Анна Данилова

Роковое решение

© Текст. Дубчак А. В., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

1. Август 2024 г.

Калинина

– Что говорят соседи?

– Говорят, что она была проституткой. Причем все как один говорят. Что мужики к ней приезжали, все на дорогих тачках.

– Кого-нибудь подозревают? Может, крики слышали?

– Да нет, ничего не слышали, только телевизор работал, все спокойно было. Потом музыка звучала. Говорят, она была жива, это точно, слушала музыку, балкон был открыт, и соседям было слышно… А еще она курила на балконе, выходила раза три. Она всегда, по словам соседей, курила перед сном.

– Убили ее ночью, а нашли утром.

– Да, соседка позвонила к ней утром, хотела занять денег, у нее что-то там срочное было, дверь оказалась не заперта. Она вошла и увидела ее вот здесь, в спальне, на своей кровати… Сам видишь, ее зарезали как поросенка… Столько кровищи…

2. Свидетель

Портниха Эмма Карловна

– Тот, кто умеет шить, никогда с голоду не умрет, я знаю, о чем говорю. И всякие там курсы – все это ерунда. Надо учиться у мастера, как в свое время училась я. У меня была соседка, ее звали Таечка. Она была карлицей с золотыми маленькими ручками. Я готова была целовать эти маленькие тоненькие розовые пальчики, которые умели по-настоящему творить. Вы бы видели, какие у нее были швы! Строчка ровная, даже самую тонкую материю она умела приручить, заколдовать, и все-то у нее выходило идеально, ювелирно. Но, кажется, я отвлеклась. Вы-то спрашиваете меня о другом. Да, она моя ученица. Способная. Если бы у нее не было таланта, я бы ее не взяла, кто бы меня об этом ни попросил. Она уже многому у меня научилась, в тот день, о котором вы меня спрашиваете, она на самом деле была у меня. Заказчица, одна моя старинная знакомая, ей под девяносто, заказала мне сложнейшую блузку из натурального шелка. Ткань была старая, купленная сто лет тому назад где-то в Польше, в Кракове, кажется. Словом, ошибаться было нельзя. Но заказчица хотела, чтобы на кокетке были ровные застроченные защипы, а это, скажу я вам, очень сложное и ответственное дело. Кроме того, там планировались высокие двойные манжеты, где от локтя до кисти шли пуговицы, но не простые, а сделанные из этой же ткани, сжатые, сложные. И петли были сделаны тоже из этого же шелка, вы бы знали, как трудно вывернуть эти тончайшие жгуты… Так вот, на этой блузке я и учила свою ученицу разным тонкостям. Мы с ней засиделись, заработались. У меня спина разболелась. Словом, она осталась у меня ночевать. И если вы не верите мне, то спросите одну мою клиентку, которая притащилась ко мне в полночь с куском бархата. Она была подшофе, сказала, что у нее через два дня важное свидание и что ей срочно нужен бархатный жакет. Она привезла деньги, в два раза больше, чем я обычно беру, и я не смогла ей отказать. Так вот, она видела нас, меня и мою ученицу. Мы с Верой как раз в это время сделали перерыв в работе и пили чай с трюфелями. Причем с настоящими трюфелями, из хорошего шоколада, а не те безобразные конфеты, которые производители тоже почему-то называют трюфелями. Так что вот так, молодой человек. Алиби у нас стопроцентное.

3. Август 2024 г.

Женя

Женя после ссоры с мужем вот уже три дня жила у подруги Антонины в Подольске. Да, она уехала, взяв с собой сына и поставив в известность об этом Бориса, но не чувствовала удовлетворения. Свобода, о которой она мечтала, была нехорошей свободой. Она ощущала себя воздушным шариком, который отвязался, взлетел высоко в небо и теперь болтался среди облаков, никому не нужный, затерянный в облаках, и никто из близких его не видел.

Борис звонил ей, но разговаривал спокойно, сдержанно, хотя на самом деле, и Женя была в этом уверена, во время разговора сжимал кулаки и ненавидел ее всем сердцем. И будь она рядом, может, и ударил бы ее. Хотя за ним это не водилось, конечно. Он ее, что называется, и пальцем не тронул.

Конфликт между супругами был серьезный. Борис Бронников, известный московский адвокат, был старше своей жены на двадцать один год. И поначалу эта разница в возрасте не чувствовалась. И только позже, когда Женя, возможно от безделья или из-за желания как-то проявить себя, утвердиться, начала помогать другу Бориса, следователю Валерию Реброву, в его работе, Борис все чаще начал включать «папочку», маскируя свое желание полностью контролировать молодую жену заботой. Он считал, что Женя, помогая Реброву в расследованиях, занимается опасным делом, что любой человек, который поначалу кажется ей всего лишь свидетелем, из которого она с такой легкостью вытряхивает какие-то важные сведения, может и быть настоящим убийцей. И ужасно злился, что Женя не понимает этого, не чувствует этой самой опасности. Его бесило, что ее чувство самосохранения спит, если вообще оно у нее есть. Жене же казалось, что Борис хочет ограничить ее свободу, что давит на нее, и чем больше он проявлял свою заботу, тем больше она отдалялась от него и все чаще начала куда-то уезжать, просто исчезала из дома под разными предлогами.

От окончательного разрыва ее спасали маленькие победы, когда ее способности к расследованию приносили реальные плоды и они с Ребровым раскрывали самые настоящие преступления. Вот тогда Борису ничего другого не оставалось, как проглотить свои обиды и порадоваться за супругу и даже гордиться ею. Все усложнилось, когда родился сын Миша. Теперь Борис переживал не только за жену, но и за ребенка. И временами, когда чувствовал, что Женю пора уже остановить, запретить ей вмешиваться в расследования, Борис бывал грубоват с ней. Требовал больше времени уделять сыну, дому. Иногда ему это удавалось, но чаще всего Женя, поручив заботу о сыне няне Соне, а большое хозяйство домработнице Галине Петровне, снова увлекалась каким-то интересным «ребровским» делом и сбегала из дома.

Осознавала ли она, какую боль причиняет мужу своим поведением? Иногда. Увлекшись каким-то делом, какой-то сногсшибательной историей, где все непонятно и кого-то убили, Женя забывала обо всем. Понимала, что так нельзя, что от этого страдает не только муж, но, возможно, и сын, которому она уделяет так мало времени, и в какой-то момент готова была вернуться в семью и заняться более важными, по мнению Бориса, вещами, но случилось невероятное – она влюбилась в коллегу Валерия Реброва, Павла Журавлева…

Антонина жила в доме на окраине Подольска с двумя детьми и мужем. Про Женю она знала все, и сразу, как только узнала, что ей плохо, отозвалась на ее просьбу приехать, распахнула для нее двери своего дома. Но вопросов пока не задавала, ждала, когда Женя расскажет ей все сама. И вот только сейчас, спустя три дня, когда Миша и вся семья Тони, включая приехавшую маму, отправились спать, Тоня позвала Женю в закрытую беседку в саду, где разожгла камин и достала вино. Она почувствовала, что подруге надо выговориться. И Женя начала рассказывать. О своих отношениях с мужем, о своей страсти к Павлу и измене мужу, о своих успехах в расследованиях, о Реброве, о Петре, родном брате Бориса, проживавшем вместе с ними с маленькой дочкой Милой (мать которой, легкомысленная Наташа, бросила их)… Сначала ее рассказ был сумбурным, потому что ей хотелось рассказать все и сразу, но потом она остановилась на самом важном – готова ли она к разводу и так ли он ей необходим.

Тоня, слушая ее, в конце ее рассказа расплакалась.

– Ты чего? – испугалась Женя, которая почему-то сразу решила, что подруга растрогалась не столько из-за ее истории, сколько из-за своих, возможно схожих, чувств и проблем. – Только не говори мне, что и у тебя с твоим Виктором все не слава богу!

– Ой, нет, что ты?! – замахала руками Тоня, промокая слезы салфеткой. – У меня все хорошо. Но ты… ты, Женя, ты хорошо подумала, перед тем как все бросить и уехать из дома?

– Честно? – Теперь и Женя смотрела на нее глазами, полными слез. – Я запуталась, Тонечка!

Последнюю фразу она проскулила как раненый щенок, тонко и жалостливо.

– Я слышу, вы разговариваете с Борисом по телефону, и ты вся сжимаешься, когда видишь, кто звонит. Ты боишься его? О чем вы говорите? Он, как адвокат, готовит документы на развод?

– Про документы ничего не знаю. Он звонит мне, чтобы спросить, как я, как Миша, здоровы ли мы.

– И все?

– Нет. Еще он присылает мне фотографии домов.

– Каких еще домов?

– Я попросила его купить мне дом.

– Не поняла.

– Что тут непонятного? Когда я поняла, что раздражаю его, что он видеть меня не может и что в любую минуту может указать мне на дверь… Ведь кто я? Я в прошлом его домработница, к которой он в какой-то момент воспылал страстью и женился сгоряча. А вот теперь он наверняка жалеет об этом. А еще его напрягает то, что я мать его сына и что хорошо бы у меня отобрать Мишу…

Женя разрыдалась.

– Женька, ты что, с ума сошла? С чего ты взяла, что Борис собирается отобрать у тебя сына?

– Да так делают все богатые мужики. Посмотри, послушай, что творится вокруг! Мужики выгоняют надоевших жен на улицу, оставляя без средств к существованию, отбирают детей, и это, заметь, наверняка кротких куриц, которые, повторю, просто надоели. А я? Ты не забыла, чем занимаюсь я, на что трачу время и чем так бешу Бориса? Занимаюсь расследованиями, общаюсь с незнакомыми людьми, надолго отлучаюсь из дома… У меня куда серьезнее причина, по которой меня можно выставить за дверь и отобрать Мишу. И когда я представила себе, что может ожидать меня, если вдруг Борис решит развестись со мной, то мне стало реально страшно. Да, у меня есть квартира, может и скромная, но своя. Но я нигде не работаю, у меня нет средств к существованию, а потому суд вряд ли оставит мне ребенка. Но если у меня будет свой дом…

– Женя, а ты не прифигела? – не выдержала Тоня. – Ты вообще понимаешь, что творишь? Ты накосячила, изменила мужу, теперь вот вообще ушла из дома, прихватив ребенка, и еще требуешь, чтобы твой бедный рогоносец-муж купил тебе дом?

Женя вспыхнула, как если бы Тоня нахлестала ее по щекам. Она невольно прикрыла лицо ладонями.

– Ты уж прости меня, подруга, что я вот так прямо тебе все это сказала, но должен же был кто-то сделать это. Я не понимаю, что такого тебе сделал Борис, за что ты так возненавидела его. Мало того что изменила, так теперь еще и требуешь от него, чтобы он купил тебе дом! С какой стати? Ты вроде бы не дурочка и должна понимать, что даже в случае, если он купит тебе дом, то он будет куплен как бы в браке, и ты не можешь считаться его единственной собственницей. И у тебя, да (!), в собственности есть только твоя квартира. И работы нет, и денег ты не зарабатываешь. Да ты должна быть благодарна своему мужу, что он создал для тебя такие комфортные условия! Огромный дом, полный прислуги, деньги, относительная свобода! Что с тобой не так? Какая тебе нужна свобода? Боюсь подумать, что ты становишься похожа на блудливую жену благороднейшего из людей, брата Бориса, Петра – Наташу… Это она, насколько я помню, жила то с Петром, то с Льдовым, постоянно перепрыгивая из одной постели в другую. И даже рождение маленькой Милы ее не остановило, она нашла себе следующего любовника и вообще забыла о том, что у нее есть семья, ребенок…

Женя слушала Антонину и чувствовала, как прилившая к голове кровь теперь пульсирует в ушах, покалывает щеки. Скажи ей нечто подобное кто-то другой, она фыркнула бы и ушла, хлопнув дверью. Но это была Тоня, ее близкая подруга, которую она после встречи с Наташей почти не видела, и даже звонила все реже и реже. Как если бы чувствовала, что вот именно она-то и не одобрит ее поведение, осудит ее за связь с Журавлевым.

Но ведь именно к Тоне она рванула из дома, когда почувствовала в этом необходимость. Знала, что она ее примет в любом случае. Как понимала, чувствовала, что и Борис, которого она бросила, узнав, где она и у кого, немного успокоится. Он всегда уважал Тоню, ценил ее как человека. Знал, что если Женя у Антонины, то ни с ней, ни с Мишей ничего плохого случиться не может.

Женя хотела ей возразить, рассказать уже более подробно о своих чувствах к Журавлеву, потому что, рассказывая ей чуть раньше о своей жизни, она лишь вскользь упомянула о Павле, надеясь, что подруга нормально воспримет известие об измене, по-женски поймет ее и оправдает. Ан нет, Тоню зацепила эта история, причем сильно. Тоня не Наташа, которая постоянно провоцировала Женю, подталкивая к Журавлеву, мол, ну и что, что ты замужем, бери от жизни все, оставайся с Борисом, но и Павла не отпускай. Наташа… Она, дьяволица, хотела расстроить ее брак с Борисом, это точно. Может, была влюблена в Бориса или просто завидовала Жене, ее браку. Но скорее всего, ни то ни другое, она просто развлекалась, играла людьми, сталкивая их друг с другом и наблюдая за тем, что из этого выйдет. Да, она такая, эта Наташа…

Женя вдруг вспомнила, как подставила ее Наташа во время расследования, как гадко повела себя, разрушив ее план, все испортила![1] И терпеливая Женя не выдержала, поссорилась с ней, оставив на дороге, и долгое время не могла прийти в себя, не могла понять, что побудило Наташу, ее подругу, ставшую к тому времени уже и родственницей, выйдя замуж за Петра, поступить с ней так подло. И вывод, который Женя сделала, удивил и ее саму: получалось, что Наташа просто развлекалась. Сделала это с легкостью, как с легкостью бросила и влюбленного в нее Петра, оставила малышку-дочку и даже не вспоминала о ней.

– Да она сумасшедшая… – Женя, оказывается, произнесла это вслух.

– Так вот смотри, чтобы и ты не уподобилась ей! Женя, я понимаю, Журавлев, может, и красивый мужчина, и он нравится тебе, но…

И Тоня не смогла найти подходящих слов. Не закончила предложение. Фраза повисла в воздухе, но Женя и без того все поняла. Конечно, все правильно. Тоня права. Да и много ли счастья принесли Жене встречи с Павлом? Она всегда была напряжена и каждый раз чувствовала, что поступает дурно. И лишь в редкие мгновенья низкого чувства мести в моменты, когда муж бывал груб с ней, ей помогало сознание измены. Вот только злость на мужа проходила, а злость на себя – нет. И все это замешивалось круче и круче, а ее примитивные фантазии на тему совместного проживания с Журавлевым становились все больше черно-белыми, блеклыми и безрадостными, и тогда ей хотелось вмиг разорвать с ним и даже попросить Реброва сделать все возможное, чтобы Павел перевелся в другое место, чтобы не маячил у нее перед глазами, когда ей в очередной раз предложат поучаствовать в расследовании. Но всякий раз возникающий перед ней Павел делал ее слабой, и ей хотелось быть рядом с ним, хотелось, чтобы он снова заговорил с ней о любви, чтобы обнял ее и поцеловал. И чтобы вся эта радость и наслаждение оставались как бы в одном измерении ее жизни, а жизнь с Борисом – в другом, и чтобы эти измерения не пересекались, чтобы шли параллельно, делая ее вдвойне счастливой. Ведь и с Борисом она провела немало счастливых часов…

– Ладно, Женечка, ты извини меня. Что-то я наехала на тебя. Прости. Но ты знаешь меня, я такой человек – всегда говорю все в лицо. Причем, заметь, я долго молчала на эту тему.

– Так и я тебе ничего не рассказывала, – снова залилась краской Женя.

– Рассказывала. Ты просто забыла. Вот когда у вас с Журавлевым все закрутилось, когда вы поцеловались в парке…

Женя этого не помнила. Получается, что она была в то время не в себе? Влюблена, растревожена? Позвонила подруге, выплеснула все свои чувства, рассказала о Журавлеве и тут же все забыла?

– Ладно. Это твоя жизнь, Женька. И ты сама должна все не только прочувствовать, но и призадуматься. Как тебе лучше? Что ты хочешь? Но мне со стороны тоже видно кое-что…

– И что же ты видишь со стороны? – надулась Женя. – Что?

– Что тебе повезло с Борисом. И будет жаль, если ты сама, своими руками все разрушишь. Сделаешь несчастными всех вокруг себя. Даже меня.

– Но ты-то тут при чем?

– При том, что когда ты расстанешься, не дай бог, с мужем, то сразу же и пожалеешь, и твои глаза сами расскажут мне всю твою тоску… Поняла? Ладно, еще раз прости за откровенность. Давай еще выпьем вина…

– Тоня, я, конечно, эгоистка. Все о себе да о себе. Ты-то как живешь?

Антонина улыбнулась.

– Хорошо. Дети растут. Дом вот купили, никак не нарадуемся. Мама стала чаще бывать, места-то у нас теперь много, у нее своя комната. Она так помогает мне, дети под присмотром. Понимаю, сейчас, может, и некстати так говорить, но я давно уже хотела позвонить тебе и предложить свою помощь в каком-нибудь интересном расследовании. Мама меня отпустит. Можешь не сомневаться. Но теперь, вижу, обстоятельства изменились, и неизвестно, когда ты вернешься к прежней жизни, к Реброву с его задачками.

– Говорю же – запуталась, – проговорила, тяжко вздыхая, Женя. – Может, именно сейчас, когда я оторвалась от Бориса, мне было бы полезно отвлечься на какое-нибудь расследование. Но где сейчас я, а где Ребров. Да и Миша со мной.

– Да уж… – Тоня на этот раз не поддержала Женю. Оно и понятно, Миша еще совсем маленький, ему нет и двух лет. Не вызывать же няню сюда. Хотя…

– Знаешь что? Ты позвони Реброву, поговори с ним. Объясни ситуацию, так и скажи прямо, что у тебя сейчас сложный период и что тебе полезно было бы отвлечься. Может, у него есть для тебя поручения. А Миша… Во-первых, есть моя мама, которая прекрасно справится с ним. А во-вторых, ты можешь попросить свою няню приехать к нам и побыть с ним. Так будет даже лучше, он уже привык к ней. Но судя по тому, в каком ты сейчас находишься состоянии, тебе на самом деле надо что-то делать, а не сидеть на одном месте и киснуть.

Огонь в камине согревал не только застекленную беседку, но и саму Женю, даже не физически, а душевно. Словно слова, произнесенные Тоней и прогретые огнем, успокаивали, убаюкивали.

«Как же хорошо, что ты, Тонечка, у меня есть», – подумала она.

Они выпили еще вина и отправились спать. Жене была отведена комната, где на широкой кровати, в гнездышке, заботливо сотворенном Тоней из одеял, уже крепко спал Мишенька. Женя переоделась в пижаму и прилегла. Будь она в другой ситуации, если бы просто приехала в гости к Тоне, все было бы иначе. И она чувствовала бы себя спокойнее. Но сейчас, даже в этом безопасном месте, в гостеприимном доме, она знала, что не заснет, что будет маяться до утра, думая, как ей жить дальше. Борис прислал еще несколько ссылок на дома в районе Подольска, но она не спешила их открывать, боялась даже представить себе свою жизнь отдельно от него. А ведь еще не так давно она настаивала на этом.

Она лежала с закрытыми глазами, прислушиваясь к дыханию маленького сына, и перед ней проносились сцены совсем недавних событий, как фрагменты богатого на события цветного фильма.

Она не сразу поняла, что стучат в дверь. Открыла глаза и прошептала:

– Да, войдите.

Кто бы это мог быть? Что, если это приехал Борис, Тоня впустила его, сказала, что Женя спит, но он все равно настоял на том, чтобы увидеть ее, подошел неслышно к двери, постучал… Обрадовалась бы она или, наоборот, испугалась? Может, он, разозлившись на нее по-настоящему, приехал и привез документы на развод?

Женя моментально поднялась и села на кровати. Дверь отворилась, и вошла Тоня.

– Это я, не бойся. Слушай, есть разговор.

– Что-нибудь случилось?

– Да, но только не у нас. Я включу лампу?

– Да, конечно!

Тоня, в ночной рубашке, включила лампу и присела на краешек кровати.

– Слушай, мне только что позвонила моя подруга Вика. Вы с ней не знакомы, хотя, может, я и рассказывала тебе о ней. Знаешь, она хорошая, милая… Короче, у нее большие неприятности. Муж выгнал ее из дома с детьми на улицу, представляешь?! Дети маленькие совсем…

– Пьет, бьет? – Женя нахмурилась.

– Да, прямо в точку.

– Что она хочет от тебя?

– Просит забрать ее. Она сейчас у соседки, позвонила с ее телефона. Это просто чудо какое-то, что я взяла трубку. Обычно я не реагирую на незнакомые звонки. Но кто-то мне рассказал недавно историю, как один человек вот тоже не брал трубку, думал, что реклама, банки или мошенники, сама знаешь… А звонила, оказывается, его дочка с чужого телефона, с ней что-то там приключилось. Короче, нельзя постоянно игнорировать незнакомые номера. Словом, я взяла трубку и услышала голос Вики, ее всхлипывания… Муж напился, избил ее, отобрал телефон, ей удалось сбежать к соседке, так этот идиот стал ломиться к ней… Вызвали полицию, а что там дальше было, я не знаю. Но Вика сказала мне, что домой не вернется. Что она боится за жизнь детей. Да и денег нет, детей кормить нечем. Ее муж в свое время вложил деньги в одно предприятие, прогорел, потом его крепко избили на улице, он долгое время лежал в больнице, ну и сломался мужик. Стал пить. Я и раньше говорила ей, чтобы она уходила от него. У нее родители есть, правда живут далеко, в Уфе. Но Вика, как я понимаю, находится в эмоциональной зависимости от мужа, понимаешь? Не может никак от него оторваться. Родители дали денег на лечение мужа от алкоголизма, он пролечился, но через месяц снова запил. Вот такая история.

– Так поехали! Я же на машине, там почти полный бак. Где она, в Москве? Или где-то здесь, в Подольске?

– В Балашихе.

– Так, понятно… – Женя вскочила и принялась расстегивать пижамную куртку. – Мы же едем, да? У тебя адрес, где она сейчас находится, есть?

– Женька… Спасибо! Я сейчас маму разбужу, скажу, что мы уезжаем, чтобы она присмотрела за Мишей. Адрес? Конечно, есть!

4. Август 2024 г.

Ребров

Конечно, я понимал, вернее догадывался, зачем Борис Бронников пригласил меня к себе на ужин. Как знал и то, что это будет не обычный ужин, когда они приглашали меня как друга семьи, просто для того, чтобы угостить и по-дружески пообщаться, насладиться обществом друг друга. Хотя иногда эти встречи носили несколько другой характер, когда надо было срочно обменяться информацией по поводу расследуемого мной дела. А сколько заключительных, порой и разоблачительных, бесед, замаскированных под ужин, причем с присутствием настоящих преступников, происходило в доме Бронниковых, когда Женька собирала большую компанию всех тех, кто каким-то образом был причастен к делу, чтобы назвать имя убийцы! Что в такие моменты испытывал я? Только благодарность и радость по поводу распутанного дела. А Борис, ее муж? Возможно, в душе-то он тоже был рад, что дело закончилось и что распутала его Женька. Может, он и гордился ею, вот только ей самой вряд ли он выражал свое восхищение. Наоборот, сильно переживая за нее во время расследования, и в глубине души все равно считая ее действия своего рода развлечением, он так злился на нее, что забывал хотя бы словом поддержать ее.

Я понимал и Женьку, для которой ее участие в расследовании было отдушиной и способом выразить себя, и Бориса, который как мог старался уберечь ее от опасности, которую она сама не осознавала. Да, порой она на самом деле вела себя легкомысленно, встречаясь с людьми, которые на деле оказывались не просто свидетелями, но и непосредственными участниками преступления. И тогда в самом конце, когда все прояснялось и было названо имя преступника, я понимал, насколько рискованно было все то, чем она занималась, что Женьку могли реально устранить как человека, который вычислил убийцу, и что это просто чудо какое-то, невероятное везение, что все обошлось, и она жива. В такие минуты я искренне благодарил бога за это. Но в душе чувствовал свою вину и перед ней, и перед Борисом.

Удивительно, что Борис все еще терпел меня рядом с собой, причем даже тогда, когда я приезжал в их дом без приглашения, а единственно для того, чтобы рассказать о новом трудном деле и попросить у своих друзей помощи. Борис мог помочь мне своими связями и опытом, все-таки он успешный адвокат и просто умный человек. Что же касается Жени, то она обладала другими талантами: она умела расположить к себе людей, которые с легкостью делились с ней полезной для следствия информацией. Кроме того, у нее была развита интуиция, она обладала чутьем, которого не было у меня. Словом, я, честно говоря, использовал своих друзей, чтобы найти преступника. И каждый раз, когда с их помощью мне удавалось передать дело в суд, я боялся, что вот уж теперь-то меня точно больше не пригласят. Что Борис сделает все возможное, чтобы я виделся с ними как можно реже. И каждый раз я ошибался. Бронниковы стали мне близкими друзьями и словно тоже стали нуждаться во мне, как и я в них. Даже Петр, брат Бориса, всегда искренне радовался моему появлению и как мог старался помочь мне в расследовании. Но, надо сказать, я обращался к ним лишь тогда, когда дело на самом деле было сложным или просто интересным.

В этот раз, когда Борис пригласил меня на ужин, я, честно говоря, напрягся. Знал же, что Женька уехала к Тоне. Предполагал не очень-то приятный разговор со мной о Журавлеве. Я был уверен, что он знает о романе Женьки с Павлом. Ну или во всяком случае, догадывается. И, конечно же, у него накопилось много вопросов ко мне. Я был уверен, что он станет задавать мне неудобные вопросы, возможно даже, дело дойдет до его унижения передо мной, пожелай он узнать подробности, чего я боялся больше всего.

Поэтому я был приятно удивлен, когда Борис, встретив меня на пороге своего дома, сразу же попросил сопроводить его в Подольск, к Антонине.

– Борис, о чем речь?! Конечно, я поеду с тобой.

– Ну вот и хорошо.

Он даже потер руки, как человек, который справился с трудным делом. Вздохнул с облегчением и только после этого пригласил меня на кухню, где уже был накрыт стол на двоих.

Выглядел он плохо. Бледная кожа, заостренный, покрасневший, как от мороза, нос, глаза с нездоровым блеском, как если бы слезы подступили совсем близко. Он был несчастлив, и, глядя на него, я снова испытал чувство вины. И какое счастье, что у меня хватило ума не затевать разговор о Журавлеве!

– Ты ешь, ешь! – Борис подвинул ко мне тарелку с мясом. – Я же знаю, что ты забываешь пообедать, что у тебя куча дел…

Странное дело, но только после этих его слов я и принялся за еду, а до этого даже аппетита не было. Конечно, я был голоден, с самого утра, вернее со вчерашнего вечера, ничего не ел. Хотел объяснить ему, почему мне даже кофе выпить не удалось, но промолчал.

Хотелось спросить, зачем мы едем к Тоне. Забрать Женю или только проведать? Пусть сам расскажет.

Борис тоже перекусил, после чего сказал, что ему нужно переодеться, и ушел к себе. И тотчас на кухне появилась няня Соня.

Это была приятная чистенькая, слегка полноватая женщина неопределенного возраста. Ни морщинки, ни какого-либо другого намека на возраст. На ней был голубой свитерок и длинная светлая юбка. Всегда молчаливая и улыбчивая, на этот раз ее было не узнать. Ее буквально прорвало, и она затараторила. Голос ее был мягкий, словно ее горло смазали маслом.

– Господин Ребров, вы уж простите меня, что я вот так врываюсь на кухню и мешаю вам кушать. Но вы все знаете про эту семью, вы – большой друг нашей Женечки. Скажите, она вернется? Мишу вернут домой? Вы не подумайте, я не ради себя интересуюсь, я не останусь без работы, у меня хорошие рекомендации. Просто Женечку жаль, и к Мишеньке я привязалась. Да и не хочется, чтобы они развелись. Меня пока не увольняют, значит, надежда еще есть. Борис Михайлович мне так и сказал: «Вы, Соня, можете оставаться в доме сколько пожелаете, до возвращения моей супруги, она сейчас в отъезде. Но можете и поехать домой, но только не отлучайтесь из города, поскольку вы можете понадобиться в любую минуту».

– Что, вот так прямо и сказал? – удивился я и одновременно обрадовался. «Может, я чего не знаю?» – Так подумал я, слушая Соню.

– Я вот что подумала. Они, конечно, поссорились. Галина Петровна говорит, что Женя у своей подруги Тони в Подольске, это здесь недалеко. А что, если и мне тоже туда поехать, чтобы присмотреть за Мишенькой? Как вы полагаете, господин Ребров?

– Меня зовут Валерий, – смутился я. Вот уж господином меня точно еще никто не называл. – Я думаю, что до особого распоряжения Бориса Михайловича вам не следует ничего предпринимать. Даст бог, они помирятся, и Женя вернется. Так что предлагаю вам просто набраться терпения и подождать.

– Хорошо. Я так и поступлю. Не знаю, может, вы и встречаетесь где-то по своим делам с Женей. Пожалуйста, если увидите ее или будете разговаривать с ней по телефону, скажите ей, что я их жду. И, если понадобится, могу приехать, куда она только скажет.

– А сами вы не пробовали ей звонить?

– Нет. Я понимаю, в каком она сейчас состоянии, как ей трудно. Думаю, если она захочет, то сама мне позвонит.

Сказав это, Соня, эта милая и деликатная женщина, выбежала из кухни. Вероятно, она не хотела встречаться здесь с Борисом.

У меня же внутри полыхала огнем новость, которая жгла меня, рвалась наружу, да только я не знал, стоит ли с кем-то делиться ею или нет. Временами я словно забывал про нее или же она вообще казалась мне каким-то дурным сном, и мне даже страшно становилось от этого. Но потом всплывали картины вполне реальных событий, просто-таки кадры из фильмов ужасов или какого-то жуткого триллера, где главным героем был мой друг, товарищ Павел Журавлев, и тогда мне становилось и вовсе уже не по себе. И как же мне тогда не хватало Женьки, с которой я мог бы поделиться! Да, конечно, мы сейчас же поедем к ней, я увижу ее, но разве смогу поговорить о Журавлеве и о том, что с ним произошло? Да и Борису вот так взять и рассказать о том, что случилось ночью, я тоже не мог. Ему сейчас и вовсе не до этого. Он думает только о Женьке, о сыне, да он попросту сходит с ума, и не успокоится до тех пор, пока не вернет жену и ребенка.

Послышались шаги, в кухню вошел Петр. Душка Петр, вальяжный, в роскошном атласном халате и войлочных расшитых домашних туфлях. Вот уж точно человек промахнулся с веком. Ну не вписывался он в настоящее, ему бы барином быть, дворянином, с его-то неспешностью и манерами.

– Валера, приветствую тебя, друг мой!

Я поднялся, и мы обнялись.

– Знаю, что Боря собрался к Тонечке, хочет увидеть сына. Даст бог, Женечка придет в себя и захочет вернуться. Но, видать, крепко мой брат ее обидел, раз она все еще там. С одной стороны, я понимаю ее: она молодая, ей хочется свободы, каких-то ярких впечатлений, ощущений, у нее талант, и мы все об этом знаем. Но что делать Боре, который сходит с ума от страха, что она влипнет куда-нибудь, что ее подстрелят и Миша останется без матери? Он же адвокат и знает много разных историй. Он-то понимает, насколько опасно все то, чем вы с ней занимаетесь. Но и как запретишь ей? Это все равно как запретить, скажем, тебе, Валера, работать в Следственном комитете! Это только в кино следователи работают с бумажками, я-то знаю, что ты реально занимаешься расследованием и что иногда бегаешь больше оперов, землю роешь… Да вы с Женечкой не одно дело распутали, я-то знаю.

– Вы не поверите, но я с тех самых пор, как мы с Женей работаем вместе, испытываю чувство вины перед Борисом.

– Что вы, Валера, что вы! – замахал руками Петр. – Это просто замечательно, что вы всегда рядом с ней. Будь кто другой, вот это была бы настоящая катастрофа. А так – вы свой человек, почти член семьи… Боря доверяет вам, да вы и сами это знаете. И другу вашему, Журавлеву, тоже. Он хоть человек и новый, но, по-моему, порядочный, ему можно доверять. И он понимает все про Женечку. Я имею в виду, что ее следует оберегать и сделать все таким образом, чтобы риск с ее стороны был наименьший. Да, я чего пришел-то! Вы же поедете сейчас к Тонечке. Передавайте ей привет от меня и вот это. – С этими словами Петр извлек из глубоких карманов халата пачку цветных открыток, которые на деле оказались красивейшими билетами в созданный им театр лилипутов.

– Так вы уже открылись?

– Да, уже два месяца как. Если будет желание, я и тебе, и твоему другу Журавлеву подарю билеты…

– Нет-нет, мне пока некогда, да и Паше сейчас не до этого… Занят он очень.

– Ну ладно. Потом поговорим.

– Петр Михайлович, я так рад за вас! Так рад, что вы открыли театр! Вы невероятный человек!

В кухню бодрым шагом вошел Борис. От него так крепко пахло горьковатыми духами, что мне с трудом удалось промолчать – не слишком ли много он на себя вылил?! Что ж, он сам знает, что и как ему следует делать перед встречей со сбежавшей женой.

– Ты готов, Валера?

– Конечно.

Тут я вспомнил, что не успел убрать за собой грязные тарелки. Бросился прибираться, но Борис остановил меня. Но не мог же я ему рассказать, что поначалу мне пришлось беседовать с няней Соней, потом уделить внимание Петру? Если бы не эти два визита, я бы и посуду помыл, и стол протер.

– У меня к тебе только одна просьба – не вздумай грузить ее своим новым делом. У тебя наверняка припасена интересная история для твоей лучшей подружки.

Я так и не понял, то ли с плохо скрываемым раздражением он это произнес, и это относилось ко мне лично, либо в этот момент злился все-таки не на меня, а на Женю.

– Нет-нет, что ты!

– Петя, – обратился он к брату, – а ты уж присмотри за домом. Проследи, чтобы Соня никуда не ушла, я все-таки надеюсь, что мы вернемся в полном составе. И спроси, ужинала ли она. Что-то не нравится мне, как она выглядит, совсем исхудала, ходит заплаканная, словно это не у меня, а у нее украли ребенка.

– Боря, не переживай, все будет хорошо, – сказал Петр. – Ты, главное, привези ее.

И тут Борис вдруг сел и схватился за голову. Поморщился. И тогда я вспомнил, что пару лет тому назад у него была травма головы, подумал, что, может, это она и дала о себе знать.

– Мне сон приснился, – вдруг сказал он. – Такой странный. Мне, мужику, приснилась ваза. Такая хрупкая, хрустальная. Она стояла на самом краю стола и так стояла, что того гляди упадет. Я бросился к ней и сдвинул, словно спас ее, понимаете?

Мы с Петром переглянулись.

– Может, я и глупость говорю, но мне показалось, что эта ваза и есть Женя. И что я должен ее спасти. Это сейчас она у Тони, а кто знает, куда она может отправиться дальше. Думаю, что я во всем виноват. Давил на нее, ограничивал ее во всем и совсем не видел в ней человека, понимаете? Воспринимал ее как собственность. Да, вот теперь честно об этом говорю. Она моя жена, мать моего ребенка, и мне будет спокойно, если она будет сидеть дома и заниматься семьей, хозяйством. Но, видимо, Женька не такая, и хоть завали ее подарками или деньгами, она все равно будет порываться куда-то уйти, уехать, чтобы подышать свежим воздухом. И ведь она изначально была такая, с первых минут, что мы познакомились. Ты же помнишь, Петя, какой ершистой и вредной она была, когда досталась нам, так сказать, в наследство от прежних хозяев дома.

– Может, и ершистой, но точно не вредной. А честной и прямолинейной, – возразил Петр. – И она сразу сказала, что умеет все, что знает этот дом как свои пять пальцев, что обещает чистоту и все такое, что умеет ухаживать за садом, но сразу предупредила, что не умеет готовить.

– И я-то, дурак, не сразу придал этому значение. Подумал, что научится. Главное, что она жила в этом доме и на самом деле знает о нем все.

– Признайся, что, окажись на ее месте какая-нибудь другая женщина, постарше, попроще и не такая красивая, ты распрощался бы с ней мгновенно, даже не услышав о том, что она не умеет готовить.

– Петя?! – Борис ухмыльнулся. – Ну ты даешь!

– Себе-то хотя бы не лги, – покачал головой Петр. – Женька была как солнышко в этом доме. Эта роскошная огненная грива, колючий взгляд, порывистые движения, дерзость, с которой она разговаривала с нами… Она была живая, молодая, эффектная, интересная! Да ты сразу и влюбился в нее. Иначе разве простил бы домработнице неумение готовить?! Да для нас, для мужиков, как ты говоришь, еда всегда была на первом плане. А сколько нам пришлось терпеть и заказывать еду из ресторана, пока в доме не появилась Галина Петровна?

Борис еще сильнее обхватил ладонями голову и застонал. Петр вскочил и выбежал из кухни, вернулся с пузырьком, дал брату таблетку, я налил в стакан воды.

– Боря, оставайся дома, раз у тебя такие боли. Никуда Женя не денется.

Борис замотал головой, сквозь стон я услышал «нет».

Все же Петру удалось уговорить его хотя бы отлежаться, дождаться, пока боль не утихнет. И только глубокой ночью мы все же поехали в Подольск. Мы с Петром пытались его отговорить от поездки, ссылаясь на поздний час и то, что в семье Антонины уже наверняка все спят. И что наше появление там ночью может напугать семью, разбудить детей. Но Борис не мог успокоиться.

Мы приехали к Тоне далеко за полночь. И тут Борис вспомнил, что семья уже давно переехала в загородный дом и что адреса он не знает! И тогда он позвонил Жене. Я снова попытался отговорить его теперь уже от звонка, не хотел, чтобы он тревожил так поздно Женю, но его было уже не остановить.

– Ты прости меня, милая, за этот поздний звонок, что разбудил тебя, – говорил Борис в страшном волнении, прижимая телефон к щеке, – но я не знаю адреса Тони. Пожалуйста, продиктуй, мы уже в Подольске, подъехали к ее дому, к старому дому, где их квартира… Но вы же наверняка находитесь сейчас в ее новом доме, в том, что они построили недавно, да? Да, говори, я запомню…

Я смотрел на Бориса, на то, как он меняется в лице, и понимал, что помимо адреса он услышал еще что-то такое, что вызвало в нем оторопь, ужас, шок. Я и сам похолодел от нехороших предчувствий.

– Да, хорошо, я понял… Я перезвоню.

И я понял, что у него просто не осталось сил.

– Борис, что случилось-то? – не выдержал я.

– Их там нет. Вернее, Миша там, а эти две особы сейчас уже мчатся по направлению к Балашихе, спасают какую-то там подругу Тони, которую муж выгнал с детьми на улицу.

– И что теперь? Вернемся домой?

– Нет, она сказала мне адрес, поедем, заберем Мишу.

– Борис, но так нельзя! Он спит, да все в доме наверняка спят… Или Женя сама попросила тебя забрать Мишу?

– Нет, ничего такого не было. Она просто сказала мне, где, с кем и зачем они едут. Сказала, что я удивил ее, что напугал, когда вообще позвонил ей так поздно…

– Если вы, Борис, не хотите потерять Женьку, давайте вернемся назад, домой. Она не простит вам, если вы заберете Мишу.

Я нервничал. Я с самого начала обращался к Борису на «вы», но иногда проскакивало и панибратское «ты». Но сейчас я увидел в нем того самого Бориса Михайловича, старшего товарища, друга-наставника, которого уважал и за которого сильно переживал. Уж кто-кто, а я-то хорошо знал Женьку и понимал, что Мишу забирать нельзя, что она воспримет это как предательство, как начало войны. Тем более что ей-то были хорошо известны методы своего мужа-адвоката, которому приходилось заниматься и бракоразводными делами. Да она наверняка с тех пор, как ушла из дома, постоянно думает о том, чего ей самой ждать в этой ситуации от мужа. На что он способен и до чего может дойти, чтобы забрать сына.

– Самым правильным было бы отправиться следом за ними в Балашиху, – рискнул предложить я, чтобы сбить его с толку. Я был уверен, что мы все равно никуда не поедем. – Мало ли какая ситуация может там сложиться?

– Но они уже там, – с горечью воскликнул Борис. – Мы все равно не успеем. Да и где их там искать? Но я позвоню ей, позвоню… Может, им там на самом деле может понадобиться помощь.

5. Январь 2024 г.

Вера

Она сидела неподалеку от меня, наискосок. В нашем вагоне в этот час почти никого не было, вернее нас было только двое. Я и она. На ней была короткая коричневая дубленка с капюшоном. Она сидела, примостив свои длинные ноги на сиденье напротив, и мне хорошо были видны ее ярко-синие шерстяные колготки.

Был январь. Я возвращалась с дачи своей тетки, Елены Ивановны, где мы закончили праздновать все новогодние праздники и Рождество, и я чувствовала себя растолстевшей после всего того, что мне пришлось съесть. Я везла две тяжелые сумки с продуктами и подарками для Эммы Карловны, портнихи, к которой меня пристроила моя тетка, чтобы я обучилась, как она всегда говорила, профессии. «Выучишься на портниху, – говорила моя тетка, – и будет у тебя всегда на кусок хлеба». И она была права. Достаточно было посмотреть, как живет Эмма, чтобы уже и не сомневаться.

Эмма Карловна – богатая и счастливая женщина. Ей нравится то, чем она занимается. Кроме того, у нее среди постоянных клиенток есть довольно интересные личности. Актрисы, жены миллионеров и просто забавные тетки, которые от безделья заказывают себе какие-то невероятные наряды из дорогущих тканей. Я вот лично до знакомства с Эммой понятия не имела, что некоторые ткани стоят ну просто как чугунный мост. По пятьдесят-шестьдесят тысяч рублей за метр, и это при ширине всего-то в полметра. Эмма как-то показала мне шерстяное кружево, которое ей принесла клиентка на блузку. Просто роскошь какая-то! А красиво – закачаешься!

Короче, ехать было еще далеко, в сумках были такие закуски и выпивка, что просто захотелось с кем-то поделиться. И я сама, сама лично подсела к этой девице в синих колготках, чтобы предложить ей выпить. А она дремала. Увидев меня, сбросила ноги с сиденья, уставилась на меня сонным взглядом.

– Ты чего? – спросила она.

– У меня икра, красная рыба в сумке, коньяк. Может, выпьем за Новый год, за Рождество? Мы в вагоне одни. Предлагаю.

– Ну ладно…

Девица поежилась, подвигала плечами, повертела головой, как если бы у нее все тело затекло.

– Оля, – назвалась она.

– Вера, – ответила я.

– Ты откуда такая богатая, с икрой и коньяком?

– От тетки. Она на даче живет, в Жаворонках. Вот нагулялись, теперь мне пора возвращаться в Москву, на учебу.

– Понятно.

– А ты откуда? – Я спросила ее из вежливости. На самом деле мне было до фонаря, кто она такая и откуда едет.

– Тоже с дачи. Три дня расплачивалась с хозяином за комнату, которую снимаю.

Вот так, с ходу, она призналась мне в том, в каком аду ей приходится жить. Причем со всеми подробностями, от которых меня чуть не стошнило.

Эх, мне бы тогда сразу же засунуть всю закуску с бутылкой обратно в сумку да и выйти из электрички, в снег, в метель, раствориться в январском холоде! Но…

Ясно же было, что девица прошла огонь и воду, что на ее пути никогда уже не попадется дверь в другую жизнь, что все двери, которые ей уготовано было открыть судьбой, она уже открыла, возможно осталась только одна – в могилу. Вот так я подумала, когда рассмотрела ее запущенное, с прыщиками, лицо, потрескавшиеся губы, темные круги от расплывшейся туши под глазами, свалявшиеся волосы… Она забросила себя и уже не видела смысла хотя бы что-то сделать со своей внешностью. Главным для нее было на тот момент – чтобы ее не выгнали из дома. Из той самой комнатки неподалеку от Павелецкого вокзала, которую она снимала у какого-то мерзавца, продержавшего ее на своей даче целых три дня. Я даже боялась представить себе, что он там с ней делал.

Словом, мы выпили, закусили, и я так расслабилась, так разомлела, и мне было так хорошо от сознания того, что у меня-то все в полном порядке, что я сейчас приеду в Москву, и там меня будет ждать большая уютная квартира с теплой мягкой постелью, а утром я отправлюсь к Эмме Карловне, где мы будем с ней шить какие-то невероятные вещи, и она будет кормить меня бутербродами с икрой, что мне захотелось сделать счастливой и эту девчонку, Олю. А что, подумала я, моя тетка Елена теперь прочно обосновалась на своей даче в Жаворонках. У нее там огромный дом, где не то что тепло, а даже жарко в любые морозы. Но и это не главное. Сосед! Сосед, Виктор Петрович, давно подбивает к ней клинья. И моя тетка, которая постоянно твердит мне о вреде мужчин, о том, что только они и приносят проблемы и беды, вроде как сдалась или даже, может, влюбилась. Словом, Виктор Петрович теперь частый гость в ее доме. И если поначалу моя Елена как-то смущалась в моем присутствии, когда он заходил, то потом перестала, и все новогодние праздники мы проводили втроем. Пока до меня не дошло, что пора бы оставить их одних. Не понимаю, и как мне раньше не приходило это в голову? Должно быть, я поверила во все то, что тетка говорила мне про мужчин.

Как бы то ни было, но я решила вернуться домой. И тетка с трудом уже скрывала свою радость по этому поводу. Набила сумки едой и выпивкой, как если бы я была большая любительница шампанского и коньяка, дала мне с собой еще и денег и отправила, мол, поезжай, Верочка, праздники-то закончились, пора возвращаться к учебе. А у самой глаза сверкают! Ей пятьдесят пять, по мне так старуха, а все туда же. Не знаю, как буду чувствовать себя я в ее возрасте. Если доживу, конечно.

Мы вышли с Олей из электрички, пьяненькие и веселые. Помнится, я тоже ей успела рассказать, ну, чтобы как-то уравновесить ее горе с моим, о своих трудностях и душевных переживаниях. Рассказала, что давно уже сирота, что родители мои умерли рано, и меня определили в интернат, где я провела довольно много времени, пока не нарисовалась тетка. Богатая, бездетная и одинокая. Но добрая, однозначно. Что после смерти мужа, который оставил ей целое состояние, она потерялась, не знала, для чего и, главное, для кого живет. Вот и решила взять меня к себе. Да только я к тому времени уже оканчивала школу. Могла бы и пораньше меня взять, когда еще и муж был живой. Глядишь, получилась бы семья.

И тут мы с Олей с опозданием (из-за коньяка, который затуманил наши головы) поняли, что обе интернатские. Что за плечами тяжкое сиротское детство со всеми вытекающими. Словом, нашли друг друга. Подружки по несчастью. Да только мне повезло, и меня забрала тетка Елена, а вот Оля хлебнула интернат по полной. Отравилась на всю жизнь. Кто не жил в интернате, все равно не поймет. Может, конечно, и у нее со временем наладилась бы жизнь, если бы сразу после окончания парикмахерских курсов она устроилась в настоящий салон красоты, поучилась бы еще у хорошего мастера, а не попала бы в грязненькую парикмахерскую с хозяйкой-пьяницей. Все сложилось бы по-другому, если бы ей, сироте, дали бы не развалюху-квартирку, непригодную для жилья, в старом доме на окраине Москвы, а просто нормальное жилье. Но все сложилось так, как сложилось.

…Думаете, мы сразу отправились тогда, сойдя с электрички, ко мне домой? Нет. Мы на такси доехали до «Павелецкой», поднялись в комнату Оли, собрали ее вещи и, просто не сумев придумать, как насолить хозяину, что бы такого сделать, чтобы отомстить ему за то зло, которое он причинил Оле (наши фантазии крутились почему-то вокруг холодильника, который мы хотели вывести из строя), поехали ко мне. Потом, когда протрезвеем, мы поздравим себя с этим решением: если бы мы попортили его имущество, подожгли квартиру или что-то там сломали, он накатал бы заявление на Олю в полицию. Он такой, он может. И это счастье, что в своих желаниях сделать свою квартирантку заложницей, рабыней этот упырь не догадался забрать у нее паспорт.

Дома, устроившись на кухне, мы с Олей продолжили наше пиршество. Время от времени она вдруг задавала мне один и тот же вопрос, словно у нее были серьезные проблемы с памятью:

– Ты серьезно разрешила мне пожить у тебя?

– Да-да! – весело отвечала я, гордясь своим решением заделаться хоть раз в жизни благотворительницей. – Живи, пока не встанешь на ноги и не начнешь зарабатывать столько, чтобы снять себе приличное жилье.

– А как же твоя тетка?

– Я же говорила тебе, что она теперь постоянно проживает на даче. А если увидит тебя здесь, то я скажу ей, что ты моя подружка и просто у меня гостишь. Делов-то! Она не будет против. Говорю же – она добрая.

Выйдя с пожитками Оли на мороз, мы снова сели в такси, которое я вызвала заранее, и помчались уже по ночной Москве в центр. Надо было видеть выражение лица водителя, когда он, заталкивая огромную клетчатую китайскую рыхлую сумку в багажник его автомобиля премиум-класса, переспросил нас:

– На Арбат?

– Да-да, на Арбат, – подтвердила я, не переставая радоваться тому, что вот уже второй год я называю адрес теткиной квартиры с нескрываемой гордостью.

Мы расположились с Олей на заднем сиденье, и она, как только машина тронулась с места, тоже переспросила меня:

– Ты живешь на Арбате?

– Ну да, – шепотом ответила я. – А я тебе разве не говорила?

То ли еще будет, думала я, представляя себе лицо Оли, когда мы войдем в наш дом, когда сонная консьержка вежливо поздоровается со мной «здравствуйте, Верочка!», когда мы поднимемся на третий этаж и Оля увидит нашу пятикомнатную квартиру. Да ее Кондратий хватит, когда я запущу ее в ванную комнату с ванной на золотых лапах. А я это обязательно сделаю!

Дома она словно протрезвела. Ходила с открытым ртом и рассматривала комнаты, ванную, кухню. Можно только догадываться, о чем она думала и как мне завидовала. Но я-то пригласила ее совсем для другого, я же хотела ей просто помочь, а не задавить роскошью. И разве могла я тогда предположить, как ее переклинит…

Или могла?!

А что, если, увидев ее еще там, в электричке, убогую, прыщавую, в отвратительных синих колготках и явно потрепанную жизнью, я уже знала, как использую ее? Нет, не может этого быть. Откуда мне было знать, что ее насиловали три дня, что она сирота без детства, что глубоко несчастный и одинокий человек? Прыщи могут быть у каждой девушки, да и колготки эти синие все-таки шерстяные, не такие уж и дешевые, и не рваные. И дубленка на ней, не фуфайка же. К примеру, она могла ехать на электричке от родственников, с которыми провела новогодние праздники, домой, где у нее могла быть полная семья или даже муж с детьми. Вот что, что так привлекло меня к ней? И почему я решила, что она находится на грани? Что она именно такая, какая мне и нужна была для моего плана? И был ли план?

Да разве даже самой себе в этом признаешься?

6. Август 2024 г.

Женя, Тоня

Дверь открыла соседка, заспанная, конечно, – все-таки два часа ночи. Лицо злое, опухшее.

– Ее уже нет здесь! – гаркнула она, кутаясь в халат. – Мне неприятности ни к чему. Этот ее урод чуть мне дверь не сломал. Вот вышла замуж за идиота, пусть теперь сама думает, как из всего этого дерьма выкарабкиваться.

– Вы что же это, выгнали их на улицу?

– Нет, под кровать к себе спрятала, всех троих! – отвратительно гримасничая, прохрипела женщина.

– Гадина, – прошипела Женька. – И куда они пошли? Где их теперь искать? В полиции?

– Не знаю! – И соседка захлопнула дверь перед ее носом.

Была ночь. Хоть и август, но похолодало.

– Не думаю, что они пошли в полицию. Давай спустимся, пройдем. Вика как-то рассказывала, что подрабатывала посудомойкой в кафе где-то неподалеку.

И действительно, нашли кафе за углом. Конечно, оно было заперто, но светилось изнутри. Сквозь стеклянные стены можно было увидеть пробивающийся откуда-то из глубины свет. Значит, там, где-то в подсобке или на кухне, все же кто-то был.

Подруги постучали. И почти сразу же за стеклом появилась маленькая темная фигурка. Это была девушка, которая, узнав Тоню, открыла дверь. Кинулась к ней, обняла и разрыдалась.

– У сторожа телефон разрядился. Как назло! Не могла перезвонить и сказать тебе, где мы, – мычала она, захлебываясь слезами. – Соседка выгнала нас!

– Я догадалась, вспомнила, что ты где-то здесь работала… – Тоня и сама готова была расплакаться, глядя на подругу. – Вика, я бы не узнала тебя, честное слово! Ты на кого стала похожа? Кожа и кости! Синяки… на виске, вон, кровь! Ужас! Ладно, все ясно.

Вика посмотрела на Женю.

– Это Женя, – спохватилась Тоня, – моя подруга, познакомьтесь.

Женя не могла говорить, у нее в горле словно застряло что-то колючее и саднящее. Вид избитой и замученной женщины потряс ее. Она была такая маленькая и хрупкая, что страшно было даже представить, какую чудовищную боль она должна была испытывать при каждом ударе мужа. А он бил ее по голове, по лицу…

– Вика, где дети?

– Спят в подсобке на диване.

– Ты здесь одна?

– Нет, сторож спит в коридоре в кресле.

– Разбуди его. Мы за вами. Собирайся.

– Считай, что уже собралась, – усмехнулась сквозь слезы Вика. На ней была темная курточка, спортивные тоненькие штаны, кроссовки. – Только документы и успела забрать.

Женя с Тоней пошли в подсобку за детьми и осторожно, стараясь их не разбудить, вынесли из кафе, уложили на заднее сиденье машины рядом с матерью. Тоня достала из багажника теплое одеяло, которое Женя посоветовала ей взять с собой на всякий случай, укрыла всех троих.

– Кафе останется открытым? – спросила Женя.

И, словно в ответ на ее вопрос, в дверях кафе показался старик сторож. Решил на всякий случай помахать всем рукой. Затем перекрестил машину.

Женя, радуясь тому, что им удалось разыскать Вику с детьми и забрать их с собой, вспомнила о звонках Бориса. И сразу же все внутри заныло, как в предчувствии боли.

– Борис больше не звонил? – спросила Тоня, как если бы умела читать мысли.

– Нет. Да и сколько уже можно звонить? Я же сказала ему, что мы уже в Балашихе, что не надо за нами приезжать. Боюсь, что он сейчас у тебя, Тонечка. Что они с Ребровым перебудили всех твоих, напугали.

– Ну, Виктора-то трудно напугать. Если Борис с Валерой у нас, то им там не скучно, есть о чем поговорить.

– Ты о чем?

– Виктор знает о вашем конфликте, найдет нужные слова, чтобы твой муж успокоился и прекратил уже так опекать тебя. Все-таки ты его жена, а не маленькая дочка.

Жене от слов подруги стало еще хуже и тоскливее. Вот только этого еще не хватало – душевной беседы Виктора и Бориса. Да, у мужчин своя логика, и не факт, что Виктор будет на стороне жены.

Женя взглянула в зеркало заднего вида – Вика спала в обнимку с детьми. А дети на самом деле были совсем маленькими, примерно два и три годика, девочка и мальчик. На них были симпатичные теплые комбинезончики, голубой и розовый, какие носят обычно в холодное время года. Вероятно, решив убежать, Вика, не зная, что их всех ждет, схватила самые теплые детские вещи и бросилась к соседке. Хорошо еще, что ей удалось взять и документы. Возможно, она готовилась к побегу и приготовила документы заранее, положила где-то в удобном месте. Может, и сумку с вещами приготовила, да только взять не успела.

По дороге в Балашиху подруги составили план действий. Тоня намеревалась забрать Вику с детьми к себе, дать им время прийти в себя, решить, как им лучше поступить. Но склонялась все же к тому, чтобы Вика вернулась домой, к родителям в Уфу.

– Я куплю им билеты в Уфу, дам денег, чтобы хватило на первое время, и потом, если Вика не дура, оплачу им и адвоката, который займется ее квартирой и продаст ее, квартира-то Вики, куплена была на деньги ее родителей и оформлена была, к счастью, за месяц до регистрации их брака. Этих денег ей хватит, чтобы купить себе жилье там же, в Уфе, рядом с родителями. Вот и все!

Женя поддержала ее. Сказала, что готова тоже помочь Вике материально и найти по совету Бориса какого-нибудь недорогого адвоката, который занялся бы ее делами.

Подъезжая к дому Тони, Женя молила об одном – чтобы там не было Бориса. Она не была готова к встрече с ним и тем более к разговору. Не готова была и возвращаться домой. Ей казалось, что там, оказавшись с ним наедине, она лишится последних сил. Она не знала, как объяснить ему свои чувства. Их было слишком много, и все они были сложными. Но признаться ему в том, что она запуталась, она тоже не могла. Это означало бы признаться в своей слабости. К тому же рядом с Борисом был Ребров. Он, конечно, хороший человек, ее близкий друг, но не слишком ли много он о ней знает? И как она будет смотреть ему в глаза, зная о том, что он презирает ее за связь с Павлом?

Но Тонин дом встретил их одним-единственным светящимся окном – это горела лампа в прихожей. Дом спал. Да и машины Бориса за воротами не было. Значит, он дома. Вот и слава богу.

Тоня вышла из машины и пошла открывать дверь, Женя разбудила Вику с детьми и помогла им выбраться из машины, Вика взяла девочку на руки, Женя – мальчика.

Дома Тоня первым делом отвела Вику в приготовленную для нее комнату, где они сразу раздели и уложили детей. Сама же Вика попросилась в ванную. Тоня дала ей пижаму, халат, носочки. И поскольку ни у кого не было сна, все три женщины расположились на кухне. Тоня заварила чай, подогрела пирожки, достала бутылку коньяка и рюмки.

– Вика, предлагаю такой план, – сказала Тоня и озвучила все то, о чем они уже говорили с Женей. – Как ты на это смотришь? Готова ли ты вернуться домой, к родителям? И как они тебя встретят?

– Они только рады будут, – всхлипнула Вика. После горячей ванны, с мокрыми темными волосами и розовым лицом она выглядела намного лучше. Но синяки-то не смыть! Да и веки были воспаленно-розовыми, как у человека, который долго плакал.

– А чего ж ты раньше-то не уехала?

– Как? Где бы я деньги на дорогу взяла? Он же все детские пособия отбирал, все пропивал…

Женя слушала грустную историю Вики и подумала вдруг о том, что и она-то не дома, что Тоня и ее с Мишей приютила, отвела им комнату, постелила постель, словно и они бездомные, и у них в доме нездоровая обстановка, причем настолько серьезная, что они вынуждены были уехать!

Это Вику пьяный муж избивает, отбирает деньги. А что она сама, Женя, считала в своем доме, в своей семье, настолько невыносимым, что сбежала оттуда? Может, серьезный и строгий муж, который целыми днями работает, чтобы обеспечить их всех? Муж, который только и думает, чтобы ей с Мишей жилось комфортно, в достатке. Он оплачивает каждый ее шаг, каждую покупку, платит домработнице, няне, садовнику, водителю. Благодаря его усилиям и деньгам их дом стал как маленькое государство, где все было создано для комфорта и счастья. Это на заработанные им деньги все в доме красиво и дорого, начиная с чашки и заканчивая постельным бельем. В своем доме она является хозяйкой, и все подчиняется ей. В саду растут самые красивые цветы и кусты, кроме того, Борис исполнил ее прихоть, и теперь у них есть зимний сад с редкими тропическими растениями, который она, кстати говоря, давно забросила, потеряв к нему интерес. Но там точно все в порядке, потому что Борис нанял садовника.

Галина Петровна готовит еду и следит за чистотой в доме. Няня Соня смотрит за Мишей, кормит его, укладывает спать, гуляет с ним, пока Женя занимается своими делами. Водитель привозит продукты, помогает Галине Петровне. Дом надежно охраняется! И все это – Борис!

А как нежен и деликатен он, когда они остаются наедине! Как ласков бывает, когда чувствует рядом ее присутствие, когда спокоен за ее безопасность, когда не ревнует ее. И как она могла увлечься Журавлевым, почему? Конечно, он безумно красив, но, не посмотри он на нее особенным, долгим взглядом, не зацепи он ее этим, разве обратила бы она на него внимание? Подумала бы, да, он красив, ну и что? Вероятно, сравнила бы его с известным французским актером, может быть даже представила его в кино и подумала бы, что неплохо было бы заполучить его в друзья, чтобы почаще видеть его, наслаждаться его красотой…

Женя вздохнула. И что только в голову не лезет! Как можно вообще заполучить кого-то? Он что, вещь? Красивая вещь, которую хочется держать в своем доме? Она вспомнила, что поначалу ей хотелось не просто видеть его чаще и желательно у себя дома, но и прикасаться к нему, как к красивой, милой и породистой собаке, которую так и хочется потрепать по загривку, почесать за ушами, потискать, поцеловать…

Вспоминая свои первые чувства к Павлу, Женя вдруг почувствовала такой стыд, от которого она готова была задохнуться! Ей реально стало тяжело дышать. Но это же чистая правда! Она реально захотела его заиметь как вещь, как домашнее животное. Но потом случилось и вовсе ужасное – она захотела им завладеть. Разве не для этого она пришла к нему домой, когда он простыл, чтобы увидеть его слабого, беспомощного и, пользуясь его слабостью, проникнуть в его жизнь и постепенно приручить его к себе? Но она не удовлетворилась этим, пошла дальше – он стал вхож в ее дом, познакомился с ее мужем. Что это было? Как она могла это допустить, да еще при этом зная, что Ребров все видит и понимает! Неужели все это уже ради острых ощущений?! Что это, как не желание развлечься от безделья?! Будь Тоня прямолинейнее, не пощади она ее чувства, точно сказала бы: с жиру ты бесишься, Женька!

И тут ей на голову посыпались воспоминания, от которых и спасения-то никакого не было! Эта чудовищная по своему цинизму идея заполучить теперь не только красавца Журавлева, но и дом в подарок от мужа, дом, в который она могла бы приглашать к себе того, кого захочет и посчитает нужным! Это как же нужно любить свою жену, чтобы даже после того, как она ушла, прихватив ребенка, искать для нее дом, присылать ей ссылки и фотографии!

Вика между тем продолжала рассказывать. Горячий чай, капля коньяка и близкая подруга – все это дало возможность ей рассказать во всех чудовищных подробностях о своей жизни. Как же отличался ее рассказ от Жениных мыслей и воспоминаний, от которых ей было уже не избавиться! А ведь все это было! И измены мужу, и желание заиметь дом.

– Он не простит меня, Тоня, – вырвалось у Жени, когда Вика внезапно замолчала, словно у нее иссякли силы.

– В смысле? – Тоня повернулась к ней. И как-то сразу все поняла. – Женечка, он простит, вот увидишь. Главное, что ты все осознала. И это просто счастье, что ты еще не выбрала дом и не переехала. Вот тогда, возможно, обратного хода и не было бы.

– Тоня, они с Ребровым хотели поехать за нами в Балашиху… – Женя вздохнула.

– У тебя хороший муж, и ты это должна понимать. Вот просто включи мозги!

– Девочки, я спать. Устала – глаза сами закрываются. Спасибо вам за все. Вы такие хорошие, у меня просто нет слов… – Вика обняла их и ушла.

– Я тоже пойду спать, – сказала Тоня. – Тоже устала, понервничала… А ты, моя дорогая, соберись, все обдумай и возвращайся уже домой. Если ты потеряешь Бориса, будешь настоящей дурой. И его быстро подберут, можешь не сомневаться. Он женится и заберет у тебя сына.

– Тоня!

– Терпение может закончиться и у него… Помни об этом.

Женя, войдя в спальню, посидела немного возле спящего Миши, затем вернулась на кухню, допила свой коньяк, пошла в переднюю, сняла с вешалки куртку и вышла из дома, спустилась с крыльца в сад.

Борису она звонить не могла. Словно внутри стоял какой-то блок. Словно знала, что нельзя. А вот Реброву, который наверняка ночевал в их доме, в своей комнате, она позвонить может. И ничего, если и разбудит. Должна же она узнать, как там Борис, как его настроение, о чем он думает.

И она позвонила.

– Ребров, прости, что так поздно… – Она не дала ему возможности выразить удивление или раздражение. – Скажу сразу – у нас все в порядке, мы вернулись к Тоне. Остальное расскажу при встрече. У меня вопрос: как там Борис?

– Женя, ты тут навела такого шороху! Что ты творишь? Что делаешь?! – И тут вежливый и тактичный Ребров не выдержал, разразился грубой бранью. Женя почувствовала физически, что такое стыд. У нее даже уши загорелись, и начали покалывать губы. – Твоя няня Соня ходит как привидение по дому и ищет Мишу. Борис слег с сильнейшей головной болью. Ты не забыла, что у него была травма головы, что он не совсем здоровый человек?! Он в свое время, пока ты по Франциям прогуливалась, так долго в больнице лежал! Ты зачем ему нервы треплешь?! Я впервые вижу, чтобы мужчина так любил свою жену, ну просто фатально! Мало того что ты так поступила с ним, ты знаешь, о чем я… И он, возможно подозревая тебя, все равно ищет тебе дом! Ты что, серьезно, могла бы переехать и жить от него отдельно? Женя?! Как можно вот так взять и разрушить семью?!

– Ребров… – Женя уже рыдала в трубку. – Ну не надо, пожалуйста! Мне и без того тяжело!

– Это тебе-то тяжело? Ты не видела Бориса, когда он с головной болью помчался за тобой в Подольск! Мы с Петром его не сумели остановить. А потом готов был мчаться за тобой в Балашиху! Ты знаешь, я долго молчал, все терпел и вообще чувствовал себя чуть ли не соучастником, ты понимаешь, о чем я… И было бы из-за кого! Журавлев… Уф… Ты же ничего о нем не знаешь! Вообще!

– В смысле? Ты о чем?

Она снова выдала себя. А ведь могла бы и промолчать. Что это: любопытство или неспособность забыть Павла?

– У нас новое дело. Убита проститутка, Лариса Калинина. Ее зарезали. И когда мы с Журавлевым прибыли на место преступления, там столько крови было…

– И? А при чем здесь Паша? Ау, Ребров, ты чего молчишь?

– Да там… понимаешь… Короче, там во всю стену огромные такие шикарные фотографии этой Калининой. И она там не одна.

Женя похолодела.

– Там несколько огромных фотографий над изголовьем кровати, ну прямо как с выставки… Не фотографии, а произведения искусства! И на них твой обожаемый Журавлев в обнимку с голой проституткой. Так что он задержан. Вот так.

7. Август 2024 г.

Ребров

Хотел ли я тогда произвести впечатление на Женю, рассказав ей о Журавлеве и его связи с Калининой? Да, хотел. Знал, что у нее и без того каша в голове, что она запуталась, что ей плохо, но так злился на нее из-за Бориса, что с каким-то даже нехорошим чувством мщения рассказал ей о задержании Павла. Конечно, сгустил краски, потому что Павла не задерживали, но допрашивали. Как не допрашивать, если убита проститутка, стена которой увешана огромными фотографиями, где она, обнаженная, обнимается с нашим Журавлевым?

Спору нет, Лариса Калинина – настоящая красавица. Журавлев ей под стать, точно. Шикарная пара, прямо с обложки глянцевого дорогого журнала. Вот бы узнать еще, кто фотограф, где поймал их? Хотя, скорее всего, это продукт фотосессии. И фотограф наверняка известный, дорогой, фотографии просто-таки огромные, качественные. А уж какой там Журавлев! Ну прямо Ален Делон. И хоть фото черно-белые, стильные, но все равно видно, что глаза его светлые, я-то знаю, что голубые. И волосы черные. И тело точно его, мускулистое, красивое. Он покрепче Делона будет, это точно.

Понятное дело, что я первый набросился на него, еще там, в квартире Калининой, схватил его за грудки, затащил на кухню: признавайся, мол, и давно ты ходишь по девкам? Вел я себя, надо сказать, как идиот. Кто я такой, чтобы устраивать ему сцены? Из-за Женьки, само собой. Она из-за него разрушает семью, причиняет боль Борису, хотя и сама толком не знает, чего хочет, а он, получается, шляется по шлюхам.

Но Журавлев все отрицал. Кроме, конечно, того, что на фотографиях точно он. Да тут и без его признаний не было никаких сомнений. Но вот девушку эту он не знает, не был знаком и уж точно не фотографировался. Бормотал что-то про фотомонтаж, краснел и выглядел вконец растерянным.

– Слушай, Паша, ты же не отрицаешь, что это ты. Получается, что тебя точно кто-то снимал. А потом, если тебе верить, к твоему фото присобачили голую красотку, да? Да зачем же этой Калининой это было делать и тратить деньги, если с таким же успехом она могла бы взять фотографии самого Делона?

Думаете, я не просматривал потом в интернете фотографии Делона в обнаженном виде? Да, я мужик, но должен признать, что Журавлев наш круче. И они похожи лишь в белых купальных халатах, причем явно в гостиничных. Получается, что Журавлев, возможно, встречался с Калининой в гостинице.

– Да вспоминай ты уже, где с ней познакомился и кто вас снимал! – орал я на него, злясь и переживая одновременно. – Ее же убили!

– Отстань! – отмахивался от меня Журавлев и при этом хмурился, выглядел задумчивым.

Он пытался вспомнить, я так думаю, где и при каких обстоятельствах мог оказаться вместе с Калининой, но так и не вспомнил. Хотя у него для этого было вполне достаточно времени.

– Я не встречаюсь со шлюхами. Да и с чего ты вообще взял, что она проститутка?

– Соседка в первую минуту доложила. Потом к ней присоединились и другие соседи. Все утверждают, что она занималась этим не один год. Мужики к ней валом валили. Жила она на широкую ногу. Ты сам видел ее спальню? Кровать? Шкаф, набитый шубами и дорогими сумками… Если бы ты заглянул в ее тумбочку, то увидел бы много забавного: разные штучки, наручники, игрушки. И косметичка, набитая деньгами и банковскими карточками.

– Так надо и искать в этом направлении. Может, у нее был сутенер, – неуверенно блеял Павел.

Повторяю, я и злился на него, и переживал. Вот ведь влип парень!

Ножа, которым была зарезана девушка, не было. Но судя по тому, каким образом были нанесены удары, действовали неуверенно, кололи куда попало, пока нож не вошел в горло…

Замки, похоже, не были взломаны, значит, либо Калинина сама открыла дверь и впустила убийцу, либо у убийцы был свой ключ. Может, это был ее клиент или просто знакомый, может, подружка, которой она насолила. Да мало ли кто из ее окружения, кому она каким-то образом перешла дорогу! Может, стала свидетельницей другого преступления, может, ее убила жена ее клиента.

Работы предстояло много. Первое – это допросить всех соседей, кто мог бы знать или видеть ее знакомых. Второе – проверить камеру, установленную на козырьке подъезда. Вот ведь удобная вещь! Осмотреть с экспертами квартиру, попытаться найти что-то полезное, важное – словом, зацепку. Найти ее знакомых и друзей, которые могли бы помочь в расследовании. И главным свидетелем в деле, конечно же, мог бы стать Журавлев. Но его, понятно, отстранят от дела. Однако пока что этого не произошло, и он будет работать.

Вот как, как человек может забыть про связь с такой яркой и красивой девицей? Я не наблюдал у Пашки проблем с памятью. Тогда что все это значит?

Словом, я попросил экспертов поработать над этими огромными фотографиями, чтобы выяснить, не монтаж ли это. Хотя бы в чем-то надо было быть уверенным.

Эх, подумал я, сюда бы, в эту квартиру, Женьку, она точно нашла бы что-то интересное. И с соседями поговорила по-женски, так, как она это умеет, и вышла бы на какую-нибудь близкую подругу, как бы случайно познакомилась с ней, разговорилась и много чего выяснила бы про убитую Калинину. Проследила бы жизненный путь жертвы, откуда она родом, кто ее родители, с кем она переписывалась или перезванивалась, словом, кто бы мог рассказать о ней. Конечно, всем этим будут заниматься оперативники, но ни они, ни я с Пашкой никогда не сумеем заставить откровенничать людей так, как это делает Женька.

Но звонить ей тогда, когда она ушла из дома, когда в семье разлад и когда Борис в отчаянии, было в тот момент невозможно. Вот почему я так обрадовался его звонку. Бронников позвонил мне вечером того дня, когда обнаружили тело Калининой, и пригласил на ужин. Словно ничего не произошло и я, приехав, увижу семью в полном составе. Но Жени, конечно же, не было. Няня Соня слонялась по дому с потерянным видом, пока все же не решилась поделиться со мной. От нее я узнал, что Женя с Мишей у Антонины. Соня рвалась поехать туда, чтобы там присмотреть за малышом. Но разве я решал что-то? Это было семейное дело…

Ну а потом и Борис признался, что хочет поехать в Подольск за Женей. Конечно, он надеялся, что заберет ее оттуда. Но все осложнилось, когда мы узнали, что она на пути в Балашиху, что они с Тоней поехали спасать подругу от мужа-тирана.

Я наблюдал за Борисом и в какую-то минуту понял, что совсем не знаю его. Он всегда казался мне сильным человеком, ну просто глыбой. Знал, что он хоть и любит свою жену, но время от времени бывает с ней груб, я сам сколько раз был этому свидетелем. Но вот сейчас, когда она физически покинула его, когда уехала, бросив его и дом, я понял, как это сильно подкосило его. Он заболел. И физически, и психически. Он был сам не свой, Женька его сломала. Вот даже я, казалось бы посторонний человек, и то понимал, что надо срочно что-то делать, как-то исправлять ситуацию. Ведь никакого серьезного конфликта и не было. Возможно, Борис лишь ревновал Женьку к Пашке, но ничего не знал. Но если даже и знал (кто его знает, может, он следил за ней), то вел себя по отношению к жене и Павлу в высшей степени уважительно. Пашку вообще привечал, да они стали друзьями. Получается, что главным в этой размолвке было желание Женьки помогать им с Пашкой в расследовании, в то время как Борис считал это занятие опасным. И все! Но мало ли женщин, имеющих куда более опасные профессии? Даже врач-инфекционист, к примеру! Во время пандемии сколько врачей заразилось, а то и умерло! Или женщины-полицейские? А циркачки? А профессиональный спорт? Сколько травм, и физических, и психологических! Да даже ветеринаром быть опасно, а вдруг кто укусит? Стюардессы, журналисты! Да полно опасных профессий.

Может, стоит поговорить с Борисом на эту тему? Может, он изменит свое мнение и оставит Женьку уже в покое и прекратит придираться к ней или тем более не станет запрещать ей заниматься тем, что ей так нравится и что приносит реальную пользу обществу?! Да, то, чем она занималась до сих пор, не приносило денег, да и не принесет, но ей и деньги не нужны. У нее все есть. Или же Борис (не дай бог, конечно!) считает, что раз он содержит жену, то имеет право распоряжаться ею?

Меньше всего мне бы хотелось поверить в это. Борис не такой. Просто любит жену и беспокоится о ней. Это все. Да и Женька тоже любит его. Просто увлеклась красавчиком Журавлевым. Пофлиртовала, и хватит. Возможно, именно сейчас, когда он попал в переплет с убитой проституткой, она и вовсе охладеет к нему и будет воспринимать его просто как друга?

Мы вернулись ночью из Подольска и легли спать. По дороге я рассказал Борису о новом деле, о Журавлеве. Борис выслушал все внимательно, и первое, что я услышал, было:

– Ему надо бы помочь.

Он имел в виду моего друга и коллегу Павла. Вот так.

– Понимаю, – промямлил я, хотя понятия не имел, с чего начинать.

– Скорее всего, это все-таки не фотомонтаж. Если там фотографии во всю стену, причем качественные, то и стоить они должны много. Возможно, на фотографиях вовсе и не Журавлев, а просто человек, который похож на него. И тогда это совсем другая история. Если же это он и говорит, что Калинину эту не знает, что не был с ней знаком, то здесь тоже несколько вариантов… Он мог быть пьяным, когда его снимали, понимаешь? Либо его накачали чем-то и зачем-то. Может, он был с одной девушкой, выпил с ней, а потом, когда уснул, в комнату зашла другая девушка…

– Нет! Съемка была сделана не в комнате, а явно в какой-то студии. Там за их спинами просто белая стильная такая стена с трещинами, да и свет выставлен профессионально. Мне так, во всяком случае, показалось.

– Значит, это не он, – пожал плечами Борис. – А мне можно посмотреть на эту стену? Можешь мне это организовать?

– Да без проблем, – с готовностью ответил я. И тут же добавил: – Борис, может, я сейчас скажу глупость… Это насчет Женьки. Что, если я приглашу ее туда, на ту квартиру, ну, как раньше, попрошу ее помочь мне…

Борис надолго замолчал. Он явно обдумывал мое предложение.

– Отвезем няню Соню в Подольск к Мише, а Женька подъедет на ту квартиру, и там вы встретитесь… И вот там-то вы и скажете о том, что были… ну… как бы неправы, когда не давали ей возможности заниматься расследованием.

Произнеся это, я почувствовал себя неловко. Да кто я такой, чтобы вмешиваться в их дела?

– Хорошо, Валера, я подумаю. Признаюсь, меня и самого эта история зацепила. Ну надо же – Журавлев и эта Калинина…

Больше до самого утра эта тема не поднималась. Мы приехали в дом Бронниковых, разошлись по своим комнатам и легли спать.

А рано утром, когда я, приведя себя в порядок, зашел на кухню, там Галина Петровна варила молочную кашу. Увидев меня, она просияла:

– Они вернулись, – тихо, но ликуя, проговорила она, не в силах скрыть радостных эмоций. – Соня купает Мишеньку, а я готовлю ему завтрак!

– А Борис об этом знает?

– Конечно! Он первым увидел машину, выбежал и встретил их! Господи, какое счастье, что они помирились!

И я, мужик, сам растрогался и почувствовал, как у меня в носу защипало.

В кухню вошел Борис. Уже одетый, распространяющий вокруг себя аромат духов и мыла. Глаза его радостно сверкали.

– Ну что ж, Ребров, вот сейчас за завтраком и предложи ей поехать на ту квартиру, а я попрошусь вместе с вами. Надо же спасать Павла Журавлева!

8. Январь 2024 г.

Оля

Я понимала, что меня подобрали как сиротку, но мне это нравилось. Я хочу сказать, что я не злилась на Веру за то, что ей так круто повезло и у нее оказалась такая богатая и добрая родственница, а у меня – никого. Я была так рада и счастлива уехать из той комнаты, за которую мне приходилось спать с хозяином, что, если бы мне предложили мыть полы в этой квартире на Арбате, я бы, ни секунды не раздумывая, сразу согласилась бы. И посчитала это большой удачей.

Глядя на уверенную в себе улыбчивую Верочку, которая с видом волшебницы открыла мне дверь в настоящий теплый рай, я молила Бога только об одном: чтобы как можно дольше задержаться рядом с ней. От нее исходила такая волна доброты, которую я воспринимала как надежду на лучшую жизнь, что мне хотелось быть к ней даже физически поближе. И я ходила за ней по пятам по огромной квартире, слушала ее, но о чем она говорила, не всегда схватывала. Думаю, это происходило из-за того, что я сильно нервничала. К тому же мы же с ней крепко выпили тогда.

Помню, что на кухне я помогала ей разбирать сумки с закусками, аккуратно расставляла контейнеры и баночки по полкам холодильника, собирала грязные пакеты и упаковку, чтобы потом засунуть в высокое сверкающее мусорное ведро. Попыталась сделать еще что-то полезное, но поняла, что ничего не нужно, что если понадобится, то Вера сама попросит меня о чем-то.

– Хочешь полежать в горячей воде? Согреться? Покайфовать? – спросила она меня. – Знаешь, когда я только попала сюда, Елена предложила мне это первым делом. И я сразу же согласилась. Это непередаваемый кайф, вот правда тебе говорю. Понимаю, что для большинства нормальных людей это в порядке вещей, что в квартирах у всех есть ванны и горячая вода, и они могут греться там хоть каждый день. Но это у нормальных… А у таких, как мы, сама понимаешь…

– Я бы не отказалась, – призналась я.

– Вот и отлично! Сейчас принесу тебе халат, пижаму и пойду пущу воду… И пока ты будешь там отмокать, заварю чай, сделаю нам с тобой простые гренки. Ты как, любишь гренки?

Я любила все. И знала, что гренки, приготовленные Верочкой, будут самые вкусные на свете.

Она была права. Окунувшись с головой в горячую воду, которую моя новая подруга заботливо вспенила мне, плеснув туда волшебных ароматов из красивых бутылочек, я готова была расплакаться от счастья.

Я не знала тогда, сколько дней мне позволят пожить в этих хоромах, а потому радовалась буквально всему, что приносило мне наслаждение.

Мы пили свежезаваренный чай с коньяком, и я, снова опьянев, благодарила Верочку за этот праздник. Гренки оказались вкуснейшими, клубничное варенье – просто фантастическое, ароматное!

– Вера, я так благодарна тебе за то, что ты привезла меня сюда, – заплакала я, вконец расслабившись и разоткровенничавшись. – Не знаю, сколько я тут еще пробуду, наверное, до тех пор, пока твоя тетя не вернется сюда…

– Оля, мы же договорились – я поговорю с Еленой, скажу, что ты моя интернатская подруга, что тебе негде жить и что я бы очень хотела, чтобы ты пожила у нас. Что мы найдем тебе хорошую работу, ты устроишься, потом, когда дела пойдут, снимешь себе не комнату, а маленькую квартирку и начнешь новую жизнь. Знаешь, я же учусь портновскому делу у Эммы Карловны. Это крутая тетка. Она обшивает всю московскую интеллигенцию, актрис. У нее потрясающие связи! Ты только научись хорошенько стричь там, красить, я не знаю… Словом, подучись, если нужно тоже у хорошего известного мастера, деньги на учебу я постараюсь попросить у Елены, стань настоящей профи, лучшей в своей профессии, и все – место мы тебе хорошее, хлебное, подберем! И вот увидишь, дела твои пойдут в гору, у тебя появятся клиентки, связи, снимешь, повторяю, квартирку, встанешь на ноги, приоденешься… Ты пойми, мы, девушки, не должны надеяться на мужиков. В этом тетка, конечно, права. Да, ей самой повезло, и ее муж был исключением. Но таких, как он, теперь не бывает. А потому мы сами должны позаботиться о себе. И запомни: никогда не отказывайся от помощи.

– Да я как бы и не отказываюсь… – проблеяла я, все еще не веря своему счастью. – И учиться готова. Да я все что угодно сделаю, лишь бы заполучить хорошее место. Я и без того неплохо стригу и много чего уже умею, но поучиться у настоящего мастера – да какой же дурак от этого откажется?

– Вот и отлично! Значит, договорились!

Помню, как, размечтавшись, я тогда представила себе, как уже в своей собственной машине мчусь по улице, а по тротуару идет мой квартирный хозяин, жалкий такой, с опущенной головой. Он, тухлый пенсионер, ничтожество, возомнивший себя благодетелем, – и я, такая вся из себя шикарная, богатая и уверенная в себе, нарочно влетев в лужу, обдаю его грязными брызгами, окатываю его с головы до ног… Картинка, конечно, так себе, пошловатая. Но мне еще тогда не терпелось как-то насолить ему, сделать что-то неприятное, задеть его, оскорбить.

Но до того момента, когда у меня появится собственная машина, мне предстояло еще учиться и работать. А на это требуется время, много времени.

– Вера, скажи, а как ты вообще решилась подойти ко мне там, в электричке?

– Не знаю… Может, почувствовала родственную душу? Вижу, сидишь такая… грустная, что ли… А мне тогда выпить захотелось и поделиться с кем-то, угостить… Праздник все-таки! Не уверена была, что ты поддержишь меня. Ведь могла и послать, а?

– Да нет… – ответила я, хотя, честно говоря, на самом деле могла бы, у меня не застрянет. Но разве скажешь об этом Верочке теперь, когда она выступила в роли доброго ангела?

И все равно, мое положение тогда было зыбким, непонятным, и я должна была быть готова к любому развитию событий. Но одно было неоспоримо – идти мне было уж точно некуда. И денег не было. Парикмахерская, где я работала, закрылась на ремонт на неопределенное время. Моя хозяйка не особенно-то спешила с выплатами строителям, все кормила их обещаниями, пока те не разозлились и не устроили там потоп. Мне бы уже начать подыскивать другое место, а я все тянула кота за хвост. Такой уж я человек. Мне бы побольше уверенности в себе, глядишь, и вышел бы из меня толк. Вот об этом я тогда в электричке все честно и рассказала Вере. Откуда мне было знать, что мы не распрощаемся с ней там же, что она протянет мне руку помощи? Знала бы, не стала бы так откровенничать и наговаривать на себя. Да и вообще, как показывает жизнь, о себе вообще не стоит говорить плохо. Как говорят американцы, за тебя это сделают твои друзья.

Вера уложила меня тогда спать на широкой удобной кровати в комнате для гостей.

– И часто у вас бывают гости? – спросила я, сворачиваясь под одеялом и вдыхая приятный запах чистого постельного белья. Спросила просто так, любопытно же было узнать, как и чем живут обитатели этого дома.

– Нет, что ты! – отмахнулась Верочка. – Елена не любит гостей. Хотя сама часто встречается с подружками, но либо у них дома, либо где-нибудь в городе, в кафе. Но комната для гостей, говорит она, должна быть в каждом доме.

Тут бы просто крышу над головой заиметь – уже счастье, думала я. Комната для гостей – это уже роскошь.

В этой комнате был шкаф, куда я утром аккуратно сложила свои вещи.

Мы с Верой позавтракали, она сказала, что ей пора к Эмме Карловне, и наказала мне поехать в свою парикмахерскую, забрать документы и возвращаться домой, дожидаться ее. Что консьержку она предупредит, ключи даст. Да, она так и сказала: домой.

Я смотрела на нее и думала: она совсем, что ли, дура? Вот как она может настолько довериться постороннему человеку? Она же прекрасно видит, кто я такая. Что у меня ничего нет. И что, будь я нечиста на руку, обнесла бы квартиру!

Промелькнула нехорошая мысль, что меня хотят подставить. Больше того, я подумала: а вдруг она и не племянница этой самой Елене Ивановне и просто самозванка? Но как же тогда консьержка? Я же сама слышала, как она поздоровалась с Верой, причем обращаясь к ней на «вы»!

Да нет, никакая она не самозванка. Но почему же мне тогда было так тревожно? Было ли у меня предчувствие, что случится что-то нехорошее? И да и нет. Снова повторю: тревога. Я была неспокойна, возбуждена, передо мной мелькали яркие цветные картинки моего чудесного будущего: я в непременно черном брючном форменном костюмчике с белыми пуговками стою за спиной клиентки и щелкаю «свордовскими» японскими ножницами… И вокруг много света, пахнет свежеприготовленным кофе, которым угощают клиенток, звучит приятная музыка, шумят фены. «Вы к Ольге?» – «К Чесноковой надо записываться хотя бы за неделю!»…

Мне не верилось, что какая-то там незнакомая мне тетя оплатит мою учебу в какой-нибудь академии парикмахерского искусства, где нормальный восьмимесячный курс может стоить до двухсот тысяч рублей. Хотя если эта Елена не знает, куда ей деньги тратить, то пусть она всласть займется благотворительностью. Тем более сейчас, когда она вроде бы как влюблена, а потому должна быть доброй.

Вера дала мне с собой немного денег, и я на радостях в первом же попавшемся на моем пути ресторане «Вкусно и точка» купила себе бургер и молочный коктейль. Как если бы и не завтракала! У меня было такое чувство, будто бы мне хочется попробовать свою новую жизнь на вкус. Так странно!

Приехав в парикмахерскую, я нисколько не удивилась, когда увидела на дверях, как говорится, большой амбарный замок. Делать нечего, я позвонила хозяйке, она сказала, что приедет и привезет мне документы.

Высокая, худая, в розовом помятом костюме, пахнущая как пробка от бутылки с водкой, она молча сунула мне мою трудовую, пожелала: «Всего хорошего, детка», – и ушла.

Ну вот и все, собственно говоря. Первый шаг сделан. Теперь пора было возвращаться на Арбат. И вот здесь меня снова охватило беспокойство. Конечно, я взяла такси. Не могла отказать себе в удовольствии, чтобы не примерить на себя роль жительницы центра.

– Мне вон к тому дому, я там живу… – зачем-то сказала я таксисту, на что он, показывая взглядом на экран прикрепленного к панели телефона с желтой стрелой навигатора, пробормотал что-то вроде: «Да я как бы вижу». Интересно, заметил ли он, как я смутилась? Хотя какое мне вообще дело до какого-то там таксиста?!

Я вошла в дом и сразу же увидела сидящую под лампой женщину с вязанием в руках. Консьержка.

– Я к Вере Голубевой, – сказала я в страшном волнении. Вот сейчас все и выяснится, мошенница Вера или нет и действительно ли проживает здесь со своей теткой.

– Проходи-проходи, – посмотрев на меня поверх очков, кивнула головой женщина и снова вернулась к своим петлям.

Я поднялась на лифте, подошла к двери достала ключи. Да… Вот бы это я была Верой, а Елена Иванова – моей родной теткой. Я когда-то читала детективный роман, где две девушки поменялись местами, вернее одна, та, что победнее, заняла место другой, погибшей, богатой наследницы. Конечно, когда после пожара лицо сожжено, легко выдать себя за другую… Но роман интересный, я читала буквально взахлеб! Подумалось: а что, если и со мной произошло нечто подобное, и моя встреча в электричке с Верой неслучайна, что меня выследили, что за мной охотились, и это я, а не Вера на самом деле являюсь наследницей Елены Ивановны, и, чтобы правда не всплыла, меня планируют убить? От представленного меня бросило в жар! Вот ведь расфантазировалась!

Да, конечно, все это было бредом, и это не могло быть правдой, но слишком уж стремительно развивались события, и слишком много так называемых «плюшек» посыпалось на мою голову. Мне предлагалось жить в шикарной квартире, пользоваться определенными благами и даже предоставляли возможность учиться, причем бесплатно! Да еще и обещано устроить меня после окончания учебы в престижный салон! Да от этого у кого угодно может закружиться голова. Но кто не знает поговорку, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке?

Мышеловка. Вот чего я должна была бояться. Я, простая интернатская девчонка, не имела права быть наивной дурочкой, которую можно так легко облапошить. Что-то Вере от меня было нужно, это факт. И каждое ее слово было бы неплохо проверить.

Вот почему, войдя в квартиру, я первым делом решила найти там доказательства хотя бы той скромной информации, которой обладала. Вера училась на портниху. Значит, в квартире должно быть что-то, что доказывало бы это. К примеру, в той комнате, что снимала я, хранился мой так называемый «тревожный чемоданчик парикмахера», точнее органайзер, в котором находилось все необходимое для выезда на дом к клиенту. Это была машинка для стрижки, зарядное устройство, куча насадок и масло для смазки со щеточкой, расчески, ножницы, пеньюар, зажимы для волос. Что же я могла найти в квартире, где проживает молодая портниха? Первое – это электрическая швейная машинка. И если учесть, что тетка ее не бедная и сама сориентировала ее на эту профессию, то и машинку должна была ей купить приличную.

И я оказалась права! В комнате, где обитала племянница Елены Ивановны, возле окна на столике действительно стояла швейная машинка, прикрытая чехлом. И здесь же, в углу, стоял складной стол, вероятно для раскроя ткани. В шкафу под платьями я обнаружила коробку со швейными принадлежностями: нитками, иголками, ножницами и прочими необходимыми вещами. Кроме этого, между окном и шкафом собрались рулоны выкроек. Значит, здесь все чисто, и Вера на самом деле портниха.

Интересно было в отсутствие хозяев осмотреть всю квартиру. И я, постоянно натыкаясь на предметы роскоши (дорогую посуду в витринах, фарфоровые безделушки, картины, меха в шкафах и украшения в шкатулке на туалетном столике и прочее богатство), в который уже раз поразилась степени доверия ко мне, в сущности постороннему человеку. И снова спрашивала себя: не провокация ли это? Не ждут ли от меня проступка, воровства, чтобы повесить на меня какую-нибудь более серьезную кражу? Но с этим-то все просто и бояться нечего: я не собиралась ничего красть.

Я заставила себя, не без усилия, конечно, вот так взять да и поверить в благие намерения моей новой подруги. А что, если она на самом деле такая: добрая, отзывчивая? Что, если она, пережив интернат со всеми его «прелестями», решила помочь сироте? Может, этот поступок будет греть ее душу и поможет ей справиться со своими психологическими проблемами? Или ей просто не хватает друзей, подруг? Надо будет у нее спросить об этом, о подругах. Или ей хочется иметь сестренку? При этой мысли сердце мое забилось быстрее, и на сердце стало теплее, когда я представила, что теперь и я буду не одна, и у меня появится такая вот неожиданная семья. Да я все сделаю для того, чтобы не разочаровать Веру. Я и учиться пойду, а потом и работать, и, конечно же, не стану злоупотреблять ее добротой и сниму свое жилье, начну новую жизнь.

Деньги я нашла в самом простом месте – в шкафу под аккуратно сложенной стопкой постельного белья. Бери, что называется, не хочу. Но я точно не хотела. Я улыбнулась этому пакетику с пачкой денег, закрыла шкаф и вернулась к себе в комнату. Посидела, подумала, потом решила, что неплохо было бы приготовить ужин. И только я открыла холодильник, как вернулась Вера. Улыбнулась мне, да так хорошо, что мне захотелось плакать.

– А я хотела приготовить… – начала я.

– Отлично! Вот сейчас вместе и приготовим! Принимай! – Она внесла на кухню тяжелые пакеты с продуктами.

Это было счастье! Настоящее счастье! Я никогда не забуду, как мы с Верочкой запекали в духовке перцы и баклажаны, как слушали музыку, пили вино и предавались своим мечтам, делились ими.

– Я поговорила о тебе с Эммой Карловной, – блестя глазами, сообщила она, – вот закончишь обучение, и она точно поможет тебе с устройством. Она такая, она все может! Связи – это все!

Я порывалась спросить, говорила ли Вера обо мне своей тете, но так и не решилась. Зато сама Вера вдруг сказала, как бы между прочим, словно не понимая, насколько эта информация для меня важна:

– Кстати говоря, я же рассказала о тебе Елене Прекрасной! Она немного подумала, она всегда все обдумывает, прежде чем принять решение, и дала согласие, чтобы ты пожила у нас. Я, конечно, расписала ей, какая ты хорошая и что много пережила, что ты – такая же, как и я, да только совсем одна. Ну, словом, ты поняла.

– Правда? – Я не верила своему счастью. Оказывается, до этого момента я все же чувствовала себя неуверенно и была в напряжении. А вот после ее слов меня отпустило. – Здорово. Спасибо ей большое. Вера, и тебе спасибо! Это просто удивительно, что мы встретились там… Что ты предложила мне пожить здесь. Думаю, ты понимаешь, что это для меня значит. Ты так легко впустила меня в свой дом…

– Ну, положим, это пока не мой дом…

Ее слова резанули меня.

– Все равно… – протянула я, собираясь с мыслями, потому что оброненная фраза засела глубоко, как заноза. – Если бы не ты, где бы я сейчас была? Скорее всего, искала бы работу, голодала, если честно…

Я не лукавила. Деньги-то все закончились. Мне обещали заплатить какие-то небольшие деньги в парикмахерской, да только надежды на это было маловато. То, что мне в тот день вернули трудовую книжку и ни словом не обмолвились о выплатах, лишний раз доказывало это.

– Не будем теперь думать о плохом. Теперь в твоей жизни будут только приятные моменты.

– Вера… Скажи, зачем ты мне помогаешь?

Вот не хотела же спрашивать об этом, зачем спросила?

– Просто представила себе тогда, что это я там, в пустой электричке… Одна, еду неизвестно куда. Не могу тебе этого объяснить. Вроде и одета ты нормально, но эти жуткие синие колготы… Где ты такие взяла?

– Они нормальные, теплые, кашемировые, итальянские… Около тысячи стоят. Надоело все черное. Захотелось вот такие красивые.

– Красивые?

Я промолчала. Не знала, как объяснить ей, что увидела их на манекене в витрине магазина и захотелось купить.

– Мы с тобой завтра поедем покупать тебе нормальную одежду.

– Вера!

– Не веркай! – засмеялась она. – Может, мне приятно будет походить с тобой по магазинам, порадовать тебя. Ведь когда-то точно так же поступила со мной и Елена.

– А деньги? – осторожно спросила я.

– Деньги есть, – коротко ответила она.

А может, подумала я тогда, мне хватит уже сомневаться и мучиться, задавать себе дурацкие вопросы, а просто порадоваться переменам? Разве я неспособна была бы на такие же добрые поступки, если бы оказалась на месте Веры? Дарить, отдавать, когда есть такая возможность, всегда приятнее, чем получать. Главное – понять это.

Больше я никаких вопросов не задавала. Единственно, чего мне тогда хотелось, это своими глазами увидеть Елену Прекрасную, познакомиться с ней, поблагодарить ее за все и произвести на нее хорошее впечатление.

Разве могла я тогда предположить, как, при каких условиях мне придется с ней познакомиться…

9. Август 2024 г.

Женя

Она и сама не ожидала, что ее возвращение окажется таким простым, легким. Была удивлена, конечно, когда, подъехав к дому и не успев открыть дверцу машины, увидела на крыльце Бориса, спешащего к ней, чтобы опередить ее и самому открыть.

– Привет, дорогая! – Он клюнул ее в щеку и бросился открывать заднюю дверцу, чтобы взять на руки спящего сынишку. Он так крепко прижал его к себе и с такой нежностью принялся осыпать голову мальчика поцелуями, что тот захныкал, открыл глаза, но, увидев отца, улыбнулся – да так хорошо!

И ни слова упрека, ничего такого, что заставило бы Женю пожалеть о своем возвращении.

Все то напряжение, что сковывало ее, пока она находилась вне дома, исчезло. И ей захотелось поскорее уже войти в дом, увидеть няню и даже обнять ее. Принять душ в своей ванной комнате, проведать, как дела на кухне, заглянуть к Петру, поцеловать маленькую Милу, встретить Галину Петровну, выпить кофе…

Борис сразу отнес Мишу в детскую, где все это время находилась в ожидании своего воспитанника няня. Соня, увидев малыша, от радости заплакала.

– Я не знаю, конечно, но, может, его искупать? – спросил неуверенно Борис, который думал, что пребывание у чужих людей могло отразиться на ребенке негативно с гигиенической точки зрения. Появившаяся за его спиной Женя улыбнулась няне и кивнула в знак согласия, мол, конечно, купайте!

Соня принялась раздевать ребенка, а Женя с Борисом вышли из детской.

– Как же я соскучился… – Борис обнял жену. – Спасибо, что ты приняла такое решение.

Она ответила на его объятие и дала себя поцеловать.

– Я сам хочу приготовить кашу Мишке, – сказал Борис. – Ты не против?

– Нет.

– У нас Валера, имей в виду.

– Кто бы сомневался, – сказала Женя, но не в упрек, а по-доброму. Она на самом деле была бы рада увидеть Реброва. – Пойдем, ты будешь готовить кашу, а я сварю кофе нам всем.

Но Борису не суждено было сварить кашу – приехала Галина Петровна. Увидев Женю, бросилась к ней и, не сдержавшись, обняла ее:

– Доброе утро, Женечка!

– Доброе утро, Галина Петровна!

Они договорились, что завтрак приготовит Галина Петровна, а Борис с Женей займутся своими утренними делами.

Женя приняла душ, переоделась и, когда вернулась на кухню, застала там уже и Бориса, и Реброва с Петром. Стол к завтраку был накрыт, пахло кофе и кашей.

– Женечка! – Петр поднялся из-за стола и, улыбаясь, обнял ее. – Рад тебя видеть!

В кухню вошла няня Маша с полугодовалой девочкой Милой, дочкой Петра, на руках. Белокурая розовощекая девочка удивительным образом стала походить на свою сбежавшую красавицу мать, Наташу. Женя взглядом спросила Петра, и он едва заметно покачал головой, мол, нет никаких новостей относительно сбежавшей жены.

– Борис Михайлович, – обратилась Галина Петровна к хозяину дома, но подразумевая, конечно, всех присутствующих на завтраке, – если кто не хочет кашу, вот, пожалуйста, здесь яйца, сыр, маслины, джем, тосты… И кофе – два кофейника!

У Жени сердце сжалось, когда она вдруг представила, что могла навсегда лишиться всего этого семейного тепла и уюта из-за своей же глупости и упрямства. Что с ней вообще было? Как она могла вот так легко взять и бросить мужа, сбежав из дома с ребенком? Какую же боль она причинила Борису! Простил ли он ее или только делает вид, что все нормально? И кто знает, что творится сейчас в его душе? Он великодушный человек, он должен ее простить. Но это же не означает, что теперь она превратится в другого человека и станет во всем ему подчиняться?

– Женя, я хотел бы с тобой поговорить, – вдруг сказал Борис, не переставая весело бить маленькой ложечкой по скорлупе яйца.

Был не совсем понятен его тон. Быть может, потому, что в это время он, так и не подняв головы, смотрел на яйцо, а не на Женю.

Она могла бы отреагировать, спросить «что случилось?», к примеру, или просто замереть, словно в ожидании удара. Да, конечно, ведь все это внешнее спокойствие Бориса могло быть обманчивым, и он в любой момент может раскрыться и начать разговор о разводе. Поэтому она промолчала, напряглась.

– Не знаю, как ты отреагируешь…

Женя подняла голову и встретилась с ним взглядом. Нет, он не лукавил и не издевался. Он смотрел на нее с какой-то даже радостью.

– Ты же любишь интересные истории. Так вот. У Валеры для тебя новое дело. И я обещаю тебе, что не буду тебе препятствовать…

Галина Петровна, образчик деликатности, услышав начало монолога хозяина, поспешила покинуть кухню.

– Я был не прав, когда запрещал заниматься расследованиями, помогать Валере. Конечно, виной всему мой эгоизм.

– Боря! – махнул салфеткой в его сторону удивленный Петр. – Ну что ты такое говоришь?! Это ты-то эгоист? Женечка, душа моя, он просто всегда переживает, как бы ты не влипла в какое-нибудь опасное дельце, вот и все! Ты уж прости его. Он так переживал, когда ты уехала.

Борис не стал его останавливать. Просто глубоко вздохнул.

– Борис, прости меня… – прошептала Женя. – Мне правда ужасно стыдно, что я так поступила. – И тут же, не желая задерживаться на этом щекотливом моменте, спросила, возвращаясь к теме расследования: – Валера, так что за дело? На самом деле интересное?

Конечно, она знала, о чем пойдет речь. Павел, фотографии, зарезанная проститутка. Разве может быть что-то интереснее и, главное, своевременнее? Она усмехнулась про себя. Ее любовник оказался приятелем проститутки! Отлично! А что Борис? Он-то точно в курсе этой истории, и как же теперь можно понимать его желание вовлечь Женю в это новое дело: поглумиться над ее чувствами к Журавлеву или, во что верилось уже с трудом, на самом деле продемонстрировать свое желание дать ей определенного рода свободу в действиях?

– Валера, расскажи! – Борис откинулся на спинку стула и взял в руку чашку с кофе. – История на самом деле фантастическая! Зарезали девушку, проститутку, вся спальня в крови… А на стенах спальни огромные метровые или (какие там?) двухметровые фотографии этой девушки, фамилия ее…

– Калинина. Лариса Калинина, – подсказал смущенный Ребров. У него был вид человека, который сам только что и придумал эту байку про своего коллегу.

– А на фотографиях эта Калинина в объятиях нашего друга Паши Журавлева. Представляешь?!

– Боря, Валера мне уже рассказал. И что? Предлагаете мне заняться этим? С чего бы это?

Еще немного, и она сорвется. Что это – кураж обманутого мужа или?..

– Да я сам заинтригован, – вдруг признался Борис, чем окончательно сбил Женю с толку. – Пашка, насколько я смог его понять, не такой человек. Нет, многие мужчины, в особенности холостые, время от времени позволяют себе подобного рода расслабления. Но мы, юристы, прекрасно осознаем, чем чреваты подобные знакомства. И, главное, чем они могут закончиться! Это и болезни, и… опасные связи в криминальном мире. Знаю, что у многих твоих коллег есть информаторы среди проституток. Возможно, конечно, что и эта Лариса Калинина работала на Журавлева. Вот только не пойму, зачем это отрицать? Вот скажи мне, Валера, он что, до сих пор говорит, что не был знаком с ней?

Ребров молча покрутил головой, мол, нет, не был знаком.

Женю так и подмывало сказать, что ей лично это знакомство по барабану! Что ей все равно! И мысленно она это произнесла, но в душе почему-то все равно что-то заныло.

– Валера, если честно, то я в шоке… или это розыгрыш какой-то? Может, на фотографиях и не Павел? – Вот это она уже сказала вслух.

– Вот поедем и посмотрим! – воскликнул Борис. – Собственно говоря, я и хотел тебе это предложить.

– В смысле? – Женя уже запуталась.

Чего он хочет? Хочет посмотреть на ее реакцию, когда она окажется в той спальне и увидит на фотографиях своего любовника в объятиях голой проститутки?

– Должен тебе признаться, что я и адвокатом стал как бы случайно, всегда хотел быть следователем, да хоть оперативником. Но все сложилось так, как сложилось. Но вот этот зуд, это желание распутать сложное дело, поломать голову и вычислить преступника живет во мне до сих пор. Поэтому и хотелось бы поехать на место преступления с вами, увидеть все своими глазами. И не скрою – заинтригован! Такая сногсшибательная история! К тому же, говорю это положа руку на сердце, мне от души хочется помочь Павлу. Ну так как, берете меня с собой?

Женя не могла заставить себя поверить мужу. Решила, что надо соглашаться, принимать его предложение, тем более что и других-то вариантов не было. Разве могла она сказать ему в лицо, мол, я не доверяю тебе, я чувствую в каждом твоем слове подвох.

– Борис, да я буду только рада, если мы поедем все вместе.

И тут она бросила на него такой долгий испытующий взгляд, что даже Ребров занервничал. Вероятно, и он в эту минуту засомневался в искренности Бориса.

– Женя, не жди от меня подвоха, я на самом деле хочу помочь Павлу. И не смотри на меня так. Не думай, что я решил контролировать каждый твой шаг. Просто у меня есть время, и я с удовольствием поеду с вами. Да и вообще… Это шанс побыть рядом с тобой… Я ужасно соскучился. Разве это непонятно?

Вот теперь он покраснел. Он произнес это в присутствии Реброва. Но, судя по выражению его лица, нисколько не пожалел об этом.

…Лариса Калинина проживала в многоквартирном доме возле метро «Павелецкая».

– Третий Павелецкий проезд, вот этот дом! – сказал Ребров, сидевший рядом с Борисом.

В Москву поехали на его машине. Женя устроилась на заднем сиденье и почти всю дорогу дремала под тихий разговор мужчин. Слушая Бориса, его рассуждения и предположения, она заставила себя поверить в его спокойный тон, а заодно успокоилась и сама.

– Эксперты здесь уже закончили работать, но я уверен, что ты все равно найдешь что-то интересное, что способна заметить только ты, – попытался подбодрить ее Валерий. – Только сразу предупрежу – комната в жутком состоянии, постель… Сама увидишь.

И Ребров осторожно снял наклейку-пломбу с двери.

– Я рядом. – Борис взял ее за локоть, когда они входили в квартиру.

Женя достала из кармана тонкие силиконовые перчатки, одну пару протянула Борису.

– На всякий случай, – сказала она и решительно шагнула в полумрак квартиры.

Идущий впереди нее Ребров распахнул дверь, ведущую в спальню, и Женя ахнула, увидев кровать с грудой окровавленного постельного белья. Даже деревянная резная спинка кровати была забрызгана кровью.

Женя оторвала взгляд от этой красной груды белья и увидела наконец то, что, по мнению и Реброва, и Бориса, должно было ее потрясти. На самом деле, всю стену за спинкой кровати украшали роскошные черно-белые фотографии. Их было четыре, и они составляли вполне себе стильный коллаж, на котором в разных позах была изображена пара – мужчина и женщина. Мужчина – это был Журавлев, вне всяких сомнений. Уж она-то знала это точно.

Ревность или злость? Женя никак не могла разобраться в своих чувствах. Значит, и то и другое. Нет, на фотографиях не было страсти, люди явно позировали фотографу. Девушка тоже была хороша. Идеальное тело, темные волосы, яркие губы. Она везде улыбалась, демонстрируя прекрасные зубы, и просто излучала радость и спокойствие. Она не была напряжена, она была словно уверена в своей власти над этим мужчиной. Безусловно, они были любовниками.

Девушка была обнажена полностью, Журавлев – до пояса. На одном из снимков виднелась полоска черного ремня на талии.

Интересно, как давно были сделаны эти снимки? До их короткого романа или после? Журавлев и десять лет назад был таким же молодым и прекрасным. Так что определить невозможно.

– Эксперты ведь смогут определить, когда сделаны снимки? Я имею в виду, недавно или давно хотя бы? – спросила Женя Реброва.

– Конечно. Предполагаю, что они смогут найти и фотографа.

– Да я и сам могу вам найти этого фотографа, если покопаю в интернете, – сказал бодрым голосом Борис. – Видно же, что это не простые фотографии, что сделаны профессионалом, на хорошей бумаге и все такое. Я не удивлюсь, если потом окажется, что это выставочный формат.

– Я почитала кое-что в интернете… Если не ошибаюсь, фотографии наклеены на пенокартон. То есть девушка принесла их, возможно, на самом деле с выставки, – осторожно заметила Женя. – Значит, неплохо было бы, узнав хотя бы примерное время выполнения этих работ, узнать, где в Москве проходили фотовыставки.

– Но что нам это даст? – задал вполне здравый вопрос Борис. – Какая разница, где и как были сделаны эти снимки? Подумаешь, девушка сфотографировалась с красивым парнем! Разве это может впрямую указывать на его причастность к убийству? Я думаю, этим вопросом и вовсе не стоит заморачиваться! А ты как думаешь, Ребров?

– Да прокурорские озабочены этими снимками… Я тоже считаю, что он вообще ни при чем. Если бы он, следователь, решил ее убить (во что я никогда в жизни не поверю), уж он бы сделал это иначе, вы не находите?

– Находим, – хором ответили Женя с Борисом.

– Честно говоря, эти фотографии лишь удовлетворили мое любопытство, не более… – сказала Женя, слукавила, конечно. – Надо поговорить с соседями, и я могу это сделать. Но прежде, если можно, я хотела бы осмотреться в квартире, найти альбомы с фотографиями, чтобы увидеть эту Калинину в жизни. Такие красивые девушки любят фотографироваться. Уверена, что ее фото есть во всех соцсетях.

Женя вдруг поняла, что в присутствии мужа чувствует себя не то что неуверенно, но как-то скованно.

И тут вдруг, словно кто-то сверху услышал ее мысли и чувства, Борису позвонили. Нарисовался новый клиент, и он должен был срочно уехать.

– Друзья мои, – оживился после звонка Борис, – меня срочно вызвали по новому делу. Клиент – мой хороший знакомый. Машину, Женечка, я оставлю тебе, а сам вызову такси. А вы работайте тут, потом расскажешь мне, что нашла, да? Все, дорогая, пока…

И Борис, поцеловав Женю, ушел.

– Уф… – вырвалось у Жени после того, как за мужем закрылась дверь. – Валера, что со мной не так? Почему я так нервничаю в его присутствии?

– Не знаю… Я только вижу, что он жутко рад твоему возвращению и теперь сделает все возможное, чтобы весь этот ваш ад не повторился. Я вижу, ты словно не доверяешь ему, и тебе кажется, что он знает о вас с Журавлевым. Может, и знает, но старается не думать об этом и ждет, когда ты вернешься к нему. Окончательно. Так что теперь все зависит от тебя.

– Но если знает, зачем говорит, что хочет ему помочь?

– А ты не понимаешь?

– Нет… Поэтому и нервничаю. – Женя даже поморщилась, словно от боли.

– Он хочет помочь Журавлеву ради тебя.

– Валера, но так не бывает… Не святой же он! Хочет помочь любовнику своей жены?!

– Не знаю… Но Борис, думаю, и на это способен. Все это ради любви, понимаешь? А вот Пашка не такой… У него не такая широкая душа и заботливое сердце, чтобы ради любви желать счастья сопернику.

– Валера, не путай меня… То, что ты сказал о Борисе, невозможно. При всем своем благородстве он нормальный мужчина, к тому же ревнивый…

– Если я не ошибаюсь, он хочет помочь Журавлеву просто как другу. Вот и все.

– Тогда, может, не станем так уж глубоко копаться в его чувствах? Пойдем осмотрим квартиру…

И Женя, встряхнувшись и освободившись от лишних мыслей о муже, почувствовала в себе прилив сил.

– Ищем альбомы!

10. Август 2024 г.

Свидетель Марина Кузнецова, соседка.

Я всегда знала, что она плохо кончит. Жизнь, она, знаете ли, циклична и действительно напоминает полоски зебры – то черное, то белое. Ну не могло это так продолжаться до старости. Мне всегда казалось, что красивые девушки постоянно ходят как по острию лезвия. Что когда вокруг тебя вьется такое количество мужчин, то рано или поздно один из них не выдержит и прирежет тебя из-за ревности. Но разве расскажешь о своих предположениях следователю?

Всегда поражалась убийцам, которые действуют так грубо и неосторожно. Ну, предположим, ревнивый любовник решил убить Ларису. Но уж точно не планировал его. Вернее, планировал, но как-то несерьезно, обдумывал, но не рассчитывал все детали, чтобы не попасться. Просто в своих фантазиях причинял ей вред. Потому что если бы планировал как следует, то сделал бы это точно не у нее дома, а в каком-нибудь более укромном месте, там, где его никто не увидел бы. Он мог бы тайно отравить, подсыпав яд в кофе, можно бы нанять киллера… Да полно разных методов. Но сделал бы все аккуратно, так, повторяю, чтобы его не нашли, не вычислили. А вычислить любовника женщины, у которой их целый взвод, вы уж извините меня, невозможно. Но нет же, пришел к ней на свидание, они поссорились, он бросил ей в лицо обвинения, она оскорбила его, ну, как водится… И он ушел, хлопнув дверью, но на самом деле просто хлопнул дверью, но сам остался в квартире. Где-то спрятался. И, дождавшись, когда Лариса уснет, вышел из своего укрытия, взял на кухне нож, вошел в спальню и прирезал свою возлюбленную. Но, насколько мне известно, было нанесено много ударов ножом, и били куда попало, пока нож не вошел в горло. Но раз так, значит, моя версия неверна. Так действовать мог человек, находящийся на пике своей злости, ненависти, возможно даже, он был не в себе, в состоянии так называемого аффекта! Но человек, прятавшийся в квартире в ожидании, когда его жертва уснет, мог просто подойти к кровати с ножом и сразу же вонзить нож в горло.

Да и вообще, моя версия серьезно хромает: наш двор просматривается как на ладони, повсюду установлены видеокамеры. Дело в том, что в нашем дворе находится детская площадка, где играют дети, и вот родители позаботились о том, чтобы за двором присматривали. Подозреваю, что это была инициатива тех родителей, которые не доверяют своим няням. Да и помимо этих видеокамер, установленных частным образом, существует и основная камера, и если просмотреть записи того дня или вечера, когда произошло убийство, то можно без труда вычислить убийцу! Кто вошел, вышел, к кому пришли в гости. И вот методом вычитания жильцов и их гостей можно найти убийцу.

Да, но это только теоретически. На практике есть такая засада, о которой в полиции тоже скоро узнают. Дело в том, что в нашем подъезде, на первом этаже, расположен театр! Да-да, самый настоящий частный театр, где увлеченные творческие люди ставят спектакли, причем как взрослые, так и детские. Поначалу у нас, у жителей подъезда, спросили, конечно, не возражаем ли мы такому соседству. Мы провели собрание, где взвесили все «за» и «против» и решили, что пусть уж лучше будет театр, куда всегда можно заглянуть или даже принять участие в постановках (да, некоторые дети пожелали поиграть в сказках, а взрослые и вовсе стали самодеятельными актерами!), чем наши дети будут бесцельно бродить по району, курить траву и пить пиво. Кстати говоря, и взрослым-то будет куда полезнее встреча с искусством.

Так вот. Театр наш работает уже несколько лет. Шума никакого нет, они постарались и, соединив две квартиры, уплотнили стены звукоизоляционными материалами. Что же касается грязи в подъезде на первом этаже, то в театре есть своя уборщица, которая моет весь первый этаж, выносит урну с мусором. Так что и здесь все отлично. Единственное неудобство, которое ну никак на нас не отражается, это открытая дверь в подъезд в вечернее время, когда зрители приходят на спектакль. Во всяком случае, никаких посторонних лиц и связанных с ними проблем тоже не было. Но вот для полиции, чтобы выяснить, кто мог проникнуть в это время из посторонних, чтобы убить Ларису, этот театр будет очень даже большой проблемой.

Я думала об этом и пыталась даже представить себя на месте следователей, которые наверняка будут опрашивать театралов, кто из гостей на самом деле был в тот вечер на спектакле, а кого не было. Но ответов они не получат. Это невозможно. В театре всегда полумрак, и даже если собрать и опросить всех зрителей, присутствовавших в тот вечер (что также невозможно), они не смогут сказать, что запомнили лица присутствовавших. Зато убийце этот театр на руку! Вошел в дом под видом зрителя, поднялся к Ларисе, зашел к ней и убил. Скорее всего, она сама открыла ему дверь. Но вот что произошло потом – никто не знает. А потому я скажу так: не завидую я следователям. Не найдут они ее убийцу.

Конечно, они спрашивали меня, не видела ли я мужчину, что изображен на фотографиях над изголовьем кровати. Я им сказала честно – не знаю. Все мужчины, которых я встречала на лестнице, были как на подбор. Красивые, не всегда, правда, молодые. Все хорошо одетые, от них хорошо пахло.

Кто-то из соседей, сейчас не вспомню кто именно, сказал, что Лариса не проститутка. Кто-то, кто как-то разговорился с ней. Вроде бы она была выпивши, сидела как-то вечером на скамейке здесь у нас, там же палисадник, как раз распустились ночные фиалки. Вот она сидела, вдыхала аромат этих фиалок и поделилась с подсевшей к ней соседкой, что, мол, такие же фиалки… Вернее, нет, душистый табак! Ну, это уже не важно. Эти цветы росли на даче ее родителей. Ну, женщины разговорились, и соседка, кажется это была Татьяна с третьего этажа, так вот, она возьми да и скажи, мол, что же это ты, девонька, свою молодость тратишь на мужиков, пора уже и детей заводить… И тогда Лариса ей ответила, сказала, что она не проститутка, что денег с мужчин не берет, что ей просто нравится проводить с ними время. Вот прямо так и сказала. Призналась! Но что мужчины сами ей все дают, приносят, покупают, дарят. Как и эту квартиру. И что рано или поздно, когда она сама влюбится по-настоящему, тогда и замуж выйдет. Потом достала из сумки кошелек и протянула Татьяне деньги, возьмите, говорит, купите, что нужно для палисадника, грунт хороший, удобрения, шланги…

Но об этом я, конечно, следователю рассказывать не стала. Мне теперь есть кому все рассказывать. Сегодня вот пришла к квартире девушка, долго стояла, потом позвонила мне в дверь. Сначала, я видела, она позвонила нашему соседу Григорию, но того дома не было, он на сутках, охранником на складе работает.

Потом позвонила мне. Я не сразу открыла, чтобы девушка не подумала, будто бы я слежу за ней через глазок. Так вот, я открыла, и девушка эта спросила меня, что случилось с Ларисой. Что она на звонки не отвечает. Короче, это была ее подружка, вернее одноклассница. Ну я и думаю: как бы так сказать, чтобы не огорошить девушку?

Но все равно она, услышав про убийство, побелела аж вся. Попросила воды. Я пригласила ее к себе, угостила ее чаем. Хотела предложить ей коньячку, но она отказалась, говорит, что за рулем. Вот ей, подружке Ларкиной, мне все-все хотелось рассказать. Все хорошее, что я о ней знала. Что безобидная она была, добрая, всегда со всеми здоровалась, улыбалась. Хотя чего бы ей не улыбаться, когда ей все на блюдечке приносят?!

Девушку звали Женя. Тоже красивая девушка, рыжая, волосы у нее такие яркие от природы. И кожа белая. У Ларисы тоже была кожа белая, прозрачная, на виске можно было разглядеть голубые жилки. И носик такой аккуратненький, и губки красивые, верхняя губа слегка оттопырена, словно зацелована… А теперь она лежит где-то в морге, и никому-то до нее нет дела.

Я спросила у Жени, не знает ли она, кто будет хоронить Лару, но она не знала. Предположила, что как только кто-то из ее близких друзей узнает о ее смерти, сразу же все устроят. Но говорила она это неуверенно.

Конечно, она же просто одноклассница. Вот пусть любовники ее и хоронят, сказала я ей.

Мы с ней вместе думали: кто бы и за что мог убить Лару, да еще и так жестоко? И сошлись на двух версиях: ревнивый любовник или ревнивая жена любовника. Но вот как их найти?

Женя спросила меня, не видела ли я у Лары Катю. Кто такая Катя, я понятия не имела. Видимо, какая-то их общая подруга. Я сказала, что видела только одну, высокую такую особу, неразговорчивую, неприятную и всегда выглядевшую как смерть. «Это как?» – спросила меня Женя. А вот и так! Вечно носит все черное, губы красит чуть ли не синей помадой. Она являет собой просто невероятный контраст с Ларой. Если Лариса – сама женственность: это платья, туфли на каблучках, юбочки воздушные летом, ярко-красная помада (может, поэтому мужчины таяли в ее присутствии), то эта девица – просто мрак какой-то! И тогда Женя высказала предположение, что это, наверное, Даша.

И тут я подумала: а что, если эта Даша ее и убила? Она не могла ей не завидовать. Может, какой-нибудь приятель Даши переметнулся к нашей Ларе, и Даша, задыхаясь от ревности, приехала к своей подруге, возможно даже открыла дверь своим ключом, да и зарезала ее! Может, она узнала об измене своего приятеля буквально за час до убийства и потому была не в себе? Может, ее охватило безумство, так называемый аффект?! Значит, сказала я Женечке, надо бы найти эту подругу да и проверить ее алиби.

Честно признаюсь, обожаю детективы, а тут у самой под боком – убийство! Короче, мы договорились с Женей, что будем сами, пусть непрофессионально, помогать следствию, что будем на связи. Она оставила мне номер своего телефона, мол, если я чего вспомню или увижу кого из любовников Ларочки, чтобы позвонила ей или записала номер машины.

Еще она сказала, что мне проще всего будет поговорить с соседями, может кто что видел или слышал. А сама Женя займется поисками этой самой Даши. Я предположила, что Даша приезжала к Ларе на машине, потому что даже в самые морозы поднималась к ней в свитере, без шубы, дубленки или пальто. Возможно, у нее есть свой водитель, а может, она сама за рулем.

Конечно, до меня не сразу дошло, что мою соседку убили. Когда Женя уехала, я долго сидела в одиночестве и думала о том, что какая все-таки жизнь опасная штука. Вот так живешь, радуешься, получаешь от этой жизни какие-то удовольствия, а в голове должен стучать, знаете, такой маленький дятел: за все-то, дорогуша, тебе придется расплачиваться. Быть может, для того, чтобы расплата не была такой жестокой и страшной, и жить надо поспокойнее, поскромнее, что ли.

Вот как я живу, к примеру. Любовников у меня нет, шубы только две, причем одна старая, боюсь, ее уже моль побила, надо бы проверить. Питаюсь я тоже скромно, я вообще молочное люблю, поэтому и трачу на еду не так уж и много. Денег в банке немного, так, на черный день, всего-то пятьсот тысяч. Думаю, меня вот точно уж убивать не за что.

11. Январь 2024 г.

Вера

Мы с Эммой Карловной одели Олю как куклу! Походив по торговым центрам и примерив огромное количество одежды, мы купили ей только трикотаж, спортивную одежду, джинсы и обувь. Остальное же, женственное и роскошное, мы заказали у Эммы. Купили ткань, придумали фасон, вернее предложила нам свои варианты все-таки Эмма, и заказали зимние платья из кашемира, розового и голубого, летние из батиста с кружевами и китайской вышивкой, бархатный жакет, кружевную блузку с блестящими пуговицами.

Вы бы видели, как она изменилась, наша Оля! Во-первых, она за те полмесяца, что мы с ней проживали вместе, как бы отмылась; я следила за кожей ее лица, предлагала ей разные маски, но перед этим мы сходили к косметологу, которая почистила ей мордашку, сказала, чем мазать. И теперь – в новых джинсах и свитерах, с блестящими густыми волосами – моя Оля стала просто королевой. Прибавить к тому здоровый сон, и вы сами все поймете. Она успокоилась, хорошо спала, ела вкусную и полезную еду, словом все то, что проделывала со мной в свое время моя тетка, чтобы возродить меня к жизни, я применила к Оле, и результаты не заставили себя долго ждать.

Я искренне радовалась, когда видела эти перемены. Оля, конечно же, бесконечно благодарила меня за все то, что я для нее делала, но я не забывала напоминать ей, что все это делается на деньги Елены.

Мы вели тогда, прямо скажем, умеренный образ жизни. Единственно, что себе позволяли, это винишко на ночь, ну и курили потихоньку на балконе. Но теперь, когда я была не одна и когда рядом была моя новая подруга, присутствие которой придавало мне уверенности, меня потянуло на подвиги. И однажды мы рванули с ней в клуб. Это был известный столичный клуб, дорогой, с выступлением звезд, с шикарной публикой. Мы с Олей, разодетые в пух и прах, во всем сверкающем, вызывающем, не скрывая своих ног в тонких колготках, на высоких каблучках, с голыми плечами, распущенными волосами и ярким макияжем, просто с ума там сошли.

Мы выпили, конечно, и, оглушенные громкой ритмичной музыкой, танцевали, что-то там выкрикивали, как и все вокруг, да мы просто закружились, завихрились в этом праздничном водовороте, и нам было так хорошо, что мы и не заметили, как проснулись в какой-то чужой квартире, но не в гадюшнике каком, а в шикарном месте с блестящим паркетом, белыми диванами, красными пуфами, хотя и в полном бардаке. Повсюду были разбросаны вещи, бутылки, корки апельсинов, переполненные пепельницы…

Я спала, оказывается, на диване, прикрывшись пледом, а моя подружка Оленька свернулась калачиком в глубоком кресле, укутанная в зеленый махровый халат. К счастью, нас не изнасиловали, хотя и изрядно напоили. Двух своих кавалеров мы нашли в разных комнатах, они спали в обнимку с другими девушками…

Я долго не могла найти свою сумочку с деньгами, волновалась, что нас ограбили, но когда нашла (она завалилась за кресло), так обрадовалась, что чуть не заплакала.

Хозяина этой квартиры, как потом выяснилось, звали Германом. Красавчик. Сыночек какого-то крупного чиновника. Воспитанный, интеллигентный, он, проснувшись, начал перед нами дико извиняться за причиненные неудобства. Напоил нас кофе, хотел дать денег на такси, но я отказалась, сказала: нет проблем. И тогда он, с тяжелой головой, вызвался нас отвезти на своей машине.

Я снова хотела отказаться, но тут не выдержала Оля. Судя по всему, он понравился ей. Возможно, ей также хотелось, чтобы он увидел, где мы живем. Его друг так и не проснулся, поэтому мы с ним не смогли проститься. Девушки тоже не проснулись.

Герман посадил нас в свою шикарную тачку и повез домой.

– Вы живете на Арбате? Снимаете или у родственников?

– Мы живем здесь, – сказала Оля, и меня словно ударили по лицу. Не могу объяснить, почему мне это не понравилось. Ведь она сказала чистую правду, но все равно было неприятно. Ведь это я живу на Арбате, а она лишь у меня гостит. Хотя, с другой стороны, сейчас-то мы с ней жили там вместе.

Вероятно, для того чтобы проверить, не обманываем ли мы его, может быть это были просто наши понты, Герман попросился к нам в гости, сославшись на сушняк. Типа, хочет пить – сил нет. Тут уже был, что называется, мой выход. К счастью, хотя бы здесь Оля повела себя правильно, не высунулась как хозяйка квартиры.

Мы поднялись, впустили нашего гостя, и я с видом хозяйки метнулась в кухню, откуда принесла и ледяного соку, и минералки, и даже хрустальную миску с кубиками льда.

– Пей, Герман! – Я поставила все это холодное, утоляющее жажду великолепие перед ним и села напротив. Оля сидела чуть поодаль и не сводила с красавчика глаз. – Меня зовут Вера, если ты вдруг забыл, а это – Оля. И мы на самом деле живем здесь. Выбрались вот вчера первый раз в клуб… Выпили многовато, это правда. Я вообще не помню, как добирались до тебя… и парня этого, твоего друга, тоже не помню, как зовут…

Так, болтая ни о чем, мы провели вместе почти два часа, потом Герман попросил разрешения как-нибудь заглянуть к нам, мы обменялись номерами телефонов, и он уехал.

Оля моя влюбилась. Насмерть. Только и делала, что вспоминала клуб, Германа, умоляла меня снова отправиться туда в надежде встретить его там, да только мне что-то не хотелось. Мне не понравилось, что я не помнила, как мы добирались до квартиры Германа. Меня на это время словно выключили, как лампочку. Скорее всего, подмешали что-то в напитки. И это просто чудо какое-то, что нас не изнасиловали, не ограбили и не прибили где-нибудь в Выхино… Да, нам по-настоящему повезло, что на нашем пути оказался вполне себе благополучный Герман с другом. Да и девчонки им достались поласковее, видать, нас, с ними они и провели ночь, пока мы с Олей укладывались где попало. Непонятно было, зачем нас вообще взяли с собой.

Словом, убаюканная благополучием своей тетки, я не хотела этого терять. Нет-нет, больше никаких приключений, будем спокойно жить себе с Олей, учиться: я у Эммы, а Оля – у какого-нибудь известного парикмахера, стилиста, неважно. Потом я открою свое ателье или просто буду шить на дому, как Эмма, а Оля устроится работать в хороший дорогой салон красоты. И вот тогда, живя самостоятельно, пусть сама ходит в клубы, знакомится с парнями, развлекается. Это уже без меня. Вот такое решение я и приняла. И все сложилось бы самым благоприятным образом, если бы не одно событие, которое все поставило с ног на голову. Ну просто перепутало все мои мысли.

Однажды, когда Оли не было дома, мне позвонила наша консьержка и сказала, что меня спрашивает молодой человек. Когда я спустилась, то увидела Германа. Я сразу поняла, что он пришел к Оле. Что ж, может, это и неплохо, что и он тоже захотел увидеть Олю. Конечно, он ничего о ней не знает, и о том, что Оля имеет к этой квартире лишь косвенное отношение, тоже. Но если он, предположим, влюбится, то какая ему разница, из какой она семьи и все такое?

Вот говорю это сейчас и понимаю, что лукавлю. Да, конечно, все мы устроены где-то одинаково, и на подсознательном уровне воспринимаем все прошлое своего партнера, и нам всем далеко не все равно, кто рядом с нами. И когда Герман узнает все про Олю, может, и разочаруется в ней. Но я-то ему точно ничего не расскажу. Пусть думает, гадает, что нас связывает и почему, если мы не родственницы, но живем вместе, да еще в таком престижном месте. А будет задавать много вопросов, я найду, как ему ответить так, чтобы запутать окончательно, я не стану вставлять палки в колеса Оле. Пусть она будет счастлива.

Когда Герман поднялся в квартиру, я сказала, что Оли нет дома, но что она скоро вернется. Он кивнул, и тогда я предложила ему подождать Олю. Не отказался он и от кофе.

Мы сидели с ним, болтали, и вот когда он начал задавать мне вопросы, я поняла, насколько болтлива оказалась консьержка. То есть к тому времени, как Герман поднялся ко мне, он уже знал, кому принадлежит квартира, кем я являюсь хозяйке и кто такая Оля.

– Так вы просто подруги?

– Да. Но близкие подруги.

Он сидел напротив меня за столом, и я, любуясь его бледным лицом с большими темными глазами и копной блестящих волос, думала о том, что мальчик-то ну просто модель! Что ему бы в кино сниматься. Испытывала ли я тогда к нему что-то? Кроме восхищения его внешностью, ничего. Подумала, что вот ведь как бывает, этому молодому человеку Бог подарил такую волшебную породистую внешность да еще и хорошими генами наградил, богатыми родителями. А несчастная Оля моя мало того что сирота, так еще и бедна как церковная мышь. И тогда я поклялась себе, что сделаю для нее все возможное, чтобы помочь ей стать счастливой.

Еще промелькнула мысль, что Герман со своей любовью может помешать ей, станет отговаривать ее от учебы, скажет, что, когда женится на ней, ей и вовсе не придется работать, мол, средства есть. Вот такие дурные мысли поселились в моей голове, и я даже сама в какой-то момент почувствовала себя полной дурой. Да с чего я вообще взяла, что у него к Оле серьезные чувства? Они же не были толком знакомы! Ну не получил мальчик желаемого в ту пьяную ночь, решил добиться своего, может, на спор, а может, просто для галочки, они же, парни, такие, вот и пришел к ней. А тут я. А я ей не мамочка, глупые вопросы задавать не стану. И вообще это не моя жизнь.

– Скажи, а чем вы нас тогда напоили, что мы с Олей ничего не помним? Вроде не ограбили, не изнасиловали… – Я глупо улыбнулась.

– Да ничем таким… – пожал плечами Герман.

Меня так и подмывало спросить, что ему нужно от Оли, хотелось даже как-то предупредить его, чтобы он не сбивал ее с пути. Другими словами, я хотела ему дать понять, что за Олей есть я и моя тетка, что она не одна. Но ничего такого я ему, конечно, не сказала.

…Я очнулась уже в спальне, на моих голых коленях лежала голова Германа, и я перебирала его теплые темные пряди волос, гладила его по лицу, иногда склонялась, чтобы поцеловать в губы.

Как, как я тогда сразу же поверила в то, что Герман пришел ко мне, а не к Оле? Что ему понравилась я? Вероятно, просто он возник в моей жизни в тот момент, когда у меня никого не было, я не была влюблена, мне никто не нравился, кроме одного киноактера. К тому же я никогда не считала себя красивой. Ухоженной? Да. Хорошо одетой? Да. Но точно не красивой. Мое лицо незапоминающееся, даже Эмма как-то проговорилась, потом смутилась и сказала, что раз так, то я должна одеваться поярче, быть индивидуальностью.

Несомненно, в тот день, в клубе, где мы познакомились с Германом, я была яркой как зажигалка. Да и ноги у меня стройные, хоть и грудь маленькая.

Словом, этому парню пары комплиментов вполне хватило, чтобы уложить меня в койку. И так это быстро произошло! Мы же просто сидели на кухне и пили с ним кофе. Но то ли в квартире было так тихо, и мы были совсем одни, то ли от Германа исходила какая-то мужская энергия, не знаю, но я сразу же уступила ему, сразу.

У меня никогда еще не было таких приятных и ласковых мужчин. Он знал, как доставить девушке удовольствие. Я даже глаза не могла открыть, просто провалилась в какой-то теплый, полный наслаждения кокон, и мне не хотелось из него выбираться.

Мысль о том, что в любую минуту должна вернуться Оля, меня только возбуждала. Я не собиралась перед ней извиняться, это же не я пришла к Герману, а он ко мне. Это он меня выбрал, а не я, Оле все равно бы ничего не перепало. Так в чем моя вина? Но где-то в душе я все-таки надеялась, что Герман уйдет раньше прихода Оли, что они не пересекутся.

Однако я не собиралась молчать и знала: расскажу Оле всю правду, не стану обманывать. Пусть она не мечтает о нем, раз так уж все сложилось.

Не помню, как провожала Германа. У меня кружилась голова, я сама себя не понимала. После его ухода, когда я вышла из душа, плотно закутанная в махровый халат, словно скрывая даже от себя приятно изнывающее от мужских прикосновений тело, вернулась Оля. Пришла с покупками, веселая, бухнула на стол пакет с фруктами, улыбнулась мне. Как же ей шел этот оранжевый тон помады! А ведь она настоящая красавица!

Нет, в этот день я ничего ей не рассказала. Но когда она начала вспоминать Германа и пытаться уговорить меня хотя бы прогуляться возле его дома, я сделала вид, что меня это не очень-то интересует, и сменила тему, предложила ей посмотреть нашумевшее кино. И мы, поужинав рыбой, расположились на диване в гостиной, поставив между собой блюдо с грушами и клубникой.

Моя ложь начала медленно прорастать во мне, пуская корни в каждый уголок моего сознания. Я не хотела, не хотела делиться своим счастьем ни с кем.

12. Август 2024 г.

Женя

Соцсети, безусловно, могут много рассказать о человеке. Бесхитростная красавица Лариса Калинина делилась своими откровенными фото, где позировала с явным удовольствием, в полной мере осознавая свою красоту. Между откровенными фотографиями в купальниках или прозрачных одеждах, которыми она привлекала к себе внимание мужчин, встречались фото котят, щенков, огромных, подаренных ей любовниками букетов, сладостей. Было много простых, сделанных неумело, селфи в самых разных местах, но там, где было, по ее мнению, красиво. Это были рестораны, красивые уголки парков с цветниками, морские курорты, памятники архитектуры… Обыкновенная девушка, живущая в свое удовольствие.

Женя предполагала, что ее убили из-за ревности. Из-за жгучей, смертельной ревности. И что человек, который ее убил, либо имел свои ключи, либо каким-то образом сумел остаться в квартире незамеченным и, дождавшись, когда Лариса уснет, прирезал ее. И все-таки в эту формулу невозможно было поместить способ убийства, то количество ударов ножом, которые нанес убийца. Так яростно мог убивать человек, находящийся в состоянии шока, потрясения. Ну не мог убийца, проведя сколько-то времени в квартире и дожидаясь, пока жертва заснет, тихонько подкрасться к ней и вдруг начать колоть ее куда попало, словно в человека вселился дьявол…

Нет-нет, что-то там не так.

На фотографиях в фотоальбомах, которых на самом деле в квартире Ларисы оказалось достаточно много, она везде была одна, без мужчин. Иногда с подругой, о которой Жене рассказала соседка Марина Сергеевна Кузнецова.

Эта соседка, молодящаяся женщина лет шестидесяти в фиолетовом велюровом домашнем костюме, которая просила называть себя просто Мариной, а не Мариной Сергеевной, как ей больше подошло бы по возрасту, довольно подробно описала внешность подруги. И тогда Женя, рискуя навлечь на себя подозрение, решила сделать вид, что она знает, о какой именно подруге идет речь, и даже назвала ее Дашей. Она сделала это, чтобы соседка не сомневалась, что Женя является хорошей подругой самой Ларисы, а потому знает и других общих знакомых Калининой.

Судя по описанию, эта так называемая Даша на самом деле была полной противоположностью Ларисе. Нежнейшая и красивая Лариса и грубоватая, мужеподобная «Даша». Кто знает, что их связывало и какие между ними существовали отношения? Но «Дашу» эту надо было найти во что бы то ни стало.

Женя нашла лишь одну зацепку, на которую никто из экспертов или следователей не обратил внимания. Губная помада на полочке в ванной комнате темно-коричневого тона.

Женя позвала Реброва и попросила его взять помаду на экспертизу.

– Валера, пожалуйста, пусть посмотрят на отпечатки пальцев, сверят с пальчиками Ларисы, про ДНК я уж молчу, понимаю, что вряд ли кто займется этим дорогостоящим анализом. Но согласись, везде на фотографиях Лариса с розовыми губами. Причем все оттенки теплые, понимаешь? Без синюшности. Это ее стиль. Белая кожа, потому что пудра почти белая, я нашла в ее косметичке несколько пудр, и все светлые. Светло-коричневые тени, черная или коричневая тушь и нежно-розовая помада. Вот вам и Лариса Калинина.

Женя, едва только вошла в подъезд, обратила внимание на нестандартное оформление лестничной площадки первого этажа и лестницы. Афиши, расклеенные по стенам, которые она восприняла просто как украшение пространства, на самом деле оказались действующими, актуальными афишами маленького театра «Скорлупка», расположенного на первом этаже дома. И вход в него имелся только один – дверь подъезда, в котором проживала Лариса Калинина. И, как сообщила Жене соседка Марина, дверь эта вечерами бывала подолгу открыта для зрителей театра и не защищена до полуночи никакими домофонами или кодовыми замками. И жильцы не возмущались, многим вообще нравился театр, к тому же на них распространялась пятидесятипроцентная скидка на билеты. Словом, жильцы и театр жили дружно, никаких конфликтов никогда не было. Жильцам нравилось, что весь первый этаж был всегда чистый, стены украшены афишами и даже картинами самодеятельных художников, а у окна на площадке стояли кадки с растениями. Вот только для убийцы эта дверь была поистине волшебной, распахнутой и впускающей в себя пусть и небольшую, но все же толпу посторонних для этого дома людей. А поэтому вычислить, кто в ночь убийства проник в дом, было невозможно.

Однако, как потом выяснилось (это уже поработал с администрацией театра один из оперативников), в самом театре постоянно работают камеры. Вот это стало для следствия настоящим подарком. То есть следователю предоставлялась возможность увидеть всех, кто вошел в тот вечер в театр. Можно было подсчитать количество посадочных мест и сравнить с числом вошедших вечером в подъезд. Потом вычесть жильцов или их гостей – и вуаля: убийца обнаружен! Но это только теоретически.

– Не так уж много зрительных мест, – пожал плечами Ребров. – Посчитаем, проанализируем. Участкового подключим, он знает многих жильцов. А в театре, скорее всего, знают постоянных зрителей.

– Вот бы поскорее найти эту подругу Калининой. Она бы точно рассказала и о ее любовниках, и, может, о каких-то проблемах.

– Мы, конечно, посмотрим помаду, но сдается мне, что она сама рано или поздно объявится. А пока что установим за квартирой слежку, когда-нибудь сюда приедет какой-нибудь ее ухажер, допросим его. Может, и не один приедет…

– А где Журавлев? – спросила Женя, чувствуя, что краснеет. – Его что, на самом деле задержали?

– Да нет. Он занимается как раз поиском автора этих фотографий. Как ты понимаешь, для него это вопрос, что называется, жизни и смерти. Думаешь, он не переживает, зная, что и ты об этом тоже узнаешь?

– То есть он в курсе того, что ты расскажешь мне про это дело?

– Ну, мы не говорили конкретно об этом, но, думаю, он понимает, что такое скрыть невозможно. К тому же он знает, что я бываю у вас, что плотно общаюсь с Борисом. Нет, не думаю, что он надеется на то, что ты не узнаешь. Допускаю даже, что он рад был бы, если бы ты помогла нам всем в этом деле.

– Мог бы и сам позвонить и все рассказать, – буркнула Женя. – Вроде не чужие люди.

– Женя, ты вообще понимаешь, что говоришь? Когда все это произошло, ты вообще была не дома, вы были в ссоре с мужем. Павел, конечно же, об этом знал. И как ты думаешь, посмел бы он тебя в тот момент компрометировать, тревожить своими проблемами? Да я сам бы лично ему голову оторвал.

– Понятно. Но чтобы мне помочь ему, я хотела бы с ним встретиться и поговорить.

– Встретишься. Если хочешь, прямо сейчас поедем в отдел, он точно там, сидит за компьютером, ищет в интернете подобные шедевры, хочет вычислить автора.

– Он не найдет. Это невозможно. Ты знаешь, сколько в Москве фотографов?! Тысячи!

– И что же ты предлагаешь?

– Думаю, надо бы попытаться снять отпечатки пальцев с этих фотографий.

– Да что толку, если на них наверняка остались следы самой Ларисы, да еще огромного количества людей, задействованных в оформлении выставки? Разве что кто-то из них проходил по нашим делам. Вычислить автора этих фотографий невозможно.

– А можно, я сниму хотя бы один шедевр со стены? – спросила Женя, едва сдерживаясь, чтобы не возмутиться вслух тем, что фотографиями пока что никто всерьез не занимался. – Я в перчатках, если что.

– Валяй, – улыбнулся Ребров, поскольку на самом деле не верил в то, что, даже обнаружив автора фоторабот, они как-то продвинутся в расследовании. – Пашка тоже снимал, ничего не сказал…

Фотографий, аккуратнейшим способом приклеенных на пенокартон, было всего четыре, и все они были просто огромными, примерно метр на метр, и закрывали практически все пространство над изголовьем кровати.

Сюжет был везде похож: пара красивых полуодетых молодых людей, парень и девушка, демонстрирующих себя с явным удовольствием. Черно-белый, явно выигрышный, вариант. Настоящие художественные фото. И парень этот был точно Журавлев.

Женя, сняв первое же фото и осторожно опустив на кровать, перевернула его, и радости ее не было предела: на обороте была приклеена маленькая этикетка, где мелким шрифтом было написано «Михаил Лернер. 2019 г. Тел. +7***»!

– Ребров, ты только посмотри! Да ваших экспертов – на мыло!

– Ну ничего себе! – покачал головой потрясенный Ребров. – Но ведь Пашка-то тоже фотографировал здесь что-то…

– Да, ты говорил. Но какое фото именно снимал? Это?

– Кажется, да.

– Но тогда должен был тебе рассказать про этого Михаила Лернера. Ты сам-то, Валера, где в это время был, когда он возился с фотографиями?

– Письменный стол осматривал, в документах пытался что-то найти.

– Думаю, он увидел, конечно, эту наклейку и, скорее всего, именно ее и сфотографировал. Возможно, что-то вспомнил. Скажи, он вскоре после этого ушел?

– Ну да… Сказал, что ему кровь из носу нужно найти автора фотографий.

– Вот он и помчался искать этого Лернера, понятно? И тебе ничего не сказал знаешь почему?

– И почему же?

– Да потому что ему стало стыдно, он на самом деле что-то вспомнил.

– Да почему ему должно быть стыдно? Ну сфотографировался парень, и что с того?

Женя почувствовала себя снова неловко. И зачем она только вообще заговорила про Павла?!

– Просто там девятнадцатый год, вот он что-то и вспомнил… – вконец устыдилась своего вновь возникшего интереса к Журавлеву Женя. – Я неправильно выразилась. Ты прав, в этих фотографиях нет ничего стыдного, разве что Лариса эта – прос… Валера, все, не хочу больше об этом! Подождем, что расскажет сам Журавлев. Уверена, он найдет этого фотографа и все тебе расскажет. И дело не в том, что именно он там изображен, нет, просто мы сможем тогда узнать хотя бы что-то про саму Ларису Калинину. Может, этот фотограф знаком с ней.

– Женька, да не тушуйся ты так. Я понимаю твои чувства, думаю, на самом деле неприятно узнать, что твой парень встречается с проституткой, но, с другой стороны, он все-таки так и не стал твоим парнем, поскольку ты замужем, да и Калинина, возможно, не была проституткой, а просто девушкой легкого поведения. Так что прекрати тут краснеть, расслабься и постарайся распутать это дело. Если тебе тяжело, если ты не можешь…

– Мне не тяжело, Ребров. С чего ты взял? Вот возьму сейчас да и позвоню Журавлеву, спрошу, нашел он Лернера или нет.

И она тотчас набрала номер Павла. Поздоровалась как ни в чем не бывало и спросила про фотографа.

– Привет, Женечка. Да, нашел. Но только не в Москве. Он сам живет в Питере, мы поговорили с ним по телефону, я отправил ему снимок фотографии, спросил, когда они были сделаны и принимали ли участие в выставке. Но о результатах я расскажу вам с Ребровым все же не по телефону. Давайте встретимся…

Во время разговора Женя включила громкую связь, и Ребров кивком согласился с Женей назначить встречу в расположенном рядом с отделом кафе.

Вышли из квартиры, прихватив трофеи: помаду предполагаемой подруги Калининой, пару фотоальбомов и ту самую огромную фотографию, снятую со стены, чтобы проверить ее на отпечатки пальцев.

Женя высадила Реброва возле отдела, а сама пошла в кафе, чтобы заказать кофе. Журавлев был уже там. Она предполагала, что он может прийти раньше, и немного нервничала, не зная, как себя с ним вести, но именно в этот день, когда за плечами была ссора и примирение с мужем, она вдруг почувствовала себя защищенной. Причем защищенной именно Борисом. С Павлом они расстанутся, это понятно. Главное, чтобы ее пульс не учащался, когда она увидит его.

Но она заволновалась, заметив его сидящим за столиком возле окна. На нем был тонкий черный свитер, который шел ему и придавал всему его облику какой-то легкий трагизм в сочетании с романтизмом. Бледные полные губы, впалые щеки, синие глаза. Неудивительно, что профессиональный фотограф захотел сделать его своей моделью.

– Привет! – Она села напротив него. – Как дела?

Ничего глупее и спросить было невозможно. Разве непонятно, как ему сейчас тяжело?

– Ребров сейчас подойдет. Мы взяли эту фотографию, ну, ту, крайнюю, на которой наклейка, на экспертизу.

– Думаешь, найти там мои следы? – улыбнулся одними губами Павел. – Я тоже прикасался к ней в перчатках, как и вы с Ребровым.

– Скажи, но это точно там ты? – решила на всякий случай спросить Женя.

– Да, это я.

Как раз в эту минуту в кафе вошел Ребров. Мужчины поздоровались. К ним подошла официантка, Павел заказал всем кофе.

– Так вот, рассказываю. Поговорил я с этим Лернером. До этого нашел фото его самого в интернете. Он на самом деле профессиональный фотограф, живет в Питере. И, главное, увидев его, я вспомнил, когда, где и с кем я оказался в том доме… История удивительная. Итак. Это девятнадцатый год, август. Я был в отпуске и отдыхал в Лазаревском. Снял там квартиру в частном пансионате и целыми днями купался в море, ел да спал. Все. Так вот, моей соседкой по пансионату была одна девушка. Очень красивая, ну просто модель!

– Калинина… – невольно вырвалось у Жени.

– Мы, конечно, познакомились. И как не познакомиться, когда сидим за одним столиком, прогуливаемся по набережной, ну и все в таком духе. Она была одна, сказала, что приехала для того, чтобы отоспаться. Поэтому не взяла с собой своего парня. Понятное дело, что на пляже к ней постоянно кто-то клеился, за ней ухлестывали два парня из соседнего пансионата, они ей просто проходу не давали. Пришлось объяснить им, поговорить, слава богу, отстали. Но девушка была так хороша собой, у нее была такая фигурка, что за ней, когда мы с ней возвращались с пляжа, увязался еще один мужик, такой бородатый, интеллигентного типа, с дорогущим фотоаппаратом. Я и говорю ей: Лара, мол, подожди, пусть человек сделает твои фотографии, не наглый тип, нормальный такой, он просто не мог пройти мимо такой красоты. Ну, мы остановились, мужик представился профессиональным фотографом, сразу же дал нам свои визитки, и да, точно, его звали Миша. Михаил Лернер! Он сказал, что снимает квартиру в большом доме на первой линии, что там шикарный сад, много роз… Он засыпал Ларису комплиментами, сказал, что готовится к выставке в Москве, что эта выставка будет о любви, о страсти, ну и все такое. И что мы (он подумал, что мы пара) просто идеально подходим в качестве моделей. Я так понял, что он ходил по пляжу и искал красивых девушек и парней. Мы к тому времени уже сидели в кафе и пили вино. И погода была чудесная, и мы слегка опьянели, да и Лариса показалась мне еще красивее…

Женя почувствовала себя настоящей уродиной и даже опустила голову. Ей было невыносимо слышать такое. Надо же, какие комплименты отвешивает какой-то там проститутке!

– Короче, мы согласились, и он, этот Миша, заманив нас к себе в квартиру, где он обустроил большую комнату, превратив ее в студию, со светом, зонтом и все такое, фотографировал нас в разных позах несколько часов. Он сделал, как мне кажется, тысячу кадров! Только и слышно было: щелк, щелк… Он говорил, что ему сказочно повезло, что он встретил нас. И что, когда будет выставка, он непременно нам позвонит и пригласит. И ведь позвонил, пригласил, где-то в ноябре девятнадцатого года, но я же тогда работал в Кунцевском отделе, и у меня не было ни одной свободной минуты… Короче, не поехал.

– А Лариса? Вы с ней не продолжили знакомство, когда вернулись в Москву? – Ребров просто спас Женю, когда первый задал этот вопрос.

– Вы, верно, думаете, что речь идет о Ларисе Калининой, да?

– Может, Малининой? – Женя, закатив глаза, повернулась к окну и принялась рассматривать занавеску.

– Друзья мои, эту девушку на самом деле звали Лариса, да только это совсем другая Лариса. Ее фамилия Плохова. Лара Плохова. Я по этому поводу много шутил.

– Да она нарочно назвалась так, для прикола. – Женя вернулась в прежнее положение и теперь рассматривала Журавлева чуть ли не с ненавистью. Вот ведь дурак! А еще следователь! Как будто бы женщина не может назваться любой фамилией!

– Нет, не для прикола. Вы удивитесь, если я вам скажу, что она… наша коллега! Она следователь Лариса Плохова! Это другая Лариса, понимаете? Она работает в Замоскворецком отделении. И она точно там работала и работает, я уже проверил и даже позвонил ей!

– Ничего себе… – Ребров откинулся на спинку стула и вздохнул, как если бы ему предстояло теперь разгадать еще более сложную задачку.

Подошла официантка, принесла кофе. Женя сделала несколько глотков, обожгла губы.

– Да уж, Журавлев, удивил так удивил, – сказала она. – И как же эти фотографии оказались в квартире нашей Калининой?

– Она их просто украла. Об этом мне рассказал уже Лернер. После выставки, примерно через три дня, он заглянул на выставку, она проходила в одном культурном центре на Красной Пресне, и вдруг обнаружил исчезновение четырех работ! Охранники сказали, что приходила девушка, сказала, что она купила эти работы. Те, видимо, посмотрели, девушка-то с фотографий, и пропустили ее.

– Но как такое возможно?

– А как возможно было вынести в Праге с выставки фотографию Мэрилин Монро? А в Стокгольме вынесли гравюры и скульптуры самого Сальвадора Дали?! Да мало ли совершается краж? А здесь просто выставка фотографий не очень-то известного, хоть и безусловно талантливого, фотографа Лернера…

– То есть Калинина каким-то чудесным образом оказалась на этой выставке? Вы сами-то в это верите? – возмутилась Женя.

– Я думаю, что она увидела где-нибудь рекламу этой выставки, может в метро или в каком-нибудь журнале, увидела Ларису Плохову и узнала в ней себя! – сказал Павел. – Тоже, видать, задумалась: кто и где ее сфотографировал, но так и не вспомнила. Нашла этот центр, пришла туда, увидела эти фотографии и обомлела. Они ей так понравились, что она их украла. Привезла к себе и повесила над кроватью. Вот вам и вся история.

– Мальчики, тогда можно предположить, что Ларису Калинину убили по ошибке, вместо следователя! Нам надо срочно найти эту Плохову!

– Я звонил ей, она сейчас во Владимире, в командировке. Вот вернется, мы с ней встретимся и поговорим.

– Ты хотя бы предупредил ее, рассказал об убийстве Калининой? – спросил Ребров.

– Пришлось. Но она, скажу я тебе, не из пугливых.

– А я все равно постараюсь найти подружку Калининой. Конечно, мотив, связанный с работой следователя, более жизнеспособен, но мы же должны проверить все.

– За квартирой Калининой следят, видео с камер в театре просматривают, эксперты тоже работают… Дождемся результатов, там видно будет, – сказал Ребров. – Знаете что? Мне одного кофе как-то маловато. Журавлев, Женя, может, закажем себе супу?

13. Февраль 2024 г.

Оля

На День всех влюбленных случился большущий скандал. И дело, конечно, не в том, что Вера увела у меня парня. Да и не она увела, он сам к ней прилип, когда понял, что из нас двоих Вера – самая перспективная партия, пусть не в плане женитьбы, но все равно – потусоваться за ее счет, потянуть с нее деньги.

Все дело в том, что Герман не тот человек, за которого себя выдает. И никакого отношения к той квартире, куда нас с Верой тогда привезли после клуба (как и к машине, на которой он нас подвозил), он не имеет, равно как и его друг. Эта квартира принадлежит сестрам, двум девчонкам, которых мы с Верой приняли за шалав. А Герман – просто студент, нищий, скачущий по постелям богатеньких москвичек парнишка со смазливой внешностью. И ведь Вера это понимает, она умная, она не может этого не видеть и не понимать. Но с радостью покупает ему на теткины деньги одежду, водит по ресторанам и ловит каждый его взгляд, прислушивается ко всему, что он ей говорит. Конечно, ей хочется ему верить, ей было бы приятно осознавать, что она любима, но я-то вижу, какой он.

После того как я застала их вдвоем, вот просто пришла пораньше с учебы (да, кстати, Вера выполнила свое обещание, и теперь я обучаюсь у одного известного мастера-стилиста) на целых полтора часа, открыла дверь своими ключами и увидела эту парочку на диване в гостиной, Вера почувствовала себя, конечно, предательницей и обманщицей. Герман сразу сбежал, а я, чтобы предупредить поток ее извинений и, главное, не поссориться с ней и не потерять бесплатную крышу над головой и возможность учиться, постаралась успокоить ее и сказала, что нисколько на нее не сержусь. Что любовь, мол, это такое дело, никто не виноват в том, что кто-то выбрал другого. В нашем случае – другую. Ну влюбились эти двое, прекрасно! Наслаждайтесь, стройте свою жизнь, только меня не гоните. Вот такое было мое желание. И, что самое удивительное, я же на самом деле не злилась на нее. Даже представила себе, как они сблизились с этим прохвостом.

Но для начала я должна рассказать, как я узнала, кто такой Герман. Я просто пришла как-то вечером одна в тот самый клуб, поговорила с барменом, сказала, что ищу Германа, что он исчез, может с ним случилось что. Но на самом деле просто хотела узнать о нем хотя бы что-то помимо того, что он наплел нам с Верой в самом начале. Сказала бармену, не в меру, надо сказать, болтливому парню, что искала Германа в том доме, куда они нас с другом привезли, что подозреваю, что они напоили нас чем-то, описала девчонок…

Короче, наплела с три короба, но много и узнала. Оказывается, Герман не имеет к той шикарной квартире никакого отношения. Вот так я узнала про двух сестер, Марину и Катю И., прожигающих свои жизни в клубах и заливающих свою скуку алкоголем. Узнала, что их родители проживают за городом, что отец какая-то крупная шишка в Москве, что денег в семье немерено, вот девчонки и развлекаются. А Герман вовсю пользуется своей внешностью, пристраивается к таким вот «маринам» и «катям». Но между ними, видать, произошел какой-то конфликт, поговаривают, что Герман что-то там у девчонок украл, и ему, что называется, отказали от дома. И теперь он ищет, к кому прибиться. Что сам он проживает в общежитии, весь в долгах, и ему просто необходимо найти очередной финансовый источник. Вот почему, узнав все это и застав Веру с этим альфонсом, я вообще поблагодарила Бога за то, что он уберег меня от этой связи.

Вера плакала, рассказывая мне о своей любви к Герману. Просила прощения, что не сразу призналась в том, что они вместе. Рассказывала о своих страхах перед беременностью, поскольку в первый раз не предохранялась, что у нее в тот момент, когда Герман первый раз поцеловал ее, просто мозг отказал. И что она не подозревала, что такое с ней вообще может случиться.

– Я попала от него в зависимость, понимаешь? Это как болезнь. Ничего не могу с собой поделать. Мне хочется только одного – чтобы он всегда был рядом. Вот все понимаю, да и раньше еще догадалась, что у него нет ни денег, ни своего жилья… Все-таки я надеюсь, что он любит меня, и знаешь почему?

– Интересно, почему?

– Да потому что я – племянница состоятельной тети, и у меня у самой денег нет. Я хочу сказать, что в Москве есть по-настоящему богатые женщины, которые не просто могут сводить парня в ресторан или купить ему ботинки или джинсы, они могут подарить ему машину, квартиру… Вот поэтому я думаю, что он испытывает ко мне, в сущности к бедной сироте, настоящие чувства. И если это так, то, если он предложит мне выйти за него, я соглашусь не раздумывая.

И тут я, с трудом скрывая усмешку и поражаясь наивности своей подруги, напомнила ей о том, какого мнения о мужчинах придерживается сама тетка Елена.

– Не ты ли говорила мне, что твоя Елена постоянно твердит, что от мужиков только один вред и проблемы? Разве ты не понимаешь, что у нее глаз-алмаз, а твой Герман – это одна сплошная, просто-таки огромная, проблема?! Да ей стоит только взглянуть на него и задать пару вопросов, как сразу станет все ясно. И тогда она не только его выбросит за борт, но и тебя, дурищу, с ним заодно! Ты не боишься потерять ее расположение?

– Да, ты права, безусловно, думаешь, я не понимаю это? Но и ты кое-что забыла. Что бы ни говорила моя тетка, но сейчас-то она влюблена! А потому кому как не ей понять меня? Я влюблена, она влюблена. Мы обе – влюбленные женщины.

– Но не дуры же совсем! – воскликнула я в сердцах, рискуя оказаться самой из-за этих откровенных высказываний на улице. – Ты пойми, она имеет право ошибаться, у нее в отличие от тебя все есть. И если окажется, что сосед, с которым у нее шуры-муры, ей не подходит, разочарует ее, так что ж с того? Бросит она его и будет жить себе дальше, только в теплом доме или здесь, в квартире. Будет так же за завтраком кушать бутерброд с икрой…

– Какое у тебя жлобское понятие о богатстве и благополучии! – сверкнув злобно глазами, прошипела Вера. – Главное – икра, да? Да моя тетка не очень-то и любит икру.

– Вера, считай, что я тебе ничего не говорила…

Я, что называется, поджала хвост. И даже вышла из комнаты, чтобы положить конец разговору.

Но встречи Веры с Германом продолжились. Только теперь они от меня не прятались. Когда я была дома, просто запирались в спальне или же приглашали меня на кухню вместе поужинать или выпить кофе.

Какое счастье, думала я тогда, что моя так называемая любовь к этому парню прошла, как проходит насморк. Конечно, это была никакая не любовь, а просто увлечение. Я бы даже назвала это чувство синдромом собственницы. При мысли, что это красивое создание может принадлежать мне, у меня голова кружилась, я становилась словно пьяной.

Теперь же, когда я видела, как он вьется вокруг Веры, я стала испытывать к нему одно лишь презрение. Но и это старалась не особо показывать, чтобы своим отношением к нему не провоцировать его на желание вбить кол между нами, девочками. Пусть себе Вера живет как хочет. Это ее жизнь.

Но разве ж могла она знать, что случится на День святого Валентина? Конечно, встречаясь с Германом дома, Вера меньше всего хотела бы, чтобы их увидела Елена. И перед тем, как назначить свидание, всегда связывалась с тетей по телефону, болтала о том о сем, пытаясь узнать главное: не собирается ли та в Москву. Тетка всегда была в прекрасном расположении духа, подбадривала племянницу, обещала перевести деньги, была щедра и добра к ней, радовалась тому, что их подопечная, то бишь я, учится и делает определенные успехи. Хвалила и саму Веру, поскольку плотно общалась с Эммой Карловной, и та рассказывала ей об успехах своей ученицы.

Когда Вера спрашивала тетку, как у нее у самой дела, не собирается ли она замуж, то, хоть и говорила смехом, но в душе боялась, что Елена на самом деле вдруг возьмет да и выйдет замуж за соседа. И вот тогда жизнь Веры изменится. И кто знает, понравится ли этому ее новому мужу присутствие в квартире племянницы? А что, если и тетка попадет под влияние мужика и расстанется с Верой? Что, если она вдруг резко перестанет тратить на нее деньги? А денег много, если верить Вере, там один только пассивный доход с недвижимости составляет кругленькую сумму, не считая сбережений и прочих вложений. И этот старый хрыч, любовник теткин, тоже не дурак, понимает, с кем связался, и тоже облизывается на денежки потенциальной невесты.

Итак, наступил День святого Валентина. В тот день, когда все влюбленные поздравляли друг друга, я отправилась гулять. Точнее, я решила, что это и мой день, поскольку кто, как не я сама, меня любит, и решила сделать себе подарок. Отправилась в центр, походила по магазинам, купила теплый свитер, зимние замшевые сапожки на меху, помаду, духи, благо деньги у меня были – Вера заранее выдала мне приличную сумму, с тем чтобы я оставила их с Германом на целый день одних в квартире.

Короче, пока я бродила по городу, делала покупки, отогревалась в кино и в кафешках, мои молодые развлекались, как потом выяснилось, на полную катушку. Уверенные в том, что я точно не вернусь до вечера и не помешаю им, они наслаждались друг другом, выпивкой, курили прямо в постели, ели…

И вот за этим занятием их, голых и пьяных, и застала тетка Елена.

Я не присутствовала там, поэтому ничего не видела и не слышала, я появилась, как и обещала, в семь вечера, продрогшая, нагруженная пакетами с покупками, вошла, открыв дверь своими ключами, и первое, что меня поразило, это тишина. Ну прямо-таки какая-то траурная тишина. И резкий запах химических препаратов для уборки.

На кухне я нашла растрепанную, с зареванным лицом Веру. Увидев меня, она бросилась мне на шею и разрыдалась. Сказала, что неожиданно, без предупреждения, нагрянула тетка и застала их с Германом в постели.

– Ты знаешь, мне показалось, что ее взбесило не то, что мы оба голые, а то, что мы, как свиньи (она так и выразилась!), жрем на египетских простынях, испачкали постель вином, раздавленными ягодами… Ты бы слышала, как моя тетка умеет материться! Там что ни фраза – бомба! Может, она вообще сидела? Или вообще тетка – авторитет и жирует за счет общака?

Вера, глотая слезы, все вспоминала и вспоминала пережитый ею ужас вторжения тетки. Как Герман, застигнутый врасплох, долго не мог попасть ногой в штанину джинсов, как сбежал, прихватив одежду, в подъезд, где и одевался… Как тетка пронеслась по квартире как фурия и сказала, что такого больше не потерпит, что «и меня выгонит, и тебя, между прочим, – всех!».

И тогда мы решили ее убить.

14. Август 2024 г.

Журавлев

Что стало с моей памятью, не понимаю. Как, ну как я мог забыть, где, в каких декорациях и кто меня сфотографировал? И девушку забыл напрочь. А ведь она была невероятно красива. Я сказал ей еще тогда, в Лазаревском, что ей место на сцене или на экране, но не за столом следователя в Следственном комитете. На что она лишь улыбнулась, и тогда я понял, что подобное ей говорят, вероятно, каждый день. Ну да, я не был оригинален. Причем во всем. Потому что, как и все те, кто пытался приставать к ней на море, тоже был бы не прочь закрутить с ней роман. Кстати, она тоже, пройдясь по моей внешности, заметила, что и я мог бы стать артистом, будь посмелее.

Вот интересно, что она имела в виду? Посмелее… Это что, был намек? Быть может, ей хотелось, чтобы я находился рядом с ней не только как сосед или телохранитель, но и как более близкий знакомый? Но я-то поверил ей, когда она сказала, что приехала на море с единственной целью – отдохнуть и, главное, выспаться. К тому же она сразу же, во время нашего знакомства, сказала, словно предупредила, что приехала одна, не взяв с собой друга. Если честно, то мне как-то даже не понравилось, что она сказала про своего парня как про вещь, типа специально не взяла с собой книгу, планшет, куртку…

Разве тем самым она не дала мне понять, что не одна, что занята, что у нее есть мужчина? Вот почему я целую неделю, что мы провели практически вместе, лишь любовался ею, представляя, как мог бы провести свой отпуск, будь Лара более сговорчивой, что ли.

Девушка она была, несомненно, умная, но уж точно не болтушка. Из нее слова не вытянешь. Это мне приходилось развлекать ее разными историями из своей жизни, анекдотами, смешить, дурачиться. Мы, двое серьезных людей, за плечами которых был опыт адской работы в Следственном комитете, в Лазаревском превратились в детей. И этот фотограф, увязавшийся за нами, стал частью нашего бесшабашного веселого отдыха. Мы с удовольствием позировали ему в его студии, даже не задумываясь о том, где могут всплыть наши фотографии. Да разве ж нам могло прийти в голову, что наши сияющие лица и, главное, застывшие в чувственных позах обнаженные тела будут выставлены напоказ в Москве, на выставке, и что мне придется увидеть эти черно-белые шедевры на месте преступления, где зарезали проститутку?!

Думаю, именно само место преступления и заблокировало мою память, словно запрещая мне даже думать о том, когда и где были сделаны эти снимки. Да разве ж я мог как-то связать это убийство со следователем Ларой, с которой познакомился пять лет тому назад на море? Да и память моя, на которую я сейчас как бы грешу, на самом деле не подвела меня: ведь когда я увидел мертвую девушку, я не сразу и понял, что на фотографиях именно она.

Конечно, смерть меняет внешность, несомненно. Возможно, цвет волос Калининой отличался от оттенка волос Лары Плоховой. Но, глядя на покойницу, у меня точно не возникло чувство, будто бы я ее где-то уже видел.

Вот почему мне стало не по себе, когда себя-то я узнал! Да, это был точно я.

Возможно, если бы не фамилия фотографа, которую я прочел на обратной стороне фотографии, я бы не скоро еще вспомнил Лазаревское и нашу фотосессию. Но, к счастью, вспомнил. Вообще все вспомнил и успокоился. Конечно, я понимал, что Ребров не станет молчать, что об убийстве Калининой и моей возможной связи если и не с самим убийством, то с ней самой, уже очень скоро станет известно Жене. Но почему-то, вместо того чтобы огорчиться, я, наоборот, как будто бы даже обрадовался.

Связь с проституткой – это ли не отличный повод окончательно порвать с Женей? Наш роман оказался разрушительным для ее семейных отношений. Конечно, я понимал, что никакого будущего у нас нет, и старался как можно чаще думать об этом, словно убеждая самого себя. И больно было слышать от Реброва, что Женя ушла из дома. Бросила Бориса, взяла Мишу и уехала в неизвестном направлении. Конечно, это скандал, это боль обоих супругов. И именно себя я считал виновным в этой семейной драме.

Я не должен был поддаваться своим чувствам, не должен был обнадеживать Женю. Я – взрослый мужчина, которому было позволено бывать в гостеприимном доме Бронниковых, поступил мерзко, соблазнив, по сути, жену хозяина. Кроме того, я поставил в неловкое положение самого Реброва, который поначалу вроде как и принял нашу с Женей сторону, возможно предположив, что у нас все серьезно, а потом устыдился своего попустительства. Ведь это с его легкой руки произошло наше с Борисом знакомство. Это с ним я впервые попал в этот дом, в эту семью, которую сам же, получается, и начал разрушать.

Но, с другой стороны, я же чувствовал, как Женя тянется ко мне. И вместо того, чтобы с самого начала сдержаться и не поддаться своим чувствам, остудить свою вспыхнувшую к ней страсть, зацеловал ее там, в парке…

С этого все и началось. Разве мог я тогда подумать о том, что стану причиной ее разрыва с мужем, глубокой ссоры, что разрушу такую прекрасную семью? Конечно, будь ее мужем не Борис Бронников, стопроцентный мужчина, влюбленный в свою жену и просто заслуживающий уважения человек, а какой-нибудь негодяй, увел бы ее из семьи сразу же, вот приехал бы за ней, взял за руку и забрал с ребенком.

Но Борис Бронников… Быть может, именно его величина, харизма, мужская красота и великодушие послужили причиной того, что я в какой-то момент почувствовал себя даже гордым и счастливым при мысли, что Женя ему предпочла меня. И как же хорошо, что люди еще не научились читать мысли друг друга! Если бы Женя почувствовала это, если бы мои мысли перетекли к ней, она тотчас бы бросила меня, запрезирала бы насмерть.

Да, я чувствовал себя виновным в ее ссоре с мужем. Не зная никаких подробностей ее ухода и боясь расспрашивать об этом Валеру, я испытывал сложные чувства и не мог принять решение: найти ли Женю и привезти ее с Мишей к себе домой, тем самым дав ей понять, что теперь мы вместе, или же попробовать вместе с Ребровым вернуть ее домой, к Борису.

И тут случается это убийство, и на месте преступления вся наша опергруппа, следователи, прокурор, ну просто все видят меня в обнимку с жертвой! У всех в глазах вопрос: это правда ты, Паша?

Конечно, меня допросили, вот только допрос длился всего несколько минут. Я так и не вспомнил, где и когда меня могли заснять в обнимку с этой красивой девушкой.

– Паша, ты не должен сейчас думать о Женьке, о том, что она подумает о тебе. – Как же хорошо Валера чувствовал тогда меня. – Ты должен сейчас позаботиться о себе. Постарайся ты уже, наконец, вспомнить, где и при каких обстоятельствах познакомился с этой Калининой…

Вот я и вспомнил, лишь когда снял со стены фотографию. Только Реброву пока не стал ничего говорить. Видел, как он переживает за меня, как пытается помочь мне, как сразу же, с легкостью, предположил, что это фотомонтаж. Но эксперты довольно быстро дали ответ: фотографии настоящие. Правда, свое заключение они сделали уже после того, как я вспомнил Лернера.

Я одного не сразу понял: зачем Ребров так спешил забрать одну из четырех фотографий из лаборатории, чтобы вернуть на место преступления? Это потом до меня дошло: он хотел показать их Жене, все четыре. Хотел, чтобы, вероятно, она, увидев меня с другой девушкой, остыла ко мне, да, именно чтобы остудить ее. Потом, правда, одну фотографию (точно не знаю, какую, хотя какая разница?) он снова вернул в лабораторию, в тот самый день, когда они с Женей приехали в Москву для встречи со мной.

Получается, что он забирал ее еще до того, как над ней поработали эксперты. Ну, Ребров, ну жук!

Итак, они приехали в Москву, где должны были встретиться со мной в кафе, Валера тогда отправился в отдел, чтобы отнести в кабинет вещдоки для последующей передачи в лабораторию (по второму разу злополучную фотографию, помаду и альбомы с квартиры Калининой), а Женя первая пришла в кафе, где я их уже ждал.

Волновался ли я тогда? Да, очень. В какой-то момент я вдруг и сам поверил в то, что грешен в связи с проституткой Калининой. Во всяком случае, об этом просто кричало мое искаженное чувством вины лицо.

– Привет! – Она села напротив меня. – Как дела?

Да лучше всех! Как же еще? Помнится, она все же спросила, словно надеясь на чудо, мол, это точно ты на фотографиях?

Но мы недолго оставались вдвоем, быстро вернулся Ребров, и я смог наконец рассказать о своем отдыхе в Лазаревском. Конечно, первое желание Реброва было встретиться с Ларой Плоховой и поговорить.

Я обманул их с Женькой, сказав, что она сейчас во Владимире, в командировке. «Вот вернется, мы с ней встретимся и поговорим». Я хотел сам первый поговорить с ней и рассказать обо всем, что случилось. Мне это было важно.

Женя выглядела прекрасно и казалась вполне спокойной и даже умиротворенной. Конечно, Ребров успел мне уже отзвониться и сообщить о том, что они с Борисом помирились и Женя вернулась домой. Я, с одной стороны, был рад этому обстоятельству, но с другой – не знал, как теперь все будет с Женей.

Во время обеда Женя спокойно поделилась со мной хорошей новостью – теперь Борис не станет препятствовать тому, чтобы она помогала Реброву в его расследованиях. Она сказала это таким тоном, как если бы получила диплом юриста, с достоинством, как если бы отвоевала у мужа право на определенную свободу.

Я улыбнулся ей. Что еще мог сделать?

Женя с Ребровым ушли, им предстояло поехать в лабораторию, чтобы там дождаться результатов экспертизы, связанной с отпечатками на помаде, с тем чтобы потом попробовать найти след принадлежности к определенному человеку. Если окажется, что женщина, которой принадлежит эта помада, каким-то образом засветилась своими пальчиками в базе, то мы бы нашли близкую подругу Ларисы Калининой.

А я помчался к Ларе Плоховой в Замоскворецкий отдел.

Ларе шла форма. Но, конечно, я увидел перед собой уже не ту загорелую, в открытых платьях или купальнике курортную красотку, а просто красивую молодую женщину. Она встретила меня с улыбкой.

– Привет, Паша! Ужасно рада тебя видеть! – Она вышла из-за стола, и мы обнялись. От ее волос пахло духами. – Садись. Хочешь чаю?

Я отказался. Смотрел на нее и спрашивал себя: она на самом деле такая спокойная или только делает вид? Я же отправил ей на телефон кучу фотографий с места преступления! Она что, не поняла, что Калинину убили явно по ошибке, и мишенью должна была быть сама Лара?

– Слушай, какие шикарные снимки! Да я бы и сама не отказалась повесить их в своей спальне. Вот буду старушкой, взгляну на них и вспомню наше с тобой Лазаревское, этого симпатягу фотографа Мишу Лернера… Как же было тогда хорошо! Спокойно! И знаешь, я даже рада, что у нас не было никакого романа, что мы просто наслаждались морем, теплом, вином… Роман бы все усложнил.

– Ты находишь? – только и сказал я, в душе, конечно, жалея о том, что не усложнил наш отдых. – Ты видела фотографии самой Калининой? Я имею в виду живой, я взял их из альбома.

– Да. На самом деле, очень похожа на меня. Но с чего ты решил, что нас перепутали, что должны были убить меня?

– Да не то что решил, нет, просто предположил. – Говоря это, я и сам почувствовал себя неуверенно. А вдруг я ошибаюсь, как и Ребров с Женей? Да мало ли причин убить молодую и красивую женщину. Вот, совсем недавно же убили Валентину Троицкую, маникюршу – просто из ревности! Хотя нет, там было еще кое-что… посерьезнее[2]. Да о Ларе Плоховой никто бы и не вспомнил, как и не узнал бы, что она – точная копия Калининой, и мысли бы даже не возникло, что, убивая Калинину, убили не того человека. Но подсказка была налицо – фотографии. Быть может, именно это обстоятельство и спасет жизнь Ларе Плоховой! Нет-нет, он все правильно сделал, что приехал, чтобы предупредить ее.

– Да ладно, Паша, не обижайся на меня… Просто, знаешь, мне с тех пор, как я работаю здесь, постоянно кто-то угрожает. А как иначе, если я нахожу преступников, если не беру взятки? Понимаю, ты хочешь меня спросить, не подозреваю ли я кого-нибудь? Даже и не знаю… Есть у меня несколько дел, но в большинстве своем они раскрыты, причем я собрала неоспоримые доказательства, там все без вариантов… Это я к тому, что теперь от меня ничего не зависит, суд будет все решать.

– Может, кто-то вышел по УДО и теперь хочет тебе отомстить?

– Думаешь, я после твоего звонка не проверяла? Нет, ничего такого нет.

– Тогда, может, какое-нибудь свежее дело? Может, ты подозреваешь кого-то, может, подобралась совсем близко? Лара, прошу тебя, отнесись к этому серьезно!

– Ну, есть у меня одно дело. Убийство. Представляешь, у себя на даче в Жаворонках убита женщина. Ее фамилия Погодкина. Две недели тому назад. И убили ее, вот как и твою Калинину, – зарезали ночью в постели, кололи куда придется… Но ни шума, ни криков о помощи соседи не слышали. Женщина она небедная, и первым подозреваемым был как раз ее сосед, вдовец Шаров. Во-первых, на месте преступления нашли нож, обыкновенный кухонный нож с отпечатками пальцев как раз этого самого соседа, во-вторых, как раз накануне убийства он провел вечер у Погодкиной, есть свидетели. Соседка в окно видела, как они сидели за столом, выпивали, смеялись, звучала музыка. Причем эти встречи носили уже постоянный характер. Ну и, в-третьих, пропали драгоценности женщины, и одно кольцо нашли как раз в доме этого соседа, оно застряло в ковре, в кистях. Честно говоря, даже не представляю, как это кольцо могло запутаться в кистях. Вот явная подстава, причем действовали очень грубо и глупо.

Соседи говорят, что у них был роман, Шаров жениться вроде бы на ней собирался, во всяком случае мечтал об этом, хитрый такой мужичок, себе на уме, но женщина эта, Елена Ивановна, не собиралась оформлять отношения. И даже съезжаться не хотела. Так, во всяком случае, говорили не только соседи, но и ее племянница Вера, которую она, поскольку была бездетной, взяла из интерната, да и все, кто ее знал. Мы были в ее московской квартире, на Арбате, там такая, знаешь, квартира, на велосипеде можно кататься…

– У нее пропало всего одно кольцо?

– Нет, конечно. Племянница говорит, что пропали все драгоценности, что были на даче, хранились в спальне в шкатулке на туалетном столике. Конечно, малая часть. Остальное находилось в квартире, Вера сама мне показала. Там много чего ценного. Кроме того, как я поняла: настоящие драгоценности Погодкина хранила в ячейке банка.

– И что сосед?

– Отрицает, конечно, все. Он в шоке. Пожилой человек. Напуган сильно.

– Тебе не показалось, что…

– …что слишком уж все гладко? Да? И нож с отпечатками его пальцев на месте преступления, и кольцо дома… Да, конечно, его подставили. Может, кто-то на моем месте и ухватился бы за этого Шарова, заставил бы признаться, но только не я. Есть у меня в запасе одна версия. Дело в том, что помимо племянницы Веры Голубевой в квартире Погодкиной на Арбате проживает еще одна девушка, Оля Чеснокова. Они подруги. Причем обе интернатские, сироты, но из разных интернатов. Они познакомились в этом году зимой, в электричке, когда Вера возвращалась как раз из Жаворонков, где они со своей теткой отмечали новогодние праздники, а Оля эта гостила у хозяев квартиры, где снимала комнату. Вера мне все откровенно рассказала, как они познакомились. Что она ехала домой с сумками, набитыми закусками и выпивкой, что она сама предложила Оле скоротать время, угостила ее коньяком. Так и познакомились. Оказалось, что Оле государство выделило непригодное для проживания жилье, – и это чистая правда, мои люди потом все проверили, – обманули сиротку, там действительно жить невозможно. Оля эта парикмахер средней руки, я так поняла, но Вера с теткой оплачивали ее учебу у какого-то там крутого мастера. А Вера, племянница, швея, она учится у одной известной портнихи, я даже слышала о ней раньше, ее зовут Эмма Карловна… Я просто хочу сказать, что девчонки эти учатся своему ремеслу, проживают вместе в квартире этой тетки, и все-то у них отлично. Кроме того, у каждой из них есть как бы свое алиби. Они не были вместе на момент убийства, то есть это не такое алиби, которое они подтвердили бы друг другу, помогли бы. Нет. Вера вечером накануне убийства Погодкиной приехала к своей учительнице-портнихе Эмме Карловне, и они до ночи шили какую-то сложную блузку. Я сама лично была у этой Эммы, познакомилась с ней, очаровательная женщина! Я ей, кстати, тоже кое-что заказала. Так вот, она утверждает, что Вера была у нее в ту ночь, что заночевала. Кроме того, есть свидетельница, которая пришла к портнихе чуть ли не за полночь, чтобы заказать, кажется, бархатный жакет, и она видела Веру. Я отправила помощника, чтобы он встретился с этой дамой. Та все подтвердила. Кроме того, мы проверили камеры на доме Эммы Карловны – Вера точно никуда не отлучалась до самого утра.

– Вера – наследница? – спросил я.

– Да. Причем единственная. Но ей вот точно не было смысла убивать тетку, которая давала ей все, что ей хотелось. И денег не жалела, и позволяла жить в Москве, не тревожила ее, поскольку ей нравилось жить в своем доме за городом. Да и отношения у них были прекрасные.

– А Оля?

– Оля. Вот о ней и хотела поговорить. Оля в отличие от Веры совсем одна, у нее нет родственников. И она полностью зависела от Веры. И ей, казалось бы, уж точно не было интереса убивать Елену Ивановну. И алиби у нее тоже есть: в вечер, когда была убита женщина, Оля была в кино, ходила на «Мастера и Маргариту». И билет есть, правда электронный. Но мне это даже и понравилось, что именно электронный, купленный незадолго до убийства, то есть она как бы не готовила себе заранее алиби, нет… И камеры возле кинотеатра показали, что она была там. Но кое-что меня все-таки насторожило. Первое – это то, что после кино она просто где-то там гуляла и вспомнить не может, где именно, и второе – в спальне, где была убита женщина, я видела электрический обогреватель, причем он был включен, когда туда приехала полиция. Понимаешь, дом большой, там газовый котел, в доме, даже если прохладно летом, если дождь, к примеру, и неуютно, всегда можно его включить, а в спальне этот обогреватель… Подумала: а вдруг убийца нарочно включил его, чтобы тело подольше не остывало, чтобы сложнее было установить время смерти? Это первое.

– Постой. Представь себе, что у тебя большой дом. У Погодкиной большой дом?

– Да, большой.

– Ты бы стала включать котел, чтобы отапливать весь дом, если тебе нужно всего лишь согреть одну комнату – спальню?

– Ну это да… Ты прав. Я бы включила электрический обогреватель.

– Так вот. Теперь второе – эта Оля во время допроса потеряла сознание. Так переволновалась.

– А кто обнаружил тело?

– Женщина, которая каждое утро приносит Погодкиной молоко. Долго не могла достучаться, пошла к соседу, разбудила его, у него был ключ, Погодкина сама ему дала на всякий случай. Вот он и открыл дверь.

– Так ты сама кого из них подозреваешь? Я имею в виду в убийстве этой тетки?

– Трудно пока сказать. Вроде бы Шаров, но что-то я сомневаюсь. Говорю же, слишком уж все гладко и глупо. Зачем ему было оставлять на месте преступления нож с отпечатками пальцев? Правда, Вера, племянница убитой, сразу сказала, что подозревает соседа, который спаивал тетю и прямо-таки настаивал на том, чтобы они поженились. Что на этой почве они ссорились, ей Погодкина сама якобы рассказывала, и, может быть, такая же ссора произошла накануне убийства. Может, тетка эта, по словам все той же племянницы, острая на язычок, унизила Шарова, опустила, сказав, что они не ровня и она никогда не выйдет за него, и он, пьяный, не выдержал да и зарезал ее. Но она была убита в своей постели… Больше нигде в доме крови нет. Это один вариант. Теперь про племянницу и ее подружку.

Я разговаривала с консьержкой в их доме, женщиной умной и наблюдательной. И знаешь, что она мне рассказала? Что в феврале, на День святого Валентина, в квартире этой Елены Ивановны был настоящий скандал. Что Погодкина выгнала из квартиры голого парня, любовника своей племянницы. Его звали Герман. Консьержка говорит, что парень красивый, что зачастил к Вере, именно к Вере, что наводило на определенные мысли, типа положил глаз на богатую наследницу. Вот я и подумала: а что, если при всей своей щедрости к племяннице и ее подруге эта Елена Ивановна была девчонкам как кость в горле и запрещала встречаться с парнями? Учиться – пожалуйста, вот вам денежки. Одеваться, вкусно кушать – пожалуйста. Но водить парней запрещала. У Погодкиной могли быть свои жизненные принципы, понимаешь, поэтому она и сама-то, будучи вдовой, не доверяла мужчинам и не собиралась связывать себя узами брака. Боялась, что ее новый муж укокошит ее, это я так, рассуждаю просто. Может, ей было просто неприятно, что в ее квартире девчонки проводят время с парнями… Короче, она им мешала, понимаешь? И тогда они решили ее убить. Или же попросили об этом того же Германа. Но мы проверили – у Германа железное алиби, он вообще весь месяц провел в Питере, у своей новой подружки, которая старше его лет этак на двадцать пять… Подружку зовут Зося Перлова, это известная художница, и они реально собираются пожениться, эта Зося купила уже свадебное платье…

– Но скандал был в феврале, а Погодкину убили две недели тому назад. Почему так долго ждали?

– Паша, ты меня удивляешь! – засмеялась Лара. – Как будто бы это так просто – вот взять да и убить. Надо же спланировать, найти исполнителя. Думаю, что после скандала девчонкам во что бы то ни стало нужно было добиться того, чтобы тетка простила Веру, чтобы все успокоились, понимаешь? Мужики мужиками, а голову они не теряли, понимали, что, пока дают деньги, надо бы закончить учебу, устроиться как-то. А заодно и усыпить бдительность тетки. Она же не дура, эта тетка. Она тоже понимала, что пригрела на груди единственную свою наследницу, неплохую, в общем-то, девочку. Может, тоже переживала, что была так груба с ней и выгнала парня из постели в чем мать родила… Может, сгоряча завещание хотела переписать, а потом поняла, что дело-то молодое, что это не преступление – встречаться с парнем…

– Так завещание существует?

– Да. Написано давно, и там все предельно ясно: Погодкина на самом деле все свое имущество, недвижимость, акции, деньги, украшения, картины – все оставляет Вере Голубевой.

– Так, а ты-то здесь при чем? Почему ты вспомнила про это дело?

– Подумала, что если это Ольга, предположим, убила Погодкину по просьбе Веры, то что ей стоило, когда она почувствовала, что я подозреваю ее, устранить и меня? Ведь это мое дело, я его веду. И это я оказалась такой въедливой и слежу за Ольгой, все жду, когда она проколется где-нибудь. А не будет меня, тут же повесят убийство на пенсионера Шарова, чем убьют его, безусловно, – он не выдержит всего этого ада, – закроют дело, и все.

– Я хочу познакомиться с этими сладкими девочками, – сказал я, заинтригованный этим делом. – Вот интересно, если убийство Калининой – действительно дело их рук, как они отреагируют, если увидят тебя живой?

15. Август 2024 г.

Женя

Раньше, когда Женя долгое время проводила вне дома, в Москве или еще дальше, занимаясь делами, связанными с расследованиями, то чувствовала себя напряженной, подчас неуверенной в себе, и это придавало всем ее действиям какую-то нехорошую легкость, легковесность, как если бы она, приподнявшись над реальностью, на самом деле не испытывала никакого страха. Как если бы действовала во сне. Она никогда и никому не признавалась в этих своих состояниях, даже Наташе, с которой они были дружны, поскольку опасалась ее насмешки. И вот только теперь, после крупной ссоры с мужем и особенно после примирения, и видя его желание понять ее и разделить ее желания, поддержать, она словно опустилась на землю. И вся ее жизнь моментально наполнилась каким-то особенным смыслом. Может, ей это и показалось, что теперь Борис стал относиться к ней более серьезно, но что-то в них обоих изменилось явно к лучшему.

И если, укрывшись в доме Тонечки, Женя спрашивала себя, как теперь они будут общаться с Павлом и будут ли вообще, то теперь она точно знала, что будут, и что никакого напряжения это у нее уже не вызовет. Она проверила себя еще там, в кафе, куда пришла чуть раньше Реброва и увидела Журавлева. Она словно перешагнула не порог кафе, а какой-то барьер, и оказалась в несколько другом измерении их отношений. Они останутся друзьями. И Реброву она скажет, чтобы тот ни в коем случае не планировал убедить Павла перевестись в другой отдел. Они отлично понимают друг друга, и работать вместе, втроем, ей будет куда приятнее, поскольку теперь она чувствует себя более сильной и независимой от своих прежних чувств к Павлу.

Она спрашивала себя: уж не помогло ли ей в ее работе над собой убийство Калининой, точнее та вспыхнувшая в ней в первые минуты этого знания ревность, тотчас переросшая в презрение к мужчине, поставившему ее, Женю, в ряд доступных женщин. Возможно. Да только она никому об этом не расскажет. Больше того, теперь, когда ее привлекли к расследованию, она сделает все возможное, чтобы помочь Павлу очиститься от подозрений, и Женя постарается найти убийцу Ларисы. А уж теперь, когда она узнала, что на фотографии вовсе и не Лариса Калинина, а следователь Следственного комитета Лариса Плохова, им всем будет проще искать мотив.

– Ребров, у меня предложение, – сказала Женя, устав от утомительного ожидания результатов дактилоскопической экспертизы. Она уже больше двух часов скучала в кабинете Реброва, не зная, чем себя занять. – Вы с Павлом займитесь этой Плоховой, а я все-таки буду продолжать заниматься окружением Калининой. Нет, ты не подумай, что я навязываю тебе свой план, ничего подобного, просто мне, человеку непрофессиональному, будет куда проще заниматься версией, связанной с убийством именно Калининой, чем вести разговоры со следователем Плоховой. Глядишь, найдем подружку жертвы, я поговорю с ней, постараюсь собрать информацию, потом обязательно появится кто-нибудь из ее поклонников, может и мужчины расскажут что-то полезное, что поможет понять, кто и за что мог ее убить.

– Надеюсь, ты решила именно так распределить наши роли не из-за ревности? – хохотнул Ребров. – Плохова не так уж и плоха! Красотка!

Женя швырнула в него «Уголовно-процессуальным кодексом Российской Федерации».

Было выпито уже много чая и кофе, съедена коробка зефира и пачка печенья. Ребров, в отличие от Жени, работал, что-то там писал за своим столом, Женя играла в телефоне, просматривала новости, видео.

Наконец пришла информация от экспертов: отпечатки пальцев на помаде принадлежат Маргарите Пироговой, 29 лет, нигде не работающей, проживающей по такому-то адресу, номер мобильного телефона… Гражданка Пирогова три года тому назад подозревалась в краже часов у гражданина Полубояринова В. К. Потом этот гражданин забрал свое заявление, нашел свои часы.

Женя несколько раз внимательнейшим образом прочла текст заключения.

– Валера, это только мне показалось, что эта самая Маргарита Пирогова вела примерно такой же образ жизни, что и ее подружка Лариса Калинина?

– Потому что она нигде не работает? Не обращай внимания. Не все работают официально. Может, она числится каким-нибудь администратором в гостинице или буфетчицей, и зарплату ей выдают в конверте, чтобы налоги не платить. Так что, прежде чем делать такие выводы, неплохо было бы встретиться с этой Маргаритой.

– Да это все понятно. Просто представила себе, как она обчистила клиента… Ладно, проверим! Ребров, пожелай мне удачи!

– Женя, не устану повторять: будь осторожна. Постарайся не выдать себя, пусть эта особа не догадывается, что ты имеешь отношение к расследованию. Кто знает, может, это она и есть убийца?

– Ребров, да если бы ты предполагал такое, то ни за что бы не отпустил меня, да еще и Борису бы позвонил. Сам-то веришь в такую версию? Сидишь такой спокойный, разомлевший от чая… Не дрейфь! Все будет хорошо! Не в первый же раз отправляюсь заводить новые знакомства со свидетелями.

Женя, вернувшись в машину, набрала номер Пироговой и вдруг остановилась, замерла, прислушиваясь к биению сердца. Пока еще не нажала на кнопку вызова…

Когда-то давно, когда она работала на своих родственников, сестру Марту и зятя Григория, в том самом доме, который потом и был продан братьям Бронниковым, и была в довольно близких и доверительных отношениях с практичной и крепко стоящей на ногах Мартой, она переняла от нее много, как ей казалось, полезного. Это были какие-то житейские хитрости, принципы, закономерности, выверенные опытом, которые иногда значительно облегчали жизнь, помогали решить какие-то проблемы. И главное, что уяснила для себя юная и неопытная Женя, это роль денег в жизни каждого человека. Большая роль, важная, животрепещущая, и, когда хочешь расположить к себе человека или, наоборот, расстаться с ним, сделать так, чтобы он вообще ушел из своей жизни, придумай причину, непременно связанную с деньгами. Деньги – как козырная карта в игре под названием «жизнь». И, твердо это усвоив, она была потрясена поступком Марты, казалось бы довольно экономной, расчетливой и бережливой женщины, которая, внезапно круто поднявшись и перебравшись на Рублевку, но оставив Женю без работы, позаботилась о ней иначе и с невероятным великодушием – они с Григорием подарили ей одну из своих квартир на проспекте Мира. И сработало! Этот щедрый подарок смягчил ситуацию. И Женя, оставшись без работы, без средств, которые большей своей частью копились на покупку квартиры, внезапно стала обладательницей собственного жилья! Вот что сделали деньги, пусть и в квартирном эквиваленте. Правда, у Марты было условие: Женя должна была половину накопленных денег передать матери, начавшей новую жизнь с новым мужем.

Почему она вспомнила Марту и ее козырь во всех вопросах? Да потому что, для того чтобы познакомиться с незнакомым человеком, чтобы расположить его к себе, можно как раз воспользоваться денежной темой. Но воспользоваться таким образом, чтобы осчастливить его, пусть хотя бы на пять минут. Одно дело, если, позвонив Пироговой, сказать ей, что ты являешься подругой Ларисы Калининой, которая поручила тебе забрать одолженные когда-то там у нее деньги, то есть напомнить ей о долге. И совсем другое, когда, позвонив, ты скажешь молодой женщине, что ты хотела вернуть Ларисе какие-то там деньги, но Лариса куда-то пропала, телефон ее не отвечает, и поэтому ты решила действовать через Пирогову.

Первое, на что отреагирует Пирогова, это деньги. Деньги, которые надо вернуть Ларисе. Она не сразу сообразит, откуда у Жени ее номер. И она сразу же поверит, что Женя и Лариса были знакомыми. И не просто знакомыми, а подругами, раз Калинина одолжила ей, к примеру, пятьдесят тысяч рублей. И вот по реакции Пироговой Женя может понять, знает ли та о ее смерти или нет.

Главное здесь – добиться встречи с Пироговой. Посмотреть ей в глаза. А потом признается, что знает про убийство. И что теперь не понимает, как поступить, что делать. И, главное, не подозревает ли Маргарита кого-нибудь в смерти подруги? И с этой минуты они уже будут не чужими людьми, их свяжут Лариса и ее смерть. И про пятьдесят тысяч Пирогова потом и не вспомнит.

Всегда, когда Жене надо было познакомиться и войти в доверие к незнакомому человеку, она страшно волновалась, хотя и не подавала виду. Пусть и Борис, и Ребров с Павлом думают, что ей это дается легко. На самом же деле чаще всего она знакомилась с людьми самым нелепейшим образом, плела первое, что взбредет в голову, и умирала от страха быть разоблаченной.

Действовала экспромтом, но не из-за уверенности в себе, а скорее из страха. Это как бросаться в ледяную воду, потому что необходимо.

Но сейчас она решила подготовиться, порепетировать свой разговор. И когда уже была готова, позвонила. Не была уверена, что номер правильный, кто знает, с какого времени он находится в базе? Возможно, ей ответит вовсе и не Пирогова.

– Рита? Пирогова? – спросила Женя, когда трубку взяли и она услышала вопросительное «да?».

– Да, кто это?

Женя подумала, что сейчас Пирогова бросит трубку, приняв ее звонок как предложение кредита или чего-нибудь в этом духе.

– Я по поводу Ларисы Калининой звоню.

Наступила пауза. Потом голос спросил:

– В смысле?

– Она попросила меня кое-что вам передать. Мы могли бы встретиться?

– Передать? Странно… Ну ладно.

И они договорились о встрече.

Встретившись в кафе неподалеку от дома, где жила Маргарита, не сговариваясь, обе заказали воду без газа.

Маргарита Пирогова на самом деле оказалась немного мужиковатой, грубоватой молодой женщиной. Женя, уже заранее успев рассмотреть ее хорошенько на фотографиях в альбомах Ларисы, пыталась найти в ней хоть что-то от женщины. Разве что плавные движения? Длинные ресницы, накрашенные губы?

На Рите были черные джинсы, фиолетовая рубашка, черные сандалии на плоской подошве. Коротко стриженные темные волосы, черные глаза. Да, помада того же тона, что и та, с которой работали эксперты.

Начав с темы возвращения долга и заинтриговав Риту, Женя уже очень быстро сдалась.

– Рита… Я на самом деле собиралась ей вернуть деньги, хотела договориться с ней о встрече, но так и не дозвонилась…

– Вероятно, она была не одна, – саркастически заметила Рита и, вздернув голову, уставилась на потолок кафе, где проплывали движущиеся тени деревьев. Кафе представляло собой стеклянный аквариум, окруженный деревьями и кустами. Женя подумала, что Маргарита, наверное, часто бывает здесь, заказывает кофе, может завтракает сырниками или блинами. Интересно, какая она, эта Рита? И в каких отношениях была с Ларисой.

– …приехала к ней на «Павелецкую». – Женя намеренно произнесла название этого ориентира, чтобы окончательно усыпить бдительность Пироговой и та поверила бы ей. – И там от соседки узнала, что Лару убили.

– Что?! – громко, чуть ли не во весь свой низкий голос воскликнула Пирогова. – Что вы такое говорите?

– Ее убили. Зарезали вчера ночью.

«Вот сейчас она спросит, – подумала с ужасом Женя, – откуда у меня ее номер телефона».

Но Пирогова уже по уши провалилась в тему убийства. Она была потрясена, глаза мгновенно наполнились слезами.

– Да как же это так? Как? За что? Кто? И как вы узнали об этом?

– Говорю же, соседка сказала…

– А что вы там делали?

– Хотела ей вернуть долг.

– Ах да, вы же говорили… Но это точно? Может, мы говорим не о моей Ларисе?

Женя молча смотрела на Риту, стараясь, чтобы это молчание было многозначительным, весомым.

– Когда вы в последний раз видели ее? – спросила Женя.

– Неделю тому назад. И мы с ней крепко поссорились. Понимаете, Лара… Как бы это вам сказать… Она красивая девушка, очень красивая. Я договорилась с одним человеком, чтобы ее посмотрели в качестве модели. Но там же работать надо. Для начала она должна была позировать одному известному фотографу, чтобы подготовить ее портфолио. Я была уверена, что у нее все получится. Но она… Она не видела в этом смысла. Боже мой, я уже говорю о ней в прошедшем времени… Послушайте, как вас там, Женя… Ущипните, что ли, меня! Да неужели ее убили? Бред какой-то! Кто? За что?

– Знать бы… – прошептала Женя, чувствуя, как на нее накатывается страх и неуверенность. В любую минуту ее могут прижать к стенке и спросить, кто она такая! – Соседка говорит, что ее изрезали всю… Кто-то, видать, сильно разозлился на нее. И этот кто-то – уже был в ее квартире, когда она легла спать. То есть я хочу сказать, что она знала своего убийцу и доверяла ему.

– Ну какая же она дура! Запуталась в мужиках! Я предлагала ей начать новую жизнь, порвать со всеми мужчинами… они же все женатые! Женщина в наше время должна иметь ремесло, профессию, чтобы содержать себя. Нельзя, это опасно, полагаться только на мужчину. Сегодня-то он есть, а завтра нет. И я поражаюсь тому количеству дураков, которые приходили к ней как по расписанию. Вы же понимаете, что Лара не была проституткой. Ей просто нравился такой образ жизни. Она не видела смысла работать, когда ей все как бы падало с неба.

– Вы знали кого-нибудь из ее любовников?

– Нет! Откуда? В последний раз, когда я была у нее, я очень уж сильно на нее разозлилась, разговор был не из приятных. Я, типа, пыталась спасти заблудшую душу. Но это ее выражение. Да, я на самом деле пыталась ей помочь и вытащить ее из этого болота. Говорила, что добром это ее занятие не кончится. Что мужчины – они как существа с другой планеты, нам их не понять. Это я намекала ей на ревность, которая может ее погубить. Я не знаю, в курсе ли были ее друзья о том… Словом, мне приснился нехороший сон, понимаете? Как будто бы мы с Ларой в лесу, она идет впереди меня, я окликаю ее, а она не останавливается. И вдруг исчезает. Словно ее и не было. Тропинка есть, деревья есть, а ее самой нет. Я кричу, зову ее… Но я ее так и не нашла. Проснулась, перекрестилась, оделась и поехала к ней. Начала этот разговор, уже, кстати, не первый. Я часто думала о том, что случится, если какой-нибудь мужчина влюбится в нее по-настоящему, приревнует к другому или другим, узнает вообще о существовании целого конвейера ее любовников… Мужики – они же звери. Животные. Предположим, этот человек настолько был влюблен, что потерял голову, подарил ей что-то значительное, дорогое, может даже успел развестись с женой и готов был бросить детей ради Лары, и тут вдруг он узнает, что у нее куча мужиков… В тот момент, когда он узнает об этом, уж не знаю, что должно произойти, когда на него все это свалится, прольется ядовитым дождем… Он хватает нож и убивает ее… Может, так?

– Знать бы, – повторила Женя едва слышно. – Но почему вы предлагали ей стать именно моделью?

– Да потому что она и есть модель! Вы же видели фотографии над ее кроватью? Вы не могли не заметить, насколько профессионально они сделаны. Это просто бомбические фото. Какой-то известный фотограф разместил их на своей персональной выставке в каком-то престижном культурном центре здесь, в Москве. Лара выкупила их и повесила над кроватью. Вот лично на меня эти фотографии произвели невероятное впечатление. И меня осенило – вот как она может зарабатывать себе на жизнь! Стать моделью. И продавать свое право быть изображенной, а не продавать конкретно свое тело. Да, она не была проституткой, но это она так считала, да и мне хотелось в это верить, но на самом-то деле она была именно проституткой! Может, она и не брала почасовую оплату за свои услуги, но мужики ей платили!

Тут Рита, на которую волной накатил весь ужас потери, закрыла лицо руками и заплакала, замотала головой.

– Вы уверены, что на фотографиях изображена именно Лара? – рискнула Женя задать этот вопрос.

Пирогова достала из сумочки бумажный носовой платок и промокнула лицо.

– В смысле? – Она смотрела на Женю с недоумением, как если бы ей сказали, что ее подруга фантом или кукла. Она буквально онемела от этого вопроса. – Как это?

– Дело в том, что на фотографиях совершенно другая женщина, но удивительным образом похожая на нее. Лара не рассказывала вам, где и при каких обстоятельствах она оказалась на этих фотографиях и кто этот мужчина?

– Сказала, что познакомилась где-то с фотографом, я сейчас фамилию не вспомню, конечно, какая-то немецкая, кажется… Типа Вагнера. И он предложил ей сделать ее портфолио. Она пришла в его студию, а там уже был этот красивый парень. Они позировали ему несколько часов. Вот так и появились эти фото. Но никакого портфолио он ей не сделал, да и денег не заплатил за то, что она позволила себя снимать, да и о выставке узнала случайно, вроде в интернете рекламу увидела. Да, у меня есть подозрение, что она хоть и сказала, что выкупила эти фотографии, но я не удивилась бы, если бы узнала, что она их попросту украла с выставки. Думаю, может, поэтому она в душе посмеивалась над моей идеей сделать из нее модель? Словно этот Вагнер, не заплатив ей, обманув ее, подпортил общее впечатление Лары о фотографах в принципе.

– Фамилия фотографа Лернер. Рита, ау! – И Женя, чтобы привлечь ее внимание, подняла руку и несколько раз кастаньеточно щелкнула в воздухе пальцами. – Вы как будто бы не услышали меня: это не Лара на фотографиях. Там совсем другая девушка.

– Вы что-то путаете, Женя. У меня что, глаз, что ли, нет?

– Лара сама рассказывала мне, что на самом деле украла эти снимки с выставки, потому что изображенная на них девушка была точной ее копией, – сказала Женя, – как сестра-близнец. Она совершенно случайно увидела одну из фотографий в интернете, где как раз рекламировали выставку. Она пришла туда, увидела фотографии и решила, что они должны быть у нее.

– Странно… Что же она мне об этом не рассказала? – Пирогова словно обиделась на свою покойную подругу.

– Рита, пожалуйста, давайте подумаем, кто и за что мог убить Ларочку? Не знаю, как вы, а я лично не верю, что полиция найдет убийцу. Откуда им, посторонним людям, знать, сколько у нее было любовников и кто бы мог ей желать зла? К тому же ее смерть совсем не обязательно может быть связана с мужчинами. Лара была человеком конфликтным…

Какая грубая работа! Женя нарочно ляпнула эту фразу в надежде, что Рита либо опровергнет это, либо согласится и вспомнит, с кем у Ларисы был конфликт, ссора.

– Да я бы не сказала, что она была такая уж конфликтная. Но могла, конечно, взорваться, если ее гладили против шерстки… Ну и покуражиться любила.

– Это как?

– К примеру, она терпеть не могла продавщиц, хотя сама же и выбешивала их, когда ей было скучно. Она любила изводить этих девчонок, проводя в примерочной кабинке не один час… Да, иногда находила на нее эта дурость.

– А почему?

– Думаю, это связано с одной историей… Когда-то она стала свидетельницей одной омерзительной сцены, когда продавщица издевалась над пожилой покупательницей. Да и ее саму тоже не раз унижали, когда ей хотелось что-нибудь примерить, а покупать она не собиралась. Денег не было. Не знаю, правда это или нет, потому что меня вот лично никто и никогда в магазинах не унижал. А может, она сама когда-то работала продавщицей в магазине, и ей досталось от покупателей? Но не продавщица же ее убила! К тому же, может, она и любила поиздеваться над этими продавщицами, помучить их, но никогда не уходила из магазина без покупок. Нет-нет, ее не могли убить из-за подобного пустяка.

– Может, она поссорилась с кем-то накануне?

– Говорю же, мы с ней не виделись примерно неделю. Ну с кем она могла поссориться? Ей какой-то мастер кран менял в ванной комнате. Она сама купила ужасно дорогой кран, пригласила мастера, и ей не понравилось, как он сделал свою работу. Она обматерила его, сказала, что у него руки не из того места растут, выгнала его и не заплатила (слава богу, Гриша пришел и сделал все бесплатно). Но за это тоже не убивают. К тому же вряд ли она впустила бы его к себе второй раз. Она перед тем, как открыть дверь, всегда смотрит в глазок, это точно. А когда ее убили?

– Ночью, говорю же. Вроде Лариса сама впустила убийцу, то есть она знала его. Но то ли он сам остался в квартире, и она этого не заметила и легла спать, либо позволила ему остаться, и он ночью напал на нее.

– Нет, это чушь! Она если бы и оставила кого, то только близкого ей мужчину. Вы хотите сказать, что она впустила к себе любовника, легла с ним спать, а ночью он взял да и зарезал ее? Это чушь какая-то.

– Ну да. Дождался, когда она уснет, и набросился на нее. Скажите, кто еще мог к ней зайти запросто? Может, кто из соседей?

– Ну, соседям она, конечно, доверяла. Всегда говорила мне, что с соседями нужно дружить. Когда уезжала надолго, оставляла ключи соседке, чтобы та поливала растения, присматривала за квартирой.

– Так может… – начала Женя, но потом поняла, что выводы она может сделать и не озвучивая их свидетельнице. О том, что надо бы проверить, у кого Калинина хранила запасные ключи, она скажет Реброву. – Скажите, у Лары есть родители, кто-то из близких? Надо бы сообщить о смерти.

– Да, у нее есть мама. Знаете, простая такая женщина, живет в маленьком городке где-то в Подмосковье, работает почтальоном. Лара помогала ей, отправляла деньги, это я точно знаю. Думаю, в телефоне есть ее номер. Может, полицейские уже связались с ней, позвонили, сообщили.

– Может, она была беременная? – на всякий случай спросила Женя.

Почему бы и не спросить, тем более что Ребров не сообщил ей пока о результатах вскрытия Калининой.

– О нет, это невозможно. Вернее, в принципе, такое было бы возможно, но уж за этим Ларочка всегда следила, сами понимаете. При таком образе жизни надо тщательно следить за собой, вовремя принимать таблетки. Знаю, что у Лары был свой гинеколог, Марина Зимина, они подруги. У нее свой кабинет на Шаболовке. Так вот, она ходила к ней постоянно, проверялась.

– Зачем? Ведь есть же тесты… – не поняла Женя.

– Я не про беременность уже. Лара страшно боялась подцепить какую-нибудь болезнь или грибок. Ведь она встречалась с женатыми мужчинами, а кто знает, говорила она мне, какие у них жены? Может, у жен есть любовники, и они могут заразить… Словом, у Лары был пунктик. Она же понимала, что если она заболеет сама, то заразит всю свою компанию, и на этом все ее любовные истории закончатся.

– Но виноват-то будет тот, кто заразил ее. – Женя была уже окончательно сбита с толку.

– Понимаете, я могу только предполагать, конечно, что, говоря мне о женах, она лукавила. Думаю, она имела в виду кого-то конкретно, понимаете?

Женя вдруг поймала себя на том, что, войдя в роль, разговаривает с Пироговой о Ларисе Калининой как действительно об их общей знакомой. Такое странное это было чувство. Вот только степень чувствительности, горя у них разная.

Продолжая играть роль подружки Калининой, Женя договорилась с Ритой, что они будут делиться новостями. Уже в машине, приходя в себя после напряженного разговора с Пироговой, Женя подумала о том, что, если бы не бомбическая новость об убийстве подруги, Маргарита вела бы себя иначе и непременно заинтересовалась, кто она такая, при каких обстоятельствах Лариса одолжила Жене такую крупную сумму денег, словом, разговор мог бы закончиться полным провалом. Но все прошло вроде бы ровно, более-менее спокойно.

Теперь Пирогова наверняка рванет к Ларисе, захочет сама лично переговорить с соседкой, проходящей по делу свидетельницей Мариной Кузнецовой. Самой Жене туда ехать не было смысла, она позвонила Реброву и сообщила ему о том, где Калинина хранила запасные ключи от квартиры.

Ребров сказал, что сам лично поедет к свидетельнице и допросит ее. Возможно, ключи пропали. И если это так, надо будет выяснить, кто заходил к Кузнецовой незадолго до убийства Калининой.

Кроме того, пока еще не удалось переговорить с еще одним соседом по этажу. Женя снова позвонила Реброву, чтобы узнать, кто он, кем работает.

Оказалось, что его зовут Григорий Соснов, он работает охранником на каком-то строительном складе в промышленной зоне.

Женя перезвонила Пироговой.

– Рита, извините, что беспокою…

Рита Пирогова была явно не дома, до Жени доносились какие-то голоса, гул. Возможно, она была либо в автобусе, либо в каком-то общественном месте, в метро. Мчалась на «Павелецкую», чтобы самой лично услышать убийственную новость о смерти подруги.

– Рита, а что сосед? Кажется, его зовут Григорий. Быть может, он кого-то видел или что-то знает? Они ладили с Ларой?

Пирогова охотно отвечала на вопросы.

– Гришка-то? Он хороший парень, да, они ладили. Он захаживал к ней, вернее нет… Не так. Когда ей нужно было помочь по хозяйству, ну, там, что-то прибить, починить или перекрыть воду, скажем, Гриша был просто незаменим. Однажды у нее чуть не случился пожар, заискрила проводка… Так вот, он ее спас! Все починил, купил новый толстый провод, провел через всю квартиру. Это Лара мне рассказывала. А то как включит одновременно и электрический чайник, и духовку, и стиральную машинку, так у нее срабатывает предохранитель, и свет вырубается! А теперь у нее все в порядке!

И, воскликнув, Рита сразу же замолчала, Женя услышала всхлипы в телефоне. Да оно и понятно. Как жутко прозвучала эта фраза, что у Лары теперь все в порядке. Ну вот, теперь и она называет Калинину Ларой. Даже не Ларисой, а именно Ларой, как ее близкая подруга Пирогова.

– Гриша не женат?

– Нет. Он холостой. Ну, бывают у него женщины, конечно, не без этого. Он вообще такой общительный, веселый мужичок. Его послушаешь, настроение поднимается. Кажется, что он может решить все проблемы мгновенно! Иногда мы с Ларой зовем его мистером Обещалкиным!

– Почему?

– Да это все несерьезно. Ну, например, пообещает прийти вечером, что-то там сделать по хозяйству, может прийти через пару дней… Если дело не срочное, Лара не злилась, но если что-то важное, вот как раз когда надо было починить проводку, она сильно на него разозлилась, что он не пришел вовремя. Намечалась даже крупная ссора. Но потом все как-то само собой разрешилось. И Гришка пришел, проводку починил, и Лара успокоилась и больше на него не злилась.

– А как вы об этом узнали?

– Они на двоих бутылку коньяку распили, он сам купил и коньяк, и фрукты, позвал ее к себе в гости. Откуда я знаю? Да я приехала к ней, она обещала мне подарить свои туфли и свитер, а ее дома не было, вот как раз тогда она и была у соседа. Я позвонила, дверь открыл Гриша, они усадили меня за стол, угостили. Потом он еще бегал в магазин, только уже за водкой.

– Понятно.

– Да, я бы тоже так сказала, но… Понимаете… Короче, меня кое-что напрягло. Мне показалось, что они… что между ними что-то было в тот вечер. Меня и без того бесило, что Лариса ведет такой вот образ жизни, что совсем о себе не думает, не любит себя, вот как я даже скажу. А тут… Связь с соседом, охранником. Так опуститься!

– С чего вы решили, что между ними что-то было?

– Во-первых, Гриша этот казался напуганным, растерянным, и мне он был точно не рад, словно я им помешала, но это ладно. Лара. У нее было розовое лицо, волосы слегка растрепанные, и выглядела она какой-то расслабленной и даже как будто счастливой, вот что удивительно! Я понимаю, конечно, она коньяк пила, и все такое. Но в воздухе было какое-то сексуальное электричество. И когда я, посидев с ними немного, уехала (Лара, кстати, так и не вспомнила ни про туфли, ни про свитер), она оставалась еще там. И мне это тоже не понравилось. А потом как-то, словно в подтверждение моих предположений, я услышала от нее кое-что про Гришу, типа он теперь ручной. Что-то в этом роде. Типа, она приручила его, и теперь он готов для нее на все. Известное дело, как она могла его приручить. Если бы речь шла о деньгах… Но она и до этого хорошо оплачивала его труд. И тогда я поняла, что речь о другом, просто она время от времени пользуется его услугами. Или же, наоборот, он пользуется. Короче, когда ей бывает скучно, она довольно весело проводит с ним время. Думаю, она зачастила к Зиминой именно после этого случая…

Своим, может, и правдивым, но циничным и безжалостным дополнением к портрету подруги Пирогова уничтожила в череде Жениных представлений о Калининой последние теплые и романтические краски ее образа. Даже трагизм, связанный с ее смертью, куда-то улетучился, уступив место какой-то брезгливости. И это притом что Женя и соседа-то не видела, но вот как-то сразу приняла на веру, что он – человек чуть ли не низшего сорта. И все потому, что не в состоянии подарить красивой женщине бриллианты или квартиру, что способен только починить электропроводку да заменить кран.

Женя ужаснулась своим же чувствам. И потому решила во что бы то ни стало встретиться с Григорием, поговорить с ним об убитой Ларисе и попытаться найти ответы теперь уже на свои вопросы.

Но сегодня она туда не поедет. К встрече надо подготовиться. Позвонить Марине, второй соседке, и постараться выяснить, когда этот Григорий будет дома. Все-таки соседи – золотые свидетели. Зачастую знают о человеке куда больше, чем ближайшие родственники.

Позвонил Борис, сказал, что все его дела на сегодня закончились и они могут пообедать вместе. Добавил, что у него для Жени приготовлен сюрприз.

И вот снова она испытала напряжение. Что за сюрприз? Как-то быстро произошло их перемирие, слишком много нежности было в нем и любви, и Женя испугалась. Что будет теперь? И, задавая себе этот вопрос, она вдруг поняла, чего она точно боится: развода. Боится, что с нежной улыбкой Борис, испытавший много боли из-за ее бегства, мог не простить ее и все это время обдумывал развод и его последствия. И вот теперь с улыбкой положит перед ней какие-нибудь бумаги, вернее всего лишь одну бумагу – заявление о разводе. Это и будет «сюрпризом».

Но что теперь поделаешь?

Женя сказала, что подъедет.

Входила в полумрак ресторана, чувствуя, как у нее зажаты плечи. Никак не могла расслабиться. Вошла, остановилась, чтобы осмотреться. В глубине зала увидела сидящего к ней в профиль Бориса, он был не один, спиной к Жене сидел мужчина.

Она узнала его. И почувствовала, как в глазах ее потемнело. Журавлев.

Что задумал Борис? Решил устроить разборки? Или у нее уже мания преследования? Какая же сильная отрава эти стыд и чувство вины!

– Паша, а вот и Женечка! Привет, моя дорогая! – Борис привстал со своего места, чтобы поцеловать жену.

– Привет еще раз! – довольно спокойно поприветствовал ее Павел. В отличие от нее, он не нервничал, и Женя осторожно предположила, что никаких разборок или серьезных разговоров как бы не предвидится.

– У Паши для тебя припасена настоящая бомба!

Теперь она смотрела Павлу прямо в глаза, как бы спрашивая: что это вы здесь задумали?

– Да ты садись, милая! – Борис отодвинул стул, помогая ей сесть за стол.

– Женя, я встречался с Плоховой.

– Хорошо, – сказала она, не совсем еще осознавая, кто такая Плохова. Понадобилось несколько секунд, чтобы она поняла, что речь идет об уехавшей в командировку женщине-следователе Ларисе Плоховой, той самой красотке, вдохновившей фотографа Лернера, которая оказалась невероятным образом похожа на убитую Лару Калинину. – И как прошла встреча? Она уже вернулась из командировки, да?

– Женя, она никуда не уезжала, просто я хотел сам поговорить с ней, предупредить, что убить хотели, может, ее…

И Журавлев рассказал ей об убийстве какой-то там женщины на даче в Жаворонках, гражданке Погодкиной, ее племяннице с подругой, взятом под стражу пенсионере, которого подозревают в убийстве соседки…

Присутствие мужа мешало Жене сосредоточиться. Подошла официантка, Женя посмотрела на Бориса, чтобы он помог ей с выбором, и он, прекрасно зная вкус супруги, безошибочно заказал все самое ее любимое – цыпленка, салат и мороженое.

– Паша, но какое отношение это убийство имеет к Калининой?

– Женечка, что-то ты нюх потеряла! – воскликнул отчего-то довольный Борис. – Как же ты не понимаешь? Эти девчонки, убив тетку-благодетельницу, когда поняли, что их подозревают, несмотря на отлично подготовленное алиби, и что эта девушка-следователь Плохова не поведется на подставленного ими соседа-пенсионера, которому они подкинули кольцо, не говоря уже про нож с отпечатками его пальцев, решили убить и ее!

– Да нет, это-то я понимаю… Но даже если учесть, что эти две девушки и похожи, как можно было их спутать? Одна живет в районе Павелецкого вокзала, это я о жертве, а другая, Плохова, где, Паша?

– На «ВДНХ».

– Если эти девчонки решили убить следователя, то, наверное, они проследили бы за ней. Хотя…

Женя тряхнула головой и даже выпрямила спину, словно таким образом могла бы привести в порядок мысли и чувства.

– Паша, но если девушек Ларис на самом деле спутали, то нам надо как можно скорее получить фотографии других девушек, монстров-убийц, чтобы проверить, не заглядывали ли они в тот вечер в театр в доме Калининой. Потому что только через театр они могли бы беспрепятственно войти в подъезд, а потом и в квартиру Ларисы.

– Ну вот наконец-то! Узнаю Женю! – расплылся в улыбке Борис. В эту минуту он так сильно внешне и голосом напомнил Жене его брата Петра, добрейшего и великодушнейшего из всех, кого она знала, что по коже побежали мурашки. – Эх, жаль, что у меня много работы, иначе взялся бы защитить пенсионера, на которого повесили всех собак.

Борис был таким милым в эту минуту, пребывая в отличном настроении, что Женю отпустило. И голова ее заработала, она оживилась, глаза заблестели.

– Как же я люблю такие загадки! Уф, Паша, прямо жить хочется!

Она вздрогнула, когда почувствовала, как ладонь мужа легла на ее руку и легонько сжала ее. Он словно приободрял ее, напоминая о том, что они снова вместе. Или же (от этой мысли она обмерла) легонько так упрекнул, что в ее радостном восклицании она упомянула Павла, а не его?

И тогда она ответила на его пожатие.

16. Август 2024 г.

Вера

А я вообще ни при чем. Это не я сделала. У меня железное алиби. И никогда и никто не сможет доказать, что я была как бы заказчица убийства. Звучит, конечно, жутко, ничего не скажешь.

Конечно, смерть Елены Ивановны – трагедия, кто ж спорит. Но, с другой стороны, это моя свобода. Свобода и богатство.

Понимала ли я, какие могут быть последствия? Да, конечно. Правда, как-то пока однобоко: райская жизнь, что же еще?! Но не могла не понимать и того, что теперь мы с Олей будем повязаны на всю жизнь. Что какую-то часть своего наследства я должна буду отстегнуть ей. Одну из теткиных квартир точно должна буду отдать. Но мне и не жалко будет. Ведь это она должна была сделать самую грязную и опасную работу.

Я много раз во время наших обсуждений спрашивала ее, способна ли она будет это сделать. Мы перебрали множество разных способов убийства, но потом пришли к выводу, что даже не это важно. Важным по нашему плану было подставить этого Шарова, явно планировавшего прибрать к рукам богатство тетки. Он спаивал ее, так и соседи говорили. Каждый вечер они с Еленой выпивали, причем у нее дома. Он приносил выпивку, она накрывала на стол, готовила разные закуски, включала музыку, и они вдвоем, как влюбленные, довольно весело и беспечно проводили время. И хотя моя тетка была как кремень, когда речь заходила о мужчинах, но алкоголь мог сыграть с ней злую шутку. Кто знает, а вдруг бы она согласилась спьяну выйти за него замуж, и тогда наша прекрасная жизнь с Олей полетела бы к чертям собачьим! Нет-нет, за такое надо наказывать. Потому что уж если мы с Олей приговорили тетку к смерти, решив, что она и без того долго и сладко прожила, то неужели у этого Шарова, наблюдавшего сытую и роскошную жизнь своей соседки, ни разу не возникла мысль жениться на ней, чтобы потом убить и завладеть ее деньгами и квартирами? Вот почему мы решили подставить именно его.

Сначала Оля предложила задушить Елену ремнем Шарова, на котором есть следы его пальцев, но потом решила, что не сможет это сделать чисто физически. Душить ремнем – долго и опасно. Можно и не задушить до смерти. Опыта-то никакого нет. Хотя Оля пыталась потренироваться на мне, накидывала мне на шею кожаный поясок от юбки. Причем несколько раз.

– Знаешь, я могу промахнуться, и ремень ляжет криво, не попадет на горло, тетка твоя закричит, захрипит, а вдруг еще схватит меня руками, и руки ее окажутся сильными? Нет-нет. Нужен такой способ, чтобы она быстро умерла.

Думали мы и об отравлении. Но для этого надо где-то найти яд. А это не так-то просто. Вдруг отследят, где Оля покупала крысиный яд или какое-нибудь другое смертельное лекарство, лошадиная доза которого может отправить ее на тот свет? К тому же здоровье у тетки отменное, она может и выжить. Нет-нет, отравление – не для нас.

Оставался нож. Обыкновенный нож, желательно из кухни Шарова. Попасть к нему в дом было проще простого. Он так часто захаживал к Елене, что даже дверь свою не запирал. Знал, что чужие здесь не ходят, к тому же когда лет двадцать живешь в одном и том же месте, то привыкаешь и не думаешь об опасности, о том, что в дом может войти посторонний.

Мы так и сделали. Приехали в гости к тетке на дачу, привезли напеченных Олей пирогов, конфет (как будто бы у Елены такого добра не водилось), посидели, почаевничали, потом, конечно же, прибежал Шаров. Глазками своими зырк-зырк, внимательно так осмотрел нас, начал задавать какие-то дурацкие вопросы про наши профессии, спросил про личную жизнь, знаете, как по-стариковски пожилые люди спрашивают, не собираемся ли мы, мол, замуж. Хотел узнать, наверное, как долго мы еще будем сидеть на теткиной шее.

Мы, не сговариваясь, почти хором ответили, что замуж пока не собираемся, что надо сначала освоить профессию, научиться зарабатывать, а уж потом можно будет подумать и о личной жизни. Кстати говоря, на тот момент это было чистой правдой. Да, после скандала с Германом и его выдворением мы с Олей вообще замерли, перепугались и со страхом стали ждать так называемых санкций. Наказания, одним словом. Мне-то было легче, все-таки Елена была моей теткой, и уж на улицу она бы меня точно не выставила. И с голоду не дала бы помереть. К тому же у меня была хорошая защитница на все времена – Эмма Карловна. Женщина, кстати говоря, совершенно других принципов, нежели моя тетка. Она-то как раз любила мужчин, понимала влюбленных женщин и много прекрасных вещей сшила именно к любовным свиданиям своих клиенток. Даже при самом нехорошем раскладе Эмме достаточно было поговорить с Еленой, чтобы убедить ее в том, что никакого преступления я не совершала, что дело молодое и что такими вот скандалами она, тетка, ничего не добьется, и что я, ее любимая племянница Верочка, рано или поздно все равно выйду замуж, но не за первого же встречного! Поэтому девочке надо выбрать самого достойного из всех. Она точно найдет, как мне помочь наладить отношения с теткой.

А вот Оля запросто может вылететь из квартиры под ее горячую руку. С другой стороны, она-то здесь при чем?! Германа-то Елена нашла в моей постели.

Словом, ждали мы, ждали санкций, ждали, но их, слава богу, не последовало. Я узнала, что Герман закрутил роман с какой-то питерской художницей, которая тусовалась в Москве у своих друзей, где они с ним и встретились. Вроде они познакомились на ее выставке. Бедный студент, увидев, за какие деньги покупают ценители живописи картины этой Зоси (кажется, так ее зовут, дылда, некрасивая, с розово-зелеными волосами и длинным носом!), прилепился к ней как банный лист. Кажется даже, она забрала его с собой в Питер. Говорят, у нее там огромная квартира с каминами и комнатой для прислуги.

Вот так и получилось, что после февральского скандала первое время мы просто тихо и мирно жили, каждый раз вздрагивая от телефонного звонка Елены, не зная, чего от него ждать. Теперь мы чаще мыли полы и вытирали пыль, даже вымыли все ее фарфоровые безделушки в горке, в теплой воде с мылом. Квартира, заполненная дорогими коврами, картинами, посудой, сверкала чистотой. Все окна были вымыты, плита даже внутри вычищена.

Мы ждали ее как ревизора, как человека, от настроения которого теперь во многом зависело практически все наше будущее. Когда я вспоминала, с какой злостью она выталкивала из моей спальни Германа, разве что пинка ему не дала под зад, мне становилось не по себе. Да какое она имела право так грубо вмешиваться в мою личную жизнь?! Да, конечно, она моя благодетельница, но не хозяйка же моей жизни. Ну не имела она права так вести себя, поставить меня в такое положение. А что, если бы это был не альфонс и бабник Герман, а мой жених, достойный человек? Какими глазами я посмотрела бы на него после такого скандала и унижения?! Не слишком ли много она на себя взяла?

Оля, безусловно, все понимала, злилась на тетку и жалела меня. Подливала ли она масла в огонь? Безусловно. Она – чужой для Елены человек, и, получая через меня ее деньги на обучение и пользуясь всеми благами, она все равно не могла в полной мере оценить ее как человека. Для нее она была, во-первых, каким-то картонным персонажем, поскольку она ее практически не знала, во-вторых, той самой злобной фурией, деспотом, тираном, которую она увидела в День святого Валентина.

Про убийство мы сначала говорили со смехом, представляя себе, как зажили бы, если бы Елена исчезла. Однажды мы так расфантазировались, что, вскрыв бутылку шампанского, стали представлять себе этот день – день ее смерти. Помнится, мы даже танцевали, дурачились, хохотали. Две дуры.

Помнится, я остолбенела, замерла, когда на мою карту впервые после скандала упали деньги. Денег было в два раза больше, чем обычно, и я поняла, что тетка извиняется. Мы, конечно, обрадовались, покрыли все наши долги, заплатили за учебу, сделали продуктовые запасы и даже поужинали в ресторане. Кажется, жизнь налаживалась. Но потом мы посмотрели (не помню, как называется) какой-то душераздирающий фильм про любовь. Долго разговаривали с Олей о любви и ревности. О том, стоит ли выходить замуж и рожать детей. Потянем ли мы это. И скажут ли нам за это спасибо наши дети.

Разговор не получился глубоким. Оля, во всяком случае, надолго вперед не загадывала. Она иногда напоминала мне голодного зверька, который держится за кость и боится ее потерять. Но разве можно было ее за это осуждать? Если бы были живы ее родители, если бы она жила в нормальной семье, где ее любили бы и баловали, разве ж оказалась бы она в том холодном вагоне электрички, изнасилованная хозяином паршивой комнаты, за которую не могла вовремя заплатить, униженная, голодная? А что было бы со мной? Разве не потому я и подошла к ней, что увидела в ней себя? Весь ужас от того, что я представила себе, не будь у меня доброй родственницы, грязью начал подниматься со дна моей души…

Жили мы с Олей дружно. Она постоянно мне во всем уступала. Оно и понятно – она же зависела от меня, старалась выполнять всю самую грязную работу по дому, и я молча принимала это. Она таким образом расплачивалась со мной за крышу над головой и за все то, что получала от меня. Точнее, от Елены. Но все равно, тот февральский день изменил наше с ней отношение к моей тете, которая ясно дала нам понять, что мы должны ей подчиняться. Она и потом не поинтересовалась, кто этот молодой человек, какие между нами отношения (имеется в виду не только ведь постель, в которой она нас застала!), быть может, серьезные и мы собирались пожениться?

Получалось, что она сама собиралась найти мне мужа? Нет, я не против, возможно у них с Эммой уже был кто-то для меня на примете, они, эти умудренные жизнью женщины, кое в чем разбираются. И моей тетке было не все равно, кому после ее смерти достанутся все ее богатства. Одно дело я, и совсем другое – мой будущий муж. Конечно, к нему были особые требования. Он должен быть из хорошей семьи, умен, образован, при должности. Как-то так. Герман не подходил ни по одному пункту, это было ясно. Но Елена же об этом знать не могла. Или же она думала, что ее будущий зять не полезет ко мне под юбку, в постель?

Мы с Олей много разговаривали о моей тетке. И, вспоминая какие-то подробности моей жизни с ней, я зачем-то старалась подчеркнуть свою зависимость от нее, зачем-то все чаще и чаще произносила избитое слово «свобода». И, словно настраивая себя и Олю против тетки, пыталась вспомнить какие-то наши с ней мелкие ссоры, серьезные конфликты. Получается, что я уже на подсознании, готовясь к преступлению, собирала осколки мелких обид, чтобы, заранее оправдывая себя, сложить их в мощный мотив убийства. Получается, что я дразнила и себя, и Олю. Олю особенно, ведь ей же предстояло сделать, повторяю, самую сложную, грязную работу – совершить убийство.

Время шло, мы учились, в свободное время ходили в кино и очень редко в театр или на концерты. Оля очень любила цирк. Она говорила, что только там она чувствует себя ребенком. И это при том, что в цирке она была, быть может, в глубоком детстве пару раз. Надо было видеть, как сияли ее глаза, когда начиналось представление и под бравурную музыку на арену высыпала пестрая толпа артистов!

План с убийством Елены приобрел более реальные очертания после нашей поездки в Жаворонки. Елена встретила нас как близких и родных людей, накрыла на стол. Похвалила наши пироги. Притащился ее сосед, сел рядом с ней, ухаживал за ней так активно, словно напоказ, мол, смотрите, я просто обожаю вашу тетю. А она, словно ее подменили, была не похожа на себя, охотно принимала его знаки внимания, разве что не мурлыкала. Получалось, что нам, точнее мне, она внушала, что мужики – это зло и от них одни проблемы, а то, что у нее прямо перед носом в лице соседа нарисовалась большая, прямо-таки огромная, уже дурно попахивающая криминалом проблема – не замечала!

– Пойду к нему и заберу нож, – шепнула мне Оля, когда парочка сладких голубков удалилась на кухню, чтобы вдвоем (в четыре руки, как же иначе?!) достать из холодильника торт.

Я сразу все поняла и кивнула. Оля недолго отсутствовала, во всяком случае никто этого не заметил. Возможно, потому, что торт так и не был принесен, получалось, что на кухне эта пара пожилых людей целовалась и им было точно не до нас!

Когда я представила себе эту сцену, меня чуть не вырвало. Да, моя тетка хоть куда, конечно, симпатичная, морщин почти нет, к тому же одета была в красивый кружевной костюм розового цвета. Но этот Шаров! Низенький, с толстыми ляжками, с круглой головой с блестящей лысиной. На нем были широченные голубые брюки и белая рубашка. Когда он улыбался, его губы напоминали две жирные розовые полоски из толстой резины.

Оля вернулась, шепнула мне, что все в порядке, и добавила: «Он бедный как церковная мышь, его кастрюлям лет по пятьдесят».

Вот так реально все и началось. Мы забрали у него нож, которым он пользовался, быть может, каждый день и на котором тысяча его отпечатков.

Я до конца не представляла себе, до чего мы дойдем в желании избавиться от нашего цербера. Это Олино выражение. Я знала только одно – всю грязную работу возьмет на себя Оля.

Испытывала ли я чувство жалости к той, что сделала меня на долгое время счастливой? Да, безусловно. Но в моем сознании жили как бы две Елены. Одна – та самая тетя, которая забрала меня к себе из интерната и закормила, условно говоря, конфетами, и другая – та, что прогнала из моей постели парня, а сама проводила все время в кровати с противным Шаровым.

– Да она просто позавидовала тебе, – произнесла как-то Оля, и мне показалось, что она попала в самую точку. – Завидует твоей молодости, понимаешь? Ее-то молодость прошла. Вот она теперь потихоньку и ненавидит тебя за то, что у тебя все впереди, а у нее-то все в прошлом.

Оля манипулировала мною. Это я сейчас понимаю. Она умело разжигала во мне ненависть к Елене, хотя на самом деле думала, конечно, в первую очередь о себе. Убив тетку, я стану богатой и подарю ей квартиру. И она будет устроена в этой жизни. Крыша над головой, профессия, деньги, мужчина, который станет ее мужем, дети. Вот таков был ее жизненный план.

Время шло, мы обдумывали каждый шаг, чтобы обеспечить себе алиби. Потом еще несколько раз навещали тетку на даче. А один раз приехали без предупреждения и застали ее в халате, с розовым лицом, растерянную, испуганную, а в кресле сидел, нахохлившись, Шаров в домашних штанах, футболке и шлепанцах на босу ногу. Дверь в спальню предательски приоткрылась, поскольку ее просто не успели впопыхах закрыть, одеваясь и приводя себя в порядок, и мы увидели разобранную постель, смятые простыни и два комочка темных носков на коврике у кровати.

Угадайте с трех раз, чем это они занимались, пока мы не потревожили их, не спугнули? Бинго! Вы правильно все подумали. Как и мы.

Двойные стандарты взбесили нас с Олей. Значит, ей можно принимать у себя мужчину, а нам, уже взрослым девушкам, молодым женщинам, нельзя? Это почему же?

О том, что во время одного из визитов к Елене Оля сумела взять из ее шкатулки кольцо и спрятать его в доме Шарова, засунув под старый ковер, в свалявшиеся его кисти, я узнала гораздо позже. Но, признаться, не расстроилась. Наоборот, даже похвалила ее, поскольку эта находка в случае смерти тетки сыграет свою роль. Во всяком случае, усилит вероятность того, что за Шарова примутся как за реального подозреваемого в убийстве.

Прошел месяц, второй, и наш план казался нам все более реальным. Мое алиби будет безукоризненным, это точно, поскольку я собираюсь провести весь вечер и ночь у Эммы Карловны. Оля же собиралась купить билет в кино и после окончания сеанса добраться на такси до Жаворонков, сделать там свое дело и быстро вернуться обратно, чтобы уже в Москве, нырнув в метро, засветиться где-нибудь на центральных станциях. Планировала она также включить в комнате, где оставит Елену, электрический обогреватель, чтобы тело не так быстро остыло. Таким образом, сложно будет установить точное время ее смерти.

Эту фишку Оля подсмотрела в каком-то фильме. Да и вообще, откуда мы черпаем информацию об убийствах, следователях и методах работы полиции? Из кино, откуда же еще! То есть судмедэксперты решат, что жертва была убита значительно позже, примерно часа в три ночи, а Оля в это время будет уже дома, и камера на нашем доме зафиксирует это. Да, мы так планировали, но разве могла я предположить, что Оля решится лишь в августе?!

Я понимала ее. Вернее, много раз пыталась поставить себя на ее место. Конечно, существуют обстоятельства, когда человек вынужден убить другого человека, чтобы спастись самому. Зачастую это происходит в состоянии шока, аффекта, на сильнейших эмоциях, когда человек не может себя контролировать. Бьет наотмашь чем попало, всаживает нож в горло, стреляет из пистолета… Но как быть, когда ты планируешь убийство? Никакой острой ненависти ты в это время не чувствуешь. Ты должен хладнокровно всадить нож в тело жертвы. Но как же на это решиться?

Думаю, что Оля так долго собиралась, потому что не была уверена в том, что сможет это проделать физически. Это потом я узнаю, что она тренировалась. Все эти месяцы и тренировалась. Я как-то рассказала ей, что, когда мы с Еленой жили вместе и ей понадобилось делать уколы, какие-то витамины, она попросила меня сделать это. Но я не умела. И тогда тетка сказала, что мне надо потренироваться. Что жизнь впереди длинная и наверняка придется кого-то лечить, что необходимо научиться обращаться со шприцем. И рассказала мне, как сама в свое время училась, когда возникла необходимость лечить мужа. Она достала из кладовки старую дорожную сумку, набила во внешний карман тряпок, дала мне шприц с водой и показала, как уверенно надо всаживать в кожу иглу и медленно вводить раствор. Кожа сумки была намного толще и жестче, конечно же, чем человеческая, но для учебы подходил именно такой вариант. Если я научусь прокалывать жесткую кожу, то уж в ягодицу всажу с легкостью. Вот так и научилась.

Услышав мой рассказ, Оля тоже решила порепетировать, но ее интересовали не упражнения со шприцем, а сильные и уверенные удары ножом. Я дала ей свою старую сумку, набила ее тряпками, и Оля, схватив кухонный нож и удалившись в свою комнату, развлекалась там ее «убийством».

Мне неприятно было это слышать. Я же понимала, для чего она всаживает нож в сумку! Раз, еще раз, еще…

Промелькнула мысль: а что, если вот так же она когда-нибудь зарежет и меня?

Приходило ли мне в голову, что все то, что мы планируем, чудовищно?! Что я, по сути, заказчица убийства своей богатой тетки. И что когда это случится, когда Елену убьют, то первой подозреваемой могу оказаться именно я. Потому что я – ее единственная наследница. И ее смерть сделает в первую очередь меня очень богатой и свободной. Вот почему нам так необходимо было свалить всю вину на Шарова. И я уже знала, что скажу следователю, когда меня спросят о характере встреч тетки с соседом. Скажу, что он спаивал ее (это почти правда, они частенько выпивали), что склонял ее сначала к сожительству (которое ей было не нужно, поскольку женщина она уже немолодая да и секс с пожилым мужчиной вряд ли сделал ее счастливой), а потом и к браку, который мог бы закончиться точно таким же образом – ее преждевременной смертью. Жалкий пенсионер, который ничего не заработал себе на старость и который с весны до поздней осени горбатился на своих грядках, который понахватал кредитов для своих детей и внуков (это уже мне рассказала Елена), не стал бы терпеть дурной характер тетки и укокошил бы ее как пить дать.

Мне бы пожалеть Елену еще тогда, когда мы с Олей застали их, по сути, в постели, ведь ясно же было, что инициатором этой близости был наверняка Шаров и что она уже сто раз пожалела о том, что впустила его в свою жизнь. Но вместо этого я испытала тогда презрение к ним обоим и какой-то рвотный спазм. Ну как, как она могла позволить ему лечь на свою шикарную кровать да еще и разрешить ему дотрагиваться до себя? Да она со своими деньгами могла найти себе мужчину гораздо моложе. Разве что она нарочно приручила этого Шарова, чтобы постоянно унижать его, чем и развлекалась? Ведь с ним ей было легко и просто, он был как пес-притвора, рычание которого она не замечала. Или замечала? Он наверняка постоянно занимал у нее деньги, чтобы оплачивать кредиты своих детей, обещал вернуть, но не возвращал. Лебезил перед ней, прося отсрочки, служил ей, разве что не танцевал в юбке и кружевном жабо, как цирковые собачки.

Примерно такими виделись мне их отношения. Оля придерживалась точно такого же мнения. Вот почему мы и приговорили их. Пора было положить конец этим отношениям, всем этим пьянкам и разврату.

17. Август 2024 г.

Борис

Я адвокат, я много лет веду дела своих клиентов, в том числе и уголовные. И насмотрелся, наслушался и потерпевших, и преступников, и свидетелей. И не всегда чувствовал, кто передо мной, кто нанимает меня – жертва или убийца. Убийцы не всегда выглядят как преступники. Смотрят на тебя с видом жертвы, плетут небылицы, а ты слушаешь и задаешь себе вопрос: это правда или нет? И это происходит не потому, что я совсем уж не разбираюсь в людях, думаю, это оттого, что даже убийца, перешагнув грань, еще не верит в это, и его поступок кажется ему нереальным, как фрагмент страшного сна, кошмара, поэтому у него и выражение лица, как если бы он был невиновным. Вот почему он приходит ко мне за помощью, чтобы понять, убедиться наконец, что с ним на самом деле приключилась беда, что он своими руками убил человека, а убив, считает себя жертвой клеветы. Вот такой психологический кульбит вытворяет с людьми их сознание.

В основном дела, которыми я занимаюсь, неинтересные, и там с самого начала все ясно и понятно. Мне остается только правильно выстроить защиту и идти до конца, даже когда выяснится, что меня нанял самый настоящий оборотень, преступник.

Я делаю свою работу и получаю гонорар. Это все. Но не скрою, что когда, не так часто, конечно, мне приходится принимать участие в расследовании, то должен признаться, что меня это заводит. В сущности, моя работа скучная и в основном бумажная. Я прошу своего нанимателя предоставить мне какие-то документы, привести свидетелей, словом, наполнить дело материалом, на основании которого я и буду строить его защиту. Иногда, когда я точно знаю, что мой подзащитный невиновен и что его в любой момент могут бросить в камеру, которая для него станет настоящим адом, где он будет сломлен, уничтожен, а то и убит (и такое случалось!), я прячу его в безопасном месте, чаще всего у себя дома. И Женя знает об этом. И вот тогда мне иногда приходится самому находить свидетелей, добывать информацию, которая поможет доказать его невиновность.

Это я все к тому, что понимаю Женьку, которую заводят интересные дела. Да, возможно, ей со мной живется скучно. Меня подолгу не бывает дома, и круг ее интересов в стенах нашего дома сводится к заботе о Мишке да мыслям о хозяйстве. Но я всегда помню, что она – человек творческий, ей хочется что-то делать своими руками: то рисовать, то сажать растения, то что-то там преобразовывать в саду, хотя это физически тяжело, поэтому я и нанял ей садовника. Но всерьез живописью она так и не увлеклась, и я, кажется, понял, в чем дело. Она неусидчивая. Не может долго оставаться на одном месте. Ей нужно движение, какая-то внутренняя пружина, которая двигала бы ею, наполняла смыслом ее жизнь. У нее довольно гибкий ум, но в том деле, которым ей нравится заниматься, ей, конечно же, не хватает профессионализма. С другой стороны, быть может, именно это ее свойство и помогает ей в расследованиях? Она действует не как следователь, а более оригинально, смело, поскольку для нее, что называется, закон не писан. Да, она совершает ошибки, попадает в неловкие ситуации, пытаясь завязать знакомства с потенциальными свидетелями, действует подчас неуклюже, и ей, я уверен, бывает стыдно за свои промахи, но она же не отступает, она двигается дальше, развивая и проверяя свою версию, и искренне радуется, когда ей удается вычислить убийцу. Вот именно убийства ее завораживают и заставляют заниматься расследованиями.

Она много раз признавалась мне, что всегда пытается понять и оценить степень психологической готовности человека совершить убийство. Ведь чтобы убить, по ее мнению, нужна «мощная» причина. Это может быть страх за собственную жизнь, когда либо ты убиваешь, либо тебя. Или жгучая ревность, когда человек не контролирует себя. Или же страх перед разоблачением. Но самым гнусным, и я с ней полностью согласен, является убийство ради наживы, ради денег.

Вот о такой причине мы и говорили тогда, втроем, в ресторане, где Паша рассказал об уголовном деле Ларисы Плоховой. Она была совершенно права, когда призналась Журавлеву, что, не будь ее, не занимайся именно она этим делом, убийство повесят на Шарова и дело закроют. Шаров – вот он, на виду, и улик больше чем достаточно, и мотив известный – корысть. И следы его рук на ноже, и украденное кольцо на ковре. Вот только почему-то это кольцо Женьку заинтересовало больше всего. Она попросила позвонить Плоховой и спросить ее, можно ли определить, как долго это кольцо пролежало в доме Шарова и не повреждено ли оно.

Мы, признаться, с Пашей удивились такому вопросу. Женя пояснила:

– Понимаю, что мой вопрос и самой Плоховой может показаться странным, но если окажется, что кольцо повреждено, потому что на него наступали, и не раз, что оно долго пролежало, спрятавшись, запутавшись в кистях ковра, то можно будет предположить, что эти девочки-монстры готовились к убийству давно, что время от времени подкидывали что-то в дом своей жертвы подставы. Уверена, что кольцо – одно из самых скромных, чтобы хозяйка не сразу заметила его пропажу. Кто знает, может, со временем где-нибудь в укромном месте в доме Шарова, может даже в сарае или бане, обнаружатся и другие украшения Погодкиной? Предполагаю также, что сам Шаров – человек скромного достатка, что у него есть дети и внуки, которым он помогает. И в этом случае его тесные отношения с Погодкиной были ему очень выгодны. Понимаю, все это звучит цинично, как-то нехорошо, но что поделать, если это реальность? Предположим, например, что Погодкина питала к соседу теплые чувства, что ей, возможно, было приятно заниматься благотворительностью и ссужать ему какие-то суммы. Но может, она давала ему деньги в долг, а он тянул с возвращением, и ее это раздражало. И если Плохова сумеет это доказать, то версия с убийцей Олей провалится в тартарары. Если окажется, что дети или внуки Шарова как-то основательно поправили свои дела за счет крупных денежных переводов от деда, то сам Шаров со своими долгами будет ну просто как ходячий мотив! А если еще и Плохову уберут те, кто на самом деле убил следователя (вернее, ее точную копию), то двум девушкам и вовсе нечего бояться, про них моментально забудут. А дедушка сядет. И надолго.

Павел позвонил Плоховой при нас, здесь же, в ресторане, и по выражению его лица мы с Женькой поняли, что она попала в самую точку: кольцо на самом деле оказалось помятым, и некоторые его полости забиты шерстью и пылью. Плохова сама догадалась, что кольцо долго пролежало под ковром, нарочно спрятанное убийцей в спутанных кистях. И оно, видать, было настолько хорошо там закреплено или даже привязано, что его не взяли ни пылесос, ни щетка, которыми Шаров чистил ковер.

Мы долго еще обсуждали эту версию с подружками-убийцами, пока Женя не предложила все-таки не забывать о том, что, может, следователь Плохова здесь вовсе и ни при чем и что целью убийцы была все же Калинина.

Позвонил Ребров, сообщил, что проследили за квартирой Калининой и задержали одного из ее приятелей. Мужчина, войдя в подъезд вместе с одним из жильцов дома, поднялся к Калининой с букетом и пакетом, позвонил в дверь. Ему стало нехорошо, когда его задержали, он на время потерял сознание. Привезли в отдел, Ребров допросил его.

Задержанным оказался сорокалетний женатый мужчина Бессонов Максим Иванович, отец троих детей, преуспевающий бизнесмен. Узнав об убийстве своей любовницы, снова потерял сознание. Рассказал, что уже три года как встречается с Ларисой, что влюблен в нее и больше всего на свете боится, что об этой связи узнает жена. И все его обмороки – от страха именно перед этим. Понимая, что эта связь, если всплывет, может разрушить его семью и что все эти страхи могут довести его до нервного истощения, порывался расстаться с Калининой, но продержался только неделю. Сказал, что она его словно заколдовала. Что женщина она была чудесная, нежная, никогда не «выносила ему мозг», что только с ней он отдыхал и набирался сил. Что тратил на нее большие деньги, но это доставляло ему удовольствие. Нет, он понятия не имел о других ее мужчинах, был уверен, что он у нее один. Да, приходил только в определенный день и час, два раза в неделю, по вторникам и пятницам, в шесть.

– Этот ее приятель может врать, что не знал о существовании других мужчин, – сказала Женя тоном, не терпящим возражений. – Вот он-то как раз, весь такой нервный и трусливый, и мог решиться убить ее в случае, если Калинина, предположим, начала шантажировать его тем, что расскажет об их связи жене. Конечно, это мог быть и не шантаж, а простая манипуляция алчной женщины, тянущей деньги со своего богатого любовника. Знаете, все эти любовные связи подчас носят нехороший характер, я имею в виду извращения и все такое. Возможно, этот… как его там? Бессонов, кажется? Так вот, он мог принуждать ее к каким-то непотребным вещам, считая, что раз он дает ей такие деньги, то имеет право на многое из того, чего жена ему дать не может. Мы все взрослые люди и понимаем, о чем может идти речь. Вот на этой почве (это я фантазирую, конечно) у них мог случиться конфликт, переросший в настоящую ссору, во время которой Калинина стала угрожать своему любовнику тем, что если он не оставит ее уже в покое, то расскажет о нем его жене. Вы спросите меня, откуда взялось это предположение? Да потому что в этих отношениях замешаны большие деньги. Но мы никогда не узнаем подробности, как вы понимаете. Никогда. Поэтому Бессонов является одним из подозреваемых, как и остальные ее мужчины. А потому у него дома следует произвести обыск. Да и на работе, не знаю, где он там работает. Предполагаю, что улики можно поискать в его кабинете, на рабочем месте. Ну и проверить его алиби, разумеется… Как вы понимаете, вряд ли он сам убивал ее ножом, скорее всего нанял кого-то. В этом случае нам и его алиби ничего не даст. Меня напрягает только тот факт, что он вошел в подъезд с помощью жильца дома, как если бы у него не было ключей. А почему не было ключей? Два варианта: первый – ключи он передал киллеру, второй – их у него не было (что тоже понятно, вряд ли женщина с такой коллекцией любовников даст хотя бы одному ключи), а потому проникнуть в квартиру самостоятельно ни он, ни киллер не мог…

Женя долго еще рассуждала о Бессонове и его возможной причастности к убийству и в конце пришла к выводу, что в любом случае преступник вошел (проскользнул, вот как и сегодня) в подъезд либо с помощью жильцов, либо в тот промежуток времени, когда в дом пускали зрителей театра.

Мне было интересно слушать ее, наблюдать за тем, как увлеченно она рассматривает версии убийства и строит свои догадки.

Я любовался ею. Смотрел на ее порозовевшее от возбуждения личико, ее блестящие глаза и ловил себя на том, что страшно рад тому, что мы помирились. Да что там, я постоянно об этом думал, потому что то время, что она отсутствовала, стало для меня настоящим испытанием. У меня душа болела, когда я представлял себе, что она оторвалась от меня, от нашего дома и что больше не вернется. Быть может, другой мужчина, окажись на моем месте, поступил бы иначе, с холодной головой подготовил бы документы для развода, сделал бы все возможное, чтобы забрать ребенка, да и выставил строптивую жену на улицу. Тем более что и мотив имелся – моя жена увлеклась другим мужчиной. Но только себе я могу признаться в том, что меня это не особо озаботило.

Какое же это было странное чувство, когда я понял это! Да, безусловно, я ревновал, но как-то странно. Должно быть, это происходило потому, что я старался быть объективным: я старше Жени – это, во-первых. Во-вторых, иногда, сам того не понимая, становлюсь для нее чуть ли не отцом, позволяю себе недопустимый тон, отчитываю ее как девчонку, давлю на нее, подчас даже унижаю. В-третьих, Журавлев – парень красивый, ему бы в кино героев-любовников играть, а не преступления раскрывать.

Я словно бы понял свою жену, свою, в сущности, девчонку, которой льстило внимание такого красавчика, как Пашка. Видимо, она не получает в полной мере мужского внимания от меня, ее мужа. Я редко бываю романтичным, мы редко остаемся с ней вдвоем, в повседневной домашней жизни нас окружают няня, наши помощники, гости. Мы почти не бываем в театре, кино, я ни разу не исполнил ее желание попасть в цирк, который она так любит. Я перестал дарить ей подарки, потому что не знаю, что именно она хочет, к тому же я дал ей карту, с помощью которой она может позволить себе купить все что угодно, вплоть до машины! Но вряд ли процесс пополнения этой карты мной можно принять за нежность, ласку. Короче, я настоящий старый осел, который по свой дурости и из-за какой-то чрезмерной, болезненной опеки чуть не потерял жену.

Когда Женька уехала, я долго думал, как не следовало себя вести, вспоминал наши с ней ссоры, когда она говорила о своей несвободе. Ну да, она не была свободна в браке. Да и кто бывает свободен в браке? Брак – это как метание двух зверей в одной клетке, вокруг одни решетки, не выбраться. Но если меня все это устраивало и мне нравилось, что я несвободен, да что там – мне нравились эти решетки, как нравилось и то, что я попал в зависимость от жены и меня как магнитом тянуло к ней, домой, и я ни разу не вспомнил о той физической свободе до брака, когда я мог спокойно позволять себе встречаться с разными женщинами, ужинать с ними в ресторанах и проводить ночи в гостиницах, то Женьку – нет, не устраивало! Она хотела именно физической свободы, чтобы ей не запрещалось проводить время вне дома, занимаясь своими делами. Она не могла не понимать, что этим своим желанием свободы она дразнит меня, заставляя представлять себе ее с другими мужчинами, и хотя я понимал, что она остается мне верна, но все равно злился. А уж когда заметил, какими глазами на нее смотрит Пашка, все порывался поговорить с ним, может быть даже врезать ему как следует, но потом вдруг представил себе, как жалко буду выглядеть в глазах Женьки. Да она расхохочется, когда узнает об этом. А я сгорю от стыда.

Нет-нет, я не должен был подавать виду, что ревную. Она не изменяет мне, она не такая, это я точно знаю. Я бы почувствовал. Но то, что Павел влюблен в нее, что ловит каждый ее взгляд, что ухаживает за ней – это ей не может не нравиться. Ей это, похоже, необходимо, как и любой другой женщине. Это придает ей сил, энергии. А еще она, похоже, ловит кайф, когда на его глазах демонстрирует какие-то свои способности, разоблачает преступников, утирая нос ему и Реброву. И пусть это носит развлекательный характер, что в этом плохого? Она ведь реально помогает следствию!

В какой-то момент я вдруг понял, что готов простить ей даже измену, и от этого просто ошалел. Когда я стал таким? Что со мной вообще стало? Получается, что любовь сделала меня слабым.

Однажды Женька сказала, мол, как хорошо, что люди еще не научились читать мысли друг друга. Да уж. Если бы прочли мои, то я от стыда бы сгорел.

И вот с таким сложным набором любовных инструментов, включая готовность простить измену, я со своим болезненным великодушием вдруг оказался брошенным! Как так случилось? Словно моя жена почувствовала мою слабость и нанесла удар. Но я и это ей простил. И молил Бога только об одном – чтобы она вернулась.

И она вернулась. Вот почему я так счастлив. И теперь сделаю все возможное, чтобы этого не повторилось. Да, я готов впрячься в любое расследование, только чтобы быть рядом с ней, помогать ей. Пусть она почувствует это.

А Журавлев?.. Конечно, я спросил Реброва, что ему известно об их отношениях, и он уверил меня, что с Женькиной стороны это всего лишь свойственное всем женщинам кокетство, со стороны же Павла – восхищение. Что ж, пусть. Я и здесь не стану чинить препятствия, пусть свободно общаются, занимаются делами. Я так решил.

После ресторана мы поехали на «Павелецкую» – надо было поближе познакомиться с хозяевами этого странного театра и попытаться посмотреть все записи видеокамеры как внутри него, так и снаружи, чтобы понять, как преступник проник в квартиру Калининой.

И хотя в тот вечер накануне убийства в театре было не так уж и много зрителей, но разве можно было что-то разглядеть в полумраке зала? Я лично искал там мужчин, хорошо одетых, представительных, словом, любовников Калининой. Но не нашел. И хотя эта маленькая толпа была разношерстная и в ней можно было увидеть старушку в платьице с кружевным воротничком (явно кто-то из жильцов дома, кому полагалась пятидесятипроцентная скидка на билеты), все-таки в основном это был скромно одетый джинсоногий молодняк в худи и куртках оверсайз, словом, их одежда просто кричала о гендерной нейтральности.

То есть любовников Калининой ни в подъезде, возле входа в театр, ни в самом театре я не нашел. Зато приметил одно существо, не сразу понял, парень это или девушка, как раз в худи с натянутым на лицо капюшоном. Может, мне, конечно, показалось, но это существо сильно смахивало на Олю Чеснокову, подружку Веры Голубевой, племянницы убитой Елены Погодкиной.

Я сказал об этом Жене, потом мы все внимательно рассмотрели девушку (все-таки мы все сошлись на том, что это существо женского пола), сравнили ее с присланной Плоховой фотографией Чесноковой. Конечно, полумрак и наполовину скрытое капюшоном лицо затрудняли опознание, но что-то общее с этой бандиткой Олей было. Но если там действительно была она, значит, убийство – точно дело ее рук. И это она зарезала Калинину. Но получается, что они были знакомы или же эта девка каким-то невероятным образом присвоила себе ключи от Ларисиной квартиры, вошла туда, когда женщина спала, и, фатально обознавшись, вместо следователя Следственного комитета Ларисы Плоховой прирезала ее, Ларису Калинину, шлюху, спасаясь, типа, от преследования, от тюрьмы!

Я предложил Реброву задержать ее. Но перед этим еще раз хорошенько проверить ее алиби, причем поминутно! Но это в случае с убийством Погодкиной у обеих девчонок было крепкое алиби, а вот со вторым убийством я так пока и не понял, успели проверить или нет.

На мгновение я вдруг осознал, что втянулся в расследование, и тотчас сопоставил это свое чувство с тем, которое, вероятно, испытывает моя жена, увлекшись очередным «ребровским» делом. Точно, это было как ребус, который хочется разгадать во что бы то ни стало. И не просто разгадать, а блеснуть своими способностями, продемонстрировать свою интуицию и знание психологии. Думаю, что для Жени это важно (впрочем, как и для всех нас).

Теперь, ко всем прочим моим страстям и увлечениям (а их немало, просто о них мало кто знает, это, во-первых, моя работа, во-вторых, наблюдение за жизнью моего фантастического брата, в-третьих, еще куча всего интересного!) прибавилась еще одна: изучение феномена моей жены. Хочу проследить каждый ее шаг, каждую ее версию и алгоритм движений к поставленной цели.

И я снова пригласил наших верных друзей, Реброва и Журавлева, на ужин. Пусть приедут, даже если это будет очень поздно, и принесут в клювах информацию по делу, а я понаблюдаю за женой, послежу за ходом ее мыслей, понаслаждаюсь тем, что она, такая удивительная, интересная, переполненная чувствами и мыслями, эта чудесная молодая женщина с огненными волосами принадлежит все-таки мне. И только мне.

Собственник ли я? Несомненно!

18. Июль 2024 г.

Оля

Вера не всегда была искренна со мной. Хотя, быть может, она на самом деле сомневалась, принимая участие в разработке плана. Думаю, что в отличие от меня ее куда чаще одолевало сомнение. Возможно, она даже любила Елену и, планируя убийство своей благодетельницы, не представляла себе других последствий, кроме того, что разбогатеет и избавится от опеки престарелой маразматички. Хотя нет, думаю, она не считала, что тетка с придурью, что у нее не все в порядке с головой. Она понимала ее. Понимала, что ей не все равно, кому достанется все ее богатство.

На самом деле, если бы дурочка Вера, не дай бог, вышла замуж за Германа, то стала бы самой несчастной женщиной на свете. Во-первых, Герман изменял бы ей, что само по себе уже убийственно. Во-вторых, промотал бы все, что осталось бы Вере по наследству от Елены. Обманул бы ее, присвоил бы деньги и женился на куда более перспективной и богатой невесте. Таким представлялся мне их брак. Вот чего так боялась Елена. И наверняка подыскивала племяннице хорошую партию. Потому и действовала так грубо, выдворяя Германа, даже не задумываясь о том, что унижает Веру. Или же вовсе не думала о ее замужестве, считая это преждевременным. Но потом-то извинилась, правда, деньгами. Да и вообще была рада помириться с племянницей, постоянно звала нас в гости к себе на дачу.

Понимала ли Елена, как дразнит Веру своей связью с Шаровым? Думаю, ей было все равно, она жила как хотела и делала что хотела. Да и Шаров ей по большому счету не был нужен, это она так, развлекалась, понимая, что годы уходят и уже очень скоро даже такой, как Шаров, не обратит на нее внимания как на женщину. Может, этот старикан был ласков с ней, может, такие сладкие слова говорил, что она и таяла. И вообще, что мы, молодые, знаем об отношениях между стариками? Возможно, в такие минуты она ощущала себя моложе и привлекательнее.

Я все чаще стала задумываться о том, планировала ли Вера убийство тетки до встречи со мной. И каждый раз приходила к выводу, что она и ко мне-то подошла там, в электричке, словно зная наперед, как будет использовать меня. Хотя, может, я и ошибаюсь. Разве она сможет мне в этом признаться?

Она-то говорит, что просто увидела во мне себя. Лукавит? Возможно.

Я не знала, справлюсь ли, смогу ли сделать то, что мы задумали. Но если бы это получилось, то Вера никогда бы не бросила меня и выполнила все то, что обещала. Подарила бы мне квартиру. Может, и деньжат бы подкинула. Она же не дура, понимает, что мы с ней потом будем повязаны кровью. И что никуда-то она от меня уже не денется. Как понимала и то, что я уже одним своим существованием буду напоминать ей о преступлении, буду отравлять ей жизнь.

Были ли у меня сомнения? Могла ли я отказаться от затеи? Затея… Какое легкое слово. Убийство. Преступление. Мы собирались зарезать ее тетку. И сделать это должна была я. Сначала я мыла полы и унитаз, выносила мусор, ходила в магазин, если мы по каким-то причинам отказывались заказывать продукты на дом, а теперь вот должна была научиться убивать.

Мы остановились на ноже. Вера посоветовала мне учиться колоть кожаную сумку. Типа, она когда-то училась делать уколы, прокалывала сумку иглой. Я тоже попыталась поупражняться с ножом. Но потом поняла, что тело человека – это настоящая засада, что и кожа человеческая не такая грубая, как кожа, из которой сшита сумка, да и внутри можно наткнуться на кости. От этой мысли меня затошнило.

Однажды мне приснился кошмарный сон, словно я уже делаю это, бью ножом, но женщина, лица которой я не видела, спит под одеялом, и куда бы я ни ударяла, натыкалась на что-то жесткое, словно тело ее было деревянным. Я проснулась и заплакала. Мне захотелось уйти и никогда больше не возвращаться к Вере. Я не хотела уже жить на Арбате, да мне уже было наплевать на то, что я не доучилась и что я, по сути, возвращусь снова в ту холодную электричку… Но войдя в ванную комнату, остановив свой взгляд на ванне с золочеными лапами, на огромном зеркале, в котором отражались наши с Верой халаты и полотенца, на красивых пузырьках и баночках с кремами на полочке, вот на всю эту, по сути, мелочь, ерунду, на которую, может, другой человек и не обратил бы внимания, я поймала себя на том, что для меня эта ванная комната – как олицетворение самого комфорта, чистоты, тепла и красоты. И когда-нибудь, возможно, и у меня будет такая же ванна, может без золоченых ножек, но такая же чистая, и в ней будет тепло. Но чтобы это случилось, чтобы у меня появился свой угол, своя квартира, которую я буду любить и за которой буду ухаживать, мне нужно просто нанести пару-тройку ударов в живот или грудину женщины.

Ясно было, что трезвой я этого не сделаю. Никогда. Поэтому я давно уже припрятала для себя бутылку водки. Это раз.

Второе – я купила на рынке баранью ногу, самую большую из всех, что нашлась у мясника. Привезла домой и уже на ней упражнялась в ударах. Вера, конечно, все видела. Ходила по квартире бледная, прислушиваясь к звукам, доносящимся из моей комнаты, потом не выдержала и сказала, что не может больше выносить запах свежего бараньего мяса. Истерзанную, с растрепанными мышцами красно-белую жирную ногу я, уложив в большой черный пакет, выволокла из квартиры и выбросила на помойку. Мы потом долго проветривали квартиру, брызгали духами. Вера сказала мне, что не может зайти в мою комнату, ей кажется, что там лежит мертвая Елена.

Вот так мы и жили, накапливая в себе ненависть к в общем-то ни в чем не повинной женщине, и обе понимали, что потихоньку сходим с ума.

19. Август 2024 г.

Женя

Борис в этот день был предельно внимателен и нежен с Женей. А она не знала, то ли ей радоваться тому, что муж так активно принимает участие в расследовании (хотя у него и своих-то адвокатских дел полно), пытается помочь, то ли переживать – а вдруг он решил и в этом контролировать ее, быть рядом с ней по мере возможности, чтобы не оставлять их с Павлом наедине?

Борис и раньше приглашал Реброва с Журавлевым к ним на ужин, и Женя, сбитая с толку беспринципной и опасной Наташей (сбежавшей от Петра легкомысленной и безбашенной женой), не задумывалась над тем, зачем он это делает. Может, ему просто хочется повидаться с другом, Валерием Ребровым, а Журавлева он приглашает как бы для компании, поскольку они вместе ведут дела. Но теперь Женя задумалась: может, назревает какой-то серьезный разговор, какие-то разборки?

– Женя, ты чего ходишь такая мрачная? – спросил ее Борис, выглянув на террасу, где Женя накрывала на стол.

Было поздно, шел уже одиннадцатый час, Миша спал, Галина Петровна еще возилась на кухне, ждала, когда испечется пирог. Она уже привыкла к поздним застольям хозяев и, по мнению Жени, всегда готова была помочь, зная, что ее труд будет должным образом оплачен. Но так было раньше. Сейчас же отношения Галины Петровны с обитателями этого дома приобрели характер родственных, и ее желание помочь, сделать что-то полезное для семьи уже невозможно было измерить деньгами – домработница искренне переживала за Женю и жалела Бориса.

Ссора супругов грозила обернуться разводом, и Галина Петровна, считавшая Бронниковых едва ли не частью своей семьи, дошла в своих мыслях до того, что готова была встретиться с Женей и уговорить ее вернуться к мужу. Вот поэтому после возвращения Жени она на радостях готова была работать даже бесплатно, лишь бы все было как прежде, чтобы в дом вернулся покой и чтобы все были счастливы.

Понимала она также и то, что вечерние или ночные посиделки с Ребровым, которого она очень уважала и которому искренне симпатизировала, считая его человеком в высшей степени порядочным и просто милым, важны для Бронниковых. Сколько раз она бывала свидетелем серьезных разговоров, связанных с расследованием уголовных дел, и как радовалась, когда Женя, обыкновенная по сути своей женщина, не юрист, своими мозгами и интуицией помогала вычислить преступника.

А ведь конфликт Бориса с женой в основном и был как раз связан с этими расследованиями, и Галина Петровна, понимая его страхи, едва сдерживалась, чтобы не поговорить с Женей и выразить ей и свои опасения. Но, с другой стороны, разве можно предугадать, где человека подстерегает опасность? И разве правильно было бы на месте мужа удерживать жену дома лишь потому, что это нарушает его собственное спокойствие?

– Я мрачная?! – очнулась Женя от своих мыслей. Повернулась к Борису.

Он смотрел на нее так нежно, при этом улыбаясь как-то хитро, весело, что ее отпустило. Нет, никаких разборок не будет, просто она стала чрезвычайно мнительной и нервной. Пора уже расслабиться и спокойно жить, раз уж Борис не давит на нее и не запрещает заниматься расследованиями.

– Возможно, у тебя просто такой задумчивый вид?

– Борис, все нормально. Но ты прав, я задумалась. Да, у меня в голове все перемешалось, и я жду Реброва, чтобы обрушить на него миллион вопросов.

– Ты знаешь, я тоже! – воскликнул Борис.

На террасу вышел Петр. Увидев мирно беседующих брата с женой, он счастливо вздохнул: слава богу, не ссорятся.

– Как дела? Когда приедут наши?

– Скоро, – ответил Борис. – Как Мила? Спит?

– Спит. Ты знаешь, может, я уже сто раз говорил это вам, друзья, но до рождения дочери я, получается, и не жил полной жизнью. Мила – смысл моей жизни. Не понимаю мужчин, отцов, которые не видят в своих детях счастье. Которые не уделяют им время и не понимают, как это невероятно: наблюдать за тем, как растет твой ребенок. А я уже представляю, как она вырастет и станет настоящей красавицей, прямо как ее мать. Да-да, что поделать, если мы с Наташей разбежались? Зато она оставила мне дочь.

– Главное, чтобы эта интриганка не задумала отобрать ее у тебя, – не мог сдержаться Борис. – Не знаю, как вы, а я уверен, что от этой женщины, от этой чертовки, можно ожидать чего угодно. Вот поверь мне, когда она расстанется с очередным кавалером, вернее, когда ее выставят за дверь и она останется без средств, то сразу же позвонит тебе и потребует вернуть ей дочь. Это будет такой вот пошлейший примитивный ход, главной целью которого будет шантаж и вытягивание из тебя денег.

– Да мне не жалко для нее ничего, пусть, как ты говоришь, тянет, – пожал плечами Петр.

Женя заметила, что этим вечером на нем вместо привычного домашнего халата, из которого он почти не вылезал, были отглаженные серые брюки и голубой джемпер. Он выглядел так, словно ждал не близких друзей дома, а кого-то еще.

– Петр?.. – Женя сделала волнообразный жест рукой, сверху-вниз, как бы обращая внимание на его элегантный вид. – Мы кого-то ждем?

– Как кого? – хохотнул Борис. – Валеру с Павлом, известное дело.

Петр и на этот раз улыбнулся, но только улыбка была другой, интригующей, хитрой.

– Петя, вот только не говори, что ждешь даму. – У Бориса аж лицо вытянулось, словно он, сказав это, представил брата с очередной возлюбленной. – Ты знаешь, нам всем хватило твоей Наташи.

Петр развернулся на каблуках (да, на нем были узкие черные ботинки!) и, не сказав больше ни слова, удалился.

Галина Петровна внесла блюдо с горячим пирогом. И почти сразу же послышался звук открываемых ворот, к дому подъехала машина Реброва. Из нее вышел сам Валерий, потом показался Павел, он задержался возле задней дверцы, и Женя увидела, как он подает кому-то руку.

– Ничего себе! – услышала она над самым ухом возглас Бориса. – Смотри-ка, кого они привезли!

Из машины вышла точная копия Калининой. Ослепительной красоты молодая женщина в черном брючном костюме и белой кружевной блузке. Темные волосы ее были приподняты кверху и аккуратно уложены волной. Тонкие черты лица, большие глаза и яркие, пунцовые губы. Ну точно девушка с фотографий Лернера!

У Жени волосы на голове зашевелились. И такое это было странное чувство, словно она только что увидела воскресшую Лару Калинину.

Тотчас словно из-под земли вырос Петр. Он как завороженный смотрел на гостью.

– Ты знал? – Женя услышала, как Борис едва слышно спросил Петра.

– Знал, – быстро, скороговоркой, тихо ответил тот. – Ребров позвонил мне и сказал, что если я на самом деле хочу написать книгу об этом интересном деле (а дело стало интересным сразу после того, как я узнал, что на фотографии наш с вами приятель Журавлев), то мне представится случай уже сегодня вечером увидеть девушку со снимка. Словом, если бы он не предупредил меня, то я, как и всегда, появился бы перед вами всеми в своем любимом халате.

Борис, забывшись, расхохотался.

– Познакомьтесь! – Журавлев подвел девушку к Бронниковым. – Лариса Плохова, наша коллега.

Женя не успела даже приревновать Павла – просто стояла и любовалась Ларисой. Ее воображение сразу же нарисовало ей картинку: море, солнце, пальмы, пляж, стройная, в купальнике, Лариса в обнимку с Журавлевым. Они прямо одной масти, оба брюнеты. Шикарная пара. Ну как тут Лернеру, охотнику за красотой, было пройти мимо?

– Женя! – Девушка протянула ей руку. – Очень приятно. Хотя несколько жутковато, конечно.

Она решила с ней не церемониться и сразу же взяла удобный для себя тон.

– Понимаю вас, – улыбнулась Плохова, и от этой улыбки впал в ступор, похоже, Петр. Он буквально онемел. Стоял и смотрел на Ларису как завороженный.

Женя с Борисом переглянулись: Петр влюбился! Неисправимый романтик и ценитель женской красоты.

Когда все перезнакомились, Борис представил Ларису брату.

– Петр, мой любимый брат. Прошу любить и жаловать.

– Очень приятно. Я не так давно прочла о вас, Петр, большую статью в одном глянцевом журнале, – оживилась Лариса. Опираясь на руку Журавлева, она поднялась на террасу и теперь стояла напротив Петра, их разделял только накрытый стол. – Это же вы создали театр лилипутов?! Мои друзья были на открытии, они в восторге!

– Спасибо, конечно… Но это не моя заслуга, там чудесные, талантливые артисты…

И тотчас лицо Плоховой переменило свое выражение, она стала серьезной, такой, вероятно, какой ее видят коллеги на работе.

– Насколько я поняла, мы собрались здесь не просто для того, чтобы поужинать. Меня попросили поприсутствовать при разговоре, ответить на какие-то вопросы. Понятное дело, что наше общение будет носить неформальный характер.

– Лариса, давайте уже сядем, выпьем, закусим, а потом и поговорим, – предложил Борис как хозяин дома.

– Садись, Лара. – Журавлев пододвинул ей стул.

Ребров бросил на него насмешливый взгляд. На Женю он вообще боялся смотреть.

«Ребров, я тебя убью, мог бы и предупредить о ее приезде!» – Женя метнула на него многозначительный взгляд. Ребров все понял и отвернулся.

Конечно, знай она о том, что они привезут красавицу Плохову, тоже бы приоделась. А так на ней было простое домашнее платье в цветочек.

– Женя, какой у вас прекрасный дом! Просто райское место! – воскликнула Лариса. – Так красиво, уютно. Спасибо, что пригласили меня. Понимаю, что разговор будет деловой, но все равно… И с вами давно хотела познакомиться, мне Паша так много о вас рассказывал.

– Да? Когда же он успел? – проронила Женя и тотчас почувствовала, что краснеет.

– Нахваливал тебя как мог. – Журавлев так вовремя взял шутливый тон, что и Женя тоже немного успокоилась. Что это она вообще? Человек приехал, чтобы помочь, а она попыталась уколоть, а все вокруг могли принять это как проявление ревности. Только этого еще не хватало!

– Лариса, присаживайтесь и чувствуйте себя как дома. У нас здесь все по-простому. Предлагаю прямо сейчас заняться пирогом, пока он теплый. Валера, Паша, присаживайтесь! Борис, Петр!

Галина Петровна принесла водку.

– Вот, из морозилки, – сказала она, обращаясь к Борису. – Что-нибудь еще?

– Я уже позвонил вашему мужу, он выехал за вами. Галина Петровна, спасибо вам, поезжайте уже домой. И завтра можете приехать часам к десяти, не раньше. Мы сами здесь справимся. Нас здесь вон сколько!

– В холодильнике солянка, если хотите, утром – самое то…

Женя тоже поблагодарила Галину Петровну, и она ушла.

За ужином настроение Жени постоянно менялось. И всему виной было, конечно, присутствие Ларисы Плоховой. То ей хотелось продемонстрировать перед ней, что она хозяйка этого дома и Борис, известный адвокат, – ее муж, то, наоборот, ей хотелось исчезнуть, раствориться, почувствовав себя не такой красивой и привлекательной на фоне гостьи. И только потом она поняла, в чем дело. Помимо того что Лариса была красивой женщиной, она была профессионалом! Она – следователь Следственного комитета, а потому все усилия Жени, простой домохозяйки, в расследовании, все ее попытки как-то помочь и что-то разузнать могли быть высмеяны ею. Вот чего Женя так боялась.

– Женя, мне Паша рассказал, как вы действуете, как добываете информацию. Честно признаюсь, я бы так не смогла, – словно отвечая на Женины немые вопросы, сказала Лариса. – Фантазии бы не хватило. На самом деле иногда люди охотнее раскрываются перед какими-то случайными людьми, чем перед нами, представителями правоохранительных органов.

Может, она сказала это, чтобы как-то расположить к себе Женю, а может, она на самом деле так думала. Но, с другой стороны, факты-то налицо! Женя реально раскрыла уже несколько дел! Вернее, помогла раскрыть.

– Решусь высказать свои мысли, – сказала Женя, когда все немного перекусили и выпили. Плохова тоже выпила пару рюмок водки, как и Женя. – Когда Паша рассказал нам о вас и мы все поняли, как вы похожи на убитую, то было искушение вообще не рассматривать мотивы, связанные с Калининой. Но это был как бы первый порыв. Но потом, когда я узнала о тех двух девушках, для которых смерть Погодкиной была ох как выгодна, я решила для себя, что следует уделить внимание вам обеим. Я выскажусь по-простому: в деле, которое вы расследуете, Лариса, пахнет очень большими деньгами. Прибавьте к этому двух интернатских девчонок – и мотив убийства становится просто очевидным. У этих девчонок сложная судьба, они видели многое из того, что мы не знаем, словом, жизнь их потрепала настолько, что они наверняка ожесточились и еще в детстве превратились в зверят. И поначалу тетка Веры на самом деле казалась ей настоящим ангелом-спасителем, и она полюбила ее. И если бы рядом с ней не возникла Оля, может, Погодкина до сих пор была бы жива. Думаю, что их знакомство в электричке тоже было своего рода судьбоносным – предполагаю, что Вера на подсознательном уровне искала себе сестру, подружку, рабыню, руками которой освободилась бы от тетки. И именно такая вот Оля и должна была постоянно подливать масла в огонь и настраивать Веру против тетки. Поэтому ваша, Лариса, версия, что Погодкину убила Оля, кажется мне вполне жизнеспособной. Да что там – я почти уверена в этом. И раз уж Оля убила тетку, зарезала ее, то что ей стоило взять в руки еще раз нож, чтобы позаботиться теперь уже о себе – реально, конкретно, чтобы убить въедливого следователя, от действий которого зависела теперь ее судьба? Да, схема очень даже правдоподобная, и Олю можно задерживать, тем более что вечером, незадолго до убийства Калининой, Оля Чеснокова засветилась в театре дома, где проживала жертва. То есть ваша копия!

– Вы увидели ее на камерах театра? – воскликнула Плохова.

– Я пришлю тебе видео, – пообещал Павел. – Мы-то сравнивали ее с присланной тобой фотографией Чесноковой, а ты видела эту девчонку своими глазами.

– Присылай, я прямо сейчас и посмотрю!

– Валера, а что с ее алиби? – Женя напомнила ему просьбу еще раз тщательнее проверить алиби Чесноковой.

– Алиби у нее нет. Она говорит, что просто гуляла по Москве. У Веры Голубевой, кстати, есть алиби, она была дома, это подтвердила консьержка, да и камеры показали, что она никуда не выходила в интересующий нас отрезок времени.

– Если окажется, что она была в театре незадолго до убийства, ей придется туго, – сказала Лариса. – Все, пришло…

Женя предложила Павлу отправить видео на свой планшет, чтобы Лариса имела возможность просмотреть запись на более крупном экране. Лариса поблагодарила ее взглядом, и Женя тотчас принесла планшет.

– Да, это она, точно! Это Оля Чеснокова! – воскликнула Лариса, заметно побледнев. – Это что же получается, Паша? Реально хотели убить меня? Да только перепутали нас с этой несчастной девушкой? Вы же, надеюсь, не верите в такие совпадения?

– Похоже, это так, – проронил Борис. – Значит, все-таки вы были целью Чесноковой.

– А что, если задержать не Чеснокову… Вы уж простите, что я вмешиваюсь, – сказал Петр, – …а ее подружку, племянницу эту, Веру. Поговорить с ней и сказать, что, мол, Оля во всем призналась и сказала, что это вы, мол, заказали и Погодкину, и следователя?

– Да, можно так сделать, – сказал Ребров. – Но ее присутствие в театре еще ничего не доказывает. Да, предположим, она признается в том, что была в театре, скажет, что пробыла там до конца спектакля. Может, так оно и было, и она на самом деле, обеспечивая себе алиби, просидела там до конца, но как доказать, что она убивала? Вот если бы в квартире Калининой нашли хотя бы какие-нибудь ее следы… Но ведь и ножа, орудия преступления, на месте не обнаружили. Отпечатки проверили – они принадлежат, помимо Калининой, довольно большому количеству людей. Среди них Бессонов, один из приятелей Калининой. Но у него есть алиби – весь вечер и ночь, когда было совершено убийство, он находился за городом, в доме своей тещи, вместе с женой и детьми. Нет-нет, не думаю, что ее убил кто-то из ее любовников.

– Но ее могла убить жена одного из ее мужчин, – осторожно вставил свою версию Петр. Он весь вечер не спускал взгляда с Ларисы. По всему видно было, что он ею очарован. – Это ничего, что я так вмешиваюсь?

Лариса улыбнулась ему прямо-таки лучезарной улыбкой. Женя, со свойственной ей склонностью пофантазировать, сразу же представила себе Петра под руку с Ларисой Плоховой. Но настроения это не улучшило. Ведь они впервые видели эту молодую женщину. Откуда им всем знать, какая она? Разве что Павел знаком с ней. Кто знает, может, у них был настоящий курортный роман?

– Да, из ревности женщина способна и на убийство. Но я теперь уже и не знаю, какой вариант нам рассматривать: так кого же хотели убить, вас, Лариса, или Калинину? Только что говорили о Чесноковой, которая засветилась в доме Калининой. И появиться она там могла только в том случае, если шла убивать вас, Лариса. Вы же не можете предполагать, что Оля Чеснокова была знакома с вашим близнецом – с Калининой? Это было уж совсем притянуто за уши!

И тут все как-то оживились и начали высказывать свои мысли, предположения. Жене показалось, что информация перетекает от одного к другому по кругу, что ничего нового никто не выдает.

– Предлагаю собирать информацию сразу по двум версиям, – сказал, наконец перебив всех разом громким голосом, Борис. – Шерстить окружение Калининой, опрашивать всех ее знакомых и друзей и тщательнее изучать все, что касается причастности к покушению на жизнь следователя Плоховой.

– Я просмотрела соцсети обеих, – сказала Женя. – У вас, Лариса, практически все страницы пустые.

– Да, это так, – согласилась Плохова. – Не люблю выставлять себя напоказ. До сих пор не понимаю, как согласилась на ту фотосессию. На отдыхе же была, там все как-то по-другому. Сами понимаете: море, солнце, жара, Паша рядом…

Женя вспыхнула и закрыла глаза, чтобы, не дай бог, не выдать своих чувств, чтобы никто не заметил, как ей стыдно за эту свою реакцию. Вот почему ей неприятно это слышать? Она не любит Журавлева. И ей абсолютно все равно, где он и с кем.

– …Я расслабилась, конечно. Не согласись я на фотосессию, обо мне никто и не вспомнил бы в связи с убийством этой несчастной девушки. Не было бы этих фотографий, не было бы ничего, и я бы так не волновалась.

– А я считаю, что это просто чудо какое-то, что Калинина украла ваши фотографии, – сказал, осмелев от выпитого, Петр, – и что в случае если убийца – кто-то из этих интернатских девчонок и они охотились именно на вас, то судьба сыграла с ними злую шутку, и они обознались, промахнулись и вместо вас убили другую… Извините, если это прозвучало цинично.

Женя открыла глаза, вздохнула и поняла, что окончательно запуталась во всех этих версиях.

– Валера, что там с телефоном Калининой? – спросила она уже безо всякой надежды.

– Работаем, проверяем контакты, пока что ничего определенного сказать не могу. В день убийства ей никто не звонил, она тоже никому не звонила. Можно только предположить, что человек, которого она впустила к себе домой, пришел к ней без звонка, без предупреждения и она сама открыла дверь…

– …или же у него был свой ключ, – заметил Павел.

– Для начала мне надо собрать доказательства вины Чесноковой и Голубевой в отношении Погодкиной. А это не так-то просто, поскольку слишком много улик против Шарова. Вот сейчас я как раз жду результатов экспертизы – проверяют кольцо на наличие отпечатков пальцев. Конечно, если убийство Погодкиной тщательно планировалось, то, прежде чем подкинуть перстень к нему в дом, положить под ковер, убийца позаботился о перчатках. И тогда никаких отпечатков не будет.

– Вы обыскивали дом, сарай или что там находится на его дачном участке? – спросил Борис. – Не думаю, что, планируя убийство, эти девицы пожертвовали одним-единственным кольцом, подкинув его в дом, предполагаю, что где-то они припрятали и другие драгоценности Погодкиной, чтобы уж так подставить Шарова, чтобы не оставалось уже никаких сомнений на его счет.

Женя, у которой уже успело сложиться мнение о двух подругах, усмехнулась:

– Если это действовала Вера, я имею в виду, если это она подкинула кольцо в дом Шарова, то да, мы найдем там еще и другие драгоценности. Но если Оля, то, поверьте мне, она сама и украла их, сказав Вере, что драгоценности где-то в сарае, например… Ведь если это она совершила убийство Погодкиной, то не могла не понимать, что ее могут вычислить, арестовать. И в том случае, когда ей придется сбежать, бросив свою подружку, заказчицу убийства, неплохо иметь при себе хотя бы что-то, на что она будет жить. Лариса, у вас есть опись тех драгоценностей, что Погодкина хранила у себя на даче?

– Да, конечно. Со слов Веры, там было довольно много украшений. И это не бижутерия, это настоящие драгоценности, я имею в виду золото, даже не серебро. Много жемчуга, перстни с рубинами, изумрудами… Погодкина не покупала ни малахит, ни яшму, ни хризолит, к примеру, ни янтарь. Все драгоценности были настоящие, дорогие. Вот только бриллиантов она на даче не держала. Большая коробка с драгоценностями и валютой находилась в банковской ячейке. Мы проверили.

– Лариса, а вы сами прежде нигде не встречались с Олей? – спросила Женя.

– Точно нет. Я бы ее запомнила. У меня вообще хорошая память на лица.

– Я вот что подумала… – Женя потерла лоб. – Если предположить, что Чеснокова собиралась убить вас, то как она оказалась в квартире Калининой?

– Да она же спутала нас. Встретила меня, точнее Калинину, где-то, увязалась за ней, думая, что это я, вычислила адрес, потом думала, как подобраться ко мне, увидела вывеску театра, может, купила билет и вечером вошла в подъезд, поднялась, неизвестным нам способом проникла в квартиру… Как-то так. Во всяком случае, рядом с моим домом ее точно не было, мы проверяли, просматривали камеры на доме.

– Надо бы показать фотографии Чесноковой и Голубевой жильцам дома, – предложил Ребров. – Кто знает, может, она, я имею в виду Чеснокову, была знакома с кем-то из дома и в театр пришла вообще уже не первый раз.

– Валера, ты-то сам веришь в то, о чем говоришь? – возразил ему Журавлев. – Вот у меня лично сложился совсем другой портрет Чесноковой – ну не верю я, что ее, в принципе, может интересовать театр. И дай бог, если я ошибаюсь.

– Да ты, Паша, просто априори видишь в ней бессердечную и циничную хабалку и убийцу, – ухмыльнулся Борис. – В сущности, как и все мы. Разве не так? Мы же не знакомы с ней, не видели ее, что называется, живьем, не слышали ее голос. А что, если она вообще другая и в душе совсем не парикмахерша, а актриса? Может, она приходила в этот театр, потому что ей это было интересно. Может, ее привел туда изначально кто-то из жильцов этого дома, и она собиралась в будущем поступать в Щепку или Щуку.

– Так-то оно так, – подал голос Петр, – но я согласен с Женей: не верю я в такие совпадения. И это точно она убила Калинину. Просто мы пытаемся проработать еще какие-то версии. Но все они – нежизнеспособные, поверьте. Думаю, вам, Лариса, надо показать Чесноковой видео из театра и спросить, что она там делала.

– Петр, да она и ответит, что была в театре! – Щеки Плоховой порозовели.

– Ну да… – развел руками Петр. – И что же теперь делать? Вы же все равно ее задержите?

– Мы ведь ее уже задерживали, допрашивали, как и ее подругу. Но за отсутствием улик вынуждены были отпустить. Но завтра, полагаю, поскольку у нас есть видео из театра, я попрошу привезти ее и еще раз допрошу. И отдельно Веру, попробую поговорить с ней, как вы и советовали.

Женя слушала ее и думала о том, что Плохова – она и есть «плохова», что не очень-то и хороший следователь, раз ей для того, чтобы начать уже более активно действовать, надо дать вот такого пинка, мотивировать ее. Хотя они же действуют по закону и улик-то на самом деле нет. Ну была Оля в театре, расположенном в доме, где произошло убийство. Но разве это доказывает то, что она убила? Где настоящие улики? Следы, орудие убийства с отпечатками ее пальцев?

Нет-нет, решила Женя, она никогда не сможет быть настоящим, профессиональным следователем и постоянно думать о том, чтобы, не дай бог, не нарушить закон. Да если бы она постоянно думала о законе, разве смогла бы раскрыть уже не одно уголовное дело? Это нельзя, то нельзя. Так вообще невозможно работать.

Под утро Журавлев вызвал такси, и они втроем, Павел, Ребров и Лариса, поблагодарив хозяев за гостеприимство, поехали в Москву. Петр отправился к себе – отсыпаться. Женя попыталась прибраться, но Борис остановил ее:

– Пойдем уже спать, я вижу, как ты устала. Я так понимаю, что ты уже все распланировала на завтра.

– Ты имеешь в виду уже на сегодня, – зевая, заметила Женя.

– Ну хорошо, на сегодня. Не поделишься своими планами?

– Хочу встретиться и поговорить с соседом Калининой, его зовут Григорий. Думаю, он знает о своей соседке куда больше той, другой, соседки, Марины. Сдается мне, что они с убитой были не просто соседями. Они, если верить подруге Калининой Маргарите, частенько выпивали вместе. И Калинина таким образом расслаблялась, а расслабившись, могла поделиться с соседом, рассказать ему то, чего другие и не знали. Может, они были любовниками.

– Похоже, эта Калинина – настоящая femme fatale.

– Не поняла.

– «Фам фаталь» – роковая женщина, с которой лучше не связываться. От связи с такими обычно бывают тяжелые последствия, а то и смерть.

– А у тебя какие планы?

– Запереться в спальне и обнять тебя.

– Давай хотя бы что-то отнесем в холодильник, а то придут кошки, будут ходить по столу, забираться лапами в тарелки…

– И когда это мы стали такими хозяйственными?

– Да я всегда такой была.

– Ладно, давай!

Вернулся Петр. В халате. Не проронив ни слова, принялся помогать убирать со стола.

– Петя, ты ничего не хочешь нам рассказать?

– Мне она страшно понравилась, если вы об этом, – с готовностью, сияя глазами, ответил он. – Чудесная женщина. Мало того, что красивая невероятно, так еще и умная!

– Да уж, с Наташей ее не сравнить, – не смог удержаться Борис.

– Наташа вообще другая. Но Лариса… Конечно, у нее кто-то есть, я понимаю, такая женщина не может быть одинокой, но я сегодня же узнаю адрес, где она работает, и отправлю ей цветы. Вот бы еще знать, какие именно она любит.

– А ты спроси у Журавлева, – подсказала ему Женя. – Они провели вместе отпуск, думаю, кое-что он о ней все-таки успел узнать.

– Да знаю я все, – отмахнулся Петр. Он точно не успел приревновать понравившуюся ему женщину к Павлу. – Но не думаю, что там, в Сочи, или где они там познакомились, Паша дарил ей цветы. Насколько я знаю Павла и верю ему, он был у нее там телохранителем, они не были любовниками.

– А ты откуда знаешь?

– Говорил с ним. Я же собираю материал для своей книги.

Женя улыбнулась, не поверив ему.

Они с Борисом переглянулись: вот точно Петр влюбился!

20. Август 2024 г.

Свидетель Марина Зимина

В кабинет вошла девушка, поздоровалась и села напротив меня. И я сразу почувствовала, что она не моя пациентка, хоть пришла по записи. Думаю, все дело в ее взгляде. Пациентки смотрят по-другому.

Первой мыслью было – она жена Виктора. Виктор – мы с ним вместе уже шесть лет. И никто об этом не знает. Во всяком случае, я на это очень надеюсь. Конечно, это удивительно, что я за эти годы ни разу не видела его жену. Но мне не хотелось. Если честно, я ее боялась. Все-таки я любовница ее мужа. Виктор никогда и ничего мне про нее не рассказывал, не говорил о ней плохо, не жаловался, чтобы как-то оправдать нашу с ним связь. Нет, в этом плане он, конечно, человек порядочный. Но, с другой стороны, ведь он же изменяет своей жене.

Вы спросите, не представляла ли я себя на месте его жены в тот момент, когда она узнает об измене? Конечно, представляла. И каждый раз понимала, что это очень больно. Как понимала и то, что, выйди я за него замуж, он и мне будет изменять. Тихо так, молча, не комментируя свои отношения с женой.

Полигамию придумали мужчины, это понятно. Но, может, мужчинам на самом деле сложно постоянно хотеть свою жену? Это нам, женщинам, проще, мы можем и обмануть, во всяком случае сделать вид, что мужчина нам приятен и что мы хотим его. В случае же с мужчиной, сами понимаете… И получается, что все эти годы я ждала, что рано или поздно наша встреча с его женой состоится. Что она, узнав о нас, запишется ко мне на прием, и когда войдет в кабинет, то посмотрит не как пациентка, которая пришла ко мне со своей женской проблемой, а как-то иначе. Но как? Да разве можно угадать, каким будет выражение ее лица, когда она увидит меня?

Вот почему, когда я увидела молодую женщину, яркую, рыжеволосую, с внимательным взглядом, в котором, кстати говоря, сквозило сомнение, словно она не до конца была уверена, что поступает правильно, я предположила, что это жена Виктора.

– Слушаю вас, – сказала я, совсем не готовая к разговору и тем более к выяснению отношений.

Вот что, что она мне сейчас скажет? Или спросит? Я должна была в тот день принять четырнадцать пациенток, день обещал быть сложным. Может, сразу отказать ей в приеме и сослаться на занятость, вот просто взять да и уйти из кабинета? Сбежать? Превратиться в страуса и глубоко запрятать голову в песок?

– Вы же Марина Зимина?

Отступать было поздно. Да, это я, я!

– Отниму у вас не так много времени… Я пришла к вам по поводу Ларисы Калининой.

Из меня словно металлический каркас вынули – я прямо физически обмякла. Стала как счастливая мягкая игрушка. Сразу отпустило. Потом, правда, промелькнула мысль: кому это понадобилось расспрашивать меня про Ларочку?

– Меня зовут Женя. Я ее подруга. Знаю, что вы хорошая знакомая Ларисы.

– Девушка, я не поняла, что вам от меня надо?

Я снова превратилась из перепуганной соперницы-любовницы в строгого врача-гинеколога, переполненного чужими тайнами.

– Ларису убили. Два дня тому назад. Понимаю, что вряд ли полиция сумеет найти убийцу, поэтому и пытаюсь хотя бы как-то помочь следствию. Уверена, к вам они точно не придут, ума не хватит.

Я не смогла произнести ни слова. Все пыталась осознать услышанное. Ларису убили. Я поняла бы еще, если бы сказали, что она умерла, что ее сбила машина, к примеру, или тромб оторвался бы… Словом, что с ней случилось что-то неожиданное, фатальное, и это произошло как бы само собой, и виноватых здесь невозможно найти, разве что это какой-то пьяный водитель…

– Постойте… Как это убили? Кто?

Потом сразу поняла, что вопрос идиотский. Если бы эта девушка знала, кто убил, то зачем бы ей было приходить ко мне?

Лара. Ларочка. Красивая, просто-таки роскошная женщина. Мужчины ее обожали. А она любила их. Ей нравилось проводить время с мужчинами. И единственно, чего она боялась (кроме старости, конечно), это заболеть по-женски или подцепить какую-нибудь заразу, поэтому часто приходила ко мне проверяться. Она часто повторяла: там у меня должно быть все идеально. Мол, посмотри, все ли у меня в порядке.

Здоровая, ухоженная женщина, у нее всегда все было в порядке.

«Ты чего конкретно боишься?» – спрашивала я ее.

И она отвечала: «Боюсь подхватить какой-нибудь грибок, какую-нибудь гадость, тогда…» Здесь она, прикрывая ладонью глаза, мотала головой, мол, тогда будет просто ужас, катастрофа!

Я не знала, сколько у нее любовников, но предполагала, что минимум два и что она очень боится, если они пересекутся, встретятся у нее. Она так переживала из-за этого, что установила им строгое расписание. Она делилась со мной этим с такой серьезностью, словно речь шла не о любовниках, а о возможном провале международной шпионской операции.

По ее разговорам или даже репликам, которые она роняла, сидя на кушетке и одеваясь, я понимала, что мужчины ей постоянно что-то дарили, переписывали, отписывали, привозили, доставляли, преподносили, словно она была известная на всю Москву дорогая куртизанка. Хотя, может, так оно и было? Пару раз я задавала ей вопрос: а не боится ли она, если какой-нибудь мужчина влюбится в нее по-настоящему и захочет на ней жениться, вот что она тогда будет делать? На что она отвечала, что замуж ни за кого не собирается. Что она слишком хорошо изучила природу мужчин и знает, что замужество – это не гарантия верности и преданности, не говоря уже о том, что, выйдя замуж, она лишится свободы, которую так ценит. Замужество – это удел слабых женщин.

Спорить с Ларисой было бесполезно. Кроме того, она заводилась, злилась, когда я пыталась как бы предупредить ее, что, встречаясь с женатыми мужчинами, да не с одним, она рискует встретиться с их женами. И вот теперь ее убили.

– А почему вы пришли именно ко мне?

– Вы не только ее гинеколог, но и подруга. Вот я и подумала: кому как не вам она могла рассказывать что-то об отношениях со своими мужчинами? Быть может, ей угрожали и она поделилась с вами. Может, вы знаете фамилии ее любовников. Вы же понимаете, что мотивом убийства, причем такого зверского, ее же зарезали, могла быть ревность женщины. То есть Ларисе могла угрожать жена одного из ее мужчин. Вам известно что-нибудь об этом?

Да, она была, конечно, права, и в этом наши мнения сошлись – ее убийство наверняка было связано с образом ее жизни. И я на самом деле много знала о Ларисе, вот только имен своих мужчин она никогда не называла. О чем я и сообщила этой девушке, Жене.

– Я так и думала. Конечно, она была предельно осторожна. Тогда скажите… – Женя цеплялась за любую возможность узнать как можно больше о Ларе.

– Говорите, ее зарезали? – перебила я.

– Да, и убийца вошел в ее квартиру беспрепятственно. То есть либо она ему или ей открыла…

– Ей? Думаете, это могла быть и женщина?

– Согласна, в это трудно поверить, потому что такой способ убийства больше свойственен, конечно, мужчине. Но если предположить, что убивали в состоянии аффекта, понимаете, о чем я, да?

– Конечно! Разъяренная женщина врывается в квартиру и набрасывается на нее…

– Так-то оно так, да только, повторюсь, убийца спокойно вошел в квартиру. Словно его впустили или же у него был ключ. Но ключами Лариса не разбрасывалась, я имею в виду, она боялась давать любовникам ключи от своей квартиры из страха быть застигнутой с другим мужчиной. Она не могла позволить никому вламываться к ней в любое время дня и ночи, понимаете?

– Да, конечно, понимаю! Но тогда получается, что она сама впустила убийцу?

– Лару убили в ее постели, возможно, когда она спала. Но тогда вариант с женщиной-убийцей отпадает сразу.

– Ну да. Она могла впустить к себе любовника, мужчину, и рядом с ним уснуть, и он же ее и убил, получается? Но как-то странно тогда выглядит это убийство. Вы же сами сказали, что ее убивали жестоко, ножом зарезали.

– Да, раны на ее теле свидетельствуют о том, что убийца наносил удары хаотично, и ударов этих было много… Так действуют в ярости, когда человек не осознает, что делает. И предположить, что мужчина пришел к ней вечером, спокойно лег с ней и даже дождался, когда она уснет, и потом вдруг набросился на нее…

– Да, все было явно не так… Если бы мужчина был вне себя от злости, то набросился бы на нее сразу же, как только она открыла дверь…

Теперь уже я рассуждала как следователь. Вернее, пыталась представить себе, кто бы мог убить Ларису. И получалось какое-то несоответствие. Сильно разозлиться, по моему мнению, могла все-таки женщина, предположим, жена, узнавшая, с кем ее муж проводит время. Но вряд ли она спокойно вошла к Ларисе и осталась у нее с ночевкой. Это вообще невозможно. С другой стороны, удары были мужские, сильные… Словом, я запуталась.

– А что, если к ней пришла ее подруга, свой человек, и она впустила ее к себе вечером? – вдруг осенило меня. – Близкая подруга, которая не раз оставалась ночевать у Лары. Вдруг она узнала, что Лара переспала с ее мужем или другом? Такое могло случиться?

– У нее есть одна такая подруга, ее зовут Маргарита Пирогова.

– Рита? Я знаю ее… Но не думаю, что у нее есть мужчина… Нет-нет, это точно не про нее. Да и вообще, она очень любила Лару, переживала за нее и тоже предупреждала не раз, чтобы она изменила свой образ жизни и устроилась уже куда-то работать. Она тоже бывает у меня, у нее свои проблемы…

– Так когда у вас последний раз была Лариса?

Я понимала, что теперь, когда Лары нет, я могу рассказать кое-что, просто у меня в голове пока никак не укладывалось, что она умерла. Это было как дурной сон.

– Примерно недели две тому назад. Она сильно нервничала, попросила меня проверить ее. Я сразу предположила, что у нее появился кто-то еще, раз она так переживает. С женщинами иногда такое случается, когда они… Словом, речь идет о случайной связи. Лара тогда пробормотала что-то о том, что они не предохранялись и что теперь она нервничает. Да на ней лица не было! А еще… Еще, разговаривая со мной, она отворачивалась, но я успела почувствовать ее амбре…

– Накануне выпила?

– Да.

– И что показали анализы?

– К счастью, все обошлось.

Мы еще немного поговорили с Женей. Я попыталась спросить, как давно она знакома с Ларой, но из ее пространного ответа так ничего и не поняла.

– Вы из полиции? – спросила я напрямую.

– Нет. Просто я подозреваю одного человека и хочу помочь следствию…

Примерно так она мне ответила. Я после этих ее слов распереживалась. Может, мне и не стоило рассказывать ей о Ларе? А что, если эта женщина, назвавшаяся Женей, меня обманула и Лара жива? От этой мысли мне стало еще хуже…

Как только она вышла из кабинета, я сразу же позвонила Рите. Не успела даже рта раскрыть и спросить ее про Лару, как Рита сама выпалила: да, Лара умерла, это правда. И я услышала, как она плачет.

21. Август 2024 г.

Утром Женя вместе с Борисом поехали в Москву. За рулем была Женя. Она отвезла Бориса в суд, сама, предварительно записавшись на прием к гинекологу Зиминой, отправилась в частную клинику.

Марина Зимина – приятная молодая ухоженная женщина. Такой, собственно говоря, Женя себе ее и представляла, такой и должна быть подруга и личный врач Калининой.

Разговор получился коротким, но главное Женя поняла: Лариса больше всего на свете боялась подцепить заразу и лишиться своих мужчин. Другими словами, она боялась потерять свой «бизнес». Стало быть, она была самой настоящей проституткой.

Поддерживая связь с Ребровым и успев ознакомиться с результатами многочисленных экспертиз, в том числе и заключением вскрытия тела Калининой, Женя знала, что женщина была на момент убийства абсолютно здорова. Не была беременной. Не была изнасилована или избита. И накануне убийства у нее не было контакта с мужчиной. Значит, и свидания в тот вечер у нее как бы и не было.

Но обращаясь к Зиминой за помощью, Лариса нервничала, и Женя уже понимала, из-за чего. Вернее, из-за кого. Лишенная душевного тепла и возможности побыть собой, она расслаблялась только в обществе своего соседа, простецкого мужичка Григория. С ним и выпивала, поскольку только в этом состоянии и могла с ним откровенничать и изливать свою душу. Хотя потом, протрезвев, наверняка об этом и жалела. И примерно неделю тому назад переспала с ним и, когда пришла в себя, протрезвела, ужаснулась: судя по всему, они не предохранялись. Вот почему она на следующий день помчалась к Зиминой провериться.

Расставшись с Зиминой, Женя поехала на «Павелецкую», встретиться с Григорием. Сначала позвонила соседке Марине Кузнецовой, попросила ее впустить в подъезд. Потом, поднявшись, заглянула к ней, перебросилась с ней парой слов и выяснила, что полиция задержала всех мужчин, кто поднимался к квартире Калининой за эти двое суток.

– Попались, голубчики! – усмехнулась она, злорадствуя. – Вот точно один из них и зарезал Ларочку.

– Надеюсь, Григорий дома?

– Да, дома. Утром ходил в магазин, видела в окно. Но полчаса, как вернулся. Хотите с ним поговорить?

Григорий – высокий крепкий мужчина с черными волнистыми волосами и гладким лицом. Крупный нос, полные губы. В сущности, если его приодеть, он мог бы сойти за преуспевающего бизнесмена или даже чиновника. Не было в его внешности ничего такого, что выдало бы в нем простого сторожа склада. Во всяком случае, так показалось Жене.

Она представилась подругой Ларисы, и Григорий сразу же ее впустил. И даже обрадовался, поскольку только что накрыл стол и не успел еще даже налить себе водки – запечатанная бутылка стояла между тарелочками и контейнерами с закусками. Гость – как утренний подарок желающему выпить, как-никак двое – это уже компания.

Приход Жени разбередил его душевную рану, и он заплакал, уткнувшись в плечо гостьи. Плакал и мычал, говорил что-то о «Ларочке», о том, что она была красавицей и добрейшим человеком, хрупкой маленькой девочкой, запутавшейся в жизни. И что только ему, своему соседу, она доверяла свои тайны, что только с ним могла поделиться. И что он, Григорий, счастлив тем, что был ее опорой, другом.

Он предложил Жене выпить, она, конечно же, отказалась, но сказала, что с удовольствием посидит с ним, помянет подругу.

Разговор сразу же сложился, Григорий, выпивая и закусывая, рассказывал о Калининой все, что знал. В сущности, ничего нового он не рассказал, у Жени и без того уже сложился ее образ, другое дело, что преподносил он историю Ларисы как историю жертвы. Что это они, мужчины, пользовались ею, а не наоборот. Что она, дескать, бедная и несчастная жертва обстоятельств или своей красоты, вот как хотите, так и понимайте. Потом, после третьей рюмки, он вдруг признался, что был влюблен в нее, хотя и понимал, что ему «ничего не обломится».

И тогда Женя осмелилась задать ему конкретный вопрос:

– Вы были близки с Ларисой?

Он не сразу ответил. Выпил еще одну рюмку, закусил салатом.

– Понимаете, – сказал он с набитым ртом, – она стала мне близким человеком, душевно… Я и не надеялся, но… Не знаю, как так вышло.

И Женя вдруг ужаснулась. И мгновенно вспомнила все предостережения Бориса: а что, если перед ней сидит как раз убийца?! Сидит, пьет, заливая свою тоску водкой, и сам не верит в то, что натворил?! Ведь у него-то как раз были ключи от ее квартиры. Были! Что, если, вступив с Калининой в связь, он настолько эмоционально возбудился и возомнил о себе, что не захотел отдавать свою возлюбленную на растерзание ее многочисленным любовникам? Мол, не доставайся ты никому, и спьяну убил ее?! А теперь, может, и не помнит?

– Скажите, Григорий, у вас есть ключи от Ларисиной квартиры?

– Есть… Я уже побывал там…

Женя содрогнулась. Может, вскочить и убежать, пока не поздно?

– В каком смысле «побывали»?

– Да я уже не один раз там был после того, как ее убили. Ходил, рассматривал ее фотографии… Просто шикарные! Она была роскошной женщиной! И одновременно бл…

И тут он выдал целый ряд определенного рода синонимов, просто размазывая образ своей соседки, уничтожая ее, уже мертвую, окончательно. И так это прозвучало омерзительно, гадко! Не поймешь этих мужчин! Только что пел ей дифирамбы и вдруг вот так взял и припечатал.

– Григорий…

– Да что «Григорий»? Она сама себя так называла, говорила, что ее тошнит уже от всего этого. Но и порвать с ними не могла. Говорила, что должна им, что ли… Нет, не в плане денег. Мол, квартиру купил один, машину – другой… Представляете, какие подарки?! Правда, машину она продала, а деньги положила в банк. Она говорила, что не может оторваться от них, своих денежных мешков, психологически. Это как каждый день выигрывать лотерею.

– Полагаю, она оправдывала себя, – сказала тихо Женя.

– Думаете, я такой дурак и не понял? Но мне льстило, что она пришла ко мне и потом стала приходить снова и снова. Она просила меня обнять, прижимать к себе, словно ей было холодно. А я-то и рад стараться.

В эту минуту Григорий подцепил вилкой аппетитный кусок мясного рулета, Женя, правда, не поняла, почему он такого серо-белого цвета. Даже поморщилась.

– Куриный рулет? – спросила она.

– Да ты что?! – оживился он и тотчас поднес вилку с рулетом ей к губам. Ее от запаха чуть не стошнило. – Это же рулет из требухи!

Женя от услышанного вздрогнула. Она слышала что-то о требухе, но даже само слово вызвало в ней волну отвращения. И она отодвинула от себя руку Григория с навязываемым ей «деликатесом».

– Ничего-то ты не понимаешь! Хотя бы попробуй!

Пора было уходить. Все, что она хотела, узнала. Ах да! Она же еще не увидела ключи!

– А можно и мне посмотреть, где убили Лару? – спросила она и от ужаса покрылась мурашками. Она вовсе и не хотела этого, ей было важно узнать, где ключи. У Григория или их кто-то украл?

– Да, конечно, можно!

С этими словами он вскочил и, не расставаясь с вилкой, пошел в прихожую, снял с гвоздя связку ключей и протянул ей.

– Вот. Пошли!

– Там хотя бы убрали… кровь?

– Да кто бы это убрал? – сразу погрустнел он. – Знаю, что постель ее была в крови, а как иначе? Но все взяли на экспертизу, это понятно. На каретке кровати остались пятна, на покрывале немного, на полу… Я не могу там убирать. Вот приедет ее мать, приберется… Я еще одну бутылку приберег на тот случай, если она приедет. Как только пойму, что она здесь, позову к себе, помянем Лару.

Несмотря на то что Женя убедилась в том, что ключи на месте, у Григория, все равно надо было идти в квартиру убитой. Странно, что он, когда она выразила желание пойти туда, не удивился, не спросил, зачем ей это нужно.

И вдруг ей стало нехорошо физически. Слабость, тошнота… Что это с ней? Может, предчувствие? А что, если этот Григорий вообще ненормальный и, воспользовавшись тем, что они окажутся в квартире одни, возьмет да и зарежет ее? И что там с его алиби? Что-то она запуталась во всех этих алиби. Или же его никто не проверял? Да невозможно же проверить всех соседей!

Что было делать? Выход из этого опасного положения был только один – оказавшись в подъезде, передумать заходить в квартиру Калининой. Придумать любой повод.

– Боишься? – гоготнул грубоватым голосом Григорий, когда уже в подъезде, потрясая ключами, готов был открыть квартиру Ларисы.

– Женя? – вдруг услышала она и подумала, что подъезд наводнили ангелы и теперь зовут ее, пытаясь спасти. Кто еще мог ее позвать?

Григорий не успел даже повернуть ключ, как дверь сама открылась, и она увидела перед собой Реброва с Борисом. Женя от счастья готова была разрыдаться.

– Боря! – Она бросилась к мужу и обняла его, вцепилась руками в рукава его костюма.

– Ты чего, Женечка? Испугалась? – спросил он тихо.

Она обернулась и посмотрела на Григория, хотела поймать его реакцию на появление в квартире убитой посторонних. Тот не был напуган, просто удивлен, и Женя сразу же определила, что это не он убийца. Нет. Если бы он убил Калинину, то бросился бы со всех ног бежать, просто почувствовал бы опасность.

Надо было что-то предпринимать, действовать, чтобы Григорий ничего не заподозрил. И она очень надеялась, что мужчины подыграют ей.

– Григорий, знакомьтесь, это мой муж Борис, адвокат, он будет представлять потерпевшую сторону, а это – следователь, он как раз занимается расследованием убийства. А это сосед Ларисы – Григорий Соснов.

– Так ты жена адвоката, что ли? – Григорий пытался осмыслить услышанное. Вероятно, фраза про «потерпевшую сторону» несколько обескуражила его. Потерпевшая сторона находилась в данный момент в морге.

– В случае, когда убийцу поймают, его будут судить, и с противоположной стороны будет выступать как раз мать Калининой, – сказала первое, что пришло в голову, Женя.

Вот так всегда, сокрушалась она про себя, когда надо придумать что-то безукоризненно логичное, правильное и соответствующее ситуации, она выдает просто набор слов. Как хорошо, что Григорий уже успел основательно набраться и теперь с трудом соображает.

– Так я теперь здесь уже как бы и не нужен? – спросил он с озадаченным видом. – Вы уж теперь сами разбирайтесь здесь… Не самое приятное это место…

– Спасибо, Григорий, – поблагодарила Женя и сделала ему незаметный знак возвращаться в свою квартиру.

Когда он ушел и в квартире Калининой они остались втроем, Женя вдруг заплакала. И это было так неожиданно! С чего бы это?

– А я говорил тебе, что нечего встречаться с кем попало, – нахмурился Борис и снова стал тем прежним Борисом, которого она побаивалась. – Что, если он, этот сосед, и зарезал Калинину? Вот зашли бы сейчас сюда, и он пырнул бы тебя ножом? Женя, тебя жизнь, я вижу, ничему не учит!

– Как вы-то здесь оказались?

– Так ты же сама утром и сказала, что после гинеколога поедешь поговорить с соседом.

– Ребров, а ты чего молчишь?

– Да чего говорить-то? Тоже перепугался за тебя. И что там, этот сосед?

И Женя вкратце пересказала им свой разговор с Григорием. Потом поделилась впечатлением от встречи с Зиминой.

– Значит, ключи у него. То есть их не украли, – задумался Валерий. – У Кузнецовой, второй соседки, тоже есть ключи, я же допрашивал ее, проверял, подходят ли ключи к этой квартире. Там все чисто.

– Но замки никто не взламывал?

– Эксперт сказал, что эту дверь открывали своими ключами, там нет ни царапины.

– А что говорят ее приятели, которых вы тут задерживали? И сколько их?

– Трое. Я лично всех допрашивал, проверяли алиби… И все утверждали одно и то же – ключей Лариса им не давала. Они все пользовались домофоном или же проходили в подъезд вместе с жильцами дома.

– А где ключи самой хозяйки?

– Мы нашли здесь, в прихожей, на столике, взяли на экспертизу. Там только отпечатки ее пальцев. И больше в доме ключей не было.

– Тогда я ничего не понимаю! – расстроилась окончательно Женя. – Как убийца мог проникнуть в квартиру, если у него не было ключей? Хотя постойте… У нас же есть фотографии Чесноковой и Голубевой. Может, Григорий знаком с ними? Может, они были у него в гостях и забирали на время ключи от квартиры Калининой… Взяли, убили Ларису и потом вернули ключи. Понимаю, что несу чушь, но раз уж мы здесь, может, покажем ему фотографии?

Борис бросил на нее такой взгляд, что Жене показалось, что она уменьшилась в размере, стала ниже и слабее во сто крат. Неужели к ней возвращается тот, прежний Борис, от которого ей всегда хотелось сбежать?

– Борис, Валера, вы поймите, тот человек, кто проник в эту квартиру, вот точно позаимствовал на время убийства ключи у соседей. Давайте сначала побеседуем с Кузнецовой, покажем ей фотографии этих девчонок, а потом зайдем к Григорию. Или сначала к нему, пока он не напился до чертиков.

– Женя дело говорит, – неожиданно поддержал ее Ребров. – Если эти девки такие ушлые и основательно готовились к убийству Погодкиной, то что стоило им подкатить к этому Соснову, тем более что он, как я понял, не дурак выпить. Напоили его, забрали ключи, сделали свое черное дело да и вернули ключи на место. Действовали в перчатках. Я не вижу в этой версии ничего фантастического, вполне себе все реально.

– Ну ладно… – начал остывать Борис. – Пойдем к соседу.

Женя старалась не смотреть на мужа, боялась его тяжелого взгляда.

– Женя, – вдруг услышала она, – ты должна понять меня… Откуда нам всем было знать, что не сосед убил Калинину? Какой-то сторож… И хотя, как сказал Валера (а он проверил его, тот нигде не сидел), биография у него чистая, но у нас у всех поначалу биография чистая, но потом-то кто-то из нас берется кто за пистолет, кто за нож…

Женя поняла, что Борис таким вот образом извиняется перед ней за тот страшный взгляд, в котором помимо упрека было и презрение. Он словно сказал ей: ну что же ты такая глупая, не понимаешь, что тебя могли убить?!

Ну на самом деле, почему она никогда не чувствует опасности, встречаясь с незнакомыми людьми? Не может же она постоянно полагаться на свою интуицию? Что, если Борис прав (а он точно прав), и какой-нибудь убийца с ангельским лицом приставит к ее горлу нож?

– Боря, ты, конечно, прав. – Она снова обняла его, как обнимают деревья, чтобы напитаться от него энергией и спокойствием.

Он поцеловал ее в макушку. И они отправились к Соснову.

Как Женя и предполагала, Григорий за то время, что они не виделись, влил в себя немалое количество алкоголя. Лицо его стало красным, глаза блестели. И снова она подумала о том, что, будь он убийцей, разве сидел бы дома и выпивал? Да точно бы сбежал!

– Да у вас тут настоящий пир! – заметил Ребров, проходя в комнату и усаживаясь напротив Соснова. Женя с Борисом остались стоять на пороге комнаты. – Праздник, что ли, какой?

– Да нет… Может, вы голодные? Так у меня здесь полно еды!

С этими словами Григорий бросился к холодильнику, открыл его, и Женя увидела забитые разного вида контейнерами полки. Да и контейнеры эти были ей хорошо известны, они с Галиной Петровной сами заказывали такие же, несмотря на высокую цену. Качественные, с плотно закрывающимися крышками и очень удобные, в принципе, они стали на их кухне просто незаменимы.

– Нет-нет, мы не голодные, – поспешил уверить его Ребров. – Взгляните, пожалуйста, на этих девушек. Может, вы знакомы с ними?

Григорий взял телефон Реброва и внимательнейшим образом просмотрел фотографии Голубевой и Чесноковой. Женя с Борисом приблизились к ним.

– Вот эту помню, – он показал на фото Чесноковой. – Я с ней не знаком, конечно, но точно видел ее не так давно, примерно с неделю тому назад, в салоне связи. Мы были там как раз с Ларочкой. Она купила себе дорогущий телефон, а он оказался бракованный. Хотела вернуть и получить деньги. Понимала, что ей могут отказать, поэтому попросила меня сопроводить ее в салон в качестве поддержки. Просила только в морду никого не бить. Это ее выражение. Мы с ней еще смеялись тогда. Так вот, пришли мы, короче, в салон сотовой связи, постояли в очереди, потом она показала сотруднику свой телефон, приготовилась уже поскандалить, она вообще любила поскандалить где-нибудь в магазине или парикмахерской, она сама рассказывала, а сотрудник спокойно так говорит, мол, это не проблема, что сейчас он заполнит документы и вернет ей деньги. Но Ларочка уже, видать, настроена была пошуметь. И когда сотрудник попросил ее назвать адрес и она сдуру назвала, то потом вдруг решила поинтересоваться, зачем это ему ее адрес, что, типа, только мошенники интересуются адресом и все такое. Затем наговорила что-то о телефонных мошенниках. Короче, прицепилась она к нему мертвой хваткой. Я не помню точно, чем закончился их разговор, но деньги она свои получила.

– А при чем здесь эта девушка? – сурово хмурясь, спросил Ребров.

– Так она была в этой очереди! Стояла человека на три позади нас. В тот день почему-то в салоне было много людей.

Женя поняла, что Ребров «не догонял», что не понял главного.

– Валера, она услышала адрес Калининой, – подсказала она ему. – Теперь понятно?

– Не думаю, что она следила за Калининой, – заговорил Борис, словно тоже как-то во всем сразу разобравшись, – она, эта Чеснокова, просто-напросто оказалась в одном салоне связи с Калининой и приняла ее за Ларису…

У Григория от этой фразы округлились глаза – он точно ничего не понял. Речь и без того шла о Ларисе.

– Вы понимаете, да? И тут она еще называет свой адрес. Вот так она и узнала место ее проживания…

– Она не пыталась с вами познакомиться, поговорить? – спросила Женя Соснова.

– Нет, – удивился тот. – Больше я ее не видел. Но кто она такая?

– Возможно, она и убила Ларису, – сказала Женя, прекрасно понимая, что открывает тайну следствия, и отвернулась, чтобы на встретиться взглядом с разъяренным Ребровым. – Вечером накануне убийства она проникла в дом через театр, поприсутствовала там какое-то время, после чего поднялась сюда, на ваш этаж, и беспрепятственно вошла в квартиру вашей соседки. То есть у нее был ключ. Вот почему я спросила вас, где ваши ключи от квартиры Ларисы. Может, вы в тот вечер выпили, и…

Ребров не дал ей договорить:

– Гражданин Соснов должен был быть на сутках… Так, Соснов?

– Но мне позвонили… Попросили… – начал блеять Григорий, но его уже не слышали, Ребров с Борисом поспешили вывести Женю из его квартиры.

– Но где-то же она взяла ключи от квартиры! – не унималась она. – Вот только не надо мне ничего говорить!

И, резко выставив руку с растопыренными пальцами вперед, словно отгораживаясь от них, воскликнула Женя и бросилась по лестнице вниз.

Она задыхалась от гнева и собственной слабости. Она не понимала, откуда в ней эта уверенность в том, что в квартиру жертвы проникли с помощью ключей, находившихся у соседей. Вот если бы дверь ее была взломана – тогда другое дело. Но у Калининой крепкая дверь со множеством замков. Ее трудновато было бы сломать убийце, особенно если учитывать, что он не профессиональный киллер.

Убийство совершено дилетантом, человеком, даже не знакомым с анатомией. Ребров показывал ей снимки с места происшествия, она видела следы ножевых ран на теле Ларисы – убийца на самом деле бил в разные места: в грудь, живот, словно куда придется, хотя мог бы просто перерезать горло, тем более что жертва спала! Либо он действовал в страхе и торопился, старался нанести как можно больше ударов, чтобы уж наверняка женщина умерла. Либо со злости. Но откуда столько злости может быть в Чесноковой, которая знает Плохову (а ведь она-то метила именно в Плохову, не зная, что это совсем другая женщина) как следователя. Тем более что у нее и опыт убийства имеется, она же, судя по всему, убила Погодкину.

Да, точно. Оба убийства совершены одним и тем же способом – беспорядочными ударами ножа. Вот только Погодкина была убита ножом Шарова, а Калинина – тоже кухонным ножом, но только, как показала экспертиза, другим, и ножа этого на месте преступления не обнаружили. Нож более широкий, поварской.

Если первым порывом, желанием Жени было сбежать, уехать куда подальше от этих противных и, как ей показалось, насмехающихся над ней Бориса с Ребровым, то теперь, когда Женя почувствовала, что находится в тупике и что ей без их помощи не выбраться (да и Журавлев поймет, что она выдохлась и что все то полезное, что она делала прежде, – просто удача), она решила дождаться их и попросить Реброва позволить ей осмотреть квартиру Погодкиной на Арбате. А для этого (и до этого) все-таки уговорить Реброва задержать Веру Голубеву, причем сделать так, чтобы Чеснокова об этом непременно узнала. И провернуть предложенную Женей схему, сказав Ольге, что Вера во всем призналась и выдала ее.

Гнусное это дело, конечно, но полезное. Что поделать, раз эти подружки точно замешаны в убийствах?!

22. Август 2024 г.

Вера

Я не знаю, что это было за такси, что она так быстро все провернула. Должно быть, это такси летело по воздуху. Вернулась домой и спокойно так сказала мне: я все сделала.

И меня заколотило. Словно до этого мной кто-то руководил и я не до конца осознавала, что мы собираемся сделать. И вот теперь Оля вошла в мою комнату и сказала, что, мол, все сделано. То есть Елены больше нет.

Я никогда не задумывалась, каким образом она это сделает. Куда именно нанесет удар. Мне всегда представлялось, что это будет горло. Один сильный удар в сонную артерию – и все: кровь бьет фонтаном, еще немного, и человека нет. Такие сцены я могла видеть только в кино. Оля же видела это реально.

Я знала, что она выпила, прежде чем войти в дом тетки. Я дала ей ключи, и она вошла неслышно. Елена наверняка уже спала.

Я пыталась представить себе, как все происходило. Вот Оля входит в дом, прислушивается к звукам. Тишина. Кругом темно, и только свет от уличного фонаря освещает часть кухни. Тени старых яблонь колышутся, дробясь в кружеве занавески. Елена спит в своей спальне, похрапывает. Она так и не решилась на операцию, чтобы избавиться от храпа. Сказала, что ей до лампочки, храпит она или нет. Все равно спит одна и ее никто не слышит. Это означало, что они с Шаровым не спали вместе. Что она так и не впустила его в свою спальню. Разве что на полчасика…

Она всегда говорила, что любит свою огромную кровать и новый матрац, который обошелся ей в полмиллиона рублей. Она называла его «мой темпур», кажется. Я с трудом сдерживалась, чтобы не покрутить пальцем у виска, мол, ты что, тетя, с дуба рухнула? За каким лешим тебе тратить такие огромные деньжищи на какой-то там датский матрац?! Но не покрутила, ничего не сказала, просто подумала, что у богатых свои причуды. Со злостью, конечно, подумала: разве можно вот так бездумно тратить деньги? Это как же нужно любить себя, чтобы так поступать?! Но, с другой стороны, кого ей еще любить, как не себя? Я ей кто? Племянница, ее личный благотворительный вклад ради спасения своей же души. Кто знает, какие грехи за ней водились? Может, я и была ее спасением? А что, если она сама угробила своего мужа? К примеру, отравила его? Мало ли что она рассказывала мне о нем, о том, как они любили друг друга. Муж умер, оставив ей огромное состояние и сделав ее совершенно свободной женщиной. Кто знает, может, он, господин Погодкин, был тираном и мучил жену, унижал, угнетал ее, попрекал куском хлеба, изменял ей? Я же ничего не знала.

Но в тот день, когда стало известно о смерти Елены, мне ничего другого не оставалось, как только искать теткины грехи. Чтобы хотя бы в своей голове уравновесить то зло, что мы ей причинили. Понятное дело, что если Ольга попадется, то она не станет молчать и назовет имя заказчика. Мое имя назовет. Даже глазом не моргнет. И все ей тотчас поверят. Это и понятно, у меня же мотив.

Я нервничала, сто раз выпытывала ее, не видел ли ее кто, все ли прошло гладко, уложилась ли она во время, не найдут ли таксиста, который возил ее в Жаворонки. В Москву-то она возвращалась на электричке, потом на метро. Понятное дело, что совсем нигде не засветиться у нее бы не получилось. На вокзале повсюду камеры. Но и она не дура, в электричке ехала в одной куртке темно-зеленого цвета, в метро – уже в серой неприметной толстовке, чтобы смешаться с толпой. И всегда с капюшоном на голове. Она даже переобувалась, запасные кроссовки носила в рюкзаке. Мы обе понимали, что Оля – не птица, что не сможет перелететь из пункта «А» в пункт «Б» по воздуху. И что если попадется въедливый следователь, то может и разглядеть ее на камере.

Одежда, в которой она убивала, была вся в крови. Выйдя из дома, где пахло теплой кровью, в сад, Оля переоделась, сложила перепачканную одежду в пакет и вместе с ним выбралась из сада на шоссе, прошла метров пятьсот и там в укромном месте облила пакет приготовленным заранее бензином из бутылки и подожгла. После чего очень быстро и долго шла, пока не выбралась на железнодорожную платформу и села в электричку.

Понимала ли она, как рискует? Все эти попытки обеспечить себе алиби были, на мой взгляд, пустыми. Да и она это тоже понимала. Я же очень скоро призналась себе, что вообще не в состоянии придумать даже такой примитивный план с кино и прочими ее перемещениями.

Надо признаться, я думала тогда вообще только о себе. О своем алиби. Готова ли была к тому, что Оля предаст меня? Безусловно. В этом плане я обезопасила себя. Помимо алиби у меня в рукаве имелся и Олин мотив – она должна была, по сути, ограбить тетку. Она должна была вытряхнуть из ее шкатулки все драгоценности и подкинуть Шарову в сарай. Но, зная Олю и ее страх оказаться на улице и без гроша в кармане, что называется, она наверняка забрала все эти «сокровища» себе. И в случае, если ее вычислят и арестуют и даже если она укажет на меня как на заказчицу, я скажу, что понятия не имела о готовящемся убийстве. И проверить мои слова будет невозможно.

И ведь все прошло хорошо. Нас с Олей, конечно, вызывали в полицию, в Следственный комитет, допрашивали, просто завалили вопросами, и, судя по всему, никого из нас не заподозрили в убийстве.

Я реально плакала, и причин для этого у меня, помимо смерти тети, было много: я умирала от страха! Оля не плакала. Она просто сокрушалась и жалела тетю, считала, что ее убил Шаров. Да, мы обе все сваливали на него. Говорили что-то про кредиты, его долги перед тетей… Предположили, что он зарезал ее, чтобы не возвращать долги и чтобы украсть наличные из ее сейфа, который, кстати говоря, Елена никогда не закрывала, потому что хранила там тысяч пять-десять на продукты, и все! Остальное было на картах да на счетах в банках. Но откуда об этом знать следователям? Мы с Олей дружно утверждали, что тетка хранила там довольно много денег, но сколько точно, мол, нам неизвестно. Короче, мы закапывали Шарова капитально! И его, конечно же, обложенного со всех сторон уликами (один нож с отпечатками его пальцев на месте преступления чего стоил!), арестовали по подозрению в убийстве.

И в какой-то момент все стихло. И мы успокоились. Чтобы не сидеть и не киснуть дома, мы гуляли по Москве, и обе сошлись во мнении, что Москва теперь кажется нам другой. Что многое из того, о чем мы раньше не могли и мечтать, будет принадлежать нам. Торговые центры манили нас, примагничивали, и мы, пока еще не имея денег, теперь только и делали, что, мечтая скупить все понравившееся, переодевались в примерочных кабинках, порой хохоча до истерики.

Мы возвращались домой, и стены квартиры словно стискивали нас, давили и не давали дышать полной грудью. Мы задыхались. И больше всего боялись услышать телефонный звонок на домашний телефон – так звонила обычно Елена.

– Представляешь, – говорила Оля, и от страха у нее стучали зубы, – сейчас раздастся звонок, ты возьмешь трубку и услышишь ее голос. Что тогда будешь делать?

Да у меня от одного ее вопроса волосы шевелились на голове. А потом она, эта дурища, придумала шутку, за которую я готова была ее прибить.

Разложив под моей простынкой извилистой змеей нитку, Оля ночью, находясь с катушкой в соседней комнате, медленно сворачивала нитку, отчего под моей простыней кто-то словно оживал, змеился…

Я не сразу поняла, что происходит. Думала, что вообще схожу с ума или же в постели завелось какое-то насекомое. Пока не услышала хихиканье этой ненормальной.

Мы с ней тогда крепко поссорились. Я не нашла слов, чтобы объяснить ей, насколько мне страшно и тяжело. Оно и понятно – ей-то наверняка было тяжелее и страшнее.

А потом появилась в нашей жизни Плохова. Баба-следователь. Красивая, сил нет. Вцепилась в Олю мертвой хваткой. Вот все уже указывало на Шарова, мы даже успели расслабиться, а эта сука допрашивала Олю с пристрастием, просто выворачивала ее наизнанку. Просила по минутам рассказать, как прошел вечер, когда была убита Елена. С темой про кино все прошло гладко, да и как тут не пройти, если Оля на самом деле была в кино, смотрела «Мастера и Маргариту», у нее и билет имелся, да и камеры в кино позволили Плоховой убедиться в том, что Оля не врет. А потом? Куда она пошла потом? Что делала? Оля говорила, что гуляла. Что я дала ей денег (она выразилась «от барских щедрот»), и она просто гуляла по улицам, покупала уличную еду, садилась на автобусы, чтобы покататься, посмотреть Москву. Что настроение у нее было отличное, что она никак не могла нарадоваться тому, что теперь занимается у известного мастера-стилиста и впереди у нее вырисовывается отличная перспектива. Она предусмотрительно не называла улицы или кафе, где она могла бы перекусить или выпить кофе, понимала – повсюду камеры!

Да, убийцам в Москве сейчас трудновато! Это была ее коронная шутка.

Я по-настоящему испугалась, когда поняла, что Плохова взялась за Олю железными клещами. Она постоянно вызывала ее на допрос, изводила ее своими вопросами. Но если бы я знала, что будет дальше…

Как-то вечером Оля пришла и сразу же схватилась за сигарету. Курила прямо на кухне.

Я села напротив.

– Что случилось?

– Плохову нужно убрать. Звучит, конечно, ужасно, но еще немного, и я не выдержу, она меня расколет. Думаю, она что-то видела или же у нее есть свидетель, имени которого она не называет и пока что молчит о нем.

– Какой еще свидетель? – не поняла я.

– Возможно, меня видели в Жаворонках, когда я была в доме твоей тети.

– С чего ты взяла? – похолодела я.

– Да потому что она ведет себя так, словно у нее есть козырь, понимаешь? Будто бы она что-то знает.

– Да она же профессионал, следователь, она умеет вести допрос. Не ведись, она блефует!

– А если нет? Что тогда? Меня арестуют, кто-то покажет на меня и скажет, что меня видели возле дома Елены в день ее убийства. Как мне потом отвертеться? Что сказать?

– Скажи, что тебя там не было. Что свидетель – подставной, подкупленный Шаровым! Кстати… – И тут я решила спросить Олю в лоб: – Ты куда дела драгоценности тетки?

– Так в сарай к Шарову отнесла и там спрятала в ведро и прикрыла какой-то тряпкой.

– Но если так…

– Что значит «если так»? Ты что, сомневаешься во мне? Думаешь, я украла, присвоила их себе? И это после того, что мы с тобой сделали? Зачем мне воровать, когда я смогу получить все из твоих рук?

– Что значит «все»? – В воздухе повисло электрическое облако. Еще немного, и нас шарахнет током.

– Я не так выразилась. Хотела сказать, что зачем мне красть, когда ты, вступив в наследство, поможешь мне с квартирой, дашь денег, мы же так договаривались… Да я сама себе потом все заработаю! Вот выучусь…

И тут она расплакалась. Впервые показала свою слабость. Сказала, что она боится. Что еще немного, и Плохова все поймет, подтасует улики и повесит убийство на нее.

– Ну какие улики? О чем ты?

– Может, найдет мою не догоревшую до конца одежду на пустыре или разыщут таксиста, который вез меня в тот вечер в Жаворонки…

– Хорошо. Предположим, ты решила убрать Плохову. Но вместо нее появится кто-то другой.

– Нет. Плохова там самая умная и взяток не берет.

– А ты откуда знаешь?

– Чувствую. Да по ней видно!

Я достала из холодильника бутылку водки. Да, иногда, чтобы уснуть, мы с Олей выпивали перед сном.

– Значит, так, – решила я приободрить подругу, – никаких улик против тебя у нее нет. И свидетелей тоже. Иначе она давно бы уже тебя арестовала. Ты мне ответь на один вопрос: если тебя арестуют, ты расскажешь обо мне? Оля, не молчи…

Но она так мне ничего и не ответила.

23. Август 2024 г.

Ребров

Конечно, Борис был прав, что ни говори. Женька в своем желании докопаться до правды совсем потеряла страх. Я сразу вспомнил слова Бориса о том, что у нее напрочь отсутствует инстинкт самосохранения. Все то, о чем они так долго спорили и из-за чего чуть ли не развелись, теперь повторилось, и я своими глазами видел, как Борис, изо всех сил старающийся поддержать жену, помочь ей забыть о ссоре, теряет контроль над собой. И Женя, испугавшись этого, не нашла ничего лучше, как вспылить и убежать.

Я наблюдал за ними и сильно переживал. Я не понимал, как Женька, сама же пришедшая к выводу, что убийца мог войти в квартиру Калининой с помощью ключей, хранящихся у соседей, не побоялась оставаться наедине с Григорием Сосновым. Здоровенный мужик, выпивоха, влюбленный в свою соседку, мог запросто убить ее во время ссоры. И ссора, вернее ее причина, лежала на поверхности: Лариса Калинина настолько близко подпустила к себе Григория, дав ему определенного рода надежду, что он стал опасен для нее. Он, как слон в посудной лавке, мог своим появлением разрушить все ее женское и финансовое счастье. Ему стоило только прийти к ней как-нибудь вечером, точнее вломиться, да еще и сказать при этом пару фраз, чтобы любовник Ларисы понял, с кем имеет дело, с какого рода женщиной он встречается и тратит на нее деньги.

Однажды раскрыв душу соседу, Лариса решила, что обрела в его лице настоящего друга, но когда, забывшись, подпустила его к себе слишком близко, не сразу поняла, что натворила и какие это будет иметь последствия. Вот на этой почве они и могли поссориться, и Лариса могла унизить Григория. Ей достаточно было сказать ему, что он нищий, что никто по сравнению с ее богатыми приятелями, и для вспыльчивого мужика этого было бы вполне достаточно, чтобы он набросился на нее с ножом…

Как-то так это было в моем представлении. Вот почему, услышав от Бориса, что Женя поехала к Соснову, я высказал ему свои опасения. Еще мне стало стыдно, что я не побеспокоился о Женьке раньше, ведь она еще ночью, когда мы все разговаривали у них дома на веранде, обмолвилась о своих планах. Хотя я знаю, почему с таким опозданием подумал о Григории – все-таки я больше был склонен подозревать в убийстве Калининой Чеснокову. Тем более что та накануне убийства засветилась в театре…

Рассказ Соснова о встрече Калининой с Чесноковой в салоне связи вновь усилил мои подозрения насчет Чесноковой. Думаю, это чистая правда, поскольку Григорию бы ума не хватило придумать такую историю.

Значит, все-таки Чеснокова.

Женька предложила задержать и Голубеву тоже, сообщить Оле, что Вера ее сдала. Это может сработать, я так и сказал Борису. Но ему уже было не до моих слов, не до расследования. Это было очевидно. Он стоял на лестничной клетке, опершись на перила и согнувшись чуть ли не пополам, и, казалось, еще немного – и разрыдается.

Я запер квартиру Калининой, мы с Борисом спустились, и тут я увидел Женьку.

– Ребров, прошу тебя, устрой все так, чтобы я осмотрела квартиру Погодкиной на Арбате. Если нужно, задержи Голубеву, словом, сделай так, чтобы дома никого не было. Я удивляюсь, как вы это до сих пор еще не сделали!

Мне пришлось напомнить ей, что убийством Погодкиной занимался другой отдел, в частности следователь Лариса Плохова (которая, кстати говоря, из-за этого чуть не погибла!).

– Ну хорошо, квартиру на Арбате обыскивали другие люди, и нам неизвестно, что они там нашли и нашли ли вообще. А теперь я хочу осмотреть квартиру.

– Ты можешь позвонить Ларисе и поговорить с ней.

– Да не буду я никому звонить!

– Женя… – Борис подошел и обнял жену. – Прошу тебя, не надо. Успокойся, пожалуйста. Скажи, что ты хочешь там найти?

– Не знаю. Наверное, драгоценности, которые пропали из загородного дома Погодкиной.

– Если бы во время обыска их нашли, то Лариса рассказала бы нам вчера за ужином! – воскликнул Борис.

– Да вы поймите, – Женя уже чуть не плакала, – я должна побывать в этой квартире, чтобы понять этих девчонок. Я должна увидеть что-то такое, что позволит мне решить, виновны они или нет в убийстве Калининой. Не знаю, как вам это объяснить…

Я решил пойти ей навстречу, позвонил Журавлеву и попросил отправить людей за Верой Голубевой. Сказал, что нужно срочно получить разрешение на обыск.

– Валера!

– Женя, мы не можем вот так запросто забрать ключи от квартиры у Голубевой, понимаешь? Ключ передается по акту… Нам нужно получить постановление с ходатайством о производстве обыска, а на это нужно время.

– Если все делать по правилам, по закону, то шансов найти, вычислить убийцу и доказать его вину почти не останется. Нельзя так медленно работать!

– Женя, но Валерий следователь, понимаешь?

– Да как будто бы раньше мы не вскрывали квартиры, не обыскивали, когда нужно было срочно что-то найти, доказать…

– Но даже если ты найдешь там эти драгоценности, как это приблизит тебя к цели? Думаешь, это улика? – Борис, произнося это, даже поморщился, словно ему стало больно. – Да и без того ясно, кто убил Погодкину. Я уверен, что Лариса Плохова уже очень скоро соберет все необходимые доказательства вины Чесноковой и передаст дело в суд.

– Вот пусть она и работает над этим. Мы ведь ищем убийцу Калининой, а не Погодкиной, не так ли? И мне для этого просто необходимо попасть в квартиру Погодкиной. Ох, у меня от этой фамилии уже губы разболелись!

Борис бросил на меня умоляющий взгляд. Я понял его, надо было действовать.

Я снова позвонил Пашке, попросил его решить вопрос с ключами от квартиры. Журавлев сразу понял, ради кого я так стараюсь.

Зная, что на всю эту затею уйдет немало времени, я предложил поехать куда-нибудь перекусить. И Женя сразу оживилась. Борис, пользуясь возможностью снова помириться с женой, согласился и пригласил пообедать в итальянском ресторане.

Я наблюдал за Женькой, за ее настроением и в который уже раз спросил себя: готов ли я к браку? Смог бы я вытерпеть такую жену, как Женька?

Женьку я люблю, обожаю, она классная девчонка, с ней интересно, она умная, мыслит нестандартно, но она – мой друг, подруга. И поэтому я готов терпеть от нее все. Но если бы она была моей женой, я бы, наверное, сошел с ума. Я бы постоянно, как и Борис, думал о том, где моя жена и чем занимается, не лежит ли связанная где-нибудь в подвале или с ножом в боку в чужой квартире… И, главное, Борис умнейший мужик, но ведь до сих пор не может найти нужные слова, чтобы поговорить с женой, убедить ее лишний раз не рисковать своей жизнью…

Мы приехали на Арбат спустя три с половиной часа. Возле дома нас поджидал Журавлев. Он демонстративно позвенел связкой ключей перед нами.

Женька улыбнулась. Она была счастлива.

– Не понимаю, что может ей дать этот обыск… – ворчал Борис, когда мы, показав свои удостоверения консьержке, двинулись к лифту.

Женя сначала быстро обошла квартиру. Первое впечатление – вот что ей было важно. Мы втроем, я, Борис и Пашка, тоже ходили, рассматривали картины, мебель, посидели на шикарных креслах, диванчиках… Квартира была, конечно, невероятная. Огромная, забитая дорогими вещами, коврами, посудой.

– Вы вообще представляете себе, сколько может стоить такая квартира?

– Немало, – сказал Борис. – Для интернатской девчонки оказаться хозяйкой такой квартиры да плюс еще недвижимость и деньги – просто сказочный вариант. Ты же это хотела понять?

– Да! И заказчицей убийства Погодкиной была, конечно, Вера. И она специально познакомилась с Олей, чтобы ее руками убрать тетку. А теперь я осмотрю все не спеша…

И Женя принялась рассматривать буквально каждую вещь. Примерно час она ходила, открывала ящики стола, комода, шкафов, просматривала постельное белье, изучала гардеробную, рылась в банках с крупами, потом, вдруг что-то вспомнив, потребовала связать ее с Ларисой Плоховой.

Журавлев исполнил ее просьбу. И Женя с опозданием решилась спросить ее, не нашли ли они в квартире Погодкиной во время обыска украденные драгоценности с ее дачи. Оказалось, что драгоценности, если верить Вере, были все на месте, находились в шкатулках, коробочках, ящичках по всему дому. Но среди них не было тех, «дачных».

Женя без труда разобралась, какая комната Верина, а какая Олина. Комната Веры была обставлена более богато, и в ней царил живописный беспорядок. Повсюду были разбросаны вещи, пакеты с новой одеждой и обувью стояли рядком возле окна. На туалетном столике было много косметики, духов, бижутерии. Вера спала на удобной широкой кровати.

Комната же Оли была поскромнее и чище. Возле окна стояла узкая кровать с высокой спинкой из карельской березы, напротив, возле стены, диван, покрытый толстым зеленым покрывалом.

Женя долго сидела на этом диване и о чем-то думала. Потом я понял, что она не только думает, но и принюхивается.

– Борис, Паша, Валера, подойдите, пожалуйста, ко мне! – позвала она нас всех, хотя я и без того стоял рядом. – Скажите мне, чем, по-вашему, здесь пахнет?

На самом деле запах был странный. Пахло вроде бы старой мебелью или просто старыми стенами, все-таки дом старый и, может, его давно не ремонтировали. Но к этому запаху примешивался другой, знакомый и неприятный.

– Бараниной пахнет, – сказал Пашка, и Женька воскликнула:

– Точно! Я тоже все думала, думала, чем пахнет, и не могла понять. Запах едва уловимый. Баранина, так и есть.

Она встала, опустилась на колени и принялась прощупывать пальцами покрывало. Сунула пальцы в щель между сиденьем и спинкой дивана и выскребла оттуда какой-то мелкий сор. Фыркнула и с брезгливым выражением посмотрела на свои блестящие пальцы, на которые налипли какие-то светлые и коричневые катышки. Затем осторожно поднесла к носу.

– Точно баранина! Но как эти мелкие фрагменты жира и мяса могли оказаться здесь, на диване? Кухни, что ли, нет? Что они могли здесь делать с мясом? Вы что-нибудь понимаете?

– Это же комната Чесноковой? Да? – На лице Бориса появилось брезгливое выражение. – Брррр… Фамилия-то еще какая! Чеснокова!

– Да при чем здесь фамилия?! – замотала головой Женя, как если бы ей помешали думать. – Что они делали здесь с мясом?

– Предполагаю, что Чеснокова тренировалась здесь, в этой комнате, упражнялась, нанося удары ножом по мясу… – сказал Борис, и я уверен, что мы все сразу представили себе эту омерзительную картину. – Купила большой кусок баранины, скорее всего ногу, поскольку она довольно твердая, там есть кости… Да я могу прямо сейчас спуститься к консьержке и спросить ее, не видела ли она, чтобы кто-то из этих двух чудовищ приносил домой баранью ногу…

И, не дожидаясь нашей реакции, поскольку мы все словно застыли в ступоре, он вышел из квартиры и уже очень скоро вернулся.

– Да, так и есть. Правда, это было довольно давно, но баранью ногу точно приносили, а потом выносили на помойку. Это Ольга все проделывала. Консьержка говорит, что жильцы дома видели, как какой-то бомж уносил пакет с мясом с помойки…

– А как она поняла, что это баранина? – спросила Женька.

– Она говорит, что нога была большая и часть ее торчала из пакета. Ее, сильно пахнущую, вынесли на помойку спустя пару дней, из чего консьержка сделала вывод, что девчонки не успели ее вовремя приготовить и она протухла у них на кухне… Она, эта женщина, ядом пышет, считает, что это Вера с подружкой убили Погодкину, прямо так и говорит. И если, говорит, следователи отпустят их, значит, сработает взятка, денег-то у них, как у дурака махорки. Добавила еще, что во всем виновата та, вторая, Ольга. Что до того, как она появилась в квартире, Вера с теткой жили мирно, все было хорошо. Что Ольга от зависти настроила племянницу против тетки и заставила ее убить. Но убивала Ольга, это точно. Что Вера на такое не способна. Что она, типа, заказчица.

– Всегда говорила, что соседи или такие вот внимательные и неравнодушные консьержки – просто находка для следствия, – сказала Женя. – Оказывается, достаточно было поговорить с ней, чтобы сразу разобраться, что произошло. Конечно, она же видела их каждый день! Но эта история с бараньей ногой… Жуть просто!

И тут она обратилась к Павлу:

– Паша, где сейчас Вера?

– В изоляторе временного содержания. Ждет допроса. Вот закончим все здесь и поедем туда с Ребровым. Туда же привезут и Чеснокову.

Женя кивнула. Все шло по ее плану, и она была довольна.

– Так странно… И чего это им здесь не жилось? Ведь все нормально было.

– Погодкина каждую неделю переводила на карту племянницы деньги, суммы были разные, но крупные, – подтвердил я.

– А у Чесноковой есть карта?

– Нет, мы проверяли. Ольга в свое время утонула в микрокредитах, и ее карта «Сбера» заблокирована, причем давно. Она ею не пользуется. Учитывая, что Вера практически сразу же, как только ей приходили деньги от тетки, часть обналичивала, предполагаю, что она давала их Ольге. Кроме того, у Веры есть еще несколько счетов в разных банках, суммы там хоть и небольшие, но все равно – какие-никакие, все-таки сбережения.

– Вот я и говорю, чего им не жилось? Прекрасная квартира, сытые, деньги есть… А теперь проведут остаток жизни в тюрьме!

Разговор происходил уже в комнате Веры. В комнате Чесноковой открыли окно, чтобы проветрить.

– …А ведь эта Вера могла бы стать хорошей портнихой…

С этими словами Женя опустилась на колени и выдвинула из-за шкафа швейную машинку, осторожно сняла чехол и, задумавшись, погладила рукой основание машинки. И вдруг замерла:

– Борис, открой, пожалуйста, машинку…

Борис посмотрел на меня, и я понял, что это сверх его возможностей, и мы с Журавлевым одновременно бросились помогать Женьке. Я поставил машинку на стол, а Пашка принялся изучать устройство пластиковой панели, чтобы понять, как ее открыть.

– А она вообще открывается? – Борис смотрел на машинку как на сложнейшее устройство. Он словно стыдился того, что понятия не имеет, как она устроена.

– Там внутри должна быть полость, где хранятся шпульки, иголки, нитки, – предположила Женя.

Журавлеву повезло, он сдвинул подвижную часть панели влево, и нам открылся ящичек, заполненный чем-то черным. Это был пакет, а в пакете – драгоценности. По всей вероятности, те самые, что пропали из дома Погодкиной в Жаворонках.

– Так вот куда она спрятала сокровища… – покачала головой Женя. – Она подкинула их Вере.

– Или же, наоборот, драгоценностей в доме Погодкиной уже не было… – предположил Журавлев. – Вера заранее забрала их.

– Нет-нет, это сделала Оля. Словно знала, что Вера будет их искать и подумает на нее, поэтому и спрятала в ее же швейной машинке.

– А ты спрашивал меня, что я собиралась здесь найти! – вдруг вспомнила Женя. – Хотела подышать одним воздухом с убийцами, понимаете! Хотела прочувствовать, кто они такие, чем жили, чего хотели. И убедилась лишний раз в том, что обе они – настоящие чудовища, убийцы! И теперь даже и неважно, кто из них заказчик, а кто исполнитель. Они уже нелюди, понимаете? И может, нельзя так говорить, но Плоховой крупно повезло, что Чеснокова встретила ее двойника в салоне сотовой связи и услышала адрес Калининой… Это ее и спасло. Журавлев, звони своей подружке, скажи, что драгоценности нашлись!

Вот так и получилось, что интуиция Женьки снова сработала и даже пустая квартира рассказала ей о многом.

24. Август 2024 г.

Женя

За прозрачной стеной Ребров допрашивал бледную девушку с затравленным взглядом. В смежной комнате рядом с Женей находились Борис с Журавлевым. Девушка с фото и та, что сидела сейчас напротив Валерия, по мнению Жени, сильно отличались.

Совершенное убийство сделало Ольгу похожей на тень. Грязные волосы серого цвета, землистое, с желтыми пятнами, какие остаются от синяков (может, от сокамерниц досталось), лицо, потухший взгляд. Она втянула свою маленькую головку в плечи и теперь сидела напряженная, словно каменная. На ней был черный спортивный костюм. Велась видеозапись допроса. Наблюдатели могли и видеть, и слышать, что происходит в допросной.

Поскольку от адвоката она отказалась, Ребров начал допрос. После дежурных, формальных, вопросов он сказал, что Вера Голубева во всем призналась. Что это она заказала убийство своей тети и поручила исполнение Ольге.

– Или она сошла с ума, раз наговаривает на себя, – проговорила бесцветным голосом Ольга, – или вы все это придумали, чтобы спровоцировать меня на признание. Я никого не убивала, понятно? И вы напрасно держите меня здесь, ждете, что я дам признательные показания. Да, безусловно, если посмотреть со стороны, то у Веры имелся мотив, и смерть Елены делает ее наследницей крупного богатства. Но вы же не знаете, какие между ними были отношения! Они были привязаны друг к другу, и Вера никогда в жизни не заказала бы свою тетю. Какой в этом смысл? Вера спокойно жила на Арбате и пользовалась деньгами Елены. А мне-то и подавно не было резона ее убивать, я же была приживалкой, и, пока Елена была жива, мне тоже перепадали деньги. Я же училась, питалась, у меня появилась крыша над головой. Зачем же я стала бы так рисковать? Вы можете держать меня здесь хоть год или два, но у вас на меня ничего нет. У меня алиби. Просто одна ваша коллега, дама амбициозная и решившая пойти на принцип и пожалевшая бедного и несчастного пенсионера, решила засадить меня, а не его в тюрьму. Вот и все. Я не удивлюсь, если в деле появится свидетель, который якобы видел меня на месте преступления. Знаем мы такие дела.

– Меня интересует убийство Ларисы Калининой. Я же сказал вам в самом начале, в чем вас обвиняют. А вы с упорством возвращаетесь к убийству Погодкиной.

– Кто такая Калинина?

Ребров терпеливо вел допрос, старался на кричать на Чеснокову, но едва сдерживался.

– Вы совершенно случайно встретили Калинину в салоне сотовой связи…

Ребров рассказал подробно об этой встрече, на что Ольга истерично расхохоталась, мол, никого она не помнит и при чем здесь вообще Калинина? Да кто она, мол, такая? И когда Ребров сказал, что она – точная копия следователя Плоховой, которая как раз сейчас собирает доказательства причастности Ольги к убийству Погодкиной, Ольга снова расхохоталась.

– Вы хотите сказать, что у этой ведьмы Плоховой есть двойник или сестра-близнец? Что еще придумаете? Какое еще убийство повесите на меня? Конечно, я всех и убила! Я же интернатская девчонка, меня защитить некому, вот вы и вешаете на меня всех собак. Да только я не убийца, понятно?

– Что вы делали с бараньей ногой в своей комнате?

– Какая еще баранья нога? Вы в своем уме? Я еще и барана убила?

В таком духе допрос продолжался еще довольно долго. Чеснокова все отрицала.

– Почему вы отказались от адвоката?

– Да потому что вы подсунете мне своего человека, а на настоящего адвоката у меня денег нет, разве непонятно? Навязанный вами адвокат станет убеждать меня во всем признаться, после чего будет суд и меня упекут в тюрьму на всю оставшуюся жизнь. А мне это надо?

Она была дерзкая, смелая и отчаянная.

Ребров показал ей видео из театра. Первая реакция ее бросилась в глаза: Чеснокова зажмурилась.

– Это не я, – наконец произнесла она. – В такой одежде ходит вся молодежь, это просто похожая на меня девушка. Меня там не было. Я вообще не хожу по театрам. Вот скажите, глядя на меня, такую, как я, разве может интересовать театр, да еще и такой захолустный, непонятный? Вам не пришло в голову, что с деньгами Веры я могла бы позволить себе Большой театр. Но мне это на фиг не надо, понятно?

– Вы вошли в дом через театр, дождались конца спектакля, потом поднялись в квартиру Калининой и убили ее. У меня вопрос: где вы взяли ключи?

– Дверь была открыта…

Женя от удивления открыла рот, не зная, что и сказать. Что произошло? Как это вышло, что Чеснокова так прокололась? Почти полтора часа издевалась над терпеливым Ребровым и вдруг выдала такое! В эту же минуту Женя почувствовала, как Борис целует ее в затылок. А это еще что такое? К чему эти нежности, да еще и в таком месте?! Какие странные эти мужчины, заводятся от признания преступницы!

– Молодец Ребров! – восхитился результатом допроса Борис. – Вроде бы такие дежурные вопросы задавал, не особенно-то и давил, даже как будто бы не удивился, что она отрицала свое присутствие в театре, и вдруг такое признание! Посмотрим, что будет дальше.

– Повторите, пожалуйста, что вы сказали? Дверь в квартиру Калининой была открыта? Так вы не отрицаете сейчас, что следили за ней, что и в театр специально зашли, чтобы оттуда потом подняться к ней в квартиру?

Оля откинулась на спинку стула, и Женя увидела, что она плачет. Слезы покатились из глаз, а она даже не пыталась их стереть. Они закапали на стол.

– Но как так могло случиться, что я ошиблась?! Я же была в ее спальне, видела фотографии на стене, это же она, Плохова! Я же не слепая! Они что, сестры-близняшки?

– Нет, просто похожи. Вы признаетесь в убийстве Ларисы Калининой? Это же вы убили ее?

– Ну уж нет… Признаюсь, что убила Елену Погодкину. Но только никто мне ее не заказывал, не приказывал, ничего такого не было, вы сами себе это придумали. Да, я сделала это для Веры, потому что Погодкина превратила жизнь Веры в настоящий ад. Она всячески унижала ее, превратила в свою собственность. Запрещала ей встречаться с парнями, руководила ею, словно она кукла. А мы не куклы! Мы – живые девушки, которые хотят любить и быть любимыми. Вы бы видели, как эта Елена вышвырнула из спальни Веры молодого человека, Германа! Как унизила обоих. А сейчас, пожалуйста, у него уже другая девушка, и он женится на ней. А чем Верочка хуже нее? У нее доброе сердце, да, она наивная где-то, но могла бы быть счастлива с Германом, они могли бы стать семьей.

– Это вы подкинули в дом Шарова кольцо Елены?

– Конечно я! Кто же еще? Этот Шаров – редкая скотина. Положил глаз на теткино богатство, нахватал кредитов для своих детей, а она платила. Да вы сами, если бы увидели его, ничего, кроме отвращения, не испытали.

– Вы понимали, что рано или поздно вас поймают и посадят. Не жалко погубленной жизни?

Женя не переставала удивляться Реброву. Что это за вопросы такие? К чему? Как будто бы она будет с ним откровенной!

– Да у меня жизнь с самого рождения погублена. И мне просто неслыханно повезло, что как-то раз в морозный день в электричке меня подобрала Верочка. Вы даже представить себе не можете, как я тогда провела новогодние праздники, что мне пришлось вытерпеть от хозяина комнаты, которую я снимала. Вам, мужчинам, этого не дано понять. А тут вдруг Вера со своей большой сумкой, набитой вкусностями и выпивкой. Я сразу поняла, что она подошла именно ко мне не случайно. Как она потом мне скажет, она увидела во мне себя. Она же тоже из интерната… После всего, что выпало на мою долю, я с ее помощью оказалась в теплой квартире, где могла вволю поесть, спать на мягкой кровати и красивом постельном белье. Думаю, Вере это нужно было самой. Она хотела как бы повторить поступок Елены. Вот только она не такая и никогда не помыкала мной, ей не нравилось, что я взяла на себя всю грязную работу по дому… Вера – хороший человек, понимаете? И, пожалуйста, не трогайте ее. Она ничего не знает!

– Как же она может не знать, если вы в своей комнате искололи целую баранью ногу?!

Вот здесь наступила очередь Жени закрыть глаза и замереть. А что, если ничего такого и не было? Что, если они как-то неправильно истолковали этот бараний след в комнате?

– Откуда вы знаете про баранью ногу? Консьержка рассказала? Ну да, я покупала ногу и училась… Короче, это неважно. Но Вера об этом ничего не знает. Жаль, что запах до сих пор не выветрился, я вроде бы все вычистила, вымыла. Когда она вернулась от Эммы Карловны, бараньей ноги в квартире уже не было, я вынесла на мусорку. А Вере сказала, что пыталась приготовить баранину, но мясо оказалось тухлым, и я его выбросила. Вот и вся история. Говорю же, не трогайте Веру! Она ангел, а не человек. Вы ее просто не знаете!

– Кто забрал драгоценности из дома Погодкиной? Где они? – Ребров вошел во вкус и теперь явно испытывал удовлетворение от того, что ему удалось заставить Ольгу признаться хотя бы в одном убийстве. То-то Лариса Плохова обрадуется! Не зря она, получается, с самого начала подозревала Чеснокову!

– Да я и забрала. Но не для себя, нет, просто представила, как, обнаружив труп, дом наводнят полицейские, там следователи и все такое, и кто-то может просто украсть эти украшения. Они хоть и не супер-пуперские, у Вериной тетки дома, на Арбате, есть и покруче, а еще, Вера рассказывала, у нее есть бриллианты, она хранит их в банковской ячейке. Короче, я решила сохранить их для Веры. Вы же нашли их? По лицу вижу, что нашли… Я спрятала их в швейной машинке, в надежде, что те, кто будут обыскивать квартиру, не смогут их найти.

– Где логика? – Ребров потер лоб. Он занервничал. – Вы спрятали украшения, взятые из дачного дома, в то время как в московской квартире почти в каждой комнате можно найти какие-то шкатулки с драгоценностями… Вы не беспокоились, что мои коллеги украдут их?

– Так Вера же была дома. Она не позволила бы. К тому же обыск наверняка проводили с понятыми, все как положено. Это вам не Жаворонки, дачный дом, где можно втихаря что-то сп…ть… украсть…

Женя шепнула мужу:

– Она врет. Каждое ее слово – ложь. Убийство они планировали вместе. Просто теперь, когда она понимает, что на нее собираются повесить второе убийство, она готова признаться в первом, чтобы Вера оставалась на свободе и, оценив ее благородный поступок, подкармливала ее в тюрьме, оплачивала адвокатов и все такое. И Вера теперь не бросит ее. Никогда. И искренне будет ей благодарна за то, что та ее не выдала. Вот такой вариант будущего она для себя выбрала.

– Но зачем?

– Тссс… Давай послушаем!

Ребров продолжал допрашивать.

– Расскажите, что произошло в ночь убийства Калининой. Как вы оказались в театре?

– Да все просто. Я на самом деле совершенно случайно услышала, узнала адрес, где проживает Плохова, откуда мне было знать, что это не она? Гляжу – стоит этот монстр, следователь, в очереди в салоне связи. Я глазам своим не поверила! Вот повезло-то! Я еще, кстати, тогда подумала, что слишком уж шикарно одета представительница закона. Причем не столько даже богато, сколько соблазнительно, что ли. Узкое платье, декольте, туфли на тоненьких шпильках… Трудно представить такую женщину в форме. И волосы красиво уложены. Рядом с ней был один тип, высокий такой, грубоватой внешности, хотя тоже симпатичный. Такой тип нравится женщинам. Может, телохранитель, не знаю.

Ольга, увлекшись, в подробностях рассказала Реброву о своей встрече с Ларисой Калининой в салоне сотовой связи. Валерий слушал ее, не перебивая.

– Вы уже тогда планировали избавиться от Плоховой? Вы придумали, как будете ее убивать?

– Нет. Но знала, что, если она будет продолжать копаться в моем алиби или, не дай бог, найдется свидетель, который видел меня в Жаворонках, меня посадят. А Шарова выпустят.

Она узнала адрес и какое-то время кружила возле дома, изучая местность, ей нужно было решить, как беспрепятственно проникнуть в дом. Вот тогда-то она и прочла афишу и вывеску, узнала о театре и поняла, что удобнее всего попасть в подъезд в часы работы театра.

Незадолго до убийства Ольга вышла из театра, не дождавшись окончания спектакля, поднялась к квартире Ларисы и подошла к ее двери.

– Я не собиралась ее убивать в тот же вечер, нет. Я вообще хотела с ней поговорить. Хотела ей объяснить, точнее убедить ее в том, что Елену убил Шаров. Подумала еще, что, может, она ждет от меня взятку? Чтобы так одеваться, как она, и покупать себе такие туфли или духи, нужны деньги. Может, мне показалось, что она такая вся из себя честная и не берет взяток. Я не очень-то, если честно, разбираюсь в людях… Вот заодно и поговорила бы об этом. Короче, я подошла к двери и увидела, что она приоткрыта. Словно она меня ждала.

Павел, не выдержав, закурил.

– Я сначала позвонила в дверь, ну, как положено. И когда мне никто не ответил, вошла в квартиру и позвала Плохову. Помнится, я звала ее «товарищ Плохова» или «гражданка Плохова»… Мне так понравилась ее фамилия! Очень уж ей она подходила! Что вы на меня так смотрите?! Я вошла в спальню и о…ела…

И дальше из Чесноковой полился самый настоящий мат. Чувствовалось, что это была ее привычная манера выражать свои эмоции. Из исторгнутого словесного потока все всё поняли: Ольга вошла в спальню и увидела на кровати труп следователя. Море крови, фотографии на стене… Она пулей вылетела из квартиры и вышла из подъезда, уже смешавшись с «театралами». Она так плотно надвинула на голову капюшон, что ее, закрытую другими людьми, было невозможно увидеть.

– То есть вы ее не убивали, так?

– Да, так. Я вернулась домой и не знала, то ли мне плакать, что меня могли заметить рядом с подъездом и записать в убийцы, то ли радоваться, что за меня кто-то уже сделал эту грязную работу. Я даже Вере не рассказала об этом, она и без того вся на нервах, ее же затаскали из-за убийства Елены… Главное, что я никого не убивала. И вдруг сегодня меня задерживают, грозят обыском… Да сколько уже можно?!

– Быть может, вы заметили кого-то подозрительного в подъезде? Может, на лестнице кого увидели…

– В крови, да? – Чеснокова ухмыльнулась. – Да если бы я заметила и если бы это был убийца, то и мне досталось бы… следачку знатно изрезали… Прямо мясник какой-то хотел ее в фарш превратить!

И тут произошло невероятное: Ребров на эту реплику рванул к этой не на шутку разошедшейся поганке и с размаху ударил ее по голове, да так сильно, что Чеснокова отлетела в угол допросной…

Никогда еще Женя не видела Реброва таким. Это просто чудо, что он не покалечил ее, не прибил.

– А она не мясник? – Женю и саму трясло от злости. – Да врет она все! Сама же и убила Ларису!

Ребров поднял за шиворот Чеснокову и усадил как тряпичную куклу на стул. Как раз в эту минуту дверь комнаты, где находились Женя с мужем и Павлом, отворилась, и вошла на цыпочках Плохова.

– Ты малость опоздала, – поднялся к ней навстречу Журавлев. Они обнялись как друзья (или любовники?), и Павел усадил Ларису рядом с собой. – Чеснокова призналась. Это она убила Погодкину.

– А мы ее одежду нашли на пустыре. Все равно бы доказали ее вину.

Женя подумала о том, что, появись Лариса на пару минут раньше, сцена в допросной вряд ли ей понравилась бы.

– Но двойника твоего она не убивала… Во всяком случае, она так утверждает.

25. Август 2024 г.

Григорий

Она пришла вечером. На ней было обтягивающее розовое платье. Она скинула туфли в прихожей и решительным шагом вошла на кухню. Осмотрелась.

– Ну и свинья же ты, Григорий! Пьешь, посуду не моешь, кругом бардак… Я, собственно говоря, чего пришла-то? За контейнерами. Я тут подумала, что они недешевые, а их у тебя штук двадцать. Я и капусту тебе приносила, и еду разную, и пироги…

Она открыла холодильник и увидела, что все контейнеры полные. Вздохнула. Ее пышная грудь поднялась и опустилась. Григорий улыбнулся.

– Ну чего ты злишься-то? Из-за каких-то контейнеров. Это же мелочи.

– Пусть мелочи. Но я за них деньги заплатила. Думала, ты человек, покушаешь, вымоешь все и приготовишь, положишь в пакет. А ты даже к еде не притронулся. Не нравится тебе моя еда, так и скажи! Но на работе-то ты ешь, аж за ушами трещит! Значит, тебе не нравится, что я прихожу сюда с едой. Или что-то еще, не знаю.

Ее звали Стелла. Вернее, это она сама так захотела. По паспорту она еще недавно была Таней Морозовой. Ей было тридцать восемь лет, она была не замужем. Работала неподалеку от склада, где служил охранником Григорий, готовила еду для всех, кто работал в промзоне. Имя сменила официально, кто-то сказал ей, что если сменишь имя, то изменишь судьбу.

Судьбой своей Таня была недовольна, мужчины относились к ней несерьезно, замуж не звали, вот она и решила стать Стеллой. И как только она стала Стеллой, так за ней сразу же, словно по мановению волшебной палочки, стал ухаживать Григорий. Все в промзоне знали, что он не так давно расстался со своей очередной пассией, Тамаркой, та бросила его первая и вышла замуж за хозяина одного из складов. Теперь Гриша был свободен, находился в поиске, и тут как раз подвернулась симпатичная и веселая Стелла.

Статная, пышногрудая, всегда чисто одетая, женственная, к тому же хороший повар, она как-то сразу ему понравилась. К себе в гости не звала, поскольку жила с мамой и сестрой, поэтому свидания проходили в его квартире. Чтобы показать себя хорошей хозяйкой, Стелла первым делом привела в порядок квартиру своего возлюбленного, вымыла все, что только можно, даже лестницу перед квартирой. И всегда приходила к нему с большой сумкой, полной цветных контейнеров с едой.

Поначалу Григорий подогревал еду, ел, но потом понял, что еда из холодильника – это не то, невкусно, и начал заказывать готовую еду из кафе или ресторанов. Или же варил себе пельмени и сосиски.

Стелла обижалась, ворчала, но упорно продолжала носить разные закуски, пироги. Говорила, что ей это нетрудно, что она любит готовить, но ей, конечно, хочется, чтобы Гриша все это попробовал.

Они встречались уже несколько месяцев, и Стелла, как и любая другая женщина, ждала, что Григорий предложит ей переехать к нему. Грубовато намекала ему на это, покупала постельное белье, тапочки, полотенца, словом, потихоньку вила гнездо. Прощала ему, когда бывал к ней невнимателен, когда забывал поздравить ее с праздником, когда, например, всем женщинам, работающим в промзоне, мужчины на Восьмое марта дарили подарки и цветы, а он забыл и в последний момент просто купил вино и колбасу. Она все ждала, ждала…

Конечно, Григорий все понимал. Да и Стелла ему нравилась. Он уже представлял себе, как они будут жить вместе. Получалась в общем-то приятная, комфортная жизнь в чистоте и сытости. Но вот решиться сделать ей предложение пока не мог. Не мог представить себе, чтобы его ограничивали в чем-то, упрекали, что он много пьет пива, что любит поспать. Он вообще по природе своей был лентяем и болтуном. Мог женщине наобещать с три короба и ничего не сделать.

Но этим вечером он вдруг понял, почувствовал, что Стелла к нему больше не придет. Не глядя на него, она, надев пестрый фартук, яростно вытряхивала в мусорное ведро прокисшие салаты из контейнеров, выковыривала застывший холодец, гуляш, словом, освобождала свою любимую и дорогую посуду с явным желанием забрать и больше уже никогда не приносить.

– Ты чего? Обиделась, что ли?

Она не отвечала. Набрала полный таз горячей воды, плеснула туда густое средство для мытья посуды, схватила губку и принялась с остервенением мыть контейнеры. Затем смывала пену проточной водой, вытирала посуду и аккуратно складывала в большой красный пластиковый пакет.

– Стелла, да что с тобой? Разве можно вот так из-за мелочей ссориться? А как же мы будем жить вместе? Ты сама видишь, характер у меня не сахар. Выпиваю, опять же. Ты что, разлюбила меня?

Он вдруг понял, что, вяло произнося все эти слова, он в душе даже радуется тому, что она сейчас соберется и уйдет. И что его холодильник наконец-то опустеет. И тогда он спустится в супермаркет и купит то, что любит – ветчину, сыр, зелень. И, устроившись перед телевизором, один спокойно выпьет бутылку красного вина. Бык-бык-бык… Все. И никакая Стелла ему не будет нужна!

– Что, бросаешь меня? – Он сказал это таким скучным голосом, что Стелла замерла, посмотрела на него так, как если бы он ударил ее. Кажется даже, она схватилась за щеку.

– Ты думаешь, я не знаю? – вдруг прошипела она.

Уже обутая, Стелла стояла в прихожей, рядом на полу примостились красный пакет и большая дорожная сумка, в которую она уже успела сложить все, что покупала, мечтая о совместной жизни: тапочки, махровую простыню, два китайских полотенца в цветочек, фальшивую лампу «Тиффани», заказанную на «Али-экспрессе».

– О чем ты? – Он даже поморщился, заранее зная, что ничего умного она не скажет. Точно что-то придумала.

Он наконец поднялся с дивана, на который уже успел прилечь, пока она возилась на кухне, и встал, прислонившись к стене, скрестив руки на груди. Стоял и с усталым видом смотрел на сумку. Потом перевел взгляд на женщину. В какой-то момент ему стало жаль ее.

– Стелла, в чем дело? Все же было нормально. Ну вот такой я нерешительный. Что поделать? Может, к сентябрю созрел бы да и позвал тебя замуж. И сыграли бы свадьбу, ты бы родила мне сына…

– Ты дурак, что ли? – не выдержала Стелла и, подхватив сумку с пакетом, придвинулась к самой двери. – Ты за кого меня принимаешь?

Он не понимал.

– Что она тебе такого сделала, что ты убил ее?

– Уф… Кого? – Он даже не сразу понял, и сразу как-то кисло стало на душе.

– Соседку свою, кого же еще?! Ларису!

– Ты, мать твою, с дуба, что ли, рухнула? Кого я убил? Ты спятила, что ли?! Вот дура!

– Да все в промзоне говорят, что это ты убил ее. Что у вас был конфликт, ссора, что она не заплатила тебе за ремонт, что вы сцепились…

– Да кто тебе такое сказал? Не было ничего такого!

– Все говорят. А еще говорят, что когда ты выпьешь, то наутро вообще ничего не помнишь. Что в прошлом году чуть ли не до смерти избил грузчика за то, что он взял из твоей куртки пачку сигарет, а наутро как ни в чем не бывало угощал его пивом и ничего не помнил. А зимой тебя попросили заколоть барана, и ты единственный из всех, кто согласился это сделать… Что у тебя самые острые ножи, что ты покупаешь какие-то специальные, острейшие, кованые – чуть ли не за десять тысяч! Ты ненормальный… Значит, на ножи у тебя деньги есть, а чтобы мне купить букетик тюльпанов или духи, никогда нет. Кстати говоря, ты постоянно занимаешь у меня деньги и не возвращаешь. Ты задолжал мне уже двадцать три тысячи пятьсот рублей.

Стелла перевела дух. Чувствовалось, что ей и самой было неприятно напоминать ему о долге.

– Но я ухожу от тебя не из-за этого… Скажи, Гриша, неужели ты ничего не помнишь? Как ты у нее оказался? Что на этот раз она попросила тебя сделать? Чего починить? Кран? Батарею? Проводку? Люди говорят, что ее, бедняжку, всю изрезали. Что кололи кухонным ножом, что вся спальня была в крови. У меня брат Сашка в полиции работает, он рассказал, что убийца вошел в ее квартиру спокойно, открыв дверь родными ключами. А у кого были ее запасные ключи? У Маринки да у тебя. Все! Ты сам говорил, что мужикам своим, любовникам, эта шалава ключей не давала, они к ней по расписанию приходили, звонили в домофон.

– Стелла, ты рехнулась, что ли? Ты что, на самом деле думаешь, что Ларису убил я?

– А кто еще-то? Сашка говорит, что у всех ее любовников алиби. Там все чисто. Всех проверили – ни у кого и мотива-то не было. Был, правда, один мотив, но я в это не верю…

– В смысле? – Григорий метнулся в комнату, взял сигареты, закурил, вернулся к Стелле и теперь с интересом слушал свою несостоявшуюся невесту. Пепел он стряхивал прямо на пол – так заслушался.

– Говорю же, ты свинья! Пожар можешь устроить!

– Так что там за мотив? – Григорий задержал свой взгляд на розовых, похожих на булки, грудях Стеллы, втиснутых в плотный трикотаж платья. И сразу вспомнил кисловатый запах ее пота, который, смешиваясь с запахом ее духов и дезодоранта, был ему неприятен. Нет, он правильно делает, что не останавливает ее. Пусть уходит со своими булками, контейнерами и лампами «Тиффани». А долг он ей вернет с получки.

– Сашка рассказал, что Калинина эта твоя была как две капли воды похожа на одну следовательшу, фамилию он не назвал. Они не сестры, нет, просто похожи. Что, типа, хотели убить следователя, а убили твою Ларису. Вот тебе и мотив. И что фотографии в ее спальне, помнишь, ты рассказывал? Короче, там не Лариса, а та, другая, кажется, ее тоже зовут Лариса, только фамилия другая.

– Еще какую историю расскажешь? Бред какой-то! Где следователь, а где Лара. А я-то здесь при чем?! Так ты поэтому примчалась за своими коробками и тапками? Решила, будто бы я убийца? Ты серьезно? Стелла, я думал, ты умнее… Такой бред несешь!

– Не подходи ко мне! – вдруг взвизгнула она и бросилась отпирать замок на входной двери. – Это точно сделал ты! Не приближайся, я закричу!

– Да кричи сколько хочешь… Вот дура-то!

Она буквально вывалилась, нагруженная поклажей, из квартиры и застучала своими крепкими каблуками по плиткам пола. Такая шумная! Такая дурная!

Григорий захлопнул за ней дверь. Идиотка.

Вернулся в комнату, затем, вспомнив, что пепельница на кухне, сходил за ней, сел на диван и закурил новую сигарету.

Закрыл глаза и тотчас «увидел» Ларису. Ее улыбку. Услышал ее голос. Почувствовал ее запах, какой-то апельсиново-лимонный, приятный. Она вообще была приятной во всех отношениях женщиной.

Когда ее убили-то? Какое это было число? И где он сам был тем вечером или ночью? Иногда его клинило, и он не мог вспомнить простые вещи.

Он затянулся сигаретой – ну да, он не пошел на работу, ему позвонили и попросили поменяться сменами. Он был у нее. Она сказала, что у нее тоже свободный день. Выходной. Да, она так и сказала: выходной. Это значит, никто из мужиков ее не потревожит.

И он как-то быстро разделся и лег, позвал ее. Она варила кофе на кухне. Лара вошла в спальню, увидела его и погрозила ему пальцем. Сказала: нет, сегодня нельзя, сегодня она не может. Но он был настойчив, вскочил, схватил ее, утащил в постель и начал целовать. И она как-то сразу обмякла, позволила ему раздеть себя…

«Мы будем сегодня только обниматься, понятно?»

Она была такая смешная! Да, конечно, он же только для этого и разделся… Но и она была настойчива, сказала: нет. Ну, нет так нет.

Они включили телевизор, Лариса принесла тарелку с клубникой, и они, как немного уставшие и пресытившиеся друг другом супруги, просто смотрели кино и ели клубнику. Потом слушали музыку, она несколько раз в халате выходила курить на балкон. Вот такой был чудесный вечер.

А что было потом? Может, к ней кто пришел и она прогнала его? Что, что такого могло произойти, чтобы он взорвался, превратился в бомбу замедленного действия, чтобы кинулся домой за ножом и потом набросился на нее…

Григорий зажмурился. Рука его сжимала невидимый нож. Он что, сошел с ума и убил Ларису? Вернулся к ней, когда она спала… Кажется, ее убили сонную… Значит, он взял ее ключи, открыл квартиру, вошел, увидел ее, спящую, и начал наносить удары? И когда это он сошел с ума?

Что произошло тем вечером? Что?!

Он силился вспомнить…

Последнее, что он помнил, это клубника, сладкая, крупная. И он полулежит на кровати в мягких подушках, и голова Лары на его плече. В одной руке клубника, другой он гладит под одеялом ее теплое шелковистое бедро. И ему так хорошо…

Его, простого мужика, охранника, впустили в постель к женщине, которую другие мужчины покупали за бешеные деньги! А ему она время от времени доставалась бесплатно. Причем вся, целиком, вместе с душой, что особенно ценно!

Так что, что такого могло произойти, чтобы он схватился за нож? Может, к ней кто зашел и он, пьяный, увидел его? Может, хотел убить ее любовника, который пришел вне расписания, а спьяну перепутал?

Стелла… Идиотка. И ведь ей все это кто-то рассказал!

Кто-то знает? Кто-то видел, как он носился по подъезду пьяный, с окровавленным ножом? И кто этот человек?

Может, Марина? Надо бы заглянуть к ней да поговорить. Предложить выпить. Она давно посматривает на него как на мужчину, да и внешне она ничего так. Правда, ей за шестьдесят, как говорится, он столько не выпьет! В любом случае она относится к нему по-человечески, иногда, зная, что он перебрал, видит же, как возвращается вечером из магазина с бутылками, предлагает утром холодное пиво. Ангел, а не соседка.

Стелла… Вот дура! Что она там сказала? Какой-то у нее брат есть, оказывается, Сашка, что работает в органах.

Григорий, не успев докурить одну сигарету, раскурил следующую. Комната наполнилась дымом.

А что, если за ним сейчас приедут? Что, если дура Стелла подтвердит, что сама лично видела, как он убивал Лару? Но нет… Она не станет этого делать. Во-первых, ее в тот вечер не было, и видеть она ничего не могла. Во-вторых, ничего вообще не было! Кто-то другой пришел и убил Лару. Возможно, один из ее любовников. Узнал, что у нее все поставлено на конвейер, сильно огорчился, когда понял, что она проститутка, да и убил ее!

Но мысли все упорнее и упорнее возвращались к Стелле. Может, он сам проговорился ей спьяну? Но с тех пор, как умерла Лариса, Стеллы у него не было, она не приходила. Звонила ему, просилась, да только он не хотел, не мог – Ларочка же умерла и он был в трауре.

Григорий погасил сигарету, выбросил окурки, вымыл пепельницу, распахнул окно, чтобы проветрить квартиру, и пошел к соседке Марине.

Загадал: если она не откроет ему или же по ее взгляду он поймет, что она что-то знает и боится его, вот тогда он сразу же отправится к психиатру и все ему расскажет. Если он сошел с ума, то его не посадят, а будут лечить.

Думая таким образом, он и сам ужаснулся своим мыслям. Но разве ж человек знает, в порядке он или уже сошел с ума?

– Гриша? – Марина распахнула дверь. – Привет, дорогой. Что это у тебя лицо такое странное?

– Поговорить надо.

Она его впустила, значит, ничего не видела и не знает. Не боится его.

Он сразу рассказал ей о Стелле.

– С чего это она взяла, что ты убил Ларису? – нахмурилась Марина, запахивая длинный красный бархатный халат.

Григорий отметил, что у нее маленькая грудь и кожа на шее покрыта бледными коричневыми пятнами. Морщин на лице почти нет, но чувствуется, что женщина старая и какая-то уставшая от жизни. Быть может, дело в ее взгляде? У молодых другой взгляд.

– Да она так это представила, что, типа, все вокруг знают. Но я-то не знаю. Да и с чего мне ее было убивать? Бред какой-то! Скажи, Марина, ты замечала когда-нибудь за мной какие-то странности?

– Гриша, да ты самый нормальный мужик из всех, кого я знаю! Красивый, рукастый, добрый! Разве что выпить любишь, так кто не любит? Нет, не замечала. Мне вообще кажется, что ты был к Ларисе неравнодушен.

Он поджал губы. Его распирало от желания похвастаться перед соседкой своими мужскими победами, но вдруг она истолкует это по-своему, мол, убил из ревности к другим мужикам?

– Она сказала, что я убил Ларису одним из своих ножей… Но я-то знаю, что она просто злится на меня за то, что я трачу на ножи большие деньги. Ну да, мне нравятся хорошие ножи, ими одно удовольствие резать мясо. Мы с мужиками иногда собираемся на природе, и кто готовит шашлык? Я! А попробуй тупым ножом порезать баранину!

– Что, она так и сказала? Но почему?

– Вот и я тоже думаю. Может, кто-то видел меня в тот вечер?

– Гриша, да не думай ты об этом! – всплеснула руками Марина. – Вот глупости-то! Тоже мне, нашла убийцу! Я вот лично слышала, что нашу Ларису убили по ошибке. Знаешь, произошла якобы такая фатальная ошибка, должны были убить другую женщину, которая просто похожа на нашу Лару, а в результате пострадала ни в чем не повинная молодая женщина, к тому же редкой красоты! Вот ведь судьба! Так что ты сразу выкинь из головы то, что наговорила тебе твоя Стелла! Она просто злится на тебя за то, что ты до сих пор кормишь ее обещаниями. Просто человек устал ждать, вот и все. И все это она просто придумала. И никто тебя не видел, да и не мог видеть.

Тут Марина как-то слишком уж энергично, словно в танце, вильнув бедрами, повернулась к буфету и достала бутылку коньяку.

Григорий оценил ее прическу, макияж и подумал о том, что эта одинокая женщина, домоседка, по сути, уже с самого утра приводит себя в порядок, наводит красоту, словно в надежде встретить мужчину. Даже губы накрашены. Или у нее такой характер?

– Нет, пока не хочу, – соврал он, поблагодарил Марину и вернулся к себе, достал водку. Выпил. И сразу стало как-то легче.

Волшебный напиток!

Григорий выдвинул ящик кухонного стола, чтобы просмотреть свою не такую уж и большую коллекцию кухонных ножей. Всего-то пять.

Достал. Вот они, мощные, с широкими лезвиями, кованые, с черной, словно смазанной мазутом, полосой с тупой стороны и блестящим острым лезвием с другой. Пересчитал. Их было четыре. Где пятый нож?

Он выдвинул ящик с приборами, поискал в отделении для ножей среди других, самых разных, но не нашел. Нож исчез. Вот куда он мог его деть?

От страшной догадки волосы на его голове зашевелились. Ему стало нехорошо, и он выпил еще.

Затем сел и задумался. Попытался представить себе, куда бы он мог спрятать нож, которым (страшно даже предположить такое!) убил Лару.

Пришла свежая мысль – а в чем он был, где одежда, которая в случае, если он орудовал ножом, должна быть тоже в крови? Куда он все это мог спрятать? Ну не под ванну же. Слишком просто. Куда? И в чем он мог быть? Толстовка зеленого цвета. Домашняя. Или нет, если он в тот вечер был с Ларисой, то наверняка надел голубую рубашку. И где она сейчас?

Он бросился в ванную комнату и заглянул в корзину для грязного белья. Ее там не было. Ее, как и ножа, нигде не было.

Если он был пьян да еще и не в себе, поскольку сильно разозлился на Ларису (знать бы еще причину!), то его воспаленный мозг должен бы придумать какое-то уж слишком оригинальное место, схрон. Такое место, где бы он, женившись, мог прятать бутылки или кошелек. Ну не в бачке же унитаза! Это пошло и противно. Нет-нет.

Григорий ходил по квартире, пытаясь представить себя в том безумном состоянии, и где, в какой комнате ли, кухне, в ванной ли, ну где он мог бы спрятать грязную голубую рубашку и нож? Вряд ли он выбросил все это в окно, понимал же, что все вокруг осмотрят и найдут.

Может, в подъезде? Но там уборщица убирается. Мусоропровод закрыт, им давно уже не пользуются, мусор выносят на помойку за домом.

Он машинально открыл холодильник, увидел пустые прозрачные полки с какими-то жирными пятнами и потеками томатного соуса, взял тряпку и принялся отмывать. Сбрызнул стекло специальным средством и прошелся по второму разу, потом чистым полотенцем протер, высушил все.

«И зачем мне жена? Я прекрасно справляюсь и сам. А то жила бы здесь такая Стелла, мать ее, командовала мной, запрещала бы мне переключать каналы, а у меня свои привычки, пристрастия…»

В магазин за продуктами идти было лень, Григорий решил отварить себе сосиски или пельмени. Открыл морозилку, достал большой пакет с пельменями. Он показался ему слишком тяжелым. С хрустом открыл его, он оказался вскрытым, и тотчас уронил – вместо пельменей увидел голубой в красных пятнах сверток, из которого торчала рукоять пропавшего ножа.

26. Август 2024 г.

Женя

Весь следующий день Женя была дома, занималась домашними делами, разобрала гардеробную, добралась до уголка в зимнем саду, где на полках стояли горшки с цветущими геранями. Устроившись на скамеечке, она острыми ножницами обрезала сухие омертвевшие стебли и листочки, взрыхлила землю, добавила сверху немного свежего грунта и полила. За этим занятием ее застал садовник. Поздоровался с ней.

– Вас ведь зовут Сергей? – спросила Женя, чувствуя себя неловко от того, что человек работает в их доме уже довольно давно, а она так и не нашла времени познакомиться с ним поближе или хотя бы просто поговорить.

– Да.

Это был высокий крепкий парень. На нем была синяя рубашка с закатанными рукавами и зеленый рабочий комбинезон. Светлые волосы, круглое румяное лицо, карие глаза. Симпатичный, деликатный, молчаливый.

– Люблю герань, – сказала она. – Все мечтаю клумбу сделать из разноцветных гераней, как у Клода Моне в Живерни. Но это же сколько растений нужно высадить в землю. А осенью-то снова вернуть в горшки и разместить здесь, в зимнем саду, иначе зимой они замерзнут, погибнут. Все-таки мы в России живем, а не во Франции.

– Ну и какие проблемы? Я бы все сделал, – ответил садовник. – Если хотите, весной, может в мае, и начнем работу. Я могу размножить те герани, что уже есть, они же неприхотливые, легко принимаются, их даже не надо проращивать в воде. Остальное докупим весной. И сделаем клумбу. Да мы могли бы уже этой весной сделать хотя бы небольшую клумбу в саду.

– И чего же не сделали?

– Так команды не было.

Она улыбнулась. Точно. Она совсем забросила сад, и садовник Сергей занимается лишь тем, что ухаживает за растениями, поливает, пропалывает, обрезает. А ведь вместе они могли бы на самом деле превратить часть сада в «маленький Живерни». Быть может, это произошло потому, что она была занята? Вернее, была занята ее голова.

– Сплошные ребусы, – произнесла она вслух.

– Не понял.

– Да это я так, о своем. Понимаете, наши друзья – следователи, и зачастую им попадаются такие сложные и запутанные дела, что я просто голову ломаю, кто и за что мог убить кого-то…

Сергей смотрел на нее и качал головой. Для него это было новостью.

– Да уж, серьезная у них работа.

– И не говорите. Пойдемте в сад, на солнышко, посидим, поговорим…

Знала ли она тогда, что сад и теплое августовское солнце послужат ей декорациями в момент вербовки садовника? Нет, не знала, но догадывалась. Садовник – нейтральный человек, не следователь, не друг семьи, а простой работник – это ли не находка для реализации ее самых дерзких и отчаянных планов?

Сначала они просто прогуливались по дорожкам, и Женя любовалась розами, которые стали настоящим украшением сада, вдыхала аромат флоксов, восхищалась пышными, бело-розовыми гортензиями и вслух оценивала работу Сергея. Хвалила его.

– Не сад, а просто сказка! – подвела она итог. – Спасибо вам за работу. Еще хотела вас спросить: как вы устроились? Вам нравится ваша комната? Закончился ли ремонт в ванной?

Да, он был всем доволен.

– А где вы, извините, кушаете? – Вот об этом Женя никогда прежде не задумывалась. Тоже мне хозяйка! Не нашла времени поговорить об этом с Галиной Петровной. Хотя что-то ей подсказывало, что, раз домработница готовит отдельно охранникам, то, вероятно, кормит и садовника.

– Галина Петровна приносит мне еду в комнату. А когда никого нет дома, то приглашает на кухню. Она так вкусно готовит и так много всего приносит, что я боюсь растолстеть.

– Ну и слава богу, – кивнула Женя. – Все-таки я плохая хозяйка…

– Нелегко быть хозяйкой такого большого дома. Это же целое государство! Все надо учесть, распланировать. У вас сын, а у Петра Михайловича маленькая дочка. Плюс еще гости… Иногда мне хочется вам помочь, принести, например, дрова для мангала, короче, сделать какую-то грубую мужскую работу. Но про меня вечером никто и не вспоминает.

– Хорошо, что сказали. Теперь я буду иметь вас в виду. К примеру, сегодня мы с вами поедем, ближе к вечеру, за растениями в питомник. А то я что-то запустила сад, давно ничего нового не покупала.

– Как скажете! Я в вашем распоряжении.

«Давно бы так, – подумала Женя. – Одно дело, когда меня сопровождают и без того занятые по уши Ребров с Журавлевым, да и Борис в последнее время словно забыл, что адвокат, и забросил своих клиентов, и совсем другое – садовник. Работник, который готов поехать со мной куда угодно, и с ним, настоящим богатырем, мне вообще нечего бояться».

Женя с вечера ходила по дому с задумчивым видом и даже отказалась от ужина. Конечно, сцена в допросной произвела впечатление, ничего не скажешь. И дело даже не в Реброве в момент, когда он потерял контроль над собой, а в личности самой Чесноковой.

Женя впервые видела перед собой человека, который так спокойно рассказывал о том, как убивал, как готовился к убийству. Словно убийство – дело обычное, рядовое. Лгала напропалую, выгораживая наигрубейшим образом свою подельницу.

Ребров… Да что там Ребров, у Жени у самой руки чесались, так и хотелось ворваться в допросную и дать по физиономии этой свихнувшейся твари. Взять да и убить женщину, с рук которой ты кормилась!

Это как же они должны были подогревать себя, готовясь убить ее! Наверняка рассматривали разные варианты убийства, от отравления и удушения до ножа… И остановились все-таки на ноже. Решили, что так Оля не промахнется, сделает несколько ударов.

Задумывалась ли она, куда будет бить? Искала ли в интернете, где находятся органы человека, чтобы убить наверняка? Знала ли что-нибудь о сонной артерии? Может, и знала, да только боялась, что промажет и попадет в лицо… А ей не хотелось бы, чтобы Погодкина открывала глаза и кричала. Ей нужно было, чтобы убить ее тихо и сразу. Вот почему она била и била, пока не поняла, что женщина мертва.

И примерно так же была убита и Лариса Калинина. Правда, там удары не совпадали с теми, которые наносились Погодкиной. Хотя действовали примерно так же. Можно ли и это тоже считать совпадением? Ведь Калинина была зарезана, так же как и до этого Погодкина. Правда, ножи другие. Но в первом случае нож бедолаги Шарова Чеснокова оставила на месте преступления, а вот где второй нож? Эксперт утверждает, что нож был с широким и очень острым лезвием, поварской. Возможно, даже новый.

Так кто же убил Калинину?

Уже в кровати, где Женя постоянно ворочалась и вздыхала, мешая спать Борису, ей пришла мысль срочно позвонить Реброву и уточнить, проверяли ли алиби Соснова.

– Женечка? – Спросонья Борис сгреб Женю и притянул к себе. Она едва вырвалась, села на постели. В плену оставалась лишь ее рука. – Я не так тебя понял? – не открывая глаз, но продолжая крепко держать ее за руку, спросил Борис.

– Не так. Я пить хочу.

Она вышла из спальни, закрылась на кухне, налила себе воды и позвонила Реброву. Шел первый час ночи.

– Тысяча извинений, – проговорила она в телефон. – Вопрос есть один.

– Валяй. Я все равно не сплю. Сериал смотрю.

– Ты и сериал? Надо же. Оказывается, я тебя, Ребров, совсем не знаю.

– Думаю, сегодня, вернее уже вчера, ты узнала меня чуть больше.

– Да брось. Я сама готова была поколотить ее. Это же не человек. Я даже не знаю, как ее назвать. Она совсем потеряла все нравственные ориентиры. Ей кто-то так основательно промыл мозги в интернате, так ей там досталось, что она обозлена на весь белый свет. И Веру, которую ненавидит и которой завидует, повторяю, выгораживает с одной-единственной целью: чтобы та поддерживала ее в тюрьме, чтобы снабжала деньгами, ну и платила адвокатам. Уверена, что приговор ей вынесут мягкий. И не удивлюсь, если вообще оправдают, а она скажет, что призналась в преступлении под давлением, что ее били…

– Возможно. Так что за вопрос?

– У Соснова есть алиби?

– Понимаешь, он должен был как раз дежурить сутки, но ему позвонили и попросили не выходить, у кого-то там юбилей, и его попросили подежурить в другой день на следующей неделе.

– Так он был дома?

– Да. Мы просматривали видеокамеры, он днем выходил из дома, вероятнее всего в магазин, может за сигаретами или пивом, но быстро вернулся с полным пакетом. Думаешь, это он ее убил?

– У него, во всяком случае, мог быть и мотив, я имею в виду ревность, и просто море возможностей. Ключи, опять же! Пробежал до двери Калининой, отпер, вошел да и убил. Все! А нож с одеждой выбросил, не найдешь.

– Я не верю. Про ревность понимаю, мы довольно часто наблюдаем за тем, что делает ревность с человеком, подчас превращает в зверя. Но ведь в случае с проституткой это как-то не вяжется. Григорий же все про нее знал. Да если бы даже застал ее в компании мужиков, не удивился бы, не воспылал ревностью. Да он вообще радоваться должен был, что Лариса иногда позволяла ему прикоснуться к себе. Бесплатно, заметь.

– Ну ладно. Спасибо. Я узнала все, что хотела. Он был дома. Теперь буду дальше думать. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, Женя.

Она вернулась к Борису и еще примерно час не могла уснуть. Все думала, думала.

Проверять свою версию она планировала с Тоней. Хотела позвонить ей и пригласить на прогулку. И ни одной душе не рассказала бы о своих подозрениях. Уж слишком все это выглядело нереально. Но так и не решилась.

Она поверила Чесноковой. Ольга вошла в квартиру и увидела труп. Возможно даже, на самом деле обрадовалась, что вся грязная работа уже выполнена. И теперь, когда следователя Плоховой нет в живых, ее отпустят, их с Верой оставят наконец-то в покое, а Шарова посадят.

Жене не давали покоя эти хаотичные удары ножом. Если Погодкину Чеснокова убивала таким образом, чтобы убить наверняка, била со страху во все мягкие места, в основном в живот. Но у Калининой пострадали грудь и пах, женские органы. Все то, что может нравиться мужчинам.

Вот почему Женя снова и снова думала про ревность. И мысли ее в который уже раз приводили к Григорию.

Она вспоминала его слова: «Понимаете, она стала мне близким человеком, душевно… Я и не надеялся, но… Не знаю, как так вышло».

Что вышло? Они стали любовниками, вот в чем дело. И подруга Ларисы, Рита, тоже намекнула на это. И гинеколог Зимина знает, что Лариса позволила себе переспать с кем-то, кому не доверяла и от кого боялась заразиться. Это точно Григорий!

…До питомника они не доехали, свернули и помчались в сторону Москвы. Садовник Сергей переоделся, теперь на нем были джинсы и молочного цвета льняная рубашка. Красавчик! Высокий, стройный! И чего подался в садовники? Вот бы их вдвоем увидела Наташа! Сразу же сложила бы их в своей ветреной голове в пару.

Борису же Женя сказала, что они с садовником поехали за растениями.

– Куда мы едем?

– В одно странное место. Странное оно потому, что я понятия не имею, где оно находится. Надеюсь, что навигатор приведет нас куда нужно.

– Ведь это связано с расследованием? Мы кого-то ищем? Должны поймать, схватить и обезоружить? – улыбнулся Сергей.

– Я подозреваю одного человека. У него вроде бы и мотива нет, зато у него были ключи и он мог беспрепятственно войти к соседке и зарезать ее.

– Ого! Ничего себе! И куда мы едем? Здесь и домов-то жилых нет, одни склады… Он что, прячется где-то здесь?

– Нет, работает здесь охранником. И сегодня должен дежурить. И если его не окажется на рабочем месте, значит, он все-таки сбежал. Надеюсь, машину вы водить умеете?

– Само собой.

– Вот и отлично!

На промзоне они провели два часа. Сергей сопровождал каждый ее шаг, не задавал вопросов, но вид у него был как у человека, который способен удивляться каждую минуту. Он не понял ровным счетом ничего.

Потом был инструктаж. Женя очень надеялась, что у ее садовника хорошая память и что он все делает правильно.

– Ну вот и все! А сейчас – в питомник! Думаю, надо бы нам прикупить саженцы черной смородины и крыжовника. Посмотрим и герани.

Вернувшись домой, Женя попросила Сергея выгрузить растения, а сама позвонила сначала Реброву и пригласила на ужин:

– На ужине, Валера, будет убийца Калининой.

Заинтриговала, как всегда.

Затем позвонила Журавлеву.

– Паша, сегодня ужинаем у нас. С тебя торт. Ты знаешь, какой я люблю. Чтобы побольше безе и орехов. И обязательно привези Ларису, сделаем нашему Петру сюрприз.

Потом позвонила Борису.

– Боря, сегодня я пригласила всех наших на ужин. К девяти. Раньше не получится. Я знаю, кто убил Ларису Калинину. Думаю, во мне умер талантливый драматург или режиссер, – и сразу повесила трубку.

Затем заглянула к Петру, поговорила с ним обстоятельно.

– Ни пуха! – Он улыбнулся ей с заговорщицким видом.

– К черту!

Ну вот и все. Теперь обратного хода не будет. И если она ошибается, то что ж, займется наконец всерьез садом. Опозорится, конечно, перед Плоховой. Зато Петру с Ларисой будет о чем поговорить, над кем посмеяться. Борис тоже обрадуется, если она прекратит свои расследования. Да всем будет хорошо. Всем!

На кухне они с Галиной Петровной обсудили меню, и Женя вызвала такси – пора было выезжать. Ключи от своей машины она передала Сергею.

– Смотри не подведи меня! – Она и не заметила, как обратилась к своему садовнику панибратски, на «ты». – Ты выезжаешь ровно в семь. И не вздумай возвратиться с пустыми руками. Опозоришь меня на всю Москву.

Как же хитро он ей улыбнулся!

В половине десятого стол на террасе был накрыт, Галина Петровна была отпущена. Стали собираться гости.

Первыми приехали Павел с Ларисой Плоховой. В этот раз на Ларисе было воздушное, в васильках и ромашках, шифоновое платье. Волосы распущены, и на лице почти нет косметики. Петр, нарядившись, встретил ее и сразу же умыкнул в сад, предложив покачаться на качелях. Потом, почти одновременно, приехали Борис и Ребров.

– Женечка, у нас все в порядке? – спросил озабоченно Борис. – Где Галина Петровна? На столе только вареная картошка и черный хлеб!

– Сейчас все будет!

– Я привез торт, как заказывали! – Павел водрузил на стол большую коробку, перевязанную бечевкой.

– А я не понял, где основное блюдо, в смысле убийца? – У Реброва тоже, видать, было хорошее настроение. – В каком виде ты его подашь, Женечка, в вареном, жареном, запеченном?

– В свежем! – в таком же шутливом духе ответила Женя. У нее от волнения дрожали руки и подкашивались колени.

Наконец она услышала шум приближающейся машины. Хлопнула одна дверца, потом вторая. Ну слава богу! Привез!

К дому быстрым шагом шел Сергей с двумя сумками. За ним едва поспевала, тяжело цокая каблуками по дорожке, невысокая молодая нарядно одетая женщина. Она несла небольшой эмалированный бидон.

Все присутствующие молча наблюдали за вновь прибывшими. Борис бросал на Женю недоумевающие взгляды.

– Проходите, пожалуйста, Стелла!

Лариса Плохова закашлялась.

– Знакомьтесь, это Стелла. Борис, теперь она время от времени будет заменять нашу Галину Петровну.

– Женя, ты с ума сошла, что ли?! – наконец не выдержал Борис и даже встал из-за стола. – Только через мой труп! Галина Петровна нам как родная!

К столу вернулись Петр с Ларисой.

– Боря, может, ты забыл, но я тоже хорошо готовлю. Женя подтвердит, я сам лично учил ее ставить дрожжевое тесто. – И Петр, едва сдерживаясь, чтобы не расхохотаться, послал брату ласковый взгляд.

Сергей поставил сумки возле стола.

– Вы, мои дорогие, не торопитесь с выводами, просто попробуйте, что я вам привезла. – И Стелла, проворно и весело, успевая улыбнуться всем и каждому, принялась доставать из сумок еду. Вываливала из цветных пластиковых контейнеров в приготовленные заранее на столе блюда салаты, закуски, пирожки. Из бидона вытряхнула аппетитную розовую маринованную капусту.

Борис, в каком-то отчаянии и стыдясь за поведение жены, разлил всем водки. Он уже и не знал, как реагировать на такой произвол.

– Спасибо вам, Стелла, – сказала Женя, – можете идти пока на кухню. Найдете сами там заварочный чайник, чай, вам Сережа поможет, словом, займитесь приготовлением чая и захватите на кухню вот эту коробку, это торт. И не обращайте внимания на моего мужа. Он и Галину Петровну поначалу встретил в штыки…

Борис, уже не скрывая своего возмущения, глядя в упор на жену, покрутил пальцем у виска, мол, ты что, Женя, сошла с ума?

Стелла, подхватив пустые сумки с контейнерами, устремилась вместе с сопровождающим ее Сергеем на кухню.

На террасе стало тихо. Все смотрели на Женю в ожидании какой-то чудесной развязки, а может, всем просто хотелось развлечься, рассмеяться. Во всяком случае, никто не верил, что вот сейчас за столом появится украшенный, наподобие рождественского поросенка, убийца с узорами из глазури, обложенный жареным картофелем и с ломтиком лимона во рту. Все, кроме Бориса, готовы были расхохотаться да и наброситься уже на аппетитные закуски! И никому не было дела до Галины Петровны.

– Предлагаю всем выпить, – сказала Женя. И первая выпила рюмку водки. Все последовали ее примеру. – Я обещала вам на ужин убийцу. И я сдержала свое слово.

Последнюю фразу она сказала, обмирая от страха перед своим же, сейчас уже кажущимся нереальным, планом.

Она повернулась к двери, и Сергей, который, ожидая в холле, только и ждал ее сигнала, пригласил на террасу еще одного гостя.

Ребров, увидев Григория, выматерился. Похоже, его веселость как рукой сняло. Возможно, в этот момент он пожалел, что оставил свой пистолет в машине.

– Женя! – хором воскликнули он и Борис.

Лариса почувствовала, как все напряглись, оглянулась на Журавлева, тот только пожал плечами. Петр приобнял Ларису. Вот он почему-то нисколько не сомневался, что Женя сдержит свое обещание, что нужно только подождать.

– Думаю, большинство знакомо с этим человеком. Лариса, это Григорий Соснов, а это, Григорий, Лариса Плохова, следователь…

Григорий не проронил ни слова. Напуганный, он стоял, запакованный в свой лучший костюм, и молил Бога только об одном: чтобы эта поездка неизвестно куда и к кому, встреча с этой рыжей непонятной девушкой и его пьяная откровенность, вот чтобы все это оказалось сном. Он так и не понял, он наяву побрился и поцарапал щеку до крови или же это все тоже было во сне? В голове шумело, словно туда время от времени накатывали морские волны, – он с самого утра набрался по самые уши.

– Григорий, садитесь, пожалуйста, будьте нашим гостем.

Он так осторожно и медленно садился, ощупывая сиденье, словно заранее знал, что ему для смеха подставят сломанный стул. Как в кино с невезучим Пьером Ришаром.

– Не буду вас дальше томить. Итак. Григорий – сосед Ларисы Калининой…

– Лара! – прохрипел вдруг Григорий, убедившись в том, что напротив него сидит Лариса, его Лариса. Он закрыл лицо ладонями и разрыдался. Потом немного упокоился и огляделся. Посмотрел каждому из присутствующих в глаза. – Скажите мне, что все это значит? Я сошел с ума? Или это розыгрыш такой?

– Нет, Григорий, просто эта женщина удивительным образом похожа на Ларису Калинину. На самом деле это следователь Лариса Плохова. Я говорила вам раньше.

– Это он ее убил? Он? – Борис вскочил и сжал кулаки. – Отвечай! А вы, что вы так на нее уставились? Вам же ясно сказали, что это другая Лариса, неужели так трудно это понять? Женя, ты зачем привела в дом убийцу?!

– Боря, сядь, пожалуйста. Ты же видишь, нас много, а он один… Он не опасен.

– Пусть он ответит мне, это он убил Калинину?

Григорий пожал плечами:

– Я не знаю. Вроде бы я… Ну да, наверное, все-таки я.

– Женя?!

– Борис, прошу тебя, успокойся, пожалуйста. – Женя перевела дух. – Григорий, садитесь, пожалуйста. Итак. Я расскажу вам одну историю. Очень простую, но жизненную. История о том, как сильнейшие человеческие чувства, такие как ревность, довели человека до крайности, до убийства.

Итак. Один мужчина, назовем его Григорий, встречался с женщиной. Может, и не обещал жениться, но обнадеживал. Вот все, что она, как женщина и хозяйка, умела, он, безусловно, ценил. Ему это даже нравилось. А что? Приедет она, приберется, привезет полные сумки еды, постирает-погладит, приласкает, чего еще мужчине надо? А она ждет, что он позовет ее замуж или хотя бы просто к себе, чтобы попробовать пожить семейной жизнью, а он все не зовет. Уехала она, и хорошо. В квартире тихо. Чисто. Все нормально. Зачем какие-то перемены? Женщина она, что называется, бесплатная. Не то что соседка Лариса, которая продается задорого. Но Лариса – женщина, которую Бог сотворил из другого материала. Редкой красоты женщина. Да просто чтобы побыть рядом с ней, нужно заплатить. Вернее, не так. Она не подпустит мужчину к себе, если у него нет денег. А вот Калинина подпустила к себе Григория. Нашла в нем как раз такого мужчину и человека, которому можно признаться в своих слабостях, рассказать о себе, поделиться проблемами, просто поплакаться в жилетку. Его мнение ее не интересовало. Ей было с ним просто и уютно. Она душой рядом с ним отогревалась.

– Женя, ничего нового ты нам не рассказала… – Борис поставил локоть на стол и уперся лбом в ладонь, прикрыв глаза. Ему было стыдно за этот нелепый и бессмысленный спектакль своей жены. Зачем она вообще привезла этого Соснова к ним домой?

– Григорий, что произошло с вами вчера? – не унималась Женя.

– Она пришла…

– Давайте уже назовем ее имя.

– Стелла…

– Стелла, господа, как вы уже поняли, это как раз та самая женщина, которую я пригласила сегодня якобы в качестве нового повара к себе домой.

Борис только отмахнулся от нее. Он уже вообще ничего не понимал. Лариса же Плохова, напротив, высвободилась из ставших слишком навязчивыми объятий Петра и теперь слушала Женю с нескрываемым интересом. Возможно, она одна и догадалась, что сейчас будет:

– Борис, тссс… Пусть Женя говорит.

– Стелла – единственная свидетельница, которую мне удалось заполучить и привезти сюда для дачи показаний! Она – просто находка, понимаете? И я хотела, чтобы мы здесь все вместе допросили ее, поговорили с ней.

– Так она свидетельница? – спросил Ребров.

– Наша Стелла пришла вчера к Григорию и сообщила, что уходит от него. Забрала свои вещи и сказала, что не намерена встречаться с убийцей. Вот давайте и спросим у нее, что она видела.

– Ну, она не сказала, что сама видела, сказала, что просто все вокруг говорят, что будто бы это я убил Лару, – захлопал глазами растерянный Григорий. – А я не представляю себе, как я бы мог это сделать… Я любил ее, понимаете? Мне незачем было ее убивать.

Женя обернулась к Сергею, который продолжал стоять за дверью, в холле. Сделала ему знак. И почти сразу же они услышали постукивание каблуков – на террасу вышла Стелла. Теперь на ней был белый фартучек Галины Петровны. Женщина ни о чем не догадывалась. Она и на гостей-то не смотрела, уставилась на Женю, ловя каждое ее слово и готовая ей во всем услужить.

– Стелла? – Григорий схватился за голову.

Так вот как, оказывается, сходят с ума! Куда его привезли и зачем? Зачем заставили одеться, побриться? Что всем от него нужно? Но если бы только это! Кажется, он сделал все, чтобы его признали убийцей и посадили. Если все обойдется (а это вряд ли), он перестанет пить.

– Гриша? Что ты здесь делаешь?

Но Григорий лишь отмахнулся от нее как от привидения. Пусть уж все идет как шло. Ему бы выпить. Он потянулся за бутылкой и налил себе полную рюмку водки. Выпил.

– Стелла, мы здесь собрались, чтобы просто поговорить. Понимаете, вы – единственный свидетель, который может рассказать нам, что видели в ночь убийства Ларисы Калининой. Кто заходил в ее квартиру, кто ее убил.

Стелла не могла говорить. Она смотрела на Григория, затем перевела взгляд на блюдо с маринованной розовой капустой, которую нахваливала вся промзона и которой она намеревалась сразить работающего в этом доме повара, чтобы занять его место, и заплакала. Заплакала, потому что поняла, что ее обманули. Жестоко. Пообещали хорошую работу в богатом загородом доме, а сами заманили совсем для других целей.

И вдруг:

– Так я свидетель? – До нее дошло. – Хорошо. Да. Да, я свидетель. И раз уж вы меня сюда заманили, я все расскажу.

От волнения у нее свело челюсть, она едва могла говорить:

– Не хотела я никому говорить, но что теперь поделать? Ларису убил Гриша. Он же выпивоха, понимаете? В тот вечер он даже и не заметил, что я дома. Он выпил и спал на диване в зале, а я так в тот день устала, что пришла к нему днем, он мне еще дверь открыл, я прошла и сказала, что посплю часок. Короче, я в спальне спала, а он пил пиво в зале, курил. Я сколько раз говорила ему, чтобы он не курил в квартире, что плохо пахнет, что так пахнет только в неблагополучных домах. Так вот, я проснулась…

И тут она запнулась. Женя поднесла ей рюмку, полную водки.

Стелла выпила.

– Вообще-то меня зовут Таня. Но потом захотелось все изменить в своей жизни. Вот и изменила… Это Гриша ее убил. Взял нож да и зарезал. Вы обыщите его квартиру, найдете все…

– Вы любили его? – спросила ее проникновенным голосом Лариса Плохова, и Женя послала ей благодарный взгляд.

– Гришку? Конечно, любила! Хотела, чтобы у нас все как у всех, как у людей, чтобы детки пошли… надоело уже одной… Я сразу сказала ему, что буду встречаться с ним, если у него все серьезно. Он уверял меня, что все серьезно, что и ему тоже надоело жить одному, что пора бы уже остепениться…

Она говорила такими дежурными фразами, что Женя даже поморщилась. Нетрудно было себе представить их разговор: Стелла говорит, а Григорий молчит, курит. Вот и все. Такая это была пара.

– А сейчас его любите? – Плохова не сводила глаз со Стеллы.

– Сейчас – нет. Потому и говорю как свидетель. Даю, значит, показания. Это он убил ее. Эту потаскуху. Эту стерву. Она отказала ему, видать, вот он ее и прирезал. Может, она деньги у него потребовала…

– Кто? – прогремел, очнувшись, Григорий, встал и уставился на Стеллу, сжимая кулаки. – Кто это у меня деньги требовал?

– Ларка твоя, кто же еще!

– Да с чего вы это взяли? – мягко спросила Женя. – Между Григорием и Ларисой были чисто соседские отношения, мне соседи рассказывали. Она приглашала его, когда надо было что-то отремонтировать. И это она платила ему за работу, а не он ей…

– Да много вы знаете! – взревела Стелла.

Она сильно покраснела, видимо давление поднялось. На ней был черно-белый нарядный джемпер на пуговицах, она машинально начала расстегивать его, освободила шею и грудь до ложбинки.

– Я проснулась, а его в квартире нет. Позвала – мне никто не ответил. Проверила его обувь – домашних тапок нет. Значит, где-то рядом. А где может быть рядом? Только у Ларки. Подхожу к ее двери, торкнулась – заперто, понятное дело. Прислушалась – голоса. Значит, она дома. И тут мне показалось, что я услышала Гришкин голос. Смеются, значит. А мне тогда что делать? А я-то зачем, получается, к нему пришла? Чтобы помыть полы да постель поменять? Домработницу бесплатную нашел.

До этого момента Стелла стояла. Но потом рухнула на стул и протянула Жене пустую рюмку, цокнула требовательно по столу.

Женя налила, Стелла выпила. Начиная с этого момента она уже не понимала, где находится и кто рядом с ней. Она мысленно перенеслась уже туда, на лестничную площадку, и стояла перед дверью проститутки Ларисы, которую ненавидела просто за то, что она есть да еще и пользуется Гришей как дешевым мастером.

– Я знала, где висят ключи от ее квартиры. Взяла ключи, подошла к двери и открыла ее. Дверь была заперта только на один замок. Ну я повернула ключ, она и открылась. Точно, Гришкин голос! И я пошла, медленно, сгорая от ревности и страха… Я тогда молила Бога только об одном: чтобы я ошиблась и голос принадлежал другому мужчине. Гришка же мог просто выйти в магазин за пивом или сигаретами. Но тапки… Тапок же в его квартире не было. Голос. Хохот. Я что, голос своего мужика не отличу от чужого?

Они не слышали меня. Лежали в кроватке как два голубка, как пара влюбленных или даже как муж и жена. Рядышком. Ее голова лежала на его плече. Они ели клубнику, хохотали и смотрели кино. У нее огромный телевизор напротив кровати. Одной рукой он гладил ее задницу… Понимаете, это надо было видеть! Я чуть с ума не сошла! Не помню, как вернулась в квартиру.

– Вы уже знали, что сделаете с ней? Вы хотели ее убить? – спросила Лариса Плохова.

– Я хотела ее уничтожить. Понимаете? Разрезать на кусочки и сжечь, чтобы ни одной косточки не осталось. Ей Бог дал такую внешность, красоту, а она продавала ее. Вот и пусть бы продавала дальше, мне-то что? Но зачем чужого мужика уводить?

И тут Стелла повернулась к Плоховой и принялась мелко креститься. Часто заморгала глазами:

– Матерь Божья!..

– Это ты, корова, зарезала ее моим ножом? – зарокотал, трезвея на глазах, Григорий. – Это ты мне в морозилку мой же нож подкинула и рубашку?

– Докажи… – отмахнулась она от него, не сводя глаз с Плоховой.

И после этого Стелла, выговорившись, словно успокоилась и потеряла интерес к разговору. Сидела за столом и постоянно просила Женю подлить ей водки.

Григорий вскочил и принялся нарезать круги по террасе, матерился, грозил убить сожительницу, потом столкнулся на пороге с дежурившим в холле Сергеем, ставшим в этот вечер главным помощником Жени, и зачем-то обнял его, заплакал. Сергей увел его.

– Когда я приехала к Григорию, – сказала Женя, – он сам передал мне сверток и сказал, что нашел нож с рубашкой в морозилке. Сказал, что никогда в жизни бы так не поступил. И Ларису бы никогда не убил, и нож бы ни за что не сунул в морозилку, нож стоит десять тысяч, он покупал его, чтобы резать мясо…

Стелла сдулась как воздушный шар. И теперь сидела, уронив голову на стол, и что-то там бормотала. Свалившееся на нее от неизвестной женщины предложение работы, где платят большие деньги, есть возможность проживания в шикарном доме, новая жизнь, которая подразумевала бегство от кошмаров и правосудия, огромные физические усилия на маленькой кухне промзоны, когда она готовила еду на пробу новым хозяевам, и почти сразу же осознание того, что ее заманили в западню, что все для нее закончилось… Да еще и двойник убитой ею женщины за столом. Плюс крепкий алкоголь. Это было уже слишком для ее психики.

– Эту женщину сломали, – тихо продолжала Женя. – Она и сама не поняла, как стала убийцей. И не помнила точно, как убивала. Очнулась после того, как вернулась к Григорию домой, он в это время спал на диване, увидела себя в зеркале – нож в руке, окровавленная одежда… Схватила рубашку Григория и прижала к себе, чтобы испачкать ее в крови. Потом сунула все это в пакет из-под пельменей – и в морозилку. Потом переоделась во все чистое, думаю, в квартире были ее вещи (все окровавленное с места преступления она потом выбросит), и до самого утра не могла уснуть. А утром сварила кофе, приготовила завтрак предавшему ее возлюбленному и до последнего не могла поверить в то, что натворила. Все это я сейчас, конечно, додумываю, пытаюсь себе представить, как было.

– Ты сразу заподозрила ее? – спросил Борис. – Но с чего это? Откуда ты вообще могла знать, что у Григория есть женщина?

– Контейнеры с едой. Много. Григорий пытался угостить меня рулетом из требухи. Это сложное блюдо, долго готовится. И я поняла, что есть женщина, которая заботится о нем, причем женщина хорошая, домовитая, хозяйственная.

– Я думаю, что сыграл свою роль и характер нанесенных ран… – сказала Лариса. – Паша присылал мне фотографии. Стелла била ножом, прямо-таки тесаком, по женскому органу и по груди. Уничтожала все то, что, по ее мнению, так дорого стоило и что сводило мужчин с ума. И действовала, я просто уверена в этом, находясь в невменяемом состоянии. Борис, я думаю, что вы бы с легкостью это доказали и помогли этой несчастной женщине. И дело было бы громким, журналисты уже вовсю пишут на эту тему. Я откуда это знаю? Так в этих публикациях мелькают знакомые нам уже фотографии Лернера! И то и дело всплывает моя фамилия! Я сама была бы вам благодарна, если бы вы взялись за это дело.

– Я подумаю. И все же, Женя… – Он повернулся к жене. – А если бы ты ошиблась? И как Григорий вообще доверился тебе и рассказал, что нашел в морозилке?

– Я блефовала. Сказала ему, что знаю, кто убил Ларису и кто подкинул ему нож, кто хочет его подставить. Сказала, что он все узнает, если отдаст мне пакет с ножом и рубашкой и поедет со мной. И он мне доверился.

– А как уговорила Стеллу приехать сюда? Хотя я понял… Пообещала работу? И когда ты все это провернула? А этот молодой человек… Это наш садовник, что ли?

– Да, садовник. И его зовут Сергей.

– Так что же мы его не зовем к столу? – спросила Лариса.

– И то правда.

Позвали Сергея, налили ему. И Женю отпустило. Конечно, не все сложилось так четко и красиво, как ей бы хотелось, и Стелла могла бы не признаться, и, возможно, в этом деле помогла водка, но, как бы то ни было, признание прозвучало. И уже очень скоро ее увезут отсюда в наручниках. Но пока что она гость.

Женя заметила, что никто ничего не съел. К холодной отварной картошке и закускам Стеллы никто не притронулся.

– Поможешь?

Женя с Ларисой унесли все со стола на кухню и принесли заранее приготовленный Галиной Петровной ужин.

– Представляете, – сказала Женя, вдруг вспомнив свой недавний разговор с домработницей, – она предложила мне запечь к ужину бараний бок… Я ушам своим не поверила! Остановились на рыбе!

Примечания

1

Читайте об этом в романе А. Даниловой «Декорации смерти».

2

Читайте об этом в романе А. Даниловой «Маленький дорожный роман».

Content

Анна Данилова
Роковое решение

1. Август 2024 г.

2. Свидетель

3. Август 2024 г.

4. Август 2024 г.

5. Январь 2024 г.

6. Август 2024 г.

7. Август 2024 г.

8. Январь 2024 г.

9. Август 2024 г.

10. Август 2024 г.

11. Январь 2024 г.

12. Август 2024 г.

13. Февраль 2024 г.

14. Август 2024 г.

15. Август 2024 г.

16. Август 2024 г.

17. Август 2024 г.

18. Июль 2024 г.

19. Август 2024 г.

20. Август 2024 г.

21. Август 2024 г.

22. Август 2024 г.

23. Август 2024 г.

24. Август 2024 г.

25. Август 2024 г.

26. Август 2024 г.

Примечания