Демченко Александр Степанович

Последний полет

ПОСЛЕДНИЙ ПОЛЕТ

Повесть и рассказы

ГОЛУБАЯ СИМФОНИЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Машина падала. Сквозь плексигласовую перегородку между кабинами лейтенант Лазутин видел впереди белый колпак гермошлема. Далее за лобовым бронестеклом пестрела земля. Земля надвигалась неотвратимо быстро. В ушах нарастала боль. Слишком энергичная смена давления. Боль становилась нестерпимой. Неужели это конец? Газ двигателя убран до малого. Тормозные щитки выпущены. Сделано все возможное, чтобы замедлить падение самолета. Лазутин неистово дергал двумя руками ручку управления, пытаясь сдвинуть ее с места, расшатать. Она не поддавалась.

Впереди — белый колпак гермошлема. Он неподвижен, и только широкие, во всю кабину плечи, обтянутые кожей куртки, чуть вздрагивают. Ясно: мускулы капитана Рунова тоже напряжены до предела. Но две пары рук — мало! Нужны еще! Руки кузнецов, боксеров, — что может сейчас давить, гнуть, ломать! Нужно поистине чудо, ведь управление заклинило.

«Заклинило управление… Нет, вроде чуть-чуть подалось. Или так кажется?» Лазутин глянул на манометр гидросистемы. Давление есть. «Нет, не кажется. Заклинило».

Неподвижный гермошлем.

«Рунов, найди выход. Ты опытный летчик. Неужели ничего не придумаешь? Ну почему ты молчишь? Ты ведь командир! Принимай скорее решение! Земля бли…»

— Немедленно катапультируемся!

— Андре-ей! — закричал Лазутин и, сбросив с себя свернутый парашют, запрыгал в восторге. — Жив! Ура-а!

— Порядок. — Из-под огромного дерева навстречу лейтенанту неуклюже поднимался плотный меднолицый летчик. Вся левая половина лица его была в царапинах и кровоподтеках.

— Что у тебя? — испугался Лазутин.

— Веточки приласкали!

Они крепко обнялись и повалились на землю, как борцы. Они катались и хлопали друг друга по спине, словно выверяя на прочность. В своих зеленых скафандрах, кожаных куртках, в черных перчатках они походили на пришельцев из иных миров, встретившихся на планете Земля.

— Поздравляю, Виталий, со вторым рождением! — пробасил Рунов.

— И тебя! Вот разбросало нас!

— Еще бы, скорость!

Лазутин вскочил, отряхиваясь, и принялся снимать с головы гермошлем. Рунов тоже поднялся с земли и, взмахнув руками, как подбитая птица крыльями, сделал шаг.

— Что с тобой?

— Ногу растянул, — ответил капитан.

— Ну и ну! — покачал головой Лазутин, вглядываясь в лицо командира.

Оно было неузнаваемо: левый глаз тускло поблескивал, утонув в пухлом желто-синем натеке, верхняя губа взбухла, открывая среди зубов пустой проем, откуда сочилась кровь.

— На лице остаточная деформация, — сплевывая красную слюну, пошутил Рунов. — Придется золотые зубы вставлять. Век мечтал!

— Забавный у тебя вид! — невольно улыбнулся Лазутин.

— Зато наше положение не забавное, — нахмурился Рунов. — Кажется, у меня вывих.

Сквозь ядреную медь на лице капитана проступала мертвенная бледность. Лоб покрылся испариной. Он опустился на землю и расстегнул на ботинке замок-молнию.

— Помоги-ка ботинок стянуть. Вот с этого кедра сигать пришлось.

Лазутин поднял голову и прямо над собой в густой кроне дерева увидел белые пятна парашюта с оранжевой каемкой; ниже болтались ремни привязной системы.

— И НАЗ там остался, забыл его вгорячах вытащить. Теперь не достанешь. Хорошо еще глаз на суку не оставил. Вздумалось гермошлем снять, чтобы получше запомнить местность, а руками закрыться не успел. Вот старый фюзеляж, — укорял себя Рунов.

Он бережно снял плюшевый носок.

— Ох, ноет, мочи нет… Ну-ка дерни.

— Не приходилось, Андрей.

— Учись. — Берись смелей! Вот так. Теперь короткий рывок… Ув!..

— Ну как? — крупные голубые глаза лейтенанта смотрели с надеждой и состраданием.

— Бесполезно.

— Попытаюсь снова.

— Погоди, вначале отдышаться дай. И помягче берись. Сила есть — ума не надо! — натянуто улыбнулся Рунов. — Ладно, принимайся, эскулап.

На скулах капитана круто заходили желваки. Он мотал головой, стиснув зубы и морщась. Потом выдавил:

— Хватит.

Лазутин разогнулся, выпустив из рук ногу товарища. Рядом с Руновым он казался совсем юнцом, светловолосый, светлолицый, голубоглазый, стройный и гибкий. Его полные румяные щеки и мягкие влажные губы были холеные и совсем не шли к летной одежде и к той обстановке, которая окружала сейчас их. Но лейтенант старался держать себя непринужденно, бравируя своей смелостью.

— А я приземлился в кустарнике, слышу — бах! бах! — парашют и НАЗ на плечо и скорей на выстрелы!

— Выходит, не зря с пистолетами летаем? А кто ныл: «Зачем болванку в кармане таскаем?» То-то! Видел, куда самолет упал? Прямо у речки. Туда и мы направимся. Будут искать — возле обломков скорей найдут.

Рунов раскрыл железную коробку НАЗа — неприкосновенного на случай аварии запаса. Внутри лежало несколько плиток шоколада, галеты, спички, патроны к пистолету, рыболовные крючки, — словом, все необходимое на первый случай. Но самое главное — тут была портативная радиостанция. Капитан включил ее, развернул антенну. Характерное тоненькое попискивание подействовало ободряюще и по-домашнему.

— Порядок, Виталий, рация работает, как часы, — довольно улыбнулся здоровой половиной лица капитан Рунов. — Жаль, дальность действия маловата. Придется выжидать, когда поисковые самолеты войдут в зону связи. Да, объясни-ка, браток, почему с катапультированием медлил? Почему уши развесил?

Щеки лейтенанта налились краской:

— Неожиданно как-то. Бросать самолет — страшно.

— Нет, когда управление клинит, да еще на пикировании, — тут коробочку не разевай! Скорость и так почти к тысяче подходила. Не будь гермошлемов, от наших физиомордий одни клоунские маски остались бы. Воздушный поток обработал бы! Вот никак не могу понять, что с управлением случилось? Не мог же попасть туда посторонний предмет: разъемы тяг спрятаны в гермоотсеки.

— Разумеется. Скорее всего дело в бустере.

— Может, в бустере, может, где тягу заело, поди разберись теперь… ВВС — страна чудес.

Где-то стороной пронесся далекий гул самолета и умолк.

— В таких джунглях и сто вертолетов не сыщут, — махнул рукой Рунов. — Надо самим выбираться. Куда-нибудь на открытое место или к речке. Там скорее заметят. Давай-ка собираться!

— С такой ногой?

— А что делать? Время терять нельзя. Вырежь мне палку, — попросил капитан.

Когда палка была готова, он поднялся, опираясь на нее. Лазутин обнял Рунова с другой стороны, и они медленно двинулись вперед.

Шаг, другой, третий… Шаг, другой, третий… Завалы из нагромождений мертвых деревьев обходили, но, когда на пути вставали густые кустарники, начинались настоящие муки. Здесь и одному пробираться трудно, а вдвоем и подавно. Рунов старательно оберегал больную ногу, держа ее на весу, но каждый раз задевал ею о какой-нибудь кустик, и резкая боль электрическим током пронизывала тело. Не легче было Лазутину. Ныла шея под тяжелой рукой товарища. Мешал за спиной парашют. Лямки врезались в плечи, вдобавок парашют то и дело цеплялся за сучья и лианы, крепкие, как стропы. «Будет ли конец этим зарослям?» — теряя терпение, думал лейтенант.

Начинались вечерние сумерки. Корневища вывернутых деревьев и отдельные кусты принимали причудливые фантастические очертания. Наконец лес поредел, и путники очутились на небольшой полянке, окруженной молодым дубняком. Лазутин, не теряя времени, насобирал валежника и принялся раскуривать костер. Весело заплясал огонек, перекидываясь с ветки на ветку, и, разойдясь вовсю, стал с хрустом пожирать сухую, ломкую пищу.

Рунов задумчиво глядел на веселую пляску огня, повторявшуюся в его глазах золотистыми всплесками. Потом вздохнул и сказал:

— Видимо, придется ждать здесь. Ступня разболелась не на шутку.

— Здесь так здесь! — бойко отозвался Лазутин. — А сейчас пировать! — И протянул капитану плитку шоколада.

— Отставить пир! Сегодня разгрузочный день, — не глядя на шоколад, пробасил тот.

Рука Лазутина повисла в воздухе:

— Почему?

— Соображать надо, в каком мы положении!

— Мы потерпели аварию. Из подобных ситуаций складывается биография летчика! — воскликнул лейтенант.

— Биография, братец, может оборваться… Ты это знаешь.

— Не люблю пессимизма… Как хочешь, а я с удовольствием съем шоколадку.

— Положи! — повысил голос капитан. — Распоряжаться неприкосновенным запасом буду я.

— Моим пайком?.. — Лазутин прикусил язык, но было поздно.

— Тогда ешь. — Рунов, глянув на него, усмехнулся.

— Прости, Андрей, я…

— Ладно! — оборвал его Рунов.

Сунув в рот примятую папиросу, он поднес к лицу горящую головешку. Огонь выхватил из темноты крупный нос с нервно раздувавшимися ноздрями. Здоровенная, как боксерская перчатка, рука мелко-мелко вздрагивала. Он жадно затянулся и швырнул головешку в пылающие уголья, будто хотел сорвать на них досаду.

Наступило неловкое молчание.

— Андрей, — неуверенно позвал Лазутин.

— Спи. — Рунов повернулся спиной к костру и затих.

«Уснул, — подумал лейтенант. — Нехорошо получилось. И как оно выскочило…»

А Рунов не спал. Инцидент взволновал его. Но раз Лазутин попросил извинения, значит он осознал, что был неправ. Рунов мысленно уже простил лейтенанта, но молчал: пусть немного потерзается, самобичевание иногда полезно.

Непроходящая боль в ноге не давала ни минуты покоя. И эти мысли! Обрывистые, беспокойные. Как сейчас дома? Бедная Нина, каково ей сейчас! Товарищи, наверно, придумали, что сообщить. Мол, Андрей улетел на другой аэродром. Зачем зря волновать ее, ведь им самим пока ничего не известно о судьбе Рунова и Лазутина. Но разве в гарнизоне скроешь, когда самолет не возвращается? Черная весть распространяется с быстротой молнии и крушит наповал… Вовка — тот еще не понимает, что стряслось. Ему одно невдомек: почему долго не приходит папа домой? Рунов заскрежетал зубами: «Нина, я жив! Не напугай Вовку!»

Завтра с утра их начнут искать. Ему ясно представилось, что происходит сейчас в штабе. Звонки, беготня. Срочно организуют поисковые группы. Прослушивают магнитофонные ленты, где записана его последняя фраза: «Заклинило управление, катапультируемся». Но радиолокационной засечке определяют на карте приблизительное место падения самолета. Если, конечно, локатор успел засечь. Вряд ли: высота была маленькая… Словом, ТАМ все поднято на ноги.

— Послушай, Андрей, — окликнул Лазутин. Голос тихий, виноватый.

— Угу.

— А вдруг о нас уже домой сообщили? На родину?

— У них не тыквы на плечах.

Рунов внезапно почувствовал прилив нежной жалости к этому молодому парню, с которым судьба свела его всего год назад. Что знал Рунов о нем? Ровным счетом ничего. Лишь кое-какие вехи в его биографии. Отец — отставной полковник, Герой Советского Союза, мать — артистка. А сам Виталий закончил высшее авиаучилище. Клянчит, ненасытный, как все молодые летчики, «лишний полетик». И хорошо в волейбол играет. Да, говорят, еще музыкой занимается.

Когда Рунову дали в звено выпускников из училища, он попервоначалу даже растерялся. Три лейтенанта, три разных характера. И каждого надо учить искусству пилотажа, перехвата и боя, в каждом необходимо воспитывать смелого воздушного бойца. Семь лет он терпеливо ждал, когда станет не просто летчиком, но и командиром. Он мечтал получить звено и организовать такой коллектив, чтобы все — за одного, и чтобы в воздухе действовали спаянно, как сжатый кулак.

Дождался. Как собственная молодость, глянули на него новенькие лейтенантские погоны. Перед ним стояли стройные, подтянутые парни. В глазах — быстрота реакции, в узловатых кулаках — сила. «Спортивные ребята», — отметил он и отгадал: все трое оказались отличными баскетболистами, в училище выступали за сборную. «Это хорошо», — обрадовался Рунов. Он и сам не прочь был повозиться с мячом. Вскоре в полку стали подшучивать: не звено, а баскетбольная команда.

Лучше всех умел обрабатывать мячи Лазутин. Во время жарких баталий на площадке только и слышно: «Виталий! Виталька!» Все пасы перед щитом предназначались ему. С кошачьей ловкостью он выныривал из-за спины противника и, кажется, только на мгновенье прикасался к мячу. В следующую секунду мяч ложился точно в корзину.

Пухлощекое мальчишечье лицо, голубые, будто вымытое небо, глаза и еще какая-то неиссякаемая восторженность во взгляде, в резких движениях Лазутина покорили Рунова. Лишь где-то в глубине пряталась настороженность. «Посмотрим, каков ты будешь в настоящем деле!» Но первые же полеты разбили опасения и колебания капитана. У Лазутина получалось неплохо, очень неплохо для начала. Правда, у него не совсем клеилось с расчетом на посадку, но в зоне он был силен: ни одного лишнего движения, все получалось энергично, отточенно. Тридцать минут полета прошли в сплошной крутоверти. Был уже потерян счет «петлям», «бочкам», боевым разворотам, а Лазутин все крутил и крутил. Потом Рунов взял управление самолетом сам. Он включил форсаж и, разогнав скорость, поставил машину в зенит. Исчезла земля и горизонт, впереди только фиолетовое небо. «Бочка», вторая, третья — многократная восходящая. Гигантским сверлом ввинчивался самолет в необъятную синь. Завершив фигуру переворотом, он тут же, не ослабляя ни на мгновенье перегрузки, так, что в глазах мельтешила серая наволочь, а противоперегрузочный костюм удавом сдавил ноги и брюшной пресс, выполнил двойную полупетлю — высший класс пилотажа — и коротко бросил по СПУ — переговорному устройству:

— На посадку!

Эту фигуру он показал только Лазутину, у которого истребительская хватка была развита сильнее, чем у его однокашников. Но, если говорить по справедливости, все трое лейтенантов оказались в воздухе сильны. Подготовочка у них — ничего не скажешь! Такого уровня летного мастерства Рунов достиг лишь на третьем году после училища. Хорошие кадры стали ковать. А ведь Рунову и его сверстникам приходилось учиться «полукустарным» способом. Порою сами строили себе казармы и учебные корпуса. Иной раз полеты приостанавливались из-за… отсутствия топлива. Вот и выходили из училища со скудным налетом и слабой летной подготовкой.

В Лазутине одно не нравилось Рунову. В поведении лейтенанта иной раз проскальзывают нотки превосходства. Кажется, уверенность у него переросла в самоуверенность. В разговорах со старшими он настолько себя вольно чувствует, что его непринужденность порой доходит до фамильярности. Однажды капитан издали наблюдал за Лазутиным, когда тот разговаривал с комдивом. О чем у них шла речь, он не слышал, но говорил больше лейтенант, оживленно жестикулируя и весело мотая головой. Генерал слушал, склонив голову, и сдержанно улыбался. Рунов мысленно поставил себя на место Лазутина и подумал, что он, пожалуй, так разговаривать не смог бы, попросту не сумел бы найти общего языка с комдивом.

Новое время. Молодежь пошла грамотней. Она отлично разбирается в кибернетике, электронике, космонавтике, может решать такие математические проблемы, что у непосвященного человека голова закружится. Отрадно видеть прогресс человеческой эволюции. И все бы хорошо, но этот тон превосходства, откуда он? Веяние времени? И самоуверенность, и эгоизм, и иждивенчество. Откуда они повыползали? Неужто те, которые отдавали свои жизни в священной борьбе за счастье, завещали потомкам стать такими неблагодарными? Скорее всего это от достатка, молодежи все достается намного легче. Это как в гимнастике. Когда идешь по линии наименьшего сопротивления, слабеют мышцы, душа…

Те, кто на собственной шкуре испытали нужду и трудности, в жизни намного скромнее. Как не оценить всю прелесть и аромат черствого хлебушка, когда, выстояв с полуночи в очереди, ты торопливо несешь его домой, чтобы получить из огрубевших рук матери свою долю — драгоценнейший кусочек самой жизни? А сейчас привыкли к хлебу так, что порой не замечают его за столом. Привыкли к достатку, ко всему, что дают…

Тройка лейтенантов, по выражению авиаторов, попала в струю. Летать им давали много, за них ходили в наряды и караулы. Их боевой учебой интересовался командующий. Слово «летчик-инженер» стало модой. За один год они все сдали на второй класс. Глядишь, обгонит тебя какой-нибудь юнец на крутом вираже. Вот уже Лазутин готовится стать ведущим пары, а там и на звено замахнется. Чем черт не шутит, придется в будущем Рунову, может быть, выполнять ЦУ (ценные указания) своих бывших подчиненных. Что ж, если человек заслужил, — зеленая улица такому: пусть растет. А все-таки завидно.

У самого Рунова служба в строевом полку начиналась много труднее. И дело, конечно, не в бытовой неустроенности (пятерым лейтенантам в маленькой комнатушке вовсе не тесно), не в жестоких морозах и прожигающих насквозь северных ветрах, не в том, что от гарнизона до ближайшего заштатного городишка свыше полсотни километров. Дело в той обстановке, которая сложилась в эскадрилье. Режим, который установил для молодежи командир эскадрильи Митрохин, был страшнее всяких невзгод. Недаром среди летчиков ходила присказка: «Как жизнь?» — «Жизнь, как — в трамвае: один правит, все трясутся».

Есть люди, которые, испытав на себе удары судьбы, озлобляются. Опасные это люди. Испытания надломили их, выбили из них все хорошее, выбили веру в себя, в человека, оставив взамен желчь, злость, стремление отыграться на ком-нибудь. Пускай, мол, с мое хлебнет.

Когда-то в эскадрилье Митрохина произошла авария. В стремлении вывести свое подразделение в число передовых в дивизии он шел даже на такие нарушения, как посылка неподготовленных летчиков на сложные задания. Для одного из молодых пилотов полет в облаках оказался непосильным. Он потерял пространственную ориентировку и, вывалившись из облаков, с большим креном и крутым углом пикирования врезался в землю… Митрохина «омолодили» — понизили в должности. Когда он снова стал командовать эскадрильей, это был уже другой человек: крайне осторожный в решениях и перестраховщик, каких свет не видывал. Теперь он взял себе за правило, что, чем меньше летают, тем меньше предпосылок к летным происшествиям. И летчики, особенно молодые, летали самую малость, «для поддержки штанов», как говорили они сами. А Дальний Восток сразу выпустил свои коготки, показав, насколько суров его климат. Все лето с моря ползут, едва не касаясь сопок, низкие серые тучи. А зимой завьюжит, запуржит на несколько дней кряду. Выдалась погода — летчики рвутся в небо, а у Митрохина на этот счет заготовлена фраза: «Молоды, у вас все еще впереди, успеете налетаться». Проглотив успокоительную пилюлю, лейтенанты шутили с горькой иронией: «Мы летчики классные, не летаем, а больше в классах сидим».

Двое лейтенантов не выдержали «отеческой» опеки Митрохина, подали рапорт о переводе в другую эскадрилью. Им отказали, и вскоре один из них, потеряв летные навыки, приложил на посадке свой истребитель о бетонку так, что узлы крепления носового колеса треснули. С летчиком обошлись крайне жестко: его списали с летной работы, перечеркнув все, чего он добивался и к чему стремился в жизни. При мысли о том, что такой печальный финал может ожидать и его, Рунова, он содрогался: как жить, если не летать? И он негодовал, слыша скрипучий голос Митрохина: «Успеете налетаться».

Однажды Рунова отстранили от полетов. Случилось это так. Комэск давал летчикам задание на день. Рунов поднялся:

— Почему мне запланировали один полет? Ведь самолеты простаивают без дела.

Митрохин, худой, желчный, с нервным лицом, удивленно уставился на Рунова:

— Вам одного полета мало?

— Мало.

— А кто вас учил указывать командиру? Подумайте на досуге.

И отстранил от полетов.

С аэродрома с оглушающим шумом уходили истребители. Рунов сидел возле двухэтажного бревенчатого дома и провожал взглядом каждую машину. Это была настоящая пытка. Горячей волной плескалась в душе обида. Нет тяжелее наказания для летчика, чем отстранение от полетов. Хоть было бы за что?!

А самолеты гремели, проносились над гарнизоном. Рунов попытался читать. Гул турбин проникал сквозь стены. Тогда он взял ружье, купленное им с первой офицерской получки и висевшее как украшение над его холостяцкой койкой, и отправился в тайгу, чтобы забыться.

Поздняя осень уже сняла с деревьев их золотое убранство. Мертвые листья пружинили под ногами, наполняя шорохом все окружающее. Было жутковато и не по себе: вот-вот раздастся звериный рык и в зарослях мелькнет хищник. Но тайга оказалась пустой. Где же хваленые уссурийские тигры, белогрудые медведи-муравьятники, пятнистые олени? Лишь один раз в кустах с пугающим взрывом — фр-р-р! — захлопали крылья, и Рунов уловил полет между деревьями чего-то серого, стремительного. Позднее он узнал, что это рябчик, а сейчас для него что ни шаг, то открытие. Раньше о тайге знал только из книг. Она представлялась загадочной и полной чудес. Теперь он неторопливо шагал по ней и разглядывал ее вплотную. На лианах свисают гроздья темных ягод с матово-голубым налетом — да это же дикий виноград! На стройных деревцах пламенеют ягоды рябины. Рубином горят кисти целебного лимонника. Под кедрами валяются крупные рыжие-шишки, туго набитые сладкими орешками. Рунов с удовольствием лакомился ими. Его руки в липкой пахучей смоле. Ружье запрокинуто за спину.

Так вот ты какая, тайга! Светлая, гостеприимная! Дышится легко и свободно. Чувствуешь, как бродит в жилах чистая, обновленная кровь и наливаются силой крутые плечи. И отступают прочь неприятности по службе. Вот бы куда Митрохина! Пусть бы отдышался, встряхнулся от желчи и дрязг. А впрочем, вряд ли ему что поможет: такой уж человек. Сам себя готов от злости съесть. Некоторые его оправдывают: нервы, мол, у него. А какое дело подчиненным до его нервов? Раз ты командир, будь человеком. На окриках авторитета не построишь.

«Что это я все о Митрохине думаю? — одернул себя Рунов. — Разве мало хороших командиров и друзей, товарищей?»

Просветленный и посвежевший, возвращался он домой. С тех пор так и повелось. Когда его обходили в полетах, он отправлялся в лес. Тайга излечивала его от всех невзгод. Товарищи подтрунивали:

— Приведи тигра, на Митрохина натравим.

Тигра Рунов не приводил, а с тайгой завязывал дружбу накрепко. Иногда возвращался с добычей: двумя-тремя рябчиками или с огнисто-синим фазаном, снятым на опушке леса, но чаще приходил налегке и с пустым патронташем. Он мог целыми днями лазать по крутым сопкам, научился безошибочно ориентироваться в тайге, мог даже в дождь разжечь костер. Постепенно за ним закрепилась репутация «охотник», а флегматичность и замкнутость были оценены как равнодушие к полетам. Уже все бывшие однокашники командовали звеньями, кое-кто получил первый класс, а безответный молчун все ходил в старших летчиках и со вторым классом.

Отстал. Порой в душе закипала ярость, но он осаживал себя: «Остынь, придет время — заметят».

Ждали пополнение — выпускников из училища. Рунов сидел в классе боевой подготовки в укромном уголке и неторопливо, как, впрочем, все, что он делал, чертил схему стрельбы по наземной цели. Было накурено. Дым пластами нависал над столами. Впереди маячили две спины, о чем-то вполголоса переговаривались секретарь парткома и Митрохин, теперь уже заместитель командира полка. Вдруг Рунов насторожился, услышав свою фамилию.

— А чем он не командир звена? Летает хорошо, пора выдвигать, — говорил секретарь.

— Не подойдет, бесперспективный летчик, — отмахнулся Митрохин.

— Кто, я? — Рунов вскочил, резко отодвинув стол. Пузырек с тушью опрокинулся и залил почти готовую схему.

Митрохин обернулся, растерянно тараща глаза. Откуда взялся Рунов?

— А кто всегда ограничивал в полетах? Кто говорил: «Молоды, успеете налетаться?» Теперь оказался бесперспективным. Ну, спасибо!..

Он хлопнул дверью и выбежал из класса.

— Капитан, вернись! — неслось ему вдогонку.

«Главное — летать», — думал Рунов, успокаиваясь, по пути домой.

Через неделю, к его удивлению, он был назначен командиром звена. Среди поздравляющих был и Митрохин, но по холодному взгляду и голосу Рунов понял, что тот затаил злость, а повышение в должности — дело рук секретаря, не иначе.

…Боль в ноге прервала размышления Андрея. Ступня распухла. Так и ноет, так и дергает. Хотя бы чуточку полегчало. Он поворошил в костре затухающие уголья, сверху положил комель сухой березы. Огонь оживился, и темнота, подступившая было вплотную, испуганно шарахнулась в сторону, прячась за деревья и кустарники.

— Виталий, — позвал Рунов, — ну-ка дерни еще разок.

Опять начались муки с вправлением кости. Лазутин неумело держал в руках ступню, а Рунов, прислонившись спиной к дереву, тяжело дышал и обливался горячим потом.

— Тяни, просто тяни, и все! — уговаривал он сквозь стон. — Стоп, дай отдохнуть.

Наконец что-то хрустнуло, боль отпустила, и Андрей облегченно вздохнул.

ГЛАВА ВТОРАЯ

В вершинах деревьев гудел ветер. Золотые космы огня метались, дым крутило, наносило в глаза. Жалобно скрипела старая лиственница. Лицо Рунова, освещенное пламенем, пугало неподвижностью. Лазутин старался не смотреть на товарища.

Ночь была непроглядно темная. И шумящие кроны над головой, и монотонное поскрипывание старой лиственницы, и мечущиеся тени деревьев, — все это нагнетало ощущение таинства и пугающей отрешенности от привычного мира обыденной жизни.

А где-то есть город Новосибирск, и шумная площадь Станиславского, и уютная квартира на четвертом этаже, и зеркально-черный рояль в большой комнате, и удобный диван, на котором Лазутин любил при ровном матовом освещении торшера, стоящего у изголовья, как добрый услужливый друг, далеко за полночь зачитываться книгами о летчиках. Он так и засыпал над книгами, и тогда начиналось удивительное. Необыкновенные силы являлись во сне к нему. Он распахивал руки, словно намереваясь обнять весь мир, и, взмахнув ими, как крыльями, начинал подниматься. Махая все чаще и сильнее, он взмывал кверху, парил птицей, делал развороты и пикировал вниз так, что дух захватывало, и просыпался от страха и неуемного восторга. Мать объясняла его сны довольно прозаически:

— Растешь, сынок. Я тоже в детстве летала.

Отец Виталия был полковником, командовал авиационным полком и дома появлялся редко. Иногда, засидевшись допоздна, Виталий слышал осторожный, извиняющийся стук в дверь. Отец входил в дом и приносил с собой запахи керосина, самолета, папиросного дыма, пыли, — всего, чем живет и дышит аэродром.

— Читаешь? Дельно, — устало улыбался отец и сжимал плечо сына, как бы испытывая на прочность. Полнотелый, немного обрюзгший, с добродушными лучиками морщинок вокруг глаз, он тяжело садился на диван, и Виталий помогал ему снимать сапоги. Потом брал у него из рук туго набитый картами и бумагами планшет, относил на письменный стол и опускался рядом с отцом.

— Пап, расскажи, как полеты?

— Здорово! Вот только Елагин учудил, ты его не знаешь, он из молодых. Забрался на высоту и заблажил на весь эфир: «Потерял ориентировку». Я в аккурат полетами руководил. Спрашиваю: «Куда стрелка радиокомпаса показывает?» — «Она крутится». Отказ радиокомпаса — это уже похуже, ведь ночь, ничего не видно. «Стань, — говорю, — в круг, что-нибудь придумаем». Потом слышу над аэродромом «у-у-у». «Посмотри вниз!» — я ему передаю, и в ответ — восклицание: «Есть, вижу!» Оказывается, он закрыл своим фюзеляжем аэродром и запаниковал, а как следует осмотреться не догадался.

— Почему же стрелка крутилась?

— Потому что над аэродромом — зона неустойчивой работы радиокомпаса. Да, а как твои школьные дела? — спохватывался отец.

Рассказывать о школе Виталий не любил, потому что сейчас начнется… Почему тройка по истории? Почему убежал с воскресника? Этот менторский тон, он так похож на заунывные нравоучения физички или преподавателя истории, от которых скулы сводит набок, как от зубной боли. Взрослые умные люди, а не понимают, что шестнадцать лет — это возраст. С этим надо считаться. Не объяснять же, что Римма заболела, а прием посетителей в больнице до четырех, и больница на другом краю города…

Однажды Виталий пробрался тайком на аэродром (отцовский шофер провез) и был свидетелем другого разговора. Отец в летном комбинезоне и шлемофоне стоял непривычно чужой, недоступный, с мужественным недомашним лицом и объяснял летчику помоложе:

— Вначале бой будем вести на виражах, затем перейдем на вертикали. Это мои рекомендации. Впрочем, инициативы я не отнимаю, поступай, сообразуясь с обстановкой…

Вот это разговор, серьезный, деловой, на равных!

Увлекшись созерцанием необычной обстановки на аэродроме, Виталий наполовину высунулся из газика и не заметил, что отец насмешливо наблюдает за ним со стороны.

— Выходи, раз сумел пробраться, — разрешил он.

Виталий живо расспрашивал обо всем, что видел.

Ему даже в кабине истребителя удалось посидеть. Перед тем, как уехать с аэродрома, он с пылом воскликнул:

— Пап, я, наверно, все же поступлю в летное!

— Ну-ну! — посуровел лицом отец.

— Я давно задумывался об этом!

— Ты взгляни, — отец повел вокруг рукой. — Работа у летчиков самая будничная.

Под нещадным солнцем желтела выгоревшая трава. Раскаленная, нестерпимо блестящая металлическая обшивка дышала адским жаром, в пыльном воздухе перемешался запах керосина и гудрона. Люди в пропотевших насквозь комбинезонах заправляли самолеты, копошились вокруг них с ключами.

— Что тут хорошего… снова заговорил отец, но в это время пара истребителей пошла на взлет, заглушив его слова. Когда гром турбин поутих и лишь откуда-то из поднебесья доносились отдаляющиеся раскаты, Виталий показал рукой вверх:

— Вот это!

Отец… Он сразу сдал, как только демобилизовался. Военная форма как бы скрепляла его организм. Тело стало дряблым, под выцветшими глазами — мешки, прибаливает. Даже голос изменился — по-старчески дребезжит. Не узнать отца. Но когда Виталий приезжает в отпуск — наступает чудо. В глазах появляется блеск, голова держится прямее, раздаются плечи, — отзвук далекой командирской молодости пробуждает в сердце старого воина былую браваду. Они поменялись ролями: теперь уже младший рассказывает старшему о новинках в авиации, о полетах, обо всем, что преображает старого, рассказывает уверенно, с оттенком превосходства.

Диалектика жизни…

Так и не смогла его мать, Клавдия Семеновна, артистка театра, увлечь единственного сына на путь, которым всю жизнь следовала сама — служить искусству. Виталий неплохо играл на фортепьяно, и порой ей казалось, что она близка к победе, ведь длинные сильные пальцы сына так легко скользили по клавишам. Он увлеченно исполнял многие трудные вещи, такие, как танцы Брамса или Грига, он мог часами наигрывать на пианино различные этюды, развивая беглость пальцев и отрабатывая аккордную технику, а за ним с вожделением следила Клавдия Семеновна. В такие минуты ей казалось, что ее Виталька не мыслит себе существования вне мира музыкальных звуков. Каким горячечным блеском сверкали его светлые глаза, когда тревожные вскрики аккордов разрывали тишину и громовые раскаты пассажа Революционного этюда вырывались из-под его пальцев! Гнев сменялся восторгом, буря мыслей и чувств плескалась в его сияющем взгляде. Она понимала, что так реагировать на шквал звуков может только человек, который тонко чувствует музыку и вкладывает в нее свое мироощущение. Виталий любил импровизации, и даже однажды сознался, что мечтает создать симфонию, которая будет называться «Голубая симфония». Клавдия Семеновна несказанно обрадовалась: значит, победа! Сын пойдет ее путем: театры, концерты, цветы, поездки…

— Я разговаривала с Иосифом Борисовичем, он пообещал составить тебе протекцию в консерваторию, — сообщила она неделю спустя после выпускного вечера.

— Не надо мне протекций. Я поступлю в Высшее авиационное училище, — ответил Виталий.

— В летное? — Клавдия Семеновна безвольно опустилась в кресло.

Когда на ее вскрик вошел отец, он застал немую сцену: неподвижно сидевшую в кресле мать и перед нею сына, который с состраданием глядел на нее.

— Ты слышал, Сережа, он хочет стать летчиком! — встрепенулась Клавдия Семеновна, с надеждой глядя на мужа.

— Слышал. — Отец пытливым взглядом смотрел на сына.

Медленно падали секунды.

— Решение окончательное?

— Бесповоротное.

— Виталька, а музыка? — простонала Клавдия Семеновна.

— Буду летать и заниматься музыкой.

— Господи! Это же небо и земля! Подумай, у тебя такие способности!

— Лучше быть хорошим музыкантом, чем плохим летчиком. Слабак в воздухе — летающая жертва, — вставил отец, и Виталий понял, что тот дает благословение.

— Я и не собираюсь быть летающей жертвой! — голос его зазвенел торжественно и взволнованно.

Нет, то были не пустые слова, и Виталий на деле доказал, что отец может гордиться своим сыном.

Случилось это на первых порах службы в полку. Задание предстояло несложное: полет на «потолок».

«Потолок» — наибольшая высота, которую можно набрать на самолете. Но такое задание только на первый взгляд кажется не сложным. Иначе почему бы тогда «старики», опытные асы, забирались выше молодых? Ведь они не скрывают профессионального мастерства: по многу раз объясняют, как необходимо выдерживать режим набора высоты. Вот тут-то и собака зарыта: не хватает собранности и внимания, чтобы одновременно и машиной управлять и за показаниями многочисленных приборов следить. Виталий уже ходил на «потолок», но результаты были пока не очень хорошие.

«Сегодня, кровь из носа, побью свой позавчерашний рекорд», — думал Лазутин, втискивая свое тело в тесный высотный костюм, весь в шлангах и замках-молниях. Гибкие шланги натяжного устройства, точно змеи, окрутили скафандр — вдоль рук, бедер, ног, вокруг плеч, по бокам спины. Костюм всегда мучительно надевать, он стесняет движения, ходишь в нем поневоле вразвалку, как водолаз, а после полета из него высвобождаешься мокрый, будто побывал в парной.

Неудобен, но как необходим высотный костюм в случае разгерметизации кабины в полете, когда машина находится в полутора десятках километров от земли, где существует вечный вакуум — гибель всего живого. Кожа отделяется от тела, как бы вспухает, кровь мгновенно закипает — смерть. Но этого не случится: сработают автоматы, наполняя пустые шланги-змеи сжатым кислородом, и тело летчика со всех сторон плотно сдавит прочная ткань высотного костюма. Почти сразу вслед за этим в герметический шлем поступит избыточное давление кислорода, и летчик спасен.

Виталий оделся и направился к выходу из высотной комнаты.

— Не забудь, Виталька, после «потолка» полетим на групповую слетанность! — крикнул вдогонку Рунов.

— Мигом обернусь! — весело отозвался Лазутин.

С прекрасным настроением он вел машину. Все складывалось как нельзя лучше. Вот его уже и на ведущего готовят. Водить пару — это искусство, особенно на таких сверхзвуковых истребителях, которыми владеет сейчас он. Лазутин сегодня поменяется ролями с капитаном Руновым, то есть будет ведущим, а тот — ведомым. «Слышишь, отец, твой сын идет правильным курсом».

Форсаж быстро съедал горючее. Скорость звука давно позади. Стрелка высотомера уже перевалила за цифру, которую он видел два дня назад. Можно бы и на аэродром возвращаться. Но полет — это своеобразный спорт, где без азарта не обойтись.

Выше! Выше!

Он не замечал стерильно-чистого, темно-фиолетового неба над головой, ему некогда было любоваться притуманенной, несколько необычной, далекой-далекой сейчас землей и стальной полоской моря, матово поблескивающего на горизонте. Сквозь стекло гермошлема его напряженный взгляд сейчас весь сосредоточился только на приборах.

«Отец, я забрался на такую высоту, о какой ты даже не осмеливался мечтать!..»

Машина все еще лезла вверх и было желание — еще выше! — но топливомер невозмутимо констатировал: горючего осталось в обрез. Стрелка подходила к аварийному остатку. Можно бы прихватить еще сотню-другую высоты, но зачем напрасный риск? Виталий с сожалением отбросил гашетку форсажа, его потянуло вперед, привязные ремни врезались в плечи — и вдруг…

Случилось то, к чему летчик мысленно готовит себя всегда на земле и о чем он попросту забывает в полете.

Виталия сдавило со всех сторон с такой силой, что у него невольно вырвался из груди утробный стон, а в глазах замелькали огоньки и темные пятна. Еще не осознав, что произошло, он нажал на кнопку передатчика:

— «Ландыш», я…

Кислород ударил в рот и забил речь. Он хотел договорить, но в эфир неслись какие-то нечленораздельные звуки.

— Кто передал? Что?.. Повторите! — забеспокоилась земля.

— Я… три… ста…

На ум пришла мысль о катапульте. Быстрей из кабины! Дьявольски сжимает грудь… Вдобавок руки невозможно поднести к поручням. Где-то в глубине мозга прояснилось осознание происшедшего. «Это костюм…. Разгерметизация…» И пришло первое, еще инстинктивное, но единственно правильное и самое простое решение: «Скорей вниз! Ручку от себя!»

Виталий смутно увидел, что стрелка высотомера с бешеной поспешностью раскручивается в обратную сторону. Кажется, на четырнадцати тысячах метров дьявольские тиски перестали сдавливать тело, ослабли: стало легче, совсем легко и свободно. Еще Лазутин увидел красный свет. Свет запрета. Свет опасности. Рубином горела лампочка, такая маленькая, такая безобидная… Но лейтенанта будто обожгло. «К чему этот рубин? Где? Что еще?» Взгляд запрыгал по приборной доске: от стрелки к стрелке. Шевелятся, как жучки.

Но тишина? В полете не может быть тишины! Взгляд прыгал по приборной доске, как по ухабам, беспорядочно, растерянно. Заложило уши. Это, наверно, от снижения.

Лазутин стал выбирать ручку управления на себя и подал вперед сектор газа.

Один жучок замер. У летчика похолодело в груди. Стрелка оборотов оставалась неподвижной. Теперь стало ясно значение красной лампочки, ведь на ней было написано «нет давления». Нет давления топлива! Так вот почему старые авиационные волки говорят, что в воздухе в аварийной обстановке на летчика действует коэффициент обалдения. Вгорячах Лазутин не мог даже надпись прочесть.

Сразу стало почему-то удивительно спокойно. Может, оттого, что не стало загадок. Загадки исчезли. Оставалось одно: или прыгать, или попытаться запустить двигатель. Или — или…

А высота падала. Чтобы не потерялась скорость, приходилось жертвовать высотой. Высота — жизнь.

— Триста семнадцатый, что случилось?

Это ему.

— Стал двигатель.

В наушниках слышно тяжелое пыхтение. Руководитель полетов задыхается. Варианты, советы, решения сейчас лихорадят мозг командира полка.

Рука невольно выбирает на себя штурвал. Так не хочется снижаться!

Лазутин сделал необходимые манипуляции для воздушного запуска и нажал на голубую кнопку. Теперь он жил только стрелкой оборотов. Весь мир сузился, сосредоточился на этой малюсенькой беленькой стрелочке, слегка подрагивающей на одном месте. Ну сдвинься же с места, поползи вправо!

Нервы натянуты, как парашютные стропы. Малейшая перегрузка — и что-то не выдержит, лопнет, надорвется в организме.

Двигатель не ожил. Организм выдержал. Взгляд скользнул по приборам и…

— Идиот! Скорость потерял! — вырвалось у Виталия.

Малая скорость — меньше воздуха забирается в воздухозаборник. Это значит — плохие условия для запуска.

— Триста семнадцатый, как дела? — Голос руководителя полетов нарочито бодр: единственное, чем могут помочь с земли.

— Попытка не удалась.

— Со второй не спешите… Сделайте продувку.

Продувка — полминуты безделья. Можно вспомнить о недоигранной партии шахмат, о неначатой симфонии, обо всем начатом, но недоделанном…

Четко вырисовывается конфигурация местности. Слева змеится река с песчаной косой, за которой сразу начинается гарнизон: беленькие домишки, будто картонные, игрушечные. Справа — крутые лесистые сопки, грядой протянувшиеся параллельно реке. А прямо по курсу строго впереди светлеет серенькая полоска аэродрома. И странное дело, полоска не приближалась, а уходила под горизонт. Все наземные предметы обретали резкость, Лазутин уже различал не просто извивы реки, а ее воду, грязно-серый гофр поверхности, на гребнях которого, казалось, распластали свои белые крылья плавающие чайки.

«Штормит река», — подумал он и вдруг с роковой ясностью осознал безвыходность своего положения.

Развязка приближалась. Надо было выждать еще несколько секунд, чтобы воздушным потоком прогнало из двигателя остатки топлива, которое скопилось там после первого неудачного запуска. И его рука невольно тянулась к голубой кнопке воздушного запуска, но он неимоверным усилием воли заставлял себя сдерживаться. Так в бою солдаты в нетерпении упрашивают: «Пора открывать огонь!», но командир упрямо твердит: «Рано!»

— Триста семнадцатый, высота?

Он знает, если назвать высоту, то ему прикажут немедленно покинуть машину: высота ниже безопасной.

— Триста семнадцатый…

Он не дослушал до конца и с силой нажал на голубую кнопку.

— Триста семнадцатый, приказываю ка-та-пуль-ти-ро-ваться!

Он и сам понял это: самолет придется бросить. Сотни тысяч народных денег — в костер! Пока существует авиация — много прогорело таких костров… Командир полка принял гуманное решение, приказав катапультироваться, он обязан так сделать: человек дороже всего!

Но последнее слово за летчиком, за лейтенантом Лазутиным, и никто во всем свете не в силах его отменить.

Нет, не вынужденная посадка, об этом не может быть и речи. На аэродром не дотянуть, а кругом сопки, река…

Прыгать с парашютом для Лазутина не проблема. Тридцать восемь тренировочных прыжков — это опыт, быстрота реакции.

Он поставил на подножку сиденья ноги, прижал голову к бронезаголовнику и следил за тахометром. Прыгать решил, когда высота будет самая минимальная.

— Триста семнадцатый, триста семнадцатый… — запрашивала непрерывно земля. — Он катапультировался?

— Кресло не отделилось, на экране засветки нет, — ответили с локатора. — Самолет еще летит.

И в самый последний момент, когда Лазутин уже был готов сжать рычаги катапульты, стрелка оборотов пошла по шкале.

Милый рокот турбины, дающий солнце, родился в утробе машины и зашумел победно, величаво, как мощные аккорды в героической симфонии…

На земле Лазутин долго не мог отвязаться от ремней.

— Сиди, командир, я сам все сделаю, — тепло сказал пожилой техник, помогая ему высвободиться. — Э-э, а стекло-то у твоих часов вылетело.

— Да… пусть, — радостно ответил Лазутин.

Внизу возле стремянки его ожидал командир полка, а чуть поодаль — друзья, товарищи, сослуживцы. Лицо полковника было и встревоженным и радостным. Виталий поднял руку к виску, намереваясь доложить, но попал в крепкие объятия.

— Ну и задачу вы решили… Поздравляю, — коротко сказал командир полка.

Вторым его обнимал Рунов, потом он попал в настоящий водоворот рук: его тискали, хлопали, наперебой засыпали вопросами, что-то говорили, но он смутно соображал, он был возбужден и ошеломлен вниманием и восторгом, он впервые познал, сколько у него хороших товарищей.

— Дайте ему хоть отдышаться! — наконец вступился кто-то.

— Дадим! Летчик проявил хладнокровие и требует наград! — ввернул шутку другой.

Грянул веселый смех. Как приятно и радостно было Виталию шагать снова по земле в шумном окружении друзей!

…Лазутин вздрогнул: во сне застонал Рунов. Лейтенант стал устраиваться поудобнее, чтобы тоже уснуть. Да разве это возможно сейчас? Теперь в голову полезли мысли о сегодняшнем происшествии, все до мельчайших подробностей.

Скрипела лиственница. О чем-то шептались ветки кедра, словно колдуя над головой.

Ночь, продленная бессонницей, казалось, никогда не кончится…

Виталий не заметил, как растворилась ночь и исчезли деревья. Где это он? Какой странный город! А улицы, улицы! Дома сомкнулись с обеих сторон почти вплотную и шатаются. Дома похожи на деревья, точь-в-точь такие, как в тайге. Виталий хочет что-то крикнуть, но не может: ветер забивает раскрытый рот. Андрей Рунов рядом. Чудак: в модном штатском костюме, а на голове вместо кепки зачем-то гермошлем. В полет собрался? Но ведь они едут в театр! Легковая открытая машина выделывает по узенькой улице зигзаги, их покачивает, как в люльке. Хорошо… Спать, спать… Нет, нет, он, Виталий, всего чуть-чуть вздремнул, для бодрости. Он уже готов! Со скрипом раскрывается парадная дверь, и они с Андреем важно поднимаются в вестибюль. «Ты будешь выступать?» — голос Андрея, а самого нет. «А что? Разве полет и симфония — не одно и то же? Полет — это музыка, музыка — полет».

Там-ба-ра-рам-ба…

«Слышишь, мама, какие звуки? Я пишу!»

Оборвались… Из недр оркестра просачивается едва различимая ухом музыка. Она рождается тихо, но подступает все ближе, ближе и усиливается. Нежная мелодия скрипок. Она дрожит, сливаясь в унисон с настроениями и мыслями. Приглушенные удары барабанов как бы извещают о чем-то тревожном и умолкают. Звучит мелодия скрипок — душа музыки. Доносятся раскаты грома, но вступает светлая игра флейт. И вот уже образуется ритм, упругий нарастающий ритм. Все громче, громче!.. И вдруг — яростный взрыв! Низвергается бурный поток… Опять взрыв! И замирают где-то вдали глухие могучие раскаты…

Партер, амфитеатр, ложи, балконы забиты зрителями. Они стоят у входа, у стен, у самой сцены. А Виталий энергично дирижирует. «Голубая симфония». Шквал рукоплесканий, овация… Сияющие лица. Из первого ряда поднимается отец в парадной форме. Его ордена на груди горят так ярко, что обжигают даже на расстоянии. А рядом с отцом — Андрей. Он машет Виталию рукой. Виталий стоит и гордится собой. И зрители, покидая зал, переговариваются: «Какой талант!», «Музыкант-любитель, а какую вещь создал!», «Говорят, он летчик…»

Пустеет зал. Но почему не закрывают двери? С улицы несет холодом. Закройте двери! A-а, понятно, там ожидает Андрей. «Скорее, самолет готов!» — кричит он. Так вот зачем ему понадобился гермошлем! «А у меня нет». — «Надевай мой», — предлагает Андрей.

Город остается внизу, он уменьшается, уменьшается — и вот уже лишь темное пятнышко остается от него. Странный самолет, обыкновенный ковер, а так несется в пространстве! Виталий держится за край, чтобы не свалиться в бездну, он всем телом прижимается к ковру, чтобы встречным потоком не сдуло его. Луна, как прозрачный хрусталик льда, подтаявший снизу, совсем рядом, хватай рукой! Она не больше сковородки, но от нее исходит леденящий холод. Виталий хочет завернуться в ковер и… падает вниз.

Лазутин резко изогнулся и открыл глаза.

Андрей возился, раздувая костер.

— Замерз? Сейчас будет Ташкент.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Наступило серое утро. Ветер пригнал темные лохмы туч, они ползли низко над сопками, едва не касаясь деревьев. Временами сверху доносился гул моторов. Ищут! Вначале летчики, заслышав знакомые звуки, всякий раз хватались за портативную радиостанцию и за пистолеты, чтобы хоть как-нибудь сообщить о себе. Потом махнули рукой: бесполезно. Рокотало и стрекотало где-то южней. По-видимому, там локатор дал последнюю засечку падающего самолета. И эта облачность… как некстати она сейчас! Даже если бы на спасательном вертолете и поймали сигналы их рации, все равно они не смогли бы ничем помочь: пробивать вниз облако над горами — равносильно самоубийству.

Рунов, обычно выдержанный, флегматичный (Лазутин не помнил случая, чтобы капитан когда-нибудь повысил голос) Рунов ругался, выкрикивая проклятья «небесной канцелярии» за неурочный сюрприз. Подлил масла в огонь и Лазутин, сказав, что здесь минорное настроение ни к чему. К тому же эти комары… Звенящее полчище вилось над головой, бросалось с ходу в атаку и жалило как-то особенно зло и ожесточенно. Даже дым не спасал от комаров.

Беспокойно стрекотали сойки, сбившись в большую стаю.

Рунов, хмурый, с распухшим от укусов лицом, стал еще темней и заметил:

— Быть дождю.

— Только этого не хватало, — отозвался Лазутин.

Внезапно ветер утих, и в тайге все замолчало: и стон старой лиственницы, и шум листьев, и стрекот соек. Будто властный взмах дирижерской палочки остановил звучание гигантского лесного оркестра. Лишь заунывный комариный писк не подчинился всеобщему повелению. Приходилось горстями смахивать их с лица и шеи. К монотонному звону примешался другой звук, вначале робкий, осторожный. Потом по листьям и хвое деревьев зашуршали мелкие капли дождя.

— Обложной, — определил Рунов.

С неба тоскливо цедила то морось, то капли покрупнее.

— Придется пережидать капризы погоды, — сказал, поднимаясь, Рунов. — Будем делать крышу.

Он достал складной нож и принялся вырезать колья.

— А что мне-делать? — спросил лейтенант.

— Заготавливай лапник.

Место для шалаша облюбовали под густым плотным кедром. Рунов отмерил от дерева два шага и вбил в землю приготовленный кол. Затем надрезал на стволе кедра гнездо, приставил поперечину между колом и гнездом и закрепил ее с помощью обрывка парашютной стропы. Получился остов двухскатного шалаша.

— Ловко выходит, — не удержался от похвалы Лазутин.

— Нужда заставит, научишься и калачи печь. Ты поживей стройматериалы подтаскивай!

Из лапника соорудили плотную крышу. Внутри шалаш устлали вейником, которого было достаточно на поляне, а поверх расстелили купол парашюта. К этому времени дождь разошелся не на шутку, но в лесном жилище было сухо и уютно. Летчики лежали на мягкой постели и слушали торопливый шорох капель. Сказалась бессонная ночь, и Лазутин задремал под шелестящий, убаюкивающий шепот дождя.

Проснувшись, он увидел, что лежит в шалаше один. Вылез наружу. Дождь перестал, но небо оставалось низким, угрюмо-серым, насупленным. Рунова на полянке не было видно. В зарослях послышался шумок, и Лазутин поспешил туда.

Капитан рвал орехи лещины. Лазутин очистил и съел один орешек. Ничего, вкусный. Почувствовав неудержимый аппетит, он принялся собирать орехи.

«В тайге от голода не пропадешь. Лесной хлебец, пожалуйста, под рукой», — думал он.

Карманы были уже переполнены, но уходить не хотелось. Летчики передвигались от кустика к кустику и ели, ели.

— Виталий, подойди-ка, — приглушенно позвал Рунов. — Кажется, у нас объявился сосед. Видишь, дубок заломлен? Мишка желудями лакомился.

На деревце, как кости, свеже белели сломанные и ободранные ветки.

— А посмотри на землю! — Рунов опустился на колени; в его руке чернел пистолет.

На земле четко отпечатался след какого-то крупного зверя, широкий, почти квадратной формы. Впереди выделялись очертания длинных острых когтей.

Лазутин, озираясь по сторонам, поспешно вытащил свой пистолет.

— Медведь вообще-то мирная скотинка, но кто его знает, что у него на уме. Встречаться с ним… — Руной не договорил: совсем близко раздался рокот вертолета.

— К шалашу! Скорей разворачивать рацию! — вскрикнул он, рванувшись с места.

Лазутин обогнал прыгающего на одной ноге товарища. «Только бы успеть! Родные, не улетайте!»

Сзади раздались сухие пистолетные выстрелы — это Рунов вгорячах стрелял на бегу, позабыв, что в железной коробке вертолета, кроме грохота собственного мотора, ничего не услышишь.

— Эге-ге-эй! Мы здесь! — заорал во все горло Лазутин, подлетая к шалашу и… затормозил, не веря глазам.

Шалаш зашевелился и рухнул. Из кучи веток, рявкнув, выкатился большой зверь, черный, лохматый, как вывернутая шуба, и скрылся в зарослях.

Лейтенант стоял, как завороженный. Его бил озноб.

— Какого черта! Скорей рацию! — раздалось за спиной.

Припадая на палку, Рунов пронесся мимо и тоже застыл на месте, недоуменно глядя перед собой.

— Б-был медведь, — осипшим голосом проговорил Лазутин.

— Медведь? — Мгновенье Рунов колебался и вдруг озлился: — Летать не трусишь, а мишки испугался! За мной!

Он стал лихорадочно разбрасывать ветки. Лазутин поспешил на помощь.

В хаосе, наделанном зверем, трудно было разобраться. — Ищи скорее! Не успеем! — скрежетал зубами Рунов.

Ветки летели вверх и в стороны. А небо тарахтело, подстегивало, взвинчивало нервы.

— Ы-ых… черт возьми!

На ладонях Рунова лежала радиостанция, маленькая плоская коробочка, вся их надежда. Но она уже не разнесет в эфир сигналы, и спасательные вертолеты не полетят на нее, как на привод.

В руках капитана лежала измятая, искореженная железка. Следы когтей и зубов остались на ней. Он потряс ею возле уха — внутри болталось, свободно позвякивало. Размахнувшись, он с силой запустил никому не нужным теперь предметом в заросли, где скрылся медведь.

В небе наступила тишина.

— И родная мама не узнает, где медведь тебя сожрет, — мрачно усмехнулся Рунов.

Снова шел тощий дождь. Временами в грязно-сером покрывале туч появлялся белый просвет, и казалось вот-вот проглянет долгожданный голубой глазок неба. Но опять затягивало, и начиналась сказка про белого бычка.

— Давай снова шалаш ладить, — нарушил молчание Рунов.

— Осточертело, — отозвался Лазутин.

— Терпение — и щетина обратится в золото, — невесело пошутил капитан. — Это лишь начало.

— Но зачем терпеть, когда надо действовать? Надо идти!

— Куда?

— Вперед! Не умирать же нам здесь?!

— Хватил, — протянул Рунов. — Сейчас лучшее, что можно придумать, — это сидеть на месте и экономить силы.

— На языке астрономии это называется перевод времени в дугу.

— Что ж делать?

— Действовать! Бороться, предпринимать, а не ждать покорно развязки!

— Не гуди. — Глухой голос Рунова подействовал на лейтенанта охлаждающе.

Лазутин сел и с сарказмом спросил:

— Дальше?

— В такой дождь благоразумнее не рыпаться. Только вымокнешь до нитки и силы порастратишь зазря.

— А если дождь неделю будет полоскать? Загибаться тогда? Приличное занятие!

— Вдобавок мне трудно ступать на ногу, — будто не слыша восклицания Лазутина, продолжал Рунов. — Впрочем, я тебя не держу, можешь идти один.

— Я не подлец, — насупился лейтенант.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Всю ночь Лазутину снились булки. Круглый подовый хлеб, хлеб кирпичиками, батоны, булочки поменьше, булочки побольше, огромные караваи, ароматные калачи. Он ел, ел, чувствуя волчий голод, и никак не мог насытиться. Мать гладила его по голове, приговаривала: «Кушай!» И ставила на стол румяные пышки, мягкие оладьи. Он запихивал их в рот, они таяли. Мать подносила блины: «Кушай!..»

— Слушай! Да очнись же ты!

Лазутин открыл глаза. Пропали горы булок, батонов, караваев. Он еще доедал, шевеля губами, а перед ним сидел… Рунов.

— Вставай, не на курорте!

— А? Зачем?

Лазутин проснулся окончательно.

Ему хотелось опять уйти в приятный сон. Но чудесная сказка растаяла. Была черная щетина, ссадины и кровоподтеки на лице капитана. Был шалаш и мягкий шелк парашюта. Был голод, моросил извечный дождь. Есть ли на свете хоть мало-мальски сухой уголок?

— Уже три дня дождь. Ждать больше нельзя, — глухо сказал Рунов.

За завтраком съели по горсти орехов, которые принес Лазутин, и по плитке шоколада. Осталось две. Двести граммов. По сто на человека. По сто граммов на каждый желудок.

Рунов вывернул все карманы в надежде добыть махорки, но все было напрасно.

— Придется бросить курить, — наигранно улыбнулся он.

Лазутин взвалил на плечи скомканный и связанный парашют, помог встать Рунову. Они медленно двинулись в неприветливую перемокшую чащу леса. Тайга проглотила и закружила путников по своим труднопроходимым лабиринтам. Впереди, согнувшись под тяжестью парашюта, пробирался Лазутин. За ним, опираясь на палку, тащился Рунов. Только сейчас лейтенант понял, как прав был его командир: в дождь по тайге лучше не ходить!

Все было набухшее, осклизлое, набрякшее от воды. В несколько минут они вымокли с ног до головы. Одежда облепила тело и стесняла движения. Лямки парашюта врезались в плечи. Ноша за спиной отяжелела настолько, что Лазутин временами колебался, не бросить ли этот бесполезный груз? Нет, парашют может еще пригодиться: ночью укроет от холода, днем может послужить сигналом для поисковых самолетов. Противно хлюпало в ботинках. Под ногами чавкала и пружинила моховая подушка.

К половине дня путь им преградил глубокий распадок, за которым начиналась высокая сопка, поросшая кустарником и карликовыми деревцами.

— Взберемся на нее, — предложил Лазутин. — Оттуда все увидим.

— Отклоняется.

— Почему?

— Пока на нее взлезешь, коньки отбросишь. Пойдем низом: все распадки ведут к речке. А там наше спасение.

Скользя и цепляясь за кустарники, они начали спуск. Вскоре они попали в настоящие дебри, в царство зеленого полумрака. Могучие кедры с уходящими в поднебесье темно-зелеными кронами перемежались с гигантскими, в полтора — два человеческих обхвата липами. Черная береза с неряшливой корой, напоминающей старую растрепанную книгу, чередовалась с гладкоствольным маньчжурским орехом. Бурые, коричневые, желтые, светло-зеленые и серые стволы бархата, лиственниц, дуба, осин, елей толпились вокруг, закрывая небо сплошным шатром. Яркими кострами полыхали кудрявые ясени и клены.

Это был настоящий девственный лес, где, вероятно, еще не ступала нога человека. Впрочем, любознательность человека не знает пределов. Сколько геологов, топографов, охотников бродит сейчас и в разное время года по тайге, забираясь в самые глубинки, чтобы найти то, что запрятала природа подальше от глаз человеческих!

Теперь пошел разноэтажный лес. Лещина, дубняк и осинник, окрученные лианами винограда, кишмиша, лимонника, вставали непроходимой стеной. Под багряными листьями винограда прятались гроздья. Путники с жадностью набросились на кисловатые ягоды, утолявшие жажду, но только раздразнившие голод. Лазутин обратил внимание на кисти ярко-красных ягод.

— Что это?

— Лимонник! — обрадовался Рунов и отправил в рот горсть ягод.

Лазутин попробовал, но тут же выплюнул: виноград вкуснее.

— А ты все-таки съешь, не повредит, — посоветовал Рунов. — Эта ягодка здорово тонус повышает.

После короткой передышки летчики продолжали путь.

Казалось, тайга не хотела пропустить их. Они перелезали через валежины, пробирались кустами, в которых предательски подстерегали ядовитые колючки аралии, делали обходы, а то и ломились напрямую, наваливаясь всей тяжестью тела на лианы и разрывая их. Даже паутины, крепкие, как нитки, посреди которых дремали огромные, величиной с коровий глаз пауки, и те доставляли немало хлопот. Рунов небрежно смахивал их рукой, а Лазутин гадливо передергивался и всякий раз осторожно обходил паучьи сети.

На дне распадка пошла высокая трава по пояс и даже в рост человека. Заплутавшись среди камней, беззлобно ворчал ключ. Воздух был напитан запахами хвои, грибов, гнилья. Было душно. Едкий пот щипал глаза, шею. Тучи на небе расползались, как покрывало, изъеденное кислотой. Тысячью глаз сверкнуло солнце, прорвавшись сквозь перемокшие кроны деревьев. И преобразился мир. Вспыхнули и заискрились на солнце янтарем и бриллиантами дождевые капли, нанизанные и застрявшие на травах и листьях деревьев.

— Тс-с… — предостерегающе поднял руку Рунов. — Рябчик.

В глубине леса раздавался тонкий, едва уловимый посвист. Лазутин следил за товарищем, недоумевая, что он хочет предпринять. А тот торопливо выворачивал карманы кожанки, что-то искал. Ага, нашел! Рунов сунул в рот свистульку.

— Тиу-ти, — раздалось свистение, почти такое, какое доносилось из чащобы.

Рунов замолчал, прислушался. Последовал ответ, только более витиеватый.

— Петушок.

Рунов взвел курок пистолета и присел за поваленную трухлявую ель. Лазутин тоже спрятался. Все ближе доносилось страстное посвистывание. Вот из-за кустика показался и сам певец — серенькая птица с темным подбородочком и небольшим хохолком на голове. Петушок постоял, повернул головку чуть в сторону и вверх: где же подружка? Почему замолчала? Важно переваливаясь с ноги на ногу, он направился к лежащему дереву, прислушался. Теперь отчетливо различалось каждое перышко рябчика, его пепельно-белый глазок, будто обведенный тушью, небольшой тупой клювик. Внимание рябчика привлек кустик. Он вытянул вверх шейку, стал что-то склевывать с коры. Рунов целился в серую грудку птицы. Грянул выстрел. Петушок подпрыгнул и забился, затрепыхался. — Охотники, как по команде, выскочили из-за укрытия к добыче. Но птица уже затихла. Только несколько легких пушинок плавало в воздухе.

Приближался вечер, надо было обсушиться, подумать о ночлеге. К тому же рябчик…

Рунов с трудом разжег костер. Тем временем Лазутин выпотрошил птицу. Тушку насадили на прут и стали жарить. В воздухе разлились дразнящие аппетитные запахи. На горящие уголья, шипя и трескаясь, стекали капельки жира.

— Может, пора? — взмолился, не выдержав пытки, Лазутин.

— Пожалуй, да, — с готовностью отозвался Рунов: у него самого дрожали руки и подвело живот.

Мясо оказалось сыроватым, а потому жестким, но летчики с величайшим блаженством уплетали его. Вскоре от птицы не осталось ничего, кроме нескольких обглоданных косточек.

— Разделались с рябчиком, как волки, — сказал Рунов, пряча про запас косточки в карман.

— Сейчас бы корочку хлеба, — мечтательно произнес Лазутин.

— А пирожного не хочешь? Пожуй орешков да ложись спать.

Разморенные сытным ужином и теплом костра, усталые, летчики уснули крепко, словно провалились в небытие.

Рунова разбудил холод. Ни высотный костюм, ни кожаная куртка, ни ворох парашютного шелка не спасали от утренней свежести. Лазутин еще дремал, дрожа от холода, как кутенок, и ворочаясь с боку на бок.

Подножие сопок было окутано туманом. Солнце еще не взошло, а тайга уже жила дневной жизнью. Где-то неподалеку деловито, по-хозяйски, выстукивал лесной телеграфист — дятел. По шершавой темной коре березы сновала юркая короткохвостая птичка — поползень. Птицы пели, верещали на разные лады.

Над головой пролетела ворона, оглашая все вокруг истошным криком: «Ка! Ка! Ка-а!»

Крик разбудил Лазутина, и теперь он лежал, уныло косясь по сторонам. Из глубины леса донеслось хриплое тявканье. Он встрепенулся:

— Собака?

Прислушался и Рунов. Собака в лесу — вестник человека. Сердце заколотилось. А если и впрямь?.. Лай повторился, но не было в нем собачьей звонкости, веселости и резвости, — это был хриплый, дикий лай, напоминающий кашлянье.

— Лисица, — разочарованно сказал Рунов и поднялся. Он снял с себя куртку, стянул высотный костюм и шелковое белье, несмотря на утреннюю свежесть и летучую нечисть, облепившую вмиг его обнаженное тело, и занялся гимнастикой. Под бронзовой кожей заходили, задвигались тугие комки мышц. Широкие плечи, крутая грудь и узкая талия удивительно гармонировали с энергичным лицом, которое уже начинало заживать. Подбитый глаз глядел веселее, синие круги под ним высветлялись, сливаясь со смуглым тоном лица. Ранка от уха к подбородку затягивалась, покрываясь коричневой корочкой. Шрам, конечно, останется, но он не будет портить лица, наоборот, придаст ему мужественное, волевое выражение. Вот только широкая щербина в верхнем ряду зубов никак не шла командиру. «Ничего, золотые вставит, а лучше — платиновые. Эти сейчас в моде», — наблюдая за капитаном и невольно любуясь им, думал Лазутин. Приседая, Рунов морщился: вероятно, давал о себе знать вывих. Он наклонился, поставил ладони на землю и медленно выжал стойку.

— Виталий, а ты? А ну вытряхивайся на зарядку! — крикнул он, видя, что лейтенант косит на него глаза, закутавшись в парашют.

Лазутин вылез наружу, помахал руками и неохотно поплелся к ручью. Но не успели они плеснуть на лицо по горсти бодрящей воды, как услышали стрекот.

— Вертолет!

Они, запыхавшись, подбежали к парашюту, растянули его на земле и стали махать руками.

Из-за сопки показался пузатый зеленый фюзеляж и огромные лопасти, которые крутились, как сабли. Вертолет пронесся так низко, что была видна огромная красная звезда на борту и даже головы летчиков. Мощное тарахтенье забило крики людей, взбудоражило тайгу и утихло за деревьями. Потом далекий рокот еще долго раздавался где-то южнее.

Летчики сидели молчаливые, подавленные.

— Не заметили, — с горечью выдохнул Лазутин.

Рунов не ответил.

Солнце поднялось, съело остатки тумана, капли с листьев трав и деревьев.

— Придется поворачивать на юг, — нарушил молчание Рунов.

— Но ты говорил, что надо к речке идти.

— Говорил… Обстановка меняется. Почему вертолет кружится на одном месте и все южнее? Наверно там обломки самолета. Если так, то скорее туда!

Рунов повертел в руках маленький компас и решительно добавил:

— Курс на юг!

— А не ошибемся, Андрей?

— Думаю, нет.

— Давай по шоколадке съедим. Жрать хочется, мочи нет.

— Потерпим.

Они погрызли орешков, проглотили несколько горстей винограда и лимонника и полезли на сопку.

Полдень застал путников лежащими на ее вершине в полном изнеможении. Вокруг толпились сопки — повыше, пониже, — как гигантские застывшие волны. Тайга щетинилась, порыжевшая, полыхающая багровыми и желтыми красками.

— Андрей, как ты думаешь, найдут нас?

Рунов поднял на Лазутина тяжелый взгляд воспаленных глаз. Тот сидел бледный, осунувшийся, ждущий. Что ответить ему?

— Искать будут. Пойдем.

— Еще минут пять передохнем.

— Ладно.

Рунов откинулся на спину и закрыл глаза. Как-то там сейчас Вовка, его трехлетний сынишка? Когда Андрей возвращался с полетов и звонил в квартиру, то слышал прежде всего пронзительный визг:

— Папа! Папа пришел!

Жена открывала дверь, и полнощекий бутуз со светлыми кудряшками на голове вопрошал:

— Пап, ты откуда?

— С неба, сынок, с неба! — Отец подхватывал сына на руки и подбрасывал чуть ли не под потолок.

Вовка рос подвижным и любопытным. Игрушки ему быстро приедались, он любил вещи посложнее, замысловатее. Будильник например, телефон или электробритву, — все, что запрещали взрослые. И если он не носился по квартире, — значит, раздобыл занятие по своему вкусу.

Однажды Андрей зачитался под шаловливый лепет малыша. Отнял глаза от книги — подозрительная тишина. Пошел в спальню. Вовка был серьезен и сосредоточен. Он расковырял своими пухленькими пальчиками шов подушки, осторожно доставал оттуда по одной пушинке и складывал в пустую коробку из-под «Казбека».

По комнате носились целые эскадрильи пуха.

Заметив отца, Вовка заулыбался и пошел к нему на встречу, вытягивая вперед ладошки…

Рунов отчетливо представил себе лучистые карие глазенки сына, белокурую головку и его смех… Порывисто встал: «Врешь, тайга! Не спрячешь меня, коварная! Нет, мы еще поносимся с сыном по комнатам!»

— Пойдем, Виталий!

За следующей сопкой они неожиданно наткнулись на речку.

Это была та самая речка, о которой втайне думал Рунов. Извилинка! Стиснутая скалистыми кручами, с нагромождениями деревьев, бревен по берегам, беснующаяся, порожистая горная речка Извилинка. И название-то какое! Она извивалась, зажатая с обеих сторон сопками. Когда-то в ее верховьях располагался один из участков леспромхоза, бревна сплавляли вниз, но многие так и застряли на отмелях. Потом люди ушли на другой участок, а заломы так и остались, с выгоревшими на солнце бревнами.

— Будем делать плот, — сказал Рунов. — Пустимся вплавь.

— Это лучше, а то я больше не могу, — сознался Лазутин.

К вечеру плот был готов. Два бревна, тщательно связанные парашютными стропами, плавали на воде.

Усталые Рунов и Лазутин сидели возле, на берегу. Капитан достал шоколад. Сытный, пряный, вобравший в себя все существующие на свете прелести, запах шоколада густо растекался вокруг. Он с трудом отнял взгляд от нарядной этикетки и вопросительно глянул на лейтенанта. Глаза того блестели лихорадочно, будто больные. Ноздри округлились, остро выпирали скулы на сером лице. Дернулся вверх кадык. Выразительный ответ. Рунов и сам был сто раз «за», но что-то властное, безжалостное и неумолимое как бы сжало его руки стальной хваткой: «Завтра!»

Обещающий наивысшее счастье и блаженство шоколад снова очутился в коробке неприкосновенного запаса.

— Обойдемся без десерта, — сквозь спазмы, сдавившие горло, прохрипел он.

Лейтенант сдавил кулаками веки глаз, лег на спину: «Какой, к черту, десерт! Жизнь… жизнь отняли!»

Не ускользнуло от Рунова немое отчаянье товарища.

— Что ж… Ладно.

Он разломил плитку шоколада надвое, подумал и обе половинки протянул Лазутину. Другую плитку долго держал в трясущихся руках, потом положил в карман. К горлу подкатывала тошнота. Он старался не смотреть, с какой жадностью Лазутин запихивал в рот куски шоколада. Потом достал из опустевшей коробки жилку с крючком. Из срезанной ветки тальника смастерил удочку, поймал и насадил на крючок кузнечика. Неужели в речке не водится ленок или хариус? Пройдя вдоль берега, он нашел удобное место — водоворот. Это излюбленное место горных рыбок, где они в кружащейся воде подкарауливают всякую живность. Рунов спрятался за тальником и оттуда закинул удочку. Лазутин тупо следил за действиями товарища. Поплавок — кусочек сухого деревца — завертелся, заплясал и… исчез. В ту же секунду в воздухе заискрилась, играя всеми цветами радуги, упругая, трепещущая рыбка и, описав дугу, шлепнулась на гальку. Хариус!

— Виталь, живем! Есть почин!

Лазутин схватил в руки серебристого красавца с золотистой полоской на боку и не сводил с него возбужденных глаз.

Еще дважды над водой взметнулась радуга, и клев исчез. Как обрезало! Лазутин огорчился, но Рунов успокоил его:

— Хариус — не карась, он держится маленькими стайками. Поищу в другом месте.

Ужин оказался королевским. Семь хариусов, поджаренных на вертеле, а на закуску орехи! Запили кипятком с лимонником, вскипяченным в каске гермошлема.

— Теперь речка будет подкармливать, — удовлетворенно сказал Рунов.

— Андрей, — окликнул Лазутин, погруженный в свои мысли, — у тебя когда-нибудь было так, чтобы летать не хотелось?

— Чтобы летать не хотелось? — Рунов внимательно посмотрел на товарища.

В ожидании ответа губы лейтенанта нервно вздрагивали.

— Чтобы летать… Да ты к чему клонишь?

— Так… хочу знать. Только откровенно!

— Ну что ж, было.

— Как? Расскажи?

— Хорошо, слушай. Это произошло в училище. Был в нашей группе курсант Юра Фролов, мой сосед по койке. Отличный парень! Все носился с идеей создать в эскадрилье секцию самбистов. Сам он имел второй разряд по самбо. Часто мы с ним возились на ковре. Не раз я летал через его голову, пока не научился контрприемам. И вот не стало Юрки… До сих пор помню все до мельчайших подробностей. Звуки траурной музыки, гроб обитый красным материалом. Крышка, приколоченная гвоздями. И плач матери на крышке: «Откройте, дайте хоть в последний разок взглянуть на сына!» А чего там смотреть, что от него осталось? Мы ее и так и этак уговариваем, потом пошли на хитрость: «Поверье у нас такое, если открыть крышку, то кто-нибудь еще…» Только тогда перестала просить. Страшная была ночь после похорон. Никто в казарме не спал. Кошмары, кошмары… Только глаза закрою — гроб, музыка, плач. Ясно, отчетливо слышу, как наяву. Открою глаза — не легче: вижу рядом Юркину постель, неразобранную, заправленную им самим. Аккуратно разглажена, строгие края в белой простыне, будто побеленное надгробье…

Утром на построении командир объявил: «Кто летать не хочет, расхотел, выйти из строя!» Так прямо и сказал! Я чуть не вышел. В те минуты мне полеты были противны. Самолет казался летающим гробом. Но почему-то остался, что-то удержало в строю. Да зачем что-то! Просто не хотел себя показать трусом. Неделю не было полетов. Неделю я думал. Потом стал летать, как и все. Помнишь, Виталий, в горьковской песне «Девушка и смерть»? За мгновенья любви она соглашалась отдать всю жизнь. Так и полеты… Это наслажденье, это острое удовольствие, но, к сожалению, за это иногда человек расплачивается жизнью. А я считаю, страх — ненадежный союзник. Быть осторожным — другое дело. Всему надо давать трезвую оценку. Почему Юра потерпел катастрофу? Допустил ошибку на перевороте. Значит, в нем самом кроется причина его гибели. Или, скажем, у тебя была остановка двигателя в полете. Твоя судьба в твоих руках. Сумел грамотно распорядиться — живи! Человек — командир своей жизни. Безвыходные положения крайне редки…

— Я больше никогда не смогу летать! — с жаром перебил Лазутин. — К черту небо! К черту авиацию! Мне и на земле места хватит!

— С решениями не спеши, еще будешь «лишний полетик» просить. Человек ко всему привыкает, даже к смерти. — Рунов замолчал, будто что-то припоминая. — Слушай, сегодня двадцать пятое?

— Кажется, да.

— А я сегодня именинник! Тридцать пять стукнуло. Не ожидал. На боевом дежурстве свой день рождения встречал, в наряде — тоже, в командировке — тоже. А в такой ситуации еще не приходилось. Споем песню, Виталий?

Не ожидая согласия, он тихо запел:

В краю, где пурга свистит,

Где ветер и снег,

Быть может, на полпути

Отстал человек.

Начнет отставать, начнет ругать пургу,

Но вдруг разведет костер на снегу.

У Рунова был глуховатый, но приятный, уютный голос, когда он пел. Лазутин, привыкший к его басу, никак не ожидал, что он может петь так тепло и задушевно. Лейтенант лег на спину и стал подпевать:

Но если заметишь ты,

Что мне тяжело,

Что я отступить могу, упасть могу,

Ты мне разведи костер на снегу…

Над головой фосфоресцировали иные миры, среди которых затерялась крохотная и самая теплая, самая хорошая планета Земля. А на Земле, как она среди звезд, затерялись две маленькие человеческие судьбы, на долю которых выпало столько испытаний. И кто знает, как сложилось бы все у Лазутина, не будь рядом с ним Андрея Рунова, немного самолюбивого, чуточку замкнутого, но такого надежного, отзывчивого друга!

ГЛАВА ПЯТАЯ

Утром Рунов разломил свою долю шоколада на две равные части, и с завтраком было покончено в несколько секунд. Летчики посидели немного у остывающего костра, собираясь с духом. Все-таки рисковое дело пускаться в путь по горной реке на плоту из двух тяжелых неуклюжих бревен.

— Пора!

Сборы недолгие. В молодом осинничке вырезали два шеста, парашют привязали к плоту, чтобы не потерять. Устроились и оттолкнулись шестами от берега. Течение подхватило и понесло их. Под тяжестью людей плот осел так, что вода свободно перекатывалась через верх.

— Теперь только держись! — крикнул Рунов.

Он Правил плотом, зорко всматриваясь вперед. Он стоял, расставив ноги, и всем корпусом помогал плоту обходить подводные камни. Ветер раздувал распахнутые полы кожанки, и Лазутин, сидевший позади на корточках, подумал, что Рунов похож на бесстрашного сплавщика леса, который, как демон с развевающимися крыльями, несется по разгневанной кипящей пучине.

Лазутин пробовал тоже стоять, но не так-то просто удержать равновесие, особенно на крутых поворотах.

Кружилась голова, быстро уставали ноги. Сидеть на мокрых бревнах гораздо спокойнее, но тоже удовольствия мало: брюки намокли, пришлось спички переложить в нагрудный карман куртки, где лежит пистолет.

Берега сумасшедше проносились мимо, и Рунов едва успевал работать шестом: кривуны были неожиданны и часты.

— Давай сменю, — предложил Лазутин, видя, что товарищ устал.

— Не сумеешь!

В другое время такое недоверие обидело бы Лазутина, но сейчас он понимал, что ему действительно не справиться с бешеным течением реки. А ну-ка поворочай шестом! Все-таки Рунов какой-то двужильный! Нет, кажется, и он выдохся. Снимает кожанку, устало вытирает рукавом пот со лба. Обернулся.

— Лови куртку!

Лицо забородатевшее, а в глазах — удальство. Не смяли его трудности последних дней.

— Путешествие на «Кон-тики» продолжается! — весело подмигнул он, берясь за шест снова.

Речка шумела и торопилась. Особенно яростно забесновалась она, когда вошли в узкий каменный коридор, прорытый ею в вековой борьбе. Скалы расступились, раздались перед могучей, неиссякаемой стихией воды. Здесь стоял гул, натягивая до пределов нервы людей.

Поворот.

Еще поворот.

Еще.

Есть ли выход из этого лабиринта? Что если они не успеют вовремя оттолкнуться от вертикальных громад, нависших над водой? Тогда они с налета врежутся в скалы и… При одной мысли об этом у Рунова судорожно сжимались руки — не вырвешь шест! — и он поудобней расставлял пружинистые ноги, готовый к любым каверзам капризной реки. Временами он мысленно проклинал свою затею. И без этого им выпало пережить и помучаться. С них достаточно! А другой голос, голос благоразумия, брал верх: другого способа быстрей добраться до самолета или жилья в их положении не найти. Ведь им надо вперед, только вперед, к людям, и как можно скорее, пока есть еще силы, пока есть спички, пока стоит погода!

Рунов скосил взгляд на лейтенанта. Лазутин тоже — весь внимание. Обветренные губы его сжаты. Зрачки глаз сузились. Веки воспаленно-красные: от дыма костров, от неровных, прерывистых снов, от постоянной, рези в желудке. Осунулся, почернел. Нет прежнего красавца-лейтенанта! «Держись, Виталька, нам бы только до людей добраться! Ты снова станешь, кем был, только лучше!»

Скалы наконец выпустили речку из каменного плена. Спокойнее бег воды. Спокойнее и на душе летчиков. Пологие уютные берега чередовались с кручами, песчаные отмели сменялись тальниковыми рощицами.

— Смотри!

Рунов резко обернулся на возбужденный, необычный возглас Лазутина. То, что увидел он, будто хлестнуло его по сердцу.

— Самолет! Наш!

На берегу среди выгоревших деревьев белели и чернели искореженные куски металла.

— Подтабанивай вправо! — скомандовал Рунов, упираясь всем телом на шест.

— Как это подтабанивать?

— Эх, дай я сам! Держи мой шест! Наваливайся сильней!

Галька скользила под шестом. Плот замедлял ход и нехотя разворачивался. Сильное течение сбивало его с нового курса и увлекало за собой. Берег с переломанной и обгоревшей чащей уползал назад. Рунов уже видел лишь несколько стесанных макушек деревьев. «Может, бросить нашу неповоротливую развалину к чертям и добраться к берегу вплавь?» — подумывал он, видя, что все их усилия бесполезны.

Вода пенилась, ударяясь с размаху о толстые бревна, и плевалась разъяренно, прямо в лицо. От нечеловеческого напряжения задеревенели руки. Течение усиливалось: каменные берега снова стискивали реку. В бессильной ярости неистовствовала вода и срывала злобу на людях, сопротивлявшихся ей.

Рунов понял, что если не удастся пристать к правому берегу перед небольшим мыском, поросшим тальником, то все ускоряющийся поток втянет их в горловину: за мыском по обе стороны реки высились отвесные скалы. А к обломкам самолета надо обязательно прийти. Они узнают по следам, были уже здесь люди или место падения машины для них пока остается тайной. Если люди были, они вернутся еще неоднократно, чтобы погрузить в вертолет и отправить на аэродром казалось бы никому не нужные обломки. По железным останкам будут судить, исследовать, какова истинная причина аварии. А если еще не были люди, то они придут, обязательно придут, ведь поиски будут длиться до тех пор, пока их не обнаружат. И, конечно, есть смысл ожидать помощи у разбитой машины. Или, быть может, оставить там какой-нибудь знак, записку, что они отправились вниз по реке? Пусть самолет послужит летчикам в последний раз…

Тр-рах! Плот напоролся на что-то. Беспомощно взмахнув руками, Лазутин очутился в воде. Рунов шагнул вперед, стремясь сохранить равновесие, и тоже не удержался, полетел вслед за товарищем. Течение потащило капитана, не давая ему опомниться. Намокшая одежда сковала движения рук и ног. «Хорошо, хоть куртку снял, — пришло на ум. — Стоп! А как Виталий? Ему в кожанке труднее.»Где он?»

Рунов завертел головой и позади себя увидел Лазутина. Тот ухватился руками за бревно и пытался снова взобраться наверх. Это же безрассудство! Надо скорей к берегу, а то упругая струя реки утащит их в скалистый коридор!

— К черту плот! Плыви к берегу! что есть силы заорал Рунов. Лазутин услышал и бросился в воду. Тугой поток стремительно нес летчиков на громадные скалы. Рунов торопливо работал руками и видел, когда оборачивался, искаженное от напряжения лицо товарища. Кожанка мешала ему, и его руки с каждым разом все тяжелее поднимались над головой для нового взмаха, затем вяло падали в воду.

— Давай, давай! Не успеем! — рычал Рунов, отфыркиваясь, сорвавшимся голосом. Он и сам уже чувствовал неимоверную усталость. Летчики плыли к берегу, а их несло по сильно вытянутой гипотенузе, и берег проносился мимо, ускользал. Рунову все-таки удалось добраться до берега. Он выскочил из воды и оглянулся. Лазутин все еще барахтался метрах в двадцати выше. Быстро оценив обстановку, Рунов понял, что воображаемая гипотенуза движения лейтенанта уходит за скалы.

Эх, вот когда пригодился бы шест, который несется где-то неподалеку от плота! Рунов оглянулся по сторонам и припустился бежать вдоль берега к мыску. В этом месте стройные и тонкие, как удилища, тальники подходили к самой воде. Молниеносным движением он выхватил из кармана складной нож с острой пилкой и несколькими сильными движениями перепилил деревцо. Теперь все зависит от Лазутина, только от него самого! Рунов заскочил почти по пояс в воду и стоял, держа вытянутую вперед талину.

— Держись!

Лазутин ухватился за конец деревца и вылез на берег. Поддерживая друг друга, они сделали несколько шагов и в изнеможении повалились.

— Выкрутились из переплета! — облегченно сказал Лазутин, отдышавшись.

— А я свою куртку утопил с пистолетом и патронами. Спички размокли, — грустно сообщил Рунов.

Лазутин поспешно вытащил пистолет и извлек из обоймы патроны.

— Не отсырели?

— Не должны бы, — ответил Рунов.

Отдохнув, летчики отправились по берегу к самолету. Печальная картина представилась им на месте падения машины. Всюду следы страшных разрушений. Берег, на котором когда-то стоял густой лесок, теперь походил на уродливую плешь, какую обычно оставляют после себя лесные пожары. Черные остовы деревьев-гигантов безмолвствовали, как люди в траурных одеяниях, земля была кое-где взрыта и будто вывернута наизнанку, в других местах она побурела, потемнела, оделась пеплом. Повсюду валялись разбросанные куски металла, рваные, искореженные. По окраине выгоревшей плеши деревья стояли изувеченные, с переломленными телами, навсегда превратившись в угрюмых калек. Вместо привычной зеленой кипени их вершин — зияющая пустота. Между двумя высокими кедрами застряла сломанная макушка их третьего собрата и теперь раскачивалась на десятиметровой высоте. Уцелевшие кедры цепко удерживали ее своими сильными ветками. Так солдаты поддерживают своего смертельно раненного товарища. Пахло гарью и мертвой хвоей.

— Хорошее изобретение — катапульта, — глядя на металлические обломки самолета, вымолвил Лазутин, и его передернуло.

— Хорошее, но лучше, если ею не пользоваться.

— Что-то меня знобит, как бы не заболеть.

— А ну, — Рунов пытливо и тревожно посмотрел товарищу в глаза и приложил ладонь к его лбу.

— Я еще с ночи чувствовал недомогание.

— Ерунда, — ободряюще сказал Рунов, а сам подумал: «Дело — керосин».

— Ты посиди, я сейчас, — сказал он после минутного раздумья и поспешил к зарослям тальника. «Нужен огонь. Огонь и горячий чай». Глаза Рунова зорко вглядывались в землю. «Была бы вата, огонь можно добыть…» Но ваты не было, и вообще на нем не было ни одной сухой нитки. Солнце уже перевалило за полдень. От нагретой солнечными лучами одежды курился легкий дымок. Внимание Рунова привлекли обнаженные корни тальников, похожие на рыжую паклю, причем сухие. Дело! У старой березы он позаимствовал кусок бересты, а хвороста и плавника на берегу оказалось предостаточно. Рунов действовал не спеша, обстоятельно. Ошибки не должно быть, ведь патронов осталось всего пять штук. Он сделал из хворостинок колодец, внутри положил ворс, обернутый берестой.

— Костер? — недоверчиво спросил Лазутин.

— Да.

— Где огонь возьмешь? Спичек нет.

— Добудем.

— С помощью трута?

— Нет, попытаемся более скоростным способом. Дайка пистолет.

Рунов вытащил из обоймы патрон с блестящей тупорылой пулей, попытался расшатать ее своими твердыми пальцами. Черта с два! Пуля сидела в патроне устойчиво, как впаянная, и ничуть не поддалась усилиям. Тогда он прикусил ее зубами — все равно бесполезно, хоть в порошок искроши зубы! Рунов положил патрон на плоский камень, а другим стал осторожно постукивать по ободку, одновременно вращая патрон. После часовой кропотливой работы ему наконец удалось отделить пулю. Вместо нее поверх пороха он впрессовал сухие ворсинки, затем, зарядив пистолет, выстрелил в упор в приготовленное топливо. Запахло гарью, вспыхнули ворсинки, занялась огнем береста…

Лазутин изумленно таращил на товарища широко раскрытые глаза. В них сквозило откровенное изумление. Он любовался Руновым, как волшебником, забыв о недомогании, голоде, усталости. Капитан поймал на себе его взгляд, досадливо поморщился:

— Не в чем воду кипятить: каску гермошлема-то утопили. Ладно, что-нибудь придумаем.

Придумает! Это такой человек, который что-нибудь обязательно придумает! Нет таких обстоятельств, из которых он не нашел бы выхода. Лазутина душил жар, мучала жажда. Во рту все пересохло. Казалось, внутри полыхает костер, постепенно охватывая все тело. Он лежал, разметавшись по земле. Пить… пить… Почему так душно? Хоть бы ветерок колыхнулся. Воздух — раскаленный песок.

«Уберите от меня этот дурацкий рефлектор! Он жжет мне лицо! Один глоток, только один. Хорошо. Еще… Гудит тайга… Нет, это прожорливая речка клокочет под самым ухом, хочет проглотить. Не дамся! Какая горячая в речке вода! Она несет его к водопаду — не возьмешь! Скорей к берегу! Плыть! Плыть! Андрей… Он протягивает длинный шест. Спасибо, я знал, что ты придешь на помощь!..»

Бред оборвался. Пришла ясность. Дыхание было горячим, как пар. И наступило одиночество, невыносимое, пугающее одиночество. Где Андрей? Почему его нет рядом? Солнце уже цепляется за деревья, а его нет. Ушел? Бросил? Нет, такого не будет! А если у него несчастье? Сорвался, упал, мало ли каверз, которые подстерегают человека в тайге! Лазутину вдруг представился Андрей, лежащий с переломанной ногой. Скорей на помощь! Лазутин хотел подняться, но тело отказывалось служить. Паралич? Нет, руки, ноги действуют. Солнце ударило по глазам. «Вставай же!» Он повернулся на бок, оперся руками о землю, стал медленно приподниматься на колени, ухватился за деревце. Встал. Качались деревья, земля норовила уйти из-под ног. Лазутин обнимал дерево и знал, что если руки ослабнут, то он упадет. Упадет и больше не встанет. Никогда. Потому что в тайге ему одному без Андрея — крышка. Только сейчас Лазутин со всей глубиной осознал, каким нужным, надежным другом был для него Рунов. То, что раньше скрывалось под внешней оболочкой простых человеческих отношений, сейчас разверзлось перед ним во всю ширь с предельной ясностью, и он увидел, каким красивым и благородным человеком оказался Андрей. Он, этот человек, вдохнул в Лазутина другую жизнь. Можно годы бок о бок находиться рядом с человеком, а так и не узнать, кто он есть. А можно за несколько дней или несколько мгновений увидеть то, что скрыто на самом дне души за обычным, привычным, наносным. «Какой же я пигмей рядом с Андреем! Есть ли на свете такая мера, чтобы отдать ее сполна и очиститься, стать лучше, выше, благородней?!»

Лазутина всегда задевало, если летчик, этот бесстрашный рыцарь неба, в жизни оказывался мелочным, сварливым человечком. Его бесило, когда он находил такую резкую противоположность в характере человека. Как может быть завистливым, корыстолюбивым или нечестным тот, кто летает? Андрей Рунов ему всегда казался несколько «приземленным», заурядным, и это не совпадало с понятиями о Человеке Неба. А под замкнутостью Рунова ему виделась зависть. То, что Рунов до сих пор не имеет первого класса и невезуч в служебном росте, принималось, как равнодушие к полетам. Скованность в обращении со старшими понималась, как проявление подобострастия. От всего этого Рунов проигрывал в глазах Виталия. Где та гордость и независимость, присущие героизму, где рвение летать, где постоянная готовность к подвигу?

Все не так…

Рунов оказался в тысячу раз величественней. «Ничтожество, как я мог раньше по-другому думать о нем!» — корил себя Лазутин.

Молчала тайга, словно прислушиваясь к размышлениям кающегося человека. Лишь речка злорадно рычала и облизывалась, как кровожадная рысь.

«Не будь рядом все эти дни Андрея, что я смог бы сделать? Я ведь ничего не знаю, ничего не умею, да вдобавок еще и эгоист. Сегодня утром я ел шоколад, который по праву принадлежит ему. Его долю… А еще собирался написать «Голубую симфонию» — героическую симфонию о летчиках. Чтобы ее написать, надо походить на капитана Рунова, на Человека Андрея».

Тонна. Тысяча тонн. Вся тайга на плечах. Летают шары. Зеленые, оранжевые, красные… Столько шаров!.. Из туманного пространства выплыли чьи-то расплывчатые очертания. Это Андрей, — и сразу руки выпустили из объятий ствол дерева. Рунов подхватил падающего Лазутина, бережно опустил на землю. Всмотрелся в его лицо. Глаза ввалились, ото лба к переносице пролегла страдальческая складка. Вена на виске вздулась. Чужое постаревшее лицо. Худо…

Рунов вскипятил в помятой металлической коробке, найденной среди уцелевших кусков железа, чай с лимонником, остудил и, приподняв голову товарища, стал поить его теплым кислым напитком. Трещал костер. И что-то еще трещало за спиной. Рунов не оглядывался: он был занят. Лазутин с жадностью допивал целебный напиток. Теперь уже вовсю тарахтело и шумело небо. Вертолет! Лазутин открыл глаза и сделал движение приподняться:

— Это, наверно, за нами?

— Да, это за нами.

РАССКАЗЫ

Последний полет

Да, время ухарства в авиации кануло в предания. И не оттого, что летать стали робче, — не скажите! Рядом с нашими бомбардировщиками на одном аэродроме базируются истребители. Посмотришь иной раз со стороны — ух ты! Что он вытворяет! Несется этакая стальная сигара с коротенькими крылышками так низко, хоть пригибайся — зацепит! — и так сумасшедше быстро, что не успеешь ее увидеть здесь, а она уже в другом конце неба, потом как сиганет вертикально вверх, будто ракета, и совсем из глаз скроется. Ну, думаешь, в космос ушла, не иначе, когда глядь, машина опять с поднебесья камнем падает, — вот-вот в землю врежется. «Выводи, черт!» А она еще крутанет «бочку» в отвесном пикировании и опять вверх! Не зрелище, а сплошные переживания. Что за черт вселился в кабину крылатой птицы? А туда вселился не черт, а рыжий паренек, какой-нибудь молоденький лейтенант. Занимаются такими фокусами люди и постарше, солидного возраста, полковники и даже генералы. Небо всех делает молодыми. Но подобные «фокусы» — не ухарство. Пилотаж на малых высотах стал жизненной необходимостью. На малой высоте самолет менее уязвим для неприятельских ракет. Летчики стали летать грамотнее и к своему делу относиться серьезнее. Самолет ошибок не прощает ни молодому, ни старому.

Нет, он не был последним из могикан. Еще не повывелись в авиации такие «могикане», для которых полет становился последним чисто по их вине…

Майора Одинцова знала вся дивизия, от командира до солдата. Это был лучший летчик соединения. Его фотография висела в Комнате боевой славы. О нем писали в военной газете.

Рассказывали, что когда он приехал в бомбардировочный полк, с ним произошел такой случай. Как мужчину-одиночку, еще не успевшего опутать себя семейными узами, подселили его к молодому штурману лейтенанту Галлану. Одинцов, тогда еще капитан, широко вошел в комнату, когда лейтенант сидел за столом с книгой. И сразу в комнате стало тесно от этого тучного, высокого здоровяка и его двух огромных кожаных чемоданов. Одинцов заговорил, и комната загудела от его низкого шаляпинского баса.

— Вот прибыл к тебе на уплотнение. А ты, штурманец, здесь давно? Как атмосфера, служить можно?

— Служить везде можно, — уклончиво ответил лейтенант.

— Подай-ка полотенце, пойду умоюсь, — попросил капитан.

Галлан подал полотенце бесцеремонному гостю, и, когда тот вышел, лейтенант, любивший, видимо, аккуратность не только в штурманском деле, но и во всем, решил убрать чемоданы с прохода. Взялся за ручку — что за чертовщина? Чемодан как прирос к полу. Попробовал поднять другой — то же самое. Но так как чудес не бывает (лейтенант был атеист и не верил ни в бога, ни в дьявола), он поднатужился сильней, поднял чемодан и тут же опустил. Внутри железно звякнуло. Галлан насторожился: подозрительный груз. Сел за стол, решив понаблюдать за незнакомцем. Одинцов вошел, растирая на ходу полотенцем красное лицо. Потоптался возле своей кровати, потом легко поднял чемоданы и положил их под кровать.

«Ну и силища! — отметил лейтенант. — А с чемоданами обращается, как со взрывчаткой, нежно. Что же в них?»

— Схожу на аэродром, присмотрюсь к кораблям, — разгибая крупное свое тело, сказал капитан. — Тебе, штурманец, случаем, не по пути?

— Нет, а у вас пропуск есть?

— Какой пропуск?

— На аэродром.

— Гм, опять волокита. Выдумали люди на свою голову бумагу и теперь маются. Без бумажки ни шагу, — недовольно проворчал капитан.

Галлан что-то ответил для приличия и, взяв книгу, пошел будто в библиотеку. А сам прямым ходом — к замполиту. Рассказал все о своих смутных подозрениях.

— Одинцов, говорите? — переспросил замполит. — И в чемодане подозрительный груз? Пошли проверим, что за птица, — и, кажется, чуть улыбнулся.

В гостинице, перед тем как войти в комнату, они услышали железное звяканье. Галлан победно посмотрел на замполита, внутренне сгруппировался и решительно открыл дверь.

На полу сидел на корточках капитан и доставал из чемоданов… двухпудовые гири и наборные гантели с блинами разного веса.

— Извините, я свое хозяйство в порядок привожу, — сказал он, поднимаясь.

Галлан почувствовал, как его уши наливаются кровью: «Подозрительный груз».

Не успел он опомниться, как последовало новое открытие. Капитан и замполит вдруг бросились обниматься.

— Гриша! Сколько лет!

— Володя!

— Что ж не телеграфировал, встретили бы! — Замполит обернулся к Галлану. — Знакомься, Одинцов будет твой командир экипажа…

Потом в полку еще долго подтрунивали над незадачливым разведчиком:

— Расскажи, Галлан, как ты шпиона поймал.

Через несколько лет после того случая в тот же бомбардировочный полк прибыл с предписанием в кармане и я.

— Будете летать с майором Одинцовым, — сказали мне в штабе. — Вам повезло: отличный методист, медведя летать научит.

Выписав пропуск, я прямо из штаба направился на аэродром. Не терпелось поскорее познакомиться с командиром, с членами экипажа. Еще издали я увидел огромные серебристые лайнеры с длинными крыльями, которые, казалось, от собственной тяжести провисли к земле. Люди, копошившиеся вокруг бомбардировщиков, походили на букашек.

— Где майор Одинцов? — спросил я у механика, орудовавшего ключом возле гигантского колеса.

— Григорий Нестерович? А вон, — кивнул головой солдат.

Здоровенный летчик в распахнутой кожаной куртке сидел на чехлах и что-то писал на планшете.

Я подошел и представился. Он неторопливо поднялся, так же неторопливо, словно раздумывая, протянул мне ладонь, широкую, как планшет, и сжал, будто тисками, мою руку.

— А мы вас уж заждались. На этих машинах раньше летали?

— Нет, прибыл к вам на переучивание.

Одинцов нахмурился:

— Хм, переучиваться… Потом куда-нибудь улизнешь? У нас ведь глухомань, дыра.

— Как прикажут.

— Прикажут, — проворчал он. — А собственного мнения не имеешь?

— Так ведь армия.

— Ну, ладно, — он отвернулся и чуть повысил голос. — Экипаж, строиться!

Пока люди поспешно бросали работу и подходили к нам, я украдкой разглядывал командира.

Это был рослый, атлетически сложенный мужчина. Короткая сильная шея придавала ему сходство с борцом. Грубоватые, словно вырубленные из крепкого камня, черты лица да дубленая, потемневшая от солнца и ветров кожа выдавали в нем человека мужественного и сильного. А фуражка, лихо сдвинутая на затылок, и густо посеребренные виски придавали его внешности оттенок бесшабашности.

Через минуту перед самолетом стоял весь экипаж. Людей будто нарочно подбирали по росту: все, как один, в командира. Только чернявый капитан со штурманским значком на груди был вровень со мной. На меня глядели несколько свысока, или мне так показалось. «Откуда, мол, появился этакий плюгавенький салажонок, старший лейтенант с довольно скромным значком, на котором написана цифра «3»? Военный летчик третьего класса.

— К нам в экипаж на должность правого пилота назначен старший лейтенант Косуль, — скупо сказал майор Одинцов. — Поближе познакомимся в процессе работы.

С того дня я подолгу пропадал на учебной базе и на аэродроме, изучая конструкцию нового для меня самолета. Часами я просиживав в кабине, запоминая расположение приборов и многочисленных агрегатов. Я вживался в кабину. В полете некогда будет копаться, все надо знать на память. Одинцов не вмешивался в мои дела. «Самостоятельная подготовка — главное для летчика», — говаривал он. Иногда он подходил ко мне, клал на мое плечо свою тяжелую руку, спрашивал слегка насмешливо:

— Все учишься, студент? Жми, скоро в полет.

Перед первым полетом я переволновался изрядно.

Экипаж занимал свои места. Неторопливо сел на левое сиденье Одинцов. Прошел вперед в носовой отсек капитан Галлан с пухлым портфелем, набитым штурманскими премудростями. Влез в свою кабину и стрелок-радист. Я, скрывая волнение, тщательно подгонял и пристегивал на себе привязные ремни. Одинцов наблюдал за моими манипуляциями с веселой улыбочкой. Потом заметил:

— Когда-то я тоже так готовился к вылету. Вот и состарился незаметно за штурвалом. А пристегиваться не люблю: ремни стесняют свободу действий.

Зашумели двигатели, самолет, дрожа от избытка мощности, тронулся с места и начал разбег. Плиты бетона, как по конвейеру, поплыли нам навстречу, потом превратились в сплошное бешено ускользающее под машину серое полотно. Не успел я опомниться, как самолет оторвался от земли и круто полез вверх. Что пережил я в тот миг, нельзя: передать словами. И гордость и неуверенность одновременно.

Смогу ли я овладеть этим сверхзвуковым бомбардировщиком?

Командир передал мне управление. Удивился я: машина оказалась на редкость послушной малейшим отклонениям pулей.

Так начались мои первые полеты. Постепенно самолет раскрывал свои тайны, и я понял одну истину: обращайся с самолетом на Вы, и он станет верным, надежным другом. Налаживался контакт и с людьми, с которыми я поднимался вместе в небо. Это были дружные, славные ребята. С шуточками, подначками они делали одно общее дело. И в этом маленьком коллективе мне было очень хорошо. А где крепка дружба, там, как говорится, легка служба. Майор Одинцов был душой нашего коллектива, им гордилась вся эскадрилья. Уважали его за незлобивый характер, могучую физическую силу, а главное — за человечность.

Однажды в эскадрилье произошло ЧП (чрезвычайное происшествие). Рядовой Буравин, мрачный, нелюдимый солдат, ушел в самовольную отлучку в ближайший поселок, напился там до чертиков и был доставлен в, гарнизон чуть тепленьким. Комэск Одинцов немедленно посадил его на пять суток на гауптвахту, а когда солдату вышел оттуда, позвал к себе в кабинет. О чем у них шел разговор, неизвестно, только на следующий день Одинцов добился у командования полка краткосрочного отпуска для солдата. Мы недоумевали: командирская непоследовательность? А комэск сказал, как отрезал:

— У человека рушится семья.

Вернулся Буравин — не узнать солдата. Как подменили его: стал веселый, жизнерадостный. И всем показывает фото, на котором рядом с ним изображена миловидная женщина и годовалый щекастый бутуз. И служба у солдата пошла веселее, все так и горело у него в руках. В те дни Одинцов ходил, как именинник.

Он был немногословен, но каждая фраза его была кованой, значительной. Его понимали с полуслова.

Как-то раз, когда мы вернулись с очередного задания, в котором я весь полет от взлета до посадки управлял машиной сам, Одинцов сказал:

— У тебя, брат, хватка есть. Только в воздухе надо быть немножко понахальней. Техника, она смелых любит. В следующий раз приступим к групповым полетам. Попотеть придется. А ну расскажи, как ты будешь пристраиваться?

— Пристраиваться к самолету ведущего буду на прямой, на увеличенном интервале. Сначала установлю заданную дистанцию, затем займу свое место в строю, бойко, как на зачетах, отрапортовал я.

Одинцов скривился:

— Так ты долго провошкаешься.

— По Наставлению, — возразил я.

— Все верно, — майор недовольно сдвинул кустистые брови. — Но есть еще и личный опыт. Полетим, тогда покажу, как это делается.

Не знал он тогда, что тот полет обернется для него так неудачно.

Мы шли в зону групповой слетанности. Слева чуть сзади держался другой самолет. За бортом — головокружительная пропасть и бешеные вихри воздуха. В кабине же скорость совсем неощутима. Будто сидишь в уютном кабинете и слушаешь убаюкивающую мелодию турбины. Кораблем управлял я. Изредка бросал короткий взгляд, на дремлющего командира. Несколько волосков, выбивавшихся из-под шлемофона, прилипли к его широкому лбу.

Для него этот полет самый будничный, самый обыкновенный. Полжизни провел он в небе и сжился с небом. Только сейчас я заметил, что его лицо, исполосованное крутыми морщинами, выглядит усталым. Летчик устал… Нет, не в конкретном смысле этого слова. Устал летать вообще. Где-то я вычитал, что летчик по-настоящему летает до тридцати пяти лет, а потом выполняет свой долг. Я согласен: надо летать, до тех пор, пока сердце отзывается острой радостью на каждый полет. А вот в отношении возраста соглашаться воздержусь. Это зависит от того, кто когда стареет. Коккинаки вон сколько летал! А ведь ему давно уже не тридцать пять. Или взять Ахмет-хан Султана!

Я посмотрел вниз. Сверху земля кажется красиво выделанным зеленым ковром, над которым немало поработали искусные руки.

В носовом отсеке склонился над картой капитан Галлан. «Разведчик». Перед ним разложены ветрочет, навигационная линейка и прочее штурманское снаряжение. Время от времени он отрывается от карт и смотрит вниз… Наверно, тоже любуется землей.

А видимость сегодня, как говорят, миллион на миллион. Зеленый таежный простор, раскинувшийся под нами, живописен. Змеятся речушки. Паутинки дорог и пробки прорезали непроходимые чащи. Встречаются новые, еще не отмеченные на карте, поселки. Даже с большой высоты видны дымящиеся трубы заводов и еще не закопченные, белоснежные, словно куски рафинада, многоэтажные жилые дома.

— Сто пятнадцатый, выйти вперед, — слышится в наушниках голос Одинцова.

Я удивленно смотрю на командира. Да он совсем и не дремал. Он бодр. Сосредоточенное выражение его лица разбивает все мои недавние мысли о нем. Нет, он не устал летать. Каким молодым блеском горят его глаза!

Слева от нас медленно выплывает огромное блестяще-серебристое тело бомбардировщика. Мы летим рядом. Одинцов прибирает газ и слегка отклоняет штурвал в сторону. Мы отстаем. Теперь самолет летит далеко впереди от нас.

— Пристраивайся в левый пеленг! — командует мне Одинцов.

Я даю обороты и медленно накреняю машину.

— Повеселей! Не молоко везешь! Дай-ка я! — не вытерпел Одинцов и вмешался в управление.

Он заложил такой крен, что у меня перехватило дыхание. Через несколько секунд мы летели в плотном строю.

— Видал? Теперь перейди сам в правый пеленг.

Я стал прибирать обороты, чтобы отстать.

— Вяло! В боевой обстановке нельзя так. Смотри! — майор опять взял управление.

Самолет ведущего был совсем рядом. Я отчетливо различал голову стрелка-радиста и стволы турелей. Мы неслись без принижения. Да что он вытворяет! Мощные выхлопные сопла бомбардировщика, идущего впереди, совсем близко. Мы стремительно сближаемся. Уже видны даже заклепки! Недозволенный маневр! Должно быть, и командир заметил, что он допустил грубейшую оплошность, но было уже поздно.

Дьявольская сила швырнула нас в сторону и вниз. Тяжелый бомбардировщик был отброшен со своего пути, как котенок шкодливый, который подлез под сильную беспощадную руку. Что-то гулко ухнуло, нарушился шелестящий гул левой турбины. Неимоверная тяжесть подкатила к горлу. Я не сразу сообразил, что произошло. Первой мыслью было: «Столкнулись!» Но инстинктивно взяв штурвал на себя, понял, что самолет управляем. Кабина даже не разгерметизировалась. Ясно, мы попали в спутную струю.

Спутная струя — это раскаленный поток отработанных газов, с огромной скоростью вырывающихся из реактивных двигателей. И только сейчас я почувствовал в плечах сильную боль. Ремни врезались в тело. Но что с командиром? Он лежал между пилотскими сиденьями. Из правого виска стекали капельки крови. Вероятно он был выброшен из кресла, так как не был привязан, и обо что-то ударился. Держа одной рукой штурвал, я дотронулся до него.

— Что с вами, командир?

Он пошевелился, медленно поднял голову. Лицо было перекошено, и со лба катился пот. Он словно очнулся от страшного сна и теперь дико озирался по сторонам. Вдруг с ним произошло что-то непонятное. Он вскочил, как ужаленный, и схватился за штурвал.

— Всем прыгать! Немедленно! — закричал он.

Рогатый штурвал выбило из моих рук, больно зашибив при этом пальцы. Машина круто полезла вверх, теряя скорость. Меня вдавило в сиденье. Действия Одинцова, непонятные и безрассудные, ошеломили меня. Один двигатель не работал, он заглох, когда попал в спутную струю. Чтобы удержать скорость полета, надо снижаться. А он остервенело ворочал штурвалом и бросал машину влево-вправо и тащил ее упорно вверх.

«У него шок! Травматическая галлюцинация!» — пронзила догадка.

Когда-то еще в школе на уроке физкультуры у нас упал с турника и ударился головой о землю наш товарищ. С минуту он был без сознания, а придя в себя, никого не узнавал и шарахался от всех, кто пытался к нему подступиться. Он вырывался из рук и походил на пьяного.

То было на земле. Сейчас совсем другое. Под нами — многокилометровая пропасть…

— Отставить прыгать! — вмешался я. — Командир ранен. Беру управление на себя.

Я едва сумел поймать штурвал, но Одинцов не выпускал управления.

— Товарищ майор! Командир! Дайте, я сам поведу!

Бесполезно. Машина продолжает выделывать невообразимую пляску. Я слышу в наушниках взволнованный голос стрелка-радиста, которому особенно ощутима эта пляска в хвосте самолета. Он передает на землю тревожную радиограмму.

Но мне на помощь спешит капитан Галлан. Он схватил Одинцова за руки и пытался отнять их от штурвала, но они словно припаялись к управлению. Тогда Галлан стал разгибать ему пальцы. Рука Одинцова разжалась и энергично дернулась назад. Галлан схватился за живот и повалился между пилотскими креслами.

И опять страшная борьба за управление. Но что я могу поделать против его титанической силы? Земля тревожно запрашивает. Легко сказать, объясни им обстановку! Я слишком занят, чтобы сказать хотя бы одну фразу. С ужасом ощущаю, что силы мои тают. Еще несколько таких бешеных минут, и я окончательно выдохнусь. Корабль перевернется или разрушится в воздухе… Руки одеревенели. Пот лил ручьем и ел глаза. Терялась высота. Самолет нещадно трепало, каждая минута могла стать роковой. Я уже видел знакомые ориентиры. Под нами был аэродром.

Там, внизу, наверно, все видят. Но что они могут сделать? Чем они могут помочь нам? Земля совсем близко, и вдруг я почувствовал облегчение. Я взглянул на командира. Его руки сползли вниз. Наконец-то! Теперь я смогу идти на посадку. Но радость оказалась преждевременной. В следующую минуту Одинцов навалился на штурвал всей тяжестью своего грузного тела. Машина клюнула носом вперед и понеслась в нарастающем пикировании. Дома, речушки, деревья — все обретало резкость, росло в размерах.

Теперь уже ничто не могло предотвратить падения. Я колебался, не зная, на что решиться. Был бы один, а то на борту люди. Эту команду я ждал, я знал, что она придет. Там, на земле, много передумали и пережили, прежде чем подать такую ответственную и страшную команду.

— Покинуть самолет! — ворвался в наушники резкий голос командира полка. — Немедленно прыгать!

Он находился перед дилеммой: или гибель одного человека или, быть может, всего экипажа.

Он выбрал первое. Он знал, что нами сделано все возможное и невозможное, но он не знал, что я не могу выполнить его команды. Галлан снова шел мне на помощь, он даже не подозревал о существовании такой команды: его наушники валялись на штурманском столике.

Я обязан оставить корабль последним. Как самого родного друга, обнял я штурвал и с напряжением, какое бывает в минуты отчаянья, стал прижимать его к себе.

И в это время штурман стащил Одинцова со штурвала.

Сто пудов свалилось с моих плеч. Машина быстро вышла из пикирования и снова обрела чуткость и послушность. Не теряя ни минуты, я повел ее на посадку. В эфире стояла гробовая тишина. На земле ждали. А планирование на одном двигателе казалось вечностью. Узкой ниткой белела впереди бетонка, далекая, страшно далекая от нас. Руки тряслись.

Машина ткнулась о бетон, взмыла, опять стукнулась и уверенно побежала, замедляя бег.

…Через месяц из госпиталя возвратился Григорий Нестерович Одинцов. Мы как раз готовились к полету. Завидев грузную фигуру бывшего командира экипажа, бросились к нему навстречу.

— Подремонтировали меня, — сказал он с грустной усмешкой, — теперь годен без ограничения только к рыбной ловле.

— На гражданку пойдете?

— Нет, останусь при самолетах. Другой дороги нет…

Он махнул рукой и, резко повернувшись, зашагал прочь.

Самолет оторвался от земли и перешел в набор высоты. Я увидел, что на краю аэродрома стоит рослый человек и провожает нас взглядом. Человек, который мог бы еще летать…

Разные судьбы

Я шел по родному Новотроицку, узнавал и не узнавал его. Сахарный завод, окутанный дымом и паром, похожий на гигантский паровоз, еще издали приветствовал меня густым, низким басом гудка. В воздухе пахло подгоревшей свеклой и патокой. Осеннее солнце, еще по-среднеазиатски жаркое, уже начинало остывать и склонялось к снеговым, будто нависшим над землею горным громадам. Высоченные тополя двумя рядами выстроились по обочинам дороги у высохшего арыка. Жухлые припыленные листья кое-где сиротливо держались на неподвижных ветках.

Старые, до боли знакомые картины. С ними связаны детство, прошумевшие вихрем школьные годы. В глаза бросаются большие перемены. Вместо пыльных улиц — ровный и чистый асфальт, вместо глиняных дувалов — живая изгородь из густого кустарника, вместо мрачных бараков — красивыми белокаменными замками возвышаются многоэтажные дома. Машин — как в шумном городе. Раньше я знал все номера автомобилей наперечет, всех водителей по имени — зря, что ли, сам больше года шоферил! Теперь, пожалуй, не пересчитаешь и марки автомашин. Раньше я знал в поселке самого задрипанного пацана. Теперь иду и удивляюсь: к себе ли я попал? Вокруг деловито снуют незнакомые люди и на меня, коренного жителя Новотроицка, ровесника этих самых пирамидальных тополей, ровесника сахарного завода, с кем вместе рос и набирал силу, — не обращают никакого внимания. И я невольно чувствую себя оторванным листом, случайно занесенным сюда попутным ветром. А мне хочется заорать во все горло:

— Вернулся я на Родину!..

Хочется швырнуть в сторону чемоданчик, сбросить С себя офицерский костюм и обратиться в мальчишку, обежать весь поселок, увидеть всех знакомых, всех друзей, хочется ворваться в школу, заглянуть во все укромные уголки и навестить заросший молчаливый пруд, где любил уединяться с книгой…

Я едва сдерживаю нахлынувший на меня восторг, мои глаза останавливаются на каждом встречном.

Вот из проходной завода вырвался людской поток. Парни, девушки, мужчины, женщины — чумазые, щеголеватые, угрюмые, веселые.

Стали попадаться и знакомые.

— Привет авиации! На побывку?

— С приездом!

— Заходи на автобазу!

Да это же Витька! Я помню его еще мальчуганом, вечно перемазанным автолом и мазутом.

— Приду. А ты все слесаришь?

— Нет, я заместитель начальника автобазы.

Вот и первые срывы. Как я не догадался, что люди-то ведь растут. Теперь он уже не просто Витька, а звезда второй величины в автомобильном царстве Новотроицка. Нет больше Витек, Юрок, Галок… Есть Виктор Михайлович, Юрий Тимофеевич, Галина Павловна. Детство ушло…

Я с легкой грустью смотрю на своих бывших соучеников. Лихое было время! В каждом, казалось, сидит чертенок. А теперь взрослые люди. Морщины на лицах, в глазах поутихли бешеные всплески. Меняются люди. Вот она, необратимость бытия. Да и я не тот, и на мне сказалась военная жизнь с ее тревогами, с перегрузками в полетах, переездами. Военный человек живет не там, где ему хотелось бы, а там, где прикажут. Приходится иногда работать, что называется «на износ», так как приказ должен быть выполнен во что бы то ни стало. И, пожалуй, главное — военный человек всегда, в любую минуту чувствует себя «на боевом взводе», а это не легко. Впрочем, к чему я разнылся? Ведь мне по душе моя служба, особенно полеты. Разве есть на земле профессия лучше летной? Самые счастливые для меня минуты, когда нахожусь в кабине истребителя, один на один с небом, когда несусь навстречу голубой бесконечности, оставив позади себя все приземленное, тихоходное!

Из раздумий меня вывел тихий смешок.

— Хе-хе, не узнаете, гражданин капитан?

Глянул — и обомлел: Серега! Сколько лет, сколько зим!..

Мы мяли друг другу бока, топтались на месте. Затем, будто устыдившись сентиментов, уставились друг на друга.

В детстве Сергей был крепким, скуластым мальчуганом с большими карими глазами. Он был очень подвижный и всегда находил увлекательное занятие. Мог сорваться вдруг с места и броситься напрямик через сады и огороды, презирая остервенелый лай всполошившихся собак, а за ним, визжа от восторга, уносились и мы, голоштанная ребятня. Он мог объявить войну соседней улице, а себя — лихим Чапаевым и первым кинуться в жаркую схватку. Во всех его играх я принимал обязательное участие. Мы были неразлучны и не представляли, как это можно обходиться друг без друга. Но оказалось — можно, если мы, повзрослев, обошлись…

«Серега, неужели это ты?..»

Передо мной стоял болезненный человек. Тонкая землистого цвета кожа, острые широкие скулы и слегка приплюснутый нос. Коричневые глаза выцвели и глядели устало, с чуть заметной усмешкой. Под серенькой легкой тужуркой резко обозначались широкие костистые плечи.

Сергей много курил и настроен был как будто бы шутливо. Но когда он смеялся, то обнажались неровные прокуренные зубы, а где-то в глубине груди что-то булькало, клокотало, и смех получался шипящим, неприятным.

Я смотрел на друга детства, надломленного человека, и жалел его. Жалость всегда оскорбительна, но она рождалась во мне вопреки воле.

«Как искалечил ты себя, Сергей! Сам!»

То был последний год войны, незабываемый год, когда даже мы, пацаны, и те измучились в ожидании близкой победы. Вечерами мать, вернувшись с работы, сгребала меня и сестренку в объятия и шептала с пугливой радостью: «Папка опять письмо прислал. Он пишет: милые детки, слушайте маму, я скоро приеду домой…»

В поселке не было здоровых мужчин. Все были там, на фронте. Маленькие листочки бумаги со зловещим текстом: «Сообщаем, что ваш… погиб смертью храбрых» были знакомы почти каждой семье. А нас миновало это ужасное известие, и мы боялись вспугнуть свое зыбкое, хрупкое счастье.

А война уходила в глубь Германии, и все ближе был тот долгожданный день, когда по радио объявят: «Победа!» И мне часто виделось в детских мечтах, как отец, весь в орденах и медалях, подхватит меня и сестренку мою своими сильными руками и понесет через весь Новотроицк к стадиону на митинг, а рядом будет идти помолодевшая мать…

Однажды, прибежав из школы, я почувствовал неладное. В комнате почему-то было полно женщин. Едкий запах нашатырного спирта шибанул в нос. Все суетились, охали, бормотали: «Не у тебя одной», «Возьми себя в руки». Я протиснулся вперед. На кровати лежала мать. Все поплыло у меня перед глазами.

— Мама! — Я бросился к ней. Упал на чьи-то руки, бился, кричал, ошеломленный и напуганный.

…Дни незаметно переходили в ночи. Кто-то зажигал коптилку и ставил ее на окне. Я сидел рядом с кроватью и видел заостренное, с красными глазами лицо матери. Она лежала неподвижно, изредка из ее груди вырывался глубокий вздох. Иногда ее губы вздрагивали, и она шептала: «Принесите пить…» Я срывался с места, но чьи-то женские руки уже с готовностью подносили к ее губам банку с водой. Кажется, на третий день она позвала меня и сестренку, глядя в потолок, нащупала тонкой и вялой рукой наши головы и заговорила:

— Нет у нас больше папки, сиротинушки вы мои…

Спазмы сдавили горло, горючие слезы сами покатились по щекам. Мать встала, держась руками за кровать, добралась до сундука, открыла его. В пустом сундуке на самом дне лежал тщательно обернутый куском сатина отцовский костюм. Мать достала его, развернула и положила на колени.

— Папка очень любил этот костюм и носил его только по большим праздникам, — задумчиво заговорила она. — Я променяла на хлеб уже все его вещи. Костюм хотела сберечь до его прихода. Теперь он не придет…

В воскресенье она продала костюм. Деньги таяли быстро. А через несколько дней она наскребла последние сто двадцать рублей и послала меня, чтобы я купил на базаре хлеба.

Я ходил и смотрел, как продают окаменелый, залапанный черный хлеб, смотрел, как торгуются, спорят, плачут, стараясь разжалобить счастливого обладателя буханки. Наконец полез в карман за деньгами. Пусто. В другом кармане их тоже не оказалось. Значит вытащили. Пошатываясь, я выбрался из толчеи и заревел. Как возвращаться домой без хлеба? Ведь мать продала последнее, что осталось от отца, — его костюм. Помимо воли ноги привели меня к хлебному ларьку. Возле него кишела огромная очередища. Здоровенная горластая тетка выкрикивала номера.

— А ты чего нюни распустил? — услышал я бойкий фальцет.

Курчавый скуластый мальчишка с деревянной шашкой на боку нетерпеливо, подражая коню, перебирал ногами.

— Тебе какое дело! — огрызнулся я.

— Стыдно мужчине плакать. Погоди, это не ты рыжего Ромку в арыке волтузил?

— Ну я.

— Ловко ты ему дал! Хрясть — и сопатка потекла. Правильно, он знаешь какой задира?! Слушай, вступай в мой отряд, набираю добровольцев!

— Нет, мне домой надо. Мамка с горя умрет, если узнает, что у меня вытащили деньги. Дома ни крошки хлеба…

— Это плохо. — Мальчишка почесал кудрявые волосы на голове и вдруг подхватился и исчез, успев шепнуть: — Жди здесь.

Появился он так же неожиданно и сунул мне в руки небольшой сверток в тетрадной обложке.

— Отнеси домой и — обратно. Будем в войну играть, ладно?

В свертке оказался хлеб. Так я подружился с Сергеем.

Он был единственный у матери, дородной пышноволосой женщины, от которой всегда вкусно пахло хлебом.

Она работала в ларьке. Его отец погиб в самом начале войны. Дом у них был огромный и красивый. Сразу за домом начинался сад. Среди зеленой листвы заманчиво белели, наливались сладким соком антоновки. Учились мы с Сергеем в разных школах, но в параллельных классах. Учеба шла неважненько. Тащились мы из класса в класс на тройках. Матерям некогда было уделять нам внимание. После уроков мы забрасывали тетрадки и, вооружившись «шашками», рубили «фрицев» густые заросли лопухов по берегам арыков и в глухих балках.

Часто, набегавшись вволю, забирались в маленькую уютную комнатку Сергея и читали книги о моряках, великих путешественниках, необыкновенных, отважные людях.

Как-то прочитали мы «Робинзона Крузо».

— Давай убежим из дому! — предложил Сергеи.

Ты будешь моим Пятницей, а я — Робинзоном.

Я замотал головой: нет.

— Фи, маменькин сыночек, — скривился презрительно Сергей. — Мы возьмем ножи, будем ловить и есть диких коз. Идет?

Я представил свою мать. Она еще не отошла от недавнего горя, а тут прибавится новое. Нет, я не могу ее покинуть.

— Как хочешь, — с деланным равнодушием сказал Сергей. — Я сбегу один.

Утром его не было в школе. Когда после уроков я пришел к нему домой, на дверях висел замок. Вечером прибежала тетя Валя, его мать. До этого она никогда не заходила к нам. Вид у нее был встревоженный.

Ты не знаешь, где Сережа? — спросила она.

Нет, ответил я, почувствовав, как в груди запрыгало сердце. «Значит, сдержал свое слово». Сергей в моих глазах сразу стал героем.

Назавтра его увидел на берегу пруда рыбак — хромой дядя Паша. Сергей сидел на корточках и ковырял домашним ножом землю.

— Ты что здесь делаешь?

— Землянку рою.

«Робинзон» был возвращен домой. Тетя Валя плакала и целовала его без конца. Потом он с жадностью уплетал за обе щеки свежий хлеб с молоком и с гордым видом посматривал в мою сторону. В тот год он получил переэкзаменовку на осень по двум предметам. А когда подошла пора сдачи экзаменов, заупрямился: «Не пойду сдавать». Материны уговоры не помогли, а меня он даже не стал и выслушивать. Сергей отстал от меня на класс. Повторение не принесло пользы. Сергей надумал податься в ФЗУ. Тетя Валя рассудила так: пусть закончит фабрично-заводское училище, а там и сам поймет, что надо учиться в школе.

Так наши дорожки пошли в разные стороны.

Теперь я видел Сергея реже. Ходил он в масле, мазуте, руки у него были в ссадинах и царапинах. В карманах позвякивали сверла, гайки, болты. Со мною он стал разговаривать тоном бывалого человека.

Все детством в школе занимаетесь? А я уже во всю токарничаю.

Слово «фэзэушник» в то время многим резало слух. Среди них было порядком отъявленных хулиганов, любителей прибрать к рукам все, что плохо лежит. Оно и немудрено: первые годы после войны были самыми голодными.

Сергея я редко заставал дома. Зато на полянке перед чайной он частенько бывал в обществе незнакомых мне парней. Впрочем, одного из них, Мишку, я знал понаслышке. Он тоже был фэзэушником два года назад, что-то украл в общежитии и был выдворен из училища. Огромный детина с ленивой кошачьей походкой, он вызывал во мне подозрения. Этот верзила с орлиным носом и жуткими глазами уж очень внимательно присматривался к Сергею и к явному удовольствию моего друга называл его Урегой.

— Эх, Урега, кремень-парень, пошарь-ка в карманах, не завалялся ли там рваный?

Сергей с готовностью вытаскивал деньги, а если у него их не оказывалось, то бежал к матери в магазин и вскоре возвращался оттуда торжествующий: принес!

— Молоток! — хвалил Мишка, брал деньги и посылал кого-нибудь за водкой.

Потом они по очереди пили из горлышка, закусывали зелеными яблоками, курили, дурачились, отпуская вслед девушкам двусмысленные шуточки. Сергей тоже глотал водку, неумело, задыхаясь, курил папиросы, сочинял остроты с приправой, — словом, старался ни в чем не отстать от своих новых друзей. На меня он не обращал никакого внимания: со мною ему, видать, было просто неинтересно. Когда мы оставались наедине, я пытался убедить его, чтобы с этими друзьями он держал ухо востро.

— Ты брось! — зло обрывал он. — Таких друзей поискать надо! В огонь и в воду пойдут, не побоятся. Не маменькины сыночки!

Закрутился я в школе, зарылся по уши в различные дела. После уроков — занятия в кружке самбистов, два раза в неделю почти все ребята нашего класса ездят на занятия в аэроклуб. И, конечно, я тоже не отстаю от всех. Мой день с утра до вечера сжат, как пружина. Вот только с алгеброй я не совсем в ладах. Ну да совладаю и с нею. Иногда вижу Сергея. Перекинемся накоротко двумя-тремя фразами — и в разные стороны. Изменился Сергей, стал какой-то непонятный, скрытный, чужой.

Западная окраина Новотроицка, где с одной стороны темнеет поле с горами сахарной свеклы, а с другой — тянется высокий глинобитный забор сахарного завода, — ночью место глухое, неприветливое. Одинокие прохожие, если случалось возвращаться этой дорогой, старались поскорее миновать мрачное место: очень уж нехорошая слава о нем.

В тот вечер я возвращался от Лили. В полумраке я видел ее красивые, слегка раскосые, чуточку удивленные глаза. В ушах все еще звенел ее чистый заразительный смех. Хорошая она девушка, общительная, веселая, но не пустышка. В классе никто лучше не может написать сочинение. А задачи по алгебре она щелкала, как орешки. Круглая отличница. Мало того, она сама вызвалась помогать мне по алгебре. Как она ругала меня на комсомольском собрании! «Эх, ты, — говорит, — а еще и мальчишка, а еще и в аэроклубе на летчика учишься, а в математике — ни бум-бум!» Теперь мы занимаемся вместе. После, уроков я прихожу к ней, и нет на свете ученика, послушнее меня. Мне нравится, когда она строго сдвигает тонкие крутые дужки черных бровей и, подражая нашей математичке, начинает объяснять решение уравнения. Мне нравится, когда она склоняется к моей тетрадке так близко, что ее мягкие волнистые волосы щекочут мою щеку. Я замираю от ощущения новизны. Я испытываю в такие минуты прилив нежности к моей милой учительнице.

Сегодня я задержался позже обычного. Лиля почему-то сама не смогла решить простое алгебраическое уравнение. Когда я собирался домой, она спросила:

— Тебя проводить?

Мне очень хотелось, чтобы Лиля проводила меня. Но что она тогда подумает обо мне? Мол, испугался возвращаться один ночью, у девчонки помощи попросил.

— Что ты, я и сам дойду! — ответил я как можно беспечней.

— Смотри, тут место глухое.

— Фи, я хоть через кладбище пройду!

В тот момент мне хотелось совершить что-то необыкновенное, героическое. Пускай Лиля знает, что я не просто обыкновенный парнишка, который «в математике — ни бум-бум».

Я шел, раздумывая о ней. Вдруг впереди мелькнул темный силуэт. Рядом другой. Вспомнилась нехорошая слава об этом местечке и напоминание Лили. Леденящий холодок пробежал по спине.

«Спокойнее, это просто такие же прохожие, как и ты», — сказал я сам себе, невольно ссутулясь и скрещивая руки перед собой. «Такие же прохожие» однако не двигались. Они стояли посреди дороги и молчали. В темноте волчьим глазком вспыхивали красноватые светлячки папирос.

Я принял правее, чувствуя, как наливаются свинцом ноги. Силуэты тоже передвинулись вправо.

«Может, повернуть обратно, вернуться к Лиле?» — мелькнула мысль, но я тут же обругал себя. Как после этого она будет смотреть на меня? «Посеешь поступок — пожнешь привычку, посеешь привычку — пожнешь характер, посеешь характер — пожнешь судьбу», — повторил я слова, те самые, которые выписал себе в особую тетрадь в тот день, когда поступил в аэроклуб. Тогда я дал себе железную клятву: никогда и ни в чем не поддаваться своей слабости. Неужели же сейчас я буду праздновать труса? Какой же из меня тогда получится летчик?

Цепенея от ужаса, я медленно продвигался вперед. Две фигуры преградили путь. Низкий пропитый голос просипел:

— Кеша, дай закурить.

— Я не курю.

— Брось прикидываться, в левом кармане папиросы. — Рука незнакомца протянулась ко мне.

Странно, что этот хриплый голос где-то я слышал. На мне был новенький шерстяной китель. Его справила мать ко дню моего рождения. Деньги на материал она копила долго, вечерами пересчитывала, приговаривая: «Еще чуточку осталось. Я хочу, чтобы ты ходил не хуже других».

Дальнейшее произошло молниеносно. Я откинулся назад, а левую вытянутую ногу что есть силы послал вперед. Это был запрещенный прием самбо, но запрещенный в товарищеской встрече…

Ночную тишину разорвал крик боли. Я рванулся вперед мимо них, за мною неслись неистовые ругательства:

— Падла!.. Урега, держи!

От стены отлепилась фигура и бросилась мне наперерез. Сильная хватка за плечо. Рывок к себе. Я узнал этого человека. От изумления выдохнул:

— Сергей?!

И разозлился:

— Что за шутки! Ведь так можно…

Но он закрыл мне рот ладонью, зло, испуганно умоляюще прошептал:

— Беги!

Я помедлил, но он толкнул меня в спину.

В эту ночь я долго не мог уснуть. Что же произошло? Неужели… И обрывал себя: нет, не может быть! Едва дождавшись утра, я поспешил к Сергею.

— Объясни, пожалуйста, вчерашнее, — потребовал я.

Ты кому-нибудь сказал? — вместо ответа спросил он.

— Нет, но…

— Колька, беда. Мишка узнал тебя. Он грозится убрать тебя, чтобы ты не продал нас. Да и за удар он не простит. Чем это ты угодил ему? Прямо в живот Едва очухался.

— Но в чем дело? Вы…

— Да, да! Мы! — Сергей вскочил и закричал: — Мы — грабители!..

Глаза его округлились, засверкав белками. Лицо, обычно спокойное и чуть насмешливое, исказилось, как от нечеловеческой боли. Я невольно попятился. Мне казалось, что он сейчас меня ударит. Но он вдруг упал на кровать лицом вниз. Я стоял, переминаясь с ноги на ногу, затем сделал шаг к нему. Я хотел успокоить его, сказать что-нибудь утешительное, но услышал приглушенное:

— Уйди.

Целый день я был в подавленном состоянии. Вся учеба полетела к черту. Ни одна строчка из учебника не лезла в голову. Надо быть идиотом, чтобы продолжать учить уроки. Тут решается судьба Сергея. Добрый отзывчивый парень, как он мог решиться на такое! А ведь я и не подозревал, что дурачества Сергея в компании Мишки так далеко заведут его.

На следующее утро я снова пошел к Сергею. Решил — не отступлю, пока не уговорю его порвать все связи с преступной компанией. На крайние меры пойду а Сергея буду спасать.

Но я опоздал. Еще ночью, за несколько часов до моего прихода, Сергей был арестован…

И вот через столько лет — встреча.

— Значит, в отпуск пожаловали, гражданин капитан? — В глазах Сергея едва проблескивает искорка, а губы натянуто кривятся в вымученной улыбке. Он пытается шутить, но шутка его получается деревянная, даже обидная для меня. Я делаю вид, что не замечаю язвительного тона, и, кивнув, серьезно спрашиваю:

— Как у тебя жизнь?

— Жизнь катится, кто поздно хватится — плохо будет.

— Нет, серьезно?

— Я и говорю, жизнь бьет ключом — и все по голове.

Сергей еще некоторое время упражняется в своих невеселых каламбурах, потом вытаскивает из кармана две тонкие, как гвоздики, помятые папиросы, одну, поцелее, протягивает мне.

— Не курю, — отказываюсь я.

— Здоровье бережешь? Ну для летчика оно нужно.

— Здоровье необходимо каждому.

— Тоже правильно. Ну а мне все-равно загибаться. На одном легком далеко не протянешь. Другую половину у меня ведь вырезали. Плеврит, туберкулез и прочее. — Сергей сказал это беспечно, словно речь шла о сущем пустяке. — Хочешь взглянуть?

Он смахнул с себя тужурку и повернулся ко мне спиной: всю правую половину пересекал красный уродливый шрам шириною в палец. Меня передернуло. А Сергей как ни в чем не бывало продолжал, но уже серьезно:

— Полгода провалялся я в тубинституте. Состояние все ухудшалось, и мне предложили операцию. А что делать? Теперь вот не пей, не кури, ни в коем случае не простывай. Пенсишку кой-какую подбросили. Лежу целыми днями на кровати, книжонки про злых разбойников почитываю. Как приходит пора пенсию получать, так матушка возле чипка дежурит. Чтоб не пил. А я делаю крюк и в магазине бутылочку уговорю. Курить бросал два раза. Но, понимаешь, невмоготу. Так и гложет, так и сосет. Все внутри переворачивается. И нервишки — ровно кто их крючком зацепил и дергает. Ночью сна нет. А закуришь — вроде полегчает, голова очумеет, забудешься до утра. Хотел на работу устроиться — врачи не советуют. Зато в больнице я человек свой, вроде бы постоянную прописку там имею. Вторым домом стала для меня больница.

Сергей поперхнулся и закашлялся, затрясся всем телом и виновато посмотрел на меня. Затем снова сунул в рот погасшую папироску, прикурил, сделал жадную затяжку. Его багровое, покрывшееся капельками пота лицо вновь обретало мертвенную бледность.

— Это все из-за Мишки. Помнишь его? Он научил меня и курить, и пить, втянул в свою шайку. Железно прищучил. Ты что думаешь, меня нужда заставила людей грабить? Нисколько. Мне Мишка нравился. Парень пиратского вида, смелый, независимый. Перед ним все трепетали. А какой ловкий! Я до сих пор удивляюсь, как ты его тогда смог так… От него никто не уходил. А как он ко мне относился! «Урега, положись на меня», — говорил он. Вместе с ним в тюрьму загремели. Там он научил меня в карты резаться. Проиграл я ему все, что у меня было. В блатном миру — закон джунглей. Не погасишь долг — на карту жизнь. Прибьют — и концы в воду. Отдал ему все теплые вещи, что матушка прислала. Твой летный свитер, что ты через нее подарил, тоже отдал. Только бы рассчитаться с долгом. Я замерзал, а Мишка, разодетый во все теплое, мое, и не подумал помочь мне. И это называется кореш. И это за то, что я на суде выгораживал его. Я ведь на себя взял его вину. Я вовсе не раздевал человека, стоял далеко, на шухоре. А Мишка пристал: «Возьми на себя, я два раза был судим. Тебе меньше дадут». Я и взял на себя… В тюрьме переболел воспалением легких. Мишку понял, его ничтожную волчью душонку. Вышел — решил порвать с ним. Мишка лисицей вокруг меня обвивался, опять на прошлое подбивал. Я и высказал ему все.

Не понравилось, дешевкой обозвал, сказал, что наши дорожки еще пересекутся. И вот в прошлую зиму, когда я возвращался из кино, на меня напали сзади, сбили с ног и давай ногами бить. До четырех утра пролежал я на снегу, пока на меня не наткнулись рабочие, идущие со смены. Схватил двухстороннее воспаление легких. Кашлял и докашлялся до туберкулеза.

Сергей торестно усмехнулся.

— А Мишка? — спросил я.

— Опять в тюрьме. Таких гадов тюрьма не исправляет. Их надо уничтожать, как бешеных собак. — С этими словами Сергей поднялся, сунул мне руку: — Ну, Коля, бывай. Тебя мать ждет. Наверное, и не знает, что ты приехал?

— Да, хочу нагрянуть неожиданно. Пойдем к нам?

— Что ты! Мне надо обед сварганить. Скоро матушка с работы вернется. — Сергей вдруг показал рукой вверх и спросил: — А ты в космос не собираешься? Глядишь, и о тебе когда-нибудь на первой полосе прочту. — Он глубоко вздохнул и покачал головой, глядя куда-то вдаль грустными затуманенными глазами. — Правильно сказал один космонавт: «Счастье — это без ошибки выбрать путь в жизни…»

Батя

Полковник Бирюлин захлопнул томик Сент-Экзюпери и поднялся с кушетки. В узком кабинете, сдавленном с обеих сторон высокими, под потолок стеллажами книг, был разлит полумрак. Бирюлин придирчивым взглядом осмотрел провисшие от тяжести стеллажи, как осматривает командующий карту боевой обстановки. Книги стояли стройными, аккуратными порядками, словно полки, соединения, отдельные группы. Вот собрание сочинений Льва Толстого, через закладку — хозяйство Шолохова, рядом — Жюль Верн, Диккенс, Тургенев. Отдельные издания, технические труды, учебники, словари. С левого фланга на уровне плеча примостился самолетик из плексигласа, а за ним — книги про летчиков: «Небо войны», «Записки истребителя», «Перехватчики». Бирюлин поставил рядом с макетом самолета томик Сент-Экзюпери, любовно подравнял его в общей шеренге книг и с восхищением в голосе произнес:

— Написано добротно. Что ни фраза, то философская мысль. Задумаешься.

В спортивном трико, плотно обтягивающем его худощавое мускулистое тело, высокий, стройный и гибкий, он походил бы на юношу, если бы не землистого цвета лицо пожилого человека. Время не пощадило полковника. Паутинки мелких морщинок иссекли его лицо вдоль и поперек, выцветшие, некогда синие глаза тускло поблескивали из-под припухших морщинистых век, тонкие губы крепко сжаты и по-стариковски бескровны.

Только короткая пегая челка спадает на правую часть лба и неплохо гармонирует с его спортивным видом.

Бирюлин поднял с пола гантели, легко поиграл ими в воздухе и вышел на балкон.

Небо было низкое, голубовато-серое. Из-за аэродромных домиков, разрисованных шахматными клеточками, торчали высокие хвосты истребителей. А за ними горбатились лиловые сопки, иногда расплываясь и туманно сливаясь с набрякшим облачным небом. Земля, мрачная, ожидающая, молчаливая.

Бирюлин поднес руку к лицу, взглянул на часы. Девять вечера, пора начинать полеты. Сыпанул горохом внезапный дождь, и вокруг стало как-то светлее. Заблестела бетонка взлетной полосы, заблестели хвосты самолетов, заурчали мутные ручейки. Дождь шел мерный, однообразный, видать, наладившись надолго. Загромыхал аэродром, завыл, загудел, засвистел. Удаляясь к сопкам, пошел на взлет первый самолет, за ним другой, третий. Полеты начались. Полковник удовлетворенно склонил голову: молодцы, не спасовали перед непогодой. А ведь еще совсем недавно существовало такое понятие — «нелетная погода» — Бирюлин хорошо помнит то время. Чуть облака, осадки — летчики забиваются в учебные классы — за теоретическую подготовку. Самолетное и наземное оборудование не позволяло совершать «слепые» полеты. Да и сами летчики неохотно, даже неодобрительно относились к таким начинаниям. Было, было такое время. Теперь им только дай волю — сами рвутся в облака, со стихией поспорить: у них есть верные помощники — приборы.

Настойчивый дождь согнал Бирюлина с балкона, и он, опершись руками о подоконник, продолжал наблюдать за полетами уже из помещения.

Как-то недавно за таким занятием Бирюлина застал его заместитель по политической части майор Пархаев, удивился:

— Так вы проводите отпуск? Забудьте, Владимир Иванович, совсем о своей работе.

— Сердце болит, когда идут полеты, так и кажется, что без меня они что-нибудь натворят, — откровенно сознался полковник.

В другой раз он привел в смущение своего заместителя по летной части. Прогуливаясь, зашел в штаб, когда там шел разбор прошедших полетов.

— Сколько у вас предпосылок к летным происшествиям за вчерашний день? — спросил Бирюлин.

— Две, — последовал ответ. — Посадка с недолетом и обрыв тормозного парашюта.

— Кто взлетал на ноль пятерке в семнадцать двадцать?

Заместитель командира полка раскрыл журнал хронометража.

— Старший лейтенант Зацепа.

— Запишите ему предпосылку: руление на старт на повышенной скорости.

Кой-где раздались смешки.

— С моего балкона весь аэродром, как на ладони, — в шутку погрозил он пальцем.

Бирюлин знал, что многие подчиненные и кое-кто из начальников считают, что он с чудинкой. В самом деле, находиться в отпуске и вместо полноценного отдыха наблюдать с балкона за полетами, считать предпосылки, справляться по телефону о ходе выполнения плановой таблицы полетов, — это что-то из области юмора. Его появление в штабе вызывало всегда невольную улыбку: «И что человеку не отдыхается?» Особенно оживлялся старший лейтенант Зацепа.

— Оригинальный вид отдыха: балкон — он же южный берег Крыма, он же командный пункт…

Слух у Бирюлина чуткий: он уловил по звонкому с издевочкой голосу, кто является автором этой остроты. Зацепа. Ну от этого иного и не жди, балагур еще тот. Не успел прибыть на службу, как самого командира дивизии в краску ввел. Как-то на полетах генерал сел с перелетом, и порядочным. Тормозной парашют, как бывает в таких ситуациях, не выпустился, и самолет, выкатившись с бетонированной полосы, угодил в грязь. И надо же в тот момент неподалеку оказаться лейтенанту Зацепе! Он тогда еще носил первичное офицерское звание. Подбежал Зацепа первый к самолету, задрал вверх свой курносый нос. В моложавом пилоте не узнал комдива, подумал, что кто-нибудь из своих, и стал подзуживать:

— Что, браток, мазанул?

— Мазанул, — покорно ответил летчик.

— Теперь держись: как пить дать, дыню вгонят.

— Вгонят, — почему-то весело отозвался тот.

Подъехал аварийный тягач, к самолету приставили стремянку. Смотрит Зацепа и глазам не верит. На брюках у «братка» — голубые лампасы.

— Кто это? — спрашивает лейтенант у техника.

— Генерал Заморин, наш комдив.

Зацепа боком-боком — и в сторону.

Позже на офицерском собрании генерал рассказал об этой приятной беседе. Авиаторы чуть животы не надорвали от смеха. Вообще с этим чернявым симпатичным пареньком пришлось немало повозиться, прежде чем он взял правильный курс. Нельзя сказать, чтобы он летал слабовато, нет. И с полигона попадания в наземную мишень привозил, и в воздушном бою вел себя молодцом, и… словом, летчик как летчик, как, впрочем, все молодые ребята. Другое заставляло в отношении к Зацепе держать ухо востро. Все бы ему что-нибудь выкинуть, начудить. На предварительной подготовке вместо разработки полетного задания в рабочей тетради разные финтифлюшки рисует. Будучи патрулем, вместо несения службы на танцы умчался. По тревоге опоздал на аэродром: проделал гимнастику, умылся, почистил зубы, — все, как перед обычным рабочим днем. Несерьезный уж очень он. Забывает, что война — не буги-вуги. Комэск Аржанов все сокрушался: «Где его выцарапали на мою голову, этого Зацепу? Вот увидите, он еще и не такое отколет». И точно: отколол! Тут уж пришлось вмешаться самому Бирюлину, хотя ему, как командиру полка, не обязательно заниматься каждым пилотом в отдельности. Для этого есть командиры звеньев, комэски, его заместители. Но ведь случай-то из ряда вон выходящий… Произошло это в самый разгар полетов.

— Прошу приготовить запасную полосу, — услышал по радио полковник. Голос принадлежал Зацепе. На его истребителе не работал двигатель. Бирюлин весь подобрался, сжал в руке микрофон:

— Сделайте воздушный запуск.

— Уже запускал, попытка не удалась.

В душе Бирюлина клокотали страсти: боль, страх за судьбу пилота, впервые попавшего в аварийную ситуацию. Три авиационные аварии произошли на его глазах в мирном небе. Три земляных холмика со звездочками на пирамидке образуют на кладбище за гарнизоном мрачную букву «Г». Лейтенант Альчиков, скромный, приветливый парень, на посадке допустил ошибку… сгорел. Капитан Орлов — на полигоне увлекся стрельбой по мишени, поздно начал выводить машину из пикирования и не успел… И Кедрин, Юрка Кедрин, друг и однокашник, — остановка двигателя…

И снова — остановка двигателя. У кого — у молодого начинающего летчика! Как важно сейчас ему не растеряться, мобилизовать всю волю, знание и мастерство, которых у него еще так мало. И тогда полковник Бирюлин стал говорить в эфир таким ласковым и веселым голосом:

— Поставь рычаг газа на «стоп»… Нажми на кнопочку воздушного запуска…

Он как бы уговаривал, вселял надежду, что все обойдется. Губы его пересохли и побелели. Все, кто присутствовал на командном пункте, смотрели на него со страхом и надеждой. И только когда Зацепа передал по радио, что двигатель запустился, все облегченно вздохнули. Едва самолет сел, Бирюлин бросил микрофон и выбежал из КДП.

— К самолету! — махнул он шоферу, и газик с готовностью рванулся с места.

Полковник первый встретил вышедшего на землю Зацепу. Он уже сделал движение к лейтенанту, чтобы обнять его, но тот отстранился:

— Товарищ полковник, я виноват…

«Допустил какую-то ошибку», — мелькнуло в голове Бирюлина, но он уже простил ее летчику. Главное, обошлось…

— Товарищ полковник, я сам остановил двигатель…

— Ничего, ничего.

— Сам, понимаете, сам! Преднамеренно.

— То есть? — будто споткнувшись, подался к нему Бирюлин.

— Я… я проверял себя… Экспериментировал свою волю.

Полковник смотрел на Зацепу, и его белесые, блеклые глаза медленно сужались.

— Я знал, что двигатель потом запустится, но перепутал порядок действия. А когда вы подсказали мне по радио… — лейтенант вдруг испуганно смолк.

— Ты что, сумасшедший? — прошептал Бирюлин и весь покрылся красными пятнами. — Вон! Вон отсюда! Чтоб я тебя больше не видел у самолета!

Первое решение было — навсегда убрать Зацепу из авиации, потому что в ней и без шутников хватает забот. Два человека, не считая часовых, не спали в эту ночь в гарнизоне. Один с горя пил, прощаясь с полетами, другой думал о судьбе первого. Утром Бирюлин прямым ходом направился в холостяцкую комнатку к Зацепе и между ними состоялся долгий, откровенный разговор. После этого лейтенант снова стал летать. Впрочем, он предварительно отсидел на гауптвахте десять суток за воздушное хулиганство. Парня как подменили.

…Бирюлин проследил, как в лучах прожекторов метнулся белый самолет и растворился в черноте ночи. Только синие и красные светлячки аэронавигационных огней перемигивались с огнями полосы и замедляли бег. «Кто-то вернулся с задания, — подумал Бирюлин. — Может, Зацепа?» Он представил себе сейчас зону заправки самолетов, где при слабом электрическом подсвете, почти в темноте, техники и механики быстро и четко готовят боевые машины к повторному вылету. Мощные тягачи буксируют их на линию старта. И оглушительный шум вновь будоражит воздух, и самолеты опять уходят в непроглядную ночь. В кабине истребителя, залитой красным мягким светом, возможно, сидит опытный, видавший виды комэск, его движения скупы и расчетливы. А может, кто из молодых. Эти тоже хваткие ребята, хорошо шагают! Все они, молодые и старые, в свое время проходили через его, Бирюлина, руки.

Полк… Авиационный истребительный полк. Сотни людских судеб, новейшая техника, аэродром, весь гарнизон… И он, Владимир Иванович Бирюлин — всему голова. Батя — как ласково, с уважением, по-домашнему называли раньше авиаторы командира полка. Сейчас не называют, как-то стесняются. Даже по имени и отчеству не обращаются. Все больше официально: «Товарищ полковник!» Быть может оттого, что такое время. Да как-то странно было бы услышать, например, от непоседы Зацепы слово «батя». Он с сорок второго года рождения. Себя начал помнить уже в детдоме в окружении таких же безродных пацанов. Где, в каком городе погиб его собственный батя? Каким осколком опрокинуло навзничь родную мать? Чьи заботливые руки подняли и понесли захлебывавшегося от плача младенца? Зачем же требовать от Зацепы невозможного?

С улицы несло сыростью. Бирюлин закрыл дверь балкона и, не зажигая света, присел у окна. В темноте нащупал пачку папирос, закурил. Левой рукой дотянулся к приемнику и включил его. Лампы прогрелись, сквозь шум и потрескивание донеслась чужая речь, прерываемая возгласами и рукоплесканиями. Бирюлин стал крутить ручку настройки. Голоса сменялись неторопливой восточной мелодией, бурной молдавской пляской, хаотическими обрывками джаза, свистом, выкриками, ревом, шорохом. Эфир неистовствовал на всех диапазонах и частотах. Работали все станции, радиоволны носились в гигантском океане звуков от атмосферы до ионосферы, предлагая с готовностью марионетки свои услуги слушателям приемников. Рычащие, лающие, мяукающие чужие голоса, хулиганские высвисты, дикий хохот, завывание саксофона и бой ударников. Томный шепот модной певицы, заунывная выхолощенная музыка. Сотни глоток распаленно горланят одно и то же, должно быть, призыв или боевой клич. Аккордеоны отточенно и ритмично играют танго. И опять до срыва в голосе неприятные выкрики.

Бирюлин косится на темный силуэт приемника с подсвеченной шкалой и думает, что этот ящик, оживший под действием электрического тока, вобрал в себя все противоречия мира. Пока его не трогали, стоял себе обыкновенный ящик на подоконнике. Был тихий кабинет, была дождливая ночь, и громово вздыхал за окном трудившийся в ночную смену аэродром. Привычный однообразный мир. Но вот повернули рукоятку, и ящик заговорил на всех языках и наречиях, заиграл на всех существующих на белом свете музыкальных инструментах. И Бирюлин опять с тревогой в сердце и глубокой человеческой тоской подумал, как плохо, разбросанно и хаотично еще устроен мир. Человеку и так слишком мало, катастрофически мало отведено на жизнь, а ее отравляют, мнут, стремятся и без того короткую укоротить. Где-то бушует всепожирающий напалм, увеча самое прекрасное создание природы — живое человеческое тело. Где-то резиновые дубинки и слезоточивые газы. Где-то сборища молодчиков…

Бирюлин крутанул ручку настройки. Ровный, низкий тембр диктора. В эфире — свое, понятное и дорогое:

— Заявление ТАСС…

Опять кого-то зарвавшегося надо осадить назад. Нельзя позволить, чтобы год тысяча девятьсот сорок первый повторился…

Недавно у полковника Бирюлина в частной беседе спросили: желает ли он уйти с летной работы? Все-таки годы, да и должность командира полка хлопотливая. По сердцу неприятно корябнуло, и он отомстил собеседнику за нетактичность тем, что холодно смерил последнего с головы до ног уничтожающим взглядом и ничего не ответил. Про себя же подумал: «Посадить бы тебя со мною на учебный истребитель, я тебе показал бы годы!»

Бирюлин поймал веселую мускулистую музыку, стоял возле подоконника, всматриваясь в мокрую ночь, и в такт ритма пристукивал одной ногой об пол. В руке тускнел, угасая, огонек папиросы.

— Ты еще не спишь? — раздался за спиной знакомый голос. Это была жена, Валентина Кузьминична. Она пошуршала в прихожей болоневым плащом и вошла в кабинет.

— Свет не зажигай, — попросил Бирюлин. — Как дежурство?

— Замоталась, Володя, я сегодня, — пожаловалась Валентина Кузьминична.

— Что так?

— Сплошные звонки: «Девушка, соедините с «Гранатом», девушка, дайте «Рубин»… Девушка, почему на линии пропала слышимость?.. Девушка, поторопите, пожалуйста, корреспондента…» Не знаю, Володя, что бы вы делали без девушек?

— Волками б выли.

— Как саксофоны? Оставь, пожалуйста, свой танец с саблями! Ты вечно любишь, как у вас говорят, что-нибудь на форсажном режиме. На ночь хочется послушать тихое, мягкое. Помнишь, «Вечерком на реке»?

— Отвык я, Валюша, от сентиментальностей, — немного грустно ответил Бирюлин. — Команды, приказания, тревоги, доклады…

— И совсем от семьи отбился.

— Валя, ты опять за свое? Мне это неприятно слышать.

— Но я хочу, чтоб ты понял! Не тыщу же лет тебе жить! Надо и отдыхать, о здоровье подумать.

— Здоровье? А что это такое?

— Как свалишься с ног, тогда узнаешь. Ты со своей службой не заметил даже, как дети выросли. Что за жизнь такая: просыпаешься — его уже нет, возвращаешься с работы — его еще нет. Даже в отпуске не находишь себе покоя. Была возможность демобилизоваться — отказался. Пенсия есть, возраст, можно сказать, почтенный, а он все воздушным циркачеством занимается.

— Валюша, хочешь быль послушать? Или анекдот, понимай, как знаешь. Ушел в отставку один военный, сидит от нечего делать на скамеечке, отдыхает. Солнце палит, духотища, а он — в полном офицерском обмундировании, портупеей затянут. Один сердобольный человек возьми да посоветуй ему расстегнуть гимнастерку и ослабить ремни. Послушался пенсионер, расслабился да… и умер. Хочешь, чтобы и у меня так получилось?

— Ну, ты у меня никогда не расслабишься, натура не та! — сказала Валентина Кузьминична, и ее маленькая теплая рука легла ему на плечо. В этом молчаливом жесте Бирюлин почувствовал одобрение, молчаливое выражение любви, не поблекшей с годами. И еще подумал Бирюлин, что он все-таки эгоист. Служба, служба, служба! Дома — ясное солнышко в пасмурный день. Его не заботило, что он наденет завтра, как сделать в квартире побелку, как учатся Вадим и Дина. Все это и еще масса мелких, въедливых, как угольная пыль, повседневных дел ложилось на плечи той, которая называется громким именем — боевая подруга. А она еще участвовала в женсовете, в художественной самодеятельности и работала на телефонной станции. Она представляла ему неограниченное время, и жгучая ревность к небу, к людям в такой же, как у мужа, форме только усиливала и укрепляла ее любовь, потому что она знала: он делает важное государственное дело.

«Какой же я эгоист. Мы встречаемся с нею только в отпуске да по великим праздникам, а надо бы чаще. Ей тяжело сейчас одной: Дина — в институте, Вадим — в летном училище, я — на аэродроме…»

Они стояли в темноте, обнявшись, как много лет назад, и, как много лет назад, ее волосы пахли цветами, а тело, уже немолодое, неупругое, все так же любовно прижималось к нему.

Однополчане

На экране с грохотом проносятся танки с черными жирными крестами на броне. У колодца, скалясь от довольства, обливаются из ведра немцы. Неподалеку от них стоит старик с пустым коромыслом и смотрит на них печальными неживыми глазами. Освежившись, полуголые весельчаки принимаются за увлекательную охоту. Раздается визг свиней, кудахтанье куриц, первые выстрелы по птицам… по людям. Лежит старик: изо рта вытекает тоненькая струйка крови, рука сжимает коромысло, как оружие. Истошно кричит женщина, крепко обняв младенца. Автоматная очередь обрывает крик…

Зал притих. Украдкой всхлипывают женщины. Ворочается и скрежещет зубами мужчина, сидящий рядом. К горлу подкатывает комок и у меня. И вдруг — смех. Тихий смешок за спиной. Вполголоса разговор. Взрывы на экране заглушают разговор, но едва наступает напряженное затишье, за спиной опять: бу-бу-бу…

— Тише… не мешайте, — шикает кто-то из зрителей, но парни не унимаются. Потом послышалось:

— Доставай стакан… Разливай.

Забулькала жидкость.

…Немцы прикладами загоняли в сарай женщин.

Мужчина, сидевший рядом, обернулся:

— Я в ваши годы болотную жижу хлебал. Пришли смотреть — смотрите.

— Не указывай! Отвернись, а то голова в рукаве окажется.

Парень взмахнул рукой и тут же вскрикнул: сосед цепко схватил его за кисть.

— Пусти! — испуганно простонал тот.

— То-то! Я этими руками в землю фашистов вгонял, а уж с вами, слизняками, всегда разделаюсь.

За спиной стало необычно тихо.

Когда окончился фильм, я мельком взглянул на соседа и от неожиданности вздрогнул: он без ног.

Парни, видимо, тоже поняли, с кем имели дело; они конфузливо ссутулились и поспешили к выходу.

Инвалид начал слезать на пол. Я хотел было ему помочь, но он отстранил мою руку и сказал:

— Спасибо, обойдусь. Вот мои помощники!

Он потряс в воздухе увесистыми узловатыми кулаками. Потом, опираясь на них, проворно соскочил на пол и вприпрыжку понесся к выходу. Тело его раскачивалось, как маятник, и странно было видеть этот неестественный обрубок человеческого тела среди здоровых улыбающихся людей.

Было жарко. Я стоял и пил пиво, когда услышал бесшабашно-повелительное:

— Бер-регись, молодежь, под винты попадешь!

Обернувшись, я узнал своего соседа. Его коляска с ручным приводом разрезала толпу, как нож масло. Подъехав, он остановился, ожег очередь шалым огнем горячих глаз. Заметил меня, кивнул и протянул смятый рубль.

— Друг, возьми пару кружек.

Первую он выпил залпом. На секунду оторвался, перевел дух. На краешках его губ осталась пена. На лбу, изрезанном глубокими морщинами, появились капельки пота.

— Да, пиво лучше, чем вода; водка — тоже, но дороже, — скороговоркой проговорил он. — Водку врачи мне запретили. Правда, иногда, по великим праздникам, разрешаю себе употребить самую малость. А ты, видать, не здешний?

— Это почему же? — спросил я.

— Никуда не спешишь, да и осмотрительность ведешь круговую. Сразу видно, что человек ты в нашем городе новый.

— Не здешний, — согласился я. — К родственникам на недельку заехал по пути в отпуск.

— А какое отношение к авиации имеешь? — он кивнул головой на мои брюки с голубыми кантами.

— Я летчик, капитан.

— О, брат по штурвалу! Я ведь тоже летчик, бывший.

«Заливает, — подумал я. — Хотя почему заливает? Вполне возможно. Ишь, как сыплет авиационными выражениями: круговая осмотрительность, под винты попадешь…»

Инвалид подался ко мне:

— Когда-то на «яках» бороздил, а теперь… — он махнул рукой. — Будь у меня ноги, я, может быть, и теперь разламывал бы небо. Эх, одними воспоминаниями и живу. Как увижу фуражку с авиационным крабом, будто кто по сердцу царапнет. Вроде бы и финиширую, пора бы угомониться — ведь прошлое не вернешь, — да не тут-то. Разволнуешься, представишь молодость… словно все вчера было.

Он замолчал, наклонился в своей коляске, нащупывая что-то рукой. Серая кепчонка, чудом державшаяся у него на затылке, скользнула наземь. Здесь я и удивился. Ото лба до темени волосы были буйные, непокорные, русые с рыжинкой. От темени до затылка — белые, какие-то неживые, мягкие, как пушок, скорее походившие на искусственные.

Он выпрямился, зажав в руке примятую пачку «Севера». Заметив мой недоуменный взгляд, усмехнулся.

— Удивляешься? Это с чужой головы, — спокойно сказал он. — Браток один в госпитале подарил. Ему-то они уж были ни к чему.

— Как так?

— А черт его знает! Я ведь в госпиталь, можно сказать, по ошибке попал. В общем, когда очнулся — ниже бедер обнаружил пустоту, а в башке полчерепа — чужие. Спрашиваю хирурга: «Это кто ж меня выручил?» — «Рядовой Климов», — отвечает. «А где он?» — «На госпитальном кладбище». — «Лучше б вы и меня туда же отправили. Не человек я теперь — пародия!» Так-то, капитан. Ну, бывай.

Он взялся за рычаги коляски.

— Беру курс домой. Тебе случайно не по пути?

— Я жену с поезда встретить должен.

— А вокзал от меня за углом, сразу налево. Во сколько поезд?

— В девять.

— Фью, не скоро. Тогда заруливай ко мне, посидим. Чего по жаре таскаться?

— Пожалуй, можно. Как хоть вас зовут?

— Просто дядя Миша.

— А меня Василием.

На первом этаже в однокомнатной квартире жил дядя Миша. Все у него было просто, удобно, по-солдатски. Посреди комнаты — стол, на котором лежало полбулки хлеба, несколько яиц и пучок лука. В углу — койка, покрытая суконным одеялом. Рядом на табурете стоит видавший виды баян с порыжевшими мехами и ободранной облицовкой. В другом углу беспорядочной грудой свалены вещи сапожнического обихода: лапки, хвостатый молоток, набор острых, как бритва, ножей с треугольными лезвиями, дратва, заготовки, рваная обувь.

— Мой домашний филиал, — махнул рукой хозяин. — Иногда соседи башмаки приносят: «Подремонтируй, дядя Миша». Отказать неудобно.

— А вы, — я замялся, — вы где работаете?

— В сапожной мастерской. Предлагали мне поначалу должность посолиднее, да я отказался. Когда выписался из госпиталя, то первое время мне каждую ночь снилось, будто я себе хромовые сапоги шью. Примерю — аккурат по ноге, нигде не жмет, не давит. Пройдусь по комнате, да как вдарю русскую! Очнусь — колотит всего. Это от нервов. Отплясался, и сапог не носить более. В детстве я немного бате помогал, сучил дратву, подбивал подметки. А теперь что прикажете делать? Летать? Отлетался. Можно бы играть на баяне в школе или в детском саду, да работа на людях не по мне. Найдутся сочувствующие, любознательные, не дай бог, станут расспрашивать, душу теребить. Пойду, решил, по стопам бати, самое занятие для калеки. Вот и обуваю других, пусть люди носят крепкую, добротную обувь, дядю Мишу вспоминают.

— Вы один живете?

Его глаза залучились.

— Почему один? На кухне студент живет. Кухня-то мне ни к чему. Двигаюсь я как-то по утрянке в свою мастерскую, вижу — паренек на воротах мелом старательно выводит: «Осторожно, во дворе злая хозяйка живет». Я на него как гаркну: «Ты чего хулиганишь!» Он было бежать, потом видит — беззлобный человек на коляске, остановился. «Пусть все знают, что здесь ведьма живет»: Оказывается, он у нее комнату снимал. В месяц она с него по двадцатке сдирала. Парень исправно платил, но как-то получил из дому письмо: заболел отец, и все деньги домой фуганул. С хозяйкой решил рассчитаться в следующий раз. Она и выгнала парня. Позвал я его к себе жить. Вдвоем-то веселее. Правда, чуть ему нюхальник не начистил. Проходит месяц, приносит мне деньжата. «Это, — спрашиваю, — зачем?» — «Квартплата». — «Да я тебя сейчас вместе с этими бумажками в окно выброшу!» Больше таких фокусов не выкидывал.

— Подай музыку! — вдруг попросил дядя Миша. — Ну, баян-ветеран, сыграем гостю нашу, фронтовую!

Комната наполнилась грустными, задумчивыми звуками вальса:

С берез неслышен, невесом слетает желтый лист…

Мне невольно вспомнилось детство в небольшом поселке, затерявшемся в Средней Азии. Инвалидами, фронтовыми письмами-треугольничками, похоронными, причитаниями матерей, полуголодным существованием докатывалось до далекого тылового местечка эхо войны. Тогда этот вальс пели часто. Солдаты грустили о доме. Дома грустили о солдатах.

Инвалид резко оборвал музыку.

— Эх, капитан, хочешь послушать бывшего летчика? Тогда работай на прием.

Он закурил, искусно выпустил изо рта каскад тугих ровных колец дыма, задумчиво проследил, как они расплываются и тают в воздухе.

— Вот так и мечты мои растаяли бесследно, один запах от них остался. Слушай.

Прибыл я на прифронтовой аэродром прямо из летной школы. А там самая горячка: по пять-шесть боевых вылетов в день. Летчики мокрые, черные от пыли и солнца, глазища горят. Комэск обрадовался: вот вовремя! Сразу задание мне: перегнать с соседнего аэродрома «як».

У того «яка» было перебито управление в бою, и летчик посадил его на первый попавшийся аэродром. Там базировались наши штурмовики.

Сел я на полуторку, потрясся напрямик по целине, через час по чайной ложечке. Думал, шофер из меня все кишки вытрясет. Скорость не разгонишь, а поспешать надо. Приезжаем, механик заждался. «Самолет готов, — докладывает, — стал как новый».

Разглядываю. Да, подновили его здорово. На фюзеляже латка на латке, как горохом посыпано. Элерон заменен. Походил я вокруг да около, пощупал самолет руками — и в путь. Лечу, волшебное настроение. Шутка ли, доверие такое: перегнать самолет во фронтовом небе! И вдруг будто что-то кольнуло: про осмотрительность забыл! Зырк по сторонам. Мать честная! Сзади — пара. Я не успел определить, что это за самолеты, одно понял: не наши. И конфигурация не та, и… Словом, не до раздумий! Шуранул я полный газ да как хватану на себя ручку управления! В глазах потемнело: ни земли, ни неба! Ну думаю, Мишка, хочешь жить, умей вертеться. На помощь постороннюю надеяться нечего, да и кто знает, в какой переплет попал я. Минут пятнадцать принимали у меня, технику пилотирования фашисты. Накрутил я им столько петель, иммельманов и боевых разворотов, что они, наверное, подумали: с ума сошел русский летчик. Устал — мочи нет. Вышел на прямую — такое равнодушие взяло: убивайте, гады! Теперь даже педалью не шевельну. Вижу, подошел один фашист слева, другой справа пристроился. Близко прижались, летят крыло в крыло. Определил: «мессеры». Даже морды гитлеровские вижу, ощерились на всю клавиатуру. Смеются. Видать, поняли, с кем имеют дело — с новичком. Показывают сперва один палец, затем два пальца. С какой, мол, очереди сбить, с первой или со второй? Скрутил я им дулю: нате! — да ка-ак двину педаль влево и ручку управления! Шарахнулся «мессер», но поздно: винтом его по хвосту рубанул. Пошел он кувыркаться к земле, а я следом, только поровней, планировать на вынужденную. Вскоре пришла полуторка с людьми. «Ты что ж, — говорит командир эскадрильи, — самолеты ломаешь? Ладно, шучу. Видели твой бой. Отменно дрался!»

«Як» снова подлечили, на борту механик нарисовал звездочку. Фронтовая традиция: за каждый сбитый самолет — звездочку на фюзеляж. И стал я летать на этом «яке».

Техникой пилотирования меня бог не обидел. Машину я, можно сказать, ощущал всем своим существом. А в бою это очень важно — чувствовать самолет, ведь надо смотреть и смотреть по сторонам, чтобы какая-нибудь раззява тебе в хвост не зашла. Знаешь, если поднять сейчас всех летчиков, погибших на фронте, и спросить, при каких обстоятельствах они были сбиты, уверен, девяносто процентов не смогли бы на это ответить. Вот что такое осмотрительность! Кто первый увидел, тот и победил! Ну, для тебя, Вася, это не Америка, сам летчик, понимаешь. А тогда нам, молодым, все время вдалбливали: осмотрительность и осмотрительность, от взлета до посадки. У нас был даже один кэз, командир звена, его шваркнули буквально над своим аэродромом. Хорошо, успел с парашютом выброситься. С тех пор у него появился нервный тик. Идет, голова — раз! — влево, потом — вправо. Все время дергалась. Мы скулили над ним: «Осматривайся, Жора, а то кто-нибудь в ухо заедет». Все-таки потом сбили и его.

Скажу по-честному: с самого начала мне чертовски везло. И, наверное, это пошло с первого воздушного боя. Понимаешь, почувствовал я уверенность в себе. Раз при первой встрече, неопытный, необстрелянный, да еще с двумя такими пиратами, я вышел победителем, значит, воевать можно. За каких-то несколько месяцев наколупал я семь штук: два «фоккера», четыре «лапотника» и одного «мессера».

На войне люди быстро стареют. Да оно и понятно: собираемся вечерами в землянке, глядишь, одна-две койки пустуют. Страшно смотреть, когда пустуют койки. Прибавляется, прибавляется пустующих. Здесь спал Витек, здесь Вадим заливал анекдоты, здесь Толик о маме вспоминал… Сердце, правда, черствеет. Вроде привыкаешь. А иной раз так жутко станет и тоскливо. Когда же наступит конец этой мясорубке?

Подбросят пополнение, ребята — ну юнцы и только! Им бы в институты надо… Куда там — воздушные бойцы! Заполнят все койки, донимают нас расспросами, что да как. И в бой! Непременно в бой рвутся.

И снова пустые койки…

В полку я уже считался старичком, хотя и года не прошло, как прибыл. Командовал эскадрильей. Обо мне в «боевых листках» расписывали, советовали учиться у меня тактике воздушного боя. Ну тактика, конечно, тактикой, а в авиации одной наукой врага не проймешь. Тут нужна еще и хитрость, и интуиция, и кое-что в грудной клетке, особенно когда по тебе стреляют. Ребята мне говорили:

— Быть тебе, Михаил, героем, не меньше. Врожденный летчик!

Это по вечерам, когда затишье. А я возьму в руки баян — нет, не этот, этот мне ребята в госпиталь доставили, когда узнали, что жив черт Мишка и что у него ничего, кроме рук, не осталось. Возьму баян и тихонечко заиграю:

Бьется в тесной печурке огонь,

На поленьях смола, как слеза…

Притихнут братцы, даже про цигарки забудут. А ну выше носы! Что расквасились, как бабы! Как вдарю по клавишам! Меха — в дугу, терпи, баян!

И-и-эх, яблочко!..

И понеслась! Вверх дном переворачиваю землянку. Потом враз оборву музыку, огляжу всех: довольны?

— Ах, Мишка, ну и колдун! Режь на музыканта после войны! — советуют.

На музыканта? Дело! У меня самого такие мыслишки ворочаются под черепом. Жаль, что образование — всего шесть классов да шестимесячная авиашкола. Ну, да это наверстаем! После войны будут и десятилетка, и консерватория. Глядишь, композитором стану.

Вот о чем мечталось тогда в землянке: сочинять музыку.

Не удалось мне стать музыкантом. Сломали мне крылья, сломали мечту. Над крышами этого города я провел свой последний бой.

Вылетел я с ведомым на свободную охоту. Набрали мы высоту, смотрю, через весь город колонны растянулись. Наши войска на запад движутся. Вот, не дай бог, фашистские самолеты нагрянут, туговато придется нашим. И только я подумал об этом, ведомый мне по радио:

— Справа ниже — самолеты!

Так и есть! Пронюхали, гады, спешат на легкую добычу. Докладываю на командный пункт:

— Поднимайте ястребки. С северо-запада — девятка бомбардировщиков.

А сам все от себя: и сектор газа и ручку управления. Жмем на максимале. Лоб в лоб. Нахрапом! Больше их сейчас взять нечем, ведь город рядом. Флагман их не выдержал, бомбы сбрасывает, куда попало, чтобы облегчиться. Облегчайся, нам как раз этого и надо. Только все равно не уйдешь! Подловил я его в перекрестии, как саданул! Задымил! Остальные «юнкерсы» — кто куда! Сейчас, думаю, начнем вас потрошить, как трусливых куриц, поодиночке. Вдруг в наушниках крик ведомого:

— Сзади «мессеры»!..

Остальное все — вверх тормашками. Ослепило меня. В голове гул, будто кто затрещину дал. И понесло меня крутить да переворачивать. Кое-как фонарь открыть удалось, нащупал другой рукой и дернул замок привязных ремней, а уж как выбрался из кабины и потянул вытяжное кольцо, — убей, не помню! Приземлился я без сознания. И вот я перед тобой. Когда-то я громил фашистов на самых быстроходных «Як-3», а теперь катаюсь на точиле, как девяностолетний старик. Эх, судьба… Вот дела, Вася! Ну-ка принеси сюда рундучок, под кроватью стоит. Ставь, ставь прямо на стол!

Дядя Миша открыл крышку деревянного зеленого чемодана и вытащил оттуда пухлый сверток. Я жадно, нетерпеливо ждал. Руки инвалида мелко-мелко вздрагивали: видимо, он разволновался не на шутку. Здесь были собраны его реликвии, святая святых, — я понял это.

В свертке спрессовались письма, какие-то документы с изгрызанными уголками, ломкие, пожелтевшие от времени. Он осторожно вытащил несколько фотографий, протянул мне.

С одной, улыбаясь на все тридцать два зуба, на меня задорно глянул эдакий крепко сбитый весельчак. Гимнастерка, туго опоясанная портупеей, до блеска начищенные сапоги, голенища — гармошкой, пилотка лихо сдвинута набекрень. Так и кажется, что этот парень только что закончил бурную русскую пляску и на мгновение замер перед объективом.

Я перевел взгляд на человека, сидящего передо мной. Я искал, что может быть общего между ними. Нос, рот, щеки, — нет, все не то. Даже глаза. Но что-то неуловимо соединяло этих людей, встретившихся более чем через четверть века. Я еще раз взглянул и понял: все-таки глаза!

Глаза. Они все познали. Но они остались такими же решительными в жизни. Когда надо — гневными и злыми, когда надо — добрыми и отзывчивыми.

— Что, не похож? — усмехнулся дядя Миша. — Ничего не попишешь, время не резина, его не растянешь.

Знакомое лицо… Где-то виданное мною лицо…

Другие фотографии были любительские — групповые. Мелкие, неразборчивые лица на фоне самолетов.

— А вот мои награды.

В коробочке, сделанной из плексигласа, лежали ордена и медали. Их было много, не менее двенадцати. Ободки орденов потускнели от времени, но звезды и знамена в середине не потеряли цвета и густо багровели, как сгустки запекшейся крови.

Знакомое лицо…

— Дядя Миша, а у вас есть кто-нибудь из родных?

— Весь город родной, — отшутился он, — вся сапожная мастерская.

Он сдвинул над переносьем ржаные брови:

— А вот из близких никого нет. Мать с сестренкой еще во время войны под бомбежкой погибли. Жена была. В сорок втором мы с ней поженились, когда я еще в летной школе учился. Забрала она меня безногого домой из госпиталя. И пошло… Меня тогда припадки здорово били. Думал, когда-нибудь черепок расколется в том месте, где его склеили. Нет, выдержал. А вот она не выдержала. И что ей? Молода, красива. А муж калека. Мне она ничего не говорила, но ведь меня не проведешь. Я все вижу, времени для раздумий достаточно. Бери, говорю, свои монатки и улепетывай. Надоели твои вздохи! Она сопли на кулак: «На кого ж я тебя оставлю? Что люди скажут?» А, люди? Бросил в рундучок портянки и гимнастерку, баян на плечо — и на вокзал. Поеду, решил, в город, над которым сломили мне крылья. Там я умер как летчик, там буду жить как человек.

— Смирных! Вы капитан Смирных! — воскликнул я.

Он вздрогнул, по его лицу пробежала судорога, а левая бровь застыла в изломе:

— Ты откуда знаешь мою фамилию?

— Из истории боевого пути нашей части. Там есть и ваша фотография. Авиационный Краснознаменный…

— Погоди! — перебил он меня и, прижав руки по швам, как солдат, отчеканил громовым голосом:

— Орденов Кутузова и Суворова истребительный авиационный полк.

Передо мной был помолодевший человек, который, казалось, только что возвратился из длительного полета и, доложив о выполнении задания, присел за столом, чтобы рассказать об увиденном и пережитом.

Чай с сухарями

Скичко мотал головой, недовольно мычал и никак не хотел открыть глаза.

— Федотыч, вставай же!

Наконец он вяло и безвольно размежил веки, но они тут же сами собой захлопнулись. Вдруг по всему его телу будто судорога пробежала. «Авария?» Это слово, проскользнувшее в его затуманенном сознании, как бы враз оборвало тягучее наваждение. Он рывком поднялся с койки, увидел узкое, с едва пробивающейся бородкой, совсем еще юное лицо Малышева Миши, своего напарника по линейно-техническому участку связи. Тот стоял в поношенном солдатском бушлате, не снимая фуражки.

— Федотыч, на линии авария! — дискантом воскликнул Малышев.

— Какая еще авария? — хрипло пробасил Скичко и, пошатываясь, пошлепал босиком к кадке с водой. В голове гудело, что-то давило, ворошилось. Зачерпнув ковшом воды, он жадно стал пить.

— Фуг, вроде полегчало, — сказал он. — Крепенько мы вчера гульнули. Праздник!

Он откинул занавеску и выглянул в окно.

— Це-це-це… Что на улице-то! А ведь вчера и в помине снега не было. Намело-о!

— А ты разве не слышал? Ночью так завьюжило, ой да ну!

— Да, Миша, попотеть нам доведется. Тьфу, черт, кому праздник, а кому опять вкалывать! Чай с сухарями получается. Похмелиться бы…

— Не стоит, Федотыч. Далеко ведь топать, — предупредил Малышев. Из-под его солдатской фуражки с черным околышем выбивались курчавые смолянисто-черные кудри.

Скичко покосился на товарища, скривил рот:

— Ты что ж, на танцы вроде собираешься? Надень вон мою шапку, у меня их две.

В комнате царил беспорядок. На столе грудой навалены книги, журналы, брошюры. Тут же охотничий нож, недопитая бутылка водки, кусок сала, хлеб. Над койкой висит черная медвежья шкура, целлулоидный авиационный планшет, фотография хозяина в шлемофоне. У входа возле кадки с водой приставлены к стене широкие камусные лыжи. Рыжими собаками выглядывают из-под койки унты. На полу валяются кожаная куртка и синие брюки с голубыми кантами, там же — молоток, моток провода, термоклещи, когти, плоскогубцы.

Скичко собирался споро, несмотря на кажущуюся нерасторопность. Оделся, жикнул замком-молнией кожанки — и дело с концом. Когти повесил через плечо, в сумку с инструментами положил хлеб, сало, недопитую водку. Постоял, раздумывая, и поллитровку переложил в широкий нагрудный карман.

— Чего ехидничаешь? — нахмурился он, заметив, что Малышев улыбается.

— К водке ты бережлив.

— Нелегко достается.

По селу шли, неся лыжи под мышкой, а у последнего дома прикрепили к ногам лыжи и углубились в лес по переметенной снегом дороге.

Мела поземка, и дорога дымилась от снежной пыли, извиваясь на крутом подъеме в сопки. Впереди легко вышагивал Малышев. Под стать своей фамилии он был невелик росточком, подвижен и неутомим. Солдатский бушлат сидел на нем мешковато, будто с отцовского плеча. А ведь и в армии успел потопать в этом бушлате Миша Малышев и здесь, на линии, считай, год не снимает. «Ходок», — с завистью подумал о нем Скичко. Остановился, переводя дух, оглянулся назад. За каких-то полчаса километра три от села отмахали, да все в гору. Редкие домишки, разбросанные привольно на обширном плато, едва угадывались в белизне снегов. За ними просматривался угрюмый серый Амур, уже в ледяных заберегах. Скоро ударят морозы и могучая река застынет, оденется в полутораметровую толщу льда и будет дремать, безмолвная, до следующего лета.

Скичко зачерпнул рукой пригоршню снега, с наслаждением приложил ко лбу. От багрового лица повалил горячий пар.

— Ах, хорошо!

— Федотыч, давай понесу когти, — предложил Малышев.

— Шагай, шагай, помощник! — с грубоватой шутливостью подтолкнул его в спину Скичко. — Еще сам десять раз выдохнешься.

Дорога пошла на спуск. Тайга сдвинулась, ощетинилась, неприветливая, холодная, гудящая. Ветер гулял где-то в вершинах деревьев, откуда низвергался вниз и, подхватывая снег, швырялся им прямо в лицо путникам.

— Эге, кажется, пурга опять разгуливается на полную раскрутку, — озабоченно пробормотал Скичко. — Может нам того… назад?

— Ты что! Связь нарушена, а мы?..

— Ну, смотри!

К полудню тропа привела связистов к широкой просеке, густо заросшей молодым подлеском. Посреди просеки, ненамного превышая подлесок, темнели столбы с уходящими вдаль проводами.

— Наши владения, — сказал Скичко и вскинул на Малышева зеленоватые на выкате глаза. — Подзапустили мы просеку: заросла.

Он снял с плеча когти, приладил их к ногам и полез на столб. Провода держались на изоляторах надежно. Правда, не мешало бы кое-где их подчистить в местах соединения, но это потом, летом, а сейчас главное — обнаружить обрыв. Придется прочесывать весь участок от столба к столбу, и надо поспешать. Да, задала вьюга работенки. Эх, пропал праздник…

Скичко спустился со столба и молча двинулся вперед. Малышев шел, чуть поотстав. Снежные сугробы верблюжьими горбами преграждали путь, молодая лесная поросль вставала по обе стороны тропы, и оголенные ветви больно хлестали по лицу. Скичко шумно отфыркивался, и покрякивал всякий раз, бормоча что-то про себя, а Малышев хватался руками за ужаленное место и, морщась, растирал его. Пурга разыгралась, и снег забивал глаза, рот, налипал коркой на лицо, попадал за воротник.

«Зря Федотыча не послушался, действительно, пурга разгулялась, ведь он предупреждал, — с раскаянием подумал Малышев. — Вернулись бы и переждали непогоду дома. В тепле и уюте. Связь, конечно, дело серьезное, но что поделаешь? В такой кутерьме сам черт ногу сломит».

— Федотыч! — с надрывом закричал он, хватаясь руками за шершавый ствол каменной березы.

— Чего тебе? — отозвался Скичко. — Запутался, что ли? Сейчас.

Он хотел податься назад, но лыжа зацепилась за ствол деревца, и Скичко грузно повалился в снег. Матерно ругаясь, неуклюже поднялся на ноги. От виска к щеке наискосок пролегла глубокая царапина.

— От черт, так и без глаз остаться можно, — проворчал он.

— Вернуться бы, пересидеть непогоду, — нерешительно сказал Малышев.

Скичко, будто не расслышав фразы, прошел до старого поваленного дерева, присел.

— Фуг, совсем как в бане, весь взмок. Давай-ка перекусим, у меня волчий аппетит разыгрался.

Он вытащил из сумки хлеб, сало, разделил пополам.

— На, грызи.

Хлеб от мороза окаменел и с трудом поддавался зубам. Зато сало так и таяло во рту. Только теперь Малышев почувствовал нестерпимый голод. Он усердно работал челюстями и в то же время раздумывал над проблемой, вставшей перед ними. Связь… Несколько населенных пунктов, район сейчас фактически отрезаны. Не работают ни телефон, ни телеграф. А у кого-то родился сын или умер близкий родственник, кому-то надо срочно переговорить по междугородной, может быть, важные государственные сведения задерживаются сейчас оттого, что где-то на линии оборваны провода или, еще хуже, упал столб. Где-то сейчас бредут по тайге Сарынин, Федосеев, Гридин, — всех разбросала по линейно-техническим участкам авария. Бредут ли? А может, отсиживаются в зимовье или в деревушке? Куда в такую пургу? Конечно, пробираться сейчас от пролета к пролету, от опоры к опоре — безрассудно. Но и возвращаться обратно — жаль: столько километров отшагали! Федотычу что! Он по натуре флегматик и на все смотрит с ухмылочкой. Безответственный какой-то и несобранный, нисколько нет у него внутренней дисциплины. Наверное, поэтому и из авиации вышибли. Попивает. Что ему какая-то там связь? Случайный он человек среди монтеров-линейщиков. Приткнуться некуда было, вот и приткнулся к ним. Малышев всего один год работает, но он в армии служил связистом, у него к этому делу есть интерес, любовь, что ли… А Федотыч просто верхогляд, на все привык с высоты полета смотреть.

Малышев поежился. Пока руки-ноги находились в движении, было тепло, даже жарковато, а теперь тело остыло, холод проникал сквозь бушлат. Впереди — ночь, надо бы прикинуть насчет ночлега.

Скичко смахнул в рот последние крошки хлеба, зябко передернулся и встал.

— Может, вернемся? — вырвалось у Малышева. При одной мысли, что сейчас опять начнутся переходы от опоры к опоре, ему стало тоскливо и не по себе. Надо переждать непогоду! — и это не душевная слабость, это самое благоразумное.

Вместо ответа Скичко сильным басом пропел:

Будет буря, мы поспорим

и помужествуем с ней!

Подтолкнул легкого Малышева и сам подхватился, стал на лыжи, шагнул вперед.

— Я любил летать в непогоду! — прокричал он, обернувшись. — Облака, дождь, а тебе все нипочем! Вот так, старик!

— Как ночевать будем? — не принимая деланного оптимизма Федотыча, раздраженно спросил Малышев.

— Как-нибудь! — подмигнул Скичко и добавил, посерьезнев: — Наша задача на сегодня хотя бы две трети участка пройти. Остальное одолеем завтра, переночуем в зимовье — и обратно. В зимовье припасены кой-какие продуктишки, так что живы будем — не помрем.

— А вдруг не у нас авария, а у Гриднева или Федосеева?

— Возможно. Но чтобы душа была на месте, надо свои владения проверить.

Столбы стояли накрепко, провода, натягиваясь до струнного предела, завывали на разные лады по-волчьи, и душу пронизывала леденящая тоска. Смеркалось. Неприветливо хмурилась матерая тайга. Громады вековых кедров, лип и бархата сплели косматые кроны и раскачивались, как братья-великаны, в грузном мрачном танце. И кажется, что в такт своей тяжелой поступи они грозно пели однообразную песню:

Не подходи… ух-ух,

Растопчу… шу-шу…

Одна старая-престарая лиственница с обломанными пониклыми культями особенно усердствовала в диком танце. Она скрипела, наклоняясь к просеке, будто порываясь двинуться наперерез людям, и своим уродливым видом напоминала злую ведьму. Малышеву даже почудилось, что она сделала шаг вперед. Так и есть! Сдвинулась с места. Еще шаг! — и вдруг споткнулась, потеряв поддержку своих братьев, и рухнула вниз.

— Дерево умерло! — громко сказал Скичко, останавливаясь. — Здесь и заночуем.

— Может, пока погодим? — возразил робко Малышев, которого пугала даже мысль о предстоящем ночлеге в снегу.

Вместо ответа Скичко достал из своей довольно вместительной сумки маленький топорик и направился к пенькам, торчащим из снега.

— Припоминаешь это место?

— Откуда?

— Забыл? А нынешним летом мы здесь лиственницу для опор рубили. Давай-ка их откопаем, нодью сообразим.

Они сняли лыжи и, действуя ими, как лопатами, энергично разбрасывали снег.

— Скорей, скорей! — поторапливал Скичко.

«А, заговорил, ночевать как-нибудь не хочешь!» — мысленно съязвил Малышев.

Приготовиться к встрече холодной ночи в безжалостной и равнодушной ко всему тайге оказалось делом затруднительным, требующим и сноровки и опыта. Малышев был настолько занят, что раздумывать было некогда. Он работал, работал, как робот, бездумно, беспрекословно, а программу задавал Скичко.

— Тащи сушняку… Прихвати бересты… Откапывай лесины! — покрикивал он.

И Малышев таскал, прихватывал, откапывал. Сам же Скичко занимался делами ювелирными. Он расчистил площадку от снега, наложил кучу хворосту и распластался над ним, прикрывая от ветра слабый, дрожащий огонек спички. Береста занялась ярко, пылающе; от нее с хрустом загорелись вначале мелкие хворостинки, потом покрупнее, и вскоре алое огнище металось посередине снега на темном пятачке земли.

— Руби лапник, да поболе! — последовала новая команда.

Когда Малышев наконец натаскал целую кучу густых еловых веток и остановился, чтобы передохнуть, он увидел напротив костра из хвороста другой, несколько необычный костер-нодью. Три лесины медленно тлели, уложенные одна на другую, а вбитые по бокам в землю колышки удерживали их друг на друге.

— Нодья будет всю ночь согревать нас, — сказал Скичко, явно польщенный заинтересованным взглядом напарника, и принялся рубить молоденькие деревца для кольев. Потом он разгреб ногами раскаленные уголья, вбил над ними с наклоном заготовленные колья и стал ладить завесу от ветра. Все это он делал неторопливо, с мужицкой обстоятельностью. Принесенного Малышевым лапника вполне хватило настелить на горячую от углей землю и еще для покрытия шалаша.

Скичко оценивающим взглядом зеленоватых глаз нацелился — что бы еще сделать? Походил вокруг и стал набрасывать снег поверх шалаша. Затем, довольный, вполз внутрь жилища. Было тесновато, терпко пахло хвоей, подогретой не совсем остывшими угольями, нодья, расположенная напротив входа, дышала жаром. В шалаше было тепло, уютно, хорошо, — как раз то, о чем мечталось Малышеву днем. Он вытащил из сумки полкаравая белого хлеба и копченую кетину. Постучал хлебом по коленке, белозубо улыбнулся:

— Как доска.

— Положь к огню, пускай оттаивает, — посоветовал Скичко.

Малышев так и сделал, а заодно подбросил к тлеющим лесинам немного хворосту.

Ужинали всухомятку.

— Горяченького бы чайку! — сказал Малышев. Он жевал, сосредоточенно глядя на костер миндалевидными с коричневым отливом глазами. Отблески огня метались по его острому, удлиненному книзу лицу, а кадык ходил вверх-вниз, как заводной. Скичко глянул искоса на тщедушную фигуру товарища и в тон ему добавил:

— Ага, с сухарями бы… — Помолчав, сердито сказал: — Впредь наука — не забывать котелок дома.

Котелок был на совести Малышева. Котелок, поясной ремень и моток провода носил он, а когти, топорик, термоклещи — то, что потяжелее, доставалось, как более «комплектному», Фетодычу. Ощущение неловкости не покидало Малышева. Забыть дома котелок — значит, забыть голову. Куда в тайгу без чая, горячего, крутозаваренного, от которого по всему нутру разливается благодатная теплота! А если с лимонником — так это вообще прелесть! Выпьешь кружечку — усталости как не бывало! Бодр, свеж, готов снова в путь. Федотыч — страстный приверженец чая. Ему подавай сразу с огня, а чуть остыл — так это уже не чай. Чай с сухарями — его слабость. Вот и злится сейчас Скичко, помалкивает и сопит, вгрызается в копченую кету. Даже о водке забыл, а ведь она у него в кармане.

— Федотыч, давай выпьем, — предложил Малышев.

Скичко отрицательно помотал головой. И впрямь: Малышев не помнит такого случая, чтобы Федотыч выпил в тайге. В селе никогда не отказывается, а здесь — ни-ни, хотя у него в кармане всегда припасен четушок «на-всякий случай». Тайга словно преображает человека. А здорово все-таки придумал Федотыч! Шалаш, ветки на остывающих угольях, а против входа — костер-нодья. Он, Малышев, до такого ни за что не дотумкал бы…

— Федотыч, а, Федотыч?

— Ну?

— Где ты научился этому? — Малышев указал рукой на шалаш, нодью.

— Тоже скажешь — где! Да я вырос в тайге!

— А ты что, из этих мест?

— Разве тайга только на Амуре? У нас в Сибири места почище бывают! Батя меня, считай, с десяти лет с собой на охоту брал. Кабы не армия, быть мне лесоводом, — вздохнул Скичко.

— А при чем армия?

— Притом! Пришел срок мне на службу идти, в военкомате посмотрели — образование десять классов. «Желаешь на летчика?» — «Ну!» Меня — в училище. Понравилось. Через три года стал лейтенантом. Потом — в строевой полк. Пять лет пролетал, уже на командира звена представили…

— И? — Малышев невольно затаил дыхание. О том, что Скичко был раньше летчиком, знало все село. А почему его оттуда турнули — это была загадка. То ли за пьянку, то ли еще за что… Скичко никому ни разу не рассказывал.

— И стал не командиром звена, а линейным надсмотрщиком. Летное счастье — оно зыбкое…

— Темнишь ты, Федотыч, что-то, — разочарованно махнул рукой Малышев.

— Чего темнить. Вздумалось дураку на посадке поглазеть на самолет, который подруливал к полосе, ну и приложил свою машину о бетон. Представь, если с метровой высоты бросить оземь несколько тонн железа. Кишмиш получится. Так и у меня. Шасси подломились, я ударился головой о прицел и потерял сознание. А если летчик терял сознание, то после ни один доктор не возьмет на себя ответственность допустить его к полетам. И очнулся я на гражданке.

— Ну, а Сибирь, почему на родину не поехал? — допытывался неугомонный Малышев.

— Потому! Когда я уходил в летное училище, все село напутствовало: «Дослужись, Иван, до полковника, не меньше. В нашем селе еще не было полковников». А батя гудел: «Наша кость широкая, дослужится!» Не захотел я после неудачи возвращаться землякам на смех…

— Правильно сделал! — воскликнул Малышев. — У нас здесь ничуть не хуже. Пожалуйста, — Амур! Пожалуйста, — тайга! Раздолье…

Наутро подкрепились несколькими кусочками сахару и с сожалением покинули шалаш. Ветер сыпанул им в лицо охапку колючего снега и завыл еще пронзительнее. Малышев протер глаза и почти на ощупь потянулся за товарищем. Останавливались у каждого столба. Запрокинув вверх головы, прикрываясь перчаткой от снега, внимательно пересчитывали провода и придирчиво озирали каждый из них. Ни обрыва, ни какого-либо другого повреждения не обнаружилось.

— Может, не у нас?

— А? — Скичко не расслышал, но, обернувшись, увидел ссутулившуюся и съежившуюся фигурку.

— Может, говорю, не у нас? — с надеждой прокричал Малышев.

— Посмотрим. До зимовья километра четыре осталось, не больше, — хрипловато пробасил Скичко.

Четыре километра — немного. Если на лыжах да не по лесу, то за четверть часа пробежать можно. Но четыре километра по непролазным дебрям — это долгие часы мучительной ходьбы. Хотя ноябрь еще и не зима, но от бесконечной снежной крутоверти темнеет гораздо раньше, задолго до ночи.

— Федотыч, неужто еще одну ночишку в снегу коротать придется? — В возгласе Малышева прорывается отчаянье. Он готов идти всю ночь, только бы добраться до зимовья, а там — горячая буржуйка, горячий чай, теплое одеяло…

Скичко с ответом медлит, прикидывая по едва уловимым признакам расстояние до конца участка, где их ожидает маленький бревенчатый домишко со всеми прелестями жизни: тепло, чай, полноценный отдых. Он и сам не прочь добрести до приятного ночлега, но…

— А ч-черт!..

Он стоит, прислонившись плечом к березке, и смотрит вперед. Малышев, поравнявшись, принимает ту же стойку. Оба завороженно глядят перед собой. Воет, не унимается метель, гнутся под ударами ветра деревья-великаны. И над головой — все те же волчьи перегуды проводов. Но что-то изменилось в общей мрачной музыке, есть какой-то диссонанс, разлад. Или так кажется? Нет, один оборванный провод перехлестнул остальные и дергается, бьется, запутавшись своим концом в кустарнике.

— Вот ты, наша голубушка, — одними губами шепчет Скичко, а может только думает. Его широкое лицо бесстрастно, и не понять, то ли он радуется, что неисправность наконец обнаружена и можно незамедлительно приступать к работе, то ли сожалеет о том, что вот этот проводочек, приплясывающий под метельную музыку, наделал столько переполоху, испортил праздник многим связистам и заставил их два дня таскаться по зарослям и сугробам.

— Чай с сухарями, — сказал Скичко свою любимую поговорку и взглянул на товарища.

Малышев, осунувшийся, почерневший от холода и дыма, со слезящимися глазами, заметно оживился. Он как бы сбросил с себя оцепенение и готов был действовать сейчас же, не теряя ни одной минуты.

— Федотыч, дай когти!

Скичко твердо отстранил его руку:

— На опору я сам полезу, ты лучше конец из ветвей Выпутывай.

— Но почему полезешь ты? Ведь моя очередь! — взорвался Малышев.

— Какая разница.

— А такая! Моя очередь!

— Слушай, Миша, ты представляешь, как сейчас на опоре работать? — в самое ухо прокричал ему Скичко. — Тебя, как пушинку, оттуда сдует.

— А поясной ремень на что? Да я в армии похлеще… Давай! — Малышев рванул к себе когти, и Скичко от неожиданности чуть не упал.

— Тю, чудак, ему хочешь, как лучше, а он… — и махнул рукой.

Провод распутали, нарастили, подняли на столб, тщательно прикрутили к изолятору, соединив с другим, и на все это ушло не более часа, от силы полтора.

— Связь есть, — коротко, по-солдатски сказал Малышев, спустившись со столба.

— А ну-ка, ну-ка? — Скичко пристально вгляделся в него. — Миша, ты лицо обморозил.

Он вытащил из кармана водку, налил на ладонь и стал растирать Малышеву щеки и нос.

— Одурел? Всю кожу сдерешь, — кряхтел тот.

— Ничего, терпи, связист.

В зимовье они ввалились уже в сумерках и, едва сделав пару шагов от двери, повалились на нары. Лежать на сухой прошлогодней траве, завернувшись в старенькое одеяло, было величайшим блаженством. Лежать и не шевелиться, и ощущать, как разгоряченное, пропотевшее насквозь тело остывает, и сон, убийственно-крепкий, напрочь отбивает сознание. Уже засыпая, Скичко чувствовал, будто холодные щупальца коснулись его ног, поползли к спине, вызывая неприятную дрожь. Он заставил себя открыть глаза и привстать. Зажег спичку. Малышев храпел, неуклюже подвернув под себя руку. В помещении витал холод. В углу за маленькой железной буржуйкой вдоль стены лежали сухие березовые дрова. Над печкой висел подвешенный к низкому потолку брезентовый солдатский вещмешок. В нем хранятся продукты: сухари, сахар, чай, вяленая рыба, спички, — оставили еще с лета. Скичко отыскал и зажег коптилку, занялся буржуйкой.

Потрескивали сухие поленья, уютное тепло разливалось по маленькому зимовью. Снег, набитый в котелок, чернел, оседал, обращаясь в воду, и когда чай был готов, Скичко растолкал Малышева.

— А? Что? Провода? — быстро, по-солдатски вскочил Малышев и непонимающе захлопал черными пушистыми ресницами.

— Нет, чай, — засмеялся Скичко. — Сладкий, горячий, с сухарями.

В дождливый день

Ветер набрасывал на стекла зыбкие прозрачные бусинки.

За окном блестели обмытые дождем белые хвосты истребителей. Люди в потемневших комбинезонах двигались ссутулившись, неторопливо, привыкнув к непогоде. Дверь приземистого деревянного дома ежеминутно распахивалась, и в накуренное помещение с шумом вваливался кто-нибудь из перемокших до нитки людей, чтобы накоротке перекурить в уюте и безветрии, перекинуться двумя-тремя ничего не значащими фразами, скучными, как этот самый промозглый осенний день, а затем снова уйти под удары норд-оста и терпеливо ждать у самолетов команды.

Летчики сидели в кожанках, накинутых поверх высоких скафандров, сидели на стульях, табуретах, на диване, на ящиках. Кто был в шлемофоне, кто в фуражке. Молочно-белые каски гермошлемов, карты, планшеты, перчатки валялись в кажущемся беспорядке на столах, подоконниках.

Четверо пилотов забивали «козла», медленно и словно бы нехотя наращивая из костяшек на столе произвольный орнамент. Болельщики ожидали своей очереди. Шуршали газеты, которые только что принес под полой, защитив от дождя, секретарь парткома, подвижной кругленький капитан с жизнеобильными красками на лице.

— Идиотская погода! — шмыгая покрасневшим носом, раздраженно сказал чернявый летчик. — Из-за нее схватил насморк и вдобавок по милости родного айболита в стартовый наряд угодил.

— Не горюй, — успокоил его лобастый крепыш с крупным лицом и большими выразительными глазами, — Все равно летать не будем. В такую погодку добрый хозяин на улицу собаку не выгонит.

— Капитан Куприян, не расхолаживайтесь! — строго прикрикнул комэск Бурков, читавший газету.

— Они сами нас расхолаживают. Раз учения — значит, летать! Так я понимаю! А мы зря паримся в высотных костюмах да технарей по дождю гоняем.

— Война, брат, не сплошные атаки. И в окопах сидеть приходится.

— Проку от этих окопов, — проворчал Куприян, впрочем, тихо, чтобы комэск не услышал.

— Эх, в такую бы погоду в буфете сидеть да пивко с чебаком посасывать! — мечтательно вздохнул чернявый.

— Не трави душу, — вяло отозвался Куприян и, вспомнив что-то, оживился. — Кстати, о буфете. Был у нас здесь такой криминальный случай, еще до тебя. Тоже, как сейчас, шли учения. На аэродроме мы безвылазно пропадали сутками, а ни лимонаду попить, ни папирос взять. Мы уж и к начштабу обращались, и к комбату, — как до лампочки! Ребята — ко мне: организуй, Петро, ты на эти штучки мастак. Ладно, думаю, сделаю для коллектива доброе дело. Договорился я с чайной, привез оттуда буфет, но дал промах: забыл предупредить, что крепкие напитки на аэродроме не в моде. А тетечка оказалась проворной. Сноровисто разложила товары, на самом видном месте коньяк поставила, и дело у нее пошло бойко. Народ в буфет валом валит. Вижу, и замполит решил торговую точку навестить. Я следом. Что, интересно, он скажет? Может, за инициативу похвалит меня? Замполит смотрит, глазам не верит: спиртное! И где — на аэродроме! «Зачем, — спрашивает, — коньяк здесь?» — «А летчики пьют», — отвечает буфетчица. Он так и присел: «Как пьют? Ведь полеты! Кто вас сюда привез?» — «Ваш начхоз», — и пальцем на меня показывает.

Куприян грустно вздохнул, а слушатели заулыбались.

— И чем кончилось? — заинтересованно спросил чернявый, забыв о насморке.

— Известно чем. Буфет срочно выдворили, а меня за инициативу на гауптвахту.

Многим из присутствующих эта юмористическая история с неюмористическим финалом была знакома. Но, как говорится, лиха беда начало. В умах уже роились разные веселые случаи, остроумные анекдоты, забористые шутки. Словом, нарождался тот оживленный солдатский разговор, без которого ну просто не представляется общество людей, объединенных бесконечным ожиданием, и который скрашивает их жизнь в часы вынужденного бездействия. И уже кто-то начал с традиционного: «Однажды…» — как хрипловатый голос майора Буркова внес диссонанс в душевный настрой людей.

— Послушайте. «Старожилы села помнят, как осенью 1942 года краснозвездный ястребок смело ринулся в бой с большой группой гитлеровских самолетов», — медленно стал читать комэск, а летчики переглянулись: политинформация, что ли?

— «Недавно во время работ по осушению болота были обнаружены останки советского летчика в кабине. 25 лет пролежал безвестный герой…» — продолжал Бурков.

— Таких случаев сколько хочешь! — простуженно ввернул чернявый.

— «Теперь стало известно его имя — Куприян…»

По лицам офицеров пробежала настороженность, и несколько пар глаз завороженно уставились в газету.

— Петро, не отец ли твой случайно? — повернулся к Куприяну плечистый гигант с литой чугунной шеей.

Капитан сидел в чуткой напряженной позе. Ответил неуверенно:

— Где знать? Я себя только в детдоме стал помнить.

И после паузы:

— Разрешите газету? Куприян… младший лейтенант Куприян, — шевелил он толстыми губами. Глаза его как бы ушли в себя, отгородились — смотрели задумчиво, отчужденно.

— Петро, — осторожно тронул его за рукав чернявый. — А что если не однофамилец?

— Не знаю… Я ничего не помню о родителях…

В динамике, висевшем над входом, послышался шорох, треск, и вдруг торжественно-взволнованный голос громовито объявил:

— Внимание, старшему лейтенанту Ельцову — воздух!

В помещении произошло движение, словно с улицы, выставив двери и окна, ворвался сквозняк. В следующие секунды люди бежали к самолету, разбрызгивая мутные лужи.

— Капитану Куприяну — воздух!

— Началось! — воскликнул кто-то.

Лобастый крепыш подхватился, споро закрепил на голове гермошлем и, натягивая на бегу шевретовые перчатки, ринулся под проливной дождь.

«Взлететь-то можно, а садиться в такой ливень — лучше не пытаться! Пошлют на запасной аэродром», — решил он.

Техник, окатываемый потоками воды, обрушившимися с неба, поспешно снимал с машины красные заглушки.

— Самолет готов! — простуженно прохрипел он подбежавшему Куприяну и, с грубоватой бесцеремонностью втолкнув его в кабину, закрыл фонарь.

— Запуск! — рявкнуло в наушниках, едва капитан вышел на связь с командным пунктом, и летчик понял, что шуток не предвидится.

«Добрый хозяин и собаку не выгонит!» — передразнил он себя.

Едва Куприян оторвал машину от бетона и погрузился в мутное податливое месиво из дождя и облаков, с земли поступил приказ:

— Включить форсаж!

«Что за спешка, — привычно проворчал Куприян, но тут же мысленно обругал себя. — Становлюсь невыносимым скептиком. Может, оттого, что в авиации не новичок и меня уже заносит?» Ему стало стыдно за сегодняшний разговор с майором Бурковым. Правильно тот сделал замечание: «Не расхолаживайтесь». У Петра первый класс, но у Буркова — тоже. У Петра налет под тысячу часов, а у майора вдвое больше. Петру тридцать лет, а командиру, наверное, все сорок. Прав на скептицизм у него больше, чем у Куприяна, но комэск всегда в своем амплуа: сосредоточен, серьезен и исполнителен, как механизм, как… робот. Такие люди всегда вызывали в душе Куприяна глухое раздражение. Эти безмолвные лошадки потянут на себе все, сколько на них ни грузи, они выдержат, и выдержат оттого, что они механизмы.

У них, безответных, есть и оправдание своей покорности: «Сверху видней». А майор Бурков имеет в припасе еще поговорку, впрочем не новую: «Мы солдаты». Ну и что ж, если солдаты?!

Детдомовское детство наложило на характер Петра печать вольности и свободолюбия, и если тогда, в раннем возрасте, и много лет спустя кто-нибудь пытался его обидеть или сковать его волю, Куприян восставал всем своим существом и конечно же частенько набивал себе шишки.

«Мой лоб все выдержит», — успокаивал он себя в таких случаях, как когда-то в детдоме.

Он и в авиацию пошел потому, что работа летчика была как раз то, что ему нужно. Риск, бесшабашность, свобода во всех трех измерениях пространства!.. Правда, Бурков не давал ему развернуться, осаживал, повторяя, что в авиации сейчас никого и ничем не удивишь. Но при удобном случае Куприян все же вытворял что-нибудь «для души».

Однажды его послали разведать стартовые установки «противника». Он с трудом отыскал замаскированные в противоположном лесочке ракеты, пометил их местонахождение у себя в полетной карте и на высоте трехэтажного дома на скорости тысяча километров в час пустился в обратный путь над дорогой. Подлетая к знакомому поселку, где проживала Любаша, когда-то отвергшая его любовь, он перевернул машину и, едва не задевая за высоченные тополя, шквалом пронесся вниз головой. В это время через поселок в открытом газике проезжал авиационный генерал. Он увидел это воздушное циркачество и приказал шоферу остановиться, следя за тем, как истребитель, выполнив горку, круто пикирует на дом с железной крышей. Вокруг генерала сразу образовалась толпа зевак. Один старик, желая доставить приятное большому начальству, знающе произнес:

— Эким фертом прошелся! У Куприяна Петра — особый почерк! Мы его завсегда узнаем.

— Да, у Куприяна почерк, — согласился генерал и, сделав в записной книжке какую-то пометку, укатил.

— Никак к награде представит! — просиял старик.

Он так и не узнал, представили Петра к награде или нет, только перестал соколик почему-то потешать жителей поселка, а заодно и доброго старика воздушной акробатикой. Вдобавок майор Бурков стал еще невыносимей, и Куприян, где бы он ни был, что бы ни делал, всегда чувствовал на себе его острый неотступный взгляд.

— …Курс триста двадцать!

Команда с земли как бы вернула летчика к действительности. Собственно, от нее он и не уходил. Пилотируя самолет заученными, отработанными до автоматизма движениями педалей и штурвала, он просто думал, обрывочно и не в ущерб делу. Ведь может опытный шофер одновременно и лавировать в потоке автомобилей, и весело переговариваться с пассажиром, и еще замечать изменения в облике улицы. Правда, лететь наперехват в облаках и ехать на «Волге» по улице — не одно и то же… Но что-то родственное сближает этих людей, разных по профессии, — наверное, выработанная в многолетней работе быстрота реакции.

Вдруг Куприян насторожился. Стрелка автоматического радиокомпаса вела себя с непозволительной легкомысленностью. Она отклонилась влево по шкале, постояла и, словно чего-то напугавшись, шарахнулась в обратную сторону и беспорядочно закрутилась. Что за чертовщина? Куприян почувствовал, как внутри его что-то судорожно сжалось. Он с тоской подумал о том, что сейчас на аэродроме хлещет ливень и что его машина затеряна в многокилометровой толще облаков.

Назначение этой маленькой белой стрелки — показывать направление на аэродром. В любую погоду, сквозь циклоны и бури она, как опытный следопыт, укажет летчику дорогу к дому. А теперь «следопыт» вышел из строя. Ситуация критическая.

— Восемьсот девятый, энергичный поворот вправо!

Куприян помедлил. Непреложное правило летчиков — о малейшей неисправности на борту докладывать руководителю полета. Отказ автоматического радиокомпаса — не пустяк. Стоит лишь заикнуться об этом — и его вернут с перехвата.

— Восемьсот девятый, увеличить крен до максимального! Перейти в набор высоты.

«Противник» маневрирует», — подумал Куприян.

— Разворот в обратную! На курс двести сорок.

Куприян сам не заметил того, что властный голос с земли покорил его волю, и он четко исполняет команды. Его волю? Как бы не так! Только тогда он исполняет то, что ему приказывают, когда твердо убежден: надо, необходимо!

Где-то поблизости, проглатывая ежеминутно десятки километров пути, к важному объекту прорывается в облаках «неприятельский» самолет. И пусть это всего-навсего игра, военная игра. Пусть на крыльях воображаемого «противника» такие же красные звезды, как на плоскостях истребителя-перехватчика. Если Куприян не выполнит задание, его не будут винить. Мало того, лишь стоит ему заикнуться об отказе на борту, его сразу вернут на землю. Но на эскадрилью ляжет позорное пятно: пропустили цель. Куприяну представился майор Бурков, стоящий по стойке «смирно» перед командующим. Робот не сработал.

«Младший лейтенант Куприян погиб в неравном воздушном бою…» Отец? Кто знает? Петр никогда никого не называл таким словом. Однофамилец? Двадцать пять лет назад человек по имени Куприян навсегда похоронил эту тайну оттого, что не отвернул перед сворой фашистов…

— До цели восемь километров!

Пот нависал на бровях и уксусом въедался в глаза, но Куприяну не хватало времени даже для того, чтобы откинуть смотровой щиток гермошлема и утереться. Наступал самый ответственный момент. Физически он уже давно потерял ощущение пространства: ему казалось, что он летит вниз головой или летит на боку. Он заставлял себя насильно верить в приборы, которые бесстрастно, но верно показывали истинное положение самолета в пространстве. Золотистый штрих на экране бортового радиолокационного прицела появился неожиданно и тут же исчез. «Противник», видимо, попался опытный. И опять с земли понесся рой команд, опять сплошная крутоверть и нервотрепка, пока наконец отметка цели вновь не сверкнула на экране. Но теперь самолету не уйти из-под удара! Куприян бросал машину в самые различные положения, интуицией предугадывая маневры «противника» и сокращая дистанцию до него. Потом указательным пальцем правой руки нажал на боевую кнопку пуска ракет…

Все! Цель сбита.

— Я восемьсот девятый, задание окончил, — передал он на КП и, помедлив, выдохнул: — А у меня отказал АРК.

— Понял… — В эфире произошло замешательство. — Курс сто двадцать, — сказал другой голос, в котором Куприян сразу узнал командира полка, видимо, подменившего штурмана наведения.

Летчик заложил крен и вдруг увидел, что шкала магнитного компаса как бы пристыла на одном месте. Куприяна обдало жаром. Этого еще не хватало! Он сделал несколько поочередных отворотов и убедился, что не ошибся. Во рту сразу стало сухо. Он разлепил губы:

— Магнитный компас тоже отказал.

— Компас? Повторите, компас?

— Да.

— Выходите за облака и станьте в круг, ждите лидера.

— Понял, выполняю.

Лидер — это такой же истребитель, как у Куприяна, и вылетит на нем кто-нибудь из его товарищей.

Вылетел комэск. Петр сразу узнал его чуть надтреснутый голос. Локаторы наводили Буркова на самолет Куприяна, который пассивно расписывал замысловатые белесые узоры. С каждым кружевом все меньше оставалось в баках горючего, и все беспокойнее становился взгляд Куприяна. Он первый увидел след инверсии, от которого на ослепительные облака ложилась серая тень. Она разматывалась в сторону Куприяна гигантским шлейфом, впереди которого стремительно неслась серебряная стрела, увеличиваясь в размерах и обретая очертания самолета со скошенными крыльями.

— Вас вижу, пристраиваюсь, — доложил он майору Буркову.

Теперь они летели вместе, крыло в крыло, нацелясь вниз, прямо в снежно-белую равнину облаков. Солнце исчезло. С каждой секундой видимость становилась все хуже и хуже, и рука все сильней сжимала штурвал машины. Но теперь рядом, чуть впереди, маячил грязный, словно зачехленный, силуэт ведущего. Самолет как бы застыл на месте без движения в густом тумане. Время остановилось. Окаменело лицо Куприяна под стеклянным забралом гермошлема. Ко лбу прилипла русая прядка волос. А широко распахнутые ясно-голубые глаза с крупными темными зрачками неподвижны и, казалось, как мощные магниты, удерживают в этом полумраке самолет ведущего.

В кабине стало еще темней. Лиловая темнота обрубила полсамолета. Стало трясти. Болтанка усиливалась. Теперь Куприян видел только крыло лидера, острую заднюю кромку крыла…

— На месте? — В лаконичной полуфразе комэска — огромное душевное напряжение. Не на месте — значит, крышка! Для повторного захода у его подчиненного не хватит горючего. Не на месте — значит, придется бросать исправную дорогостоящую машину.

— Да, — ответил капитан сквозь сжатые зубы.

Куприян увидел самолет весь, целиком. Темнота исчезла. Земля, ржаво-зеленая, мокрая и уютная, размахнулась перед ним. Впереди блестела бетонка, ее противоположный конец растворялся в сплошной завесе дождя.

Комэск качнул крылом и отвалил в сторону, предоставляя Куприяну право сесть первым.

Самолет катился по аэродромной полосе, оставляя за собой вспененный бурун воды.

Сыпался мелкий истощенный дождь, было пасмурно и тоскливо, а капитану Куприяну окружающий мир казался необыкновенно ярким и праздничным. Он шел рядом с майором Бурковым, по обыкновению молчаливым, и освежающая влага смывала с дымящегося лица Куприяна соленый пот.

Когда они вошли в летный домик, все сидящие повернулись к двери, но о полете никто не спросил. Только из угла кто-то засидевшийся вымолвил:

— Как погодка?

— Моросит, — отозвался Куприян, расстегивая на ходу замок-молнию высотного костюма.

Динамик над головой объявил:

— Старшему лейтенанту Иванову — воздух!

Снег

Лейтенант Виктор Кравченко лежал на кровати. Рядом на другой в таком же защитного цвета высотном скафандре, шелестел газетой его командир звена капитан Буров и время от времени одобрительно гудел густым сочным басом:

— Молодец, парень с хваткой! — Потом неуклюже повернулся: — На, Виктор, прочитай, что о подвиге испытателя пишут.

Лейтенант не шевельнулся.

— Ты, браток, никак захандрил? Не стоит, наш праздник будет завтра, ничуть не хуже. Зато этот день запомнишь на всю жизнь: Новый год на боевом дежурстве. Лично я уже в третий раз встречаю его вот в этих доспехах, — Буров похлопал по гермошлему, лежавшему на стуле.

От доброго, немного окающего говорка командира у Кравченко посветлело на душе. Но он вспомнил нежный овал Люсиного лица, ее большие голубые глаза, в которых всегда искрились веселые звездочки, и вздохнул. Как обиженно, по-детски вздрагивали ее губы в тот последний вечер в ДОСА! Она ничего не сказала, только молча повернулась и ушла… Сегодня она придет, обязательно должна прийти на новогодний бал! Он мечтал ее увидеть, чтобы покаяться, попросить прощения. В такой день она поймет его состояние, под Новый год забывают обиды…

Она придет. Он послал ей письмо и просил о встрече у елки. Но получается не так, как он хотел. Опять будет обида: откуда ей знать, что сейчас он охраняет небо? Недаром говорится: раз соврал — в другой раз не поверят. Эх, и зачем он тогда обманул ее, сказав, что был занят по службе! А она-то, оказывается, видела, как он с товарищами заходил в ресторан. О свидании он тогда забыл, просто вышибло из памяти. Надо было сказать правду.

Кравченко глубоко вздохнул, поднялся. Походил по комнате. В другой, смежной, о чем-то вполголоса переговаривались техники, из приемника приглушенно сочилась музыка. Чутко дремал белый телефон; он на особом режиме, и его резкий, властный звонок сразу будоражит дежурный домик. Магическая сила этого телефонного звонка даже самых медлительных и флегматичных людей превращает в вихрь энергии.

Виктор достал из тумбочки папку с листами ватмана, раскрыл ее. На первом листке резкими небрежными штрихами мягкого карандаша был изображен стремительный взлет истребителя. Карликовые деревца пригнулись почти до самой земли, отброшенные мощными газами турбины. Низкие космы туч мрачно нависли над аэродромом, но истребитель смело нацеливался на них.

Виктор взял остро заточенный карандаш и красивым каллиграфическим почерком вывел на, уголке рисунка; «Люсе от В. К.». Подумал — и карандаш заплясал на ватмане; На краю аэродрома появилась хрупкая фигурка девушки с поднятой вверх рукой.

На другом листке была она. Темные локоны волос аккуратно уложены. Из-под тонких дужек бровей удивленно-улыбчиво глядели глаза. Такой он привык и любил видеть ее. Этот рисунок он хотел оставить себе. Но теперь передумал: пусть останется ей на память. Себе он нарисует другой. Ее глаза будут печальны и будут смотреть с укором. Это сама совесть, его собственная совесть взглянет на него ее глазами. Он больше никогда и ни в чем не будет лгать — ни в малом, ни в большом.

Сильный храп отвлек внимание Виктора.

Буров спал на спине, по-богатырски, разбросав огромные ручищи. Виктор усмехнулся. За полтора года он успел узнать этого по-своему интересного человека.

Буров отличался страшной флегматичностью. Виктор не помнил случая, чтобы его командир когда-нибудь вышел из себя или повысил голос. Нервы его были крепки, как парашютные стропы. А спал он просто здорово! По его собственному признанию, он не помнил ни одного сновидения. Если он засыпал, то крики, случайные толчки, даже гром пушек были бессильны разбудить его. Только звонок будильника или телефона обладали чудодейственной силой. Едва раздавалось — «дзинь!», Буров тотчас открывал глаза, вскакивал и был готов ко всему.

Он обладал огромной физической силой и в полете выдерживал такие перегрузки, что приводил в изумление даже самых опытных летчиков.

Виктор уставился на мускулистые желваки вокруг плотно сжатого рта и подумал, что у Бурова довольно красивое лицо. Ему стало досадно, почему он ни разу не догадался нарисовать командира. Всегда тянуло изобразить на бумаге что-нибудь необычное, потрясающее, а вот человека, который дал ему настоящую школу воздушного боя, отличного летчика и добрейшего человека он как-то упустил из поля зрения.

Виктор замер над чистым листом бумаги, вглядываясь в лицо командира, как вдруг… загремел звонок! Белый телефон заставил вздрогнуть, вскочить на ноги. Уже натягивая куртку, Виктор увидел как пружиной взметнулся во весь свой гигантский рост капитан Буров, как точными четкими движениями он прилаживает на голове светло-голубую каску гермошлема, как мелькают в дверях темные фигуры техников. Виктор бежал впереди Бурова к матово-серым силуэтам стальных птиц. Техник, уже поджидавший у раскрытой кабины, грубовато-заботливо втискивал его в сиденье, помогал привязываться, включил рацию и необходимые автоматы. Темная кабина засветилась многочисленными желтыми, зелеными и красными светлячками-лампочками, ожила. В наушниках послышалась команда:

— Сто семнадцатый, вам запуск! — это Бурову.

— А мне? — вырвалось у Виктора.

— Подождать! — последовал лаконичный ответ.

Только сейчас заметил Виктор, что звезд в черном небе вовсе не видать.

Могуче дохнула турбина, разорвав ночную тишину, и ожившая птица обозначилась зелено-красными аэронавигационными огнями. Плавно поплыла боевая машина по рулежной дорожке к взлетной полосе. Спустя некоторое время, оставляя за собой ослепительный факел раскаленных газов, она стартовала в темноте. Только громовой раскат еще несколько секунд разносился вокруг, потом стало необычно тихо. В наушниках мирно потрескивало. Время от времени слышалась команда: «Курс девяносто, максимальный режим, форсаж». И в ответ — низкий, с металлическим тембром спокойный бас капитана Бурова: «Понял, выполняю».

Виктор мысленно перенесся на его место, и по спине пробежали мурашки. Плотная темнота со всех сторон окутывает кабину. Ни звезд, ни земли. Ни единого огонька или просвета. Лишь многокилометровая толща облаков снизу, сверху, со всех сторон. Одиночество. Один на один с приборами. Стрелки шевелятся на циферблатах, как безобидные букашки. Но стоит на одно мгновение ослабить внимание к пилотированию — и черточка авиагоризонта начнет заваливаться. Нет, ты даже не почувствуешь, что самолет уже принял угрожающий, недопустимый крен, что машина или чересчур задрала нос или перешла в пикирование. Тебе будет казаться, что все в порядке, в то время как машина уже на грани срыва в штопор. И вдруг ты заметишь, что стрелки в беспокойстве заметались на приборной доске. Как важно здесь не растеряться, мобилизовать всю волю, силу, мастерство, как важно верить в приборы… Если кто не успеет этого сделать, тот окончательно потеряет пространственную ориентировку…

Нет, с Виктором этого больше не случится.

Однажды все это произошло с ним, когда он летал на учебном самолете. Только резкое, энергичное вмешательство Бурова, сидевшего во второй кабине, его громкий голос: «Не зевать!» — помогли Виктору избежать беды. Полет в облаках да еще ночью — это приборы и приборы.

— Цель в облаках. Разворот влево! — это опять команда Бурову.

Виктор внутренне сжался, словно это ему подали команду, и поймал себя на мысли, что чуть было не ответил: «Понял».

— Сто восемнадцатый, на приеме? — вспомнили на КП и о нем.

— Да, — с готовностью ответил Кравченко. Его обдало жаром.

Сейчас дадут запуск. Он обратил внимание, что с неба теперь сыплется не мелкая крупа, а густой пушистый снег. Виктор любил снег. Дома, улицы, самолеты, аэродромные постройки — все белое, стерильно-чистое. И люди ходят неузнаваемо обновленные, праздничные. Но сейчас он ненавидел снег. Он вдруг поймал себя на мысли, что сегодня ему вовсе не хочется лететь. Еще не было случая в его короткой летной биографии, чтобы его не тянуло в небо. А тут… Нет! Он полетит! Он заставит себя лететь! Пусть только дадут команду, пусть только разрешат! Он летчик второго класса, он летает днем при любых метеоусловиях, а ночью — только в ясную погоду. Летать ночью в облаках — удел первоклассных летчиков, таких, как Буров. Но все равно, если ему прикажут, он обязательно полетит!

К самолету подъехала командирская «Победа», послышались громкие голоса.

— Кравченко?

Виктор узнал командира полка и обрадовался. Сейчас даст персональное задание и скажет — лети.

— Вылезай.

Виктор опешил, такого оборота он не ожидал.

— Как так?

— Вы освобождаетесь от несения боевого дежурства.

— Но за что? Я готов лететь!

— Погода испортилась. Идет снег. Поэтому вас заменит майор Климов, — подобревшим голосом объяснил командир.

— Разрешите остаться? Поймите меня!

— Пойми и ты…

Виктор нехотя спустился вниз по стремянке, а на его место поднялся майор Климов.

Виктор не уходил и смотрел на ночной старт. Красная цепочка взлетно-посадочных огней разбегалась от начала полосы и таяла где-то за снеговой сетью. Как-то там сейчас его командир — капитан Буров? Пора бы ему и возвратиться. И, словно подчиняясь желанию Виктора, послышался отдаленный шум. Больно резанули по глазам лучи прожекторов и яркой дорожкой улеглись по бетону. Невидимый самолет приближался. Виктор почувствовал, как техник сжал его руку и, благодарный, ответил ему тем же. Из снежного плена вырвался самолет, скользнул в лучах прожекторов и побежал по бетонке.

— А ты чего здесь? — удивился Буров, выйдя из кабины.

— Так… Вас жду. Меня сняли.

— Знаю. Только не сняли, а заменили. Вот когда получишь первый класс, никому не будешь уступать дежурства. А сейчас иди в ДОСА, еще успеешь, до двенадцати осталось… — Буров поднес к лицу светящиеся часы, — ровно сорок минут.

— Как полет? — спросил Виктор.

— Обычно: взлетел, заметил, победил, — отшутился Буров. — Один такой полет заменяет хорошую сибирскую парную. Ну иди, иди, там тебя ждут, — капитан грубовато подтолкнул лейтенанта и весело подмигнул.

Когда Виктор вошел в зал, шум голосов и музыка оглушили его. Глаза разбегались от обилия красок. Все плыло, кружилось, смеялось вокруг огромной, под самый потолок елки. Елка плавно поворачивалась, выставляя напоказ богатства, которыми ее для собственного же удовольствия одарили люди.

Виктора заметили, окружили. Кто-то держал раскупоренную бутылку шампанского, кто-то протянул кусочек шоколада. Виктору вручили фужер, полный бурлящих звездочек.

— Как там, Витек, на аэродроме? Буров летал?

— Буров.

— Нормально?

— Нормально.

— А мы сказали Люсе, что ты дежуришь на аэродроме. Веришь, когда самолет взлетел, она выбежала на улицу и стояла до тех пор, пока не окоченела. Думала, что это обязательно ты летаешь. Мы не разубеждали ее… Выпьем! За Люсю.

— За Люсю, — Виктор поднял фужер, чувствуя, как от счастья к горлу подкатывается комок.

— Товарищи, сейчас Люся Иволгина исполнит нашу любимую песню. Она ее поет для тех, кто сейчас, в этот праздник, охраняет наше небо, — под дружные рукоплескания объявили со сцены.

Виктор стал протискиваться вперед.

Люся в светло-голубом платье, так мило гармонирующем с ее лицом, цветом волос, пела. Виктор с жадностью ловил каждое слово. Едва она закончила, он, опьяневший от счастья, пробился к ней. Она обернулась и радостно засмеялась:

— А я так боялась за тебя! Такой снег, и ты летал.

Виктор покраснел и протянул ей альбом с рисунками:

— Это тебе. Приз за песню. А летал не я — мой командир….

Он боялся второй раз сказать неправду.

Content

Демченко Александр Степанович Последний полет

ПОСЛЕДНИЙ ПОЛЕТ Повесть и рассказы

ГОЛУБАЯ СИМФОНИЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

РАССКАЗЫ

Последний полет

Разные судьбы

Батя

Однополчане

Чай с сухарями

В дождливый день

Снег