Давид Хименес

Дурман Востока: По следам Оруэлла, Конрада, Киплинга и других великих писателей, зачарованных Азией

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Переводчик: Михаил Емельянов

Редактор: Лев Данилкин

Издатель: Павел Подкосов

Руководитель проекта: Мария Ведюшкина

Арт-директор: Юрий Буга

Адаптация оригинальной обложки: Денис Изотов

Бильд-редактор: Анна Ведюшкина

Корректоры: Ольга Петрова, Елена Рудницкая

Верстка: Андрей Ларионов

В оформлении обложки использованы иллюстрации из альбома «Храм Флоры» Р. Дж. Торнтона (1807 г., Biodiversity Heritage Library) и Shutterstock

Иллюстрации:

1. Пхра-Накхон, Бангкок, ок. 1890 г. Королевская библиотека Нидерландов. 2. Озеро Манинджау, Индонезия, ок. 1900 г. Фото К. Б. Ньивенхёйса. Коллекция Национального музея мировых культур, Нидерланды / Wikimedia Commons. 3. Лахор, вид на железнодорожный вокзал, 1895 г. Фото У. Г. Джексона. Библиотека Конгресса США. 4. Отель Strand в Янгоне, 1890-е гг. Фото Ф. А. Кльера. Британская библиотека. 5. Экспедиция в Тибет, 1930-е гг. Фото Э. Шефера. Федеральный архив Германии / CC-BY-SA 3.0. 6. Голливуд-роуд, Гонконг, 1941 г. / Wikimedia Commons. 7. Улица Катина, Сайгон, 1920-е гг. Музей на набережной Бранли / Wikimedia Commons. 8. Бульвар Кесон, Манила. © Alamy/Legion-Media. 9. Дорога к храмовому комплексу Киёмидзу-дэра, Киото. © Alamy/Legion-Media. 10. © mwangi gatheca / Unsplash. © Hendrik Schlott / Unsplash.

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

СОДЕРЖИТ ИНФОРМАЦИЮ О НАРКОТИЧЕСКИХ ИЛИ ПСИХОТРОПНЫХ ВЕЩЕСТВАХ, УПОТРЕБЛЕНИЕ КОТОРЫХ ОПАСНО ДЛЯ ЗДОРОВЬЯ.

ИХ НЕЗАКОННЫЙ ОБОРОТ ВЛЕЧЕТ УГОЛОВНУЮ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ.

© David Jiménez, 2023

This edition published by arrangement with Oh!Books Literary Agency and Synopsis Literary Agency

© Обложка. Planeta Art & Design

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина нон-фикшн», 2025

* * *

Кармен, Алехандро, Родриго и Диего

1. Уильям Сомерсет Моэм. Индокитай

Возможно, мы путешествуем ради того, чтобы не наскучить самим себе. Слишком уж много времени человеку приходится проводить в компании со своим «я»: изо дня в день наблюдать, как оно повторяет одни и те же слова, совершает те же ошибки, встречается с теми же друзьями и родственниками, курсирует между домом, работой, тренажерным залом и квартирой тестя с тещей. Моэм говорил, что часто устает от себя – это утверждение кажется довольно странным, если звучит из уст человека, который успел побывать врачом, исследователем, писателем и агентом британской разведки, поддерживал любовные связи и с женщинами, и с мужчинами и чем только не увлекался за свою жизнь – от искусства и архитектуры до тенниса. И все же лишь странствия по неизведанным местам, общение с непохожими на себя людьми, ощущение свободы от уз и оков повседневности позволяли ему не застывать – и все время меняться.

«Я всегда возвращаюсь домой другим человеком», – писал он.

Говоря о путешествиях, Уильям Сомерсет Моэм (1874–1965) подразумевал нечто совсем непохожее на сегодняшний массовый туризм, который едва ли в состоянии изменить человека. Современный турист – существо стадное. Он селится в шикарных отелях, закупается сувенирами в точно таких же торговых центрах, как и у себя дома, и, нарядившись туземцем, фотографируется на память – хотя настоящих местных жителей и в глаза-то не видел. Зато он готов рискнуть жизнью, лишь бы выложить красивое фото в социальных сетях. Пару лет назад мне довелось оказаться в Портофино, в районе утесов, с которых открывается вид на Геную; там я увидел семейство, которое жаждало запечатлеть себя на фоне заката, но все никак не могло придумать, где бы им встать так, чтобы выглядело «покрасивее». Кончилось тем, что мать взяла ребенка на руки, вытянула их над обрывом – и спросила отца, все выбиравшего ракурс получше: «А может, так?» У меня на мгновение дух перехватило. Да, вероятность того, что малыш выскользнет из рук матери, была невелика, однако же… Стоило ли так рисковать ради одной красивой фотографии? «Надо быть последним глупцом… чтобы рассчитывать, будто внешний мир в состоянии развеять скуку»[1], – сказал бы этим людям Сомерсет.

Путешествие – в понимании искателей приключений прошлого – длилось месяцами, подразумевало долгие дни ожидания из-за размытых муссонными ливнями дорог и регулярное употребление чистого джина для профилактики малярии. Неудачным оно считалось не потому, что в отеле не работал кондиционер, а – в первую очередь – если вам не повстречались удивительные люди и с вами не приключилось ничего необычного. И с какими бы тяготами вы ни столкнулись на своем пути, следовало сохранять чувство собственного достоинства – особенно если вы, как в случае Сомерсета Моэма, сын великой империи. Британский автор отправился в Азию в 1923 году, сорокадевятилетним. В сопровождении свиты из поваров, слуг и носильщиков – успехи в течение предшествующего десятилетия принесли ему статус самого высокооплачиваемого писателя в мире – он проехал по Бирме, Сиаму и Индокитаю и рассказал об увиденном в книге путевых очерков «Джентльмен в гостиной».

Посетив пагоду Шведагон и храмы Пагана, автор сел на пароход, который доставил его по Иравади до Мандалая. Это был один из самых легких этапов путешествия – дальше Моэма ждали дикие и негостеприимные места. Сойдя на берег, он продолжил путь на мулах по непроходимым дорогам бирманского штата Шан: «Грязь доходила до колен, мы ползли как черепахи». Путешественников обступили окутанные туманами джунгли, им не раз казалось, что они сбились с пути. Моэму и его сопровождающим пришлось переплывать не отмеченные на картах реки на сколоченных из подручного материала бамбуковых плотах, останавливаться в глухих деревнях, жители которых никогда не встречали белых людей, зато верили в злых духов и темные силы. Дорога до каждого следующего города занимала несколько дней – но и там, впрочем, тоже не удавалось обнаружить даже намека на цивилизацию. Где-то путники меняли мулов на рикш, где-то пересаживались с лошадей на волов, иногда брели пешком. На один только переход между Таунджи, южной столицей штата Шан, и Чёнгтуном они потратили двадцать шесть дней. Моэм спешил добраться до королевства Сиам, пересечь его границу и углубиться в земли, на которых теперь располагается северная часть Таиланда. Здесь продвигаться вперед стало легче: пейзаж, «усеянный живописными деревеньками», радовал глаз, появилось что-то похожее на дорогу, пусть раскисшую и разбитую. Моэм, наконец, смог хотя бы ненадолго слезть с вьючных животных, на которых невозможно было, даже при самом благоприятном раскладе, продвигаться больше чем по двадцать километров в день, и пересесть на четырехколесный транспорт. «В тени пальм, бликуя на солнце, меня ждал мощный и надежный, но при этом совершенно непритязательный красный “форд”». Британец, намеренно выбиравший дороги, лежавшие в стороне от основных путей, с восторгом описывал, как ехал со скоростью двенадцать километров в час, сопровождаемый встревоженными взглядами крестьян. Они впервые видели автомобиль и еще не догадывались, какие перемены он предвещает. При этом, куда бы ни направлялся Моэм – в гости к туземцам или на шестичасовой коктейль в бангкокском отеле Oriental на берегу реки Чаупхрая, выглядел он всегда ровно так, как и полагается настоящему английскому джентльмену: трубка, аккуратно постриженные усы, костюм с жилетом, платочек в нагрудном кармане.

Кстати, в Oriental – уже тогда это был подлинный оазис Юго-Восточной Азии – есть номер люкс, названный в честь Моэма. Возможно, так руководство отеля решило отблагодарить великого писателя за то, что тот любезно воздержался от того, чтобы умереть в его стенах, хотя и был буквально на волосок от этого. Едва заселившись в номер, Моэм почувствовал, что его лихорадит. Даже прохладный ветерок, веявший с Чаупхраи, не приносил ему облегчения. Писатель жаловался на головную боль и гадал, не отравился ли чем. Ему померили температуру, она оказалась за сорок. За несколько дней до того, на пути к Сиаму, комендант одного небольшого городка настоял, чтобы Моэм, обычно спавший в палатке с москитной сеткой, переночевал в лучшей комнате комендантского дома. Там он и подхватил малярию. В полубреду Моэм слышал, как хозяйка Oriental мадам Мэр требовала у врача, чтобы тот забрал писателя в больницу: «Я не могу позволить ему умереть здесь, понимаете?» Едва живой, Моэм не стал возмущаться, вполне понимая опасения женщины: столь именитый покойник в самом деле мог немало навредить ее предприятию.

Оправившись от болезни, писатель с энтузиазмом начинает открывать для себя Бангкок. С ним происходит ровно то же, что и с современными туристами: у него не получается полюбить этот город с первого взгляда. Ему претит нескончаемый шум автомобилей – представьте себе, уже в те годы! – гомон уличной толпы, пыль и полное отсутствие архитектуры, которая могла бы послужить источником вдохновения для его творческой натуры. Даже еда кажется ему пресной, хотя поверить в это тем, кто пробовал острую тайскую кухню, довольно сложно. Да, Моэм испытывал слабость к Юго-Восточной Азии, но не к ее городам. Он писал, что им не хватает истории, традиций и спокойствия. Его утомлял царивший там вечный хаос, мучила удушающая жара, сбивали с толку похожие друг на друга улицы. Он жаждал погрузиться в созерцательную умиротворенность, но обнаружил, что «на Востоке тишины не бывает»[2].

И при этом из всех городов к востоку от Суэца писатель выбрал для остановки самый шумный.

Лишь когда с разума Сомерсета Моэма полностью спала пелена малярийного дурмана, ему удалось открыть для себя скрытое очарование Бангкока: зависшие над водой дома, каналы, в которых купаются дети, храмы на берегах реки Чаупхрая. «Как могут такие чудеса существовать на этой мрачной земле?» А еще писатель узнает, что такое «сои», переулочки, обнаруживающиеся в самых неожиданных местах. Стоит углубиться в них буквально на несколько метров, как шум остается позади, уступая место неизведанному. Заблудившись в непредсказуемом и чарующем хаосе Бангкока, вы больше не воспринимаете город как грубый и неприветливый; он будто окутывается «мистическим ореолом, заставляя испытывать самое странное из всех чувств, доступных человеку».

Быть может, именно этот мистический ореол, о котором говорил Моэм, и пленил меня в мою первую поездку в Бангкок? Стал ли он причиной того, что мое путешествие на Восток, которое должно было продлиться шесть месяцев, затянулось почти на два десятилетия? Я никогда не умел объяснить, чем именно меня так восхищает Восток. И почему из тысяч вариантов, которые предлагает Азия, я в качестве места проживания выбрал именно Бангкок. Для тех из нас, кто, подобно Сомерсету Моэму, быстро устает от себя, столица Таиланда подобна чудодейственному бальзаму. Этот город весел, открыт, терпим и, как утверждают некоторые, вздорен. Он не осуждает и не ставит условий. Подстраивается под вас, чтобы дать ровно то, что вы хотите в нем найти. Уезжая из Бангкока, вы чувствуете недосказанность, «словно город скрывает от вас какую-то тайну». И снова и снова возвращаетесь сюда, чтобы попытаться ее открыть.

Моэм и Бангкок были созданы друг для друга: распущенность – и двуликость столицы Таиланда; стремление писателя убежать от общественного порицания – и место, где не судят чужие пороки; жажда совершенства – и прелесть несовершенства; наконец, свойственная этому месту толерантность, готовность угождать гостям, давая им именно то, что им нужно. Надо сказать, что Моэм писал на тему секса гораздо откровеннее своих современников, порой шокируя даже издателей. При этом в Сиаме он нашел такую свободу нравов, о которой в Англии, затянутой в корсет морали и викторианских правил, и мечтать не мог. Неожиданно для себя писатель оказался в стране, где плотские страсти не воспринимались как нечто серьезное. Бангкок был местом, которое английский посол Энтони Рамболд, откомандированный туда в период с 1965 по 1967 год, описал в своей телефонограмме в Лондон так: «У них нет ни литературы, ни живописи, только очень своеобразная музыка. Их скульптура, керамика, танцы заимствованы у других народов, архитектура однообразна, а внутреннее убранство помещений – отвратительно ‹…› И если основными развлечениями состоятельных сословий здесь являются азартные игры и гольф, то общим времяпрепровождением для всех без исключения тайцев следует полагать разврат».

Сложно найти более подходящее место для человека, который в тот период одновременно поддерживал романтические отношения со своей супругой, декоратором Сири Вэлком, и с сотрудником Красного Креста американцем Джеральдом Хакстоном. Биограф Моэма Селина Гастингс писала, что Вэлком смирилась с двойной жизнью мужа. Хакстон стал неразлучным спутником Моэма в его путешествии в запретный мир. Он также был телохранителем писателя и организовывал их совместный досуг. Хотя Моэм ни разу не упомянул американца в «Джентльмене в гостиной», Хакстон сопровождал его на протяжении всего пути, и именно благодаря этому обстоятельству путешествие вышло успешным. Открытый характер Хакстона и его умение сходиться с людьми удачно компенсировали застенчивость писателя. Вдвоем они открывали для себя не только храмы и затерянные деревушки, но и тот самый эротично-чувственный Восток, образ которого, подпитываемый стереотипами и выдумками, до сих пор живет в воображении западных путешественников. И нигде этот образ не эксплуатируется в такой степени, как в Таиланде.

Первая лицензия на открытие борделя была выдана в 1680 году в Аюттхае, на тот момент столице королевства Сиам. Во время войны во Вьетнаме в Бангкоке были построены «кварталы красных фонарей», предназначавшиеся для американских солдат, которые приезжали в город в увольнение. Затем этот бизнес набрал обороты и превратился в мощную индустрию, которая магнитом притягивала к себе западных авантюристов, секс-туристов и неудачников любовного фронта, заполонивших страну в поисках второго шанса. Власти смотрели на это сквозь пальцы, и, более того, в шестидесятые годы ХХ века один из министров внутренних дел Таиланда по имени Прапат Чарусатьен заявил, что сексуальная свобода весьма способствует экономическому росту. Согласно его замыслу, женщины страны должны были всецело отдаться задаче ублажать иностранцев, а впоследствии, когда придет время, страна найдет способ обелить их репутацию.

Но секс и разврат – не единственное, что влечет мужчин Запада на Восток. Когда, после семи лет в Гонконге, я осел в качестве корреспондента в Бангкоке, то узнал, что сотрудники дипломатического представительства Испании в Таиланде называют его «посольством любви» – из-за огромного числа испанцев, запрашивающих визу для очередной невесты, с которой они познакомились накануне в каком-нибудь баре в Патпонге. Тамошний консул рассказывал мне, что ему приходилось проводить совершенно сумасшедшие собеседования с парами, в которых мужчина ни слова не умел сказать по-тайски, а женщина – по-испански. «Мы разводили их по разным комнатам и опрашивали на предмет несоответствий в истории любви, чтобы убедиться, что речь не идет о фиктивном браке ради визы». В результате, как правило, выяснялось, что они действительно безумно влюблены друг в друга – или, по крайней мере, уверены в этом. Впрочем, большинство мужчин предпочитали не везти свою избранницу домой, а остаться в Таиланде. В Исане, сельскохозяйственном регионе на северо-востоке страны, сплошь и рядом можно было встретить шведских дальнобойщиков, немецких плотников, бывших агентов ЦРУ, итальянских предпринимателей и испанских пенсионеров, строивших новую жизнь с молодыми женами, с которыми они познакомились в баре или по интернету. Заполучить себе мужа из «фарангов» – так в Таиланде называют иностранцев – мечта тысяч здешних девушек. В городах на севере страны продавалось подробное руководство под названием «Жених-иностранец, муж-иностранец», содержащее советы и рецепты, как заставить себя принять мужа, если он страшный, толстый или старый, а иногда так и всё разом. Автор рекомендовал думать о хорошем: «У них больше денег, и они вернее тайских мужей, готовых переспать с твоей сестрой при первой возможности».

Будучи в столице Исана Удонтхани, я оказался в дилерском салоне моторикш, где познакомился с Энрике Леоном, авиадиспетчером с Канарских островов, не доработавшим до пенсии два года. Дома у него остались бывшая жена и взрослые дети. Энрике пришел в салон, чтобы купить тук-тук для своей новой тайской жены, которая на двадцать восемь лет моложе него. Леон все тщательно спланировал: он приобрел участок земли в деревне своей жены, где проживало не более пятисот человек, и вот уже несколько месяцев строил там дом, где рассчитывал провести остаток дней. Бывший авиадиспетчер рассказал мне, что провел брачную ночь на полу в помещении без электричества и водопровода. Деревня встречала его как спасителя, который принесет в этот забытый богом и туристами уголок благополучие и процветание. Единственной надеждой всех тамошних семей было, что кому-то из дочерей удастся охомутать мужа-фаранга. Пожалуй, это и в самом деле лучше, чем отправлять их на заработки в бангкокские бары, где на них повесят номерок и отправят танцевать перед иностранцами, чтобы те выбрали себе спутницу на ночь.

При этом бывшего авиадиспетчера не сильно волновал тот факт, что, согласно статистике судов Удонтхани, половина смешанных браков заканчивается разводом, нередко разорительным для мужчин, не знающих местных традиций, законов, а также талантов тайских женщин по части изображения влюбленности. Шотландец Чарльз Лоу – одна из жертв, сполна испивших чашу жестокого разочарования, взявшийся после этого оберегать неопытных иностранцев, – рассказывал мне истории, которых вполне хватило бы на целый сериал: о школьном учителе из Англии, чья невеста сбежала с деньгами, отправленными ей на строительство брачного гнездышка; о человеке, которого чуть не убили новые родственники; о бельгийском пенсионере, который разрешил жене взять в дом якобы оставшегося без работы брата, а потом застукал их в кровати и выяснил, что то был никакой не брат, но первый муж.

Энрике Леон, однако же, и слышать ничего не желал об этих ужасах: «Тайки – женщины покорные, никогда не говорят тебе “нет” и не морочат голову. Она купает меня на ночь, делает мне массаж и стрижет ногти на ногах. Чего еще надо мужчине для счастья?»

К моменту, когда я познакомился с Леоном, правительство Таиланда вот уже несколько лет вело кампанию по обелению репутации тайских женщин, променянной злополучным министром на иностранную валюту. Видимо, кто-то внезапно осознал, что этой стране с райскими пляжами и природой, очаровательными людьми и вкуснейшей едой не обязательно торговать своими женщинами, чтобы привлечь иностранцев. В результате на билбордах на въезде в Паттайю – город на побережье, превратившийся в столицу проституции Азии, – появились фотографии семей, наслаждающихся пляжным отдыхом и аквапарками. Полиция принялась проводить точечные облавы для борьбы с пороком, хотя на деле это была скорее игра на публику, чтобы содрать с соответствующих заведений побольше денег за право сохранить бизнес. Журналисты начали получать звоночки от властей о том, что им не стоит писать статьи о проституции – излюбленной теме всех новоприбывших. Как-то утром меня разбудил звонок от инспектора полиции. С подозрительной загадочностью в голосе он сообщил, что хочет обсудить со мной один деликатный вопрос. По дороге на встречу я судорожно ломал голову, какие преступления мог совершить в недавнем прошлом. Дал взятку дорожной полиции, чтобы не платить штраф? Слишком банально. Проблемы с налоговой? Мне был знаком только один иностранец, который вообще платил хоть какие-то налоги, и это был я сам. За несколько дней до звонка вышла моя статья с критикой в адрес монархии, к которой в Таиланде относятся с религиозным трепетом, и я решил, что речь пойдет об этом. Но не угадал. В тот год муссоны принесли много дождей, и город сильно затопило. Большинство экспатов отправили свои семьи в Европу или США. Люди перемещались по улицам на надувных лодках и плотах. Меж тем бордели продолжали работать. И я написал заметку для ежедневной газеты, рассказав, что хозяева борделей – единственные, кто умудряется извлекать барыши среди полной разрухи, поскольку экспаты, эвакуировав свои семьи, вовсю наслаждались прелестями холостяцкой жизни. В высшей степени любезный инспектор, отлично владевший английским языком, сделал мне предложение, от которого было сложно отказаться. Он сказал, что правительство будет мне крайне признательно, если я откажусь от упоминания «кварталов красных фонарей» в своих статьях, взамен же я могу рассчитывать на некоторые преференции: «Если вы вдруг попадете в беду, просто позвоните мне, и мы все решим». До сих пор я храню его визитную карточку на случай, если полиция вдруг позвонит мне по более серьезному вопросу.

Сомерсет Моэм покинул Бангкок, не оставив потомкам описания пикантных подробностей своих приключений. Отсюда он направился в Камбоджу, достигнув через тридцать шесть часов пути провинции Каеп и двинувшись далее в Пномпень. Там Моэм заселился в грязный, но претенциозный отель с террасой, призванной, по словам писателя, помочь постояльцам ненадолго забыть, что они находятся вдали от Франции. Моэм жаловался, что Камбоджа не сохранила почти ничего из своего прошлого – беда многих азиатских столиц. Храмы и дворцы – исключение, они обычно стоят до тех пор, пока их не сожгут в момент бунта против очередного сатрапа; в целом же азиаты не слишком высоко ценят свое культурное и архитектурное наследие. Великий итальянский путешественник и журналист Тициано Терцани сказал как-то, что для азиатов будущее куда важнее прошлого, на которое у них просто нет времени. Старина для них – синоним нищеты, они легко могут снести район с тысячелетней историей, чтобы застроить его небоскребами из стекла и бетона, не испытывая при этом ни малейших угрызений совести. От французского колониального района Пномпеня, к примеру, нетронутым осталось только здание Центральной почты, да и то частично. Пекин снес большую часть своих традиционных районов, так называемых хутунов. Сингапур, некогда рыбацкая деревня, превратился в закатанный в цемент мегаполис, напичканный высокими технологиями и деньгами. За последние пятьдесят лет Азия пережила самый большой и самый стремительный рост за всю историю человечества, не оставивший ее обитателям времени на сожаления и рассуждения об эстетике. Возвращаясь в деревни и села, которые ты видел какие-то лет десять назад, обнаруживаешь на их месте большие города, забитые автомобилями и небоскребами. Весьма условные градостроительные нормы, ненасытность акул строительного бизнеса и коррумпированность политиков сделали многие из этих городов невыносимыми для жизни тех, кто ценит спокойствие, здоровье и неспешный ритм жизни.

Пномпень, впрочем, до недавнего времени оставался местом медитативно-беззаботным, заслуживавшим того, чтобы в нем остановиться. Когда я попадаю туда, обязательно вызваниваю своего водителя и хорошего друга Вичеа и всегда закрываю четыре пункта своей программы. Во-первых, посещаю музей «Туолсленг», или «Тюрьма безопасности 21», где в эпоху геноцида красные кхмеры казнили тысячи заключенных. Это место помогает мне не забывать о тьме, которая неустанно поджидает человечество. Во-вторых, захожу в бар Elephant в отеле Raffles, где меня не оставляет ощущение, что вот-вот откроется дверь и внутрь впорхнет Жаклин Кеннеди. В-третьих, провожу первую половину дня, торгуясь на Русском рынке, чтобы не уезжать с пустыми руками. И непременно отправляюсь прогуляться вдоль реки Тонлесап, чтобы поглядеть, как, ближе к вечеру, оживают ее террасы, и совершить некогда обязательный визит в «Клуб иностранных корреспондентов». Для меня это заведение – символ того, что сегодня переживают журналистика и туризм, окончательно смешавшиеся здесь друг с другом. Этот клуб, предлагающий гостям невкусную еду по заоблачным ценам, уже давно перестал быть вотчиной журналистов – вместо них здесь туристы. Поэтому его посещение лишь дань ностальгии, заранее обреченная на провал попытка вернуться в те времена, когда за барной стойкой можно было столкнуться с фотографом Элом Рокоффом, тем самым, которого в «Полях смерти» сыграл Джон Малкович. А может, я стремлюсь туда, чтобы хоть чуточку, но побыть желчным и циничным путешественником, без конца твердящим о том, как прекрасно (якобы) все было в прежние времена.

– Эй, Джонни, а помнишь, каким было это место когда-то?

– Не-а.

Неподалеку от «Клуба иностранных корреспондентов» расположился королевский дворец. Моэма не впечатлили ни само здание, ни его обитатели: «декоративная монархия». Он обнаружил, что дворец забит разным барахлом, и обратил особое внимание на трон, буквально вопиющий о чрезмерной роскоши, – еще одно доказательство эфемерной природы всех империй. Кстати, есть одна интересная история о нынешнем обитателе дворца, которую мало кто слышал и которую я обещал никому не рассказывать. Хотя, пожалуй, прошло уже достаточно времени, и вряд ли моему источнику что-то угрожает. Да, да, я знаю, что это звучит как старая журналистская отмазка. Так или иначе, источник был вполне достойный доверия. Так вот, штука в том, что действующего короля Нородома Сиамони чуть ли не насильно принудили занять престол, на который он никогда и не претендовал. Когда его отец, король Нородом Сианук, порядком одряхлел и стал слаб здоровьем, выяснилось, что его сын живет в Париже со своей второй половинкой, ведет скромную жизнь преподавателя классического танца, не вылезает из театров, наслаждается путешествиями по Европе и назад не собирается. Все просьбы своего отца вернуться он игнорировал, и тогда тот попросил его просто приехать проститься перед смертью. Как только наследный принц переступил порог дворца, отец приказал отнять у него заграничный паспорт, отрекся от престола и заставил сына стать королем. Лишенный харизмы своего отца, Сиамони стал фигурой символической и церемониальной. С тех пор как мне поведали историю его восхождения на трон, каждый раз, когда я его вижу, мне кажется, я знаю, о чем он думает: «Эх, сейчас бы бросить все – и в Париж! Вот ведь была жизнь!»

Сомерсет Моэм не стал задерживаться в Пномпене, потому что на самом деле приехал в Камбоджу из-за Ангкора, но добраться туда в те времена было непросто. Писатель провел в дороге несколько дней, сменив три лодки и проделав последнюю часть пути на автомобиле – вдоль одного из притоков реки Меконг. Сегодня же достаточно сесть рано утром на самолет в Бангкоке – и еще до обеда вы окажетесь у подножия храмов. Разглядеть их, правда, будет нелегко: чтобы подойти поближе, гидам приходится прокладывать себе путь сквозь толпы туристов буквально локтями.

Кхмерская империя, просуществовавшая с 802 по 1431 год, раскинулась на территории современных Камбоджи, Таиланда, Лаоса, Вьетнама и Мьянмы. Ее столица была самым густонаселенным городом в мире: на площади, сравнимой по размерам с площадью Нью-Йорка, проживало около миллиона человек. По эффективности и надежности городской инфраструктуры она превосходила многие крупные мегаполисы современности, особенно азиатские. Однако ж пробил роковой час – и все рухнуло. Я говорю не о храмах, которые никуда не делись и которые не боятся ни муссонов, ни буйнорастущих джунглей, – а о той цивилизации, что возвела их. Практически каждый год очередная группа исследователей оглашает очередную теорию заката кхмерской империи, называя в качестве причины то войну, то эпидемии, то засуху, то нашествие разного рода вредителей. Никто из жителей той империи не оставил нам письменных свидетельств, которые поведали бы об обрушившихся на них бедах. Моэм предположил, что объяснением всему могла быть самая банальная из всех человеческих слабостей: почивавшую на лаврах кхмерскую империю погубило ложное ощущение самоуспокоенности. С высот Ангкора можно было катиться только вниз.

Потрясенный свидетельствами былого величия, Моэм написал, что ему хотелось бы посетить эти храмы в сопровождении философа, чтобы тот объяснил: почему, даже познав возвышенное, человек рано или поздно готов довольствоваться всего лишь комфортным и посредственным. Неужели наше естественное состояние – пребывать на нижней планке цивилизации, а достигнув однажды высоты и воспарив над обыденностью, мы покоряемся своей природе и «с облегчением возвращаемся к состоянию, лишь немногим превосходящему животное»? Великолепие Ангкора производит тот же эффект, что египетские пирамиды: волей-неволей начинаешь сравнивать эти удивительные строения, воздвигнутые без использования современных технологий, с жалким видом нынешних городов в тех же краях. Это противоречие терзает Моэма: «Может, обстоятельства или личный гений толкают человека наверх, позволяя подняться ненадолго на высоту, но там ему слишком сложно дышать, – и поэтому он стремится вернуться вниз, к привычной посредственности? ‹…› Или же человек подобен воде, которая под напором может забить и на высоте, но тут же стекает вниз, стоит напору исчезнуть?»

Когда жители Ангкора погибли или покинули город, над городом воцарилась тишина, а затем это место поглотили джунгли. И лишь громады храмов да запечатленная в камне история правителей, танцовщиц, влюбленных и воинов застыли в вечности. Первые исследователи и миссионеры попали сюда в XVI веке. А о здешних храмах Запад узнал только в XIX веке из работ французского путешественника и естествоиспытателя Анри Муо, поведавшего о «глубоком спокойствии» окружавшего Ангкор леса в своей книге «Путешествие в королевства Сиам, Камбоджа, Лаос и другие центральные страны Индокитая» (Voyage dans les royaumes de Siam).

Из всех храмов мне больше всего нравится Та-Пром, словно бы заживо пожираемый корнями деревьев, стремящимися удушить его. Как-то – еще до того, как туризм здесь стал массовым, – мне удалось посетить Та-Пром в полном одиночестве. Я бродил по нему под шум ветра и слушал, как древние камни рассказывают истории о героических сражениях, битве между человеком и природой, борьбе за выживание и ложных надеждах. Затем я направился к храму Ангкор-Ват, возвышавшемуся вдали, в плену у воды и зелени. Его стены казались влажными. Людей почти не было. Я сел у подножья храма и попытался представить, какой была жизнь в исчезнувшей империи. Едва ли она так уж сильно отличалась от нашей. Те же интриги, соперничество и неудовлетворенные амбиции. Те же эпидемии. Та же ложь, слухами распространявшаяся по улочкам города. Точно так же вспыхивали и угасали дружба и любовь. Люди предавали друг друга. Вели войны с соседями, а затем договаривались о мире. Горожане наверняка жаловались на начальство и коррупцию. Люди говорили о погоде, когда больше не о чем было говорить. И они испытывали такую же боль, как мы, когда теряли своих возлюбленных, страдали от разлуки и переживали измены. Кто-то витал в эмпиреях, другие копошились внизу. Мы не слишком изменились.

Порой даже такие утонченные и не склонные к импульсивным поступкам люди, как писатель Андре Мальро, не могли устоять перед искушением увезти на память домой кусочек Ангкора. 3 августа 1924 года в парижской газете L’Éclair вышла статья под заголовком «Поэт Мальро ограбил храмовый комплекс в Ангкоре». В ней рассказывалось, что Мальро выломал несколько барельефов в храме Бантеайсрей, причем произошло это примерно в те же дни, когда в Ангкор приехал Моэм. Надо полагать, на состоявшемся впоследствии во Вьетнаме суде французский писатель оправдывался тем, что таков уж «удел человеческий»[3]. Мальро приехал в Камбоджу с женой и другом детства, чтобы развеяться после неудач, которые он потерпел в бизнесе. Когда его арестовывали за попытку вывезти из страны четыре барельефа в индуистском стиле, он заявил в свое оправдание, что намеревался таким образом спасти культурные ценности Ангкора. Со временем все забылось, более того – в Сиемреапе, городе, где размещаются туристы, приехавшие в Ангкор, открыли модный ресторан, назвав его именем Мальро. Камбоджийцы не помнят зла, хотя в стране этой его совершалось немало.

Простила Мальро и родная Франция, назначив писателя министром культуры в правительстве Шарля де Голля. В конце концов, кто мог справиться с обязанностями министра культуры лучше человека, который до такой степени помешан на искусстве, что готов был утащить во Францию кусочек Ангкора под мышкой? Кто из нас не мечтал бы, чтобы современные политики воровали столь же изысканно? Ангкор был для Мальро вершиной культуры – тем, что «остается живым после смерти». Он видел в его руинах не упадок, но величие, воспринимал их не как груду камней, а как образчик высокого искусства и полагал, что они олицетворяют собой не слабость, а силу рода человеческого. И, ощутив на фоне подобного величия свое убожество, писатель позволил себе опуститься до банального воровства.

Храм, что ввел будущего министра во искушение, расположен неподалеку от холма Пном-Дей и был построен женщинами в Х веке. Его стены из красного песчаника украшены искусными барельефами, посвященными богу Шиве и изображающими сцены из индуистской мифологии. Здание храма сориентировано на восток и окружено тем же ореолом таинственности, что и остальной Ангкор. Я буквально сгорал от любопытства и хотел во что бы то ни стало посетить его. Но, увы, так и не ощутил желания прихватить с собой что-нибудь на память. К счастью, с годами страсть украшать гостиную своего дома памятными сувенирами из разных поездок улетучивается. На стенах моей первой азиатской квартиры в Гонконге висели бумеранги из Австралии, маска с носом в форме фаллоса из Бутана, марионетка с Бали и множество других безделушек, недвусмысленно намекавших, что все эти места я посетил самолично. В то время я страдал чем-то вроде синдрома путешественника, которому страшно хочется, чтобы гости взялись расспрашивать его о том, куда еще заносила его судьба. Но в один прекрасный день я избавился от всех этих вещей, оставив себе только увесистую статуэтку Будды, которой было удобно подпирать книги на полках, – и с этого момента наконец почувствовал себя свободным. Можно даже сказать – реабилитировался. Отныне я мог говорить себе, что я все же лучше современных туристов, которых хлебом не корми дай нацарапать свое имя на памятниках истории. Всех этих людей, которые не в состоянии уразуметь, что значит «проход запрещен». Тех, кто карабкается на разваливающиеся храмы Ангкора, чтобы сделать селфи, игнорируя предупреждающие знаки. Я не хочу возвращаться в Ангкор, мне больше по душе мои воспоминания о тех временах, когда тамошние храмы можно было посещать в гордом одиночестве, воображая, пусть ненадолго, что все это принадлежит одному мне. Какой смысл любоваться шедевром, созданным для благоговейного созерцания в тишине, когда вокруг гвалт, очереди и сутолока?

Сомерсет Моэм не дожил до того, чтобы своими глазами увидеть, до какой степени точно сработала на территории древней Кхмерской империи его теория о врожденной склонности человека покинуть горные выси ради того, чтоб устремиться вниз. Он посетил эту страну в эпоху французского протектората. Во время Второй мировой войны ее захватила Япония, затем она снова вернулась под контроль Франции, после чего обрела независимость – в 1953 году, в период правления Нородома Сианука. Да-да, того самого короля, который впоследствии похитил собственного сына, чтобы посадить его на трон. Вмешательство США, поддержавших государственный переворот против монархии и бомбивших позиции партизан во время Вьетнамской войны, способствовало появлению движения красных кхмеров во главе с кровавым Пол Потом. Вслед за его приходом к власти в 1975 году началась принудительная высылка людей из городов в сельскую местность, были казнены тысячи противников режима, разразился экономический кризис и произошел настоящий холокост, стоивший жизни одной пятой части населения страны. Каждый раз, когда я попадаю в «Тюрьму безопасности 21», из четырнадцати тысяч заключенных которой на свободу живыми вышли лишь семеро, я разыскиваю принадлежащую одному из этих счастливчиков, по имени Бу Менг, лавочку. Он зарабатывает себе на жизнь, продавая туристам ксерокопии своей биографии и фотографируясь со всеми желающими в камере, где его когда-то держали. В последнюю нашу встречу Бу пожаловался на то, что и он сам, и другие выжившие в этом месте очень постарели и что скоро некому будет поведать миру их историю.

– Но ведь есть же еще ваши книги, – возразил я.

– С каждым днем их покупают все меньше, – ответил он. – Скоро они будут никому не нужны.

Я отошел в сторону, чтобы пропустить туристов, рыщущих в поисках сувениров, и задумался: следовало ли превращать «Тюрьму безопасности 21» в очередной туристический аттракцион? С одной стороны, это, надо полагать, помогло рассказать людям об ужасах геноцида. С другой, несомненно, тривиализовало трагедию. Впрочем, пожалуй, я готов признать, что решение сохранить память о произошедшем было верным. Если уж мы отдаем на растерзание толпам туристов самые удивительные творения рук человеческих, самые девственные уголки нашего мира и невероятные пейзажи, то почему бы не показывать им и следы самых жутких преступлений человека? Стены тюремных коридоров завешаны фотографиями, с которых на нас с испугом смотрят те, кому вот-вот предстоит умереть. После прогулки по этому зданию легко представить себе, что Сомерсет Моэм увидел бы в камбоджийском геноциде один из примеров того, сколь легко человек достигает самого дна бездны. Мне, впрочем, хочется верить, что он ощутил бы и оптимизм – и сказал, что, упав на дно, человек снова устремляется вверх, в полет. Заново, еще раз.

Моэм продолжил свое путешествие, направившись во Вьетнам, где задержался очень ненадолго. Ханой не вызвал у него никакого особого энтузиазма. И даже ослепительно красивая бухта Халонг с ее изумрудно-зелеными водами и торчащими из них островками, похожими на каменных великанов, тоже показалась ему скучной. Уставший от переездов писатель добрался до Хайфона, и там его поджидал сюрприз. Во время трапезы к нему подошел официант и сказал, что его желает видеть некий джентльмен. Этим джентльменом оказался Гросли, с которым они когда-то вместе изучали медицину в больнице Сент-Томас. Выяснилось, что тот уже пять лет живет в этом вьетнамском портовом городе и хотел бы пригласить Моэма отужинать у себя дома. Он познакомил писателя со своей вьетнамской женой и предложил опиум. У Моэма еще были свежи воспоминания о неудачном опыте, пережитом в Сингапуре. В тот раз наркотик сначала доставил ему удовольствие, но на следующий день Моэм проснулся с жесточайшим похмельем, его выворачивало наизнанку. Поэтому он отклонил предложение, заметив, впрочем, что хозяин дома может не стесняться его присутствием. В тот же момент откуда-то вынырнула старуха с подносом. Встав на колени рядом с Гросли, женщина приготовила зелье.

Гросли поведал Моэму о своей жизни, полной успехов и неудач. Он провел двадцать лет в Китае, работая таможенником в порту, и смог сколотить небольшое состояние. Моэм подозревал, что источником его доходов была контрабанда опиума. Затем Гросли затеял торговлю антиквариатом – вполне легальный бизнес. Как и у многих других европейцев, живущих на Востоке, у него была мечта однажды вернуться домой – успешным и уважаемым человеком. Гость слушал хозяина дома и думал о том, что люди гораздо интереснее книг, с одной лишь оговоркой: в их случае ты вынужден читать все целиком, не имея возможности пропустить абзац-другой, пока дойдешь до интересного места. Считал ли Моэм, что это относится и к нему самому? Его жизнь была не особенно простой – пусть даже ему никогда не приходилось знавать нужду. Уильям Сомерсет Моэм родился в британском посольстве во Франции и осиротел в неполные двенадцать лет. О своей матери он говорил, что она была его единственной подлинной любовью. Нигде – ни дома в Лондоне, ни в люксе гостиницы Oriental – он не расставался с ее фотографией. Писать Моэм начал с детства – и качество своей прозы проверял на одноклассниках, дразнивших его из-за заикания. Хороший опыт, чтобы отточить мастерство сарказма, которым буквально дышит все его творчество. Позже он выучился на врача и служил в годы Первой мировой войны в Красном Кресте. Затем был завербован британской разведкой, чтобы работать в России. Потом опубликовал первое из своих великих произведений, «Бремя страстей человеческих». Поставил двадцать четыре спектакля по своим пьесам. Писал патриотические речи для поднятия боевого духа союзников во время Второй мировой войны. И наконец, закончил сценаристом для Голливуда. Несмотря на свою плодовитость, сам он считал себя писателем ограниченного таланта и человеком недостаточно творческим. Ему, как он сам говорил, приходилось компенсировать нехватку воображения жизненным опытом. Именно поэтому Моэм яростно и неутомимо пополнял копилку этого опыта за счет путешествий и знакомств с людьми, которые встречались ему по пути. В случае Азии, которой посвящена значительная часть его творчества, Моэм охотнее рассказывал о своих бывших соотечественниках и людях, подобных Гросли, нежели о местном населении. Недостаточно глубокое понимание восточной культуры, обусловленное то ли снобизмом, то ли избыточным уважением, то ли просто неспособностью постигнуть ее суть, вызвало критику его ориентализма. Многие утверждают, что Моэм использовал классический западный подход, объясняющий все происходящее при помощи набора стереотипов и примитивных концепций. Более того, беднягу Сомерсета и сегодня винят в том, что он стал проводником магически-экзотического образа Востока, исказившего восприятие этой культуры на Западе.

В отличие от других авторов, наподобие Оруэлла или Конрада, Моэм не испытывает глубокого отвращения к колониализму и не ужасается социальной несправедливости, с которой постоянно сталкивается по пути. Не пытается в своих книгах рассказывать нам о том, как живут люди в далеких уголках планеты и какие у них обычаи, не дает советов о том, что обязательно нужно посетить, и не читает лекции о текущей политической ситуации. Его не слишком интересуют история и пагоды, что, впрочем, не мешает Моэму признавать уникальный характер Ангкора. Именно это и отличает его от всех прочих: он – честный писатель-путешественник. Моэм мог бы попытаться рассказать о великих людях Востока, толком не понимая их мотивов, но предпочел препарировать своих бывших соотечественников – которые рассеялись по всему миру, нередко сами не понимая зачем.

Гросли рассказал писателю, что мечтал вернуться в Англию, чтобы напиться в баре Criterion и явиться на скачки во фраке, коричневой шляпе и с пенсне на шее. «Он влачил свое существование, как отшельник, мечтая только о том, чтобы вернуться и вести невероятно пошлую жизнь». Потом рассказал о своем неудачном возвращении в Лондон, где все оказалось совсем не таким, как он помнил. Те заведения, куда он любил захаживать, давно закрылись, девушки выглядели куда уродливее, чем когда ему было двадцать, да и похмелье переносилось значительно тяжелее. Друзьями он не обзавелся и чувствовал себя одиноким. И внезапно все то, что он оставил на Востоке, все, чего он раньше просто не замечал, заиграло новыми красками. Китаянки, бывшие на порядок сговорчивее англичанок. Возможность весело провести время за меньшие деньги. Членство в клубе без необходимости предъявлять всю свою подноготную. Всегда оживленные улицы и люди, которые хотят быть рядом с вами просто потому, что вы иностранец. Полтора года в Англии показались ему длиннее, чем двадцать лет на Востоке. В итоге Гросли снова отправился в Китай. Остановившись по пути в Хайфоне, он взял рикшу и попросил того отвезти его куда-нибудь, где можно славно скоротать время с женщиной. Тот привел его в дом, в котором Гросли теперь рассказывал историю своей жизни Моэму – и где последний планировал провести ночь. Гросли словно бы погрузился в поток волшебных снов. И когда на следующее утро его корабль отправился в Гонконг, самого Гросли на нем не было.

– Старуха потрясающе набивает трубки, подружка моя – удивительная красавица, да еще и слуга есть. Маленький жулик. А если ты счастлив здесь и сейчас, зачем ехать куда-то еще?

– Вы счастливы здесь? – спросил у него Моэм.

– Как никогда в жизни.

Читая про похождения Гросли, я все время думал, скольких же европейцев с очень похожими историями я знаю. В большинстве своем это были мужчины, не устоявшие перед очарованием легкой жизни, доступных женщин и постколониальных благ, перед радостью того, что к вам относятся по-другому просто потому, что вы белый. Пожив в Азии, они чувствовали себя в Европе (или откуда там они приехали) чужими и не смогли адаптироваться. В результате им не оставалось ничего другого, кроме как вернуться назад, чтобы не умереть от тоски по своей прошлой жизни. Помню, как один товарищ рассказывал мне об этом с точки зрения романтических отношений. В Бангкоке он пользовался среди девушек популярностью голливудской кинозвезды.

– Я иду в магазин и возвращаюсь с телефоном кассирши, отправляюсь играть в гольф и ухожу оттуда с девочкой, которая держала над нами зонтик от солнца, ну а уж если я выхожу в город ночью… Порой я просто заставляю себя оставаться дома, чтобы лишний раз не подвергаться искушению, – театрально жаловался он.

Я знал, что он не преувеличивает. У большинства холостых мужчин и значительной части женатых дела обстояли именно так. Что же до одиноких экспаток, то они с горечью жаловались, что иностранцы не обращают на них внимания, потому что слишком заняты азиатками, а местным они кажутся некрасивыми и неинтересными. The Wall Street Journal посвятила этому феномену целую статью: «Одинокие путешественницы: Азия – непростое место для западных женщин». Женщинам-топ-менеджерам, откомандированным в Азию на высокие должности с великолепными зарплатами, не удавалось найти себе пару – и они впадали в отчаяние, хорошо знакомое сообществу экспатов. Жюли Слева, канадская руководительница отделения L’Oréal, жившая в то время в Бангкоке, охотно поделилась подробностями с журналистом газеты: «Вы никогда не увидите тайца с экспаткой, а все мужчины-экспаты или женаты, или геи, или ходят везде с молоденькой тайкой под ручку». После чего присовокупила, что мужчины эти, как правило, «толстые и неприятные».

Настал день, когда компания моего друга, который не был ни толстым, ни неприятным, отозвала его обратно в Европу. Ему пришлось возвратиться в Мадрид, и карета превратилась в тыкву: вчерашний плейбой стал одним из многих, его очарование исчезло без следа. Его больше не встречали с почестями в ресторанах, он не мог позволить себе членства в элитном клубе (в Европе оно стоило в двадцать раз дороже), ему нельзя было целыми днями ходить в шортах и шлепанцах, забыв про правила этикета. Когда я увидел его несколько месяцев спустя, его причитания показались мне гораздо более искренними. Он чувствовал себя, как Гросли в «Джентльмене в гостиной»:

– Представляешь, оказывается, в Европе, чтобы познакомиться с девушкой, с ней надо разговаривать!

Моэм считал, что путешествие – это поиск, в успех которого сложно поверить. В романе «Узорный покров», рассказывая, как белые люди теряли разум в клубах дыма китайских опиумных курилен, он писал, что все мы ищем свой путь: «Одни из нас ищут его в опиуме, другие в Боге, кто в вине, кто в любви. А Путь для всех один и ведет в никуда»[4].

Я еще раз пробежался по списку. Оглянулся назад и убедился, что ничто из перечисленного Моэмом не было причиной ни моей поездки на Восток, ни того, что я задержался там на два десятилетия, ни того, что я возвращался туда снова и снова. Так может, все дело в той тайне, о которой Моэм писал в «Джентльмене в гостиной», – тайне, делавшей Восток столь близким и одновременно столь недоступным? Существовала ли она на самом деле или была очередной придумкой европейского путешественника? Моэм ограничился лишь общими намеками да несколькими советами. Не следует искать этой тайны в тенистых джунглях и древних храмах, среди далеких гор и райских островов, она прячется в людях, живущих в этих местах: «Мне думается, что самой выдающейся достопримечательностью, самой вдохновляющей древностью стран Востока являются не храмы, не дворцы и не стены, а человек». Далась ли эта тайна в руки Конраду на Борнео, Оруэллу в Мьянме или Грэму Грину в Сайгоне? Из книг я знаю, что оперная певица и путешественница Александра Давид-Неэль искала ее в Тибете, итальянский писатель Тициано Терцани проделал ради нее долгий путь без перелетов по всей Азии, а Редьярд Киплинг полагал, что она обретается в курильнях и борделях Лахора:

Там, к востоку от Суэца, злу с добром – цена одна,

Десять заповедей – сказки, и кто жаждет – пьет до дна[5].

Возможно, если бы я прошел по их следам, пожил бы там, где жили они, поговорил с людьми, описанными в их книгах, то обнаружил бы что-то, чего раньше не замечал. Увидел бы сквозь призму их восприятия вещи, которые всегда находятся под самым носом – и всегда остаются незамеченными. А затем, вернувшись домой, смог бы со спокойным сердцем сесть на диван и сказать себе, что мое путешествие окончено. Прошептать: «Я открыл ее».

Открыл тайну Востока.

2. Джозеф Конрад. Борнео

С самого своего открытия, в 1876 году, отель Oriental считался местом, где всякий порядочный искатель приключений, исследователь, хроникер и путешественник, приезжающий на Восток, просто обязан остановиться. В XIX веке в стенах легендарной La Grande Dame – так его называли – на берегу Чаупхраи предавались веселью королевские особы со всего мира. Во время Второй мировой войны этот отель превратился в клуб для японских офицеров. Впоследствии он стал первым в Таиланде зданием, оборудованным лифтами. Чтобы убедиться, насколько притягательным был Восток для талантливых писателей с другого конца света, достаточно вспомнить, кто из них почтил Oriental своим присутствием: помимо сраженного лихорадкой Сомерсета Моэма здесь побывали Ноэл Кауард, Джеймс Миченер, Джон Стейнбек, Редьярд Киплинг и Джозеф Конрад. Легендарный Курт Вахтвайтль, управлявший отелем на протяжении сорока одного года, всегда предпочитал интеллектуалов шумным рок-звездам и капризным актрисам, доставлявшим немало хлопот. Вспомнить хотя бы Элизабет Тейлор, которая однажды гонялась за пьяным Ричардом Бёртоном по лобби в три часа ночи. «Он обходится со мной как с собакой!» – объяснила тогда Тейлор свое поведение управляющему. Вахтвайтлю пришлось использовать весь свой такт и обаяние, чтобы вернуть супругов в их люкс.

В золотые времена журналистики, когда газеты сорили деньгами и начальство щедро оплачивало мои военные репортажи, я мог позволить себе определенные излишества и тоже останавливался в Oriental. У Вахтвайтля, который в ту эпоху все еще оставался на своем посту, была своего рода картотека с характеристиками на тысячи постояльцев, проживавших в его отеле. В ней было все: их вкусы, фобии, причуды. Оттуда я узнал, что Элизабет Тейлор, к примеру, как-то отправила одного из служащих отеля на рынок Чатучак купить ей гиббона. Что же до меня, человека никому не известного, то мои запросы удовлетворить было несложно: хорошая книга из писательского крыла, ледяное пиво Singha да столик на веранде, с которой Конрад больше века назад любовался вереницами сампанов, торговых судов и яхт, бороздивших воды «Царь-реки» на закате.

Юзеф Теодор Конрад Коженёвский[6] (1857–1924) впервые попал в Oriental в 1888 году, вскоре после его открытия, но остановиться в отеле не смог ввиду недостатка средств. Побродив по зданию, он завел знакомство с некоторыми его постояльцами, чтобы скоротать время, пока команда корабля «Отаго» приходила в себя от тропической болезни. Позднее этот эпизод найдет свое отражение в романе «Лорд Джим». В отличие от Моэма Конрад быстро поддался очарованию Бангкока: город ослепил писателя светом, который «проникает в ваши руки и ноги через каждую пору кожи», подкупил своими величественно ветшающими храмами и скромной гордостью обитателей. Позднее Конрад напишет в своей автобиографической книге «Теневая черта», повествующей о злоключениях молодого капитана в восточных морях, что тайцы могут с полным правом утверждать: они – один из немногих народов, не покоренных белым человеком.

В противоположность Моэму Конрад был моралистом с обостренным чувством справедливости. Если автор «Джентльмена в гостиной», подобно его последователям – современным туристам, путешествовал ради собственного удовольствия, то Конрад с болью взирал на несовершенство этого мира, где сильные используют свои богатства, чтобы угнетать и грабить слабых. Выведенные в его книгах экспаты – сплошь авантюристы, движимые жаждой завоеваний, открытий, шальных денег и славы. Ни на Борнео, ни в Конго они не пытаются интегрироваться в местное общество и уж тем более как-то участвовать в его развитии или делиться с ним своими барышами. Автор отвергает колониальный релятивизм, сторонники которого утверждают, будто захватчиками двигало альтруистичное стремление цивилизовать обитателей чужих земель. Истинная цель заключалась в другом, пишет Конрад: «Единственным их желанием было вырвать сокровище из недр страны, а моральными принципами они интересовались не больше, чем интересуется грабитель, взламывающий сейф»[7].

Счастье одних людей, построенное на слезах других.

Испанцы в Америке, французы в Алжире, голландцы на Борнео – все они жаждали лишь одного: отобрать землю у людей с «другим цветом кожи или немного другой формой носа», пишет Конрад. Впрочем, не все доходили в своем варварстве до крайностей. Некоторые оставили после себя и нечто полезное: испанцы, например, подарили Америке университеты и общий язык. Были и другие народы, которые смогли уйти с захваченных земель, сохранив относительное достоинство. Судить тех людей по сегодняшним меркам морали абсурдно: война была частью их жизни. Никакой ООН, где дипломаты, в костюмах и галстуках, решали бы разногласия мирным путем, и близко не существовало. Равно как и журналистов и неправительственных организаций, призванных рассказывать всему миру об ужасах конфликтов, которые воспринимались как совершенно законный инструмент установления мирового (бес)порядка. Людям того времени и в голову не приходило, что есть что-то дурное в том, чтобы убивать за землю, богатства и славу. Позорным было только потерпеть поражение. Вернуться с пустыми руками.

В красивом эстремадурском городке Трухильо и по сей день стоят дома покорителей Америки. Семьи победителей обрели достаток и положение в обществе, получили дворянские титулы. Образ конкистадора Франсиско Писарро верхом на лошади увековечен в бронзе на центральной площади его родного города. Целых семьдесят шесть жителей Трухильо вернулись домой из похода благородными идальго, привезя с собой достаточно золота инков, чтобы обеспечить благосостояние своих семей на много поколений вперед. Были, правда, и другие, побывавшие в Америке, Азии и Африке – и вернувшиеся ни с чем. Но в Трухильо не чтят память тех, кто не совладал с кознями судьбы. И об ужасах колониализма вспоминать желанием не горят. Гостям города рассказывают исключительно о героизме и преодолении невзгод.

Конрад взялся бичевать пороки колониализма в эпоху, когда на это не было политического запроса. Во многом его позиция была связана с причинами личного характера: империя Романовых поглотила его родную Польшу и разрушила его семью. Но ни трагический жизненный опыт, ни сочинения, посвященные порокам колониализма, не уберегли Конрада от обвинений в отсутствии сочувствия к покоренным народам: всегда находятся те, кто читает классическую литературу так, будто эти тексты написаны вчера. Многие из героев книг Конрада – европейцы, угодившие в забытые богом места и окруженные куда менее цивилизованными людьми. Африка и Азия в его творчестве предстают как места мрачные, наполненные угрозами и препятствиями для белого человека – без конца подвергающие его испытаниям на прочность. Но раз эти далекие земли действительно такие варварские и нецивилизованные, не является ли их покорение более развитыми европейцами в некотором роде оправданным? Ведь есть же нечто благородное и добродетельное в стремлении повлиять на судьбу дикарей и помочь им приблизиться к благам цивилизации, не так ли?

Одним из таких авантюристов, покорявших далекий от цивилизации мир, стал голландский торговец Каспар Олмейер, главный герой первого романа писателя «Каприз Олмейера». В этой книге рассказывается о европейце, осевшем на Борнео, куда сам Конрад четырежды приезжал в конце XIX века. Олмейер приплыл на Борнео в надежде сколотить состояние, но с самого начала все его мечты о власти и богатстве разбились о жестокую реальность. В отличие от Писарро из Трухильо Олмейеру рассчитывать на то, что на одной из площадей Амстердама поставят в его честь статую, не приходилось.

Борнео, остров Малайского архипелага, находившийся в то время под голландским управлением, – что-то вроде Бельгийского Конго из «Сердца тьмы»: эта земля создана для «людей жестоких». Ступить на нее значит поставить на карту все. Повезет – когда-нибудь вернетесь в Европу богатым и знаменитым. А нет – так кончите жизнь, как Олмейер: обреченным на отчаяние, забвение и сумасшествие. В конце XIX века у героя Конрада не могло быть иных мотивов, чтобы осесть на Борнео, кроме материальных. Каждая минута, проведенная там, где сегодня находится индонезийский Калимантан, в месте диком и глухом, заставляет его испытывать страдания. Он презирает местное население, в том числе свою собственную жену, потому что считает себя другим. А сам живет в плену мечтаний о славе и богатстве в надежде сделать дочку-метиску уважаемой женщиной – в глазах своих, белых. Конрад иронично описывает место, куда попал его незадачливый торговец, как «образцовый штат». В точке, где в наши дни расположен портовый город Танджунг-Редеб (регентство Берау), сошлись все противоречия колониализма, столкнулись два мира. Европейские наемники и арабские торговцы. Авантюристы и принцы. Распаленные своими амбициями иностранцы и загадочно-бесстрастные аборигены. Восток и Запад.

Бескрайние просторы Борнео, третьего по величине острова в мире, который сегодня делят между собой Индонезия, Малайзия и Бруней, его непролазные джунгли и неразгаданные тайны подпитывают фантазию Олмейера, уверенного, что где-то здесь находятся большие залежи золота. Он живет в бреду – между мечтаниями и сумасшествием. Сокровища нужны ему не просто чтобы разбогатеть, они придают смысл его жизни. Бесконечные жертвы и страдания голландца в этом забытом богом месте, случайный брак с туземкой, сделки с совестью – все это обретет смысл, только если его предприятие увенчается успехом. И пока мечта жива, жив и сам Олмейер. Проблема заключается в том, что золото, которого он так жаждет, спрятано где-то там, «где малайцы постоянно враждуют с речными племенами даяков, или “охотников за головами”». Сколько там золота? Этого никто не знает, но время от времени золото у даяков видят, пусть и в небольших количествах, и это подпитывает надежды голландца, готового вторгнуться в их земли, чтобы найти его. Вот только вылазки остаются лишь планами, ожидание затягивается. А тем временем все вокруг приходит в упадок: разваливается построенный им дом, портятся отношения с женой, исчезает уважение со стороны туземцев. Не ладятся дела даже с обожаемой дочерью Найной. Лишившись всего, Олмейер обращается к единственному оставшемуся «другу», якобы способному дать ему утешение. Другу, который, завоевав доверие голландца, безжалостно добивает его: опиуму.

Как и во многих других романах Конрада, действие «Каприза Олмейера» разворачивается в местах, удаленных от того, что сам писатель считает цивилизацией, – и наполненных интригами и несчастьями. Сам польский автор сполна хлебнул горя, и еще в детстве жизнь била его нещадно. Родился он в 1857 году в городе Бердичев, сегодня расположенном на территории Украины, в семье польского дворянина. Места эти в то время были под русским владычеством. Отец Конрада Аполлон Корженевский, человек образованный, придерживался националистических взглядов и участвовал в заговоре против царской власти. Его посадили в тюрьму в Варшаве. В заключении он переводил Диккенса, Гюго и Шекспира. Свидание маленького Юзефа с пребывающим в заключении отцом и годы ссылки семьи в Сибирь пробудили в будущем писателе обостренное чувство справедливости и сформировали его представления о добре и зле. Мать будущего писателя, страдавшая от холода, голода и мучительных условий, умерла от туберкулеза, когда Конраду было восемь. Отец погиб четыре года спустя, и мальчик остался на попечении дяди Тадеуша. Переехав во Львов, Конрад принялся искать забвения в книгах и картографии. Далекий и неизвестный мир манил его и будоражил воображение. В возрасте семнадцати лет, при первой же представившейся возможности, он покинул Польшу и отправился путешествовать по Европе, проехав через Швейцарию, Австрию, Италию и Францию, где нанялся моряком на судно «Монблан» – так началось его первое плавание. Поскольку у Конрада не было нужных документов, его несколько раз выгоняли из команды. Все свои сбережения он спустил в азартные игры. Пытался покончить с собой и какое-то время бесцельно мотался по миру. Когда, двадцатилетним, Конрад оказался в Лондоне, дядя Тадеуш решил прекратить оплачивать метания племянника. В ответ на очередную просьбу выслать денег он написал, что Конраду пора повзрослеть:

Займись чем-нибудь, хоть какой-нибудь работой, учебой и перестань вести образ жизни обеспеченного джентльмена. Если ты не найдешь себе работы до двадцатичетырехлетия, я лишу тебя содержания. У меня нет денег на бездельников, и я не собираюсь горбатиться, чтобы другие вели роскошную жизнь.

Через некоторое время Конрад нанялся на судно «Герцог Сазерленд», шедшее в Австралию. Плавание, затянувшееся более чем на два года, превратило молодого Конрада в настоящего моряка. Он полюбил море, ставшее ему домом, которого у него никогда не было. Моряцкий быт выбил из головы будущего писателя пустые фантазии о прелестях его нового занятия: он познал неистовые бури Индийского океана, заставлявшие корабль жалобно скрипеть, двенадцатичасовые вахты на самом верху мачты, холодные ночи, голод, забитые людьми трюмы, где невозможно было забыться даже после самого тяжелого дня. Молодой моряк узнал, сколь жесток океан, играющий «с людьми, пока их сердца не разорвутся в клочья, и ведущий бесстрашные корабли на погибель». Однако взамен море подарило Конраду невероятные открытия, непрекращающиеся приключения, столь необходимую писателю железную дисциплину и настоящих друзей. Всего Конрад отдал морской службе пятнадцать лет, сменив полдюжины кораблей. В пути он читал книги любимых авторов своего отца, прежде всего Шекспира, и познавал тайны человеческой природы, которые раскрывались лишь в момент жизненных кризисов. И хотя Конрад ходил и в Средиземном, и в Карибском морях, а источником вдохновения для его самого знаменитого романа «Сердце тьмы» стала Африка, именно Восток подарил ему больше всего литературных сюжетов: «Таинственный Восток раскинулся передо мной – ароматный, как цветок, молчаливый, как смерть, темный, как могила»[8].

Путешествия в Сингапур и Бангкок, плавание по Малаккскому проливу, в водах индонезийского архипелага и непредсказуемого Южно-Китайского моря, где пираты, торговцы и колониальные державы искали богатства и славы, и, конечно, вылазки в джунгли Борнео подарили Конраду персонажей, экзотический антураж и сюжеты, которые легли в основу шести романов и дюжины рассказов, составивших почти половину его творческого наследия. В Марселе польский автор стал моряком, океанские бури сделали его мужчиной, остров Маврикий научил его ненавидеть, Лондон искушал греховным соблазном. Но именно на Борнео Джозеф Конрад превратился в писателя. Огромный остров Малайского архипелага стал для него источником воспоминаний, которые позже нашли свое отражение в рассказе «Фрейя семи островов», в лучшем, по мнению многих, романе писателя «Лорд Джим» и в его литературном дебюте «Каприз Олмейера», без которого вообще ничего не было бы в принципе.

В книгах «Каприз Олмейера» и «Лорд Джим» Конрад показывает индонезийский Борнео как колониальный анклав, где люди гибнут «в погоне за деньгами и властью». Он пишет о Самбире, расположенном, по его словам, на восточном побережье, в шестидесяти пяти километрах вверх по реке. Сам писатель добрался туда на пароходе «Видар». Именно в этом месте Олмейер влачит свое жалкое существование в надежде обрести сокровища. Смертельно опасные земли даяков, где предположительно скрывается предмет его вожделения, сегодня вполне доступны и связаны с внешним миром новыми дорогами, позволяющими перемещаться со скоростью и комфортом, о которых в эпоху Конрада и думать было нечего. Борнео сегодня совсем не тот, каким видели его европейцы в XVIII и XIX веках и японцы во Вторую мировую войну. В то время любой иностранец, осмелившийся углубиться в здешние леса, рисковал закончить жить в пасти дикого зверя, умереть от тропических болезней или просто навечно потеряться в бесконечных джунглях. И даже если ему удавалось избежать всех этих напастей, оставалась еще одна: безжалостные охотники за головами, туземцы, для которых завладеть черепом врага было не только несомненным доказательством мужества, но и способом защитить свое племя, заручившись поддержкой сверхъестественных сил. Статус воина зависел от количества собранных им трофеев, которые к тому же помогали завоевать руку избранницы его сердца. Эмилио Сальгари описывал этот жутковатый обычай в одном из романов о Сандокане: «Живущие в глубине острова даяки – великие охотники за головами. Чтобы жениться, молодой воин должен подарить своей избраннице как минимум пару человеческих черепов».

Голова голландского офицера Джорджа Мюллера, захваченного в плен на берегу реки Капуас в 1825 году, стала одним из последних трофеев даяков. Мало-помалу они начали отказываться от этого обычая, чему во многом способствовала деятельность христианских миссионеров, пытавшихся убедить туземцев в том, что они выбрали не лучший способ разрешения споров. И все же по прошествии многих лет по не известной никому причине даяки снова взялись за старое. В 1997 году они подняли бунт против иммигрантов с яванского острова Мадура и обезглавили десяток человек. Индонезийское правительство смогло замирить враждующие стороны, и все затихло. Но четыре года спустя даяки решили закончить начатое и практически добились того, чего хотели. На дворе стоял 2001 год, мир переживал начало цифровой революции. Ожидалось, что она изменит очень многое. Оптимисты утверждали, что она изменит вообще все: покончит с невежеством и диктатурами, сделает знания доступными людям всего мира, поможет нам стать более терпимыми и свободными. И хотя причинам, по которым эти пророчества так и не воплотились в жизнь, можно посвятить отдельную книгу, увиденное мною на Борнео, куда я приехал освещать развернувшуюся на острове резню, как мне кажется, вполне отвечает на вопрос «почему»: человек просто не способен справиться со своими первородными инстинктами.

Ссоры между даяками и мадурцами подтолкнули коренное население острова к полному уничтожению новоприбывших. С мужчинами, женщинами и детьми поступили так же, как с первыми европейцами, пытавшимися установить контакт с речными племенами Борнео. Особенно дико эта кровавая оргия ненависти выглядела с учетом того, что происходила она на клочке суши, вполне интегрированном в цивилизованный мир. Даяки на протяжении уже довольно многих лет смотрели по спутниковому телевидению голливудские фильмы и носили футболки с логотипом «Манчестер Юнайтед». Вскоре после моего прибытия на остров, где только-только началась резня, я почувствовал, будто перенесся на машине времени на Борнео XVIII века. На подъездах к столице Центрального Калимантана Паланкарае я видел, как вдали поднимаются столбы черного дыма от горящих жилищ и общественных зданий. Целыми оставались только дома даяков, отмеченные красным бантом. Головы мадурцев плыли вниз по течению реки Сампит и торчали на кольях вдоль дорог. Воины даяков съедали сердца своих жертв, веря, что таким образом станут непобедимыми. Полиция разбежалась, не в силах усмирить восставших. Правительство было слишком далеко, в Джакарте, и занималось другими проблемами.

Охота за головами перенесла назад во времени целое поколение, знавшее об обычаях предков только из дедушкиных легенд, в которых подробно рассказывалось, как черепа жертв хранились в особой комнате, откуда по ночам доносились стоны духов. В центре Паланкараи я натолкнулся на группу молодых продолжателей старых традиций, о которых они слышали в детстве и которыми теперь оправдывали свои каннибальские пиршества.

– Мы хотим, чтобы все было, как раньше, до того, как они появились на острове, – твердил один из них, одетый как раз в футболку «Манчестер Юнайтед».

– Как раньше! – вторили ему остальные, потрясая мачете.

Любопытно, что даяки, которые гонялись за мадурцами, искренне полагая, что эти несчастные хуже зверей и заслуживают смерти, были невероятно любезны с немногочисленными иностранными журналистами, которые, как и я, приплыли на остров, чтобы рассказать миру о малоизвестном факте геноцида. Они принимали нас у себя дома, делились тем немногим, что у них было, и расстраивались, что мы заехали ненадолго. При попытке поговорить с ними я все время сталкивался с одним и тем же противоречием: они тосковали по туземной жизни, которой на самом деле не знали, и при этом не были готовы отказаться от плодов цивилизации, позволявших им глазеть на моделей в бикини на экране компьютера и лечить детей от малярии в больнице. И над всеми ними, словно туча над джунглями, довлела мрачная уверенность: «как раньше» уже не будет, при новом порядке несомненно лишь одно – они окажутся на стороне проигравших.

Конрадовского Борнео – одного из «затерянных, забытых богом и никому не известных уголков Земли» – больше нет; как бы ни сокрушались об этом даяки, сколько бы людей они ни убили – это ничего не изменит. Назад пути нет. Борнео, как и весь остальной мир, лишился ореола таинственности и был банально разграблен. Прогресс убил остров. Первые туристы, оказавшиеся на Борнео в пятидесятых годах прошлого века, на подлете видели бескрайний океан джунглей. Но, по мере того как росло население нашей планеты, а с ним и спрос на мебель – леса, возраст которых насчитывал свыше ста сорока миллионов лет, стали вырубать. И в этом даже нельзя винить белых колонизаторов и их жадность. Лицензии на заготовку леса выдавал своим друзьям генерал Сухарто, правивший Индонезией железной рукой с 1967 по 1988 год. Фермеры вырубали деревья, чтобы расчистить угодья под производство пальмового масла, добавляемого в добрую половину тех товаров, которые мы покупаем в супермаркете: шампунь, шоколад, мороженое, масло… Плантации росли, лес исчезал, привычные нам товары оставались невероятно дешевыми, и никто не задавался вопросом: как такое возможно? А ответ крылся в лесных пожарах, дым от которых каждый год накрывал Юго-Восточную Азию; после них освобождалось все больше и больше места для пальмовых плантаций. Улицы Сингапура, Джакарты и Бангкока выглядели так, будто там шли съемки фантастических триллеров. Люди брели по своим делам в масках, окутанные густым дымом. Автомобили ездили с включенным светом средь бела дня, больницы были забиты пациентами, страдающими от легочных заболеваний. Лишь в один – тяжелый – год пожары на Борнео уничтожили лес на площади, равной Нью-Йорку. И теперь, когда самолет заходит на посадку на остров и вы смотрите в окно, никакого зеленого океана девственных джунглей нет и в помине. Перед вашим взглядом предстают обширные коричневые проплешины, дороги, рассекающие джунгли, и гигантские столбы дыма, как если бы весь Борнео был усеян вулканами. Власти хотят, чтобы егеря, получающие пятьдесят долларов в месяц, рисковали жизнью, защищая джунгли от лесозаготовительных компаний, – а те нанимают незаконные вооруженные формирования с автоматами или просто подкупают военных, чтобы те делали за них всю грязную работу. Даякам тоже предлагают работать на лесопромышленников, заставляя их предавать свой мир за деньги. Как туземцы могут участвовать в уничтожении места, духи которого оберегают их? А так: другой-то работы, кроме уничтожения собственной земли, нет.

И многие в конце концов соглашаются.

К моменту, когда даяки подняли бунт против мадурцев, Борнео лишился половины своих лесов. Населяющие их племена оказались загнаны в угол, а последовавшая за вырубками засуха лишила их значительной части растительности, составлявшей основу рациона. Приезжая сюда раз за разом на протяжении десятилетия, я видел, как редеют джунгли, как царство бетона наступает на живую природу. Пока весь мир следил за Амазонкой, организовывал в ее защиту международные кампании и мобилизовал защитников, Борнео втихую грабили, не привлекая внимания СМИ и других ненужных свидетелей. Через несколько лет после той самой резни я снова приехал на остров и сплавился на каноэ по реке Рунган, что протекает через густые джунгли, не пропускающие солнечного света.

В глубине леса царил вечный сумрак. Меня сопровождали даяки, найти дорогу без которых было бы невозможно. Мы высадились на берег и пошли среди деревьев по следам Кармеле Льяно, молодой женщины-ветеринара из Бильбао, которая занималась на острове спасением орангутанов. Задача отчаянно сложная: за последние десятилетия исчезло порядка ста тысяч особей этих обезьян, а ареал обитания выживших постоянно сокращался. Мы зашли на их территорию в поисках Пони, самки орангутана, возвращенной Кармеле в естественную среду обитания тремя неделями ранее.

Когда мы наконец разыскали Пони, лицо Кармеле просветлело от радости. Обезьяна висела, зацепившись одной рукой за ветку дерева, и держала в другой какую-то еду. Это была десятилетняя самка, которую три года назад спасли из борделя в местечке Керенг-Панги в индонезийской провинции Центральный Калимантан. Обезьяну нашли прикованной к кровати, полностью обритой, с накрашенными губами и кольцами на пальцах. Работники лесозаготовительных компаний и плантаций для производства пальмового масла, которые заняли место лесов Борнео, выстраивались в очередь, чтобы помучить животное. Для того чтобы войти в село и вывезти животное в приют для орангутанов Ньяру-Ментенг, потребовалась поддержка тридцати шести солдат индонезийской армии.

– Люди не понимают, что эти животные чувствуют то же, что и мы, – посетовала Кармеле.

Даяки называют орангутанов «лесными людьми», и Кармеле полагает, что так оно и есть. Кстати, на лбу у испанки красуется шрам с тридцатью семью отметинами – след укуса одной из обезьян. На мой взгляд, отличное подтверждение того, что не так уж сильно мы с ними отличаемся друг от друга. Центр содержания орангутанов Ньяру-Ментенг, в котором работает Кармеле, основан бывшей проводницей датских авиалиний Лоне Дрешер-Нильсен. В нем содержатся около четырех сотен обезьян, за которыми наблюдают порядка ста смотрителей. Все они – даяки. Меня поразил этот удивительный контраст: в мой последний приезд на Борнео туземцы жаждали крови и ходили по деревням с мачете в руках, а здесь они выкармливали из бутылочки новорожденных орангутанов, обнимались с их матерями и сопровождали экологов в джунглях, которые знали как свои пять пальцев.

Встретившись с Пони, мы отправились обратно в лагерь. Когда наше каноэ пересекало Рунган, солнце незаметно закатилось за горизонт и мы внезапно перенеслись на страницы «Каприза Олмейера» Джозефа Конрада: «Луна украдкой всплыла над деревьями и во мгновение ока превратила реку в поток сверкающего серебра»[9].

Кармеле восхищенно вздохнула:

– Уже ради этого стоило приехать сюда!

В детстве Кармеле каждое лето уезжала в деревню к бабушке в Галисию и с тех самых пор всей душой полюбила животных. Она выучилась на ветеринара, но не собиралась всю жизнь вакцинировать кошек и собак. Подобно конрадовскому Олмейеру, отважная испанка решила последовать за мечтой и уехать в один из самых глухих уголков этой планеты. Но, в отличие от Олмейера, она не искала ни славы, ни богатства. Я безумно обрадовался, когда через пятнадцать лет после нашей встречи внезапно узнал, что Кармеле получила одну из самых значительных испанских премий в области науки. Все это время я ничего не слышал о ней, но, прочитав в новостях, что она остается на Борнео, совершенно этому не удивился. В ее взгляде, полном чистой и неугасимой любви к «людям леса», читалось, что она останется верна им и никогда их не бросит.

Пожалуй, именно этот контраст света и тьмы очаровал и вдохновил Конрада. Борнео – место, где можно встретить безжалостных головорезов и людей, спасающих животных, оказавшихся на грани вымирания, заезжих охотников за сокровищами и волонтеров вроде Кармеле, твердо нацеленных защитить лес от самого развитого и при этом самого бестолкового из всех приматов, Homo sapiens. Это один из немногих уголков нашей планеты, где противоречия человеческой природы обнажаются во всем их великолепии и убожестве. Что может быть лучше для писателя, чем затерянный и дикий остров, удаленность которого от цивилизации никогда не была препятствием для человеческих амбиций?

Первым портом, который посетили Элькано и Магеллан в 1521 году, когда был открыт Борнео, стал Бруней. Поначалу мореплавателей приняли там радушно, но весьма скоро радушие сменилось враждебностью. Причиной тому стали намерения испанцев. Рост испанского влияния на Филиппинах сопровождался распространением христианства, которое соперничало с исламом в борьбе за души местного языческого населения. В 1578 году Испания объявила войну султану и силами четырехсот испанцев, полутора тысяч филиппинцев и трехсот местных жителей захватила Бруней. На шестьдесят два дня султанат стал частью Испанской империи, после чего испанцы, для которых важнее была ситуация на Филиппинах, вывели свои войска. И хотя сделано это было добровольно и в одностороннем порядке, сегодня в школьных учебниках султаната в части, посвященной Кастильской войне, об этом эпизоде рассказывают как о великой национальной победе и свидетельстве отчаянного сопротивления иностранным захватчикам.

С этого момента начинается долгий закат Брунейского султаната и его империи, некогда простиравшейся по всей территории архипелага Сулу. В конце концов он превратился в британский протекторат и оставался колонией до 1984 года. Время показало, что испанцы допустили большую ошибку. В отличие от лесов, которые защищали даяки в романе Конрада, недра Брунея действительно скрывали сокровище. Черное золото. Много черного золота, спрос на которое в промышленно развитых странах, зависящих от нефти, был огромен. У Брунея черного золота оказалось достаточно, чтобы превратить королевскую семью этой небольшой страны, сравнимой по размеру с испанской провинцией Аликанте, в одну из богатейших в мире.

Нефтеразведка началась здесь в 1899 году и велась без особого успеха до 1929 года, когда весь мир охватил экономический кризис, долгосрочными последствиями которого стали подъем фашизма и война в Европе. Именно тогда British Malayan Petroleum Company удалось пробурить первые скважины, представлявшие коммерческий интерес. А уже с шестидесятых годов ХХ века Бруней, благодаря новым технологиям разведки и добычи нефти, пережил настоящий бум экспорта углеводородов. В результате королевская семья предложила своим подданным сделку, которая остается в силе до сегодняшнего дня: если те позволят монархам управлять национальным богатством и зарабатывать на нем, ни одному брунейцу никогда в жизни больше не придется работать. Обо всем позаботится государство.

Когда накануне миллениума мне довелось посетить Бруней, соглашение это уже терпело фиаско. Мой приезд совпал с днем рождения любимой дочери султана Хаджи Хассанала Болкиаха. Отец подарил дочери Boeing 747, чтобы та могла с комфортом летать с подружками за покупками в Нью-Йорк. Сам монарх пребывает на троне с 1968 года. Отец выбрал его наследником в обход двух братьев, Мохаммеда и Джеффри: у них обнаружили отклонения в умственном развитии. Злые языки объясняют это несчастье семейной традицией кровосмесительных браков. Джеффри отомстил младшему брату, без разрешения опустошив семейные счета и сбежав в Европу прогуливать украденное. Мохаммед смирился с решением отца и остался при брате, ставшем абсолютным монархом.

Империя, построенная султаном на нефтедоллары, раскинулась на весь мир; ей принадлежали яхты, особняки, международные корпорации, алмазы размером с мяч для гольфа, дворец, в котором тысяча семьсот восемьдесят восемь комнат, автопарк на две тысячи люксовых автомобилей и семнадцать частных самолетов. В отличие от своих предков «Великий султан», как он сам себя именовал, не собирался оставаться в тени. В девяностые годы прошлого века он часто красовался на обложках журналов, рассказывавших о его чудачествах. Хассанал тратил миллионы долларов на вечеринки с рок-звездами, уроки гольфа с Джеком Никлаусом и приватные встречи с супермоделями у себя во дворце. Некоторые из них позже даже подали на монарха в суд, обвинив султана в том, что он удерживал их насильно.

Все инвестиции султана, увлеченного приятным времяпрепровождением, оказались феерически неудачными. В какой-то момент неспособность Болкиахов управлять своим капиталом стала угрожать благосостоянию всего Брунея, и в султанат пригласили иностранных финансовых советников, чтобы те попытались навести порядок. Советники сообщили королевской семье, что даже самое большое состояние быстро закончится, если транжирить его направо и налево. Сделка с подданными оказалась под угрозой, а вместе с ней и королевский трон и головы августейшей семьи. Королевская власть не оспаривалась только благодаря тому, что всем жителям Брунея полагались обязательные выплаты, освобождение от налогов и подарки, позволявшие им чувствовать себя не чужими на этом празднике жизни. Султан построил для них самый большой в мире парк развлечений в местечке Джерудонг в получасе езды от столицы. И хотя я попал туда уже взрослым, надо сказать, в этом месте мне удалось на время вернуться в детство.

Я поехал в парк с Кармен, чтобы компенсировать ей упущенный медовый месяц. За несколько месяцев до того, в наш настоящий медовый месяц, мне пришлось бросить ее на Бали и уехать в соседний Восточный Тимор, чтобы сделать серию репортажей о вспыхнувшей там войне. Желая искупить свою вину, я пообещал Кармен, что весь следующий год буду брать ее в свои поездки. «Как насчет медового месяца длиною в год?» – предложил я. Первой моей командировкой стал Бруней. Вот так мы вдвоем оказались в парке аттракционов. На входе нас ожидали электрические гольф-кары с водителем. Когда я спросил своего шофера Асмана, где же касса, чтобы заплатить за билет, он только пожал плечами. Все, разумеется, было бесплатно.

– Султан очень добр и всегда заботится о нас, – ответил он мне.

Парк аттракционов был пуст. Можно было всласть наесться сахарной ваты и накататься на американских горках. Стоило выйти из вагончика, и вы оказывались первым в очереди на следующий заезд: кроме нас с Кармен, никого не было.

Бруней производил впечатление сказочного места, но достаточно было окунуться в жизнь бедных районов, поскрести чуть-чуть внешний лоск, и место это поворачивалось к вам несколько менее приглядной стороной. Пока монарх спускал богатство страны на свои прихоти, начался экономический кризис, вызванный падением цен на нефть и неумелым управлением бюджетом; появились первые бедные. Королевская семья умудрялась тратить больше нефтедолларов, чем попадало в казну. Государственная администрация выглядела злой пародией на реальность: сотни чиновников умели разве что перекладывать бумагу из принтера в ксерокс, не слишком задумываясь зачем. Все решения откладывались до того момента, когда руководитель государства, одновременно исполнявший функции монарха, премьер-министра, министра обороны и министра финансов, соизволит улучить минутку, чтобы отвлечься от своих развлечений и заняться делами.

Лодочник из Бандар-Сери-Бегавана по имени Камбли отвез меня в район, построенный султаном для бедных. Я оказался в крошечной Восточной Венеции: сотни домов, небольших вилл, нависали над бухтой. Здесь же располагались магазины, школы и мечети. Издалека картина эта напоминала, надо полагать, то, что увидели испанские конкистадоры, напавшие на Бруней в 1521 году. Мой морской таксист жил в одном из этих домиков над водой со своей женой Росни и десятью детьми. На стене его гостиной, заставленной самой современной бытовой техникой, висели портреты султана и его жен, а также документ, свидетельствующий, что этот дом подарен хозяину Великим султаном. Самым великим. Величайшим. После шестидесяти Камбли полагалась пенсия до конца его дней, часть той самой неписаной сделки властей с подданными, в рамках которой он лишился права на протест. Относительно легкая и беззаботная жизнь с полностью обеспеченными базовыми потребностями – в обмен на человеческое достоинство. Впрочем, альтернативой такой сделке была тюрьма, так что спорить было особо не о чем. У моего лодочника были разумные сомнения относительно того, стоит ли жаловаться на жизнь иностранному журналисту. Он ограничился тем, что посетовал: дожить до конца месяца не всегда легко. Но ни разу не упомянул султана, лишь дипломатично отметив, что «раньше, пожалуй, дела шли получше».

Вечером я отправился повидаться с единственным человеком в стране, который похож был на того, кто готов нарушить общественный контракт. Редакция местной газеты Borneo Bulletin была укомплектована не слишком современными компьютерами и обставлена в стиле семидесятых. Директор газеты Игнатиус Стивен рассказал мне, что очень озабочен будущим страны. Ряд экспертов прогнозировал истощение месторождений нефти Брунея в течение нескольких десятилетий. Соответственно, давая свои обещания, монарх заведомо не мог, в долгосрочной перспективе, гарантировать их исполнение, но люди все равно вели себя так, будто все блага вечны. Стивен был единственным журналистом страны, который в 1962 году писал о народном восстании против султана. Этот человек выглядел для власти опасным, потому что, похоже, не страшился последствий своих слов. Его боялись министры, боялась элита. Читатели и простые люди обожали его. Фраза «спросите у Игнатиуса» стала чем-то вроде мема, расхожим ответом на вопросы о том, что, черт возьми, творится в стране или что на самом деле происходит во дворце. Я спросил его о ситуации в султанате, ожидая услышать в ответ сдержанную и дипломатичную журналистскую критику, но Игнатиус не стеснялся в выражениях:

– У правительства больше нет денег, страна разорена и держится на плаву только благодаря нефти, причем никто не знает, на сколько этой нефти хватит. Понятия не имею, что мы будем делать, когда она закончится. Работать мы разучились. Привыкли жить на всем готовом.

Начиная с этого момента – если мне нужно было узнать что-нибудь о Брунее – я звонил Игнатиусу. Несколько лет спустя, в 2011 году, я получил сообщение о его смерти. Это был печальный день для султаната. Скончался единственный гражданин этой страны, не боявшийся говорить Великому султану правду. Впрочем, султан Брунея постарел, и шумные праздники во дворце Нурул Иман сошли на нет. Властвуя на протяжении более чем полувека, монарх подрастерял свою былую энергичность, стал приверженцем ислама фундаменталистского толка и исчез со страниц желтой прессы. Международные корпорации продолжили выкачивать из султаната нефть и газ, обеспечивая королевскую семью достаточными средствами, чтобы прокормить еще тысячу поколений Болкиахов. С чего бы компаниям, торгующим на нью-йоркской бирже, волноваться по поводу того, что коррумпированный монарх делает с этими деньгами? Современный колониализм, замаскированный эвфемизмами и политкорректностью и пополнивший свои ряды новыми игроками, расчетлив и дипломатичен. Никто больше не посылает флотов, чтобы захватывать порты и вторгаться в чужие земли. Не вырезает коренного населения там, где оно еще осталось. Гораздо проще сговориться у него за спиной с местными тиранами. Поставить им оружие. Дать им право голоса в ООН, словно этот голос им зачем-то нужен. В конкурентную борьбу за ресурсы слабых стран сегодня включились новые игроки во главе с Китаем. Пекинские чиновники выискивают проблемные страны, заключают с ними кабальные договоры и получают право на разработку буквально всех ресурсов, от вырубки лесов до угледобычи, не говоря уже о контроле над финансовой системой. После них остаются только долги и стагнация. Они научились этому у нас, у цивилизованного Запада, пытаясь адаптироваться к веяниям времени, и теперь практикуют свой шелковый колониализм.

Джозеф Конрад впервые попал на Борнео на пароходе «Видар» через три века после Магеллана и Ко. В то время остров все еще оставался практически неизведанным. Огромный кусок суши размером с две Германии, омываемый водами четырех морей и двух проливов, продолжал хранить свои тайны, вызывая у путешественников безотчетный страх. Эта земля производила впечатление совсем уж богом забытой, так что никакие другие авторы не сочли ее достойным источником вдохновения для своих романов. Когда Конрад опубликовал «Каприз Олмейера», выбранное писателем место действия книги не нашло понимания среди критиков. В одном из многочисленных разгромных отзывов на роман, опубликованном в еженедельной газете Nation, было указано, что места такого рода хороши, «чтобы изучать обезьян, а не людей». Но польский писатель нашел здесь все, что ему было нужно: раджей и вождей, недовольных засильем белых людей («Ими кишат все моря и все земли, их слишком много», – сетует местный владыка в романе), арабских торговцев, голландских офицеров, британских негоциантов и авантюристов вроде Вильяма Чарльза Олмейера (Olmeijer), реального человека, послужившего прототипом для литературного персонажа. На момент знакомства с автором, произошедшего в Берау в 1888 году, голландец по крови и уроженец Сурабаи Олмейер был преуспевающим торговцем каучуком.

«Если бы не тесное знакомство с Олмейером, – написал позже Конрад, назвавший своего главного героя похожим именем (Almayer), – скорее всего, я бы не отправил издательству ни строчки».

Конрад превратил успешного и влиятельного человека, женатого мужчину, отца одиннадцати детей, в неудачника, которому остается лишь прозябать в окружении европейского колониального великолепия. Поражения говорят о человеке больше, чем победы. В них больше и литературы, и правды. Поэтому все усилия конрадовского Олмейера добиться своих целей раз за разом разбиваются о суровую реальность, семейная жизнь разваливается, а проект, который стал бы главным делом его жизни, заканчивается пшиком. Золото не дается ему в руки. Местный раджа и его подданные мирятся с присутствием белого человека лишь в надежде на то, что он знает, где спрятано сокровище. Без него он никто. Конрад подробно описывает неприязнь и одновременно покорность, которая свойственна местным царькам по отношению к чужакам. Сознавая свое бессилие перед чужой властью, они торгуют с пришлыми и подстраиваются под новых хозяев мира, но при этом всегда готовы на предательство. Как можно ждать искренности и верности в отношениях, построенных на подчинении? Местная знать осторожна: история научила их, что те, кто восстает против колониальной власти раньше времени, подобно султану Брунея, дорого расплачиваются за это. А Олмейер живет в плену фантазий. Не сумев избежать судьбы неудачника, он вынужден смотреть, как из его рук уплывают и столь желанное золото, и столь любимая им дочь Найна. Его планы отправиться в экспедицию за сокровищем в земли даяков так и не претворились в жизнь. Хитрые китайские и малайские торговцы коварно обманули его. Он чувствует себя преданным Найной, оказавшейся между двумя мирами: малайки-матери и европейца-отца, Востока и Запада, мира чистых намерений и мира «увертливого лицемерия, вежливой маскировки и добродетельного притворства тех белых людей, с которыми она имела несчастье столкнуться»[10]. Когда Найна делает выбор в пользу первого из этих миров и решает сбежать со своим малайским возлюбленным, мечты Олмейера рушатся окончательно – но он все еще не признает, что им не суждено было сбыться никогда: «Слышишь? Все это уже было близко, совсем близко, почти в руках у меня…»[11] – говорит он Найне.

Последние свои дни несчастный торговец, ставший жертвой переменчивого мира, собственной жажды наживы и циничных представлений о жизненном успехе, а также роковой неспособности понять Восток, проводит в опиумном дурмане. И даже старый друг не может вырвать его из тоскливого прозябания. Олмейер сжигает дело всей своей жизни – контору, выстроенную на берегу реки, – и смотрит, как пламя пожирает здание, превращая надежды на славу и богатство в пепел. «С течением времени почерневшее место, где стоял старый дом, поросло травой, и ничто больше не напоминало о старом жилище, с которым связаны были молодые грезы, его безумная мечта о блестящей будущности, его пробуждение и его отчаяние»[12].

Таков оказался финал для главного героя, но сам Джозеф Конрад надеялся, что финал его жизни окажется иным. Проведя пятнадцать лет в походах по морям и океанам и сделав последнюю остановку в Австралии, он окончательно сходит на берег в Англии и дописывает свой первый роман. И хотя нигде больше Конрад не может обрести того спокойствия, которое дарила ему палуба корабля посреди волн, ему, в отличие от Олмейера, удается вовремя ускользнуть от соблазнительных мороков и начать новую жизнь писателя. «Я думал, что это были приключения, но на самом деле это и была жизнь», – пишет он о пережитом. Места, люди и истории, с которыми он познакомился за время своих путешествий, превратились в романы. Писал их Конрад мучительно медленно, постоянно прерываясь и останавливаясь из-за подорванного здоровья. И лишь выкованный морем железный характер позволял ему продолжать упорно продвигаться вперед – абзац за абзацем. Ему казалось, что в морском и писательском делах много общего: оба занятия требовали упорства, самодисциплины, привычки к одиночеству и отваги, достаточной, чтобы не убояться бурных противоречий человеческой натуры. Любой, кто подвергал себя сладостной пытке книгописательства, знает, что больше всего это похоже на одинокое плавание в открытом море – наполненное страхом никогда не увидеть суши.

Дочитывая книгу, полностью изменившую жизнь Конрада, я вспомнил о встрече Моэма и Гросли во Вьетнаме. И задумался: сколько же таких Олмейеров довелось мне повидать за годы своих странствий по Азии? В Бангкоке и Бомбее, на Минданао и Бали. Мужчин и, несколько реже, женщин, прельстившихся Востоком, да так и не нашедших того, что манило их. С чего бы моей судьбе быть не такой, как у них? Что, если никакой тайны Востока нет и в помине? Что, если она живет лишь в фантазиях тех, кто, как и я, погнался за колеблющейся тенью, экзотическим силуэтом? И можно ли постигнуть эту тайну иначе, кроме как в галлюцинациях?

3. Редьярд Киплинг. Индия

Основатели Пакистана хорошо знали, какой они хотят видеть свою страну, и потому нарекли ее «Землей чистых». Но если вам в принципе не больно-то верится в чистоту отдельных людей, целых государств, да и в свою собственную, то, по правде сказать, сложно не ощутить некоторый скепсис, оказываясь там, где с порога громогласно заявляют о своей непорочности. Возможно поэтому, всякий раз, когда мне выпадал случай посетить Пакистан, я не испытывал особого восторга. Впрочем, и поводы у меня всегда были не радостные. И ведь не то чтобы я гонялся за дурными новостями – скорее уж, они за мной. Война. Землетрясение в Кашмире. Взрыв в исламабадском отеле Marriott, где я останавливался за несколько дней до трагедии. Разъяренные джихадисты, поджигающие школы для девочек, чтобы не дать им вырасти свободными женщинами и хозяйками собственной судьбы. Очередное громкое политическое убийство.

В декабре 2007 года, когда я представлял в Сантандере свою первую книгу «Дети муссона» (Hijos del monzón), мне позвонили из издательства и сообщили об убийстве Беназир Бхутто – женщины светских взглядов, отработавшей два срока на посту премьер-министра Пакистана и теперь снова ввязавшейся в очередную предвыборную гонку. Она давно стала объектом ненависти как исламистов, так и военных – и у нее практически не было шансов избежать проклятия клана Бхутто. Ее отца Зульфикара Али Бхутто, четвертого президента Пакистана, свергли в результате государственного переворота и посадили в тюрьму, где он написал мемуары с пророческим названием «Если меня убьют». Он был человеком упрямым и не скрывал этого в своем литературном завещании: «Я сделан из дерева, которое плохо горит». Узурпировавший власть диктатор Мухаммед Зия-уль-Хак предложил низверженному лидеру отправиться в ссылку и сохранить жизнь в обмен на обещание в течение десяти лет не участвовать в политической жизни. Бхутто ответил отказом, и 4 апреля 1979 года его повесили, позволив перед этим побриться и привести себя в порядок. Кладбища переполнены могилами тех, кто не ведал страха – или обнаружил способ сделать так, чтобы он не управлял их жизнями.

Узнав об убийстве Беназир Бхутто, я тут же вылетел из Сантандера в Мадрид, оттуда – в Лондон, затем в Дубай и, наконец, добрался до Исламабада. Я хотел успеть застать похороны и увидеть реакцию людей на улицах. Мы, репортеры, – идеальные клиенты для турагентств: бронируем гостиницы, из которых съехали все постояльцы, и берем билеты на самолет туда, откуда остальные пытаются сбежать. В аэропорту меня встретил Билал, помогавший мне в ходе моих поездок в Пакистан в качестве водителя и переводчика. Он был сильно расстроен, потому что возлагал на Беназир Бхутто большие надежды, несмотря на то что в ее адрес постоянно раздавались обвинения в коррупции. Не без горечи мы пошутили, что однажды я все же приеду сюда не по очередному печальному поводу, а чтобы написать историю со счастливым концом.

– Иншалла, – пробормотал Билал. – Иншалла.

Несколько лет спустя мне представилась такая возможность.

Я возвращался из Афганистана, где освещал военные действия и навещал испанский гарнизон, дислоцировавшийся в Герате. Мой обратный рейс из Исламабада задерживался на несколько дней. Билал предложил мне съездить с ним в его родной Лахор, чтобы познакомиться с «другим Пакистаном». Мой гид был веселым молодым пенджабцем, на дух не переносившим лицемерных мулл и генералов за то, что те с утра до вечера читают проповеди о благочестии, а сами вечером достают из тайника виски и предаются увеселениям с девицами, которых у них куда больше, чем разрешенные Кораном четыре жены. Добродетельность в Пакистане – удел бедных.

– Лахор – единственное место, где можно быть свободным, – заявил Билал. И затем добавил: – По крайней мере иногда.

Увидеть другой Пакистан, не столь «чистый»? Предложение, от которого невозможно отказаться.

На следующий день Билал появился в моем отеле с двумя друзьями. Их план, о котором я догадался несколько позже, заключался в том, чтобы весело провести втроем выходные в Лахоре за счет иностранного журналиста. Впрочем, это показалось мне справедливой ценой за то, чтобы мне раскрыли секреты города, вечно, по словам Редьярда Киплинга, погруженного в «азиатскую суету, среди которой, если иметь терпение, можно получить все, что нужно нетребовательному человеку»[13].

По пакистанским меркам дорога из Исламабада в Лахор оказалась весьма приличной: две полосы и не слишком много поворотов. Впрочем, поездка в любом случае обещала быть интересной – скучать на пакистанских шоссе не приходится. Во-первых, местные водители в принципе не способны удерживать автомобиль на своей полосе движения, что добавляет немало острых ощущений. Во-вторых, помимо собственно машин, на дороге то и дело обнаруживается что-то неожиданное: то корова, то праведный паломник. Я уже не говорю о том, какой прилив адреналина ощущаешь в момент, когда твой автомобиль пытается обогнать грузовик, – это в чистом виде фильм «Безумный Макс». Пакистанские грузовики невероятно тяжеловесны и медлительны. Возможно, их делают такими нарочно, чтобы остальные могли хорошенько рассмотреть эти произведения искусства. Это настоящие музеи на колесах, украшенные цветами, аэрографией и росписями, изображениями животных, картинами религиозного характера, портретами пакистанских политиков и звезд Лолливуда – лахорской киномекки, представляющей собой редуцированную версию индийского Болливуда. Тамошние актеры тоже кто во что горазд демонстрируют свои эмоции, любят чувственные народные танцы, поют такие же привязчивые песни и поражают зрителей феноменальной синхронностью движений – подобной могут похвастать разве что северокорейские роботоподобные военные.

Пакистанские грузовики как своего рода произведения искусства десятилетиями оставались не замеченными мировой общественностью, но в какой-то момент их все же открыли для себя искусствоведы – и начали организовывать целые выставки в Европе и США. Работы таких художников, как Хайдер Али, экспонировались даже в Смитсоновском музее. Так что моя поездка в Лахор имела двойную цель: познакомиться с новым местом и расширить свой культурный багаж. Плюс малость пощекотать себе нервы во время сумасшедших обгонов в исполнении Билала. Вообще, на пакистанских дорогах больше настоящего искусства, чем в современных галереях, где уборщицы – к священному ужасу художников и критиков, которые видят в авангардистских произведениях что-то, что ускользает от нас, простых смертных, – нередко путают стоящие баснословных денег шедевры с банальным мусором.

По пути мои провожатые в очередной раз поведали, что даже исламистам не удалось покончить с лахорским оазисом разврата. Лахор не только приютил у себя киноиндустрию Пакистана, но и сделался тихой гаванью для местной элиты, понастроившей в городе особняков, чтобы втайне устраивать там вечеринки с алкоголем. «Слушайте-ка, – заметил я. – Но ведь подобные места есть и в Карачи, и в Исламабаде». И действительно, в этих городах открываются китайские увеселительные заведения с непроизносимыми названиями, появляются парки, где, по словам Билала, гуляют «самые легкодоступные для поцелуев женщины страны». Впрочем, мой пакистанский друг всегда говорил, что там шансов добиться взаимности крайне мало. «А вот в Лахоре ты, по крайней мере, можешь хотя бы помечтать о такой возможности».

Мы прибыли в Лахор незадолго до заката. Город утопал в солнечных лучах, которые золотили величественные древние мечети, способные настроить на возвышенный лад самого закоренелого атеиста. Мы увидели форты – многажды разрушенные и заново отстроенные памятники своим защитникам и свидетельства того, что историю пишут победители. Шумные базарные площади буквально кишели людьми, и, хотя каждый из них несомненно знал, куда именно направляется, издалека все это казалось беспорядочным броуновским движением.

Мы поехали к Билалу, в простенький одноэтажный домик, практически без какой-либо мебели и декора, зато весь выстланный коврами. Поужинали желтым далом с рисом и курицей. Кто-то достал запретное ледяное пиво, показавшееся гораздо вкуснее обычного. Если бы какому-нибудь преподавателю нужно было заинтересовать своих молодых студентов историей Пакистана, он мог бы рассказать о ней через историю потребления алкоголя, уровень терпимости к которому менялся в зависимости от того, кто управлял страной. Высшее руководство, пришедшее к власти после отделения от Индии в 1947 году, было в этом отношении довольно мягким, однако последующий рост исламизма способствовал ужесточению взглядов. Любопытно, что в семидесятых годах отец Беназир Бхутто в попытке бросить кость муллам, делавшим его жизнь невыносимой, запретил мусульманам употреблять алкоголь под угрозой наказания, восьмидесяти ударов плетью. Но ни закон, ни угроза смерти от отравления алкоголем кустарного приготовления – а такое случается нередко и по сей день – не заставили пакистанцев отказаться от выпивки. В крупных городах страны процветают детокс-клиники, не рекламирующие, впрочем, своей деятельности и маскирующиеся под клиники похудения. Представители власти тоже любят и умеют заложить за воротник. Вторая жена Имрана Хана, профессионального игрока в крикет, ставшего премьер-министром, писала в мемуарах, что ее бывший супруг не брезговал употреблять все, что попадалось под руку, – от виски до кокаина. Незадолго до прихода Хана к власти в 2018 году я брал у него интервью и обратил внимание, как резко, буквально на сто восемьдесят градусов, изменился его имидж ведущего разгульный образ жизни плейбоя, который оказался крайне неуместным для его избирательной компании. Исчезли очки Ray-Ban, джинсы сменились традиционным шальвар-камизом – упаднический западный образ жизни остался в прошлом. Хан сделал все, чтобы заручиться поддержкой консервативного электората. Слушая его, я все время ждал, что в какой-то момент он откроет ящик своего письменного стола и достанет оттуда бутылку бренди. Так делали практически все генералы, снисходившие до интервью иностранным журналистам. Дескать, «не будем отказываться от старых привычек». Но вместо этого он завел разговор о загнивающем Западе, гнете колониализма, пороках культуры разврата и лицемерии, ставшем бичом современной политики. «Ага, вот и официальная позиция», – подумалось мне тогда.

Когда мои спутники благодаря алкоголю пришли в наилучшее расположение духа, мы, уже в темноте, направились в сторону Старого города и углубились в район Алмазного рынка, или Хира Манди. Пройдя следом за Билалом по темной улице, мы очутились у здания, которое, казалось, вот-вот развалится на куски. Стоявший на входе человек выдал нам по цветочному браслету и велел подниматься по винтовой лестнице. Оказавшись наверху, мы позвонили в дверь, и нам открыла женщина в цветастом сари. В ушах ее красовались длинные сережки, на шее висели разноцветные бусы. Мы последовали за ней по коридору – я уже начал привыкать к тому, что меня все время ведут куда-то, – и вошли в комнату, где на полу, скрестив ноги, сидели и ждали чего-то несколько мужчин. Мы молча уселись на свободном месте. Через какое-то время появилась девушка с длинными, до пояса, волосами и серьгой в носу, облаченная в вышитые блестками шальвары. В руках у нее был большой кассетный магнитофон Sony восьмидесятых годов. Она поставила его на тумбочку, нажала “Play” и принялась раскачиваться под пенджабскую музыку, поворачиваясь вокруг своей оси и танцуя между гостями. Мужчины оживились и принялись хлопать в ладоши, подбрасывая в воздух лепестки цветов. Девушка отвечала им соблазнительными взглядами, направленными на всех одновременно и ни на кого конкретно. Это искусство в Хира Манди передается из поколения в поколение. Происходившее действительно сильно отличалось от того, что я видел на «Земле чистых» ранее. Однажды, будучи в Исламабаде в ожидании начала военных действий против Афганистана после терактов 11 сентября в США, я наведался в одно китайское заведение, также позволявшее себе нарушать правила; впрочем, век его был недолог. Под давлением властей закрылись и клуб ООН, и несколько борделей с русскими проститутками. Но «квартал красных фонарей» Лахора оставался открытым наперекор всему. Казалось, существовало некое секретное соглашение, которое окутало его пеленой двусмысленностей – и уберегло от всех запретов.

Рассказывают, что император Акбар Великий нашел свою любимую наложницу Анаркали – «Цветок граната» – среди танцовщиц Хира Манди. Их отношениям настал конец, когда падишах проведал, что его возлюбленная тайком встречается с его сыном Джахангиром. В наказание за неверность Анаркали замуровали заживо в дворцовой стене, а сына Акбар лишил наследства, однако тот организовал мятеж, чтобы завладеть троном, и в 1605 году занял его. Одним из первых приказов, отданных новым императором, было построить для его возлюбленной утопающую в зеленых садах золотую гробницу.

У этой легенды множество версий, и ни одна из них не вызывает доверия у историков. Но именно благодаря ей распространилось народное поверье, будто бы самых прекрасных женщин в этой части света можно найти на Алмазном рынке. Из поколения в поколение здешние матери обучают дочерей музыке, танцам и искусству обольщения. Из поколения в поколение мужчины – и принцы, и простолюдины – погружаются в этот таинственный мир разврата в поисках любви, секса и развлечений. Могольских принцев сменили британские офицеры, англичан – пакистанские генералы и богатые дельцы. Сегодня сюда может прийти любой, у кого есть за душой хотя бы двадцать лишних долларов.

В далеком прошлом остались те времена, когда девушки из Хира Манди славились как певицы и танцовщицы, а продюсеры часами просиживали на шелковых подушках, пытаясь не проглядеть следующую звезду Лолливуда. Теперь в здешних залах снуют арабские брачные агенты, пакистанские бизнесмены и секс-туристы из других пакистанских регионов. Немногие оставшиеся танцевальные дома – котхи – не закрывают благодаря неопределенности их статуса: что это – театр или бордель? Тут танцуют или знакомятся с мужчинами? Дань ли это традиции или площадка для предоставления услуг? И это – все, что осталось от Хира Манди; не слишком-то тщательно сберегаемый от чужих глаз секрет Лахора.

В комнатке рядом с залом ожидания для мужчин мать готовит танцовщицу Надю к выступлению. Хотя в Пакистане родители всегда мечтают о мальчике, рождение Нади стало для семьи радостной новостью, гарантией того, что традиция не прервется и семейный бизнес проживет еще одно поколение. С девяти лет девочку учили пению, танцу и мастерству обольстительного взгляда. Ее держали отдельно от мужчин семьи и возможных претендентов на руку, чтобы те не осквернили чистоты девушки, которой предстояло вырвать из объятий нищеты весь клан. Никто не спрашивал Надю, кем она хочет стать – очередной южноазиатской гейшей, школьной учительницей или врачом. Если она и мечтала о чем-то еще, кроме того, чтобы развлекать с утра до ночи незнакомых мужчин, среди которых легко могли оказаться ее отец или дед, – никого, кроме нее, это не волновало. Когда Надя в первый раз, в возрасте четырнадцати лет, станцевала перед мужчинами, к концу выступления началась драка за право обладать ею. В ту ночь девушка лишилась девственности. Она рассказала мне об этом в крошечной комнатушке без окон, служившей ей гримеркой:

– Мать отдала меня мужчине, предложившему больше денег. Я не возражала, для меня было честью, что меня выбрали.

Мать, расчесывающая и гримирующая дочь, будто та – кукла, кивает:

– Я научила ее всему, что ей нужно знать, так же, как моя мать научила меня, а моя бабушка – мою мать.

Перед выходом на сцену Надя получила стандартный набор советов. Ее мать провела в Хира Манди достаточно времени, чтобы увидеть, как разбиваются сердца девушек, поверивших, что им удастся выбраться из этого места, утонув в объятиях какого-нибудь богатого красавчика. «Всегда будь любезна с клиентами. Если мужчина хочет взять тебя за руку, не сопротивляйся. Но самое главное, никогда ни в кого не влюбляйся. Ни один пакистанский мужчина не женится на девушке с Алмазного рынка».

Ни один – если только это не Акбар Великий, разумеется.

Сбой в системе «Земли чистых» – вот что такое Лахор. Этот город, расположенный на берегу реки Рави, на протяжении веков был колыбелью поэтов, художников, мыслителей и привыкших к вольным нравам странников. Его повелители, начиная с султана Махмуда в XI веке и заканчивая моголами, всегда стремились держать это место открытым для всего нового и смотрели на человеческие слабости сквозь пальцы. Хроники того времени рассказывают, как трубадуры читали стихи на улицах под аплодисменты толпы и звон монет. Художники со всего Востока искали здесь вдохновения и пропитания. Лахор стал последним крупным индийским городом, завоеванным Британской империей – откуда хлынул бесконечный поток авантюристов, чиновников, искателей красивой жизни, предпринимателей, наемников и интеллектуалов.

Одним из тех, кто решил поселиться в этом городе, был Джон Локвуд Киплинг, человек в высшей степени образованный, скульптор и британский служащий; он успел поработать преподавателем в Бомбее, а в Лахор переехал, чтобы руководить здешним музеем. В 1882 году к отцу присоединился его сын Редьярд (1865–1936), впоследствии самый молодой из нобелевских лауреатов за всю историю премии. Редьярд родился в Бомбее, но в возрасте шести лет его отправили в частный пансион в Англии, а оттуда перевели в училище для детей госслужащих в Девоншире. И только потом он смог воссоединиться со своей семьей в Лахоре. На тот момент молодому Киплингу было шестнадцать. Сразу же по прибытии он устроился помощником директора местной The Civil and Military Gazette, которой руководил Стивен Уиллер. Газета выходила шесть дней в неделю круглый год, за исключением рождественских и пасхальных праздников. И именно в этой маленькой редакции, взвалив на себя неподъемные по меркам своего возраста обязанности, Киплинг сформировался как писатель и приобрел известность как хроникер – еще до того, как принялся колесить по всей Индии в качестве корреспондента.

Молодой репортер переносил своих читателей в атмосферу модных клубов, загородных вилл, садов и полей для игры в поло, где проводили свой досуг сыны империи, – но не останавливался на описаниях богатства и роскоши, а исследовал и другую сторону медали: грязь, хаос и дурные запахи Старого города, в котором ютилось местное население. В те дни врачи не рекомендовали выходить за ворота Дели, где начинался Старый город, – предупреждая о риске заразиться опасными заболеваниями. Имперская полиция снимала с себя ответственность за все, что могло произойти с теми, кто отваживался пересечь эту границу между двумя существовавшими одновременно и при этом совершенно отдельными друг от друга мирами. Запретный плод: что может быть притягательнее для столь непохожего на других юноши, душными, бессонными лахорскими ночами томящегося жаждой приключений? И вот как-то летом, уже прожив в городе несколько лет, он воспользовался тем, что его соотечественники отправились в горы в поисках прохлады, и решил углубиться в неизвестный для него Лахор. Он еще не знал, что возврата к прежней жизни для него не будет. Его ослепили ночная жизнь, многолюдье, бурлящие толпы на рыночных площадях, вечное отчаяние, царящее в опиумных курильнях, адреналин игорных домов и бесстыдство Алмазного рынка с его продажными женщинами, готовыми исполнить любые желания. И тот самый Киплинг, который впоследствии напишет знаменитые книги для детей, включая «Книгу джунглей», погружается в восточный мир декадентства, мир бесконечных возможностей, контрастов и цветов, совсем не похожий на тот колониальный пузырь, в котором он существовал до тех пор. Одержимый страстью рассказать миру о своем удивительном опыте, он выплескивает впечатления на страницах газеты, которую называет своей «любовницей»; именно там он начинает демонстрировать столь присущее ему впоследствии безрассудство: «Если как следует исследовать наш город от Таксали до ворот Дели и от борцовской арены до Бадами Баг, материала хватит на целую кучу романов, по сравнению с которыми “Город солнечного света”[14] будет как вода после вина».

Молодость, бунтарство и любопытство Киплинга, помноженные на очарование Азии, которую сам автор описывал как место, где «Десять заповедей – сказки, и кто жаждет – пьет до дна»[15], уводят юношу на темную сторону. Он экспериментирует с опиумом и делится своими переживаниями на страницах короткого рассказа «Ворота ста печалей», повествующего о посещении автором опиумной курильни близ мечети Вазир Хана.

Хотелось бы мне умереть так, как умерла торговка – на чистой, прохладной циновке, с трубкой в зубах. Когда почувствую, что пришла пора, я попрошу Цин-Лина дать мне то и другое, а он за это может получать мои шестьдесят рупий один месяц за другим, сколько его душе угодно. Тогда я улягусь спокойно и уютно и буду смотреть, как черные и красные драконы сойдутся в последней великой битве; потом…

Ну да это неважно. Ничто не представляется мне особенно важным, хотелось бы только, чтобы Цин-Лин не подмешивал отрубей[16].

Великий писатель, к которому слава пришла, когда ему не было и девятнадцати, неутомимо бросается на поиски новых сенсаций. У него есть преимущество перед многими европейцами, побывавшими в этих местах до и после него. Он нашел место, где все то, что в Европе запрещено как морально неприемлемое, может стать реальностью – благодаря удаленности от цивилизации и отговорке «ну это же Восток». Киплинг потерялся в восточной ночи, подобно многим другим европейцам и американцам на просторах от Сайгона до Улан-Батора, от Паттайи до Манилы. Бангкокские компании, занимающиеся международными переездами, предлагают женам новоприбывших иностранцев консультационные услуги, рассказывая о соблазнах, которые поджидают их мужей, и том, как с ними бороться. В отношении женщин ничего подобного не предлагается: считается, что жена экспата не более чем верный спутник своего супруга, приехавшего на Восток по работе. В Африке и на Карибах есть некоторые возможности секс-туризма для западных женщин. Азия же остается чисто мужским клубом. В моем апарт-отеле в Бангкоке на проспекте Сукхумвит разводы среди новоприбывших были абсолютной нормой. Поддавшись соблазнам ночной тайской жизни, банкиры, финансисты и прочие специалисты быстро обзаводились девушками в два раза моложе себя – и расставались с супругами.

К увлечению Киплинга наркотиками добавляются ночные похождения. Пристрастившись к проституткам Лахора, он в какой-то момент признается одному своему другу, что отказаться от новой жизни для него так же тяжело, как отречься от писательства. Киплинг экспериментирует, чтобы писать. Пишет, чтобы экспериментировать. Дарит потомкам определение проституции, которое позже разойдется по всему миру и станет излюбленным клише для журналистов: «Самая древняя профессия в мире».

В Лахоре Редьярд научился пользоваться лучшими проявлениями жизни у двух миров, Востока и Запада, Индии самобытной и Индии колониальной, общества неписаных правил и общества, где царит разврат. В одной своей статье Киплинг пишет хронику партии в поло, в другой – рассказывает о курильщиках опиума. Он высмеивает жизнь своих соотечественников в колониях – и тут же безоговорочно защищает империю. Выступает с консерваторских позиций, но при этом не видит ничего дурного в посещении борделей. Киплинг не просто живет в Лахоре, он упивается городом. Там, по другую сторону стены, где другие видят только нищету и страдания, он находит праздник всего человеческого; где все остальные наслаждаются богатством и классовыми привилегиями – он подмечает проявления лицемерия и самодовольства. Наркотики, проституция, адюльтер и алкоголизм, безусловно, присутствовали и в колониальной жизни, но стыдливо прикрывались условностями и «файф-о-клоком». Не в силах сдерживать себя, Киплинг обрушивается на своих соотечественников и публикует сборник остросатирической прозы – «Простые рассказы с гор» (Plain Tales from the Hills). В нем он едко и иронично повествует о жизни Британского Раджа и высмеивает своих современников, живущих в белом гетто. Это вызывает большое недовольство. Разве ты сам – не один из нас, погрязших во лжи? И действительно, молодой репортер обретается в особняке своих родителей в окружении слуг, наслаждаясь всеми возможными преимуществами быть белым человеком в колониальной Индии – да и некоторыми другими, недоступными его землякам, слишком трусливым, чтобы углубиться в полумрак Старого города. Но Киплинг не чувствует ни вины, ни раскаяния. В отличие от Конрада он не испытывает страданий от несправедливости своего времени. Более того, он отстаивает империю и все, что с ней связано, твердо убежденный, что управлять менее развитыми народами – обязанность так называемого цивилизованного мира. В своем стихотворении «Бремя белого человека» он пишет:

Несите бремя белых, —

И лучших сыновей

На тяжкий труд пошлите

За тридевять морей;

На службу к покоренным

Угрюмым племенам,

На службу к полудетям,

А может быть – чертям![17]

Многое из написанного Киплингом теперь выглядит не то что устаревшим, а неприличным, и его писательская репутация по нынешним временам далеко не блестящая. Критики с неохотой говорят о его книгах, несмотря на то что Киплинг, безусловно, литературная величина. Многие университеты воздерживаются от того, чтобы рекомендовать его тексты студентам. А те, кто отваживается на это, снабжают творчество Киплинга предупреждениями, похожими на аннотации к высокотоксичным лекарствам, – напоминая, что автор был расистом, колониалистом, женоненавистником, ультраправым, антисемитом и так далее. Студенты Манчестерского университета залили краской мурал с его стихотворением «Если…» и заменили его на другое – за авторством темнокожей поэтессы и активистки Майи Энджелоу. Мало кто проводит грань между человеком и его творчеством, как и вспоминает о тех смягчающих обстоятельствах, что позволяют оценивать автора романа «Ким» не столь однозначно. Не то чтобы Киплинг не был расистом или женоненавистником, что есть, то есть, но таким уж был мир, в котором он жил. Его тексты дышат любовью к Индии и ее обитателям, несмотря на то что он искренне верил, что судьба последних состоит в том, чтобы следовать за высшими существами. И разумеется, нельзя забывать об обстоятельствах, фактах биографии, которые, собственно, и делают из нас тех, кто мы есть. Создавая историю Маугли, ребенка, вынужденного в одиночку, без помощи взрослых, выживать среди опасных джунглей, он во многом отталкивался от собственного травматичного детского опыта, пытался убежать от него. Маленький Киплинг рос в Индии в невероятной для наших дней роскоши: его окружали толпы слуг, распахивавшие перед ним двери и помогавшие одеться после ванны. Но в возрасте шести лет его отправили учиться в Англию, и мир неги и комфорта обернулся адом дома миссис Холлоуэй, истовой христианки, которая воспитывала Редьярда в атмосфере жестокости и безразличия. В мемуарах он называл это «намеренной пыткой». Свою мучительницу писатель именовал просто «Женщиной», а пансион, где его практически ежедневно били за малейшие провинности, – «Домом отчаяния». Как-то раз миссис Холлоуэй заставила его пройти по улицам Портсмута с плакатом «Лжец» на спине. Киплинга постоянно подвергали унижениям. За пансионом последовали годы физических наказаний и издевательств со стороны товарищей в училище «Юнайтед Сервисес Колледж». Это был интернат для детей британских госслужащих, где давали строгое викторианское воспитание. Непонятно, как этому учебному заведению вообще удавалось выпустить из своих стен хоть одного приличного человека – с учетом насаждавшейся там садистской дисциплины, идеологической обработки подростков с целью привития им ценностей британского истеблишмента и практики беспрестанного восхваления империи, пребывавшей на тот момент в самом расцвете сил. Типичный выпускник этого заведения, по словам самого Киплинга, представлял собой человека неуверенного в себе, вечно напуганного, подстраивающегося под темперамент и перепады настроения окружающих, с малолетства усвоившего, что есть большая разница между тем, что люди говорят и что делают. Но сначала чтение книг, а потом и писательство стали для Киплинга подлинной отдушиной в этом мире масок, лицемерия и издевательств. С таким детством Редьярд легко мог стать серийным убийцей. Он же удовлетворился тем, что отплатил несовершенной человеческой натуре, примером которой был и сам, как умел – словами.

На следующее утро после нашей ночной вылазки на Алмазный рынок я отправился на экскурсию по Лахору в сопровождении Билала. Прогуливаясь по городу, я не мог отделаться от мысли, что, возможно, чуть более века назад по этим же местам ходил Киплинг.

Когда пьешь пиво там, где это запрещено, оно кажется гораздо вкуснее. Однако, если привычки к спиртному нет, наутро все равно приходится нелегко. По всей видимости, друзья моего гида страдали похмельем или терзались муками совести. Я же намеревался посетить построенную Великими Моголами мечеть Бадшахи. В период с 1673 по 1986 год она считалась самой большой в мире, но потом уступила пальму первенства мечети Фейсала в Исламабаде, столице Пакистана. Четыре огромных минарета мечети Бадшахи нависают над берегом реки Рави. Сочетание белого мрамора и красноватого песчаника, орнаменты с элементами персидского, индийского и азиатского стилей, наследие Могольской империи, и величественные размеры здания всем своим видом подчеркивают не поддающуюся рациональным измерениям силу ислама. По пятницам в этой мечети собираются до ста тысяч верующих, и все они оставляют свою обувь на эспланаде у входа. И здесь возникла проблема: мне мои туфли очень нравились, причем по самой банальной причине – они были удобными. И что же, взять и оставить их посреди этого бесконечного океана сандалий, мокасин, шлепанцев и ботинок? А если я не найду их, когда служба кончится? Безусловно, среди всего этого многообразия можно будет подобрать себе что-то другое, но я сомневался, что мне удастся разжиться столь же удобной обувью. Билал успокоил меня.

– Твои туфли слишком большие, – сказал он, с удивлением увидев, что я ношу сорок седьмой размер. – Такие точно никуда не денутся.

Войдя в мечеть Бадшахи, я в очередной раз почувствовал себя ничтожно малым – то же чувство, которое я ощущал, оказавшись рядом с храмами Ангкора, пагодами Пагана и кафедральным собором Бургоса. Мой атеизм не мешает мне испытывать изумление перед величием зданий, построить которые без религиозного вдохновения и веры в сверхъестественное просто невозможно. Все эти храмы кажутся устремленными в вечность. Я не раз видел, как после землетрясений и цунами единственными уцелевшими зданиями оставались церкви, мечети и храмы. Верующие воспринимали это как проявление божественной силы, уберегшей святое место от демонов в обличье стихии. На самом же деле храмы, в отличие от обычных домов, школ и общественных зданий, просто строили из лучших материалов. Как бы то ни было, это настоящий образчик инженерного искусства, и меня всегда восхищало количество затраченного на них труда. И как после этого не зауважать веру, если она способна заставить людей работать с таким воодушевлением, самоотдачей и упорством? И как не пожалеть о том, что та же самая вера толкает людей на борьбу – с такими же воодушевлением, самоотдачей и упорством – с верой и храмами своих собратьев?

После отделения от Индии и резни, которая началась между индуистами и мусульманами, Лахору была уготована тяжкая участь. Пока последние англичане, нимало не беспокоясь о том хаосе, который они оставляют за собой, покидали свои клубы и особняки в преуспевающей части города, улицы Старого города заливала кровь. Многие городские памятники пострадали от поджогов и грабежей, Старый город пришлось перестраивать заново. Хуже всего, что решение о разделе на две страны никому не было нужно: Индия всегда славилась религиозной терпимостью, даже в те времена, когда решать все разногласия посредством войны было нормой. Акбару, ставшему императором в возрасте тринадцати лет, пришлось улаживать споры между преимущественно индуистским населением и правившими им мусульманскими элитами. Чтобы сохранить мир, он проявил выдающуюся терпимость: разрешил построить несколько индуистских храмов, способствовал заключению межконфессиональных браков и даже совершил паломничество к святым местам чужой для него религии. Он был убежден, что между индуизмом и исламом больше общего, чем различий, и даже придумал своеобразный гибрид, учение дин-и иллахи, вобравшее в себя лучшее из каждой религии. В итоге вся Индия – и Лахор в частности – вступила в эпоху процветания и величия.

Отношения между индуизмом и исламом стали ухудшаться в период британского владычества. А после его окончания произошел взрыв: за триста лет европейцы так и не смогли предложить своей колонии достойного политического или гражданского будущего. Результат, которого Киплинг уже не видел – он умер в 1936 году, – стал примером наиболее абсурдных, жестоких и вызвавших тотальный хаос событий за всю постколониальную историю ХХ века. Раздел Индии на два государства, произошедший в 1947 году, вылился в кровавую бойню, одну из самых страшных в истории человечества. Соседи, еще вчера бывшие друзьями, принялись резать друг другу глотки, миллионы людей были вынуждены покинуть свои дома. Индусы и сикхи бежали в Индию, мусульмане ехали строить новую жизнь в Пакистан. На станции приходили поезда, набитые мертвыми людьми, отцы убивали дочерей, чтобы спасти их от группового изнасилования. Журналисты того времени, всего за несколько лет до того бывшие свидетелями ужасов Второй мировой войны, писали в своих хрониках, что ничего подобного никогда не видели.

Лахор остался на пакистанской стороне Пенджаба. Сегодня это лучшее место, чтобы убедиться, до какой степени нелепым было решение разделить Индию по религиозному признаку. Граница разъединила людей, которые исповедуют одни и те же традиции, одинаково живут, работают, едят одни и те же блюда карри. Получилась одна страна, распавшаяся сначала на две, а потом, с появлением Бангладеш, и на три – ненавидящие друг друга – части. Индия и Пакистан обзавелись ядерным оружием и либо воюют друг с другом, либо готовятся к следующей войне.

На погранпереходе через Линию контроля в Вагахе установили трибуны, чтобы каждый мог полюбоваться в деталях одной из церемоний, в наибольшей степени подчеркивающих абсурдность происходящего. Каждый день люди собираются, чтобы посмотреть на дуэль флагов – будто на футбольный матч. «Да здравствует Пакистан!» – кричат с одной стороны. «До последней капли крови за Индию!» – орут в ответ с другой. Обе страны отбирают для церемонии спуска флага самых высоких и статных солдат. Чеканя шаг и двигаясь будто роботы, они, под оглушительный рев толпы, маршируют к разделяющему их забору со своей стороны. Открывают каждый свою дверь и спускают флаг своей страны. При этом они обязательно выпячивают грудь и смотрят на оппонентов с вызовом. Флаг спускают медленно – так, чтобы в каждый отдельный момент он, не дай бог, не оказался ниже флага противника. Затем окрашенное в национальные цвета полотнище бережно сворачивают, и граница официально закрывается до рассвета.

Дела у Индии и Пакистана шли бы значительно лучше, если бы они были вместе. Впрочем, я не делюсь этой мыслью со своими друзьями из Индии и Пакистана, чтобы не злить их. Религия была единственной причиной раздела Индии на две страны. Яд национализма углубил пропасть между ними, и в результате мы получили двух заклятых врагов, способных уничтожить друг друга, и долгую, тянущуюся с 1947 года историю насилия, не позволяющую им разрешить свои противоречия. Лидеры обеих стран, как правило, популисты и не упускают возможности сыграть на самых низменных чувствах, когда это отвечает их интересам. И поэтому поток плохих новостей с обеих сторон никогда не заканчивается. Государственный переворот в Пакистане. Резня на религиозной почве в Гуджарате. Боевые действия в Каргиле, где уже много лет гораздо больше солдат умирает от холода или при падении со скалы, нежели от пуль. Бессмысленная демонстративная ненависть между братьями.

Киплинг, ведший совсем не викторианскую жизнь и крайне далекий от благочестия, в каком-то смысле разделял религиозные взгляды могольского императора, попытавшегося создать многоконфессиональное общество. В его творчестве отчетливо прослеживается глубокое уважение ко всем религиям, при том что сам он не чувствовал себя готовым выбрать одну из них. Он утверждал, что не верит ни в божью кару, ни в вечное блаженство, и дипломатично называл себя «богобоязненным христианином-атеистом». Известнейший персонаж его одноименного романа лахорец Ким терзался теми же сомнениями, что и его литературный отец. «Кто такой Ким? ‹…› Кто же я? Мусульманин, индус, джайн или буддист? Это твердый орех, – не раскусишь», – говорил он себе. И тут же отвечал: «Я – Ким. Вот великий мир, а я только Ким»[18].

Действие романа Киплинга разворачивается в окрестностях лахорского музея, которым управлял его отец. Автор повествует об истории некоего Кимбалля О’Хары, осиротевшего сына ирландского солдата. Мальчик становится учеником старого ламы и отправляется с ним на поиски загадочной реки Стрелы. Книга начинается с того, что Ким, «вопреки запрещению муниципальных властей, сидел верхом на пушке Зам-Заме, стоявшей на кирпичной платформе против старого Аджаиб-Гхара, Дома Чудес, как туземцы называют Лахорский музей»[19]. Пушка все еще стоит на этом самом месте, причем местные прозвали ее «пушкой Кима». Свидетельство того, что судьбы писателя и города навеки сплелись воедино. Дом Чудес, большой городской музей, где Ким и лама молились богам, – одна из туристических достопримечательностей, и даже если вы далеки от литературы, туда обязательно следует съездить. В залах этого музея хранятся уникальные коллекции предметов, относившихся когда-то к разным религиям, царствам и империям, оставившим свой след в истории Лахора.

Хотя Ким – англичанин, кожа его темна, как у индийцев, он говорит на их языке и беден, как большинство лахорских детей. Киплинг соединяет Запад и Восток в одном персонаже и отправляет его в путешествие, напоминающее одновременно приключенческий и шпионский романы; а еще это своего рода эссе-размышление о большой игре, которую ведут в Азии Российская и Британская империи. Историю о похождениях мальчика и ламы можно использовать в качестве путеводителя по Лахору. Многие из описанных в книге мест сохранились и сегодня. Городские базары, на которых, такое ощущение, собрались вместе «все народности» Индии, Старый город, ставший чище, но по-прежнему представляющий собой столь же хаотичный лабиринт, как во времена Киплинга, павильон Наулака в Лахорской крепости, давший название еще одной книге и вермонтскому дому нобелевского лауреата в те годы, когда он жил в США. Гуляя по улочкам Старого города и обходя лавки мясников, разделывающих баранов, несложно представить себе, как Ким продирается сквозь толпу, пытаясь найти пищу и кров для своего ламы. Уличные дантисты демонстрируют вставные челюсти и крутят в руках клещи, предлагая вырвать больной зуб. Скобяные лавки, торговцы коврами, чайные и небольшие базарчики – всё здесь, никуда не делось. Попрошайки обреченно тянут к вам руки, мясники развешивают обезглавленные туши. Разве что курилен больше нет – а впрочем, очередной зазывала то и дело принимается скороговоркой нашептывать вам на ухо весь перечень запретных удовольствий:

– Нужны девочки? У меня молоденькие! Или покурить? Пошли со мной!

Все эти «развлечения» по-прежнему сосредоточены в окрестностях Алмазного рынка, где коротал свои жаркие лахорские ночи Киплинг и куда приходил – послушать «святых людей, обсыпанных золой факиров, сидевших у кирпичных храмов, под деревьями, на речном берегу»[20] – Ким. Сутолока Старого города по-прежнему таит в себе множество секретов, хотя, конечно, их уже поменьше, чем раньше. От бурлящего водоворота людской толпы у путника глаза разбегаются. Пять лет, прожитых здесь, обеспечили Киплинга запасом литературного топлива на несколько десятилетий. К моменту отъезда из Лахора он уже приобрел определенную известность как писатель и теперь ехал в Лондон покорять мир литературы. Его друзья, желая помочь начинающему автору, рекомендовали его произведения Эдварду Леви-Лоусону, владельцу газеты The Daily Telegraph. Тот, однако ж, посчитал, что Киплинг недотягивает до его стандартов. Серьезная ошибка: на деле вернувшегося в Англию юношу ожидали успешная карьера, всемирная слава и литературная вечность. Признания удостоилось буквально все его творчество – от эссе до романов, от рассказов до стихов, от мемуаров до детских сказок, экранизированных компанией «Дисней» через десятилетия после смерти автора. В своем последнем письме двоюродной сестре Маргарет перед отъездом из Индии в 1889 году Редьярд пишет, что оглядывается на прошлое без сожалений:

Я смешался с толпой солдат, губернаторов, чиновников и контролирующих их всех женщин. Видел многое, города и людей. Был подавлен и весел, печален и дик. Старался узнать тех, кто обретается в казармах, в борделях и в танцевальных залах Совета вице-короля Индии, и в определенной мере преуспел.

Когда наступил час уезжать из Лахора, мои спутники все еще спали. Билал в очередной раз вез меня в аэропорт, а я смотрел на высившиеся на горизонте краны – здесь вовсю строились новые кварталы. Пройдет немного времени, и дома, закрывающие собой деревья, перестанут восприниматься как нечто необычное. Один архитектор как-то сказал мне, что есть два типа мегаполисов: одни берегут свою историю и выводят всю новую застройку на окраины, другие сносят все старое и строят на его руинах свое будущее. Каким путем пойдет Лахор? Узнаю ли я его, если вернусь через несколько лет? Будут ли последовательницы Анаркали по-прежнему кружиться в танце на Алмазном рынке? Я поспорил с Билалом, поставив на то, что наследие завоевателей и императоров, побывавших в Лахоре, их сады, дворцы, крепости и мечети, возводившиеся с таким же усердием, с каким писатели взыскуют бессмертия в своем творчестве, останутся там же, где стоят и сейчас. Алчным дельцам, положившим глаз на исторические памятники пенджабской столицы, придется хорошенько потрудиться, чтобы стереть с лица земли наследие тысячелетней истории. Мне не верилось, что жизнь Старого города может замереть, лишиться своих запахов, красок, шума, а уж тем более что его обитатели перестанут потакать своему стремлению к пороку – самой стойкой из всех человеческих слабостей. Благодаря новостным сводкам, это место сохранит статус-кво: Лахор останется в стороне от проторенных туристических маршрутов, привлекая к себе лишь опытных путешественников да репортеров, с радостью устремляющихся туда, откуда остальные бегут, что позволяет неплохо сэкономить на гостинице.

Прощаясь со мной в аэропорту, Билал спросил, напишу ли я когда-нибудь хорошую историю о Пакистане. Я ответил, что да. Несколько месяцев спустя я отправил ему выпуск журнала Siete Leguas со своей статьей «Лахор – тайный оазис для нечистых».

4. Джордж Оруэлл. Бирма

В Мьянме, в окрестностях Катхи, есть одна безымянная грунтовая дорога, по которой можно добраться до совершенно обыкновенного двухэтажного тикового дома. Кровля у него частично обвалилась, стены подгнили, в сезон дождей его заливает водой. От других таких же домов его отличает только одно обстоятельство: в конце двадцатых годов прошлого века в нем жил Джордж Оруэлл (1903–1950) – на тот момент агент колониальной полиции Британской империи.

В те времена места эти, располагавшиеся на самых окраинах Британской империи, славились разве что лихорадкой денге, которой довелось переболеть и Оруэллу. Но зато здесь, в Бирме, он получил уникальный опыт, познакомился с необычными персонажами и обрел источник вдохновения для своего романа «Дни в Бирме», с которого началась его писательская карьера. Читая сегодня бессмертные романы Оруэлла «Скотный двор» и «1984», повествующие о тоталитаризме, деградации власти и податливости человеческого разума, невольно видишь в них предчувствие одной из самых нелепых тираний на планете, уступающей по степени абсурдности разве что северокорейской. Кстати, в 1999 году, в мой первый приезд в Бирму, уже переименованную генералами в Мьянму, оба эти романа были запрещены и отыскать их можно было только в загашниках у букинистов.

– Эй! Эй!.. У вас нет чего-нибудь из Блэра? – шепотом спрашивали у продавцов в книжных лавках покупатели, используя для конспирации настоящее имя Оруэлла.

Бирманские диктаторы не хотели, чтобы граждане читали книги, в которых с изумительной четкостью нарисована картина царящего в стране параноидального тоталитарного режима, болезненно одержимого манией контролировать население. При этом с 1992 года в Мьянме охотно публикуют роман «Дни в Бирме», ставший литературным дебютом Оруэлла. Мьянманцам нравится, как автор описывает другую форму угнетения – колониализм. В этом произведении Оруэллу удалось обнажить все самые гнусные пороки империи: снобистский расизм, эксплуатацию, выдаваемую за цивилизационную миссию, и декадентское лицемерие «пукка сахибов» – английских джентльменов, в которых внешнее благочестие скрывало поразительную внутреннюю примитивность. Сомерсет Моэм предавался колониальному гедонизму без малейших угрызений совести. Джозеф Конрад чувствовал его клептократическую сущность, но следовал его стереотипам. Киплинг видел в империи необходимое благо. Оруэлл же был последовательно категоричен и презирал колониализм как машину угнетения. Опыт службы в колониальной полиции оставил в нем глубокий отпечаток, поспособствовал развитию общественного сознания и вызвал отвращение к диктатуре любого рода, отчетливо читающееся во всем его творчестве. Именно это делает книги Оруэлла актуальными и сегодня, когда ростки авторитарного популизма пробиваются даже среди либеральных демократий, полагавших себя защищенными от этого зла.

В одном из двух эссе, посвященных Бирме, рассказе «Как я стрелял в слона», Оруэлл описывает горечь, которая наполняла его в связи с необходимостью принимать участие в «грязной работе имперской машины»[21]: угнетать коренных жителей, наказывать бамбуковыми палками непокорных и держать арестованных в вонючих клетках. В «Казни через повешение», опубликованной в 1931 году в журнале Adelphi, он подробно описал казнь одного из этих несчастных. Покончив с неприятным делом, палачи, как ни в чем не бывало, принялись отпускать шуточки и потягивать виски: «Раскачивавшийся на медленно вращающейся веревке осужденный – носки оттянуты вниз – был без сомнения мертв. Начальник тюрьмы поднял трость и ткнул ею в голое оливковое тело, которое слегка качнулось»[22].

Агент полиции Эрик Артур Блэр, чье имя впоследствии осталось в тени его литературного псевдонима, ощущал направленную против него ненависть бирманцев. И не мог винить их в этом. Он отыгрался на империи, обнажив все ее недостатки и представив такой, какой она была на самом деле. В этом ему помог вымышленный персонаж Джон Флори, представитель лесопромышленной компании, откомандированный в Катху, местечко, расположенное на берегу реки Иравади в области Качин. Скрасить жизнь в тропиках главному герою «Дней в Бирме» помогают любовница из местных, джин и вечера в британском клубе, посетители которого пытаются хотя бы ненадолго оказаться в плену иллюзии, будто никогда не покидали родины. Такие клубы служили не только для увеселения. Они были необходимы, чтобы поддерживать видимость соблюдения «приличий»: доступные удовольствия сделали для создания этой видимости в колониях больше, чем меры, принимаемые Лондоном. Многие из таких клубов продолжают работать по сей день, несмотря на самые мрачные прогнозы. В одной только Индии их осталось не меньше двух дюжин – вот разве что британские элиты сменились местными. Punjab Club в Лахоре, куда в свое время частенько захаживал Киплинг, сохранил в себе затхлую классовую атмосферу с регулярно устраивающимися ностальгическими праздниками и салонными сплетнями. Здесь даже по-прежнему можно побриться опасной бритвой. При этом члены клуба ревностно оберегают эксклюзивность своего напыщенного гетто. Правда, сегодня входным билетом служит не цвет кожи, а банковский счет и семейная родословная.

Наиболее близким по духу местом к колониальным клубам, увиденным мною за время путешествий, был клуб ООН в Исламабаде, где в 2001 году корреспонденты и дипломаты коротали время за французским вином и импортными сырами в ожидании вторжения США в Афганистан. Клуб предлагал алкоголь по европейским ценам и приличную пиццу. Лишь одно «но»: пакистанцам, несмотря на то что это была их страна, вход в клуб был запрещен. Бесконечные разбирательства с охраной, не впускавшей наших водителей и переводчиков, напоминали мне о бурной молодости в Мадриде, когда я твердо усвоил, что спорить с фейсконтролем на входе в клуб бесполезно. Стоит доверить закомплексованному человеку хоть толику власти, например возможность подпортить ночь гуляющей молодежи, и он превращается в настоящего тирана.

Пакистанские охранники, казалось, наслаждались своим правом не пускать внутрь соотечественников, словно бы говоря им: «Гляди-ка, вот мне-то удалось пристроиться к белым людям, а твое место – на улице». И хотя считалось, что колониализм остался в прошлом, а ООН была создана, чтобы бороться с его пережитками и вести нас в новый мир разнообразия и толерантности, в действительности эта международная организация руководствовалась тем же принципом, что и британские клубы: все увеселения предназначены только для экспатов с достаточно толстым кошельком, чтобы позволить себе роскошь жить одной ногой на родине, а другой – в принимающей их стране.

Британский клуб, описанный Оруэллом в «Днях в Бирме», тоже не привечал азиатов. Колониальные власти в попытке выглядеть лучше, чем на самом деле, решили уделять больше внимания своему имиджу, и Лондон распорядился впускать в британские клубы посетителей с другим цветом кожи за особые заслуги перед короной и в качестве благодарности за оказанные услуги. Но бирманские «пукка сахибы» отказались выполнять это распоряжение. А как, спрашивается, можно было заставить группу англичан, жившую в глухом уголке далекой страны, в нескольких неделях пути от цивилизованной Европы, изменить свое мнение?

Главный герой романа Оруэлла Флори выступал за то, чтобы разрешить вход в клуб одному бирманскому судье и своему другу индийскому доктору Верасвами. Но его желание противоречило основной идее, которая и привела в здешние джунгли других британцев: все завоеванное Британией принадлежит Британии. Без этого колониальная модель просто развалилась бы. Как можно владычествовать над теми, кто равен тебе? Если дать другому народу те же права, что и захватчику, то как можно угнетать его? Эллис, один из самых ярых противников идеи терпимости в отношении туземного населения, возмущается до глубины души при одной мысли о том, что клуб перестанет быть местом исключительно для белых. А иначе что же – «рассядется тут черномазый и будет в нос тебе чесноком вонять»[23].

Флори не разделяет расистских предубеждений, свойственных его товарищам, но слишком слабохарактерен и не готов порвать со своим окружением ради идеалов справедливости, которые в то время особой популярностью пока не пользовались. Видя, что остальные презирают местных, он умолкает, точно так же, как журналисты клуба ООН продолжили посещать его даже после того, как нашим переводчикам запретили бывать там. Когда Билала, моего «фиксера» (проводника) и знатока лахорских тайн, в первый раз не пустили со мной в клуб, я развернулся и, разразившись гневным праведным монологом о равенстве, ушел прочь. Но через три дня вернулся, не взяв с собой своего пакистанского друга. Исламабад оказался невероятно скучным городом, а моя душа требовала развлечений. Война по ту сторону границы все никак не начиналась, а клуб ООН был одним из немногих мест, где можно было выпить, не чувствуя себя при этом контрабандистом. В отеле Marriott, где тоже разрешалась продажа алкоголя, можно было заказать пиво себе в номер. Только вот приносили его часа через два, да еще и с целой стопкой бумаг, которые нужно было подписать, чтобы доказать, что вы не мусульманин.

Чтобы мысленно оправдаться перед Билалом, я сказал себе, что граница в любой момент откроется и я окажусь на войне. И возможно, это моя последняя порция выпивки на многие месяцы вперед. А если мне не повезет – так и просто последняя.

В описании Оруэлла «Британский клуб» в Катхе выглядит следующим образом: барная стойка, бильярдный стол, «кондиционер» – местная жительница, с помощью ног приводящая в движение большое опахало, и полки, забитые книгами, – одно из немногих развлечений того времени. Окруженное кокосовыми пальмами здание клуба до сих пор стоит в самом конце той самой грунтовой дороги, неподалеку от дома Оруэлла. Если в этом месте и был какой-то намек на претенциозность, то вместе с британцами он исчез напрочь. Здесь не осталось и следа ни от бара «пукка сахибов», ни от салона, в котором они собирались поговорить о политике и, весьма вероятно, позлословить о примитивных туземцах. Сегодня место, где британцы под звуки граммофона коротали за сигарой и джином долгие вечера, используется для сходок местного кооператива. Обстановка спартанская: покрытая пылью мебель, меловая доска и старый вентилятор. По углам висит паутина – красноречивое свидетельство того, кто сегодня владеет этим заведением. Теннисный корт, на котором играли под тропическим солнцем персонажи Оруэлла, несколько лет назад отремонтировали и снова используют по назначению. Местные жители, которым во времена империи было запрещено играть на корте, создали свой теннисный клуб, его членами стало порядка десяти человек. Некоторые из них, кстати, до сих пор играют старыми деревянными ракетками, еще одно доказательство, что время в Мьянме течет в своем ритме – если вообще течет. То, как выглядит корт, напомнило мне, что британцы изобрели много массовых видов спорта, в том числе футбол и теннис. Правда, один мой шотландский друг, когда я говорю ему об этом, всегда злорадно уточняет, что, судя по их успехам в соревнованиях, этого никак не скажешь.

В 1934 году «Дни в Бирме» были опубликованы в США, но с некоторыми изменениями: британский издатель опасался обвинений в клевете. Поскольку все персонажи книги оказались слишком хорошо узнаваемы, редактор решил изменить некоторые имена и указать в качестве места действия – вместо весьма конкретной Катхи – вымышленный город под названием Кьяктада. В письме от 1946 года Оруэлл признал, что мог быть не вполне объективен в своем повествовании, но при этом настаивал, что роман в полной мере отражал колониальную действительность. «Я просто рассказал о том, что видел», – утверждал он.

Британский писатель повествует о жизни своих соотечественников, однако ж о том, каково пришлось в Бирме ему самому, мы знаем немного. Биографы говорят, что Оруэлл был человеком одиноким и социально не адаптированным. Он выполнял свою работу, патрулировал улицы со стеком в руках и участвовал в подавлении выступлений, за что впоследствии ощущал, похоже, себя виноватым. Будучи выходцем из консервативной среды и выпускником Итона, Оруэлл практически не участвовал в социальной жизни и не общался со своими соотечественниками. А вот поддался ли он соблазнам Востока? Исследовательница Дарси Мур утверждает, что, скорее всего, да. Хотя свидетельств тому значительно меньше, чем в случае Киплинга с его вылазками в район Алмазного рынка. Подробное описание Оруэллом опиумной курильни в «Днях в Бирме» и другие отсылки к наркотикам в последующих произведениях указывают, по мнению Мур, что и этот писатель мог пробовать наркотики. Их употребление в колониях не было редкостью, так что было бы странным, если он избежал бы этой участи. Отец Оруэлла работал в Опиумном департаменте британской колониальной администрации Индии и занимался регулированием рынка опиума. Лучший друг Оруэлла в Бирме капитан Герберт Реджинальд Робинсон стал наркоманом после того, как в 1923 году впервые посетил нелегальную опиумную курильню в Мандалае: с этого момента его многообещающая военная карьера полетела под откос.

Много лет спустя Робинсон упомянул в своих мемуарах («Автобиография опиумного наркомана», A Modern De Quincey: Autobiography of an Opium Addict) эпизод, в котором он направляется в курильню, расставшись с двумя друзьями. Одного из них он называет «Поэтом». Не об Оруэлле ли речь? Британский офицер подробно описывает эффект от первого употребления наркотика и то, как после опиум уничтожил его личность, а затем привел к попытке суицида, в результате которой он лишился зрения. Оруэлл написал рецензию на книгу друга в газете The Observer, придумав название новому жанру словесности: «опиумная литература».

Робинсон стал идеальным товарищем для будущего писателя, вступившего в бунтарский этап своей биографии (Оруэлл даже вытатуировал себе на пальцах маленькие синие кружки, которым бирманцы приписывали сверхъестественные свойства) – и открывавшего для себя секс во всех его проявлениях. «Брал ли ты когда-нибудь женщину прямо в парке?» – спрашивал он как раз в те времена своего друга Энтони Пауэлла. И продолжал, предлагая довольно простое объяснение своего поступка: «Нам некуда было больше пойти». Творчество Оруэлла также дает повод заподозрить его в посещении бирманских борделей: он написал от первого лица стихотворение, в котором торгуется о цене с девушкой, описываемой как «самое прекрасное», что он когда-либо видел. Вымысел это или реальность? Писатель не дает нам ответа.

Колония в Бирме, представшая перед глазами Оруэлла, состояла по большей части из британских чиновников, бизнесменов и их скучающих жен. Торговец тиковым деревом из «Дней в Бирме» Джон Флори со смирением принимает презирающую туземцев местную элиту и изо всех сил борется с одолевающей его тоской: «Год за годом просиживаешь в убогих, осененных скрижалями Киплинга местных клубах, слева стакан виски, справа номер Pink’un[24]: поддакиваешь майору Боджеру, зовущему сварить драных туземцев-националистов в кипящем масле»[25].

Флори описывает клуб, где он встречается с другими англичанами, как бордель белого человека, в котором он не более чем один из клиентов. Подобно конрадовскому Олмейеру, он чувствует себя на чужбине будто в ловушке. Впрочем, ему удалось обзавестись друзьями из местных и не замкнуться исключительно на самом себе. Он не презирает чужую культуру, но восхищается ею. Скромно живет с бирманкой по имени Ма Хла Мэй и с симпатией относится к местным жителям. При этом Флори соблюдает определенные границы, понимая, что роман с бирманкой не очень хорошо сказывается на его социальном статусе. В глазах «общества» это не может быть чем-то большим, чем способ развлечься. Поэтому, как только на сцене появляется Элизабет Лакерстин, в которую он влюбляется с первого взгляда, Флори тут же забывает про Мэй. Элизабет – европейка и белая женщина. Его единственный шанс на законный брак и нормальную жизнь в этих «противоестественных» условиях. Ухаживания Флори типичны для того времени – он даже охотится на леопарда, чтобы преподнести возлюбленной его шкуру. Его чувства – чувства любого влюбленного, который смотрит на объект своей приязни сквозь розовые очки. Такое случается со всеми. Англичанин просто влюбился в собственную фантазию. Он видит в Элизабет женщину, с которой можно прожить всю жизнь на Востоке. «Он так старался развернуть перед ней Бирму во всей прелести», – пишет Оруэлл, – чтобы она узнала живущих в ней людей, прониклась ее культурой. В действительности же суженая Флори оказалась поверхностной и незамысловатой девушкой, не желавшей иметь ничего общего с «чрезвычайно пахучими туземцами»[26]. Как и большинство ее соотечественников, она предпочитала жить в замкнутом пространстве «Британского клуба». Ей нужен был достаток, а не любовь, статус, а не социальная справедливость, влиятельный муж, а не романтик с твердыми принципами. Она – яркая представительница феномена, который англичане Британского Раджа называли «рыболовецким флотом»: в те годы молодые англичанки отправлялись в колонии, чтобы поймать в свои сети муженька в этом море тестостерона. Скудная конкуренция и большой выбор страждущих душ делали эту задачу довольно несложной. И уж если вы забрались на самый край света, не дело ограничиваться мелкой рыбешкой: охотиться надо на настоящего кита.

Бедолага Флори: его ожидало сплошное разочарование.

Бирма в чем-то похожа на Элизабет: с первого взгляда она может показаться прекрасной и очаровательной, но внутри расчетлива и цинична. Тоталитаризм отравляет саму ткань общества, причем гораздо сильнее, чем сперва может показаться. Дружба, семья, любовь… все это подчиняется страху и стремлению выжить. За исключением короткого периода открытости внешнему миру, практически все время с 1962 года и до наших дней этой страной управляет военная хунта, выбравшая себе в качестве настольной книгу Оруэлла о Большом Брате. Всеми ненавидимые военные кричат о всенародной любви к правительству и предаются безудержному воровству. Те немногие деньги, что остаются в казне, идут на строительство пагод, призванных очистить их карму. В этой стране есть и свое Министерство правды, выставляющее героев, сопротивляющихся репрессиям, злодеями, а угнетателей – мудрыми руководителями народа. За каждым следят, брата заставляют доносить на брата, начальство всегда безгрешно и безупречно. Голод, наступивший за провальной кампанией по сбору урожая, одним взмахом волшебной палочки оборачивается невероятным успехом сельского хозяйства. В этом оруэлловском обществе, где достаточно одной неосторожной фразы, чтобы отправиться за решетку, и страх правит жизнью граждан, юмор – одна из немногих оставшихся отдушин. Перешучиваясь вполголоса, мьянманцы искусно высмеивают власть. «Слышал новость? Хунта выбрала презерватив новым государственным символом! Надувательства не боится, бедноты не плодит, а главное – дарит чувство полной безопасности, пока тебя имеет правительство!» Есть еще хорошая шутка про старика, который жалуется, что в его время жуликов называли по именам, а теперь – просто «чиновники». И еще одна, ее мне рассказал самый популярный комик страны Сарганар после того, как его условно-досрочно выпустили из тюрьмы:

– Ну, десять процентов от срока в тридцать четыре года я отсидел. Считай, проценты по ипотеке заплатил.

Через некоторое время его снова посадили.

Каждый раз, когда мьянманцы выходят на улицы, чтобы попытаться обрести свободу, их безжалостно подавляют: в 1988-м, в 2007-м, в 2021-м. В 2007 году, во время «шафрановой революции», я был в Янгоне и видел, как протестующих валят на землю. Тогда меня охватили разом невероятное отчаяние и неподдельное восхищение их храбростью. В моей стране целые поколения испанцев покорно мирились с диктатурой генерала Франсиско Франко, творившего свои бесчинства при постыдном соучастии выдающихся представителей нашего общества. Против выступала лишь небольшая кучка смельчаков. И только в 1975 году, когда тиран умер от старости, пришли перемены и демократия. Мьянманцы же находят в себе силы бороться, находясь под сапогом тирании, «топчущим лицо человека – вечно», как говорил Оруэлл. Как не преклоняться перед теми, кто противостоит жестокой и злой силе, – зная, что шансы на успех невелики?

Есть только одна вещь, которая нравится генералам больше власти, – деньги. Поэтому в девяностые годы прошлого века хунта, несмотря на свое нежелание дать гражданам возможность контактировать с внешним миром, начала открывать страну для туризма. Чтобы минимизировать последствия такого решения, власти оставили в силе Закон о чрезвычайных положениях 1950 года, запрещающий гражданам передавать иностранным журналистам какую-либо информацию, принимать иностранцев у себя дома и поддерживать контакты за пределами страны без предварительно полученного разрешения. Авиалинии и туристические агентства были распределены среди друзей генералов. Всех гидов, желавших сохранить работу, завербовали в информаторы органов. Такого рода мнимая открытость, когда по сути страна оставалась огромной тюрьмой для местного населения, притворяясь радушной хозяйкой для иностранцев, не могла не вызвать споров о том, насколько морально приемлемо посещать Мьянму. В путеводителе Lonely Planet напечатали целый раздел, посвященный этой теме. Мнения мьянманских диссидентов разделились. Мьянма – одна из самых красивых стран в мире. Мало того, она буквально застряла во времени: в ней по-прежнему есть места, где белого человека не видели со времен империи. Да, действительно, все доходы от туризма оседают в карманах местной элиты и идут на строительство генеральских особняков в окрестностях Мандалая, но кое-что все же перепадает гидам, таксистам, официантам и молодежи, которая, после того как диктатура закрыла университеты из опасения новых восстаний, потеряла возможность получить высшее образование и перебивается чем придется. Я всегда выступал за туризм, потому что генералы будут грабить страну в любом случае, вне зависимости от того, приедут в нее туристы или нет. При этом контакт с внешним миром безусловно имеет и положительные стороны: местное население сможет узнать, что такое либеральные демократии, а иностранцы вернутся домой, увидев своими глазами ужасающие подробности того, как обстоят дела со свободой в этой экзотической азиатской стране. Впрочем, на последнее особо рассчитывать не приходилось: мьянманская диктатура незаметна постороннему глазу. Военных на улицах практически не видать, а обычные люди настолько привыкли никому не доверять, что искусно прячут свой страх. Сапог диктатуры по-прежнему «топчет лицо», но генералы оказались достаточно умны, чтобы делать это, не оставляя явных шрамов.

Со временем режим расширил перечень мест, открытых для посещения иностранцами, уделив основное внимание туру в Мандалай, на озеро Инле и в Паган, – те места, которые произвели на меня наибольшее впечатление. Познакомившись с ними, я испытал нечто схожее с тем, что пережил Сомерсет Моэм, увидев храмы Ангкора. Вдоль огромной эспланады первой столицы королевства раскинулось без малого четыре тысячи храмов и пагод. Тогда еще туристам не предлагали подняться на воздушном шаре, чтобы посмотреть на храмы сверху, и я видел только бесконечные верхушки пагод – до самого горизонта. Вокруг меня не было ни души, стояла абсолютная тишина. И все это принадлежало одному мне, пока я оставался там и пока темная ночь не скрыла от глаз это свидетельство величия человеческого духа. Как вышло, что страна, способная создать такое чудо, не может содержать даже школы и больницы и заканчивает свои дни в агонии? У подножий храмов околачивались босоногие дети – живое воплощение упадка Мьянмы. То и дело они подбегали ко мне с протянутой рукой. Что я мог дать им? Деньги? Обувь?

– Мистер, мистер… У вас есть бумага и карандаш? – спросил меня один из них.

Я отдал ему свой репортерский блокнот и ручку. Все равно я их постоянно где-то теряю. Потом он начал спрашивать у меня слова на английском, чтобы записать их. Когда-нибудь, если он выучит достаточно слов, он сможет показывать красоты своей страны иностранцам. И прятать от них ее уродливую сторону, которую контролирует вездесущий Большой Брат.

Открытие страны для туристов обернулось удачей для Катхи, где разворачивалось действие «Дней в Бирме». Туда стали приезжать люди в поисках дома Оруэлла. Правда, большинство местных жителей и слыхом не слыхивали ни про него, ни про его книги. Военная хунта, не преуспевшая практически ни в чем, оказалась удивительно эффективной в деле разрушения системы образования. Генералы хорошо понимали, что чем невежественнее люди, тем они послушнее и податливее. Первые туристы являлись с собственными картами и выписками из романа, чтобы попытаться найти места, описанные автором. Им удалось отыскать облупившиеся колониальные особняки «пукка сахибов», старую тюрьму и церковь Святого Павла. Уцелели также офицерское общежитие и Британский клуб. Внезапно сбылась мечта мэрии и жителей Катхи: их далекий, забытый богом уголок Мьянмы превратился в туристический объект, привлекающий международную аудиторию. Местные предприниматели стали открывать новые заведения, разворачиваются целые туристические проекты, появился «маршрут Оруэлла» с брошюрами и указателями. Сложности с тем, чтобы добраться до этих мест, превратились в своего рода преимущество – поскольку добавляли приключению интереса. Поезд от Мандалая до Катхи идет двенадцать часов, то есть его средняя скорость составляет двадцать километров в час. Доплыть на корабле можно только при полной воде, и маршрут этот ненадежен. Вишенкой на торте всей этой оруэлломании стал новый трехзвездочный отель в Катхе, который снабдил номера названиями в честь главных героев «Дней в Бирме»: Флори, Элизабет, Макгрегор… Его хозяин Бран Аунг возлагал большие надежды на свой бизнес. «Я хочу, чтобы наши гости буквально прожили эту книгу», – заявил он в интервью местной прессе.

В попытке придать городу большую атмосферность, власти пытались изыскать средства, чтобы обновить здания, упоминающиеся в романе, в том числе и Британский клуб. Им, однако же, пришлось довольствоваться тем, что в порядок был приведен лишь жилой дом на проспекте Ланмадау, в котором Оруэлл жил в свою бытность полицейским. По случайному – но в литературном отношении перспективному – совпадению в этом доме в наше время также проживал полицейский, только местный. 20 сентября 2019 года здесь, наконец, был открыт музей. Первый этаж украсили фотографиями оруэлловской эпохи, картами, выдержками из романа и портретом Эрика Артура Блэра в форме агента колониальной полиции со стеком в руках. Все уже было готово к приему первых посетителей, которых предполагалось поразить литературными прогулками по Катхе, но тут грянула пандемия коронавируса, разбившая в прах все мечты. Страна закрыла границы, туристы так и не приехали, новые заведения, включая отель Katha, закрылись. На музее тоже появилась табличка «Временно закрыто». Пока все ждали, когда отступит вирус, снова ожило подлинное зло этой страны: военные устроили очередной государственный переворот и остановили демократические реформы, дарившие мьянманцам столько надежд. Снова кровавый разгон уличных манифестаций, снова тысячи человек брошены в тюрьмы, снова диссиденты и историки на виселицах. Лидера местного сопротивления Аун Сан Су Чжи заключили в одиночную камеру. На кадрах, снятых на скрытую камеру протестующими, запечатлены внесудебные казни, видно, как толпу давят техникой, как пытают людей. Страна вернулась в «1984» Оруэлла, человека, написавшего, что общество, построенное на «страхе, ненависти и жестокости», не может существовать вечно.

Мьянманская диктатура делает все, чтобы опровергнуть его слова.

Оруэлл желал бы краха мьянманской военной диктатуры столь же страстно, как желал конца колониализма.

Как и Конрад, он верил, что даже то хорошее, что делают колониальные власти, например развитие инфраструктуры, нацелено только на то, чтобы грабить больше и эффективнее. По этой причине он решил «безоговорочно встать на сторону бирманцев в их борьбе против угнетателей-англичан»[27]. Мысль о том, что авторитаризм оправдан, если угнетенные являются коренным населением, претила ему: «Становясь тираном, белый человек наносит смертельный удар по своей собственной свободе»[28]. Его персонаж из «Дней в Бирме» Джон Флори говорил: единственное, что удалось сделать Великобритании в этих краях, – это принести сюда ветряную оспу и научить местную молодежь пить виски и играть в футбол. Есть одна малоизвестная история, которая хорошо демонстрирует чисто эксплуататорский подход западных держав в их завоеваниях, – история о том, как британцы предали каренов, группу народов, которая помогла союзникам вернуть Бирму после японского вторжения 1942 года.

Карены – христианское меньшинство, проживавшее на севере Мьянмы, – приняли участие во Второй мировой войне в обмен на обещание, что по завершении конфликта им позволят создать свое независимое государство. Карены хорошо знали джунгли, были практически неуловимы и изматывали врага бесконечными засадами. Они создали так называемые паучьи отряды, перемещавшиеся незаметно и атаковавшие внезапно. Британцы и японцы гибли от змеиных укусов, малярии и просто заблудившись в бирманских джунглях, карены же были у себя дома и ничего не боялись. Английские офицеры говорили, что они отважны «и рвутся в бой».

На момент нашей встречи последним выжившим из тех отрядов в двенадцать тысяч человек было около ста лет. Война оставила на них свой след: кто-то оглох, кого-то парализовало. Все они были истощены. Карены на своем опыте познали горечь предательства: после победы над японцами союзники не сдержали слова. Пока британские солдаты возвращались домой героями, карены восстанавливали деревни, разоренные японцами. Их женщины и дети были мертвы. Про их отвагу забыли. Ни капли признательности, не говоря уже об обещанной государственности.

Мне удалось поговорить с кареном по имени Две Маунг (Dwe Maung), одним из выживших «воинов-пауков». Он обитал в лагере беженцев Мае-Ла на границе с Таиландом. Ему исполнилось девяносто два года, и он был очень слаб. Рассказывая мне свою историю, он то и дело весело напевал песню, с которой уходил на фронт убивать японцев:

Услышав буйволова рога зов,

Мы соберемся в бой за родину свою.

– Вот уже шестьдесят лет я все время от кого-то бегу, – сказал карен с такой усталостью в голосе, что мне показалось, будто он сейчас закроет глаза и больше никогда их не откроет.

Через три года после победы над Японией британцы предоставили Бирме независимость. Карены продолжили бороться за свою свободу самостоятельно. Их обрекли на долгие десятилетия войн, лишений и нищеты. Пять тысяч повстанцев 7-й бригады Каренской национально-освободительной армии, лагерь которых располагается с бирманской стороны границы по реке Таунйин, продолжают вести борьбу против бирманских вооруженных сил Татмадау. Я встретился с командиром 101-го каренского батальона Пау До. Ничего, кроме войны, он в своей жизни не видел. В том возрасте, в котором другие дети играют в полицейских и воров, Пау уже убил несколько человек. По его словам, единственное, что изменилось, – это враг. Теперь им стали генералы, то и дело провозглашавшие громкие наступательные операции, которые, впрочем, часто буксовали из-за муссонов, приводивших дороги в полную негодность. Стратегия каренов оставалась прежней. Сражаться как пауки. Прятаться. Атаковать внезапно. И снова прятаться. На плече у Пау До вытатуированы распятье и слова «Бог – это любовь». Как и у многих его солдат, католиков и протестантов, его христианство щедро приправлено анимизмом и верой в лесных духов. Его бойцы – потомки вышедших на покой ветеранов, с которыми я разговаривал в лагере беженцев по ту сторону границы. Когда я упомянул старика Две Маунга, Пау До сказал мне, что знает его:

– Его сын – один из моих людей. Отличный воин.

В мьянманских джунглях все переходит по наследству. Бедность. Война. И даже предательство.

В короткий период открытости – до того как в 2021 году мьянманские генералы снова принялись уничтожать собственный народ, положив начало гражданской войне, – страна стала быстро и хаотично развиваться. В столицу понаехали международные инвесторы, на улицах появились пробки, новые здания разбавили собой пейзаж, пестрящий пагодами. Знакомая мне Мьянма исчезала на глазах: оказываясь в правительственных зданиях в центре Янгона, я больше не видел чиновников, работающих при свете газовых ламп за столами, заваленными свернутыми в трубку, перевязанными шнурком документами, – готовых в любой момент отправиться в другой конец страны. Интернет, до недавнего времени доступный хорошо если одному проценту населения, открыл мьянманцам новый мир. Картины из прошлых путешествий всплывали в моей голове, наполняя меня ностальгией. Если так пойдет и дальше, увижу ли я еще в центре города мужчин с обвязанными вокруг талии лонджи, жующих бетель, листья табака и грецкий орех, от которых их зубы приобретают красный оттенок, а улыбки выглядят пугающими? Смогу ли опять побродить по рынкам драгоценных камней и поторговаться с жуликоватыми продавцами, а потом спуститься в порт и посмотреть на корабли, уходящие в пурпурный горизонт? Услышу ли, как машинистки стучат по клавишам печатной машинки, набивая любовное послание для тех, кому по прихоти режима приходится прозябать в неграмотности? Относительно эффективных администраторов Британского Раджа сменили военные, но колониальные правительственные здания, неподвластные времени пагоды, историческое здание гостиницы Strand в викторианском стиле, бар которого любил навещать Киплинг (сегодня там толкутся азиатские бизнесмены), никуда не делись. А китайский квартал с его облезлыми фасадами, прикрытыми вывешенным на сушку бельем, и вечными стаями бродячих собак, кипящий жизнью днем и таинственно-молчаливый ночью? А возникающая из темноты тень человека, которого в европейском городе приняли бы за грабителя, но на самом деле не то соглядатая, не то сутенера, вкрадчивым елейным голоском предлагающего: «Чего изволите? Опиум, женщины, билетик лотерейный?»

Тираны, сами того не желая, держат свои страны в ловушке прошлого – непременно великого, вызывающего ностальгию. Но в то же время генералам хочется продемонстрировать перемены. И вот они строят новую столицу, Нейпьидо. Возводят гигантские статуи, чтобы войти в историю повелителями Пагана. Требуют снести все старое, чтобы заменить его новым, сулящим большие прибыли: гостиницами, апартаментами и офисами из стекла и бетона. Но, если как следует постараться, закрыть глаза на урбанистический ужас и углубиться в Старый город, можно пройти по Янгону, который остался таким же, каким видел его в своих увольнительных Оруэлл. В те времена, чтобы добраться сюда из Катхи, нужно было несколько дней плыть по Иравади. Но, по словам главного героя «Дней в Бирме» Флори, оно того стоило: «Набеги на лавки букинистов за новыми романами! Обеды в английских ресторанах с бифштексами, с настоящим, проехавшим восемь тысяч миль в морозильном ящике маслом!»[29]

Возможно, на эти перемены нужно смотреть с оптимизмом. Ведь, хотя в это сложно поверить, за почти два десятилетия, на протяжении которых я посещал Мьянму, Янгон по большей части практически не изменился. Здесь все еще можно почувствовать себя в шкуре Оруэлла, пройтись по тем же рынкам и смешаться с тогдашней толпой. Подняться на верхушку любого из паганских храмов и полюбоваться величием древней столицы – ощутив себя королем. И, пока весь мир безудержно несется вперед, всматриваться с крыши янгонского отеля в бесконечность, различая вдали облитую золотом ступу шведагонской пагоды, которую Сомерсет Моэм называл «нечаянной надеждой в кромешной тьме души». Здесь даже не нужно погружаться в черный дурман, чтобы представить, что ничего не изменилось и никогда не изменится. Хотя это и не так.

Бирма Оруэлла исчезала у меня на глазах, а я не только не мог ничего с этим поделать, но и не считал правильным предпринимать что-либо. Какое я имел право требовать, чтобы все оставалось как раньше? Разве хорошо здесь было в колониальную эпоху? Или после – когда страна оказалась изолирована от остального мира, жила без электричества, инженеры были вынуждены зарабатывать себе на хлеб, подрабатывая таксистами, а гостиницы выживали за счет почасовой сдачи номеров? Лучше ли было, когда ты мог оказаться посреди оруэлловского романа – и развлекаться в клубе, будто экспат из «Дней в Бирме», тогда как все местные жили в мире «1984»?

Агент колониальной полиции Британской империи Блэр покинул Бирму в 1927 году, чтобы посвятить себя литературной карьере. Пережитое не могло не сказаться на его творчестве, и, разумеется, действие первого его романа разворачивается именно в этой стране. Но если Оруэллу удалось найти узенькую тропинку к успеху и обрести творческое бессмертие, то его Флори ожидал несчастливый конец. Роман с Элизабет расстраивается, когда в дело вмешивается тетя его возлюбленной. Она рассказывает Элизабет о похождениях Флори и его связях с туземкой и убеждает, что гораздо лучшей партией для нее будет лейтенант полиции Верралл. Когда Флори наконец дарит девушке пресловутую, весьма потрепанную и дурно пахнущую леопардовую шкуру, уже со всей очевидностью ясно, что его любовное предприятие потерпело крах. Героизм Флори в подавлении антибританского восстания дарит ему второй шанс, но плетущиеся против него интриги, столь типичные для джентльменских клубов и Востока, и Запада, во второй раз приводят к окончательному разрыву с Элизабет. Отчаявшись, Флори убивает свою собаку, а потом себя. Но сначала – и это один из лучших моментов книги – он уходит обнаженным в джунгли, чтобы дождевая вода смыла с него все грехи, печали и угрызения совести. Жизнь самого достойного из англичан колониального гетто Катхи заканчивается трагедией, остальные же продолжают наслаждаться привилегиями белого человека, за которые мы, дети колониализма, продолжаем держаться.

Новые колонизаторы, посылаемые правительствами и большими транснациональными корпорациями без лишнего шума завоевывать новые рынки, точно так же собираются по вечерам выпить джина, спят с туземками и так же презирают местных жителей. Им хорошо известно, что на Филиппинах или в Таиланде достаточно просто быть белым, чтобы перед тобой распахнулись двери любого банка, ресторана или клуба. Многие приехали сюда с очередной волной эмиграции после рецессии 2008 года, сильно ударившей по Западу. Некоторые преуспели. Другие вернулись ни с чем. Победители и проигравшие. Я практически не встречал среди них людей вроде Флори – кого-то, кто попытался бы выучить язык, с уважением относился бы к местной культуре и считал, что это они должны адаптироваться к новой реальности, а не она к ним. Когда я вижу банкиров, предпринимателей, дипломатов и корреспондентов, приезжающих в наши дни на Восток, они представляются мне прямыми продолжателями дела тех, кто заседал в клубе Катхи век назад. «Дни в Бирме» можно было бы написать и сегодня в Пномпене, Джакарте или Маниле, где легко встретить типов вроде Эллиса, торговца деревом, который взбеленился после того, как официант обратился к нему не так, как от него ожидалось, а на английском: «Придется турнуть малого, если он станет чересчур бойко по-английски растабаривать. Не выношу слуг-грамотеев»[30].

5. Александра Давид-Неэль. Тибет

Для женщины конца XIX века отправиться за моря в поисках выгодной партии – как это делали осаждавшие колонии англичанки из «рыболовецкого флота» – было верхом авантюризма. Потерпевшие неудачу возвращались домой с клеймом «порожний рейс» и навсегда оставались в глазах общества закоренелыми неудачницами. Как можно было умудриться не справиться с такой простой задачей, если в Британском Радже на каждую женщину приходилось по четверо – как правило, доведенных до отчаяния – мужчин?

В те времена мир стремился свести роль женщины к роли хранительницы домашнего очага. Но во Франции постепенно набирало обороты пока еще маргинальное феминистское движение, требовавшее для женщин права голоса и права работать вне дома. В семье Луиз Эжени Александрин Мари Давид, более известной как Александра Давид-Неэль (1868–1969), столкнулись два мира: ее мать была консервативной католичкой и хотела, чтобы дочь получила традиционное воспитание, тогда как отец исповедовал левые взгляды, дружил с Виктором Гюго и участвовал в революции 1848 года. Александра часто ходила вместе с отцом на Венсенский вокзал, чтобы посмотреть на отбывающие поезда. Куда направлялись их пассажиры? Какие удивительные места их ждали? Железнодорожная сутолока пробудила в маленькой Александре жажду путешествий.

Будущая писательница родилась в 1868 году в Сен-Манде и с детства не умела держать себя в рамках, установленных для женщин ее эпохи. При первой же возможности она перелезала через ограду, отделявшую сад от улицы, и исследовала окрестности. «Бегать я научилась раньше, чем ходить», – призналась Александра годы спустя. Подпитываемая приключенческими романами любовь ко всему неизвестному подтолкнула ее к первому побегу из дома. Когда в пятнадцать лет она оказалась с семьей на каникулах в Бельгии, ей удалось объехать всю Голландию. Два года спустя она перешла через перевал Сен-Готард в Альпах, чтобы добраться до озера Лаго-Маджоре в Италии. Затем Александру отправили изучать музыку и вокал в Королевскую консерваторию Брюсселя, но ее подлинной страстью стали буддизм и литература. К глубокому неудовольствию своей матери, девушка перешла в другую веру. В двадцать три года она отправилась в первое большое духовное паломничество в Индию, находившуюся в то время под британским владычеством. Женщины конца XIX века никогда не путешествовали в одиночестве. Чтобы проигнорировать физические, интеллектуальные и моральные ограничения того времени, требовалось особое мужество. Нужно было научиться перестать оглядываться – а что о вас скажут или подумают, отвергнуть традиционные, основанные на подчинении, отношения – и смириться с тем, что от вас откажутся семья, друзья, общество. Неэль решила, что для нее все это не помеха, – и отправилась в путь. Вернувшись из Индии без гроша в кармане, она принялась искать новую возможность попасть на Восток и уехала туда теперь уже в качестве оперной певицы. Александра попробовала себя в роли примадонны Ханойского оперного театра и музыкального директора одного из тунисских казино, где нашла нечто похожее на любовь. Первоначальные неудачи на литературном фронте – издатели не отваживались публиковать первые книги Александры, полные анархистских и феминистских воззваний, – и понимание того, что к ней не станут относиться всерьез, пока она не выйдет замуж, подтолкнули девушку принять предложение руки и сердца Филиппа Неэля, главного инженера тунисской железной дороги, ставшего впоследствии меценатом, поддерживавшим Александру в ее начинаниях.

Постоянные отлучки Александры и ее нежелание иметь детей не могли пойти на пользу отношениям супругов. Дети и приключения несовместимы, по крайней мере пока дети маленькие. Любовь к ним удерживает тебя рядом, стоит уехать – и ты чувствуешь себя виноватым, словно украл у них не просто возможность быть с тобой, но нечто большее. Если поездка затягивается, мысли о детях становятся болезненными, ты чувствуешь, что теряешь что-то, чего уже не вернуть. В моем случае, после рождения моих трех сыновей – Алехандро, Родриго и Диего, – к этому чувству добавилось и еще кое-что, что удерживает тебя от совершения неблагоразумных поступков. Внезапно я понял, что мне стало страшно находиться в зоне конфликтов и чрезвычайных ситуаций. Причем страх этот был альтруистического характера: я беспокоился не из-за того, что со мной что-то случится, – я переживал из-за них. В самих родительских чувствах заложено противоречие: дети делают тебя более счастливым и одновременно менее свободным.

Смирившись с тем, что Александру не удержать узами брака, муж довольствовался ее письмами из самых удаленных мест. В них путешественница рассказывала о невероятных вещах и сумасшедших авантюрах. Александра горела жаждой новых открытий, хотела без конца испытывать себя на прочность и любила делиться своими впечатлениями. «Твоя жена достойно несет твое имя, – написала она ему как-то. – Благодаря твоей поддержке и помощи я стану известной писательницей».

Их брак окончательно распадается по причине того, что Александра, вопреки обещаниям, не хочет возвращаться. Месяцы оборачиваются годами. Каждое следующее приключение оказывается сложнее предыдущего. Александра Давид-Неэль решает стать первой западной женщиной, которой удастся посетить Лхасу – столицу запретного королевства Тибет. Она пробивается туда инкогнито – то выдавая себя за паломницу, то переодевшись отшельницей, то притворяясь попрошайкой. Красит волосы в черный цвет китайской тушью, обзаводится накладными косами из волос яка, чернит кожу сажей и надевает на голову шапку, подаренную друзьями «из другого мира», – словом, готова пойти на все, лишь бы добиться своей цели. В пути ее сопровождает юный лама, с которым она познакомилась в лаченском монастыре в Сиккиме, когда мальчику было четырнадцать лет. Йонгден стал ее постоянным спутником на протяжении следующих сорока лет. Биографы Неэль до сих пор гадают, был ли он для нее другом, любовником или «приемным сыном», как пишет она сама в своих хрониках. Возможно, верны все три гипотезы.

Свою первую вылазку в Тибет Йонгден и Неэль предприняли 1916 году – и потерпели неудачу. В тот раз они попались британским властям, которые решили выслать Неэль во Францию. Шла Первая мировая война, и Неэль совершенно не хотелось возвращаться в охваченную огнем Европу. Поэтому мать вместе с приемным сыном отправились в новую одиссею на Восток, в путь длиной восемь тысяч километров. Они передвигались на яках, мулах и лошадях, шли пешком, когда рядом не оказывалось вьючных животных. В Непале им удалось уговорить одного махараджу подарить им несколько слонов, чтобы продолжить путь. Путешественники пересекли Китай и Монголию, надолго задержались в Корее и Японии, после чего, в 1921 году, вернулись в Тибет, где осели в монастыре Кумбум.

Следующие три года Неэль провела, переводя на французский одни из самых древних сутр, известных на сегодняшний день, – Праджняпарамиту – и готовясь к новой попытке проникнуть в Лхасу. Эта тибетская столица – настоящая Мекка для буддистов. Любой истинный верующий должен совершить паломничество в Лхасу хотя бы раз в жизни. Это самое главное паломничество. На тот момент француженке-востоковеду исполнилось пятьдесят четыре года, но она была твердо настроена дойти туда, увидеть все своими глазами и разведать, что же такое Лхаса. «Кто лучше знает, что такое цветок? Тот, кто читал о нем в книге, или тот, кто нашел дикорастущий цветок в горах?» И вот они с Йонгденом отправляются на решающий штурм Лхасы. По расчетам Александры, их поход должен был занять три месяца. Она и подумать не могла, что на путешествие уйдет в три раза больше времени и что оно окажется гораздо тяжелее, чем предполагалось. Паломников задерживают непогода, дорожные неурядицы и даже бандиты, от которых Неэль отбилась с пистолетом в руках. Но более всего тормозят путников неодолимая страсть Александры ко всему запретному и стремление выбирать самые малолюдные тропы. В своей одиссее «Путешествие парижанки в Лхасу» (Voyage d’une Parisienne à Lhassa: à pied et en mendiant de la Chine à l’Inde à travers le Thibet) писательница рассказывает о встрече с британским офицером Джорджем Перейрой, первым европейцем, пешком проделавшим путь от Пекина до Лхасы. Хорошо зная эти места, он предлагает Александре воспользоваться имеющимися у него картами и проложить наиболее удобный маршрут. Перед Неэль встает выбор: пойти обычным путем или через таинственные и малоисследованные земли По, обитателей которых считают каннибалами. Со стороны генерала было крайне неосмотрительно упомянуть, что никто еще не возвращался из земель По живым.

«Мой сосед не мог бы придумать лучших слов, чтобы подвергнуть меня соблазну, – пишет Неэль в своих путевых заметках. – В тот день я приняла решение увидеть этот неведомый край. Большое спасибо вам, генерал, вольно или невольно вы оказали мне неоценимую услугу»[31].

Каждое препятствие становится для нее неодолимым искушением, а в Тибете препятствия встречаются на каждом шагу. Королевство снегов всегда занимало особое место в мечтах западных путешественников именно потому, что на его воротах висит табличка с надписью «Вход воспрещен». Географическая удаленность, сложный рельеф и ряд исторических факторов сделали его крайне труднодоступным, особенно для иностранцев. Да и сами правители Тибета никогда не привечали гостей. Сначала это были ламы, изолировавшие свою страну в попытках сохранить теократию и уберечь ее от веяний нового времени. Затем британцы, не желавшие, чтобы кто-то другой занял их стратегические позиции в Центральной Азии. Сегодня это коммунистическое правительство, которое не хочет, чтобы кто-то видел, как оно подавляет идентичность и культуру тибетского народа. Неэль стала первопроходцем в такого рода путешествиях, одновременно очень дальних, на тысячи километров от дома, и очень близких, потому что цель такого путешествия – обретение собственного «я». Она не искала ни материальных благ, ни литературного вдохновения, ни колониального гедонизма, ни сексуальных наслаждений. Ее не манил опиум, которому она предпочитала чай, не гнала вперед скука. Александра искала мудрости, просветления и неведомых истин. Ею двигало желание обрести смысл жизни, и оно подталкивало ее к тому, чтобы пробовать все, что встречалось на пути. Интерес к альтернативным философским течениям заставил Неэль примкнуть к Теософскому обществу мадам Блаватской, гуру восточного оккультизма и спиритизма. Неэль открывает для себя тантрический секс, мистический спиритуализм и медитации. Проводит некоторое время в пещере на высоте четырех тысяч метров над уровнем моря одетой лишь в хлопковую тунику – в надежде достичь нирваны. И ей это практически удается: она лишь чудом не умирает от переохлаждения. Пережив этот опыт, она объявляет себя йогом и решает, что обратной дороги нет: «Я изменила свою жизнь: теперь мой дом был из камня, я лишилась всего и жила милостью других монахов».

Путешествие в глубины своего «я». Сколько людей обожглось на этом пути. Сначала к поискам самого себя призывают книги по саморазвитию, не помогающие никому, кроме их автора и его банковского счета. Затем к ним подключаются интернет-гуру самого разного пошиба, обещающие указать верный путь. А когда все это не срабатывает, многие решают искать себя на Востоке. Живя в Таиланде, я то и дело натыкался на очередного неофита, уверенного, что он найдет ответы на все свои вопросы где-нибудь в буддистском монастыре. Некоторые из них даже брили себе голову, наряжались в оранжевый балахон и пытались – как правило, безуспешно – жить по монастырским правилам: не есть после полудня, медитировать часами, отказаться от порабощающих человека соблазнов, в том числе от секса, и соблюдать двести двадцать семь правил поведения Виная-питака, обязательных для монахов, следующих традиции Тхеравады. Впрочем, как это ни печально, сами тайцы следуют им далеко не всегда. Приезжающие в Таиланд западные новообращенные не знают, что здешняя версия буддизма щедро разбавлена анимизмом и самыми разными суевериями. Да, Будда играет в этой религии большую роль, но не менее важны магия, призраки и абсурднейшие суеверия, к которым порой относились всерьез даже мои образованные западные друзья. Тайские храмы далеки от благочестия: в газетах то и дело всплывают очередные разоблачения – о поразившей эти обители коррупции, гулянках, азартных играх, нарушениях целибата и употреблении наркотиков. Самый известный монах страны в девяностые годы прошлого века, Янтра Амаро, впал в немилость после того, как выяснилось, что он состоял в сексуальных отношениях с последовательницами и активно посещал бордели во время заграничных поездок. Уже позже, в пандемию коронавируса, послушников известного храма Пхан Сао в Чиангмае уличили в организации алкогольных вечеринок – и они вынуждены были давать объяснения. В свое время я делал репортаж о монахах храма Канчанабури, что неподалеку от Бангкока, превращенного в приют для находящихся на грани вымирания тигров. Несколько лет спустя этих монахов арестовали за торговлю животными. Даже традиционные процессии, в ходе которых осуществлялся сбор пропитания, остались в прошлом: теперь монахи предпочитают, чтобы заказы им доставляли на дом. Из-за непрекращающихся скандалов тайцы отказываются от древней традиции отдавать детей в монастыри хотя бы на несколько месяцев. Но европейцы и американцы все еще надеются обрести там подлинный Восток. Впрочем, их поездки часто сводятся к туристическому буддизму, не имеющему ничего общего с одержимостью Неэль, которая даже после трех десятилетий паломничества по святым местам по-прежнему чувствовала потребность лучше узнать это учение.

Я хорошо понимаю Неэль в ее неудержимом влечении к запретным местам, подобным Тибету. Стоит чему-то оказаться для человека недосягаемым, как оно тут же обретает невероятную привлекательность. Манит к себе, обещая великое вознаграждение – если только у вас хватит упорства преодолеть все встающие на пути препоны. Каждый раз, когда мне не разрешали въехать в ту или иную страну, желание попасть туда становилось все сильнее, превращаясь в навязчивую идею. Мьянманские генералы не хотят, чтобы журналисты или кто-либо еще был свидетелем репрессий? Я подкупаю их же чиновников, чтобы мне дали визу. Индонезийская армия не пускает меня на самую крупную золотую шахту в джунглях Папуа? Под покровом ночи в таких местах можно сделать очень многое. Северная Корея желает оставаться самой закрытой страной, чтобы ее граждане не знали, что по ту сторону границы есть такая штука, как свобода? В первую свою поездку туда я выдавал себя за представителя компании, производящей бумажные изделия, во вторую – компании, торгующей женским нижним бельем. Полный абсурд, и тем не менее мне поверили. При этом я не чувствую вины ни за взятки, ни за ложь. Мьянманские чиновники настолько коррумпированы, что мои «подарки» едва ли могли подвергнуть искушению их добродетель ввиду полного отсутствия таковой. Кроме того, их зарплата составляет сумму меньшую, чем сто евро, так что мою взятку можно рассматривать как финансовую помощь. Соврать режиму вроде северокорейского, лидеры которого приписывают себе сверхъестественные способности и сажают в концлагеря уже даже не тех, кто их критикует, а тех, кто их недостаточно энергично славит? Не вижу проблем.

В 1998 году, когда я только приехал в Азию в качестве корреспондента, мне сказали, что попасть в Тибет у меня не получится. Пекин регулярно закрывал доступ в этот регион для иностранцев без какого-либо предупреждения и вновь открывал его, когда политическая напряженность спадала. Я воспользовался одним из периодов разрядки и присоединился к группе китайских туристов, отделавшись от нее, как только мы добрались до Лхасы и меня отпустила горная болезнь. Средняя высота Тибета над уровнем моря составляет пять тысяч метров, столица расположена на высоте трех тысяч шестисот метров. Правители Тибета долго утверждали, что это самая высокая страна в мире, и никто этого пока не оспорил. Здесь находятся самая высокогорная дискотека, самый высокогорный корт и самые высокогорные дороги. Не успели мы приземлиться в Лхасе, как я почувствовал жуткую головную боль, словно мою голову сдавил борец сумо. Нехватка кислорода вызвала ощутимую дурноту. Но мне так хотелось посмотреть город, что я все равно встал на ноги и пошел, чувствуя, что буквально плыву по улице. День был ясный. «Чудесное солнце Центральной Азии»[32], как называла его Неэль, слепило глаза, как лампа в камере для допросов. Казалось, оно так близко, что достаточно протянуть руку, чтобы потрогать его. Все чувства притупились. Кстати, слепота в Тибете очень распространена. Офтальмологи предполагают, что причиной тому как раз ослепительный свет. Яркое солнце также служит причиной резких перепадов температур – от ледяного холода до жары, даже в зимние месяцы. Меня замутило еще сильнее, и мне пришлось вернуться в гостиницу – с мигренью и головокружением. Любезная девушка на стойке администратора выдала мне кислородный баллон и посоветовала отдохнуть.

Лечь отдыхать, оказавшись в Тибете? После того, как я чудом получил визу и потратил двое суток на то, чтобы пересечь всю Азию? Да меня надо было приковать к кровати, чтобы я остался в номере! Я принял две таблетки аспирина, напялил бейсболку с козырьком подлиннее и отправился обратно в город – во дворец Потала. Там я познакомился с ламой по имени Дорхи, предложившим мне услуги гида и ставшим для меня таким же спутником, как Йонгден для Неэль. Вместе мы объехали страну, которую Неэль описала в «Путешествии парижанки в Лхасу», – место, не похожее ни на одно другое на планете. Величественные пейзажи, расцвеченные уникальным сочетанием красок. Бирюзовые озера, ярко-синее небо и белые заснеженные горы. Горизонт – блестящий, как дискотечный стробоскопический шар. Пестрые молитвенные флаги, развевающиеся на ветру, – символ несбыточных надежд. На свободу. На гуманизм. На мир. Долины, изрезанные редкими дорогами, на которых то и дело из-за поворота показывается очередная группа паломников, бредущая к святым местам. Предлагать подвезти – бесполезно, путь должен быть тернистым, не запятнанным искушениями и максимально аскетичным. На какой-то безымянной дороге, затерявшейся среди холодных степей, наша машина заупрямилась и встала: «Дальше не поеду!» На мгновение в моей голове мелькнула мысль, что, если Бог, к которому мы оказались максимально близко, не услышит наших молитв, нас ждет одинокая смерть в одном из самых красивых мест в мире. Я сказал Дорхи, что это хорошее место, чтобы умереть, но его вера, в отличие от моей, была крепка.

– Все будет хорошо, – ответил он.

Тут же появился небольшой автобус с паломниками – как выяснилось, не все были готовы брести до пункта назначения пешком – и остановился рядом с нами. Оказалось, что у автобуса пробило колесо. Водитель вышел на улицу, решил свою проблему и затем, с неспешностью свободного духом человека, принялся за починку нашей машины. Уже скоро мы снова были в пути. Пока машина катила по трассе, я думал о том, что, где бы ни застала меня смерть, это место точно будет не таким красивым, как Тибет.

Пересекая долины, окруженные теряющимися в облаках ледниками, я чувствовал себя крошечным и незначительным. Гималаи оказывают на путешественников удивительное воздействие: ваше «я» после возвращения оттуда кажется гораздо менее важным, чем до поездки. А разве не ради этого мы и отправляемся в путешествия? Чтобы понять свое место в мире и осознать, что ты – просто один из многих и не сильно отличаешься от других? В некоторых деревнях, где мы останавливались, никогда раньше не видели белого человека. Когда я – с моим огромным носом и покрасневшей от солнца кожей – здоровался с детьми, они разбегались от меня, будто от демона. Флаг Коммунистической партии Китая развевается над входом в Тибет, но не в душах тибетцев. Хотя они и подавляют в себе ненависть к захватчикам, считая, что это чувство недостойно буддистов, на душе у народа Тибета глубокая рана, и солнце не помогает ей зарубцеваться. Люди прячут фотографии далай-ламы, высланного в Индию после последнего китайского вторжения в 1959 году, и молча молятся ему. Режиму не удалось стереть воспоминания о нем, несмотря на многолетнюю ссылку и запреты. Те, кто был не в силах справляться с духовной пустотой, образовавшейся после изгнания духовного лидера, отправлялись в опасное путешествие по горам, чтобы увидеть его в Дхарамсале, где эмигранты воздвигли свой маленький Тибет. Далай-лама к тому времени превратился в знаменитость, к которой приезжали звезды Голливуда. Да и сам он без конца путешествовал по миру, как буддистская версия Иоанна Павла II. Он популяризовал свою веру, способствовал открытию новых школ по всему миру и сделал буддизм «крутым». Его образ жизни полностью соответствовал моему ви́дению независимости: «Невозможно быть счастливым, если твое счастье зависит от других». Я познакомился с далай-ламой, пребывающим в изгнании в Индии, и Реинкарнация мудрости показался мне счастливым человеком. Он постоянно смеялся и был удивительно оптимистичен, даже когда говорил о будущем Тибета, культурное наследие которого методично уничтожалось коммунистическим режимом Китая. Передо мной был лидер несуществующей и никем не признаваемой страны. Его ученики сидели по тюрьмам, тибетская система образования была уничтожена, его соотечественники превратились в преследуемое меньшинство на собственной земле. Он сам провел не одно десятилетие за пределами Тибета, бессильно наблюдая за его уничтожением. Пекин собирался самостоятельно назначить его реинкарнацию, выбрав кого-нибудь посговорчивее и попатриотичнее. Тибет бился в агонии, но далай-лама достиг того, что его душевное состояние перестало зависеть от неподконтрольных ему вещей и чужой ненависти. Он сам был хозяином своего настроения. «Когда мы меньше думаем о себе, нам легче переживать свои страдания», – сказал он мне. В результате, когда китайский лидер в очередной раз объявлял о новых репрессиях против тибетцев, далай-лама даже не испытывал желания врезать ему от души. Ведь, сделай он это, проблема бы все равно не решилась – буддизм самая прагматичная из всех религий, – но гнев омрачил бы его дух. Вместо этого далай-лама предпринимал невероятные усилия, чтобы поставить себя на место угнетателя и постараться понять его.

Я дал себе обещание попробовать жить так же, когда вернусь домой. В конце концов, мои горести были куда как ничтожнее, чем те, что у далай-ламы. Оказавшись посреди огромной пробки, я сделал глубокий вдох и сказал себе, что нет смысла злиться из-за неизбежного. Я поеду, когда дорога освободится. Не стал желать своему мадридскому главному редактору, уверенному, что Тибет находится в Африке, застрять денька на три в лифте. Спокойно, как любящий отец, отвечал на все вопросы детям, отвлекавшим меня от работы посреди чудовищного аврала. Это были дни великого смирения, мира с самим собой и единения с ближними. Целых два дня, если быть точным. А потом дух буддизма покинул меня, и, как я ни старался, мне не удалось его удержать. Спустя какое-то время я запросил новое интервью с далай-ламой. Мне хотелось задать ему другие вопросы и заодно получить еще одну дозу гармонии невозмутимости.

Но на этот раз я получил отказ.

Вернувшись из Тибета, я попытался поговорить об увиденном со своими китайскими друзьями из Пекина. Они таращили на меня глаза размером с блюдце и пожимали плечами. Складывалось впечатление, что я говорю с ними о чем-то, что происходит на Марсе. Кто-то из них отвечал, что Китай просто ведет себя так же, как европейцы в своих колониях. Или как американцы с индейцами, которых сначала практически истребили, а потом превратили в туристическую достопримечательность и стали брать на роли злодеев в кино про Дикий Запад. И в этом они, пожалуй, были правы: западная кожа груба, как у слона, когда речь заходит об ошибках собственных, и нежна, как у коралловой рыбки, когда дело касается ошибок других народов.

Тибетцы послушали далай-ламу и приняли свою судьбу со смирением, лишь изредка поднимая голову. Через несколько лет после моего интервью с Бодхисаттвой сострадания я вернулся в Тибет, чтобы рассказать о самом радикальном и необычном протесте, о котором я когда-либо слышал. Монахи и ламы сжигали себя. Десятки людей. Из Тибета приходили страшные кадры: священнослужители обливали себя керосином, поджигали и молча стояли, пока огонь пожирал их тело. Задача протеста была в том, чтобы привлечь внимание, но это сработало очень ненадолго. Большинство иностранных журналистов не писало о протестах из страха лишиться визы. Западные политики замалчивали происходящее, потому что Китай превратился в важного торгового партнера: нужно было экспортировать товары, а не принципы. Что такое несколько сгоревших монахов по сравнению с огромным растущим рынком, которому нужно все больше самолетов, посудомоечных машин и автомобилей? Я решил отправиться в Тибет освещать протесты, но армия наглухо перекрыла все подъезды туда. Мне удалось пробраться за кордоны утром на рассвете в багажнике автомобиля. Оказавшись на месте, я скрытно проехал через несколько городов и деревень, взял тайком несколько коротких импровизированных интервью, постоянно опасаясь, что меня обнаружат власти, и при первой же возможности выехал обратно. До этого я думал, что мое первое путешествие в Тибет было сложным, но теперь оно казалось мне прогулкой по Диснейленду. Думаю, Неэль могла бы мной гордиться, ведь я последовал многим ее советам из «Путешествия парижанки в Лхасу»: не задерживаться надолго в одном месте, носить незаметную одежду, не говорить больше необходимого и, самое главное, найти хорошего сопровождающего, одного из смелых ребят, готовых рискнуть жизнью, чтобы помочь репортерам рассказать истории, которые иначе никогда бы не вышли за пределы таких мест, как Тибет.

Александра Давид-Неэль не отказалась от своего намерения добраться до Лхасы. Это была уже пятая ее попытка проникнуть в Тибет, самая сложная и опасная. С самого начала Александру преследовали сомнения. «Смогу ли я одержать победу, доберусь ли до Лхасы, посмеявшись над теми, кто запрещает доступ в Тибет? – спрашивала она себя. – Арестуют ли меня по дороге, или же, потерпев окончательный крах, я найду свой конец на дне пропасти, паду от пули разбойника либо, как лесной зверь, умру от болезни под какимнибудь деревом или в пещере?»[33] Она наслаждается всей этой неопределенностью и рвется навстречу опасности. И хотя на пути Александру действительно подстерегают неожиданности и испытания, знание Гималаев помогает ей достичь цели. Она провела немало времени, изучая буддизм в монастыре соседнего королевства Сикким, где завязала отношения с местным махараджей Сидеконгом Тулку, так что могла с гордостью говорить, что была первой западной женщиной, удостоенной аудиенции тринадцатым Далай-ламой Тхуптэном Гьяцо. «Я – единственная буддистка Парижа», – сказала она Тхуптэну, пораженному тем, что женщина, да еще и иностранка, может искать просветления. Тот далай-лама был очень похож на другого, с которым я познакомился восемь десятилетий спустя: он оказался талантливым политиком и реформатором, сумевшим на протяжении некоторого времени сохранять независимость Земли богов перед напором Российской, Британской и Китайской империй. Его удача закончилась в 1904 году с вторжением индийского военного контингента Британской империи, легко совладавшего с оборванной тибетской армией, воевавшей мечами и камнями против ружей. Тхуптэн бежал в Монголию, британцы взяли Лхасу. Но уже через несколько месяцев устали от этой кампании – возможно, их доконала горная болезнь, – подписали договоры, необходимые для сохранения своего влияния в этих местах, и ушли, освободив место китайцам.

Когда Неэль пересекала Тибет, в Королевстве снегов по-прежнему было неспокойно. Панчен-лама, второй по значимости человек в тибетском буддизме, бежал, опасаясь ареста за свою близость с Пекином. Но французской путешественнице было не до «ориентальной драмы», как она сама ее называла. Всё, включая политику, отступало на второй план перед приключениями.

На полпути до Лхасы, в Какьендо, Неэль повстречалась с датским торговцем, возвращавшимся в Шанхай после неудачной попытки добраться до тибетской столицы северным путем. Очередное радостное известие для нашей путешественницы: предприятие становится все сложнее, многим оно оказалось не по плечу. Неэль пишет, что переживает самый счастливый период в своей жизни, потому что знает: пути назад нет. Именно так, странствуя по миру, она хотела бы прожить остаток своих дней. Непокорный запретный Тибет манит ее к себе. Это место безжалостно, кажется, что оно создано не для людей, что его обитатели сделаны из другого теста. Даже сама смерть в Тибете – испытание, с учетом того, насколько твердая здесь земля. Какое-то время Неэль проводит с местными жителями, которые обычно сжигают своих покойников. Поскольку леса вокруг практически нет, им приходится идти на различные ухищрения. Тела лам варят в котле со сливочным маслом, а обычных людей вывозят в горы, рубят на части и оставляют на съедение стервятникам.

«Когда звери съедают плоть и от тела остаются лишь совершенно сухие кости, родные покойного собирают останки и передают их ламе, который принимается их толочь, превращая в порошок»[34], – пишет Неэль.

Француженка средних лет и подросток-лама пробираются сквозь снежные завалы при минусовых температурах, взбираются на перевалы, которых избегают даже местные, днями живут без еды, питаясь кореньями и кипятком, держатся подальше от паломников, чтобы те не догадались, что одна из двух членов группы – иностранка, и меняются ролями, говоря, что Неэль – служанка при молодом господине. Нередко именно Йонгдену, приемному сыну, который возбуждает такую ревность в муже, вечно ожидающему Неэль в Европе, приходится вызволять путешественников из разного рода затруднительных ситуаций. Они живут на милостыню, собираемую в пути. В хорошие дни им достается суп из репы и немного сушеного мяса, иногда немного цампы – жареной ячменной муки с молоком яка и костным мозгом коров, – составляющей основу тибетской кухни. Путники спят под навесом или под открытым небом. Спасаются от опасностей в ночи, стараясь не будить людей и не злить собак. Вдвоем взбираются без кислорода на горы высотой в шесть тысяч метров – это при том, что меня, например, горная болезнь свалила от простой прогулки по Лхасе… – часами бредут по снегу в самодельной обуви из шкур животных. Иногда им удается продвинуться вперед, иногда приходится отступать. Если перед ними закрывается одна дорога, они ищут другую. Не отчаиваясь. Если важен сам путь, какая разница, когда достигнешь цели?

«Путешествие парижанки в Лхасу» – хорошая книга для тех путешественников, которые начинают орать на сотрудников аэропорта, когда вылет задерживается на несколько минут, готовы выброситься из окна гостиницы, обнаружив в номере таракана, и ограничивают вылазки за пределы отеля ближайшими торговыми центрами с кондиционером. Сегодня, когда путешествия стали простыми и быстрыми, путешественники превратились в вечно недовольных неженок. Оказавшись в африканской деревне, они жалуются на то, что пиво недостаточно холодное. Взяв такси в Бангкоке, начинают торговаться, притом что пересечь весь город из конца в конец здесь стоит столько же, сколько просто включить счетчик в Лондоне. Они хотят в дороге домашнего уюта и возят с собой подушку на случай, если гостиничная окажется жестковата. Питаются едой быстрого приготовления, чтобы не отравиться, и таскают за собой чемодан размером c небольшой бункер, видимо чтобы при необходимости укрыться в нем от опасностей. Современные туристы твердо убеждены, что места, куда они направляются, и их жители должны адаптироваться к ним. А не наоборот.

Местные власти идут туристам навстречу и пытаются угодить им, потому что рынок этот высококонкурентный, а стало быть, турист всегда прав. Исторические центры городов подстраиваются под вкусы приезжих: фастфуд, магазины одежды, отвечающие моде стран, откуда явились туристы, обменники для валюты и лавки с сувенирами made in China, даже если вы находитесь в Египте. Реальность полностью переплелась с тематическим парком развлечений, так что можно, потратив целое состояние, пересечь весь мир – и оказаться в местах, которые не отличишь от точки, где начиналось путешествие. Предположим, что правительство Китая, например, не хочет, чтобы иностранцы посещали Тибет: дескать, им будет тяжело переносить горную болезнь, да и, не дай бог, перепугаются почем зря, увидев на улицах столько солдат. Что же делать? А что, если построить новый Тибет, более дружелюбный и политкорректный? И тут китайцы, обладающие отменным чутьем, вспоминают, что в последнее время активно ведутся споры касательно того, где именно находится рай, описанный Джеймсом Хилтоном в его «Потерянном горизонте» (Lost Horizon), – и решают поместить его в Чжундяне, части Тибета, входящей в китайскую провинцию Юньнань.

У дороги ставят огромный плакат с новым названием уезда: «Шангри-Ла». Приезжают строительные краны, все старые дома и кварталы сносятся, вместо них возводят точно такие же – но новые. Какая, в конце концов, туристам разница, сколько этим домам, тысяча лет или месяц, если на фотографии они будут выглядеть одинаково? Строятся торговые центры, открываются десятки отелей, в названии которых обязательно присутствуют слова «священный», «рай» и «вечный». В «Священном дворце», недавно открытом на центральном проспекте, есть все, что только может быть в отеле, и даже немного больше: настоящая нирвана. Диван в номере обтянут искусственной шкурой тигра, в тумбочке лежат презервативы, баллоны с кислородом, чтобы не бояться горной болезни (три тысячи четыреста метров все-таки), и китайская версия виагры, коробочка с надписью: «Мощь Востока: активатор мужской силы».

В одном из новых – из тех, что растут как грибы после дождя, – кафе я встречаю молодых французских туристов Эльзу Файнер и Акселя де Рюс. Они приехали сюда два дня назад, проделав двенадцатичасовое путешествие на автобусе, и им не нравится то, что они видят. «В путеводителе сказано, что здесь когда-то находилась Шангри-Ла, но мы в это не верим», – говорит де Рюс. Как это? Чем это вам не Шангри-Ла? В книге Хилтона 1933 года это райское место описано как прекрасная долина, окруженная заснеженными вершинами, над которой высится буддистский монастырь. В Чжундяне все в наличии: есть и долина, и горы, и буддистский храм. Ну конечно, это Шангри-Ла! Чтобы развеять все сомнения, китайские пропагандисты собрали маститых экспертов, которые, разумеется, подтвердили этот факт. Опять же, посмотрите на карту. Да и стюардесса рейса 5939 авиакомпании China Eastern сказала нам перед приземлением:

– Пристегните ремни. Уже скоро мы приземлимся в Шангри-Ла.

Китайские власти постановили, что монастырь, о котором писал в своей книге Джеймс Хилтон, – это Чжан Линь Си. Стоит туристу только подъехать к монастырю и выйти из машины, как его тут же атакуют школьники в традиционных тибетских нарядах. У большинства, правда, из-под них виднеются обычные западные штаны. За каждую фотографию с ними они требуют два юаня.

– Мы сегодня не учимся и решили пойти сюда немного заработать, – говорит Чи Лин. Он держит на веревке барашка, призванного придать больше убедительности его образу типичного тибетского ребенка.

Вечером мы с моим фотографом Ричардом Джонсом, в полной мере проникнувшись райской атмосферой, отправляемся ужинать и попадаем в ресторан, который решил не подстраиваться под туристов. Здешний шеф-повар специализируется на обезьянах. Тушки животных распластаны на столах, гости ковыряются в них палочками, выискивая самые мягкие и вкусные части, например мозг. Ричард, мой постоянный спутник в поездках по Китаю, предлагает тему для репортажа: заказать на ужин обезьяну, съесть ее и описать наши впечатления, дополнив мой текст его фотографиями. Хозяин ресторана притаскивает нам обезьяну на веревке. Если она нас устроит, он приготовит ее с овощным гарниром.

– М-да, пожалуй, я не смогу ее съесть, – говорю я.

– Я тоже, – соглашается Ричард.

В итоге мы уходим в поисках чего-нибудь не настолько традиционного. Интересно, появился ли уже в Шангри-Ла «Макдоналдс»?

В Чжундянь ежегодно приезжали порядка десяти тысяч туристов. После того как его переименовали в Шангри-Ла, их число превысило миллион. Массажные салоны, караоке и сувенирные лавки заполонили собой обновленный старый город. Но стоит отъехать немного от центра, и перед тобой предстает тибетская жизнь, какой она была на протяжении тысячелетий. Традиционные четырехэтажные дома из белого камня на фоне пронзительно-зеленого пейзажа и белоснежных вершин. Местные жители, которые по-прежнему прячут среди своих пожитков и под коврами фотографии далай-ламы. Стоит зайти к кому-то в гости – и любая, даже самая нищая семья предложит вам все, что у нее есть. Дети, в отличие от тех, которых я видел в глухих тибетских деревнях, не убегают от меня. Они привыкли к туристам. Джеймс Хилтон писал, что его нирвану нельзя найти на карте. Как бы то ни было, рай совершенно точно не может располагаться за кричащей неоновой вывеской со словом «Рай».

В конце концов перед Александрой Давид-Неэль и ее спутником предстает едва различимый величественный силуэт здания, указывающий, что они добрались до окрестностей Лхасы. Это дворец Потала, и чем ближе они подходят, тем больше он становится. «На этот раз нам удалось!» – говорит Неэль своему товарищу.

И тут же признается, что в Лхасу ее толкало не столько желание увидеть этот город, сколько сам вызов – суметь добраться до него. Оказавшись у цели, Александра испытывает разочарование. Город встречает путников гвалтом улиц, праздничной новогодней эйфорией и лунным затмением. Йонгден говорит, что это подарок богов, позаботившихся, чтобы жители города не раскрыли их с приемной матерью раньше времени и дали им возможность узнать это место получше.

Время для их авантюры было выбрано идеально. Бродя по улочкам, они наталкиваются на процессию. Во главе ее сам далай-лама, восседающий на кресле, обитом желтым с золотым шитьем шелком. За ним следует военный оркестр, исполняющий британские марши. Небо озарено отблесками бенгальских огней. В храме Джоханг перед Александрой и Йонгденом предстает позолоченная деревянная статуя молодого Сиддхартхи, еще не превратившегося в Будду. Им удается послушать знаменитого тибетского мудреца, преклонного старца, к которому стекаются паломники со всей страны. Нет в мире народа более доверчивого, чем тибетцы. На каждом углу здесь попадаются наделенные сверхъестественными силами оракулы, провидцы и ламы, готовые предсказать вам будущее, зачастую совершенно бесплатно, полагая, что любой человек имеет право знать свою судьбу. Никто не ведает лучше тибетца, каким будет завтрашний день. Скорее всего, причиной тому близость неба и богов, жизнь на самом пороге их дома. Порой кажется, что ты сам слышишь их шепот: «Когда луна снова осветит ночь, иди по лунной дорожке, и ты вернешься домой».

Отощавшая после долгой и тяжелой дороги, одетая в лохмотья, притворяющаяся местной жительницей Неэль не вызывает у лхасцев никаких подозрений и свободно передвигается по городу. Никому и в голову не приходит, что она не из этих мест и уж тем более из Франции. Большинство принимают ее за паломницу из королевства Ладакх. Статус инкогнито позволяет ей смешаться с людской толпой на рынках и в храмах, насладиться празднествами и почувствовать себя первой западной женщиной, прошедшей по улицам этого запретного места. Александра приходит к выводу, что это счастливый город, в котором и нищие, и богачи чувствуют себя одинаково чистыми и живут в свое удовольствие. Действительно ли это было так, или просто все радовались Новому году? Или тибетцы, как и их верховный владыка далай-лама, просто знают секрет того, как обрести счастье во мраке?

Александра Давид-Неэль смотрит на город с высоты дворца Потала: храмы до горизонта, монастыри, рынки, дома и паломники, спешащие к святым местам. Писательница думает, что сделали бы западные народы со Лхасой: построили бы широкие проспекты, воздвигли бы памятники, разбили бы парки, сделав город функциональнее и удобнее для жизни. И путешественница внутри Неэль яростно отвергает это видение: «Да избавят боги Тибета его столицу от небоскребов и спроектированных садов! Ламаистский Рим среди голых гор, песков и камней, под ясным небом, по-своему красив и величествен!»[35]

Проведя два месяца в Лхасе и так и оставшись неузнанной, Александра уезжает домой, чтобы поведать о своей одиссее, в которую многим сложно поверить. Пересуды о рассказах Александры Давид-Неэль длятся по сей день. Некоторые утверждают, что совершить все описанное в книге «Путешествие парижанки в Лхасу» просто невозможно. Что описанная Александрой дорога непроходима в принципе. Неэль было пятьдесят пять лет, когда она попала в Лхасу. Как ей удалось справиться со всеми тяготами пути: холодом, голодом и усталостью? Другие задаются вопросом, почему она не сделала в тибетской столице ни одной фотографии: в 1924 году в этом городе уже были фотографы, которые могли бы увековечить ее подвиг.

Неэль никогда не обращала внимания на скептиков. Вернувшись во Францию с Йонгденом, она отказалась воссоединиться с мужем, который ждал ее долгие годы и надеялся на второй шанс. Вместо этого Александра со своим любовником, секретарем или приемным сыном – что за путешествие без загадки – занялась писательством и продолжила путешествовать. Свое последнее путешествие в Гималаи она совершила, когда ей было за девяносто. Умерла Александра в 1969 году, в возрасте ста лет. При этом незадолго до смерти она, по всей видимости, планировала очередную эскападу, поскольку решила «на всякий случай» обновить свой загранпаспорт. Ее пепел развеяли над рекой Ганг вместе с пеплом ее неразлучного спутника ламы Йонгдена, которого она пережила на четырнадцать лет.

6. Марта Геллхорн. Китай

Чего только не случается в дороге, но лучше всего почему-то запоминаются неприятности. Машина, сломавшаяся ночью посреди монгольской степи, экстренная посадка на Филиппинах, чудом не ставшая последней, встреча на сафари со зверем, пожелавшим отобедать незваными гостями. Проходит время, и неприятный эпизод превращается в анекдотическую историю, которую мы вновь и вновь рассказываем друзьям, с каждым разом добавляя что-нибудь новенькое. Кончается тем, что вы и сами уже понятия не имеете, помните ли вы все так, как было на самом деле, или так, как вам хотелось бы, чтобы это выглядело. «Люди предпочитают разговоры о погоде нашим энергичным хроникам из Копенгагена, Большого каньона или Катманду», – пишет легендарная американская журналистка Марта Геллхорн в прологе к своей книге «Пять путешествий в ад» (Travels with Myself and Another: Five Journeys from Hell). И добавляет: «Единственное, в чем может быть уверен читатель, так это в том, что каждое наше путешествие было настоящей катастрофой».

Иногда поездка не складывается с самого начала, словно с первого и до последнего дня над путешественником висит какое-то проклятье. В моей практике такое случалось несколько раз, однако, по прошествии времени вспоминая даже самые худшие свои путешествия, я невольно улыбаюсь. По неведомой мне причине часть таких неудачных поездок пришлась на Китай. Уж не знаю, как рассказать об этом достаточно дипломатично, чтобы не обидеть более миллиарда людей.

Китай – страна непростая.

Долгое время я думал о том, чтобы съездить в одно место в провинции Юньнань, самой красивой в Китае, чтобы написать репортаж о смертных казнях. Один кадровый военный рассказал моему фотографу Ричарду Джонсу, что в приграничных с Мьянмой областях массово казнили мужчин за контрабанду наркотиков. Речь шла об обыкновенных крестьянах, таскавших через границу опиум или героин. Могилы казненных были безымянными: семьи не хотели, чтобы другие знали, что их сын, отец или муж были контрабандистами. Точного места безымянного захоронения китайский военный Джонсу не назвал, и я решил разыскать его самостоятельно.

Не знаю, как это происходит у других репортеров, но для меня нерассказанные истории – все равно что неразделенная любовь. Они рвут меня на части и притягивают к себе, пока я не добьюсь своего. Я не могу выкинуть их из головы. Поэтому на протяжении нескольких лет я периодически возвращался к поискам этого места в Юньнане, пока наконец мне не повезло: неожиданно обнаружился еще один источник, который рассказал, как власти казнили больше половины мужского населения местечка Бенг-Лонг – крошечной точки на огромной карте Китая. Я созвонился с Джонсом – фотографом, всегда сопровождавшим меня в поездках по стране, – готов ли он следовать за мной и на этот раз? Мы решили, что это приключение вполне в нашем духе. Во время предыдущих эскапад мы успели побывать и на фабриках игрушек, где использовался рабский труд, и в кантонских клиниках для душевнобольных, где пациентов приковывали к койкам, и на тайных собраниях родителей, у которых похитили детей и которые боролись против бездействия властей. В Шангри-Ла, липовом раю, обустроенном китайцами в предгорьях Тибета, мы чуть не съели обезьяну, лишь в последний момент прислушавшись к угрызениям совести и отказавшись от этой затеи. А тут – затерянное место в глубине одного из самых бедных регионов Китая, где из-за смертных казней население целых деревень состоит из сплошных вдов и сирот… «Да, черт возьми!» – не раздумывая, ответил мне Джонс.

Мы долетели до Куньмина и еще примерно часов двенадцать ехали на машине до той самой деревеньки. На место мы прибыли к закату. С трудом переставляя затекшие ноги, казавшиеся клюшками для гольфа, мы принялись бродить по улицам, стараясь не привлекать к себе внимания. Ничего глупее придумать было нельзя. Джонс – светлоглазый блондин. Меня же бывшая мэр Мадрида Ана Ботелья как-то (это произошло в тот недолгий период времени, когда я работал директором газеты El Mundo) приняла за тореадора. Бенг-Лонг – забытая богом деревушка, лишенная каких-либо туристических достопримечательностей. Что еще, скажите на милость, могло привести сюда двух белых мужчин в сопровождении китайской переводчицы, кроме желания в очередной раз сунуть свой нос туда, куда не следует? Мы начали задавать вопросы: стучались во все двери подряд, представлялись туристами и пытались вывести разговор на интересующую нас тему. Но что-то было не так: про казненных никто ничего не слышал, причем не было похоже, что нам врут. Тогда мы поинтересовались у стариков, игравших в маджонг:

– Скажите, это же Бенг-Лонг, да?

– Бенг-Лонг. А какой из двух Бенг-Лонгов вы ищете?

– А что, есть еще один?

Оказалось, есть – и мы приехали не в тот. Мы посмотрели на карту Юньнаня и поняли, что наш Бенг-Лонг располагался на противоположном конце провинции. Понятно ли теперь, что я имел в виду, когда сказал, что Китай – страна непростая? Кому вообще пришло в голову назвать одним и тем же именем два населенных пункта одной провинции, расположенных на расстоянии целого дня пути на автомобиле друг от друга? Пришлось уехать из Бенг-Лонга и направиться в… Бенг-Лонг. Мы проехали еще семь часов сквозь глухую ночь, уже еле живые и проклинающие все на свете, и тут нас вдруг обогнали две машины, прижали к обочине и заставили остановиться. Из них выскочили какие-то агрессивно настроенные люди, вытащили нас наружу и принялись кричать: «Вы кто такие?», «Чего вам тут надо?». По всей видимости, мы оказались недалеко от цели. У нас с Ричардом на такой случай была придумана стандартная отговорка. Дескать, мы туристы и интересуемся здешними коренными народами и их обычаями. Они распотрошили наши чемоданы и нашли там туристические проспекты, живописные фото Юньнаня и гостиничные брошюры. Затем нас доставили в полицейский участок. Нашу переводчицу увели в другую комнату и допрашивали несколько часов. Когда нас наконец отпустили, водитель под впечатлением от всего пережитого сказал, что с него хватит и дальше он не поедет. Деваться некуда, я предложил было заплатить ему вдвое против обещанного – средства на поездку все равно выдавало издательство, а с чужими деньгами расставаться легко, – но он, явно заподозрив в нас агентов ЦРУ, согласился лишь довезти меня и Ричарда до ближайшего к точке назначения города. Высадив нас там, водитель поспешно удалился. Я уже говорил вам, что Китай – страна непростая?

Утром мы принялись за поиски нового водителя и нашли его в гараже на окраине города, названия которого я так и не запомнил. Мы отправились в путь – по ухабистой грунтовой дороге, узкой настолько, что при встрече с другой машиной приходилось останавливаться, чтобы не сверзиться в пропасть. Подпрыгивая на заднем сиденье и стукаясь о потолок головой, я молился лишь о том, чтобы наша машина не сломалась, – и, разумеется, она таки сломалась. Примерно на середине пути двигатель принялся чихать, потом испустил свой последний вздох, и мы встали.

– Не переживайте, – сказал нам наш новый водитель. – У меня есть еще одна машина.

Мы принялись голосовать, поймали полупустой школьный автобус, вернулись на нем за запасной машиной и снова двинулись в путь. Мое измученное тело умоляло меня остановиться. Бросить все. Сдаться. Но мысль о том, чтобы вернуться с пустыми руками после всего, что мы пережили, была слишком болезненной. Мы все-таки добрались до Бенг-Лонга через три дня после того, как выехали туда, и мне удалось написать статью о долине казненных. На кладбищах действительно оказалось множество безымянных могил, а в деревнях – вдов и сирот. Я отправил материал в редакцию в полной уверенности, что меня ждут аплодисменты и поздравления, а может, и какая-нибудь репортерская премия, но мне ответили, что этот репортаж определенно не попадет на первые страницы. Наш директор только что был на приеме у посла Китая в Испании и посчитал невежливым публиковать историю, выставлявшую радушных хозяев вечера в неприглядном свете. Теперь вы понимаете, что я имею в виду, когда говорю, что неудачные поездки запоминаются лучше, чем те, в которых все идет по плану? Стоит мне только начать вспоминать все, что с нами в тот раз приключилось, меня сразу разбирает смех.

В книге «Пять путешествий в ад» Марта Геллхорн (1908–1998) рассказывает о своих худших поездках – и, поскольку к моменту написания книги прошло немало времени, делает она это с юмором и без излишних эмоций. Геллер – журналистка, освещавшая испанскую гражданскую войну и целый ряд знаковых событий ХХ века, вплоть до американского вторжения в Панаму в 1989 году. У ее книги есть подзаголовок: «Истории, приключившиеся со мной и тем парнем». «Тот парень» – это Эрнест Хемингуэй, за которого Геллхорн вышла в 1940 году замуж, при этом она нигде, ни разу не упоминает его имени. В ее книге он фигурирует исключительно как «Упрямый товарищ» или просто «УТ».

Геллхорн сделала в высшей степени достойную карьеру, и она не хотела, чтобы ее считали просто «женой такого-то», даже если «такой-то» был самым знаменитым писателем того времени. К тому же в области журналистики Хемингуэй был ей не соперник: во время высадки в Нормандии знаменитый американский писатель предпочел остаться на разумном расстоянии от зоны боевых действий, тогда как Геллхорн вела репортаж непосредственно с места событий. Ночью 6 июня 1944 года она спряталась на одном из кораблей союзников, готовившихся отплыть во Францию. Когда на горизонте показался берег, возникла проблема: женщинам на фронте места не было, и командовавшие операцией не позволяли ей высадиться на сушу. Допускалось только одно исключение из общего правила – медицинский персонал. Геллхорн переоделась медсестрой и присоединилась к группе санитаров. Великий писатель пришел в ярость, увидев в журнале Collier’s статью Геллхорн, в которой она подробно описывала ужасы войны и трагедию молодых солдат, чьи тела качались на волнах, как «раздувшиеся серые мешки».

История Геллхорн в чем-то похожа на историю Сомерсета Моэма. Она быстро начинала скучать в обществе себя самой, ей надоедали знакомые места и люди. Поэтому Марта все время находилась в движении. Путешествия были для нее столь же органичны, как «пятна на шкуре для леопарда». Она стремилась увидеть всё и всех, чтобы потом описать это в своих статьях. Одной из навязчивых идей Геллхорн было успеть съездить на Восток до того, как наступит конец света. В то время казалось, что он не за горами: началась Вторая мировая война, и никто не знал, что уцелеет к моменту, когда она закончится. Марта убедила УТ совершить большое путешествие по Китаю, стране, которая не понравилась им с самого первого дня. Хемингуэй, обходительный, как и все новоиспеченные мужья, не слишком противился этой идее, хотя всегда говорил, что испытывает «по отношению к Востоку известное отвращение». Отплыв на корабле из Сан-Франциско, супруги делают пересадку в Гонолулу и еще одну в Гуаме, после чего прибывают в Гонконг, «Нью-Йорк в миниатюре», встречающий их традиционной для азиатских городов неразберихой. Толпы людей на улицах, рикши, мечущиеся из одной стороны в другую, больные холерой, падающие в обморок средь бела дня.

Хотя идея поездки принадлежала Геллхорн, поначалу ей было гораздо тяжелее привыкнуть к происходящему, чем ее спутнику. Хемингуэй, похоже, везде чувствует себя прекрасно – было бы спиртное, пусть даже это ужасная рисовая водка, и люди, с которыми можно поговорить. Ему не нужны ни музеи, ни памятники, куда больше его интересуют истории незнакомцев. Он тут же обзаводится друзьями, и в конце концов жена оставляет мужа с его новой компанией в Гонконге, а сама в одиночестве отправляется покорять континентальный Китай. В стране при этом вовсю идет война с Японией, которая оккупировала значительную часть Китая. Не захваченные японцами территории находятся под контролем генералиссимуса Чан Кайши. Журналистка посещает Чунцин – сегодня в этом муниципалитете проживает более тридцати миллионов человек, – проезжает по дороге, ведущей в Бирму, уже тогда показавшейся ей «прекрасной страной без будущего», и проводит несколько дней в Куньмине, который японцы с присущей им пунктуальностью ежедневно бомбят – с десяти до одиннадцати утра. «В тот день они опоздали», – пишет Геллхорн, расстроенная тем, что ее не встретили фейерверками, приличествующими военной журналистке.

Спустя несколько дней она возвращается в Гонконг, чтобы забрать супруга, вовсю предающегося пьянству со своими новыми дружками, – пока она пытается работать над новым материалом. Ее описание гонконгских развлечений вполне соответствует тому, что увидел в Гонконге в свой первый приезд в 1998 году я: чистильщики ушей, предлагающие удалить серные пробки прямо на улице, скачки – отдушина для игромана в городе, где запрещены азартные игры, – и вечные петарды, которые местные пускают по любому поводу, будь то свадьба или открытие нового бизнеса. Гораздо менее привлекательной Геллхорн показалась другая китайская традиция, которая с годами стала менее распространенной, но так и не сошла на нет: привычка постоянно сплевывать. «Почему они все время плюются?! – спрашивает она, говоря о китайцах. – Шагу невозможно ступить, чтобы не вляпаться в чей-нибудь харчок!»

Когда я открывал представительство газеты El Mundo на улице Олд-Бейли, некоторые жильцы дома, где располагалась моя первая гонконгская квартира, умудрялись плеваться даже в крошечном лифте. Иногда их плевки падали в нескольких сантиметрах от моих туфель. Китайцы плевались с поразительной меткостью: достаточно близко, чтобы заставить человека отпрыгнуть, и достаточно далеко, чтобы не испачкать его обувь. А когда я злобно поглядывал на них в ответ, они только улыбались, словно хотели таким образом пожелать мне доброго дня. С годами, особенно после обрушившейся на город в 2003 году эпидемии птичьего гриппа, заставившей правительство начать борьбу за гигиену, эта привычка стала сходить на нет. Но, входя в лифт, я то и дело снова видел те самые «харчки», которые так раздражали Геллхорн.

Больше всего в британской колонии журналистку впечатлил упадок. Город предстал перед ней лабиринтом из кишащих людьми улиц, притонов, салонов игры в маджонг, борделей со шлюхами по два доллара за ночь и курилен опиума, забитых рабочими, пытающимися обмануть голод: в то время наркотик стоил дешевле еды. Гонконг обязан опиуму практически всем. Британская Ост-Индская компания способствовала распространению этого порока в Китае, начав экспортировать опиумный мак, чтобы поправить свои дела. Китайцы оказались теми клиентами, которым всегда нужно было еще больше товара. В 1839 году император Айсиньгёро Мяньнин, озаботившись последствиями роста опиумной зависимости среди китайцев, приказал конфисковать двадцать тысяч ящиков опиума. Это положило начало Первой опиумной войне, в результате которой британские войска нанесли Китаю унизительное поражение и Гонконг в 1842 году стал колонией Лондона. Остальное хорошо известно. Бывшая рыбацкая деревушка превратилась в один из самых больших мегаполисов мира, в котором десятилетиями соединялось все лучшее от Востока и Запада: традиции и современность, китайский дух предпринимательства и западное стремление к инновациям, коллективная дисциплина и личные свободы. Этого Гонконга, в котором я прожил семь лет и где родились двое моих детей, больше не существует. Вернув себе британскую колонию в 1997 году, Китай еще какое-то время не трогал ее свободы, но затем отобрал их, забыв про обещание сохранять автономию Гонконга на протяжении полувека. Другого такого города, как тот Гонконг с его невероятной энергетикой, жизненной силой и ослепительным великолепием, никогда не существовало. Это был поистине уникальный эксперимент.

Гонконг, в котором оказались Геллхорн и ее спутник, подкупал своей обаятельной бедностью. Объехавшая весь мир журналистка писала, что нигде еще не встречала такой беспросветной нищеты. Увидев детей, которых заставляли вырезать из слоновой кости шарики на утопающей в грязи фабрике, Марта пришла в негодование. Ее угнетала не только царившая вокруг нищета, но и уверенность в том, что здесь всегда все будет именно так, сколько бы времени ни прошло. Хемингуэй смотрел на происходившее вокруг более отстраненно. «Твоя проблема в том, что ты уверена, что весь мир такой же, как и ты, – говорит он своей супруге. – Что если тебе что-то не по нраву, то это не нравится и всем остальным. То, что для тебя ад, должно быть адом и для них. Почем тебе знать, как они воспринимают свою жизнь? Если бы все было так плохо, как ты говоришь, они бы покончили с собой, а не рожали бы детей и не пускали бы петарды».

Гонконг и тогда, и сегодня – город крайностей. Когда я переехал сюда – это произошло вскоре после того, как Великобритания вернула Гонконг Пекину, – увидел, что вызывавшие у журналистки оторопь нищета и упадок никуда не исчезли. Они просто спрятались за роскошью стеклянных небоскребов, спортивных машин, стоявших в пробках наравне с мопедами, и ресторанов с винами, стоившими вдвое дороже, чем в Европе. Наркотики тоже никуда не делись, но эпоха дешевого опиума закончилась: местные власти, следуя общеазиатской практике, придерживались в этом отношении политики нулевой терпимости. Сохранился «квартал красных фонарей» в Ваньчае с его клубами с сомнительной репутацией и самым интернациональным в мире коллективом проституток, каждая из которых мечтает о миллионере, что вытащит ее из объятий ночи. Город стал очень безопасным. Несмотря на триады, контролировавшие весь подпольный бизнес и жившие контрабандой, преступления были настолько редки, что новость о любой краже сразу попадала на первые страницы газет.

Экспаты варились в своем гетто, выбираясь в китайские кварталы вроде Вонкока только затем, чтобы посетить уличный Женский рынок или другое похожее место. Подлинным же связующим звеном между Западом и Востоком была экономическая элита: европейские и американские руководители банков и крупных компаний, регулярно встречавшиеся с представителями китайской элиты в клубах и на мероприятиях в центральном районе. Они словно заключили пакт о ненападении, как бы говоря: «Не толкайтесь, места всем хватит». И все же нищета, так поразившая Геллхорн, была очевидна каждому, кто хотел ее увидеть. Да, безусловно, я встречал людей победнее в Индии и побогаче в Дубае, но в Гонконге контраст между ними слишком бросается в глаза. Анклав в Рипалс-Бэй, упоминаемый Геллхорн как тихая гавань для британской колониальной элиты и прочих экспатов, остался элитной частью города, но стал гораздо более оживленным. Что же до мультимиллионеров, они, как и сорок лет назад, продолжали селиться на склонах Пика Виктория – горы, с которой открывается один из самых потрясающих городских видов в мире. Правило здесь всегда одно: чем выше расположено жилье, тем оно дороже. В заголовках газет то и дело мелькает, что побит очередной ценовой рекорд. В 2018 году на острове был продан дом за четыреста сорок шесть миллионов долларов; это годовой бюджет княжества Андорра.

Я помню, как на один из больших праздников банки пригласили рок-звезд и устроили водные прогулки на сампанах для руководства, их друзей и членов семей с раздачей на борту бесплатных алкогольных напитков. У меня в то время была обычная журналистская зарплата. Мои друзья, которые работали в банке, запросто могли отдать за ужин столько, сколько я зарабатывал за месяц. Водители автобусов носили часы Картье, потому что посреди всего этого великолепия просто нельзя было не продемонстрировать окружающим, что и ты можешь позволить себе нечто элитное. Уж лучше месяц сидеть на одном белом рисе, чем выставить себя бедняком в городе для богачей. Но достаточно сесть на паром Стар-Ферри, пересечь бухту Виктория и углубиться в улочки Вонкока, чтобы увидеть другой Гонконг – где три поколения одной семьи могут ютиться в квартирке площадью тридцать квадратных метров. Большие квартиры делят на клетушки и сдают их тем, кому не по карману снять себе нормальное жилье. Их обитатели, проиграв битву за покорение города контрастов, не ропщут и покорно разбредаются на ночь по своим каморкам. Местное правительство намеренно разогревает цены на недвижимость, потому что продажа земель является основным источником доходов и позволяет поддерживать налоги на самом низком из возможных уровне. А это привлекает сюда миллионеров – что еще больше гонит цены вверх, и это уже касается всех. После того как экономика Китая пережила стремительный подъем, на Гонконг обрушилась очередная волна миллионеров: нуворишей, отмывавших коррупционные доходы. Вместе с иностранными мигрантами они постепенно меняли облик города, и он перестал быть перекрестком между Востоком и Западом. Вместо того чтобы взять лучшее от обоих миров, Гонконг стал впитывать самое худшее. Волюнтаризм коммунистического Китая и увеличивающий неравенство капиталистический оппортунизм западных элит. За бортом города возможностей оставалось все больше и больше людей, а Пекин тем временем закручивал гайки и урезал свободы, что в конце концов привело к «революции зонтиков» 2019 года. Общественное недовольство не только имело под собой социальную, экономическую и политическую подоплеку, но и было связано с вопросами национального самосознания. Что произойдет с островом в 2047 году, когда срок действия свобод по принципу «Одна страна, две системы» подойдет к концу? Да и будет ли Пекин дожидаться этой даты, чтобы ввести тотальный контроль? Гонконгцы чувствовали, что очень скоро их город станет просто еще одним из китайских мегаполисов. Впрочем, то, что для местного населения и иностранцев выглядит как печальный конец, для Китая просто устранение аномалии, возникшей в результате Первой опиумной войны. Возврата к прошлому не будет, потому что коммунистический режим не считает, что к прошлому нужно вернуться.

Подлинное сошествие в ад для Марты Геллхорн и Хемингуэя начинается, когда они попадают в континентальный Китай, по сравнению с которым Гонконг – передовой город. Китай в то время не просто воюющая страна, там есть целые области, по уровню развития напоминающие самые бедные места Африки. Инфраструктуры – ноль, и любая поездка превращается в целую экспедицию. Это сегодня Китай испещрен автомагистралями, строит великолепные аэропорты в самых отдаленных местах и запустил между шанхайским аэропортом и городом поезда, мчащиеся со скоростью четыреста километров в час и способные довезти своих пассажиров от места к месту за семь минут. В сороковые годы на то, чтобы проехать пятьдесят километров, уходило шесть часов. Отмеченные на карте дороги представляли собой реки грязи. А когда грязь высыхала, образовывались ямы, в которых шины «взрывались, как петарды». Гигиена была понятием весьма условным: даже «люксовые» отели кишели насекомыми. В первом номере, который заняла чета писателей, разразилась жестокая война между комарами и мухами за право сожрать постояльцев. Безоговорочную победу в ней, по мнению Геллхорн, одержали мухи. Следом появились клопы, выбиравшиеся из щелей в дощатом полу. Волна за волной насекомые, которых к тому же невозможно было раздавить, штурмовали деревянную кровать. Хуже всего было то, что журналистка даже не могла никому пожаловаться, ведь идея устроить поездку в Китай принадлежала ей. Что же до УТ, могучего спутника Геллхорн, то он, несмотря на свой раздражительный характер, не протестовал и лишь потешался, глядя, как его жена впадает в отчаяние. Каждый раз, когда происходила очередная катастрофа, он лишь спрашивал: «Ну и кто из нас хотел поехать в Китай?»

Упрямый Товарищ наслаждается своей правотой. В Вонг Шеке с ним приключается памятная история. Оказавшись на обеде с военачальниками армии генералиссимуса, он допускает типичную ошибку начинающего исследователя китайской гастрономии. Будучи человеком воспитанным, он съедает все, что ему приносят, чтобы продемонстрировать принимающей стороне, что ему все очень нравится. Но для китайцев пустая тарелка означает, что гость еще не наелся. Блюда следуют одно за другим, все ждут, пока наконец на тарелке останется хоть что-нибудь, чтобы удостовериться, что гость остался доволен. Покончив с трапезой, Хемингуэй устраивает алкогольный поединок с четырнадцатью китайскими офицерами и перепивает всех. «Половина участников попойки закончила трапезу под столом», – пишет Марта. И это несмотря на то, что китайцы играли на своем поле и все пили желтое рисовое вино. Хемингуэй не брезгует никаким алкоголем, даже настойкой на змее. И пока выпивка не заканчивается, «тот парень» спокойно переносит путешествие. Ну и к тому же: «Кто из нас хотел поехать в Китай?»

Марта тем временем лишена даже возможности нормально сходить в туалет. Все отхожие места, попадающиеся на пути супружеской четы, грязны, отвратительно пахнут и завалены человеческими экскрементами. Муж советует ей облегчиться в пруд с утками. В конце концов она соглашается воспользоваться общественным туалетом, но стоит ей подняться в него по бамбуковой лестнице и присесть, как появляется эскадрилья японских самолетов и звучит сигнал воздушной тревоги. «Бедняжка М., – глумится над ней Хемингуэй, когда опасность осталась позади, – это была бы крайне нелепая смерть. Бесстрашная военная журналистка М. погибла при исполнении служебного долга. Где и при каких обстоятельствах это произошло? – задаются вопросом газеты всего мира».

Любой, кто еще недавно путешествовал по Китаю, вполне поймет Геллхорн. Таких ужасных общественных туалетов я не видел нигде в мире. За время нашей поездки в Бенг-Лонг, того самого злосчастного путешествия в деревню казненных в Юньнане, мы несколько раз останавливались облегчиться. Я честно пытался войти в уборную, зажав нос, но каждый раз не выдерживал и играл отбой. К чудовищной грязи и вони добавляется полное отсутствие приватности: между унитазами нет никаких перегородок. А впрочем – какими там «унитазами». Речь о дырках в полу, над которыми, скрючившись, на корточках сидели китайцы, натужно справляя нужду под аккомпанемент соответствующих звуков. С годами ситуация стала выправляться, что в очередной раз подтверждает: лучшим показателем развития и модернизации страны служит состояние общественных туалетов. Взять, к примеру, Японию. Американцы, обосновавшиеся в этой стране после победы во Второй мировой войне, были в ужасе от японских общественных туалетов. Но параллельно с тем, как страна проделывала путь от руин к чудесному восстановлению, превратившись в самую технологически развитую державу на планете, ее уборные также эволюционировали до невероятного уровня. В свои первые поездки в Японию мне было нелегко разобраться, как пользоваться тамошними хитрыми устройствами. Конечно, здорово, что они дополнили унитазы музыкой, регулятором температуры сиденья и датчиками, автоматически подстраивающими высоту под пользователя. В некоторых туалетах даже была функция детального анализа мочи за три минуты. Вот только, чтобы разобраться во всех этих кнопках и функциях, число которых порой достигало двадцати, требовалось прочесть целое руководство. Как-то раз в одном токийском ресторане я перепутал кнопку и получил струю воды прямо в лицо. Потом из разговоров с другими экспатами я понял, что это своего рода инициация для новоприбывших. Со многими спортсменами, певцами и предпринимателями в их первый приезд в Японию происходило то же самое.

Японцы очень гордятся своими туалетами. В Японии даже есть Ассоциация туалетов, в которую входят ученые, чиновники, архитекторы и производители. На ежегодных собраниях ассоциации делаются доклады об инновациях в этой области. Есть и посвященные уборным музеи, конференции, веб-страницы и конкурсы. Более того, вот уже несколько лет, как Япония отмечает 10 ноября День туалета. Подтверждением тому, что это чисто японская мания, служит тот факт, что компании Sony, Toyota и Mitsubishi, экспортирующие на Запад все, что только можно, так и не сумели вывести на другие рынки свои продвинутые унитазы со всеми их функциями и кнопочками. Японская чистоплотность, тесно завязанная на синтоизм и его постулаты о чистоте, распространяется на дома, офисы и личную гигиену. Впрочем, скорее всего, японцы просто поняли, что нет ничего, что говорило бы о взаимном уважении и развитии гражданского общества больше, чем желание оставить для следующего посетителя уборной безупречно чистый унитаз.

Туалетный вопрос со временем перерос в геополитический. Китайцы и японцы уже очень давно не ладят между собой. Я бы даже сказал – сложно найти два других народа, которые бы столь сильно ненавидели друг друга. Я всегда был уверен, что следующая большая война начнется в водах Желтого моря, а вип-гостями на ней станут корейцы и, разумеется, американцы, хотя это уже другая история. И пока Китай не превратился в великую экономическую державу, японцы могли себе позволить смотреть на соседей свысока, приговаривая: «Поглядите только на их туалеты! Вот уж где третий мир так третий мир!» В девяностые, в свои первые поездки по Китаю, я без конца натыкался в туристических путеводителях и справочниках на жуткие истории про общественные уборные и рекомендации, как избежать проблем. Затем китайцы поняли, что мириться с этим больше нельзя, и в 2015 году президент Си издал указ о подлинной революции в туалетном деле. К сожалению, этот аспект модернизации страны остался для многих незамеченным. В сельской местности были оборудованы десятки тысяч туалетов. Особый упор делался на туристические зоны. Появилась специальная система оценки со звездами, чтобы стимулировать конкуренцию между населенными пунктами. Сегодня различия между Китаем и Японией значительно сократились по всем направлениям. И хотя японские уборные сохраняют за собой первенство, китайцы, наконец, могут зайти в свой общественный туалет, чтобы убедиться: «Мы – великая держава!»

Но Марте Геллхорн дожить до модернизации китайских туалетов не удалось. Она проклинала каждую минуту, проведенную в этой стране. То и дело идет дождь, холодно, спать приходится прямо на полу. Единственный источник тепла – это виски, которым спасаются ее спутник и генералы Гоминьдана. До приезда сюда Китай с его полями и горами, традиционными домиками и храмами представлялся ей очень красивой страной. Настоящий рай на земле… если смотреть на него из окна самолета. Теперь же Марте лишь иногда удается насладиться моментом: на фронте в Кантоне и в других местах, где вот-вот должно что-то произойти. Она проводит время в напряженном ожидании бомбардировок, прорывов и военных действий, которые дадут ей материал для хорошей хроники. Но из-за огромных размеров страны оказаться в нужное время в нужном месте и стать свидетелем настоящей войны не так легко. Никто не может понять, что Китай, как и Россия, слишком велик по размерам, чтобы вторгнуться в него и уж тем более завоевать. Ни Гитлер, ни император Хирохито не подумали вовремя про этот факт. И оба потерпели неудачу.

Геллхорн родилась в обеспеченной семье из Сент-Луиса, но, подобно Александре Давид-Неэль, с детства ненавидела спокойную мирную жизнь. Ее страсть к удивительным историям вдохновила других великих журналисток – среди прочих итальянку Ориану Фаллачи и испанку Росу Марию Калаф. Обретя известность благодаря своим первым хроникам, посвященным последствиям биржевого краха 1929 года, она отправилась в Испанию. В эту страну Марта проникла пешком через границу с Андоррой. С собой журналистка прихватила только рюкзак и пятьдесят долларов. «Испания была тем местом, где нужно было остановить фашизм, – писала она позже о своей работе, связанной с гражданской войной. – В такие моменты истории нельзя колебаться». Впрочем, в данном случае идеализм Геллхорн сочетался с романтической подоплекой. Незадолго до описываемых событий журналистка познакомилась в убогом баре Sloppy Joe’s, что на Дюваль-стрит в Ки-Уэсте во Флориде, с Эрнестом Хемингуэем. Хотя знаменитый писатель был женат, последовали две недели флирта, после чего Хемингуэй и Геллхорн договорились встретиться в Испании. Эрнест тоже считал, что Мадрид – та стена, которая сдерживает распространение фашизма по всей Европе. Была у него и еще одна причина поехать туда: после знаменитых романов «И восходит солнце» и «Прощай, оружие!», превративших Хемингуэя в литературную звезду, писатель, который вел размеренную жизнь во Флориде, никак не мог найти нового источника вдохновения. Философия Хемингуэя была сходна с той, что исповедовал Сомерсет Моэм, считавший литературные школы и институты бесполезными: «Не жди, пока опыт придет к тебе, отправляйся на его поиски. Твой опыт – это твой материал».

И вот Хемингуэй отправился в Испанию – в поисках нового опыта, любви и творческого вдохновения. Оказавшись в Мадриде, любовники погрузились в свой роман, не забывая при этом освещать события гражданской войны. Хемингуэй и Геллхорн влюбились друг в друга, в Испанию и, в определенной степени, в войну, ставшую для них делом личным. В 1938 году Марта пишет Элеоноре Рузвельт из Барселоны: «Эта страна слишком прекрасна, чтобы оставить ее фашистам». Живет пара в люксе на четвертом этаже отеля Florida, с годами превратившегося в универмаг El Corte Inglés de Callao. Журналисты часто просыпаются от взрывов, сотрясающих здание. Геллхорн пишет репортажи о жертвах среди гражданского населения для журнала Collier’s, Хемингуэй собирает материалы для посвященного Марте романа «По ком звонит колокол», который вернет писателю расположение читателей и критиков. Сирены воздушной тревоги нередко застают их в постели: ночью они занимаются любовью, днем рассказывают о войне. И наоборот. В одной из своих депеш Геллхорн пишет, что испанцы не могут оставаться дома, даже когда идет война: «Все вышли на улицу насладиться холодными лучами вечернего солнца. Бомбардировок не было уже целых два часа».

Три года они жили этой войной, пили, разговаривали с солдатами и полностью отдавались непреодолимому очарованию опасности. Что может подарить человеку больше страсти, больше стремления жить здесь и сейчас, чем неуверенность в том, что ты вообще будешь жив на следующий день.

Гражданская война, закончившаяся, к их глубокому разочарованию, победой Франко в 1939 году, соединила Геллхорн и Хемингуэя, возможно, на лучшем отрезке их жизней. После возвращения в Америку отношения между ними безнадежно испортились из-за постоянных отъездов Геллхорн и измен Хемингуэя. В 1940 году писатель, влюбленный в Кубу, отправляется жить на этот остров, Марта следует за ним. На какое-то время гул пушек сменяется спокойной жизнью в поместье «Финка Вихия»: пара потягивает дайкири и играет по вечерам в теннис. Параллельно Хемингуэй упорно работает над романом о войне, с которой они только что вернулись. Они так и не поженились, потому что Марта этого не хочет. Она слишком ценит свою независимость и отвергает все предложения любовника. Сама журналистка описывает свои отношения с женатым мужчиной – до ноября 1940 года Хемингуэй был женат на другой журналистке, Полин Пфайфер, – как способ «благочестиво грешить в любой день недели». В конце концов Марта уступает его напору и соглашается стать приличной женщиной, но добавляет, что не в силах переделать свою природу: «Первая в грехе, последняя в браке».

Марта не была создана для брака – такого, каким его представляли в то время. Она неважно готовит, долго сидеть на месте не способна – за время своей журналистской карьеры она успела посетить пятьдесят стран – и не слишком-то любит секс, притом что у нее было много разных любовников. «Все, что я получала [в постели], – это удовольствие быть желанной, как мне представляется, и ту нежность (недостаточную), которую проявляет мужчина после соития. Осмелюсь сказать, что я была худшим товарищем по постели на всех пяти континентах». Ее единственная плотская страсть – это, бросив все, нестись сломя голову куда подальше и рассказывать всему миру о том, что там происходит. И страсть эта лишь усугубляется рядом с инфантильным и капризным, ревнивым и неуравновешенным сексистом, каким был Хемингуэй – который не замедлил продемонстрировать во всей красе эти и другие свои недостатки.

Свой медовый месяц они провели, как два настоящих журналиста, отправившись на азиатский фронт Второй мировой войны, где японцы, по словам Геллхорн, зверствовали не меньше нацистов. Как и предсказывали супруги, испанский конфликт стал прелюдией к другой, гораздо более крупной, глобальной и решающей для истории битве. И ни один из них не собирался упускать этой возможности. В Китае, несмотря на все неудобства, Геллхорн наконец почувствовала себя частью народа, сделавшего борьбу философией всей своей жизни. Борьбу с японцами. С голодом. С нищетой. Перемены и история – вот что ее интересовало.

На тот момент, когда Геллхорн оказалась в Китае, население страны составляло примерно треть от сегодняшнего, и все равно Марта была поражена количеством людей, которые буквально кишели вокруг – повсюду. По ее словам, жизнь в окружении китайцев, стоически переносивших все невзгоды, заставила супругов самих почувствовать себя китайцами, готовыми «бороться, как звери». Как можно не восторгаться такой самоотверженностью целого народа и одновременно не задаваться вопросом, почему они не научились относиться к жизни поспокойнее. Сопровождавший супругов гид господин Ма – нарекший своих клиентов «послами прямолинейности и мира» – рассказал им, что китайцы работают всегда. «А для собственного удовольствия китаец только ест и говорит».

Трудолюбие китайцев – не миф. Когда друзья спрашивают меня, почему китайские магазины в Мадриде продолжают работать, когда все вокруг закрыто (и точно так же происходит по всему миру), я отвечаю, что понять это можно, только познакомившись с историей Китая. Когда вы вынуждены конкурировать за любую мелочь с огромным количеством других людей, когда ваше прошлое наполнено горечью и лишениями, как у китайского народа, вы никогда не уверены, что завтра у вас на столе гарантированно найдется хоть что-нибудь на обед. Именно память и уроки истории заставляют китайцев трудиться упорнее прочих. Китайская диаспора по всему миру успешнее местного населения, потому что работает усерднее местного населения. Готова пожертвовать большим, чем остальные. Стоит убрать препоны, стоящие на пути предпринимательского инстинкта китайца, и он устремляется на поиски материальных благ в надежде обрести уверенность в завтрашнем дне, кажущуюся ему чем-то недостижимым.

Пока войска Гоминьдана сдерживали продвижение японцев, Геллхорн и Хемингуэй стали свидетелями начала того внутреннего противостояния, которое определило современное положение дел в стране. Прилетев в Чунцин, оплот националистов, они увидели картину, весьма похожую на ту, которую мы можем лицезреть сегодня. Массивные здания, серые и безликие, заполняли пространство до самого горизонта. Политическая элита Чунцина приняла супругов с большими почестями. Чан Кайши пригласил их отобедать у себя дома. В гостях у генералиссимуса Геллхорн и Хемингуэй выяснили, что, хотя официально война велась против японцев, на деле развернулась еще одна война за то, каким будет Китай после того, как интервентов прогонят. Коммунисты под предводительством Мао Цзэдуна и его Четвертая армия становились все популярнее. Между противоборствующими сторонами начались стычки. Геллхорн симпатизировала Мао и видела в нем надежду на преодоление глубокой бедности, в которую была погружена страна. Во время обеда она поспорила с супругой генералиссимуса, упрекнув китайское правительство в том, что оно не заботится о прокаженных и нищих. Первая леди Китая пришла в бешенство и выдала гневную речь, заявив о превосходстве Востока перед Западом и напомнив журналистке, что в Китае «существовала великая культура», когда предки уважаемых гостей еще жили на деревьях и красились в синий цвет. «Надеюсь, это научит тебя не перечить китайской императрице», – сказал Хемингуэй своей жене.

Однако же симпатии Геллхорн были на стороне коммунистов, а не мадам Чан и националистов. В ту же поездку Марта познакомилась со знаменитым лидером коммунистов Чжоу Эньлаем и была покорена его харизмой и мечтами о равноправии. Когда по возвращении на родину американские дипломаты расспрашивали ее о ситуации в стране, она отвечала, что не сомневается: Мао и его сторонники придут к власти. Для нее было невыносимо видеть, как коррумпированные элиты подавляют «народные массы – отчаявшиеся, угнетенные и вместе с тем смелые». Журналистка была права, но не предвидела, что те, кто придет им на смену, будут точно такими же, только окрашенными в другие цвета. К моменту, когда она напишет включенный в книгу «Пять путешествий в ад» рассказ «Тигры господина Ма», повествующий о ее китайских злоключениях, Китай уже переживет ужасы «Большого скачка», Великого китайского голода, стоившего жизни более чем тридцати миллионам человек, репрессии «культурной революции» и переход Мао к политике культа личности и тоталитаризма. Геллхорн предпочитает не замечать всего этого и рассказывает о невероятном, «практически невообразимом» улучшении жизни в стране под руководством Компартии Китая. Марта ослеплена глубоким неприятием фашизма, последствия которого она видела в Европе, и тем недоверием, которое она испытывает в отношении западной модели развития. Дело усугубляется и тем, что после своей первой ужасной и вместе с тем вдохновляющей поездки в Китай она никогда больше не возвращалась в эту страну и не видела, как совершаемые от имени народа революции опошляются мегаломанами наподобие Мао, ставшего очередным императором. «Я скорее спрыгну с Эмпайр-стейт в нижнем белье, чем снова поеду в Китай», – сказала Марта своему спутнику, «тому парню». Через четыре года их ждал развод.

Восток подходит не всем.

Мне тоже не довелось вернуться в Китай, но по не зависящим от меня причинам. Путешествие в Тибет во время выступлений монахов, когда я пробрался через КПП в багажнике машины, положило конец моей четырнадцатилетней работе в этой стране. Сразу же после публикаций моих репортажей о том, что творилось в тибетских монастырях, Пекин направил в редакцию El Mundo делегацию, выразившую главному редактору «энергичный протест». Арицу Парру, помогавшего мне освещать китайские события, вызвали в Шанхай на допрос в правительство. Меня же пригласили на встречу с китайскими чиновниками и персоналом посольства Китая в Бангкоке. Как вы въехали в страну? Зачем вы нарушили закон? Кто вам помогал? Затем мне сообщили, что мне запрещен въезд не только в Тибет, но и в Китай – в принципе.

– На какое время? – уточнил я.

Ответом мне было молчание, дававшее понять, что надолго. Пару лет спустя я попытал счастья в бангкокском консульстве, надеясь, что мои прегрешения уже прощены, но в неофициальной беседе сотрудница пояснила мне следующее:

– Видите ли, существует несколько черных списков людей, которым запрещен въезд в Китай, и ваш… – И, вытянув руку вверх, она показала мне, что мой список находится в самом верху. – В этом списке значатся преступники, диссиденты-рецидивисты, враги государства…

С тех самых пор Китай стал для меня еще одним запретным и в то же время манящим местом. Неразделенная любовь к этой стране подстегивает мое желание вернуться туда. Ради нее я готов даже мочиться со столба под гул японских бомбардировщиков. Кто знает, возможно, когда-нибудь мне простят мои журналистские прегрешения. Ну а пока мне остается смаковать воспоминания о перипетиях и злоключениях былых поездок в компании Ричарда Джонса, ставшего моим Хемингуэем – без постельной, правда, составляющей. В Джонсе мне импонировало то, что он воспринимал себя не с такой серьезностью, как другие фотографы, с которыми мне доводилось работать. Мы отлично дополняли друг друга. Вляпавшись в очередную историю, мы с одного взгляда понимали, будем ли мы просить прощения, выдумывать отговорки или просто бросимся бежать со всех ног. А уж снимал он так, как другие просто не умели – или не отваживались.

Я всегда считал, что путешествовать лучше в одиночку. Ты ни от кого не зависишь, меньше отвлекаешься и сам хозяин своего времени. Окружающие относятся к тебе, как к беспризорнику. Иногда кажется, что у тебя на шее висит табличка: «Готов поговорить, выпить чаю и разделить трапезу». Ты знакомишься с людьми, которых при других раскладах просто не заметил бы. Когда рядом с тобой никого, путешествие превращается в центр всего, что ты делаешь. Джонс стал одним из немногих моих спутников, для которого я в свою бытность журналистом сделал исключение. Впрочем, должен признаться, на Марту Геллхорн я бы его променял.

Отношения между Геллхорн и Хемингуэем распались не из-за событий на Восточном фронте, не из-за разочарования, вызванного поражением республиканцев в Испании, и не из-за китайских мытарств. Мне хочется думать, что они не смогли привыкнуть к мирной совместной жизни. Без опасностей, сильных эмоций и насилия их быт превратился в невыносимую рутину. Марту раздражала деградация Хемингуэя, чувствовавшего, как литературный талант оставляет его. Ночи, заполненные выпивкой и жалостью к себе самому, все более и более частые срывы и вспышки агрессии. Хемингуэя бесила независимость Геллхорн, то, что она, в отличие от двух его предыдущих жен, отказалась пожертвовать своими мечтами и амбициями ради мужчины.

Их отношения уходят в пике, когда журналистка решает снова отправиться в Европу, чтобы освещать конец Второй мировой войны. Хемингуэй, растративший свой профессиональный и эмоциональный запал, отказывается следовать за ней и выбирает для себя роль оскорбленного супруга. Пока его жена пишет хроники из разрушенного войной Лондона для журнала Collier’s, Хемингуэй присылает ей телеграмму: «Ты военный корреспондент или жена в моей постели?» Геллхорн отказывается пожертвовать своей свободой даже ради любви. И выбирает остаться военным корреспондентом.

После короткой попытки наладить отношения на Кубе они расстаются окончательно, и Марта продолжает идти своим путем. Всю оставшуюся жизнь она была вынуждена отвечать на бесконечные вопросы о своем бывшем супруге, что выводило ее из себя, – ничего удивительного. И до, и особенно после отношений с Хемингуэем карьера Геллхорн выглядела фантастически. «Так с какой стати я должна оставаться только сноской под страницей жизни другого человека?»

Геллхорн успела пожить в девятнадцати местах, от Куэрнаваки до Уэльса. Освещала войну во Вьетнаме, разочаровавшись в том, как ее коллеги позволяли военным манипулировать информацией. Рассказывала о гражданских войнах в Центральной Америке, безжалостно обличая американскую внешнюю политику. Не переставала писать о важнейших мировых событиях до глубокой старости. Марта всю жизнь искала новых приключений, но на склоне лет уступила отчаянию. Мир, всегда – даже когда поворачивался к ней темной стороной – так манивший ее, становился все более скучным и безликим. Хотя взлет массового туризма начался только в первой половине шестидесятых, когда появились первые пакеты «все включено» и курортные зоны для широкой публики наподобие испанских, происходившее вокруг раздражало ее. «Помните ли вы, что значит быть человеком, а не овцой, окруженной в аэропортах, на вокзалах, на фуникулерах, в кино, музеях и ресторанах такими же овцами?» Даже полеты, ее любимое времяпрепровождение, стали другими. Она ностальгирует о золотых временах авиакомпании Pan Am, когда в экономе было достаточно места, чтобы вытянуть ноги, в самолете кормили лучше, чем в нью-йоркских ресторанах, и можно было зайти в кабину поболтать с капитаном, потягивая точно такой же дайкири, как в Гаване.

В старости Марта Геллхорн обрела мир и покой в Кении. Журналистка обосновалась в пригороде Момбасы Найали в надежде на мирную жизнь. Будучи восьмидесятиоднолетней, она отправилась в Панаму, чтобы рассказать читателям о вторжении 1989 года. И лишь после этого она окончательно оставила журналистскую деятельность из-за проблем со здоровьем. В последние дни своей жизни она признавалась, что всю жизнь искала что-то, чего найти так и не смогла. Ни в войнах, ни в мужчинах. Ни на Западе, ни на Востоке.

В возрасте восьмидесяти девяти лет страдающая от рака яичников, частично ослепшая Геллхорн уединилась в своем лондонском доме, поставила себе аудиокнигу, легла в постель в комнате, украшенной белыми тюльпанами, и приняла яд. Закончила путешествие на своих условиях. На доме номер семьдесят два на площади Кадоган есть небольшая синяя памятная табличка в ее честь. Идиотам, писавшим в некрологах о Геллхорн, что умерла жена Хемингуэя, следовало бы выжечь на лбу слова с этой памятной таблички: «военный корреспондент».

7. Грэм Грин. Вьетнам

В бейрутском отеле Commodore жил попугай, умевший имитировать звук падающего снаряда. В середине восьмидесятых, в худшие дни ливанской гражданской войны, птица выполняла функцию сирены, предупреждая гостей о тревоге: пора срочно опрокинуть свой мартини – залпом, выскочить из бассейна и бежать в подвал.

В отеле Europa в Белфасте попугая не было, но примерно ту же роль выполнял там Харпер Браун, местная знаменитость, директор, занимавший эту должность с 1971 по 1984 год; именно он предупреждал постояльцев об опасности. За это время Europa пережила тридцать три теракта. Захлестнувшая Ольстер волна насилия принесла отелю репутацию «самого взрывоопасного в мире». Брауну на собственном опыте довелось узнать, каково это – управлять гостиницей в разгар боевых действий: здание требует постоянного ремонта, а доходов, чтобы покрыть этот ремонт, нет. Но зато нет и отбоя от корреспондентов, не скупящихся при заказе спиртного в баре.

В Сараеве главным отелем войны был Holiday Inn. В девяностые, во времена балканского конфликта, из него открывался шикарный вид на Аллею снайперов. Достаточно было высунуться в окно, чтобы увидеть, как люди с риском для жизни идут по ней за хлебом. Бах, бах! И на асфальте распласталась новая жертва: очередное наглядное доказательство нарушения правил, при помощи которых человечество – без особого, впрочем, успеха – пытается обуздать темную сторону своей природы. Нисхождение в ад начинается, когда мы забываем, что мы такое на самом деле и во что можем превратиться. Журналистика, со всеми ее недостатками, всегда казалась мне именно способом не забывать. Человеку нужно постоянно напоминать о зверствах прошлого, чтобы эти зверства не повторились в будущем. Старики знают об этом. Александра Давид-Неэль рассказывала, что отец водил ее к могилам, куда в 1871 году скидывали трупы расстрелянных у Cтены коммунаров. «Он хотел, чтобы я не забывала о человеческой жестокости», – писала она.

Сложно сказать, в какой именно момент обычный отель получает легендарный титул «военного». Сколько постояльцев должно проснуться от разрывов бомб? Сколько журналистов должны в красках описать свои подвиги за его барной стойкой? Сколько анекдотов о случившемся там должно пережить свою эпоху? Главная особенность военного отеля состоит в том, что его клиентура приезжает тогда, когда уезжают все остальные. Я говорю не только о журналистах. В эту категорию также входят дипломаты, прикладывающие усилия для очередного бессмысленного прекращения огня, и наемники, пытающиеся нажиться на чужом несчастье. Правда, в наши дни последние стараются прикрываться разными политкорректными именами: консультанты по безопасности, советники по разрешению кризисных ситуаций. Не сегодня завтра их начнут называть менеджерами по вопросам мира. Есть и еще одна весьма странная категория из недавно появившихся: любители экстремального туризма, приезжающие в страну на следующий день после землетрясения или в момент, когда улицы городов пылают огнем революции. Раньше они ходили с фотоаппаратом на шее или портативной видеокамерой, сегодня их экипировка стала еще проще: мобильник в руках, рюкзак, набитый кремом от загара, да фляжка с кока-колой. Они прилетают, чтобы развеять офисную скуку, забыть о неудачном браке и тому подобное. Им нужен адреналин… Можно подумать, что в обычной жизни приключений недостаточно. Я встречал таких туристов в афганском Панджшере, в нескольких километрах от места, где американская авиация утюжила бомбами каждый сантиметр. Видел, как после страшных цунами на побережье Индийского и Тихого океанов они делают селфи на руинах. Сталкивался с ними во время восстаний в Мьянме и на Филиппинах, где они радовались, что стали участниками важных событий.

– А ты из какого СМИ?

– СМИ? Не, я тут на отдыхе. Вот ребята обалдеют, когда я им фотки покажу!

И все же военный отель – это прежде всего военные журналисты, а не дипломаты, наемники и туристы. Отель Florida, где резвились Геллхорн и Хемингуэй, пока армия Франко осаждала Мадрид, вошел в историю как военный отель. Джон Дос Пассос посвятил ему один из своих рассказов: «Комната с ванной в отеле “Florida”» (Room and Bath at the Hotel Florida). В нем он описывает, как в разгар бомбардировок журналисты выбегали из номеров чуть ли не в одних трусах – и в обнимку с очередной пассией, после бурной ночи. «Выставка взъерошенных шевелюр и очков» – так Дос Пассос описывал лобби Florida. Сегодня мало кто помнит об этом мадридском пристанище: он нарушил основное правило военного отеля – выживать любой ценой. Хуже того, его не разбомбили – это было бы достойной кончиной, – а банальным образом снесли, в рамках плановой городской реконструкции. Продали, сломали и построили на его месте универмаг.

Никто точно не знает, почему журналисты отдают предпочтение какому-то конкретному отелю, превращая его в «тот самый отель». Отель, куда они приезжают, не обращая внимания на отвратительную кормежку – чуть лучше, чем в тюрьме, – и на заоблачные цены за номер, которые выставляют хозяева, чтобы компенсировать убытки от разбежавшихся клиентов. Иногда такой отель – просто единственная альтернатива, одно из немногих уцелевших зданий. Иногда он становится излюбленным местом журналистов за счет своей близости к месту действия. Иногда его выбирают благодаря шрамам, создающим вокруг него ауру неуязвимости: раз уж он однажды устоял в момент, когда все вокруг рушилось, значит, Бог к нему милостив. Человеку всегда спокойнее останавливаться в местах, выдержавших испытание боевыми действиями. Что же до моих отношений с военными отелями, то они складывались весьма необычно: я всю жизнь пытался их избегать. Если все журналисты селились в каком-то одном отеле, я искал себе другой. Атмосфера в них напоминала мне школьную: забитая малышней столовая, перешептывания в коридорах и шустрилы, скатывающие у товарищей домашнее задание.

– Эй, ты о чем сегодня планировал писать? – хором спрашивают они у товарища.

И в результате вся международная пресса пишет об одном и том же. Впрочем, в моей практике были и исключения, когда я все-таки прибивался к журналистскому стаду. Происходило это, когда журналистские отели оставались единственными, где нормально работал интернет, или представлялись наиболее безопасным местом, хотя последнее зачастую оказывалось неверным.

После нью-йоркских терактов 2001 года репортер, традиционно воспринимавшийся участниками любого конфликта как фигура нейтральная, постепенно начал превращаться в непосредственную мишень. Вскоре после указанных событий, в феврале 2002 года, пенджабская террористическая группировка «Лашкар-е-Джангви» похитила, подвергла пыткам и казнила спецкора The Wall Street Journal в Пакистане Дэниела Перла. С этого момента убийства и похищения журналистов стали нормой. Во время войн в Ираке и Сирии исламистские группировки предпочитали боям с врагами охоту на журналистов. Дело осложнялось еще и тем, что шансы уцелеть в плену были неравны: если такие страны, как Испания, платили выкуп за журналистов, то США и Великобритания отказывались это делать. Соответственно, либо деньги вносила семья, либо заложника убивали. О многих из тех, кто пропал в Сирии, никто и никогда больше ничего не слышал.

Маленькие отели, расположенные вдалеке от финансовых и туристических центров, дарят иллюзию незаметности, однако это именно иллюзия. Нередко вы оказываетесь единственным иностранцем, чей приезд тут же привлекает всеобщее внимание, и любой может сообщить кому угодно, что в пансионе Filton остановился ходячий банкомат. В странах вроде Пакистана и Афганистана я старался останавливаться в больших отелях, где селилась большая часть журналистов. Но и это оказалось плохой идеей. В какой-то момент я даже подумал, что существует заговор с целью взорвать все отели, где мне вздумается остановиться. Sheraton в Карачи и кабульский Intercontinental, служащий которого вдохновил меня на посвященный конфликту роман «Коридорный из Кабула» (El botones de Kabul), стали объектами терактов через несколько дней после моего отъезда. Погибли десятки людей. Отель Serena в Кабуле, где я познакомился с очаровательными филиппинцами из обслуживающего персонала, тоже превратился в место страшной бойни. В 2008 году, вскоре после того, как я выселился из гостиницы Marriott в Исламабаде, ко входу отеля подъехал смертник на машине со взрывчаткой и подорвал ее. Незадолго до теракта в Marriott состоялась презентация нового спа-центра, тренажерного зала и системы безопасности: бетонной баррикады перед фасадом гостиницы, вооруженной охраны на воротах и входе и огромного аэропортового металлоискателя, с трудом уместившегося в лобби отеля. Но все оказалось тщетно. В результате теракта погибло шестьдесят человек, включая многих служащих, с которыми за долгие годы я успел завести знакомства. Отель снова открылся через несколько месяцев, обзаведясь взрывостойкой стеной в три с половиной метра в высоту и столько же в ширину. «Неприступная крепость», как выразился владелец здания, пакистанский миллионер Садруддин Хашвани. И вплоть до момента, когда я пишу эти строки, его слова никто не смог опровергнуть. Так-то оно так, только вот теперь вы чувствуете себя не в отеле, а в бункере. Чтобы прослыть настоящей легендой, военный отель должен быть оазисом посреди хаоса. Вы добрались до лобби, и все, что происходит снаружи, осталось позади. Пуристы скажут, что так репортеры отрываются от реальности, но я не считаю необходимым тащить с собой реальность еще и в номер. Проблемы начинаются, когда вы вообще не видите реальности, потому что не выходите из номера, как некоторые мои коллеги, чьи имена мне не хотелось бы вспоминать.

Среди всех заведений, заслуженно вошедших в священную категорию военных отелей, ни одно, пожалуй, не может сравниться с легендарным сайгонским Continental, располагавшимся в городе, не понаслышке знающем, что такое осада. Даже в худшие дни индокитайских войн достаточно было пройти через вращающуюся дверь старого колониального здания на проспекте Донг Кхой, и – о чудо – артиллерийскую канонаду, ветер, швыряющий пыль в лицо, пустые разговоры и дутые рапорты, которыми армейские писаки, словно бомбами, забрасывали правду о положении дел на фронте, сменяла собой живая фортепианная музыка. В антивоенном романе Грэма Грина (1904–1991) «Тихий американец» (The Quiet American), действие которого разворачивается во Вьетнаме, французы поручают молодому офицеру информировать журналистов о больших потерях противника при минимальных собственных. «Неужели полковник всерьез утверждает, что успел подсчитать потери неприятеля, но не свои?»[36]

Отель Continental был построен в 1880 году и пережил французскую колониальную эпоху, Первую Индокитайскую войну, раскол страны на коммунистический север и капиталистический юг, Вьетнамскую войну и падение Сайгона в 1975 году. При этом двери Continental всегда были открыты для тех, кто мог позволить себе заплатить за номер. Имя этого знаменитого отеля зазвучало еще громче, после того как Грин превратил его в место действия «Тихого американца». Сегодня самым востребованным номером Continental считается 214-й, в котором, по слухам, автор заканчивал свою книгу. Есть даже соответствующая памятная табличка, хотя никаких документальных свидетельств этого факта не сохранилось.

Вообще, Continental был первым отелем Сайгона. В нем останавливались индийский поэт Рабиндранат Тагор и Андре Мальро, который, с учетом его клептоманских похождений в Ангкоре, наверняка относился к той категории постояльцев, которые, уезжая из гостиницы, прихватывают с собой халат. В дни Грина отелем управлял корсиканский мафиози Матье Франсини. В залах Continental во время войны танцевали сначала французские, а потом и американские генералы. Любопытно, не думали ли они уже тогда, что их могущественные армии будут разбиты и что нужно пользоваться моментом? Дипломаты видели в этом отеле площадку для своих интриг, а журналисты – место, где можно как следует напиться, разделавшись с очередным репортажем. Иногда, впрочем, это делалось в обратном порядке. Continental мог похвастаться очень удачным расположением: буквально в двух шагах от самых знаковых достопримечательностей города и основных целей повстанцев. Бар на террасе, где собирались шпионы, дипломаты и военные, неофициально называли «Щит», потому что оттуда журналисты могли наблюдать за всем, что происходило на улице, не рискуя угодить под очередную бомбу. Хотя журналисты любят жаловаться на свою судьбу и работа их действительно небезопасна, у военкоров всегда было одно преимущество перед военными и гражданскими: если дело принимало дурной оборот, они могли выбирать место, откуда наблюдать за военными действиями, и момент, когда пора сматывать удочки.

Герои «Тихого американца» знакомятся в Continental, хотя сам Грин всегда предпочитал селиться в Majestic, расположенном в нескольких минутах ходьбы по проспекту Донг Кхой в сторону реки Сайгон. Там паслось меньше журналистов, имелся отличный бассейн и бар на крыше, лучше, чем у всех конкурентов. Места тише – что тогда, что сейчас – в городе не сыскать. «Невозможно было поверить, что, когда стрелка покажет семь, ты снова будешь сидеть с коктейлем на крыше Majestic и наслаждаться ветерком с реки Сайгон»[37], – говорит в романе ветеран журналистики Томас Фаулер.

Фаулер – британский корреспондент, освещающий последние дни французской колониальной власти. Спецкор Canberra Times Энтони Кэртью заметил однажды, что власть эта оставила после себя только три вещи, и все на букву Б: «бульвары, багеты и бордели». Персонаж Грина достаточно давно работает в этих местах, чтобы напитаться скептицизмом Кэртью и других репортеров, показывавших подлинный Вьетнам. Его видение страны, геополитики и человеческой природы безвозвратно испорчено цинизмом, столь же губительным для журналиста, как криптонит для Супермена. Цинизм лишает журналиста суперсилы рассказывать об этом мире.

Фаулер знакомится в Continental с человеком диаметрально противоположных взглядов по имени Олден Пайл. Это выпускник Гарварда, агент ЦРУ, верящий, что изменения возможны – и нужно хотя бы попробовать это сделать. Оба героя окружили себя непробиваемой броней, но из разного материала: разочарования у Фаулера и наивности и благих намерений у его нового товарища.

Фаулер видит в Пайле все то, чем сам он когда-то был, но никогда уже больше не будет. Они несовместимы. Единственное, что объединяет их, – это влечение к одной и той же женщине. Оба влюблены в Фуонг, молодую вьетнамскую танцовщицу, не знающую, что «статуя Свободы находится в Нью-Йорке», зато замечательно умеющую набивать трубки. Женщины и опиум – два основных соблазна, заманивающие мужчин Запада на Восток, ну или удерживающие их там дольше, чем они предполагали изначально.

Стоит отметить, что общественное порицание тех, кто едет на другой конец света, чтобы употреблять наркотики и спать с туземными женщинами, – вещь относительно новая. В литературе XIX и отчасти XX века такого рода практика активно романтизировалась. Возможно, потому, что тогдашние писатели, от Киплинга до Грина, сами предавались этим порокам. Сомерсет Моэм, посетив в 1920 году одно из мест употребления опиума в Китае, описал свой опыт в книге «На китайской ширме» (On a Chinese Shirm: Scetches of Life in China) и не обнаружил в нем ничего мрачного и маргинального.

Пока западные гости вовсю предавались порокам, восточные хозяева стали сознавать, что наркотики разрушают ткань общества, и нацелились на их искоренение. Печальный опыт Азии в том, что касается опиума, и страх возврата к былой зависимости объясняют, почему в странах региона введены самые суровые наказания не только за распространение, но и за употребление наркотиков. Впрочем, эти меры не помогают снизить число туристов, ищущих нового опыта. Сегодня молодые бэкпэкеры в поисках черного забвения отправляются в сердце Золотого треугольника. Это место, расположенное в Лаосе на границе с Китаем и Мьянмой, показалось мне очень похожим на американский Дикий Запад, но в восточной версии. Широкая улица, пересекающая город из конца в конец, разномастные торговцы на импровизированном рынке, к ночи приобретающем опасный вид, и молодые европейцы и американцы, бродящие меж лотков в поисках дозы. Самые бесстрашные из них уходят пешком к отдаленным деревенькам, чтобы купить там опиума и попробовать его в компании коренных жителей. Я очень расстроился, когда узнал, что кто-то из молодых туристов научил местное население делать из опиума героин. Это привело к изменению роли наркотика и разрушению местных сообществ. Теперь туземцы бродят по деревням, как торчки в европейских парках в восьмидесятые годы. Наркозависимость выкашивает целые села. Был момент, когда я задумался: может, и мне, как стольким туристам, писателям и искателям приключений, тоже стоит попробовать? Всего разок, не больше. К тому же у меня было замечательное оправдание: лозунг всех репортеров «Чем ты ближе к новости, тем лучше!». И все же я относился к опийному маку с опаской. Два моих дяди умерли во время эпидемии героиновой зависимости в Испании в восьмидесятые. Мой лучший друг по университету как-то утром не проснулся после ночи, полной кокаина и алкоголя. Наркотики были вокруг меня с самого юношества, и я никогда не испытывал морального отторжения к тем, кто их употребляет. Но всегда чувствовал по отношению к наркотикам то же, что и к азартным играм: они вступали в противоречие с моим свободолюбивым характером, с твердым решением никогда не зависеть ни от кого и ни от чего. Любой намек на малейшую зависимость, и уж тем более неподконтрольную мне, заставлял меня оказывать сопротивление.

Мой азиатский опыт употребления наркотиков был совершенно случайным. Это произошло на мероприятии, организованном писателем Фернандо Санчесом Драго в Кампоте в Камбодже. Я пришел туда в качестве корреспондента, а Санчес Драго притащил на эту встречу живописную группу искателей приключений, возжелавших поприсутствовать на литературных беседах, организованных резортом Les Manguiers на реке Кампот. Вечером мы отправились поужинать в кафе, где подавали камбоджийские пиццы с марихуаной. Я был жутко голоден. Проглотив первые три куска, я не ощутил ничего особенного. И хотя меня предупредили, что эффект наступает не сразу, я продолжил уминать пиццу так, словно в последний раз в жизни. Потом мы вернулись в отель, взяли выпить, и вот тут я почувствовал: пицца действует. Сначала глупая улыбка и ощущение, что вокруг все плывет, потом дурное возбуждение в сочетании с развязностью, которую, думаю, заметили все. Один из участников встречи, владелец клуба свингеров, путешествовавший в компании своей девушки из Восточной Европы, в какой-то момент предложил мне тройничок. Но мне было уже плохо, я еле стоял на ногах. Поэтому я поднялся в номер и рухнул на кровать. Все вокруг кружилось. Внезапно меня парализовало. Я хотел встать и пойти в туалет, но не мог пошевелиться. Мне удалось только упасть с кровати и поползти в сторону туалета, но цели своей я не достиг. Я проснулся на том же месте через несколько часов и смог забраться обратно в кровать. К завтраку меня все еще не отпустило. Драго встретил меня широкой улыбкой:

– Быстро же ты сломался! Угадай, кто занял твое место в тройничке?

Помня, сколь сильное действие оказала на меня марихуана, я даже и думать не стал об опиуме. Нечего было и надеяться, что он послужит мне источником литературного вдохновения, как Киплингу и Грину. Если под марихуаной я не смог даже добраться до туалета, крайне сомнительно, что более сильный наркотик поможет мне сочинить хоть один достойный абзац.

У Грина такой проблемы не было: он смог стать одним из самых выдающихся писателей ХХ века, несмотря на свои дурные привычки и образ жизни, приличествующий скорее рок-звезде, чем автору бестселлеров. Грин родился в графстве Хартфордшир в Англии и стал четвертым ребенком из шести. Его отец работал директором в той же школе, где учился будущий писатель. Впрочем, никаких благ Грину это не принесло, только травлю и издевательства. Подростком он несколько раз пытался покончить с собой, но выбирал для этого нелепые способы, вроде игры в русскую рулетку с пистолетом без патронов, так что, скорее всего, речь шла просто о попытках привлечь к себе внимание. По словам Грина, он, как и Сомерсет Моэм, страдал от хронической скуки и тоски и только во время учебы в Оксфорде смог обрести какую-то дополнительную мотивацию. Основным источником его силы стала будущая жена Вивьен Дайрелл-Браунинг, набожная католичка, которой на тот момент исполнилось девятнадцать лет. С ней Грэм какое-то время пытался изображать нормальную жизнь с двумя детьми в консервативной среде. Чтобы покорить ее, он написал больше двух тысяч любовных писем.

Начало литературной деятельности давалось Грину нелегко. Издатели отвергли две его первые рукописи, так что семье едва хватало денег, чтобы сводить концы с концами. Грэм твердо решает отказаться от «глупой идеи» стать писателем, если провалится и в третий раз. Но в 1929 году, когда весь мир погружается в глобальный кризис, ему удается опубликовать первую книгу. «Человек внутри» стал бестселлером и положил начало долгой писательской карьере: Грин написал двадцать четыре романа, более тысячи рецензий на фильмы и книги и бесконечное множество журналистских репортажей… Во всем, что касается писательства, Грин был очень дисциплинирован. Ровно пятьсот слов в день, ни больше, ни меньше, даже если для этого приходилось остановиться посреди фразы и продолжить работу на следующий день. Литература стала для него лекарством: «Каким образом, – задается он вопросом, – те, кто не пишет, не рисует и не сочиняет, умудряются избежать сумасшествия, меланхолии и страха… присущих человеческой натуре?»

Автор «Тихого американца» страдал биполярным и маниакально-депрессивным расстройствами. Вел себя токсично по отношению к окружению, не выносил семейной жизни, условностей, норм и самого себя. Одной из отдушин для него были лондонские бордели: у Грэма был список из сорока семи любимых проституток. Кроме того, Грин стал пионером секс-туризма в Азию и Африку. Алкоголь, наркотики, бесконечные измены. Один из его биографов, Ричард Грин, рассказывает, как пассажиры, ожидавшие на перроне прибытия поезда, на котором ехал Грин, видели, как писатель совокупляется с дизайнером Джоселин Рикардс в вагоне первого класса. Широко известно и о его связи с Кэтрин Уолстон, набожной католичкой, умудрившейся, однако, соблазнить нескольких священников прямо в церкви, за алтарем. После того как Грин превратился в звезду и Голливуд принялся экранизировать его романы, выплачивая недурные гонорары, писатель стал принимать любовниц в своих апартаментах в Париже, Лондоне и Анакапри. При этом он отдавал предпочтение замужним женщинам, чтобы не связывать себя обязательствами. Секс, рискованные путешествия и постоянный поиск острых переживаний служили ему источниками не только удовольствия, но и вдохновения. Грин не скрывал своих измен и даже написал жене письмо, в котором открыто заявил, что неисправим:

Приходится признать, дорогая моя, что моя природа, мой эгоизм и в какой-то мере моя профессия делают меня плохим мужем для любой женщины. Я, видишь ли, полагаю, что моя беспокойная натура, перепады настроения, меланхоличность и даже мои связи – это лишь симптомы болезни (которой я страдаю с детства и которую лишь временно облегчил психоанализ), а не болезнь как таковая. Корни же этой болезни кроются в глубоком неприятии нормальной семейной жизни.

Иными словами, Грин говорит, что писатель не должен искусственно ограничивать свой жизненный опыт, потому что тот служит для него основным источником вдохновения. Меланхолия, грусть, отчаяние, измены и предательство, демоны саморазрушения и травмы, преступления и сексуальные эксперименты – все это инструменты, без которых нельзя достоверно описать поведение персонажей. Спокойная и размеренная жизнь редко рождает интересную, необычную и глубокую литературу. Даже любовь должна быть дикой. Грин смог написать свой лучший автобиографический роман «Конец одного романа» и обнажить облагораживающую и разрушительную силу любви только потому, что сам пережил эмоциональные американские горки в оставивших на нем глубокий отпечаток отношениях с Кэтрин Уолстон. В книге, кстати, есть посвящение его любовнице, обозначенной буквой «К». То же относится и к путешествиям в Африку, Азию и Латинскую Америку в качестве журналиста и шпиона МИ-6: они служили для автора источником вдохновения. Но ни секс, ни путешествия не давали ему достаточно риска и адреналина.

В начале пятидесятых, работая в Сайгоне корреспондентом The Times и Le Figaro, Грин употребляет много опиума. Как и другие великие писатели, побывавшие здесь до него, он подпадает под очарование чувственной и таинственной Юго-Восточной Азии. В киноверсии «Тихого американца», где Фаулера играет Майкл Кейн, голос за кадром объясняет это так:

Не знаю, что заставило меня влюбиться во Вьетнам. Пьянящий женский голос? Или то, какое здесь все яркое? Цвета. Вкусы. Даже дождь. Он совсем не похож на грязный лондонский дождь. Говорят, что здесь можно найти все, чего бы ты ни искал. Что, приехав во Вьетнам, понимаешь очень много за считаные минуты, но остального не понять, не прожив. Первое, что обрушивается на тебя, – это запах, обещающий все в обмен на твою душу. И жара. Рубашка – мокрая, как тряпка. Ты едва можешь вспомнить свое имя и пытаешься сбежать от зноя – куда угодно. Но ночью приходит прохлада. Река прекрасна. Можно поверить, что войны нет, что ты слышишь не выстрелы, а фейерверки, что главное в жизни – это удовольствие. Объятья девушки, нашептывающей тебе, что она любит тебя. А потом что-то происходит… Ты всегда знал, что это произойдет. И ничего уже не будет таким, как прежде.

Грин поместил свой шпионский треугольник в самую непокорную страну мира (не в обиду России и Китаю). Ни китайцам, ни монголам не удалось завоевать Вьетнам. Не справились с ней и французы с американцами, которым вьетнамские джунгли преподали один из самых серьезных уроков в истории: даже империи, считающие себя непобедимыми, могут не устоять перед решимостью гордых народов. По непонятной причине, чтобы рассказать о всех странах, которые никак не могут усвоить этот урок, одной книги будет мало. США повторили ошибки Вьетнама в Афганистане, застряв на этот раз не в джунглях, а в горах и отступив из Кабула летом 2021 года после двух десятилетий войны.

Грин достаточно хорошо знал Вьетнам, чтобы предвидеть, что французам придется уйти. Зато многие из мест, описанных им в романе, уцелели – разумеется, изменившись с течением времени в той или иной степени. Терраса Majestic остается идеальным местом, где можно отгородиться от хаоса, сидя с мартини в руке и любуясь контрастами послевоенного Вьетнама. Колониальные здания здесь соседствуют с новыми небоскребами, уличные лотки с традиционной вьетнамской едой – с западным фастфудом, крестьяне на велосипедах – с коррумпированными чиновниками, рассекающими на BMW. Все смешалось между собой в кажущемся беспорядке, но со временем гости страны понимают, что в действительности это часть совершенного механизма. В свой первый визит в Сайгон, ныне Хошимин, я объехал весь город на старом, времен Второй мировой войны, мотоцикле BMW, за рулем которого сидел каталонский дипломат Жорди, работавший на Евросоюз. Мой провожатый двигался в мешанине из мотоциклов, пешеходов и других непредсказуемых препятствий с удивительной невозмутимостью. В ответ на мое удивление он пояснил, что, несмотря на кажущийся беспорядок, все элементы города объединены между собой в хорошо отлаженный единый механизм.

– Здесь все течет, и ты вместе со всеми, – сказал он мне. – Нужно просто позволить себе плыть по течению. И не останавливаться, иначе пойдешь ко дну.

Если что-то и изменило Вьетнам со времен Грэма, так это мотоцикл. Появление этого транспортного средства в восьмидесятых годах прошлого века произвело в Азии настоящую революцию. В стране, где большая часть населения до сих пор не может позволить себе автомобиль, мотоцикл заменил собой развозной фургончик, кабриолет для торжественных выездов субботним вечером и минивэн для всей семьи. Иногда на одном мотоцикле можно увидеть до шести человек, представляющих три поколения. На место военных потерь пришли жертвы дорожно-транспортных происшествий. По этому показателю Вьетнам один из мировых лидеров. Далеко не все так гладко, как говорил Жорди: в одном только Сайгоне ежедневно на асфальте погибает от четырех до шести человек. Это не считая пешеходов, задавленных при попытке перейти улицу, кишащую ни перед кем не останавливающимися металлическими скакунами. Среди распрощавшихся с жизнью под колесами на сайгонских улицах немало иностранцев, которые не успели понять, что во Вьетнаме приоритет на дороге всегда у того, кто тяжелее. Мотоцикл главнее велосипеда, машина – мотоцикла, фургон – легковушки, и все они приоритетнее пешехода… Не верите во вьетнамские законы асфальтовых джунглей? Будьте готовы поплатиться за это. Надо сказать, что пешеход на Востоке – никто. Его не уважают, а знаки, обязывающие это делать, игнорируют. Города строятся для мотоциклов и машин, причем последних становится все больше. Тротуары завалены мусором, полны опасностей и не то чтобы манят прогуляться. Кроме того, в месяцы перед приходом муссонов стоит страшная жара. Все здесь устроено таким образом, чтобы навести на мысль о том, что, выйдя из дома, вам следует сесть в машину, оттуда переместиться в кондиционированный торговый центр, ресторан или офис, а потом снова точно так же вернуться домой. Когда стемнело, мы с Жорди сменили BMW на рикшу. Этот вид транспорта показался мне гораздо более безопасным и романтичным. Мы прихватили с собой пива и поехали кататься от одного уличного торговца еды до другого. Внезапно мне позвонил один из моих газетных редакторов. Мы поговорили с ним о репортаже, который я должен был отправить на следующий день, после чего, на прощание, он сказал:

– Эх, бедолага, тяжко, наверное, оказаться так далеко от дома, да еще и в стране третьего мира! Надеюсь, скоро ты сможешь вернуться к родным паэлье и хамону.

В моей редакции такие люди не редкость. Но я искренне не могу понять, что они имеют в виду, потому что всегда считал работу корреспондента лучшей в мире. Каждый раз, возвращаясь в редакцию, я видел, как постарели и эмоционально выгорели мои начальники. И неудивительно: проводить по двенадцать часов в сутки за спорами и интригами под искусственным светом! Я же каждый день просыпался с твердой уверенностью, что меня ждет что-то неожиданное и интересное, ведь Восток посулил мне открыться в обмен на мою душу.

– Что да, то да, – кивнул я редактору, пока мы с Жорди ехали на рикше в Majestic, чтобы на практике проверить советы Грэма Грина. – Работенка не из легких? Но кто-то же должен ее делать.

«Тихий американец» остается самой продаваемой книгой во Вьетнаме. Правда, наследники британского автора не получают ни доллара за использование авторских прав. В основном речь идет о пиратских копиях, которые продают уличные торговцы, или самиздате, распространяемом между собой студентами. В одном из переулков, примыкающих к улице, некогда называвшейся рю Катина́, а сегодня – Донг Кхой, я наткнулся на уличного торговца, предлагавшего ксерокопии «Тихого американца», подозрительного вида зажигалки, которые якобы оставили после себя американские морпехи, новодельные вьетконговские фуражки и откровенно поддельные боевые медали, которые не поленились потереть об стену, чтобы придать им аутентичности. Многим не нравится, что вьетнамцы делают на войне бизнес. Но я не обвиняю их в том, что они извлекают из этого небольшую прибыль. По самым скромным оценкам, в войне, которую во Вьетнаме называют «американской», погиб миллион гражданских. «Тихий американец» нравится вьетнамскому коммунистическому режиму (во всем повторяющему китайский и сохранившему от коммунизма только аппарат политического контроля) по той же причине, по которой мьянманским генералам по душе «Дни в Бирме» Оруэлла: между строк они видят в этой книге критику Запада и, переворачивая с ног на голову замысел автора, оправдывают тем самым свою диктатуру.

Действие «Тихого американца» разворачивается в окрестностях улицы Катина, на которой располагается Continental. Вообще, эту книгу можно использовать в качестве актуального путеводителя для тех, кто хочет посетить город, когда-то именовавшийся восточным Парижем. Люди Запада любят нарекать так азиатские города, пребывая в полной уверенности, что весь мир жаждет быть похожим на Запад. Следуя указаниям романа, турист может повторить утреннюю прогулку до собора Нотр-Дам, которую каждый день совершал Фаулер. В этом районе по-прежнему стоят себе здания Индокитайского банка, Центральной почты, построенной по проекту Гюстава Эйфеля, и великолепной Сайгонской оперы, на которую открывается вид из самых дорогих номеров Continental. Кафе при отеле, в котором познакомились центральные персонажи романа, исчезло. На смену ему пришло другое, лишенное былого шарма и продающее напитки по заоблачным ценам.

Любовная интрига разворачивается в квартире двух друзей, с которыми Грин коротал бессонные ночи в свою бытность в Сайгоне: издателя France-Asie Рене де Берваля и его вьетнамской девушки Фуонг. Хотя место это существовало на самом деле, в предисловии к книге автор поясняет, что персонажи вымышлены и имя Фуонг он выбрал за благозвучность и простоту произнесения. Грин подчеркивает, что не собирался писать учебник по истории, его произведение – художественное, и чуть ли не просит прощения за то, что изменил некоторые детали, на которые бы не обратила внимания ни одна из журналистских хроник дня сегодняшнего: «Например, большой взрыв у Continental произошел до взрывов велосипедных бомб, а не наоборот, – поясняет он. – Такие мелкие изменения меня не смущают»[38].

Строение, где находилась квартира настоящей Фуонг, не сохранилось и было снесено, уступив место Sheraton. «Дом пятисот девушек», в те времена служивший веселым притоном и предлагавший своим гостям азартные игры, опиумные курильни и девушек, от которых никто не ждал, что они будут знать, где располагается статуя Свободы, сегодня превратился в респектабельный бизнес-центр с люксовыми магазинами и кафе, где чашечка капучино стоит столько же, сколько получают в неделю застраивающие город рабочие, приехавшие в Хошимин в поисках лучшей жизни.

Фаулер перемещается по Сайгону со знанием дела. Опытный журналист, он утверждает, что достиг возраста, в котором главной проблемой становится не секс, а старость и предчувствие смерти. Подобно французским колониальным властям, он переживает упадок. Жизнь в журналисте поддерживает только очаровательная вьетнамка по имени Фуонг. Но Фаулер понимает, что, скорее всего, она не любит его, по крайней мере в том смысле, который вкладывают в эти слова на Западе. «Она ведь вас любит?» – спрашивает его Пайл, который в конце концов завоюет девушку, но проживет слишком недолго, чтобы их отношения успели зайти далеко. «Это не в их натуре. Вас еще ждет данное открытие. Называть их детьми – клише, но одна детская черта у них есть. Они любят вас в ответ на доброту, на безопасность, на подарки ‹…› Для стареющего мужчины, Пайл, это очень надежно: она не сбежит из дому, пока дом счастливый»[39].

Фаулеру комфортно в этих отношениях, точно так же, как комфортно в них тысячам мужей-иностранцев, обосновавшихся с молодыми женами на севере Таиланда, или экспатам, нашедшим себе китаянку, индонезийку или камбоджийку для совместной жизни. Когда вы спрашиваете этих мужчин о причинах, сподвигнувших их искать любви на Востоке, как правило, слышите в ответ одно и то же: «Западные женщины разучились заботиться о мужчине». К восточной экзотике добавляется ностальгия по тем временам, когда женщина отдавалась мужу душой и телом, жертвовала своей карьерой и спускалась на ступеньку вниз, чтобы муж мог почувствовать себя более значимым. И чтобы вернуть это неравенство, западные экспаты готовы пожертвовать романтикой, прикрываясь отговоркой, что азиатским женам она все равно неинтересна.

Межрасовые отношения у персонажей Оруэлла, Киплинга и Грина полны страсти – правда, у Олмейера Конрада отсутствует и она, – но лишены какой-либо романтики. Ряд ученых и интеллектуалов пришли к заключению, что Фаулер и его литературный отец отчасти правы: любовь действительно «не в характере» женщин Востока. Согласно их концепции, романтизм – детище западной цивилизации, которое она отчаянно навязывает другим культурам. Другие исследования опровергают эти выводы и утверждают, что речь идет о понятии универсальном, не зависящем от религии, культуры и этнической принадлежности. Так, еще в III веке индийский философ Ватсьяяна, автор трактата «Камасутра», писал, что союзы нужно создавать по любви. Существуют древнекитайские тексты, прославляющие любовь задолго до того, как конфуцианство навязало расчетливо-консервативный взгляд на супружеские отношения. Чего нельзя отрицать, так это что в какой-то момент азиатской истории влюбленность стала восприниматься как помеха и общество перешло к более прагматичной трактовке любовных отношений. Любовь с первого взгляда начали трактовать как проявление дурного тона и бунт против воли родителей и опекунов. В странах, подобных Индии, многие браки до сих пор заключаются по договоренности между семьями, причем семья должна дать за невестой большое приданое. При этом родители и общество уверены, что дети пожертвуют своими чувствами и не будут мешать их выбору. Задача брака заключается в том, чтобы повысить социальный статус и обеспечить финансовое благополучие.

Как-то в Гонконге один испанский приятель пожаловался мне, что, когда он после долгих ухаживаний добился свидания с местной девушкой, она назначила ему встречу перед одним из ювелирных магазинов на Квинс-роуд:

– В нашей культуре принято, чтобы мужчина при первом свидании купил девушке дорогой подарок, – сказала она ему. – Это демонстрирует серьезность его намерений.

На Востоке страсть к другому человеку доказывается конкретными поступками, желательно материального свойства. Прагматизм против поэзии. Подарок вместо «я тебя люблю». Партнерство вместо брака. Несколько лет назад компания YouGov провела среди молодежи из шестнадцати стран опрос, чтобы узнать, о чем мечтают юноши и девушки. В шести из девяти западных стран на первом месте оказалась любовь, в Азии она опустилась аж на шестое место. Если в Европе и Америке книги, кино и искусство в целом всегда пропитаны голливудской романтикой, то на Востоке ее место занимают понятия дружбы, соперничества, стойкости, коллективизма и самопожертвования. Западные дети растут на таких сказках, как «Золушка», «Белоснежка» и «Красавица и Чудовище». В нашей культуре любви подвластны даже собаки, как в сказке «Леди и Бродяга». А в Японии, например, на протяжении десятилетий самым популярным детским персонажем остается Астробой, наделенный суперсилой андроид, созданный ученым, чтобы заменить погибшего сына. В этой истории, напоминающей «Пиноккио» на японский лад, любовь тоже подменяется прагматизмом: доктор Тэнма продает свое творение хозяину цирка, когда выясняется, что робот не хочет расти и ведет себя не так, как ожидал его создатель.

И все же отношение к любви в Азии меняется. Происходит это – к добру ли, к худу ли – из-за культурного влияния Запада. Если раньше для влюбленных считалось совершенно неприемлемым выражать свои чувства на публике, то сейчас в некоторых странах это нормальная практика. «Любовь принадлежит тем, кто в нее верит» – лозунг сети цветочных магазинов Roseonly в Китае. Эта компания заработала миллионы, импортировав западную традицию дарить любимой букет цветов вместо красного конверта с деньгами. Если уж нам удалось заменить восточные базары торговыми центрами, превратить прежде абсолютно чуждого Азии Человека-паука в одного из детских героев, трансформировать восточную бережливость в жажду потребления и экспортировать наши индивидуалистские ценности, подменив ими традиционные коллективные, неужели у нас не получится изменить восточную концепцию любви? Одним из доказательств того, что мы значительно продвинулись в этом направлении, является то, что нигде в мире не празднуют День святого Валентина с таким размахом и такой пошлостью, как на Востоке. Попробуйте попасть в ресторан 14 февраля где-нибудь в Гонконге, Сингапуре или Бангкоке, не забронировав предварительно столик. Это невозможно. Счастливый конец по-голливудски: в Азии победила любовь.

Новые поколения вьетнамцев, которых, в отличие от их родителей, не затронула война, не стесняются демонстрировать свои чувства на публике, сжигают тысячи калорий на дискотеках, маются от похмелья в кафе и учат английский в академиях с названиями вроде Wall Street или New Life, мечтая устроиться в одну из обосновавшихся в стране международных корпораций. Неписаное правило здесь то же, что и в Брунее, и в Китае: пока вы не вмешиваетесь в дела партии, партия не мешает вам мечтать о богатстве и не указывает, как в былые времена, на ком вам следует жениться. Для новых поколений должность чиновника перестала быть пределом мечтаний. Молодежь жаждет денег. Много денег. Один из друзей Жорди, моего гида на винтажном BMW, открыл модельное агентство. «Лучшая работа в мире». Моя бывшая переводчица Хоа обзавелась салоном сотовой связи. На заработанные деньги она учит французский, чтобы уехать в Париж, западный Сайгон. Обычно Хоа встречала меня в аэропорту в элегантном аозае, традиционном костюме из длинного шелкового платья с разрезами по бокам и свободных брюк. Добавьте к этому остроконечную круглую крестьянскую шляпу, защищающую от солнца, и вот вам чувственный и экзотичный образ, столь восхищавший Запад и неоднократно запечатленный в туристических проспектах, приветственных плакатах и кино. В последнюю нашу встречу моя гид встретила меня в мини-юбке, а на следующий день явилась в джинсах. На затылке у нее красовалась татуировка бабочки. В отличие от своей матери она никогда не хотела рано выйти замуж и посвятить жизнь семье.

– Понятия не имею, чего мне хочется, – сказала она мне. – Знаю только, что не хочу жить, как моя мать.

Капиталисты – наследники Хо Ши Мина могут спать спокойно до тех пор, пока они соблюдают свою часть договора. Но достаточно вспомнить историю, чтобы понять: вечно так продолжаться не может и рано или поздно надежды простых людей разобьются об очередной кризис, эпоху нестабильности или военный конфликт. И тогда, как это неоднократно происходило в других местах, молодые ребята, которые сегодня пьют виски, начнут разливать в эти же бутылки коктейль Молотова, чтобы потребовать исполнения договора. Ни одна диктатура не длится вечно. Легитимность победителей во Вьетнамской – или Американской, это ведь Америка была агрессором, – войне уже порядком поистрепалась.

Хотя вся страна уже перелистнула страницу, функционеры партии продолжают цепляться за былые победы. Ни один вьетнамец, ни один турист не должен пройти мимо напоминаний о «победе» над империей. Поэтому-то «Тихий американец» и продается на всех уличных лотках, а его автор, симпатизировавший в свое время коммунистическим диктатурам, но затем дистанцировавшийся от советского тоталитаризма, считается своего рода вьетнамским героем. Власти гонят туристов к туннелям Кучи, где скрывались партизаны, готовя засады; тюрьме Hanói Hilton, где содержались пленные американцы; к Музею памяти войны, где рассказывают про массовое убийство в Сонгми и о последствиях применения американской авиацией агента «оранж» над джунглями, в которых прятались вьетконговцы. И господь вас упаси сказать, что вы не хотите посмотреть на мумию Хо Ши Мина, лидера сопротивления, именем которого нарекли экономическую столицу Вьетнама. Мой друг профессор Кунг, торговец японским искусством и антрополог, с которым я познакомился во время перелета Бали – Бангкок, знал вождя революции при жизни. По его словам, это был единственный настоящий революционер ХХ века. Когда я отвечал, что это просто еще один диктатор, Кунг выходил из себя.

– Мао, Ленин, Кастро… Все они упивались властью, – сказал мне профессор Кунг. – Дедушка Хо ушел из этого мира с тем же, с чем пришел. Оставил после себя одну смену белья. Никаких закромов. Вообще ничего.

– Допустим, – согласился я. – Но, с твоего позволения, я и дальше буду называть этот город Сайгоном.

– Называй его, как хочешь, – ответил Кунг. – Но когда окажешься там, посети мавзолей Хо Ши Мина.

В день, когда я решил исполнить данное обещание, народу было не протолкнуться. К тому же я уже видел мумии Ким Чен Ира в Пхеньяне и Мао в Пекине. Я поговорил с молодыми студентами, стоявшими на входе, и все они отзывались об отце нации с восторгом. По их словам, Северный Вьетнам не победил бы в войне, если бы не упорство Хо Ши Мина, точно так же, как Британия не устояла бы перед Гитлером, если бы не Черчилль. Какой другой лидер смог бы выстоять и не сдаться, невзирая на то что его народ уничтожают на глазах? Стратегия вьетнамского вождя нации основывалась на концепции коллективного самопожертвования. На нашей стороне планеты мы вспоминаем о ней только в особых случаях, вроде Второй мировой войны. В Азии за этой выдержкой стоит тысячелетняя история и удивительная способность восточных народов к самопожертвованию. Хо Ши Мин очень просто и емко описал суть всего происходившего. Когда его спросили, почему он уверен, что победит американцев, он ответил: «На каждые десять убитых с нашей стороны придется один из ваших. Вы устанете раньше, чем мы».

Так оно и произошло. В 1975 году американцы были вынуждены перебраться с террасы в Continental, где подавали мартини, на крышу своего посольства в Сайгоне – оттуда улетали последние вертолеты, эвакуировавшие людей перед наступлением коммунистов. Абсурдность этой войны стала очевидна довольно скоро: коммунисты севера победили капиталистов юга, чтобы насадить капитализм и на севере, и на юге. И нигде бум материального не достиг такого размаха, как в городе аскетичного лидера вьетнамского народа.

Грин приехал во Вьетнам точно так же, как приезжал в другие места в поисках материала для нового романа. К тому моменту он уже прославился как писатель и не испытывал материальных затруднений, но все равно настаивал, чтобы его расходы оплачивались теми, для кого он пишет. В Сайгоне он открыл для себя мир опиума, экзотических танцовщиц, геополитических конфликтов и иностранцев в поисках второго шанса – отличный набор стереотипов о Востоке для «Тихого американца». Хотя в своем творчестве Грин чередовал чисто коммерческую литературу с более глубокими произведениями, его нельзя отнести к тем иностранцам, что целиком прониклись ориентализмом. Писатель далек от колониальной ностальгии и сетует на то, что Азия застряла в прошлом «английских клубов, розового джина и мелких склок, ожидающих, пока их опишет новый Моэм» – прямая насмешка над автором «Джентльмена в гостиной».

Легко представить себе, что, описывая Томаса Фаулера, Грин говорит о таком же корреспонденте, как он сам: человек средних лет, оставивший в Лондоне несложившийся брак и нашедший в Сайгоне идеальное место, чтобы обрести забвение в компании любовницы. Сам автор приехал в Сайгон в 1951 году. Когда Грин опубликовал свою книгу, его обвинили в антиамериканизме. Американец Пайл предстает в романе как символ державы, не знающей того мира, которым она управляет, и в своей наивности полагающей, что она может и, более того, должна спасти вьетнамцев от коммунизма. Американцы могли бы разглядеть в этой книге предупреждение и избежать той западни, в которую загнали себя французы, – но проигнорировали ее. Что же до Грина, критика его мало волновала. Обретя славу и богатство, познав победу и поражение – которые Киплинг называл самозванцами, – он был настолько выше мнения окружающих, что на вопрос, почему ему до сих пор не дали Нобелевскую премию по литературе, ответил, что ждет самой главной премии: «Смерти».

Иногда казалось, что Грин ищет смерти сознательно. Ищет в путешествиях и военных хрониках, любви и дружбе, на отдыхе и в работе. Писатель постоянно пытается убежать от невыносимой хронической скуки, парализующей все его существо, вгоняющей в депрессию, преследующей его всю жизнь. Ему нужны все более насыщенные и рискованные, порой травмирующие приключения, чтобы ощущать, что у жизни есть смысл, и не покончить с собой. В 1923 году он снова играет в русскую рулетку, но на этот раз с заряженным оружием, чтобы острее ощутить этот мир, «рискуя потерять все». Грин чувствует себя живым, когда у него над головой свистят пули, когда он пропадает неделями в Либерии или ввязывается в споры с незнакомцами, осознавая, что дело может кончиться дракой. Он просто не в состоянии долго усидеть на одном месте, с одними и теми же людьми. Путешествия для него – проверка на прочность и единственное лекарство, способное на время успокоить внутренних демонов.

Каждая его остановка – это книга: после поездки на Кубу он пишет «Наш человек в Гаване»; в Конго рождается «Ценой потери», история белого человека, прятавшегося в лепрозории; «Комедианты» посвящены Гаити времен Франсуа Дювалье; «Почетный консул» появился после поездки по Южной Америке. Индокитай стал одной из последних искренних привязанностей Грина. Возможно поэтому, покинув Вьетнам в 1956 году, он больше никогда сюда не возвращался. Уже в старости, продолжая писать по пятьсот слов в день и ни словом больше или меньше, утратив былой интерес к сексу и наркотикам, Грин признавался, что тоскует по этому месту, обещавшему все «в обмен на твою душу». Но вернуться в Сайгон, к единственной возлюбленной, которой почти удалось окрутить писателя, было уже невозможно – из-за американского вторжения.

Сегодня этот город представляет собой современную версию смеси Востока и Запада, увиденной Грином в его бытность корреспондентом в середине ХХ века. Пекарни со свежеиспеченными багетами соседствуют с уличными лапшичными, рынки и торговые центры – с люксовыми магазинами, новые районы из стекла и бетона – с улочками, на которых, кажется, застыло время. Город, спроектированный французами для трехсот тысяч жителей, разросся после войны до трехмиллионника – и останавливаться не собирался. К сегодняшнему дню население достигло десятимиллионной отметки – и по-прежнему неудержимо расширяется в сторону дельты Меконга. Бесконечно бурлящие улицы, вечный галдеж на рынках, повсеместное тарахтение мотоциклов, окутывающих улицы клубами выхлопных газов… Беспорядочный хаос, о котором рассказывал Жорди в мой первый приезд во Вьетнам. В этом водовороте лиц и событий хочется забиться в хороший военный отель, чтобы немного передохнуть. Continental ли, Majestic – неважно. Главное, чтобы на входе в вестибюль шум улицы остался позади, холодный воздух из кондиционера превратил тропическую жару в осенний ветерок и глоток мартини смыл пыль с ваших губ. Чтобы вам показалось, что вы оказались в компании с Томасом Фаулером Грина – в последней сцене из «Тихого американца»: «Я вспомнил первый день, Пайла, сидевшего рядом со мной в “Континентале” ‹…› После его смерти все сложилось неплохо, но мне очень хотелось хоть кому-то сказать, что я о многом сожалею».

8. Ману Легинече. Филиппины

Есть отели легендарные, есть шикарные, есть военные… А есть отель Manila, в котором сошлось все вместе – и даже еще больше. Это настоящий оплот сильных мира сего, бастион богатства и символ былого величия. Он был открыт 4 июля 1912 года, в День независимости США, и стал первым в Азии отелем с лифтами. В годы Второй мировой войны генерал Макартур наблюдал с его крыши за событиями на тихоокеанском фронте, и лишь вторжение японцев вынудило американца оставить свой номер; на прощание он произнес свое знаменитое «я еще вернусь». И он действительно вернулся, хотя враг, отступая, поджег его любимый отель, чем омрачил триумфальное возвращение американского цезаря. «С неописуемой болью я смотрел, как гибнут мои уникальные книги о войне, мои воспоминания, вещи, которые я собирал всю жизнь», – написал Макартур в своих мемуарах.

«Филиппины – мой сад» (Filipinas es mi jardín) – книга, в которой Мануэль Легинече, самый выдающийся из всех испанских репортеров, рисует портрет страны, застрявшей в театре абсурда. Среди прочего в ней много историй об этой самой гостинице; десятилетиями ее называли просто – «Восточный отель». Под ее «сияющими люстрами» затевались государственные перевороты, вершились темные дела, праздновались свадьбы знати и даже провозглашались диктатуры. Легинече пишет, что для диктаторской четы Маркос, правившей страной железной рукой с 1965 по 1986 год, отель Manila был тем же, чем Raffles для Сингапура или индийский Тадж-Махал для Британской империи. Он служил чем-то вроде личного сада – тем владением, что обеспечивало статусность, которой так недоставало Маркосам от рождения, помогая им преодолевать свои комплексы. Официально средоточием власти был дворец Малаканьян, резиденция четырнадцати испанских генерал-губернаторов, тринадцати американских генерал-губернаторов и всех президентов Филиппин с момента обретения независимости. Но власть подлинная, неподвластная переменам, власть династическая пребывала именно в этом роскошном здании, возвышающемся на полпути между бульваром Рохас и колониальным районом Интрамурос. Гостей и друзей четы Маркос здесь принимали с императорским размахом, закрывая глаза на безудержные алкогольные возлияния.

Мне пришлось покупать книги Легинече о Филиппинах «Вот что я скажу…» (Yo te diré…) и «Филиппины – мой сад» с рук, потому что их больше не допечатывают. Баскский журналист оказался одним из тех немногих, кто решился рассказать испанцам о стране, не вызывающей в Испании ни малейшего интереса, притом что мы колонизировали ее на триста тридцать три года (1565–1898) и для любого журналиста она всегда была сокровищницей историй. Причина, по которой испанцы с таким пренебрежением относятся к своему бывшему оплоту в Тихом океане, остается загадкой. Может, все дело в том, что Манилу и Мадрид разделяет двенадцать тысяч километров, слишком большое расстояние для геополитических сантиментов? Или в неприятном послевкусии, оставшемся от места, где Испания окончательно перестала быть империей? Или в неспособности политиков обеих стран укрепить взаимосвязи? Я думаю, истинная причина этого равнодушия кроется в языке. В отличие от Латинской Америки на Филиппинах испанцам не удалось закрепить свой язык в качестве общего и основного, и в результате он оказался обречен на медленную агонию и практически полное исчезновение. «После поражения Непобедимой армады и смерти Филиппа II Испания лишилась кадровых и материальных ресурсов, необходимых для ведения активной политической деятельности в Азии», – пишет Легинече, не углубляясь в неприятные детали.

На Филиппинах испанский был языком общения городского населения, в сельской же местности он так и не смог вытеснить местные языки. Подхватившие колониальную эстафету американцы стали насаждать свой английский гораздо агрессивнее. В страну привезли тысячи преподавателей языка, проводилась политика, ограничивающая использование испанского, чтобы ослабить конкуренцию. Свой вклад в этот процесс внесла и соблазнительная мощь Голливуда, культурная машинерия которого только-только начала покорять мир. В 1973 году испанский перестал быть официальным языком Филиппин, а еще четырнадцать лет спустя Корасон Акино окончательно добила его, исключив из университетской программы. Сегодня это язык меньшинства, на котором говорит едва ли один процент населения, хотя в последние годы его использование пытаются возродить. Испанский снова интересен для космополитичной молодежи, которую привлекают танец реггетон и сериалы на «Нетфликсе». Одним из немногих мест, где испанский так и не сдал свои позиции, остается отель Manila: старая элита всегда видела в испанском языке способ дистанцироваться от плебса. Впрочем, сегодня даже здесь английский правит бал.

Помимо отеля Manila, есть еще одно место, где десятилетиями собирались сливки манильского общества: корт для игры хай-алай. Лучшие игроки в мяч приезжали сюда из Испании, надеясь на быстрый карьерный рост и увеличение состояния. Манильский истеблишмент принимал их как звезд и с удовольствием дефилировал с ними, демонстрируя будто трофеи. Одним из таких покорителей Филиппин был Мануэль Ларраньяга, оставивший в 1966 году свою мясную лавку в Гипускоа ради того, чтобы играть в мяч на острове Себу. После матча игроки обычно пили пиво в баре El Ranchito в центре города. И именно там однажды вечером испанский эмигрант познакомился со своей будущей женой Маргаритой Осменья. Внучка легендарного филиппинского президента Серхио Осменьи и баскский игрок в мяч влюбились друг в друга, завели троих детей и принялись вести типичную жизнь постколониальной элиты. Мануэль занялся сахарными плантациями и прочим семейным бизнесом. Маргарита посвятила себя дому и социальной жизни, бурлившей вокруг еще одного реликта старых времен, испанского казино. Это заведение, залы которого названы в честь персонажей «Дон Кихота», до сих пор служит предметом гордости для испанцев, ностальгирующих по своему колониальному прошлому. Дескать, и нам, испанцам, тоже удавалось создавать клубы, пусть и не такие знаменитые, как у британцев.

Я познакомился с Ларраньягой в 2004 году, когда их семейная идиллия внезапно оказалась разрушена. Их сын Пако угодил в расстрельный блок манильской тюрьмы по обвинению в изнасиловании и убийстве двух сестер из Себу по имени Марихой и Жаклин.

– Он невиновен, – снова и снова повторял Мануэль Ларраньяга, человек скромный и совершенно раздавленный произошедшим. – Мой сын не мог убить этих девочек.

Семья организовала мне встречу с пятнадцатью друзьями Пако, которые утверждали, будто в ночь преступления были вместе с ним в Маниле. Складывалось впечатление, что речь идет о судебной ошибке. Затем я начал свое расследование, и тут ситуация резко усложнилась. Я попытался взять интервью у судьи, вынесшего приговор. К моему удивлению, оказалось, что он умер, якобы покончил с собой после того, как доказал, что алиби Пако было грубо сфабриковано. «Находящегося под программой защиты свидетеля», который должен был дать показания против осужденного, никто не видел уже много недель. По данным следствия, его подкупили. Бывший сотрудник полиции острова рассказал мне, что обвиняемые, Пако и его шайка, несколько месяцев назад уже пытались изнасиловать другую девушку. Кроме того, они любили издеваться над проститутками, которых снимали в бедных кварталах Себу. По словам силовика, на этот раз они просто просчитались, выбрав в качестве жертв двух девушек из другой влиятельной семьи. На Филиппинах если вы принадлежите к элите, то можете делать, что хотите, не заботясь о последствиях. Главное – не задеть кого-то другого из избранных.

Я отправился посмотреть на Пако Ларраньягу в тюрьму, так и не понимая, виновен он или нет, поскольку собранная мною информация была неоднозначной. В тюрьме его статус отпрыска богатой семьи оказался куда как заметнее, чем снаружи, поскольку родители добились перевода Пако в весьма комфортное исправительное учреждение. Во время моего второго визита, окончившегося ничем – прочитав мою первую статью, Пако отказался разговаривать со мной, – я узнал от одного коллеги, что теперь Пако содержали в просторной камере со всеми удобствами. Он мог принимать неограниченное количество гостей и устраивать вечеринки. У него даже был рум-сервис с алкоголем и блюдами из лучших столичных ресторанов.

Мой репортаж, напоминавший сюжет из телесериала, наделал много шуму в Испании, внезапно вспомнившей о существовании такого места, как Филиппины. Политики, власти и СМИ набросились на эту историю по одной простой причине: у Пако было двойное гражданство, а отец его – баск. «Испанец приговорен к смерти на Филиппинах!» – разорялись газеты. Сомнительные моменты, выявленные мною в ходе расследования, и доказательства, противоречившие версии семьи, нигде не упоминались. Никто не взял на себя труд прочитать многостраничный приговор, вынесенный судьей, погибшим впоследствии при странных обстоятельствах. Испанское правительство запросило помилование и приложило все дипломатические усилия, чтобы добиться перевода молодого Ларраньяги в испанскую тюрьму – условия в которой после манильской роскоши должны были показаться ему невыносимыми. Зато в Испании Пако мог вздохнуть спокойно: здесь нет смертной казни и никто не вздернет его за содеянное. Впрочем, как знать.

Все дурное в отношениях между Испанией и ее бывшей колонией отразилось в борьбе с решением филиппинской юстиции. Пресса демонстрировала шовинистическую снисходительность к обвиняемому лишь на том основании, что он пусть и наполовину, но испанец. Все представители властей, от короля до парламента, обрушились на Манилу, как бы говоря: «Да как эти дикари смеют пальцем тронуть сына великой империи?» Притом что у филиппинского правосудия не было никаких сомнений в его виновности, Испания с высокомерием белого человека голословно заявляла об обратном и требовала немедленного освобождения Пако. Филиппинские госучреждения заерзали. У колониализма есть странное свойство: он продолжает жить в головах и у колонизаторов, и у колонизированных даже спустя много лет после того, как последние корабли захватчиков уплыли обратно домой.

Вскоре после перевода в Испанию Пако Ларраньяга был причислен к третьей категории заключенных, что подразумевало обязанность проводить в тюрьме Мартутене в Доностии только ночное время; он нашел себе работу в ресторане в Орио и снова зажил нормальной жизнью.

Мои редакторы, недолго думая, озаглавили репортаж о Ларраньяге «Последний на Филиппинах», в очередной раз сделав отсылку к истории о героическом сопротивлении пятидесяти испанских солдат. В 1898 году эти люди триста тридцать семь дней оборонялись в одной из балерских церквей, до последнего защищая свою империю, не зная, что она уже рухнула. Рассказывают, что они сдались лишь после того, как парламентер, посланный к ним разъяснить всю абсурдность ситуации, оставил гарнизону несколько экземпляров газеты El Imparcial, в которой было черным по белому сказано, что война закончилась. В то время люди верили тому, что пишут в газетах. Тот подвиг – единственное, что помнит испанский народ о колониальных Филиппинах. О нем писал Легинече в своей книге «Вот что я скажу…», его то и дело поминают газеты, к нему регулярно возвращаются политики в патриотическом угаре, кинематограф рассказывает о нем новым поколениям. Создается впечатление, что ничего больше мы просто не хотим знать.

После потери Кубы и Филиппин Испания замкнулась на самой себе. Внешний мир ее больше не интересовал – возможно, потому что она им теперь не управляла. И пока в других странах Запада начиналась новая эра международной журналистики и фигура репортера приобретала все большую значимость, испанские газеты десятилетиями не в состоянии были даже ввести сам институт спецкора. Одним из начинателей этого направления стал Ману Легинече (1941–2014), вождь целого племени испанских репортеров, начавших выезжать за пределы Испании вскоре после смерти диктатора Франсиско Франко. Эти люди проложили дорогу для моего поколения. Международная журналистика позволила им обрести свободу, невозможную при работе внутри страны. Легинече успел поработать корреспондентом El Norte de Castilla под руководством Мигеля Делибеса, а в возрасте двадцати лет отправился спецкором освещать алжирскую революцию. Вся его дальнейшая карьера состояла из командировок и приключений. Его хроники полны деталей, не замеченных кем-либо еще, и вдумчивой аналитики неразрешимых конфликтов. Мы, молодежь, следовавшая по его пятам, мечтали стать новыми Легинече: рюкзак, фотоаппарат и дорога. В сентябре 1998 года, по дороге в Гонконг, куда меня отправили открывать первое отделение El Mundo в Азии, я залпом проглотил его книгу «Прощай, Гонконг» (Adiós, Hong Kong), посвященную последним дням британской колонии перед ее передачей Китаю. Приземлившись, я направился в торговое представительство Испании с книжкой под мышкой. Один из сотрудников торгпредства, приметив ее, поведал, что знаменитый репортер брал у него интервью, перед тем как взяться за этот труд.

– Пробыл в Гонконге всего неделю и написал целую книгу, – сказал он мне пренебрежительно, чем несколько омрачил светлый образ моего кумира. – Ох уж мне эти журналисты…

Капитуляция «последних на Филиппинах», о которой Легинече рассказал в своей книге «Вот что я скажу…», положила конец трем векам заключения в испанском монастыре, после чего страна погрузилась в «голливудское кино». В конце концов, после всех этих метаний филиппинцы стали ощущать себя «туристами в собственной стране», и их сложно в этом винить. После столетий чужеземного владычества Филиппины оказались в руках местных вождей, всемогущих серых кардиналов и сотни семей, делящих между собой землю, деньги и политическую власть. Несколько современных филиппинских династий берут свое начало еще с колониальных времен, когда их облагодетельствовали за услуги Мадриду. Это, в частности, Айала, Горричо и Бормаэко. Другие поднялись, сумев извлечь выгоду из экономических монополий и дружбы с постколониальными властями. Ну и, конечно, не обошлось без китайских семей, прибившихся после того, как маоисты выжили их с родины, к сильным мира сего во всех азиатских странах. Если вы не принадлежите ни к одному из этих кланов, стать частью клуба можно, только следуя заветам Мао: «Винтовка рождает власть».

Легинече рисует картину Филиппин, раздираемых неравенством, страны, где землевладельцы и большая часть населения страдают под гнетом диктатуры супругов, пришедших к власти в середине шестидесятых годов прошлого века. Чета Маркос обещала создать «новое общество», но оказалось, что под этим они подразумевали бессрочную клептократию. Вместо того чтобы сделать героем своего повествования Фердинанда, что было бы логично, поскольку диктатором считался именно он, испанский репортер выстроил рассказ вокруг его жены Имельды. Фраза «Филиппины – мой сад», ставшая заголовком книги Легинече, принадлежит как раз первой леди, одной из самых удивительных женщин за всю историю нашей планеты. Железная Бабочка открыто утверждала, что Филиппины принадлежат ей, а не ее мужу. В Маниле тех лет была популярна шутка: «Что случится, если человек, правящий страной, внезапно умрет? Президенту Маркосу придется взять на себя его обязанности».

В то время холодная война была в самом разгаре, и США защищали любую диктатуру, отвечавшую их интересам, действуя в полном соответствии с политикой, сформулированной Рузвельтом в его словах о Самосе: «Самоса, может быть, и сукин сын, но это наш сукин сын». Здесь же за сукиным сыном стояла женщина божественной красоты и голливудского очарования, умевшая плести интриги не хуже любого кардинала. Есть одна история, демонстрирующая всю силу ее обаяния. В 1976 году Филиппины посетил госсекретарь Генри Киссинджер, который категорически не хотел встречаться с Имельдой. Сопровождавшие его дипломаты описывали ее как «прекрасную женщину, чья соблазнительная улыбка заставляет разгладиться морщины на челе у самых хмурых сильных мира сего». Имельда заявлялась без приглашения туда, где ее никто не ждал, приходила в бешенство, когда дипломатические подарки оказывались недостаточно роскошными, и в целом вела себя невероятно легкомысленно. Американская разведка утверждала, что филиппинская первая леди ждет не дождется смерти испанского диктатора Франсиско Франко. Неужели ей хотелось увидеть, как в некогда колониальной империи победит демократия? Или, может быть, причина крылась в каких-то неразрешимых разногласиях с генералом? Нет, все гораздо проще: его похороны стали бы отличным поводом, чтобы съездить в Мадрид.

Оказавшись в Маниле, Киссинджер не скрывает своего раздражения: «Терпеть не могу эту женщину». Госпожа Маркос приглашает госсекретаря на частный ужин в каюте президентской яхты, где они проводят наедине два часа. Выйдя с этой встречи, Киссинджер спускается по трапу к ожидающему его американскому послу Биллу Саливану, тоже недолюбливавшему Имельду, и произносит: «Билл, она – само очарование! И как это у тебя не получается найти с ней общий язык?»

Ни один мировой лидер не смог устоять перед очарованием Имельды: ни Кастро, ни Брежнев, ни Рейган, ни Каддафи. В молодости она выиграла конкурс красоты. Говорят, что результаты конкурса были известны заранее, но она победила бы в любом случае. Наряду с тайской королевой Сирикит она была одной из самых ослепительных первых леди Востока. И самой коррумпированной. Имельда заваливала милостыней тысячи нищих, чтобы они прославляли ее на улицах, собрала самую дорогую коллекцию аксессуаров в мире: более трех тысяч пар обуви и восемьсот восемьдесят восемь сумок. Выезжая с официальным визитом в Лондон, Париж или Нью-Йорк, первая леди скупала дома, особняки и картины вроде «Пруда с кувшинками» Клода Моне. Ей нравились животные, и она платила огромные суммы посреднику, доставившему десятки зверей – от жирафов до тигров – в сафари-парк, построенный по ее приказу на острове Палаван. Страсть к стяжательству охватила всю ее семью, поскольку, как говорила сама Имельда, не все члены клана были достаточно умны, чтобы самостоятельно зарабатывать на жизнь.

Я интервьюировал госпожу Маркос в 2004 году в ее апартаментах в Макати. К тому моменту она превратилась в бледную тень самой себя. Былая красота осталась в прошлом. Имельда без конца требовала признания ее заслуг и одну за другой рассказывала байки о том, как весь мир падал ниц перед ее очарованием. В общем, экс-первая леди из кожи вон лезла, чтобы предстать в образе милой бабули, ностальгирующей о своих старых добрых деньках. Образ весьма малоубедительный для тех, кто эти деньки застал или слышал о них. Все дурное она списывала на колониальное наследие. Сатрапы обожают разыгрывать эту карту, даже если сами колонизаторы ушли несколько веков назад. «Филиппинская бедность – результат феодальной системы, навязанной колонизаторами, Испанией и США». Матриарх правила династией Маркос из Макати – района, где ничто не напоминало о столичной нищете «облупленных фасадов, мусора и некогда ярких цветов, поблекших из-за муссонов», как писал Легинече. Обеспеченные семьи терпеть не могли Манилу, казавшуюся им слишком грязной и хаотичной, и прятались от нее в богатых кварталах, отгородившись от окружающего мира стеной. Хотя в Азии уровень уличной преступности обычно невысок, Манила была городом опасным и непредсказуемым. Впрочем, мне она казалась местом лихим и вольным. Пожалуй, я единственный из всех, кого я знаю, кому нравится филиппинская столица. Меня притягивают неприглядные места с их жуткими тайнами – где не знаешь, что ждет тебя за углом, где жизнь не прекращается на закате и продолжается даже в самую глухую темень. Я сыт по горло стерильными, удобными и предсказуемыми городами, где все работает как часы и на каждом углу висит по плакату, напоминающему, что можно и что нельзя. Поэтому я предпочитаю Бангкок Сингапуру, а Манилу – Дубаю.

Филиппинская элита мечтала о собственном Сингапуре или Дубае в сердце города – и потому построила Макати. Некогда это место было старинным колониальным городом Сан-Педро-Макати, но название сократили до Макати и превратили старый город в новый район большой метрополии. В шестидесятые годы семейство Айала, которое владеет самой старой и крупной корпорацией страны, созданной еще во времена Испанской империи, выкупило все земли Макати и принялось застраивать их. В 1969 году был открыт Intercontinental, первый отель, конкурировавший по уровню роскоши с Manila. В те времена, когда я приезжал в Манилу по три-четыре раза в год, в гостинице работал шикарный бар, любовь к которому едва не стоила мне работы журналиста. Газета тогда приносила хорошую прибыль, и никто не рассматривал расходы под лупой, как это делают сегодня. Я заказал что-то себе и угостил коллег. Затем решил расплатиться, и официант спросил, не желаю ли я оставить счет открытым на карточку «Американ Экспресс» компании. Посиделки затянулись – репортеры мнят себя большими полуночниками, – к нашему столику присоединялось все больше и больше людей, и так продолжалось, пока нас не выгнали из бара. Я ушел навеселе и, разумеется, забыл свою карту. Вернувшись за ней на следующий день, я увидел счет. Точной суммы я не помню, но было ясно, что, как только этот счет попадет в бухгалтерию, мне конец. Все последующие дни я ждал, когда мне позвонит единственный эффективно работающий отдел газеты и потребует объясниться, но ничего так и не случилось. До сих пор не знаю, что меня спасло: то ли бухгалтерия вошла в мое положение, то ли не разобралась и приняла счет за опустошение отельного бара за квитанцию о проживании в самой гостинице – притом что я там даже и не жил.

Макати отличался самыми лучшими тротуарами на Филиппинах и службой уборки мусора, о которой оставшаяся часть города и мечтать не могла. Я понял, что другой, неустроенной Маниле ничего не светит, когда бар Havana Café, в котором много чего происходило, переехал из района Малате в вылизанный и поверхностный Макати, где это заведение тут же заполонили элитные проститутки и вооруженные телохранители.

Имельда жила на верхнем этаже одного из новых зданий, выстроенных элитой для элиты. Я никак не мог выбрать момент, чтобы сбежать, потому что хозяйка филиппинского сада все говорила и говорила, одно и то же по второму кругу. Я ушел от нее, так и не поняв, беседовал ли я с самой умной или самой глупой женщиной в мире. И хотя в дальнейшем выяснилось, что это и было одним из секретов ее успеха, я ошибочно заключил, что упадок династии Маркосов был не только заслуженным, но и неотвратимым. Супруг Имельды скончался в 1989 году в ссылке на Гавайских островах, куда его отправили после Народной революции, свергнувшей чету. Имельде же удалось какое-то время оставаться на плаву, особо не высовываясь. Память о жестоких репрессиях режима Маркосов была еще свежа, да и государство требовало возврата украденного. Впрочем, ни одно из открытых с этой целью уголовных дел не увенчалось успехом. Более того, клан Маркосов вновь обрел утраченные позиции в обществе и вернул былую силу, хотя такое было сложно себе представить даже в филиппинском кино.

Имельда взялась за старое: принялась закатывать великосветские ужины в отеле Manila, посещать бедные кварталы и заниматься политикой, заполучив в свое распоряжение место в конгрессе. Ее дочь Имее Маркос пробилась в сенат, а на сына Бонгбонга Маркоса – младшего у Имельды были еще более амбициозные планы. Пребывая во власти таинственных чар, филиппинцы вплотную приблизились к пропасти забвения. В городе Батак, расположенном в родной провинции Фердинанда Северном Илокосе, открыли музей и мавзолей диктатора. Чтобы тирана не забывали, Имельда заказала изготовить его восковую копию и поместила ее в хрустальный гроб. На выходных перед мавзолеем выстраивались длинные очереди паломников, желавших отдать дань уважения Маркосу. Некоторые из них при виде псевдомумии начинали рыдать. Во время интервью и торжественных мероприятий Имельда изо всех сил переписывала историю; кончилось тем, что с какого-то момента она начала говорить о своем муже так, будто он по-прежнему жив-живехонек.

Заявления вдовы плохо стыковались с информацией о бурной семейной жизни четы, описанной Легинече в книге «Филиппины – мой сад». Фердинанд изменял жене так часто, что службе безопасности приходилось беречь его не только от покушений, но и от Имельды, искавшей его по всем отелям Манилы. Одной из самых известных любовниц диктатора, о которой не без ехидства упоминает Легинече в своей книге, была американская актриса Дови Бимс. Понимая, какую ценность могут представлять ее отношения с Маркосом, женщина спрятала под кроватью магнитофон и записала сладострастные стоны президента во время соития. «Запись с оргазмами оказалась в распоряжении студентов Филиппинского университета и на протяжении трех дней звучала из колонок по всему кампусу, – пишет Легинече. – В конце концов она оказалась на радио. Маркос был вынужден направить туда солдат, чтобы захватить радиостанцию и изъять пленку».

После произошедшего, опасаясь перерастания семейной ссоры в войну, которая угрожала стабильности диктатуры, агенты американского посольства вывезли горе-любовницу в аэропорт и отправили домой. Но было поздно: народ потерял уважение к Маркосам, церковь, терпимо относившаяся к злоупотреблению правами человека и коррупции, возмутилась скандалом на сексуальной почве, а оппозиция наконец нашла себе лидера – ударившегося в политику журналиста Бениньо (Ниной) Акино. Когда этот человек, ставший надеждой всего филиппинского народа, был убит по возвращении из ссылки, филиппинцы сказали «хватит!». Толпа захватила проспект Эпифанио-де-лос-Сантос, где народ собирался всякий раз, когда нужно было дать власти пинка, и устроила революцию народной власти, свергнув гротескную и пошлую тиранию. «Первая революция в прямом эфире», – вспоминал потом Легинече.

Супружеская чета окопалась на какое-то время во дворце Малаканьян, поклявшись держаться до последнего вздоха. Но диктаторы трусливы по своей натуре и не склонны к самопожертвованию. Поэтому Фердинанд и Имельда набили любезно предоставленный Вашингтоном самолет драгоценностями и чемоданами с деньгами и улетели на Гавайи. Пообещав предварительно вернуться на Филиппины – как Макартур. Слово сдержала только Имельда, еще раз продемонстрировав, кто был главным в этой семье. Через тридцать лет после своего возвращения Железная Бабочка выиграла свою последнюю битву и показала, насколько я ошибался, когда после нашей встречи в Макати списал ее со счетов. 30 июня 2022 года ее сын Бонгбонг принял присягу в качестве семнадцатого президента Республики Филиппины.

Филиппинские города в своей массе чудовищно неэффективны. Здесь нет общественного транспорта, дороги усеяны рытвинами, напоминающими лунные кратеры, никто не убирает мусор и отсутствуют какие-либо достопримечательности. В отличие от Таиланда или Вьетнама здесь нет даже достойной внимания кухни. Филиппинцы, более близкие по характеру к латиноамериканцам, чем к азиатам, – люди слишком открытые, чтобы скрывать от чужих глаз тайну Востока. Они противопоставляют суровой реальности оптимизм и не слишком высоко ценят свою прекрасную страну. Последнее, впрочем, большая глупость: достаточно выехать за городскую черту, чтобы увидеть, насколько удивительное это место. Филиппины включают в себя 7641 остров, хотя точные данные могут разниться. К ним относится и Боракай, где расположен лучший пляж в мире, если верить бестолковым рейтингам, публикуемым время от времени в СМИ. Когда я впервые приехал сюда в 1999 году, здесь практически не существовало туризма, а вся инфраструктура была представлена отдельными хижинами, горсткой отелей и парой баров, забитых хиппи. Меня предупредили, что основная причина смертности здесь – черепно-мозговая травма от падающих кокосов, и призвали не спать во время сиесты в тени пальм. Эта статистика выглядела вполне достоверно: гуляя по здешним пляжам, я то и дело слышал, как очередной кокос с гулким «бум!» шмякается о землю, заставляя прохожих подпрыгивать от неожиданности. С учетом того, что вес кокоса составляет до полутора килограммов и что растет этот плод на высоте метров эдак двадцать и разгоняется при падении до более чем сорока километров, прямое попадание кокосом в голову гарантированно обеспечивало самую глупую смерть на «самом лучшем острове в мире». Я даже представил себе соответствующие заголовки: «Бесстрашный репортер погиб на острове Боракай при падении кокосового ореха».

Массовый туризм уже давно охватил некогда уникальные Бали, Гоа и Пхукет. Они потеряли свое очарование из-за пробок, магазинов для японских туристов и гигантских отелей со шведскими столами, способными насытить орду варваров. Филиппины же оставались направлением непопулярным: этой страны не было на туристическом радаре, да и местные особо не стремились рекламировать свои острова, так полюбившиеся первым испанским конкистадорам. Филиппины будят в человеке желание бросить все и остаться здесь навсегда. Многие, кстати, так и сделали. На Боракае, например, я познакомился с неким Карлосом, испанцем, оставившим высокий пост в одном из гонконгских банков и пожертвовавшим головокружительной зарплатой, чтобы поселиться в хижине неподалеку от пляжа. Карлос открыл небольшое дело, связанное с дайвингом, и посвятил себя босоногой жизни. Бывший банкир предложил мне и моему другу Хавьеру Фалькону экспресс-курс дайвинга с выдачей соответствующего сертификата и экскурсию, благодаря которой мы познаем секреты филиппинских глубин. Заметив, что на горизонте сгущаются черные тучи, мы засомневались:

– Может, не стоит?..

– Стоит, стоит, – ответил Карлос, окинув взглядом небо и на глаз определив силу ветра, чтобы понять, когда грянет буря. – Да… Время еще есть.

Мы сели в моторку, доплыли до «того самого места», перевалились через борт, погрузились под воду и принялись плавать в компании разноцветных рыб, даже не подозревая, что прямо над нашими головами в бушующем море происходит всемирный потоп. Экспресс-курс помог не сильно, я чувствовал себя под водой так же комфортно, как рыба в пустыне, и постоянно думал, как бы поскорее подняться наверх. Но когда я наконец всплыл из пучины вод на поверхность – мне казалось, что глубина там колоссальная, хотя, весьма вероятно, баскетболисту из NBA там было бы по горлышко, – то увидел, что угодил в один из эпизодов «Идеального шторма». За хлещущими с неба потоками воды невозможно было разглядеть ничего – ни нашей лодки, ни моих товарищей. Филиппинцы с малолетства учат детей относиться к погоде максимально серьезно, потому что знают: она непредсказуема. На побережье здешних островов обрушивается в среднем двадцать тайфунов в год, страна занимает первое место по числу природных катастроф в мире. Карлос, по всей видимости, об этом не знал. Он был банкиром, а не метеорологом. Я посмотрел в сторону берега и вроде бы даже различил его вдалеке, но понял, что вряд ли смогу туда доплыть. Внезапно из ниоткуда вынырнул наш инструктор, по всей видимости испытывавший некоторые угрызения совести из-за того, что втравил нас в эту передрягу, и отбуксировал меня к лодке. Оказавшись на борту, мы провели перекличку. Не хватало двух басков, тоже присоединившихся к нашей авантюре. Муссон тем временем крепчал, я даже подумал, что нам уже не выбраться. Наш гид, поразмыслив, сказал, что нельзя бросать клиентов, даже если они уже оплатили весь курс. Некоторое время мы метались в отчаянии, изо всех сил вглядываясь в океанские бездны, а затем облегченно выдохнули, увидев среди волн две головы. Таков был мой первый и последний опыт дайвинга, полученный благодаря инструктору, которому точно не стоило оставлять банковское дело.

К вечеру я малость отошел от пережитого. Луна раскатала в море серебряную дорожку, кто-то подсветил пляж факелами. За барной стойкой филиппинец с шевелюрой как у Покахонтас мешал коктейли с экзотическими названиями. Наша компания прониклась тем особым духом товарищества, который появляется между людьми, объединенными общей тайной. В таком состоянии после второго бокала все люди кажутся братьями, после третьего вы начинаете завидовать тем, кто выбрал этот остров постоянным местом жительства. И если вовремя не взять себя в руки, то утром следующего дня, проснувшись у бирюзового моря, омывающего берега Боракая, вы в порыве благодушия забудете все свои неприятности, простите грехи всем – и неумехам-дайверам в частности – и закопаете свой паспорт под ближайшей пальмой, причем, будучи с похмелья, никогда потом не вспомните, под какой.

Секрет Боракая продержался недолго. Правительство выдало новые лицензии на строительство отелей, разумеется доставшиеся друзьям власть имущих, и на смену отдельным редким путешественникам сюда стали приезжать по шесть миллионов туристов в год – слишком много для острова площадью около двадцати пяти квадратных километров. Шли годы, пляжи стали тонуть в мусоре, хитроумные дельцы застраивали побережье по своему усмотрению, не оформляя никаких разрешений и не думая об окружающей среде. Когда в 2018 году власти наконец сподобились направить сюда инспекторов, на острове выявили более 800 нарушений градостроительных норм. Было принято запоздалое решение закрыть Боракай на шесть месяцев «на ремонт». Боракай погиб, но у меня остается еще 7640 островов на случай, если когда-нибудь я решу пойти по стопам Карлоса и бросить все ради жизни в раю. Впрочем, какими бы прекрасными ни были эти места, я сильно сомневаюсь, что какой-нибудь из здешних островов действительно станет моим последним пристанищем. Шансов на то, что тайна Востока скрывается в этой бывшей испанской колонии, немного. Я неоднократно бывал здесь и ни разу не почувствовал того мистического ореола, о котором говорили Моэм, Конрад и Киплинг. Да и «спиритуальности», которой искала Неэль, здесь тоже не было. И хотя эти острова на каждом шагу требуют от вас отдать им душу, сделка эта так и не показалась мне привлекательной. При этом филиппинцы остаются одним из моих любимых народов. Они невероятно стойко переносят невзгоды и умеют смеяться над собой, признавая, что только в такой абсурдной стране, как Филиппины, клан Маркосов мог вернуться к власти. Всякий раз, когда я покидал эти острова, мне на ум приходили одни и те же слова, щедро приправленные восточным фатализмом, который я, кстати, на дух не переношу: «Безнадежно пропащее место».

Филиппины – страна, где хорошие никогда не могут победить. Здешняя система власти построена в высшей степени хитроумно – таким образом, чтобы всякая сволочь всегда получала то, чего хочет, а остальные раз за разом расплачивались за ее прегрешения. Все, кто пытался это изменить, разбивались о суровую реальность. Я встретился с главным редактором The Manila Times Хоэлем Си Эгко в надежде, что он сможет рассказать что-нибудь, что опровергнет мой пессимизм. Над его рабочим столом висел револьвер 45-го калибра: Филиппины на тот момент были страной-рекордсменом по числу журналистов, убитых в мирное время, хотя позже пальма первенства перешла к Мексике.

– Дни, когда мы с поднятыми руками просили у наших убийц снисхождения, закончились, – сказал он мне, объясняя, зачем ему оружие. – Настало время перейти в наступление.

Вместе с другими журналистами Хоэль создал ассоциацию ARMED, оплачивавшую военную и стрелковую подготовку и разработку планов помощи оказавшимся в беде товарищам с использованием геолокации. В обществе, где граждане не могут доверять политикам, судьям и полицейским, многие из которых погрязли в коррупции, журналистика стала последней пулей в борьбе с несправедливостью. Люди обращались в редакции газет, чтобы рассказать о своих бедах и пожаловаться на злоупотребления со стороны властей. Встав на сторону обиженных, журналисты рисковали жизнью. В 2009 году в стране произошло самое массовое убийство журналистов за всю историю человечества. Группа репортеров сопровождала агитационный кортеж политика Эсмаэля Мангудадату в провинции Магинданао. По дороге они попали в засаду, организованную наемниками соперничающего политического клана из Ампатуана: всего погибли пятьдесят восемь человек, тридцать шесть из них были журналистами.

Местная газета Mindanao Focus лишилась всех своих сотрудников.

Беззащитные репортеры становились помехой на пути нового поколения олигархов, землевладельцев и гангстеров, у которых не было исторических связей с испанцами, некогда владевшими этими островами, но которым тоже хотелось, чтобы их пускали в залы гостиницы Manila. Неизбежно возникает вопрос: является ли историческое наследие, о котором говорила Имельда Маркос, причиной всего дурного, происходившего в стране? Мьянманские генералы и индийские националисты тоже любят прикрываться историческим наследием. Да и в Латинской Америке с Африкой этого хватает. Но ведь со времен иностранного владычества прошло сто, двести, а то и пятьсот лет, не так ли? Сколь долго можно оправдывать проблемы несостоявшегося государства страданиями, перенесенными в прошлом? Этим странам давно пора принять на себя ответственность за происходящее – что, безусловно, не означает, что колонизаторы могут снять с себя ответственность за содеянное. Испанцы действительно оставили филиппинцам полутеократию, не озаботившись тем, чтобы создать институты, способные управлять страной. Основали привилегированные династии, эксплуатирующие местное население, ограничились образованием элит и не захотели или не сумели научить местных испанскому языку, чтобы сохранить связь с этой страной. Но Ману Легинече отнесся благосклоннее к своим соотечественникам, несмотря ни на что: «Испанская колонизация Филиппин была не слишком успешной, но вместе с тем не была и бесчеловечно жестокой».

Легинече родился в 1941 году неподалеку от Герники, баскского города, на протяжении четырех лет подвергавшегося варварским бомбардировкам авиации Гитлера и Муссолини, которые в войне с Испанской республикой выступили на стороне генерала Франко. «Вторая мировая война началась в моем городе, в Гернике», – писал Легинече. Как и многие историки, он был уверен, что, если бы фашизм удалось остановить в Испании, Европа не потеряла бы десятки миллионов жизней в дальнейшем. Легинече был ребенком послевоенной, невероятно нищей и травмированной Испании, в которой даже обеспеченные семьи – его отец был крупным баскским промышленником – испытывали серьезные затруднения. Война всегда занимала мысли Легинече. Баск не понимал, откуда в людях столько злобы. Возможно, именно поэтому он освещал войну во Вьетнаме, Югославии и Афганистане. Легинече учился на факультете философии в Вальядолиде, затем переехал в Мадрид, где начал работать журналистом в El Norte de Castilla под руководством Мигеля Делибеса. Испанию того времени не назовешь комфортной страной для журналистов. Свободно заниматься этой деятельностью мешала цензура – серьезный стимул уехать куда-то еще. И вот в одном из столичных баров Легинече знакомится с американским журналистом Гарольдом Стивенсом. Тот рассказывает баску, что намерен побить рекорд в тридцать три тысячи семьсот девяносто километров, поставленный британцем Питером Таунсендом во время его кругосветного путешествия, и хочет объехать весь мир на «тойоте ленд крузер». Легинече загорелся этой идеей, но едва ли мог быть полезен в таком мероприятии. Дело в том, что он никогда не умел водить машину.

– Как же ты собираешься объехать весь мир на автомобиле, если не умеешь водить? – спросили его будущие спутники, когда он выразил желание присоединиться к ним.

– У меня есть другие достоинства. Да, я не умею водить и чинить машины, но могу петь, играть в мус, у меня отличное чувство юмора и неплохое знание географии. А еще я читал Конрада, Стивенсона и Верна.

Под вино и закуски Легинече удается убедить организаторов включить его в состав экспедиции. Помимо Стивенса в ней участвовали еще трое журналистов: Альберт Поделл, Вудро Станс и швейцарский фотограф Уилли Меттлер. На дворе стоял 1965 год, Легинече было всего двадцать три.

Их путешествие продлилось два года: сначала они пересекли Гибралтарский пролив, чтобы попасть в Марокко, оттуда проехали через Алжир, Тунис, Египет и Ливан. Затем через Гиндукуш и Хайберский проход добрались до Индии, где Легинече был приглашен на чаепитие с Индирой Ганди. Далее экспедиция отправилась на Восток. Ману зарабатывает на жизнь всем, чем только можно: «Я перепробовал все профессии, кроме сутенера», даже торгует якобы немецкими лекарствами на тайских рынках. В Бангкоке у него съедает паспорт обезьяна, в Камбодже он играет в футбол с королем Сиануком и берет интервью у далай-ламы, который передает через него привет Франко. Во время остановки в Паксане на западе Лаоса баск удостаивается приема у местного старосты. Тот представляет ему своих трех жен и предлагает опиум.

Последняя часть путешествия пришлась на земли антиподов. Эта глава начинается с живописной неудачной охоты на кенгуру, за которой последовали приключения в австралийской пустыне, посещение Сиднея, Аделаиды и Мельбурна и долгие вечера за разговорами и вином. Здесь не было тяжелых испытаний, в воздухе уже витало будущее расставание, экспедиция подходила к концу. Товарищи Легинече готовятся вернуться в США, а он, получив одобрение командировки от вечерней газеты Madrid, отправляется освещать войну во Вьетнам. Четыре месяца спустя, когда Легинече будет сидеть на террасе сайгонского Continental – того самого, грэм-гриновского отеля – за бутылочкой пива Larue под потолочным вентилятором, а вокруг будут суетиться чистильщики обуви, калеки, уличные проститутки, хироманты и шпионы, коридорный гостиницы Нгуен Ти принесет ему на серебряном подносе телеграмму. Товарищи Легинече по экспедиции наконец добрались до дома и телеграфировали: «Побит мировой рекорд “Trans World” Тчк Добрались Пятой авеню Нью-Йорка Тчк Не нашли места запарковаться Тчк Обнимаем Стив Эл».

«Кратчайшая дорога» (El camino más corto) стала классикой испанского травелога и обеспечила Легинече репутацию живой легенды. В университете я зачитывался этой книгой – в полной уверенности, что именно такой должна быть жизнь настоящего журналиста. Тогда я еще не знал, что, как и Легинече, отправлюсь на Восток, объеду за два десятилетия те же места, буду освещать другие, но очень похожие войны и стану писать книги, подражая его манере литературной журналистики. И все это время баскский журналист будет оставаться для меня и для моих товарищей недостижимым идеалом.

И вот когда азиатский этап моей жизни остался позади и я вернулся в Мадрид, произошло нечто неожиданное. Проглядывая новости, я увидел заметку, в которой ставилась под сомнение часть описанного Легинече в «Кратчайшей дороге». Автором заметки был некий Гаспар Руис-Канела, корреспондент агентства EFE в Бангкоке. По его словам, баскский журналист никогда не был в Австралии. Руководитель экспедиции Гарольд Стивенс рассказал Гаспару, что Легинече отделился от экспедиции чуть раньше, чтобы выполнить несколько редакционных заданий в Юго-Восточной Азии. А потом попросил у Стивенса его путевой дневник, чтобы узнать, что произошло в последней части путешествия. «Он спросил меня, как все прошло [в Австралии], и я дал ему свой дневник», – поведал Стивенс.

Я достал книгу и перечитал описания Легинече. Они были настолько живые – невозможно было поверить, что он их выдумал: «Иногда мы сбивались с дороги, превращавшейся в тропинку среди песков. Воды уходило много, припасов не хватало». Газета El Confidencial пошла еще дальше и, сравнив книги Легинече и Стивенса, обнаружила еще несколько несоответствий, например в части, где описывается поездка на слоне по национальному парку «Казиранга» в индийском штате Ассам. Мне вспомнился сотрудник испанского торгпредства в Гонконге, пренебрежительно отозвавшийся о книге Легинече про возвращение британской колонии в Китай как о халтуре, стачанной на коленке за неделю.

Обвинения в адрес Легинече вызывали во мне противоречивые чувства. Я не знал, что злит меня больше: то, что кто-то покусился на кумира моей юности, или то, что это происходит, когда он уже мертв и не может постоять за себя. За несколько лет до того похожие сомнения возникли в отношении африканских рассказов еще одного из авторов, вдохновивших меня на выбор профессии, Рышарда Капущинского. Его бывший ученик Артур Домославский опубликовал биографию, в которой обвинил польского писателя в фальсификации некоторых фактов и преувеличении других. Капущинский к тому моменту тоже уже умер и никак не мог опровергнуть этих обвинений. Мне кажется несправедливым ждать, пока человек умрет, чтобы поставить под сомнение труд его жизни. Возможно же, что Стивенсу, которому на момент интервью с Гаспаром исполнился девяносто один год, на старости лет изменила память? Вот только проблема заключалась в том, что американец давным-давно написал в своих мемуарах «Зачем нам дорога» (Who needs a road, 1968), что Легинече не смог закончить экспедицию вместе с остальными. В Испании об этом никто не знал, потому что книга Стивенса не была переведена на испанский.

У Гаспара, в отличие от секретаря Капущинского, никогда не было задачи очернить испанского автора. Все вышло случайно, когда они со Стивенсом встретились за паэльей в Бангкоке. После этого разговора Гаспар прочел книгу Легинече и просто обратил внимание на расхождения с рассказом его товарища по приключениям. Последовавшая за статьей реакция ошеломила Гаспара, он никак не думал, что совершает настоящее святотатство, и осознал это только в тот момент, когда его статья, написанная максимально тактично, была встречена молчаливым неодобрением и прямыми оскорблениями со стороны коллег.

Легинече опубликовал сорок три книги. При таких объемах сложно придерживаться высоких издательских стандартов того же The New Yorker, но мне хочется верить, что он, по крайней мере, бывал в тех местах, о приключениях в которых писал. В мою бытность корреспондентом я часто слышал о том, как «журналистское племя» (лидером которого был Ману) – первые испанские репортеры, попавшие за границу, чтобы рассказывать соотечественникам о происходящем в мире, – позволяло себе много такого, за что сегодня они незамедлительно вылетели бы с работы. Чего там только не было: хроники несуществующих сражений, депеши с фронта, в действительности отправлявшиеся из отелей, сговор между репортерами, чтобы избежать одинаковых сочных деталей и не дать испанским издателям заподозрить фальсификацию. Если вдуматься, всему этому можно найти объяснение. Они работали для СМИ, не знавших свободы прессы и культуры фактчекинга. Формировались в стране, жившей в условиях цензуры и манипуляций. Работали в эпоху до интернета и программ, в один клик вычисляющих элементы плагиата.

Когда я принял решение написать «Дурман Востока», мне показалось уместным – из патриотических соображений и чтобы акцентировать преемственность – включить в свою книгу хотя бы одного испанского автора. Оказалось, что испанцев, сделавших карьеру в Азии, совсем немного. Большинство моих соотечественников предпочли Азии Латинскую Америку, что было обусловлено ее колониальной историей, или Европу, частью которой мы снова стали после долгих десятилетий изоляции. Даже Африка казалась испанцам более привлекательной. Ману Легинече был очевидным и единственным выбором, но я оказался перед дилеммой: можно ли посвятить целую главу человеку, достоверность сочинений которого вызывает вопросы? Я стал придумывать оправдание – для себя и для него. Когда случилась вся эта история с кругосветкой Стивенса и преждевременным сходом с дистанции, Легинече был еще очень молод и, возможно, поддался амбициям начинающего писателя. Впоследствии же, будучи признанным ветераном, он вряд ли желал прослыть недобросовестным журналистом – и не стал бы рисковать своей репутацией. Поэтому весьма вероятно, что все события, которые он описывал после «Кратчайшей дороги», были правдой – и происходили именно так, как он рассказывал. Что еще важнее, у него не было никакой возможности ответить критикам самой спорной части его работы.

Что же до меня – я давно перерос тот возраст, когда ждешь от людей абсолютной чистоты и непорочности, даже когда речь идет о легендарных фигурах. Легинече пишет очень хорошо: легко, с эмпатией, создавая по-настоящему живых персонажей. В его книгах в нужной пропорции сочетаются исторический контекст, интересные истории, личный опыт и размышления автора. Все мои друзья, которым доводилось общаться с Ману, уверяли меня, что это был очаровательный человек. Они так искренне защищали его от обвинений, что мне было больно спорить с ними. Я видел, что Ману вызывал у них восхищение не только как профессиональный журналист, но и как личность. Впрочем, в случае Легинече одно сложно отделить от другого.

Что же до Филиппин, то было еще кое-что, заставлявшее меня верить в написанное Легинече: слишком сложно приукрасить реалии самой абсурдной страны в мире. И уж едва ли этим стал бы заниматься человек, никогда не воспринимавший себя чересчур всерьез. Мой опыт поездок на Филиппины и рассказы тех, кто застал эпоху Маркосов, свидетельствуют, что описанное Легинече в книге «Филиппины – мой сад» – даже то, что кажется максимально абсурдным, – в то время вполне могло быть самым обыденным делом. Представшая передо мной Имельда ничуть не отличалась от главной героини его книги: воплощение элегантной поверхностности и аристократизма местного разлива, позволявших ей морочить голову и богатым, и бедным. Легко представить, как она, вся в жемчугах и бриллиантах, гонялась за мужем по коридорам отеля Manila, пока секретная служба прятала диктатора от ее праведного гнева.

Я решил трактовать сомнительные моменты в пользу Ману, несмотря на то что, читая о его азиатских приключениях, то и дело задумывался, пишет ли он о том, что действительно происходило, или дает волю фантазии. После того как я сам побывал на Филиппинах и удостоверился, что там мало что изменилось, его истории стали казаться мне более достоверными. Ужасающая бедность. Лидеры-популисты и доверчивое население. Чудовищное неравенство. Очередные Маркосы у власти. Безнаказанные грабежи, репрессии, убийства и коррупция. Эти острова, названные в честь короля Филиппа II, служат неоспоримым подтверждением гипотезы Сомерсета Моэма о том, что человек не может надолго подняться над своей низкой натурой. Но пусть даже и так – я все равно не понимаю, почему мы не можем остановиться хотя бы на полпути. Неужели действительно необходимо раз за разом падать на дно этой пропасти, снова и снова ударяясь о землю? Неужто нигде не сложилось общества, способного стать образцом для всех остальных, указать на иной путь? Общества, которое твердо решило не падать вниз и просто скрывает свои достоинства под покровом тайны? Мой друг профессор Кунг, тот самый почитатель Хо Ши Мина, посоветовал мне обратить внимание на соседа Филиппин, история и судьба которого сложились совсем по-другому. Страну процветающую. С гражданскими свободами. Высокодуховную. Современную. И в то же время гордящуюся своими традициями. Речь шла о Японии – квинтэссенции всего азиатского. «Место, не похожее ни на одно другое».

9. Николя Бувье. Япония

Задолго до того, как Конрад приплыл к берегам Борнео на борту парохода «Видар», Оруэлл открыл для себя сдержанную чувственность бирманцев, Моэм увидел ослепительные храмы Ангкора, а Киплинг потерялся в нижнем мире Лахора, один венецианский искатель приключений совершил путешествие на Восток. Вернувшись домой, он рассказывал невероятные истории о землях, полных невиданных диковин, удивительных сокровищ и людей, живущих вопреки всем известным законам. Эти истории, записанные со слов Марко Поло в Генуе его сокамерником, высмеивали и называли выдумкой, однако время показало, что то был полноценный и весьма точный журналистский репортаж. В его «Книге чудес света», открывшей собой длинный ряд книг, подстегнувших интерес западного мира к Дальнему Востоку, мы встречаем первое в Европе упоминание острова Чипунгу. «Владыка его не служит никому», – сообщает Марко Поло.

Япония уже в то время яростно сопротивлялась любому иностранному влиянию, будучи страной крайне закрытой. Отголоски этого мы видим и сегодня. Японцы отбили две попытки вторжения армии императора Хубилая: в 1274 году тот отправил к острову первый флот с двадцатью тысячами монгольских лучников, а спустя еще семь лет повторил свою попытку, увеличив число воинов до ста тысяч. Несмотря на то что японцы в военном отношении отставали по многим направлениям, у них были бесстрашные самураи и самые смертоносные мечи в мире. «Ни дамасская, ни толедская сталь не имеет такой закалки», – писал Николя Бувье в своей «Японской хронике» (Chronique japonaise), возможно, лучшей книге, написанной западным автором про японскую душу. Кроме того, японскому сопротивлению помогли тайфуны и бури, ударившие по неприятельскому флоту в самый неудачный для него момент. Все вместе это позволило сохранить японскую самобытность в первозданной чистоте и не дать злокозненным иностранцам извратить ее.

Больше, чем монголам, повезло португальцам. В начале XVI века группа португальцев на борту китайского пиратского судна сбилась с курса из-за тайфуна и пристала к побережью острова Танегасима. Так состоялся первый контакт между европейцами и японцами, причем последние в летописях называли своих незваных гостей южными варварами. Японцев удивило, что португальцы ели руками, а не палочками, не умели читать иероглифы, пили, не переливая напитки в кубки, и вообще вели себя ненадлежащим образом. Так Запад открыл для себя землю хороших манер и культуры, где забота о спокойствии соседа – часть религии, хорошее воспитание – долг, а гармония – коллективное право. Чужестранцев не прогнали только потому, что их было мало и они не выглядели опасными. Свойственные же им недостатки по части этикета компенсировались кое-чем еще, что привлекло внимание местного населения, – например, владением огнестрельным оружием, о котором японцы с удивлением писали: «При выстреле возникает вспышка, подобная молнии, и грохот, похожий на гром ‹…› Эта вещь позволяет отомстить врагу, украв его душу».

Что может быть полезнее для страны, которая хочет, чтобы ее не беспокоили посторонние?

Приплывшие на острова вскоре после этого контакта первые миссионеры под руководством Франциска Ксаверия отмечали свойственные японцам трезвость духа, чувство гражданского долга и поразительную порядочность. При этом, по словам миссионеров, островной образ жизни и стремление держаться в стороне от остального мира заставили этих людей «погрязнуть в идолопоклонничестве». Надо сказать, что все иностранцы, которые в дальнейшем исследовали Японию, допускали одну и ту же ошибку, путая стремление к гармонии со слабостью. На самом же деле японцы готовы биться насмерть, лишь бы оградить себя от иностранного влияния и не отдать ни пяди своей земли. И речь здесь не только о борьбе с воинами Хубилая, но и о попытках навязать христианство, которое Япония уничтожила на своих островах после пятнадцати лет методичных массовых преследований. История Японии – это история беспрестанной борьбы за право жить по-своему. «Страна, в которую тяжело попасть. Страна, сама посадившая себя на карантин», – пишет про нее Бувье. Японцы мало интересуются тем, что происходит за пределами островов, – а вот всему остальному миру не терпится раскрыть их секреты. Японское общество как было, так и осталось нечитаемым иероглифом для завоевателей, путешественников, миссионеров и журналистов – включая автора этих строк. И возможно, никто не приблизился к расшифровке этого иероглифа ближе, чем отважный швейцарский путешественник.

В 1953 году Николя Бувье (1929–1998) отправляется вместе со своим другом художником Тьери Верне в трехлетнее путешествие на Восток на «фиате тополино». На тот момент друзьям было чуть больше двадцати. Перед тем как двинуться в путь, они навещают легендарную швейцарскую женщину-фотографа Эллу Майяр, чтобы получить ее напутствие. Она советует им ничего не бояться: «Везде, где живут люди, может выжить и путешественник». Друзья неспешно странствуют от Югославии до Индии, проезжая по пути Турцию, Иран и Пакистан. Зиму они проводят в Тебризе. Николя и Тьери стараются жить жизнью людей, встречающихся им на пути. Много разговаривают с крестьянами и военными, водителями грузовиков и булочниками. Дают уроки французского для детей. На пустынных дорогах развлекаются тем, что держат руль своего «тополино» ногами, без рук. Отправляясь в путь, они взяли денег на девять недель, и вот средства подходят к концу. Друзья решают жить одним днем, отказывая себе во всех удовольствиях, кроме одного: «потихоньку двигаться дальше».

Бувье родился в 1929 году в скучной коммуне Гран-Ланси в швейцарском кантоне Женева, месте, где каждого ожидает упорядоченная и предсказуемая жизнь. Родители его – Огюст Бувье и Антуанетта Морис – были библиотекарями. Николя с детства разглядывал отцовские географические атласы. Зачитывался приключенческими романами. Мечтал увидеть новые места. В семнадцать лет он отправляется в первое самостоятельное путешествие в Норвегию. Николя открывает для себя радость дороги, обнаруживает, что ему нравится постоянно и вместе с тем неспешно продвигаться вперед. Юный путешественник стремится проникнуться каждым новым местом: вдохнуть его запахи, попробовать его на вкус, напитаться его культурой, понять его. Верне оказывается для него идеальным попутчиком. Он тоже никуда не спешит. И если Бувье описывает красоту окружающего мира словами, то Верне использует для этого краски. В результате их союза на свет появилась легендарная книга путешествий «Дороги мира» (L’Usage du monde), рассказ о дружбе, которая после расставания друзей продолжала жить в сотнях писем. В одном из самых первых таких писем художник пишет о своем восхищении писателем:

Боюсь, лет через пятьсот кто-нибудь скажет: Тьери Верне, ну, тот, который товарищ Николя Бувье. Да-да, возможно, мой единственный шанс остаться в вечности связан со знакомством с тобой. Я вижу, ты находишься на пути, который приведет тебя к заслуженной славе, и это наполняет меня счастьем.

Полтора года пропутешествовав вместе, друзья расстались в Кабуле. Бувье решил продолжить путешествие на Дальний Восток. По дороге швейцарец делает остановку на Цейлоне: измученный, больной, лишенный средств к существованию, он впадает в тяжелую депрессию, приостановившую его странствия на шесть месяцев. Подробности этого этапа своей жизни он поведал почти три десятилетия спустя в книге «Рыба-скорпион» (Le poisson-scorpion), сказав банальные и вместе с тем очень точные слова о путешествии как жизненном опыте: «Ты думаешь, что сам решаешь, каким будет твое путешествие. На деле же это путешествие решает, каким тебе быть или не быть». Обессиленный, он продолжает писать. Ему нужно заработать денег, чтобы продолжить путешествие и оплатить пансион, где он завис, пребывая в угнетенном состоянии духа. Заказов немного, приходится как-то выкручиваться. Он пишет как сумасшедший, не останавливаясь, без конца вычитывает и правит свои тексты, доводит до совершенства каждый абзац, «ощущая себя убийцей, затачивающим нож».

Восстановившись, он отплывает в Японию на борту судна компании Messageries Maritimes. Чтобы не голодать в пути, работает посудомойщиком. По прибытии в Японию Бувье селится в скромном доме в пригороде послевоенного Токио Аракитё. Большинство японцев живут очень бедно, но преступность практически отсутствует, дома здесь не запирают на замок. Скучающие полицейские в участке коротают дни за игрой в го, местной разновидности шахмат. В районе «царит страшная непрекращающаяся суета на фоне самых красивых в мире иероглифов», повсюду гейши, низведенные кризисом до обычных проституток, есть кинозал, где крутят кино про самураев, и ни одного иностранца. Когда они появляются, японцы сразу же узнают об этом: чувствуют их запах. Несмотря на проблемы с санитарией, японцы буквально одержимы личной гигиеной. Иностранцев, напоминает Бувье, считают грязными с тех самых пор, как португальцев случайно прибило к берегам острова Танегасима. Несмотря на свой потрепанный внешний вид, те не растеряли европейского чванства и уверяли принимавших их японцев, будто «Португалия больше Китая».

Бувье выживает за счет небольших заказов для японских журналов и отдельных публикаций в иностранных изданиях, с трудом сводя концы с концами. Совмещает писательскую деятельность с мелкими подработками, учится, подобно японцам, отказываться от обеда. Швейцарец решает интегрироваться, учит язык. Если вы хотите понять японцев, нужно научиться разговаривать с ними. Писатель углубляется в «кварталы красных фонарей», становится завсегдатаем баров, кафе и любых других мест, где можно завязать разговор. Ему так хочется смешаться с местными и учиться у них, что он устраивается сторожем в дзен-буддистский храм. В какой-то момент местные жители начинают признавать его, разговаривать с ним, делиться сплетнями. Даже сегодня это было бы серьезным достижением, в те же времена это можно было счесть чудом социализации.

Стена, которую удалось сломать швейцарскому писателю, остается непреодолимым барьером для многих людей, десятилетиями живущих в Японии. Раз за разом все их усилия разбиваются о традиционное японское неприятие чужестранцев. Несмотря на то что сегодня в Японии один из самых низких показателей рождаемости в мире и что экономике страны угрожает стремительное старение населения, ни правительство, ни граждане не желают принимать мигрантов для омоложения государства. Обвинения в ксенофобии их не трогают: они считают, что имеют право делать все необходимое, чтобы сохранить свою тысячелетнюю культуру в первозданном виде.

Будучи в Токио, я встретился с одним своим другом и его женой-японкой. Мы решили пойти в какой-нибудь бар, расположенный в стороне от туристических мест, но в полудюжине заведений подряд нам отказали во входе. Жене моего друга пришлось оставить нас за углом и занять столик, после чего мы дождались, пока официанты отвлекутся, и буквально прокрались к ней, получив, наконец, долгожданное саке под удивленные и недовольные взгляды со стороны официантов и клиентов. Японцы умудрились даже в другие страны экспортировать свое неприятие чужих культур. В Бангкоке, например, у японцев свои бордели с японскими вывесками, декором и тайскими проститутками в японских кимоно. Ни местным, ни иностранцам из других стран там не рады.

Район Синдзюку, расположенный неподалеку от места, где обосновался Бувье, уже в то время представлял собой средоточие неоновых вывесок, публичных домов, магазинов электроники, баров с саке и книжных магазинов, остававшихся открытыми до позднего вечера, чтобы удовлетворить ненасытную жажду чтения «юношей и девушек, читающих стоя». Кроме того, японцы всегда были помешаны на фотографии, стремлении запечатлеть памятные моменты. И хотя все мы знаем, что впоследствии им удалось стать законодателями высоких технологий в мире фотосъемки, удивительно, что стремление заснять все на пленку жило в них уже тогда, в эпоху тотального дефицита послевоенных пятидесятых. «На моей улице у всех семей, даже у самых бедных, был фотоаппарат», – пишет Бувье.

Открывая для себя жизнь обычного японского района, швейцарский писатель показывает нам город, который и по сей день не утратил свой дух. Это место, где за оказанной услугой всегда следует ответная, где невежливо делиться своими проблемами с окружающими – у них и без того хватает сложностей.

В своей «Японской хронике» Николя Бувье описывает страну, которая оставила позади все беды послевоенного периода и принялась за чудесное восстановление, позволившее перейти от радиоактивных развалин Хиросимы и Нагасаки к созданию самого высокотехнологичного общества в мире. Швейцарский автор рассказывает о Японии, никоим образом не желая судить то, что он здесь увидел. Возможно, именно поэтому ему удалось понять ее лучше, чем тем, кто не может удержаться от сравнений Японии с остальным миром. Почему мы не в состоянии смириться с тем, что, как говорил Киплинг, эти два мира – Запад и Восток – никогда не смогут быть вместе? Благодаря стремлению всегда быть в стороне и отчаянной борьбе за независимость Япония остается единственным по-настоящему особым местом в нашем мире. Именно поэтому профессор Кунг советовал мне искать разгадку тайны Востока в Японии.

На первый взгляд эта страна не показалась мне такой уж особой. На японских улицах полно «Макдоналдсов», молодежь одета в одежду тех же марок, что и у нас, фанаты так же выстраиваются в огромные очереди в кинозалы, чтобы попросить автограф у звезд Голливуда. Японские подростки обожают футбол, музыку и видеоигры ничуть не меньше, чем испанские или канадские. Небоскребы Нью-Йорка и Токио похожи друг на друга. И все же, если закрыть глаза на капиталистические достижения Востока, однотипность городской застройки и импортированные обычаи вроде рождественской елки и Хеллоуина, Япония – действительно уникальное место, причем настолько, что вскоре после прибытия в эту страну я сказал себе: «Похоже, мой самолет сбился с пути и приземлился на другой планете».

Токийская префектура. Численность проживающего здесь населения достигает тридцати семи миллионов человек – это крупнейшая городская агломерация в мире. Улицы безупречно чисты. Все работает как часы. Общественный транспорт всегда приходит вовремя. Вероятность быть ограбленным ниже, чем попасть под удар молнии. Если вы оставили телефон в метро, то точно найдете его в бюро находок. Мне довелось побывать там: под какофонию звонков из десятков тысяч мобильников несколько в высшей степени обходительных сотрудников помогают вам найти среди множества телефонов именно ваш. Найденыша передают рассеянному владельцу в белых перчатках, как медсестра новорожденного – родителям. Никто не спрашивает, точно ли это ваш телефон: в Японии никому и в голову не придет обратиться в бюро находок, чтобы забрать чужое. Японское общество строится на убежденности в том, что честь – это главное, что есть у человека и его окружения, и никто не будет рисковать честью, чтобы завладеть тем, что ему не принадлежит. Чертовски странный подход для западного человека, выросшего в обществе, где царит недоверие и приходится хитрить просто на всякий случай. Мол, не обману я – обманут меня.

Продолжаю свою прогулку по улицам Токио. Рабочие, в точности придерживающиеся графика и следящие за уровнем шума. Машины, которые не гудят, когда водитель впереди отвлекся и не тронулся сразу же, как только загорелся зеленый. Войдя в ресторан, вы не слышите разговоров за соседним столиком – либо потому, что никто ни о чем не говорит, либо потому, что соседи не хотят вторгаться в ваше пространство. Как-то раз, заблудившись в большом городе, я спросил дорогу у сараримана, типичного японского служащего, посвятившего всю свою жизнь работе на какую-то компанию. Он битых два часа водил меня по городу, пока мы не нашли нужного места. Ему и в голову не приходило, что можно отказать человеку, попросившему об услуге. Он метался из стороны в сторону, останавливался, выбирал новое направление, снова возвращался. Весь взмок, что нетипично для японцев. Доведя меня до нужного места, он почтительно поклонился и удалился. На мой взгляд, тот факт, что на столь ограниченной территории может проживать тридцать семь миллионов человек и при этом никто из них не стоит у вас над душой, – высшее достижение урбанистики. Действительно, я предпочитаю хаотичные и грязные города стерильным современным, но Токио – исключение. Я даже и сравнить-то не могу его с другими городами, он просто играет в другой лиге.

Вся Япония устроена так, чтобы не вызывать никакого раздражения, даже на первый взгляд. Это страна, которая познается глазами. Минималистские здания, идеально ровные сады. А еда: красиво выложенная, занимающая ровно столько места, сколько нужно, сытная, но не чересчур. Лучшая кухня в мире – экспортировать которую за пределы Японии едва ли возможно. Квартал Гиндза поражает современностью и роскошью, но при этом в нем нет столь любимого Западом показного блеска: все здесь отличается разумной умеренностью, о которой в Азии начали забывать. Красота должна пройти через фильтр простоты. Даже алкоголики в Японии выглядят симпатичными и весьма презентабельными. Не подходят к вам и если здороваются, то на почтительном расстоянии, чтобы не дышать перегаром.

«Самый склонный к эстетике народ», – пишет Николя Бувье.

Одержимость поисками гармонии позволила достичь невозможного – для других, по крайней мере, цивилизаций: две основные религии Японии, буддизм и синтоизм, сосуществуют в мире и никогда не конфликтовали друг с другом. На улицах не увидишь дорожных разборок, люди практически никогда не кричат друг на друга и уж тем более не дерутся из-за парковочных мест. И хотя все это может показаться театром чистой воды, спектаклем кабуки, в котором истинные намерения скрываются под маской, в кризисные моменты вы видите, что они подлинны.

Я приехал в Японию освещать последствия тихоокеанского цунами, спровоцировавшего ядерную аварию в Фукусиме и смывшего несколько городов на восточном побережье Японии. Японцы стояли в бесконечных очередях – ожидая, пока военные раздадут им воду; молча, не протестуя, сохраняя достаточную дистанцию, чтобы не тревожить друг друга. У встреченных мною выживших не было ни еды, ни воды. Одному мне, выросшему на Западе индивидуалисту, пришло в голову унести максимально возможное количество воды из супермаркета, куда только-только завезли продукты. Никто не устанавливал никаких правил и не контролировал, как они исполняются: полицейские участки тоже лежали в руинах. Никто не пытался нажиться на чужой беде или обмануть кого-либо. Не поддался эгоистическим чувствам. Не покусился на чужое, несмотря на то что в тех обстоятельствах это было бы очень кстати и никто и слова бы ему не сказал.

В Натори, на развалинах того, что еще недавно было шестидесятитысячным городом, местные жители собирали все уцелевшие вещи и относили их в бюро находок. Семьи старались сдерживать свою боль, практически никто не устраивал сцен: люди не хотели беспокоить тех, кто, возможно, потерял еще больше. В тяжелейших условиях нужды и страха, когда человеческая природа обнажается во всей своей красе, японцы продемонстрировали, что смогли построить более цивилизованное, организованное, гармоничное и уравновешенное общество, чем все мы.

«Из всех известных на сегодняшний день народов этот, вне всякого сомнения, лучший», – сказал иезуитский миссионер Франциск Ксаверий, побывав в Японии в 1549 году. Он на своем опыте убедился, как тяжело привить японцам то, что не принадлежит их культуре.

А что, если это действительно так – Япония не просто отличается от других, но и лучше них? Если эта страна – свет в конце туннеля для всего человечества, подтверждение того, что мы можем избавиться от наших недостатков и эволюционировать в сторону добродетели? Сами японцы уверены в своей избранности, и вот тут-то начинается самое интересное, темная сторона, которая есть у любой вещи. Японская терпимость не распространяется на иностранцев. Чужаки угрожают чистоте японского духа, поэтому должны быть изгнаны или завоеваны и покорены. И вот императоры переходят от отражения вторжений и защиты страны от иностранного влияния к кампаниям по покорению низших существ. Возникает расизм. «Веря в свое божественное происхождение, они считают, что вся вселенная должна подчиниться воле императора», – пишет Бувье о японском менталитете, ставшем причиной покорения других народов и катастрофы народа японского.

В середине XIX века США заставили Японию открыться торговле, продемонстрировав ей мощь своего флота. За американцами последовали голландцы, англичане и французы. Японское общество охватила ксенофобия, началось наращивание военной и экономической мощи, которое превратит страну в настоящую державу. Японцы коренным образом изменили образование, сознавая, что другого способа модернизации государства нет. Они использовали свой технологический потенциал для того, чтобы их армия стала современной, скопировали те решения, которых у них не было, и, преодолев в конце концов свою уязвимость, форсировали пересмотр экономических соглашений с иностранцами, которые прежде не хотели подписывать. Начались завоевания: сначала Китай, оказавшийся в момент своего упадка легкой добычей, затем крупная победа над Россией. И вот Японию уже не остановить. Бувье цитирует газету Nichi Nichi, толкавшую Империю восходящего солнца к новым свершениям: «Пока на свете остаются незавоеванные миры, японский самурай будет захватывать их».

Чем кончилась эта авантюра – среди прочего, оккупация значительной части Азии и последующее поражение Японии во Второй мировой войне, – хорошо известно. Великая японская цивилизация – лучшая в мире, по словам Франциска Ксаверия, – став жертвой собственных предрассудков и высокомерия, потерпела поражение и подверглась унижению со стороны союзников за то, что, по словам Марты Геллхорн, вела себя точно так же, как нацисты. Сто двадцать четвертый император Японии Хирохито признал, что все потеряно, только когда все действительно было потеряно, после ядерной бомбардировки Хиросимы и Нагасаки: «В сложившихся условиях нам выпала судьба пройти по тернистому пути к достижению всеобщего мира для всех грядущих поколений, терпя нестерпимое и вынося невыносимое».

Как вышло, что империя, подданные которой столь снисходительно взирали на дикость первых европейских визитеров, пришла к концентрационным лагерям, организованным массовым изнасилованиям и уничтожению целых народов под предлогом своего расового превосходства? Если японцы действительно нашли верный путь, почему они кончают с собой чаще, чем представители любого другого народа? Если обожаемый мною Токио – вершина добрососедства и развития градостроительства, откуда взялись десятки тысяч хикикомори, молодых японцев, которые предпочитают проводить всю жизнь в четырех стенах, не выходя на улицы? Если это общество не приемлет преступности и борется за честность, откуда взялись якудза – представители одной из самых закрытых, эффективных и тесно связанных с властью мафиозных структур в мире, пронизывающей все общественное устройство Японии? Каждый раз, приезжая в Японию, я сталкиваюсь с одними и теми же вопросами, в том числе почему я, в отличие от Бувье, не могу смотреть на все эти противоречия, не осуждая их? Возможно, швейцарский писатель был прав, и большинству людей Запада просто никогда не понять японцев.

После первого своего путешествия в Японию Николя Бувье вернулся во Францию. Ему так и не удалось найти себе достойного заработка, несмотря на то что в японское общество он интегрировался лучше, чем большинство иностранцев того времени. В Европе он женился на Элиан Петипьер. А еще десятилетие спустя, уже будучи знаменитым фотографом, писателем и отцом, снова вернулся в Токио. Николя не понимал, кто изменился больше за это время: он сам или страна. Япония оставила позади послевоенное прошлое. На дворе стоял 1964 год, и Токио готовился принять Олимпийские игры. Дома терпимости Синдзюку закрылись, крестьянки, зарабатывавшие там себе на жизнь, разъехались по деревням. Япония стремительно преображалась и богатела: уж если японцы решают что-то делать, они делают это быстрее и решительнее всех на свете. «От покорившего меня шумного, неорганизованного и буйного Токио не осталось и следа», – пишет Бувье.

Бувье с семьей перебираются в Киото. Швейцарец надеется, что его жена проникнется Японией так же, как и он. «Как я хочу, чтобы она привыкла к этой стране, которую я так полюбил», – пишет автор, наблюдая, как жена пишет красками в новом доме. Однако Элиан японские странности нравятся меньше, чем ее мужу. Во Франции она мечтала о них, в Японии их для нее чересчур много.

Бувье же снова вливается в японское общество. И чем больше времени он проводит среди японцев, тем сложнее ему представить себя где-то еще. Его тянет к ним с неодолимой силой. Швейцарец хочет разгадать их тайну. Открыть их секрет. И чувствует, что подходит все ближе и ближе к ответам на свои вопросы. Он ищет их прежде всего в повседневной жизни обычных японцев. Николя пьет с районной пожарной командой, посещает «кварталы удовольствий, подобные которым есть только в больших городах Дальнего Востока», пробует попасть в общественные бани, где не жалуют иностранцев. При этом Бувье ни на минуту не теряет самообладания, по крайней мере так пишет он сам, и спокойно воспринимает свойственные японской культуре ограничения. С необходимым для настоящего путешественника смирением он признает, что находится в гостях и это он должен приспосабливаться к хозяевам, а не наоборот.

Способность Бувье к интеграции восхищает меня в том числе и потому, что сам я не смог достичь ничего похожего ни в Гонконге, ни в Бангкоке, где за время моего пребывания в Азии прожил дольше всего. Я освещал происходившее в более чем тридцати странах, ежемесячно посещая две-три из них, и такой разброс мешал адаптации. Некоторым из моих редакционных начальников казалось, что Азия – это одна большая страна, а не бескрайний континент. Один из них как-то позвонил мне, чтобы сказать, что «Реал Мадрид» подписал контракт с Зиданом, который будет новым полузащитником команды, и вот кто-то шепнул редакции, что он отдыхает на Бора-Бора. Поэтому было бы здорово, если я сгонял бы туда, взял у него интервью и на следующий день отправил его в газету. Мысль провести несколько дней на тихоокеанском курорте показалась мне приятной, да и футбольная тема сулила неплохие барыши, но, когда я сказал, что Бора-Бора находится в двенадцати тысячах километров от Бангкока и что на дорогу уйдет три дня, пыл редактора несколько поутих. «Лучше позвони ему по телефону».

Моя неспособность к изучению иностранных языков тоже не помогала погружению в чужую культуру и мешала свободно общаться с местным населением. Между ними и мной всегда стоял переводчик. После нескольких лет в Азии я освоил индонезийский, китайский и тагальский в достаточной степени, чтобы поймать такси до отеля вечером после посиделок в баре. Я плыл по течению и больше общался с экспатами самого разного толка. И хотя я искал дружбы местных и кое с кем мне удавалось сойтись поближе, как правило, я сталкивался с неготовностью преодолеть пропасть между просто добросердечными отношениями и готовностью, скажем, пригласить меня на свадьбу своих детей. При этом я видел, что дело здесь не во мне. Ровно то же происходило и с другими иностранцами, прожившими в этом регионе гораздо дольше меня. Так, репортер агентства EFE Мигель Ровира, в свое время лично сообщивший из камбоджийских джунглей о кончине Пол Пота, к моменту нашего знакомства прожил в Таиланде больше десяти лет, женился на тайке, с которой у них была общая дочь, и говорил на тайском. Но все напрасно:

– Для них я всегда буду фарангом.

Киото, куда переехали Бувье, – удивительное место: время словно обходит его стороной. В этой древней японской столице сохранились не только гейши и украшенные фонариками улицы, но и дух императорского города. Американцы не стали бомбить исторический центр Киото из-за большой культурной ценности. По словам Бувье, это один из десяти городов мира, где стоит прожить какое-то время. Дух Хэйан-кё (Heian-kyō) – в переводе «столица мира и спокойствия» – омрачают разве что туристы, которых местные терпят скрепя сердце. Кстати, знаете ли вы еще хоть один город, чье название в более понятной и доступной форме объясняет, чего ждут от его жителей и гостей?

Стоическое дзен-спокойствие японцев тоже имеет свои пределы. Воинов императора Хубилая сменили орды туристов, которые приносят хорошие деньги, но не в состоянии соблюдать мир и спокойствие. В высокий сезон общественный транспорт не справляется с нагрузкой, цены на аренду жилья штурмуют новые высоты. Новые варвары не обучены ни учтивости, ни скромности и не блюдут столь возлюбленную японцами тишину. В переведенных на разные языки мира путеводителях туристам напоминают о базовых правилах поведения: снимать обувь на входе в храм и мыться с мылом перед купанием в термальных источниках онсэнах. Старшее поколение японцев жалуется, что тысяча лет сопротивления иностранному влиянию закончилась тем, что иностранцы превратили столицу империи в тематический парк аттракционов. В довершение ко всему прочему большинство туристов – китайцы, ближайшие соседи и соперники японцев. После долгих десятилетий развития они стали выезжать из своей страны не в поисках работы, а чтобы хорошо провести время. История любит переворачивать все с ног на голову: теперь не японцы вторгаются к соседям, а соседи к японцам, а те к тому же должны еще и улыбаться захватчикам.

В предпандемийный год Киото посетили более пятидесяти миллионов туристов. Когда границы страны закрыли, чтобы защититься от вируса, улицы города опустели и на них вновь воцарилась торжественная тишина. Жители Киото не очень-то скучали по туристам и их деньгам. Разумеется, местные турагентства, отели и весь бизнес, завязанный на туризме, терпели убытки, но для остальных пандемия стала ответом на их молитвы. Когда ситуация с коронавирусом улучшилась и власти начали проводить рекламные кампании, зазывая туристов обратно, интернет-аудитория отреагировала неодобрительно. «Вы это серьезно? После того как Киото, наконец, вернул свою красоту…», «Стоит мне подумать, что сюда снова вернутся все эти толпы, и я сразу впадаю в депрессию», «Если мы ничего не предпримем, они снова заполонят наш город, как раньше».

Николя Бувье несколько разочаровало его второе путешествие в Японию. Видимо, правы те, кто говорит, что не стоит возвращаться туда, где вы были счастливы. Но при этом швейцарец все равно согласен и с Франциском Ксавьером, и с моим горячо любимым профессором Кунгом: Япония – лучшая из всех стран мира. Несмотря на то что и она, как выяснилось, способна поддаваться тоталитарной индоктринации. Несмотря на свое мрачное, полное зверств прошлое. А может быть, и благодаря ему. Японцев отличает удивительная способность восстанавливаться – и физически, и морально. Я несколько лет подряд ездил в Фукусиму на годовщину страшного цунами, опустошившего побережье и вызвавшего ядерную аварию, и каждый раз поражался способности этого народа вставать на ноги. «Терпеть нестерпимое и выносить невыносимое», как выразился император Хирохито. В Токио практически нет исторических зданий. В 1923 году он был уничтожен землетрясением. В годы Второй мировой войны подвергся массивным бомбардировкам. И каждый раз его приходилось отстраивать с нуля. То же самое произошло и с Хиросимой и Нагасаки – но здесь власти решили не трогать некоторые полуразрушенные части города, вроде Купола Гэмбаку, чтобы люди помнили о произошедшем. Хиросима вообще странное место: хотя этот город сам по себе ярчайший символ ужаса войны, нигде больше нет такого ощущения мира. Люди здесь говорят медленно и спокойно. Они не помнят зла. Город был восстановлен как памятник примирения. Здесь есть Парк мира. Музей мира. Детский памятник миру. Огонь мира, который не потухнет, пока существует ядерное оружие.

– Японцы усвоили урок, – сказал мне мой друг профессор Кунг, сторонник аскета-революционера Хо Ши Мина.

– Не уверен, – ответил ему я. – Рассказ о прошлом в школьных учебниках истории все еще лишен раскаяния, а значит, оно может повториться.

– Они не делают этого из стыда, – ответил Кунг, – а не потому, что не раскаиваются. Японцы не умеют жить с чувством вины. Поэтому они стараются забыть.

К моменту моего знакомства с профессором на рейсе Бали – Бангкок я уже больше десяти лет путешествовал по Азии и твердо следовал собственному неписаному правилу не разговаривать с попутчиками по авиаперелетам. Кунга я приметил еще на очереди на стойку регистрации. На него сложно было не обратить внимания: пожилой мужчина с палочкой, одетый в длинную шелковую тунику. Он выглядел как тибетский аскет – в современной элегантной версии. Нас посадили на соседние сиденья. Я надел наушники, чтобы продемонстрировать, что к беседе не предрасположен. Но уже через пять минут после взлета мой попутчик показал мне жестами, чтобы я снял наушники, и спросил:

– Откуда ты?

Уж не помню как, но ему удалось разговорить меня. Это был самый короткий перелет в моей жизни. Каждая следующая фраза, вылетавшая из его уст, была мудрее предыдущей. Он цитировал по памяти писателей и философов. Рассказывал истории из своей и чужой жизни, которые невозможно было не дослушать до конца. И хотя это был совершенно незнакомый мне человек, с ним хотелось делиться собственными историями, хотелось раскрыться, что и вообще-то редко случается, а уж для меня и вовсе нетипично. Вернувшись домой после перелета, я сказал Кармен, что к нам на ужин придет мой попутчик. Жена, прекрасно знавшая мою нелюбовь к самолетным разговорам, только и сказала:

– Этот профессор Кунг, должно быть, очень необычный человек.

Так началась наша странная и тесная дружба.

Профессор звонил мне каждый раз, когда был проездом в Бангкоке, и мы встречались и разговаривали часами. Кунг родился в Маньчжурии в семье японских чиновников во времена японской оккупации. Когда Япония проиграла войну, в Маньчжурии начались репрессии и казни. Кунг осиротел и был вынужден бежать из Китая со многими другими, чтобы спасти свою жизнь. Ему удалось найти лодку. Продрейфовав на ней несколько дней, он оказался в Корее. Там его подобрали американские солдаты и взяли к себе чистильщиком обуви и посыльным. В качестве оплаты он получал уроки английского, кормежку и место для сна в одном из бараков. Японцы предались миру с тем же усердием, с которым до этого предавались войне. Для них это было нелегко: впервые в своей истории родина самураев перешла под внешнее управление.

Офицеры корейской военной базы, на которой работал Кунг, собрали денег и оплатили ему дорогу и учебу в Техасе. Он получил степень по антропологии и какое-то время преподавал в университете. Позже Кунг вернулся в Японию, осел в Киото, написал двенадцать книг и влюбился. По его словам, он был «молод и глуп» и не смог удержать свою жену. Его погубили деньги, порок и излишества. Кунг предался азартным играм и выпивке. Жил среди бандитов и художников. Его брак распался. Я так и не узнал, на чем он сколотил состояние, хотя кое о каких своих делах он мне рассказал. Профессор помог некоторым люксовым брендам вроде «Картье» выйти на японский рынок, покупал у своих друзей-художников картины и перепродавал их за большие деньги, был своего рода Марко Поло нашего времени, посредничая между Западом и Востоком. Возил на Запад нужные вещи с Востока и наоборот. Кунг был знаком с Пикассо, пил чай с Чильида каждый раз, когда оказывался в Испании, был вхож к звездам Голливуда и политикам разных стран. В один из его приездов в Бангкок мы отправились пообедать в отель Oriental. Едва мы оказались внутри, тотчас появился, чтобы поздороваться с нами лично, директор отеля – к сожалению, не легендарный Курт Вахтвайтль, вышедший к тому времени на пенсию; официанты почтительно образовали коридор, другие гости собрались поприветствовать профессора. Подобного приема на берегах Чаупхраи удостаивался разве что король Пхумипон.

Профессор рассказал мне, что своего дома у него не было. Он постоянно находился в дороге и жил в лучших отелях мира. Кунг не задерживался ни в одном городе больше чем на несколько дней. На его визитных карточках были указаны гостиницы и номер комнаты, он всегда выбирал одни и те же номера, чтобы друзья могли слать ему письма и оставлять сообщения.

– За год я трижды облетаю весь мир, – сказал он мне. – Ни у кого нет столько полетных миль. Я практически всегда лечу первым классом, потому что меня хорошо знают и делают мне апгрейд.

Как-то раз он позвонил мне и спросил, не хочу ли я выпить с ним чего-нибудь на следующий день.

– Я сейчас в Бразилии, а ты?

– В Мадриде.

– Вот и славно. Никуда не уезжай. Завтра буду.

И в означенный час он появился, чтобы скоротать со мной вечер и отправиться куда-то дальше. Он был нигде и везде одновременно. «Обеспеченный бродяга», как он сам себя называл. Во время нашего первого разговора в самолете, летевшем в Бангкок, он, однако, сказал, что нашел место, где стоит задержаться. Профессор купил себе дом в балийской деревне Убуд на берегу реки Вос.

– У меня никогда не было дома, и вот я, наконец, нашел его, – сказал он мне. – Тебе обязательно нужно там побывать.

Профессор решил, что таким местом нельзя наслаждаться в одиночестве. Поэтому он построил там еще несколько домов, и стиль каждого отражал определенные этапы в его жизни: балийский, хотару, фэншуй… Затем добавил к этому бассейн, ресторан и гостиничный сервис. Закончив свою работу, он назвал это место Michi Retreat и поручил управление им местным жителям. Отправил деревенскую молодежь в Таиланд на курсы массажа, крестьян – в лучшие кулинарные школы Европы, чтобы научиться поварскому искусству, будущих официантов – в академии гостиничного бизнеса. Себе он оставил один из домов с видом на рисовые террасы на другой стороне реки и заполнил его книгами. Там он работал над своей последней главной книгой.

Я трижды был у него в гостях и трижды был вынужден признать его правоту. Он действительно отыскал уникальное место. Из моего окна я видел, как крестьяне карабкаются на пальмы за кокосами, как женщины собирают рис и как солнце скрывается за вершинами гор. И никакого шума, кроме журчания реки и пения птиц. По ночам мы пили вино и разговаривали, и так до самого рассвета.

– По поводу этого места, Давид… Я боюсь, что когда-нибудь, когда меня не станет, оно пропадет. Поэтому я хочу тебе кое-что предложить.

– Давай.

– Я хочу, чтобы ты занялся Michi. Здесь ты будешь счастлив, сможешь писать свои книги. Твоей семье здесь будет хорошо как нигде.

– Профессор…

– Не отвечай мне пока. Подумай. Тебе не обязательно принимать решение в этом году. Я еще не собираюсь умирать. Просто держи такую возможность в голове.

В мой последний приезд профессор выглядел озабоченным и его предложения приобрели навязчивый характер. За прошедший год его духовная нирвана начала трещать по швам. Сотрудники курорта ссорились между собой и обворовывали профессора. Еще одно подтверждение тому, что процент негодяев что на Бали, что в Техасе примерно один и тот же. Если сорвать с человека обертку приличий, выясняется, что он представляет из себя гораздо меньше, чем ему мнится. Персонал игнорировал клиентов. Из-за постоянной влажности и дождей приходилось много вкладывать в ремонт. Дело осложнялось тем, что профессор потерял большую часть своего состояния из-за кризиса 2008 года. Один из консультантов посоветовал Кунгу вложиться в «Леман Бразерс», но компания обанкротилась, что способствовало его разорению. Ушлые инвесторы и крупные гостиничные сети, прознав о его трудностях, слетелись, как стервятники, с предложениями выкупить курорт. Но он не хотел, чтобы его шедевр стал просто очередным отелем. Профессор устал, и у него не было сил подыскивать себе другое место и снова мотаться по миру. Выпив бутылку вина, Кунг поведал мне о своих самых тяжелых временах: казни родителей в Маньчжурии, нескольких разводах, оставивших на нем свой неизгладимый след, и крахе его благосостояния. Пока он делился со мной подробностями своего бесконечного, удивительного и трагичного пути, своими успехами и неудачами, упущенными возможностями и историей того, как разваливается на части созданный им с таким трудом домашний очаг, мне показалось, что я в жизни не встречал такого одинокого человека. Я не раз жалел, что не записывал наши беседы, начиная с разговора в самолете Бали – Бангкок, где мы познакомились. Мы ужинали в ресторане совершенно одни, ночную тишину нарушал только шум реки. Пламя свечи освещало его круглое озабоченное лицо.

– Ты согласен? Возьмешься сохранить мое наследие в Michi?

– Я не смогу этого сделать, профессор…

Грустный и понимающий взгляд.

– Но когда-нибудь я напишу о тебе книгу.

Больше мы не виделись. Спустя несколько месяцев мне сообщили о его смерти. Семьи у него не было. Он оставил свое духовное пристанище жителям деревни – и им же посвятил незаконченную книгу.

Профессор сто раз облетел мир и знал его недостатки. Он бежал от войны и сколотил состояние на людской жадности. Делил хлеб с современными пиратами и великими художниками. Познал радость щедрости и горечь предательства. За день менял один континент на другой просто ради того, чтобы навестить друга. Жил будто кочевник, оставаясь в том или ином месте ровно столько, сколько нужно, чтобы захотеть вернуться туда снова. И пустил корни в раю, чтобы узнать, что он им не является. Пропустив этот мир сквозь себя, он – как никто другой что до, что после него – верил: Япония – надежда для всего человечества.

Преодолев безумие тоталитаризма, лишившись после Второй мировой войны имперских притязаний, стали ли японцы избранными? Страной, способной указать путь другим народам? В одни дни мне казалось, что да, в другие – что нет. Да, это страна с наименьшим количеством убийств и самым развитым гражданским обществом в мире, с честными людьми, самой большой продолжительностью жизни, продуманной политикой, самым большим процентом среднего класса среди населения, страна, способная восстать из пепла и соседствовать с другими, не мешая им. Но вместе с тем это страна, не способная обновляться, застрявшая в летаргическом сне, последовавшем за кризисом 1991 года, погрязшая в заплесневелом национализме и, местами, ксенофобии, страна чудовищно бюрократизированная и безумно приверженная традициям, причем далеко не всегда почтенным.

Япония не лучше других стран и не свободна от уродливых недостатков, но сложно представить себе другое общество, столь же способное раз за разом взмывать с самого дна в горные выси и парить там достаточно долго, чтобы поверить в возможность другого мира. И этого достаточно, чтобы допустить, что мой любимый профессор Кунг мог быть прав в отношении Японии.

10. Тициано Терцани. Таиланд

В одном из переулков, выходящих на проспект Сукхумвит, в двух шагах от места, где я прожил десять лет, стоит щит, уведомляющий о строительстве новых апартаментов. «Добавь в cвою жизнь роскоши!» – призывает рекламный слоган. Казалось бы, что тут удивительного: по всему городу строятся сотни подобных зданий, накрывших в последние годы и Бангкок волной из стекла и бетона. И все же это место – особенное: еще недавно здесь стоял «Дом черепахи», бывший резиденцией Тициано Терцани (1938–2004) в период с 1990 по 1995 год. Именно здесь итальянский автор написал одну из лучших книг о путешествиях, посвященных Юго-Восточной Азии, – «Предсказатель поведал мне» (Un undovino mi disse).

Журнал Architectural Digest описывал жилище итальянца как «роскошный тропический оазис в сердце цементных джунглей». Тиковый дом в традиционном тайском стиле, окруженный тропическим садом, пруд, заросший цветами лотоса, разного рода диковины, которые журналист привозил из своих поездок. Сам Терцани говорил, что это самый красивый и удивительный дом из всех, что у него были. Безусловно, имелись и определенные недостатки: комнаты осаждали тучи комаров, то тут, то там шныряли крысы, охотившиеся на экзотических птиц из коллекции Терцани. Больше всего Тициано сокрушался, когда крысы загрызли Кальяса, соловья, «отвечавшего на свист самыми потрясающими ариями, которые я только слышал в своей жизни».

К середине девяностых Терцани устал от прогресса, все нарастающего и все ближе подступающего к его оазису, и покинул Бангкок. После его отъезда «Дом черепахи» – в пруду жила самая настоящая столетняя черепаха – превратился в ресторан Lai Thai. Дальнейшая продажа участка, расположенного в одной из самых престижных зон города, к тому же активно застраивавшейся акулами девелоперского бизнеса, была исключительно вопросом времени. В интернете появилась петиция о сохранении этого места как объекта культурного наследия, но деловая Азия не знает сантиментов.

Терцани с отчаянием писал о том, как меняется Бангкок. Все градостроительные планы последних десятилетий в этом городе можно описать одной фразой: утверждению подлежат любые проекты, предполагающие выгоду для элиты страны, включая Управление короны по делам собственности, посредством которого тайская королевская семья увеличивает свое состояние. Итальянский писатель с ужасом смотрел, как каналы азиатской Венеции – и снова эти сравнения – закатывают в асфальт и лодки сменяются гудящими в бесконечных пробках автомобилями, как храмы окружают все более и более высокие небоскребы, как рынки уступают место торговым центрам, как уличных торговцев едой, предлагающих за смешные деньги блюда, которые не купишь ни в одном роскошном ресторане, сменяют сети кафе и гамбургерных. «Этот город никогда не был красивым, но в нем было свое очарование», – пишет Терцани о месте, где счастливо прожил несколько лет с женой и двумя детьми.

А когда счастье кончилось, он уехал.

В 2004 году – как раз когда я сам переехал в Бангкок, даже не думая, что тоже обрету здесь счастье, воспоминания о котором будут преследовать меня всю жизнь под маской ностальгии, – Терцани не стало. Он принадлежал к поколению журналистов, которых необратимо изменили индокитайские войны. Многие из этих репортеров были живой копией Томаса Фаулера из «Тихого американца» Грина: людьми с запутанной личной жизнью, которых привели на Восток тайные страсти. Джим Прингл – еще одна легенда того времени, с которым я подружился по приезде в Таиланд, – рассказывал, что в шестидесятые в Камбодже журналисты традиционно заканчивали рабочий день в заведении «У мадам Шанталь», самой отвратительной опиумной курильне Юго-Восточной Азии: «Мы раздевались, накидывали парео, ложились и болтали. После опиума отзвуки разрывов бомб, сбрасываемых В-52, становились все тише и тише».

Мне бы очень хотелось, чтобы в мою бытность молодым журналистом кто-нибудь дал мне такой совет: «Не пытайся подражать старшим коллегам, иначе рискуешь выглядеть как нелепая пародия». Уж лучше смириться с тем, что твой потолок на ниве развлечений – обычная пьянка в компании туристов и местных мажоров, и потратить сэкономленные силы на то, чтобы попытаться хотя бы приблизиться к качеству работы ветеранов журналистики, умудрявшихся между опиумом и борделем выдавать лучшие материалы за всю историю нашего ремесла.

В Клубе журналистов о путешествиях и подвигах Терцани рассказывали удивительные истории. Разумеется, они были порядком приукрашены: настоящие легенды не мешают другим славить себя. При этом все, кто знал этого итальянского журналиста лично, говорили о нем с уважением и восхищением. Расширение Бангкока, из-за которого Терцани в конце концов уехал, к моменту моего появления здесь только ускорилось, но я каким-то чудом умудрялся не замечать уродующих город изменений. Я был терпимее Терцани к эксцессам азиатского прогресса, понимая, что это неотъемлемая часть объяснимого стремления наверстать упущенное после десятилетий колониализма, войн, геноцида и нищеты. Азия стала подниматься на ноги начиная с восьмидесятых годов прошлого века и сумела отомстить за свои обиды. Азиаты решили сделать то, на что у европейцев и американцев ушло двести лет, – за двадцать. С каждым годом миллионы людей вырывались из нищеты. Сопутствующий ущерб – грязь, шум, утрата тысячелетних традиций – воспринимался как неизбежная плата за прогресс. Азия осознанно приняла решение не оглядываться назад. Терцани же сокрушался, что азиаты позволили снова завоевать себя без единого выстрела, и сетовал, что они не понимают: делая выбор в пользу западной экономической модели, индивидуалистического капитализма и хищнического стяжательства, они продают душу дьяволу.

Восток и Терцани двигались в противоположных направлениях: чем глубже этот регион проникался духом Запада, тем сильнее писатель напитывался Востоком. Чем материалистичнее становилась Азия, тем крепче итальянец цеплялся за исчезавшую на глазах духовность. Чем больше жители Востока поддавались очарованию Голливуда, тем быстрее Тициано поворачивался спиной к собственному западному миру. Терцани полюбил медитацию. Стал избавляться от материального. Принялся изучать восточные практики, противопоставляя их рациональной европейской культуре. И пока все вокруг него ускорялось в попытке достичь все больших результатов, сам он, наоборот, замедлялся. Накануне 1993 года он вспомнил, как пятнадцать лет назад какой-то колдун из Гонконга сказал ему: «Берегись! В 1993 году тебя поджидает смертельная опасность. Тебе нельзя будет летать весь год. Ни одного раза».

Казалось бы, отличный предлог, чтобы взять небольшую передышку. Есть только одна проблема: Терцани – журналист и должен освещать события. И делать это быстрее конкурентов. Да, оставалось еще несколько лет до того момента, когда интернет настолько ускорит темпы журналистики, что это покажется издевательством, и все же начальство Терцани из журнала Der Spiegel ожидало, что его азиатские хроники будут выходить в означенные сроки. А как, спрашивается, это сделать, если воспринимать всерьез данное предсказание и не пользоваться самолетом? Если бы сегодня журналист попробовал в разговоре с редактором хотя бы заикнуться о чем-то эдаком, его бы тут же отправили в отдел кадров за трудовой. Но руководство Терцани знало: у журналистики, приготовленной на медленном огне, есть свои преимущества, и потому дало зеленый свет безумной идее своего корреспондента освещать происходившее на бескрайних азиатских просторах, перемещаясь исключительно по суше и по морю.

При всем своем удобстве, надежности и скорости авиаперелеты – это своего рода антипутешествие, способ перемещаться из одного места в другое, не обращая внимания на то, что происходит между ними. Вы вынужденно игнорируете людей, города, деревни – и лишаетесь опыта прямого контакта. Смотрите на мир из-за облаков, не обоняя, не слыша и не соприкасаясь с ним, пока стюардессы разносят пластиковую курицу и ядовитое вино. Кому охота разговаривать на высоте десять тысяч метров под объявления командира корабля об очередной зоне турбулентности? «За тридцать лет перелетов я так ни с кем и не познакомился в самолете», – сказал Терцани. Я тоже – за исключением одного человека: профессора Кунга, на авиарейсе Бали – Бангкок.

Аэропорты, превратившиеся в торговые центры со взлетной полосой, тоже не способствуют общению. В них нет и никогда не было романтики железнодорожного вокзала. И все же в свое время чувствовалось: аэропорт – это начало большого приключения. Люди покупали The Times, брали кофе и бродили по книжной лавке, надеясь подыскать хорошую книгу в дорогу. А сейчас все только куда-то бегут. Есть терминалы, в которых дорога от гейта к гейту занимает больше времени, чем сам перелет. А после того как вы прорываетесь через бесконечные очереди и кордоны безопасности, где вас шмонают, как какого-нибудь карманника, начинается мучительное хождение по магазинам дьюти-фри, предлагающим всякую чепуху, книжным киоскам с дурацкой литературой и ресторанам, подающим кока-колу по цене шампанского. И все это на фоне туристов, фотографирующихся с очередным псевдопамятником, оказывающимся на поверку поломоечной машиной. Я уже не говорю о любителях бесплатных пробников одеколона и духов, которые раздают в таком количестве, что в самолет попадаешь с отравлением «Шанель № 5». Аэропорт предлагает вам все, кроме возможности проститься по-человечески.

Терцани родился в бедной флорентийской семье. В возрасте пятнадцати лет он ушел из дома и принялся путешествовать по Европе, зарабатывая на жизнь мытьем тарелок в ресторанах. Вернувшись в Италию, он устроился на работу в легендарную компанию по производству печатных машинок «Оливетти». По его словам, годы работы в офисе были худшими в его жизни. В 1971 году Терцани вместе с женой Анджелой и детьми Фолько и Саскией сбегает в Азию. Сбывается его мечта – стать журналистом. Но, хотя в Азии обнаруживается многое, о чем было бы интересно узнать читателям, в первые годы итальянец испытывает разочарование. Проведя пять лет в Японии, он видит общество, живущее в смирительной рубашке. Людей, которым запрещено вести себя естественно. Хуже того, тысячелетняя культура оказывается подчиненной культу материального, лишающего Японию всех ее достоинств. Терцани не верит, что японцам известна тайна Востока или тайна жизни. Но он не сдается: как и многие писатели, побывавшие здесь до него, он решает выяснить, «что сталось с таинственным Востоком, который веками манил к себе людей Запада».

Заручившись согласием издателей Der Spiegel, итальянский журналист составляет план поездок на год, включив в него Лаос, Мьянму, Таиланд, Малайзию, Сингапур, Индонезию, Камбоджу, Вьетнам, Китай, Монголию и Японию. Терцани путешествует на кораблях, поездах, автомобилях, мотоциклах, велосипедах и даже слонах. Годится любое транспортное средство, лишь бы не самолет. По пути он делает остановки, встречается с ясновидящими и шаманами и чем дальше, тем глубже погружается в мир суеверий, неотделимый в Азии от повседневной жизни. Вернуть любимую, ушедшую к лучшему другу, выбрать пол ребенка, который вот-вот появится на свет, вновь обрести удачу в делах… На Востоке верят, что магия может изменить все, и не расстраиваются, когда предсказания не сбываются. Ни один небоскреб в Гонконге не может быть построен без консультации со специалистом по фэншуй. В Индонезии шаманы заклинают погоду перед крупными мероприятиями. Бирманские короли правили тысячу лет, опираясь на советы личных прорицателей, – и точно так же поступают и современные диктаторы. Континент, который в кратчайшие сроки заслуженно добился невероятного прогресса, твердо уверен, что судьба зависит от расположения звезд.

Терцани благодарен гонконгскому провидцу за то, что тот напророчил ему возможную смерть в авиакатастрофе. Не только потому, что в том самом году в Камбодже разбился ооновский вертолет с журналистами, на борту которого Терцани всенепременно бы оказался, но и потому, что, благодаря этому предсказанию, итальянец смог примириться со своей любимой Азией. Писатель вновь открывает для себя ее необъятные просторы, чувствует ее жар, знакомится с новыми людьми и ведет разговоры, которые никогда не состоялись бы в самолете. К нему возвращается жажда открытий. Он смотрит на звезды, бороздя морские просторы на деревянных суденышках, напитывается человеческим теплом на железнодорожных вокзалах и в портах, забывает про спешку и чувствует себя хозяином времени и тишины, главных спутников путешественника. «Я годами жил в Азии, не обращая внимания на скрытую сторону вещей», – пишет он в книге «Предсказатель поведал мне». А что, если та самая тайна сокрыта не в каком-то месте и не в людях, а в самом путешествии?

Журналист пересекает границу с Лаосом, самым глухим уголком Юго-Восточной Азии. Эта страна столько времени оставалась никем не замеченной, что мир не обратил на нее внимания, даже когда она подверглась самым жестоким бомбардировкам в истории. Во время войны во Вьетнаме, стремясь нарушить логистику поставок оружия коммунистам, США сбросили на территорию Лаоса свыше двухсот пятидесяти миллионов бомб. И без того довольно размытые правила авиаударов, установленные для Вьетнама, – высота, выбор целей, сохранение храмов… – в случае Лаоса не соблюдались вообще. Пилоты, работавшие над территорией этой страны, говорили, что у них был приказ бомбить вообще все, что шевелится, вплоть до собак. «Мы уничтожили целую цивилизацию. Стерли ее с карты. Сожгли целый народ», – писал Фред Бранфман, первый американец, рассказавший о Секретной войне после того, как столкнулся с тысячами лаосских беженцев, спасавшихся в 1969 году от бомбардировок.

Терцани побывал в Долине кувшинов и в Аннамских горах, где после американского вторжения пришлось отстраивать заново целые населенные пункты, вроде Пхонсавана. В результате бомбардировок горы в этих краях стали ниже в среднем на семь метров. История Лаоса и тот факт, что одно из величайших военных преступлений остается совершенно неизвестным, интриговали меня на протяжении многих лет. Американские бомбардировщики взлетали с тайной базы в Лон-Чене, небольшом населенном пункте, превратившемся с приходом чужаков в настоящий военный городок. Я попросил своего друга Рафу, приехавшего в девяностые годы в Лаос в отпуск и оставшегося там навсегда, помочь мне найти это место. Рафа попытался отговорить меня:

– Это же в особой военной зоне в Сайсомбуне! Не думаю, что нам удастся добраться туда и уж тем более попасть внутрь. Это запрещено.

Кто-то сказал «запрещено»?

Мы сели в джип, прихватили с собой провизии и выдвинулись в путь по лаосским автотрассам. После выезда из Вьентьяна от шоссе осталась одна-единственная заасфальтированная полоса, периодически сменявшаяся грунтовой дорогой и практически непроходимыми участками джунглей. Рафа вел джип одной рукой, держа во второй сигарету. Он был абсолютно беззаботен и стойко переносил все неприятности. Шансов врезаться за очередным поворотом в слона было гораздо больше, чем шансов нарваться на полицейских. Мы углубились в джунгли, где наша максимальная скорость редко достигала пяти километров в час. Прорвались через забытые всеми посты, договариваясь с голыми по пояс чиновниками. Два часа дожидались трактора, чтобы пересечь реку. Уже темнело, когда мы подъехали к участку дороги, закрытому на ремонт. Проезд полностью перегородила большая куча песка. Бригадир рабочих, злобный вьетнамец, сказал, что его смена закончилась и что дорогу откроют только завтра. Я попробовал себя в роли любезного иностранца, затем иностранца злобного и, наконец, коррупционера, раз за разом возвращаясь к нему в палатку и увеличивая сумму взятки за то, чтобы рабочие расчистили дорогу.

Рафа, откинувшись на кресле, посоветовал мне смириться.

– Если ты попал в безвыходную ситуацию, не суетись, – произнес он девиз всех лаосцев.

– Ты слишком долго прожил в этой стране.

Вьетнамец отверг все мои посулы, и дорога стала доступной только утром. Мы продолжили путь и через несколько километров повстречались с группой хмонгов. В годы вьетнамской войны ЦРУ обучала представителей этого народа бороться с коммунистами. У некоторых из встреченных нами бойцов были старые автоматы, оставшиеся от тех времен. Хмонгов, как и мьянманских каренов, предали: в обмен на их помощь им обещали новую родину в Индокитае, но, после того как в 1975 году США оставили Сайгон, хмонги оказались предоставлены своей судьбе. Тысячи были убиты вьетнамцами и лаосцами при попытке бежать из страны, переплыв через Меконг в Таиланд. Остальные скрылись в джунглях и годами кочевали по ним с семьями, не зная, что война давно закончилась. Когда в 2003 году австралийский фотограф Филипп Бленкинсоп случайно наткнулся на одну из этих кочующих групп, хмонги рухнули перед ним на колени. Они не видели белого человека двадцать семь лет.

Солдат по имени Кхам, вызвавшийся быть нашим проводником, рассказал, что хмонгские партизаны страдают от голода и болезней и постепенно сдаются. Некоторые из их детей родились в джунглях и никогда не видели другой жизни.

– Не так давно нам сдалось около тридцати партизан, – гордо сказал Кхам, словно в этом была хоть какая-то его заслуга.

Наконец мы добрались до нашей заветной цели, Лон-Чена. На въезде нас остановил охранник. Перед нами не было буквально ничего: пустынный пейзаж и несколько деревенек. Стоило ли ради этого выносить все тяготы путешествия, отбивать себе на ухабах почки, тратить целые часы на то, чтобы убедить чиновников выдать нам разрешение на поездку, и ночевать в машине напротив палатки упертого вьетнамского бригадира? Если бы взлетно-посадочная полоса в Лон-Чене была в порядке и мы летели бы на самолете, все путешествие заняло бы меньше часа. Но не было бы сложностей, а значит, и приключений. Не было бы новых знакомств и разговоров. Не было бы понимания того, что, как говорил Терцани, путешествие и есть цель, а каждая точка на пути – золотая жила: «Просто найди время посидеть в чайной, посмотри на прохожих, обойди все уголки рынка, зайди постричься. Достаточно ухватиться за кончик нити – слово, встречу, друга твоего нового знакомого – и внезапно самое непримечательное, самое ничтожное место становится зеркалом мира, окном в новую жизнь, театром человеческой природы».

Покинув Лаос, Терцани продолжил свою одиссею по Юго-Восточной Азии и сделал остановку в Сингапуре, где еще больше укрепился в неприятии прогресса. Он успел пожить в этом островном государстве в первые годы своей работы в Азии и пришел в ужас оттого, что это место превратилось в торговый центр посреди джунглей, где вся свобода сводится к возможности покупать разные товары, а все граждане запрограммированы на исполнение приказов верховного лидера Ли Куан Ю. Основатель крошечной страны в Малаккском проливе уверенно движется к созданию самой роботизированной и эффективной диктатуры в мире. Да, ему удалось всего за несколько десятилетий превратить некогда рыбацкий поселок в по-настоящему процветающее современное место. Но Терцани впадает в уныние каждый раз, когда кто-то говорит ему, что Сингапур – это наше будущее. Место, где детей учат писать программы, но не думать. Где есть только одна партия, навечно закрепившая свое пребывание у власти. И народ, послушный, будто маленькие дети, которым запрещают жевать жвачку и указывают, как себя вести, что говорить и как жить. Терцани признает успехи этой страны, включая высочайший уровень образования в области науки и математики, неподкупность чиновников и экономическую эффективность, но цена всего этого, на его взгляд, слишком высока: в результате получилось стерильное место, лишенное сердечной теплоты и вообще какой-либо человечности. Терцани приводит в отчаяние то, с какой настойчивостью мир стремится разучиться жить. Беспокоит, что Запад навязывает всему человечеству свой путь: свою вечную спешку, свой безграничный материализм и свою одержимость прогрессом, не имеющим конечной цели. У нас нет времени остановиться и насладиться обретенными преимуществами: благополучием и большой продолжительностью жизни. Успех Запада, по мнению итальянца, заключается в том, что он сумел убедить остальных, что выбрал единственно верную форму развития, заставив тем самым их почувствовать себя неполноценными. И вот японцы, тайцы и сингапурцы забывают о том, что делало их собой, и с вожделением набрасываются на все западное. Впрочем, это противоречие работает в обе стороны: пока мы пытаемся постичь тайну Востока, Восток ищет ответы на Западе. И в результате мы перенимаем друг у друга самое худшее.

Азиатские диктатуры совершенствуются в авторитаризме и, используя новые технологии, позволяющие установить поистине оруэлловский контроль над населением, экспортируют по всему миру антилиберализм, подкрепляя свою риторику примерами успеха Вьетнама, Сингапура и Китая – новой сверхдержавы, представляющей собой единственную альтернативу гегемонии США и Европы. Запад же подчиняет экономическую модель интересам элит, порождая тем самым глубокое неравенство и погружая свои страны в пучину непрерывного кризиса; это, в свою очередь, подстегивает популистов, которые ищут козлов отпущения, сеют ненависть и вносят раскол в наши общества. Не поздно ли еще обратить все вспять? Помочь Востоку перенять у Запада величайшие идеи человеческого достоинства, правового государства и партисипативной демократии. Сделать так, чтобы Запад отказался от свойственного ему хищнического поведения и стремления доминировать в международных отношениях, сделав выбор в пользу экономических моделей, позволяющих добиваться процветания большинству, начал бы не лицемерно, а по-настоящему защищать свободу, ставшую двигателем его экономического роста. Представьте себе такой мир… Разве все мы не выиграли бы от этого?

Терцани хочет устроить себе год без перелетов: вернуться в Италию, совершив самое долгое путешествие в своей жизни – с остановками во Вьетнаме, Китае, Монголии, Сибири и так далее. Путешествия нужны ему так же, как наркоману его зелье. Тициано может представить себя исключительно в пути, в дороге, свободным от обязательств. Его никто нигде не ждет, впереди сплошная неизвестность. Писателя охватывает радостное предвкушение. Ведь в этом и состоит путешествие, в побеге от всех, включая себя самого.

Его путь длиною в двадцать тысяч километров начинается с пробки на Сукхумвите – вот тут-то и осознаешь, что самолет будет получше автомобиля. Затем машину сменяет поезд, который должен доставить итальянца в Араньяпратхет, чтобы пересечь границу с Камбоджей, страной, где Терцани всегда плохо спится. Повсюду он видит «незримые следы боли», оставленные геноцидом Пол Пота. Дальше, чередуя автомобиль, поезд и мотоцикл, он добирается до Вьетнама, впечатлившего его бешеным ритмом городской жизни. В Сайгоне Терцани решает не останавливаться ни в одном из привычных ему отелей – ни в Continental, ни в грэм-гриновском Majestic – и отдает предпочтение обычному хостелу для туристов. Город кажется ему адом. На каждом углу здесь чем-то торгуют: шляпами, женщинами, поездками на рикше. Писатель вспоминает, как плакал от радости 30 апреля 1975 года, когда стал свидетелем падения города и поражения американцев. Теперь, осознав иллюзорность своих мечтаний, он плачет снова: коммунистам не удалось сделать Вьетнам свободной страной. «Это полный провал, – пишет Терцани об обществе, где все покупается и продается. – Победители решили, что им ничему не надо учиться».

Погрузившись в меланхолию и пессимизм, вечно терзающие его в дороге, он продолжает двигаться в сторону Европы. Посетив по пути Китай и Монголию, Терцани садится на транссибирский экспресс, доезжает на поезде до Москвы и берет курс на Флоренцию. Но прежде чем покинуть Вьетнам, итальянец решает окунуться в восточную ночь с ее тысячами секретов и, влекомый страстями, заставляющими белого человека надолго застрять на Востоке, просит ханойского рикшу отвести его в одно из злачных мест. И ты, Тициано?! Он обнаруживает искомое в лабиринте облупленных домов центра города. Проходит в обитую бамбуком комнату, наполненную характерным ароматом. На полу, откинувшись на деревянные подушки, лежат и полусидят молодые люди. Тициано устраивается между ними, ожидая, пока придет его очередь и мадам передаст ему опиум.

«Дом черепахи» по-прежнему хорошо гуглится. Было время, когда я надеялся, что он все же уцелеет. Но потом на площадке установили строительные краны, повесили на забор рекламную растяжку, сулящую роскошную жизнь в царстве стекла и бетона, и от дома Терцани не осталось и следа. После двух лет сидения на месте, самого долгого своего периода воздержания от путешествий за многие десятилетия, я вернулся туда, где все начиналось. Пандемии коронавируса удалось то, что не получилось ни у войн, ни у природных катастроф, ни у болезней, ни у моей семьи: заставить меня остаться дома. Перед вылетом в Бангкок меня охватило радостное возбуждение начинающего репортера, которым я уже давно не был. Надо сказать, что после открытия границ я подумывал о командировке куда-нибудь в другое место. У меня была возможность узнать получше Кубу или ЮАР. В Азию на тот момент попасть было сложнее. Страны региона, сумевшие за счет самодисциплины взять под контроль распространение коронавируса в самом начале эпидемии, теперь страдали из-за неспособности перестроить свою политику и как-то повлиять на мнение авторитарных лидеров, не привыкших сдавать назад. Лидер всегда прав, даже если он не прав. Я уже почти решился было сменить регион, но тут Таиланд объявил, что все-таки откроет границы для вакцинированных. Возможность вернуться туда показалась мне слишком привлекательной. Похоже, двух десятилетий в Азии все же недостаточно, чтобы раскрыть тайну Востока. Мне казалось, что я был уже рядом, что почти коснулся ее в Индонезии, Мьянме, Камбодже и, конечно, Японии, но она ускользала от меня, подобно воде, утекающей сквозь пальцы. За долгие годы, благодаря свободе, предоставленной мне редакцией, и неограниченному бюджету на путешествия, я полностью использовал несколько заграничных паспортов и объездил весь континент, от Монголии до Австралии и от Гуама до Пакистана. Дома меня всегда встречали Кармен и двое маленьких на тот момент детей. Мои путешествия дали мне достаточно материала для четырех тысяч статей и пяти книг, посвященных Азии. Достаточно воспоминаний, чтобы было чем занять мозг, даже если меня посадят в тюрьму до конца моих дней. Возможно, вернувшись сейчас, после нескольких лет отсутствия, я увижу, на контрасте с комфортной Европой, какие-то вещи, которые в свое время остались незамеченными. А может, все случится ровно наоборот, и тайна истает, затерявшись среди привычной рутины, общих мест и размытых воспоминаний?

Заполнив бесчисленное множество анкет и получив официальное разрешение, я вылетел в тайскую столицу, причем билет обошелся мне в треть обычной цены. В самолете я на этот раз ни с кем не познакомился, но, как и всегда после памятного рейса Бали – Бангкок, вспоминал о профессоре Кунге. После приземления в аэропорту, пустом, как закрытый на праздники торговый центр, меня отвезли в гостиницу, заперли в номере и прислали улыбчивых медсестер, сделавших мне тест на коронавирус. Несколько часов спустя кто-то просунул мне под дверь бумажку с отрицательным результатом, и я наконец-то смог выйти на улицу. Меня буквально опьянили влажный тропический воздух с запахом специй и вечный хаос этого города излишеств. Я словно бы никуда и не уезжал. Преисполнившись азарта, я ринулся на поиски тайн, которые укрылись от глаз Моэма, Оруэлла и Киплинга.

Несмотря на свой суровый внешний облик, Бангкок всегда казался мне приятным местом. Да, когда долго живешь среди тайцев, начинаешь замечать что-то чисто механическое в их постоянных улыбках. Но, по мне, так лучше уж такая улыбка, чем вечное ворчание французского официанта, дурное настроение нью-йоркского таксиста и ледяная отстраненность чиновника китайской иммиграционной службы. Приветливость Бангкока объясняется тем, что, несмотря на все перемены и стремление местных властей ориентироваться исключительно на получение прибыли, он остается тем же, чем и был: самой провинциальной из крупных столиц мира. Может, не внешне, но в душе. Тысячи крестьян ищут и находят работу на его улицах. Это таксисты, официанты, строители, охранники, уличные торговцы и девочки, извивающиеся у барных стоек. Все они сосуществуют внутри градостроительной фантасмагории – где со светофоров и столбов свисают провода, тротуары забиты торговцами, продающими буквально все на свете, а здания лепятся одно к другому без малейшего намека на гармонию. Если бы Бангкок был актрисой, то это была бы Росси де Пальма, чьи удивительно некрасивые по отдельности черты лица в сочетании делают ее привлекательной.

Но город, в который я вернулся, не улыбался, а если и улыбался, то увидеть этого я не мог: все люди надели маски, чтобы защититься от вируса. Да и поводов для веселья было немного. Страна долгие месяцы оставалась закрытой, куча заведений зачахла из-за нехватки клиентов, тысячи тайцев заболели, многие умерли. Пустующие отели предлагали невероятные скидки. Без туристов миллионы тайцев оказались на грани выживания. Девушки из «кварталов красных фонарей» Патпонг и Нана вернулись в свои деревни, где по крайней мере можно было питаться три раза в день. В прибрежной Паттайе, жившей с момента появления здесь первых американских морпехов исключительно пороком, закрылись все бордели, экономика встала. Люди впервые за много десятилетий голодали и простаивали в длинных очередях под погасшими неоновыми вывесками, чтобы получить хоть немного риса. Таксисты, официанты и гиды, оставшиеся без работы, бомжевали на улицах и спали на пляжах. Страна, оказавшаяся в неумелых руках военных и ненасытных элит, не справлялась с кризисом. А презираемый большинством населения новый король проводил огромную часть времени в Германии.

Как вернуть туристов? Правительству в голову пришла идея, автора которой в иных обстоятельствах сдали бы психиатру. Таиланд, как и многие другие страны Азии проводивший политику нулевой терпимости по отношению к наркотикам, собрался легализовать медицинское и промышленное использование марихуаны. И это в стране, где однажды полицейский патруль заставил меня и всех остальных посетителей бара на Сукхумвите сдать анализ мочи, чтобы подтвердить, что никто из нас не употреблял наркотики, и только после этого позволил уйти домой? В стране, в тюрьмах которой я несколько лет подряд брал интервью у иностранцев, приговоренных к смерти за незначительные преступления, связанные с оборотом наркотиков? Когда соответствующее решение наконец было принято, на лотках уличных торговцев тайской едой, балансировавших на грани разорения, появилась марихуана. В приемные покои больниц начали поступать пациенты с передозировкой, причем некоторые из них вовсе даже и не собирались употреблять наркотики. Газета Pattaya Mail публиковала жалобы посетителей ресторанов, где владельцы добавляли в пищу особый ингредиент, не уведомляя об этом клиентов. Я сразу вспомнил о той самой пиццерии в Кампоте, где меня срубило после литературно-эзотерического конгресса. Удивительная ирония: западные путешественники снова ехали на Восток, чтобы окутаться клубами пьянящего дыма, по зову потомков тех, кто насмерть бился с этим злом. Разумеется, туристы могли сделать это и дома, но ведь запретный плод всегда вкуснее, не так ли?

В разгар ковида остановилось все, кроме строительных кранов. За период моего отсутствия в городе и так появилось немало новых торговых центров, но их продолжали возводить, еще и еще. Из моего окна открывался вид, без конца и края, на жилые дома – одинаковые и безликие. Я вспомнил, как оказался перед храмами в Ангкоре и Пагане. Достичь подобного совершенства, чтобы рухнуть вниз, к такой пошлости и вульгарности… Когда же настанет следующий взлет?..

Бангкок встретил меня явно в растрепанных чувствах. Душа города спряталась где-то глубоко под бетоном, торговыми центрами и уличным шумом. И все же его уродство по-прежнему казалось очаровательным. Здесь никогда не было хороших музеев или парков. В Бангкоке сложно любоваться достопримечательностями под открытым небом: уж слишком сильна тропическая жара. Дорожное движение здесь адское, хотя сеть эстакад для поездов и метро постоянно растет. Тротуаров нет, или они непригодны для прогулок. Жалкое пространство, отведенное для пешеходов, похоже на полосу препятствий, усеянную ямами, колдобинами и провалами. Ходить по нему можно, только если ваши лодыжки сделаны из резины. Есть места, где приходится сражаться за свою жизнь с крысами и тараканами, потому что система вывоза мусора или работает с перебоями, или не работает вообще. Если не принимать во внимание торговые центры, сувенирные лавки и магазины 7-Eleven, которых в Таиланде насчитывается больше тринадцати тысяч, основной вид бизнеса – массажные дома, где делают не только массаж. Но и они на этот раз показались мне более мрачными, чем обычно. Девушки сидели, скучая, на пластиковых стульях вдоль улицы и отчаянно набрасывались на любого одинокого мужчину, оказывавшегося в их поле зрения:

– Мистер, мистер! Массаж. С маслом. Тайский. У нас есть свободная комната.

Мне показалось, что все недостатки Бангкока лишь усугубились за семь лет моего отсутствия. Но при этом меня не покидало чувство, что я встретил старую школьную любовь. Про такую знаешь, что вы с ней не пара, – но как же не приобнять ее?

В надежде увидеть настоящий, как в былые времена, Бангкок я отправился к реке, навстречу ласкающему ветерку. Сделал обязательную остановку в Oriental, пропустил стаканчик на веранде, глядя, как лодки пересекают Чаупхраю, а затем и сам переплыл на одной из них реку. Где-то на полпути я заметил между храмами и нестройными рядами домов силуэт незнакомого мне здания. Это был IconSiam, новейший торговый центр города: полмиллиона квадратных метров магазинов, ресторанов и отелей. Если они уже и до реки добрались, все и вправду пропало. Я углубился в старый Бангкок – в районы, расположенные к западу от Чаупхраи, где всегда полно уличных торговцев, ремесленных мастерских, ветхих лачуг и крошечных улочек, манящих обещанием чего-то неожиданного. Рядом с каналом на рынке Ват-Сафан я наткнулся на предсказательницу. Отличная возможность, подумалось мне. Я уже слышал, как голос потустороннего проникает мне в уши – тот же, который когда-то донесся до Терцани: «Берегись! В 1993 году тебя поджидает смертельная опасность. Целый год тебе нельзя будет летать. Ни разу».

И что же прикажете – мне тоже возвращаться домой через полмира пешком, на автобусе, на поезде, на рикшах и на слонах?.. Ну уж нет. Меня ждут в Мадриде неотложные дела, текущая работа, люди, которые хотят меня видеть, и те, кого я видеть совершенно не хочу, рутина и повседневность. Похоже, и Чинде, моей провидице, карты сказали примерно то же самое, и она не стала запрещать мне перелеты, ограничившись тем, что напророчила финансовые проблемы в будущем. С учетом общемировой рецессии и пандемии предсказать такое было несложно. Дешевле было бы купить Financial Times. А кстати, как насчет любви? Ну и ладно. Я полностью расплатился, несмотря на глубокое разочарование, и побрел прочь, чувствуя, как вокруг смыкается кольцо новостроек. Наконец я решился войти в новый торговый мегамолл. На первом этаже расположились 7-Eleven, пончиковые и лавки, имитирующие те, что были на старом рынке – где женщины в традиционных костюмах торговали кремами, одеколонами и массажными креслами. Востокозапад, гибрид, вобравший в себя худшее обоих миров, во всем своем великолепии. А может, это я сам, подобно Терцани, превратился в меланхоличного брюзгу. Как бы мне хотелось снова посмотреть на жизнь к востоку от Суэца незамутненным взором новоприбывшего иностранца, не замечающего пожухлые красоты и безразличного к новым уродствам. Снова влюбиться в Бангкок, как мальчишка. Люди не любят перемен: они напоминают нам, что мы тоже меняемся.

Мой хороший друг, фотограф и дизайнер Чави Комас, сбежал из этого города, чтобы не видеть, во что тот превращается на его глазах. Некоторое время назад Чави увлекся измерением уровня загрязнения окружающей среды. На его телефоне появилось приложение, которое сообщало, какое именно количество ядов он вдыхает, выйдя из дома. Он все хуже переносил шум, суету и хаос большого города. Наконец Чави решил перебраться на один из южных островов, подальше от туристов, строек и торговых центров. Он перепробовал несколько мест во Вьетнаме, Камбодже и Таиланде, но везде что-то было не так. Слишком много людей. Плохая еда. Отсутствие чего-то такого, что невозможно описать, но без чего вы не можете привязаться к месту. И вот Чави позвонил мне и сказал, что нашел его. Свой остров. «Ты должен его увидеть. Это то самое место». Я вспомнил, с каким энтузиазмом профессор Кунг впервые рассказывал мне про балийскую деревню, где он построил свой единственный и последний дом. Очередная мечта. А как не последовать за мечтой?

Я решил повидаться с Чави и посмотреть на его рай. Он рассказал мне, как до него добраться. Я провел за рулем пять часов и оказался на пристани. Сел на лодку, и она доставила меня к новому дому моего друга, который он делил со своей тайской девушкой по имени Инк. Остров площадью двенадцать квадратных километров, восемьсот жителей, три рыбацкие деревни и небольшая коммуна экспатов. Чешский шеф-повар, работающий в люксовом отеле и готовящий точно такую же – только в десять раз дешевле – еду в одной из хижин. Британский поп-певец восьмидесятых годов, поселившийся тут со своей женой. Немец, сколотивший миллионы на криптовалюте. И австралийка, свившая гнездо в доме из контейнера между пляжем и джунглями.

Остров принадлежал пяти тайским семьям, выкупившим его в свое время у короля Рамы V. Два брата из молодого поколения этих семей управляли островом, они же и решали, кто может на нем жить. Один из этих «наследных принцев» принял меня в своем resort на западе острова, опустевшего из-за коронавируса. Тип средних лет, любитель тенниса, перенес рак. Позже мы играли с ним в теннис в Бангкоке, и он явился на матч с персональным тренером и мальчиком, чтобы собирать мячи. Я рассказал ему, что я писатель, он предложил мне поселиться на его острове. «Я подумаю об этом», – ответил я, гордясь тем, что прошел отбор. Мы сидели на деревянной террасе, глядя на закат. Он спросил меня, видел ли я когда-нибудь что-то похожее.

– Нет, – ответил я. – У этого места свое волшебное очарование.

Остров, про который я и так, боюсь, рассказал слишком много, оставался закрытым для туристов до 1985 года. И даже сегодня между его владельцами и жителями заключен договор, ограничивающий застройку. Здесь нет торговых центров, аренды пляжных зонтиков, водных мотоциклов и секс-баров. Жители острова помешали открыть на нем 7-Eleven. В первую же ночь здесь мне рассказали замечательную историю о британце, который приехал сюда, чтобы открыть на острове стриптиз-бар, положив тем самым начало процессу, безвозвратно уничтожившему Паттайю, Пхукет, Самуи и другие туристические красоты Таиланда. Секс-предприниматель был уверен, что нашел идеальное место, но не знал, что весь остров сговорился саботировать его проект. Заказанные им стройматериалы никак не могли попасть на площадку, рабочие не выходили на стройку, сетевая компания не подключала ему свет. Его все игнорировали. Промыкавшись несолоно хлебавши три месяца, он оставил свою затею.

Владельцы острова не хотели, чтобы сюда приезжало много туристов, и сдавали жилье только тем, кто, как Чави и Инк, планировали поселиться здесь надолго. За деньги, которые они платят за свой дом, в Барселоне или Париже им сдали бы в лучшем случае какой-нибудь чулан. Здесь у них три этажа, свои пальмы и бирюзовое море в двух шагах. По ночам они слушают пение сверчков. Двери никто не запирает: на острове нет преступности. Люди в деревне любезны и расслаблены. Еда выше всяких похвал. Мои друзья начинают свой день, купаясь в море со скатами, барракудами и тропическими рыбами, затем занимаются йогой, готовят еду из собственных овощей и фруктов и жарят свежепойманную рыбу. А затем садятся работать, не отвлекаясь на ерунду: им принадлежит компания, занимающаяся книжным дизайном. Из своего рая они и общаются с клиентами, издателями и авторами, живущими по всему миру.

Немногие туристические заведения острова закрылись из-за коронавируса. Уцелел только традиционный бизнес. На острове не ездят машины, только небольшие гольф-кары, купленные на вторичном рынке, и мотоциклы, которые можно арендовать за пару евро в день. Прогресс и туризм, вызывавшие такое негодование у Терцани, проникают сюда очень дозированно. Меня поселили в хижине на пляже, будто сошедшем с открытки, с видом на неправдоподобно прекрасные закаты. Стоило опустить ноги в воду, как вокруг тут же собирались разноцветные рыбы. Вода была прозрачна и чиста. Вечером, когда мы сидели в ресторане чешского шеф-повара, Чави рассказал мне, что на днях был по работе в Бангкоке и, едва оказавшись там, сразу захотел вернуться на остров. Ему казалось невероятным, что он столько времени прожил в большом городе.

– Стоит мне уехать – и я сразу хочу вернуться.

Инк понимающе улыбнулась. Она тоже была счастлива. Чави уже двадцать лет гонялся за тайной Азии, чтобы сфотографировать ее. Ради этого он бросил свою компанию, отношения и налаженную жизнь в Барселоне. Чави просто ощутил едва заметную и в то же время очень настойчивую потребность сменить размеренность и предопределенность на зыбкость неизведанного. Поиск этого неизведанного превратился для него в навязчивую необходимость. И вот теперь, когда мы снова встретились, вспоминая наши путешествия по континенту, мы вдруг поняли, что гонялись за одним и тем же. Мой друг полагал, что главной ошибкой было искать ответы в мире материальном, потому что тайна кроется в невидимом и неосязаемом. В Азии то, чего вы не видите, гораздо важнее того, что открыто вашим глазам; то, о чем не говорят, важнее того, что произносят вслух. Скрытые чувства важнее выставленных напоказ. Тайна навсегда останется тайной. Люди Востока оберегают ее без лишнего пафоса, но упорно и решительно. Вам почти никогда не удастся увидеть их страсть и энергичность, это можно только почувствовать. Прозрачный и чувственно-эксгибиционистский мир Запада контрастирует с закрытостью души Востока. «Между ними существует лишь невидимая эмоциональная связь», – сказал мне Чави. Для людей Запада восточный мир непроницаем. А те, кто пытается в него проникнуть, раз за разом упираются в непреодолимую стену. Иногда эта отстраненность видна сразу, как только вы сходите с трапа самолета, – как в Японии. В других случаях, как в Таиланде с его дружелюбными и улыбчивыми жителями, кажется, будто двери открыты, но в последний момент они все равно захлопываются у вас перед носом. А когда вы пытаетесь постучать в них, они растворяются в воздухе и исчезают под вашими пальцами.

На следующий день Чави и Инк отвели меня к тому месту, куда они уходят, чтобы побыть в одиночестве. В какой-то момент мы оказались у скалы, откуда открывался вид на бесконечный горизонт. Я почувствовал себя так же, как когда впервые ощутил запахи тропиков, увидел восхитительно-сочные краски Азии, вымок до нитки под муссоном. Где-то вдалеке я видел своих друзей: на краю пропасти они обнимались на фоне сливающихся голубого неба и синего моря. И, глядя на все это, понял: Чави удалось открыть ее.

Тайну Востока.

Мне же оставалось лишь продолжать свои поиски. Меня не отпускало странное чувство, будто я подошел уже совсем близко – и в то же время, что мне никогда не открыть этой тайны, ради которой я возвращался в Азию снова и снова. С другой стороны, обретя ответ, не лишу ли я сам себя стремления никогда не заканчивать свое путешествие?

Примечания

1

Перевод А. Ливерганта.

2

Перевод А. Ливерганта.

3

«Удел человеческий» (La Condition humaine, 1933) – один из самых известных романов Андре Мальро, удостоенный Гонкуровской премии. – Прим. ред.

4

Перевод М. Лорие.

5

Перевод И. Грингольца.

6

При рождении – Иосиф Феодор Конрад Корженевский. – Прим. ред.

7

Перевод А. Кравцовой.

8

Перевод Е. Ланна.

9

Перевод М. Саломон.

10

Перевод М. Саломон.

11

Перевод М. Саломон.

12

Перевод М. Саломон.

13

Перевод М. Клягиной-Кондратьевой.

14

Роман шотландского писателя Александера Эллардайса (The City of Sunshine, 1877), посвященный Индии. – Прим. ред.

15

Перевод И. Грингольца.

16

Перевод Е. Н. Нелидовой.

17

Перевод М. Фромана.

18

Перевод М. Клягиной-Кондратьевой.

19

Перевод М. Клягиной-Кондратьевой.

20

Перевод М. Клягиной-Кондратьевой.

21

Перевод М. Теракопян.

22

Перевод М. Теракопян.

23

Перевод В. Домитеевой.

24

Неформальное название The Sporting Times, британского спортивного еженедельника, издававшегося между 1865 и 1932 годами. – Прим. ред.

25

Перевод В. Домитеевой.

26

Перевод В. Домитеевой.

27

Перевод М. Теракопян.

28

Перевод М. Теракопян.

29

Перевод В. Домитеевой.

30

Перевод В. Домитеевой.

31

Перевод Н. Паниной.

32

Перевод Н. Паниной.

33

Перевод Н. Паниной.

34

Перевод Н. Паниной.

35

Перевод Н. Паниной.

36

Перевод А. Кабалкина.

37

Перевод А. Кабалкина.

38

Перевод А. Кабалкина.

39

Перевод А. Кабалкина.

Content

Давид Хименес
Дурман Востока: По следам Оруэлла, Конрада, Киплинга и других великих писателей, зачарованных Азией

1. Уильям Сомерсет Моэм. Индокитай

2. Джозеф Конрад. Борнео

3. Редьярд Киплинг. Индия

4. Джордж Оруэлл. Бирма

5. Александра Давид-Неэль. Тибет

6. Марта Геллхорн. Китай

7. Грэм Грин. Вьетнам

8. Ману Легинече. Филиппины

9. Николя Бувье. Япония

10. Тициано Терцани. Таиланд

Примечания