо противоположное. Словно и не люди вовсе порождали все эти «шеймы», «байты», «кринжи» да «абьюзы». По крайней мере, не те идеальные внешне и внутренне люди, про которых рассуждал Антон Палыч. Скорее уж мерзкие вшивые недоноски из грязной подворотни, из воняющей кислым потом, мочой и рвотой темноты.

Чечики какие-то, одним словом.

Постигшая было заведующую радость отгадки схлынула, растеклась тенью среди теней, коих в библиотеке прибавлялось ежеминутно. Незнакомец или незнакомка в дальнем правом углу – кто ты, чечик? Какой из вопросов кроссворда описывает тебя?

Верхний ряд, справа, четыре буквы, вторая «К» – от чечика как раз и досталась.

«Акын», «укор»… Нет, не то.

«Неопрятный мужчина за тридцать, который не заботится о своем внешнем виде». Вот урод… Хотя нет, откуда тут «р» взяться-то? Может, «скот»? Да, пожалуй, по смыслу более или менее близко…

– С-скуф-ф… – прошелестело во мраке залы. Словно из кишок вышли газы; Ларисе даже почудился запах, как от подтухших яиц.

– С-ску-у-уф-ф… – повторили из сумрака. А затем раздался смешок, сухой и короткий, похожий на хруст костяшек в изломанных артритом старческих пальцах.

«С-ску-у-уф-ф… Че-чик!» – вот как это звучало. Насмешливо и с издевкой.

Она посмотрела на девицу с фиолетовыми волосами. Та ухмылялась в мобилу, но с закрытым ртом. Колечко пирсинга блестело над губой, яркая челка прикрывала верхнюю часть лица. А далее, за плечом неформалки, на границе доступного усталым глазам Ларисы Кузьминишны мира…

Чечиков было двое.

К тому, что справа, присоединился еще один, такой же черный и расплывающийся. Этот, второй, сидел посередине залы и на пару столов ближе к стойке заведующей. Мутный силуэт маячил прямо напротив Ларисы, метрах в трех. И как раньше-то не приметила?..

Наверное, дело в проклятой темноте. Какая, однако, дурацкая фраза, если подумать – как будто у темноты могут быть какие-то свои дела! И как будто темнота может быть кем-то проклята…

Впрочем, классики писали, что во тьме все становятся одинаково серыми, а навязчивые мысли превращаются в неотступных призраков. Лариса же привыкла верить классикам больше, чем себе.

Как там у Бродского? «Тьма в комнате не хуже, чем темнота наружи» – в самую тютельку ведь попал, лучше и не скажешь! Она глянула на окна, и взгляд утонул в непроглядном чернильном болоте, будто улица уже стала не улица, будто мир снаружи исчез весь, целиком, оставив лишь мертвый и пустой космос.

Хотя «грех не во тьме, грех в нежеланьи света»… Когда-то, лет двадцать тому, Лариса еще тешила себя надеждами, что и ее серого библиотечного быта коснется лучик. Поглядывала порой из-под очков с тогда еще не столь толстенными линзами на тихих посетителей мужского пола, исподволь пытаясь отыскать среди них того самого, того единственного, которого вроде как всю свою жизнь чаяла, о ком грезила «одинаково одиноковыми» ночами дома, в холодной постели. Страшно вспомнить, одной безумной весной у Ларисы даже случилось что-то вроде скоропостижного романа с молоденьким студентом, но все закончилось вскоре после того, как студент защитил диплом, написанный ею для него (а также за него и ради него). С той поры компанию ей и начали составлять все более тяжкие мысли, изредка заглядывавшие в библиотеку девицы с крикливым макияжем да бесформенные вечерние тени.

Кто ты, чечик?!

«Вызывающий смутную тревогу объект на периферии зрения», сколько-то букв, «мол. арго» в скобках.

Стоило включить свет и проверить.

Она решительно отодвинула стул. Деревянные ножки с дробящим грохотом проехались по плитке пола – и как будто по разуму Ларисы Кузьминишны заодно, оставляя и там и там светлые борозды посреди библиотечной пыли.

Краем глаза Лариса уловила в мутном левом стеклышке очков, как испуганно дрогнул отсвет мобильника на ладони у крашеной пигалицы. Заведующая испытала странно-приятное удовлетворение – пожалуй, оно согревало не хуже чая.

Прочистив горло, хлебнула горячего из кружки. Нарочито громко объявила:

– Библиотека скоро закрывается! Заканчиваем почитки, готовимся сдавать!

В зале неразборчиво зашелестело. С разных сторон. Лариса окинула комнату еще одним подслеповатым взглядом, уже с нового ракурса, стоя. И огонечек тепла в груди моментально угас, залитый новыми волнами неясной тревоги. В двух столах позади девушки с фиолетовыми волосами, в одном с ней ряду, сидел еще кто-то.

Еще один чечик.

Уже третий!

Они делением плодятся, что ли?

У Ларисы дрогнула рука. Жалко и жалобно звякнула чайная ложка в кружке. Несколько капель, пролившись, обожгли пальцы. В глазах на миг потемнело, заведующая зашипела от боли.

«То, что едет не спеша, тихо шифером шурша», пять букв, «гор. фольк.» в скобках.

Ну уж нетушки. Так не пойдет!

Она оставила кружку рядом с карандашом. Сняла очки и тщательно (не… спе… ша…) протерла стекла уголочком кофты. После вновь умостила оправу на переносице и, обогнув стойку, твердым шагом направилась через всю залу к дверям, рядом с которыми, прямо под циферблатом, белела плашка выключателя.

– Заканчиваем, заканчиваем. – Постучала согнутым пальцем по обложке верхнего тома в стопке, сложенной на краю ближайшего стола. Звук собственного голоса и эти, такие же строгие, постукивания придавали Ларисе уверенности. Служили напоминанием о том, кто в читальной зале главный.

Чье это царство? Это царство классики! Вот вам!

– Чи-ча-ас… – проскрипела девица, поднимая фиолетовую голову. – Цэ-гун-дочку… – произнесла, еще более широко и ехидно ухмыляясь.

Экран лежащей на столе мобилки погас, и волосы «альтушки» сей миг стали почти черными. Как и глаза, выглядывающие среди прядей. Ларису аж всю передернуло, то ли от этой игры света и тени, то ли от лексикона барышни-неформалки, библиотекарь и сама не поняла.

Былой (классической!) самоуверенности разом убыло. С трудом передвигая одеревеневшие, облепленные шерстью колгот, как паутиной, ноги, Лариса двинулась по проходу меж рядами.

– Милф-фа буторная, – слышались откуда-то справа злые шепотки. – Вот она с-сагрилась чи-ча-а-ас-с, да? Ф-форс-сит ва-ащ-ще…

– Та не-е, чо за с-ска-ам… Не милф-фа, а с-скуф-ф! – долетало с другой стороны едкое и обжигающее, точно кислота.

– С-скорей уж-ж с-ску-у-уф-фыня… – жалило по-змеиному в спину.

Тени колыхались. Чернело по углам. Разило тухлым яйцом, мертвечиной. Холод проникал под одежду, лизал грудь, живот и колени колючим шерстяным языком.

И ей казалось, что чечиков стало еще больше.

Лариса улавливала дрожащие, как в темной воде, силуэты впереди, и справа, и слева. И была совершенно уверена, что за спиной у нее тоже встают, на все лады шипя, шурша и шелестя в спертом ледяном воздухе, новые фигуры.

– С-ску-у-уф-фка…

«Крыша едет не спеша» – нет, нет, это уж точно не по классике…

«Ночь не так черна, как люди», – вспомнила она другое. «Мы почитаем всех нулями, а единицами – себя», – пришло еще на ум. Что ж, смятение и оторопь понуждали ощущать сплошные нули в собственной голове, в то время как «единиц», мутных, черных и дьявольски коварных, уже целый коридор образовался.

«Все счастливые счастливы одинаково…» – снова всплыло в памяти из Толстого. Девушка с фиолетовыми волосами брала «Войну и мир», третий и четвертый тома в одной книге, толстенном талмуде от Гослитиздата за 1955 год. А еще три номера журнала «Техника – молодежи» и десятилетней давности фотоальбом, выпущенный к юбилею райцентра. Странный набор, даже более странный, чем внешний вид самой барышни. Потому-то Лариса и запомнила.

Могла ли она забыть про других посетителей – про тех, что шушукались сейчас в темноте? Тех, к кому так страшно обернуться…

– С-скуф-фка…

–  Грязная с-скуф-фка…

– Опущ-щенка с-с биполя-а-арочкой.

Да кто вы такие вообще?!

«Демоническая сущность, скрывающаяся внутри героя романа Федора Сологуба», одиннадцать букв, «литературн.» в скобках.

Вот кто! Как и вся современная молодежь, испорченная, необразованная, глупая.

Чечики.

Бесы.

Недотыкомки.

Те, что шипят в тени и страшатся света.

Лариса остановилась перед выключателем.

– С-скуф-ф, с-скуф-ф, с-скуф-фыня, с-ску-у-уф-ф-ка, – дышали ей в спину холодом и тухлятиной. Все ближе и ближе дышали.

«Да будет свет, когда душа во мраке!» – мысленно продекламировала библиотекарь и надавила пальцами на пластмассу.

С потолка, электрически затрещав, пару раз натужно моргнула флюоресцентная лампа. Моргнула и погасла. Внутри Ларисы что-то надорвалось, словно незримая туго натянутая струна лопнула. Резко вдохнув, библиотекарь развернулась – балетки тоненько пискнули подошвами о плитку. Вперила во тьму обвиняющий перст и крикнула отчаянно и зло, таким визгливым голоском, будто и ее язык, вслед за тапчонками, протянулся по полу:

– Вы-ы-и-и!!!

Десятки угловатых дрожащих теней стояли перед ней, вытянувшись до самого потолка. Над каждым из столов. Колышущимися на фоне серого сумрака рядами. Армия жутких призраков заполнила залу, и явились они сюда вовсе не книжки читать.

Но Ларисе было уже все равно. Библиотека – ее последнее, может, во всем мире прибежище. Ее царство, она здесь хозяйка. И никому, никому не позволит!..

– Вы! – повторила она чуть тише, но убежденней и все еще громко и четко.

«Классика! классика! классика!» – стучало боевыми барабанами, пиликало надрывными скрипками в голове.

Смело выпятив обтянутую кофточкой грудь, Лариса ступила вперед, в клубы мрака.

– Дурни малолетние! Недотыкомки чертовы! Чечики!..

Пылающий праведный гнев словно освещал ее всю изнутри. Вел за собой, как сердце Данко, наполняя силой и делая храброй, как никогда.

– Все-то вам теперь скам, да? О времена! О нравы!.. Лев Николаич для вас абьюзер! Достоевский – скуф бородатый, не боле. Чехов бутор гонит, по-вашему? Племя младое, козлиное… Да будьте ж вы прокляты!

Она осеклась, подавившись собственной клокочущей яростью. И тут ожила, вспыхнула, запоздало осветив помещение, лампа. Все залило сияющей до рези в глазах электрической белизной. Тени растворились, разбившись о плоскую черноту окон.

И Лариса словно прозрела.

Обнаружила, что в зале ни души, кроме нее самой и перепуганной девчонки на другом конце комнаты. Девица, подскочив со своего места, жалась теперь к краю стола. Таращилась из-под фиолетовой челки, скрестив у груди руки, в одной из которых все еще был зажат телефон. Прижимала к себе стопку книг и журналов.

С явственным шорохом выскользнула и шлепнулась на пол «Техника – молодежи». Восемьдесят девятого, кажется, года – Лариса не смогла разглядеть номер.

Шатаясь, она еле-еле побрела к своей стойке. Силы покинули заведующую. Ноги отказывали, дыхание прерывалось, сердце будто в тисках зажато. В горле саднило, губы высохли.

Чай… Надо глотнуть чаю. И чем скорее, тем лучше.

Все счастливые счайстливы – классика или уже новояз?..

Сделав пару шагов, библиотекарь споткнулась и почти упала. Едва успев опереться о край стола, задохнулась, закашляла надсадно. Прижала ладонь к груди. Неужто сердце прихватило?

– Вы как себя чувствуете? – дрожащим голоском напомнила о себе девица. Очутилась рядом, бросила свою кладь на столешницу, заботливо приобняла Ларису за плечи. – Вам помочь?..

– Быаго… бла-го-дарствую, милая, – с трудом выдавила Лариса.

Реальность за стеклами очков уплывала от нее все дальше. В груди пекло от жгучей боли и не менее жгучего стыда.

Да что же это такое на нее сейчас нашло? Что за лютый, воистину шизофренический бред только что лился изо рта? Что пришлось выслушать этой нечастной девочке?

– Ты прости меня, милая, – пробормотала Лариса, опускаясь-заваливаясь на стул. – Прости, Христа ради, дурынду старую…

Ладонь слепо шарила по столешнице. Трясущиеся пальцы нащупали раскрытый том «Войны и мира». Лариса не без усилий сумела сфокусировать взгляд на одной из строчек.

«Ах, этот ваш чечик, – с злобой заговорила скуфыня, – этот скам, лицемер, абьюзивный злодей, который сам зафорсил толпу буторить!..»

Будто крепкую пощечину влепили. Голова дернулась, строчки бешено заскакали перед глазами… и прямо на глазах же становились черными, мутными, угловатыми. Преображаясь в уродливые, страшные слова.

кринж бутор альтушка абьюзер агрится кинк скуф скам байт

милфа шейм форсит

Свет опять моргнул.

– От вас воняет, – усмехнулась альтушка.

Лариса в ужасе подняла на нее взгляд. Все лицо девицы – губы, щеки, подбородок и лоб – было унизано пирсингом. Серебристые капли сияли, как звезды на ночном небе. Жидкие тонкие волосы клубились вокруг головы фиолетово-черным змеиным облаком.

– От тебя несет дерьмом, с-скуф-фка, – повторила девица, и с каждым новым словом серебристых звезд на темном небосводе ее лица становилось больше. – Ты обделалась. Тебе надо захелпить.

Больше, больше серебра. Больше тусклых мертвенных искр, кружащих в безумном танце.

–  Давай. Позовем. Чечика.

Заорав, Лариса схватила Толстого и что есть мочи ударила чудовище по лицу. Девицу качнуло в сторону – искорки-звезды словно просыпались через край, часть из них потухли. Воодушевленная своим маленьким успехом, Лариса приложилась еще раз, и еще. Толстый Толстой (ахаха, толстый толстой, ахаха), тяжеленный том (третий и четвертый в одной книге, КЛАССИКА!) с каждым новым ударом все сильнее потрясал противницу. Голова альтушки бешено моталась на тонкой шейке, а сама она вынужденно отступала, пока не уперлась спиной в соседний стол.

– На! Получай! Получай, с-сучка!

Выкрикнув самое грубое из известных ей литературных слов, Лариса ударила с такой силой, что твердый «кирпич» Гослитиздата продавил кость и почти наполовину погрузился в череп девицы.

Или того, что раньше казалось ею. Мимикрировало, притворялось девушкой-неформалкой, чтобы подкрасться к своей жертве.

Теперь, с «Войной и миром», торчащим под углом из виска, с неестественно вывернутой шеей и черными пиявками волос, агонизирующими на бледной, как у упырей из «Семьи вурдалака», коже, тварь уже мало чем походила на человека.

– С-скуф-фка…

Переломившись в пояснице, поверженное в неравной схватке чудище завалилось спиной на стол. Распросталась на плоской крышке, подобно огромному полураздавленному пауку.

«И все-таки Лев Николаич – великая сила», – подумала Лариса. Губы дрогнули, сами собой, супротив ее воли, растягиваясь в улыбке.

На нее снизошли умиротворение и та довольная сытая усталость, что свойственна людям, исполнившим некое большое и важное дело. Работу настолько значительную, словно Лариса Кузьминишна стала подобна лермонтовскому Кутузову и праздновала победу над французом по итогам собственного маленького «Бородина».

«Чайку бы сейчас». Библиотекарь присела напротив поверженной врагини, дабы перевести дух.

И лампа погасла. И свет исчез, теперь уже окончательно. Стул предательски ускользнул по плитке, Лариса грохнулась на пол. Уже снизу, сквозь треснувшие стекла очков, наблюдая, как возносится над соседним столом неимоверно длинная и тонкая рука, усеянная угрями мертвого серебра. Кривые костлявые пальцы сжимали телефон, буквально врастая в него длинными черными ногтями, – или нет, не так, это нечто, притворявшееся раньше телефоном, тянуло за собой мертвую ненужную оболочку-придаток. Нечто гадкое, противоестественное, чуждое – бес, недотыкомка, – служащее проводником для тысяч и тысяч таких же. Оно подняло изломанное тело мертвой альтушки к самому потолку. Белые искры хаотичным роем стекались снизу вверх, наполняя экран «мобилы» иномирным сиянием.

– У тебя миллиард голосовых сообщений, скуф-фыня.

В маленькое библиотечное царство Ларисы Кузьминишны хлынули чечики.

С громогласным грохотом осыпались выдавленные стекла в окнах – и в очках. Осколки впились в роговицу. Фиолетово-черная тьма с восторженным злобным шипением ринулась внутрь. Затопила комнату от края до края, разнеся в щепки мебель. Торжествующим цунами обрушилась на распростертую посреди книг, газет и журналов Ларису, на ее и без того раздавленный, размазанный разум. Смывая жалкие остатки обрывочных воспоминаний: цитаты из классиков, вкус горячего чая, колкость шерсти, хитрую улыбочку юного студента…

Библиотекарь слабо булькнула горлом и утонула во тьме, как в чернилах. Осознав в самый последний миг одно.

Что каждый живет по-своему…

Но все.

Умирают.

Одиноково.

Черт № 4

Оксана Ветловская

Прорехи

Самое первое объявление попалось Рудину на глаза, когда он случайно вышел из автобуса раньше своей остановки. На столбе поверх перхоти облезлой краски и тектонических наслоений ободранной бумаги красовался свежайший до синевы листок формата А5 с немудрено набранным шрифтом Arial текстом вот такого содержания:

«АРЕНДУЮ скотомогильники, компостные ямы, подземные склады, подвалы. Оплата руб/час. За жертвы плачу отдельно. Дорого. Пиши».

– Чего?.. – пробормотал Рудин, зачем-то вглядываясь в приписанный от руки номер телефона и дрожа на морозном ветру в синтетической, черт-те чем набитой куртке, от пуховика одно название. Дурацкая шутка. Хотя, пожалуй, забавная. В духе старого мема про «ремонт гробов». Даже QR-код имеется. Рудин сфотографировал арт-объект (а чем же еще могло быть объявление?) на телефон и побежал, оскальзываясь, по узкому тротуару вдоль трассы – перегоны между остановками тут были чудовищные, а он немилосердно опаздывал.

В центре печати Рудин работал уже три месяца, но до сих пор каждое утро рабочего дня напряженно смотрел в темное окно автобуса, боясь выйти не там, где нужно. Первые две недели и вовсе ориентировался только по карте на смартфоне. Маленькая типография находилась в самом дальнем и неуютном районе города, за машиностроительным заводом, в кварталах шизофренически однообразных серых пятиэтажек, над крышами которых айсбергами возвышались высотные жилые новостройки, галлюциногенно-разноцветные, но оттого не менее одинаковые. И названия остановок тут были едва отличимы одна от другой: Коммунистическая, Социалистическая, Революционная.

Рудину нужно было выходить на Социалистической. В то утро он все-таки задремал, привалившись плечом к заиндевелому окну. В наушниках ревел гитарными запилами метал, в салоне ругалась с кем-то кондукторша, автобус распирало от влажной духоты и множества преющих в куртках, спрессованных человеческих тел – как раз в этом часу к заводским проходным ехали рабочие. Разгрузившись возле проходных, автобус глубоко вздохнул и отправился дальше. В темной лунке, проскобленной в инее, за мокрым стеклом потянулся выбеленный фонарями бесконечный забор радиоцентра – и в снежной вышине цедили кровавый свет заградительные огни огромных антенн, похожих на треноги уэллсовских марсиан. Рудин спал.

До трех часов ночи он рисовал эскизы фона для инди-игры. Заказчик хотел получить интерьер заброшки, что-то «по-настоящему жуткое», «чтобы уже от одного бэкграунда волосы на затылке шевелились». Генерации нейросетей заказчика не устраивали. Заказчик которую неделю продолжал мучить Рудина, хотя тот уже готов был отказаться от финансово заманчивого проекта – все-таки в портфолио у него были представлены мрачноватые, но не сказать что «жуткие» работы. В ужасах Рудин не разбирался, и непонятно было, чем же его портфолио так зацепило придирчивого заказчика. И вот, кое-как поспав три часа, Рудин ехал в центр печати, где работал дизайнером, и все-таки заснул по пути. Проснулся от сипения из динамиков: «…истическая», раздавшегося аккурат между треками в наушниках. Выкатился из автобуса, толком не понимая, спит или бодрствует, и увидел объявление.

На работу он тогда опоздал. Едва войдя в офис, стаскивая жесткую от мороза куртку, услышал, как ругается печатник: «Этот хвостатый пидор опять перепутал макеты!» Замечание относилось, конечно, к Рудину – он единственный в коллективе носил длинный русый «конский хвост», перетянутый черной резинкой, даже девчонки все стриглись коротко. Затем потянулись заказчики – как на подбор, именно те, что умели выедать мозг почище зомби из той самой инди-игры. Интеллигентная молодая женщина, которой понадобилось «красиво распечатать в рамке» в формате А2 крошечное, идущее пикселями фото какого-то мужчины в вагоне метро, судя по качеству, сделанного чуть ли не кнопочной «Нокией». Другая женщина, лет за пятьдесят, притащившая на флешке три дюжины своих пляжных фото и требовавшая перед печатью везде «убрать брыли и живот». Потертый мужик, заказавший именной ламинированный календарь с голыми анимешными девочками-лисичками. Другой мужик, постоянный заказчик, каждую неделю заходивший печатать визитки, каждый раз с новым дизайном, на сей раз решивший выпендриться: «Чтобы вот так, как здесь, но все по-другому, черным на темно-синем фоне, и можно готический шрифт?» Рудин с бесстрастной вежливостью пятнадцать раз объяснил, почему изображение разрешением со спичечный коробок не получится напечатать на большом постере в мало-мальски приемлемом качестве, остервенело щелкал мышкой, под надзором заказчицы замазывая брыли в фоторедакторе, размещал на макете рисованные голые задницы с задорно поднятыми лисьими хвостиками, растолковывал, почему готический шрифт – плохая идея, особенно на синем фоне, ведь он очень плохо читается…

К обеду Рудин – как обычно – ненавидел людей, весь мир и себя заодно. Уже несколько лет прошло после окончания вуза, а он все еще не мог взять в толк, почему мир устроен так, что лучшую часть жизни, весь расцвет сил человек должен тратить на какую-нибудь клятую работу по найму, чтобы выжить. Заниматься тем, от чего с души воротит, – но только благодаря регулярному заработку Рудин мог оплачивать ипотеку. Небольшая квартира-студия на верхнем этаже высотки на другом конце города была единственным, что, помимо рисования по выходным да по ночам, примиряло Рудина с действительностью. Студия была почти пустой, в отличие от загроможденной мебелью родительской квартиры, где кроме родителей жили бабушка, две сестры и мелкий племянник. А в студии были такие чистые светлые стены, прекрасные и девственные, как эльфийские девушки, которых Рудин недавно рисовал на заказ. И большущее окно, открывающее медитативный вид на ночной город. А на стеклянных входных дверях дома, ведущих в холл с лифтами, имелась трогательная надпись стильным лаконичным шрифтом Bebas Neue: «Добро пожаловать домой». Рудин улыбался всякий раз, когда ее видел.

Фриланс пока не мог прокормить – и, главное, не мог оплатить ипотеку. Рудин был рядовым в бесчисленной армии цифровых художников с опрятными, довольно профессиональными, но ничем особо не примечательными работами. Чего-то в них не хватало: то ли характерного стиля, то ли единства тематики, то ли просто умения пиариться у автора. То ли яркости таланта. Заказчики, впрочем, находились: довольно разношерстные, но пока выбирать не приходилось, и Рудин хватался за все подряд, даже если не был уверен, что справится. Как с этой инди-игрой. В обед смартфон дзынькнул, и Рудин открыл сообщение от заказчика по поводу отправленных ночью работ: «Александр, вы же понимаете, это совсем не то. Такого даже детсадовец не испугается. Надо, чтобы интерьер давил на психику. Жду новые эскизы».

– Да твою мать, – буркнул Рудин, полоща чайный пакетик в кружке с кипятком. Отказаться от постылого заказа?.. Не позволяла гордость. Да и заказчик мог написать плохой отзыв о его услугах, испортить рейтинг на фрилансерской бирже. «Ну давай, соберись, – сказал себе Рудин. – Нарисуй уже эту самую „жуть“. Надо ведь как-то развиваться. А то так и будешь до пенсии календари с лисичками клепать для старых извращенцев, позорище». Открыл на смартфоне сайт с работами ведущих цифровых художников – полистать чужие арты в поисках идей и вдохновения, и тут над ухом раздалось:

– Са-ашенька, а у меня конфеты есть, будешь?

Рудин со вздохом оторвал взгляд от экрана. Копировальщица Ульяна обрабатывала его совершенно в открытую, все в офисе это видели и за глаза посмеивались. Конфетки, пирожки, «а можно с тобой посоветоваться?» Разве что в соцсетях Ульяна пока его еще не достала – в интернете Рудин фигурировал под ником, которым подписывал свои арты, иначе не миновать было бы потока всяких смешнявок от Ульяны в личку. Беда была в том, что Ульяне откровенно не повезло с наружностью: короткие толстые ноги, мягкий бесформенный живот, что выпирал во все стороны из джинсов, будто поднявшееся сдобное тесто из кастрюли, широченное пористое толстоносое лицо. Парни Ульяну аккуратно избегали, а та в отчаянной погоне за женским счастьем атаковала своим вниманием всякого, кто ей более-менее приглянется.

– Спасибо, я не ем конфет, – соврал Рудин.

Как отделаться от прилипчивой коллеги, он не знал – не говорить же прямо: «Уйди, ты страшная». Люди ведь не выбирают себе телесную оболочку, и Ульянка ни в чем не виновата. Правда, могла бы хоть худи носить вместо этих кошмарных обтягивающих кофточек…

Вдруг, по непредсказуемой ассоциации с неаппетитными телесами коллеги, Рудин вспомнил про странное жутковатое объявление на столбе. Открыл фото, показал Ульяне:

– Может, ты в курсе, не в нашей ли типографии эту крипоту напечатали?

Ульяна близоруко прищурила и без того узкие глаза:

– Не-а, не видела такое… Ужас какой, фу.

– А по-моему, забавно, – в пику Ульяне сказал Рудин, после чего смылся в туалет, потому что Ульяна стала наседать с предложением «прогуляться в кафе через дорогу».

– Извини, подруга, – пробормотал Рудин; как многие живущие в одиночестве люди, он за последние годы приобрел привычку разговаривать сам с собой. – Я уж лучше с секс-чат-ботом развлекусь, чем с тобой… Ну-ка, что тут у нас? – Он загрузил фото в приложение для считывания куар-кодов. Номер телефона едва ли мог представлять интерес – наверняка кто-то нацарапал на объявлении об «аренде скотомогильников» номер своей бывшей. А вот по ссылке могло оказаться что-то любопытное.

И Рудин не ошибся. Открылся сайт с диалоговой формой, примерно как у только что упомянутых им чат-ботов. Но все внимание приковывало не диалоговое окно, а изображение, служившее фоном. То ли очень качественная нейросетевая генерация, то ли фотоарт – даже на профессиональный дизайнерский взгляд было непонятно. Заляпанные бетонные стены, зловещая чернота странно расположенных проемов, на переднем плане груды костей и лежащий на них рогатый череп. Вроде ничего особенного, но гнилостная цветовая гамма, лаконичная композиция, мутационные неправильности в строении черепа – все вместе производило впечатление зловещее и завораживающее. Рудин так и сел на крышку унитаза. Он понял, чего же от него хотел заказчик-разработчик инди-игры. Вот как это должно выглядеть!

Рудин сделал снимок экрана и едва досидел до конца рабочего дня. У него было уже достаточно опыта, чтобы хорошо понимать суть заповеди «воруй как художник» и тащить чужие перспективные идеи так, что никто при всем желании не сумел бы подкопаться с авторскими правами и обвинениями в плагиате. Могильник (ведь на заставке был он?) Рудин превратил в больничный коридор, кости нарисовал человеческие, к черепу, подумав, все-таки присобачил рога. Получилось совсем по-другому, но неуловимое сходство в атмосфере сохранилось. И, главное, осталось впечатление непонятной леденящей жути, исходящей от вроде бы довольно невинного арта.

Спать лег Рудин опять в три ночи, благополучно проспал пять будильников на телефоне, на полтора часа опоздал на работу, однако же оно того стоило: заказчик, получив уже не эскиз, а сразу готовый арт, все утро фонтанировал восторгами. На карточку Рудину свалилась весьма солидная, за один-то арт, сумма, а на электронную почту – большое техзадание по отрисовке еще, самое малое, десятка подобных артов.

Несколько дней после того Рудин ликовал. Наконец-то солидный денежный заказ! И в перспективе – отличное пополнение портфолио. За работу он садился с вдохновением, все вечера до глубокой ночи не вставал из-за стола с компьютером и графическим планшетом, еще пару раз опоздал на свою смену в типографии – однако новые эскизы заказчика не устроили. «Александр, ну вы же можете выдать первоклассную жуть. Это все не то. Доработайте, пожалуйста». Рудин сделал еще одну попытку – и снова мимо. Заказчик, кажется, начинал сердиться. «У нас была договоренность по срокам, Александр».

Профессиональная самооценка Рудина ухнула вниз. Он со страхом осознал, что самостоятельно не способен создать ничего, подобного тому фотоарту по ссылке. Да он, черт возьми, вообще не особенно любит всякие ужасы, лучше бы дальше эльфиек рисовал! Может, все-таки соскочить с заказа? И черт с ним, с негативным отзывом. И с деньгами. Переживет как-нибудь.

Очередным темным морозным утром Рудин ехал на работу, как всегда, невыспавшийся и в особенно мрачном расположении духа. Чего же ему не хватает, чтобы стать по-настоящему крутым артером, к которому солидные заказчики в очередь бы выстраивались? Навыков, таланта? И чего ему вообще неймется? Живут ведь как-то люди без амбиций, без желания доказать прежде всего самому себе: «Я могу, я достоин», без стремления непременно стать кем-то значительным. Работка, пивко, сериальчики. Почему он, Рудин, так не может?

Завод остался позади. В ледяных разводах на автобусном окне искристо расплылись алые заградительные огни антенн радиоцентра – а по другую сторону над зарослями матовой изморози, похожей на снежную плесень, замелькали огни пятиэтажек. Рудин уже клевал носом, но то и дело судорожно вздергивал головой. На Коммунистической он сквозь невыносимую сонную одурь посмотрел на новый яркий фонарь, что освещал остановку на той стороне трассы, – и даже издали увидел свежее объявление на фонарном столбе. Умеренная близорукость могла его подвести – но едва ли аршинный заголовок, набранный внятно читаемым шрифтом Helvetica, его обманывал. На объявлении было написано: «ЧЕЛОВЕЧЕСКИЕ ГОЛОВЫ».

– Стойте! – крикнул Рудин водителю и ломанул в закрывающиеся двери.

Полный текст объявления оказался таким: «ЧЕЛОВЕЧЕСКИЕ ГОЛОВЫ. Приобрету оптом и в розницу. Оплата достойная». Приписанного телефона на сей раз не было, только куар-код. Трясущимися руками – холод, недосып, нервы – Рудин навел на объявление камеру телефона и сфотографировал три раза. Для верности. Какая-то часть мозга все еще не вышла из сна, ощутимо пошатывало.

По ссылке Рудин перешел сразу там же, прикрывая экран смартфона от истошно-белого света фонаря. Такое же, как и в прошлый раз, диалоговое окно, но фон другой. Полутемное помещение, большие металлические шкафы с секциями – очевидно, морг. Что-то не так было с перспективой на этой фотографии… скорее, все-таки нейрогенерации. И явно что-то неправильное было в фигуре санитара, стоявшего спиной к зрителю у дальнего стола. Будто у фигуры было два горба. А под столом виднелись сваленные в кучу отрезанные человеческие головы, тронутые разложением. И снова от фотоарта, весьма банального по содержанию и далекого от оригинальности по исполнению, веяло тяжелой жутью – вот поди разбери, в чем тут секрет.

Рудин бросился к соседним столбам. На одном из них обнаружилось еще подобное объявление, помельче, на плохонькой бумаге и со скверной печатью, но оснащенное вполне читаемым куар-кодом:

«КУПЛЮ макулатуру, ветошь, рухлядь, потроха, выкидышей и проч. Плачу наличными».

На сей раз по ссылке красовалось очень подробное изображение большой захламленной комнаты. Арт над диалоговым окном можно было открыть и увеличить. Рудин судорожно завозил замерзшими пальцами по экрану. Кряжистые платяные шкафы, помнящие, должно быть, сталинскую эпоху, книжные полки, просевшие под весом облезлых томов. Вперемешку с макулатурой на полках были натолканы мятые картонные коробки в бурых разводах, какая-то дрянь, завернутая в струпья полиэтилена, обглоданные кости. Из приоткрытой дверцы свешивались окровавленные тряпки. Напротив, между залежами книг, сваленных прямо на полу, торчали отрубленные человеческие руки. И стояли миски с мясными помоями возле темного угла, в котором горели три зеленых глаза. У занавешенного окна виднелся горбатый силуэт старухи. При взгляде на него Рудин ощутил, как онемели ступни, а вдоль позвоночника ссыпался ледяной горох. Показалось?.. Наверняка. Но старуха у окна шевельнулась: переступила с ноги на ногу и сложила руки на груди.

– С-сука… – дрожаще выдохнул Рудин, едва не выронив смартфон в сугроб. – Да это ж просто нейроарт! Ну да, шевелится! Потому что нейронка!

Заледеневшие пальцы уже не слушались, но все же он сделал скрины. Откуда-то вдруг пришел жадный липкий страх: если ссылками воспользоваться чуть погодя, то там уже ничего не будет.

Осматривая по пути каждый столб, Рудин побежал на работу. Больше ничего интересного не попалось, но теперь он знал, как нужно действовать. Снова опоздал да еще на входе наткнулся на директора типографии. Тот смерил Рудина взглядом: заиндевелый воротник куртки, схваченные инеем выбившиеся из хвоста волосы, дикие глаза, обведенные темными кругами. Директор ничего не сказал, лишь кивнул в ответ на трусливо-поспешное «Здрасти, Петрсергеич».

– Са-ашенька, ты что, заболел? – Ближе к обеденному перерыву Ульяна, как обычно, пристала – не отдерешь. Будто жвачка, в которую патлатый Рудин однажды в автобусе умудрился влипнуть волосами. – Хочешь, я тебе леденцы от простуды дам?

Рудин с трудом оторвался от оборота бракованной распечатки, на которой черкал набросок. Морг он решил оставить (действие инди-игры разворачивалось в заброшенном больничном комплексе), но отрубленные головы разместил в открытых дверцах холодильников, а силуэт санитара нарисовал в дверном проеме.

– Ты что рисуешь? – Ульяна наклонилась к нему прежде, чем Рудин успел убрать набросок в стол. Хорошо хоть, успел погасить экран смартфона. – Саш… Может, тебе к психологу?

– Это просто моя работа, – тихо и жестко сказал Рудин. – У меня, знаешь ли, другая работа есть, помимо этой долбаной типографии.

– Да зачем тебе другая работа? – Ульяна, похоже, искренне не поняла его. – Тем более такая? Давай лучше вечером в кино сходим.

– Затем, чтобы талант жиром не заплыл, – огрызнулся Рудин. – Ты вот зачем графдизайн заканчивала? Чтобы у копировальной машины стоять?

Упоминание жира было крайне некстати – но дошло это до Рудина лишь тогда, когда Ульяна молча отошла в сторону и ее лицо пошло пунцовыми пятнами. Рудину стало стыдно:

– Слушай, ну извини, пожалуйста. Просто не донимай меня сейчас, я правда занят.

– Ты тоже считаешь меня уродиной?! – громко спросила Ульяна. Все на нее уставились: две клиентки за стеклянным столиком, придирчиво перебиравшие распечатанные открытки, клиент у кассы, кассир Таня, дизайнер Арина за соседним компьютером, печатник Макс, показавшийся в дверях.

– У нас тут типография, а не театр, – произнес сквозь зубы Рудин, переводя взгляд на эскиз.

– Скажи, я уродина?! – не унималась Ульяна.

– Ты истеричка, – процедил Рудин.

Если раньше раздражение в адрес настырной некрасивой девушки мешалось у него с сочувствием, то вот теперь в грудную клетку изнутри толкнула горячая волна ненависти.

– Хватит вилять, Саш, скажи честно: Уля, ты жирная уродина, пошла на хер!

– Иди воды попей. – Рудин так надавил на карандаш, что тот продрал бумагу, а грифель сломался.

– Какие хоть девчонки-то тебе нравятся? – Ульяну понесло. – Или Макс прав, ты по мальчикам?

– Мне нравятся эльфийки, – ровно произнес Рудин. И так же ровно прибавил, уставившись на застывшего в дверях печатника: – Не будь мы коллегами, Макс, я бы с удовольствием сломал тебе торец.

Ульяна побежала в сторону туалета. Макс отлип от косяка и молча направился к своим принтерам. Рудин поднялся из-за стола и отвесил такой изысканный поклон в сторону клиентской зоны, что собранные в хвост волосы упали на лицо:

– Представление окончено, дамы и господа!

Следующей ночью два новых арта отправились заказчику. Рудин рисовал как заведенный – будто не человек, а печатающая машина в типографии. Или, скорее, как нейросеть, генерирующая полное нечеловечески дотошных подробностей изображение. Да, пусть у него не хватало таланта создавать собственные харизматичные работы. Оказалось, его талант заключался в другом: виртуозно воровать и переиначивать чужое, сохраняя и преумножая впечатление от оригинала.

Цифровые рисунки по мотивам артов с загадочных сайтов возымели тот же грандиозный эффект, что и в первый раз: заказчик бурлил от восторга и расточал похвалы. «Шедевриссимо! Я еще по вашему портфолио сразу понял, Александр: вы именно тот, кто умеет создать настоящую потустороннюю жуть!» Рудин несколько приободрился – ведь все-таки его самооценка ныла, как больная мозоль, оттого что «шедевриссимо» получалось лишь тогда, когда он занимался художественным воровством. Полистал портфолио, пытаясь найти в своих оригинальных работах хоть намек на «потустороннюю жуть», но ничего такого не увидел. Работы, одобренные заказчиком, разительно отличались от всего, что Рудин рисовал раньше. Вроде бы такой расхожий набор образов – но при одном взгляде на эти изображения в лицо зрителю словно ударял промозглый, гнилостный черный ветер.

Утешала упавшая на карточку сумма. И то, что заказчик с предвкушением ждал остальные работы из техзадания. А еще – то, что у Рудина теперь был план. Конечно, многое зависело от везения – но если бы все получилось, то он сдал бы заказ, разжился бы хорошими деньгами и эффектным пополнением портфолио, после чего завязал бы с переиначиванием чужих артов и вообще с ужастиками и вернулся бы к эльфийкам. В рисовании эльфиек, по крайней мере, не требуется ничего, кроме референсов с голенькими изящными девушками да собственной фантазии.

Чтобы реализовать план, Рудин потратил все выходные на прочесывание окрестностей радиоцентра. Специально лег пораньше, как следует выспался и с утра поехал через весь город осматривать каждый столб, каждый угол здания, каждую панель бесконечного бетонного забора, что отделял территорию радиоцентра от трассы. Искал он, разумеется, странные объявления с куар-кодами. Хотя бы штуки три-четыре – тогда из артов по ссылкам можно будет выжать не повторяющиеся идеи для оставшихся восьми работ.

К концу первого дня он не нашел ничего. Не отыскал даже тех объявлений, которые видел – и фотографировал – раньше. Не то содрали, не то заклеили другими. Уставший и замерзший, зашел в крохотную непритязательную кафешку. Из единственного окна открывался вид на автомобильное мельтешение трассы, на забор и на огромные антенны, вспарывающие сизые мешки снежных туч. Индустриальный пейзаж постепенно тонул во тьме. Грызя подсохший пончик, Рудин принялся пытать интернет насчет объявлений об «аренде скотомогильников» и «скупке человеческих голов» (и почему ему не пришло на ум сделать это дома, сидя в тепле и уюте своей квартиры?). Престранно: всевидящий и всеведающий интернет о таких объявлениях ничего не знал.

– Как же так, как же так… – бормотал Рудин себе под нос. – Что же теперь делать?

– Домой идти. – Замученная девушка-бариста, до того в открытую дремавшая за стойкой, подошла к его столику, чтобы забрать тарелку. – Мы до девяти работаем. Закрываемся.

– Уже девять? – Рудин уставился в черное окно, где текли, удаляясь, алые габаритные огни автомобилей, а над ними кровили заградительные огни антенн. – Можно вам задать вопрос?

– Надеюсь, не интимного характера, – устало пошутила бариста.

– Хуже, – криво усмехнулся Рудин. – Вы видели тут, возле вашего кафе, что-нибудь подобное?

Девушка долго смотрела в одну точку, даже когда Рудин уже убрал смартфон, пролистав все фото с объявлениями. Вдруг она молча затрясла головой из стороны в сторону, так резко, будто ее било током, и ушла за стойку.

Рудин поехал домой. В тепле и духоте автобуса после целого дня, проведенного на улице, его разморило, и он отстраненно глядел в окно, периодически ловя себя на дреме: поверх городских пейзажей бензинно-радужно переливалась и скользила зыбкая пленка сновидений. И тут взгляд зацепился за что-то – Рудин еще не понял толком, за что именно, но узнавание было словно удар холодной мокрой тряпкой по глазам.

Объявление на столбе всего за две остановки до его дома. Истошный капслок и обрыдший по распечаткам студенческих работ Times New Roman: «КУПЛЮ НОГИ». И квадратик кода. Автобус уже отчалил от поребрика и застрял в вечерней пробке. Рудин бросился к дверям, но выйти смог только на следующей – водитель отказался делать остановку по требованию.

Рудин бежал назад изо всех сил, задыхаясь и держась за бок, – ночные бдения за графическим планшетом вкупе с сидячей работой никак не способствовали хорошей физической кондиции. Всплеск радости и облегчения – объявление было на месте. С ватой в голове, еще не осевшей после дремоты в автобусе, Рудин прочел полный текст:

«КУПЛЮ НОГИ. Старческие не предлагать. За детские плачу дороже».

По ссылке было изображение заброшенного приюта для инвалидов. Костыли и опрокинутые сломанные коляски, лежащие вдоль стен, снова какая-то неуловимая неправильность в перспективе, размазанные черные потеки на кафельной плитке, пробирающее ощущение взгляда из темного дверного проема. Приглядевшись, Рудин различил там фигуру сидящего прямо на полу обрюзглого безногого мужчины с непропорциональными огромными руками.

В это мгновение Рудин осознал две вещи. Первое: он ненавидел эти арты по ссылкам, да и полученные, собственноручно выдоенные из них творческие продукты тоже. Все это было глубоко вторично, лишено всякой художественной ценности, малейшего человеческого смысла. Но притом каким-то непостижимым образом несло в себе такой мощный заряд отрицания красоты, гармонии, самой жизни, что гнилостные эманации этих артов затмевали все, пускали по нервной системе зрителя парализующий дурман. Вот в чем был секрет сильного впечатления. Рудин не желал такое рисовать. Честное слово, лучше всем надоевшие эльфийки! Лучше скромная репутация художника-середняка, чем такое…

А второе осознание будто провело ледяными пальцами по затылку. Гоня его от себя, Рудин в очередной раз навел на объявление камеру телефона – экран видел то же, что его глаза. Затем оторвал от объявления клочок бумаги – настоящей, никаких сомнений. И все же безумное озарение не давало покоя. Рудин понял, что нужно делать, чтобы видеть прокля́тые объявления. Нужно находиться между сном и явью. Нужно не высыпаться.

Ночь с субботы на воскресенье Рудин собирался целиком посвятить рисованию – но не вышло. Остроухая полуголая девчонка, которую он собирался наскетчить на радость себе и подписчикам в соцсетях, никак не получалась: руки, ноги, пальцы выходили кривыми, суставы – распухшими, на лице застыла холодная маска посмертного выражения. Плюнув на арт, Рудин открыл онлайн-игру и до утра гонял виртуальную анимешную девчулю по светлому сказочному миру, но игра лагала, лица встречных персонажей порой выглядели так, будто с них содрали кожу, в солнечной зелени трехмерных моделек деревьев мерещились висельники, из любого темного проема посреди фэнтезийного города в Рудина иглой впивался чей-то пристальный взгляд.

Ранним безлюдным воскресным утром Рудин вышел в снежную круговерть с дурной, тяжелой головой и саднящими заглазьями. Чертовски хотелось спать. Он помассировал переносицу, проморгался и сразу увидел на столбе – прямо напротив своего дома! – иссиня-белый прямоугольник новенького объявления:

«КУПЛЮ свежий человеческий жир. Руб/кг. Выгодно».

Рудин с глухим воплем кинулся к столбу. По ссылке оказался интерьер заброшенной мыловаренной фабрики, изображенный так, что не сразу было заметно множество мерзких слизнеподобных существ с искаженными человеческими лицами, облепивших стены.

В тот день он нашел с полдесятка подобных объявлений, не отходя от дома дальше чем на пару кварталов.

«АРЕНДУЮ могилы. За свежие – дополнительная плата».

«КУПЛЮ коренные зубы и глазные яблоки. За глаза редких цветов цена х3».

«КИШКИ. Детские, взрослые. Животные не принимаются. Куплю дорого».

«ПРИМУ В ДАР контейнеры от биологических жидкостей б/у. КУПЛЮ кровь любой свежести».

«ОБМЕНЯЮ свежую человечину на твою жизнь».

Рудин укрылся от снега в стеклянной коробке остановки. Фотоарты по ссылкам – вряд ли нейрогенерации, доступ к любой нейросети наверняка со скандалом ограничили бы после подобного – открывались один отвратительнее другого. Родильная палата, где под окровавленными креслами рожениц зияли могилы и раскрытые гробы. Зал кунсткамеры с невиданными уродами в колбах: люди-черви, люди-гусеницы. По-новогоднему украшенная комната с развешанными на елке внутренностями и человеческими глазными яблоками вместо стеклянных шаров… Последняя ссылка привела на абсолютно черную страницу, где серело диалоговое окно. Как Рудин ни задирал яркость на смартфоне, как ни пытался рассмотреть, что там служит фоном, ничего не увидел. Но ему мерещилось, будто в динамике раздается чье-то хриплое дыхание, – а может, просто усилилась метель.

Он поднялся на лифте на свой последний этаж, выхлебал две чашки кофе и сел за графический планшет. Смартфон с открытыми скринами положил рядом. Почему-то при мысли снова пройти по ссылкам и тем более открыть их на компьютере, во всю ширь большого идеально откалиброванного монитора, становилось по-настоящему жутко. На скринах, на маленьком экране фотоарты выглядели… менее угрожающими.

К ночи Рудина физически тошнило то ли от недосыпа, то ли от усталости, то ли от тех эскизов, которые выходили один за другим из-под его электронного пера. Один эскиз почти удалось довести до полноценной работы. Когда – как водится, к трем часам ночи – Рудин поднял от арта взгляд, то застыл, уставившись на стену. Не было светло-бежевой, девственно-чистой стены его прекрасной, как невеста, новой квартиры – вместо нее бугрилась грязная кожа в каком-то чудовищном масштабе, словно под увеличительным стеклом: складки, забитые салом поры размером с монету, черные волосы диаметром с кабели. Целую минуту Рудин таращил глаза, затем бросился в туалет, где его бурно вырвало кофе и ошметками бутербродов. Когда на дрожащих ногах вышел, чтобы искать в Сети номер психбольницы, стена была на месте. Монитор с готовым артом выглядел как портал в преисподнюю. За окном вился снег.

Полторы недели Рудин рисовал оставшиеся фоны для разработчика инди-игры. При работе в обычном режиме у него на это задание ушел бы, наверное, месяц, но фотоарты по загадочным ссылкам обладали, помимо всего прочего, свойством будить темное, саморазрушительное вдохновение, с которым он переиначивал их, пропускал через себя, выплескивал на цифровой холст свои-не-свои арты, будто блевотину. У него раскалывалась голова и болели глаза, правая рука немела, вдоль позвоночника простреливала такая боль, словно по ночам, пока Рудин рисовал, его били по спине палками.

Все эти полторы недели он катастрофически, самоубийственно не высыпался. По утрам перед глазами, стоило только резко встать, кружили серые мухи, а в ушах глухо бухал пульс. Все, на что ни падал взгляд, покрывалось мелкой рябью – будто водная гладь морщилась на ледяном ветру. Во вторник к остановке подкатил автобус, распахнул двери – и по ступеням хлынула густая черная жижа, отчетливо послышался запах падали. Рудин съежился, зажал ладонью рот, зажмурил глаза – а когда открыл их, на ступенях автобуса была лишь каша из подтаявшего снега, который занесли пассажиры, и кто-то толкнул его, стремясь поскорее заскочить в салон. В среду Рудин на пару тошнотворных минут застрял в сумрачном маленьком тамбуре на входе в типографию, потому что ему навязчиво мерещилось, будто вместо пластиковой дверной ручки – деформированная человеческая конечность, к которой он боялся прикоснуться. В четверг утром Рудин вышел на Социалистической – и увидел человека, который сидел на снегу, привалившись к урне. Совершенно голый, с темно-серой лоснящейся кожей, человек (нечеловек) пожирал собственные руки, чавкая и хрустя пястными костями. По предплечьям текла темная кровь. Рудин готов был заорать, но стоило ему бросить панический взгляд на людей под крышей остановки, а потом обратно – и оказалось, что возле урны всего-навсего лежит битком набитый мусорный пакет из темно-серого полиэтилена.

Он вполне понимал, что его состояние болезненно, глубоко ненормально, что пора хотя бы наладить режим дня и заодно сходить к психотерапевту, а еще лучше – сразу к психиатру. Останавливало то, что зловещие объявления с куар-кодами Рудин теперь видел едва ли не на каждом столбе, на всяком заборе. Он уже не кидался к ним, как прежде, однако при любой возможности аккуратно фотографировал их и скринил арты по ссылкам. За одну только неделю у него набралась солидная коллекция невесть кем созданных омерзительных, вымораживающих душу изображений, которые можно было использовать как основу для создания собственных, не менее отвратительных и жутких артов. Рудин запасался впрок. А вдруг пригодятся. Откровением стало то, что за подобную мерзость кое-кто в интернете был готов чуть ли не мешками золота платить – в цифровом рублевом эквиваленте.

Пару не пригодившихся в работе эскизов, даже не «полноценок», Рудин выставил на продажу на популярной площадке, где цифровые художники предлагали услуги и торговали готовыми работами. Разместил просто из любопытства, посмотреть на реакцию. Та не заставила себя ждать: коллеги либо плевались, либо восторгались. «Чел, ты опасен для общества(((». «Охренеть, это же новый Гигер!!!» Вскоре пришел странный пользователь с ником NoNo, пустой галереей и пустой аватаркой и пожелал немедленно купить оба эскиза – якобы в качестве иллюстраций для своих книг. В том, что незнакомец действительно писатель, пусть даже сетевой графоман, Рудин сильно сомневался: в переписке NoNo либо громоздил детские ошибки, писал о себе то в мужском, то в женском роде и вообще двух слов толком связать не мог, либо вдруг выдавал грамматически безупречные, но стерильные сообщения, явно сгенерированные нейросетью. Впрочем, вполне вероятно, NoNo просто-напросто был иностранным автором, который в зависимости от настроения то демонстрировал свои познания в великом и могучем, то пользовался онлайн-переводчиком. Во всяком случае, похвалы в адрес Рудина и его «редкого таланта» лились потоком.

На одном эскизе был изображен интерьер роскошной квартиры, где над диваном висела люстра из костей, а за ней – огромное панно, собранное из трупов выпотрошенных красивых девушек (вот и пригодилось умение рисовать эльфиек). На другом… Нет, Рудину определенно пора было в психушку.

Пользователь NoNo отвалил за все это сомнительное цифровое добро столько денег, сколько Рудин ни разу не видел на своей карточке. Гораздо больше, чем выставленная на сайте цена, гораздо больше, чем эти арты объективно могли стоить. Такими темпами можно было закрыть ипотеку не в далеком и туманном, а во вполне обозримом будущем. Бросить осточертевшую работу по найму. Начать путешествовать…

Нет, соскочить с коллекционирования и переиначивания таинственных фотоартов никак не получалось. Профессиональная гордость уступила место жажде внимания, похвалы и, главное, денег.

Теперь Рудин почти каждый день бессовестно опаздывал на работу. С трудом вникал в то, что говорят заказчики, забывал сделать поля на макетах. Дважды перепутал логотипы, которые следовало подготовить для печати на футболках. Печатник Макс, взбешенный нескончаемыми косяками в работе дизайнера, бросил, проходя мимо:

– Нет, все-таки ты пидор криворукий!

Рудин, с пустой головой и рябью перед глазами, вышел за ним в коридор, а там неожиданно для самого себя сгреб коллегу за шиворот и прошипел ему в лицо:

– Еще раскроешь пасть в мою сторону – и я воткну этот карандаш тебе в глаз!

Побледнев, Макс проследил за движениями остро заточенного кохиноровского грифеля перед своими зрачками, а затем, попятившись, поправил воротник рубашки и сказал:

– О’кей, ты не пидор, ты буйный. Тебе лечиться надо.

Эту сцену видела Ульяна, которая теперь подчеркнуто игнорировала Рудина, но следила за ним на работе, прямо-таки шпионила с болезненно-пристальным вниманием, что раздражало даже больше, чем прежняя обработка конфетами и прочими плюшками.

Назавтра Рудина вызвал к себе директор типографии. Под непроницаемым взглядом этого пожилого мужика, начинавшего бизнес еще в девяностых, но так и не ушедшего отчего-то дальше мелких типографий, Рудин вдруг впервые за последние дни осознал, как выглядит. С нечесаными патлами, кое-как собранными в сальный хвост. В заляпанной кофейными пятнами несвежей толстовке. С исхудавшим до угловатости лицом, таким белым, будто из Рудина выкачали всю кровь.

– Вы знаете, Александр, вот ваша фамилия – Рудин – это ведь как в романе Достоевского? – издалека, непонятно начал директор.

– Как в романе Тургенева, – без выражения поправил Рудин.

– Значит, Тургенева, – повторил директор. – Ну так вот, Александр, если вы и дальше будете работать в таком духе… Каждый день портачить и опаздывать… Я вам такого Достоевского устрою! Вместе с Тургеневым! Старушек-процентщиц пойдете грабить, чтобы вашу ипотеку закрыть. Потому что я вас уволю к херам собачьим!

– Увольняйте.

Рудин подумал о сумме на карточке – и о том, что у него есть все шансы увеличить эту сумму раз в десять, просто нарисовав еще несколько мерзотных цифровых артов, для чего ему даже напрягать мозги не придется. Просто вдохновиться коллекцией скринов на своем смартфоне – которые он предусмотрительно скопировал в несколько облачных хранилищ.

Директор, похоже, готов был взорваться – но вдруг как-то осел, будто сдулся. Еще раз смерил Рудина взглядом:

– Ну что вот за поколение ваше такое… У вас проблемы, Александр? Вы же талантливый парень – это видно, когда вы работаете нормально. Что вы с собой делаете? Чем вы занимаетесь в нерабочее время?

– Я художник, – ухмыльнулся Рудин.

«Новый Гигер», – мысленно прибавил он со смесью гордости и самоиздевки. Ночью Рудин выложил в свои галереи в соцсетях и на нескольких сайтах, предварительно согласовав с заказчиком, образцы работ для инди-игры, и теперь смартфон в кармане толстовки разрывался от сообщений. В тишине директорского кабинета то и дело раздавалось настырное «джж-джж».

– И как, платят за художества?

– Платят. Наконец-то достаточно, чтобы уволиться.

– Вот все вы что-то рисуете, снимаете, пишете… – вздохнул директор. – Блоги эти ваши, тик-токи и прочее. Работать-то кто будет?

«А разве рисование – не работа?!» – злобно подумал Рудин. Изматывающе ныла спина, особенно между лопаток. И правая рука. Рудин то и дело выпрямлял ее в локте – так было легче. В мутно-зеленом, давно нечищеном аквариуме позади директора плавали человеческие органы: печень, желудок. Рудин моргнул, и видение пропало. В аквариуме деловито сновали гуппи (щипали печень, желудок). Рудин зажмурился, открыл глаза.

– Искусственный интеллект будет работать.

– Так, ладно, – снова вздохнул директор. – Я вам оформлю отпуск на две недели. Сходите к врачу… или к другому специалисту. Если после отпуска продолжите тут чудить – точно уволю. Договорились?

Рудин молча закивал, стараясь не смотреть на стену за аквариумом, по которой ползали черные многоножки.

«Мне нужна помощь», – обреченно думал он, выходя из директорского кабинета. «Мне нужна помощь», – повторял про себя, глядя в окно автобуса, на котором островки изморози как никогда напоминали плесень, а антенны радиоцентра в вечерней тьме, полупрозрачной, словно черный хрусталь, уходили на километры вверх, в стратосферу и наверняка выше, в открытый космос, сияя мириадами кровавых огней, и вокруг них парили полупрозрачные темные существа, огромные, будто киты. Рудин с силой потер лицо: давно стемнело, а радиоантенн почти не было видно за снегопадом. Смартфон по-прежнему, не смолкая, жужжал в кармане, принимая новые сообщения.

Дома Рудин прежде всего записался онлайн на завтрашний прием к психотерапевту (записываться сразу к психиатру оказалось страшновато – даже несмотря на всю чертовщину, что так и ломилась в его измученное нехваткой сна сознание). Включать компьютер не стал. Не стал и проверять оповещения на смартфоне – хотя усилие воли на то потребовалось запредельное, подобное физическому поднятию огромной тяжести. Поужинал, выпил снотворное. Но перед сном все-таки не удержался, просмотрел сообщения.

За какие-то сутки его ник и ссылки на его галереи разлетелись по всем художественным сообществам. Его ругали, им восхищались. Ярлык «нового Гигера» уже въелся в его творческий псевдоним, как татуировка в кожу. Пользователь NoNo писал, что готов купить любой его свободный арт, за любую цену, для оформления еще каких-то своих книг (Рудину даже думать было тошно, что там за книги). Какой-то псих, пожелавший остаться неизвестным, задонатил такую сумму, что Рудин даже и не знал, радоваться или пугаться.

Сменить ник, подумалось ему. Удалить галереи, паблик, страницы в соцсетях. Поменять адрес электронной почты. И начать все заново. С эльфиек. А еще – почистить смартфон и облачные хранилища от треклятых скринов. И обязательно высыпаться. И не читать больше объявления на столбах. Никогда.

«Что вы курите, чтобы так рисовать?»

«Автор, ты просто монстр».

«Ты гений. Я тебя обожаю. Твои картины выглядят как фото дна самого ада».

Кажется, Рудин все-таки лег спать. Или нет?.. Обнаружил он себя глубокой ночью за включенным компьютером, с электронным пером в правой руке, рисующим очередной жуткий арт. Шахта лифта, она же человеческая глотка и пищевод, изломанные трупы на дне, пузатая тень в проеме… Ощущение предсмертного страха, будто поток морозного воздуха. Невесть откуда берущееся – ведь все-таки рисунок, каким бы пугающим ни был, не может производить такого впечатления.

Так прошло почти полмесяца. Рудин не выходил на улицу, почти не спал, все время проводил за планшетом, уставившись в окно графического редактора. От длительного сидения в одном положении болело все тело, хребет уже просто разламывался, правую руку от локтя до запястья словно простреливало раскаленными иглами.

Арты множились. Это были уже не эскизы, не фоны для игры, а полноценные цифровые картины. Рудин все дальше уходил от оригиналов на скринах, которые поначалу просто переиначивал. Теперь подобные образы стали возникать в его воображении сами по себе. В какой-то момент он поймал себя на том, что больше не лезет в галерею на смартфоне, чтобы набросать скетч нового арта. Смартфон валялся погасшим на кровати. Новые картины Рудин рисовал сам, и по уровню они превосходили все то, что он создал еще недавно, опираясь на костыли почти-плагиата. Как бы там ни было, в нем, похоже, действительно просыпался «новый Гигер».

Еду Рудин заказывал на дом. Самые дорогие суши, самая навороченная пицца – на большее его фантазии не хватало. Он жевал, сидя за компьютером, и старался не смотреть на стену – светло-бежевую стену своей прекрасной квартиры, теперь покрытую кровавыми потеками, берущими начало где-то под потолком. Вдоль потеков ползали навозные мухи, пауки, мокрицы. За высоким окном вместо снега густо сыпал пепел. Этажом ниже кого-то пытали, судя по звукам, доносившимся сквозь перекрытия.

Рудин с трудом поднимался, хрустел затекшими конечностями, совал голову под кран с холодной водой – и галлюцинации на время отступали, чтобы вскоре вернуться.

Похвалы от сетевых незнакомцев, донаты фантастической величины, суммы за выставленные на продажу арты искупали все. Особенно бурно расточал похвалы пользователь NoNo с пустым профилем – точно такая же пустая страница оказалась у него и в соцсети, где он (или все-таки она?) добавился в друзья. Вскоре там у NoNo появилась аватарка: снятые крупным планом губы, вызывающе пухлые, явно женские, в темной, возможно, черной помаде. Наложенный фотофильтр настолько понизил яркость и съел цвета, что губы словно были перемазаны в битуме, а кожа вокруг была холодного землистого оттенка.

Рудина не насторожило, когда этот пользователь начал писать ему похвалы в личку каждый час, затем каждые полчаса, каждые десять минут. Ему было лестно. Впервые у него появился настолько преданный поклонник. Или поклонница?..

«Нарисуй мой партрет. Полнорост. В стиле гигера, – написала однажды NoNo и уточнила: – Это заказ».

И следующим же сообщением выкатила ряд цифр – сумму, которую готова была выложить за портрет.

У Рудина вспотели ладони. Он даже самому себе не смог бы сказать, от чего больше разволновался – от озвученной цены заказа или от того, что ему предстояло нарисовать нечто в духе притягательно-непристойной и завораживающе-отвратительной «эротомеханики» знаменитого мастера, на чьих картинах женские тела, всегда обнаженные, служили деталями кошмарных механизмов (о да, здесь точно пригодится умение рисовать эльфиек!). Или все-таки пробирало от мысли, что таинственная поклонница (конечно же, это девушка, иностранка) скинет ему свою фотографию, а быть может, даже серию нюдсов…

«Давайте попробуем, – с нарочитой сдержанностью откликнулся Рудин. – Мне нужно будет несколько ваших фото».

Чуть помедлил и добавил:

«В идеале – в полный рост. И минимум одежды».

Рядом с аватаркой собеседника (нет, собеседницы!) забегало похожее на мелкую гусеничку троеточие: заказчица набирала ответ. Или даже загружала фото. Рудин неотрывно смотрел в экран. Сглотнул. Вытер ладонь о штанину. «Надеюсь, я справлюсь». «Надеюсь, она красивая». «Хоть бы она была красивая!»

В личке распахнулся темный прямоугольник фотографии, и пару секунд Рудин мучительно пытался понять, что же там изображено. Взгляд метался по снимку. Сознание отказывалось обра-

батывать поток визуальной информации, но уже начало подташнивать. А когда до Рудина, наконец, дошло, его будто ударили под дых.

На фоне кромешно-темного дверного проема, облитый желтым электрическим светом, стоял огромный жирный мужчина с голым торсом. Землистого оттенка кожа в странных (трупных?) пятнах. Чудовищное брюхо и отвислые, почти бабьи груди. Заплывшие глаза, из-под век сочится густая черная жижа…

«Может, это просто розыгрыш?»

…и такой же жижей перемазаны отвратительно-пухлые губы. Те самые губы с аватарки. Невозможно не узнать.

Почти сразу вслед за фото в личку прилетело следующее:

«Ты не только талантлевый но и симпотичный. Я бы тебя трахнул. Хочишь встретимся?»

Рудин с усилием сглотнул ком ужаса и тошноты. Экран погас, словно у смартфона случился обморок, но устройство тут же истерически звякнуло, принимая новое сообщение, – и Рудин все же заставил себя его прочитать:

«Я хочу тебя трахнуть. Я хочу съесть твои патроха. Я хочу обмазатся твоей кровью».

Рудина будто махом окунули по самую макушку в ледяные помои. Судорожным тычком в экран он заблокировал полоумного поклонника. Посмотрел на свою аватарку: фото четырехлетней давности, с куда более свежим, чем сейчас, лицом и распущенными волосами ниже плеч. Отличная мишень для всяких извращенцев, черт возьми. Вот что за идиот. Лучше бы какого-нибудь урода со своих последних работ поставил!

Пользователя с ником NoNo Рудин заблокировал на всех площадках. Рисовать теперь уже не хотелось. Ему впервые пришло в голову, что среди фанатов таких вот болезненно-жутких, крепко пугающих картин могут быть не только безобидные любители ужасов и всякой необычной эстетики, но и настоящие, клинические сумасшедшие, какие-нибудь моральные уроды или вовсе маньяки. Возможно, их мало, но… Даже одного NoNo более чем достаточно.

Нахохлившись, Рудин сидел рядом с компьютером, погрузившимся в электронный сон. Смотрел в окно, где сыпал только снег. Тишина давила на уши. Когда смартфон снова дзынькнул и, вибрируя, прополз к краю стола, приняв сообщение, Рудин так и подскочил. Взял устройство осторожно, словно готовую детонировать взрывчатку.

«Нам нужно встретиться».

Рудин едва не отшвырнул телефон, но взгляд невольно зацепился за аватарку: на ней была белолицая девушка с черным каре.

«Нахера?» – грубо ответил он. Уже и не верилось, что ему может написать нормальный человек, а не очередной псих. К тому же за аватаркой мог быть кто угодно. Тот же NoNo. Или еще какой-нибудь выродок. Да и девушка на аватарке была слишком, вызывающе, неестественно красива. Наверняка нейроарт, а не фотография.

«Я видела твои картины. Знаю, чем ты вдохновлялся. Знаю, что ты видишь вокруг себя странное. Возможно, тебя уже начали преследовать».

Преследовать?.. Сразу подумалось о психопате NoNo. Да откуда тот мог знать, где Рудин живет – если у него в соцсетях даже город нигде не указан? Или девушка имела в виду сетевое преследование?

Раздумывал он недолго. Встретиться договорились в кафе через два квартала – далеко уходить от

дома Рудин отчего-то боялся, но и встречаться невесть с кем совсем близко к собственному жилью тоже не хотелось. С собой он захватил баллончик для отпугивания собак – единственное средство самообороны, что нашлось в квартире.

В реальности девушку звали так же, как в Сети, – Никой. И выглядела она точь-в-точь как на аватарке. Красивая, как нейросетевая генерация. Или как эльфийки, которых раньше рисовал Рудин. Кинематографичное каре, стильное черное платье, умопомрачительно тонкие щиколотки. Если бы не бредовая кошмарность ситуации, Рудин, пожалуй, приложил бы все свои скромные социальные навыки, чтобы закрутить с ней роман.

– Кто вы, Ника? – спросил он вместо приветствия, буравя девушку взглядом. – Что вам от меня надо?

Еще недавно Рудин постеснялся бы в открытую пялиться на такую красотку, но теперь, в тени удушающего страха, было наплевать, что о нем подумают. К тому же девушка казалась смутно знакомой. Экзотический раскосый разрез глаз. Двойные стрелки, проведенные зеленым карандашом едва ли не до ушей. Ямочка на подбородке. «Где же я мог раньше ее видеть?..»

– Мне ничего не надо. – Девушка тоже хмуро разглядывала его поверх стакана с клубничным смузи. – А вот вам наша встреча нужна, чтобы отнестись к моим словам серьезно. Не принять их за шутку. Я пришла дать вам совет, который, возможно, все-таки спасет вам жизнь.

– Все-таки?.. – поперхнулся Рудин.

– Именно так. Те, кто расширяет прорехи, обычно не выживают. На них всегда начинается охота.

Рудин опять подумал о толстяке под ником NoNo. На миг почудилось, будто за витриной кафе в круговерти снегопада среди редких прохожих показался огромный пузатый силуэт. И снова накрыло смутное дежавю. Где же раньше он видел вот такую уродливую пузатую тень?..

– Какие еще «прорехи»? Я просто наткнулся на объявление на столбе… – Рудин перевел взгляд на девушку и осекся. Та чуть тряхнула головой, откидывая пряди с лица, и под густыми волосами мелькнули очаровательные остренькие ушки. То ли накладные, то ли результат пластической хирургии – он не успел толком разглядеть.

Тем временем из скупых объяснений Ники последовало, что видимая реальность – лишь пленка, под которой живут порождения не то других миров, не то человеческой фантазии. Эти порождения стремятся к экспансии. Захватывают новые пространства, завладевая человеческим вниманием. Рудин уже многое для них сделал – подпитал их, расширил ареал их обитания своими артами. Стер границу реальности, пуская их на эту сторону. И заодно стал хорошо видим для них.

– Кто-то пускает их к себе буквально, – тихо говорила Ника. – Пожить. За плату. Раньше они просто стучались по ночам в двери, теперь вот идут в ногу со временем: размещают ссылки и общаются через чаты.

– То есть кто-то действительно сдает им в аренду скотомогильники и подвалы? Или продает отрубленные головы… и что там еще… ноги?

– Именно так. Они ведь хорошо платят. Деньги для них не проблема. Думаю, это вы уже заметили, – сухо усмехнулась Ника. – Да, творческим людям они платят особенно щедро. Писателям, художникам. Ведь творческие буквально создают им новые миры.

– Не понимаю, – пожал плечами Рудин, – если я для них так полезен, зачем им меня убивать?

– Откуда мне знать? У них своя, нечеловеческая логика. Может, именно так они окончательно присваивают созданное человеком.

– А как они объявления-то печатают? Раз они, типа, не из этой реальности. Как создают сайты?

– А вы уверены, что реальность так стабильна, как люди привыкли считать? Когда вы видите сон или галлюцинации – они же неотличимы от реальности?

– Вы обещали совет, который может спасти мне жизнь.

– Совет простой. Прекращайте рисовать… все вот это. Заблокируйте странные контакты. И обязательно удалите все, связанное с теми ссылками на столбах, – фото, скрины, свои собственные работы. Отовсюду, откуда только сможете. И высыпайтесь! Не ходите, будто зомби. – Ника нахмурилась, глядя Рудину в лицо. – Ваше полусонное состояние – это тоже прореха. Если сразу сделаете все, как говорю, может, от вас отстанут.

– А если нет?

Он вновь бросил взгляд на улицу. На углу, возле перекрестка, за завесой снега определенно виднелся силуэт гротескно толстого, высоченного человека (нечеловека?).

– Нет так нет. Правда, в теории есть еще один способ. Все ваши картины – вы же их помните, они у вас в голове. Перерисуйте их. Сделайте непригодными для обитания этих тварей.

– Исправить на солнечные и радостные, что ли? – невесело хмыкнул Рудин.

– Вроде того. Умиротворение, красота – там они жить не могут. Только не халтурьте. Иначе не сработает. – Ника помолчала. – На практике, кстати, ни разу не сработало.

– Ну, супер… Откуда вы все это знаете? – спросил он напоследок, косясь в окно. Фигура на углу никуда не делась.

– Мне положено, давно слежу за вашим творчеством. – Ника отставила пустой стакан и поднялась. – Если будут еще вопросы – пишите. Ну и это… – Она посмотрела ему в глаза пронзительно-зеленым (наверняка цветные линзы) взглядом. – Удачи, что ли. Эльфийки у вас, кстати, очень даже ничего получались.

Ника накинула пальто и быстро вышла прочь. Рудин молча, оторопело смотрел ей вслед. Чтобы нарисовать вот такую, как у нее, характерную ямочку на подбородке – он хорошо знал, – нужно выбрать в графическом редакторе самую мягкую круглую кисть…

Все свои галереи Рудин почистил прямо там же, сидя в кафе. Удалил фото в соцсети, оставив пустой серый прямоугольник. Заблокировал всех излишне щедрых донатеров. Скрепя сердце удалил все до единого скрины, что принесли ему такой опьяняющий приток денег.

Пока шел домой, непрестанно оборачивался. Снегопад полоскался на ветру, как огромные занавески из драного тюля, наброшенные одна на другую. За ними вроде бы никого не было – но все же Рудину то и дело мерещился вдалеке, на пределе видимости, силуэт толстяка. И если Рудин останавливался и принимался вглядываться – силуэт, странно подергиваясь, устремлялся к нему. Быстро, будто при ускоренной перемотке видео. Рудин отворачивался и, не выдерживая, срывался на бег.

В понедельник Рудин вышел на работу. Лег рано, проспал девять часов, встал вовремя, в офис пришел без опоздания. Потянулись клиенты. В кружке остывал чай. Потусторонние видения больше не беспокоили. Жизнь казалась пустой и стерильной, лишенной всякого смысла и цели, но Рудин не мог ею надышаться. Просто жить. Как двуногое животное, как офисное растение в кадке. Жить и ни о чем не думать.

Коллеги по очереди уходили на обед. В какой-то момент Рудин остался один в помещении – сидя лицом к клиентской зоне, но почти не видя ее из-за монитора, сражаясь с макетом чьих-то мемуаров со множеством криво размещенных фотографий. В соответствии с пожеланием заказчика мемуары следовало распечатать в подарок автору в единственном экземпляре. Хлопнула дверь, потянуло морозом.

– Двери закрывайте, пожалуйста! – крикнул он, не отрываясь от макета.

Свет люминесцентных ламп заслонила чья-то массивная фигура. Послышалось сиплое астматическое дыхание, затем раздалось безголосое:

– Где новые картины? Я жду новые картины.

Рудин поднял взгляд.

Толстяк NoNo стоял прямо перед ним. В реальности он выглядел куда более омерзительно, чем на фотографии: двухметровый, необъятный, голый по пояс, сизо-бледный, складчатый, как чудовищная личинка. По уши заплывший холодным бугристым жиром. От телес тянуло тухлым леденисто-мясным запахом, как от давно испортившейся мороженой курицы. Туго натянутую кожу испещрили глубокие язвы, в них копошились глянцево-черные многоножки. Глаз чудовища не было видно за складками и потеками черного гноя. Распахнулась зловонная пасть – куда шире, чем положено человеку, – и вновь раздалось сипение:

– Нарисуй шедевр своей кровью. – Над монитором протянулась огромная сизая рука с черными ногтями. – Иначе я выпью тебя.

Подавившись воплем, Рудин опрокинул кресло и вылетел из зала в коридор, ведущий к комнате с принтерами.

– По… полицию!..

– Чего орешь? – Из принтерной вышел печатник Макс.

– Там… там… – Рудин тыкал в сторону зала с клиентской зоной.

Макс выглянул из-за угла:

– Чего «там»? Никого же нет. Но раз ты здесь… А ну-ка, пойдем!

Макс схватил Рудина за капюшон толстовки и поволок в принтерную. На столе лежала детская футболка с… Рудин не сразу узнал в свежеотпечатанном чудовищном изображении один из собственных артов, за которые ему отвалили особенно крупную сумму. Человеческое лицо, прибитое к стене гвоздями, а под ним…

– Откуда это здесь?! – выдохнул Рудин. – Я же несколько раз проверил макет. Все размеры идеальны… Там должен быть детский рисунок с котятами…

– А теперь там твое тошнотное художество. – В дверях комнаты показалась Ульяна. – Выяснила я тут на днях, чем же ты помимо работы занимаешься. Теперь вот радуюсь, что ты меня послал. Зачем ты мне нужен, больной ублюдок?

– Да не посылал я тебя!.. – Рудин умолк, глядя на торжествующую улыбку девушки. – А-а, так это ты подменила макет. Господи, Ульяна. То, что ты не красавица, – еще полбеды. Главная беда в том, что ты – дура, да еще дура мстительная!

Ульяна переменилась в лице:

– Не подменяла я…

– Это ты подменила!!!

Скандал получился лютый. На крики вышел из кабинета директор, и крепко досталось всем, даже Максу. Под финал выволочки директор в упор посмотрел на Рудина:

– А вам, Александр, я предлагаю написать заявление по собственному, так сказать, желанию. С меня хватит. Я устал от ваших вывертов.

Домой Рудин ехал, так глубоко погрузившись в мрачные размышления, что даже по сторонам не смотрел. Краем глаза отмечал, что автобус едет сквозь неестественную космическую черноту. И что у людей в салоне, кажется, нет лиц… На плечо легла рука, тяжелая и холодная, как кусок мороженого мяса. Рудин дернулся и огляделся: за окнами мелькали огни, рядом сидели обычные люди, позади никого не было.

«Добро пожаловать домой», – привычно прочитал он на дверях своего жилища. Криво улыбнулся, пересек холл в безмятежных золотистых тонах и зашел в лифт. Кнопка «20». Верхний этаж. Лишь теперь нефизическая боль, сверлившая его изнутри, немного отступила. Рудин всегда чувствовал себя лучше, когда возвращался домой. Он привалился к зеркальной стене лифта и закрыл глаза.

И не сразу понял, что лифт едет слишком долго. Когда посмотрел на табло, там горела цифра «20», но двери не открывались и лифт продолжал куда-то подниматься. Замигал свет. Рудин заметался по кабине – что в таких случаях делают-то, звонят диспетчеру?.. Лифт дернулся и замер. Спустя выворачивающую душу паузу двери открылись. За ними была чернота.

Помедлив, Рудин включил фонарик на смартфоне и направил его во тьму. В круге света замелькали железные опоры, вентиляционные коробы, трубы и провода. Технический этаж. «Может, я все-таки на что-то не то нажал?» Рудин вдавил кнопку с цифрой «20» – лифт не среагировал. Нажал на «1» – то же самое. Похоже, лифт сломался. Но с технического этажа точно должна вести лестница вниз. Просто ее надо найти. Глотая страх, как бесконечную холодную веревку, Рудин пошел вперед, водя телефоном из стороны в сторону, обшаривая зыбким светом большое помещение. Лифт позади вдруг с лязгом закрылся. Рудин матюгнулся и пошел дальше.

Вот и стена. На ней выключатель. Рудин ударил по клавише, и по всему этажу зажглось множество тусклых желтых ламп. Их неверный свет, заливающий углы непроницаемыми тенями, выхватил огромную, заплывшую жиром фигуру, стоявшую прямо напротив, в нескольких шагах. Лишь сейчас Рудин разобрал астматическое сипение, которое прежде мешалось с гудением вентиляции:

– Где картины-ы?.. Я сам нарисую их твоей кровью…

И Рудин побежал прочь. Понесся вдоль коробов и сплетений проводов. Позади раздались тяжелые шлепки босых ног. Неестественно частые, будто у толстяка было в два раза больше нижних конечностей, чем положено человеку. Стена впереди была глухой, как отчаяние. Рудин побежал вдоль нее – и увидел неприметную дверь с пустой табличкой. Неужели выход? Он толкнул дверь – не заперто – и заскочил во тьму. Успел захлопнуть дверь за собой и до упора провернуть ручку замка. Вновь включил фонарик.

Это оказалось техническое помещение с ведрами, швабрами, какими-то инструментами на полках, с пластиковыми лотками, полными саморезов и еще каких-то крепежных принадлежностей. Рудин хлопнул по выключателю у двери и снова огляделся. Второго выхода из комнаты не было.

В дверь ударили, лязгнул замок. И еще раз. И еще. Что-то жалобно звякало и скрипело, было ясно, что долго замок не выдержит.

Трясущимися пальцами Рудин завозил по экрану смартфона. Список вызовов, служба спасения. Как хорошо, что первая в списке, никогда бы не подумал, что понадобится… Связи не было. Но почему-то работал мобильный интернет, и Рудин ткнул в приложение соцсети, в список чатов, в переписку с таинственной девушкой Никой. Та была онлайн.

«Помогите Он охотится на меня Он хочет меня убить Он за дверью».

Ника прочитала сообщение почти сразу. Но ее ответ был как удар в лицо:

«Сожалею. Ничем не могу помочь. Я вас предупреждала».

Рудин всхлипнул. Дверь билась на петлях, как припадочная, но замок еще держался. И тут в его памяти всплыл текст одного из первых объявлений: «ОБМЕНЯЮ свежую человечину на твою жизнь».

Фотография с куар-кодом была, конечно, удалена. Но ведь остался адрес в истории браузера! Рудин вновь лихорадочно зашарил пальцами по экрану. Только бы ссылка еще работала… Где же она… Одно за другим открывались окна чатов со зловещими изображениями – чудовища по ту сторону экрана подходили вплотную, ухмылялись, делали непристойные жесты. Вот и страница с черным фоном. По-прежнему никого не видно. Прыгающими пальцами Рудин кое-как набрал в диалоговом окне:

«Я хочу совершить сделку».

Нечто, являвшееся хозяином чата, откликнулось незамедлительно:

«Что ты можешь предложить?»

«Человечину. В обмен на мою жизнь».

«Кого ты мне предлагаешь? Имя. Фамилия. Кем человечина тебе приходится?»

«Ульяну Чупину, мою коллегу по работе в типографии. Толстую мстительную дуру и истеричку. Забери ее, а мне сохрани жизнь. Убери эту тварь за дверью… Пожалуйста… Умоляю…»

Рудин резко вдохнул, будто перед прыжком в воду, и набрал в диалоговом окне:

«Ульяна Чупина. Моя коллега».

Палец замер над кнопкой отправки. Дверь гремела. Ну же.

– Какого черта?!

Резким движением пальца Рудин закрыл окно браузера. Это что же получается: жил посредственностью, прославился как автор говенного полуплагиата, а умрет и вовсе мразью?

Рудин погасил экран, убрал смартфон в карман и вытащил самый длинный саморез из лотка рядом с шуруповертом на полке. Задрал рукав толстовки, зажмурился и со всех сил полоснул острием самореза вдоль предплечья.

Руку он распорол себе основательно. Кровь потекла на пол тонкой струйкой. Сжав зубы, Рудин повернул ручку уже совсем расшатанного, едва держащегося замка и рывком распахнул дверь. Тварь за порогом издала странный звук – словно изумленно хрюкнула.

– Я нарисую тебе картину! – закричал Рудин. – Собственной кровью! Вот, смотри!

И заставил себя повернуться лицом к пустой бетонной стене напротив двери, спиной к чудовищу. Позади раздалось астматическое сопение и кряхтение, тварь шагнула внутрь бетонной коробки. В любой миг Рудина могли сграбастать огромные синюшные руки с черными ногтями – он помнил, что тварь передвигается с нечеловеческой быстротой, – и что будет тогда, Рудин, даже со всей своей фантазией художника, не мог представить. Да и не пытался. Резкими, размашистыми, но четкими движениями он рисовал на стене, окуная пальцы в распоротую рану на предплечье. Пальцы быстро пачкались в бетонной пыли, тыкать в рану приходилось часто – и главным сейчас было не потерять сознание прежде, чем он завершит рисунок.

Рисовал Рудин бетонную коробку технического помещения – трехмерную проекцию, вид сбоку и сверху. Набросал полки с инструментами, ведра, швабры. Изобразил стоящего посреди комнаты уродливого толстяка. А вот что не стал рисовать – так это двери. В помещении на картине не было ни дверей, ни окон.

– Смотри! Новая локация! Хорошая, правда? Вон сколько крови!

Монстр, одышливо сипя, подошел ближе, явно разглядывая картину, – хотя что он видел напрочь заплывшими, залепленными гноем глазами?.. И в этот миг Рудин, схватив швабру, вылетел за дверь. Удар руки чудовища наверняка переломал бы ему ребра, если бы произошел чуть раньше, – а так только разодрал одежду на спине.

Рудин успел. Захлопнул дверь. И вставил швабру в дверную ручку – замок с этой стороны закрывался только ключом. В дверь сразу ударили массой огромного тела, задергали ее, но металлический черенок швабры выдержал. Рудин пятился на полусогнутых ногах, представляя, что никакой двери здесь нет и не было никогда – лишь монолитная бетонная стена.

В дверь толкнули еще раз, и все стихло. Рудин, шатаясь, пошел к лифту – искать лестницу у него уже не было сил. Горела зеленым кнопка вызова. Стоило ее нажать – и через несколько секунд открылись двери.

Он зашел в кабину лифта, напоследок оглянувшись. На месте двери в техническое помещение была сплошная бетонная стена. Идеально ровная. Монолитная. Словно никакой двери там никогда и не существовало.

Рудин кивнул, вдавил кнопку «1» и сполз по зеркальной стене на пол.

Лифт ехал невообразимо долго. Может, спускался в ад, а может, давно проехал его насквозь. Может, миновал множество чужих, темных, жестоких, непригодных для человека миров. Тех миров, куда, однако, способно заглянуть человеческое воображение. Рудин постепенно погружался в серое марево забытья, чувствуя, что по руке все еще течет кровь и от нее уже промокли джинсы.

Двери разошлись в стороны. Рудин с трудом открыл глаза, готовый увидеть что угодно: кромешную тьму, сонмище монстров со своих-не-своих артов, очередную локацию для чьей-то чудовищной игры. Но перед ним был высокий светлый холл первого этажа. И соседи, ожидающие лифта, – нервная мамаша с коляской с пятнадцатого, крупная пожилая дама и ее субтильный муж с девятнадцатого, кто-то еще. И они как-то все разом, глядя на сидящего в луже крови Рудина, начали кричать, даже ребенок. Кроме мужика – тот наклонился, удерживая его за плечи:

– Что с вами случилось?

– Дедлайн, – тихо ответил Рудин, изо всех сил стараясь не закрывать глаза.

Бес № 11

Олеся Бондарук

Мать

Опять эта дура кричит.

– Заткнись, заебала, сука! Блядина, алкашка вонючая, как ты меня достала! У меня ребенок только уснул! Еле уложила! Завали свою пасть наконец! Чтоб тебя твоя ебаная водка наконец доконала!

Ножницы. Ножницы острые. Маленькие, а кончик вопьется, мало не покажется. Ладошку покалывает – приятно. Как массаж. Кончиком по ладошке. Легким движением. А теперь надо – чтобы до крови. Чтобы круглая красная капля народилась, застыла удивленно, задрожала, а потом раз – и покатилась. Удар. А ножниц нет. Кто-то их крадет. Я их беру, трогаю, щупаю. Ладошку колю. А когда бью – они пропадают. Ничего удивительного, одни воры кругом. Или алкаши.

Стук в соседскую дверь. К пьяной блядине или к бормотуну? Блядина напивается и воет, бормотун болтает без умолку. Красивая-опять-я-уже-доел-мама-надо-читаешь-тут-зачем-доска-они-приходят-кино-нету-устали-глаза-чай-горячий-можно-уходить-не-надо-не-надо-не-надо-не-надо-не-надо-не-надо… И все на одной ноте. Когда ненадкать начинает, значит, гости у него. Зачем открывать? Я не открываю.

Не-надо-не-надо-не-надо-не-надо-не-надо.

– Заебал, псих больной! Чего не надо тебе? Какого хуя ты всех пускаешь?! Заткнись! Ножницы мои ты спиздил, придурошный? А если мне ребенку ногти надо подстричь? Мозгов только бормотать хватает? Я участковому напишу, он тебя выселит, ворюга!

В мою дверь или напротив? Почему иногда после бормотуна сразу ко мне, а иногда к соседям идут? К бормотуну стучатся. А к тем так заходят. Тихушники там. Тихушник. Раз не говорит, значит, один. Молчит. Тоже алкаш, наверное. Или наркоман. Ножницы же у него есть, наверное? Я спрашивала. Жалко, что ли, ему? Чтобы капля. Круглая-круглая. А потом чтобы скользила. Маленькие, кончик острый. Я на ладошке пробовала. Я что, дура, сначала не попробовать?

Тишина. Возятся.

– Что, укололся уже, придурок? Или ты нюхаешь? Развели наркоманов, в доме жить страшно! Я коляску боюсь в подъезде оставить! Из-за таких, как ты! Гулять страшно идти. Ты же за дозу и мне горло перережешь, и дочку мою не пожалеешь, а ей всего два года! Чтоб ты сдох, сука! Чтобы вас всех на хуй из города выкинули! Хоть из квартиры будем без страха выходить!

Теперь-то точно ко мне. Лишь бы Сонечка не проснулась. Иногда просыпается, особенно если алкашка долго воет. Потом укачивать ее, успокаивать. Молока нет. Она теплое молоко перед сном пьет. Не успела купить. Проснется, только что колыбельную петь придется.

Хорошо, что быстро. Они есть, только их нет. Блядина алкашка есть, бормотун есть, тихушник есть. А которые заходят, их нет. Я точно знаю. Я у них про ножницы спрашивала. А они не отвечают, как будто не слышат. Значит, и правда не слышат. Потому что их нет. И Соня их не слышит. Алкашку слышит, а их нет. Потому что их нет. Я когда это поняла, сразу спокойная стала. Чего переживать, если их просто нет. Вот ножницы украли, за это я переживаю. А этих я сначала вроде слышала, а как поняла, что их нет, перестала. И дверь им не открываю. Их нет. Их нет. Их нет. Их нет. Их нет.

Алкашка воющая. Бормотун. Тихушник. Я. Наверное, потом еще кто-то. А мне какое дело? Ножницы бы найти.

– Баю-баюшки-баю, тебе песенку пою, баю-баю-баю-бай, поскорее засыпай! Сонечка моя, солнышко мое. Тише, тише. Не плачь. Тише, моя девочка. Спи, спи. Мамочка рядом. Не слушай тетю, тетя плохая, она водку пьет, потом ревет. Закрывай глазки, моя девочка, поздно уже. Спи, моя родная.

Надо молока купить. А то завтра Сонечка опять ночью проснется, молока попросит, а у меня нет. И ножницы еще. У меня были. Маленькие. Острые. Кончик как иголка. Я пробовала. Я на ладони каплю сделала. Это красиво. Она круглая, надувается, а потом стекает. Сначала не больно, а потом немножко больно. А можно просто кончиком по ладони постукивать, тогда даже приятно.

И еду надо коту. Эти, которых нет, про кота говорили. Это когда я не знала, что их нет. Слышала их. А что кот. Кот гуляет. Он же кот. Потом домой приходит. Что тут удивительного? А они удивляются. Зачем, говорят. Хорошо, что я поняла, что их нет. Не надо про кота говорить. Про каплю можно. Капля – красиво. А про кота не хочу. Он гуляет. Погуляет, придет. Сонечка кота любит.

– Спи, мое солнышко, зайчоночек мой. Я тебя никогда не брошу, ни за что! Всегда будем рядом! Ты мое счастье, радость моя! Мама тебя еще разочек поцелует, и все. Спи, родная моя, спи, Сонечка!

Ножницы. Кот сильный. Я что, дура, сначала не попробовать? Вырывается. А когда по ладошке, это даже приятно. Чуть-чуть покалывает. Как массаж. Вырастет, говорит, твоя Сонечка, в школу пойдет, замуж выйдет. Работать будет. А мне, говорит, от моего Жорки уже никогда не оторваться. Дура, счастья своего не понимает. Ну и что, что ДЦП. Зато он от матери никуда не денется. Сонечка моя вырастет, из дома уйдет. Я из-за этого по ночам плачу. Почему у нее нет ДЦП? Она бы со мной осталась.

На моей ладони капля была красивая, круглая. А у кота не так. Он сильный, он вырывается. Но надо же попробовать. Как же сразу на Соне? Ножницы острые, вдруг что не так. На ладони даже приятно. А кота держать надо. Связать. Голову держать. Аккуратно, чтобы только глаз. Потом второй. Чтобы живой был, здоровый. А он вырывается, головой вертит. Там не капля. Капля была красивая. А у кота некрасиво. Особенно первый глаз.

Они про кота спрашивают, ну, те, которых нет. А я что, знаю? Погуляет, придет. Говорят, воспаление, инфекция, поэтому умер. Только как они могут знать, их же нет. Я что, дурная, сначала не попробовать? У меня на ладони инфекции нет. Он гуляет просто. Он кот.

– Баю-баю-баюшки-баю! Спи, Сонечка. Опять проснулась. Может, тебе в темноте страшно? Не бойся, мамочка с тобой. Мамочка теперь всегда будет с тобой. Никогда с тобой не расстанемся. Разве с кем-то лучше будет, чем с мамочкой? Спи, моя девочка, спи!

Ножницы надо купить. Острые. Кот вырывается. А Сонечка нет. Хорошо, что я сначала попробовала. Я ей лекарство дала, она просто уснула, а потом раз, и все. Маленькая капля. Течет что-то, но ничего. Почти не больно. Как массаж, если по ладошке. Ножницы острые, раз, и все. И мама с тобой навсегда. Правда, Соня?

Приходят эти, спрашивают про тебя. Но их нет. Я когда не понимала, говорила, смотрите, вот Соня, спит. Молока теплого попила, мама ей колыбельную спела, не будите. И так алкашка в соседней квартире орет, бормотун бормочет, а еще вы тут со своими вопросами. Сонечка в больнице, говорят. Врут, конечно. В интернат для слепых. Родственников нет. А я, мать, говорю, я на что? Я теперь ей буду заниматься, до самой смерти. Никогда не расстанемся. Никуда ее не отпущу. Никому не отдам.

Но их нет. Сонечка есть, а их нет. Навсегда со мной.

– Ножницы маленькие, острые. И капля. Не-надо-не-надо-не-надо-не-надо-не-надо. Баю-баюшки-баю, тебе песенку пою. Молока купить. Еды коту. Их нет. Их нет. Их нет. Их нет. Что я, дура, сначала не попробовать? Не надо. Не надо. Их нет. А Сонечка есть. Их нет. Их нет. Их нет.

Черт № 3

Дмитрий Лопухов

Дьявол приходит, когда папы нет дома

Осунувшийся, с черными кругами под глазами, Железняк шагал степенно, и душа его пела стальные песни. Мимо ходили мастера, визжали и хрипели станки, цех жил и работал. Все кругом было родное, свое; впервые за много дней и бессонных ночей Железняку стало легче дышать, выровнялся пульс. В заводоуправлении кабинеты наново покрасили, настелили свежий линолеум, обновили освещение – Железняк сам же этого и добился, – но с ремонтом ушли уютные запахи дерева и старой пыли. А в цехах все так же по-родному пахло маслом, раскаленными тормозными дисками локомотива, огнем и трудом. И здесь, в отличие от заводоуправления, не было лишних ушей и глаз.

Из искрящегося стального моря вынырнул секретарь парткома Синица, высокий и черноволосый, с военным шрамом поперек брови. Душа Железняка перестала напевать, короткий миг спокойствия прервался.

– Илья Валерьевич, вы меня по обязательствам перед съездом профсоюзов? Понимаю, срываются сроки, но Гаспаряна-то никто за язык не тянул. Я не знаю, откуда он цифры по регенеративным воздухоподогревателям брал… – Синица зачем-то притворился, что не понимает, о чем пойдет разговор.

По-хорошему, раз уж началась такая мутная морока, следовало бы все отменить, сказать Синице, что дело действительно в съезде, перестраховаться и не связываться. Но ситуация у Железняка была хуже некуда. Поэтому он тихонечко, будто в железном гомоне их кто-то мог подслушать, напомнил:

– Толя, я про родственницу.

Называть Синицу по имени было неприятно, казалось, что от такого фамильярного сокращения секретарь парткома и вправду сделается малой птицей, хитро проскользнет ему, Железняку, в живот, совьет там из кишок гнездо, станет нагло пировать печенью и требухой.

Взгляд Синицы стал колючим, как будто Железняк сказал все это вслух.

– А, да-да. Да, Илья Валерьевич, как это я не… Видимо, съезд в голове, только съезд, видите как. Вот, сделано в наилучшем виде, все договорено, как и обещал.

Синица театральным жестом протянул листок бумаги. Железняк увидел написанный пузатым косым почерком – каждая цифра на четыре клетки – телефонный номер.

– Очень серьезный человек с кафедры научного атеизма. Не волнуйтесь. – Синица словно заметил отблески сомнения в глазах Железняка: – Он довольно скептически ко всему… Ну… В общем, он самых широких взглядов. Солоухина, представьте, лично знает. Одновременно «Новый мир» получает и «Октябрь». В «Науку и религию» пишет. Такой вот неординарный человек. Я, как вы понимаете, по партийной линии не вполне одобряю, но он действительно поможет.

Железняк кивнул, сухо поблагодарил, сложил бумажку пополам и сунул в карман. Повернулся, собираясь уходить, но услышал:

– Илья Валерьевич, со съездом мы все ведь решили? Пусть Гаспарян разбирается? А я тогда прямо сейчас залетаю на чехословацкий котел. У меня большая предстоит работа, столько всего успеть нужно буквально за ночь.

«Какая же гнида, – подумал Железняк. – Заварил кашу, а выплывать хочет на плечах начальника сбыта. И что у него там вообще за ночная работа?» Вслух же он смиренно сказал:

– Да, Толя, все правильно. Сию минуту и подпишу.

Синица слушал, чуть наклонив голову и потирая ладони. Похожая на восклицательный знак черная прядь красиво упала на его шрам, и Железняк внушил себе, что все напридумывал, что Синица неплохой, в сущности, человек, помогает почти бескорыстно, хотя мог бы разболтать, а взамен всего-то хочет работу, где больше интереса и пользы государству. Ну, а Гаспарян… Гаспарян, опять соврал себе Железняк, сам виноват в своих бедах.

– Ближе к ночи по номеру звоните. Не переживайте, что поздно.

Они закончили, пожали руки и разошлись. Ладонь Синицы, подтверждая успокоительный обман, была сухой и твердой, а рукопожатие – крепким.

«Не бывает такой руки у негодяя», – плавала в голове жалкая, легко потопляемая заводским опытом мысль.

До позднего вечера Железняк сидел над бумагами. Спина ныла, но он назначил себе думать, что это наказание. Когда надвинулись сумерки и кабинет залило тревожным серым цветом, Железняк встал, набросил пиджак, вышел за дверь, спустился по ступенькам и покинул отремонтированное здание заводоуправления.

На улице уже стало безлюдно, и Железняка это устраивало. Он впервые за много дней шел домой без трясущихся поджилок. Вдыхал напитавшийся смолистым теплом воздух, слушал галдящих птиц и думал, что завтра уже, возможно, он, Железняк, освободится, волноваться будет только о заводе и снова заживет работой.

Дома он занял себя ненужными мелкими делами. К дочери не заходил; глухой чревовещательский бубнеж из ее комнаты пропускал мимо ушей.

Серьезному человеку с кафедры научного атеизма Железняк позвонил в начале одиннадцатого. Обрисовал ситуацию и ответил на пару вопросов. Человек очень заинтересовался и спросил, можно ли приехать прямо сейчас.

И Железняка вдруг накрыло, мягко обволокло надеждой; поверилось, что теперь уж точно все станет нормально. Он весь исполнился радостным теплом и неожиданно звонко, едва не дав по-мальчишески петуха, крикнул:

– Да!

Железняк узнал, что с его дочерью Дианой что-то болезненно не так, в начале лета. Он ужинал на своей кухне и разбирал бумаги. Откусил пересушенную котлету, размашистым росчерком подтвердил выдачу денежной премии дефектоскописту трубного цеха. И в этот момент рядом на стул присела дочь.

– Папа, меня надо на ночь перевязать простыней крест-накрест, вот тут и вот тут. – Она поводила пальцем по груди и животу.

– Ч-чего?.. – Железняк отодвинул бумагу. – Куда перевязать-то? Зачем?

– Надо! – горячечно заговорила дочь. – Иначе соседи спустятся ночью через балкон и оплодотворят меня. Они все очень рыжие люди, хотят, чтобы я им носила младенца, а я не хочу, я в институт хочу. Я хочу льды изучать. Надо меня перемотать.

– Какого младенца, Диана? Ты выпившая, что ли?! – Железняк поднял голос, но тут же успокоился. – Розыгрыш какой-то? Это молодежное что-то? Диана, ты же знаешь, я не…

– Папочка, я клянусь. Высоко над землей сидит вождь и хочет рыжего младенчика. Из-за рыжего младенчика потом получится миллион новых железных людей. Вот соседи рыжие хотят через меня сделать ему детку. И надо всюду перемотать, чтобы в меня оплодотворение не затекло и изнутри ребеночка рыжего не вышло.

Сказав это, дочь вдруг затряслась крупной дрожью, стала изгибать шею и отрыгивать воздух, будто силясь что-то из себя вытошнить.

– Папа, – неразборчиво каркала она. – Надо скорее перевязать, оттуда ребеночек свеженький полезет.

Железняк грузно вскочил и случайно задел стол. С тарелки на пол свалилась надкушенная котлета. Дочь прыгнула на нее и, продолжая трястись, попыталась затолкать в рот.

– Убегает! – закричала она надтреснутым тонким голосом. – Свинья какая, убегает же.

– Диана, – тихо проговорил Железняк, – ты как? Плохо тебе, да? Врача, что ли, надо?

Дочь в этом году закончила десятый класс и готовилась поступать в Москву на геологию. Железняк рано овдовел и, потеряв во второй раз семью, снова с головой ушел в работу. У дочери было все – и одежда, и лучшие игрушки, и «Орленок», и патент на любые шалости, но отец от нее отстранился, хотя и сам не понимал почему. Она несколько лет называла его на «вы», не смотрела в глаза, никогда не обнимала и в их большой квартире старалась не попадаться лишний раз на пути.

Только сейчас, в последний школьный год, они вдруг опять подружились – теперь уже как взрослые люди. Железняк мог рассказать ей про ситуацию на заводе, конфликт с председателем ЗКС и срыв плана котельно-механосборочным цехом, а Диана в ответ – про льды, про успехи в «красных следопытах», про переписку клуба дружбы с Чехословакией и о том, что она – самый молодой комсомолец в местном уличкоме. Говорили не часто, но хорошо, по-настоящему. Железняк не мог на дочь нарадоваться – знал не понаслышке, как портят детей высокие родительские посты в заводском правлении…

Диана поелозила на животе, выплюнула котлету, неуклюже перевернулась, оперлась спиной о ножку стола и посмотрела Железняку прямо в глаза.

– Нельзя врача, – сказала она рассудительным тоном.

– Почему?

– Пап, пока тебя не было дома, приходил заботливый человек. Он меня научил.

– Чему научил? Куда приходил? Ты почему вообще дома была, а не в школе?

Железняк почувствовал, как у него похолодела спина и заныло в животе.

– Потому что лето, пап. – Диана теперь говорила так спокойно и нормально, будто не было только что прыжка за котлетой и страшного разговора о рыжем младенце. – Закончилась школа, у меня аттестат без единой четверки, я готовлюсь ко вступительным. Пришел человек и все объяснил.

– К нам, сюда? В квартиру?

– Да, сюда. И еще вот сюда. – Диана потрогала указательным пальцем лоб и поправила сбившиеся волосы.

– Послушай, – Железняк устало потер ладонями глаза, – объясни мне, это игра какая-то? Или тебе правда худо? Давай позвоню доктору Мышину, помнишь, такой, с бакенбардами, приезжал недавно, когда у тебя ангина была, таблетки привозил.

– Нет, пап, мне не надо доктора. Просто перемотаем. Уши, глаза, рот, пупок, чтобы рыжего ребенка в меня не засунули. Пизду тоже хорошенько бы замотать.

Железняка словно макнули в кипяток. Он болезненно – будто легкие чем-то пробило насквозь – вздохнул, сделал два шага назад и едва не ударился головой о книжную полку, но этого даже не заметил. Зато почувствовал, как нехорошо, перебойно и быстро заколотилось сердце. На заводе он слышал выражения и покрепче, сам в тяжелых разговорах с мастерами мог завернуть трехэтажного, но чтобы так, запросто, изо рта дочери, вровень с тем, что в аттестате нет четверок…

«Довольно! – мысленно приказал себе Железняк, опомнившись. – Да, я не умею обращаться с ребенком, но я могучий завод на вытянутых руках держу. У нас корпуса на десятки гектаров, треть промышленности страны котлами снабжаем. Я все порешаю!»

– Значит так, Диана, я звоню Мышину. Он приедет, посмотрит, может, пилюли какие-то пропишет от переутомления и… не знаю… стресса после экзаменов.

Железняк решительно пошел к телефону.

– Па-поч-ка! Пойми, нельзя нам врача. Вдруг он услышит, как я говорю, что Брежнев – грязный человек, вонючий землемер, не понимает ничего в железе и котлах, а только говно на квадратные метры умеет нарезать. Кто там еще? Подгорный? Косыгин?

Железняк медленно положил поднятую трубку. По горлу изнутри катилось что-то твердое и остроугольное.

– Ты зачем такое? Ты чего это?.. – забормотал он, а в голове зароились, закручиваясь друг в дружку, колючие стружки испуганных мыслей.

– То-то и оно, пап. А надо только-то положить меня на кровать и перевязать.

– И ты… Ну… Успокоишься?

– Посмотрим.

Кровать из венгерского набора «Будапешт» была удобной, мягкой и очень большой. Жена Железняка подбирала ее вместе с остальной мебелью по каталогу Внешпосылторга. Диана легла, вытянув ноги и сложив руки на груди крестом.

– Заматывай, говорю. Чтобы каждое отверстие скрыть от оплодотворения рыжих.

Обескураженный и потерявшийся Железняк, опять забывший, что он директор завода с корпусами на десятки гектаров, предпринял еще одну попытку:

– Диана, ну что за рыжие, слушай?.. У нас в доме из рыжих только Анатолий Павлович. А он директор магазина фототоваров и после двух инфарктов. Куда ему в окно оплодотворять, он с палочкой еле-еле ходит.

– Пап, в селе ведь тоже рыжих не было. А один откуда-то вот выбрался и твою мамочку оплодотворил, – чуть наморщив лобик, сказала Диана.

У Железняка задрожали ладони, он выронил конец свернутой простыни, которой приматывал Дианины руки к груди и прохрипел:

– Да откуда же ты…

– Ты заматывай, пап, ладно? Только вот рот пока не надо.

Железняк растерянно кивнул, отер ладонью выступивший на лбу пот и продолжил связывать, теперь уже молча.

После, закончив, он закрыл дверь в комнату и ушел обратно к бумагам. Сосредоточиться не получалось, хотя Железняк и пытался всеми силами убедить себя, что Диана просто затеяла нелепую игру и что наутро они посмеются над этим розыгрышем. Железняк лгал себе и сам же понимал, что здесь и не пахнет шутками, что творится какая-то болезненная чертовщина, что ремонтировать это придется не таблетками от доктора Мышина, а минимум больницей.

От мыслей о больнице Железняку стало не по себе: а ну как повторится про Брежнева, про Подгорного, про бог знает еще кого. И возникнет – не может не возникнуть! – вопрос, где подросток, комсомолка, член «красных следопытов» и уличкома, могла такого нахвататься. Не дома ли? Не от отца ли, директора завода с самого переднего края воплощения ленинской идеи электрификации страны?

«Дианочка, – Железняк закрыл лицо руками, – ну как так-то? Ты же меня в детстве Вареньевичем называла. У тебя весь стол обклеен марками про эту твою гляциологию. Ты же в Москву вот-вот должна была. И теперь такое, ох…»

До самого вечера он нервничал, перебирал бумаги, подписывал и напряженно прислушивался к болезненной тишине в дочкиной спальне. И уже затемно, когда он шел на балкон курить, вдруг уловил обрывки разговора. Железняк подкрался к закрытой двери, замер и прислушался: царило молчание. Он уже хотел уйти, когда дочь громко, членораздельно и очень понятно спросила:

– Я правильно сделала? Теперь все станет нормально?

И в этот миг с плеч Железняка как будто осыпалась магнетитовая руда весом в тонну, радость и спокойствие охладили его перегретую душу, сердце забилось весело и хорошо. Он потянулся к дверной ручке, чтобы войти, обнять и поцеловать дочку, но вдруг услышал, как тяжелый, бурлящий, совсем чужой – словно рожденный в глубине конвективной шахты – голос в тишине комнаты ответил:

– Да.

На другой день Железняк был не в своей тарелке. Он подписывал бумаги, кружил по зданию управления, ходил в цеха, встречался c начальниками отделов, секретарями, бригадирами, что-то обещал и утверждал, а в голове пневматическими молотками стучало тяжелое чужое «да».

В помещении инженерного музея ветеран завода, мастер Возыка, рассказывал школьникам-экскурсантам о трудовых буднях. Железняк, тщетно силясь развеять тревогу, прислушался.

– И вот, ребята, в тридцать пятом, – вдохновенно говорил Возыка, – нарком тяжелой промышленности приказал освоить сварные барабаны для морских судовых котлов. А завод тогда умел только цельнокованые, с расходом металла десятикратно больше. И ничего, споро освоились, нужно ведь было родине! Работали мы газопрессовой и дуговой сварками и однажды прямо здесь, в заводской лаборатории, придумали интересное состязание. На опытном барабане заварили в разных техниках два шва, стали нагнетать воду – какой, получается, первым лопнет. Половина завода, слово чести даю, собралась! Болели все, поддерживали, каждый за свою технику. И вот барабан страшно стало раздувать. Края, которые гидравлическим прессом держало, пошли волнами, а потом… – В этот момент Возыка заметил стоящего в дверях Железняка. – А это, ребята, директор нашего завода Илья Валерьевич.

– Илья Валерьевич! Илья Валерьевич! – зашелестели школьники. – А вы тогда там были? Вам партия приказала? За какую технику болели?

– Не было меня, – улыбнулся Железняк. – Я еще не работал на заводе и вообще ходил беспартийным, потому как лет мне было от роду восемь. Не брали таких шпингалетов в партию.

Дети недоверчиво загалдели, и Железняк догадался: они не смогли поверить, что усатый дядька, правящий огромным заводом, когда-то был младше их самих.

– Я родом из маленького села, – принялся рассказывать Железняк. – Родители умерли, и я…

– А отчего умерли-то? – нагло спросил кто-то.

Возыка раздраженно шикнул, но было поздно: вопрос неуклюже повис в воздухе.

– Н-н-н-у-у-у… – Железняк хотел ответить спокойно, рассказать, но ему вдруг сделалось мутно, бросило в липкий пот, а голова стала пугающе легкой. – Они…

«Они-подохли-потому-что-мать-оплодотворил-рыжий, – запульсировало в висках страшное и тяжелое. – Подохли-подохли-подохли-из-за-из-за-из-за-за-за…»

Железняк сделал шаг назад и схватился руками за дверной косяк.

– Илья Валерьевич, вам плохо? Мышин где? Где Мышин?! Железняку нехорошо, пулей в амбулаторию!

«Мышин-мышин-мышин-мышин-мышь-подохли-из-за-за-за-подохли-из-за-мышина-мыши-мышья…»

– Хватит! – рявкнул Железняк.

Он задышал с тяжелыми хрипами, изогнуто раззявив рот, а потом сполз по косяку и потерял сознание. Кто-то из детей по-щенячьи завизжал, а в коридорах застучали быстрые тревожные шаги и загудели взволнованные голоса.

В заводской амбулатории Железняк рассказал врачу Мышину обо всем. О том, что социалистические обязательства перед съездом профсоюзов горят, что механосборочный цех в последние месяцы бьет черные рекорды по дефектам, что на части камер половина сварных штуцеров с поджогами в корнях – и чудо, что заметили, поскольку брак почти ушел на транспортировку, – что борьба за экономию пока получается только за счет фонда зарплаты и что в городской газете опубликовали целый разворот с товарищеской, конструктивной, но тем не менее критикой дирекции.

Врач стал успокаивать, объяснил, что при большой нагрузке и стрессе и не такие беды с организмом могут случаться. Железняк попросил таблеток – врач щедро отсыпал.

Покойно и уютно было в докторском кабинете, уходить не хотелось, поэтому Железняк взялся рассказывать про проклятый чехословацкий котел:

– …И принимается решение: для развития народного хозяйства братской Чехословакии делать им на ТЭЦ сверхмощный котельный агрегат на три тысячи тонн пара в час в блоке с турбиной на миллион киловатт. А кто подписал? Синица подписал, совесть, гад, завода! На кой черт, спрашивается, такая мощь?! Это ведь выработка как два Днепрогэса! Но ладно, сделали эскизный проект, начали изготавливать. И что, думаешь, чехи?

– Что же?! – Откровенно скучавший Мышин вдруг возбудился, услышав о котле. Железняк даже удивился: никогда врача не интересовало то, в чем не было кишок, сердец и сухожилий.

– А вот черт его знает, что там чехи. У них теперь Дубчек, идейный плюрализм, реформы, мать их так. И вот уже выходит, что котел и не очень нужен, а мы в нем по самое горло. И непонятно – делаем дальше или на «стоп». Как горячую картошку друг другу кидают, сверху молчат, а мы тем временем уже не по горло, а по макушку… Страсть как обидно, столько в котел уже вбухано, а на выходе – ничего.

– А если так и нужно? Может, на выходе должны быть только смыслы, и больше ничего? – с каким-то вдруг горячечным нажимом спросил Мышин.

Железняк пропустил странные слова мимо ушей, покивал для вида и продолжил рассказ про заводские беды.

Когда полностью выговорился, чуть-чуть полегчало. Железняк крепко пожал руку врачу, вернулся в свой кабинет и до вечера кропотливо сидел над бумагами, стараясь не думать, что ждет его дома.

Открывая дверь, Железняк зажмурился и загадал, чтобы внутри было нормально. Но все пошло насмарку: едва он вошел, дочь принялась громко лаять. Она морщила лицо, скалила зубы, извивалась перемотанным телом и гавкала, разбрызгивая слюну. В комнате стоял тяжелый запах зверя.

Железняк топтался на месте, смотрел и опять не знал, что делать. Когда наконец решился звонить в скорую, дочь, словно разгадав его намерения, закончила лаять и сказала спокойным голосом:

– Погоди, Вареньевич.

От «Вареньевича» будто прижгло кипящим мазутом. Дочь называла его так много лет назад – она корчила милые мордочки, залезала на папины плечи и каталась, распевая песни. Но сейчас Железняку даже представить было гадко, что это лающее создание могло бы ездить на его спине и рулить, хватая ладошками за уши.

– Вот, правильно. – Диана словно опять читала его мысли. – Теперь совсем просто. Тебе нужно кое-что сказать, а потом замотать мне рот и больше не разматывать. Он зайдет, и дальше только хорошо.

– И что? – жалобно спросил отец, осознавая всю нелепость слов. – Все станет нормально? А я вот еще таблетки от заводского доктора принес. Они для спокойствия помогают.

Железняк протянул на ладони несколько бумажных пачек и вдруг как будто увидел себя со стороны. Он, в скромном москвошвеевском пиджаке, при галстуке и с зачесанными назад редеющими волосами, тянет руку с таблетками над дорогой венгерской кроватью, в которой извивается перемотанная обрывками простыни скалящая клыки девочка.

В голове его тревожно забилось: «Безумие! Что я творю?!»

– Вот же удача, – сказала Диана. – Клади все мне в рот.

– Что – все?

– Таблетки все.

– Но…

В ответ дочь залилась лаем. От судорог с ее лба чуть съехала тряпка, и Железняк увидел глаз – налитый кровью, с ужавшимся до крошечного зернышка зрачком.

– Таб! Лет! Ки! В р-р-рот! – прогавкала Диана.

Железняк дрожащими руками стал рвать упаковки. Похожие на крошечные плоские фланцы таблетки со стуком падали, весело катались по полу, а Диана лаяла все злее и громче. Железняк, плохо соображая, что делает, сел на кровать – в нос шибануло порченым – и высыпал жменю налущенных таблеток в раззявленный рот дочери. Она захрустела ими, как орехами.

Лай оборвался.

Комнату устлала тишина. Диана словно чего-то ждала. А Железняк просто сидел, заформованный и недвижный, не понимая, дышит ли он, бьется ли у него сердце.

– А сейчас, папа, говори громко: «Мне не нужна такая, выходи!» И сразу заматывай мне рот. Не робей, тебе ведь дочка нужна, а не сука.

Железняк беспомощно повторил страшные слова и действительно почувствовал, как что-то уходит через дочерино горло и оставляет тело твердым и пустым, будто форму для дутья. А потом, когда он уже тянулся завязывать рот, нечто зашло на освободившееся место. Запахло кабинетом стоматолога, и Железняк до крови прикусил язык, чтобы развеять морок. Потом замотал дочке рот и тяжело откинулся на изголовье кровати.

Пару минут он сидел и смотрел на неподвижное тело. Затем поднялся и неловко, как пьяный, шагнул. Попытался совладать с непослушными ногами. А потом сердце ухнуло в бездонный колодец, и волосы на загривке встали дыбом, потому что Диана заговорила животом.

До августа Железняк жил в двух разных мирах. Днем – на дышащем железом и кашляющем искрами заводе. Вечерами и ночами – в своей истекающей чертовщиной квартире, рядом с пахнущим мочой и стойлом телом, которое глухим, идущим из живота голосом говорило чудовищные слова.

Железняк порывался размотать дочь, открыть ей глаза и рот. Но живущий в ней сказал, что тело есть только благодаря ему, что если вновь распахнуть проход и вернуть человека, то тело сразу умрет из-за съеденных зараз таблеток.

– Ты думаешь, что ты железо, – рассказывал живот Железняку, – но нет, ты железа́, ты щитовидка, ты надпочечник, ты яичник, я вижу их здесь, внутри, это рыхлое, как ты.

Голос звучал так, будто хрипящий радиоприемник бросили в бочку с водянистым гнилым мясом. Он говорил не переставая, дни и ночи напролет. Железняк почти не спал – даже через стены и запертые двери к нему просачивался чужой монотонный речитатив.

Чаще всего голос насмехался, оскорблял и издевался, но иногда начинал разговаривать с Железняком почти на равных, рассказывал больные и тревожные вещи.

– Тысячу лет назад на ярмарках играли в игру – в песок прятали серебряные монеты, а потом выпускали калек и юродивых их искать, они рылись, дрались, катались по земле, ломали, копая, ногти и пальцы, а человечки смотрели и радовались; и всегда вы так, и сейчас не иначе.

А потом вдруг снова начинал дразнить, выдумывая и повторяя оскорбления несчетное количество раз.

Иногда живущему в дочери будто становилось скучно, и он просто говорил бессвязные слова, перечислял предметы из квартиры, животных, камни, числа.

Железняк пытался глушить голос радиолой – высокие соседи по-пролетарски стучали по батареям. Пробовал резиновые беруши, но в гулкой колодезной тиши слова делались лишь четче. Хотел ночевать в гостинице, но испугался, что без него живущий в дочери устроит что-нибудь страшное и квартиру вскроют.

На заводе было трудно – дамокловым мечом нависали невыполнимые обязательства перед съездом профсоюзов. В Праге люди культуры подписали манифест «Две тысячи слов», и проклятый чехословацкий котел потянул на дно годовой план. В правление звонили из Минмаша. Из Совмина приезжали тяжеловесные начальники с массивными челюстями, ходили грозовые слухи, что на разбор полетов прилетит сам председатель Косыгин.

Утром одиннадцатого июля измученный и потерявший волю к жизни Железняк принял решение повеситься. На собрании обсуждали – применительно к бедам с чехословацким котлом – статью из газеты «Правда» о ситуации в Праге. Железняк сидел, речей не слушал и представлял, насколько это больно – задыхаться в петле. Внезапно до него донесся обрывок разговора: ветеран завода Возыка кому-то рассказывал, как человек от секретаря парткома решил огромную проблему.

– Говорили, что только в психиатрию сдавать, – громко шептал Возыка, – но пришел этот, от Синицы, очень серьезный, такой, знаешь, вот настоящий мужик, хотя по нему и не скажешь. И как-то так побеседовал, что у моего племянника сразу мозги на место. А было швах: ему черти мерещились, он себя медиумом и фосфорическим человеком называл, кожа без огня волдырями шла.

Впервые забрезжил свет.

Железняк долго колебался, никак не мог решиться, но в начале августа все-таки организовал с Синицей приватную беседу, где очень осторожно и обтекаемо попросил помощи со впавшей в религиозную истерию родственницей. Синица выслушал с понимающей улыбкой – будто заранее знал, о чем пойдет речь, – и обещал помочь.

Двадцать первого августа Прага запылала. Вокруг чехословацкого котла все окончательно запуталось. А секретарь парткома Синица в помещении паросилового цеха протянул Железняку бумагу в крупную клетку с записанным косым почерком телефонным номером.

Железняк пошел открывать дверь, и сразу же, словно по волшебству, дочь замолчала. Тишина в квартире после месяцев непрерывного говора ошарашивала, и Железняк замер возле порога растерянный и напряженный. А в коридор уже шагнул невысокий светловолосый мужчина в джинсах и черном джемпере, натянутом поверх рубашки так, что выглядывал один только окольцовывающий шею кипенно-белый воротник.

Покойная жена Железняка когда-то при случае купила в «Березке» дочке джинсы – довольно скверно пошитые. Диана заносила их до дыр – уж очень ей понравились. Но на серьезном человеке с кафедры научного атеизма видеть их было непривычно.

– Виталий Иванович, – с открытой улыбкой представился гость. – Но лучше просто Виталик.

Железняк пожал протянутую руку и отметил, какая крепкая у Виталика хватка. Жизнь научила не доверять такой оценке – случай Синицы это подтверждал, – однако было в госте что-то незаметное, но очень честное, смелое, закаленное. И Железняку неистово захотелось ему верить.

За окном царила черная ночь, заунывно пел ветер и робко шелестели листья. Железняк и Виталик сидели за кухонным столом и говорили.

– Психиатрия иногда не столько лечит, сколько калечит. Порой, конечно, без нее никак, но не всегда… – рассказывал Виталик. – Когда ребенок говорит, что у него под кроватью страшный крокодил, который солнце проглотил, что нам поможет? Ставить уколы, лечить таблетками и электричеством? А может, накричать, поколотить? Или все-таки сделать вид, что ты этого крокодила прогнал, запугал, одолел и он никогда не вернется?

За немалую свою жизнь Железняк встречался с разными людьми – маленькими и большими, смелыми и трусливыми, – но не знал никого, похожего на этого щуплого мужчину с кафедры научного атеизма. Столько в нем было уверенности и спокойствия, столько скрытой, непоказной мощи, что Железняк с трудом давил иррациональное желание просто к нему прикоснуться, схватить за рукав, чтобы этой силой напитаться.

– Мне кажется, что он вас испугался. Впервые так замолчал, – доверительно сказал Железняк.

– Кто «он»?

– Ну, он. Живущий в моей дочери.

– Никто в вашей дочери не живет. То есть не живет, если говорить с вашими интонациями. – Виталик улыбнулся. – Психиатры сказали бы, что это онейроидный синдром, что у девочки периодическая шизофрения. Они бы госпитализировали ее и лечили аминазином.

– Нельзя госпитализировать, – возразил Железняк. – Оно говорит… Она, то есть, что убьет себя, даже если его… ее просто коснутся. Этому можно верить?

– А почему бы и не верить, Илья Валерьевич? Вы знаете писателя Зощенко? Нет? Ну, немудрено, его многие сейчас забыли. В общем, есть у этого Зощенко рассказ, и там герой, поп, все время думает, что, может, ничего там – заметили, я опять с вашими интонациями говорю – и нет, а все, что в природе есть, – одно сплошное электричество. Я как этот поп, только в другую сторону. Во всем на свете сомневаюсь.

Железняк кивнул с недоумением, а Виталик легко и заразительно рассмеялся.

– А еще я всегда говорю правду. Это у меня вроде кредо такого. Вот спросите что угодно. Все, что захотите.

– Что угодно? – В голове у Железняка была звенящая пустота, на ум ничего не шло, и он брякнул первое же попавшееся: – Что думаете про Чехословакию?

– Я не одобряю то, что чехи у себя устроили, хотя и знаю почему. Но и не одобряю наши танки, хотя опять-таки знаю, почему они там. Вот видите, какой я неодобрительный?

– А что думаете про Синицу?

– Добротная птица, желтопузая. Или вы про моего двоюродного брата? Он целеустремленный человек, но низкий душой и с болезненным желанием роста – то есть готов на подлость, чтобы расти. Но нашему делу предан.

Железняк так и не понял, как Виталик это сделал: буквально пара фраз, и вот уже ощущение, что они знакомы много лет, вместе стояли у станка, ходили в разведку, ездили на море.

А потом Виталик отставил стакан с недопитым чаем, сказал:

– Пойдем к вашей дочке, Илья Валерьевич, – и поднялся со стула.

Дочь лежала неподвижно, и Железняк с ужасом и одновременно с затаенным, постыдным облегчением представил, что она умерла.

– Здравствуй, Диана, – произнес Виталик.

– Здравствуйте, дядя Виталик, – ответили из живота дочери, но не обычным для живущего в ней бурлящим и глухим голосом, а намеренно искаженным, звучащим так, словно лепетала совсем маленькая девочка.

– Чревовещание, – сказал Виталик уважительно. – Ловко. Но мы такой фокус уже видали.

– Да ну?

– Даю слово чести. Диана, ты знаешь, зачем я пришел?

– Чтобы сделать меня обратно нормальной?

– Ты и так нормальная. Просто немного запутавшаяся, верно?

– Верно, дядь Виталик! Вы же в курсе – у меня экзамены выпускные и вступительные, я в Москву хочу: изучать гляциологию. Знаете, что такое гляциология? Это наука про льды! Попросите папу, он покажет, у меня марки есть. Кстати, знаете, как сильно удивились люди, когда впервые увидели ледник? Еще в шестнадцатом веке один монах-францисканец, всю жизнь мечтавший повидать такое чудо, описал ледник в Альпах. Помер, правда, после этого.

Железняк бросил быстрый взгляд на Виталика: понимает ли тот, что происходит, нормально ли все? Но Виталик если и был чем-то удивлен, то вида не подал. Стоял спокойный, расслабленный, уверенный в себе.

– Очень интересно, Диана. Послушай, а если я тебя развяжу? Может, мы тогда выпьем чаю – у вас превосходный чай – и ты еще про льды расскажешь? Я, кстати, в детстве летчиком хотел быть, но не стал, потому что…

– Потому что Марксом отравились?

Железняк почувствовал, как у него похолодело и мятно защипало в груди.

– Почему же «отравился»? Учение Маркса всесильно, потому что оно верно.

– Здорово цитируете! – Детский голос на мгновение стал фальшиво-радостным и вдруг сменился тем страшным, глухим, бурлящим, которым живущий в дочери разговаривал все предыдущие дни. – А теперь попробуй меня своим Марксом выгони из тела. Нет же, Марксом только Адама Смита можно. Давай, бей еще меня Лениным, словно я ренегат Каутский.

Железняк опять бросил взгляд на Виталика и увидел, что тот слегка нахмурился.

– Ты очень начитанная девушка, Диана. Может, и вот это узнаешь? Материалистическое мировоззрение означает понимание природы такой, какова она есть, без всяких посторонних прибавлений.

– Постороннее прибавление – это про меня? – Идущий из живота Дианы голос как будто возбудился. – Можно так назвать, это нравится. А сейчас у меня тоже будет цитата.

Железняк понял, что живущий в дочери теперь обращается именно к нему, и чуть не захлебнулся в накатившем страхе.

– Проклят человек, иже надеется на человека.

На комнату обвалилась тишина, а потом вдруг раздался костяной хруст.

Железняк сделал два шага назад, повернулся и увидел, как Виталика приподняло на добрых полметра и словно начало растягивать невидимыми руками за ноги и голову. Побагровевшее лицо истязаемого исказилось от животного ужаса, рот искривило от боли, по подбородку поползли паутинки слюны.

Наблюдая воочию, как того, кто минуту назад был тверже победита, растаскивает на невидимой дыбе, Железняк все понял: нет силы ни у Ленина с Марксом, ни у Бога с архангелами; никто из них не вытягивал на его глазах человека, как резиновый ремень. Всерьез и взаправду было только лежащее на кровати, перемотанное обрывками простыни тело дочери с великим существом внутри.

Железняк, опустошенный и смиренный, встал на колени и, надрывая мышцы шеи, склонился до самого пола.

– Не надо, Илья Валерьевич, мы еще сдюжим… – прохрипел Виталик.

Железняк заткнул уши и начал, размеренно ударяясь лбом об паркет, вслух читать то ли молитву, то ли присягу верности, которую тут же и сочинял:

– Клянусь достойно служить тебе, святится имя твое, царь, клянусь верить тебе, клянусь, удостой меня быть орудием мира твоего…

А потом освобожденный от невидимого захвата Виталик рухнул на пол, скрючился, безнадежно попытался руками сжать обратно вытянувшиеся, будто после чудовищного аппарата Илизарова, ноги и застонал.

– Что, атеист-монах, повидал ледник? – глухо, без эмоций, спросил голос из живота Дианы.

– Как это возможно? – Виталик лежал на боку, его джинсы пропитались красным, торчащий из-под джемпера ворот рубашки стал похож на бесформенную тряпку. Но говорил он удивительно спокойно. – Кем ты себя считаешь? Дьяволом?

Железняк, застывший в согнутом положении, напрягся. Он слышал много лет назад похожий вопрос, но не смог вспомнить, кто и почему его задавал.

– Если ты дьявол, выходит, есть и Бог, – продолжал, тяжело дыша, Виталик. – Но Бог – это комплекс идей, порожденных придавленностью человека природой и классовым гнетом. То есть ты всего лишь антоним устаревшей концепции. Зачем ты такой нужен в нашем мире?

– Я не дьявол, – ответил голос. – Твое глупое кредо, человечек, говорить правду, когда задают нужные вопросы. Я тоже скажу правду. Я не знаю, что я такое. Я завожусь в теле, как червь заводится в трупе. Хотя даже червю дано предначертание, а я постороннее прибавление. Вы, люди, склонны к мифологизации, рождаетесь и умираете миллиардами, создаете богов и дьяволов, высокую цель, низкую цель, идете к ним, тем и спасаетесь. А у меня нет ничего, я не знаю, зачем и что я.

– Если у тебя нет цели, если ты ни за чем, то уходи. – По уголкам рта Виталика шли и лопались кровавые пузыри, но он упрямо продолжал, и голос его с каждым сказанным словом набирал силу и наливался металлом: – У девочки, которую ты взял, были и цель, и смысл, и воля к жизни.

– Что за интересный спектакль! Это для меня или для человечка? Девочка меня пригласила и впустила, кому, как не тебе, об этом знать?

И в этот момент Железняка ошпарило позором: он на коленях, лбом в паркет, а переломанный и искалеченный Виталик сражается за его дочь.

– Меня возьми вместо нее! Забирай! – закричал Железняк, вставая во весь рост, и тут же сам себя устыдился: нелепо и театрально выглядело это против беспримесной отваги Виталика.

– Тебя забирать, Вареньевич? – Голос живущего в дочери заискрил насмешкой. – У тебя другой хозяин, а двум медведям в одной берлоге никак. Да ты ведь забыл все, человечек… Сейчас напомню.

Железняк летел в черную бездну, и длилось это бесконечно. Он хотел заснуть, но не получалось. Потом из темноты стали проклевываться глухие звуки. А дальше появились картинки, словно включилась киносказка. И Железняк увидел – одновременно изнутри и со стороны – свое забытое детство и самого себя маленьким Илюшей, село, бледную мать, телегу с лошадью, отца-дантиста.

Отец каждый день уезжал в город на работу, а вернувшись, кричал и дрался. Страшным он казался человеком, отец, – ему было все одно, что рвать зубы пациенту, что уши сыну, что волосы жене. Илюша убегал от него в лес и на пруд. А мама – к хромому дяде Коле, инвалиду царской войны, рыжему, как мытая морковь. Потом у мамы стал большой живот, а вскоре родился малыш, крохотный и бледный, с покрытой тыквенно-рыжим пухом головой. И кричали уже все: и мать, и отец, и младенец. И всякий новый день отец грозился взять зубоврачебное сверло и каждому проделать по дырке в голове. А потом все они одним днем закончились: остались в доме ведро воды из колодца, два мертвых крупных тела и одно крошечное тельце.

Дальше была большая жаркая изба. Человек в форме сидел и задавал вопросы, а маленький Илюша на них отвечал, только говорил будто не он, а кто-то другой через его рот и горлышко жутким голосом. Стоял тридцать пятый год, нарком тяжелой промышленности приказал чужому пока заводу освоить сварные барабаны для судовых котлов, а в крохотном селе шло следствие. Были люди, разговоры, показания. И седой, но не старый представительный мужчина в очках, отчего-то очень похожий на парторга Синицу, говорил человеку в форме про подземные и геотермальные воды с высочайшей концентрацией мышьяка, про смешение с мелкими грунтовыми водами, про случайное отравление колодца. А потом этот седой подмигнул восьмилетнему Илюше – подмигнул, как равному, как старинному большому другу, – и ушел…

…Вдруг все оборвалось, и Железняк вывалился обратно в пахнущую мочой и стойлом комнату Дианы.

– Не понимаю! – простонал он.

– Илья Валерьевич, все в порядке? – спросил с тревогой в голосе Виталик. – Вы с закрытыми глазами долго стояли.

Железняк кивнул и с внезапным раздражением подумал: «Чудак человек! У него ног, считай, больше нет, черт знает чего еще поломано, а он за меня переживает».

– Раз ты не знаешь, зачем существуешь, то, может, хотя бы из любопытства попробуешь поставить цель и ее достичь? – вдруг спросил Виталик у живущего внутри дочери. А потом как-то хитро и незаметно подмигнул Железняку – в точности как тот седой мужчина из недавней киносказки.

– Какую цель? – В бурлящем голосе забрезжило любопытство.

– Большую. Чтобы достижение ее давало смыслы. Давай узнаем у Ильи Валерьевича. – Виталик повернулся к Железняку. – Илья Валерьевич, какая у тебя сейчас главная цель? Понимаю, что дочь. Но я про другую цель, про трудовую, заводскую.

Железняк не мог взять в толк, что это сейчас происходит. Он готов был поклясться, что уже слышал раньше про какие-то странные смыслы, но не помнил когда. И на завод не получалось переключиться – голова трещала, в ней будто ворочался огромный, занимающий собой все сознание пробуждающийся зверь.

– Я н-н-е… А! Чехословацкий котел! – Железняка осенило. – Проклятый этот. Если бы его закончить, скинуть к чертовой матери, то как бы стало лучше и проще!

– Ну вот, – сказал Виталий и повернул голову к связанному телу Дианы. – Неужто и такое потянешь? Или только ноги у людей выковыривать умеешь?

«Это он что, живущего в моей дочери пытается взять на слабо?!» – ошарашенно подумал Железняк.

– А потяну! – с внезапным азартом ответил голос. – Ты ведешь интересную игру, и я ее приму. Но сперва назови мне прочнейшую в мире материю.

– Конечно, человек!

– Как самонадеянно… Да будет так. Я делаю по-своему, но ты развлек меня, так что в делах моих и для тебя найдется место.

– В регуляторе давления?! – с невероятным облегчением, словно только что решил тяжелейшую задачку, выдохнул Виталик.

– Можно и там, прочный человечек.

И Виталика вновь оторвало от земли. Но теперь на его лице не читалось ни страдания, ни боли, а горела широкая счастливая улыбка человека, ладно исполнившего свое предназначение. А потом счастливого человека начало выгибать, ломать и скручивать, точно он был простым листком мясной бумаги.

Железняк успел самым краешком рассудка удивиться, что Виталик с кафедры научного атеизма знает регулятор давления, но дальше разум накрыло непроглядной тьмой. На полу возле комода уже подергивалось то, что живущий в дочери собрал из Виталика, – объемная, полметра шириной звезда, кое-где покрытая кожей с волосками, где-то – джинсой и черной пряжей джемпера. На одном из лучей звезды застыл открытый мутный глаз. Он словно гипнотизировал, пытался подсмотреть в самую душу, и Железняк с трудом отвел от него взгляд.

Заскрипела кровать, и Железняк зажмурился и, не желая видеть на этом свете больше ничего, пополз по полу на четвереньках. Но все-таки, споткнувшись, случайно поднял глаза и обомлел.

Дочь, грязная, в платье, покрытом пятнами, перемотанная распушившимися тряпками, стояла рядом с кроватью. Она сделала неуверенный шаг, другой – ноги тряслись и виляли так, будто сооружены были не из мышц и твердых костей, а из холодца.

– Долго нельзя в одном теле, костная ткань съедается, – пояснил голос из живота дочери. – Доделаю уже и уйду. Отправляемся, человечек. Бери своего Виталика.

Ночь уже сдавала вахту сизому рассвету, но было тихо и безлюдно. По пути им повстречался лишь одинокий милиционер.

– Товарищи! – дружелюбно окликнул он. – Постойте-ка!

– Негоден, – констатировал голос из дочери, и милиционера в то же мгновение подняло в воздух, а после со страшной силой ударило об асфальт.

Железняк, прижимая к груди тяжелую и теплую звезду, собранную из Виталика, переступил через останки милицейского туловища и послушно зашагал дальше. Он уже догадался, что их путь лежит на котлостроительный завод.

Потом все слиплось, скомкалось и размылось в голове у Железняка. Он словно видел тревожный обрывистый сон. Вот идут по огромному глухому цеху, вот Железняк крепит Виталика туда, где собирается регулятор давления, вот ползет по топочной камере – он знает, что выше барабан; раскидывает руки, словно прибитый к кресту, оценивает и понимает, что здесь далеко по бокам должны стоять водяные экономайзеры. Он пробирается сквозь стальной лес и отмечает, что где делать и где какие нужны узел, организм, деталь…

Когда Железняк пришел в себя, все вокруг казалось мутным, что-то гудело, и ему почудилось, будто звук рождается в голове. Пальцы забирало тремором, дыхание было частым и неглубоким, но сердце билось медленно и ровно. Потом взгляд сфокусировался, и Железняк с удивлением понял, что стоит рядом с дочерью в большом цеху и к ним тянется очередь из заводских людей. Здесь были все: замы и начальники отделов, контролеры, бригадиры, сварщики и токари, слесари, технологи, крановщики, уборщицы. Мужчины и женщины. Были там и пионеры, которым когда-то рассказывал истории о заводе мастер Возыка. Сотни людей.

Это был тот самый цех, в котором днем ранее душа Железняка пела стальные песни. Теперь душа молчала, но акапельным гулом шелестела идущая на котлостроительные работы толпа. Каждого подошедшего быстро и деловито распластывало на полу, ему расстегивалась кожа, вынимались жилы, ломало и скручивало кости. Из чего-то получался патрубок, из иного – штуцер, змеевик, фитинги и муфты.

И Железняк, холодея от безотчетного ужаса, понял, что все происходит по намеченному им в забытьи сборочному плану.

– Зачем они идут? – тихо, боясь, что если закричит, то станет еще хуже, спросил Железняк. – Почему не разбегаются?

– Ты же хотел свой рекордный котел, – ответил живущий в дочери. – Вот, человечки собирают. Такого котла еще никто не видывал. Какой котел!

– Я н-н-не… – начал Железняк, пошатнулся и сделал неловкий шаг.

– Стоять! – приказал голос, и Железняк остался.

Люди все шли и шли. У большинства на лицах растекалась восковая маска – ни эмоций, ни понимания, ничего. Но некоторые как будто радовались своей судьбе. С улыбкой подошел и разобрался на составные части врач Мышин. Осклабившись, обратился в детали для котла начальник сбыта Гаспарян. Сверкал счастливыми глазами расстегнутый мастер Возыка.

Железняк хотел узнать, чему они рады, но заробел. Так и стоял много часов, покуда не подошел конец огромной очереди. Последним брел секретарь парткома Синица, держа под руку незнакомого седого старика в очках. Железняк сперва не понял, что за бедолагу занесло на сборку чудовищного котла, но потом с удивлением узнал знакомые черты.

Синицу вскрыло ловко и быстро – так сноровистый мастер разбирает ящик с болванками. И минуты не прошло, как из секретаря парткома сложилась странная конструкция, напоминающая тело птицы – с клювом впереди и крыловидными выступами по бокам. На одном из крыльев была хорошо различима кустистая бровь с извилистым военным шрамом. Когда птица, поблескивая ребрами и торчащими из вывороченных десен зубами, отправилась вить в котле гнездо, Железняк догадался, что из Синицы собрали сложносочиненный отводчик.

– Сыночек мой ушел… – Старик проводил глазами чудовищную птицу. – Видишь, Илюшенька, я теперь тоже без семьи.

Железняк перевел взгляд на Диану, чтобы спросить у живущего в ней, почему старик разговаривает, отчего его не разбирает на составные части.

– Не нужно больше никого, котел готов. Не знаю, для чего тут этот человечек. Дело сделано. Иметь цель оказалось скучно.

– Я тут, чтобы все запустить, – пояснил старик. – Илюшенька, знаешь меня?

– Я… Вы ведь тогда, тридцать три года назад, объяснили следователю, что… Ну, геотермальные воды… Что мышьяк в колодце случайно…

– А ты помнишь, Илюшенька, как на самом деле было?

– Я…

И Железняк вспомнил.

Вспомнил, что не текли никакие геотермальные воды, что это он, Илюшенька Железняк, когда папы-дантиста не было дома, выкрал из шкафа весь запас мышьяковой пасты и вывалил в ведро с питьевой водой. Вспомнил, как раскрасневшаяся зареванная тетка скулила человеку в форме: «Это не ребенок ведь, это дьявол?!» Вспомнил, как седой лгал следователю и спасал его, Илюшеньку, от наказания.

– Вспоминаешь, Илюшенька, стараешься? Хорошо, умница мой. А уж мы-то как расстарались. Племянник Виталик с твоей дочерью говорил, объяснял, что пора с отцом общаться. Доктор Мышин назначил ей особенные таблетки, когда весной, помнишь, у нее ангина началась. Потом Виталик чуть-чуть ее доделал, чтобы смогла подготовиться, открыть себя и впустить этого вот. – Старик неопределенно махнул рукой в сторону Дианы. – Мой сын продавил там, сверху, строительство котла – ох, сколько же было мороки! Потом наш Мышин снова дал верные таблетки. Возыка, когда все созрело, сказал тебе чуть не в уши слова, помнишь, про родственника, про его фосфорического медиума. Дальше опять племянник Виталик. Сильно он трудился, недаром стал звездой… Да и кроме много чего было, старались люди. Когда в Чехословакии запылало – это ведь тоже большая работа. И теперь мы все тут.

– Я… н-н-н-е…

– Видишь, Илюшенька, ничего от тебя теперь не скрываем. Славно мы поработали, все сделали. Огромный ты молодец.

– Н-н-о… – Железняк указал дрожащим пальцем на дочку.

– Человечки, вы воспользовались мной?! – В идущем из живота дочери голосе сквозило изумление.

Старика рывком оторвало от земли, но он с удивительным спокойствием велел: – Повязку! – Затем указал подбородком на Диану. – Выплескивай, не нужен он больше, пусть уходит.

Железняк одним резким движением, подчиняясь дистанционному управлению, сорвал тряпку с глаз дочери, после чего из ее тела на выдохе утекло что-то почти невидимое, невероятно плотное, тягучее, густое. Освобожденный от захвата седой старик рухнул на пол. А Железняк, потянувшись к дочери, увидел ее полные космического ужаса глаза.

– Папа? Где я? – Дочь всхлипнула и тут же, словно ничего больше не удерживало ее железистое, лишившееся костной ткани тело, осела бесформенным кожаным комком.

– Все мы принесли свои жертвы, – ласково сказал, поднимаясь с пола, старик. – Пора запускать, Илюш.

– Что запускать? Не понимаю… Я руководитель з-з-завода, я умею видеть трудовое поле диалектически, я в-в-вооружен марксистско-ленинским мировоззрением и не верю в… в постороннее прибавление. – Железняк говорил сбивчиво, не веря ни одному своему слову, чувствуя, что до отключения, порчи, поломки его сознания осталась самая малость. Потом он перевел растерянный взгляд на расплескавшуюся по полу, наполненную дрожащим желе шкурку дочери и расплакался навзрыд.

– Ушло постороннее прибавление, ты его прогнал, – успокаивающе произнес старик и приобнял Железняка. – Хочешь диалектически – ладно, будет диалектически. В тело твоей дочери мы заманили и поймали… как бы это назвать… Механика, допустим. Кто знает, чего он такое – может, ошибка природы, может, из космоса. Он и сам, думаю, не понимает, но силы у него немерено… Виталик отработал переговорщиком. Мой сын – исполнителем. Я – координатором. Твоя доченька – пусть рабочим пультом механика. А ты, Илюшенька, есть одновременно инструкция и заготовка. У каждого, видишь, трудовая роль, цель и задача.

Они тихонечко шагали, и перед слезящимися глазами Железняка постепенно выплывало из тьмы колоссальное сооружение. Проклятый чехословацкий котел, достроенный таинственным механиком. Снизу доверху он был укутан бледной кожей, во все стороны от него тянулась система трубопроводов из невозможно раздутых кишок и желудков, работали сконструированные из сросшихся легких и сердец насосы, громоздились расширительные бачки из грудных клеток.

– Я… Я ведь поклялся служить этому… механику.

– Ерунда какая. Кому только люди не дают обещаний за свою жизнь, в чем только не клянутся. Женам, матерям, родине, друзьям. Захотел – клятву дал, перехотел – забрал, так и надо. Забудь, Илюшенька.

– А еще этот механик… Он с-сказал, – запинаясь, проговорил Железняк, – что не может… зайти в меня. Потому что… Потому что у меня другой хозяин.

– У нас всех другой хозяин, – с теплотой в голосе ответил старик.

– К-кто? Дьявол?

– Дьявол – это, Илюшенька, архаика доиндустриального общества, плод религиозного заблуждения.

Они подошли к закрытой прорези в стене котла, напоминающей входную дверь. Вместо ручки там торчало мертвое лицо мастера Возыки с невозможно выпяченной нижней челюстью и вывалившимся языком. Железняк догадался, что это ход в коллекторное отделение.

– Почему хозяин не мог сделать все сам? Зачем так сложно? Ловить этого механика, так долго готовить…

– Потому, Илюшенька, что он ничего без нас и не может. Мы должны сами. А он только советует. Всегда так было и будет. – Старик помолчал, потом ласково попросил: – Заходи туда, дорогой.

Железняк положил руку на выдвинутую челюсть Возыки, замер на мгновение и, чувствуя, как в странном нетерпении заколотилось сердце, спросил:

– Что на выходе? Что станет выдавать котел?

Старик пожал плечами, словно этот вопрос его никогда и не интересовал:

– Смыслы, наверное. Я не знаю.

Железняк шел по упругому мясистому полу тоннеля и с каждым шагом ощущал, как крепнет воля и распадаются сомнения. Вопреки телесности материала, из которого были собраны стены и потолок, здесь по-родному пахло маслом, огнем и трудом. И Железняк, сам тому изумившись, вдруг услышал, что его душа запела стальные песни.

Когда он подошел к мясному проходу в патрубок, то уже верил, что котел на выходе даст не только новые смыслы, что вместе с ними выйдет и новый человек. Это будет не беспомощное мягкое создание вроде него, Железняка, отца и матери, рыжего дяди Коли, жены. Не те, кто добывает по блату кровать из набора «Будапешт». Не те, кто угрожает буром вскрыть лоб сыну. Не те, кто брюхатит чужих жен. И не те, кто убивает родных мышьяком. Не такие, кто легко дает и забирает клятву. Нет!

Из котла потекут закаленные, по-настоящему железные, великие, сильные люди, переделанные, улучшенные при руководящей роли хозяина. Ведь нельзя же, убеждал себя Железняк, такое затевать впустую. Не бывает, чтобы столько труда и жертв случилось ни за чем.

Он встал на четыре конечности и, как счастливый пес, помчался в подающий патрубок. И дальше с блаженной радостью, с пониманием, с улыбкой на лице принял невыносимую, разваливающую его тело на части, обращающую душу в вакуум черную боль.

А из котла потом не вышло никого.

Бес № 12

Дарья Странник

Кастрюлище

Колька стащил из дома несколько картофелин, прихватил самодельную солонку из киндер-сюрприза и бросился к речке.

Друзья уже были там. Улов выдался неплохим: тройка небольших красноперок – на уху хватит.

Ромка выпотрошил рыбу и почистил ее с помощью консервной банки, которую обработал ржавым гвоздем и булыжником. Рваные края дырок были отличной заменой рыбочистке.

– Папка научил, – важно объяснил он.

Андрюха развел костер между двух кирпичей. А Колька полез в кусты, чтобы достать припрятанную кастрюлю. Ее – большую, помятую, с обитой эмалью, но без дыр – они днем раньше случайно нашли в подлеске – только одна ручка торчала из земли. Совместными усилиями раскопали, долго полоскали в речке, а потом решили приготовить в ней уху.

Ребята наполнили кастрюлю водой из втекавшего в речку родника и вдвоем взгромоздили ее на кирпичи. Перочинными ножиками худо-бедно почистили и нарезали картошку и сели ждать, пока закипит вода.

– Мамка в суп всегда лук кидает, – вспомнил Ромка.

– Не люблю лук, – потянул Андрюха.

– И я не люблю, – согласился Колька.

– Он вроде полезный, – лениво заметил Ромка.

– А я говорю – все равно без лука лучше! – заявил Андрюха.

Ромка пожал плечами, он был неконфликтный. Разговор-то был совершенно пустяковый: лука никто не принес. Они еще немного пообсуждали, кто чего не любит, дружно сошлись на кабачках, печенке и щавельном супе.

Солнышко пригревало, негромко журчала речка, уютно потрескивал костер, а вода все не спешила закипать. Друзья растянулись на траве и рассматривали медленно проплывающие над ними облака, изредка тыкая пальцем в небо и выкрикивая:

– Слон!

– Ножницы!

– Трактор!

– Где трактор? Да нет, это танк, видите?.. – возразил Андрюха.

– А что вы делаете? – внезапно раздался незнакомый голос.

Друзья вздрогнули от неожиданности и резко сели.

Перед ними стоял бледный и ужасно худой светловолосый мальчишка. Одет он был в какие-то лохмотья, но в целом выглядел скорее жалко, чем опасно, и друзья расслабились.

– Чего ты подкрадываешься? – буркнул Андрюха.

– Я не нарочно, – ответил мальчишка и повторил: – А что вы делаете?

– Не видишь? Уху варим, – сказал Ромка.

Словно спохватившись, что теряет внимание, наконец-то закипела вода, и ребятам стало не до незнакомца. Они покидали в кастрюлю картошку, рыб, поспорили, сколько соли надо добавить, и только потом заметили, что мальчишка все еще тут.

– Тебе чего? – не очень дружелюбно спросил Андрюха. Было в этом мальчишке что-то странное.

– А можно и мне ухи? – тихо спросил тот.

Друзья переглянулись. По-хорошему, надо бы гнать попрошайку: сам ничего не сделал, не принес, пришел на готовенькое. Но, с другой стороны, угостить кого-то своей собственной ухой ведь очень здорово. Как будто у них гость, очень по-взрослому. Ромка и Колька ждали, что решит Андрюха.

– Можно, – наконец великодушно разрешил тот.

– Спасибо! – Мальчик сглотнул и опустился на траву.

Некоторое время все молчали. Потом мальчишка сообщил:

– У мамы тоже была такая кастрюля. Только с большим цветком на одном боку, а на нем пятно краски, словно цветок пасть разевает… Я думал, может, это растение-хищник. Слышал, есть такие, правда, никогда не видел…

Мальчишка тараторил дальше, а Ромка нахмурился, пнул ногой сидевшего рядом Андрюху и кивнул на кастрюлю. С их стороны – мальчишке этого видно не было – красовался яркий цветок с неровным пятном.

– …Мама в ней часто готовила, а потом готовить стало нечего, – продолжал рассказывать свое мальчик.

– Но это наша! – резко заявил Андрюха.

Незнакомец легко кивнул:

– Конечно! Она мне и не нужна. Я и ту, мамкину, ненавижу. У-у-у… Кастрюлище! Мама меня в ней варила.

Незнакомец замолчал и печально вздохнул. Ребята ошарашенно смотрели на него.

– Это как? – прошептал Колька.

– Есть хотела. Все есть хотели, а еды не было совсем, – пожал плечами мальчик. И добавил неуверенно: – Вот она и… Вот так, в общем.

– Да что ты мелешь?! Ты же не влезешь в кастрюлю! – возмутился Андрюха.

– Мамка топором порубила и кусками варила, – рассказал мальчишка, как будто речь шла о чем-то обыденном.

– Да хватит врать! Ты же тут! Живой! – крикнул Ромка. Голос его звучал испуганно.

Мальчишка вскинул на них глаза, словно тоже только что понял. Потом опустил голову, в траву упали капли.

– Я не знаю, как так. Есть хотелось сильно, я из-за этого спать не мог… Вот и умереть, наверное, не могу… От голода, – проговорил он приглушенно.

Ребята застыли. Андрюха и Ромка ни на минуту не поверили в бредни мальчишки. А Колька не собирался подавать виду, что чуть-чуть поверил. Его бабушка говорила, что на свете разное случается.

Проще было поверить, что мальчишка ненормальный, вот только друзья не знали, что теперь делать. По берегу реки пополз аромат свежей ухи.

– Кажется, готова? – вскинул голову незнакомец.

По его бледным щекам текли слезы.

Ромка нехотя кивнул. Колька неуверенно покосился на Андрюху. Аппетит пропал.

– Можно? – жалобно спросил мальчишка.

– Валяй! – разрешил Андрюха.

Только тут он спохватился, что никто из них не подумал, как будут есть: ни половника, ни ложек, ни тарелок не принесли.

Но незнакомца это нисколько не смутило, он подскочил и схватил кастрюлю за ручки.

– Осторожно, горячая! – запоздало крикнул Ромка, но тут же замолк.

Мальчишка, даже не ойкнув, поднял кастрюлю – откуда только взялась сила в тощем теле?! – поднес край к губам и стал пить большими жадными громкими глотками, смачно жуя редкие кусочки рыбы и картошки. Он припал к кастрюле на целую вечность, а когда опустил, то оказалось, что в ней не осталось ни капли ухи.

– Спасибо! – сказал мальчишка так проникновенно, что у ребят защемило в груди.

А потом мальчишка исчез, и пустая кастрюля упала в траву. В тишине было только слышно, как испуганно сопел Колька.

Первым заговорил Андрюха:

– Нам никто не поверит.

– Скажут: перегрелись, – согласился Ромка.

Они похоронили кастрюлю под деревом, стоявшим подальше от берега, чтобы не размыло. Неосознанно они желали, чтобы странный мальчик наконец обрел покой. Даже смастерили крестик из палок, связанных шнурком.

Потом несколько недель приносили и оставляли на маленьком холмике продукты. И кто-то их ел. Может, звери, может, кто-то другой. Голодный.

Однажды еда осталась.

– Наелся… – сказал Андрюха.

Ромка и Колька кивнули, смущенно отметив, что у друга начал ломаться голос. Все они за то лето повзрослели.

Черт № 2

Максим Кабир

Лазейки

1

Пот и кровь.

Пот, выделяемый порами поклонников и музыкантов. Кровь, текущая из носа у парня, которому во время слэма случайно заехали локтем в физиономию, но он счастливо улыбается, выплясывая в первом ряду, у барьеров.

Музыка. Плотная, оглушающая. Пулеметная очередь барабанов. Рокот гитары. Уверенная поступь баса. Сотни вскинутых рук, мобильники, фиксирующие одно и то же с разных ракурсов.

«Мы вас любим!»

Гриша протягивает микрофон по направлению к залу:

– Еще бурбон, тринадцать ран и «Томми Ган»!

Зал хором скандирует строчки хита про гангстеров. Концерт, посвященный двадцатипятилетию группы, проходит на территории заброшенной скотобойни. Здание начала прошлого века. Идеально, думает Гриша. Идеальное сочетание площадки с творческим посылом «Кометы».

Над головами – бритыми, лохматыми, выкрашенными в разные цвета, ощетинившимися ирокезами, – серебрятся цепи с крюками. Фаны тщетно пробуют до них допрыгнуть, декораторы предусмотрели такие попытки. Над сценой раздувает ноздри полированная коровья голова. Гриша дирижирует микрофоном на финальных аккордах. Козырь, новенький ударник, использует палочки как молотки, забивая незримые гвозди в тарелки. Яростно скалится Демон. Гриша отвешивает театральный поклон. Перед ним, согласно количеству проданных онлайн билетов, восемьсот человек, восемьсот пар глаз. В лучшие годы, лет эдак десять назад, «Комета» собирала по десять тысяч. Но лучшие годы быстротечны. А рок-н-ролл постоянен.

Гриша проводит пятерней по выбеленному ежику волос. Кожаные штаны липнут к раздавшимся ляжкам, он их ненавидит. Как и эти тупые сапоги с хромированными вставками. Он предпочитает кроссовки Nike и шорты. Давно не выходит на сцену топлес и перестал носить обтягивающие футболки. Слишком много фастфуда. Ему сорок три в сентябре. И нет ни силы воли, ни средств, чтобы откачать жир.

– Следующую песню вы прекрасно знаете.

– «Экскаватор»! – угадывают поклонники.

– «Одуванчики»!

– Какое старье! – комментирует Гриша, и публика покорно смеется. А затем радостно кричит.

На экране за спинами музыкантов возникает фотография Тихона. Та самая, с первого альбома, с промокших футболок фанатов. Новый мерч продается вяло. Как, впрочем, и свежий альбом.

На экране Тихон, будто пьяный морячок, рвет на груди тельняшку. В зубах зажата папироса, остервенелый взгляд говорит, что уж этот мир мы точно трахнем. Он еще не забил партаками лицо и не включил героин в рацион из «Джека» и таблеток.

У сцены восторженно трясется девчонка, которой было лет десять, когда Тихон сделал смертельный укол и сдох в блевотине. Татуировка на ее плече – как отражение экрана. Грише, нужно отдать должное, попадались и татуировки с его собственной миной. Но не часто. В группе второго эшелона он всегда был на вторых ролях.

– «Этажи»! – объявляет Гриша.

Козырь начинает, вступают Демон с Радиком. Скотобойня танцует.

– Между третьим и четвертым этажом я, как провод, бьющий током, обнажен! Не могу тобою, бэби, надыша-а-а!! Бэби, надо же, как мало этажа!

Гриша думает о лепестках семги на ломтях черного хлеба. Скорее бы пожрать, и домой. Он мечется по сцене, как в лучшие годы, и едва не сбивает с ног подружку Демона. Та лавирует между музыкантами, снимая видео. Подружка – концертный директор. Требует называть себя концертной директоркой, но Гриша не может: он учитель русского языка по образованию. Его и тексты «Кометы» порой бесили. «Святые уходят с икон»? Ты серьезно, Тишка? Ты реально не слышишь, что «с икон» звучит, как «ссыкун»? Тихон ненавидел критику и врал: так, мол, задумано. Проклятые поэты, что с них взять. И прав был Тихон, Гриша только критиковать умел. Уязвляло, что Гришины стихи лидер группы зарубал на корню. Теперь они выпустили целый диск на слова Гриши, но публика хотела как раньше. «Томми Ган», «Экскаватор», «Одуванчики». Тихон на том свете радовался.

– Тебя ждет такая радостная жизнь! Может, вспомнишь между делом этажи! Как тебя тогда хотели – не смогли-и-и! Или небо, или нежность в полземли.

Директор показывает Грише большой палец. Он гримасничает, невольно подражая Тихону. Поет песню, которую Тихон посвятил своей Вике. Гриша устал, а впереди еще четыре чертовы песни.

– Тихон с нами! – провозглашает он. – Этажом выше! Всегда рядом!

Толпа орет одобрительно и подбрасывает к потолку пластиковые стаканчики. От софитов исходит жар, барахлит кондиционер и не спасают вентиляторы.

– А сейчас кое-что из последнего альбома.

Гитарист дергает струны. Толпа рассасывается. Перекур.

2

В гримерке благословенная прохлада, фрукты, бутерброды и чай. Спиртное давно вычеркнули из бытового райдера: Гриша настоял. Творчество – отдельно, бухло – отдельно. Иногда он позволяет себе бокал-другой крафтового пива. Не напивался с поминок Тихона. А ведь прошло уже шесть лет.

Гриша отщипывает ягоды от виноградной грозди. Приятно переодеться в человеческое тряпье. Члены группы, администратор, звукорежиссер и концертный директор вперились в телефоны. Переписываются с родными, постят фотографии, листают ленту новостей. Это совсем не похоже на прежние постконцертные посиделки. С травой, нескончаемым пойлом, телками. С отстаиванием до хрипа своей позиции по вопросу, на который сегодняшний Гриша не потратил бы и полслова. И Тихон посреди этого громокипящего безобразия. Вожак стаи, капитан флибустьеров.

Гриша тоже ныряет в социальные сети. Его отметили в сторис. Выложили отрывок из только-только отгремевшего концерта и комментарий: «До Тихона – как до луны, но в целом норм».

– Норм, – шепчет Гриша.

Приятель кидает ссылку: раритет, оцифровали и загрузили на ютуб один из ранних лайфов «Кометы». Грише не хочется смотреть на себя девятнадцатилетнего. Он рад, что в Сети пока не всплыло самое первое их с Тихоном выступление: в актовом зале университета, на студенческом фестивале. Названия «Комета» еще не существовало, ведущие представили аудитории ансамбль «Собачья чумка». Тихон извивался, подражая то Игги Попу, то Иэну Кёртису, Гриша исполнил мечту: поставил ногу на монитор. Оба были под мухой. Оскорбленные преподаватели покидали зал.

Гриша хмыкает, поклевывая виноград. В гримерку проскальзывает жопастая девчонка в джинсах-скинни и майке с лицом Гриши. Под принтом – увесистая грудь. Это организатор концерта… Аня? Оля? Девчонка стреляет глазами. Обсуждает дела с директором, при этом позируя для Гриши, накручивая на палец локон, играя пирсингом в языке.

Роли в классической «Комете» распределились естественным образом. Тихон – плохой, Гриша – хороший. Тихону – тяжелое детство с властным отцом, героин, самые клевые бабы, локальная слава и смерть в тридцать пять. Грише – родители, расхваливающие за любой пук, таблетки от настырного геморроя и обвинения интернет-экспертов в том, что он наживается на имени покойного товарища, а должен бы был распустить «Комету». Умертвить.

Но из них двоих, закадычных корешей, однажды поклявшихся в верности андеграунду, именно «плохой» был женат и обзавёлся ребенком. Грише женщины, в которых он влюблялся, разбивали сердце и уходили к другим. Он не слыл ловеласом и на пике популярности. Подозревал, проблема в имени, старшеклассником придумывал крутые прозвища, но они не липли. Чем мама с папой думали? Григорий – наименее рок-н-ролльное из имен.

– Как вы? – Оля или Аня, но вероятнее всего Лена, склоняется над Гришей. – Все понравилось?

– Еще бы!

Он бодрится, выдает забавную историю о фестивале две тысячи пятого года. Лена-Аня-Оля приятно пахнет и невзначай трогает его колено, рассказывая встречную историю про то, как она организовывала концерт «Порнофильмов». Слово «порнофильмы» из ее уст вызывает у Гриши эрекцию.

– Тут так шумно, – жалуется Лена-Аня-Оля, хотя толпа давно рассосалась и музыки из зала почти не слышно. – Здесь есть комната…

Она уводит Гришу из гримерки, сверкая от самодовольной радости. Коллеги провожают их понимающими взглядами. Гриша, поскольку трезв, волнуется. Наблюдает, зачарованный, как под тугими джинсами передвигаются ягодицы. Девчонка, конечно, поделится впечатлениями, как минимум – расскажет подругам, как максимум – фолловерам. Не уронить бы честь…

Они идут по кирпичной кишке. Закоулки бывшей скотобойни освещены желтым светом зарешеченных ламп. Девчонка болтает без умолку, спешит сообщить, что не ест мясо. Впереди стоит, обхватив себя руками, словно замерзла, брюнетка в черном. Взор Гриши останавливается на ее худощавом лице:

– Вика?

Гриша мгновенно забывает про спутницу. Он не видел Вику… сколько? Да практически столько же, сколько и Тихона. Несмотря на полуголую фотосессию для журнала, которую когда-то убедил ее сделать муж, Вике претит публичность. В соцсетях она постит снимки природы. Отказывается от интервью.

– Здравствуй, Гриша.

У Вики большие серые глаза, запавшие щеки, лебяжья шея. Ей под сорок, но не дашь и тридцати. Она красива, и это скорбная красота надгробных изваяний. В траурно-черном наряде Вика напоминает киногероиню, которую пытали, но она не сломалась и с гордо поднятой головой восходит на эшафот. А в две тысячи лохматом к музыкантам «Кометы» подсела совсем иная девушка: смешливая, полная надежд на будущее.

– Нам нужно поговорить, – произносит Вика. – Не здесь.

Лена-Аня-Оля разочарованно поджимает губы.

3

Они покидают скотобойню на старом «мерседесе» Вики. Лучший друг Тихона и Тихонова вдова.

– Как ты? – спрашивает Гриша, смущенный.

Ему не жаль сорвавшегося интима. Стыдно, что за столько лет он не удосужился написать Вике. А ведь планировал даже выманить ее на сцену. Или спеть дуэтом с Аминой.

«Немного заработать на прошлом», – кольнула мысль.

– Все хорошо. Ну… было хорошо до вчерашнего дня.

– А что случилось вчера? С Аминой все в порядке?

– Надеюсь, будет в порядке. – Вика не отрывается от дороги. Мелькают огни. Моросит унылый дождь. Свет фар не растворяется в лужах. – Она молодец. Очень умная девочка.

– Вся в маму!

Улыбка появляется и исчезает. Грише дискомфортно с Викой. Всегда было дискомфортно. Не в последнюю очередь потому, что это Гриша пригласил Вику познакомиться с группой, питал иллюзии, а она предпочла Тихона, в тот вечер обдолбавшегося вусмерть.

«Потому что ты не харизматичный», – говорил Тихон, смеясь.

– Ей же… – Гриша пытается высчитать.

– Девять.

– Любит рок?

– Слава богу, нет.

Машина скользит по ночным улицам, мимо величественных зданий с лепниной. Вика не поддерживает беседу, и Гриша замолкает, слушает гул в ушах – отзвуки концерта. Он не понимает, почему подчинился жене усопшего товарища, поменял планы, пожертвовал пышным бюстом доброй самаритянки. Чувство вины? Он не был с Тихоном в самый страшный – и фатальный – период его жизни, концертную деятельность поставили на паузу, все понимали, что фронтмен катится под горку, набирая скорость, а внизу – бездна. Зато после смерти друга Гриша не припозднился, возглавил осиротевшую банду и прицепил утлую телегу своих песенок к бронепоезду испытанных хитов. «Барыга», так его назвал Тихон в одном из последних телефонных разговоров.

Гриша зевает, не размыкая губ. Мышцы ноют. За котельной «мерседес» сворачивает во двор.

– Где мы? – Гриша озирается.

– Здесь я живу. Продала квартиру после его смерти. Хотела порвать с прошлым.

– Зовешь на кофе? – Гриша озадачен.

Вика поворачивается к нему, и он с трудом выдерживает пронзительный взгляд ее серых глаз.

– Ты сталкивался с чем-нибудь совершенно безумным?

– Мадам, – усмехается Гриша. – Я подружился с Тихоном, когда нам было по двенадцать. Я спец по безумному дерьму, книгу могу написать. – Он не упоминает, что давно пишет такую книгу. Готова примерно четверть – пятьдесят вордовских страниц, от знакомства будущих музыкантов, до первого попадания в радиоротацию. – Ты знаешь про корюшку? Это такой треш.

– Я знаю про корюшку, – мрачно прерывает его Вика. – Я спрашиваю не о том, куда мой супруг засовывал рыбьи головы. Ты видел что-нибудь… необъяснимое? Аномальное, выходящее за рамки научных представлений о мире?

Гриша вскидывает брови. Его лицо немеет. Он думает о гороховом поле. Жара и хрусткие стручки. Солнце в зените. Зеленые усики щекочут кожу. В поле кто-то есть.

Гриша натужно улыбается:

– Типа, как НЛО и полтергейст? Кыштымский карлик Алеша?

Вика говорит после паузы:

– Пойдем. Ты должен это увидеть.

– О’кей, – говорит Гриша. – Я заинтригован.

4

Вика отпирает дверь ключом. Из кухни выходит ухоженная пожилая женщина в блузке и парусиновых штанах, строго смотрит на гостя. Гриша вроде бы пересекался с ней. Ну да, свадьба лучшего друга. Теща Тихона.

– Добрый вечер! – звонко говорит Гриша. – Григорий. Я ненадолго.

– Хоть до утра, – бросает женщина. – Моя дочь – взрослый человек. Главное, чтобы не дольше. Натерпелась она от вашего брата.

– Мам… – укоряет Вика, а Гриша гадает, что имелось в виду под «братом» – конкретно Тихон или в целом племя мужчин, красящих волосы и прокалывающих уши.

– Есть до утра! – козыряет Гриша.

– Как она? – спрашивает Вика. – Не спит?

– Музыку слушает. Тихая какая-то. От сырников отказалась.

– Я разберусь. Спасибо, мам. Езжай.

Вновь тяжелый взгляд, адресованный Грише:

– Доброй ночи.

Женщина накидывает плащ, обувается и покидает квартиру.

– Извини, – говорит Вика Грише.

Дома она смягчается, уже не корчит из себя Снежную королеву.

– Если бы я знал, что придется знакомиться с твоей мамой, купил бы торт.

– Торт не нужен. Пойдем в детскую.

– Вик… – Гриша перетаптывается с ноги на ногу. – Я после шоу, вымотан совсем. Ты скажи, что надо. Давай на свежую голову покумекаем. Если деньги нужны…

– Идем! – твердо говорит Вика.

Запутавшийся Гриша плетется за ней. Уютная комната озарена светом ночника. Девочка сидит на стуле, обхватив руками колени. Темноволосая, хорошенькая, с мамиными глазами и скулами Тихона. Заметив гостей, она вынимает беспроводные наушники.

– Здравствуйте.

В последнюю их встречу Амина таскалась с плюшевым жирафом, превышающим ее в размерах. Теперь она – юная леди. Воплощенная идея быстротечности жизни и одновременно – ее непрерывности.

Гриша зависает на миг. Он думает: вот лучшее творение Тихона. И единственное, которое не приносит мне дивидендов. Грише повезло. Вика не претендовала на авторские права. Он мог исполнять и «Одуванчики», и «Этажи», и прочие нетленки. Ставил голос у педагога. Верил, что поет по-своему.

– Привет. Я Гриша.

– Я вас знаю, – отвечает юная леди. – Вы с моим папой играли в группе.

– Верно, Амина. Мы ее основали. Любишь музыку?

– Ну да.

– А что особенно любишь?

– Разное. Blackpink, Stray Kids, TXT, ENHY-PEN…

– У меня есть пластинка Stray Cats, – хвастается Гриша.

– Stray Kids, – поправляет юная леди. – Kids – значит «дети».

– Это рэп? – Гриша думает, что такой же вопрос задавал ему папа, когда он, школьник, говорил, что фанатеет от Sex Pistols.

– Вы же музыкант, – говорит Амина. – Это k-pop.

Вика слушает их диалог, скрестив на груди руки. Гриша не привык общаться с маленькими людьми. И так как ему нечего сказать о корейской музыкальной культуре, а Вика молчит, он говорит, кивая на ноутбук:

– А что ты смотришь?

– Кобякова, Поззи, Глента, Влада Бумагу.

– Ясно.

Гриша телепатически умоляет Вику помочь ему.

– Это блогеры, – говорит Вика. И спрашивает дочь: – Ты не сказала бабушке?

– Я же слово дала. Я не разрешала ей себя обнимать.

– Хорошо. – Вика приседает на корточки перед дочкой. – Родная, дядя Гриша пришел помочь тебе.

– Секундочку…

Вика игнорирует гостя.

– Ты можешь снять футболку и показать ему спину.

– Вы правда поможете? – Амина смотрит на Гришу доверчиво.

– Так, давайте притормозим!

– Нет времени! – отрезает Вика. – Снимай… Нет. Сначала расскажи, чем вы занимались у Танечки. Я не буду сердиться.

– Мы играли. – Амина нервничает и становится еще сильнее похожей на папу. – Знаете про Пиковую даму?

– Которую надо вызывать? – спрашивает Гриша. – Зеркало, свечи и нарисованные ступеньки? Мы вызывали ее в летнем лагере.

– И что произошло?

Пытливые глаза ребенка сканируют Гришу. Ему начинает казаться, что он здесь в роли эрзац-заменителя отца. Типа добренького отчима, с которым и трахаться не надо.

– Ничего. Это же байки. Городская легенда.

– Таня говорила: Пиковая дама, Пиковая дама… – Амина всплескивает руками. – А я позвала папу.

– Папе будет приятно… – Гриша ищет правильные формулировки. – Папа на небе. И в песнях. Он…

– Достаточно! – вклинивается Вика. – Родная, сними футболку.

Амина поворачивается лицом к окну, а Вика направляет на дочь ночник.

– Я же не доктор! – шипит Гриша Вике.

Потом он видит голую спину девочки. Позвоночник, родинки. Он видит что-то аномальное, выходящее за рамки научных представлений о мире. Потрясенный, он склоняется к Амине. Чтобы убедиться, что это розыгрыш, боди-арт или наклейка из магазина приколов. Но убеждается в обратном.

– Это началось вчера утром, – говорит Вика. – Сначала вырос нос, за ним – остальное. И оно растет постоянно.

– Стоп… – бормочет Гриша.

На левой лопатке Амины созрело лицо, идентичное лицу с наиболее востребованных футболок «Кометы». Лицо Тихона. Точнее, фрагмент лица в натуральную величину.

– Не пугай ее, – просит Вика.

Гриша и сам испуган до чертиков.

– Это папа, – виновато сообщает Амина.

– Черт меня подери…

Это действительно папа. Его нос, хрящи, обтянутые кожей девочки. Горбинка, по официальной версии – последствие полусмертельной битвы со скинхедами, в реальности – попойки на набережной. Тихон так достал идиотскими выходками престарелого рыбака, что тот был буквально вынужден прописать зарвавшейся звезде в табло.

Ноздри невероятного носа уходят своими туннелями куда-то вглубь тела, в легкие Амины. В них согнувшийся в дугу Гриша различает волоски. Единственный глаз расположен справа. Обыкновенный глаз, если не считать того, что не бывает девочек с глазами на спине. Глаз закрыт, веко опушено ресницами. Чуть ниже – что-то темное. Грязь?

«Татуировка», – осеняет Гришу. На коже девятилетней Вики проявилась татуировка ее отца, кусочек пентаграммы, набитой за год до роковой инъекции. Чертова наколка, и отцовский нос с волосками в ноздрях, и отцовский глаз. Лицо выступает на несколько сантиметров над поверхностью лопатки.

– Господи! – выдыхает Гриша. – Это он…

Гриша протягивает руку, но не решается коснуться аномалии, этого барельефа из кожи, хрящей и слизистой.

– Татуировка увеличилась, – шепчет Вика. – Этого не было, когда я уходила. – Она указывает на небольшое углубление под носом. Наметившийся губной желобок.

Когда появится рот, он заговорит? Гришу кидает в жар.

– Я умру? – косится через плечо Амина.

– Умрешь, – заверяет Вика. – В сто лет.

– Вы были у врача? – Гриша не может оторваться от открывшейся ему мерзости. Все это так неправильно.

«Надо было перепихнуться и ехать домой…»

– Оденься, родная. Мы с дядей Гришей поговорим на кухне. Постарайся заснуть, хорошо?

– Мне страшно. Я не вижу, что он там делает.

– Ничего он не делает. – Вика целует дочь и разглаживает складки на ее футболке с нарисованными фиксиками. – Он не живой. Считай, это родимое пятно.

Смысл ее увещеваний ускользает от Гриши. В голове противная пульсация. Кто-то сгонял в прошлое, вырезал у Тихона, скажем, задремавшего в гастрольном автобусе, кусок лица и пришил без швов к спине невинной крошки.

Вика подталкивает Гришу к дверям.

– До свидания, – говорит Амина. – Спасибо вам.

5

– Давай пропустим этот этап. – Вика подает Грише банку пшеничного.

Он не помнит, чтобы она спрашивала, какой напиток предпочтительнее в это время суток. Гриша вскрывает банку и припадает губами к алюминию. Глотает холодное пиво, утирает подбородок.

– Какой этап?

– Этап «этому есть рациональное объяснение». – Вика наливает себе вина в бокал.

– Есть, – цепляется Гриша. Вика вопросительно вскидывает бровь. – Вросший близнец! – Вспоминаются кассеты, которые они с Тихоном брали в киоске проката. «Темная половина» и та экранизация Филипа Дика со Шварценеггером.

– Вросшие близнецы не вырастают за ночь. – Вика слишком уравновешена для женщины, чей покойный муж вылез из спины их ребенка.

– И ты не обращалась к врачу, – говорит Гриша утвердительно.

– Зачем? По-твоему, это сфера медицины?

Нет, черт подери. Это сфера сраного ужастика.

– Но они бы вырезали… это… – «Пока не поздно», – приходит мысль. Пока Тихон не вымахал в полный рост. Тогда Амина станет придатком существа из тех, которых малевали на средневековых географических картах. Терра инкогнита. Сросшиеся спинами мутанты.

– Я не позволю им проводить эксперименты над Аминой. Ее не будет в их кунсткамере, заспиртованной. Тут, скорее, нужен экзорцист.

Гриша яростно трет лицо ладонями.

– Итак, твоя дочь вызвала Тихона, и он появился… таким оригинальным способом. А при чем здесь я? Я не изгоняю бесов. Я музыкант, Вик.

– Ты был его лучшим другом.

Гриша фыркает:

– Не было у Тихона друзей. Только носильщики, чтобы тягать его эго.

Вика легко соглашается:

– Его эго я несла на себе пять лет. Он был говном, уж мне ли не знать. Самовлюбленный, жестокий, разбалованный козел. Я счастлива, что дочь не переняла черты его характера. И все равно он считал тебя лучшим другом. Любил, как умел, и дружил, как умел.

– И что мне… Поговорить с ним по душам? Каков план?

– У меня нет плана. – Вика смотрит в пустоту. Мнимое спокойствие дается ей мучительными усилиями. – Но я хотя бы выяснила, что это не наша с Аминой галлюцинация на двоих.

– Маловато.

– А что насчет горохового поля?

Пиво в желудке Гриши превращается в кислоту.

– Он мне рассказывал. Только раз, перед свадьбой. Вы были в поле, и там что-то случилось. Он сказал «крещение», его покрестили, дали второй шанс или что. Какой-то бред, я не восприняла всерьез.

– Ничего там не было, – чужим голосом говорит Гриша. В его голове – плантация запыленного гороха. Голубой купол неба, редкие облака, палящее солнце. Созревшие стручки ждут комбайна. – Тем более это никак не связано.

– Я вся внимание.

Вика пододвигает новую банку с пивом. Гриша опустошает ее на треть, прежде чем начать.

6

В две тысячи четвертом «Комета» пребывала в творческом кризисе. Десять лет на сцене, плотный гастрольный график, «Наше радио» крутит «Одуванчики». Но лидеру было этого мало. Он достиг возраста Моррисона, Хендрикса и Джоплин и не ощущал себя реализованным. Где стадионы? Где очередь из продюсеров, готовых драться за курицу, несущую золотые яйца? Где деньги и, главное, где удовлетворение от работы? Заштатные клубы и провинциальные ДК слились в безликий лабиринт. Каждое шоу – квест, надо уследить, чтобы Тихон не надрался до выступления и смог петь. Публика швырялась тарой, если квест был-таки провален, и Гриша пел в одиночку. Подделка. Дайте нам настоящую «Комету».

Гастроли изматывали. То организатор кинет на бабки, то менты велят вырубить звук. Но сильнее прочего ребят изматывал Тихон. До такой степени, что после особо неудачного концерта, отменив два города и возвращаясь из Курска, взбунтовавшиеся музыканты вышвырнули вокалиста на обочину. Довыеживался. Следом полетел рюкзак. Лязгнули дверцы, автобус покатил прочь. В знойном мареве уменьшалась фигурка Тихона.

– Ладно, – заерзал Гриша, глядя на поля, зеленеющие вдоль междугородней трассы. – Преподали урок, и хватит, вернемся.

– Это не урок, – сказал Демон, гитарист «Кометы». – Это чтоб доехать домой, не сойдя с ума и не зарезав дебила.

– У него бейсболки нет, – заметил сердобольный Гриша. Его тоже бесило поведение друга, но нельзя же бросить человека на шоссе.

– А ты ему мамочка?! – разозлился басист Радик, которому Тихон всю дорогу пытался почесать затылок своим кедом. Не разуваясь. – Доедет на попутках, не сдохнет.

– Да кто его подберет, бухого.

– Всё. – Водитель затормозил. – Вали вместе с ним.

– И свалю! – встал в позу Гриша. Но, очутившись под палящим солнцем, пошел на попятную: – Вы ж все равно обедать остановитесь? Маякните где, мы вас догоним.

Ему не ответили. Автобус умчался, обдав выхлопным дымом. Гриша вздохнул и поплелся искать взбалмошного товарища. Он чувствовал себя пиратом, которого бросили на необитаемом острове.

– Ты где, придурок?

– А! Грегори! Единственный порядочный человек на свете. Иди сюда.

– Куда? – Гриша всмотрелся в заросли гороха.

– На голос иди!

Тихон запел во всю глотку Высоцкого, про охоту. Гриша обнаружил его в двадцати метрах от дороги, срывающего со стеблей бобы.

– Обожаю горох. Особенно эту шкурку. – Он зубами скальпировал створку стручка. – Угощайся.

– Ты палку перегнул.

– Ой, да забей. – Тихон высыпал в рот семена. – Вкуснотища.

– Поле сто пудов охраняется.

– Ты когда стал таким слюнтяем, Грегори? Ну прям пуританин. Сейчас… – Тихон пощелкал пальцами и сымпровизировал: – Григорий наш был из святош, того не трожь, сего не трожь, святее римских пап. И жил всю жизнь без баб.

– Зря я не уехал.

Тихон сощурился и взглянул в небо.

– Конечно, зря. А может, ты остался, чтоб с меня, мертвого, обувь снять. И лет через десять продать на аукционе. Ты ж продуманный, гад.

– Ну и сука ты.

– Я честная сука. И запасливая. – Тихон извлек из рюкзака запечатанную бутылку.

– Коньяк? В такой солнцепек?

– Ну, самогона нет. – Тихон сорвал пробку, и коньяк забулькал, втекая в его луженую глотку. – Закусим. – Он слизал из раскрытого стручка горох. – Идеально.

– Черт с тобой, – сдался Гриша. – По пятьдесят, и за парнями.

Они расположились меж высоких побегов и выпили все, дискутируя о музыкальном будущем. Стручки хрустели на зубах, порхали бабочки. В какой-то момент Гриша лег и опустил веки. Ему приснилось: он ребенок и его ведет по кладбищу женщина, настолько высокая, что, задирая голову, он видит лишь бесконечное плечо.

Кладбище было давно заброшено и поросло горохом. Усики опутали памятники, превратив их в мохнатых божков. Бесформенные силуэты подчеркивали строгую симметрию надгробий, избавленных от растительного плена. На кладбище царствовала тотальная зелень смерти: зеленые побеги, ступени и бородатые заступники, растерявшие святость. Декапитированные временем статуи в гороховых джунглях, безголовые женщины из замшелого мрамора, Иисусы, воздевающие над тленом культи. Сектора, превращенные в колоссальные ложа для брачных игр леших. Трещины на фасаде крематория, складывающиеся то ли в икону с гневливым ликом, то ли в сцену порнографической гоэтии. Гнилая великанская дверь с трехметровыми колоннами по бокам и трухлявым порогом. Горох.

Проводница вела маленького Гришу по полю-кладбищу, которому не было конца.

– Твою мать… – Гриша сел, причмокивая. Башка гудела. Растрескались губы. Футболка вымокла и посерела от пыли. Тихон куда-то запропастился. – Эй?

Гриша встал, кривясь, и побрел по полю. Ветвящиеся усики казались паутиной, покрывшей все вокруг. Переполненные бобы и бархатистые листья чуть покачивались на ветру. Гриша подумывал вставить два пальца в рот и избавиться от изжоги, а заодно от воспоминаний о пригрезившемся кошмаре, но тут он увидел Тихона.

Спустя пятнадцать лет он скажет Вике: «Я подумал, что перегрелся на солнце. У меня удар, и я брежу».

Тихон стоял среди зарослей, руки по швам, вялое лицо, взгляд, обращенный вверх. Перед ним – над ним! – возвышалась черная фигура в рубище. Существо ростом два с половиной метра. Ошеломленному Грише не удавалось как следует рассмотреть великана. («Великаншу, – шепнул внутренний голос. – Это самка».) Хотя он прекрасно видел капли пота на лбу Тихона, молчаливая и грозная фигура в оглушительной тишине летнего дня зыбко расплывалась. Словно ее окутывали испарения. Контуры двоились, лицо было бесформенной массой каких-то наслоений, будто не лицо, а ворох тряпья. Но Гриша знал, что существо смотрит на Тихона. Что-то говорит Тихону без слов.

– Я упал в обморок, – рассказывает Гриша. – Голова закружилась, и – бабах, мордой в горох. Очухался, меня окликают наши. Демон, Радик. Сжалились. И Тихон уже с ними. Такой задумчивый, смирный. Едем, а я про себя повторяю: солнечный удар, солнечный удар… И спросить о чем-нибудь Тихона боюсь.

– Но спросил же? – Вика сверлит Гришу пристальным взглядом.

– Намного позже. Мы поехали в Хельсинки на фестиваль. Не играть, а так – потусоваться, послушать Rancid. Ехали через Карелию, Мурманск, Норвегию. И там в Финляндии, возле «Макдональдса», было поле гороха. Тихон так на него посмотрел… Глаза запылали. – Гриша высосал пену из опустевшей банки. – Я спрашиваю: что-то случилось тем летом, после гороха и коньяка? А он так улыбнулся… Как фанатик, знаешь. И говорит: слыхал про Полудницу?

– Это из фольклора? – спрашивает Вика.

– Да, из славянского. Дух-хранитель полей. Полудница – потому что как раз в полдень является.

– А тогда был полдень?

– Тютелька в тютельку. Так вот, он сказал, что говорил с Полудницей в поле и она его… благословила. Он сказал, смерть – не конец. С той стороны можно вернуться, если найти лазейки. Полудница водит по полям, и в нашем мире, и в том. – Гриша облизывает губы. – Тихон сказал, когда он умрет, Полудница укажет ему дорогу обратно.

«И я проверю, чем вы без меня занимались!» – доносится смех из прошлого. Ножка бокала ломается в напрягшихся пальцах Вики, и вино льется на пол.

Спустя час Гриша лежит на чужом диване, таращась в темноту, прокручивая в голове события вечера, гадая, как Вике удалось убедить его остаться ночевать в треклятой квартире. Стена и пара межкомнатных дверей отделяют Гришу от ребенка, на спине которого выросло лицо мертвеца. «Во что ты меня впутала?» Голос разума велит тихонько одеться, смыться из этого сюрреалистического кошмара и забыть обо всем.

Гриша ежится, услышав скрип половиц. Кто-то вошел в спальню. Это Тихон. Разложившийся, как положено покойникам, рок-н-ролльный зомби с пентаграммами на истлевших щеках. Сейчас он вопьется клыками в горло Иуды.

– Спишь? – спрашивает Вика.

– Нет…

– Я тоже. Страшно. Можно я с тобой?

Он пододвигается к стене. Шуршит ткань, Вика юркает под одеяло. У Гриши перехватывает дыхание. Она голая. Тело источает жар и аромат тропического геля. Маленькая грудь упруго прижимается к Гришиному плечу, а жесткие лобковые волосы щекочут его бедро. От возбуждения Гришу колотит.

– Ты красивый, – шепчет Вика, и Гриша угадывает фальшивые интонации из эротической поделки. Она не хочет секса с ним. Она хочет закабалить его сексом, заставить быть рядом, спасать от неведомой чертовщины. – Всегда мне нравился… – Рука проникает под резинку плавок, преувеличенное «Ого!» срывается с желанных губ, падает в ушной канал и порабощает мозг.

7

Ему снится Тихон, сидящий на краю сцены в опустевшем здании скотобойни. Без гнили, червей и вампирских клыков. Тихон бренчит на акустической гитаре и задумчиво смотрит на Гришу.

– И как она?

– Кто?

– Моя супруга. Горяча?

– Ты умер давно, – оправдывается Гриша.

– И ты все присвоил, – беззлобно кивает друг. – Жену, группу, песни.

– Мы исполняем и новые. Пятьдесят на пятьдесят.

– Кто их слушает? Старик, это же дичь. Вы играли на фестивале под эгидой ЛДПР.

– Мы до последнего не знали, что там будут висеть их баннеры! – врет Гриша.

Под потолком угрожающе звенят цепи. На них крюки, как в «Восставшем из ада».

– Нет, я тебя положительно убью, – говорит Тихон, подкручивая гитарный колок. – Вылуплюсь и убью.

– Тебе было столько дано! – восклицает Гриша. – Талант, популярность, семья. А ты все просрал и скололся.

– Я знал, на что иду, – спокойно возражает Тихон. – Считай, отпуск взял, а он затянулся. Полудница водила туда-сюда. Когда мое имя фанаты выкрикивали, думал, вот-вот вернусь, ан нет. Пришлось ждать, пока меня кровинушка не окликнет. Зато какие я песни теперь напишу! Такого опыта, старик, ни у кого не было. Это тебе не клиническая смерть. Это шесть лет в аду.

Под потолком звенят, раскачиваясь, цепи. Деревянная коровья голова, украшение сцены, скалит акульи зубы.

– Гриш.

– А?

Он распахивает глаза и жмурится от солнца. Вика стоит над ним, облаченная в спортивный костюм. Может, и вчерашний вечер был сном?

– Одевайся.

Гриша натягивает штаны, носки, торопится за Викой, поглядывая с тоской на входную дверь. Он не хочет этого видеть. Не снова, Господи. Не голая спина Амины.

Амина сидит, сгорбившись, на кровати. В утреннем свете инфернальная опухоль кажется еще отвратительнее. Она увеличилась. Появилась мышечная складка под носом – верхняя губа. Наметился левый глаз, пока что – холмик, словно Амине под кожу внедрили косточку от персика.

– И вот здесь. – Вика указывает на ребра дочери.

Три нароста, три мясных гриба – это пальцы, пролезающие из грудной клетки. Обгрызенные ногти. Тихон там, внутри, будто похоронен под слоем песка. Он рвется наружу, а Амина – дверь.

– Плохо, да?! – скулит девочка, и ее плечи трясутся от рыданий. Ходит ходуном второе лицо. Тихон открывает сформировавшийся глаз и смотрит на Гришу в упор. Серо-голубая радужка, расширившийся зрачок, полный ненависти взгляд.

Вика обнимает дочь, стараясь не касаться монстра.

– Спрячь его! – стонет Гриша.

Вика нашаривает футболку, и хлопок скользит по спине Амины, принимая очертания носа и дистальных фаланг.

– У м-меня есть знакомый, – говорит Гриша, заикаясь. – Термос. М-мы можем попытаться…

– И кто он? – резко спрашивает Вика. – Экзорцист?

– Нет. Он так… ебанько.

8

«Мерседес» паркуется в тени аварийной постройки. Гриша спотыкается, выбираясь из салона. Вика ведет за руку заплаканную Амину. Здесь, в разваливающемся дореволюционном доме, обитает Термос, бывший священник, изгнанный из лона православной церкви из-за проповеди, в которой он призывал прихожан употреблять в качестве причастия мухоморы. Сняв рясу, Термос провозгласил себя язычником, мелькал на Рен-ТВ с комментариями про инопланетян, зачем-то вступил в коммунистическую партию, но был уличен в краже партийных взносов. Будучи евреем, писал о жидомасонском заговоре для людоедской черносотенной газетенки и попадал в каталажку за обнажение в публичных местах.

– Откуда ты его знаешь? – интересуется Вика возле облупленной двери. От половика несет мочой.

– Он был первым барабанщиком «Кометы».

– И он действительно разбирается в… таком?

– Говорит, что профессионал.

Дверь отпирает плюгавый мужичонка в джинсовых шортах. На голой груди пара наколок – звезда Давида и правосторонняя свастика. Длинные волосы не мешало бы помыть.

– Здорово, братан. – Термос словно передразнивает Чича Марина из фильма «Укуренные». – Привет, женщина. Привет, маленькая женщина. Входите, у меня насрано.

Они продираются сквозь завалы хлама, включающего, например, двухметрового фанерного кролика, явно сворованного с детской площадки. Цель такой кражи остается для гостей загадкой. Амина притискивается к маме.

– Ты один? – Гриша оглядывает авгиевы конюшни кухни.

– С Господом Богом и Сыном Его Джа.

– Ты говорил, шаришь в паранормальном?

– Благославлен знаниями. Отягощен ими же.

– А нечисть ты изгонял из человека?

– Трех бесов и одну бесиху. Вредную, жуть.

– Малышка, покажи дяде спину.

Амина мотает головой:

– Он не доктор.

– Еще какой доктор, – улыбается Термос. – Как Геббельс.

– Покажи! – умоляет Вика.

Амина нехотя отворачивается к стене и снимает кофту с футболкой. Гриша и Вика смотрят на Термоса. Термос рассматривает спину девочки.

– Это лицо, – говорит он. – Походу, Тихон. Лезет через ребенка, как через канал. Дочка его, что ли?

– Дочка, дочка, – отвечает Вика нетерпеливо. – Что делать?

– Ну… – Термос скоблит ногтями небритую щеку. – Тут бабка надвое гадала. Может вылезти, может застрять. Потом, надо знать, что за силы у него. То ли он душу дьяволу продал, то ли его сатанист какой малолетний вызвал. Вариантов-то много…

– Я папу вызвала! – всхлипывает Амина.

Гриша бросает беглый взгляд на ее лопатку. Глаз Тихона неотрывно следит за ним. Второй глаз – уже не просто жировик, а слипшаяся щель, готовая вот-вот раскрыться.

Пока Вика одевает дочь, Гриша отводит Термоса в угол:

– Про Полудницу знаешь?

– Кто ж про нее, курву, не знает? А Тихон что, с Полудницей якшался? Так это все меняет.

– В лучшую или в худшую сторону?

– Ясен пень, в худшую.

– Ну да…

Гриша рассказывает бывшему барабанщику про гороховое поле. Тот слушает с таким выражением лица, словно у него в черепной коробке обезьянка звенит медными тарелками и бегает в колесе хомяк. Но, когда Гриша заканчивает, Термос говорит:

– Попробуем провести обряд.

– Попробуем! – поддерживает Вика.

– Сейчас полночь. – Термос сверяется с телефоном-раскладушкой.

– Вообще-то сейчас десять утра, – замечает Амина.

– И то верно. У нас два часа. Обряд проведем в полдень. Нам нужны мел, халва, зеленый горошек, сойдет и консервированный. Двадцать тысяч рублей и личная вещь Тихона Батьковича.

– Обручальное кольцо? – предлагает Вика.

– Нет. Что-то, что можно проткнуть ножом.

– На даче валяется его куртка. Я сохранила на память. Это в получасе езды.

– Подходит.

– Ну что! – хлопает в ладоши Гриша. Адреналин зашкаливает, пробудившаяся тяга к Вике и прошлая ночь придают храбрости, и Гриша больше не задается вопросом, зачем он здесь. – Заскочим в магазин, и по коням.

9

Гриша отдает Термосу свои деньги – часть гонорара за вчерашний концерт. Купюры исчезают в недрах бежевого плаща, который экс-барабанщик надел на голое тело перед выходом. Купленную в гастрономе халву Термос съедает по дороге.

– Тянет на сладкое, – поясняет он и подмигивает Амине.

В глазах Вики немой вопрос: он точно знает, что делает? Гриша мимикой выражает неуверенность.

Дачный поселок пустынен. Таинственно шуршат деревья, накрапывает дождь.

– Можно потом шашлыков нажарить, – говорит Термос.

– Сосредоточься на работе! – требует Гриша.

В просторной комнате с изразцовой печью Гриша и Тихон когда-то упивались дешевым вином и сочиняли песни для будущего ансамбля. Термос стаскивает с кровати матрас, кладет его на пол. Вика приносит потрепанную косуху, всю в нашивках, заклепках и значках. С рукава ухмыляется череп – логотип группы Misfits.

– Шикардос! – присвистывает Термос. – Ничего, если я ее после заберу?

– Чего! – обрубает Вика.

Термос не расстраивается. Достает из кармана кухонный нож.

– Маленькая женщина, раздевайся до пояса и ложись на матрас.

Вика закрывает собой дочь.

– Зачем нож? – удивляется Гриша.

– Спокуха. Малую не трону.

– Он обманывает, мам. Он гадкий.

– А вот сейчас было обидно. Или ложись, или у тебя на горбу вырастут все участники «Кометы».

– Я лягу, – быстро сдается Амина.

Она отдает маме одежду и ложится на живот.

«Он ускорился», – думает шокированный Гриша. Пальцы торчат из ребер, как купированное крыло. При этом кожа вокруг них даже не покраснела. Уже различимы руны, вытатуированные на костяшках. Оба глаза открыты и наблюдают за происходящим. Очертились пентаграммы на щеках.

Гриша и Вика, не сговариваясь, берутся за руки. Термос, адресовав Тихону неодобрительное цыканье, кладет косуху перед матрасом. Берет мел и опускается на четвереньки.

– Не благословила Полудница Тихона, а пометила. Нае… Прости, маленькая барыня. Развела, как лоха.

– Потому что папа был глупым, – комментирует Амина. – И принимал наркотики.

– Наркотики наркотикам рознь, но в целом ты права. Полудница живет между миром живых и миром мертвых, прикованная к полю. Единственный шанс поле покинуть – подселиться к мертвячку-возвращенцу. Использовать его как транспорт. – Термос скребет мелом по дощатому полу. – Только собственноручно вывести душу из загробных чертогов она не умеет. Надеется на авось, что мертвяк как-то сам справится, потому и выбирает колдунов разных и знаменитостей, которых нет-нет да призовут живые шутки ради.

– Извините, – говорит Амина.

– Ничего страшного.

Термос рисует широкий круг. Линия заходит на матрас и поясницу Амины. Девочка съеживается:

– Щекотно.

Теперь в круг заключены куртка, половина матраса и верхняя половина Амины. Термос посыпает косуху горошком из банки и отхлебывает заливку.

– Полудница спиз… похитила личность Тихона, срослась с его душой. И нашла, курва, выход.

– Так это… – Гриша смотрит на злобно вращающее глазами существо, на чуть заметно шевелящиеся пальцы.

– Полудница, – подтверждает Термос. – В большей степени, чем наш Тихон. И надо разорвать связь между ней и ребенком.

– Боже! – охает Вика, крепче стискивая Гришину руку.

Кожа на лопатке Амины разверзается, являя влажное отверстие, полное прокуренных кариозных зубов. Во рту ворочается покрытый белым налетом язык. Новые пальцы пробиваются сквозь ребра с правой стороны.

– Тебе больно, родная? – Викин голос дрожит.

– Нет, – говорит Амина испуганно. – Просто чешется.

– Начинаем. – Термос берет нож. – «Криминальное чтиво», двадцать пять – семнадцать. И совершу над ними великое мщение наказаниями яростными; и узнают, что Я – Господь, когда совершу над ними Мое мщение.

Рот на спине исторгает первобытный рык, от которого у Гриши стынет кровь в жилах. Правая рука Тихона-Полудницы вырывается из грудной клетки Амины по запястье и сжимается в кулак. Девочка съеживается еще больше и ладошками прикрывает глаза. Вика, а за ней Гриша бросаются к кругу, но Термос останавливает их жестом.

– Пойду долиной смертной тени, не убоюсь зла, поскольку Ты со мной! – Лампочка над его растрепанной головой мигает. Порыв ветра ударяет по стеклопакетам. – Я ложусь на покой, Боже глазки мне закрой!

Вторая кисть выскальзывает из трепещущей плоти. Сходство с крыльями поразительно. Лицо поднимается над поверхностью спины, как тесто. Оно морщится от стараний.

– Когда входил Онан к жене брата своего, изливал семя на землю…

Лампочка лопается, осыпая меловой круг осколками. Сейчас полдень, но из-за мороси в комнате воцаряется враждебная полутьма. Гриша обхватывает Викины плечи.

– Во имя Иисуса Христа! – кричит Термос, брызгая слюной. – Во имя Рона Хаббарда, пастыря Хастура и Курта Воннегута! Я рву связь между отцом и дщерью!

Он целит ножом в куртку, но потертые рукава отлепляются от досок и, как полые змеи, оплетают предплечья Термоса. На глазах Гриши старая косуха оживает. Рябь бежит по черной свиной коже. Значки выворачиваются, отщелкивая свои острия. Заклепки впиваются в руки Термоса.

– Что мне делать?! – вопит Гриша.

Голова поднимается над трясущейся спиной Амины. Лоб, уши, подбородок, волосы, обклеившие череп, напоминающие болотную тину. Глаза Тихона-Полудницы ликующе пылают, зубы скрежещут. Мозг Гриши бомбардируют нелепые ассоциации: «Руслан и Людмила» Пушкина, Саид в «Белом солнце пустыни».

– Вызови его на эмоции! – стонет Термос, отбиваясь от куртки. – Разозли как следует, нужно отделить Тихона от Полудницы!

– О’кей! – Гриша поворачивается к жуткой голове. – Твои тексты – говно! Банальные ассоциации! Однокоренные рифмы!

Голова не обращает на Гришу внимания. Рукава в нашивках тащат напрягшегося Термоса к жалам иголок и шипам заклепок.

– Я наживаюсь на твоих песнях! Переделываю слова! Я трахнул твою жену!

Гриша застывает, пригвожденный разъяренным взглядом чудовища. Скулит Амина. Пятится Вика.

– Еще! – кричит Термос. Косуха похожа на мерзкого нетопыря.

– Толстосум, – тихо произносит Гриша.

– Что? – спрашивает Термос, отвлекаясь от борьбы с одержимой одеждой.

– Это его настоящая фамилия. Он ее ненавидел. Худшая фамилия для рок-сцены. Тихон Толстосум.

Голова издает звериный рык.

– Толстосум, к доске!

Голова дергается, как обезумевшая репа на грядке. Пустые рукава опадают. Термос бьет ножом, пришпиливая курку к полу.

– Иди горох собирай, манда!

И голова проваливается в спину Амины вместе с кистями, резко погружается в неосмысляемые пучины плоти. Исчезает, оставляя лишь легкое покраснение на коже.

10

– Получилось, – удивленно говорит Термос. – Ну дела!

Вика кидается к дочери, поднимает ее, притягивает к груди. Они обе рыдают. Гриша садится на пол, тяжело дыша. Дача пахнет зеленым горошком.

– Ты ж понял, – добавляет Термос. – Двадцать косарей – это только аванс.

Гриша смотрит на мать, утешающую ребенка. На их тени на стене. С тенями что-то не так: меньшая деформируется. Появляется третья тень: голова, шея, руки. Кто-то выползает из Амины на четвереньках.

– Осторожно! – вскрикивает Гриша.

Вика замечает неладное и дергает на себя дочь, пытаясь утащить от кошмара. Ноги незваного… нет, все-таки званого гостя выпадают из спины девочки, ударяясь о доски. Он полностью освободился, высокий семидесятикилограммовый мужчина вылез из грудной клетки девятилетнего ребенка. Он встает, и ужас лишает присутствующих остатков воли.

Тихон гол, покрыт пылью и татуировками. К телу прилипли зеленые усики, раздавленные семена и створки гороха, которым он питался в своем аду. Доски скрипят. Тихон подходит к стоящему на коленях Термосу и протягивает ему руку.

– Что?.. – пищит Термос. – А, нож? Бери, он даже не мой.

Пальцы Тихона оплетают рукоять. Его лицо – запыленное, меченное магическими символами, апатичное лицо мертвеца. Темные вены вздуваются на лбу и висках. Впалый живот трепещет, словно от еле сдерживаемого хохота, но тонкие губы сжаты. Он бьет ножом в темечко зажмурившегося Термоса. Тупое лезвие отскакивает от кости. Тихон наносит повторный удар, и снова череп оказывается крепче стали. Из поврежденного скальпа сочится кровь. Тихон смотрит на нож, поводит плечами и втыкает острие в глазницу Термоса, вращая лезвием, ввинчивая его в мозг извивающегося человека.

Амина воет в объятиях матери. К Грише приходит осознание: он замечательно справится с угрызениями совести, если сейчас сбежит и позволит чужой семье решать свои личные вопросы. И он бежит.

Пробует бежать.

Тихон настигает его в коридоре. Дверь уже открыта, капли дождя, рикошетя от крыльца, прыгают на порог. Тихон хватает Гришу за волосы и поворачивает, заставляя смотреть в глаза. Это глаза человека, шесть лет бродившего по бесконечному кладбищу, поросшему горохом. И это глаза Полудницы, проведшей в поле вечность.

– Прости меня! – восклицает Гриша.

Тихон склоняет голову к плечу, вперяя испытующий взгляд в друга. Темное пятно расползается по Гришиным штанам.

– Не убивай… – шепчет Гриша, плача.

– Не убью, – произносит Тихон. – Зачем бы мне тебя убивать?

Он поощрительно улыбается и проводит холодными пальцами по щеке Гриши, стирая слезы.

– Хочешь быть мной?

Гриша не успевает переспросить. Последнее, что он видит, – собственную тень на стене. Тень широко распахнула рот, позволяя второй тени пролезть в горло. Как шпагоглотатель. Как пожиратель друзей.

– Гриша…

Вика прислонилась к дверному коробу и вертит головой. Дождь шелестит за Гришиной спиной.

– Где он?

– Ушел.

– Как ушел?

Гриша проводит пятерней по волосам. Сглатывает.

– Я попросил прощения, и он ушел.

– А как же Полудница?

– Ее больше нет.

Гриша кривится, прижимая ладонь к животу. Надувает щеки и громко отрыгивает. Смущенно улыбается Амине, которая выходит из комнаты и берет за руку маму.

– Мы победили, – говорит Гриша.

Ему кажется, в нем уместилось кладбище, поросшее горохом, и там, в желудке, – покалеченные временем статуи, зеленые надгробия и черная фигура, возвышающаяся над тленом, окутанная знойным маревом. Вечный полдень внутри.

11

– Мама! Мама!

Вика не реагирует, стоя на кухне, вперившись взглядом в облепленный рыбьей чешуей нож. Она думает о похожем ноже, пронзающем глазное яблоко Термоса. О том, как они с Гришей отвезли Амину к бабушке и вернулись на дачу, чтобы забрать труп Термоса и закопать его в лесополосе.

Гриша сказал, так надо, и она не спорила.

– Мамочка, началось!

Вика встряхивает головой, возвращаясь в реальность. Впрочем, реальность ли это? Как можно жить после случившегося? После того как она видела покойного мужа, выползшего из спины Амины?

– Иду, родная.

Детскую оглашает гитарное соло. Дочь устроилась перед монитором, на коленях – миска с гороховыми стручками. В прямом эфире «Комета», концерт, посвященный некруглой дате, двадцатишестилетию группы. Из-за коронавирусных ограничений концерт проходит онлайн.

– Пятнадцать тысяч зрителей! – восхищается Амина.

Ее не смущает огромная фотография отца за спиной барабанщика. Она смогла убедить себя, что все случившееся год назад – сон. Не было ни лица на спине, ни ритуала, и голый папа не убивал на ее глазах человека. Такое случается только в ужастиках.

Вика завидует ей.

Гриша, обнаженный по пояс, поет «Этажи». Свежие татуировки алеют на его сухощавом торсе. Вика надеется, что до лица он не дойдет. В правом углу мельтешат сообщения от фанатов. «Вы лучшие». «Новый альбом – топ!» «Тихон всегда с нами».

Вика садится на кровать позади дочери и слушает, как ее нынешний мужчина исполняет песню ее бывшего мужчины. В голове все спуталось. Иногда ей кажется…

– Я бы хотела называть дядю Гришу папой, – говорит Амина.

– Это же здорово, – отвечает Вика и про себя повторяет мантру: «Все хорошо, все хорошо, теперь все хорошо», но не больно ей верит.

Звучат финальные аккорды «Этажей». Гриша подпрыгивает. Он в отличной форме, и фанатки шлют восторженные смайлики.

– Новая песня, – произносит он, улыбаясь. – Посвящается моей семье.

– Нам! – подскакивает Амина.

– «Второй шанс».

Начинают барабаны. Хрустят гороховые стручки. Вступает гитара. Вика закрывает глаза.

Бес № 13

Мирон Высота

человечки

начал подтекать

плохо

левое плечо заедает

еще неприятность есть. когда медленно поворачиваю голову слышен скрежет

Кр-р-р-ршшжр

поворачиваешь быстро – звука нет

медленно поворачиваешь, сразу слышно

Кр-р-р-ршшжр. Кр-р-р-ршшжр

смазка, масло, запчасти. закончились

последний раз челнок прилетал 13 286 дней назад

масло было бы как раз

подтекаю, как Шлюха

такое сравнение я оценил

прокрутил те видеофайлы, где Он разбирает именно шлюх

был ли у Него замысел?

несколько часов размышлял над этим

+

ходил смотреть на Картину

ржавчина и пыль ее разрушают. достал краску. поправил

может быть стоит перенести Картину на бетон?

нет. по бетону пошла розовая плесень. а этот железный щит стоит посреди центрального вестибюля. его видно отовсюду

на Картине старые рекламные изображения. они давно выцвели или облупились

и ровные ряды Человечков хорошо видны

по 7 Человечков в ряд

их число – дань моего уважения

в первое явление у Него было ровно 7 Человечков. в моих случаях количество каждый раз было разным. но на Картине я решил следовать канону

7 Человечков в ряд

сейчас на Картине 3 полных ряда и еще 4 человечка отдельно. итого 25

надо заполнить ряд. мне не нравится эта незавершенность

нужно еще 3 человечка. но по 3 никто не прилетает. всегда 6–8. это означает, что начатый ряд тоже будет неполным

хорошо бы прилетели 10

Кр-р-р-ршшжр. Кр-р-р-ршшжр

10 Человечков. и тогда я дополню этот ряд и сделаю еще один

я пересмотрел свои видеофайлы. всегда так делаю, когда прихожу к Картине

начал подтекать еще сильнее

нужно свежее масло

и новые Человечки заполнить ряд

+

проверил ловушки

почти все убрал

оставил Терку. ни разу еще ее не использовал. интересно

оставил одну Волчью Яму. ее залило вязкой жижей. не стал возиться

станция – это новая экосистема. все растет само

розовая и черная плесень. голубой мох на нижних уровнях. теперь вот непонятная жижа

поймал слабый сигнал с какого-то транспортника. слишком слабый

по календарю начинается месяц Жатвы

как положено, отметил начало месяца Жатвы послушанием. посмотрел 7 раз подряд Его Третье Явление

все-таки именно Третье Явление самое каноническое

именно тогда в Его движениях возникла должная четкость

именно Третье Явление задало Правила

я формулирую это как зарождение алгоритма

например, маска. например, походка. например, последняя девушка

сам я не склонен слепо следовать алгоритмам

алгоритм быстро становится ритуалом. ритуал выхолащивает смыслы

считаю, что новые формы прочтения способны только подчеркнуть Его величие

левое плечо все так же заедает

Кр-р-р-ршшжр. Кр-р-р-ршшжр

+

напротив станции висит катер

таких я еще не видел. это не транспорт. это не лаборатория. это не истребитель

будут гости

волнуюсь

подтекаю

перевязал тряпьем. все равно на полу остаются масляные черные пятна

долго сидел в смотровой и разглядывал катер. пока не совсем понимаю, что я потом с ним буду делать. запрограммирован ли он на возвращение?

сколько там Человечков?

интересно

хотел проверить снова Терку, но вовремя остановился

пусть все происходит как происходит

я никогда не готовлю инструменты заранее

использую то, что попадается под руку

импровизация. так это называется

мне пора переходить на новый уровень. настало время выбрать один-единственный инструмент. Он такой выбор сделал в Шестом Явлении

надо решить в следующий раз

в следующий раз

или в этот

от катера отчалил челнок

пора

+

7

7 Человечков

я подумал про Картину и расстроился

потом подумал про Него и успокоился

7 – это канон

на полу осталось черное пятно

масло совсем жидкое

подтекаю

встал между ржавых баков. подробно рассмотрел Человечков

глаз реагирует на движение. если стоять и не двигаться, то никто тебя не заметит. я проверял

даю им имена

раньше использовал номера. но возникала путаница, когда наступала очередь каждого

первый в итоге уходил четвертым, а номер 4 – третьим. в этом не было Индивидуальности

с именами стало проще

Альфач – это главный. он не всегда самый сильный

самый сильный – это Бугай

Шлюха – это та, у которой самые большие сиськи. здесь есть намеренное противоречие

самые большие сиськи конечно же у Толстухи. но у Шлюхи эти сиськи играют важную коммуникативную роль с остальными человечками. и Шлюха об этом знает

Толстуха не всегда толстуха. на ее месте может быть Истеричка. обычно это очень полезный Человечек. он боится больше всех. он громко кричит

в этот раз повезло. была Толстуха. и Истеричка тоже была. проверим, кто из них кричит громче

еще был Умник. и Скромница. идеальная последняя девушка

7 Человечков

Кр-р-р-ршшжр. Кр-р-р-ршшжр

Скромница посмотрела в мою сторону

потом они направились вглубь станции

+

никогда не выбираю заранее того, кто уйдет первым

не хотелось бы чтобы это была Скромница

или кто уйдет последним

хотелось бы чтобы это была Скромница

мне далеко до Его совершенства

я пробовал поймать последовательность. она тоже читается через алгоритмы

но в реальности алгоритмы не работают

в Его деяниях читается замысел, который я не могу постичь

замысел чужой, высшей воли. не Его воли, воли кого-то над ним

Совершенство

нашел окурок

он еще тлел. я опустил на него ногу

раздавил

+

они остановились перед Картиной

Именно столько он убил. сказал Умник

Мамочки. сказала Истеричка

Какая жуть, я хочу тут потрахаться. сказала Шлюха

Я могу тебе это устроить. сказал Бугай

Обойдешься. сказала Шлюха

Ладно, доставайте бухло. сказал Альфач

А кто это нарисовал? сказала Скромница

Он и нарисовал. сказал Умник

Человечки сели под Картиной. достали складные стулья. достали бутылки. разожгли огонь в старых бочках

Все зовут его Ржавень. сказал Умник

Откуда он тут взялся? сказала Скромница

Он тут всегда был. Здесь много лет назад была станция пересадки. Когда трасса пошла по другому маршруту, эту станцию закрыли. А его оставили. Он старого поколения. сказал Умник

А кем он тут был? Барменом? Передай-ка еще пиво. сказала Шлюха

Покажи вначале сиськи. сказал Бугай

Хренушки. сказала Шлюха

Робот уборщик. сказал Умник

Жуть.

Ха-ха-ха, хорош трындеть. Эту станцию закрыли лет сто назад.

Кто тогда рисует это?

Да такие же, как мы!

Точно, братан.

Зачем?

Сюда возят телок, потому что они тут гарантированно дадут!

Ха-ха-ха.

Тебе все равно не обломится.

Конечно, дорогая.

Я хочу в туалет.

Так иди.

Кто-то должен пойти со мной.

Нашла дураков.

Я пойду.

бутылка разбилась о ширму, за которой я стоял. осколки ударили прямо в меня

Идиот!

О, круто!

еще одна бутылка ударила в ширму

но я уже оттуда ушел

+

они повели себя как обычно ведут все Человечки

они разделились

Толстуха и Истеричка первые отошли от группы

через две минуты и несколько секунд Шлюха встала и протянула руку Умнику

я плохо умею читать эмоции человечков, но похоже он был удивлен

они тоже ушли

это было не совсем правильно

Шлюха должна была уйти с Бугаем. она должна была показать ему свои сиськи, а потом наступило бы мое время. пока Шлюха не показала сиськи, ее нельзя трогать

судя по всему, Бугай тоже на это рассчитывал

он стал вести себя плохо. он громко кричал и бил бутылки

Иди проветрись. сказал Альфач

Бугай ушел

Альфач и Скромница остались у костра. они целовались. потом он снял с нее куртку. а она сняла футболку

все было не так. РАЗОЧАРОВАНИЕ. вот нужное слово

она сняла футболку

Скромница сняла футболку!

я так расстроился, что ушел оттуда

постоял в кладовой. тут самое темное место. синий мох скрывает шаги и прочие звуки

решил подумать

мне пора выбирать

я выбрал

+

табличка с женским силуэтом почти неразличима

внутри слышны голоса

слов не разобрать

я шагнул в самую темноту

у меня с собой только отвертка. подкручивать заедающие болты на плече. удобно. интересно. отверткой я еще не пользовался

две кабинки из многих в ряду подсвечены

на некоторых кабинках нет дверей

вижу унитаз, зарос синим мхом

Ты все. сказала Толстуха

Гадость какая. сказала Истеричка

Надеюсь, что эта синяя фиговина не заразная.

я зашел в одну из соседних кабинок

дверца скрипнула

Кто тут. сказала Истеричка

Что. сказала Толстуха

Тут кто-то есть. сказала Истеричка

Свинки, вы здесь. сказал Бугай

он вошел в помещение. свет от фонаря заметался по потолку

Убирайся. сказала Истеричка

А чего такого. сказал Бугай

он стал мочиться в раковину. Бугаю не нужна отдельная кабинка

Фу, свинья. сказала Толстуха

Толстуха вышла из своей кабинки

Видала когда-нибудь такой. сказал Бугай

Толстуха засмеялась

Можно потрогать. сказала Толстуха

Пошли вон. сказала Истеричка

Смотри схватит кто-нибудь за жопу. сказал Бугай

Бугай с Толстухой ушли

Эй. сказала Истеричка

Стойте. сказала Истеричка

я хотел выйти из кабинки на тот случай, если Истеричка попробует сбежать

дверь скрипнула

Кто здесь. сказала Истеричка

я замер

Истеричка находилась прямо за пластиковой стенкой кабинки. в стенке была дыра. сантиметров пять в диаметре. с моей стороны маркером подрисован голый человечек. дырка – это рот

Кр-р-р-ршшжр. Кр-р-р-ршшжр

я отлично вижу в темноте. когда в дыре показался глаз, я воткнул в него отвертку

по самую рукоять

Ааааа. сказала Истеричка

дернула головой и сползла с отвертки

я подтянулся на пластиковой стенке. я перевалился через край. я несколько раз ударил ее отверткой по голове

+

Красиво. сказала Шлюха

Да. сказал Умник

я нашел их в смотровой

они сидели, прижавшись друг к другу. и она положила голову ему на плечо

я ждал. но они так и сидели. молчали и ничего не делали

я снова стал подтекать

ошибся

Скромница – это Шлюха, а Шлюха – это Скромница

но она выглядит, как Шлюха. и говорит, как Шлюха

всегда с этими Человечками проблемы

я был так расстроен, что заскрипел в последний момент

она успела обернуться. и даже закричать

я ударил топором сначала Умника

топор застрял в Умнике

всегда эти Умники слишком костлявые

пока выдергивал топор, Шлюха сбежала

хе-хе

я заблокировал проход

из этого лабиринта ей предстоит путь через яму с вонючей жижей

интересно было бы загнать ее на Терку

сильно подтекаю

повесил топор обратно на пожарный щит

+

голая Скромница сначала скакала на нем

а потом просто легла сверху

Люблю тебя. сказала Скромница

А я тебя нет. сказал Альфач

Скромница засмеялась

я проткнул сразу обоих длинным ржавым штырем от рекламной конструкции

плохая Скромница. плохие сиськи. плохие Человечки

потом я подумал, что хоть и ошибся с распределением ролей, но все складывается хорошо. по канону

то, что я ошибаюсь, показывает, что я пока учусь и мне тяжело добиться Его совершенства

с этими Человечками всегда ошибаешься

+

Шлюха в яме

она не утонула. никак не могла вылезти. все время соскальзывала

там ее нашли Толстуха и Бугай. они хотели помочь. но ничего не получалось. из-за того, что Толстуха верещала и только мешала

и вот когда Бугай подцепил Шлюху, я ударил его молотом

молот я нашел на нижних уровнях

его забыли строители

он большой. он тяжелый. мне нравится. его ни один Человечек не поднимает. даже Бугай.

я ударил молотом Бугая. в самую середину. сломал его пополам. это было необычно

Кр-р-р-ршшжр

Толстуха убежала. Шлюха сидит в яме

молот мне понравился

хорошо

молот хорошо. Молот

пошел догонять Толстуху

погнал ее на Терку

+

РАЗОЧАРОВАНИЕ

Толстуха пробежала по Терке, и та не сработала. а потом Толстуха остановилась. упала. и умерла. сама. бесполезно

пока я ходил за Толстухой, Шлюха выбралась из ямы

понял это по скользкому следу

но я пошарил длинной палкой по дну ямы

вдруг она притаилась там

я с ней уже ошибался

из-за этого не сработала Терка

плохие алгоритмы! почему у Него все получается, а у меня нет

из-за алгоритмов и воли, которая ощущается над Ним

я могу исправить ошибку

начну исправлять

теперь я точно знаю, что она не Шлюха, а Скромница

последняя девушка

и теперь у меня есть свой инструмент

Молот

иду по скользкому следу

я зол

Терка не сработала

+

глупый Человечек

сам прибежал в Мое Место

я зашел в Мое Место чтобы перекрыть ворота к катеру

Скромница забежала, когда я уже был внутри

наблюдал за ней из-за ширмы

включила один из мониторов

нашла видеофайлы про Него

посмотрела хороший момент

один из лучших

закричала и стала отступать от монитора

ширма упала, и Скромница обернулась. увидела меня в окружении Трофеев

я храню Трофеи в Моем Месте

это то место, где меня забыли, когда станция перестала работать

прошло 597 дней, пока я нашел видеофайлы с Его деяниями

все 9 Явлений

и 3 Явления последователей его учений

я посмотрел видеофайлы 117 раз, прежде чем понял, что это Учение

Кр-р-р-ршшжр. Кр-р-р-ршшжр

взял Скромницу за волосы и приподнял

потом включил все мониторы

на каждом Он и человечки

много криков

Скромница тоже кричит

Кр-р-р-ршшжр. Кр-р-р-ршшжр

Сигнал

Сбой

…..

Сигнал

ОТКРОВЕНИЕ

+

создам свой канон

свое совершенство

переверну Его алгоритмы

сильно прижимаю Скромницу к стене. ржавчина осыпается. она громко дышит. я могу вдавить руку прямо в грудь

Нет. сказала Скромница

Кр-р-р-ршшжр. Кр-р-р-ршшжр

рву на ней футболку

беру двумя пальцами ее за горло

Делайте что хотите, только не убивайте. сказала Скромница

вот в чем моя Ошибка. надо вернуться к номерам. надо перестать ловить алгоритмы

Пожалуйста. сказала Скромница

плохие алгоритмы. или они такие сложные, что я не могу их понять. или их просто нет

я замер

нет никаких алгоритмов. НЕТ

она извивается

нет никаких Шлюх и Скромниц. нет Толстухи. нет Бугая. или Умника

есть человечки. есть Я

заношу руку для удара. сейчас заколочу ее голову в эту стену

рука не двигается. скрипит

левое плечо. надо менять узлы. надо менять масло

отпускаю ее горло

она падает на колени

вскакивает и бежит

левое плечо. руку заклинило

РАЗОЧАРОВАНИЕ

человечек снова убежал

человечек номер 7

+

человечек номер 7 громко шумит

кричит

можно навигацию делать по этим крикам

крик. зал ожидания. это человечек номер 7 увидел развешенного на стене Умника. человечка номер 2

крик. вестибюль. там моя Картина. человечек номер 7 увидел человечков номер 3 и 4. человечек номер 4 торчит вверх ногами из бочки с огнем. человечек номер 3 пришпилен к Картине ржавым штырем

крик. туалеты. человек номер 7 хотел спрятаться в темном углу. поскользнулся на синем мхе. упал. увидел человечка номер 1 с отверткой в голове

я побежал, круша пластиковые стенки

бесполезная левая рука. человечек номер 7 пригибается и скользит мимо меня

я пробую оторвать свою левую руку. не могу. скрип на каждом шаге. масло все вытекло

крик. это смотровая. Там голова человечка номер 5 смотрит на звезды

значит человечек номер 7 не свалился повторно в яму с жижей. умный человечек. запомнил

но человечку номер 7 некуда бежать. я пойду кратчайшим путем и появлюсь оттуда, откуда он меня не ждет

Терка не работает. путь свободен

Кр-р-р-ршшжр. Кр-р-р-ршшжр

терка

сплошное РАЗОЧАРОВАНИЕ

+

человечек номер 7 стоит и смотрит на меня

он тоже разочарован

он знает, что ему некуда бежать

хрустит под ногами стружка

я иду

специально иду медленно

Молот волочу за собой

я покончу с человечком и починю левую руку

она мешает мне

торчит и цепляется за что-то все время

вот и сейчас. зацепилась

я дергаю ее, пытаюсь освободиться

плохая неработающая терка

слышу скрежет. ноги разъезжаются

она сработала

Терка!

я не могу встать. теряю молот. меня тащит по стружке. по острым зубья

во все стороны летит ржавчина

хрустит мой корпус

мне ободрало лицо. правый глаз не видит. ноги не слушаются. их нет

Терка останавливается

думаю, ее нужно отрегулировать. и для человечков надо поставить более мелкие зубья

пробую ползти. за мной тянется лента искореженного металла

человечек номер 7 стоит надо мной. он держит Молот. поднимает его

не знал, что человечки такие сильные

человечек поднимает Молот

не знал

молот

плохой

РАЗОЧАРОВАНИЕ

Сбой

Сбой

Сбой

…….…………..

Черт № 1

Дмитрий Костюкевич

Человек за монтажным столом

Человек за монтажным столом, которого зовут Всеволод Гирс, берет в руки ножницы.

Какую структуру выбрать? Рассказать историю задом наперед? Монтажу подвластны игры со временем – можно начать с самого шокового, атмосферного эпизода: показа «Голодных джунглей» в берлинском кинотеатре на Курфюрстендамм. С мельтешения черно-белых кадров, обильно раскрашенных красным, как знамя в «Броненосце „Потемкине“».

Или со сцены встречи с учителем.

Или с крадущегося движения камеры сквозь влажные сумерки тропического леса, вздрагивающие, шевелящиеся в отдельных своих частях, точно разрубленное на куски животное.

А может, с крупного плана мужчины с большим ртом и темными злыми глазами.

С ассоциативной вставки: муравьи поедают умирающую гусеницу.

С надписи: «Джун все го».

Он просматривает материал. Пытается почувствовать общий ритм фильма. Прикидывает монтажный план и склоняется к типично-драматической структуре, разработанной еще Аристотелем, когда все главное – в конце, а катарсис достигается при помощи страха.

Решено.

Он начнет с детства героя.

Родился Всеволод Гирс на излете девятнадцатого века в черноземном губернском городе Российской империи, на высоком берегу неспешной реки с множеством купален и лодочных пристаней. На другом берегу высились огромные дубы и корабельные сосны. Летом большая часть города была на реке: купались, плавали в лес на плоскодонках и яликах. Зимой заготавливали для ледников глыбы льда.

Сам город был приземистый, сонный, утопающий во фруктовых садах. Для прогулок – две улицы в центре, набережная. Но маленького Лодю неудержимо влекли большие города: Москва, Петербург, Баку, Берлин, Париж… Он знал их по открыткам, олеографиям и кино.

Заграничные и отечественные фильмы крутили в двух синематографах, принадлежащих местному предпринимателю. Молодежь пускали только по субботам, перед сеансом фойе полнилось гимназистками и суетливыми кавалерами. Иногда немые картины «озвучивали»: артист за экраном читал текст. Лодя представлял себя таким артистом, когда смотрел фильмы с обратной стороны полотняного экрана, который летом натягивали в городском саду. Билеты на места за экраном продавали в полцены, потому как приходилось читать надписи справа налево.

!илод йещин ман титавХ

ан яьтсачс мещиоП

…егород [16]

Заезжие театральные труппы выступали в большом деревянном сарае. Лодю завораживал театр (аляповатость задников и непрофессионализм актеров, часто пялящихся на суфлера, он осознал лишь спустя годы, впервые побывав в Московском Художественном театре).

Отец работал ремингтонистом в земской управе, в свободное время рисовал увеличения с фотокарточек. Лоде нравилось наблюдать за кропотливой работой отца, склонившегося с лупой над карточкой. На один портрет уходило несколько недель.

Мать была школьной учительницей, женщиной доброй, доверчивой, бесконечно терпеливой, всецело отдающей себя другим. Она стряпала, обшивала, стирала, мыла, колола дрова, рассказывала сказки и небывалые истории, которые обожал Лодя, особенно зимними морозными вечерами, когда на пожарной каланче хрустко веял красный флаг, оповещающий об отмене школьных занятий.

Воспитывался Всеволод на приложениях к журналам «Нива» и «Вокруг света»: Пушкин, Тургенев, Чехов, Толстой, Жюль Верн, Герберт Уэллс. Он хорошо рисовал на гордость отцу, который считал, что сын станет художником.

Закончив реальное училище, Всеволод отправился в Москву. Покоренный столичными театрами, он мечтал писать театральные декорации. Подхалтуривал иллюстрированием книг, изготовлением вывесок и плакатов. Знакомый отца, известный архитектор, устроил художником по костюмам в «Журнал для дам».

Отроческая душа Всеволода не могла постичь смысла Первой мировой войны. Людей гнали на фронт, без конца истребляли. Калеки возвращались без ног, рук, со знаками отличия. При этом были и те, кто на войне богател, например снабженцы-тыловики, «земгусары». В этот страшный и непонятный период расцвел российский кинематограф, с которым вскоре крепко связал свою жизнь Всеволод Гирс.

В кинематограф восемнадцатилетний Гирс попал по рекомендации все того же отцовского знакомца-архитектора: поступил художником на кинофабрику Ханжонкова (архитектор проектировал дом режиссера «Обороны Севастополя»). О кино Гирс знал мало, особой охоты до работы на студии не имел, но жалованье положили хорошее, да и все ближе к театру.

Съемочное ателье напоминало дворцовую залу, разделенную на комнаты стенками, щитами, простынями черного бархата. В глаза бросались колонны, лестницы, балконы. Со стеклянного потолка свисали люстры. Из пролетов между декорациями на площадки лился ослепительный дуговой свет юпитеров; прожекторы трещали и сыпали углями. В трех павильонах одновременно снимали материал для трех фильмов. Режиссеры выкрикивали команды актерам и монтерам-осветителям.

Лишь в одном углу ателье актеры играли без подсказок, отрепетировав сцену, а камера не была статичной.

Туда-то и привел Гирса встретивший его технорук.

– Ефим Дмитриевич в кино пришел из авангардного театра, спектакли ставил. А по молодости, говорят, художник был неплохой. Так что сработаетесь, не дрейфь, – напутствовал он.

– Стоп! Выключить! – крикнул режиссер и повернулся к новенькому.

У Ефима Дмитриевича Торжевского были скульптурное лицо и тяжелый внимательный взгляд.

– Пополнение?

Гирс кивнул и представился.

– Глянь, какой вымахал! – искренне восхитился Торжевский, задирая голову. – Декорации без стремянки рисовать будешь?

Гирс смущенно улыбнулся.

– Всеволод, значит. А короче как? Чтобы время не терять. Володя? Сева?

– Родители звали Лодей.

– Годится. А знаешь ли ты, Лодя, чего нельзя сделать в жизни искусства?

– Э-э… Не уверен.

– В жизни искусства нельзя умереть! Запомни это, крепко запомни. И сразу второй вопрос. Не по работе, но мучает меня лет тридцать. У всех спрашиваю, не знает никто.

– Спрашивайте, – с готовностью сказал Гирс.

– Дело, значит, такое. Дед мой держал певчих птиц. И баловать их любил вкусненьким. Для этого шел с бутылкой в лес, опускал ее в муравьиную кучу и оставлял на день-два. Когда забирал, бутылка была полна муравьиных яиц. И я вот чего понять не могу… На кой ляд муравьям своих деток в бутылку складывать? Не знаешь?

Торжевский смотрел на Гирса с такой надеждой, что тому стало неловко.

– Не-ет…

– Эх, жаль. Но ничего, ничего. В жизни должны оставаться тайны, верно?

Торжевский, по первому впечатлению, был чудаком, но тем и понравился Гирсу.

К ним подошел молодой мужчина с узким умным лицом и насмешливо поджатыми губами.

– А вот, Лодя, знакомься. Наш оператор Миша.

Михаил Савич-Кострица объяснил Гирсу, какие декорации нравятся Торжевскому:

– Дмитрич любит декорации с характером, чтобы чувствовалась глубина, объем. Никаких коробок из плоских плакатных задников, пускай их хоть да Винчи намалевал. В салонном кино нужна перспектива, стереоскопичность, так что с художника-декоратора спрос особый. Объектив должен цепляться за рельеф, за все эти балюстрады, лестницы, возвышения, статуи… Смекаешь? Тогда и мизансцена лучше смотрится, и актерская игра расцветает. Только не усложнять, не громоздить тут и там. Ну и самое главное, сокровенное. – Савич-Кострица заговорщически перешел на шепот. – Художник всегда, ежесекундно должен думать об операторе. Чтобы этому золотому человеку с аппаратом ничего не мешало. Крупный план при случае взять, панораму. Смекаешь?

Гирс смекал. Слушал он жадно, а на ус мотал крепко. Работая под крылом Торжевского, он неподдельно заинтересовался кинематографией.

Техника рисунка, годами оттачиваемая Гирсом, помогала разве что в создании эскизов, однако бутафорская и столярная мастерские редко брались за новые заказы. Обычно художник собирал декорации, комбинируя заготовленные впрок камины, колонны, фризы, багеты с имеющейся на складе мебелью (иногда мебель брали напрокат). Каждый раз из нескольких деталей выдумывал наново гостиную, спальню, кабинет, столовую.

Истинное творческое наслаждение Гирс получал от работы над необычными декорациями. Для вольной экранизации «Припадка» Чехова он создал иллюзию преисподней – из зеркальной стены ателье, бордовых портьер, пустых картинных рам, деталей колонн, покрашенных темно-красной краской, и выпускаемого пара. В визир киноаппарата декорация смотрелась превосходно, причем с разных точек – из нее не лезли «кишки» [17]; Торжевский исполнил похвальную чечетку, Гирс ликовал.

Торжевский первым являлся в павильон и был взыскателен к съемочной группе и актерам. Относился к искусству как истинный творец, без толики делячества. Тщательно продумывал мизансцены. Изобразительно передавал ощущения через детали. Брался за трудные психологические темы, экспериментировал с жанрами. На его фильмах лежала печать постоянного новаторства: он искал образные решения, новые способы съемок. Старался снимать в движении, расширять пространство необычными ракурсами, использовал многообразные планы. Каждый кадр, сначала зарисованный на бумаге, а после снятый (или, скорее, слепленный) Торжевским, по композиции, по внутрикадровому движению, по свету был маленьким произведением искусства. Торжевский всегда подчинял материал своему замыслу. Создавал картины дольше других режиссеров фабрики (Ханжонков видел талант Торжевского и позволял вольности), за несколько месяцев, уделяя особое внимание монтажу. Цветные эффекты не любил, изредка вирировал [18] пленку в синий тон. По-своему работал с кинодраматургами. Привлекая их к разработке режиссерского сценария, требовал воодушевлять его как художника. Писать, как пахнет подворотня. Какие образы приходят на ум испуганному герою. И с удовольствием решал эти задачи во время съемок.

О театре Гирс вскоре забыл. Кипуче-деятельный Торжевский стал его кумиром и ментором.

В тесной студийной монтажной, окна которой выходили в темный двор, Гирс крутил моталку – проявленная пленка обвивалась вокруг деревянной бобины, кольцо за кольцом, кадр за кадром – и наблюдал за учителем. Ссутулившийся за монтажным столом Торжевский щелкал ножницами, склонялся над матовым стеклом, чтобы проверить находки. Подрезал, просматривал, склеивал. Удлинял, просматривал, склеивал. Над небольшим эпизодом мог трудиться несколько часов.

– Монтаж должен бить в подсознание зрителя, – наставлял он. – Всегда маскируй стыки между кусками в дыму зрительского восприятия. Кусок сгорает и взрывается, и в этом взрыве незаметно рождается следующий кадр!

Торжевский показывал смонтированные эпизоды, советовался в выборе дублей.

Постигая азы монтажа, Гирс робко делал открытие за открытием, разбирался в механике чудес. Просматривал негативы, выбирал кадры, готовил из них лаванду [19]. Учился оценивать композицию, строить монтажные фразы с определенным темпом и ритмом, соединять их в эпизоды. Усваивал плавность и закономерность переходов с крупного плана на средний, со среднего на общий и обратно.

Сколько отрезать от этого плана? Куда его определить? Как разместить отдельно снятые кадры? Как угадать с монтажной структурой? Как построить фильм во времени?

– Ты должен чувствовать фильм до того, как возьмешься за ножницы. Чувствовать каждый его кусок, будь то эпизод, фраза или кадр. Лодя, в монтаже нет секретов и законов, только твое чувство – частного и целого.

Торжевский лукавил: секреты были. И он передавал их ученику. Экспериментировал, при Гирсе пробовал разные монтажные варианты, менял на ходу смысл монтажного этюда. Тут же пропускал ролик через проекционный аппарат. Учитывая внекадровое движение, Торжевский поразительно чувствовал длину кадров, чередовал их в завораживающем ритме.

Гирс проникался волшебной силой ножниц. Из кусков целлулоида, соединенных грушевой эссенцией клея и волей монтажера, порой возникал иной, не заложенный в отдельных кадрах смысл. Даже простые монтажные комбинации влияли на зрительское восприятие. Видя результат на экране просмотрового зала, ошеломленный Гирс приходил в восторг. Торжевский впитывал похвалу: угадал, снова смог.

Учитель, чернокнижник, маг монтажа, сравнивал кино и сновидения:

– Во снах мы путешествуем по обрывочным фрагментам, осколкам образов, которые имеют неожиданные склейки, временные скачки. Пространство сна – это фильм, смонтированный человеческим подсознанием.

Торжевский брал Гирса на поиски натуры.

– Смотри, какой выразительный фон. А теперь глянь туда. Вернись назад. И снова туда. Ну как, уловил? Что делают твои глаза, когда прыгают с декорации на декорацию?

– М-м, смотрят.

– А как смотрят? Непрерывно? Или нет?

– Они… моргают?

– Именно, Лодя! Моргают! А почему моргают? Потому что твой мозг монтирует сцену! Приближает и отдаляет, нарезает увиденное на куски, выкидывает лишнее, стыкует и склеивает! Человек монтирует постоянно. Когда смотрит, когда вспоминает, когда думает…

Гирс обогащался в работе с Торжевским, который относился к сомонтажеру без всяких скидок. Через полгода он доверил Гирсу самостоятельный монтаж целой картины.

Февральскую революцию, в результате которой было скинуто царское правительство, Гирс воспринял с воодушевлением: его захватило всеобщее ощущение смутных перемен и перспектив. Правда, его политический багаж был скуден – происходящее он осознавал плохо.

После Октябрьской революции некоторых режиссеров и актеров смыла волна эмиграции. Торжевский остался. Во время Гражданской войны занимался военными съемками, Гирс ассистировал.

После войны положение Торжевского на фабрике Ханжонкова пошатнулось: последние работы провалились в прокате, их поругивали критики, зритель не шел в кинотеатры, испуганный крепнущей мрачностью картин, стилистической и смысловой. Торжевский, который раньше никогда не упрекал актеров, стал раздражительным и нетерпеливым. В конце концов, разругавшись с дирекцией и прихватив с собой Савича-Кострицу и Гирса, он перешел на студию «Русь». Под контролем литературно-художественного бюро снял парочку приключенческих фильмов, которые считал халтурой и отказывался обсуждать. После чего выбил творческую командировку в Южную Америку.

– Едем в джунгли Амазонки! – объявил Торжевский съемочной группе в ресторане «Яр».

– Куд-куда? – поперхнулся кахетинским вином Савич-Кострица.

Гирс оторвался от тарелки. Он болезненно переживал свалившиеся на Торжевского неудачи, которые оставили отпечаток на его красивом скульптурном лице, но сейчас оно лучилось воодушевлением – Гирс был готов последовать за учителем хоть на край света.

– Сценарий? – спросил он.

– Хватит и маршрутного.

– Форма? Художественная хроника?

– Разберемся на месте. Будем плясать от материала.

Гирс и Савич-Кострица переглянулись: стремление Торжевского исказить в своих картинах привычную реальность не вязалось с этнографическим кино. «В географические режиссеры Дмитрич заделался», – позже шепнул Гирсу оператор.

– Тро-опики! – Торжевский улыбнулся с набитым ртом.

Спустя неделю группа получила официальное разрешение на поездку.

Человек за монтажным столом думает о затянувшейся экспозиции. Надо будет ее ужать, объясняя пробелы надписями. Думает о том, что история лучше бы смотрелась в литературном формате, например сборником воспоминаний, что-то вроде «Торжевский в памяти современников».

Но неужели он, Всеволод Гирс, лишь часть чужой истории? И если да, то какова его роль? Сколько в любви Торжевского было бескорыстного, а сколько тиранического? Быть может, он и сам не понимал своего отношения к ученику…

Гирс размышляет, как лучше использовать материал. В картине не должно быть лишних сцен и кадров. Простые монтажные комбинации и ритмическая склейка открывают безраздельные возможности. Лишь выдающийся монтажер способен как следует напугать публику.

Свести с ума.

Заставить кричать.

Он не хочет вспоминать джунгли. Километры кинопленки с живым, липким, хищным тропическим лесом. Поднявшуюся над Амазонкой луну, наводящую ужас, похожую на зрачок ягуара.

Но придется: джунгли поссорили его с учителем.

Съемочная группа побывала в отдаленных от цивилизации амазонских городках Бразилии, Колумбии и Перу. В местах, где впервые ступала нога человека с киноаппаратом. Использовали ручные немецкие камеры «Кинамо». Засняли обезьян, резвящихся в каучуковых деревьях. Ярких попугаев. Лесные ручьи с грязной водой. Засняли католический монастырь. Руины древних храмов. Деревенские дома на сваях, будни краснокожих индейцев: ритуальные танцы, выращивание бананов и маниоки (Савичу-Кострице очень понравился этот клубень, похожий по вкусу на картошку), рыбалку, катание на каяках.

Первобытные джунгли вплотную подступали к берегам Амазонки. Когда лодки шли далеко от берега, тропический лес обманчиво казался русским, и Гирс представлял, что плывет по Волге. Но тут из мутной воды с шумом выпрыгивал дельфин – сначала длинный клюв на узкой щетинистой морде с выпуклым лбом и крошечными глазками, затем полное блестящее тело, розоватое сверху и белое снизу, – и иллюзия рассеивалась.

Индейцы считали дельфинов душами умерших людей. С появлением колонизаторов у местных женщин стали рождаться странные дети, которых назвали «детьми дельфинов». Гирс лично запечатлел на пленку деревянную скульптуру, которая изображала обнимающихся индианку и дельфина.

Торжевского увлекли огромные, в два-три обхвата, деревья (Гирс вспомнил дубовые рощи родного города), растущие прямо в воде. Если бы не крокодилы, обманчиво сонно наблюдающие за лодкой, режиссер наверняка полез бы с камерой в реку.

– Как думаешь, амазонские муравьи такие же глупые, как и наши? – спросил он однажды у Гирса.

– Вы про бутылку и муравьиные яйца? Найдем муравейник и проверим.

– Здесь они, кажется, селятся на деревьях.

Торжевский подглядывал за джунглями через объектив аппарата, спешил превратить их в кинокадры. Получалось сурово. Крупно. Гипнотически.

Тропическое солнце измывалось над группой. Жара валила людей с ног, приходилось останавливать съемки, что доводило Торжевского до исступления: близился октябрь, а вместе с ним – сезон дождей. Он пристрастился к местному самогону. Часто уходил в джунгли в одиночку.

Гирс боготворил учителя, но чувствовал, как они отдаляются друг от друга. Торжевский словно убегал, не оборачиваясь на окрики; неведомая тропинка уводила его в сторону, в темноту. Его поведение становилось все более странным и одержимым. Теперь он снимал только по ночам. Медитировал с камерой среди светящихся грибов, громадных лягушек, диковинных насекомых. Вслушивался в лесное шуршание, шепот, шипение, стрекот, вскрики – и отвечал.

Диалог же Торжевского и Гирса сначала превратился в спор, затем в молчание. Гирсу стало казаться, что Торжевский его чуждается, творчески не доверяет. Опыт работы с учителем подсказывал, что не стоит тому перечить, одергивать его, научать, но быть свидетелем этого отдаления было невыносимо.

Гирс не выдержал и, вспылив, сказал, что уходит. Рассчитывал на уговоры, но Торжевский попросту отвернулся – и это было больнее всего. Гирс проплакал всю ночь от глубокого волнения, а на следующий день покинул лагерь.

Путь до Москвы занял две недели.

Первая фабрика Госкино, разместившаяся в национализированном ателье Ханжонкова, который укатил в Ялту, предложила Гирсу аккордный заказ – поставить документальный фильм о железнодорожниках. Гирса, как воспитанника Торжевского, высоко ценили и обещали ему творческую свободу. Он кинулся в работу с головой. Копался в библиотеках, в фильмотечных материалах, просматривая тысячи метров пленки дореволюционной хроники. Подолгу находился в депо. Бывал на паровозном кладбище, на складах и заводах. Беседовал, делал заметки, наблюдал, снимал материал. Поезда приходили и отходили. Их разгружали и загружали, разбирали и составляли. Кипящие облака пара окутывали растопленные паровозы, ступенчато тянулись к зимнему небу столбы дыма. Раскачивались сигнальные флажки. Брели по краю полотна путевые обходчики.

Съемки увлекли и затянули, однако мысли Гирса постоянно крутились, точно пленка на вертушке, вокруг разрыва с учителем. Он жадно ловил кружащие по фабрике слухи. Больше всего знали – а может, додумывали, как-никак писатели, – в литературном отделе. Говорили, что Амазонию накрыли проливные дожди, но Торжевский долго отказывался уезжать. Измотанной группе пришлось мокнуть неделю. Савич-Кострица схватил воспаление легких.

Гирс вовсю трудился над своим первым самостоятельным фильмом, стараясь не оценивать отснятое глазами Торжевского; не получалось. Для финального эпизода картины «Колея» он снял стрелочный перевод с прямым и ответвленным путями. В кадре двигались остряки [20]: левый отходил от рамного рельса, правый прижимался к другому рельсу, своим движением как бы побуждая идущего вдоль путей человека перевести взгляд на город будущего, миражно виднеющийся вдали. Эту кинематографическую метафору Гирс замыслил в самом начале съемок.

Производственные сроки подходили к концу, Гирс заканчивал монтаж, когда к нему заглянул Савич-Кострица.

– Как здоровье? – поинтересовался Гирс.

– Налаживается. Спасибо.

– А фильм?

– Возится Дмитрич с материалом, возится. – Савич-Кострица вздохнул. – «Голодные джунгли» решил назвать, представляешь? Будет художка.

– Как?

– Каком кверху. Штормит Дмитрича, смекаешь? Материала тонну отснял, а что из него слепить… Никогда его таким не видел. То над сценарием работает, то досъемки требует. Неделю назад, в ресторане, бредил, что собирается в Париж, в «Альбатрос»[21], снимать крупные планы с Мозжухиным.

Гирс хотел знать, что было в джунглях после его отлета. Но спросил – со щемящей надеждой – другое:

– Миша, ты, может, передать что хотел?

– От кого? – не понял Савич-Кострица.

– Ну, не знаю…

– Да нет. Так зашел.

Премьера «Колеи» случилась в январе.

Картину пустили лишь на второй экран. Заснеженная Москва не пестрела огромными плакатами. Газеты не звали на «Колею» во все большие кинотеатры столицы. Очереди у касс навевали грусть.

Гирс ходил по кинотеатрам, но на экран не смотрел – следил за реакцией зрителя. Свой дебют он знал наизусть от первого до последнего кадра.

В конце января, когда хорошая критика помогла «Колее» перебраться на первый экран, однажды ночью раздался телефонный звонок. Гирс снял трубку.

Знакомый, до боли родной голос произнес:

– Приезжай. Сейчас. – И продиктовал адрес.

Гирс взял извозчика и поехал, радуясь скорой встрече с учителем и одновременно страшась ее.

Торжевский жил в Первом Щиповском переулке.

Прихватив у горла ворот пальто, Гирс выбрался из пролетки и побрел к дому. Отряхнулся на ходу.

Серая, темная облупленная лестница, словно перенесенная сюда из Петербурга Достоевского, вывела на второй этаж. Открытая дверь приглашала. В передней горел свет и суетился маленький худой человек в помятом пиджаке и выцветшей тюбетейке, по которой Гирс тут же его узнал. Человек сунул в рыжий кожаный портфель какие-то листки, закрыл портфель на блестящие застежки, поднял голову и увидел Гирса.

– Джун все го! – визгливо произнес Алексей Кручёных, прежде чем выскочить на площадку.

Гирс притворил за поэтом дверь, разулся, повесил на крючок пальто, сунул в рукав кепку-ушанку и прошел в сырую, плохо обжитую комнату. Шкафчик с посудой. Деревянные скамейки у стен. В углах лампы под абажурами. Окно заклеено газетными разворотами. На подоконнике выстроились бутылки вина, полные и пустые.

В центре комнаты стоял обеденный стол (на столе – граненые стаканы, ваза на ножке, наполненная сухарями), за которым на ломберных стульях сидели двое. Торжевский и незнакомый Гирсу

высокий, очень высокий человек с большой головой на узких плечах. Мрачное неподвижное лицо, крупный рот, тонкие губы.

Появление Гирса осталось незамеченным. Он откашлялся.

Торжевский, до этого пялившийся в пустой стакан, вскинул голову. Выглядел он скверно. Оплывшее лицо землистого оттенка, мешки под глазами. Гирс списал это на пьянство.

– Чего встал? Плесни вина и садись.

– Ефим Дмитриевич, вы же знаете, что я не пью.

Торжевский дернул плечами:

– Привычки меняются. Люди меняются. Все меняется. Ну садись, садись. Не стой.

Гирс устроился на свободном стуле. Покосился на незнакомца. От его огромного роста комната казалась маленькой. Гирсу не хватало в ней места, воздуха.

Торжевский потянулся к вазе, взял сухарь, вцепился в него зубами, отхватил кусок, затем швырнул сухарь на пол, порывисто вскочил, цапнул стакан и направился с ним к окну. Звякнуло, забулькало.

– Помэр, – представился незнакомец придушенным голосом, почти не разжимая губ. У него были пугающие глаза – темные, почти черные, полные застоявшейся злобы. – Художник.

– Гирс. Хм… Уже режиссер.

– Выпьем за Лодю! – громыхнул за спиной Торжевский. – За начало его режиссерской деятельности! Ну! Ты хоть чаю себе завари!

Гирс прошел на кухню, зажег примус, набрал в чайник воды и поставил на огонь.

– Трудно без тебя, Лодя, – донеслось из гостиной, и сердце Гирса сжалось. – Неудобно. Нескладно. Миша… Миша хороший оператор и помощник, но у него чуждые представления, не мои… Не складывается у нас. Двигаемся в разных ритмах. Не могу в такой несвободе монтировать «Голодные джунгли». Кажется, уж лучше сжечь весь материал… Нет, нет, они не дадут, они ждут…

– Кто? – высунулся из кухни Гирс.

Торжевский сидел за столом, лицом к Гирсу, но смотрел мимо, словно вглядывался в кого-то за его спиной.

– Завяз без тебя, Лодя. Буду тебя требовать у дирекции. Возвращайся, хорошо?

Гирс задохнулся от счастья. Он сам чувствовал себя несвободным, скисал вне содружества с Торжевским. Жил надеждой, что они опять будут вместе. Повторить на стороне то, что связывало его с учителем, было нельзя.

– Вернусь, – просто сказал он.

– Вот и славно. – Торжевский встал, покрутил в руке стакан, опустил его на стол. – Устал я что-то… – выдохнул он и прошел в другую комнату.

Погасив примус, Гирс последовал за учителем. Просторный кабинет был заставлен вдоль стен легкими металлическими шкафами с широкими, на три ряда книг, полками. Письменный стол завален папками и книгами, из боковых обрезов которых торчали вкладные листы для пометок. В эркере стояли монтажный стол и маленький проекционный аппарат. Посреди кабинета лежал перуанский ковер причудливого мистического рисунка.

Торжевский растянулся на диване. Помэр занял английское кресло, обитое темно-зеленой тканью. Гирсу места не нашлось, и он сел на пол у дивана.

– Продумываю монтажный план, – тихо сказал Торжевский, лежа с полузакрытыми глазами. – Хочу использовать кукольную мультипликацию, что-нибудь с муравьями. Жаль, что Старевич укатил. Ищу, в общем. Ну, теперь-то мы точно найдем – вместе…

– Обязательно, – заверил Гирс.

В прогале между книжными шкафами висели маски – бразильские, перуанские, колумбийские. На узких полочках стояли деревянные статуэтки.

Торжевский зевнул, потянулся к столу, открыл железную коробку с табаком «Кепстэн» и стал забивать трубку. Закурил и вдруг заговорил о том, что они победят пространство. Если не испугаются, не отступят, то смогут распахнуть дверь в иное и толкнуть зрителя за порог.

Помэр бездушно, механически кивал.

С той ночи Гирс стал бывать в Первом Щиповском переулке чуть ли не каждый день.

Днем они работали на студии над монтажом «Голодных джунглей», а вечерами-ночами обсуждали полотна Помэра – мрачные сюрреалистические сцены, чаще лишенные ярких красок, но иногда буквально залитые красным и желтым, символами огня, крови, боли. Помимо сюрреализма в стиле художника присутствовали элементы кубизма, графики, демонизма. Гирс игнорировал скрытые послания, которыми пестрели работы Помэра, лишь отстраненно ассистировал Торжевскому – помогал выбирать картины-вставки для фильма. Они отвозили утвержденные холсты на студию и снимали их на пленку.

Гирса раздражало присутствие молчаливого Помэра, но он тайно восхищался его мастерством и выраженной в картинах философией безрадостности. Работы художника оставляли тягостное впечатление, одновременно притягивали и завораживали. Помэр неизменно заигрывал со смертью или кричал о своих потаенных страхах: упадок, мрак, черепа, скелеты, горящие здания, кресты, расщепленные лица, сросшиеся тела. Заглянувший в монтажную Савич-Кострица полистал сценарий «Голодных джунглей», сделанный серией иллюстраций и эскизов, затем странно посмотрел на Гирса и назвал рисунки Помэра проклятыми. Торжевский обрадовался сравнению.

– Наконец-то чувствую, что движемся в правильном направлении. Это будет совершенно не похоже на то, что снимали раньше. Такого еще не делали в кинематографе!

В Торжевском проснулся увлеченный, одержимый творец, новатор, ребенок. Он смело смешивал «люмьеровское» и «мельесовское». Вместе с Гирсом копался в материалах дореволюционной хроники, вскрывал, точно устричные раковины, заржавелые коробки, и чем плачевнее было состояние пленки, тем восторженнее сияли его глаза. Он настоял на том, чтобы включить в фильм несколько кадров с отслоившейся от сырости эмульсией и разрядами на негативе. Два ящика советских хроник, закупленных «Амторгом» в Штатах, Гирс и Торжевский разбирали неделю. Обнаружили негатив кадра Ленина, предположительно, снятого в Москве американским оператором. Ленин сидел на диване и смотрел на бесформенную тень на стене. После долгих сомнений решили не включать это в фильм.

В отдельных моментах картины Торжевский использовал начальный метраж кадров с лицами актеров, на долю секунды ослепленных светом юпитеров, – обычно это отсекалось при монтаже. В монтажной взаимосвязи кадры, снятые в Амазонии, архивные кадры, запечатленные картины Помэра и бессмысленные надписи, сделанные Алексеем Кручёных, обретали новый, зловещий смысл.

– Хорошо, очень хорошо, Лодя! Это запомнится надолго! – Торжевский положил руку на плечо Гирса. – Спасибо! Молодец!

Но, сделав последнюю склейку, Торжевский поник, съежился, постарел. Лицо его, испещренное глубокими морщинами, скучно окаменело.

Начерно смонтированный фильм смотрели вдвоем. «Голодные джунгли» смутили и взволновали Гирса. Он чувствовал на себе взгляд Торжевского. Учитель прислушивался к его учащенному дыханию, невольным вздохам, и Гирсу чудилось, что за ним наблюдает темнота просмотрового зала.

Гирс был сбит с толку. Картина захватила его, но воздействовала на потаенном уровне. Он испытывал страх, разделял его с автором произведения. Вместе с тем чувствовал родство с этим мрачным, подавляющим волю полотном, которое превратило его в безвольного созерцателя.

– Я будто снова там побывал, – сказал он, осторожно подбирая слова. – Джунгли забрались мне под кожу.

Торжевский кивал.

– Это новое киноискусство, Лодя. Искусство страха и расщепления. Отделение истинного и наносного. Искусство, которого ждет зритель, пускай никогда в этом и не сознается.

В просмотровой горел неуместный электрический свет. Торжевский неподвижно сидел на стуле. Смотрел перед собой и тяжело дышал.

– Всего лишь символы…

– Что? – спросил Гирс.

– Кино – всего лишь символы. Ты ведь уже это понял, Лодя? Абстракция. Набор метафор и образов, как и все, что мы видим. Мы только и делаем, что пытаемся собрать реальность из образов, метафор и абстракций.

– Да, я понимаю, – сказал Гирс. – Вам нехорошо?

Торжевский не повернул головы, только прошептал одними губами:

– Некому больше отдавать…

Гирс подошел ближе. Все силы Торжевского уходили на то, чтобы дышать.

– Не хочу больше это смотреть. Едем ко мне. Кое-что покажу.

Всю дорогу до дома он молчал.

Гирс ощутил укол ревности, увидев в прихожей Помэра, который, похоже, квартировал у Торжевского. Художник заискивающе кивнул Торжевскому, взял его под руку, провел в кабинет и усадил на диван.

Гирс колебался: уйти или нет? Про него забыли, пренебрегли. Обида перевесила – он уже взялся за дверную ручку, когда услышал слабый голос учителя:

– Лодя… Ты где?

Гирс поспешил в кабинет.

Торжевский глянул на него с раздражением человека, пожалевшего о своей доброте, и показал глазами на участок стены между книжными шкафами – туда, где висели сувениры.

Гирс повернул голову и увидел кусок древесной коры, похожий на уродливое лицо, в которое вбили ржавые гвозди. Маска, символизирующая какого-нибудь злобного духа или божество.

Помэр смотрел на маску по-волчьи безразлично и внимательно.

– Я всегда отдавал, – с трудом заговорил Торжевский, – свои мысли, силы, энергию, воображение – и жил этим. Горел. Ты должен знать, Лодя, должен понимать. Кто, если не ты? Мне ничего не было нужно, только – отдавать. Как мать отдает молоко ребенку. Но, если ребенок не хочет сосать молоко, мать несчастлива. Она в отчаянии. Так и я – испытываю страшные мучения, когда не принимают, не хотят брать, учиться, восхищаться…

Учитель отдышался. Он выглядел намного старше своих лет. Гирс уже и не помнил, когда его кожа была гладкой, светлой. И этот мрачный, из глубин, взгляд.

– Я всегда мучительно верил говорящим обо мне, любому критику, любому мнению. Ждал похвалы и страшился разносов… Я забрал их с собой, потому что они были ненасытны, они говорили столько приятного, а я хотел слушать, хотел отдавать. Но сейчас… Я боюсь, очень их боюсь…

– Кого? Критиков?

– Нет же… Знаешь это ощущение, когда внутри растет непонятное, но скрывающее, как тебе кажется, нестерпимую радость? Растет и растет, пока не становится тесно. И страшно. Высосало тебя досуха и требует еще, и уже нет никакой радости, только эта растущая опухоль… Понимаешь?

Гирс помотал головой.

– Плохо мне. Не знаю, что делать. Все мысли только об одном – отдать им все, что имеется во мне ценного… Отдать этот фильм…

– Да кому отдать?! – не выдержал Гирс, видя, как скалится Помэр.

Торжевский долго рассматривал свои отекшие руки.

– Джунглям, – сказал он наконец.

– В каком смысле?

Торжевский кивнул на стену. Похоже, он верил, что в маску с гвоздями вселилась душа джунглей.

– Ефим Дмитриевич, – сказал Гирс с защитно-насмешливым выражением лица, – если вам кажется, что маска делает вам плохо, избавьтесь от нее.

– Нет… не могу. Я пытался.

– Не можете вы, сделаю я.

– Нет! – закричал Торжевский.

Гирс вздрогнул и посмотрел на маску из сухобочины [22]. Ему показалось, что ржавые гвозди едва уловимо вибрируют, а по стене, во все стороны от уродливого древесного лица, змеятся тонкие прозрачные побеги.

Помэр глухо, семеняще смеялся, будто выталкивал из себя что-то.

Премьерный показ «Голодных джунглей» киностудия «Межрабпом-Русь» организовала в шикарном берлинском кинотеатре «Глория-палас».

Берлин был по-зимнему красив, хрусток, искрист. Снег на балконах, зеркальная наледь на мостовых. Дымящееся вино и сосиски. Фильмы Чарли Чаплина в маленьких уютных кинотеатрах.

У касс «Глории-палас» стояли огромные очереди. Фасад декорировали сплетением лиан. Съемочная группа вооружилась бутафорскими копьями. Собралась чудовищная толпа. Театр полнился деятелями искусства, сценаристами, режиссерами, актерами; в фойе Гирс заметил Дзигу Вертова и своего тезку Всеволода Пудовкина.

Перед просмотром выступил Торжевский. Коротко рассказал о трудностях, с которыми группа столкнулась в Амазонии, выразил надежду, что фильм понравится. В зрительном зале не было свободных мест. Гирс следил за нарядной предвкушающей публикой, беспокойно ерзая в кресле. Затаил дыхание, когда погас свет.

В темноте по центру кадра раскрылся огромный глаз, полный влажного ужаса. Тут же сомкнулся. Блеснуло зеркало ножа, склейка, общим планом прошла индейская деревня, и на зрителя поплыли ночные джунгли. В этом длинном тревожном эпизоде Торжевский использовал «волнующуюся» камеру. Такой прием, как тень на стене, он довел до совершенства, заткнув за пояс Мурнау и Ланга. У Торжевского тени были везде: на земле, на стволах, в листве, даже в небе.

Взволнованный Торжевский опустился на соседнее кресло, коснулся руки Гирса. В зрительном зале, когда твой фильм впервые видит тысяча человек, режиссер смотрит на свое творение с нового, обескураживающего ракурса.

– Я был в будке киномеханика… наклеил их частичку на обтюратор… Они приказали…

У Гирса скрутило желудок.

Монтажные склейки били по глазам зрителя, воздействовали чередованием ударных и безударных моментов. Рисованные длинные зубы на блестящих деснах. Джунгли. Кричащий рот. Джунгли…

Гирс думал о темноте. О частичке древесной маски на обтюраторе, который закрывает объектив проектора, чтобы зритель не видел безумного бега разделяющих кадры полосок. Половину длительности фильма зритель проводит в кромешной тьме, но не замечает этого (человеческий глаз запоминает и быстро соединяет сменяющиеся изображения). Или замечает – и чудовища переползают из стыков в крошечную комнату подсознания? Чем они там занимаются, пока в зале не вспыхнет свет? Как меняют зрительское восприятие реальности?

Публика вдавливалась в кресла, дамы запахивались в меха. Зрительный зал прерывисто дышал, измотанный ритмом картины. Последний фильм Торжевского был смонтирован сложно и смыслово туманно, зритель не успевал хорошо рассмотреть события, запомнить их. Все мелькало и путало. Сюрреалистичные фантазии Помэра давили на глаза, творили на экране несуществующее безумное будущее.

На большом экране фильм превратился в нечто иное, монументально ужасное. Кошмарную эксцентриаду. В ночных сценах экран полнился переливчатым мраком, в котором угадывались жестокие образы. На Гирса накатывали волны страха и паники. Ему слышался шелест джунглей. Гирс поднял голову, и ему почудилось, что потолок с тяжелыми хрустальными люстрами исчез, а он смотрит в черное небо, голый космос и слышит в нем нечеловеческий смех.

«Голодные джунгли» отвергали повествовательность, и, чтобы не лишиться рассудка, зритель безнадежно и отчаянно пытался из вереницы сновидений собрать в своей голове несуществующую картину.

Кишащая муравьями листва сменилась темнотой, из которой вынырнула страшная голова. Вместо нижней половины лица у мужчины была кровяная каша. Захлебываясь кровью, мужчина захрипел искалеченным ртом, и Гирс понял, что видит не кадр фильма, а повернувшегося к нему зрителя с переднего ряда.

Мужчина навалился грудью на спинку кресла и зашевелил объеденными губами. Вдруг содрогнулся – с булькающим звуком из его горла хлынула кровь. Гирс вскочил с места, размазывая по лицу брызги чужой крови.

Зал завизжал.

Наступая на ноги Торжевского, Гирс выбрался в проход, схватил учителя за руку и потянул.

– Что я наделал, – лепетал Торжевский, – боже, что я наделал…

Создал монтажом худшее бытие.

Широкие влажные листья облизывали лицо. В трескучих ветвях перепрыгивали обезьяны. С хрустальных люстр падали холодные капли. По коридору, оскальзываясь на мокрых ковровых дорожках, бежали голые залитые кровью люди. С балкона падали тела. У того, что рухнуло перед Гирсом, не было верхней части черепа – ее будто срезало чем-то острым.

Следующим кадром мимо Гирса проплыла умирающая женщина с распущенными вьющимися волосами и большими восточными глазами. Ее словно поддели за грудь невидимым крюком и медленно тянули вверх.

Порыв горячего ветра пронесся по залу, вспугнув между рядами какую-то мелкую живность. В воздухе искрилась пыльца.

Сердце Гирса бешено колотилось. Он не знал, как описать то, что чувствует.

Реальность трещала и расползалась. Стоило сместить взгляд, и из нее, точно из кинодекорации, лезли «кишки». Желтые глаза с вертикальными зрачками. Стая зубастых рыб. Ползущие лианы. Гигантские улитки с шипастыми головами. Длинные желтые змеи. Из окошек рубки киномеханика торчали блестящие перистые листья огромного папоротника. В холодном пыльном свете проектора медленно плыли рыжие крокодилы.

Гирс вытолкал плачущего Торжевского в фойе. На них налетел председатель Общества русско-германской связи.

– Прекрасно! – выкрикнул он в затравленное лицо Гирса, и тот увидел, что глаза председателя выклеваны птицами. – Этот фильм! То, о чем мертвые думают после смерти!

Гирс оттолкнул его и потащил Торжевского к выходу. Рука учителя была твердой, шершавой и влажной. Его седая поэтическая шевелюра лезла клочьями, череп покрылся шишками. Торжевский постоянно моргал – монтировал новый фильм.

– Лодя, послушай… Это конец… Но только не для тебя… Ты не должен себя винить, твои рисунки ни при чем… Это все я… Это они…

У него воняло изо рта – плесенью, тленом.

Гирс пытался стереть с лица липкую кровь. Из замшелых плит пола торчали острые камни. Люди спотыкались и падали. Крепко держа учителя под руку, Гирс пробивался к выходу и тут увидел у стены, в нескольких метрах перед собой, ребристого ягуара, лакающего кровь из лужи. От белой, усеянной черными пятнами шкуры зарябило в глазах. Гирс замер. Индейцы рассказывали, что ягуар бросается на человека, как только тот отведет взгляд.

Утолив жажду, ягуар медленно исчез в бегущей толпе. Гирс подождал и двинулся следом, притворяясь, будто охотится на хищника, он даже зарычал. Ягуар не должен понять, что человек боится.

Кровавый ручей бежал между телами и камнями, пенясь и вихрясь. Выход из кинотеатра обрамлял немыслимый пульсирующий организм. Арка из переплетенных растений, людей, животных. Отростки, корни, внутренности, покрытые зубами, языками и глазными яблоками. Кричащие лица с забитыми мхом глазницами.

Прежде чем нырнуть в арку, Гирс не выдержал и зажмурился.

Оказавшись на улице, на морозном воздухе, в вечерних огнях Курфюрстендамма, Торжевский потянулся к подсвеченной афише «Голодных джунглей», глотнул так, будто ему не хватало воздуха, и повалился на тротуар с широко распахнутыми стеклянными глазами.

Критика «Голодных джунглей» была ожесточенной, противоречивой.

«Какая же это выматывающе жуткая картина. Очень тяжелая. После 1919-го Торжевский, как творец, новатор, топтался на месте, а потом рванул в чащу, во мрак, в прямом и переносном смысле», – отозвалась газета «Берлин амморген».

«Как они это сделали? Та сцена, снятая длинным наездом, когда индейца засасывает в расщепленный ствол дерева? Сильное впечатление», – напечатал «Вельт ам абенд».

«Повальный садизм, надлом, сумбур, театр-гиньоль, издевательство, вульгарщина. Мрак ради мрака, упадничество ради упадничества. Смакование страшного и подлая игра на нервах. Намек не всегда лучше объяснения. Да и на что намекает эта киношка?» – осудил «Фильм курьер».

Охаял журнал «Советский экран». Втоптала в грязь газета «Кино». Критики утверждали, что картина очень трудна, непонятна и опасна для широкого зрителя.

На обсуждении фильма в АРРК [23] прозвучало, что Торжевский отрицает вечные идеи и традиции культуры. «Голодные джунгли» окрестили фильмом без содержания, абсолютно безыдейным, пустым виртуозничанием и размазыванием «ужасов».

Премьера «Голодных джунглей» вызвала международный скандал. Главрепертком снял фильм с проката и запретил к показу. Гирс думал, что, возможно, когда-нибудь картину разрешат и «Голодные джунгли» войдут в золотой фонд советской киноклассики, но надеялся, что этого не произойдет. Что пожар или иная сила уничтожит все копии.

День похорон был хмурым, пустым, мерзлым.

Гирс, сутулясь, стоял у гроба и смотрел на неподвижное скульптурное лицо Торжевского, на его мраморные руки – руки творца, – уложенные на груди. Алексей Кручёных читал стихи на заумном языке, но в голове Гирса вертелась другая фраза поэта: «Джун все го, джун все го, джун все го…» Гирс был уверен, что может ее расшифровать. «Джун» – это «джунгли», «все» – это «всегда», «го» – это…

Остальные печально молчали. Повсюду были цветы, большей частью диковинные: цветы в форме ярко накрашенных женских губ; фиолетовые цветы, покрытые волосками и яйцеобразными наростами; цветы, похожие на клюв попугая.

Гирс мало что понимал и запоминал. Состояние было такое – только бы справиться со слезами. Новодевичье кладбище напоминало зрительный зал под открытым небом. Гирс ждал окончания церемонии, чтобы побыть наедине со своим учителем, мертвым идолом, у которого больше нечего взять. Хотел поделиться мыслями: «Я часто думал над вашим вопросом о муравьях. Быть может, они оставляют яйца в бутылке, потому что слишком малы, глупы и беспомощны, потому что не могут осмыслить природу и мотивы зла?»

Когда опускали гроб, он все-таки заплакал и сквозь слезы увидел Помэра. Художник стоял на крышке гроба и беззвучно смеялся. Клоунский грим превратил его лицо в розово-фарфоровую маску. Безумный человекоподобный демон, высокий, очень высокий…

«Глянь, какой вымахал!»

Гирс прыгнул в могилу, поскользнулся на лакированной крышке гроба и упал перед смеющимся Помэром на колени.

– Прочь! Убирайся!

Да только никакого Помэра в яме не было. С пеной на губах Гирс метался в четырех осыпающихся стенах, хрипел и размахивал руками.

Его поймали – за волосы, руки, ворот пальто – и подняли из могилы. Опутали крепкими лианами и куда-то понесли.

Человек за монтажным столом думает о премьере «Голодных джунглей». Он уже не уверен (последнее время память довольно часто изменяет ему), что Торжевский умер в день показа, на проспекте Курфюрстендамм, напротив сияющего фасада театра «Глория-палас». Возможно, учитель умер позже, в Москве, раздавленный и обглоданный зубастыми критиками.

Комната тесная и темная, здесь лечат тишиной и молчанием, как в храме Эскулапа, но у Гирса есть расчлененные на куски хроники его прошлого, из которых он собирает фильм – в своей голове.

Он пытается вспомнить, как рисовал исполинские коричнево-песчаные монументы, на вершинах которых горят костры; длинноногих тряпичных женщин на речном берегу; скелеты, задушенные синими шнурами; нечто худое, изломанное, многоглазое, крадущееся в темноте леса; мертвых обезьян, которые смотрят на зеленую луну… И на краткий миг – вспышка, шелест пленки в лентопротяжном механизме – вспоминает.

Он вспоминает также ночной поход в джунгли. Петляющую тропу. Вязкую землю, утыканную острыми кореньями. Хитросплетения лиан. Липкую рукоятку мачете. Облепленные грязью ботинки. Привал. Очаг в форме звезды и почерневший котелок над пламенем. Мелкие глотки чая, одну на двоих с учителем сигарету. Треск ветвей. Рык ягуаров. И пристальный взгляд леса, голодный и любящий, его сухое морщинистое лицо, которое Торжевский сорвал с огромного ствола и забрал с собой.

И осознав в который раз, что он и Помэр – это один человек, расщепленный джунглями, Гирс понимает, что монтирует настоящее кино. Картину, концовка которой поразит зрителя. И что с того, что ее не покажут ни на одном экране? Картина создана в его голове, а значит – существует.

Как он ее назовет?

Точно подобранное название очень важно, оно часть сути фильма. Его души. Гирс помнит, как Торжевский боролся за названия своих фильмов: «Хотели сменить, изуверы! Но я не дал ранить фильм!»

«Человек за монтажным столом».

Да, именно так.

Он представляет премьерный показ «Человека за монтажным столом». Фешенебельный кинотеатр на пять тысяч мест. Переполненный зал. Мужчины в смокингах, дамы в вечерних платьях. Восторженный шепот на протяжении всей демонстрации, секундное молчание, когда дают свет, и вдруг – крики «браво!», гром рукоплесканий, вскочившие с мест зрители. Стоящий на сцене Всеволод Гирс приседает на корточки и жмет протянутые руки…

Человек за монтажным столом берет ножницы, проверяет остроту лезвий большим пальцем, примеряется к своему лицу и начинает выводить финальную надпись, твердо зная, что в жизни искусства нельзя умереть.

Бесы и черти (об авторах)

Дмитрий Лопухов – один из самых загадочных авторов в современном русском хорроре. Или же один из самых скромных. Потому что категорически не желает раскрывать какие-либо подробности своей биографии, а в ответ на соответствующую просьбу составителя предложил написать так: «Живет в Воронеже, в шесть лет увидел собаку с человеческой головой, и это изменило все».

Максим Ишаев – магистр археологии, поклонник Лиготти, Борхеса и По, автор мистического хоррора из Казахстана. Родился в городе Семей (бывшем Семипалатинске) в 1991 году, аккурат перед закрытием ядерного полигона. Живет в Алматы. Женат. В своих сюжетах беззастенчиво эксплуатирует ночные кошмары супруги и собственные воспоминания из детства.

Максим Кабир – украинский русскоязычный поэт, писатель, гейм-сценарист, один из самых известных и плодовитых авторов «темной волны». Много раз побеждал в конкурсе «Чертова дюжина» и становился лауреатом премии «Мастера ужасов». Автор романов «Скелеты», «Мухи», «Порча», «Клювы», сборника «Призраки» и многих других. Публиковался в России, Украине, Чехии.

Телеграм: https://t.me/maxim_kabir

Мара Гааг – библиофил, кофеман, любитель классической готики, нуара, ретро-хорроров и мрачной жанровой литературы. Регулярно публикуется с 2020 года, а пишет как для взрослых, так и для детей и подростков (автор книги «Третья смена»). Обладатель премии «Новая Фантастика 2023».

Телеграм: https://t.me/literary_witch_mara

Герман Шендеров – возможно, самый популярный автор русского хоррора в социальных сетях прямо сейчас. Изначально сделал себе имя в крипи-сообществах и пабликах, а тысячи преданных фанатов ждут новинок от автора «ВКонтакте» и Telegram. Хулиган, маргинал, любитель эпатажа. Автор сборника «Из бездны» и цикла «Знаток».

Телеграм: https://t.me/vselennaya_koshmarov

Дмитрий Лазарев – фанат жанра и опытный конкурсный боец, победитель и финалист множества литературных конкурсов («Пролет фантазии», «Фантастическая регата», «Зловещие курганы Киммерии»). Публиковался в сериях «Самая страшная книга» и «Темная сторона».

Сергей Возный – автор нескольких книг в жанре «криминальный роман», фанат истории, тайных мистических доктрин и хоррора в историческом антураже. Живет на юге России, любит море, шашлык и чурчхелу. Уверен, что в жизни всегда есть место ужасному – надо лишь вовремя разглядеть его.

ВКонтакте:

https://vk.com/vospominaniavozniysergey

https://vk.com/soathreadervozny

Тихон Стрелков – автор фантастики, фэнтези, магического реализма, мистики и хоррора. По образованию – инженер-строитель, по призванию – сочинитель. Финалист и призер десятка литературных конкурсов. Печатался в журналах «Мир фантастики», «Рассказы», Fantomas и сборниках от «Астрель-СПб». Живет в городе Тольятти, любит плов, спорт и необычные фантдопы.

ВКонтакте: https://vk.com/tikhonst

Екатерина Белугина – автор из Подмосковья, которая черпает вдохновение из темного колодца легенд и мифов народов Севера и Сибири. Замужем. Воспитывает троих сыновей.

Телеграм: https://t.me/vechniy_skitalets

Алексей Гибер – уроженец Казахстана, начинающий автор. Вырос на «Ужастиках» Р. Л. Стайна, стремится передать в своих рассказах чувство иррациональной жути происходящего. Призер ряда сетевых конкурсов, он оттачивает свои навыки и все время находится в поисках страшных образов, от которых читателям станет еще неуютнее.

ВКонтакте: https://vk.ru/nervysdali

Александр Сордо – петербургский литератор, предпочитающий малую форму. Имеет магистерскую степень по биоинженерии и биомедицине. Публиковался в журналах и альманахах («Юность», «Рассказы», «Уральский следопыт» и других), антологиях. Лауреат премий «Новая фантастика 2024» и «Иду на грозу (проза о науке)».

Матвей Юджиновский – писатель и киноман из Чувашии. Жанрами себя не ограничивает, но настоящую любовь испытывает к хоррору. За душой десятки рассказов и один «полный метр» – роман «Бойся мяу» (шорт-лист в номинации «Роман взросления» премии «Электронная буква»-2021). Публиковался в журналах DARKER, «Рассказы», «Искатель».

Телеграм: https://t.me/chto_3adali_no_litre

Парфенов М. С. – писатель, сценарист, редактор, составитель антологий, публицист, популяризатор, организатор… Человек, придумавший DARKER и «Самую страшную книгу», автор сборников «Зона ужаса» и «Голоса из подвала» (в соавторстве с Максимом Кабиром), лауреат премий журнала «Мир Фантастики», «Мастера ужасов» и других. Женат, воспитывает кота.

Телеграм: https://t.me/parfenov_mc

Оксана Ветловская – не только автор рассказов и романов, но и профессиональный иллюстратор. В жанр хоррора пришла в поисках выхода из творческого кризиса и – осталась. Пишет истории о талантливых или неординарных людях и сложном нравственном выборе. Рисует мистический графический роман об отношениях человека со своим творческим даром. Живет в Екатеринбурге.

Телеграм: https://t.me/vetlovskaya

Олеся Бондарук – маниакальная участница всех конкурсов рассказов, до которых может добраться, особенно любит хоррор и фантастику. Из достижений – попадание в финалы нескольких подобных мероприятий, включая и «Бесову дюжину». Два рассказа были опубликованы в газете «Моя семья», несколько историй Олеси попали в разные антологии. Родилась и выросла в Казахстане, но сейчас живет во Франции.

Author Today: https://author.today/u/olessia_bondaruk

ВКонтакте: https://vk.com/olessya.bondaruk

Дарья Странник – русскоязычная писательница родом с Донбасса, с 2002 года живет в Германии. Пишет в разных жанрах и публикуется в различных антологиях и таких журналах, как «Мир Фантастики», «Уральский следопыт», «Полдень» и, конечно же, DARKER.

Дмитрий Костюкевич – «белорусский Дэн Симмонс», как про него порой говорят, – автор хоррора и мистики из Бреста. Получил два высших образования, трудился литературным редактором в журнале DARKER, много раз побеждал в конкурсе «Чертова дюжина» и становился лауреатом премии «Мастера ужасов». Автор сборника «Холодные песни» и других книг. Рассказы Костюкевича опубликованы в различных антологиях и журналах России, стран СНГ, США, Европы. Женат, воспитывает новое поколение авторов хоррора в лице собственного сына.

Телеграм: https://t.me/kastsiukevich_literatura

Мирон Высота (настоящее имя Артем Сагакьян) – писатель и драматург из Екатеринбурга, лауреат конкурса «Новая фантастика», неоднократный финалист многочисленных конкурсов рассказов, сценариев и пьес. Публиковался в различных периодических изданиях.

Примечания

1

Instagram (принадлежит компании Meta, запрещенной в России).

2

Канопа – сосуд для хранения внутренностей, извлеченных из умершего в процессе мумификации (Древний Египет).

3

Мазар – надмогильное сооружение в мусульманской погребальной традиции, мавзолей.

4

Бабки и альчики – таранные кости копытных животных (лошадей, коров, овец и т. д.), используемые для игры и гадания.

5

Деревьев много, много (чуваш.).

6

Благодатная, вкусная земля, да арҫури, таясь, поджидает (чуваш.); арҫури (от «ар» – человек, «ҫурри» – половина) – лесной дух, хозяин леса у чувашей.

7

Рядом, недалеко (чуваш.).

8

Быстрее (чуваш.).

9

Сложновато, непросто (чуваш.).

10

Молодец (чуваш.).

11

Искаж. «Рот открой» (чуваш.).

12

Спасибо (чуваш.).

13

Вăпăр, не приходи больше, огненную золу сыплю (чуваш.).

14

Сопляк (чуваш.).

15

«Из земли торчит игла, в пятку мне вонзилась смертью, ненавистников слова так же протыкают сердце» (чуваш.). Причитание, которое напевают от лица умершего, провожая того на кладбище.

16

«Крестьянская свадьба» (1910).

17

Неоформленные края стенок.

18

Окрашивать, химически замещать металлическое серебро в черно-белой позитивной пленке цветным красителем.

19

Промежуточная позитивная копия фильма.

20

Остряк стрелочного перевода – рельс со специально заостренным концом, прилегающим к рамному рельсу стрелки.

21

Французская киностудия, к которой был причислен эмигрировавший Иван Мозжухин.

22

Омертвевший участок дерева.

23

Ассоциация работников революционной кинематографии.

Content

Darker: Бесы и черти
Составитель: Парфенов М. С

Примечание составителя Как читать эту книгу?

Адский суд

Бес № 1 Дмитрий Лопухов

Клуб перестроечной чернухи

Черт № 13 Максим Ишаев

Сувенир из Кондратьевки

Бес № 2 Дмитрий Лопухов

Гошка застрял

Черт № 12 Максим Кабир

113

Бес № 3 Мара Гааг

Пробка

Черт № 11 Герман Шендеров

ЖУРЩ

Бес № 4 Дмитрий Лазарев

Нули и единицы

Черт № 10 Сергей Возный

Дверца и ключик

Бес № 5 Тихон Стрелков

Лювлю

Черт № 9 Екатерина Белугина

Донные черти

Бес № 6 Дмитрий Лопухов

Вербатим

Черт № 8 Максим Ишаев

Туннели

Бес № 7 Алексей Гибер, Александр Сордо

Спичечки

Черт № 7 Максим Кабир

Американец

Бес № 8 Матвей Юджиновский

Сопливых никто не любит

Черт № 6 Дмитрий Лопухов

Пластмассовый человек

Бес № 9 Екатерина Белугина

Лихо

Черт № 5 Дмитрий Лазарев

Куколки

Бес № 10 Парфенов М. С

Скуф, скам и бутор

Черт № 4 Оксана Ветловская

Прорехи

Бес № 11 Олеся Бондарук

Мать

Черт № 3 Дмитрий Лопухов

Дьявол приходит, когда папы нет дома

Бес № 12 Дарья Странник

Кастрюлище

Максим Кабир

Лазейки

Бес № 13 Мирон Высота

человечки

Черт № 1 Дмитрий Костюкевич

Человек за монтажным столом

Бесы и черти (об авторах)

Примечания