ПОДНЕБЕСНЫЙ ГРОМ: роман, повесть

Поднебесный гром

1

Аргунов лежал на траве и, чуть прищурив зеленые, с рыжинкой, глаза, смотрел в небо. С востока, со стороны водохранилища, высоко над землей тянулись белесые волокна перистых облаков, таких тонких и безобидных на вид, что солнце без труда пробивалось сквозь них огромным слепящим шаром. Ниже, к горизонту, облака были погуще, уже не отдельные льняные волокна, а серые вьющиеся пряди.

— Надвигается фронт, — досадливо поморщился Аргунов и приподнялся. Отсюда, с невысокого зеленеющего пригорка, открывалась как на ладони скучновато-серая панорама заводского аэродрома: вытянутая, точно холст, взлетно-посадочная полоса, рулежные дорожки, стоянки для самолетов, башенкообразный домик стартового командного пункта, спецмашины слепой посадки с антеннами. На почтительном расстоянии от аэродромного поля раскинулись промышленные сооружения, среди которых особенно выделялся внушительными размерами сборочный цех завода — весь из стекла и бетона, густо обсаженный березами и тополями.

Стоянка была заполнена белыми самолетами с блестевшими на солнце крохотными крылышками и крутыми боками сильно вытянутых фюзеляжей. Было видно, как возле самолетов копошились люди — техники, механики, заправщики.

«Напрасно стараются, — пожалел их Аргунов, — видать по всему, сегодня ни одна машина не поднимется».

Он снял с плеч кожаную куртку, положил ее под голову и снова уставился в небо. Странное это было чувство — видеть небо снизу. Он привык, чтобы оно клубилось вокруг него, то обдавая ласковой синевой, то хмурясь тяжелыми тучами, привык чувствовать его плечом, а тут лежи и смотри, как оно висит где-то высоко-высоко над головой словно не свое, чужое.

Аргунов закрыл глаза, и на мгновение ему почудилось, что он в кабине. Еще минута, еще секунда…

Какому летчику незнакомо то волнующее чувство, которое появляется всякий раз, когда со взрывом включается форсаж и самолет, как подстегнутый конь, срывается с места в карьер! Захватывает дыхание от могучего неукротимого бега, и горячее чувство торжества будоражит душу, заставляет сильней биться сердце и радоваться, что судьба одарила тебя самым великим счастьем — умением летать.

Сегодня не будет этого счастья. Уже целую неделю заводской аэродром сиротствует: не крутятся антенны локаторов, не взлетают и не садятся истребители. Тихо. А из сборочного цеха в ангары летно-испытательной станции поступают все новые и новые самолеты. В ангарах тесно. Стоянка забита. И все из-за какого-то бустера[1]…

Неделю назад в испытательном полете у Андрея Аргунова забарахлило управление. Забарахлило в самый неподходящий момент, когда он выполнял петлю Нестерова. Машина легко шла вертикально вверх, стремительно набирая высоту, и вдруг летчик почувствовал, что руль высоты не подчиняется ему.

«Заклинило…» — обожгла мысль. Выбора не было, и Аргунов что было силы продолжал тянуть на себя ручку управления. О том, чтобы воспользоваться катапультой, он и думать не хотел: это крайняя мера. Надо попытаться спасти машину, иначе подобное может повториться и на другом самолете, если не выяснить причину заклинивания руля.

Быстро падала скорость. Вот она уже достигла той отметки, когда самолет едва управляем. Меньше, меньше. Летчик немного сбавил обороты турбины, чтобы двигатель не захлебнулся от недостатка воздушного напора.

Штурвальная ручка слегка поддалась. Еще же, еще!

Самолет бессильно покачивался с крыла на крыло, теряя устойчивость, и хоть вяло, но повиновался. Вот и спасительный горизонт. Теперь самолет несся к земле на спине, но Аргунов не спешил. Он ждал, когда нарастет скорость, иначе недолго сорваться в штопор. Пора! Он полубочкой вывернул машину из перевернутого положения и удивился: самолет стал снова легок и послушен. Ну и чудеса! Не зря летчики посмеиваются: «ВВС — страна чудес». Хоть снова иди на петлю! Будь на месте Аргунова другой летчик, скажем Струев, он, быть может, так и поступил бы. Не таков Андрей. Коль сверкнула молния — гром обязательно должен грянуть. Возвращаясь из зоны на аэродром, испытатель несколько раз проверил поведение самолета на всех режимах и, готовый к любым каверзам машины, произвел посадку с величайшей предосторожностью.

На земле ждали встревоженные люди. Если уж сам Аргунов, шеф испытателей, старейший и опытнейший из них, прекратил задание, значит, дело серьезное.

— Загадка, — коротко бросил он, выйдя из кабины и направляясь к поджидавшему его автобусу.

За ним потянулись механики и спецы, однако никто с расспросами не совался: знали — Аргунов не станет с бухты-барахты выкладывать свои соображения. Вначале он обмозгует все до мелочей, посоветуется кое с кем, а уж потом в ведомости дефектов появится лаконичная запись: неисправность там-то и там-то…

Обычно на серийных боевых самолетах, опробированных, вполне надежных (не то что на опытных образцах!), заводские испытатели редко находили аварийные дефекты. Выгребали всякий мусор: то какая-нибудь лампочка перегорела, то радио откажет, то прибор какой-либо барахлит. Несерьезные дефекты, но это вовсе не значит, что самолет можно отправлять в строевую часть оптом. Нет, каждая машина, прежде чем попасть в полк, обязательно проходит через руки летчиков-испытателей авиационного завода.

Неискушенным людям работа заводских испытателей может показаться несколько обыденной, да так оно и есть на первый взгляд.

Каждое крыло, склепанное рабочими, прежде чем попасть в сборочный цех, пройдет через недреманное око контролеров и заказчиков, каждый узел, каждый агрегат десятки раз проверен и перепроверен. Затем уже собранный самолет набивают всевозможной аппаратурой, приборами, опутывают электрожгутами и трубопроводами, и наконец, весом в десятки тонн, махина выплывает из ангара на летное поле. Это праздник, хотя и не гремят оркестры. Кто из рабочих останется равнодушным, видя, как уходит в большой полет их машина? Нет, все-таки работа испытателей не совсем обычная, так же как и работа людей, так или иначе принимавших участие в создании этих чудо-машин.

В гардеробной Аргунов снял с себя летные доспехи — высотный костюм, гермошлем — и появился в технической комнате, где его с нетерпением ждали товарищи. Увидев, что он не в летной одежде, они удивились. Его ведь ожидает еще одна машина. Разве он не собирается лететь? Зачем терять время на одевание-раздевание?

Здесь собрались специалисты различных профилей — и самолетчики, и двигателисты, и радисты, и электрики. Даже директор завода Георгий Афанасьевич Копытин пожаловал. Был он молчалив и суров, в своем неизменном черном костюме, на лацкане которого поблескивала Золотая Звезда Героя. Других орденов Копытин никогда не носил, хоть имел их множество.

— Докладывайте! — приказал он Аргунову.

Андрей коротко рассказал, что произошло с ним в воздухе. С минуту все молчали, думали, соображали.

— А скажите, Андрей Николаевич, — поинтересовался директор, — падало ли давление в основной гидросистеме?

— Нет, все было в норме.

— А какова была предельная перегрузка?

— Пять и пять. Можете свериться с самописцем.

— Самописцем займутся специалисты. Сейчас мне важно знать ваше мнение.

Все с аптекарской точностью зафиксировали бортовые самописцы, установленные на самолете: и скорость, и высоту, и давление в гидросистемах, и перегрузки… Но приборы — одно, а человека все-таки не заменит ни одна ЭВМ. И вопросам, как всегда в таких случаях, не будет, казалось, конца.

Правда, сам директор завода больше ни о чем не спрашивал, сидел молча, однако слушал напряженно и внимательно. Строгие серые глаза его, будто рентгеном, прощупывали каждого. Вдруг он поднялся и торопливо вышел, словно вспомнив о чем-то.

Специалисты же все еще продолжали пытать Аргунова:

— Ну а сами-то вы как считаете, в чем дело?

— Точно не знаю. Но кажется, что-то с бустером.

Когда наконец любопытство авиаспециалистов, особенно самолетчиков, было удовлетворено, Аргунов спросил, обращаясь к начальнику летно-испытательной станции (ЛИС) Вострикову:

— Что будем делать, Семен Иванович?

— Искать причину.

— Искать-то искать, а как с полетами? Вдруг и на других машинах то же?

— Подумаем.

Неисправность обнаружили довольно быстро: в самом деле частичный отказ бустера. Проверили на других самолетах, выборочно, — та же история. Выяснилось: вся партия — брак. Ни о каких полетах и речи, разумеется, не могло быть. Вот и бездельничали испытатели вынужденно.

На замену бустеров ушла неделя. И вот уже началась другая, а ни один самолет, несмотря на заверения Вострикова, не был готов к полетам.

Аргунов однажды ушел на свой любимый холмик, прогреваемый со всех сторон солнцем. Особенно нравился ему этот холмик тем, что отсюда открывался чудесный вид на окрестные поля. Глаза отдыхали на зеленеющих заречных лугах, на синей глади воды, на неровной цепочке леса. Лес словно подпирал верхушками деревьев небо.

— Андрюха, а тебя там ищут!

Перед Аргуновым выросла нескладная фигура Феди Суматохина.

— Кто меня ищет?

— Наполеон.

— Соскучился? — усмехнулся Андрей, поднимаясь.

Начальника летно-испытательной станции Семена Ивановича Вострикова испытатели между собой звали Наполеоном — за его властный характер и маленький рост. Правда, в отличие от Наполеона Востриков носил огромные очки, сквозь которые смотрели круглые карие, навсегда встревоженные глаза.

Востриков пришел на ЛИС всего два года назад. До этого он долгое время работал на заводе, руководил сборочным цехом, дело знал основательно, так как начинал там слесарем-сборщиком, учась заочно в политехническом институте, и, как говорится, прошел путь от рабочего до командира производства. На ЛИС он так сумел организовать работу, что самолеты выходили на летные испытания строго в срок. Но уж очень крут с людьми бывал порой Востриков. Эту его струнку знал директор завода Копытин и не одобрял своего начальника цеха, хотя и сам был человеком властным, суровым, вспыльчивым.

Как-то после совещания на летно-испытательной станции, послушав, как излишне эмоционально Востриков распекал механика за то, что тот на два дня позже положенного срока выкатил на линейку из ангара самолет, Копытин сказал ему:

— А ведь время махать шашкой, кажется, прошло.

— Виноват, исправлюсь, — по-военному вытянулся перед директором Востриков, однако продолжал действовать по-старому.

Он и сейчас с раздражением набросился на своего заместителя по летной части:

— Где ты пропадаешь? Самолет уже больше часа тебя дожидается!

— Побойтесь бога, Семен Иванович, — миролюбиво возразил Аргунов, — я минут двадцать как ушел из штурманской. К тому же и небо, как видите…

Небо к обеду действительно окончательно расклеилось. Тучи нависли низко над землей, тяжелые и хмурые, насыщенные водой; отдельные космы цеплялись за крыши домов, а телевизионная вышка до половины утопала в серой туманной наволочи.

И все-таки Востриков распорядился готовить самолеты к полетам, и на летно-испытательной станции начался адов грохот — это механики гоняли двигатели, проверяя их работу на всех режимах, от малого газа до максимального, — даже в штурманской комнате, за толстенными стенами, невозможно было разговаривать — надо было кричать, чтобы тебя услышали, так как уши, казалось, были залиты свинцом, который больно давил на барабанные перепонки…

Но вот постепенно, одна за другой, затихли турбины, умолкла последняя, и наступило всеобщее облегчение, прорезались голоса людей, зазвучал смех, полилась из динамика музыка — возвращались привычные звуки, хотя в ушах еще некоторое время и стоял звон.

— Ну что вы нам скажете? — спросил Востриков девушку-синоптика, воспользовавшись затишьем.

Та, казалось, не слышала и медленно прикалывала к доске синоптическую карту, испещренную условными знаками и почти сплошь закрашенную зеленым карандашом. Потом она не спеша взяла со стола указку и обвела ею карту.

— Ничего обнадеживающего ни на сегодня, ни на завтра я вам не обещаю. Циклон.

Востриков с ненавистью посмотрел в ее большие красивые равнодушные глаза. Из синоптиков больше всех не нравилась ему эта ленивая девица, недавно пришедшая на метеостанцию из института. И дело было даже не в том, что ее прогнозы чаще всего не оправдывались, нет, его раздражала ее неповоротливость и какое-то сонное спокойствие.

— Когда должен пройти циклон?

— Это зависит от ветра. Если усилится…

— Если бы да кабы… Так и я могу погоду угадывать… А еще молодой специалист!

— Как будто от меня зависит погода! — словно ища защиты у испытателей, обернулась к ним «молодой специалист».

Те промолчали.

«Тебе можно быть спокойной, — подумал о ней Востриков, — а тут план под угрозой срыва… Сегодня уже двадцать пятое число, конец месяца… А сорвем месячный план, не с тебя, а с меня стружку снимут. Кому какое дело, что подвели бустеры, что нет погоды…»

— Запомните, — сказал он девушке-синоптику, — чтобы мне информация как часы! А вы даже не удосужились проанализировать погоду. Стыд и позор!

И он ушел, хлопнув дверью.

Через несколько минут Востриков вызвал к себе Аргунова.

Протирая очки, он заискивающе заглянул своими тревожными близорукими глазами в твердые спокойные глаза Аргунова.

— Андрей Николаевич, может, все-таки слетаешь, а?

Аргунов покосился в окно.

— Видите, что творится? Потерпим.

— Сколько же можно терпеть? — вскипел Востриков.

— Сколько надо, столько и потерпим.

Востриков с силой бросил на стол очки и, подойдя к окну, горестно вздохнул:

— Безобразие!

С третьего этажа кабинета начальника ЛИС, как с наблюдательного пункта на высоте, видны застывшие на месте самолеты и спецмашины возле них и люди в рабочих комбинезонах, слонявшиеся без дела. Все ожидало команды «Вперед!». А команды не было…

Востриков позвонил на метеостанцию.

— Выяснили?

Знакомый ленивый голос невозмутимо ответил:

— Нижний край сто восемьдесят метров, возможен дождь.

Востриков зло бросил трубку и зашагал по комнате — маленький, со взъерошенными волосами и со сбившимся набок галстуком. Вдруг остановился, будто вспомнив что-то, сел за стол. Указал Аргунову на стул:

— Прошу.

Аргунов сел:

— Я вас слушаю.

— Нет, это я вас хочу послушать, почему у нас нехорошо как-то все получается.

— Что именно?

Востриков неторопливо надел очки и доверительно, с просительными нотками в голосе заговорил:

— Андрей Николаевич, давай разберемся. Понимаешь, не моя это прихоть — посылать вас в такую непогодь. Но план поджимает, план! Месяц на исходе, рабочих кормить надо, премия сорвется.

— Семен Иванович, не надо мне это объяснять, — Аргунов оперся руками о спинку стула, — я не хуже вас все понимаю. Но и вы тоже поймите. Ведь прекрасно же знаете, что при таком сложняке нам не положено летать. На нарушение я не пойду.

— Значит, отказываешься?

— Категорически!

— А если я еще кого-нибудь попрошу? — вкрадчиво спросил Востриков.

— Никто не полетит. Я запрещаю!

— Но ведь начальник ЛИС я, — напомнил Востриков.

Такое уже случалось не раз, когда их интересы сталкивались: начальника летно-испытательной станции и шеф-пилота, его заместителя по летной части. Однажды Федя Суматохин, присутствовавший при очередной такой стычке, даже вспылил:

— Смотрите-ка, Семен Иванович, лучше за техникой, а в летных вопросах мы и сами как-нибудь разберемся!

Аргунов, правда, молчал, но упорно гнул свою линию. Он никогда не нарушал законов, расписанных в наставлении. Не нарушал и другим нарушить не позволял.

— У вас все? — взглянул он на Вострикова.

— А куда ты торопишься? — остановил его тот. — Сам же говорил — лететь нельзя. Так что посидим, обмозгуем этот вопрос, так сказать, с разных углов зрения…

Аргунов молчал.

— Ну так как же, Андрей Николаевич? Как насчет плана?.. Сорвем — по головке нас не погладят. Учти это…

— Ваше дело приказывать, — сухо сказал Аргунов, поднимаясь, — но я лично…

Востриков сдернул очки, улыбнулся:

— Зачем приказывать? Я думаю, летчики и так поймут. Народ сознательный.

— Вы все-таки настаиваете?

— Не кипятись, не кипятись. Иди лучше поговори с ребятами, а я сейчас…

Аргунов вернулся в летный зал.

Нещадно дымя сигаретами, так, что кондиционер едва успевал очищать воздух, летчики громко стучали по столу костяшками домино. Вокруг играющих толпились болельщики. Аргунов не любил это занятие, он присел в сторонке, раскрыл журнал. Федя Суматохин тотчас же уловил состояние друга, подошел, тронул его за плечо:

— Сыграем партийку в бильярд?

— Нет желания, — вздохнул Аргунов.

К ним подошел огромный медлительный Жора Волобуев.

— Полетать хочется, — мечтательно проговорил он.

— Чего-чего? — Суматохин удивленно уставился на него.

— Полетать, говорю.

— А я думал — севрюжины с хреном.

— Какой севрюжины? — не понял Волобуев.

— У Салтыкова-Щедрина один интеллигент вроде тебя лежал и все думал: чего это мне хочется — то ли конституции, то ли севрюжины с хреном?

— Ну ты и скажешь, Федя… — И Волобуев обиженно отвернулся.

— Ну ладно, не обижайся, давай хоть с тобой сыграем в пирамидку, — предложил Суматохин.

— Давай.

Волобуев аккуратно разбил шары.

— Пятнадцатого в левый угол, — заказал Суматохин, изогнулся над столом, долго и пристально целился и с силой ударил. Шар с грохотом вылетел за борт и покатился по полу.

Игра явно не ладилась.

— Ничего у нас сегодня не получится, — заметил Волобуев, — азарт не тот.

Он немного походил по залу, потом обернулся к Аргунову.

— Слыхал я, Андрей, что к нам новый летчик жалует?

— Обещают, — ответил Аргунов.

— Давно пора. А то тянуть месячную программу вчетвером…

— Тянуть нелегко, зато прибыльно, — сказал Суматохин и потер пальцем о палец, — деньги, брат, не ядерная пыль.

— С каких это пор, Федя, тебя стал занимать денежный вопрос? — едко заметил Аргунов. — Раньше ты вроде деньгами не увлекался?

— То раньше… А теперь — семья.

— При чем тут деньги? — сказал Волобуев. — С утра до ночи вкалываем, а жить когда?

— Жить? — Суматохин засмеялся. — Что ты называешь жизнью, Жора?

Волобуев не успел ответить, как в зал быстрой неслышной походкой не вошел, а будто вкатился Востриков.

— Всем общий привет. Как настроеньице?

Увидев Волобуева и Суматохина с киями в руках, он слегка нахмурился, но тут же смягчился, остановив свой взгляд на Льве Струеве. Тот, сидя на маленьком диванчике, читал «Руководство к полетам».

«Хоть один делом занимается», — подумал Востриков, оглядывая его стройную, подтянутую фигуру. Черный костюм, ослепительной белизны рубашка, манжеты с золочеными запонками, широкий, модный галстук.

Начальника ЛИС приводила в восхищение аккуратность этого испытателя, который приходил на работу, как на какой-нибудь прием.

Он и в воздухе был безупречен, этот Струев! Иногда, правда, любил щегольнуть у всех на глазах, над аэродромом, но это, пожалуй, не такой уж тяжкий грех. Во всем же остальном… настоящий тип современного испытателя! Джентльмен на земле, дьявол в воздухе!

Востриков подошел к Струеву и поздоровался за руку:

— Как спали, Лев Сергеевич?

— Как всегда, отлично! — Струев снисходительно улыбнулся. — А вы?

— Прескверно. У меня всегда к непогоде ногу ломит… — Востриков снял очки, тщательно их протер, положил в карман и вдруг быстро спросил: — Так и будем отсиживаться?

— А мы не отсиживаемся, мы работаем, — ответил за всех Суматохин и по-свойски улыбнулся начальнику ЛИС, — нам бы спецовочку, Семен Иванович.

— Какую еще спецовочку?

— Нарукавники, чтоб локти не протирались, когда в домино дуемся.

— Юморист, — обронил Востриков и опустился на стул, — а мне от вашего юмора… — Он покрутил шеей, будто пытаясь вылезти из тесного воротничка. Сказал просительно: — Неужели среди вас не найдется ни одного смелого летчика, а? Вот, скажем, вы, Георгий Маркович…

Волобуев даже привстал от негодования:

— Я? Да я хоть сейчас!

Забросив в угол кий, он поднялся над маленьким Востриковым, как великан над карликом.

— Да мне одно только слово!..

Тут он взглянул на Аргунова и осекся.

— А как Андрей Николаевич?

— Сегодня Андрей Николаевич не может за вас решать, — поспешил успокоить его Востриков, — это дело добровольное. Сам он не хочет лететь, а другим запретить…

— Как это не хочет? — закипел Суматохин. — Не было еще такого случая, чтоб Аргунов не хотел летать! Нельзя? Это другой коленкор… И раз Аргунов говорит «нет», это и значит нет!

— А вы, Лев Сергеевич?

Своими маленькими острыми глазками Востриков ел Струева, молил его: «Ну не откажи! Я же верю в тебя! Верю!»

И Струев понял его, равнодушно пожал плечами:

— Мне-то что, была бы команда.

Обрадованный Востриков поднял телефонную трубку:

— Наташа, немедленно полетный лист Струеву!

— Так ведь погода…

— Вам нужно повторить приказание? — И, резко выпрямившись, Востриков вышел из зала.

За ним потянулись и остальные: Струев, руководитель полетов, оператор слепой посадки, планшетист. Остались только трое: Аргунов, Суматохин и Волобуев.

— Вот тебе и конституция с хреном, — подытожил Суматохин.

— Да пошел ты со своей конституцией! Смотри вон — дождь!

По стеклу забарабанили резкие капли. В одну минуту окно заволокло пеленой, помутнело.

Аргунов молчал. Лишь губы побелели от напряжения.

«Да, Востриков пошел ва-банк, — размышлял он, — и это впервые. Случались и раньше стычки — работа есть работа, — но чтобы так… Сколько аварий и катастроф произошло в авиации только из-за нарушения правил полетов! Верно говорят: наставление для летчиков написано кровью. Хорошо, если все хорошо кончится…»

Его мысли прервал грохот взревевшей турбины. Все бросились к окну.

По блестящей бетонированной полосе аэродрома, как глиссер по воде, несся взлетающий истребитель, а за ним катился белый клуб водяных брызг и пара. Едва оторвавшись, самолет тут же исчез за серой завесой дождя. Только оглушительный рев медленно затихал где-то в глубине небесной бездны.

— Ну и хвастун этот Струев! — произнес наконец Суматохин. — Захотел показать, дескать, кто я…

— Помолчи, — попросил его Аргунов, — сейчас нужно думать о том, как ему помочь.

Он в изнеможении опустился в низкое кресло.

А дождь, словно взбешенный дерзостью взлета, приударил еще сильнее. По бетонке, по земле, по белым самолетам били наотмашь косые струи. Люди, только что проводившие в полет машину, застигнутые врасплох, бежали прятаться кто куда. Стекла окон совсем залило, и уже нельзя было разобрать, что творится на улице. В зале наступил зловещий полумрак.

Никто не заметил, как тихонько, бочком, в дверь протиснулся Востриков и остановился позади испытателей, пытаясь разглядеть что-нибудь за окном.

— Ну что? — спросил он.

Аргунов обернулся, увидел за стекляшками очков его растерянные глаза, промолчал.

Молчал и Струев. В динамике, подвешенном у выхода, раздавалось только слабое потрескивание.

Востриков наклонился над селектором:

— Денисюк, почему молчит Струев?

— А вы хотите, чтобы он анекдоты рассказывал? — отозвался руководитель полетов Денисюк. — Так ему сейчас не до этого: пробивает облака!

— Запросите его! — повысил голос Востриков.

— Понял, — отозвался Денисюк, и в динамике раздалось: — 108-й, как слышите?

— Не мешайте! — прикрикнул Струев.

«Всем не сладко!» — подумал Аргунов. Он понимал, что в такие минуты нельзя мешать руководителю полетов, и все же спросил по селектору:

— Володя, на запасных аэродромах погода есть?

— Только на «Граните», но и там низкая облачность. Вот-вот грянет дождь.

С минуту Аргунов покусывал губы, принимал решение. Востриков с надеждой смотрел на своего заместителя.

— Может, вернуть его? — неуверенно спросил он.

— Куда возвращать? Чтобы угробить его здесь? — Аргунов снова склонился над селектором: — Володя, немедленно посылай Струева на запасной, пока и там не накрыло!

— Понял.

— 108-й, вам курс на «Гранит», — послышалось в динамике.

— Чего я там потерял, буду садиться дома!

Аргунов пожалел, что в руках у него нет микрофона, он бы сейчас сказал этому строптивцу!

— Я на СКП![2] — бросил он уже на ходу, выбегая из летного зала.

Вскоре в микрофоне раздался его едва сдерживаемый от гнева и возмущения голос:

— 108-й, почему разводите базар?! Немедленно садитесь куда вам приказано!

Через четверть часа позвонили, что на запасном аэродроме тоже начался ливень. Но к этому моменту самолет уже заруливал на стоянку «Гранита».

2

Андрей возвращался домой пешком. Хотелось побыть одному, подумать над тем, что же сегодня произошло. Впервые с ним, старшим летчиком-испытателем, не посчитались. Впервые… А ведь раньше к его слову прислушивались. И ведущий инженер по летным испытаниям, и начальник ЛИС, и даже директор завода Копытин. И, конечно же, летчики, для которых он был и командиром, и товарищем.

На заводе Аргунова уважали — прежде всего за его исследовательскую струнку. Когда он обнаруживал в испытательном полете дефекты, то не ограничивался лишь заполнением дефектной ведомости (я, мол, их обнаружил, а вы ищите дальше), а сам охотно подключался к выяснению их причин. Допоздна просиживал он вместе с инженерами, охотно вникал в лабиринты схем, искал, анализировал, сопоставлял и нередко подсказывал правильное решение.

Особые случаи в полете… Сколько было их у Аргунова за его летную жизнь! Ему же помнились лишь полные драматизма моменты: останавливался в воздухе двигатель, возникал на борту пожар, заклинивало рули… Эти случаи закаляли волю, вырабатывали выдержку, хладнокровие, а наряду с этим и осторожность. Но это не означало, что Аргунов заставлял себя летать «блинчиком». Летал он по-истребительски, с размахом, но не бесшабашно, как это зачастую делал, например, Струев. С машиной, особенно новой, надо всегда обращаться на «вы» — таково непреложное правило в авиации.

Востриков же сегодня нарушил все законы, расписанные в наставлении. Хорошо еще, что все обошлось благополучно. И Аргунов был даже чуточку рад, что Востриков наконец-то убедился, к чему может привести самонадеянность. И задание Струев не выполнил, и столько напряженных минут пришлось всем пережить!..

Распогодилось. Тучи наконец уползли, солнечные потоки хлынули с неба. Лужи обволакивались легкой, прозрачной дымкой. По ним, радуясь дождю, с ошалелым гиком носилась босоногая ребятня. Оживленно переругивались меж собой воробьи, спеша и оглядываясь, купались в парной воде.

Сейчас бы только летать и летать, но у Вострикова сдали нервы. Приказав вернуть Струева с запасного аэродрома, он распустил людей по домам.

«Ну, с Востриковым все ясно, — думал Андрей, — но почему полетел Струев? Захотел показать себя? Покрасоваться? Но перед кем?» На ЛИС и так знают, что он за летчик. Хотел досадить ему, Аргунову? Зачем? И за что? Ведь он всегда к Струеву хорошо относился. Уважал его за смелость и находчивость, восхищался его умом и начитанностью. Правда, сердечной теплоты не было, как к Феде Суматохину или Жоре Волобуеву… Но не всем же быть друзьями, можно оставаться и просто товарищами. Он хорошо относился к Струеву и где-то лишь в глубине души питал к нему неприязнь. Наверное, всему виной один случай…

Возвращались они с полетов. Шли уставшие, опустошенные, и вдруг Струев предложил:

— Давай, Андрей, зайдем ко мне, посидим, выпьем…

— Ты ведь не пьешь…

— Кофейку, кофейку. Посмотришь, какая у меня библиотека.

В квартире у Льва чистота и порядок. Блестит полированная мебель. Радужно переливается хрусталь. А на полках книги, книги, книги.

— Собираю только редкие подписные издания, — похвастался Струев. — Видишь, серия «Всемирная литература»?

Кроме книг на полках стояли и модели самолетов из алюминия, из плексигласа, из нержавеющей стали.

— Коллекционирую также и модели самолетов, — пояснил Струев, — но не всякие, а только те, на которых летал. Жаль, что таких всего лишь пятнадцать. — Его взгляд остановился на маленькой изящной модельке Як-11: — Видишь, сам вылил из алюминия. — Он повертел в руках блестящий, гладко отполированный самолетик. — Подумать только, вот этот маленький учебно-тренировочный истребитель чуть мне летную карьеру не испортил.

— Как это? — поинтересовался Аргунов.

— А, и вспоминать не хочется.

— Ну а все же?

— Да, понимаешь, только научился летать — и вдруг авария. Зазевался при посадке — угробил самолет.

— И как же это тебе сошло с рук?

— Простили. Начальник училища хорошим мужиком оказался. Пожалел меня. Дескать, что взять с курсанта: молодо-зелено. Правда, и мне пришлось применить некоторую хитрость.

— Какую?

— Да что об этом вспоминать? Главное — остался в авиации!

…Сейчас Аргунов вспомнил об этом разговоре, и ему стало как-то не по себе. Может, и сегодня Струев схитрил? Но для чего, Андрей не мог понять. «Может, он на мое место метит?.. А, пропадите вы все пропадом! — решил Аргунов. — Пойду-ка я в отпуск и махну в Ташкент. Давно ведь собирался. И дочку с собой возьму. Хорошо небось там — тепло уже».

От этой мысли и на душе у него словно потеплело. Андрей прибавил шагу, и кожаная куртка весело заскрипела на нем.

Кожанка… Незатейливая, но удивительно удобная куртка из выделанной добротной кожи. Плотная, как пуленепробиваемый жилет, облитая глянцем, она кочевала от шоферов к комиссарам, от комиссаров к летчикам, пока окончательно не закрепилась за ними.

Коричневая теплая кожанка. Она — всего лишь рабочая спецовка, назначение которой защищать тело от возможных пожаров на борту самолета, а расставаться с нею жалко и на земле.

Как в свою профессию, так и в куртку вжился Андрей, ведь она, эта куртка, свидетель его каждодневных свиданий с небом.

Торопиться было некуда: дома его никто не ждал. И вот он шагал, большой, размашистый, а из-под густых рыжеватых бровей, точно отражая свежую зелень травы, зеленели добродушные глаза. Они словно впитывали в себя свежесть обновления, когда проливным, щедрым дождем с крыш домов и с листьев деревьев смыта пыль, а воздух прозрачен, словно профильтрованный, и пахнет озоном, и торопливые ручьи по-весеннему бурны и говорливы.

После аэродромного гула и рева хорошо шагать расслабившись, ни о чем не думая, идти куда глаза глядят, обозревая весь окружающий мир. А он по-особенному волнующ сегодня. Распласталось над головой беспредельное, промытое дождем небо, солнце заливает землю теплыми лучами, плывут отовсюду медовые запахи садов, хмельное брожение полей, огуречная свежесть водохранилища-моря. Соки бродят по стволам деревьев, сладкой истомой налиты глаза встречных девушек…

И вдруг Аргунов остановился: навстречу шла девушка, чем-то неуловимым напомнившая ему жену Светлану. Может быть, тем, что так же гордо и независимо несла голову с шиньоном пышных светлых волос?

Не понимая, что он делает, Андрей повернулся и пошел вслед за ней. Услышав шаги, девушка обернулась, и он, смутившись, отстал.

Дома было тихо и пусто. Он разделся, прошел в гостиную. Ольгиного портфеля на месте не было — дочь еще не пришла из школы. На столе лежала записка:

«Папка, задержусь в гимнастическом зале. Ужинай один. Беляши в холодильнике. Ольга».

Аргунов постоял, вглядываясь в ровный аккуратный почерк на листке, вырванном из тетради, устало сел на диван и задумался.

Не спешит дочь, роднее дома стала для нее школа. Оно и понятно: на людях, среди друзей и подруг не так чувствуется одиночество. Хотя и дома работы хватает. И моет, и стирает, и готовит. Все успевает! Полная хозяйка. Старается все делать, как мама. В квартире тот же порядок. Даже его любимые беляши приготовила сегодня…

Андрей разогрел их на сковородке, поел. «Ну и Ольга, ну и мастерица! И как у нее ловко получается все, за что бы ни бралась. А ведь всего-навсего тринадцать… При матери все маленькой себя чувствовала, а как пришлось одной… Посмотрела бы на нее Светлана сейчас!»

Он хотел было попробовать часть домашних дел взять на себя, но дочь, увидев, как неловко, косоруко выходит у него это, сказала с удивившей его опекающей снисходительностью: «Папка, занимайся лучше своими делами».

Его делами были полеты. Им он отдавался весь без остатка, как отдаются песне, и на земле еще подолгу оставался во власти неба. На земле он выглядел несколько неуклюже, часто бывал рассеянным и мог пройти, не заметив товарища. И когда его окликали, он изумленно вскидывал голову и виновато произносил: «Извини, брат, замечтался».

Товарищи подначивали:

— Ты у нас как профессор — рассеянный.

— В рассеянности — своя собранность, — шутливо отвечал он.

И только в небе он преображался, потому что небо для него было всем.

Светлана понимала его. Она чутко откликалась на его состояние и делала все, чтобы в полет муж уходил спокойным и счастливым.

Он взглянул на портрет, висевший над столом.

«Ах, Светка, Светка, как рано ты…»

И вдруг отчетливо, будто вчера, перед глазами предстала больничная палата, белее белой подушки лицо Светланы. Губы перекошены от боли. Аргунов сидел рядом с ней и взглядом, полным отчаяния, умолял: «Крепись, родная, крепись…»

Он знал, что положение жены безнадежно. Врачи не скрывали от него страшную тайну — рак. Он понимал, что дни и часы самого близкого и дорогого человека сочтены, и все же не мог примириться с этой мыслью. Как мог, пытался помочь жене. Перед ней он старался быть жизнерадостным, весело рассказывал, что в квартире сделали ремонт, что на кухне стены покрасили в ее любимый голубой цвет, что на балконе уже набухают астры и к ее возвращению домой расцветут. Она смотрела на него, и боль, казалось, отступала. Она пыталась даже улыбнуться — верила.

А в последний день Светлана не узнала мужа. Она лежала безучастная ко всему. Андрей тихо сидел рядом, не решаясь позвать ее, лишь гладил тонкую, иссохшую руку, обтянутую сухой, прозрачной кожей, трогал обручальное кольцо — оно перемещалось свободно — и вспоминал, с каким трудом надела она когда-то это кольцо на палец.

— Света, — наконец решился Андрей, — это я.

— Андрей, — отозвалась она, словно придя издалека — веки ее были сжаты, — Андрей… — ей тяжело давались слова, — будь Ольге… мамой.

— О чем ты говоришь? — приглушенно выдавил он. — Не смей!

Глаза жены открылись — они смотрели спокойно и уже отрешенно. И только грудь прерывисто вздымалась.

Андрей метнулся в коридор:

— Сестра, кислород!

Постепенно дыхание выровнялось. Слабой рукой Светлана попросила убрать маску и тихо сказала:

— Я прожила с тобой хорошую жизнь, Андрюша…

— Не надо, не говори так! Ты еще будешь жить!

Она улыбнулась и попросила:

— Сходи, Андрюша, за соком. Пить хочется. И не торопись, ладно? Я жду.

Она обессиленно прикрыла глаза. Вскоре Андрей появился в палате с большой стеклянной банкой березового сока.

— Света, я принес тебе сок. Бере… — Голос его осекся: белая, словно каменная, простыня укрывала ее с головой.

…А Ольги все еще не было, хоть на улице давно уже засумерничало. Где она? Что с ней?

Хотелось спать, но разве заснешь, когда на душе тревога? Да, прошло то время, когда он, придя с работы, ложился на диван, а рядом с ним тотчас же оказывалась дочь. Она прижималась к нему, разморенному, уставшему, пропахшему керосином и табаком, и рассказывала свои ребячьи новости.

Взахлеб говорила о Семке — тот опять отчудил: поспорив, прыгнул со второго этажа на клумбу; о нюне — Наташке, она готова лить слезы из-за любого пустяка, и весь класс не любит ее за это, а Ольге все равно жаль Наташку, и она всегда заступается за нее, потому что, в сущности, Наташка хорошая, добрая, вот только глаза у нее на мокром месте; рассказывала о военной игре «Зарница», где она вынесла с поля боя «раненого», а он брыкался; о сокровенных своих мечтах, — ничего не могла утаить.

Да и какие могут быть тайны между самыми преданными на свете друзьями — Ольгой и папкой?

Голос ее журчал, как ручеек, а Андрей молчал и слушал, и его добрая большая рука лежала у нее на плече.

Ольга как-то призналась, что ей «до донышка» нравятся эти долгие, затягивавшиеся допоздна вечера. Случалось, что под собственную болтовню и засыпала.

Но тогда Ольга была еще маленькой. С тех пор как умерла мать, она как-то сразу повзрослела. Нет, они по-прежнему дружили, но Аргунов понимал, что эта дружба постепенно теряла свою былую искренность и непосредственность. Взрослея, дочь стала стесняться отца. Когда к ней приходили подружки, они старались уединиться.

У них было свое.

Андрей смотрел на дочь и думал: «Как ей не хватает матери!»

Обычно Ольга приходила из школы, снимала с себя школьную форму, переодевалась в домашнее платье, из которого давно уже выросла, и начинала раскладывать на столе тетради и учебники.

Такая у нее была привычка: как придет из школы — сейчас же за уроки садится. Разложит тетради и учебники, сядет за стол и, подперев кулаком щеку, будет долго-долго глядеть на портрет матери.

Это тоже стало у нее уже привычкой: вот так и будет сидеть, пока не насмотрится.

Пока не насмотрится…

Андрей иногда даже пугался: все, до мельчайших черточек, Светланино: мягкий прищур глаз, густые темные брови, губы с опущенными уголками. Так что, бывает, не поймешь: то ли она улыбается, то ли готова заплакать?

В такие минуты, когда дочь сидела перед портретом матери, Андрею было особенно не по себе.

А чем помочь? Время было не властно и над его памятью.

После смерти жены прошло уже два года, а Андрею то и дело вспоминается веселый взмах крылатых бровей, когда Светлана смеялась, упрямо прикушенная губа, когда сердилась, и теплый, из глубины души взгляд, когда ему было трудно. И порой казалось, что вот откроется сейчас дверь, Светлана войдет в комнату и спросит: «Ну как вы тут без меня хозяйничаете? Справляетесь?»

Ольга справлялась. И когда Аргунов приходил с полетов уставший, кидая куда попало куртку, планшет, она никогда не попрекала его, а молча прибирала разбросанные вещи, как это умела делать мать — незаметно и без нареканий, — и звала на кухню ужинать.

…Ольга вернулась из школы, когда отец уже спал, развалившись в мягком кресле. Она прошла в спальню, расстелила ему постель и только потом, подойдя, тронула губами его шершавую щеку:

— Папа, иди спать.

— Поздно гуляешь, дочка, — укорил ее Андрей.

— Я не знала, что ты уже дома, а то бы раньше пришла. — Она снова чмокнула его в щеку: — Устал?

— Устал и хочу в отпуск. Так что собирайся, на днях отчалим. Ты когда школу заканчиваешь?

— Тоже на днях.

— Вот и отлично. Ну что ты так на меня смотришь? Давно не видела?

Ольга радостно вздохнула:

— Папка, ты у меня самый замечательный на всем белом свете!

— Так уж и на всем? — отшутился Андрей.

— Конечно! Я только подумала, а ты уже угадал мое желание. — И она в восторге закружилась по ком нате: — Ура! Мы едем в Ташкент! Ну, держитесь, бабушка и дедушка! Весь мед ваш поедим и все дыни слопаем!

Засыпали они в этот вечер оба счастливые — в мечтах о теплом лете, о вкусном меде, об отдыхе…

3

Этот день для Льва Струева начался неудачно. Когда он предстал пред ясны очи летного врача Тамары Ивановны Колесовой, та категорически заявила:

— Сегодня, Лев Сергеевич, вы летать не будете!

— Как это? — воскликнул Струев. — Почему?

— Это вы мне должны сказать почему. Кашель сильный? — спросила Тамара Ивановна.

— Какой кашель? Что вы мне голову морочите?

— Не кричите, — спокойно ответила Тамара Ивановна, — я только исполняю свои обязанности. А кричать вы можете, если захотите, на свою жену. И то когда женитесь, — с усмешкой добавила она.

— Но почему вы меня не допускаете к полетам? — не унимался Струев.

— А потому, что вы больны. Вон как носом шмыгаете. Вчера вечером температура была?

Струев молчал.

— А в молчанку играть не надо, — мягко заметила Тамара Ивановна, — порядочный летчик всегда признается, что он нездоров.

— Да порядочный летчик… — начал было Струев, но, увидев входившего в кабинет Аргунова, замолчал.

— Так была температура или нет? — допытывалась Тамара Ивановна.

Струев продолжал молчать.

— В таком случае, — жестко сказала Тамара Ивановна, — вам нужен не доктор, а ветеринар!

— Почему ветеринар? — оскорбился Струев.

— Тот привык иметь дело с бессловесными животными, а я, простите, врач.

Она быстро написала что-то на бумажке и протянула ее Струеву. Это была справка об освобождении от полетов.

Резко отодвинув стул, Струев поднялся:

— Хорошо, я докажу, что я здоров. А вы просто придираетесь ко мне, вот и все! — Он взял справку и разорвал ее на мелкие кусочки.

Что делать на аэродроме, когда тебя отстранили от полетов? Кругом суетятся, бегают, все заняты делом, и только ты один ходишь как неприкаянный. Нет, лучше уж посидеть дома, почитать книгу, да и лечиться надо. Как ни крути, а он действительно простужен, только не хотел в этом признаваться. Думал, обойдется и так.

Не обошлось.

Дома, как всегда, идеальный порядок. Мягкий, пушистый ковер скрадывает шаги, с полок призывно смотрят нарядные корешки книг. Рядом с ними маленькие модели самолетов.

Это было еще в школе испытателей. Как-то один из преподавателей, в прошлом известный летчик, пригласил Струева к себе домой. Жилье старого испытателя удивило и поразило его. Кругом, куда ни кинь взгляд, самолеты, самолеты, самолеты. Модели самолетов стояли на полках, шкафах, подоконниках, на письменном столе, среди книг, шкатулок и даже среди посуды в серванте.

Струев пил чай, слушал рассказы гостеприимного хозяина, а сам все поглядывал и поглядывал на модели самолетов. Уж очень они ему нравились. Легкие, отточенные — из нержавейки, из алюминия и просто из дерева.

Наконец Струев не выдержал и спросил:

— А зачем вам столько самолетов?

— Это те, на которых я летал, — пояснил хозяин необыкновенной квартиры.

— Как! — воскликнул пораженный Струев. — Их же больше сотни! И вы на всех летали?!

— На всех.

Старый испытатель раскрыл альбом с современными самолетами и вздохнул:

— А на таких, к сожалению, уже не довелось…

Вот тогда-то Лев Струев и решил коллекционировать модели освоенных им типов машин. Правда, этим можно было бы с успехом заняться, если бы он остался в испытательном центре, где пришлось бы летать на разнообразных аппаратах. Но весь выпуск новоиспеченных испытателей загремел на авиационные заводы…

Напрасно Струев строчил рапорты в управление летной службы министерства, напрасно домогался заступничества могущественных в авиационном мире людей — все было бесполезно. Так и пришлось стать обыкновенным заводским испытателем, облетывать серийные машины изо дня в день.

Скучная, незавидная работенка.

Нет, Струев не упрекал в серости своих товарищей. Их устраивала такая работа — пожалуйста. Он же хотел большего… И если иногда и допускал воздушное трюкачество, то это от тоски. От тоски по настоящему делу. Правда, поговаривали, что завод скоро приступит к выпуску нового типа самолета. Есть шанс отлить еще одну модель — шестнадцатую. Всего-то шестнадцатую… Негусто.

Лев Сергеевич ходил по комнате, вытирал и без того чистую мебель и думал, что ведь, в сущности, он — неудачник. Да-да, именно неудачник, хотя у него есть, кажется, все: и работа, и книги, и отдельная квартира. Квартирка, правда, маленькая, однокомнатная, но что ему, холостяку, еще нужно? Женится — дадут двухкомнатную. Но жениться как раз он и не торопился.

Вдруг Лев Сергеевич заметил валявшуюся под столом бумажку: а это что за непорядок? Батюшки, да это ведь письмо от матери! Забыл вчера прочитать…

Он любил свою мать и во всем слушался ее, а мать засыпала его письмами со множеством полезных советов. Она и на этот раз писала:

«Милый Львенок, я чувствую: не все ладно у тебя на работе, но ты не волнуйся. Ты у меня мальчик умный и старательный, и я верю: ты не затеряешься в общей массе. Надо только дождаться своего часа. Если товарищи спорят, ты помалкивай, пусть они набивают себе шишки. Заметят тебя, а не их. А заметят — так и пригреют. И тогда фирма и ты — заслуженный летчик-испытатель… Да, кстати, подыскала я тебе подходящую невесту. Представь, у них пятикомнатная квартира…»

Дальше читать не хотелось, и Лев Сергеевич скомкал письмо.

Сколько он помнил себя, главная мечта у них, Струевых, была — квартира. Отдельная. Ютиться в комнате надоело. В кухне на трех хозяек вечный содом творится. То кричат друг на друга, то отчужденно и враждебно молчат. Но молчание это обычно длилось недолго. Тягучая тишина нарушалась вдруг чьим-то восклицанием, походившим на вопль долго сдерживаемой души: «Как надоела проклятая общая кухня!» Каждая из хозяек принимала это на свой счет, и начиналось…

Чтобы не слышать все нарастающую перебранку, заканчивающуюся, как обычно, взаимными оскорблениями, Лева убегал во двор и слонялся там без дела до тех пор, пока раскрасневшаяся после скандала Софья Аркадьевна не звала его в окно: «Иди кушать».

Софья Аркадьевна окончила педагогический институт, но из учителей ушла — работы много, а платят мало — и стала машинисткой. Она часто брала работу на дом, и от дробного пулеметного стука старенького «Ундервуда» по вечерам Леве становилось невмоготу, но больше всего страдал отец, человек тихий, болезненный и безответный. В самом конце войны его контузило где-то под Берлином, и с тех пор, как часто повторяла Софья Аркадьевна, он был точно не от мира сего.

Мать честно признавалась, что вышла замуж не по любви, а потому, что мужчин в ту пору было мало — недолго и старой девой остаться, а тут какой ни на есть муж, тем более что работал отец в то время в райисполкоме, где все же легче получить отдельную квартиру. Но вскоре здоровье отца ухудшилось, работу пришлось бросить, и мечты об отдельной квартире рухнули.

Да, Софье Аркадьевне, с ее кипучей натурой, и мужа бы под стать, такого же, как она, и работенку бы с размахом, а тут не развернешься. Все так неладно и нескладно в жизни получалось. И закисала она в коммунальной квартире, время от времени срывая зло на муже-инвалиде.

«Хоть бы ты, Львенок, не в отца пошел! Сейчас время такое — двадцатый век, — не будь вороной!» — поучала она сына. И если он приходил из школы, жалуясь, что его побили, то она сама добавляла ему, приговаривая: «Будешь сдачи давать? Будешь? Надо уметь защитить себя, а не распускать нюни». Зато если в школьном дневнике появлялось очередное напоминание: «Обратите внимание на сына: он сегодня опять учинил драку», Софья Аркадьевна не наказывала Леву, а только расспрашивала, с кем он дрался и не досталось ли самому в отместку. «Не досталось? Ну и хорошо, только ты уж особо не кичись, а то ведь и нарваться можно. Разбираешься в противнике? Это плюс, большой плюс — в людях надо уметь разбираться. Жизнь — борьба».

Отец, казалось, слушал безучастно и только неодобрительно покачивал своей сплошь белой головой с какими-то неживыми волосами.

А может, и не покачивал вовсе — сама тряслась от постоянной слабости?

Он и умер тихо, как жил. Лег вроде бы отдохнуть и не проснулся.

Лева со страхом смотрел на желтое, восковое лицо. Ему казалось, что отец хочет сказать что-то очень важное — так оно было многозначительно и иронично, — но в последний момент будто подумал: «К чему?» — и на лице застыла печальная снисходительность.

Софья Аркадьевна не проронила ни слезинки. И когда из комнаты выносили гроб, деловито распоряжалась, как будто это выносили пришедшую в негодность мебель. И это ее спокойствие озадачило Леву. Он тоже не плакал, а лишь таращил расширенные любопытством и смутным беспокойством глаза.

Неужели так тихо и буднично кончается человеческая жизнь всегда? Раньше ему казалось: умри он, Лева, и что-то стрясется со всем миром. Он не представлял, что именно, но верил, что произойдет невероятное.

А тут тепло от солнечных лучей, струившихся с высоты в распахнутое окно; со двора доносятся голоса, скрип качелей, плач ребенка: откуда-то с верхнего этажа льется музыка.

Все осталось как и раньше, может, вот сейчас тихонько отворится дверь и в комнату украдкой, неслышно, как мышь, войдет отец. Но отец не входил, а наутро Лева как ни в чем не бывало отправился в школу.

Там уже все знали.

Старенькая учительница перед уроком сказала:

— Дети, у Левы дома несчастье — умер папа, Сергей Павлович.

«Сергей Павлович?» — удивился Лева; он впервые услышал имя и отчество отца. Мать его так никогда не называла, никак не называла, обходилась вообще без обращений.

— Левин папа храбро воевал, имел награды Родины и дошел до логова врага, где был тяжело ранен, — продолжала учительница.

«Вот как? Такой тихоня — и храбро воевал?» — думал Лева, и ему хотелось вскочить и закричать: «Да врете вы все, врете, придумали!» Но он вспомнил, как однажды отец вытащил из коробки потускневшие ордена и медали, долго перебирал и разглядывал их, потом спросил его: «Ты не брал медальку, Лев?» Лева молчал, насупившись: он действительно стащил медаль и, скрутив с нее подвеску, приспособил для битка — играть в чику. Но не признаваться же в этом, тем более что потом тот биток он променял на что-то, кажется на мороженое. Выручила мать. Она накинулась на отца рассерженной наседкой: «И чего к ребенку пристал? Даже если и взял — что из этого? Все равно от твоих железячек никакого проку!» Отец молчал, и только голова на тонкой, морщинистой шее как-то странно вдруг заходила из стороны в сторону, а на губах выступила пена.

— Начинается! — брезгливо передернулась Софья Аркадьевна. — Лева, иди побегай…

Этот случай припомнился ему, когда учительница рассказала о наградах.

На перемене Леву обступили притихшие ученики. Кто-то угостил его шоколадкой, кто-то предлагал ему дружбу, кто-то звал его после уроков в кино. И вот тут он почему-то заплакал.

Через неделю на том месте, где стояла отцовская кровать, появилось пианино. Комната стала сразу наряднее.

— Лева, ты должен учиться музыке! — категорически заявила Софья Аркадьевна. — Человек должен быть гармонически развитым. Физически ты ничего, не тебя бьют, а ты держишь верх, успеваемость тоже на высоте, отдам тебя в музыкалку!

Его не особенно обрадовало это, но он привык во всем слушаться мать.

Часами стучал по клавишам под неусыпным контролем Софьи Аркадьевны, а она, точно соревнуясь с ним, стучала на своем видавшем виды «Ундервуде». Если же Лева переставал играть, тут же прекращала печатать.

— Устал, да? А ты отдохни. Походи по комнате, сделай несколько приседаний, помаши руками — и за музыку.

И он снова принимался разучивать гаммы.

Соседи пробовали жаловаться управдому, но тот, зная характер Струевой, спрашивал:

— После одиннадцати вечера шумит? Нет? Что ж вы тогда хотите, правила социалистического общежития не нарушаются! — и разбираться к ним не ходил.

Решение Льва пойти в авиацию, когда он получил аттестат зрелости, застало Софью Аркадьевну врасплох. Она уже вела кое с кем переговоры, намереваясь устроить сына в консерваторию: ведь музыкальное училище он окончил успешно, у него такие способности, что ему надо только в консерваторию! И дело, кажется, продвигалось: нашлись нужные люди, которые уже и словечко за него кое-где замолвили.

И вдруг: «Стану летчиком».

Сказано это было таким тоном, что матери стало ясно: отговаривать бесполезно.

Почему он пошел в летчики, Лева и сам не знал. Может быть, потому, что в соседний дом ходил летчик. У него была такая красивая форма, что все девчонки округи заглядывались. А Лева Струев с раннего детства любил все красивое и тоже хотел быть в центре внимания.

Первые полеты… О них не хотелось и думать.

Струев старался вспоминать только хорошее, светлое и приятное, что согревало душу, а не тревожило ее. И все-таки иногда нет-нет да и вспомнится…

Это случилось в училище на третьем самостоятельном вылете.

Курсант Струев уже успел довольно сносно освоиться в воздухе с Як-11 и, выполнив три полета по кругу, заходил на посадку. Земля нарастала быстро, и вот уже зеленая масса аэродромного поля помчалась навстречу так стремительно, точно торопилась принять на себя удар самолета, которым управлял совсем еще не облетанный курсантик. На мгновение он зазевался, и это чуть не стоило ему жизни.

Увидев, что земля надвигается катастрофически быстро, он резко потянул на себя штурвальную ручку. Машина взмыла вверх, теряя скорость. Струев отдал от себя ручку — машина клюнула к земле.

Все, кто видел эту картину, обмерли.

Беда казалась неминуемой, но машина уже встретилась колесами с землей, отскочила, закачалась с крыла на крыло, снова ударилась о землю, сотворив, как потом горько шутили на разборе происшествия, «козла и семерых козлят». И вот тут-то перепуганный до смерти Струев совершенно забыл, что надо выдержать направление на полосе, а когда вспомнил — было уже поздно: самолет резко повело влево.

Стойки шасси не выдержали боковой нагрузки и легко, точно спички, хрустнули. Самолет пропахал по земле несколько десятков метров и остановился.

Струев вывалился из кабины на крыло и только сейчас понял: жив, жив!

Самолет лежал, прижавшись брюхом к земле, стальной винт, весь изогнутый, уродливо застыл впереди, отломанные стойки шасси валялись на широкой пропаханной борозде позади самолета.

«Ну и черт с ним, с самолетом, главное — сам жив!» — радостно думал Струев, видя бегущих к нему людей. Но ведь за поломку по голове не погладят, надо что-то срочно придумать. И тут его осенило. Он лег возле самолета, обнял крыло и заплакал.

Подбежавшие авиаторы удрученно молчали. Одним было жаль курсанта: за аварию могут его отчислить: другим — жаль самолета, потому что их и так мало. Целая курсантская группа осталась «безлошадной» — жди теперь, пока машину восстановят.

Подоспел и начальник училища, который в этот день как раз прибыл на аэродром посмотреть, как учатся летать его орлята. Был он пожилой и строгий.

Все смотрели на генерала и ждали: быть грозе! А он стоял над курсантом, который безутешно плакал.

— Чего разревелся?! Струсил? — сердито спросил генерал.

— Мне самолета жалко! — захныкал Струев.

Ответ понравился начальнику училища.

— Ну ладно-ладно, не реви, — подобрев, сказал он. — Самолет исправим. А ты запомни: летчику плакать ни при каких обстоятельствах не полагается.

Это было прощением…

Лев Сергеевич не любил вспоминать про тот случай. Нехорошо. Стыдно. Хотя, с другой стороны… Все-таки он стал летчиком, первоклассным летчиком…

4

Еще вчера задерганный, торопливый Аргунов перескакивал с самолета на самолет, носился в небе на предельных скоростях, поднимался в стратосферу на потолок истребителя, крутил фигуры высшего пилотажа, выводил на критические режимы, а потом, сидя в диспетчерской с расстегнутым на груди замком-«молнией» высотного костюма, взмокший и устало-довольный, записывал в полетном листе: «Самолет годен к эксплуатации…» — а сегодня, такой важный и спокойный, в новом модном костюме, с фотоаппаратом через плечо, летел в отпуск.

Утром, придя на работу, он узнал, что в Ташкент направляется «пчелка». Отпуск был на носу, как тут не воспользоваться оказией?! Пришлось упасть перед Востриковым «на четыре кости», как выражался Суматохин. Востриков не возражал, тем более что месячный план был выполнен на этот раз досрочно. Он только спросил, подписывая заявление:

— Кто там у тебя престолонаследник?

— Можно любого оставить! — на радостях брякнул Аргунов и тут же пожалел о своей поспешности.

— Оформим приказом Струева! — подхватил Востриков. — А программу ввода в строй нового летчика подготовил?

— Конечно.

— Передашь Струеву.

— Струеву так Струеву.

Сборы были недолги. Вдвоем с Ольгой они быстро уложили вещи в два вместительных чемодана, ключ от квартиры отдали соседке, чтобы присматривала за домом, сели в «Волгу» Суматохина и через несколько минут были доставлены на аэродром.

Летели невысоко, метрах в пятидесяти от земли. Чем дальше уходили от города, тем хуже становилась погода. За бортом, параллельно курсу, широко и раздольно катила свои воды река, хмурая и взъерошенная ветром, как перепаханное поле: тонкие протоки, пересекая курс, с разбегу вливались в реку. Протоки и озера поблескивали среди пойменных лугов, опоясанных цепочками полузатопленных перелесков и кустарников.

Аргунов смотрел в блистер[3] — впечатление было такое, словно он высунул голову за борт. Рядом суетилась Ольга. Она но вскакивала с сиденья и прилипала носом к стеклу, то тормошила его за рукав:

— Папа, посмотри, какое облако!

— Что, я облаков не видел?

— Такого — нет. Как носорог, и хвост длиннющий болтается, видишь?

— Посиди ты спокойно.

— Ага, спокойно. Лететь на самолете — и спокойно… А вон — посмотри, посмотри! — церквушка. И крест блестит…

Давно он уже не видел дочь такой оживленной и радостной. Как мало нужно в детстве для счастья.

Впереди в салоне играли в преферанс трое: майор с гладким, словно полированным черепом, обрамленным нежнейшим утиным пухом; плотный, коренастый полковник с медно-красной физиономией и с объемистым животиком и человек в штатском, с робкой застенчивой улыбкой. Когда пригласили расписать пульку Аргунова, он отказался: не умел и вдобавок испытывал к карточным играм отвращение. И теперь ему пришлось сидеть в одиночестве, если не считать, конечно, Ольгу, но это как раз было на руку: когда управляешь самолетом сам, некогда особо разглядывать — тогда работаешь, — а тут знай посматривай по сторонам, пока не надоест. Иногда сквозь окно в облаках сверкнет солнце, тогда ярко вспыхнут замокшие луга, зазеленеют печально-темновато, а пашни и вовсе покажутся черными от дождя. Помахивают крыльями белые чайки, срываются с озерушек вспугнутые рокотом моторов утки, величественно парят в небе коршуны и словно неподвижно висят болотные луни. На березе чернеет что-то большое круглое — гнездо! А это что за черная глыба?

— Ольга, посмотри, лось!

— А чего он не убегает?

— Зачем ему убегать? Он привык к самолетам, не боится.

— Папа, папа, а это что такое?

Впереди, чуть в стороне от линии полета, на зеленой замше луга, словно кто-то огромной рукой щедро рассыпал снег.

Насторожила необычная форма россыпи — в виде контура самолета. Андрей успел разглядеть заполненную водой яму, вокруг нее — белые дюралюминиевые обломки. Чуть поодаль отчетливо был виден стабилизатор.

Андрей громко сказал:

— Смотрите, самолет!

— А, — махнул рукой, не отрываясь от карт, полковник, — это давно. Транспортный…

— А что случилось?

— Что-то со стабилизатором. Потом, говорят, доработали…

Расширившимися от ужаса глазами, не отрываясь, глядела Ольга на обломки самолета. Уголки ее губ плаксиво вздрагивали, но она сдерживала себя, не плакала.

— А ведь там были люди?

— Конечно.

Она отшатнулась от окна и припала головой к плечу отца:

— Папка, обещай мне…

— Обещаю! — поспешил успокоить ее Аргунов и попросил: — Но и ты мне тоже обещай.

— Что? — с готовностью спросила Ольга.

— Никогда не думать про это.

Она вздохнула:

— Если б я могла не думать… — Немного помолчала и добавила: — А ведь раньше я и не думала. И только когда с мамой случилось… А теперь и не хочу, а думаю. Каждый раз, когда ты на работу уходишь. Даже на уроках. Учительница что-нибудь спросит, а я не слышу…

Он прижал к себе ее худенькое тело:

— Родная ты моя!..

Обломки самолета остались позади, игроки продолжали как ни в чем не бывало мусолить карты: им, наверное, не впервой пролетать над этой местностью. А Аргунов еще долго раздумывал над тем, что таит в себе любая недоработка. Потом, конечно, самолеты улучшили, сделали более надежными, но куски белого металла, разбросанные на зеленой луговине, остались как горький упрек конструкторам и самолетостроителям. «Какой неоплатной ценой обходится любой наш просчет!»

Самолетик трудолюбиво пробивался вперед. На широкой расчалке, поддерживающей плоскость, собирались капли влаги, дробились, снова укрупнялись, упорно цепляясь за металлическую поверхность, пока встречные вихри не срывали их.

Облака прижали «пчелку» почти к самой земле, а летчику почему-то не хотелось лезть ввысь. Порой самолетик врывался в черноту густых туч, и в салоне становилось темно, как ночью. Но когда прояснивалось, то почти рядом вставали внушительные скалистые берега, от соседства с которыми Андрея даже слегка морозило. Эдак недолго и поцеловаться с какой-нибудь горушкой…

…Ташкент встретил их нещадным зноем, пестротой одежд, шумом улиц и базаров.

Первые дни Аргунов бродил по улицам, припоминая их названия, любовался мечетями и дувалами старого города.

Он вообще любил затеряться в любом городе, будь то Рига, Горький, Москва или Смоленск. Затеряться и бродить одному, глазея на остроконечные шпили церквей, на неприступные когда-то каменные громады кремлевских стен, на маленькие старинные часовенки. Воображение переносило его в прошлое. Когда-то Андрей Аргунов, проводивший свой отпуск в загадочной стране древних мечетей и минаретов, познакомился со Светланой, коренной жительницей Ташкента, и, прогуливаясь с ней, увлеченно рассказывал о памятниках архитектуры старого города. Светлана удивленно спросила:

— Неужели вы здесь впервые?

— Я много читал о вашем городе, — ответил Аргунов.

— Читать — одно, а видеть — другое…

Он внимательно поглядел на девушку. У нее были светлые, мягко падающие на плечи волосы и задумчивый, чуть-чуть обиженный взгляд.

— Я это понял…

Весь остаток отпуска они не разлучались. Светлана водила его по городу и каждый день открывала ему все новые и новые тайны. А вместе с тем открывалась и сама со своими непосредственностью и строгостью, которые так к себе влекли.

И с молчаливым, замкнутым Аргуновым произошло то, чего он не ожидал от себя: он разоткровенничался. Он рассказал Светлане о своем детстве, о том, как у него погибли во время бомбежки родители, о своих мечтах, обо всем, что можно доверить лишь тому, кто тебя понимает. До этого он еще никогда не встречал человека, перед которым так хотелось исповедаться.

Рассказывал Андрей и о полетах, о том невообразимом счастье, когда можно хлебнуть глоточек неба, когда ты один на один с синим простором, летишь и будто растворяешься в нем.

Светлана зачарованно замирала, словно сама поднималась с ним в небо и видела клубящиеся под собой облака, как снежные горы, и беспредельную глубокую синь, уходящую куда-то в первозданность… Она будто плыла вместе с ним.

А ему, глядя на нее, почему-то хотелось плакать. От нежности. От полноты чувств. От сознания того, что он встретил наконец человека, который думает и чувствует так же, как и он.

…Исходив за неделю весь Ташкент, отведав, как говорится, тещиных блинов, Аргунов со своим тестем Дмитрием Васильевичем отправился в горы.

Машину вел Дмитрий Васильевич, вел твердо и уверенно, ведь как-никак тридцать лет, включая войну, просидел за баранкой. «Волгу» купил Аргунов, но три года назад, приехав на ней погостить в Ташкент, оставил машину тестю: самому ему она была не особо нужна, а на пасеке без машины как без рук: много приходится кочевать, да и на разведку новых угодий мотаться.

Молчали. Дмитрий Васильевич сосредоточенно смотрел перед собой, остерегаясь наскочить на какой-нибудь камень, притаившийся в дорожной пыли, или влететь в колдобину. Аргунов оглядывался по сторонам. Мимо мелькали белые хлопковые поля, зеленые виноградники, потом отстали. Дорога незаметно втягивала их в горы.

Жара немного спала, хотя солнце еще стояло высоко. Когда переезжали стремительный горный поток, машина забуксовала. Аргунов, распахнув дверцу, хотел было выскочить, чтоб подтолкнуть. Но тесть лишь укоризненно глянул на него, и он остался на месте.

— Выручай, голубушка, выручай, — нежно уговаривал Дмитрий Васильевич, и «голубушка», точно послушавшись старого водителя, стала потихоньку выбираться из ручья.

Пасека открылась сразу, как только машина поднялась на перевал. На склоне горы, среди пышного разнотравья, расположился целый городок из маленьких домиков-ульев.

Заливистым незлобным лаем приветствовала появление гостей приземистая рыжая дворняжка. Из будки не спеша вышел маленький человечек, посмотрел из-под руки на приехавших и, припадая на левую ногу, заковылял к ним навстречу.

— Здравствуй, Федотыч. Привечай гостей, — сказал Дмитрий Васильевич.

— День добрый, — приветствовал их Федотыч и с уважением окинул взглядом рослую фигуру Аргунова. — Эге-е, вот так сынком тебя бог наградил! Гренадер! Видать, и силушкой бог не обидел.

— Хочешь помериться? — подмигнув зятю, спросил Дмитрий Васильевич.

— Куда уж нам! — отмахнулся Федотыч и переменил разговор: — Как там моя старуха?

— Бегает, что ей.

— Она у меня двужильная, не то что я. — Федотыч поохал, повздыхал, пока Аргунов с тестем выгружали из багажника разные узлы и мешочки. Потом спохватился: — У меня ведь контрольный вес не проверен! — И засеменил в конец пасеки.

Вернулся он не скоро. К тому времени все было разгружено, занесено в фанерную будку, по-хозяйски разложено и распределено по углам и полочкам, а машина заботливо укутана чехлом.

— Ну? — вопросительно повернулся к нему Дмитрий Васильевич.

— Двести пятьдесят граммов.

— Негусто.

Аргунову доводилось бывать у тестя на пасеке и раньше. Он знал, что один из ульев со средней пчелиной семьей установлен на весах и пасечники, регулярно взвешивая дневной привес, судили о взятке.

— Да, — покачал головой Дмитрий Васильевич, — нынче немудрено и без меда остаться.

— Почему? — заинтересовался Аргунов.

— Пчела сидит.

— В такой-то день? — удивился Андрей. — Что ей еще надо? Солнце вовсю! Нектар из цветов так и прет!

— Нектару-то не больно разбежишься! — поправил его тесть. — Сейчас бы хороший дождик, а потом чтоб пригрело. Вот тогда бы и попер нектар! И медок пошел бы. Но главное не в этом. Пчеле не дает работать филант.

— Что за филант?

— Оса такая. Она подстерегает пчелу возле ульев, набрасывается, парализует и уносит в свою нору. Там окончательно добивает, а в трупике откладывает яйца. Вовсю пиратствует. Пойдем, если хочешь, сам увидишь.

Они остановились возле одного улья. Только теперь Аргунов обратил внимание на то, что нет того гудения, которое обычно бывает на пасеках в погожие летние дни. Пчелы, правда, летали, но с неохотой, опасливо. Зато господство в воздухе полностью принадлежало этому самому филанту — внешне оса осой, только крупнее, с полосато-желтым брюшком и с «короной» на голове.

Одна из пчелок отважилась вылететь за добычей, но едва поднялась в воздух, как на нее тут же набросился филант, схватил сильными мохнатыми лапами, но ужалить не успел. Пчела рванулась к земле, увлекая за собой страшного наездника. Ей удалось вырваться из цепких лап, она упала на землю и торопливо, по-пластунски поползла между травинками. Затаилась, отдыхая, потом тяжело поднялась и полетела к своему улью.

Впервые так близко наблюдал Аргунов жестокий закон природы. Раньше он слышал от тестя много добрых слов о пчеле. Но только теперь по-настоящему восхитился этой великой труженицей.

За обедом, как положено, отведали молочно-белого снадобья, медовухи, — и пошли споры, разговоры…

— Ты вот летчик, — сказал Федотыч, — а я тоже имею кое-какое отношение к авиации. Я видел первый полет в России.

При этих словах Дмитрий Васильевич покашлял, что означало: «Ой, Федотыч, заливаешь…»

— Ей-пра! Чтоб мне с места не сойти! — поклялся старичок. — А не веришь — я и рассказывать не буду.

Пришлось Аргунову вмешаться:

— Да что вы спорите? Делить ведь нечего. — И попросил: — Расскажи, Федотыч! — Тот еще долго отнекивался, обиженно поглядывая на своего напарника, пока Андрей не взмолился: — Это ведь очень интересно — услышать из уст очевидца. Я только в книжках читал об этом.

Наконец Федотыч смилостивился.

— Видишь, горб у меня? Еще в детстве с печки упал. И вот прослышал отец, что в Петербурге какой-то доктор лечит горбатых. Ну и повез меня. Приехали, а там столпотворение. Все куда-то бегут, сказывают: чудо небесное будут показывать. Отец меня за руку — и тоже туда. Помню, народу — курице клюнуть негде! А ероплан — смехота одна, бог знает на что похож. Дом не дом, телега не телега. Летчик сидит весь на виду, никакой кабины и в помине нет. Зафырчал, значит, мотор, пропеллер закрутился — и понесла его дьявольская сила. Бежит, бежит, потом подпрыгнул от земли на сажень, и весь народ единым духом: «По-ле-те-ел!» Полететь-то полетел, да лучше бы не радовались. Сглазили, должно. Что-то в ероплане затрещало, заскрипело, и дым повалил. Ничего не видать. Народ в панике — кто убегать кинулся, кто, наоборот, к земле прижался. «Божья кара!» — кричат. А когда дым развеялся, все так и ахнули: ероплана нет, а летчик стоит среди обломков и руль в руках держит. Ей-богу, не вру… — И Федотыч чуть не упал в траву от смеха.

Дмитрий Васильевич крякнул, с укоризной взглянул на него:

— Тебе смешки, а мой зять каждый день со смертью в прятки играет. — Он повернулся к Андрею: — Слушай, а не хватит ли тебе, а? Выслуга есть, пенсион обеспечен. Кончай ты со своей работой!

Федотыч тут же дружно поддержал:

— Конечно, выходи в отставку — и к нам, на пасеку. Никакого тебе риску, разве что пчела укусит…

Аргунов поморщился: ох уж эти сердобольные советчики!..

— Кому-то и летным делом заниматься надо. А на пенсию вы меня рано отправляете.

Потом они разложили костерок, начали готовить обед.

— Подай-ка, Андрей, мой «фронтовичок», — попросил Дмитрий Васильевич.

Аргунов дотянулся до рюкзака, достал небольшой алюминиевый чайничек с прокопченными боками — «фронтовичок», как любовно называл его тесть, потому что вместе с ним этот чайник прошел всю войну.

Тем временем Федотыч принес из будки блюдо с нарезанным сотовым медом.

— Угощайся, Андрей свет батькович, нашим медком. Свежий, горный. А ты, Васильевич, попотчевал бы нас фронтовыми былями, а? Или подзабылось?

Дмитрий Васильевич посмотрел на старичка долгим укоризненным взглядом.

— Такое разве забывается? И как у тебя только язык поворачивается?

«Ах вы, старые петухи!» — засмеялся про себя Аргунов и с наслаждением откусил кусок сотового меда.

— Расскажи, как ты шпиона поймал! — подзадорил Федотыч приятеля.

— Ладно тебе, язва! Запомнил — теперь, надо не надо, будешь вспоминать.

Федотыч так и зашелся весь от смеха. Андрею тоже стало интересно.

— Рассказал бы, — попросил он.

Дмитрий Васильевич наконец сдался:

— Помню: еду полем, нагоняю какого-то капитана. Садитесь, говорю, подвезу. Ничего, отвечает, я и так дойду. И что-то в нем мне подозрительным показалось. Рядом — передовая, а он разгуливает себе, как на бульваре, и еще с фотоаппаратом. Ну, глаз у меня наметанный. Не иначе шпион! Шепнул своему автоматчику: «Будь начеку!» — а сам капитану: «Ваши документы?» Его аж передернуло: «Ты что, сержант, не видишь, кто перед тобой?» — «Видать-то вижу, но времечко какое?!» — «И не подумаю». А сам дальше. И почудилось мне: лыжи навострить норовит. А мы все же контрразведка. Начальника, который этой самой контрой занимается, возим. «Берем!» — кивнул автоматчику. В два счета связали капитана, отвезли начальнику. А тот увидел — как закричит: «Что вы делаете! Это же корреспондент «Красной звезды»! Писатель!» Уж мы извинялись перед ним, извинялись, перед писателем-то.

Сначала рассерчал, а потом смягчился. Пригрозил только: «Вот пропишу вас в газете!»

— Прописал? — спросил Федотыч.

— Нет, не успел. Его как раз ранило, не до того стало.

Дмитрий Васильевич поерзал на раскладном стульчике, подбросил в костер сухого быльнику.

— Я-то хоть и за баранкой, а все же пороху понюхал. А ты за моей спиной в тылу отсиживался.

Федотыч даже вскочил от негодования:

— А фронт без тыла что… машина без колес: сколь ни газуй, а она ни с места! Я зато хлебушек вам растил, колхозом командовал!

— Бабами, — тихо поправил Дмитрий Васильевич.

— Пускай бабами, — согласился Федотыч. — А баба тебе кто? Первый друг человека. Да мы с этими бабами!.. По два плана всегда давали!.. Я хоть бабами командовал, а ты только одной. Да и то неизвестно: то ли ты ею, то ли она тобой…

— Мели, Емеля, твоя неделя.

Старики спорили азартно, ревностно, а Аргунов лежал на траве, потягивая самокрутку из крепкого горлодера-самосада, которым его угостил горбун, и слушал.

И больно становилось ему при одной только мысли, что все меньше и меньше становится участников войны. А пройдет еще немного времени, каких-нибудь пять — десять лет, — и некому будет даже рассказать детям о том, что пережито…

Сам Андрей смутно помнил войну. Черный круг громкоговорителя, из которого вылетали пугающие слова: наши войска оставили Минск… Киев… Одессу… Иногда громкоговоритель вдруг начинал страшно завывать — тревога. Тогда мать хватала его трясущимися руками и тащила в подвал, а он плакал, потому что боялся крыс. Где-то наверху ухало, трещало, стонало, и Андрей, маленький, сжавшийся от страха, тыкался мокрым лицом матери в ладони. Он до сих пор помнит шершавость этих ладоней, но, даже шершавые, заскорузлые, они сладко пахли молоком. Так и запечатлелось навсегда в памяти: мама и запах молока. А еще он помнил отца — доброго, рыжего, казавшегося ему каким-то богатырем с картинки. Еще осталось, как в далеком страшном сне, ревущее небо над головой и противный, душераздирающий вой. Дальше — чернота…

Люди, найдя полузасыпанного землей мальчонку, отправили его в детдом. Потом была спецшкола Военно-Воздушных Сил, летное училище. Люди не дали ему погибнуть. Вырастили, защитили, помогли стать летчиком. И он был на всю жизнь благодарен им за это…

Засыпал Андрей спокойный и спал так легко, что не заметил, как прошла эта ночь.

Проснулся рано. Наскоро попив чаю, соорудил удочку, наловил в спичечную коробку кузнечиков: не терпелось попытать рыбацкого счастья в горной реке.

Андрей поднимался в гору по ломкой, шершавой стерне. Стерня кончилась скоро, дальше раскинулись некошеные травы, да такие высокие — по грудь! Острые запахи чабреца и борщевика плыли над полем. К ним примешивался запах душицы. Аргунов шел вразвалку, не спеша, часто останавливался и разглядывал травы. Медоносы. Распознавать их он научился у тестя. Цветы чабреца — мелкие, сиренево-голубые, созвездиями. У душицы — фиолетово-розовые. У зверобоя — почему, собственно, зверобой? — желтые и тоже созвездиями. У дягиля они собраны в шары с добрый кулак величиной. А у полынно-горькой метелки — совсем уж мелкие и вразброс. Заповедные места, куда нет доступа сенокосилкам. Шаг, другой… пятый — юркнула в траве быстрая змейка. Остановился Андрей, стал настороженно озираться вокруг. Показалось: чьи-то невидимые острые глаза наблюдают за каждым его движением. А тут еще странные звуки… Будто кто-то хрустит костями. Завтрак хищника? Может, убраться подобру-поздорову, пока не поздно? Даже собака бросается на человека, когда грызет кость и думает, что ее отбирают. В горах же водятся звери пострашней собаки — гималайский медведь, снежный барс… А у него даже палки нет, не то что ружья. Одна лишь удочка. Бр-р… Страшно. Он прислушался — звуки чудились совсем рядом, словно в кармане. И вдруг он догадался. Тьфу, черт! Это же кузнечики… Ну да, маленькие, безобидные кузнечики так грозно шебуршат в спичечной коробке!

Показалась небольшая обрывистая долина горной реки, и шум потока сразу заглушил все остальные звуки. Миновав заросли арчи, Андрей оказался у воды, прозрачной, снеговой. Вода так и кипела на перекатах, неслась сумасшедше вниз, плевалась, брызгалась, сверкая на солнце, и неумолчно грохотала. Андрей долго любовался речным потоком, нагромождениями камней, причудливыми карликовыми деревцами. Они росли в самых неожиданных местах: у береговых круч, среди камней, на отвесных скалах. Тут же среди скал прыгал симпатичный зверек в коричневой шубке, с белой полоской, идущей от грудки к животу. Это была ласка. Вначале она нырнула под скопище камней, затем снова показала свою остренькую мордашку с блестящими, как изумрудины, глазками.

«Вот бы поймать для Ольги!» — подумал Андрей, но тотчас же отказался от этой затеи: разве поймаешь такого хитрого, ловкого зверька?

Не получилась и рыбалка: крючок цеплялся за камни, нажива поминутно срывалась. За каких-нибудь полчаса Андрей опорожнил всю коробку с кузнечиками, попробовал раздобыть червей, но они, видать, глубоко запрятались, спасаясь от палящего солнца… Пришлось ни с чем вернуться на пасеку.

— Эх ты, горе-рыбак, — шутили над ним старики, — ни одной размалюсенькой форельки! Хоть бы для запаху…

— Да уж больно норовиста ваша река…

— Горные реки завсегда такие. Кипучий норов. А ты уж справиться не мог. Сверхзвуковые усмиряешь, а тут сплоховал.

К его приходу на костре уже сварилась картошка в мундире.

Когда уселись завтракать, Федотыч испытующе глянул на Андрея:

— Медовушки нацедить?

— Прямо с утра?

— Было б предложено…

Быстро опустел котелок. К этому времени сердито забулькал и «фронтовичок», извещая: поспел. Пили чай, заваренный душицей, и Дмитрий Васильевич вновь нахваливал мед, а заодно и пчел.

— Пчела — самое благородное в мире существо, тут, по-моему, и Федотыч перечить не станет.

— Не ста-ану, — согласился старичок и прилег, блаженно щурясь на солнце.

Тесть опять наполнил пиалу ароматным чаем. Его лоб блестел от пота, редкие волосы прилипли ко лбу, и глуховатый, убаюкивающий голос звучал в тишине:

— Пчела чистоту любит, а трудолюбива — страсть! Потому небось и живет всего тридцать дней: быстро изнашивается. Ты посмотри на пчелу, когда она с поля возвращается груженая, что бомбардировщик.

— Ну и сравнил! — хохотнул Федотыч.

— А что? Похоже. И падает она к летку тяжело; иная не может сразу войти, сидит, отдыхает. Отдаст добычу — и снова в полет, на работу.

— Прямо как ударник комтруда! — подхватил Федотыч.

— Ударник не ударник, а свое дело справно делает. На совесть. Нам бы у нее поучиться.

Андрей улыбнулся:

— Тебе бы, отец, лекцию о пчелах в школе прочесть. Всех бы выпускников в пасечники сагитировал.

— Да, их сагитируешь. Молодых сюда и пряником не заманишь. Им подавай город. А что в том городе? Шум, пыль…

Федотыч, пригревшись на солнышке, уже похрапывал.

Дмитрий Васильевич, словно боясь его разбудить, тихо спросил:

— Скажи, Андрей, как у тебя там?..

— Что — как?

— Ну, работа и вообще… — Он помялся: — Хочешь бобылем остаться?

— Не надо об этом, отец.

— Я понимаю, — вздохнул тесть. — Но ведь жизнь-то идет.

— Идет, — согласился Андрей, — скоро уже Ольгу замуж выдавать буду.

— Погоди об Ольге, о себе подумай. Я ведь тебе добра хочу. За сына ты нам со старухой теперь. Одни ведь мы на всем белом свете остались. Что же касаемо Ольги, ты не беспокойся, пусть у нас остается. Сам посуди, трудно ей с тобой. А у нас присмотр и вообще… Пусть погостит у нас, а? Все ж на старости и нам веселей… А тут и школа рядом, только дорогу перебежать. И хоромы у нас — сам знаешь какие! А то ведь женишься — неизвестно, как они поладят. Подумай, Андрей, хорошенько подумай. Как ей лучше…

— Ладно, спросим у нее самой. Согласится остаться, я возражать не стану.

5

Перед Струевым сидел маленький — лицо детское, в веснушках — человек по фамилии Волк. По всему видать — непоседа. Это было заметно по той нетерпеливости, с какой он выслушивал Струева, по его быстрым, острым глазам, которые перебегали с одного предмета на другой, ни на чем, казалось, не задерживаясь.

Струев вводил его в суть дела.

— Лев Сергеевич, а как же с полетами? — не выдержав, перебил его Волк.

— Дойдем и до полетов. Вначале о житье-бытье. На первых порах тебе придется остановиться в гостинице, но это временно: пока новый дом не сдадут…

— Да я, собственно…

— Тормози! — недовольно остановил его Струев. — Тебе дело говорят. Летчику-испытателю положена отдельная квартира. Ты холостяк?

— Женат. Но жену я пока оставил в Чернигове.

— Тогда тем более! — Струев с любопытством оглядел Волка. — Когда ж ты успел? А? Тебе сколько?

— Двадцать восемь.

— А выглядишь как зеленый огурец.

— Так ведь маленькая собачка до старости щенок! — Волк развел руками.

Струев снисходительно улыбнулся.

— Теперь о полетах, — сказал он. — Две недели на подготовку и сдачу зачетов достаточно?

— И одной хватит! — Волк рубанул рукой. — Технику эту я знаю назубок, до винтика. Три года на такой летал!

— Тормози! — Струев снова поморщился. — У нас, запомни, не обыкновенные полеты, а испытательные. Понял? Профили заданий и методику их выполнения надо как отче наш знать. А летные ограничения — назубок!

— Да меня хоть ночью разбуди…

— Увидим… — Струев немного помолчал и добавил: — А вообще-то радуйся, что наш старшой в отпуске. Ох и погонял бы он тебя!

— Я костистый. Выдюжил бы.

— Как сказать… Въедливый мужик. Так что, как подготовишься, сразу зачеты — и за работу! — подытожил Струев.

— А что мне готовиться, я и сейчас готов к любой экзекуции.

Струев смерил его насмешливым взглядом, чуть скривил губы:

— Ишь какой прыткий! Запомни: пересдавать зачеты мне — все равно что уходить на второй круг с остановленным двигателем.

— Органически не перевариваю ухода на второй круг! — Волк смотрел весело, с нахалинкой.

— Хорошо, — насупившись, сказал Струев.

На зачетах Волк действительно показал, что технику знает отменно.

«Посмотрим, каков ты в воздухе», — подумал Струев.

К учебно-боевому самолету их подвез юркий «рафик».

— В кабину! — кинул, не оглядываясь, Струев.

Волк чуть замешкался («А самолет осматривать?»), но решительность тона, краткого, как приказ, заставила повиноваться, и он быстро, с кошачьей ловкостью вскарабкался в кабину. Оттуда торчала только его голова в белом колпаке защитного шлема.

— Дожили, дети летать стали! — Струев подмигнул механику и начал медленно, с достоинством подниматься вверх по стремянке.

— Взлет и посадку выполню я, — сказал он по СПУ[4]. — Первый полет — ознакомительный.

Самолет быстро набрал на разбеге скорость и, отойдя от земли, летел, прижимаясь к ней, точно не решаясь распрощаться, и вдруг круто рванулся вверх с одновременным разворотом.

— Боевой разворот! — с нескрываемым восхищением воскликнул механик, крутоплечий детина с широким лицом и толстой неповоротливой шеей.

— Струевский почерк!

— Этот покажет, где раки зимуют!

Авиаспециалисты, проводив в полет машину, не расходились, смотрели в небо. А самолет, точно почувствовав прикованные к нему взгляды, снова вернулся из голубой выси и стал носиться над аэродромом на больших скоростях; он ввинчивался в самый зенит, затем падал отвесно на корпуса завода, на приаэродромные сооружения, на людей с запрокинутыми вверх головами, покоряя их чистотой и отточенностью фигур высшего пилотажа, изяществом формы и своей мощью. Самолет неистовствовал, снова и снова с завидной неутомимостью крутил петли, перевороты, восходящие и нисходящие бочки и наконец плавно лег на горизонт, стал заходить на посадку.

Струев вылез из кабины, отойдя в сторону, стал поджидать молодого летчика. Его лицо было невозмутимым, точно он не имел никакого отношения к этой длинной поджарой машине с короткими крылышками, которая только что как дьявол носилась над землей, будоража воздух. Лишь красные пятна, выступившие на шее Струева, красноречиво говорили о перенесенных перегрузках.

Волк долго копался в кабине, освобождаясь от привязных ремней, а специалисты наземной службы посмеивались:

— Должно, умотало паренька.

— Еще бы, такую баньку получить!

— Как черти носились!

— А может, ему плохо?

— Вряд ли. Он, говорят, сам инструктором был. Других летать учил.

— Такой клопыш? — недоверчиво покачал головой грузный водитель топливозаправщика.

— А толку — что ты с каланчу вымахал! Только и умеешь заливать керосин.

— Посмотреть бы, как он без моего керосину полетит, — добродушно парировал великан в замасленном комбинезоне и отошел к своему топливозаправщику.

Волк предстал перед Струевым, немного смущенный за свою задержку.

— Как самочувствие? — поинтересовался тот с едва уловимой усмешкой.

— После перерывчика чувствительно, — признался Волк и как бы в знак доказательства стащил кожаный шлемофон — с головы валил пар.

— Ничего, постепенно втянешься.

Струев покровительственно похлопал его по плечу, и они укатили на «рафике» к ЛИС.

У входа их встретил Востриков. Придержав Струева, спросил:

— Как?

— Будущее покажет, — неопределенно произнес Струев.

— С земли смотрел — здорово!

— Пилотировал-то я.

У Вострикова за стеклышками очков часто-часто заморгали глаза.

— Надо было ему дать…

— Успеется, Семен Иванович. Я показал, как у нас летают! А летчика я из него сделаю. Железно! — пообещал Струев.

— Но он, кажется, был инструктором?

— Инструктор — одно, испытатель — другое.

— Смотри, тебе виднее. Да, зайди ко мне, когда передохнешь, разговор есть.

В кабинет Струев вошел уже иной. Серый, в искорку, костюм, голубая рубашка, манжеты с золотыми запонками и блестящие лакированные туфли, в которые хоть смотрись, преобразили человека, еще недавно затянутого в высотный костюм, в гермошлем, в черные шевретовые перчатки.

Даже не верилось, что это он только что носился в небе, выполняя фигуры высшего пилотажа. А какая красивая посадка! Еще самолет не коснулся колесами бетонки, а за хвостом уже расцвели тормозные парашюты — прямо в воздухе. И как следствие — очень короткий пробег. Ничего не скажешь — здорово!

Востриков с восхищением глядел на Струева.

— Садись, Лев Сергеевич.

— Спасибо, — вежливо поблагодарил его Струев, однако, прежде чем воспользоваться приглашением, оглядел длинный ряд стульев вдоль стен и остановил взгляд на высоком кресле, примыкавшем подлокотником к письменному столу.

— Во-во, давай поближе! — подхватил Востриков.

Струев сел и выжидающе вскинул на него черные внимательные глаза.

Семен Иванович закурил и протянул испытателю распечатанную пачку сигарет:

— Угощайся.

— Вы же знаете, я табаком не балуюсь.

— Ах да, запамятовал! Пожалуй, и мне бросать надо, балдеешь от этого курева, — посетовал Востриков и вдруг без всякого перехода мягко пожурил испытателя: — Что же ты не дал Волку самому поуправлять? Чего улыбаешься? Я не прав?

— Первый-то полет ознакомительный, Семен Иванович.

— Ну и что? А впрочем, тебе видней. Я вот о чем хочу с тобой потолковать. — Он положил перед испытателем отпечатанный лист бумаги: — Нельзя ли чуток поджать программу ввода в строй Волка?

— А какая в этом необходимость?

— Производственная, Лев Сергеевич, чисто производственная. Та программа, что составил Аргунов перед отъездом, мне кажется, слишком растянута. А у нас на ЛИС уже начинают скапливаться машины, не сегодня-завтра выйдут на линейку. А летать кому? Сам посуди: Аргунов — в отпуске, у Волобуева — грипп. Остаетесь пока вы с Суматохиным. — Заметив нетерпеливое движение Струева, Востриков предостерегающе поднял руку: — Знаю, вы и вдвоем сумеете справиться. А вдруг погодка подведет, как в прошлом месяце? Тогда ведь чудом выкрутились.

— Это верно, — согласился Струев и задумался, насупив густые черные брови.

Востриков смотрел на его тонкий, с чуть приметной горбинкой нос, на иссиня-черные волосы, жесткой щетиной топорщившиеся на высоком лбу, на его шею, медленно покрывавшуюся красными пятнами, и молча ждал.

Начальник летно-испытательной станции на всякий случай приготовил еще один аргумент, и он, этот аргумент, казался ему довольно веским: Волк все-таки бывший инструктор летного училища и к тому же на машинах такого типа, которые выпускались здесь, на авиационном заводе, летал раньше. Но Востриков знал и другое; в чисто летных вопросах, конечно, виднее всего Струеву, а не ему, инженеру, хоть и администратору. Хватит, обжегся уже раз, когда послал в полет того же Струева. Если бы не запасной аэродром, еще неизвестно, чем дело бы кончилось…

— В принципе не возражаю, — сказал наконец Струев. — У Волка имеется определенный опыт…

— Ну и хорошо! — обрадовался Востриков. — Подкорректируй программу — и ко мне на подпись.

Струев хотел было встать, но Востриков жестом остановил его.

— Посиди чуток, время терпит, — сказал он. — Может, есть какие планы?

— Да надо бы оформлением летной комнаты подзаняться, — нерешительно произнес испытатель. — Я уже продумал схемы, плакаты…

— Это правильно, — начальник ЛИС одобрительно кивнул, — вдруг какая комиссия… А тебе в помощники подключу цехового художника.

— Отлично.

— И вообще, если что надо — не стесняйся, сразу ко мне. Всегда помогу.

— Спасибо, Семен Иванович.

Струев дошел до двери, но обернулся, словно почувствовав, что Вострикова еще что-то тревожит. И не ошибся.

— А как на твои нововведения Аргунов посмотрит? — спросил Востриков.

— Но вы же «за».

— Тогда иди, твори и дерзай! — воскликнул Востриков и поднялся, давая понять, что разговор окончен.

«Вот бы мне такого зама! — подумал он, устало закрывая глаза. — Струев — не то что Аргунов, быстро бы навел порядок».

6

Аргунов возвратился из отпуска посвежевший, помолодевший. Чистый горный воздух пасеки, исцеляющая тишина, а главное, перемена впечатлений придали новых сил. Но едва он переступил порог квартиры, как тут же затосковал по аэродрому. Это было его обычное состояние, как, впрочем, у многих летчиков: за время отпуска так изголодаешься по полетам, что даже секунды перед стартом кажутся вечностью. Ночью в поезде ему даже сон приснился, страшный правда. Будто он заходил на посадку и остановился двигатель. Самолет стал падать на город, а прыгать нельзя: внизу люди. Он сумел все же отвернуть в сторону и уже несся в какую-то черную яму. Ему стало страшно, и он закричал, но не услышал собственного голоса. А потом его, живого, невредимого, поздравляли, и диктор объявил: «Мы показывали демонстрационный полет». Проснулся оттого, что его тряс за плечо сосед по купе. «Что с вами? Плохо?» — «Извините, ерунда какая-то приснилась». Аргунову больше уснуть не удалось, и он с нетерпением ждал наступления рассвета.

Утром поезд прибыл в родной город. Андрей взял такси и скоро был дома. Принять ванну да залечь спать? Но спать не хотелось.

Андрей перелистал газеты и журналы, скопившиеся за месяц, — нет, скучно.

«Зря я оставил Ольгу в Ташкенте, — думал он. — Вот и майся теперь один в четырех стенах…»

Он вскочил и стал ходить по квартире, как по пустыне. Один, один. И зачем он согласился на уговоры стариков? Хотя при чем здесь старики? Дочь сама захотела остаться. Правда, это был первый ее порыв. В следующее же мгновение Ольга подумала о нем и с тревогой спросила:

— А как же ты?

— Ничего, справлюсь. Я ведь большой.

— Никакой не большой, а маленький, — возразила Ольга, — куртку куда попало кидаешь.

— Сдаюсь, сдаюсь. Теперь она будет аккуратно висеть на вешалке.

— Смотри, а то приеду, такой скандал устрою…

«Конечно, у дедушки с бабушкой ей будет лучше. И волноваться за меня не будет. Сама ведь призналась… Волноваться, конечно, будет, но не так. Когда же все на глазах…»

Он подумал о Светлане. Какое мужество нужно иметь женам испытателей, каждый день отправляя их на работу! Светлана и виду не подавала, что ей страшно. Всегда веселая, добрая. А что творилось в душе?.. Вот и сгорела раньше времени, потому что пожар этот внутри хранила, не давала вырваться наружу. Даже в самые последние минуты она думала не о себе, а о нем и услала его за березовым соком, чтобы он не видел, как она умирает…

У Ольги тоже материнская душа — тихая, сдержанная. Но сколько сил нужно, чтобы вот так сдерживаться! На прощание не кинулась к нему, не заплакала — про куртку напомнила.

Андрей скосил глаза в сторону и увидел свою кожанку, впопыхах при сборах в отпуск брошенную у дверей на ящик с обувью.

«Как в воду смотрела», — нежно подумал он о дочери. Встал и поднял куртку. Наверное, с минуту держал ее в руках, не зная, что делать: повесить в шкаф или надеть? Надел. И удивительное дело, моментально потянуло на аэродром.

Дочь бы сказала на это: «Можно подумать, что без тебя земной шар остановится». А что? Может, и остановится…

Аргунову вдруг стало весело и легко на сердце. Сейчас он придет на аэродром, увидит друзей, почувствует их крепкие, душевные рукопожатия, сядет в самолет. Ох как хочется в небо!

Словно встречая Андрея, над головой с оглушительным ревом пронесся истребитель. Аргунов замедлил шаг, наблюдая за ним.

— Прости, дарагой, — услышал он, столкнувшись внезапно с человеком, внимание которого тоже, очевидно, отвлек самолет.

— Сандро! Гокадзе! Ты ли это?

— Андрюха! Узнал?

— Тебя, чертяку, за тыщу верст узнаешь!

Они долго топтались и тискали друг друга в объятиях, словно выверяя на прочность — оба могучие здоровяки.

— Какими судьбами здесь? — спросил наконец Аргунов.

— Как какими судьбами? Нет, вы только посмотрите! — взревел от негодования Гокадзе. — Я работаю здесь!

— Где — здесь?

— На заводе, в СКО[5]. Уже два года. А ты где?

— На летно-испытательной.

Сандро всплеснул руками:

— Это же надо! Работать вместе — и до сих пор не встретиться. Ну как ты? Женат? Сын есть? Квартира? Машина?

— Погоди, погоди, не все сразу…

Гокадзе вдруг помрачнел, черные шмелиные глаза его потускнели.

— Скажи, Андрей, почему все так несправедливо в жизни устроено?

— Ты о чем?

— Над схемами корплю, самолет, можно сказать, своими руками делаю, а летает дядя. А может, мне до смерти хочется летать!

— А жизнь тут при чем? — мягко укорил его Андрей. — Сам виноват. Характерец тебя подвел. Горячий слишком.

— Характер — кипяток, — согласился Сандро, — но не в этом дело.

— А в чем? В чем?

Сандро, словно железными обручами, сдавил Аргунову плечи.

— Пусти, медведь, я ведь тебе не штанга.

— Не отпущу, пока не скажешь. Я ведь летчиком хотел стать! Летчиком, понимаешь?!

— Эх, Сандро, Сандро, — вздохнул Андрей, освобождаясь из его крепких объятий, — вот руки тебя и подвели.

— Руки?

— Конечно. Летчику чуткость в руках нужна, а ты зажимал штурвал так, будто это штанга.

Андрей вспомнил, что в училище никто из курсантов эскадрильи не мог так легко, как Сандро, играть двухпудовой гирей, точно мячиком. Перворазрядник, кандидат в мастера спорта, чемпион округа! Его частенько освобождали от внутренних нарядов, в подразделении он фактически только числился, а больше по соревнованиям разъезжал. Но когда вплотную приступили к полетам, то оказалось, что штанга более податлива ему, чем самолет. После длинной вывозной программы его все же были вынуждены отчислить из училища из-за летной неуспеваемости. Уезжая, Сандро чуть не плакал.

— И куда же ты? — спросил его тогда Аргунов.

— В самолетостроительный подамся. Все-таки ближе к авиации. — И сам же над собой подшутил: — Лучше быть хорошим инженером, чем плохим летчиком. Правильно я говорю?

Их жизненные пути разошлись. Одно время имя Гокадзе еще мелькало на страницах спортивной печати, потом исчезло. Видать, и со штангой ничего не получилось. С тех пор Андрей ничего не знал о судьбе Сандро Гокадзе. И вдруг эта встреча.

— Слушай дарагой, ты куда направляешься? — спросил Гокадзе.

— Да я, собственно, еще в отпуске.

— Тогда пойдем, покажу свой курятник.

— Что ты имеешь в виду?

— Конструкторский отдел! Женщины, я тебе скажу!.. Цветник, а не отдел.

Они миновали проходную, направляясь к трехэтажному, из белого кирпича, зданию — дому заводского управления.

— Ну а сын хоть у тебя есть?

— Дочь.

— Бракодел! А у меня два сына! — гордо заявил Сандро и вздохнул. — С возрастом, говорят, круг интересов у человека сужается, это верно. Работа — семья, семья — работа. А в молодости бывало…

Ноздри его длинного, крючковатого носа затрепетали, в глазах вспыхнул огонь.

— Да, в молодости на все азарту хватало: стадион, театры, рестораны. Теперь все это в прошлом. Зато собрания, совещания, заседания. Живешь, как заведенный механизм, забывая, что ты все-таки человек, черт возьми!

Сандро завел Андрея в огромный светлый зал, сплошь уставленный кульманами, за которыми сидели и стояли работники конструкторского отдела — почти все женщины.

— Пасматри, пасматри! — хвастался Сандро. — Все, как одна, красавицы. Не то что на твоем ЛИС. Наверное, всего одна женщина, да и та доктор…

Аргунов переступал с ноги на ногу, сконфуженно оглядывался: действительно цветник. А некоторые даже очень хорошенькие….

— Ну чего растерялся? А еще летчик-испытатель… Да выбирай любую!

— Сандро Вартанович! — позвали Гокадзе, и, оглянувшись на этот зов, Андрей увидел ту девушку, которая удивила его своим сходством со Светланой. Она подошла к Гокадзе и протянула ему ворох бумаг: — Подпишите!

И пока тот подписывал, молча и с какой-то ласковой снисходительностью посматривала на него. Приняв бумаги, улыбнулась:

— Спасибо. Однако так делать не полагается.

— Что именно?

— Вы не глядя подписали несколько бланков.

Сандро великодушно рассмеялся:

— Лариса, не пугайте меня, я вам полностью и безоговорочно доверяю.

Аргунова девушка не заметила. Когда она скрылась за дверью, Гокадзе поднял вверх три пальца и поцеловал их.

— Не девушка — персик! Хочешь познакомлю?

— Да куда уж мне, старику… Она скорее в дочери годится…

— А ты что, не женат? — обрадовался Сандро. — Тогда мы тебя мигом женим! Да за тебя, летчика-испытателя, какая хочешь пойдет!

И он дурашливо закричал на весь зал:

— Товарищи женщины, слушайте мою команду! Появился завидный жених, всех незамужних прошу ко мне!

Женщины заулыбались, но выполнить команду своего начальника вовсе не торопились.

— Что? Вы все замужем? Вай-вай, что же нам делать?

— Перестань! — попросил Аргунов. — Что ты их смущаешь?

— Да, их смутишь! Просто они знают, что я очень строгий и не позволю без особого разрешения покидать рабочие места. Зато после работы… Ну ничего, — успокоил он Аргунова, — займемся ими в индивидуальном порядке. Главное, держись меня. Я… как это по-русски? Густой сват. Такую за тебя сосватаю — пальчики оближешь!

Да, Сандро Гокадзе ничуть не изменился: каким был в молодости — весельчак-балагур, — таким и остался.

Андрей был рад, что встретил Сандро, однако он безотчетно все время оглядывался на дверь, за которой скрылась знакомая незнакомка. Теперь, правда, он знал, что ее зовут Лариса и что она работает в серийно-конструкторском отделе.

— А где Русаков? — прервал его мысли Гокадзе. — Помнится, вы с ним были неразлучны.

— Русаков на фирме у генерального конструктора работает. Героя присвоили.

— Нет, вы пасматрите! — опять вскричал Сандро. — Люди живут, героями становятся, а тут…

— Но по твоей физиономии не видно, чтобы ты был недоволен жизнью, — возразил Аргунов.

— Я доволен, очень доволен, однако ж обидно!

— А кто говорил: «Лучше быть хорошим инженером, чем плохим летчиком»?

— Эх, Андрюха! — Гокадзе сощурил свои шмелиные глаза. — Говорил ведь себе в утешение. А летать хочется! Я до сих пор во сне летаю.

Расстались добрыми друзьями. На прощание Сандро обещал вскоре наведаться на ЛИС.

— Хоть посмотрю, как другие взлетают.

Первым на ЛИС Аргунова встретил механик. Полное добродушное лицо его расплылось в улыбке.

— С приездом, Андрей Николаевич. Как отдохнули? Как дочка?

— Все в норме! — Андрей кивнул, показывая в небо: — Кто там, Струев?

— Волк.

— Какой еще Волк?

— Нового летчика прислали… Фамилия такая.

— Понятно. С места да в карьер?

— Что вы сказали?

— Для пилотажа зона, говорю, имеется, а он над аэродромом резвится.

Аргунов поднялся в летный зал. В глаза бросились разные новшества: новый бильярдный стол, новая мебель, цветной телевизор. Против входа во всю стену красовались вырезанные из пенопласта буквы: «Испытательная работа является наиболее сложным, напряженным и ответственным видом летной работы». А кто этого не знает?.. Вокруг — схемы, схемы, куда ни повернись. От них тесно и неуютно.

В зал с шумом ввалились летчики.

— Андрюха, наконец-то!

Аргунова обступили, тормошили, пожимали руки, засыпали вопросами:

— Пресс-конференцию устраивать будешь?

— Поди, наелся шашлыков?

— А как насчет рыбалки, хоть одну форельку поймал?

— Смотри-ка, а загорел как!

Андрей, по-медвежьи переваливаясь с ноги на ногу, подошел к дивану и грузно опустился, раскинув в стороны руки. Он хотел бы их обнять всех сразу, таких близких и родных. Вот Федя Суматохин — моторный парень, со взрывным, неуживчивым характером. Этот не станет разводить дипломатию, вспылит, рубанет с плеча, если что не по нему, а потом одумается: извини, был не прав. Зато верный товарищ.

Вот флегматик и молчун Волобуев — из него слова хоть штопором вытаскивай. Основательный человек.

Вот руководитель полетов Володя Денисюк. Общий любимец испытателей.

Андрей повел вокруг рукой:

— Ну и понавешали вы тут всего!

Толстяк Волобуев, в синем свитере, плотно обтягивающем его могучие плечи, шумно засопел, как всегда, когда был чем-то недоволен:

— Показуха.

— Был дом как дом, а сейчас… — широкоскулый Суматохин в сердцах швырнул на диван кожанку. — Задержись ты, Андрей, еще на полмесяца, Струев, уверяю, сюда и осциллографов понатащил бы. Не летный зал, а учебный центр.

— Ну-ну, вечно ты на него бочку катишь, — вступился за Струева Аргунов. — Кстати, где он сейчас?

— Струев отсутствует по причине присутствия в другом месте.

— В кабинете у Вострикова, где же! Правая рука…

— Он сюда заявляется только ЦУ спущать.

— Я смотрю, без меня вы тут все перессорились.

— Струев — еще не все. А он и вправду без тебя развернулся. Начальника из себя строит.

— Спокойнее, спокойнее, Федя, сбавь оборотики. А как тут новый?

— Вон он — на посадку заходит.

Аргунов подошел к окну.

К началу полосы осторожно подкрадывался неуклюжий в предпосадочном режиме истребитель. Вот он начал плавно выходить из угла снижения и с задранным носом сыпаться к земле. Из хвостового контейнера вывалились и сразу наполнились два тормозных парашюта, заметно погасив скорость. Самолет просел, слегка плюхнулся на бетон, из-под колес пыхнули два дымка.

— Пары калот как не бывало, — обронил Суматохин.

— Неплохая посадка, — одобрительно произнес Аргунов, стараясь представить себе, каков он, этот Волк.

Минут через десять вошел Струев, как всегда одетый подчеркнуто аккуратно.

— С приездом, Андрей Николаевич, — сказал он и обернулся: — Вот наш новый летчик.

Только теперь Аргунов обратил внимание на человека небольшого росточка, худенького, остролицего, невзрачного.

Тот стоял немного смущенный, и на его втянутых щеках гулял румянец. Чувствовалось, робеет.

«Замухрышку какого-то прислали». Андрей протянул ему руку:

— Здравствуйте. Аргунов.

— Волк, — назвался новенький.

— Волк? — переспросил Аргунов.

— Так точно! — по-военному отчеканил тот.

— Какой же вы Волк? Скорее Волчок.

Все засмеялись, кто-то сказал:

— И верно, Волчок больше подходит — вид совсем не хищный.

Так, с легкой руки Аргунова, все стали величать молодого летчика Волчком.

Аргунов вдруг перешел с ним на «ты»:

— Это ты сейчас над точкой резвился?

— Я.

— А что, разве зона была занята?

— Свободна, — ответил удивленный Волчок и покосился, как бы ища поддержки, на Струева.

— Ну хорошо. — Голос у Аргунова был мягкий. — Как ругать-то тебя?

— Валерий Александрович.

— Надеюсь, Валерий свет Александрович, в будущем такого не повторится?

— Не повторится.

— Расскажи о себе.

— Окончил школу летчиков-испытателей. До этого три года в Чернигове был инструктором. Сейчас к вам направили. Вот и все.

— Негусто, — думая о чем-то своем, тихо сказал Андрей.

— Что — негусто? — спросил Волчок.

— Наверное, и в переделках успел побывать, а?

— Один раз садился на вынужденную.

— Вот это уже биография! А помалкиваешь.

— Так не те условия! — оживился Волчок, озорно поведя глазами.

— Ну ладно, вместе пуд соли съедим — тогда получше друг друга узнаем. — Андрей поднялся и обернулся к Струеву: — Зайдем к Вострикову, Лев Сергеевич, надо представиться. — И они направились к выходу.

Целый день Аргунов ворошил накопившиеся за полтора месяца документы, знакомился с конструкторскими изменениями на самолете, ходил по ангару, по стоянке, провел тренаж в кабине. На следующее утро он подозвал к себе Струева.

— На каком основании ты сократил программу ввода в строй нового летчика? — жестко спросил он.

Струев выдержал его строгий взгляд.

— Мне Востриков предложил.

— Предложил?

— Когда начальник предлагает — считай, что приказывает.

— Где — так ты слушаешься, а где… Не отвык еще от своей привычки в воздухе нарушать дисциплину и других за собой тянешь?!

— Кого — других?

— Волчка. Человек у нас без году неделя, а вон уже что вытворяет.

— Это у него в задании было — проверка прицела над точкой.

— Я его сегодня проверю! — повысил голос Аргунов. — Передай ему, пусть готовится.

Он спустился в диспетчерскую.

— Наташа, спарка готова? — спросил он у белокурой девушки, что-то писавшей за столом.

— Ага, и полетный лист я уже выписала.

— Отлично.

Аргунов разыскал Волчка в комнате отдыха. Тот лежал на диване, рассматривая журнал.

— Извини, Валера, что я отрываю тебя от приятного занятия, но наш корабль к полету готов.

Волчок вскочил:

— Я тоже готов!

— Задание уточнил?

— Конечно!

Аргунов насмешливо оглядел тщедушную фигурку Волчка, спросил:

— А именно?

— Полет в зону на малой высоте. В зоне выполнить два виража, две петли и так далее.

Аргунов нахмурился:

— Что «так далее»?

С лица Волчка медленно сходило дурашливое выражение, он понял, что переиграл.

— Виноват, — поправился он и повторил задание.

— Теперь другое дело, — терпеливо выслушав его, сказал Аргунов. — Пошли одеваться.

Облачаясь в гардеробной комнате в высотный костюм, Аргунов украдкой поглядывал на Волчка — что-то нравилось в нем и что-то не нравилось одновременно. В этом человеке уживались какая-то неистощимая веселость, жизнерадостность и в то же время птичья бездумность, легковесность, что ли.

«За Волчком глаз да глаз нужен», — думал Андрей.

— А что, ты разве без перчаток полетишь? — спросил он, когда стали выходить.

— Не люблю в перчатках.

— Напрасно. В перчатках гораздо удобнее.

Волчок, недовольно поморщившись, взял перчатки.

Автобус отвез их к самолету.

Едва приняв от механика доклад, Волчок, не осматривая самолет, хотел было уже юркнуть в кабину, но Аргунов укоризненно покачал головой.

Волчок кинул на него недовольный взгляд и осмотрел машину.

— Покатай-ка меня! — точно не заметив перемену в настроении Волчка, сказал Аргунов, усаживаясь в кресло с ярко пламенеющими по бокам рычагами.

— Со всем нашим удовольствием.

Самолет взревел и рванулся вперед. Секунда, вторая… пятая… одиннадцатая… Плавный отход от земли — и бешеный боевой разворот через плечо.

«Ого!» — удивился Аргунов, но не проронил ни слова: зачем сдерживать инициативу летчика, пусть покажет, на что он способен.

— Вам третья зона, — передал в эфир руководитель полетов Володя Денисюк.

— Вас понял: третья зона.

Самолет упрямо лез вверх.

— По заданию — полет на малой высоте, — напомнил Аргунов.

Волчок снизился, но недостаточно, и Аргунов взял управление на себя.

Они шли над волнистой поверхностью водохранилища так низко, что у Валерия захватило дух.

Перемахнули водохранилище, и Аргунов передал управление. Волчок облегченно вздохнул и поднабрал высоты.

Внизу раскинулась слегка всхолмленная равнинная местность, кое-где покрытая барашковыми островками леса и перевитая голубыми прожилками безымянных речушек. Небо было исполосовано перистыми облаками, хмарился задымленный горизонт — близился теплый фронт, и оттого погода явно портилась.

— Третью занял, разрешите работать? — доложил Волчок.

— Разрешаю.

Пилотаж начался с традиционных виражей, затем обрел вертикальный характер.

Волчок старался вовсю, кидал машину из одной фигуры в другую, сотворял немыслимое количество восходящих и нисходящих бочек, точно нанизывая вращающуюся вокруг своей оси машину на невидимую нить, а Аргунов молчал, как будто его не было в самолете. Он только раз урезонил:

— Не раздражай машину, помягче с ней, помягче.

Когда весь арсенал фигур иссяк, машина вымученно легла на горизонт и поплыла как бы в невесомости. Стало легко после жестоких перегрузок, терзающих металл и человека. Отдыхали. Но этот блаженный отдых длился недолго.

— Андрей Николаевич, покажите что-нибудь, — попросил Волчок.

— Что тебе показать? Тебя, вижу, ничем не удивишь.

Это прозвучало похвалой.

— Ну что-нибудь, на ваше усмотрение.

— Ладно, беру управление! — Аргунову и самому хотелось после отпуска отвести душу.

Он подвигал ручкой, пошевелил педалью — машина отзывалась на каждое движение.

«Полный контакт», — удовлетворенно отметил Аргунов и перевернул машину через крыло. На пикировании, когда скорость наросла, он крикнул:

— Терпи, казак, атаманом будешь!

Включился форсаж и словно подстегнул машину; легкой птицей взвилась она вверх, оставив под собой и землю, и размытый горизонт, и накатившаяся чугунная тяжесть перегрузки вдавила летчиков в сиденья, уродовала, корежила лица, оттягивала вниз щеки и как бы в злобной ярости пыталась сорвать с них кислородные маски. Лишь только сквозь темную наволочь в глазах начинал прорываться неясный желанный горизонт, машина снова устремлялась ввысь.

Двойная полупетля — вершина летного мастерства. Кто из молодых пилотажников не мечтал выполнить ее! Но по силам она только самым опытным. Не ищите описания этой фигуры в наставлениях по производству полетов. Она не относится к обязательным. Не каждому истребителю подвластна эта сложнейшая фигура. При ее выполнении незначительный просчет грозит потерей скорости, срывом в штопор.

Волчок задохнулся от восторга:

— Еще! Повторим еще?!

— Повторим! — весело отозвался Аргунов.

Машина опять взвилась в зенит, но тут словно кто-то придержал ручку. Вмешался Волчок?

— Отпусти! — прикрикнул Аргунов.

В ответ — молчание. Ручка не поддавалась усилию. «Да он что, сдурел?»

— Отпусти ручку! — загремел Аргунов.

Теряя скорость, машина продолжала лететь вертикально вверх.

— Ручку, ручку! — кричал взбешенный Аргунов, продолжая изо всех сил тянуть ее на себя. Холодный пот катился по его лицу.

Скорость упала совсем. Все! Теперь малейшее некоординированное движение рулями грозит срывом в штопор. Не допустить скольжения! Шарик в центре! Аргунов впился взглядом в авиагоризонт, стараясь удержать рули нейтрально.

Машина медленно, убийственно медленно ложилась спиной на горизонт, теперь она падала к земле плашмя, почти не имея поступательной скорости. Неожиданно ручка стала податливей. «Кажется, пронесло», — подумал Аргунов, еще не веря себе, и крикнул:

— Не дергайся! Ждать, пока нарастет скорость.

Нос самолета словно бы нехотя опустился ниже горизонта. Теперь вариометр показывал бешеное снижение, и нарастала поступательная скорость, но Андрей приказывал себе: «Ждать!»

Он уже знал, что все страхи позади, от неминуемого, казалось бы, штопора они спасены. Наконец скорость достигла той величины, когда машина стала чувствовать рули. Аргунов вывернул самолет из перевернутого положения и облегченно вздохнул:

— Домой!

Весь обратный путь ему сверлила голову одна неотвязчивая мысль: «Почему Волчок зажал ручку?» Но он не проронил ни слова. И лишь после посадки, тяжело вылезая из тесноватой кабины, Аргунов увидел, что Волчок смущенно рассматривает свой наколенный планшет… Пружина, которой планшет крепится к ноге, была растянута.

— Что это? — смутно догадываясь о причине происшедшего, спросил Аргунов.

— За тормозной рычаг зацепилась…

У Аргунова отлегло от сердца: по крайней мере все стало ясно.

— Вот из-за таких пустяков и бьются, — сказал он. — Что ж ты молчал? Хоть бы передал что-нибудь.

— Я отцеплять стал — фишку переходника от шлемофона нечаянно отсоединил, — виновато оправдывался Волчок. — Ничего не слышу и передать ничего не могу.

— Беда в одиночку не ходит, — усмехнулся Аргунов и спросил: — Испугался?

— Ага, — простодушно ответил Волчок.

— И я тоже, — сознался Аргунов и неожиданно вскипел: — Выбрось ты, к чертовой матери, эту дурацкую пружину! Замени ее резинкой с парашюта. Видишь, как у меня? И удобно, и безопасно.

— Обязательно заменю, сейчас же. — Волчок по-военному вскинул руку к голове: — Разрешите получить замечания?

— Покатал ты меня славно, ничего не скажешь. Если бы не эта штука… Ну да ладно, понял, надеюсь, что значит подгонка снаряжения? Надо все учесть и взвесить, прежде чем отправляться в полет.

— Поневоле запомнишь, — вздохнул Волчок.

В душное помещение ЛИС входить не хотелось.

— Присядем? — предложил Аргунов. Они сели на скамейку под старой липой. Аргунов оттянул прилипшую к телу шелковую потемневшую от пота рубашку, мечтательно выдохнул: — Эх, плюхнуться бы сейчас в море! Что еще надо для полного счастья?

— Или кружечку холодного пивка пропустить, — подсказал Волчок.

— У тебя, браток, наполеоновские замашки. В такую жарынь пива днем с огнем не сыщешь. В Ташкенте и то жара полегче переносится. А ты откуда?

— Из Чернигова.

— А у вас, случаем, не такое пекло?

— Мать пишет — тоже жарко. Поля выгорели.

— Ох и лето выдалось! Ну и как, хорош твой Чернигов?

— Не знаю. Всяк кулик свое болото хвалит. Я лично его ни на какую столицу не променяю. Там я вырос, там летчиком стал, там и других летать учил.

— Там и на вынужденную садился? — улыбаясь, напомнил Аргунов.

— Там.

— Страшно было?

Волчок поежился:

— Да, не весело!

Аргунов улыбнулся, ему нравилась откровенность молодого испытателя.

— Понимаете, Андрей Николаевич, когда до земли оставалось метров двести, я вдруг о матери подумал. Она не выживет, если я… И тогда я чуть из кабины не сиганул. Может, так и трусами становятся?

— Что-то ты путаешь. То, что ты мать пожалел, это хорошо, но при чем тут трусость?

— Сначала мать пожалеешь, потом себя… А в нашей работе это последнее дело…

— Ну, нагородил! — добродушно рассмеялся Аргунов и, как маленького, потрепал Валерия по ершистой макушке. — Жалость и трусость — разные вещи. И жалеть себя надо. А как же? Кто тебя еще пожалеет? Но в разумных пределах. Нужно выбрать, так сказать, оптимальный вариант.

— Да, выберешь его, когда смерть на носу….

— И когда научишься выбирать, — словно не слыша Волчка, закончил Аргунов, — только тогда и станешь испытателем. — Он с нежностью поглядел на Валерия: — Ну и как же ты сел?

— С грехом пополам. Ну, сначала первое выравнивание и почти одновременно второе. Крылышки-то малы, аэродинамики никакой. Уже на середине полосы умостился, думал, стойки шасси не выдержат — так машину о бетон присобачил. Нет, гляжу, ничего, стойки крепкими оказались. И самолет невредим, и я, как видите. Ноги целы, руки целы — что еще?! Матери, правда, не признался. Так она через неделю все равно узнала — и в слезы: «Сыночек, что ж ты от матери-то скрыл?» А как говорить, если я у нее один на всем белом свете?

— А как она относится к твоей работе? — поинтересовался Аргунов.

— Как все матери. В каждом письме уговаривает: ты уж там, сыночек, ясень мой, летай пониже да потише. — В глазах Волчка запрыгали озорные чертенята. — Иногда я ее слушаю, летаю пониже, как сегодня с вами. Для матерей мы, Андрей Николаевич, всегда дети, — рассудительно подытожил свой рассказ Волчок и вдруг насмешливо спросил: — Ваша мать ведь тоже беспокоится?

— У меня, Валера, ни отца, ни матери. В войну под бомбежкой погибли.

— Простите…

— Чего уж, — тихо произнес Аргунов и перевел разговор на другое: — Не вздумай, Валера, сам двойную полупетлю крутить.

— Почему?

— Тяговооруженность движка пока маловата. А штопорить на сверхзвуковой машине кому ж охота?

— Да, нашему самолету посильней бы двигун, — согласился Волчок.

— Будет! — убежденно сказал Аргунов. — И довольно скоро. Описание нового двигателя придет на днях. Он будет легче, компактней, мощней, экономичней.

— Ого! Сплошные достоинства! А как насчет надежности?

— В КБ уже провели испытания. Пока бог миловал от неприятностей.

— Андрей Николаевич, а как вы сюда попали?

— Из строевой. На Востоке служил.

— Вот там настоящая школа для пилота! Что вы улыбаетесь? Я не прав?

— Конечно, прав. Школа там что надо! Помню, были у нас учения. Летчики в основном опытные, а среди них мы — зеленые… Ну, наша эскадрилья завязала воздушный бой с «противником». Ох и карусель была! Где свои, где чужие — ничего не понять. А я крайним ведомым шел, самое адское, скажу тебе, место в строю. Мотаюсь в самом хвосте и никогошеньки, кроме ведущего своего, не вижу. От перегрузок — темень в глазах. Всех потерял!

— Один остался, победитель! — засмеялся Волчок.

— Вроде того, только не до смеха мне было. Потерять ведущего в бою — позор! Во время войны чуть ли не дезертирством считалось. И стал я мотаться туда-сюда! Вижу — тройка летит. А ведь в звене должно быть четыре самолета. Ага, свои, думаю, меня, стало быть, недостает. Раскочегарил я машину, врываюсь в строй на полном ходу. Не успел обрадоваться, смотрю — черные полосы на фюзеляжах. А в наушниках истошный крик: «Атакуют!» Тройка — в одну сторону шарахнулась, я — в другую. Своих обнаружил уже на подходе к аэродрому. Подкрался потихоньку — нет полос, значит, свои! Мой ведущий тоже заметил меня, на всякий случай спрашивает, не называя позывного: «Ты?» — «Я». А он кулаком мне: «Ну, погоди!» А меня в училище так и дразнили Ну Погоди. Прямо хоть меняй фамилию…

Аргунов поднялся:

— Ну, передохнул малость?

— Ага. Спасибо вам, Андрей Николаевич.

— За что?

— Ругать не стали. За пружину. — И попросил: — Вы уж никому не говорите. Ладно?

— Идет. — Перед входом в летный зал Аргунов обернулся: — Хороший ты парнишка, Валера. Думаю, мы с тобой слетаемся. Захаживай ко мне домой на досуге.

— Спасибо, зайду, — пообещал Волчок. — Скажите, а верно, что Волобуев тоже в училище инструкторил?

— Да.

— Странно, с его комплекцией только бомбером быть, а не истребителем.

— Между прочим, он участвовал в первенстве страны по высшему пилотажу, — заметил Аргунов. — Мастер самолетного спорта.

— Смотри-ка, а не подумаешь! — удивился Волчок.

— И Федя Суматохин — тоже мастер. Парашютного спорта. Так что, считай, тебе повезло — попал в команду мастеров.

— А Струев? — спросил Волчок, но Аргунов, не услышав, уже открывал дверь.

7

Праздничный стол ломился от снеди. Посреди из огромной хрустальной вазы свисали по краям янтарные гроздья винограда. Вокруг, в вазах чуть поменьше, краснели, зеленели, желтели апельсины, мандарины, яблоки, гранаты. Среди фруктов то тут, то там высились бутылки с добрыми кавказскими винами.

Аргунов попал на праздник случайно. Возвращаясь после работы домой мимо гастронома, он услышал позади себя знакомый гортанный голос:

— Скорей Кура повернется вспять, чем я отпущу своего старинного доброго друга!

Андрей оглянулся и увидел Сандро Гокадзе, потного, красного. Толстыми волосатыми руками он прижимал к себе кульки и пакеты с покупками.

— А-а, Сандро, чего это ты так нагрузился?

— Преодолеваю бытовые трудности. Помоги-ка лучше, чем спрашивать! — Гокадзе с дружеской бесцеремонностью сунул Аргунову свои кульки и, ничего не объясняя, побежал обратно в магазин. Вскоре он появился на ступеньках с объемистой, до отказа набитой хозяйственной сумкой. — Ай, спасибо! Как ты вовремя мне подвернулся! Я уж хотел сейчас за тобой ехать.

С легкостью, удивительной для его крупной, плотной фигуры, Гокадзе вприпрыжку помчался к «Волге», стоявшей неподалеку от гастронома. За ним, ничего не понимая, последовал и Аргунов.

Уложив в багажнике автомобиля покупки, Гокадзе вынул большой цветастый платок, стал поспешно вытирать узкий лоб, пухловатые, отливающие синевой холеные щеки, багровую шею.

— Уф, запарился, — отдувался он и вдруг схватил Аргунова за руку и потащил в машину: — Немедленно ко мне!

— Да что случилось, объяснишь ты наконец?

— Как что? Я именинник! Ты разве дома не был? Там тебя открытка с приглашением дожидается.

— Тогда пойду переоденусь.

— Никаких переодеваний! Ты что, женщина? Одет с иголочки. Белая рубашка, галстук, куртка — все соответствует.

— Нет-нет, мне еще надо домой на минутку заскочить.

— Ну хорошо, только чтоб в девятнадцать ноль-ноль, кровь из носу, сидел у меня за столом!

Среди газет в почтовом ящике Андрей обнаружил пригласительный билет. Он прочитал пространное послание с просьбой посетить дом старого друга в день его рождения и задумался: что же подарить? Времени, чтобы пробежаться по магазинам, уже не было. Он открыл книжный шкаф, но перед глазами, как укор, встала Светлана. Она, пожалуй, ни одной книги не отдала бы… Тогда он вынул из шкафа чайный сервиз, приобретенный им совсем недавно и еще даже не распакованный, придирчиво глянул на себя в зеркало — борода вроде еще не выросла — и поспешил к Гокадзе.

Андрею открыл дверь сам хозяин и, великолепно-важный, с довольной радушной улыбкой, стал знакомить его со своими гостями.

Здесь собралось почти все конструкторское бюро, были сотрудники планового отдела, знакомые Андрею по работе.

Полный мужчина с лунообразным лицом протянул Аргунову руку:

— Стратостат.

— Как? — не понял Андрей.

— Стратостат Максимович. — И под общее оживление пояснил: — Назван в честь первого полета советского стратостата. Как вам это нравится?

— Гордитесь! Такое редкое имя!

— А еще я знаю женщину, которую зовут Турбина. Не верите? Честное слово. Турбина Тарасовна. Взбредет же родителям в голову блажь, а ты всю жизнь за них отдувайся.

— Не переживай, дарагой, — успокоил его Гокадзе и протянул бокал: — Наполнил без твоего разрешения. Не возражаешь?

— Считаю, ты неплохо меня изучил, — с притворным вздохом ответил Стратостат. — За что пьем? Ах да, за именинника…

Гокадзе поднял руку:

— Минуту внимания!

Многоголосый шум за столом стих.

— Друзья, — начал Гокадзе, — сегодня много пили за мое здоровье и пожелали мне столько лет жизни, что если эти годы сложить вместе, затем разделить на всех гостей, дорогих и всегда желанных в моем доме, то на каждого достанется по сто с лишним лет. Я человек щедрый и с удовольствием поделюсь с вами!

Кто-то из почитателей вина принял последнюю фразу за команду действовать и хотел уже было приложиться к бокалу, но Сандро предупредительным жестом остановил их:

— Друзья! Среди нас находится летчик-испытатель Андрей Николаевич Аргунов. А ведь никто даже не предполагает, что с ним мы когда-то вместе начинали первые шаги в небо. Правда, летчик из меня не получился, а какой я инженер-конструктор — не мне об этом судить. Но сейчас не обо мне речь. Так вот, друзья, я поднимаю тост за повелителя того сверкающего чуда, которое мы видим в нашем мирном небе, за шеф-испытателя Андрея Аргунова и…

С другого конца стола подхватили:

— Желаем в здоровье бодрости, в работе скорости, в жизни вечности, в любви бесконечности!

Центр тяжести застолья переместился на Аргунова. Вообще-то он выделялся среди всех своей внушительной фигурой. Рослый, с богатырским разворотом плеч, коричневый от загара, и только в светлых зеленоватых глазах под рыжими бровями растерянность и недоумение: при чем здесь я? Но к нему уже тянулись рюмки и бокалы. От него требовали слова. Пришлось держать ответный тост.

— Дайте мне микрофон, — прогудел Андрей, хитровато подмигнув на пустой бокал, который тотчас же наполнили. — Давайте выпьем за то, чтобы оружие, которое мы производим, никогда не применялось бы по прямому назначению, чтобы мы возвращались домой не с позиций, а из цехов и чтобы мы, гражданские, никогда не стали бы военными!

— Андрей Николаевич, — к нему через стол наклонился Стратостат Максимович, — а скажите, испытатель — профессия или призвание?

Аргунов помолчал, соображая.

— По-моему, все-таки призвание, — наконец произнес он.

— А как же с ящиком?

— С каким ящиком?

— В который можно сыграть.

Аргунов засмеялся:

— Дурное дело — не хитрое.

И тут Андрей увидел ее — Ларису. Обрадовался, как старой знакомой.

— И вы здесь?

— Конечно. Я ведь правая рука Сандро Вартановича.

— Кем же вы у него работаете? — поинтересовался Андрей.

— Секретаршей.

Стратостат Максимович все допытывался у Аргунова:

— А как с космосом?

— Тихо! — засмеялась Лариса. — Испытатель дает интервью инженеру-конструктору!

Аргунову было приятно внимание девушки. Ради этого он готов был продолжить разговор с захмелевшим Стратостатом, но, чтобы не вдаваться в подробности, ответил:

— Космос еще себя покажет.

— Миллиарды бросаем, а ради чего? Чтобы доказать, что земля имеет форму шара? На этот счет уже давно сказано: «Если хочешь убедиться, что земля поката, сядь на собственные ягодицы и катись…»

— Вот и катитесь, — тихонько заметила Лариса и обратилась к Аргунову: — Давайте-ка лучше танцевать!

— В самом деле, какой праздник без танцев?!

Загремел магнитофон.

Аргунов неуклюже переступал ногами, а Лариса так и носилась вокруг него. Волосы ее рассыпались и касались его лица — нежные, мягкие, щекочущие.

— Можно подумать, что вы всю жизнь только танцами и занимались, — не то упрекнул, не то похвалил ее Андрей.

— Вы угадали, я с детства люблю танцевать. А после школы даже проучилась полгода в хореографическом училище…

— Отчислили?

— Нет, сама ушла. В жизни надо иметь стабильную профессию.

— Стабильную?

— Ну да. Чтоб не зависеть от случайностей. А то моя подруга ногу подвернула — и прощай хореография. Нет, я решила стать конструктором. Правда, сейчас я всего-навсего секретарша… — Она кокетливо взглянула на Аргунова: — Это вас не шокирует?

— Ну почему… — замялся он, — каждая профессия…

— Не каждая! — перебила Лариса. — И я уже пыталась поступить в институт. Но… не прошла по конкурсу. Ничего, — тут же заверила она, — на будущий год обязательно поступлю.

Танец кончился, и они, разгоряченные, отошли к окну.

Аргунов закурил, хотя курить и не хотелось. Посмотрел в небо. Оно все серебрилось звездами и только в одном месте чернело пустотой, будто кто захлопнул в небе окошко. Правда, приглядевшись, и среди этой черноты он увидел одинокую звезду. Она будто подмигнула ему, спрашивая: «Плохо, когда ты один, вместе веселее?»

Снова заиграл магнитофон, и Ларису пригласили на танец. Она рванулась навстречу пригласившему, но тотчас обернулась.

— Можно? — с виноватой улыбкой спросила она у Андрея.

— Конечно! К тому же я не умею танцевать по-вашему.

Он наблюдал за танцующими. Что за танец, черт возьми! Каждый наяривает свое. Не комната — гимнастический зал.

«Нет, я, кажется, становлюсь непримиримым скептиком», — подумал Аргунов и услышал за спиной:

— Скучаете? — Андрей обернулся: Стратостат Максимович. — Вижу, вы тоже не сторонник модных танцев? И что в них молодежь находит, не пойму…

Аргунов рассеянно слушал болтовню толстяка, а сам исподтишка наблюдал за Ларисой. После танца она направилась к нему, но снова заиграла музыка, и девушку перехватили на полнути. Аргунов разозлился на себя, не понимая, что это с ним, куда делись его былая решительность и непринужденность? Или время его ушло?..

Годы исподволь наносили удары. На висках начала пробиваться седина. Он немного огруз, раздался в плечах, в светло-зеленых глазах — спокойствие умудренного жизнью человека. В юности он влюблялся пылко, без раздумья, но так же быстро наступало и охлаждение. Идеальной девушки так и не находилось. И все-таки он нашел Светлану. Двенадцать лет их жизни пронеслись, как один миг… После нее он не мог даже смотреть на женщин. Но что происходило с ним сегодня, он не совсем понимал. Знал одно — что-то случилось.

…В этот вечер они долго бродили с Ларисой по городу, болтали о пустяках. Лариса очень смешно рассказывала, как ее принимал на работу Гокадзе.

— Понимаешь, какой мнэ нужен сэкрэтарь? — Она коверкала слова и отчаянно жестикулировала. — Мнэ нужен такой сэкрэтарь, чтобы на лету мух ловил. Началник еще только падумает, а он уже пишет приказ. Вот какой мнэ нужен сэкрэтарь.

— Ну и как же вы сработались?

— Так ведь он только так говорит, Сандро Вартанович. А вообще он человек добрый. Удивительно добрый. Даже неохота от него и уходить.

— А зачем вам уходить?

— Ну я же сказала — в институт поступаю. Нужно готовиться.

— Может быть, я могу вам чем-нибудь помочь? — предложил Аргунов.

Не отвечая, Лариса схватила его за руку.

— Стойте! Сейчас я украду розу. Ждите меня здесь! — Она исчезла в темноте и вскоре вернулась. — Это вам! — Девушка протянула ему большую белую, поблескивающую росой розу.

— Спасибо. Первый раз дарят цветы мне, — сказал Аргунов, обрадованный подарком. — А вам часто дарили цветы?

— Часто, — ответила Лариса и смело поглядела Андрею в глаза, — а вот я — никому.

Они шли ночной пустынной улицей. Над головами маячили редкие неоновые фонари. Дома стояли, как темные глыбы, упирающиеся вершинами в звездное небо. Город спал, лишь кое-где горели уютные костерчики окон.

— А вот мы и пришли, — заявила Лариса и вздохнула: — Ох и попадет мне от мамы.

— За что?

— За то, что поздно вернулась. Знаете, какая она у меня строгая! Жуть!

Андрей держал ее руку в своей, не хотел отпускать.

— Но мы еще увидимся?

— Зачем? — Она гордо тряхнула головой. — Боюсь, как бы ваша жена…

— Я прошу вас… А жены у меня нет, только дочь.

— Бросила вас?

— Нет, умерла.

Лариса с испугом посмотрела на него:

— Простите…

— Значит, вы мне позвоните, ладно? Как только захотите увидеться…

— Хорошо, — ответила Лариса и попросила: — А подарок мой берегите. Роза быстро завянет, если вы о ней забудете.

— Буду беречь.

Вернувшись домой, Андрей аккуратно повесил на крючок куртку, прошел в комнату, включил торшер. Желтоватый свет разлился по столу. Андрей положил розу на стол и увидел, что она оказалась под портретом жены. Светлана нежно и доверчиво улыбнулась ему, словно благодарила за подарок.

Он поспешно убрал розу.

8

Волобуев разыскал Аргунова в кислородной комнате, смежной с гардеробной.

Андрей сидел на круглом стульчике, затянутый в зеленый высотно-компенсирующий костюм. Гибкие шланги, как змеи, обвивали плечи, руки, тянулись вдоль бедер к ногам, сверкали многочисленные замки-«молнии».

Игнатьич — кислородчик, пожилой рябой человек — тщательно подгонял на испытателе новый матерчатый скафандр.

— С обновкой тебя? — заулыбался Волобуев.

— Мучают, — проворчал Аргунов. — На старый ВКК[6] срок гарантии истек.

Игнатьич, ловко подтягивая и завязывая капроновые шнурки, приговаривал:

— В вашем деле главное что? Главное — аккуратность. Высотный костюм, как и парашют, может всегда пригодиться.

— Да вот ни разу не приходилось воспользоваться.

— Парашютом? — быстро спросил Игнатьич.

— Нет. Парашют однажды меня здорово выручил. А то не издевался бы ты, Игнатьич, сейчас надо мной. Ой, да что ты меня так упаковываешь? Не продохнуть!

— Терпи, — бесстрастно сказал кислородчик и назидательно повторил: — С высотой шутки плохи. А ну как разгерметизация? Все, смерть! Помните — космонавты? Сразу все трое!.. Или Долгов, парашютист-испытатель. Мгновенно!.. А вы ведь каждый день там бываете! — Аргунов и Волобуев украдкой переглянулись, но от глаз старого мастера не скрылось ироническое выражение на их лицах, и он с обидой сказал: — Смеетесь над стариком? А того не разумеете: береженого бог бережет.

— Не обращай, Игнатьич, внимания на нас, непутевых, — примирительно сказал Андрей. — Вяжи, да покрепче, раз надо! — И повернул голову к Волобуеву: — А ты чего здесь?

— Пришел сообщить: тебя самолет заждался.

Аргунов даже передернулся весь.

— И ты молчал столько времени! Игнатьич, скоро? — Он нетерпеливо повел плечами.

— Сей момент, последний шнурок завязываю, — заторопился тот.

Сколько бы ни летал человек, сколько бы ни разглядывал землю с небес, ему никогда, наверное, не надоест это.

Каждый раз по-своему воспринимал пространство Андрей Аргунов. То, залитое половодьем красок, от нежно-голубых, подрумяненных у горизонта в предутренние часы, до фиолетовых к вечеру, оно казалось ему родным и понятным, то, нахмуренное тучами, зловещим и настораживающим. Оно было изменчиво, это бесконечное, бездонное, необъятное пространство.

Аргунов видел под собой крохотное расплывчатое пятно. Пятно было городом — огромным, шумным, окутанным дымом. В нем работали фабрики и заводы, лязгали трамваи, шептались листья, кричали новорожденные. Город жил своей обычной жизнью, и никому не было дела до одинокого самолета, забравшегося в самое преддверье космоса. А он, Аргунов, сидя в кабине, чувствовал себя немножко богом, взирающим на раскинувшийся под ним мир. Через полчаса он и сам превратится в обыкновенного грешника, а над ним, невидимый, будет кружить другой бог и, глотая осушающий гортань чистый кислород, мечтать о том, чтобы на земле после полетов освежиться кружкой резкого прохладного пива.

Испытатель развернулся, вывел двигатель на полные обороты и включил форсаж[7]. Машину будто подстегнуло, и она понеслась все быстрее и быстрее. Впрочем, о нарастании скорости здесь, в герметически закупоренной кабине с ее микроклиматом, можно было судить только по приборам. В непосредственной близости от земли все мелькало бы в бешеном движении, высота же скрадывала это ощущение.

Лениво наплывают тучки с подплавленными золотистыми краями, медленно перемещаются запутанные петли речушек, плешинки полей и белые, словно припудренные, островки далеких горных вершин. Горизонт размыт и бесконечен. А вот и синяя полоска прямо по курсу. Это водохранилище, на котором стоит родной город. С высоты оно — всего лишь осколок неба, до обидного малый и невзрачный.

Вздрогнули стрелки — преодолен звуковой барьер. Легкая дрожь сотрясает металлический корпус истребителя. Стрелка махметра приближается к заданной цифре, за пределы которой переходить пока запрещено. Главный принцип в испытаниях — от простого к сложному. Постепенно, шаг за шагом, завоевывать, осваивать самолет. Кто пытается это осуществить одним разом, тот может непоправимо ошибиться. Какие наилучшие данные покажет самолет? Сойдутся ли они с расчетными? Тут спешить нельзя.

На машине кое-какие узлы усилены, но тем не менее при разработке задания ведущий инженер по летным испытаниям предупредил:

— Андрей, если что…

— Ясно! — перебил Аргунов.

«Если что…» Он знал, что в самолете установлен заключенный в бронированный колпак самописец, четко фиксирующий на ленте и скорость, и высоту, и перегрузки, и работу двигателя, и работу самолетных систем. Знал и другое: о самых значительных и важных деталях полета никто не сможет рассказать лучше, убедительней, наглядней, чем сам летчик.

Самолет продолжало трясти как в лихорадке. Казалось, тонны наваливались на острое щучье тело истребителя, доискиваясь слабого места. Машина мчалась, разрывая плотную стену воздуха. Вот и заветная скорость. Стрелка прибора застыла у той цифры, достичь которую было ему поручено на земле.

Аргунов записал в наколенном планшете показания приборов и, выключив форсаж, стал плавно прибирать обороты. Машина неохотно замедляла свой сатанинский лет.

Теперь, когда основная часть программы успешно выполнена, он мог, пожалуй, позволить себе небольшое «лирическое отступление» — попилотировать: ведь после разгона максимальной скорости — занятие довольно однообразное — следует выполнить сложный пилотаж. Здесь уже раздолье эмоциям. И вдруг он вспомнил о своем обещании Ларисе.

…Спустя два дня после именин она позвонила:

— Здравствуйте, это я. Не ожидали? А я взяла и позвонила. Не помешала?

— Нет, конечно! — обрадовался Аргунов. — Я изнываю от безделья! — Он обманывал: письменный стол был завален схемами. — Слушайте, откуда вы звоните?

— Из автомата, возле кинотеатра «Космос».

— Подождите меня там, ладно?

— Хорошо.

Ларису он увидел еще издали. Каких-то два парня уже вились около нее, пытаясь, видимо, познакомиться, но она не обращала на них внимания.

Аргунов подошел сзади, негромко окликнул.

— Ой какой вы… нарядный! — обрадовалась Лариса. — Но кожанка вам больше идет.

— Хорошо, теперь всегда будут надевать кожанку.

Лариса улыбнулась, и Андрей заметил на шее, возле уха, небольшую черную родинку. Раньше, когда волосы были распущены, родинки не было видно. Сегодня же у Ларисы высокая прическа — видать, готовилась к встрече.

— И куда мы пойдем? — спросила она.

— Куда? Куда хотите. В парк, в ресторан, в кино, на пляж, — начал перечислять он.

— На пляж! — подхватила Лариса.

— На пляж так на пляж.

Стоял жаркий летний день, и народу на пляже — яблоку негде упасть. И все-таки Аргунов отыскал укромное место — под высокой сосной. Правда, солнце здесь светило тускло, зато можно было спокойно поговорить. Лариса лежала на песке, и сухие хвоинки прилипали к ее мокрому телу. Она их стряхивала ладонью и смеялась, исподтишка разглядывая Аргунова.

— Какой вы загорелый…

Вдруг она заметила в небе белую змейку, начинавшуюся маленькой точкой.

— Смотрите, самолет!

— Наш брат, — улыбнулся Аргунов.

— Как я вам завидую, — вздохнула Лариса.

— А чему тут завидовать?

— Жизнь у вас красивая!

— А, это бывает, — протянул с усмешкой Аргунов.

— Что бывает? — спросила Лариса.

— Налет романтики.

— «Налет романтики», — передразнила она и вздохнула: — Вы такой рассудительный… А ведь летчики не бывают такими…

— Откуда вы знаете?

— Не знаю, а предполагаю. Правда, я вас никогда не видела в воздухе, может, и ошибаюсь. Вы хоть петли-то крутить умеете? Как это у вас? Мертвые петли.

Андрей добродушно расхохотался:

— Приходите завтра на это место часам к четырем, ладно?

— Зачем?

— Я покажу вам, умею ли я крутить петли.

— Приду! — обрадовалась девушка. — Вы специально для меня пролетите над пляжем? Да? А вам не влетит?

— Вы, кажется, тоже начинаете рассуждать?

— Вы мне сами говорили, что для этого зона имеется.

— Не беспокойтесь, пилотажная зона расположена как раз над водохранилищем.

— Хорошо, я приду. Обязательно!

…Сейчас Андрей вспомнил об уговоре и накренил самолет влево. Затем повернул его вправо, без труда отыскал желтоватую полоску — пляж.

Пляж был почти пуст, но Андрей не сомневался, что девушка там. Чтобы обратить на себя ее внимание, испытатель выполнил на малой высоте облет пляжа, а затем приступил к заключительной части программы.

Машина стлалась над самой водой, приближаясь к берегу, усеянному, точно ракушками, белыми и оранжевыми грибками, Аргунов уже различал людей. Пора! Синий водопад неба хлынул навстречу, и вот уже не видно ни земли, ни горизонта, только одна голубая беспредельность.

Машина ввинчивалась вертикально вверх — восходящие бочки, — пока наконец из промчавшегося в страшном грохоте стрелоподобного чудища не превратилась в едва различимую отдаленно рокочущую точку.

И вдруг кровавым глазом замигала красная лампа — аварийный остаток топлива. Аргунов с сожалением посмотрел на топливомер и, вывернув машину из перевернутого положения, взял курс на аэродром.

После посадки, наскоро заполнив дефектную ведомость, Андрей поспешил на пляж. Ларисы нигде не было. Странно, где же она? Он выкурил одну за другой две сигареты, взглянул на часы: время встречи давно истекло. Он направился к выходу и только теперь увидел ее.

Она бежала к нему навстречу. В светленькой кофточке, в коротенькой юбчонке, она была похожа на школьницу, такая юная и непосредственная. Подбежав, она встала на цыпочки и быстро чмокнула его в щеку.

— Ох, пока добралась… Народу в автобусе…

— А разве вы?.. Разве ты не была здесь? Не видела, как я летал?

— Правда? Вы летали? — Она так и подалась к нему. — Ой, простите… Ну да ладно, пролетите завтра, хорошо?

Андрей смотрел куда-то мимо нее.

— Вы не слушаете меня? А я действительно не могла прийти: столько работы. Потом подружка забежала… То да се. Новое платье показывала. Вы обиделись, да? Ну не надо, пожалуйста…

— Да ничего, пустяки, — отмахнулся он.

— Нет, вы чем-то очень расстроены. На работе что случилось?

— Ничего не случилось.

— Вы устали, да? Вы, наверное, много работали? — настойчиво допытывалась Лариса, участливо заглядывая в его глаза.

— Да, много работал.

Только сейчас Аргунов почувствовал, что он действительно устал. Не от работы. Еще от чего-то…

9

На летно-испытательную станцию зачастили незнакомые люди, подолгу собирались в кабинете у Вострикова, о чем-то совещались и спорили: тут же нашел постоянную прописку и главный инженер завода Владимир Николаевич Каштан, высокий, сутулый человек с бритой головой и вечно усталыми глазами, с угрюмо свисавшими вниз черными усами.

Нередким гостем на испытательной станции стал и директор завода Георгий Афанасьевич Копытин.

Готовились к запуску в серию самолета новой модификации, с новым двигателем.

Зачастил на ЛИС и Гокадзе, осунувшийся от забот.

В это утро он появился в летном зале со свернутым в рулон ватманом и, увидев Аргунова, одиноко стоявшего у окна, обрадованно бросился к нему:

— Привет, Андрюха! Твои скоро подойдут?

— Чего ради они тебе понадобились?

— Занятия с вами проведу. Или вас не интересует новинка?

— Почему не интересует? Летать нам на ней, пора и за учебу браться. Правда, сегодня Востриков обещал парочку самолетиков подкинуть.

— С ним уже согласовано, он-то и послал меня к тебе. Если не возражаешь — сейчас и начнем.

— Ради бога! Какие могут быть возражения? — Андрей помог ему повесить на стене длинную, как простыня, схему, долго разглядывал ее и наконец обернулся к Гокадзе: — Добрый, видать, истребитель будет?

— Еще какой! Сказка — не самолет! А вот и твои соколы! Проходите, товарищи, не будем терять времени. — Гокадзе уверенно начал: — Двигатель, понимаете, и по мощности, и по экономичности превосходит своего предшественника. Это показали стендовые испытания на земле, а также воздушные испытания на летающей лаборатории. Габариты его меньше, а раз так, то освободившаяся полезная площадь на самолете будет использована для дополнительного топлива и для различной радиоэлектронной аппаратуры. Улавливаете?

После занятий Волчок, потирая от нетерпения руки, сказал:

— Эх, скорее бы!

— Тебе повезло, — улыбнулся ему Андрей. — На твоих глазах рождается новая техника.

В голосе старшего испытателя Волчок уловил грусть.

— Уж не думаете ли вы, Андрей Николаевич, уходить с летной работы? — спросил он.

— Я-то не думаю, а врачи за меня уже подумывают. На медкомиссии вопросик подкидывали: «не пора ли?..»

— Да вашему здоровью любой космонавт позавидует!

— Но не возрасту. Как-никак пятый десяток разменял.

— Зато у вас опыт! А такими людьми не разбрасываются. Вон Коккинаки до шестидесяти летал!

— Коккинаки — явление. Если хочешь — уникальный пример летного долголетия. И притом полеты полетам рознь — не хочется с истребителей уходить. Я ведь, Валера, один из первых сверхзвуковой барьер осваивал. Отними у меня гермошлем — все, кончилась жизнь. — Он помолчал. — Знаешь, о чем я думаю иной раз? О пенсии. Вот уйду с работы — чем заниматься буду? Отец, тесть то есть, к себе на пасеку зовет. Для здоровья занятие, дескать, очень пользительное. Теперь сравни! Раньше под тобой вся вселенная лежала, и ты над миром парил как бог. И вдруг с кряхтеньицем возле улья копаешься… Встречаешь иной раз списанных летчиков — какими жалкими они кажутся на земле! Потухшими. Иной бодрится: нашел-де занятие себе по духу! А вглядишься — бодрячество-то надуманное.

Они возвращались с работы через пустынный парк. Деревья стояли голые, как скелеты, на которых лишь кое-где стойко держались желтые, но тоже мертвые листья. Не верилось, что еще совсем недавно здесь шептались зеленые листья и пели птицы и что не было в парке местечка, где бы не целовались влюбленные. Время, время… Минует осень, за нею — зима, весна, и зазвенят ручьи, хмельным паром окутается земля, в стволах деревьев забродят соки, и все оживет, зазеленеет, зашумит! И жизнь как ни в чем не бывало продолжится.

Уйдет из авиации Аргунов, остается Волчок, и полеты останутся. Все останется…

Дома не успел он даже раздеться, как раздался телефонный звонок. Это была Лариса.

— Знаете, я сегодня бродила одна по берегу. Пустынно так, грустно. Вдруг самолет, да низко так! Ух, здорово! Я сразу поняла: это вы!

Андрею не хотелось ее разочаровывать, но врать он не стал:

— Нет, я сегодня не летал.

— Не летали? Обидно.

— Приезжай ко мне, — тихо произнес Аргунов.

— К ва-ам? Но ведь я еще никогда…

— Вот и хорошо. А я тебя встречу. Где тебя встретить?

Лариса немного помолчала, раздумывая.

— Не надо встречать. Я приду сама.

Явилась она минут через пятнадцать. У него заколотилось сердце, как только она ступила через порог.

— Не ждали, что так скоро? А я прямо с работы.

— Молодец. А то мне тут одному хоть вой с тоски.

Лариса легко прошлась по ковру, остановилась у пианино:

— Играете?

— Только «Чижик-пыжик».

— Кто же в таком случае у вас играет?

— Ольга… дочка. И жена когда-то играла.

— А давно она… Давно ее нет?

— Уже два года.

— И вы все это время один?

— Почему один? С дочкой… Она у меня знаешь какая?.. Все приготовит, все постирает. И учится на «отлично»! Вы с нею подружитесь.

Лариса как-то странно посмотрела на него, но ничего не сказала.

Аргунов принес из кухни бутылку с нарядной наклейкой, конфеты, два бокала, придвинул столик к низкому креслу, в котором сидела Лариса.

— Умеете принимать гостей, — улыбнулась она.

— Значит, мне нечего бояться будущего. Спишут с летной работы — в официанты подамся. Говорят, их заработок не ниже, чем у летчиков, вместе с чаевыми разумеется.

— Да ну? А я-то, глупая, все на машинке стучу. Возьмите и меня с собой.

— А что, и возьму! Будем вместе работать в каком-нибудь фешенебельном ресторане.

— А по вечерам подсчитывать чаевые, — рассмеялась Лариса.

— И складывать их в чулок…

Аргунов поднял бокал:

— За?

Лариса подняла свой бокал:

— За!

Они чокнулись бокалами, но звон не понравился ей.

— Не так, давайте снова.

Бокалы медленно сошлись, и по комнате разнесся протяжный, хрустальный звон. Склонив голову, Лариса с улыбкой слушала замирающие звуки.

— Еще, — попросила она.

И снова: «дзинь».

Андрей смотрел на нее: какая пугающая молодость! Странно, молодость — и вдруг пугающая.

Он украдкой покосился на себя в зеркало: да, разница есть, и немалая.

«Интересно, сумел бы я объясниться? Пожалуй, нет, не хватило бы духу. А ей, наверное, говорили много нежных слов, клялись. И цену, наверное, она себе знает».

— Что вы на меня так смотрите?

— Хочу понять, кто ты?

Лариса прищурилась, вызывающе гордо вскинув голову:

— Обыкновенная девушка.

Он улыбнулся:

— А этой обыкновенной девушке не скучно со мной?

— Ах, вы намекаете на возраст?.. Теперь я, кажется, начинаю соображать. — Она отодвинула бокал. — Можно сигаретку? Хочу курить.

Андрей не удивился просьбе Ларисы — ведь сейчас это модно, когда девушки курят. Сам курить он не стал и, забавляясь, наблюдал, как неумело прикуривала она от спички. Лариса заметила это, но не смутилась, а даже с каким-то вызовом затянулась, выпустив изо рта струйку дыма.

— Это жена? — кивнула на фотографию.

— Дочь.

— Такая большая?

— Она рослая девочка.

— И красивая, — заметила Лариса.

В голосе почудилось нечто вроде ревности.

— На мать похожа, — сказал Андрей, — как две капли воды.

— А мне кажется — на вас. — Немного погодя, спросила: — А где сейчас дочь?

— Оставил в Ташкенте у деда с бабушкой.

— Сколько же ей лет?

— Скоро тринадцать будет.

— Тринадцать, — раздумчиво протянула Лариса и исподволь, изучающе поглядела на него.

«Посмотри, посмотри на меня», — с усмешкой думал он, делая вид, что любуется этикеткой на бутылке. Неожиданно спросил:

— Что, стар?

Лариса покраснела, и он понял, что попал в цель.

— И вовсе не стар! Можно быть старым и в двадцать лет. А Мария в старика Мазепу влюбилась.

— То был Мазепа…

Девушка притушила сигарету.

— По-моему, любовь не объяснишь, — произнесла она, — а может, и объяснять не стоит. Или она есть, или ее нет…

Андрей взял ее руку, горячую, нервную. В сердце будто ударил ток. Он разжал пальцы.

«Она может обидеться», — толкнулось внутри.

А Лариса, казалось, чего-то ждала. Маленькая трепетная ладошка ее покинуто лежала на столе. Андрей снова взял ее руку и до боли сжал. Девушка покорно терпела. Ее глаза, такие нежные, ласковые, смотрели, казалось, в самую душу, а черная родинка около уха была такой трогательной…

«Вхожу в штопор», — подумал он, но сдержал себя, поднялся, отошел к окну.

10

Андрей водил по заросшим щекам бритвой, выкашивая колючую щетину, и запоздало жалел, что так все случилось. Часы показывали пять минут девятого. Надо было поторапливаться.

Уходя, он мельком увидел портрет Светланы. Ему даже показалось, что она улыбнулась, как и раньше, провожая его в полет, но он быстро захлопнул дверь. Не стал ждать служебного автобуса, который обычно по утрам собирал испытателей и наземную службу ЛИС. У него был свой излюбленный маршрут: пешочком через парк — и на завод. Это занимало не более получаса, зато придавало бодрости и настраивало на рабочий лад.

Ноги размашисто отмеривали шаги, пальцы неутомимо сжимали и разжимали эспандер — своеобразная гимнастика для рук.

— Здорово, Андрей! О чем задумался?

Аргунов поднял глаза, увидел Волобуева.

— А, Жора, привет!

— Ты чуть не сбил меня. Или рассеянность — высшая стадия сосредоточенности?

— Вот именно.

— Над чем ломаешь голову, если не секрет?

Андрей бросил скороговоркой:

— «Как гибельны страсти! Это ветры, надувающие паруса корабля; они его иногда топят, но без них он не может плавать».

— Что-что? — Волобуев заморгал своими воловьими глазами. — Ты, кажется, заговорил стихами?

— Нет, это не я — Вольтер. И над его предупреждением стоит задуматься.

— Ты о Волчке? Да, бесшабашно летает.

Аргунов рассмеялся.

— Ты чего? — Волобуев недоуменно посмотрел на него. — Человека заносить стало, за Струевым тянется, а ты как бы в стороне!

— Да нет. Я о другом думал, а что касается Валеры, тут ты действительно прав: его нужно держать в узде.

Они заглянули в диспетчерскую. Там, как всегда с утра, было многолюдно: механики, испытатели, контрольные мастера. Белокурая диспетчерша Наташа что-то писала в своем рабочем журнале.

— Эх, Валера, такую девушку упустил! — скосив взгляд на диспетчера, с сожалением покачал головой Денисюк, любитель побалагурить.

— Везет откуда-то с Черниговщины, — поддержал его Суматохин. — Что, здесь своих не хватает? Правда, Наташа?

Лицо у Наташи медленно наливалось краской, хотя она делала вид, что усердно занята журналом.

— Теперь близок локоток, да не укусишь, — шумно вздохнул один из механиков.

И раздался общий сокрушенный вздох:

— Да-а!

— А ну, перестаньте, — прикрикнула девушка, — а то всех выгоню! А ты, Валера, не расстраивайся, еще не все потеряно.

Грянул оглушительный хохот.

— Да я не в том смысле, — смущенно оправдывалась Наташа. — Валера, не слушай их…

— В самом деле, — не унимался Федя Суматохин, — сам приехал, а жену не везет. Так нечестно, Валера. Какая она у тебя?

— Красивая, — признался Волчок.

— Потому и не везешь?

— Конечно, боюсь, что отобьете!

— Мы такие, мы могем! — прогудел Жора Волобуев и снова обернулся к девушке: — Как ты, Наташа, думаешь?..

— Ну хватит! — перебил его Аргунов. — Пошутили — и баста! А то с утра раскачка, к вечеру горячка. — Он подошел к диспетчерскому столу: — Наташенька, много сегодня машин?

Девушка благодарно взглянула на него.

— Под завязку, Андрей Николаевич.

— Готовые есть?

— Две.

— Где Востриков?

— Семен Иванович сейчас в ангаре. Что-то с «десяткой» не ладится.

— Тогда начнем полеты, — распорядился Аргунов.

— Еще синоптик не приходил, — возразила Наташа.

— Видимость миллион на миллион, а ты — синоптик. — Андрей присел рядом с девушкой, посмотрел в рабочий журнал. — Валера, — он повернулся к Волчку, — полетишь на «ноль восьмой», а ты, Жора, на «ноль девятой». Вопросы есть? Нет? Всем на старт!

Вскоре в небо ушла первая машина, за ней — вторая. Аргунов решил взять себе «десятку» — очень уж капризная машина попалась. Несколько дефектов обнаружили на земле, а какой она окажется в воздухе? Аргунов направился в ангар. Самолет стоял, весь разлюченный, и наземники работали кто где — в кабине, в носовом отсеке, в куполе шасси.

— Э-э, так и к вечеру не успеете, — сказал Аргунов механику.

Механик, богатырь, под стать ему самому, заверил:

— Не пройдет и часа — машина выйдет на линейку.

Подбежал запыхавшийся моторист:

— Андрей Николаевич, звонили, у Волчка что-то…

Сердце упало.

— Что именно?

— Не знаю.

Аргунов вскочил и понесся саженными прыжками в диспетчерскую. В воображении уже вставали картины, одна страшней другой. Рванув дверь диспетчерской, он увидел прильнувших к динамику людей.

— Что у него?

— Не вырабатывается топливо из левого крыльевого отсека, — поспешно ответила Наташа.

— Фу! — облегченно выдохнул Аргунов, и с плеч будто сто тонн свалилось. — Где он?

— Возвращается на точку.

Прибежал Востриков, взъерошенный и напуганный.

— Что с Волчком? — растерянно мигая, спросил он.

— Ничего особенного, — успокоил его Аргунов. — Левый отсек не вырабатывается.

— Передайте Денисюку — пусть сажает! — приказал он и выскочил из диспетчерской.

Аргунов понимал его состояние: самолетов на ЛИС скопилось немало, месяц на исходе, а тут опять загвоздка.

Причина неисправности выяснилась сразу, как только Волчок зарулил на стоянку. Оказалась незакрытой горловина бака — отсюда невыработка топлива.

Востриков напустился на наземный экипаж:

— Куда вы смотрели, черт бы вас побрал? Или у вас глаз нет? Мало думаете о летчиках! — гремел его сорванный, рассерженный голос.

— Не доглядели, — жалко оправдывались механик и контрольный мастер.

Аргунов, не дослушав, ушел. Волчка он увидел в диспетчерской. Тот с невозмутимым видом заполнил в полетном листе: «Задание не выполнил». Аргунов выждал, пока он распишется, негромко позвал:

— Валера, пойдем со мной.

Они вышли в коридор.

— Иди раздевайся, сегодня больше не полетишь.

— Не полечу? — заволновался Волчок. — Но ведь у меня еще одна машина!

— На сегодня тебе отбой.

— Как отбой?

— Тогда расшифрую! — повысил голос Аргунов. — Я отстраняю тебя от полетов. В конце рабочего дня поговорим подробнее.

— Объясните, за что отстраняете?

— За халатное отношение к своим служебным обязанностям. Ясно? И приготовься сам объяснить: почему так случилось у тебя?

Через пять минут Аргунова разыскал обеспокоенный Востриков.

— Ты Волчка отстранил? — спросил он недовольно. — Но ведь техслужба виновата.

— С летчика тоже вина не снимается. Он должен осматривать машину перед вылетом, а если не осмотрел — грош цена такому летчику! — жестко отрезал Аргунов.

— Резонно, но пойми, Андрей Николаевич, план поджимает. Отмени свое наказание.

— Нет!

— Тогда отменю я.

— Пойду к директору.

Востриков нервно махнул рукой:

— Вечно ты мне подножку ставишь. А ведь повозку легче везти вместе.

Целый день гремел аэродром. Испытатели улетали, прилетали, записывали выявленные дефекты, вновь отправлялись в полет, а Волчок как потерянный слонялся по залам летно-испытательной станции.

Ровно в шесть вечера, одеваясь после душа, Аргунов сказал Суматохину:

— Покличь-ка всех пилотов в штурманскую.

Штурманская — это небольшая комнатка, облепленная картами, схемами и всевозможными графиками. Здесь обычно собирались для получения задачи на очередной летный день. Если в летном зале можно было поиграть в бильярд, отдохнуть, расслабиться после полета, то здесь все — и большой стол с крупномасштабной картой под плексигласом, и книжный шкаф со справочниками и летными документами, и массивный железный сейф — все располагало к рабочей деловитости, дисциплинировало, подчеркивало главное, чем живут испытатели.

Волчок раньше всех пришел в штурманскую. Он сидел и наблюдал, как один за другим входили его товарищи-испытатели, немного усталые, молчаливые.

Аргунов оглядел товарищей, сидящих перед ним, по их лицам понял: ждут разговора.

А сам виновник чрезвычайного происшествия Волчок делал вид, что рассматривает на стене схему пробивания облаков, и ничто иное, казалось, не интересовало его в эти минуты.

Что это, выдержка или бравада?

— Валера, проанализируй свой полет, — предложил Аргунов.

— Полет — как песня, на одном дыхании! — воскликнул Волчок.

— Не юродствуй! — одернул его Суматохин.

— И встать бы надо, — напомнил Волобуев.

Волчок поднялся, поняв, что шуточками не отделаешься.

— Я бы попросил вести себя серьезней, — сказал Аргунов. — Вопрос не праздный. Сегодня ты допустил непростительную ошибку.

Волчок вспыхнул, точно кто отхлестал его по щекам.

— Что ж… я готов понести наказание! Наказывайте! Только в инструкцию летчику надо внести добавление: перед полетом закрыть горловины топливных баков…

— Лепет! — оборвал его Аргунов. — В инструкции черным по белому написано: осмотреть самолет! Ты осматривал его? Нет! Срыв задания произошел по твоей вине.

— Что вы на меня все шишки валите за какую-то несчастную пробку! — не выдержал Волчок. — Если на то пошло, есть техническая служба! Она не закрыла пробку!

— Ты что… серьезно?

— Какие тут могут быть шутки?! — возразил Волчок.

— Так… Тогда переходи на прием! — Аргунов круто повернул разговор. — Самолет тебе не конь. Это на коня можно вскочить на ходу. С механиков, разумеется, спросится, но главная ответственность — на тебе! Ты задумывался над тем, сколько стоит твой «конь»? Про жизнь испытателя я уж и не говорю.

Волчок подавленно молчал.

— Я сегодня лишь отстранил тебя от полетов, но если подобное повторится еще раз, придется принимать меры покруче. И позволь, Валера, тебе заметить: мы все-таки выполняем испытательные полеты. Заруби себе на носу: ис-пы-тательные! А с небом не шутят. В небе либо летают, либо… Дошло?

— Дошло, — чуть слышно отозвался Волчок.

— Все! — тяжелая ладонь Аргунова легла на стол. — С понедельника приступаем к изучению конструкции нового самолета. А теперь — по домам.

Волчок жил неподалеку от Аргунова.

— Ты не торопишься? — окликнул его Аргунов, когда они вышли из автобуса.

— А что такое? — В голосе Волчка послышалось отчуждение.

— Не сердись, оставим обиды на работе.

— Я не сержусь.

— Вот и отлично. Зайдем ко мне?

— Нравоучения будете читать?

Аргунов рассмеялся:

— Ох и ершист же ты!

— Приходится быть ершистым, — сказал Волчок, и лицо его посветлело и оживилось. — Да вы не думайте, Андрей Николаевич, я ведь ершист не от злобы, просто у меня характер такой. Знаю, за дело строгают, а все равно упрямлюсь, в бутылку лезу. Ну ничего, исправлюсь. Да?

— Это от тебя зависит.

Аргунов открыл дверь и легонько подтолкнул вперед оробевшего Валерия:

— Заходи и найди себе какое-нибудь занятие, а я сейчас…

Пока Аргунов возился на кухне, готовя кофе, Волчок, осмелев, заинтересовался книгами, что стояли на полках.

— Богатая у вас библиотека, — заметил он, когда появился Аргунов с двумя дымящимися чашками кофе.

— Это все от жены осталось. Запоем читала. Я только про авиацию собираю. — Андрей взял с полки книгу: — «Голубая моя планета» Титова. Читал?

— Не успел.

— Ну, братец, за такими вещами надо следить, — мягко пожурил он Волчка. — Да, вот еще: «Один в бескрайнем небе» Бриджмена. Стоящая вещь! Жаль, что у нас мало об испытателях пишут.

— Да, — мечтательно вздохнул Волчок, — написал бы кто-нибудь про нас — заводских испытателей.

— В герои захотелось? — насмешливо спросил Аргунов.

— А что? Другим можно, а нам нельзя? — разгорячился Волчок, но, уловив едкую усмешку Аргунова, тут же поправился: — Не обязательно ж про меня. Вон Струев! Летает как черт!

— Летать-то летает, но иногда зарывается. Бесшабашничает.

— Андрей Николаевич, вы меня поражаете, честное слово. Смелость — это разве бесшабашность?

— Бывает смелость во имя чего-то и бывает — просто так… Но тогда она уже не называется смелостью.

— А как?

Аргунов пожал плечами.

— Что-то вроде озорства. А мы ведь взрослые люди. — Он оглядел Волчка и рассмеялся: — Хотя о тебе этого, конечно, не скажешь…

— Скажите, Андрей Николаевич, а как вы испытателем стали? — спросил Волчок.

— Совершенно случайно. Не веришь? Дотащил однажды до аэродрома машину неисправную, а ко мне с предложеньицем: не хотите ли стать испытателем?

— Шутите вы все, Андрей Николаевич, — обиженно сказал Волчок.

Лицо Аргунова сделалось задумчивым.

— И все-таки это правда: мне помог случай. Там и начальник ЛИС сидел, не Востриков, другой. Он-то и предложил мне стать у них испытателем. Так что, Валера, никакая машина панибратства не любит. Особенно новая. С ней всегда держи ушки топориком.

— Да какая же она новая?! — возразил Волчок. — Вот на фирме — там действительно новая! Опытный образец! А здесь, — он махнул рукой, — серийная. — Андрей напряженно, точно впервые увидев, смотрел на него, а Валерий, войдя в раж, не замечал его взгляда, горячился еще больше: — Какие мы испытатели? Облетчики! Черновая работа! Прямо смех разбирает. Я-то думал: попаду в испытатели, а тут… Да мне и вас жалко, Андрей Николаевич!

— Все? — тихо спросил Аргунов. — Тогда слушай меня внимательно. На собрании я тебе не сказал, щадя твое самолюбие, а теперь скажу. Зазнайка ты! Легкодум. А еще хочет, чтоб про него книги писали…

Волчок пытался возразить, но Аргунов повысил голос:

— Слушай!.. Да, у нас черновая работа, а задумывался ли ты когда-нибудь над тем, что от этой работы зависит жизнь войсковых летчиков? Сотен. Тысяч. Ты лишь мелочь не доглядел, что-то упустил — и это может обернуться трагедией. «Облетчики»… Да, облетчики. Я бы даже не так сказал — мусорщики! Мусор выгребаем. Ну и что? Разве от этого меньше ответственность? Конечно, на фирме работа чище. Так сказать, в белых перчатках. Но кто-то должен выполнять работу и в рукавицах!

Андрей резко отодвинул от себя чашку с кофе, встал.

— Надеюсь, Валера, что это в тебе по молодости лет. А чуть повзрослеешь да осмотришься… — Он прошел к книжной полке, достал тонкую синюю книжечку с золотым тиснением: — Ты сказку Экзюпери читал?

— Сказку? — удивился Волчок.

— Да, именно сказку. Про маленького принца. А ты что, не знаешь, что известный летчик писал сказки?

— В первый раз слышу.

— Тогда тебе будет очень полезно почитать эту сказку. Особенно то место, когда маленький принц рассказывает летчику о своей крохотной планете. Понимаешь, каждое утро он начинает с того, что выпалывает баобабы. И если бы он не выполол хотя бы несколько баобабов, они бы разорвали его планету. Вот и нам надо выпалывать свои «баобабы».

11

Валерий возвращался домой с раздвоенным чувством. С одной стороны, Аргунов, конечно, прав: кому-то надо делать работу и в рукавицах. С другой же стороны, хотелось чего-то большего… Иначе зачем он вообще пошел в испытатели, бросив инструкторскую работу? Там и то было интересней. А что? Учить салажат первым полетам, чувствовать себя нужным кому-то! А здесь… Как это Андрей Николаевич сказал? «Выпалывать баобабы…» Смешно, ей-богу. Экзюпери, прославленный летчик, не раз смотревший смерти в лицо, — и вдруг какие-то там сказочки. Что-то тут не вязалось, а что именно — Валерий понять не мог.

В квартире был полнейший беспорядок: недавно купленная стенка стояла нераспакованной, письменный стол за неимением кухонного был заставлен чашками и тарелками. В тарелке плесневел недоеденный кусок колбасы.

— Пора, пора ехать за женой, — сам себе сказал Валерий, — хоть бы навела в доме порядок.

Оксана и сама рвалась к нему, в каждом письме спрашивала: когда же? когда? Валерий все медлил. Сначала из-за квартиры: не везти же жену в гостиницу, потом из-за того, что решил сначала обставить квартиру, теперь… А теперь просто-напросто некогда. Разве повернется у него язык попросить недельный отпуск, когда на ЛИС столько работы?.. Значит, другие за него должны отдуваться?

И все-таки нужно было что-то предпринимать. В последнем письме Оксана так и заявила:

«Не хочешь приехать за мной, так и признайся. Значит, я тебе больше не нужна…»

«Глупенькая… Еще как нужна! Каждый день без тебя, как пытка…»

Валерий закрыл глаза, и тотчас же Оксана встала перед ним, как наяву: маленькая, толстенькая, черноглазая. Ямочка на левой щеке. Вот смешно-то: на правой щеке ямочки нет, только на левой. И оттого кажется, что рот у нее кривится немножко вбок, когда она улыбается. А уж когда смеется! Она так заразительно умела смеяться, что могла в любой момент рассмешить его, в каком бы мрачном настроении он ни был. Вот так руками зажмет виски и закатится смехом.

Зазвенел телефон, и Валерий с неохотой поднял трубку: отвлекли от приятных воспоминаний.

В трубке послышался рокочущий басок Струева:

— Ты где это пропадаешь, Волк? Целый вечер звоню…

— Зашел к Аргунову.

— Тебе не хватает его на службе? Небось опять устроил разнос?

— Да нет, просто поговорили за жизнь.

— С ним поговоришь… А звоню я тебе вот по какому поводу… — Он, наверное, прикрыл трубку рукой, потому что стало плохо слышно. — Тут у меня гости. Вернее, одна гостья… Одна, но хорошенькая. Если ты придешь, и другую пригласим. Ну как?

— Да нет, что-то не хочется.

— Чудак человек, все же по-джентльменски: посидим, послушаем музыку, попьем кофейку. Ну и глоток коньячку, если, конечно, захочется…

— Завтра ведь летать.

— Ну и что? Ты как будто только на свет родился. В допустимых нормах все возможно. Так что пользуйся моментом, пока жена не приехала. Кстати, когда она приезжает?

— Я сам за ней собираюсь.

— Не торопись. Наше дело такое… С женой, брат, не разгуляешься. Заставит по вечерам нитки разматывать.

— Какие нитки? — не понял Валерий.

— Обыкновенные. Из которых носки вяжут. Теперь, понимаешь, у них такое поветрие: все жены вяжут мужьям носки.

— А вы откуда знаете?

— Слушай! — вдруг вскипел Струев. — Миндальничай со своим Аргуновым! А со мной давай на «ты»! Так придешь ты или нет?

— Не знаю…

— Я за тебя должен знать? Записался, понимаешь, в монахи… Приедет жена, она тебя закрутит…

— Нет, ты мою жену не знаешь… Она не такая.

— А какая? — насмешливо переспросил Струев.

— Не знаю, как объяснить… — замялся он, — ну, понимаешь, люблю я ее очень!

— Ну и люби себе на здоровье! — удивился Струев. — Люби и приходи. Убудет от тебя, что ли? — И он положил трубку.

Валерий в волнении заходил по комнате. Конечно, предложение Струева было заманчивым. К тому же он боялся предстать в его глазах этаким слюнтяем. Но тут же вставало и другое: а как Оксана? Он привык ничего не скрывать от нее, все-все рассказывать. Как наяву представился ему сейчас тот памятный день, когда они в первый раз встретились.

…Тишина. Покой. Беспредельный покой. А всего лишь минуту назад в ушах дико свистел ветер и в лицо наотмашь жгуче били тугие холодные вихри. Быстро мелькали перед глазами то земля, то небо, но Валерий рванул за красное кольцо, его тут же что-то вздернуло за шиворот, и он повис в воздухе.

Волчок запрокинул голову, увидел над собой празднично-нарядный купол, удовлетворенно подумал: «Порядок». В небе торопливо уплывал куда-то вкось двукрылый самолет Ан-2. Вы, мол, как хотите, а я как знаю… Ну, да твое дело понятное — поднял, вынес на боевой курс, сбросил, а там разбирайтесь сами…

Волчок посмотрел вниз, увидел белые, словно из сказки выплывавшие полукружья: фарфорово-белые, медузообразные, бесшумные… Они отчетливо выделялись на пестро-зеленом фоне земли.

— Один, два… пять, шесть… — считал Волчок и вдруг запнулся: седьмым был он. Как самый легкий, он покидал самолет последним и потому находился сейчас выше всех. А это не так уж плохо. Сидишь себе как на высоченных качелях, тебя слегка пошатывает чуть влево, чуть вправо, а ты чувствуешь себя птицей, что парит над землей. Вся земля перед тобой как на ладони, лишь раскинь руки и обними ими от горизонта до горизонта весь мир.

Нет, это все-таки здорово — тренировочные парашютные прыжки! Век бы прыгал! Жаль, скоротечно уж очень это птичье парение! Пройдет всего лишь несколько минут — снизу станут кричать в мегафон: «До земли сорок — пятьдесят метров. Ноги! Не забывайте — ноги!» А приземлился — и все, кончилась сказка…

Но тут Волчок заметил, что белые купола, еще недавно маячившие под ним, потащило куда-то в сторону, да так быстро, словно это были легкие одуванчики, подхваченные порывом ветра. Он удивился, но уже в следующую минуту понял, что все как раз наоборот, потащило не их, а его самого стало относить воздушным потоком прочь от аэродромного поля. И вот уже уплыла последняя стоянка самолетов, бетонированная дорога, опоясывающая дугой дальнюю окраину аэродрома, потянулся симметричный массив колхозного сада, а его все несло и несло…

Валерий обеспокоенно заерзал на жестких ремнях подвесной системы и уже прикинул: если так будет продолжаться и впредь, то, пожалуй, не миновать ему купаться сегодня в Днепре. А что? Очень даже может быть! Ведь случилось же однажды с одним парашютистом на международных соревнованиях. Тот попал в восходящий поток и около часа болтался в воздухе, пролетев за это время ни мало ни много, а верст сорок.

То — сорок, а до Днепра — и вовсе рукой подать: каких-нибудь пять-шесть километров. Бр-р… Вода-то холодная, даже представить себе страшно. Что же делать?

Решение пришло внезапно: надо скользить!

Валерий ухватился руками за лямку и что было сил потянул ее на себя. Стропы напружинились, как струны, вот-вот лопнут! Купол парашюта накренился, вздрагивая, и скорость снижения возросла. Весело засвистел в ушах ветер. Азартно трепыхался оранжевый край шелковистого полотна.

Волчок с таким усердием гасил высоту, что о земле подумал лишь в самый последний момент, когда увидел ее прямо под собой. С перепугу он рванул на себя лямку парашюта, пытаясь подтянуться, — и это облегчило его участь.

Нет, о ногах он не думал в тот момент, ему просто стало на мгновение страшно…

Удар о землю был настолько силен, что он почувствовал резкую боль в ноге, подумал: «Все, сломал», но уже в следующее мгновение забыл и про ногу. Его, лежащего на боку, с силой потащило куда-то волоком. Он с трудом дотянулся до стропы, натянул ее, как вожжи.

— Тпру, родимая!

И «родимая» остановилась. Надутый ветром купол парашюта мягко улегся на землю, покрыв собой круглые кочаны капусты. «Вот тебе раз…» Только теперь Валерий понял, что попал на чей-то огород.

— Вот чучело гороховое, — ругнул он себя, — не мог поаккуратней приземлиться.

Он снял с себя ремни подвесной системы, сел, осторожно подтянул ногу и потрогал лодыжку. Больно. Вот незадача. Что же все-таки делать?

Оглянувшись, он увидел, как от белой хатки, утопающей в зелени, к нему бежит девушка в синем коротком платьице, с черной косой через плечо.

— Вам что, аэродрома мало? — крикнула она, сверкая своими круглыми черными глазищами. — Всю капусту помяли…

— Простите за непрошеный визит, — пробормотал Валерий, — но такая уж у нас работа: появляемся там, где нас не ждут.

— Вот именно, не ждут. Что вам тут надо?

Девушка тряхнула косой, закидывая ее за спину, и вдруг улыбнулась — на левой щеке вспыхнула ямочка.

— Как что? — воскликнул Валерий (девушка ему с первого же взгляда понравилась). — Свататься к тебе прилетел.

— Вот еще…

Она нахмурилась и выдернула из земли капустную кочерыжку.

— Убирайся сейчас же! Не то…

Валерий попробовал встать на ноги, но застонал и снова упал на землю.

— Что с вами? — подскочила к нему девушка и закричала на весь огород: — Мамо! Мамо!

На ее крик выбежала из хатки моложавая женщина в красном переднике, увидела лежащего на земле Валерия, заохала:

— Ох ты, ясынька, что с тобой, родимое?

— Ногу, кажется, подвернул.

— А зачем же ты сюда прыгал?

— Да вот вашу дочку как увидел, так и прыгнул. Когда сватов засылать?

Женщина засмеялась, потом стала поспешно вытирать руки о передник.

— Давай ногу-то посмотрю. Может, вывихнул?

Она взялась за ногу, осторожно повернула вправо, влево и вдруг с силой дернула.

— Ой! — вскрикнул Валерий. — Так вы меня и калекой сделаете!

— Ничего, ничего, кость, как вижу, цела, растянул маленько. Ты на ногу-то встать можешь?

Женщина подхватила его под мышки и приподняла.

— Ну, стоишь? А теперь обопрись на ногу. Осторожней, осторожней. Вот так. Значит, ничего страшного, до свадьбы заживет.

— До нашей свадьбы, — уточнил Волчок и выразительно посмотрел на девушку.

Та прыснула:

— Подрасти маленько, солдат!

— Не солдат, — обиделся Валерий, — а старший лейтенант. Летчик-инструктор первого класса.

— Не первого, а скорей последнего! — засмеялась девушка. — Летчики-инструкторы на чужие огороды не садятся…

— Но я же сказал: тебя увидел. Не веришь?

— Вам поверь…

Валерий обернулся к женщине:

— Мамаша, попить бы чего-нибудь. В горле пересохло.

— Оксана, живо! Квасу! — распорядилась она, и девушка быстро метнулась к дому. Через минуту вернулась, запыхавшись, протянула ему глиняный горлач:

— Откушайте на здоровьичко.

Валерий с жадностью припал к горлачу, залпом выпил половину его и, блаженно облизываясь, перевел дух.

— Спасибо, невестушка. Никогда в жизни такого вкусного квасу еще не пивал. Забористый квасок!

— Это батька сахару сыпанул, вот он и забродил.

Стоять на ушибленной ноге было больно, и Валерий подобрал ее. Оксана так и зашлась в смехе:

— Как аист!.. На одной ноге!.. Ой, лишенько!

…Снова зазвонил телефон. Волчок машинально потянулся рукой к трубке, но тут же и отдернул ее. «Наверное, опять Струев. Никак не дождется… Вот пристал, честное слово…»

Волчок схватил топор и начал распаковывать стенку. А телефон все звонил и звонил.

Когда стенка была уже собрана и поставлена на предназначенное ей место, опять раздался звонок. Волчок поглядел на часы: половина двенадцатого. «Неужели все еще слушают музыку?» Он поднял трубку, но телефон молчал. Оказывается, звонили в дверь. «Ага, понятно, не дождавшись меня, сами в гости пожаловали…» Он быстро подобрался, мельком взглянул на себя в зеркало — все-таки гости — и открыл дверь.

— Вам телеграмма, — проговорила женщина, закутанная в платок так, будто у нее болели зубы, — срочная.

«Встречай воскресенье, поезд сто пятый, вагон восьмой. Твоя Оксана».

12

Дома Ларису ждал гость.

— Вадька? — удивилась она и замерла у порога, обескураженная. Потом, точно не веря своим глазам, взглянула на мать и снова смятенно уставилась на худощавого длинноволосого парня. Тот переминался с ноги на ногу, сдержанно улыбаясь, молчал. — Здравствуй, Вадька! Какими судьбами? Надолго?

Вадим облегченно рассмеялся:

— Сколько сразу вопросов! Отвечаю в порядке поступления. Здравствуй. Еду на преддипломную практику. В резерве у меня одни сутки.

— Это хорошо, — сказала Лариса.

— Что одни сутки? — обиделся Вадим.

— Нет, вообще… А ты подрос, возмужал.

Вадим посмотрел на мать Ларисы. Та поняла — прошла на кухню. Воспользовавшись моментом, он обнял Ларису, чмокнул в щеку:

— Как я соскучился по тебе!

— Понятно. Поэтому так долго и не писал?

— Некогда было: много занимался.

— Знаю твои занятия: театры, девушки.

— Что ты, Лорка! — Он снова прижал ее к себе. — И дня не проходило, чтобы о тебе не вспоминал. А в театре тысячу лет не был.

Лариса легонько отстранилась:

— Сейчас мама войдет.

— Ну и пусть входит. Знаешь, для чего я приехал? Просить твоей руки. Сейчас же и попрошу! Так, мол, и так, дипломчик почти в кармане, отдайте за меня свою единственную дочь!

— Но прежде не мешало бы и меня спросить…

— Разве ты против? Мы же с тобой еще в прошлом году договорились…

— В прошлом году… Знаешь, сколько воды может утечь за год?

— Надеюсь, ты шутишь? — спросил Вадим.

— Нисколько…

— Но как же так, Лорка?! Не верю, не хочу верить! — Он наклонился к ней и все старался заглянуть в глаза, но Лариса отводила взгляд. — Ты меня любишь? Ну скажи, любишь? Хотя что я спрашиваю. Ты ведь сколько раз говорила мне это. Конечно любишь!

— Ты так думаешь? — От ее слов дохнуло колодезной стынью.

— Да, ты изменилась, — понял наконец Вадим и надолго замолчал.

Был он строен и свеж, кареглаз и улыбчив, с мягкими женственными чертами лица, и Ларисе припомнилось, как все девчонки из ее класса были влюблены в него, тогда уже выпускника школы, а он никого не замечал. Так и уехал в университет, в Москву, не осчастливив своим вниманием ни одну из своих тайных поклонниц.

А в прошлое лето Лариса увидела его на танцплощадке в городском парке, куда каждую субботу бегала со своими подругами. Он отрастил длинные волосы, спадавшие почти до плеч, и, тихий, с грустными, мечтательными глазами, казался ей необыкновенным, не похожим ни на одного из парней.

Она первая отважилась пригласить его на танец, он обрадовался, а потом, на зависть подругам, до конца вечера танцевал только с ней одной. Когда танцы кончились, Вадим и Лариса далеко за полночь прогуливались по аллеям парка и опустевшим улицам.

Она жадно расспрашивала его о Москве, об учебе в университете, о его жизни вообще, и он с удовольствием рассказывал. Говорил о том, что есть перспектива остаться в столице, о заманчивой возможности учиться дальше в аспирантуре, потому что он решил посвятить свою жизнь науке. Собственно, он и сейчас уже занимается разработкой одной важной проблемы, о которой, правда, распространяться еще преждевременно, но все равно он своего добьется. Ей было и лестно, и страшновато, что она, наверное, выглядит в его глазах провинциалкой. Боялась даже рот раскрыть, чтобы не выдать своей ограниченности, и только слушала, а ему, видимо, пришлась по душе эта почтительная робость девушки.

Бойкий, острый на язык, Вадим оказался довольно робким в любовных делах, потому что ни в первый, ни во второй вечер даже не сделал попытки поцеловать ее.

Лариса первая поцеловала его. Это ему понравилось, и теперь, встречаясь с ней, любил больше целоваться, чем разговаривать. Он стал частым гостем в их доме и нравился Надежде Павловне своей скромностью. Ведь она, как все матери, ревниво оберегала свою единственную дочь; остерегаясь, как бы какой-нибудь шалопай не сломал ей жизнь…

Но прошел год, и в жизнь Ларисы ворвался Аргунов. Ворвался так неожиданно, почти случайно — и бурное половодье затопило, закружило, укачало, обрушило все берега: не выплыть, не вылезти из этого половодья ей теперь, мчаться, нестись, кружиться!..

— Что с тобой, Лариса? Ты такая бледная.

«Вадька, Вадька, знал бы ты…»

Из кухни показалась Надежда Павловна.

— Лора, приглашай гостя к столу.

— Проходи, Вадим, — сдержанно произнесла Лариса, а сама подумала: «Меня же Андрей ждет».

Вадим покорно поплелся к столу, сел, как-то жалко ссутулился. В его позе появилось что-то глубоко подавленное, тоскливо-безысходное.

Ларисе стало жаль его. Но как объяснить ему, что понравился ей другой человек, полюбился — и все тут! Любовь ведь это как бездонный омут: втянул, поглотил в себя — и никакими силами не вырваться… Впрочем, она и не хотела вырываться.

«Пойми, не та я, не та… Ведь чувствуешь. А раз чувствуешь, будь мужчиной — встань и уйди».

Пожалуй, острее восприняла их отношения Надежда Павловна. Нет, не такой предполагала она встречу своей дочери с этим умным и спокойным человеком, заранее радовалась, что судьбе суждено было свести их, Ларису и Вадима. Дочь немного ветрена, мать знала об этом и боялась за нее. А Вадим… Он и школу с отличием окончил, теперь вот университет заканчивает. Чем не зять?

Вздыхала мать. Господи, хоть бы дочке счастье выпало, раз самой не удалось собственное счастье уберечь. Но прошлое не воротишь, сама во всем виновата. Красива была в молодости и считала, что уже за одно это ее должны любить. Вот и получилось, что хороший человек, отец Ларисы, однажды сказал ей, Надежде Павловне: «Видать, не пара я тебе, не твоего полета птица». Собрался и ушел. Ушла с ним, как оказалось, и судьба. И когда однажды дочь спросила: «А почему ушел мой отец?», мать не стала выгораживать себя, все рассказала без утайки. Дочь ни о чем больше не расспрашивала, и к этому разговору они никогда уже не возвращались.

Потому-то и была такой ревниво-настороженной Надежда Павловна — боялась, как бы Лариса не повторила ее ошибку.

Лариса как бы скопировала яркую девичью красоту матери. Иной раз, перебирая старые фотографии, удивленно восклицала:

— Неужели, мам, ты такой была?

— Бы-ла, — грустно вздыхала мать.

Лариса смотрела то на фотографию, где заразительно смеялась тоненькая и гибкая, как прутик, девчушка с толстыми, до пояса, косами, то на постаревшую, располневшую, печально вздыхавшую рядом мать. Как-то принесла эту фотографию на работу и показала женщинам. Те напустились на нее:

— Дура ты, Лорка, такую косу обрезать!

Лариса рассмеялась:

— Это же мама!

— Ну да? — не поверили ей: уж они-то знали ее мать, работавшую в парикмахерской в дамском зале — перед праздником многие из них ходили к ней делать прически. Надежда Павловна была дородная, расплывшаяся женщина с пышной копной волос.

— Посмотрим, какие вы станете лет через двадцать, — обиделась за мать Лариса.

С матерью Лариса дружила, откровенно делилась с ней маленькими девичьими тайнами, рассказывала, с кем ходила в кино, на танцы. Но в последнее время Надежда Павловна стала примечать, что с ее дочерью происходит что-то неладное. Замкнулась в себе, дома стала реже бывать, по вечерам долго задерживалась где-то и вообще отбилась от рук. Пробовала расспрашивать — усмехнется в ответ: сама ли молодой не была?.. В душу ей не влезешь, хоть и родная кровинка. Вот и сейчас сидит, словно воды в рот набрала, не улыбнется, не посмотрит ласково. Уж Вадим и так и сяк к ней, коробку конфет принес: «Лорочка, Лорочка…» А она… Смотреть тошно.

Чтоб как-то замять невнимание к нему дочери, Надежда Павловна сама обхаживала Вадима: подливала и подливала ему в чашку ароматного чая, угощала тортом, конфетами.

«А может, я им мешаю?» — вдруг подумала она и прошла в комнату, включила телевизор. Шел многосерийный детектив, и она вскоре так увлеклась, что совсем забыла про Вадима и Ларису. Вспомнила, когда фильм уже кончился. Из кухни не доносилось ни звука. Надежда Павловна робко постучалась.

— К вам можно?

Вадим сидел за столом один и курил.

— А где Лорочка?

— Ушла.

— Куда?

— Не знаю. Сказала: «Мне нужно».

— Но она скоро придет?

— Тоже не знаю…

Надежда Павловна укоризненно посмотрела на Вадима:

— Какой же ты кавалер?.. Уж я бы на твоем месте…

Вадим угнетенно молчал. Надежда Павловна пригласила его к телевизору, и они стали коротать вечер вдвоем.

— А я все равно у тебя!

Лариса ворвалась в комнату раскрасневшаяся, возбужденная.

— Почему все равно?

— Кошки мышку сторожили, а мышка убежала.

— Ты сегодня как Эзоп. Баснями объясняешься. Нельзя ли яснее?

— Тебе все равно не понять.

— Я похож на индюка?

— Поцелуй меня лучше, — попросила Лариса.

Андрей действительно ничего не понимал. Прибежала вся запыхавшаяся, точно за ней гнались, повисла на шее и зашептала исступленно, как заклинание:

— Люблю! Люблю! Только тебя единственного люблю!

— Подожди, подожди, отдышись хоть…

Андрей сварил кофе — единственное, что более или менее сносно получалось у него по кухонной части, — принес и осторожно поставил наполненные до краев чашки. По комнате разлился тягучий аромат.

— Андрей, ты правда меня любишь? Или так?

Он усмехнулся, делая вид, что сосредоточенно рассматривает рисунок на фарфоровой чашке.

— Молчишь. Значит, просто так, — вздохнула Лариса. Она резко отодвинула от себя чашку: — Не хочу. Ничего не хочу.

— Что с тобой сегодня?

— А что?

— Ты будто не в себе.

— А, ладно! Все трын-трава…

— Но что случилось? Скажи!

— Ничего не случилось. Просто я сейчас внезапно поняла: как плохо человеку, когда его не любят…

— Это я тебя не люблю?!

Андрей подхватил ее на руки и закружил по комнате. Все мелькало у нее перед глазами: окно, книжный шкаф, фотография на стене.

— Пусти, у меня голова закружилась.

Андрей бережно опустил ее на диван и зарылся лицом в ее светлые щекочущие волосы.

— И откуда ты взялась такая, не понимаю…

— Какая?

— Желанная.

«А меня ведь Вадька ждет, — вспомнила она. — Ну и пусть ждет. Распустил нюни. Разве это мужчина?»

С ней был Андрей — уверенный, сильный, такой мужественный и такой нежный. И она целовала и целовала его в твердые, чуть солоноватые губы…

…Лариса вернулась домой в полночь. Мать не спала и встретила ее в прихожей.

— Хороша, ничего не скажешь. К ней приехал друг, можно сказать, жених, а она от него наутек.

Лариса прошла в спальню, не сказав ни слова.

Надежда Павловна поспешила за ней.

— Где ж ты была?

Лариса молчала.

— Что за фокусы ты вытворяешь? Я должна сидеть с молодым человеком, развлекать его, а тем временем дочь где-то гуляет… Где была? Говори!

— У подруги.

— Врешь!

— Мама, ну ладно тебе…

— С каким-нибудь шалопаем связалась? От собственного счастья бежишь?

— Никуда я от счастья не бегу и вообще не хочу на эту тему говорить.

— Посмотрим, как ты завтра будешь перед Вадимом отчитываться!

Лариса наконец не выдержала:

— Я и не собираюсь перед ним отчитываться! И вообще ни перед кем!

— Что ты сказала? Собственной матери…

Лариса уже сняла с себя платье и сидела на кровати в одной сорочке. Надежда Павловна заметила, как налились ее груди — они, казалось, рвали сорочку.

— Пора тебе замуж, доченька, пора. А лучшей партии, чем Вадим…

Лариса расхохоталась:

— Вот именно партии… Да не люблю я его, мама! Ну что мне делать, не люблю!

— А кого любишь? Я ведь вижу, чувствую…

— Мама, — сказала Лариса, — я очень устала и хочу спать. Не знаю, что ты чувствуешь, но я счастлива. Счастлива, понимаешь?

Последние слова она произнесла, уже уткнувшись в подушку.

Андрей лежал на тахте в глубоком раздумье. Уже пошел второй месяц этого удивительного, нежданно свалившегося на него счастья. Лариса затмила весь мир, теперь, где бы он ни был, что бы ни делал, он жил ею одною, только ею, все остальное — занятия, совещания, мелочь повседневных дел — проносилось мимо, не затрагивая душу.

По утрам он просыпался только с одним желанием — поскорее увидеть ее. Но его ждала работа, и он шел на завод совсем не с таким настроением, как раньше, и весь день только и думал о ней, сделался рассеянным и безразличным даже к полетам.

Сегодня пришло письмо от Ольги. Собирается возвращаться из Ташкента. Хватит, нагостилась. Не может она быть с бабушкой и дедушкой, когда знает, что он один. Письмо озадачило Андрея, как бы встряхнуло, заставило подумать, что надо что-то предпринять, решиться наконец на серьезный, обстоятельный разговор с Ларисой. Да вот беда — как только он начинал этот важный разговор, она почему-то замыкалась. И непонятно было, то ли продолжать настаивать на своем, то ли опустить поводья — куда кривая вывезет. Его пугала эта неопределенность, и он со страхом ожидал, что в один прекрасный день Лариса не придет.

Прочитав письмо от дочери, он понял, что откладывать разговор нельзя, но пришла Лариса, обласкала, зацеловала, замутила разум, и опять не поговорили…

13

Аргунов проснулся и, еще не открывая глаз, по какому-то внутреннему беспокойству вдруг понял, что проспал.

По комнате вовсю гуляло солнце, пробиваясь сквозь тонкие шторы, чертило на полу квадраты окон, резко ломалось в дверцах буфета. Раньше, когда он просыпался, солнце в комнату еще не заглядывало. Скорее, скорее! Где носки, где куртка? Никогда еще Андрей не опаздывал на работу и вот сегодня… Как же это могло случиться? Забыл завести будильник? Но и без будильника он всегда просыпался вовремя. «Ах, Лариса…» Она ушла уже в полночь. И сколько Андрей ни упрашивал ее остаться, все равно настояла на своем. «Мама будет волноваться. И не провожай меня. Не надо».

Но сколько же так может продолжаться?

Он не успел ни побриться, ни позавтракать — летел на аэродром, как на пожар. Еще издали услышал: ревели реактивные двигатели, их обвальный грохот разносился далеко окрест. Привязанные к бетону стальными тросами, как нетерпеливые чудовища, дрожали блестяще-белые сверхзвуковые истребители, изрытая из сопел раскаленное пламя. В звукозащитных наушниках деловито сновали по стоянке техники.

Привычная, знакомая картина. Но почему сегодня готовят так много самолетов одновременно?

И тут Андрей вспомнил: предстоит перегон.

Завод сделал свое дело, и летчики-перегонщики из строевого полка не сегодня-завтра должны были прибыть за своими самолетами. Значит, уже прибыли.

Востриков встретил Андрея в коридоре.

— Сегодня отправка, — сообщил он.

— Вижу.

— А вы опаздываете. Ай, ай, ай, как нехорошо получается. Вы готовы?

— Для чего готовы? — переспросил Андрей.

— Перегонять.

— Но почему мы? Есть же летчики-перегонщики.

Востриков почесал в затылке.

— Понимаешь, их прибыло четверо, а самолетов-то больше.

— Ну если надо, поможем, конечно.

— Да уж не посчитайте за труд, Андрей Николаевич. А я со своей стороны…

— Что вы меня агитируете? — Андрей уже прикидывал в мыслях: кого из испытателей взять на перегон? Струева? Волчка? Суматохина? Волобуева? Но кого-то же и здесь оставить надо. Кого?

Востриков точно прочитал его мысли.

— На ЛИС сегодня работы для вас не предвидится. Отгоните самолеты — и сразу домой. С вами пойдет лидер с соседнего аэродрома. С ним мы уже договорились.

— Тогда летим все, — решил Андрей.

Летели парами, на десятиминутном интервале, как и полагалось, чтобы не было опасного сближения в воздухе.

Вначале, пара за парой, ушла четверка военных летчиков. Затем — Волобуев с Суматохиным. После них — Струев с Волчком. Андрей пристроился к последней паре замыкающим.

Во время постановки задачи на предполетной подготовке не обошлось без споров.

Струева возмутило, что первыми вылетают не они, испытатели, а эти лейтенантики, которые и неба-то как следует не нюхали. Суматохин помалкивал, хотя, видно по всему, он тоже был не прочь быть в числе первых, а Волчок так и распетушился:

— В самом деле, почему не мы, а они? Кто из них испытатели?

Строевые же «лейтенантики» (старшим среди них был капитан) скромно сидели в уголке штурманского класса. На груди у них, у всех до единого, внушительно голубели значки с цифрой «1» — военный летчик первого класса!

— Пускай они нам дорогу показывают! — свел все к шутке Аргунов и скомандовал: — По самолетам!

Давно уже небо не казалось Андрею таким необыкновенным. То чистое, бездонное, то затянутое неподвижно окаменелыми, как глыбы-айсберги, белыми кучевыми облаками, в оцепенении нависшими над землей, то подернутое мглистой хмурью серых туч, медленно приближавшихся навстречу, оно, казалось, хотело удивить летчиков сюрпризами. Только разве их чем удивишь?!

Легко, будто играючи, истребители пробивались через циклоны и антициклоны, приближаясь к пункту посадки.

Где-то далеко позади тащился лидер — транспортный самолет Ан-8, груженный чехлами, заглушками и прочим имуществом, предназначенным для истребителей. Он же должен был доставить испытателей обратно домой.

Аргунов шел последним, зорко следя за предыдущей парой.

Струев выдерживал курс уверенно, радиообмен вел правильно, без лишних слов, кратко, не засоряя эфир. Он вовремя становился на новый курс, справлялся, как и положено ведущему, об остатке горючего у самого крайнего самолета, то есть у Аргунова.

Молодцом был и Волчок. Только очень уж старался — держался в строю крыло к крылу.

«На длительном маршруте это не обязательно, — думал Андрей, — не на параде ведь. Достаточно лететь на зрительной связи. И устаешь меньше, и самостоятельную ориентировку производить легче. Надо будет потом сказать ему об этом, чтоб знал на следующий раз».

А вот и рубеж снижения.

Ослепительно белая, слегка всхолмленная равнина облаков приветливо сияла внизу, напоминая пустынную заснеженную тундру, облитую нестерпимо ярким солнцем, и в эту кажущуюся твердь нацеливалась тройка маленьких, будто игрушечных, самолетиков.

Первая пара истребителей уже давно сидела на земле. Кто-то, наверное, только заруливал, кто-то ходил по кругу, а замыкающей тройке еще предстояло пробивать толщу облаков, прежде чем приземлиться.

Сподручнее было бы снижаться поодиночке, разомкнувшись и перейдя на индивидуальное пилотирование машиной, но так поступать сейчас не позволяло самолюбие, да и, чего греха таить, хотелось посмотреть Аргунову, на что способны были его ребята. И себя проверить не мешает: не разучился ли летать строем в облаках?

Аргунов и Волчок вплотную пристроились к самолету Струева и в боевом порядке «клин» погрузились в облака.

В кабине сразу наступил полумрак. Нос самолета Струева скрылся из виду, и только половина его крыла, точно обрубленная лиловой темнотой, просматривалась из густого тумана. Начало потряхивать — усилилась болтанка. Шумел на сбавленных оборотах двигатель, напряженно молчал эфир, и казалось, не будет конца этому дурацкому состоянию, когда летишь не летишь, а лишь пялишь глаза на дюралевую, в заклепках, плоскость самолета ведущего, стараясь не выпустить ее из поля зрения. И малейшая твоя промашка — облака проглотят это спасительное крыло. Тогда мгновенно переключайся на пилотирование по приборам, иначе — потеря пространственной ориентировки, беспорядочное падение, гибель.

— На месте? — вполголоса, не называя позывного, спросил Андрей у Волчка.

— На месте.

И опять тишина в эфире.

— Удаление шестьдесят, — подсказали с земли.

— Высота семь, — коротко отозвался Струев.

— Увеличьте глиссаду снижения.

— Понял.

«Ведущему все же легче, — подумал Андрей, — у того — приборы. А тут, черт побери, даже представления не имеешь, в каком положении твой самолет».

Но даже на секунду нельзя отвести взгляда от крыла ведущего, чтобы посмотреть на приборную доску: недолго и столкнуться с ним.

Пот нависал на бровях и уксусом въедался в глаза, но Андрею некогда было даже утереться. Физически он уже давно потерял ощущение пространства: ему казалось, что он то лежит на спине, то летит вниз головой. Время точно остановилось.

— На месте?

Это уже запросил Струев.

— А куда ж мы денемся? — бодро воскликнул Волчок.

— Давай тащи нас, — подал голос и Аргунов.

— Да уж недолго осталось.

Андрей увидел самолет ведущего весь целиком: рядом — еще один.

«Уф, наконец-то».

Темнота исчезла. Земля, ржано-зеленая, мокрая и уютная, размахнулась внизу во всю ширь. А впереди блестела бетонка.

Андрей опять перестроился вправо, и теперь тройка истребителей стлалась в плотном строю «пеленг».

Андрей отер тыльной стороной ладони вспотевший лоб, и ему вдруг захотелось сейчас сотворить пару горизонтальных бочек, но он тут же решительно осадил себя. Кого сейчас удивишь в авиации? Что они, бочки не видели, эти первоклассные строевые летчики? Еще и посмеются снисходительно: нашел-де чем удивлять!

На стоянке, куда зарулили, было полно народу — летчики, техники, механики.

Молодой подтянутый полковник с небесно-голубыми глазами, приветливо улыбаясь, шел к вылезшему из кабины Струеву, очевидно приняв его за старшего из группы испытателей.

— Спасибо за помощь, — донеслось до Андрея.

— Стоит ли благодарности? — отмахнулся Струев. — Это для нас как семечки.

Андрей подошел к полковнику, представился:

— Старший группы Аргунов.

— Командир полка Клевцов, — назвался полковник и вежливо поинтересовался: — Как летели?

— Нормально.

— Рад. А теперь — в столовую.

— Не успели проголодаться.

— Не знаю, не знаю! Какие бы мы были хозяева, если бы с дороги не накормили гостей! Тем более такой сюрприз сегодня мне преподнесли.

— Какой сюрприз? — спросил Аргунов.

— Да с инструктором я встретился! — по-мальчишески вскричал полковник. — С первым своим инструктором! С Георгием Марковичем!

— И впрямь тесен мир!

Только теперь увидел Андрей, как расцветало лицо у Волобуева.

— Тесен, тесен. А поэтому после обеда отдохнете чуток — и ко мне.

Андрей вздохнул:

— Не получится. За нами лидер идет — домой надо.

— Бесполезно, товарищи. Я кто здесь? Командир. И начальник гарнизона. — Полковник повел рукой на широкие степи, окружавшие аэродром, и видневшиеся невдалеке каменные дома. — Только шепну на метео — сразу штормоповещение выпишут. Так что со мной не спорьте. Лучше вы мне вот что скажите, если это, разумеется, не тайна. Скоро вы нам новую технику поставите?

Испытатели переглянулись.

Полковник зорко перехватил их взгляд.

— Мы в курсе немного, не смотрите, что вокруг нас степь беспредельная…

— Еще курочка в гнезде… — хотел было отшутиться Андрей.

— А мы подождем, — перебил его полковник. — Только не очень затягивайте: мои пилоты в восторге — наслышаны, черти, о данных нового самолета.

Андрей пожал плечами:

— Пока ничего определенного сказать не могу. Самолета в металле нет — только в чертежах.

— Но ведь в КБ есть?

— Есть, — ответил Андрей, — но ведь это в КБ.

— Ну хорошо, — сказал полковник, — об этом после поговорим, а сейчас марш на заправку!

Накормили их вкусно, будто готовились к встрече: домашнее жаркое, блинчики с вареньем.

Волобуев, по своему обыкновению, молчал, уминал одно блюдо за другим и только к концу обеда просительно взглянул на Аргунова.

— Андрей, может, погостим денек, а?

— Нельзя, Жора, нельзя. Ты, если хочешь, останься.

— Еще как хочу! — обрадовался Волобуев. — А тебе за это не влетит?

— Влетит, конечно. Но ты не волнуйся: не так уж часто может встретиться инструктор с бывшим своим курсантом, ставшим командиром полка. За такое и пострадать не грех.

— Ну спасибо. Век не забуду…

Андрей был бы не прочь и сам остаться здесь до завтра, в этом отдаленном гостеприимном гарнизоне, не прочь бы поговорить с летчиками и техниками, вспомнить свою боевую молодость, но ведь Востриков строго-настрого приказал сегодня же возвратиться домой: нельзя оголять ЛИС.

После обеда, несмотря на долгие уговоры полковника, испытатели вылетели домой, оставив на пару дней погостить лишь Волобуева.

Домой прилетели вечером.

Из Ан-8 вышли четверо испытателей с защитными шлемами в руках, а транспортный самолет, не выключая двигателей, взревел и пошел на взлет.

К испытателям подбежал Востриков, довольный, что все получилось как по нотам.

— Ну и быстро же вы обернулись, а я уж беспокоился: завтра работенка есть. — Вдруг он осекся. — А где Волобуев?

Андрей хотел было объяснить, но Суматохин опередил его. Он как-то странно всплеснул руками и вскрикнул:

— Батюшки-светы, забыли!

— Что — забыли?

— Не что, а кого. Волобуева. Зарылся в чехлах, как сурок, и уснул, а мы разбудить его забыли! — Суматохин набросился на Волчка: — А ты где был? Вместе ведь с ним дрых!

Волчок моментально сообразил, что к чему, и глуповато раскрыл рот:

— Да я ведь тоже спросонья…

Востриков метнул взгляд вверх — самолет уже заканчивал первый разворот — и, крикнув: «Тюхи вы!», побежал на СКП, вырвал из рук обескураженного Денисюка микрофон, крикнул:

— Борт, борт, у вас в чехлах посторонний предмет!..

Ан-8 сделал круг над аэродромом, — видно, искали «посторонний» предмет.

— Ничего не обнаружили! — доложили оттуда.

— Да Волобуев же! — вырвалось в сердцах у начальника ЛИС.

— Что вы нам головы морочите! — сердито ответили с Ан-8. — Он остался на пункте посадки.

Востриков выскочил из СКП и, увидев хохочущих испытателей, сразу понял, что его разыграли.

— Дети малые!

Андрей подошел к нему.

— Не сердись, Семен Иванович, ну пошутили малость. Понимаешь, Волобуев своего бывшего курсанта встретил, теперешнего командира полка. Ну я и разрешил…

— А разве я против? — смягчился Востриков. — Правда, работы много…

— Ничего, справимся.

Краем глаза Аргунов отметил, как передернулся Струев: дескать, за других я вкалывать не собираюсь. Зато Волчок откликнулся с готовностью:

— Семен Иванович, я облетаю машину Волобуева!

— Молодец! — похвалил его Востриков. — Дружба — в любом деле подмога. А в нашем — тем более.

Из СКП выскочил Володя Денисюк.

— Ребята! Прилетели?! А я уж, признаться, затосковал…

— А ты чего домой не ушел? — спросил его Аргунов. — Знал ведь, что полетов не будет.

— Так ведь вас дожидался!

— Зачем?

— Просто так… — замялся Денисюк и, обиженный, отвернулся. — Тогда я пойду?..

— Подожди, пойдем вместе.

Аргунов уважал Володю Денисюка за его преданность летному делу. Бывший летчик гражданской авиации, Денисюк был списан с летной работы по состоянию здоровья. Налет его исчислялся довольно внушительной цифрой — шесть с половиной тысяч часов, правда не на истребителе, а на тихоходном Ан-2.

«Надо иметь чертовскую выдержку, — думал Аргунов, — чтобы по шесть-семь часов в день не выпускать из рук штурвал. Недаром летчики, прошедшие школу полетов на Ан-2, становятся впоследствии пилотами первоклассных межконтинентальных лайнеров».

Володе же Денисюку не повезло — заболел радикулитом…

Они возвращались с аэродрома, и, хотя Аргунов видел, что Денисюку не терпелось расспросить о перегоне, он молчал, ждал, что Андрей сам расскажет.

— Долетели нормально, никаких ЧП, — не выдержал Аргунов.

— У вас всегда все нормально, Андрей Николаевич. Даже скучно, ей-богу! Мне бы на ваше место!

— Ну и что бы ты сделал на моем месте?

— Да нет, просто так… интересно. За один день побывать чуть ли не на другом конце страны и вернуться обратно. А вы — нормально… Как она с воздуха, наша земля-то?

— Земля? — переспросил Аргунов и задумался. — Большая, — наконец произнес он.

— Да ну вас! — обиделся Денисюк. — Я лучше Суматохина расспрошу.

— Вот-вот, а еще лучше — Струева. Он тебе наговорит, что было и даже чего не было. Ну, бывай! — Андрей пожал руку Денисюку и заторопился домой — ведь дома его ждала Лариса.

14

— Знаешь, Андрюша, я какая-то странная стала. Раньше встаю — солнышко. Радуюсь, как маленькая…

— А то ты большая…

— А теперь уже солнышку не радуюсь. Встаю — дождь. Вот, думаю, хорошо, значит, ты не полетишь.

— Глупенькая, если надо, мы в любую погоду летаем.

— Поэтому ты вчера и не позвонил?

— Некогда было.

— А я уж не знала, что и думать…

— Не надо, не думай ни о чем плохом, главное, мы вместе. Разве этого мало?

— Мало! Мало! Мало!

Лариса один только раз сказала ему «люблю», зато от него каждый день требовала таких признаний. Но что там признания, когда глаза, руки тянулись к ней, не могли оторваться!..

Аргунова не узнавали на ЛИС. Весть о его романе с молоденькой девушкой из СКО облетела всех, и над ним подтрунивали. Но он не обижался.

На днях, выходя из дому, Аргунов нос к носу столкнулся с Гокадзе. Оба торопились: один — домой, другой — на свидание.

От зорких глаз Сандро не укрылось ничего: и темный костюм, и белая рубашка, и модный галстук на Аргунове, и вообще весь вид его — чисто выбрит, начищен, наглажен — говорил о том, что он спешит уж конечно не в магазин за хлебом.

— К ней? — спросил Сандро.

— А куда же еще?

— М-м, — простонал Сандро, — не девушка — персик! Сам бы приударил, да нельзя: подчиненная.

— Ты поосторожнее, — предупредил Андрей.

Гокадзе рассмеялся:

— Ох уж эти влюбленные! Ревнивые, как дети! Да я ж по-хорошему. — И он обнял Аргунова за плечи: — Завидую тебе, Андрей.

— Завидуешь?

— Ну конечно, вторая молодость у тебя. Как у нас на Кавказе: иногда яблони цветут и осенью!

«Цветут и осенью, — думал Андрей, — но как бы морозцем их не прихватило».

В последнее время он замечал за Ларисой какие-то перемены: она стала нервной и раздражительной. Вдруг ни с того ни с сего вспылит, наговорит бог знает что и замкнется в себе. Но он терпеливо выдерживал ее капризы. Боялся одного — равнодушия. Не раз он уже предлагал ей:

— Давай поженимся.

Она смеялась:

— Зачем? Заштампованная любовь? Это не для нас! Мы — выше. — И грустнела: — Когда я тебе надоем — скажешь. И будешь свободен.

— Но я не хочу такой свободы!

— А ты, оказывается, собственник.

Так смешками да шутками и отделывалась.

А сегодня Лариса пришла и заявила:

— Знаешь, кажется, у меня будет ребенок.

— Это правда? — обрадовался Андрей. — Но почему у тебя? У нас! — поправил он ее.

— Нет, у меня…

— Хватит… Сейчас же пойдем в загс!

— Подожди! — Лариса остановила его. — А может, не надо ребенка?

— Ты с ума сошла! Что ты говоришь? — Он отошел к окну, закурил.

Лариса подскочила к окну и распахнула его.

— Пора бы тебе уже заметить, что я не выношу дыма!

— Прости, — смутился Андрей. — Но с каких это пор ты не выносишь дыма?

— С тех самых… Не понимаешь? Конечно, тебе все равно, как я себя чувствую… — И Лариса заплакала.

Андрей виновато глядел на ее вздрагивающие плечи и не знал, что сказать, чем утешить, и только бережно гладил ее руки.

Всхлипнув напоследок, она уткнулась лицом ему в грудь:

— Прости, Андрюша, я плохая, наверное…

— Это ты меня прости. Недогадливый я пень!

— Ладно, прощаю. А теперь давай помечтаем. Как ты думаешь, кто у нас будет? Я хочу, чтоб сын.

— Конечно сын! На рыбалку будем ходить вместе!

— А если дочка? — Будто только сейчас вспомнив, Лариса встревоженно взглянула на него: — А как же Ольга?

— Я думаю, она нам не помешает.

— Нет, я не про то. Что она скажет?

— Она девочка добрая. Мне кажется, она поймет… — Так он сказал, чтоб успокоить Ларису, а у самого невольно заныло сердце: поймет ли? Он прилег на диван.

— Устал? — ласково склонилась к нему Лариса. — Отдохни, пока я что-нибудь приготовлю поесть.

Аргунов закрыл глаза.

День был напряженный, шумный, нервотрепный. Изучали конструкцию нового самолета, спорили с макетной комиссией, уточняли профили испытаний, делали последние приготовления к лидерным испытаниям.

Хотелось заснуть, забыться… Но не тут-то было. Подумал о дочери. Как он любил, придя с работы, вот так же прилечь на диван! И тотчас же рядом с ним оказывалась Ольга. Она прижималась к нему своим худеньким тельцем и лепетала, лепетала.

Как-то будет теперь? Уживутся ли они с Ларисой?

Раньше Андрей никогда не говорил с дочерью о женитьбе, да и не думал он об этом. Но как-то однажды зашел к ним Суматохин и вроде бы в шутку сказал:

— А давай, Ольга, женим твоего отца!

Ольга вспыхнула, как от пощечины, и убежала в другую комнату. Правда, вечером она подошла к отцу и с удивившей его серьезностью сказала:

— Папа, ты не думай, я не запрещаю тебе жениться. Я ведь все понимаю. Что с тобой поделаешь, женись, пожалуйста. Только прошу тебя: никогда не уговаривай меня называть ее мамой. Слышишь, никогда!

…Через приоткрытую дверь кухни Андрей видел, как хозяйничала там Лариса, хрупкая, тоненькая, как девчонка.

«Какая мама? — уже почти засыпая, подумал он. — Они как подружки будут. Вот только подружатся ли?..»

— Му-уж, — кокетливо окликнула его Лариса, — омлет готов, вставай! Ах ты, засоня! Сейчас я тебя расшевелю! — Она подскочила к нему, затормошила и стала щекотать его своими проворными пальцами: — Проснулся, соня? Вот, запомни: связался со мной — никогда не дам тебе спать! А то ишь, чуть что, сразу на бок!

Андрей поймал ее за руку, прижался шершавой щекой к ее мягкой ладошке:

— Повтори, а? Ты так хорошо сказала: «Муж». Слушай, — он рывком привстал с дивана, — а как твоя мама? Она ничего не знает?

Лариса беззаботно рассмеялась:

— Не-е.

— Непорядок это, непорядок. Тут где-то наша недоработочка. Я сегодня же пойду просить у нее твоей руки.

— Нет-нет! — Лариса отшатнулась в испуге. — Я сама… Так будет лучше. Ты не знаешь моей матери!..

— Ну как хочешь, — согласился Андрей.

В тот же вечер, собравшись с духом, Лариса объявила дома:

— Я выхожу замуж.

Надежда Павловна медленно повернула от телевизора голову с пышной копной волос и, растягивая слова, с иронией в голосе спросила:

— Н-да? И кто же этот молодой человек?

— А он не молодой.

— Ах, не молодой? Это еще приятней. Кто же он? Престарелый вдовец? Или женатый холостяк, безумно влюбленный в глупую девчонку. Интересно, сколько у него детей?

— Одна девочка.

— Вот как?

— Ей тринадцать лет.

— А ему?

— Сорок. Или тридцать девять. Точно не знаю, не спрашивала.

— А ты хоть имя-то его знаешь?

— Андрей.

— Да ты серьезно? — вскричала Надежда Павловна, поняв, что дочь не шутит. — Сколько вы хоть встречались с ним? День? Два?

«Мама, мама… Знала бы ты, что у меня скоро будет от него ребенок, — улыбалась в полумраке Лариса, — ты бы не так всполошилась! Но ничего я тебе сейчас больше не скажу, на первый раз с тебя и этого довольно, а то ты спать не будешь…»

Но Надежда Павловна не унималась:

— А Вадим такой хороший: скромный, вежливый… И в тебе души не чает…

— Мам, ты опять за свое? Да нисколечко он не нравится мне, твой Вадим! Будь он хоть распрекрасный!

Надежда Павловна обиженно поджала губы:

— Ну а кто он… этот твой?

— Мужчина…

— Ах, ты еще издеваешься надо мной? Телефон у него есть?

— Все у него есть! — засмеялась Лариса. — И телефон, и квартира, и дочь, и я!

— Эх, девчонка, — вздохнула Надежда Павловна, — сейчас смешки, зато потом наплачешься… Ну, не нравится тебе Вадим, у меня другой жених есть на примете. Нашей парикмахерши сын: не пьет, не курит…

— Мама, как ты можешь? — Лариса с укором посмотрела на мать. — Замужество по протекции… Да в каком веке ты живешь?

— Век тут ни при чем! — обиделась Надежда Павловна. — Или ты считаешь меня такой древней, что я и понять ничего не могу? Я понимаю…

— Ничего ты не понимаешь… И не мешай, пожалуйста, мне! Я сама знаю, что делаю! — Лариса нервно заходила по комнате.

— Глупая ты, вот что я тебе скажу, — продолжала Надежда Павловна. — Тебе девятнадцать всего, и в людях ты еще не разбираешься. А я, слава богу, уже пожила. Кто хоть он по профессии?

— Летчик.

— Летчик? Да ты соображаешь, что делаешь?

— Соображаю, — ответила Лариса, — он же не простой летчик, а испытатель.

— Испытатель! Час от часу не легче. Да ты понимаешь, какой это риск? Молодой вдовой хочешь остаться?

— Мама, замолчи! — закричала Лариса. — Сейчас же замолчи! С ним никогда ничего не случится! Слышишь, никогда!

Надежда Павловна ушла в другую комнату и долго оттуда не появлялась. Лариса уже засыпала, когда почувствовала, что мать подошла и бережно укрыла ее одеялом.

— Глупая, глупая, — шептала она, — ох какая же ты у меня еще глупенькая!..

Лариса рывком села в кровати:

— Почему это я глупая?

— А потому, что он тебе в отцы годится. Ну, сейчас это незаметно, а пройдет пять — десять лет… Что ты со стариком будешь делать?

— Мама! Если ты сейчас же не замолчишь, я встану и уйду. Навсегда уйду! Так и знай!

— Уйти — дело нехитрое. Горячность свою показать? А подумала ли ты о том, что значит воспитывать чужого ребенка? Взвалить на себя такую обузу! Что, у тебя своих не будет? Добро, была б какая-нибудь уродина… которой деваться некуда. А ты! Ну посмотри на себя — молодая, красивая. Да такую любой возьмет!

— А мне не нужен любой! Я его люблю!

Надежда Павловна сидела рядом с дочерью, гладила ее по голове, ворковала нежно и просительно:

— Это пройдет, поверь мне, пройдет. Ну, увлеклась, ну, замутился разум, с кем не бывает. Все мы в девках такие. А когда одумаешься… Да ведь девчонке-то целых тринадцать лет! Невеста! Она тебе такую жизнь устроит! И про любовь забудешь! Нет, дочка, что ни говори, а нет тебе моего благословения!

— Ну что ж! В таком случае обойдусь и без благословения!

Лариса понимала, что прежде всего надо будет подружиться с Ольгой. Девочка она, как сказал Андрей, добрая, не в пример другим, скромная. Когда она вернется из Ташкента? А может, насовсем останется у бабушки с дедушкой?

Волновало Ларису и другое — Андрей мало уделял ей внимания: работа, работа. Только и видишь его по вечерам, уставшего, замотанного. Придет и завалится спать. А она-то думала, что они будут ходить в кино, в театры, в рестораны. Оказывается, и у летчиков такая же скучная жизнь, как и у других смертных. Правда, сам Андрей этого не чувствовал. Лариса уже не раз спрашивала у него:

— Тебе не скучно?

— Что ты! Когда ты рядом…

— А когда не рядом? С некоторых пор я замечаю: ты не торопишься с аэродрома. Тебе там интересно?

— Еще как!

— А ты расскажи как.

Андрей задумывался.

— Об этом не расскажешь. Это надо чувствовать, — наконец проговорил он.

…Нет, Лариса не могла проникнуть в его мир, как ни старалась. И тогда она нервничала, злилась, упрекала Андрея:

— Ты меня не любишь! — и уходила домой.

Хорошо, что матери не было дома — она уехала на курорт лечиться, — а то бы не миновать скандала. Лариса ложилась в кровать и подолгу глядела в потолок. Свет она не выключала: в темноте одной было почему-то страшно, хотя раньше она никогда ничего не боялась. Она старалась ни о чем не думать, просто лежала, и все, но мысли, одна страшнее другой, теснились в голове.

Как-то Лариса не приходила к нему несколько дней.

«Как он там один? А может, уже не один?» Лариса не выдержала и побежала к Андрею. Подойдя к двери, она вдруг услышала голоса — мужской и женский. Сердце обмерло. «Все правильно, не напрасно я боялась». Причем, отметила Лариса, голоса были очень веселые. «Может, повернуться и уйти? Должна же быть у человека гордость! Но нет, — тут же решила она, — будь что будет!» И с шумом распахнула дверь.

С первого взгляда ей показалось, что Андрей испугался, как-то нелепо задергал руками и заморгал, но уже в следующее мгновение лицо его расплылось в улыбке.

— Вот хорошо, что пришла. Знакомьтесь.

Только теперь Лариса заметила в глубине комнаты рослую худенькую девочку в брюках и белой кофточке. Широко открытыми глазами она со страхом и удивлением смотрела на нее.

— Папа, кто это?

— Видишь ли, Оля, это твоя… Это моя жена. Понимаешь?..

— Жена? — недоверчиво прищурилась Ольга. — Почему же ты ничего мне не сообщил?

— Я не думал, что ты так внезапно приедешь. Даже не дала телеграмму.

— Значит, ты не хотел, чтобы я приезжала? Написал бы: не приезжай, — и я бы не приехала… — Ольга говорила тихо, еле сдерживая слезы, и глядела то на отца, то на Ларису. — А теперь что же? Я вам… Я тебе не нужна? Тогда я пойду…

— Ольга! — Андрей оставил Ларису и подошел к дочери, положил свои большие руки на ее худенькие плечи. — Как тебе не стыдно? Что значит — не нужна? Мне ты всегда нужна — самая близкая, самая родная. Олюшка!

— Прости меня, папа… Я ведь не знала. И вдруг врывается… Я даже перепугалась. Мало ли что можно подумать… — Она сняла с плеч отцовские руки, вытерла слезы и приблизилась к Ларисе: — Простите меня, если что не так…

Лариса протянула руку:

— Думаю, мы с тобой подружимся. Во всяком случае, я хочу этого.

Ольга ничего не ответила, молча пожала протянутую руку и виновато оглянулась на отца:

— А я тебе меду привезла.

— Вот и отлично. Сейчас все вместе будем пить чай. С медом. Горный медок. Вкусный.

«Поздно уже», — хотела было возразить Лариса, но Андрей заспешил на кухню. Следом за ним выскользнула из комнаты и Ольга.

«А как же портрет?» — Лариса вдруг вспомнила, что два дня назад сняла со стены портрет матери Ольги. Сняла и положила в шкаф. Хорошо еще, что Ольга не заметила. Нужно сейчас же повесить его обратно. Но где же портрет? Где он? Лариса судорожно шарила на полках шкафа, выбрасывая вещи, но портрета не находила. «Куда я его положила, куда?» Она все время оглядывалась на кухонную дверь, боясь, что Ольга сейчас войдет и спросит: «Что это вы здесь делаете? Почему роетесь в чужих вещах?» Или еще хуже: увидит портрет матери в чужих руках. Что же делать? Что делать? Позвать Андрея?

Лариса в растерянности оглянулась и увидела… портрет на стене, на том самом месте, где он висел раньше. Но ведь она точно помнит, что спрятала его в шкаф. Значит, Андрей успел-таки вернуть его на место!

— Уф! — будто сто пудов тяжести свалилось с ее плеч. Лариса в изнеможении опустилась на стул и закрыла лицо руками. Ей вдруг стало стыдно, так стыдно перед Андреем! Разыскал спрятанный ею тайком портрет, возвратил на место — и ни слова упрека. «Прости меня, Андрюша…»

Из кухни показался Андрей:

— Ну что же ты? Идем пить чай.

— Сейчас, сейчас… — А сама не могла подняться с места, ноги ослабли, и закружилась, затуманилась голова.

Андрей подошел и помог ей встать.

— Не волнуйся, все будет хорошо. Ты видишь, какая она добрая!

Потом они все вместе пили на кухне чай, заваренный необыкновенно пахучими травами, и раскрасневшаяся Ольга возбужденно рассказывала, как она собирала эти травы и один раз чуть не сорвалась со скалы в ущелье.

— Хорошо, что на мне был плащ. Зацепилась полой за корягу и повисла. А внизу река бурлит, так страшно сделалось. Спасибо, дедушка близко оказался. Снял меня со скалы и отшлепал.

— И правильно сделал!

Андрей, распаренный, размякший от третьей чашки горячего, обжигающего чая, счастливо улыбался, глядя то на дочь, то на Ларису. Ему было хорошо. Так хорошо, что слезы навертывались на глаза. Он даже не слушал, о чем они говорили потом, ему было достаточно слышать их голоса. А что будет дальше — стоит ли об этом загадывать? Вот они сидят, пьют чай, смеются, печалятся, самые родные, самые близкие на земле люди, и от этого, кажется, молодеет душа.

Андрей уже не помнил, когда ему было вот так же радостно, как сегодня, как сейчас. Может быть, поэтому и не хотелось говорить. И все же, допив чай, он произнес:

— Теперь уж, Олюшка, я никуда тебя не отпущу. Будешь жить дома.

15

Над широкой луговиной аэродромного поля, от которой серой холстиной под самый горизонт убегала бетонированная полоса, сияло васильково-синее, совсем не осеннее небо. Сегодня оно было такое чистое, неповторимо свежее, такое приветливое и манящее, что поневоле отрешишься от всего суетного, обыденного.

Андрей глядел в яркое небо и чуть улыбался краешками губ. В последнее время редко наплывала на него беспричинная радость. Собственно, не беспричинная. Полеты всегда доставляли ему удовольствие.

От самолета отъехал топливозаправщик, длинный, неуклюжий. Подошел тягач.

Пора собираться и Аргунову. Он спустился в гардеробную и густым басом прогремел с порога:

— Игнатьич, давай-ка мои доспехи!

— По какому профилю пойдешь, Андрей Николаевич?

— На потолок[8].

— Сей момент! — Игнатьич появился с высотным снаряжением в руках.

Андрей с трудом натягивал на себя тесный высотнокомпенсирующий костюм. Когда с этим делом было покончено, он присел на круглый вертящийся стульчик.

— Тяжко? — посочувствовал Игнатьич.

— Легче три полета сделать.

— Тоже мне скажешь… Полет — не прогулка.

— Это верно. Но с моей комплекцией — и в такой смирительной рубашке… Из-за одного только высотного костюма скоро на пенсию попросишься.

— Ну да, на пенсию! А кому же тогда работать?

Андрей надел на голову гермошлем, надвинул на глаза «забрало». К ноге он пристроил наколенный планшет, куда будет записывать показания приборов и свои замечания. На руки натянул черные компенсирующие перчатки — вот теперь готов. Перед выходом на поле он зашел к диспетчеру и расписался в полетном листе.

Задание обыденное, знакомое до мельчайших подробностей. Вруби форсаж — и за каких-нибудь десять минут машина доставит тебя на ту наибольшую высоту, которая называется потолком. Обычная работа заводских испытателей…

Еще издали, приближаясь неспешными шагами к ожидавшему его самолету, Андрей по привычке цепким, придирчивым взглядом окидывал машину, отмечая, что на ней нет ничего лишнего: матерчатый трап снят с крыла, красная заглушка тоже снята со входного сопла, все лючки закрыты.

Люди, завидев его, оживились и подобрались, как солдаты при подходе командира.

— Самолет к полету готов, — доложил механик.

— Спасибо, — поблагодарил Андрей и пожал механику руку.

Тысячи взлетов за плечами у Андрея, но — странное дело — каждый раз он чувствовал себя новичком.

Машина рванулась вперед, дрожа от избытка мощи. Секунда, другая, третья. Сейчас ее подхватят окрепшие крылья и понесут ввысь. Но что это? Истребитель вдруг словно споткнулся на одну ногу, и стремительно мчавшаяся навстречу бетонированная полоса заелозила из стороны в сторону, заскребла под днищем.

Андрей молниеносно убрал обороты турбины. Машина резко припала набок и, чертя крылом по бетону, стала быстро заворачиваться влево. Он до отказа дал правую педаль и изо всех сил зажал тормоз. И тут почувствовал, что самолет отрывается от земли, но не так, как обычно, а поднимая хвост и зарываясь носом. Догадка обожгла, заставила невольно вжаться в кресло. «Капотирую…»

Еще мгновение — и многотонная махина прихлопнет его, как маленькую букашку. И ничто уже не поможет ему — ни опыт, ни мастерство, ни сверхтитанические усилия…

В последний момент он подумал об Ольге…

Спустя минуту, оглушенный непривычной тишиной, расслабленный и отрешенный от всего, он сидел недвижимо, откинувшись к спинке сиденья, медленно приходя в себя. С ужасом он подумал о том, что могло произойти. Спасла его счастливая случайность: той доли секунды, когда он успел выключить двигатель, оказалось достаточно, чтобы предотвратить беду. Нет, самолет не перевернулся, он как бы завис в воздухе и, пропахав по земле носовым колесом и левой консолью, остановился.

Андрей сидел так несколько минут. Затем открыл фонарь и вылез из кабины. Машина лежала, припав на крыло, точно подбитая птица, и в ее неестественной позе, казалось, читался упрек: «Бросил меня, бросил…»

Сконфузившись, Андрей вернулся, обошел вокруг самолета, увидел оставшуюся на пропаханной земле изжеванную покрышку. Лицо его исказилось от ярости: «Бр-ракоделы!..» Он снова подошел к самолету и, как бы успокаивая его, погладил по горячему фюзеляжу:

— Ах ты бедолага.

Внутри фюзеляжа медленно остывал двигатель.

Странную слабость почувствовал Андрей. Хотелось одного — лечь и заснуть. Он опустился на землю рядом с самолетом. Хорошо было лежать, ощущая спиной твердую упругость земли, вдыхать горьковатый запах нагретой солнцем поблекшей травы, чувствовать, как сухая былинка щекочет щеку. Даже с закрытыми глазами он видел над собой синее небо. То небо, свидание с которым так внезапно оборвалось… Добро еще, что не навечно… Не навечно… Не навечно…

Разбудило его рычание подъехавшего аварийного тягача.

Андрей приподнялся.

Светило солнце, ослепляло своей яркостью, колыхалось под ветром травянистое поле аэродрома, и на нем сверкал обшивкой самолет с задранным хвостом.

Аргунова обступили летчики, механики, мотористы.

— Ну и взлетец ты нам показал!

— Высший класс!

— Заглядение!

Андрей попробовал отшутиться:

— Я бы и лучше взлетел, да стойка оказалась нестойкой.

— Это она твоего веса не выдержала!

Прикатил на «Волге» и сам директор завода. К тому времени мелкие обломки, оставшиеся от колеса, стащили к самолету, и все это хозяйство разложили на брезенте.

Копытин долго ощупывал стальную болванку, напоминавшую корпус от длинного снаряда, потом велел ее погрузить на тягач и отправить на исследование в лабораторию. Андрея похлопал по крутому плечу, сказал:

— Виновника отыщем и привлечем к ответственности. А ты отдыхай.

Легко сказать: «Отдыхай». А причина аварии? Кто виноват? В чем дело?

Ни о каких полетах, разумеется, не могло быть и речи, пока на остальных самолетах не проверят «ноги». Кропотливая, трудоемкая работа…

Андрей видел, как люди в белых халатах, с наушниками на головах копошились под самолетами со своими приборами, походившими на миноискатели. Тут же находились и главный инженер завода, и главный технолог, и главный контролер — все заводское начальство.

Кто-то тронул испытателя за локоть. Он обернулся — рядом стоял директор завода Копытин.

— Заварил ты нам кашу, Андрей Николаевич, — сказал он. От его обычно жестких глаз веером разбегались веселые лучики.

Андрей удивился: «Шутит? Значит, чем-то доволен».

— Я уж думал, всю партию стоек забраковать придется, — продолжал директор. — Оказалось, единичный случай.

— Хорошо, что единичный!

Копытин, прищурившись, глядел на Аргунова:

— А чему ты радуешься? Тебе хватило бы и единичного.

— Значит, не судьба…

— Идем со мной. Послушаем, что скажут эти бракоделы на собрании.

Андрей осторожно пробирался вслед за директором по длинному залу, пригибаясь под проводами, переступая через черные гибкие шланги, змеившиеся под ногами, и тщетно пытался разобраться в этом сложном хозяйстве. К своему стыду, он не особенно четко знал производство, хотя уж столько лет проработал на авиационном заводе. Правда, основные цеха, такие, как, например, агрегатный, сборочный, он знал, а вот вспомогательные — литейный, механический, заготовительно-штамповочный — знал хуже, забредал туда лишь иногда. Где-то что-то стучит, гремит, стреляет, где-то что-то ухает подобно канонаде на поле боя — попробуй разобраться во всей этой кутерьме! На летно-испытательной станции у Андрея и своих забот хоть отбавляй, и никто не спросит, никто не осудит его за то, что он не знает, как из болванок и всевозможных заготовок — из тысячи мелочей — постепенно рождается самолет: округляется фюзеляж, поднимается киль, вырастают крылья. И вот уже он важно выплывает на волю из распахнувшейся громады ворот сборочного…

Потом этот новехонький истребитель, поджарый, остроносый, узкокрылый, попадает на испытательную станцию. Там к нему приладят двигатель, снова все тщательно проверят, прозвонят электрические цепи, укомплектуют приборами, заправят топливом, кислородом, поставят в кабину катапультное кресло, опробуют все самолетные системы, еще и еще раз перепроверят. К тому же надо оформить документацию. Ведь на каждый новый самолет заводится свидетельство о «рождении», как и на человека, с той лишь разницей, что человеку выдается одна бумажка, а самолету — целое дело: формуляры, паспорта, описания, карты обмера, служебные записки… И только уж потом его отбуксируют на линию старта.

И оживет именинник, оглушающе, торжествующе загрохочет, поднимаясь в небо. И каждый раз, уходя в первый испытательный рейс, невольно чувствует себя немножко именинником и пилот. Как жаль, что последние именины так неожиданно сорвались…

Они шли по цеху. Тут и там ярким, обжигающим глаза синюшным пламенем полыхала электросварка. Сердито шипел на стыках шлангов сжатый воздух, остро чувствовался запах раскаленного горелого металла. И непонятно было, что сваривали эти маги — повелители электрической дуги, люди в грубых брезентовых робах, прячущие лица за черными щитками.

Словно из дыма и пламени вырос высокий, медвежьего вида, человек.

— Здравствуйте, Георгий Афанасьевич!

— А-а, Брылев! — Копытин подал ему руку. — Знакомься, это тот самый летчик-испытатель, которого вы хотели убить.

— Ну зачем вы так говорите? — Незнакомец повернулся к Аргунову и представился: — Начальник цеха Брылев.

Стараясь не глядеть на раскаленные брызги металла, Андрей поднимался по гулкой железной лестнице. Вскоре все трое очутились в красном уголке.

Андрей огляделся. Во всю стену красовалась Доска почета. В блестящих никелированных рамках — фотографии лучших рабочих. Одна рамка пустовала.

— Оперативно, — насмешливо заметил директор.

— А как же! — тотчас отозвался Брылев и обернулся к Аргунову: — Понимаете, Петрович очень квалифицированный специалист. По высшему классу работает!

— Как же тогда мог проскочить такой грубый дефект? — резко спросил Копытин.

— Ума не приложу. И человек-то он — каких поискать!

— Испытателю от этого не веселей!

— Это понятно, — подхватил Брылев, — но я к тому, что мы ни на что не посмотрели: ни на заслуги, ни вообще… Провинился, значит, по всей строгости…

В красном уголке уже собирались рабочие. Поглядывали на хмурого директора, на неестественно оживленного начальника цеха, на испытателя со спокойным, непроницаемым лицом и тихо рассаживались.

— Кажется, все собрались. Разрешите начинать? — спросил Копытина Брылев.

Директор наклонил голову.

— Товарищи, вы все прекрасно знаете, по какому поводу мы собрались здесь сейчас! — громко заговорил Брылев. — Произошло ЧП. И сегодня мы с полной ответственностью должны признать, что еще не все сделано для выполнения высоких социалистических обязательств…

— Конкретней, — тихо попросил Копытин.

— Конкретней мы уже поговорили! — Брылев кивнул на пустующую рамку. Потом снова перевел взгляд в зал: — Кто хочет выступить?

В зале стояла мертвая тишина.

— Давайте-давайте, товарищи! — подбадривал Брылев. — Не будем же мы в молчанку играть.

В зале по-прежнему было тихо, никто даже не пошевелился.

— Я понимаю, трудно признавать свои ошибки, — сказал Копытин, — а надо. Когда от недогляда зависит человеческая жизнь, тут уж особо надо быть самокритичными.

Но люди и к словам директора оставались глухи.

— Ну что ж, тогда попросим сказать летчика-испытателя Аргунова, — предложил Копытин. — Андрей Николаевич, ты заварил всю эту кашу с несчастной стойкой — ты и расхлебывай.

По залу прошелестел смешок.

— Пожалуйста, просим! — Брылев простер руку в сторону трибуны.

Андрей растерянно посмотрел на директора: он вовсе не собирался выступать.

— Давай-давай, — кивнул ему Копытин, — у тебя есть что сказать.

Андрей неуверенно прошел к трибуне и встал рядом. На него выжидательно глядели сосредоточенные глаза рабочих. Все ждали его слова. Что им сказать? Может, то, что летчик лишь тогда спокоен в воздухе, когда твердо уверен, что все, сделанное их руками, сделано надежно, добротно? Но ведь они об этом знают и сами. Потому он стоял, широко расставив ноги, как для упора, и молча смотрел в зал.

Пауза затягивалась. И тогда, будто на помощь ему, из первого ряда поднялся худощавый пожилой человек с серым шарфом на шее.

— Я варил эту стойку, — сиплым голосом произнес он, — меня и наказывайте. Зачем зря отнимать у людей время.

И вдруг зал взорвался как по команде. Заговорили все разом, перебивая и не слушая друг друга.

— У сварщика глаз не ватерпас!

— Стрелочника нашли! А где ОТК был? В тенечке?

— Козла отпущения нашли!

— Петрович не виноват!

Брылев постучал карандашом по графину, призывая к порядку.

Медленно восстанавливалась тишина. Андрей переступил с ноги на ногу и только было собрался говорить, как из дальнего угла кто-то выкрикнул:

— А у вас, у летчиков, разве промахов не бывает?

— Промахов? — переспросил Андрей. — Бывают. Только за промахи расплачиваемся мы сами. Как минеры.

Он снова помолчал, собираясь с мыслями, и начал медленно говорить. Слова давались трудно.

— Испытателю чаще приходится расплачиваться, к сожалению, за чужие промахи. Что ж поделаешь, такая у нас работа. Мы все, здесь присутствующие, трудимся на переднем фронте. И от нас зависит, какое оружие получат наши военные летчики. А их интересует, чтобы истребители отвечали таким требованиям, как надежность, качество и боевая эффективность. Подсовывать в войска брак — это… — Андрей обвел глазами до отказа набитый зал и со вздохом выдавил: — Преступление.

Краем глаза он видел, как при этих словах лысоватая голова Петровича вжалась в плечи, и подбородок утонул в сером шарфе.

— Вот здесь сегодня я услышал, что виновником брака является конкретно всего лишь один сварщик. Казалось бы, что тут воду в ступе толочь, если виновник найден. А так ли это? Как-то у нас на ЛИС произошел такой случай: самолет улетел с незакрытым крыльевым топливным отсеком. Естественно, порядок выработки горючего нарушился и задание было сорвано. За срыв полета начальник ЛИС наказал механика, а я — летчика.

— А при чем здесь летчик? — спросил Копытин.

— При том, что в авиации контроль должен быть двойной. Перекрестный! Это касается как эксплуатационников, так и самолетостроителей. Насколько я понимаю, в цехе есть рентген, и каждый шов на узлах должен просвечиваться. А если в лаборатории не заметили трещину — то грош цена такому контролю!

— Верно! — подхватил Копытин. — Вы будете еще продолжать?

— Я все сказал.

— Тогда позвольте мне.

— Слово имеет директор завода Георгий Афанасьевич, — объявил Брылев и первым захлопал в ладоши.

Копытин протестующе поднял руку.

— У нас не митинг. В общем, так, товарищи! Обстановка у вас в цехе надо хуже, да нельзя.

При этих словах мясистое лицо Брылева стало медленно наливаться краской, на лбу выступила испарина.

— Вы здесь все шишки на одного сварщика свалили, — продолжал директор, — но ведь технологическим процессом, насколько мне известно, занимается слесарно-сварочная бригада, не так ли?

— Так, — глухо отозвался Брылев.

— Почему ж тогда за брак отвечает один?

— Индивидуальная ответственность…

— Лепет! — резко оборвал Копытин. — Кто возглавляет бригаду?

Со скамьи поднялся широкоскулый коренастый крепыш и с вызовом бросил:

— Я!

— Что вы на это скажете, товарищ Смотров?

— А что я скажу, Георгий Афанасьевич? Весь процесс сварки выдержан согласно технологии, как и обычно. Стойку пескоструили, зачистили все наплывы и выплески сварки…

— А перед сваркой узлы обработали? — перебил его Копытин.

— А как же! Ни масла, ни окалины, ни ржавчины не было. Потом сварочные швы осмотрели визуально и стойку, как положено, направили в лабораторию. Оттуда пришло положительное заключение.

— Садитесь, — сказал Копытин и недобро посмотрел на Брылева. — А вы что скажете, начальник цеха? — с нажимом на последние слова спросил директор.

— Промашка вышла. С лабораторией разберемся, виновника накажем.

— Ага, разберетесь, — неожиданно мягким, елейным голосом сказал Копытин. — Сначала разберитесь, а уж потом созывайте собрание. Нечего зря отрывать людей от работы. — Он посмотрел на часы, тихо сказал: — Сегодня в шестнадцать тридцать, товарищ Брылев, совещание у главного. Будем ставить вопрос о вашем пребывании на посту начальника цеха.

Возвращались пешком: директор — впереди, Аргунов — чуть отстав.

Копытин быстро шагал, заложив глубоко в карманы длинные руки. Андрею было видно, как ветерок шевелил на затылке его седеющие волосы. Худую шею избороздили глубокие морщины. Обычно прямые, негнущиеся плечи устало опали, и из-под пиджака остро выпирали костлявые лопатки.

Андрей недоумевающе поглядывал на Копытина. Он никак не мог понять, почему директор так сурово обошелся с начальником цеха. Ну, наказал бы тех, кто осуществляет рентгеновский контроль за сваркой, самого электросварщика, наконец! Если уж на то пошло, ведь непосредственные виновники, в конце концов, выявлены. Спросить, что ли? Неудобно. Копытин сегодня выглядел очень уж утомленным, измученным.

«Еще бы, — думал про него Аргунов, — вон какое хозяйство у него на плечах! Не позавидуешь… Говорят, у испытателей работа трудна и сложна. А труд директора? Да еще такого гигантского завода! Какой меркой можно измерить этот труд?»

Копытин будто угадал, о чем он думает.

— Знал бы ты, Андрей Николаевич, как иногда тяжело принимать решение, особенно когда это касается людей. Ведь их у меня тысячи. Ты-ся-чи! Вот и задумаешься подчас: вправе ли генерал думать о каждом солдате, когда идет бой? Не вправе, наверное… У нас ведь тоже бой. Ежедневный, ежечасный. Администрация требует: план, план! Армия требует: качество, качество! Разве за всем уследишь? Вот и полагаешься на помощников — командиров производства. А этот Брылев вздумал меня вокруг пальца обвести. Пыль в глаза пустить… Не выйдет!

— Георгий Афанасьевич, а не слишком ли круто? — осторожно поинтересовался Андрей. — Раз конкретный виновник найден…

— «Конкретный»! — передразнил Копытин. — Когда меня в Москву вызывают, то не спрашивают, кто стойку сваривал или крыло делал. Не обеспечил руководство — вот и весь сказ. Спрашивают именно как с конкретного. А для меня начальник цеха и есть конкретный… А он, видишь ли, самоустранился, Петровичем решил откупиться. Ты что, не слышал, что говорили рабочие? То-то же! Да если смотреть в корень, Петрович не очень-то виноват. Варил он по технологии. А диагностики к своему делу отнеслись спустя рукава. Кто за это должен ответить? Начальник цеха! Вот тебе и конкретный виновник…

Копытин вдруг остановился, будто вспомнив о чем-то.

— А ведь этот самый Петрович еще в ремесленке меня обучал. Честнейший человек. А уж мастер своего дела!.. Многим я ему обязан, очень многим. Чуть было не взгрел его; хорошо, что вовремя разобрались. Вот так и бывает… Зажмешь сердце в кулак и… пишешь приказ. Иначе нельзя. Иначе не завод будет, а балаган.

16

Аргунов вошел в летный зал и объявил:

— Сегодня полетов не будет.

Испытатели и работники аэродромной службы повернули к нему настороженные лица, ожидая разъяснений. Погода по всему району полетов была благоприятная — летать бы да летать! У Волчка даже кончик носа побелел от волнения, он нетерпеливо выпалил:

— В чем дело?

— Все в той же шляпе — тянуть билеты надо. — Аргунов улыбнулся. — Мы, голубки, и так запоздали с зачетами, а ведь не сегодня-завтра нам предстоит летать на новом самолете. Теперь ясно?

— Ясно.

— Итак, через час соберется комиссия. Учтите, никаких поблажек! Все готовы?

— Что за вопрос, Андрей Николаевич! — за всех ответил Волобуев.

К полудню с зачетами было покончено, и Аргунов, довольный, что ни за кого не пришлось краснеть, повел испытателей в ангар, где в дальнем углу стоял новый самолет.

Внешне он почти не изменился, но летчики знали, как выгодно улучшилась его «начинка», и поэтому поглядывали на новый истребитель с почтительным уважением. Хотя и чуточку побаивались: «А как он покажет себя в воздухе? Не доставит ли огорчений?»

Андрей словно прочитал их мысли. Он похлопал самолет по обшивке блестящего крыла и обратился к Волобуеву:

— Ну как, обуздаем конька?

— А разве кто сомневается? — Волобуев с удивлением огляделся вокруг себя и задержал взгляд на Волчке: — Как ты, Валера?

— Сомневался — завалил бы на зачетах.

— Вот это ответ! — похвалил Андрей. — Но позвольте, братцы, вам посоветовать: не спешите с машиной фамильярничать. Особенно тебя касается, Валера, ты — парень-ухарь, а это в нашей работе не годится. Да и вас, Лев Сергеевич, нелишне предупредить. Осторожней с нею будьте, особенно на первых порах. Центровочка чуть назад смещена. Так что на посадке можно машину уронить на хвост. Валера, лезь в кабину, погоняю тебя по особым случаям.

Волчок молниеносно взлетел по стремянке и юркнул в кабину. По обе стороны от нее навалились на борт его товарищи. На серо-голубоватом фоне приборной доски объемно и отчетливо бросались в глаза приборы, кнопки, выключатели, лампочки контроля.

— Валера, твои действия перед посадкой в кабину? — спросил Андрей.

— Убедиться, что в ней никого нет! — бойко отчеканил Волчок.

— Ну ладно, я вижу, ты настроен на шутливую волну. Тогда еще вопрос: какая главная деталь у самолета?

— Летчик! — не моргнув глазом, ответил Валерий.

— Верно. Закрывай глаза… Где указатель высоты?

Рука Волчка безошибочно ткнулась в высотомер.

— Указатель скорости?.. Авиагоризонт?.. Гирокомпас?.. Ты смотри! — удивился Аргунов и добавил: — Молоток.

Он перевел взгляд на Струева.

— Кого еще погонять?

Струев сделал вид, что внимательно рассматривает щиток радиооборудования. Шея его покрылась багровыми пятнами.

«Не бойся, не стану щекотать твое самолюбие», — подумал Аргунов и подмигнул Суматохину:

— Федя, а ну давай в кабину!

Но в это время снизу позвали:

— Андрей Николаевич, вас к телефону.

Вернулся Аргунов через несколько минут сияющий и заметно взволнованный.

— Братцы, Русаков летит! — объявил он.

— Возвращение блудного сына?

— Он что же, нас выпускать будет? — оживились летчики.

— Выпускать он будет меня. А вас — я, — пояснил Аргунов.

— А кто он такой, Русаков? — спросил Волчок.

— О, это человек! Сейчас он на фирме генерального. А когда-то был заводской.

— Между прочим, твой тезка и такой же маленький, как ты, — добавил Волобуев. — Поглядите, начальник жалует. Да не один.

Окруженный неизвестными людьми, Востриков торопливо подходил к самолету.

— В принципе машина хоть сейчас готова к подъему, — объяснял он им на ходу. — И мои летчики — тоже. Андрей Николаевич, вы закончили тренаж?

— Почти, — отозвался Аргунов, спускаясь вниз по стремянке.

— Наш шеф-пилот, — представил его Востриков.

К Андрею потянулись с рукопожатиями.

— Через полчаса сядет Русаков, слышал? — спросил Востриков.

— Слышал, Семен Иванович.

— Значит, завтра начнем. Как моральный дух?

— На высоте.

— Отлично! — И, улучив момент, шепнул: — Представители из министерства.

Андрей понимающе кивнул.

— Встретишь Русакова сам.

— С удовольствием.

Через полчаса на стоянку зарулил Як-40, и по трапу легко сбежал маленький светловолосый человек в кожанке; не замечая встречающих, он бросился к стоявшему чуть поодаль Аргунову:

— Андрей!

Они обнялись, и к ним разом кинулись Волобуев и Суматохин.

— Жорка! Федя! Черти вы полосатые! — Русаков радовался, как ребенок.

— Спасибо, не забываешь нашу провинцию, — сказал Суматохин, когда схлынули первые восторги. — Как там на фирме?

— Идут дела. А у вас, гляжу, — заметил он среди летчиков Струева и Волчка, — новенькие?

— Это наши испытатели, — представил их Аргунов.

— Рад, очень рад, — пожимая поочередно руки, повторял Русаков. На Волчке задержал мимолетный взгляд: — Кто такой?

— О, это наша восходящая звезда Валерий Волк!

— Тезка, значит?

Ветер откинул полу кожаной куртки, и на груди у Русакова сверкнула Золотая Звезда.

«Герой? — удивился Волчок. — А такой простак».

— Ну что, прилетел сливки снимать? — обратился к нему по-дружески Аргунов.

Волобуев с Суматохиным понимающе переглянулись.

— И на вашу долю достанется, — отшутился Русаков.

На следующее утро на летно-испытательной станции собралось почти все руководство завода, чуть ли не в полном составе конструкторское бюро, представители из министерства. Аргунов заметил среди присутствующих и первого секретаря горкома партии.

На самом видном и почетном месте стоянки сверкал серебром обшивки новехонький истребитель, десятки раз проверенный и перепроверенный специалистами всех служб: самолетчиками, двигателистами, радистами. Все ждали испытателя. Пустынно серела гладкая, как зеркало, бетонированная полоса аэродрома — тоже ждала своего часа, чтобы принять на свои ладони нового громогласного первенца авиационного завода.

Лисовский «рафик» подвез к самолету Русакова. С балкона кабинета Вострикова, куда набилось все начальство, было видно, как испытатель, приняв доклад механика, осматривал самолет, и, когда наконец низким басом заговорила турбина, все оживились, задвигались. Из заводских корпусов высыпали люди.

— Безобразие, рабочее время, а они… — возмутился кто-то на балконе.

— Кто «они»? — не оборачиваясь, переспросил директор завода Копытин. — Они делали самолет, пусть теперь полюбуются на свою работу.

А самолет, мягко покачиваясь на стыках бетонных плит, уже выруливал на старт.

Тысячи взлетов наблюдал Аргунов за свою летную жизнь, но каждый раз, видя, как машина устремляется в небо, он как бы сам переносился в кабину. Да и какого же летчика оставит равнодушным взлетающий самолет! Словно сверяя свои мысли, Андрей искоса посмотрел на Волчка — тот жадными глазами, ничего не замечая вокруг себя, впился в крохотный, прижавшийся к земле, как для прыжка, истребитель. Вот словно раздался взрыв — это включился форсаж, и самолет плавно тронулся с места.

— Пошел! Пошел! — зашумели люди.

Скорость нарастала почти вдвое быстрее, чем на обычном самолете, — это видел наметанным взглядом Андрей, — и машина, оторвавшись, с крутым углом набора, умчалась в небо, растворилась в синеве.

Все облегченно вздохнули, но ведь еще предстояла посадка, и никто не уходил, внимательно вслушиваясь в динамик.

Показался самолет. Он шел примерно на высоте круга, пятьсот — семьсот метров. За хвостом тянулся темный шлейф дыма — это всех насторожило.

— У вас в кабине все нормально? — спросил летчика руководитель полетов.

— Вроде нормально.

— Сзади небольшой черный дымок, — как можно мягче предупредил Денисюк, но в голосе его прозвучала плохо скрываемая тревога.

— Тогда я заберусь повыше на всякий случай.

Копытин быстро наклонился к представителю моторостроительного завода.

— Ничего страшного, эти движки всегда коптят, — успокоил его тот, — такая у них особенность.

— Надо предупредить летчиков.

Самолет походил, походил по большому кругу и сел. Машину стали готовить на потолок.

Балкон скоро опустел, начальники разъехались по своим рабочим местам, и на ЛИС от былой торжественности не осталось и следа, теперь здесь властвовала обычная рабочая деловитость.

Русаков вернулся из второго, высотного, полета заметно возбужденный и, как был в скафандре, в гермошлеме, с шумом ворвался в кабинет Вострикова.

— Вы с ума посходили! — закричал он прямо с порога. — Как вы отрегулировали конус воздухозаборника? Хотели движок в помпаж[9] вогнать? — Двигателисты принялись было что-то объяснять, но он нетерпеливо потребовал: — Карандаш!

Он набросал формулу, рядом нарисовал график, отодвинул от себя исписанный листок.

— Полюбуйтесь, если не верите! Дайте кто поперханочку!

Несколько рук потянулись к нему с сигаретами. Русаков затянулся, поймал на себе встревоженный взгляд Аргунова.

— Мне ведь на разгон не идти, — тихо произнес Андрей.

— Я понимаю тебя, но пойми и ты меня…

Инженеры возвратились с кислыми физиономиями.

— Валерий Константинович, вы правы, мы не учли…

— Ладно, — перебил их Русаков, — регулируйте.

Назавтра первым вылетел Аргунов. Вторым выпустили Струева. Следом Суматохина и Волобуева. Русаков ни во что не вмешивался, но цепко присматривался, не упустил ли чего старший летчик-испытатель, и готов был в любой момент прийти на помощь.

Почти все подопечные Аргунова в этот день побывали в небе.

Не повезло лишь Волчку. Он должен был вылететь последним, но двигатель неожиданно дал резкий заброс температуры, и Аргунов, следивший за процессом запуска, категорически скомандовал:

— Выключай!

Самолет отбускировали на газовочную площадку, и им занялись двигателисты, а Волчок, чуть не плача от досады, хмуро раздевался в гардеробной.

— Не унывай, что за беда, завтра вылетишь, — утешал как мог Аргунов.

Волчок едва дождался следующего дня — настолько острым было его нетерпение. Товарищи снисходительно посмеивались над ним, а когда, сияющий и счастливый, возвратился он из полета, поздравили с успехом. Особенно долго жал ему руку Русаков и, отозвав в сторонку, сказал:

— Узнаю, тезка, в тебе свою молодость.

— Вы, по-моему, и теперь не стары, Валерий Константинович, — ответил Волчок.

— Не говори, раньше я был, как живчик. Вчера мне просто было жаль на тебя смотреть: ты весь испереживался. Это хорошо, что так свое дело любишь.

— А кто летать не любит?! — возразил Волчок. — Вот и Аргунов, и Струев!

— Струев? — думая о чем-то своем, переспросил Русаков и неожиданно спросил: — А он разве от вас не уходит?

Волчок удивился:

— Куда уходит?

— Не знаю. Может, мне так показалось, — сказал Русаков. — Вчера заваливается ко мне в гостиницу и спрашивает: как, дескать, у вас на фирме со штатами? Нельзя ли?.. «Да испытателей, — говорю, — хватает… Особенно тех, кто испытывает нужду в городской прописке…»

— Ну нет, Струев не такой! — вскинулся Волчок.

— А какой?

— Пилот экстра-класс!

— О, да ты, вижу, влюблен в него?

Они сидели в летном зале одни, и никто не мешал им вести неторопливую беседу.

— Валерий Константинович, разрешите спросить?

— Разрешаю, — улыбнулся Русаков.

— За что вы получили звание Героя Советского Союза?

— За лихость.

— Ну уж, не говорите! За лихость обычно наказывают. Меня, например, от полетов уже отстраняли. Вам же — звезда.

— Эх ты, — сказал Русаков, — у меня ведь много разного бывало, всего и не упомнишь! Трижды на вынужденную садился, два раза катапультировался. Вел тему «Инерционное самовращение на сверхзвуковом истребителе». В курсе, что это такое?

— Только теоретически. Интенсивное вращение машины вокруг трех осей на больших числах «м».

— Можно и так сформулировать, — согласился Русаков, — а сущность одна. У меня тогда от перегрузок в глазах сосудики полопались. Думал, ослепну. Там, понимаешь, перегрузки знакопеременные: то положительные, то резко отрицательные. Садился, как вслепую. Э, да что там! Ты бы лучше у Аргунова расспросил: у него столько бывало разного!

— Все мы летчики.

— Все? Ну, не скажи… Иная курочка яичко снесет, а раскудахтается на весь белый свет. Андрей же молчун, у него лишнего слова за рубль не выпросишь, но испытатель — каких мало. Ты приглядись к нему получше. Верный человек. Настоящий товарищ. Так что тебе, я считаю, повезло с шеф-пилотом… А это очень важно, особенно в молодости.

В дверях — легок на помине — показался Аргунов.

— Валерий, который Александрович, — тебе пора на вылет, — сказал он.

В другое время Волчок сломя голову кинулся бы за шлемофоном, но теперь он почему-то медлил. Русаков поднялся:

— Иди, тебя самолет ждет. Да и мне пора.

— Как? Вы разве улетаете?

— Моя работа закончена.

— Но ведь мы… мы сегодня у меня собираемся, хотим отметить первый вылет…

— Знаю, мне Андрей говорил.

— Останьтесь, Валерий Константинович! — Волчок умоляюще глядел на него.

— Не могу, тезка, не могу. На фирме много работы накопилось. Бывай. Новых стартов тебе и… гладкого аэродрома!

— Как же так? — Волчок, не скрывая досады, поплелся было за Русаковым, но тот остановился в дверях, как будто что забыл, и, продолжая прерванный разговор, с улыбкой сказал:

— Держись Аргунова!

— О чем это вы? — спросил Андрей, когда Волчок вышел.

— Да так, учил молодого да раннего уму-разуму. Ты сам-то как? Все тянешь, как та рабочая лошадь?

— Тяну.

— Эх, Андрей, Андрей, быть бы тебе уже давно на фирме… заслуженным летчиком-испытателем… А ты…

— Каждому свое…

— Самолюбия тебе не хватает, вот что я тебе скажу, — продолжал Русаков. — Довольствуешься малым.

Ему припомнилось, с каким трудом удалось вытащить Аргунова в центр для сдачи экзаменов на первый класс. Он буквально в каждом письме донимал Андрея одним и тем же вопросом: когда приедешь сдавать на первый испытательский класс? Пока, мол, я член квалификационной комиссии, все же какая-то поблажка будет. Дополнительный вопросик подкину попроще.

Аргунов отшучивался: «Успеется, какие наши годы!» Наконец отважился: «Еду».

И вот тут-то произошла небольшая заминка.

Разбирая представление на Аргунова, председатель комиссии, известный летчик-испытатель, насторожился:

— Второй класс вы получили восемь лет назад?

— Так точно, восемь.

— И что же, после этого даже попытки сдавать на первый не делали?

— Нет.

— Ну и ну! — председатель удивленно покачал седой головой. — Впервые вижу летчика, который не стремится повысить свою классность. — И, повернувшись к сидящему рядом Русакову, тихо прошептал: — Наверняка в теории плавает. Уж я его погоняю до седьмого пота!

Он действительно засыпал Аргунова вопросами, один другого каверзней, заковыристей, а тот, стоя у доски, испещренной формулами и графиками, огромный, кряжистый, в полурасстегнутой неизменной кожанке, неторопливо объяснял, доказывал. Он вообще держался с завидным самообладанием, хотя иные испытатели при виде светил аэродинамики, кандидатов и докторов технических наук, буквально терялись и, отвечая, порой входили в такой словесный штопор, что никакими силами выбраться из него уже не могли…

Председатель комиссии с нарастающим интересом слушал ответы Аргунова.

— Ну хорошо! — сказал он наконец. — А что вы знаете о конфигуральном управлении?

Русаков нетерпеливо заерзал на стуле.

В прошлом году на этом дополнительном вопросе погорел один испытатель.

Ах какая досада! Надо было бы проконсультировать Андрея заранее. Дело это принципиально новое и, естественно, еще малоизвестно, не получило среди летного состава широкой огласки.

Аргунов медлил с ответом, и тогда Русаков, как когда-то в школе, подсказал жестом — он украдкой от председателя комиссии повернул ладонь кверху. По едва приметному движению посветлевших глаз Андрея понял: догадался.

— Это управление непосредственно углами атаки, — помедлив, сказал Аргунов.

— Правильно! — Русаков хлопнул по столу ладонью и быстро, не давая председателю опомниться, попросил: — Разрешите, Степан Алексеевич, мне задать вопрос?

— Я считаю, вполне достаточно, — мягко остановил его председатель и, смеясь одними глазами, довольный, тихо произнес: — Н-да, седьмого пота выжать не удалось.

…Они вспомнили сейчас об этом и дружно расхохотались.

— Если б не я, — сказал Русаков, — ходить бы тебе и по сей день со вторым классом, тюха-матюха.

— Это ты про подсказку?

— Какую подсказку? Про твою леность, батенька, про леность. Ну ладно, не обижайся. Дома-то как?

— Зашел бы лучше, чем спрашивать. Сам бы увидел. С женой познакомил бы…

Русаков отвел глаза: вот этого он как раз и не хотел — уж слишком хорошо он знал Светлану и любил ее, как родную сестру.

— Как-нибудь в другой раз. Сам ведь видишь — некогда. — И он показал на поджидавший его на краю аэродромного поля самолет Як-40.

— Я понимаю…

— Андрей Николаевич, Андрей Николаевич! — К ним бежала диспетчер Наташа и размахивала полетным листом. — Вам же вылет!

— Тьфу черт, забыл!.. — И Аргунов, даже не попрощавшись, заспешил к самолету.

Через несколько минут аэродром задрожал от грохота взлетающего истребителя.

Русаков долгим взглядом проводил тающий в синеве неба крохотный самолетик и вздохнул: нехорошо получилось у них с Андреем. Не поговорили толком и даже не попрощались. Улететь? Обидится. И в общем-то будет прав. Зазнался, подумает, все позабыл.

Русаков подошел к трапу самолета, но медлил, будто чего-то ждал. Он знал, что Андрей прилетит скоро, и надо бы все-таки попрощаться. Но самолету уже дали разрешение на вылет. Его ждала фирма, ждала работа.

Русаков оглядел стоянку с истребителями, вокруг которых хлопотали люди, посмотрел на ангары и здания цехов, на распростертую к самому горизонту взлетную полосу, напоминающую огромное полотно, — посмотрел на все то, с чем было связано его прошлое, и вдруг почувствовал щемящую грусть. Он понял, что ему не хочется никуда отсюда улетать, да он и не улетит, пока еще раз не увидит доброе, верное лицо друга. И летчики тоже поняли Русакова. Командир экипажа Як-40 спустился по трапу и как бы ненароком обронил:

— Куда спешить, подождем.

Он отошел в сторонку и присел на траву, чтобы не мешать Русакову побыть наедине с собою, со своими мыслями.

«Андрюха ты, Андрюха, — думал Русаков, — не зазнался я, нет, и ничего не позабыл. Все помню, как будто только вчера было».

…Спецшкола Военно-Воздушных Сил.

Юные подростки в новенькой, с иголочки, авиационной форме слонялись по огромному двору. Зеленые фуражки с лакированными козырьками, скрипящие кожаные ремни со сверкающими медными бляхами, нарядные ботинки. Точь-в-точь как самые настоящие летчики, только до летчиков еще шагать да шагать…

Впереди уйма дел: закончить восьмой, девятый, десятый класс, потом — летное училище, а уж потом на плечи лягут погоны с двумя звездочками. Долог путь, но ничего, главное — сделан первый шаг: поступили в спецшколу ВВС.

Валера Русаков подошел к забору и заглянул через щель на улицу — там ходили люди в гражданской одежде.

Еще вчера и он был штатским: в узеньких, в дудочку, брюках, вытянутых на коленях, в застиранной рубашке, в выгоревшей почти добела кепочке, — маленький, худенький парнишка. Еще вчера он не верил в свое счастье, как, впрочем, не верили в него и однокашники. «Тоже летун! — посмеивались они (в классе он был меньше всех и уж очень неказист с виду). — Да тебя из-за одного роста отметут!»

Этого-то и боялся пуще всего Валера, а когда на медицинской комиссии у него стали измерять рост, он привстал на цыпочки.

Угрюмый человек в белом халате неодобрительно проворчал:

— Куда щука, туда и рак с клешней.

— Я еще подрасту, дяденька! — взмолился, испугавшись, парнишка.

Врач придавил его худенькое, костлявое плечо своими лапищами:

— Стой как положено!

И неизвестно, чем бы кончилось это, не окажись рядом председатель медицинской комиссии.

— Ничего, не летчиком, так техником станет. Бывает, мал золотник, да дорог.

Это и спасло его…

О, как хотелось ему тогда, когда надел он форму, на зависть ребятишкам, пройтись по городу! Шутка ли, почти летчик!

Смешной он был, этот новый Валеркин знакомец Андрюха Аргунов. Бывало, на спортплощадке физрук прикажет:

— Курсант Аргунов, к снаряду!

Андрей неторопливо выйдет к турнику, примет гимнастическую стойку: ноги расставлены на ширину плеч, руки — назад.

— Выполните подъем разгибом. Склепку, значит.

Андрей ухватится за перекладину своими ручищами, на мгновение зависнет и вдруг разом, без маха, взлетит вверх. Чистейшим силовым приемом.

— Не так же! — морщится физрук и показывает, как надо, приговаривая: — Качок — ноги к перекладине, рывок — и тело взлетело вверх. Понял?

— Понял.

И снова: полумах, полужим, не разберешь, что к чему, — а он уже наверху и улыбается оттуда.

— Ну тебя! — отмахивается физрук. — Медведя и то легче научить.

Андрея любили все, особенно Валерка. И когда на следующий год пришла пора летних каникул, когда спецшкольники чистились и гладились, плясали перед зеркалом в предвкушении желанной встречи с родными и близкими, один лишь Андрей никуда не собирался и грустно смотрел на суетливую толкотню. Валерка удивленно спросил:

— А ты чего?

— Мне ехать некуда.

— Как некуда?

— Детдомовский я.

— И у тебя никого-никого нет?

— Никого.

— Так поехали к нам! — тут же предложил Валерка. — Вместе каникулы проведем! Знаешь, какое у нас село — во всей округе такого не сыщешь! Речка, рядом лес. Рыбачить будем, загорать. Поехали!

Андрей счастливо заулыбался:

— Ну что ж, поехали!

С тех пор все каникулы они проводили вместе — в семье у Валерки.

…Русаков встряхнулся от дум. К нему шел Аргунов, и глаза его светились радостью.

— А я думал, ты улетел.

— Не попрощавшись? — Русаков пожал ему руку и сказал: — Бывай, Андрей.

— Бывай, Валера.

17

Волчок влетел в дом как на крыльях.

— Жена, поздравляй! — закричал он, высыпая на стол свертки и кульки, затем подхватил ее на руки и закружил по комнате.

Оксана, полная, круглолицая, с черными живыми глазами, звонко смеялась, просила:

— Осторожнее, ты что, забыл? Сын закружится!

— Пускай к перегрузкам привыкает! — крикнул Волчок, однако послушался и бережно опустил жену на пол.

— Так с чем тебя поздравить?

— Я сегодня обуздал такого зверя, перед которым все тигры и медведи — ничто! — Волчок торжественно развернул обернутую в бумагу бутылку шампанского: — Я вылетел на новом самолете!

— Страшно было?

— Ничуть! — Волчок хвастливо вздернул свой узкий подбородок. — Неужели ты до сих пор не поняла, что для меня страхов не бывает?!

— Хвальбушкин! — рассмеялась она. — А помнишь, как ты от жабы тикал? У мамы в Чернигове, когда мы в подвал за картошкой лазили. Летчик-испытатель, а безобидной твари испугался.

— Даже великим людям простительны маленькие слабости, — философски изрек Валерий. — Что смеешься? Погоди, ты еще в газетах прочтешь указ о присвоении летчику-испытателю, нет, заслуженному летчику-испытателю Валерию Александровичу Волку звания Героя Советского Союза. А пока…

Хлопнула в потолок пробка.

— Жена, прошу!

Оксана перестала улыбаться, темные глаза ее сделались серьезными и озабоченными.

— Я выпью за тебя, — просто сказала она. — И за нашего сына. Но пусть он будет не такой бесшабашный, как ты.

Не чокаясь, Оксана отхлебнула маленький глоток, задумчиво уставилась в золотой искрящийся напиток, словно пытаясь проникнуть в тайну рождения воздушных пузырьков, которые возникали на дне, спешили один за другим вверх и лопались, лопались, заканчивая свою стремительно короткую жизнь.

— Оксана, ты чего? — Валерий потянулся к ней.

— Ничего, сейчас пройдет. — Она отвернулась.

Волчок бережно обхватил ладонями ее голову, испытующе всмотрелся в черную глубину глаз, увидел, как в зеркале, себя и еще увидел что-то такое, что усилило его тревогу, — затаившийся страх.

— Оксана, ну что ты?..

Губы ее дрогнули.

— Валера, будь осторожен, я тебя очень люблю. А ты… ты порой такой сумасшедший. У тебя… такая работа… Такая работа! Обещай мне, ладно?

— Я ведь не враг себе.

— Ясень мий! — Оксана прижалась к нему и вдруг стала целовать в щеки, в глаза. — Вот тебе! Вот тебе!

— Караул! — дурашливо заорал Волчок. — Ну, теперь берегись!

Оксана кинулась от него на кухню, он припустился за нею.

— Ага, попалась? Ну, что с тобой сделать? Могу отпустить, могу распорядиться по собственному желанию. Выбирай, пока я добрый.

— Распорядись по собственному желанию! — засмеялась она.

Он поцеловал жену:

— Скорей бы сын родился. Никак не дождусь.

— Не торопись, всему свой срок.

— И назовем его Александром, в честь моего отца. Ладно?

— Александр… Санечка… Я научу его быть ласковым…

— А я сделаю из него мужчину: научу ловить рыбу, спать под открытым небом, а когда ему исполнится семь лет, мы уедем в Чернигов и там он будет учиться.

— К тому времени я тебе еще одного рожу.

— Может, лучше дочку? А? Для разнообразия.

— Нет уж, пусть сыновья будут. И забегают по комнате Волчата. А Волк-папа будет сидеть в кресле, важный такой, заслуженный летчик-испытатель, да еще Герой Советского Союза! — давилась от смеха Оксана.

— И рассказывать им о самолетах, которые к тому времени безнадежно устареют и в космосе появятся ракетопланы, а Ту-144 не будет уже никого удивлять…

Раздался звонок.

Они подхватились и наперегонки кинулись в коридор.

— Андрей Николаевич! Лариса! Входите! — обрадовался Волчок. — Вот хорошо, что к нам зарулили!

Андрей прошел в комнату, увидел на столе раскрытую бутылку шампанского, заговорщически подмигнул Волчку:

— А мы, оказывается, кстати!

Лариса между тем прихорашивалась перед зеркалом. На ее узком, щедро нарумяненном лице проступали коричневые пятнышки, а просторное платье не скрывало полноту в талии, и Лариса смущенно и ревностно оглядывала в зеркале свою отяжелевшую фигуру.

— Заметно? — обернулась она к Оксане.

— Ни капельки! Наоборот, ты такая красивая! — простодушно восхитилась Оксана, откровенно любуясь ею. Рядом с Ларисой она в своем домашнем халатике выглядела простушкой.

— Ну, не скажи. Видишь, как я располнела!

— Это тебе идет!

Лариса одарила хозяйку благодарным взглядом и, успокоенная, протянула авоську с апельсинами.

В коридоре снова раздался перезвон.

— Ой, кто-то еще! — Оксана шмыгнула мимо Ларисы, и из прихожей послышался ее изумленный голос: — Валера, к нам Волобуевы!

Возле грузноватого Волобуева возник маленький Волчок.

Волобуев стащил со своих могучих плеч пальто и пыхтел, развязывая на ботинке шнурок. Жена его, под стать мужу, такая же полная, протянула Оксане туго набитую хозяйственную сумку.

Оксана растерянно оглянулась на Аргунова:

— Сговорились, да?

— Проницательная у тебя, Валера, жена! — пробасил Андрей. — А может, ты проболтался?

— Да вы что?! — возмутился Волчок.

— Жулик! — догадалась Оксана.

— Не сердись на него, Оксанушка, — смеясь, вступился за Волчка Андрей. — У нас событие! Мы все вылетели на новом самолете. Такое дело грех не отметить.

— Что вы, разве я против? Только почему он не предупредил? Застали врасплох.

Оксана убежала переодеваться.

Потом женщины уединились на кухне, готовя закуски, а мужчины вышли на балкон покурить, поговорить о делах.

— Что-то Струева долго нет, — сказал Волчок.

— И Суматохины задерживаются, — взглянул на часы Аргунов.

— Федя с Полиной сейчас подойдут, — успокоил всех Волобуев. — Он мне звонил.

— Жаль, Русаков улетел, — вздохнул Волчок.

— Ты же знаешь, его срочно вызвали на фирму, новую машину поднимать, — сказал Андрей.

— Говорят, Струев на фирму генерального перебирается? — спросил Волобуев.

— Не знаю, не слыхал, — солгал Волчок. — Враки, наверное. А если и перебирается, что в том плохого?

— Да ничего плохого нет, только зачем же обходными путями? И от нас скрывает. Боится, что ему кто-нибудь дорогу перебежит? Не по-товарищески это — тайком от друзей.

— А почему вы сейчас об этом говорите? — вскипел Волчок. — Вот он придет, ему и скажите.

— А что? Думаешь, не скажу? Но и тебе не мешает зарубить на носу, а то ты в последнее время больно с ним носишься: Струев, Струев.

— Напрасно вы так, Георгий Маркович, — обиделся за товарища Волчок, — человек как человек…

Струев появился, когда все уже сели за стол.

Женщины стали наперебой ухаживать за единственным в компании холостяком: кто подкладывал в его тарелку ломтик телятины, кто — кусочек сала, кто — маринованных грибочков.

Струев великодушно позволял женщинам ухаживать за собой.

Андрей тайком поглядывал на Струева: неужели и правда задумал перебраться в центр? А как же завод? Ведь и так испытателей не хватает. Работы прибавилось. Особенно теперь, когда начали выпуск нового самолета. Теперь уйти — все равно что предать. Предать дело. Предать друзей. Хотя какие у него друзья! Всех сторонится. Вот разве что с Волчком сдружился… А этого как раз Андрею и не хотелось: жаль было Валеру…

Струев первым поднялся из-за стола и занялся магнитофоном.

— Хор-роший сегодня денек! — все восторгался Волчок. — Такую технику оседлали! Просто приятно вспомнить!

— Самолет что надо, — поддержал его Суматохин, щуря от дыма глаза.

— Суперсамолет! — вскричал Волчок. — Двигун — зверь! Набор на форсаже — почти с вертикальным углом!

— Валера, ты, по-моему, излишне эмоционален, — пытался урезонить его Андрей. — Слов нет, техника могучая, но лидерные испытания только начались… И кумир твой, Лев Сергеевич, не в восторге, говорят, в центр даже решил сбежать от нашего нового суперсамолета.

Струев не отреагировал на реплику, промолчал.

— Мужчины, вы опять за свои полеты? — возмутилась Лариса. — А ну марш танцевать!

Суматохин и Волобуев вышли на круг со своими женами. Лариса подхватила Струева.

К Аргунову подскочила Оксана:

— Прошу вас.

Волчок, довольный и благодушный, как индийский божок, сидел на диване, по-домашнему поджав под себя ноги, и плавно взмахивал руками в такт музыке. Он чувствовал сегодня необыкновенный прилив счастья, ведь это так здорово — ощущать, что ты свой, нужный, полезный человек, что самолет, который так и хочется назвать не иначе как суперсамолет, уже доверился тебе и оправдал те надежды, которые возлагали на него конструкторы, рабочие, летчики.

Позже подошел и Володя Денисюк, хотя на приглашение испытателей отужинать вместе с ними ответил грустно: «А при чем тут я? Это ведь у вас праздник». Волобуев взял его за плечо: «Ты особо не ершись, а делай, как тебе говорят!»

Жена Денисюка оказалась довольно миловидной. Оксана на правах хозяйки усадила ее рядом с собой, стала потчевать варениками.

Много танцевали и пели, и больше всех веселился Волчок, беспрестанно напевая:

А я лечу, лечу, снова я лечу…

В порыве чувств он увлеченно рассекал воздух кулаком, никого не замечая, и эта его увлеченность передавалась остальным, и все подхватывали дружно и слаженно:

А я лечу, лечу!..

Лишь один Струев сидел скучающий и непричастный ко всему.

Его, видимо, не трогали ни песня, ни компания. Он и исчез незаметно, когда все пустились в пляс.

В общем, веселились от души. И вдруг в самый разгар этого буйного, суматошного веселья Волчок тряхнул своим разбойным чубом и предложил:

— Давайте послушаем песню, мою любимую.

Он разыскал пленку, и в притихшей тишине грустно и проникновенно зазвучал голос Бернеса. Пел он о солдатах, которые превратились в летящих над землей журавлей, пел так просто и естественно, как будто и не пел вовсе, а рассказывал о своей судьбе.

Песня затихла, и в комнате тоже стало тихо. Только электрический самовар устало бормотал что-то непонятное, никелированная крышка его мелко-мелко подрагивала, и тоненькая струйка пара свечой вырывалась вверх.

Но пить чай уже не хотелось. Хотелось просто посидеть, поговорить.

И они еще долго говорили о полетах, о пережитом, делились радостями и печалями, и Валера, глядя на лица своих друзей, думал: «Что для них сделать доброе и приятное?»

Когда гости расходились, он опять включил магнитофон и настежь распахнул окно.

Друзей провожала его любимая песня:

И в том строю есть промежуток малый,

Быть может, это место для меня…

18

Лариса скучала. Андрей все время на работе, с Ольгой не поговоришь — молчунья. Впрочем, она и не знала, о чем с ней говорить. Как идут дела в школе? Может показаться слишком назойливо. О нарядах? Но Ольгу это еще мало интересовало. А еще о чем? Пробовала Лариса пригласить ее в кино. «Некогда». А то: «Я с девчонками». В общем, никак не могла она подобрать к душе Ольги заветный ключик. В конце концов сдалась: пусть живет как хочет. У нее и своих забот хватает: обстирать, накормить семью. К тому же надо готовиться в институт.

С работы Лариса ушла. Хоть и хороший у нее начальник, но все-таки надоело быть вечно на побегушках. В заявлении она написала:

«Прошу уволить по собственному желанию. Хочу продолжить свое образование».

Гокадзе как-то хитро посмотрел на нее, но ничего не сказал и заявление подписал. Правда, подавая ей уже подписанное заявление, он все же спросил:

— А не пожалеешь?

Да, Сандро Вартанович как в воду глядел: уже через несколько дней ничегонеделания Лариса пожалела, что ушла с работы. Там хоть не скучала — был коллектив. А дома? С ума можно сойти от одной тишины. Попробовала заниматься — ничего на ум не шло. Да и какой институт, когда будет ребенок!

И вот она слонялась из угла в угол целыми днями, поджидая с работы Андрея. Он приходил, и все в доме сразу преображалось. Она кидалась ему на шею, обнимала, целовала, но, даже целуя мужа, Лариса все время почти физически ощущала за собой прикрытую дверь Ольгиной комнаты.

Ольга выходила немного спустя, молча убирала отцовские ботинки, относила на вешалку куртку, иногда ворчала:

— Ты, папка, как маленький, все разбросал.

Так было и сегодня.

Лариса услышала его шаги еще на лестнице, не дожидаясь, пока он позвонит, открыла дверь и обвила руками ему шею.

— Почему ты задержался? Ты сегодня какой-то усталый. Много летал, да?

— Нет, всего один полет.

— А обо мне ты там думал?

— Где «там»?

— Ну, в небе.

— Там некогда думать.

— Значит, не любишь.

— Ну что ты, глупенькая. — Он обнял Ларису, прижал к себе: — Вот как сильно люблю!

Скрипнула дверь. Тихо вошла Ольга, остановилась посреди комнаты и спросила:

— Папа, ну как?

Андрей увидел дочь в нарядном платье. Платье ему что-то напомнило. «Неужели Светланино?»

— Я тут немного укоротила, — виновато сказала она.

— Что это ты так вырядилась? — удивилась Лариса.

Ольга посмотрела на нее, улыбнулась, но ничего не ответила.

— Пап, я пойду? — повернулась она к отцу.

— Куда?

— Там девчонки собрались. У меня ведь сегодня день рождения.

Андрей растерянно глядел на дочь.

— Как же это? Какой сегодня день?

— Мой, — ответила Ольга.

Он ударил по лбу кулаком:

— А, ч-черт, совсем зарапортовался!

— И ты молчала? — упрекнула ее Лариса. — Зови сейчас же своих девчонок сюда! А торт?… Сейчас я сбегаю в магазин.

Лариса быстро оделась и ушла.

— Вот видишь, какая она внимательная, — сказал Андрей дочери, — а ты ее не любишь.

— Ну, почему не люблю. Разве я не слушаюсь?

— Слушаться одно, а любить…

Ольга, потупившись, молчала.

— И меня стала дичиться. Никогда ничего не расскажешь. Как у тебя в школе?

— Нормально.

— А по математике как?

— Ты же знаешь, не люблю я математику. Но, может, на четверку и вытяну. Так я пойду? Торт сами съедите.

Он посмотрел на нее укоризненно и ничего не сказал. Тогда Ольга подошла к нему, провела ладошкой по его жесткой щеке:

— Зарос. Ты сегодня хоть брился?

— У меня, доченька, борода из-под лезвия растет.

— А тетя Лариса этого не любит.

— Ну ладно, ладно, сейчас побреюсь. А ты — марш за девчонками! И никаких разговоров! Сейчас дедушкин чай соорудим.

— Без «фронтовичка» не получится, — улыбнулась она и достала из карманчика листок: — Почитай.

«Дорогая внученька, поздравляем с днем ангела, счастья тебе, здоровья, пятерок! Ждем не дождемся, когда приедешь. Бабушка, дедушка».

— Вот. Они не забыли. Андрей повторил:

— Беги за подружками.

Вместе с девчонками пришли и два мальчика.

— Пап, ты не возражаешь? — спросила Ольга.

— Ну что ты! А молодежь не возражает, если и мы с вами побудем?

— Молодежь будет рада.

— Значит, порядок в летных частях. Все уселись за стол.

Ольга, ставя на середину стола самовар, вдруг вспомнила о чем-то и убежала в свою комнату. Показалась она в дверях буквально в ту же минуту, горделивая и статная, будто сразу повзрослевшая, и Лариса заметила на ногах у нее новые, с золотистыми застежками, туфли. Ольга шла осторожно, боясь, как бы туфли не слетели.

— О, да ты у нас невеста! — воскликнула Лариса, а Андрей пошутил:

— Невеста месила тесто, а хлеб не выпекла.

— Да ну вас! — обиженно надула губы Ольга и крутнулась на каблуках: — Ну правда же красиво?!

— Как на выставке.

Андрей заварил чай и разлил по чашкам.

Мальчишки сначала держались робко, но, видя, с каким старанием отец Ольги ухаживает за ними, осмелели и попросили гитару.

Ольга развела руками:

— Гитары, к сожалению, нет, но есть пианино. Кто умеет играть?

Мальчишки единодушно указали на маленькую курносую девчушку:

— Наташа у нас музыкальную кончает.

Наташа села на круглый стульчик, откинула крышку и уверенно пробежалась пальцами по клавишам.

— Давай нашу!

Наташа заиграла что-то быстрое. Танцевать никто не выходил. Тогда Лариса скомандовала:

— Мальчики, скатать ковер!

Стол отодвинули в сторону, и началась пляска. Вместе со всеми плясала и Лариса, даже Андрей встал в круг девчонок. На плечах у него повисла Ольга и благодарно зашептала на ухо:

— Спасибо, папка, а я и не знала, что ты у меня такой.

— Какой — такой?

— Ну, такой… Веселый!

Потом, отдыхая от суматошной пляски, снова пили чай, кто-то все-таки раздобыл гитару, и мальчишки исполнили «гимн десятиклассников». Андрей слушал, не вникая в смысл слов: ему было просто радостно смотреть на детей. Он видел разгоряченное лицо дочери, ее смеющиеся глаза с открытым взмахом бровей, и в эти минуты вдруг особенно остро почувствовал свой долг: он обязан сделать все, чтоб Ольга была счастлива.

Лариса вышла в прихожую. За ней кинулась Ольга:

— Вы куда?

— Принесу еще торт.

— Не надо, я сама сбегаю, отдохните… — Ольга накинула на плечи куртку, подхватила авоську, и тут ее взгляд упал на то место на стене, где висел портрет матери. Портрета не было.

— Папа, а где портрет мамы?

Андрей тоже взглянул на стену, повернулся к Ларисе.

— Я тут убиралась… — начала она оправдываться, и лицо ее заполыхало. — Он запылился. Ну я и спрятала пока в шкаф…

Ольга стояла бледная, глаза наполнились слезами.

— Как вы могли? — глухо произнесла она, не глядя на Ларису, а уставясь глазами куда-то в пол. — Ведь это моя мама… Мама!

Она швырнула авоську и, зарыдав, убежала к себе. С минуту в комнате было тихо. Потом, словно опомнившись, девчонки бросились вслед за Ольгой:

— Оля, открой! Олюшка!..

19

Аргунов прохаживался босиком по ковровой дорожке, устилавшей пол. На душе было покойно и раздольно — так чувствовал он себя, когда отдыхал у тестя на пасеке. Но мощный хор турбин, проникавший сюда даже сквозь толстые стены, звал в полет.

— Андрей Николаевич, агрегат к полету готов, — с улыбкой доложил, войдя в гардеробную, механик.

— Я тоже.

С помощью Игнатьича он быстро облачился в высотный костюм, надел на голову гермошлем и, прихватив наколенный планшет, направился к выходу.

Взлет нового самолета — всегда волнующее событие, особенно для тех, кто корпел над чертежами, кто вытачивал каждый винтик и собственными руками собирал сложнейшие приборы. Они провожают машину с чувством гордости за себя, и мало кому в эти минуты приходит мысль о том человеке, кто, находясь в кабине, венчает их труд и чья судьба напрочь спаяна, неразделима с судьбой самолета. Оба они, человек и машина, зависимы друг от друга, и в испытательном полете поддерживают друг друга, как солдаты, идущие в атаку.

Смотрел в окно и Валерий Волчок. Его распирало от гордости, что он тоже участвует в головных испытаниях, что ему поверили и доверили, как Аргунову и Волобуеву, Струеву и Суматохину.

Валерий уже знал эту машину, он в первом же полете привязался к ней, влюбился в нее и все дни ходил под впечатлением той же мощи и легкости, какую почувствовал в новом истребителе.

За первым полетом пошли второй, третий… пятый… седьмой… И все пока без сучка, без задоринки. Поэтому Волчка и удивляла настороженность Аргунова, вызывала в душе глухое раздражение. А на днях Аргунов так прямо и заявил ему:

— Запомни, Валера, ты хоть и лихой, но пока еще сыроватый летчик.

Волчок взорвался:

— Сыроватый?! Я? Да если хотите, я уже весь пилотаж на новой машине делал!

— Знаю, — спокойно ответил Аргунов.

Волчок даже опешил на мгновение, но в следующую секунду догадался: а почему бы и не знать, если вся машина напичкана контрольно-записывающей аппаратурой, которая, как шпион, фиксирует любую скорость и высоту, любую перегрузку, любой маневр самолета, — и расшифровать весь полет не представляет трудности.

Его поразило другое: знал, но молчал.

Что ж, тем лучше! Но почему «сыроватый»?

И, уже не помня себя от незаслуженной обиды, вскипел:

— А вы… вы все на одном месте топчетесь!..

Андрей покачал головой.

— Птицу видно по полету, а добра молодца — по соплям! — насмешливо резанул он и ушел, предоставив Волчку самому разобраться в себе.

Теперь Волчок наблюдал за взлетом машины Аргунова. Ничего особенного, можно бы и поэффектней. Короткий разбег, плавный отход от земли и не очень крутой набор высоты.

— Тоже мне взлет! — проворчал Волчок.

— Осторожничает, — раздалось за спиной.

— А, это ты? — узнав Струева, обрадовался Волчок.

— Аргунов, кажется, отлетал свое, — будто сожалеючи, добавил Струев.

«А может, и правда! — подумал Валерий. — Как тормоз. То нельзя, это нельзя…. Может быть, потерял интерес? Тогда уходил бы, не мешал другим…»

— Трудно с ним работать, — продолжал Струев. — И я тебе советую не терять своего лица. У каждого должен быть свой почерк. Не люблю обезлички.

Его слова задели Волчка, но он промолчал.

— А вы тянетесь перед ним, как солдафоны!

— Слушай, Лев, подбирай выражения! — Волчок резко развернулся и пошел прочь.

«А ведь Струев, пожалуй, прав. Ну уж дудки! Я себя покажу: на мне где сядешь, там и слезешь».

Злой и рассерженный, вбежал Волчок в диспетчерскую.

— Ну, заяц, погоди! — прыснула в кулак Наташа, увидев его задиристо взлохмаченный чуб.

— Самолет готов? — оборвал ее Волчок.

— Минут через десять. Полетный лист я вам уже выписала. Задание прежнее: простой пилотаж! — скороговоркой доложила девушка, поняв, что Волчок не в духе.

Валерий едва не выпалил: «Ну уж черта с два — простой пилотаж!», но вовремя прикусил язык.

Теперь он знал, что будет делать. Петли! Восходящие бочки! Боевые развороты! И не где-нибудь тишком, в зоне, а над аэродромом. На глазах у всех! Надо утверждать себя! Пускай Струев удостоверится, что он не солдафон и ни перед кем на полусогнутых ходить не собирается. Ни перед кем! Даже перед Аргуновым!

Он нервно расписался в полетном листе и выскочил из диспетчерской.

Аргунов разогнал скорость до тысячи километров в час и перевел машину в набор высоты. Самолет понесся вверх, оставляя за собой темноватый след размытого дымка.

Достигнув заданной высоты, Андрей уменьшил скорость и тут заметил, что авиагоризонт все время уходит от центра. Вначале на полдиаметра, затем на диаметр, наконец, на целых два диаметра. Почему-то наступало скольжение и приходилось давать правую ногу, чтобы загнать шарик обратно в центр, выравнивая самолет.

Наверное, какая-то недоработка в управлении. Надо будет предупредить пилотов, особенно бесшабашного Волчка, чтобы был всегда начеку.

Вернувшись из полета, Аргунов сразу поднялся в летный зал, где его с нетерпением ждали, взял дефектную ведомость и стал записывать все, что ему не понравилось в машине и что должно быть выправлено, чтобы военный летчик строевой части — не сильный и не слабый, средний летчик — мог без особого усилия выполнить в боевой обстановке любое задание.

Это было его твердое убеждение, к которому он пришел за восемнадцать лет летной работы. Ведь прежде чем стать испытателем, он изрядно послужил в строевой части, где много летал на перехваты и воздушные бои, на стрельбы по летящим целям и наземным, на разведку. Он часто ввязывался в спор, подмечая, что́ в самолете для повышения боевой эффективности следует изменить.

Когда его отправляли на испытательную работу, командир полка, немолодой, опытный авиатор, дружески напутствовал на прощание:

— Будь всегда осторожен. И помни: нам плохие машины не нужны…

Исписав дефектную ведомость, Андрей встал.

— Волчок давно улетел? — спросил он по селектору.

— Давно, скоро будет садиться.

— Передай, Наташенька, пусть потом в летный зал поднимется.

— Хорошо, Андрей Николаевич, но у него еще одна машина.

Аргунов взглянул на часы. Ровно три.

Лариса, наверное, волнуется. Надо позвонить, может, она захочет вечерком куда-нибудь сходить. Не мешает развеяться…

Горячка на ЛИС, неполадки в новой машине сильно утомляли его.

— Ох и работка у тебя! — вздыхала Лариса, а когда он начинал рассказывать, какое это чудо — самолет, который он сейчас испытывает, она нервно обрывала: — Перестань, посмотри лучше, на кого ты стал похож со своими самолетами!

«Светлана бы так не сказала», — думал он и замолкал.

«Она бы так не поступила… Так бы не сделала…» — все чаще и чаще лезли в голову непрошеные сравнения.

Странное дело, чем дальше в прошлое уходили дни, тем чаще вспоминалась ему Светлана. А в последнее время все снилась ему по ночам. Но сейчас не надо об этом.

Мысли его снова вернулись к машине.

«Производственный дефект? Исключено. Видимо, просчет кроется в самой конструкции планера самолета: центровка более задняя плюс к тому скольжение на пилотаже. Как только Волчок сядет, надо собрать испытателей и поговорить на эту тему: пусть повнимательнее будут».

Навстречу Аргунову попался Струев, уже в высотном костюме и в гермошлеме.

— Раздевайся, не полетишь, — сказал Аргунов.

Тот неприязненно посмотрел на Аргунова.

— Почему?

— Надо кое в чем разобраться.

Струев недовольно скривился, но смолчал и вернулся в гардеробную.

Андрей вышел на улицу и зябко поежился.

Холодновато. Бетонированная полоса блестела от недавнего дождя. Торопливо пролетел косяк уток и скрылся за полукруглой крышей высокого ангара. В сыром воздухе трепетно вздрагивали голые сучья тополей.

Андрей прошелся по мокрым листьям, устилавшим землю, хотел присесть на скамью, но она тоже была мокрая.

Скоро зима. Будет первая пороша, когда так и тянет, перекинув через плечо ружье, уйти в лес, поискать зайчишку. А как хорошо зимним деньком податься на лыжную базу «Снежинка» и покататься на лыжах! Ядреный, родниково-чистый воздух, звонкие голоса, сияющее солнце, гулкий лес — все это освежает и заряжает бодростью на всю неделю.

Ревущий звук взрывной силы оглушил его.

От неожиданности Андрей вздрогнул.

В небо уносился самолет.

«Волчок!» — понял Аргунов, погрозил ему вслед огромным кулаком и невольно залюбовался: ничего не поделаешь, чисто пилотирует! Впился глазами в тающую точку, — не оторвать! — а самолет скрылся за облаком и снова вынырнул оттуда, круто пикируя и ввинчиваясь, точно собираясь пробуравить земной шар насквозь.

Нисходящие бочки! И опять — вверх!

— Ну, погоди! Только сядешь, я задам тебе жару! — вскипел Аргунов. — И Денисюку перепадет, что не запретил пилотаж над аэродромом.

Вдруг в верхней точке петли самолет неожиданно сделал резкую полубочку и, уже не подчиняясь никаким законам аэродинамики, стал падать, быстро кружась, как лист, слетевший с дерева.

«Штопор!»

— Выводи! — в ужасе закричал Аргунов и тут же понял, что Волчок ничего не успеет сделать со взбунтовавшейся машиной: высота была катастрофически мала. Понял он и то, что ему не успеть добежать до диспетчерской, чтобы хоть что-нибудь предпринять, да и вряд ли он сможет чем-то помочь.

Теперь все зависело только от самого летчика. Решит и успеет ли он катапультироваться?

— Валера, прыгай! — закричал Аргунов.

«Почему он медлит, почему?» И тут стало предельно ясно почему. Самолет падал прямо на гигантский сборочный цех, где трудились, ничего не подозревая об опасности, сотни людей. Рядом со сборочным был механический цех, а еще чуть поодаль лаборатория — и везде люди, люди…

Оцепенев, Андрей ждал исхода.

Все-таки летчику удалось отвернуть от завода.

Когда до земли оставалось совсем немного, от падающего самолета отделилась маленькая точка. Распалась на две части — человек и кресло, — вспыхнул и тут же погас парашют. Белый купол его застрял в ветках деревьев. А самолет ударился плашмя о землю совсем неподалеку от серого здания цеха.

К месту падения устремились автомобили, бежали люди.

Ревущие сирены пожарных машин будоражили нервы.

Все, кто был на летно-испытательной станции, битком набились в автобус и мчались туда же.

— Где летчик? — крикнул, задыхаясь, Аргунов, как только выскочил из автобуса.

— Увезли.

— Жив?

— Живой.

У Аргунова отлегло от сердца: «Обошлось… А самолет? Да черт с ним, с этим самолетом!..»

Главное, Волчок жив! Хоть и зол он был на него, но сейчас было не до этого. Жив-то жив, а здоров ли? Парашют почти не наполнился воздухом, и удар, наверное, был такой, что косточки затрещали. Только бы не совались к нему сразу с расспросами: что да как? Ведь человек, побывав на краю гибели, обычно впадает в состояние шока, в такие минуты его лучше не трогать.

Аргунов еще раз окинул взглядом место падения машины и поразился внезапному открытию. Даже если специально рассчитывать, вряд ли можно угодить так, чтобы не врезаться ни в одно из зданий. И хотя Волчок боролся до конца, Андрей понимал: машина не подчинилась ему полностью. Случилось чудо, и это чудо спасло жизнь сотням людей.

Машина упала метрах в двадцати от сборочного цеха. Она не взорвалась (на удивление), хотя и загорелась, обдав угол цеха керосиновой гарью, но подоспевшие пожарники быстро потушили огонь.

На черной «Волге» подъехал директор завода. Вылез, огляделся. Заметив Аргунова, быстро подошел к нему.

— Вы видели, как это произошло? — спросил Копытин.

— Видел.

— Как?

— Самолет попал в штопор.

— Что, летчик не справился с управлением?

«Вот оно… начались кривотолки!» — возмутился про себя Аргунов и сказал, как отрезал:

— А этого я не знаю!

Копытин разом сунул руки в карманы и отвернулся от испытателя. Лицо его потемнело от промозглого сырого ветра, сделалось отчужденным и злым.

«Не хотел бы я сейчас попасть ему под горячую руку», — зная крутой характер директора, подумал Аргунов.

— Поедем! — сказал Копытин и, не вынимая рук из карманов, двинулся к автомобилю. — В больницу! — приказал он шоферу и обернулся к Аргунову: — Волк без сознания. Перелом обеих ног, что-то с позвоночником.

В приемном покое они встретили врача летно-испытательной станции Колесову. Вид у нее был встревоженный. На немой вопрос директора она торопливо ответила:

— Вызвали профессора.

— Надежда есть? — властно спросил Копытин, глядя врачу прямо в глаза.

— Почти никакой. Очень маленькая… — поправилась Колесова. — Простите, я сейчас. — И она поспешно скрылась в дверях.

Копытин ходил из угла в угол, шумно пыхтел. Внезапно остановился у стола, на котором лежали разрезанная куртка и окровавленные ботинки.

— Это его?

— Его.

— Хоть бы прикрыли чем.

Колесова появилась на пороге бледная, сделав шаг, покачнулась.

Андрей поддержал ее.

— Что с ним? — выдохнул, он, почуяв недоброе.

— Кажется, все… Наступила клиническая смерть. — И, уже не сдерживаясь, зарыдала.

— Перестаньте! Вы же врач! — прогремел директор. И потише добавил: — Возьмите себя в руки.

Окрик Копытина неожиданно подействовал. Махнув вялой рукой на плотно прикрытую дверь, Тамара Ивановна сказала:

— Я пойду туда…

Копытин шагнул к выходу:

— Поедем, Андрей Николаевич, к себе на завод.

На летно-испытательной станции собралось много народу. По коридорам слонялись как потерянные механики и контрольные мастера.

Волобуева и Суматохина Аргунов разыскал в штурманской комнате. Они хмуро и сосредоточенно дымили сигаретами.

— Что там?

— Нет больше Валеры, — еле слышно произнес Аргунов. — Клиническая смерть уже наступила.

В комнате стало очень тихо.

— Так я и знал! — в сердцах рубанул рукой Суматохин.

— Секундой бы раньше прыгнул — остался бы жив.

— Что теперь об этом, — опустил голову Аргунов. — А где Струев?

— В кабинете у Вострикова. Сви-де-тель! — мрачно процедил сквозь зубы Суматохин.

— Свидетель? Я ведь тоже все видел, — сказал Андрей.

— Да ну? Неужто действительно штопор?

Аргунов долго молчал, словно свыкаясь с горькой правдой.

— Это был плоский штопор. Сначала Валера сотворил несколько восходящих бочек, затем петельку, а в верхней точке фигуры вдруг свернулся… Самолет падал, кружась, ну точно как в замедленной съемке! Высота была что-то около трех тысяч метров. Мне сразу стало ясно: выводить бесполезно. Он, по-видимому, еще пытался отвернуть как-то в сторону… Не знаю, может, это ему и удалось, а скорее счастливая случайность. Катапультировался метрах в сорока от земли. Купол, мне показалось, наполнился…

— Обвинят пилота, — убежденно сказал Волобуев. — Как пить дать обвинят.

— Ему теперь уже все равно.

— Узрят ошибку на петле.

— Вполне возможно, — устало согласился Андрей. — Вдобавок Волчок дисциплину полета нарушил, теперь всплывет. Что ему, зоны мало было — над точкой резвиться вздумал!

— От Струева нахватался.

— А где я был? Пресечь надо было такую партизанщину. Вот до чего моя беззубость довела!

— Брось, Андрей. А мы где были? Если уж на то пошло, все мы виноваты. На наших глазах безобразия творились, а мы… А, да что там говорить!

— Кто ж знал, что Волчок сложный пилотаж вытворять вздумает? — сказал Суматохин.

— Я знал! — жестко отрубил Аргунов. — Мне бы, старому дюриту, отстранить его от полетов да взгреть как следует за самовольство, а я все с ним нянчился. Как же, думал, поймет! Понял…

— Да, рановато Валера с машиной на «ты» разговаривать стал. Вот и поплатился.

В комнату заглянул Володя Денисюк.

— Нашли самописец, — сообщил он.

— Цел? — в один голос спросили испытатели.

— А что ему — он ведь в бронеколпаке! Арестован до приезда аварийной комиссии. Нашли и летную книжку Волчка. — Денисюк повернулся к Аргунову: — Его документация в порядке?

— Конечно.

Появился Востриков — волосы, как всегда, взъерошены, галстук набок.

— Андрей Николаевич, а я тебя по всему ЛИС разыскиваю, с ног сбился! — рявкнул он прямо с порога. — Там тебя жена по телефону настойчиво добивается. Она в курсе?

— Не знаю. — Аргунов вышел.

Секретарша протянула ему трубку.

— Я слушаю…

— Наконец-то! — раздался облегченный вздох на другом конце провода. — Я чуть с ума не сошла. Услышала, что катастрофа, а с кем — не знаю.

Аргунов стиснул в руке трубку:

— Волчок…

— Тогда я побегу к Оксане…

— Не надо, — сказал Андрей. — Мы сами…

Он вернулся в штурманскую.

Товарищи сидели молчаливые, подавленные и выжидательно смотрели на него.

— Надо идти к Оксане, — сказал Аргунов.

— А что мы скажем? — вскочил Суматохин.

— Скажем все как есть.

— Ты что? Она ведь ждет ребенка.

— Ее подготовить надо, — заметил Волобуев.

— Тогда скажем, что ничего опасного. Дескать, легкая травма…

— Может, женщины это сделают лучше? — осторожно предложил Волобуев.

Суматохин презрительно фыркнул:

— Раскудахтаются, как куры!

— Мы сами поедем! — решительно подытожил разговор Аргунов. — Вы тоже с нами, Семен Иванович?

— Нет, нет, вы, пожалуйста, одни. У меня дел по горло. — Востриков поспешно вышел.

— Сходи, Жора, позови Струева.

— Струева?!

— А как же!

— Воля твоя, Андрей, но я с ним не поеду.

— И вообще, пусть он катится к чертям собачьим! — махнул рукой Сумахотин. — Это из-за него Валерка…

— Суматошный ты, Суматохин. — Андрей устало закрыл глаза.

— А ты как толстовец. Все прощаешь. Нет, я скажу! Все выложу этому чистоплюю! Я долго копил в себе! С меня хватит!

Вмешался Волобуев:

— Федя, я прошу… Сейчас не до этого.

Трое мужчин тяжело и медленно поднимались по лестнице.

— Кто там? — отозвался на звонок за дверями веселый голос.

Оксана стояла в шлепанцах, в домашнем платье и сияющими, чуть удивленными глазами смотрела на Аргунова.

— Это вы? А Валера еще не пришел.

За Аргуновым молча переступили порог Волобуев и Суматохин.

Еще совсем недавно они были в этом доме, и Валера с азартом пел:

— А я лечу, лечу, лечу…

Отлетался…

— Вы что, опять сговорились? — Оксана заглядывала за спины входивших в надежде увидеть мужа. — Вы пришли меня поздравить с днем рождения? Ну, Валерка! Ведь договорились — не раньше семи.

— Какой… день рождения? — У Аргунова пересохло в горле.

— А разве Валера не сказал? — Глаза Оксаны обиженно заморгали.

— Давай, Оксана, присядем, — тихо произнес Андрей.

Огромные испуганные глаза ее недоуменно остановились на нем.

— А где Валера?

Волобуев окаменело уставился в пол. Суматохин торопливо полез в карман за сигаретами. Страшно захотелось курить и Аргунову.

— Можно… мы покурим?

— Конечно. Но что случилось? Вы от меня что-то скрываете!

— Понимаешь, Оксана… — Андрей глубоко затянулся и закашлялся. — Проклятый дым… глаза ест. Дело в том, что Валера сейчас в больнице. У него нога…

— Какая нога? Да говорите же яснее, что с ним? — Глаза Оксаны наливались ужасом.

— Вывихнул, а машина упала… — Андрей почувствовал нелепость своих слов.

Оксана уже начинала понимать страшный смысл их прихода. Уцепившись за рукав Аргунова, она закричала:

— Нет, нет, это неправда! Это неправда! Неправда!!!

20

В больнице между тем делали все для спасения жизни летчика-испытателя.

Профессор Иван Петрович Зайцев, срочно вызванный в операционную, узловатыми, костлявыми руками без устали массировал грудную клетку распростертого на операционном столе летчика. Проходили одна за другой секунды.

На завод позвонили: нужна кровь первой группы. Вскоре в лаборатории выстроилась целая очередь — летчики, мотористы, механики, рабочие цехов.

Иван Петрович обливался потом: сестра не успевала менять тампоны. Когда капли пота заплывали в глаза, он недовольно фыркал и продолжал работать. Взмахом руки показал: «Дайте стул». К нему пододвинули больничную каталку. Он устало опустился в неудобную, с подлокотниками, каталку, седой, бледный, бледнее, пожалуй, лежащего перед ним больного. Опустился и тут же вскочил: некогда отдыхать! Он массировал остановившееся сердце. Верил: не может оно не откликнуться. Ему только нужно помочь.

— Но и ты помоги нам, — говорил он сердцу, — видишь, я слабею. Как-никак мне уже семьдесят, а ты здоровое, сильное. Только ленивое. Почему бы тебе не поработать еще хотя бы годов тридцать — сорок? А?

Он уговаривал сердце, как внука, с которым только что был на прогулке.

Дежурный врач участливо склонился над профессором:

— Иван Петрович, вы устали. К тому же все это… бесполезно.

— А ты… Чтоб духу твоего тут не было! — Профессор продолжал массировать сердце.

Пожилая тучная женщина, реаниматор, не поверила собственным глазам: неужели ожило? Неужели молчавшее сердце вдруг клюнуло, как цыпленок, пробивающий яичную скорлупу. Цыпленок просился на свет: пустите!

— Давай, милый, давай, — неизвестно к кому обращаясь, проговорил профессор и засмеялся. А руки делали свое дело: они мяли, давили, сжимали ребра, заставляли сердце еще раз клюнуть. Ну хоть один только раз, разочек!..

И сердце послушалось. Оно стукнуло раз, другой и третий… Снова остановилось.

— Шприц! Быстро! — это приказал уже дежурный врач, потому что профессору было некогда. Он забыл обо всем на свете, руками, кожей, нервами пальцев ощущая, как трепещет где-то внутри маленький комочек — сердце. Трепещет, бьется, хочет и никак не может наполниться кровью, чтоб вытолкнуть ее разом, с силой.

— А еще молодое, — упрекнул профессор, — куда уж тебе!..

Сердце как будто не вынесло такого упрека. Оно забилось слабо, с перерывами, но с каждым ударом все уверенней и уверенней, словно радуясь, что может еще биться.

Операционная сестра не выдержала, всхлипнула.

— Замолчите! — резко кинул профессор и уже мягче добавил: — Что вам, в первый раз, что ли? Пора бы привыкнуть.

Он приказал сделать еще два укола. Затем его руки опустились, тело устало сползло в глубь каталки. Успел подумать: «Ну ничего, остальное сделают автоматы».

— Камфару, — прошептал он.

Сестра быстрым, едва уловимым движением сняла с его лица маску.

— Но ведь ему только что…

— Не ему — мне!

Врачи, сестры, все, кто был в операционной, метнулись к профессору.

— Назад, — собрав силы, приказал он, — у вас есть кем заниматься! — И шепнул замешкавшейся возле него операционной сестре: — Не надо камфару… Лучше рюмку коньяку…

— А где взять? — так же шепотом ответила сестра.

— Вот я у вас и спрашиваю: где? На то вы и старшая сестра…

Коньяк в конце концов раздобыли, но он мало помог профессору, и из операционной его увезли, как больного, на каталке.

А следом за ним везли забинтованного с головы до ног, покалеченного, но живого летчика-испытателя Валерия Волка.

…Волчок открыл глаза лишь на пятые сутки. Увидел над собой белый, треснувший в нескольких местах потолок, подумал: «А почему оно не голубое? Опять нет погоды?»

Потом увидел белые стены, белые кровати, белые бинты на руках и ногах, белую косынку на голове сестры. Удивился: «Что это со мной?» И тут только вспомнил: рука судорожно впилась в штурвал, пытаясь вывести машину из штопора. Но машина, всегда такая чуткая и послушная, на этот раз окончательно взбунтовалась и никак не хотела подчиняться. Только в бешеной круговерти мелькали и пестрели, смазываясь и сливаясь в единый клубок, дома, море, аэродром.

Виток, еще виток, еще!

Мертвой хваткой держал Волчок рули на вывод. С каждым новым витком машина будто бы начинала слушаться, поднимала нос почти до самого горизонта, а потом вдруг предательски делала резкий клевок. Так продолжалось долго, бесконечно долго. Волчка то вжимало в сиденье, то кидало на борт, то подбрасывало вверх, точно какие-то могучие силы задались целью измотать, лишить сил, выбросить его из кабины.

«А что, если в самом деле сигануть?» Лишь на один короткий миг представились безмятежность и покой под куполом парашюта. «А самолет?»

Машина, будто услышав пилота, дернулась носом вверх, к горизонту: «Не бросай меня!» Волчку даже почудилось, что вращение замедлилось, и маленькая, чуть вспыхнувшая искра надежды толкнулась ему в сердце, но уже в следующую секунду самолет снова клюнул носом. Волчка кинуло вверх, и, если бы не тугие привязные ремни, он расшиб бы себе голову о фонарь кабины.

Нет, он был бессилен что-либо сделать. Неотвратимо надвигалась земля.

«Прыгай!» — кричало в нем все.

«Прыгай!» — кричали красные рычаги катапульты.

«Нельзя — внизу люди».

Машина тряслась — вот-вот разлетится на куски.

«Нель-зя-а-а-а-а!»

…В палату вошел профессор:

— Сестра, как больной?

— Мне показалось, что он приходит в себя… И вот опять… Все шепчет: «Нельзя».

— Ничего, ничего, теперь выкарабкается. Можно пустить на минутку жену, когда он придет в себя. А сейчас положите ему на голову лед.

— Хорошо, Иван Петрович. Я сейчас.

— Нет, попросите другую сестру. А сами не отходите…

— Так уж пятые сутки не отходим.

— Надо будет, и десять не отойдем!

Иван Петрович недовольно засопел: «Ну и кадры… Когда-то, в войну, не считали суток… Падали от усталости, а дежурили».

Он открыл Волчку глаза, заглянул в их светлую пустоту с чуть теплеющим где-то в глубине темным живым зрачком, вздохнул и вышел.

Потянулись минуты, часы, дни. Волчок то приходил в себя на мгновение, то снова надолго впадал в забытье. И тогда он, здоровый и невредимый, шел по залитому цветами лугу, срывал ромашки, дрему, колокольцы, бросал их в подол Оксане.

Оксана сидела на цветущем лугу в ярком ситцевом платье и сама была похожа на диковинный цветок. Она ловила в подол цветы и смеялась — влажно и зовуще блестели зубы. А над ней так же властно и зовуще блестело небо, и ему казалось, что они чем-то неразрывно связаны между собой. Оксана и небо. Недаром же он в первый раз увидел ее, спустившись на парашюте с неба. Значит, судьба. И он сыпал и сыпал на нее цветы. Кидал их, пока Оксана не взмолилась:

— Пожалей меня.

— Нет, это ты меня пожалей. Сколько еще времени ты будешь меня мучить?

— Мучить?

— Да, мучить. Ведь ты знаешь, что я люблю тебя, а молчишь…

— А ты разве спрашивал меня?

Оксана высвободилась из-под цветов и пустилась наутек, а он бежал за ней и кричал:

— Вернись! Я люблю тебя!

— Любишь? Вот и хорошо. Вот и ладненько, — сказала сестра и заглянула в лицо Волчку. — Очнулся, милый? Ну и люби себе на здоровье. А я сейчас Ивана Петровича позову. Профессора. Который тебя от смерти спас. Он давно уже хочет с тобой потолковать…

Волчок долго, пристально вглядывался в ласковое лицо профессора с большим — картошкой — носом, с большими добрыми губами, вглядывался, словно хотел что-то припомнить и не мог. Иван Петрович помог ему.

— Вот мы и живем, — сказал он и улыбнулся своей тихой, усталой улыбкой. — Здравствуй, орел!

— Здравствуйте, — разжал пересохшие губы Волчок.

— Как самочувствие?

— Да вот, никак из штопора не выйду.

— А ты не думай об этом. Постарайся не думать.

— Я не думаю. А как глаза закрою — так и пошел…

— Не сметь закрывать! — приказал профессор. — Слышите, я вам запрещаю! — И вдруг по-отечески добавил: — У вас, кажется, скоро будет ребенок?.. Вот и думайте о нем. О сыне, о жене. А может, ждете дочку?.. — Своей корявой старческой рукой Иван Петрович дотронулся до круглой, как мячик, забинтованной головы Волчка: — А славно все-таки мы поработали. Можно сказать, собрали тебя из деталей. И мотор завели. Так уж ты не подводи нас — живи. Ладно?

— Ладно, — сказал Волчок и вздохнул радостно, — теперь уж смерть пусть меня подождет! Так запросто я ей не дамся.

21

Собрание было назначено на десять. Аргунов пришел раньше и теперь без дела слонялся по аэродрому, каждый раз обходя то место, где упал Волчок. Но как ни старался он, взгляд его то и дело натыкался на свежезабетонированное огромное пятно чуть в стороне от сборочного цеха.

Да, работа испытателей — это постоянный риск, невесело думал он, каждую минуту, каждую секунду надо быть готовым к схватке со смертью. Правда, многие испытатели выходили с честью из этих схваток, но опасность вновь и вновь подстерегала их…

Чкалов, Бахчиванджи, Гарнаев, Аметхан Султан, Шкурат, Гудков. Сколько их, этих бесстрашных рыцарей неба, которые ради дела отдали свои жизни! Один сгорел, другой взорвался, третий, спасая опытную машину, предпочел выбрать оптимальный вариант…

Волчок, очевидно, тоже выбрал оптимальный вариант.

Но тут было и другое. Другое? А что — другое?

Да, самолет падал, падал неуправляемый, в самой страшной для сверхзвуковой машины фигуре — в перевернутом штопоре. А чтобы вывести из штопора такой самолет, нужна при очень хладнокровных и грамотных действиях летчика значительная высота… Только летчику-испытателю, наверное, понятна та дьявольская борьба нервов и мыслей, которая овладевает человеком в критический момент.

На глазах Аргунова свершалось непоправимое: самолет штопорил.

И тогда он закричал:

— Валера, прыгай!

До сих пор собственный крик стоит в ушах. Закричал, осознав неотвратимость случившегося. Но уже в следующий миг понял и другое: Волчок не сделает этого, как не сделал бы и сам Аргунов, — внизу были цехи завода.

В отличие от обычных аэродромов с полосами подхода в стороне от населенных пунктов, заводские аэродромы чаще всего располагаются в черте города, и летчик в аварийной ситуации вынужден думать не только о том, как спасти машину, но и о жизни тех, кто находится внизу.

Так случилось, например, с прославленным испытателем Виктором Шкуратом.

За свою короткую летную жизнь он дважды садился вынужденно на лед, спасая людей и машину. А спасти машину — значит дать возможность разобраться в причинах, приведших к отказу…

И снова рвался в небо!

Аргунов близко знал этого бойкого чернявого человека, некоторое время ему посчастливилось даже летать вместе с Виктором. Знал Андрей и Гарнаева, и Гудкова. И вот их уже нет…

Но, теряя друзей по крылу, Аргунов никогда не раскаивался в том, что он избрал своим ремеслом испытание самолетов, лишь становился более собранным и внимательным в полете. А Волчка этому не научил…

И вот началось собрание.

Пришли все: и члены аварийной комиссии, и администрация завода, и представители заказчика, и, конечно, испытатели. Не было только Волчка.

Прозевал, прозевал я его, запоздало сокрушался Аргунов. А ведь в нем был заложен талант исследователя. Талант? Да, именно талант, только еще не раскрывшийся, мечущийся. Каждый испытательный полет — поиск. И Валеру отличала именно эта черта поиска, хотя иной раз он и срывался, за что в конце концов и поплатился. Его надо было вовремя одернуть, поставить на место…

Правда, тут было и другое. Индустрия производства порой настолько безжалостна…

План, план, план. Надо, надо, надо.

Струев тоже откалывал номера, да такие, за которые его следовало бы отстранить от полетов и взгреть как следует. Его и отстраняли, но, когда план прижимал, снова допускали к полетам. Ограничивались словами, полумерами.

Волчок, понятно, все видел и, как старательный ученик, быстро усваивал: раз Струеву все сходило с рук, почему ему не сойдет? Зато весь на виду. Ахтунг, ахтунг, в воздухе — Волчок!

Не чересчур ли рано он попытался взять быка за рога?

Аргунов понимал, что дело не в ошибке. Волчок был слишком пилотажным летчиком, чтобы допустить на петле грубую ошибку. Тут таилась какая-то другая причина. Но какая?

На пилотаже машина вела себя не совсем понятно: скольжение, более задняя центровка — все это и создало предпосылку для срыва машины в штопор. Возможно, так оно и случилось. Но даже если Волчок и допустил ошибку на пилотаже, то грош цена боевому самолету, если он такой «строгий». В строевой части ведь на нем придется летать не испытателям, а рядовым летчикам.

Теперь что скажет комиссия!

Все затаенно ждали, а пожилой, с аккуратной бородкой человек неторопливо раскладывал на столе бумаги.

Это был председатель комиссии Климов. Перед ним лежал протокол комиссии, но читать он не стал, а заговорил ровным, чуть глуховатым, бесстрастным голосом:

— Расследование обстоятельств аварии мы провели довольно быстро и, я бы сказал, успешно. Сохранились остатки самолета и, что самое главное, самописец. Ценные показания дали и очевидцы. Самолет прошел на высоте пятьдесят метров со скоростью девятьсот тридцать километров в час и пошел на петлю. В верхней точке фигуры у него была зафиксирована скорость четыреста двадцать пять километров в час. Затем самолет сделал левую полубочку и вошел в плоский штопор. В верхней точке петли зафиксирован повышенный коэффициент подъемной силы, значит, испытатель перетянул ручку управления, и это явилось причиной попадания на закритический режим. За две с половиной секунды до столкновения с землей двигателю были даны полные обороты, и на высоте сорок метров летчик катапультировался. Комиссией установлено, что отказа в работе материальной части не было. Причина аварии — ошибка летчика в технике пилотирования.

«Вон оно что, перетянул ручку», — пронеслось в голове Аргунова.

А Климов продолжал:

— Сопутствующие причины: организация летной работы на ЛИС поставлена недостаточно четко, а дисциплина полета оставляет желать лучшего. Самолет совсем новый, мало знакомый даже испытателям конструкторского бюро, а летчики завода выделывают на нем выкрутасы. Отмечаю полную несостоятельность руководителя полетов Денисюка. Кроме того, летно-испытательный комплекс не отвечает требованиям документов, летная служба захирела, авария, таким образом, уже назревала.

Потом один за другим выступали представители служб, высказывая наболевшее.

— Мне кажется, нас должен насторожить сам самолет, — сказал главный инженер завода. — Где-то недоработочка чисто конструкторского порядка. В этом еще разобраться надо…

— В случившемся есть доля вины и моей группы, — признался начальник летно-эксплуатационной группы. — Я, как начальник, не вошел в контакт с испытателями. Также бездействовал и методический совет.

Несколько раз поднимал руку Суматохин, пока ему не дали слова.

— Руководитель полетов? — с места в карьер начал он. — Нашли-таки стрелочника! Но ведь не он делает погоду на ЛИС! Ему, как ни странно, у нас отвели роль диспетчера: он дает только взлет-посадку. Всем же остальным напропалую командует Востриков. «На старт!» — и поехали. Нет ли, есть ли погода… И еще: раз самолет сорвался в штопор при скорости четыреста двадцать пять километров в час, то возникает вопрос: почему? На прежнем самолете я в верхней точке петли видел скорость двести — и ничего, самолет прощал. Я лично считаю, что первопричиной срыва все-таки является более задняя центровка, не гарантирующая безопасности пилотажа вообще…

«Да, вероятно, машина запущена в серию поспешно, а возможно, и преждевременно. И вот она, первая горькая ягода», — думал Андрей.

— Кто еще хочет высказаться? — обратился к присутствующим Климов.

— Я скажу.

Откровенно говоря, Андрей не хотел выступать. Он еще не совсем разобрался в случившемся, но знал и другое: как старший летчик-испытатель, он больше всех ответствен за своих товарищей, и эти товарищи ждали теперь его слова.

— Во-первых, я хочу быть правильно понятым. В том, что случилось, больше всего виноват я. Но… — он помолчал и долгим взглядом обвел всех присутствующих, как бы привлекая особое внимание к тому, что он сейчас скажет, — мы, испытатели, уже не раз заявляли: машина сырая. К кому, как не к летчикам, надо в первую очередь прислушиваться? Так нет же — давай, давай… Конечно, мы все понимаем: план. Но и план надо выполнять разумно. Я не оправдываю Валеру, простите, Волка. Валера молод. Его бы предостеречь от бесшабашности, что, впрочем, я и пытался сделать. Да, видимо, плохо пытался. — Он выразительно посмотрел на Вострикова, и тот съежился под его колючим взглядом. — Впрочем, — добавил Аргунов, — я не оправдываю и себя. В общем, моя вина. — Он сел.

Слово взял директор завода Георгий Афанасьевич Копытин. Грузно поднявшись, ои заговорил властно, с нескрываемым раздражением:

— Поймите и меня правильно. Разговор идет не об экономических делах, хотя машина стоит немало. Расследованием установлен ряд кричащих безобразий в летной службе. В частности, беззубость руководителя полетов. И не только руководителя полетов! — Копытин бросил взгляд на Аргунова. — Нам, товарищи начальники, следует занять по отношению к конструкторскому бюро более твердую позицию. Но вместе с тем мы не должны впадать в панику, мы всегда связаны с риском, такая наша работа.

Он передохнул и поочередно поглядел на всех, будто оценивая, правильно ли поняли его.

— Вот тут выступал Суматохин, — продолжал он. — Возможно, он прав — центровка на самолете действительно несколько смещена назад. Но об этом знают в конструкторском бюро, они, естественно, уже предпринимают кое-какие меры. Искусственно утяжеляют носовую часть самолета. Но это не выход из положения, нельзя возить на самолете бесполезный груз. Во многом прав и шеф испытателей Аргунов, но теперь это уже звучит запоздалым эхом. В общем, выводы. Приказом по заводу за проявленную бездеятельность руководителя полетов Денисюка с занимаемой должности снять и впредь на ответственные посты не назначать. Заместителем начальника ЛИС по летной части вместо Андрея Николаевича Аргунова назначить… — он наклонился к Вострикову.

— Струева, — подсказал тот.

— Струева, — закончил директор.

— Парадокс! — во всеуслышание бросил Суматохин.

Директор еще строже сдвинул брови и с нажимом в голосе продолжал:

— А вам, начальник ЛИС товарищ Востриков, за попустительство воздушному хулиганству объявляю выговор. Что же касается Волка… Он сам расплатился за свою недисциплинированность и, понятно, к летной работе больше не вернется. Все. Я кончил.

Удрученно слушал директора завода Аргунов. То, что его понизили в должности, — не беда. И поделом: уж очень мягок был по отношению к своим подчиненным. Но почему вместо него назначили Струева? Не Волобуева, не Суматохина, а этого выскочку! Нет, здесь вопрос не в самолюбии — от этого будет страдать общее дело. Но ничего, время покажет, со временем разберутся, а вот Володю Денисюка жаль…

Аргунов вдруг порывисто поднялся:

— Я против!

— Против чего? — повернулся к нему Копытин.

— Меня вы можете наказать, а руководитель полетов здесь ни при чем.

Директор завода пристально поглядел на Аргунова.

— Все! Прения окончены. Все по местам!

Собрание закончилось, но люди не расходились, курили, высказывали друг другу наболевшее.

Гокадзе перехватил двинувшегося к дверям Аргунова:

— Не панимаю, Андрей, ты что, блаженный? Ударили по левой щеке, подставляешь правую! Почему не защищаешься?

Аргунов ничего не ответил.

— Извини, дорогой, — вступился за него Суматохин. — Ты человек горный, гордый. Он — равнинный, русский. Душа у него открытая, и попробуй разбудить в нем зверя. Доверчив уж больно…

В стороне от всех молча и сосредоточенно курил руководитель полетов Володя Денисюк.

«Уже чужой», — взглянув на него, подумал Аргунов. Было нестерпимо обидно за Володю. Для него уход с ЛИС — тяжелый удар. Это была, можно сказать, последняя ниточка, связывающая его с небом. Андрею не раз случалось наблюдать, как преображался Денисюк, когда над стартом проносилась сверхзвуковая машина и, круто изменив траекторию полета, устремлялась прямо в зенит. В такие минуты Володя прямо-таки расцветал. Счастливыми глазами провожал он машину и, не выдержав, кричал в микрофон:

— Пять с плюсом!

Денисюка всегда тянуло к летчикам. Он с удовольствием носил кожаную куртку, подаренную ему когда-то Аргуновым, берег ее, как дорогую реликвию. Он жил той атмосферой, теми мыслями, что и испытатели. И вдруг такой удар — увольнение с летно-испытательной станции. Надо было знать Володю Денисюка, чтоб понять, что это для него значило.

Андрею хотелось подойти к нему, сказать что-нибудь утешительное, но что? Денисюк докурил сигарету, медленно обвел взглядом лица друзей, как бы прощаясь с ними, и направился к выходу. За ним потянулись и Волобуев с Суматохиным.

Аргунов догнал их у проходной.

— Ну, что головы повесили? — бодрясь, спросил он.

— А чему радоваться? — отмахнулся от него Волобуев. — Нестыковка получилась, вот что.

— Галиматья какая-то, — начал закипать Федя Суматохин. — Кого действительно нужно наказать — на белого коня водрузили.

— Не надо… И вообще, давайте помолчим, — сказал Андрей, но сам же и не выдержал: — Проморгали мы человека!

— Это Струев-то человек?

— Я о Валерке говорю.

— Согласен, — ответил Федя. — Но согласись и ты, что Волчок, кроме всего прочего, жертва поспешности! Классическая схема: испытания на фирме — и уже серийные, на заводе. Эта схема нарушена? Нарушена. А ты говоришь! — махнул он рукой.

— Федя, ты ломишься в открытую дверь, — остановил его Аргунов. — Или ты не понимаешь? Сам темп жизни подстегивает нас. Пока боевой самолет будет проходить через эту классическую схему — он устареет морально. Я, конечно, не оправдываю недоработки в конструкции, но и мы обязаны быть более требовательными к себе, а Волчок этого, к сожалению, не хотел понимать. Летчик он сильный, а вот для испытателя не совсем созрел. К званию «летчик» приставка «испытатель» не сразу прикладывается.

— Да знаем мы это! И что теперь толковать… Можно по домам?

— Я теперь не командую, — сухо ответил Аргунов. — Может быть, новое начальство нас собрать надумает.

Суматохин рассвирепел:

— Пошел он к дьяволу, этот Струев! Я с ним теперь даже здороваться не стану! И вообще… летать с ним вместе отказываюсь!

— Летать, допустим, не откажешься, не надо пылить. Полеты здесь ни при чем. — Аргунов плечом подтолкнул Суматохина: — Не вешай нос, Федя, жизнь ведь не остановилась.

— В самом деле, — оживился Волобуев. — А ты чего раскис, Володька? Да бог с ней, с этой работой, другую подыщем!

Денисюк, оглядывающий аэродром, самолеты, ангар, обернулся:

— Разве в этом дело? Без работы, разумеется, не останусь… — Не договорив, пошел быстрыми шагами.

Суматохин хотел догнать его, но Аргунов остановил:

— Не надо. У него и без того муторно на душе. Пусть побудет один.

22

Простившись с друзьями, Андрей пешком отправился домой через городской парк. Шел, ничего не замечая вокруг себя. Перед его глазами, как в кошмарном сне, стояло видение: осенним листом падающий самолет… Он мог поклясться, что истребитель и в самом деле падал, как лист, медленно и плавно, хотя на самом деле скорость была сумасшедшая…

«Не думать об этом, не думать!» Он старался как-то отвлечься от навязчивых, тягостных мыслей и не мог.

Под ногами что-то заскрипело. Снег! А он, оказывается, и не заметил, что пришла зима. Деревья стояли, отягченные инеем, над ними ярко и густо горели в морозном воздухе звезды. А на душе было пусто и темно. Странное безразличие овладело им и горечь, горечь… Куда податься? Сходить бы в больницу к Валере, но к нему никого не пускают. И лежит он там один и, может быть, смотрит в окно на те же самые звезды…

Страшно хотелось курить, но сигареты, как назло, кончились. «А не бросить ли к черту вообще это курево? Ведь давно собирался… Нет, только не сегодня…»

Домой идти не хотелось: начнутся расспросы, что да как… Вспомнился вчерашний разговор. Если его, конечно, можно назвать разговором…

Андрей пришел домой поздно, когда уже все спали. Есть не стал, лишь выпил стакан холодного чая. Потом на цыпочках подошел к дверям комнаты дочери, заглянул в нее. За окном плыла луна и, наверное, тревожила своим светом Ольгу: она неспокойно металась на кровати.

Андрей прошел к окну и наглухо задернул штору. В комнате сразу стало темно, и Ольга успокоилась. Он постоял над ней, смутно различая белеющее на подушке лицо, подобрал свесившуюся с кровати руку: «Спи, и пусть тебе привидится сегодня хороший сон…» Лишь после этого отправился к себе в спальню. Лариса не спала.

— Где ты был? — встретила она его упреком.

— Как — где? — расстегивая рубашку, переспросил он.

— Вот именно, где! Другие мужья как мужья, вовремя уходят, вовремя приходят, а у меня не муж, а государственный деятель. Министр без портфеля!

— Угомонись, что на тебя сегодня нашло?

— А то! Посадил в четырех стенах — сиди! В домработницу превратил. А меня такая жизнь не устраивает. Не устраивает, понял?

Андрей медленно стягивал через голову майку. К подобным вспышкам Ларисы он уже привык и всегда старался отмолчаться. Но на этот раз будто кто подтолкнул его.

— Какая жизнь тебя устраивает? — вполголоса спросил он.

— Не хочу сидеть дома!

— Так не сиди. Ходи в кино, в театр — я тебе, по-моему, не запрещаю.

— Работать хочу!

— Но ведь ты сама ушла с работы.

— Мне надоело быть на побегушках!

— Пошла бы в другое место.

— Куда? Куда я пойду? Тебе, конечно, легко так говорить, а что я умею? Что?

— Почему же ты меня в этом упрекаешь?

— Я не упрекаю… Об институте мечтала… А теперь кто я? Кто?

— Жена, — сказал Аргунов.

— Он еще шутит! Не мог собственную жену на приличное место устроить…

— Слушай, Лариса, — он старался унять раздражение и не мог, — я не отдел кадров и устраивать никого никуда не собираюсь. Но можешь ты наконец понять и мое состояние! Можешь понять, что и мне не сладко! На работе нервотрепка, домой придешь — то же самое.

Лариса нервно рассмеялась:

— А все потому, что ты тряпка… Да-да! Ты распустил своих летчиков, вот они и хулиганят в воздухе. Ты никогда не делишься со мной, а я все равно все знаю. Другие все рассказывают своим женам! А ты как бирюк! И вот попомни мое слово: выгонят тебя с работы! Как пить дать выгонят!

Стиснув зубы, Андрей молча плюхнулся в кровать. Лечь, заснуть, забыться!

Сон долго не приходил. Андрей ворочался, укрывался подушкой, пробовал считать, сбивался, опять считал, мысли путались, перескакивали с одного на другое. Сказалось напряжение последних дней, а тут еще и Лариса со своими причудами… «Брошу все к чертовой матери! Уеду!.. Куда? Куда ты уедешь? К отцу на пасеку. Будем рыбу ловить да уху варить. Но нет, от себя не убежишь, ни на какой пасеке не отсидишься…»

После того страшного случая, разыгравшегося прямо на его глазах, и до сегодняшнего дня он еще крепился, но вот минуло это сумбурное собрание, на котором позиция аварийной комиссии ему показалась какой-то странной, а выводы совсем уж непонятными — и Андрея будто выбило из седла.

Нет, оправданий себе Аргунов не искал: кто-то ведь должен же понести наказание! Но горько было другое: до истины так и не добрались. Комиссию интересовали факты, и только факты. А моральная сторона дела? Что, в конце концов, предшествовало нарушению задания испытателем. Разве не знал тот же Востриков, кто всячески потворствует Волчку на его скользкой дорожке? Разве не отстранял Струева от полетов директор?

А комиссии что? Ей бы фактов побольше.

«А, хватит об этом! — махнул рукой Андрей. — Спать. Спать. Завтра трудный день. Надо во всем разобраться, со всеми поговорить. Аварию будут разбирать на собрании…»

Андрей возвращался со службы поздно.

У подъезда своего дома он заметил худенькую фигурку — Ольга. Она нервно прохаживалась перед дверью, кутаясь в большой пуховый платок.

— Ты почему здесь? — удивился он.

— Тебя жду.

— А что случилось?

— Папа, ты только не пугайся, — сказала Ольга и прижалась головой к его груди, — тетю Ларису в больницу увезли.

— А что с ней?

— Как что? Ты вроде маленький… Не понимаешь.

— Но ведь еще рано! — воскликнул Андрей.

— Врач сказала: преждевременные.

— Но почему, почему?

— Она так нервничала… Звонила на ЛИС. Собрание давно кончилось, а тебя все нет и нет…

— Тьфу, черт бы меня побрал!

Ему стало стыдно, нестерпимо стыдно за свое поведение. Он готов был сквозь землю провалиться.

— А куда ее увезли?

— Как — куда? В роддом…

Андрей резко повернулся и побежал обратно к остановке автобуса.

— Папа, ты куда? Туда ж не пускают! Я уже ходила… Сказали: справляйтесь по телефону…

По телефону ответили, что пока ничего определенного сказать не могут. Ждите.

Ольга помогла отцу снять куртку, расшнуровала ботинки.

— Ложись отдохни, папа.

— Какое тут — отдохни?

— А что у тебя, на работе неприятности?

— Да ну их! — Андрей махнул рукой. — Там каждый день то одно, то другое…

— А как Волчок?

— Понемножку поправляется.

Ольга подошла к отцу, погладила его по волосам:

— Вот и прекрасно, а все остальное…

Андрей покраснел: собственная дочь его утешает.

— Ну ладно, ты иди спать, ведь завтра рано в школу.

— Могу же я пропустить хоть один денечек?..

— Зачем?

— А к тете Ларисе? Ты ж опять уйдешь на целый день…

— Не волнуйся, не уйду. Спи спокойно.

Всю ночь через полчаса Андрей звонил в роддом, но выслушивал каждый раз неизменное:

— Ждите.

Заснул только под утро. И тогда Лариса сама к нему пришла, улыбающаяся, счастливая. С ее загорелого тела стекали капельки воды, будто она только что вышла из моря. Андрей тянул к ней руки и просил:

— Подойди, подойди ко мне, не бойся.

— А вот это? — смеялась Лариса и протягивала ему портрет в черной рамке. А с портрета, как живая, смотрела Светлана и тоже смеялась…

Разбудил его настойчивый, долгий телефонный звонок.

— Ты еще дома? — раздался в трубке голос Феди Суматохина.

— Угу! — Андрей взглянул на часы, которые так и не снял с руки. Было без четверти десять.

— Тут новое начальство собирается совещание проводить, — с иронией в голосе сообщил Федя, — организационное…

— Сейчас приду… Хотя… А без меня нельзя?

— Ты что? — воскликнул Суматохин. — Как это — без тебя? Хочешь, я за тобой подскочу?

— Давай.

Андрей взял с туалетного столика бритву, подошел к зеркалу. Оглядев свое заросшее лицо, грустно усмехнулся; «Сдал ты, батенька, сдал».

Выглядел он действительно плохо. От серых, с прожелтью, глаз разбегались к седоватым, точно присыпанным пеплом вискам частые морщины, а от прямого носа к краешкам твердо сжатых губ тянулись две глубокие, как рытвины, складки, придавая его лицу угрюмое выражение.

«А еще хочешь, чтоб тебя любили…» Внезапно он вспомнил о Ларисе: «Батюшки, совсем замотался… Забыл, что жена рожает…»

Он позвонил в роддом, ему тотчас же ответили:

— Ждите.

— Но сколько же можно ждать? — возмутился он.

— А как фамилия вашей жены?

— Аргунова. Лариса.

В трубке долго молчали: видно, сестра ходила за справкой.

— Аргунова? Я же сказала, что еще не родила. А может, и совсем не родит.

— Как это? — испугался Андрей.

— Но у нее же преждевременные. А теперь схватки прекратились.

— Почему? — допытывался Андрей.

— Папаша, — засмеялась сестра, — это же хорошо! И что вы так, ей-богу?.. Значит, родит вовремя. А вы волнуетесь…

— Мне можно навестить жену? — спросил Аргунов.

— Ни в коем случае! — Сестра снова тихонько рассмеялась: — Как вы не можете понять, что ей сейчас не до вас! Мужья называются…

Андрей положил трубку и выглянул в окно: у подъезда уже стояла темно-вишневая «Волга» Феди Суматохина.

23

Струев сидел за письменным столом штурманской и терпеливо ждал, пока соберутся все.

Он видел холод и отчуждение своих товарищей, но не понимал их. В чем, собственно, его вина? В том, что его назначили шеф-пилотом? Ну не его, так назначили бы Суматохина или Волобуева: свято место пусто не бывает. Кто-то ведь должен нести нелегкий крест заместителя начальника ЛИС по летной части. Судьба остановила свой выбор на нем, Струеве. Чем же он виноват перед товарищами? Конечно, на этом месте хотел бы оказаться Федя Суматохин. Но ведь начальству-то видней, кого назначать.

Лев Сергеевич вскинул руку, посмотрел на часы, которые он носил на тыльной стороне запястья: да, запаздывают. Ну и дисциплина!.. Ничего, ничего, он наведет здесь порядок. Дайте только срок. Он всех приберет к рукам: и Суматохина, и Волобуева, и Аргунова… Вот Валеру жаль. Эх, Валера…

Поначалу Лев Сергеевич был твердо убежден, что в аварии целиком виноват сам Волчок: самолет хоть и сыроват немного, но на то, как говорится, и щука, чтоб карась не дремал. Но постепенно, слушая на собрании выступающих, он изменил свое мнение. Действительно, на кой дьявол нужна в строевых частях такая машина, которая даже при незначительной ошибке летчика на пилотаже может привести к срыву в штопор? Надежность боевой техники — вот самое главное!

И за надежность он, Струев, будет бороться, будет нещадно пресекать расхлябанность подчиненных в любых ее проявлениях. Он покончит на ЛИС с благодушием. Конечно, у каждого свое самолюбие, свой гонор, но ради такого дела надо поступиться всем.

Снова вспомнился Волчок. Жаль его. Очень жаль. Если и выживет, то останется калекой. Путь в небо ему заказан. А ведь случись это в зоне — он прыгнул бы… Машина, если уж на то пошло, — металл. Зато сам был бы здоров. И летал бы себе на здоровье!

Наконец все собрались, и Струев открыл совещание. Он встал, медленным взглядом обвел присутствующих.

— Я собрал вас, чтобы посоветоваться по ряду наболевших вопросов, — начал он, продолжая ощупывать глазами каждого. На какой-то миг натолкнулся на твердый непроницаемый взгляд Аргунова и торопливо перескочил дальше. И, как бы беря реванш за мимолетную робость, Струев заговорил жестко, отрывисто: — В работе ЛИС накопилось немало мусора, и его надо выгребать сообща. Прошу высказаться с предложениями и рекомендациями. Все вы люди здравомыслящие, каждый соответствует своей должности. Недостатки, которые отметила комиссия, вам прекрасно известны. Кто хочет высказаться?

— Я, — подал голос Суматохин.

— Пожалуйста.

— Прежде чем мы начнем выгребать мусор, как ты выразился, ты должен нам ответить: что ты сделал с Валеркой?

Струев криво усмехнулся:

— Я? А при чем здесь я? Ты что, не был на собрании?

— Был, — ответил Суматохин, — сидел напротив тебя и все думал: заговорит в тебе совесть или нет? Не заговорила.

— И теперь ты должен нам ответить… — это уже вступил в разговор Волобуев.

Но Струев не дал ему договорить:

— Что это? Суд?

— Да, если хочешь. Суд товарищей.

Суматохин подскочил к столу, за которым сидел Струев. Казалось, он сейчас кинется на него.

Андрей сделал предостерегающий жест.

— Погоди, Андрей! — Суматохин жег глазами Струева: — Не ты ли старался удивить всех, не ты ли занимался показухой? Ты на это и Валерку подбил! Вспомнил? Или память коротка? А теперь все шишки на Аргунова да на Денисюка!

— Тормози! — Струев поморщился. — Никто на Аргунова шишек не валил. И не время сейчас разбирательством заниматься. Надо наметить дальнейший план нашей работы…

— А пошел ты со своим планом! Ты чуть не угробил человека, а судить тебя, подлеца, нельзя…

— А я ведь могу и обидеться, — тихо, но отчетливо проговорил Струев. — Ты, Федя, говори, да не заговаривайся. Почему это я должен отвечать за Волчка? Что, у него своего ума не было?

— А почему ты говоришь о нем в прошедшем времени? — вскипел и Волобуев. — Он, слава богу, жив!

— Вот и прекрасно! — ответил Струев. — Представляю, что бы вы со мной сделали, если б он погиб… Вернется Волчок из больницы, сам все расскажет. А ваш суд я не признаю, понятно? И хватит разводить базар! Я не потерплю, чтоб у нас на ЛИС… — Он твердо, в упор, поглядел на Аргунова. — Так что придется вам всем, — он подчеркнул это «всем», — приспособиться к иному стилю руководства. А сейчас — по местам! Работа не ждет.

Испытателям сверхзвуковых истребителей приходится выполнять самые разнообразные задания — от высшего пилотажа и «прыжков» на потолок до длительных полетов на предельную дальность. Приходится стрелять из пушек и ракет, отрабатывать самые различные перехваты, а когда в этом назревала необходимость, и перегонять самолеты в боевые полки.

Федор Суматохин не умел летать ровно. Да он и не признавал таких полетов, где все должно быть как по ниточке: чтобы стрелки пилотажных приборов стояли как вкопанные, чтобы никакой перегрузки не было и чтобы лишь двигатель напоминал, что ты в воздухе, а не на земле. Не любил он маршрутные полеты, особенно на выработку топлива. Иногда Федор клянчил у Волобуева:

— Жора, сходи вместо меня по маршруту, а? Ну что тебе стоит?

Волобуев обычно не отказывался, да и как откажешь Суматохину, который хотя и взрывчат натурой, но друг надежный, никогда не подведет.

Суматохин мрачно ходил с кием вокруг бильярдного стола и с ожесточенностью вгонял в лузы шары. Волобуев только что вернулся из полета и сидел, развалившись на диване, в ожидании, когда его самолет подготовят к очередному заданию.

— Что невеселый? — спросил он у Суматохина.

Тот отмахнулся:

— Посмотрел бы я на тебя, как бы ты веселился, если б тебе пришлось лететь вместе со Струевым…

— Уж я бы его покатал!.. — сквозь зубы процедил Волобуев.

— Ну и я покатаю!

В это время по селектору прозвучало:

— Федор Иванович, ваша машина к полету готова!

Суматохин рванулся к двери.

Аргунов, слышавший этот разговор, поспешил за Суматохиным. Он нагнал его у диспетчерской:

— Федя, давай я вместо тебя слетаю.

— Это еще зачем?

— Боюсь, нервишки у тебя…

— Ничего, выдержат!

— Ну, смотри…

Обычно, когда предстояло лететь на спарке, испытатели шли вместе переодеваться, вместе заходили в диспетчерскую, вместе торопились на стоянку.

Струев переоделся и ушел к самолету раньше. Впрочем, Суматохин не огорчился. Чем шагать рядом, слышать его тяжелое дыхание и видеть, как Струев морщит, будто чем-то недовольный, свой нос, — лучше уж одному!

В Струеве Федора раздражало все: и пятна на шее, когда тот был не в духе, и привычка тяжко вздыхать, и даже его уши, маленькие, точно обкусанные сверху. А с тех пор как Струева «водрузили на коня», как с горечью шутил Волобуев, у него даже манера говорить изменилась — теперь он выражал свои мысли подчеркнуто неторопливо, обдумывая каждое слово, как бы остерегаясь, что его могут, не дай бог, поправить.

Суматохин от негодования скрипел зубами.

Аргунов тоже все видел — чересчур заносит Струева, — но понимал: в данной ситуации обижаться на него не стоит.

— Побереги, Федя, свои нервы для особого случая в полете, — успокаивал он Суматохина.

— Это и есть особый случай! — кипятился Федор. — Особый случай в жизни! Как ты, Андрей, можешь быть таким хладнокровным? Ведь Струев, чуть что, как прокурор: в Воздушном кодексе, параграф такой-то, страница такая-то, сказано… И давай молоть языком! А вы с Жоркой словно воды в рот набрали. Эх, перевелись летчики!

Такие взрывы у Суматохина в последнее время повторялись все чаще. А сегодня он так и заявил Аргунову:

— Уйду я от вас! Брошу директору на стол заявление — и на все четыре стороны!

— Успокойся, — сказал ему Андрей. — Никуда ты не уйдешь.

Федор еще издалека увидел, как Струев медленно, со значимостью, поднимался по стремянке, как он занес через борт ногу, будто позируя перед объективом, как неторопливо сел, позволяя механику привязать его ремнями.

«Посиди, посиди, дружок! — злорадно думал Суматохин, приближаясь к самолету. — Ты хоть и начальник, а командир-то экипажа на этой спарке я…»

Он выслушал доклад механика о готовности самолета к полету, и хотя не в его обычае было справляться о заправке горюче-смазочными материалами, однако, чтобы «потянуть резину», спросил нарочито громко («Пусть Лев Сергеевич знает, какой я пунктуальный»):

— Какая заправка?

Механик удивленно посмотрел на испытателя:

— Полная, Федор Иванович.

— А сколько масла?

— Под завязку.

— А ну открой пробку.

Присутствующие авиаспециалисты переглянулись: что это с Суматохиным?

— Ну, если не доверяете… — обиженно пробормотал механик и, достав из кармана отвертку, полез на крыло.

— Доверяй, но проверяй.

— Это ваше право.

Федор без интереса взглянул в горловину бака, махнул рукой:

— Закрывай.

Струев нетерпеливо постукивал пальцами по борту кабины: сколько, дескать, можно ждать?

«Ничего, подождешь», — ухмыльнулся, отвернувшись, Федор.

Потом он осматривал самолет так, как это требовалось по инструкции, с такой скрупулезностью, которая приводила в изумление наземников: какая муха укусила Суматохина?

Расписавшись в ведомости, Федор еще постоял, вглядываясь в черные облака, проронил озадаченно:

— Видать, грозовые.

— Скоро ты? — не выдержал наконец Струев.

— Не на свадьбу, успеем.

Он неторопливо забрался в кабину.

— Доложите погоду, — попросил руководитель полетов, когда машина взлетела.

— Понял, — ответил Федор.

Самолет летел под облаками, едва не задевая их фонарем кабины.

— Докладываю. Нижний край триста метров. Облачность десятибалльная. Видимость три километра. Вхожу в облака.

— Передайте вертикальный разрез, — прозвучало в наушниках.

— Понял, перехожу в набор.

В кабине с первых же минут стало мрачно, как в сумерки. Усиливалась болтанка.

Струев, до сих пор хранивший молчание, подал голос:

— Давай вниз.

— Зачем?

— Не нравится мне эта погода. Как бы в грозу не угодить.

— Какая гроза? Ты слышал доклад метеобога?

— Синоптик мог ошибиться.

— А карту-кольцовку смотрел?

— Я тебе говорю — вниз! — Струев повысил голос.

— Не могу. Руководитель полетов просил доложить вертикальный разрез.

Самолет будто запутался в угрюмой толще облаков, его бросало с крыла на крыло, но Федор, не отрывая взгляда от авиагоризонта, продолжал упрямо набирать высоту. Только на десятикилометровом удалении от земли облака как бы расступились и выпустили из плена спарку.

Струев нажал на кнопку внешней связи:

— Я — 607-й, докладываю погоду. Нижний край двести девяносто метров. Видимость под облаками три километра. Верхняя кромка облаков десять тысяч метров. Ложусь на курс.

— 606-го понял, — отозвался руководитель.

— Доложил 607-й, — поправил Струев.

С земли не ответили.

Через полтора часа спарка возвратилась на аэродром.

— Какие замечания? — спросил Суматохина механик.

— Машина удачная.

Федор стянул с себя шлемофон — легкий ветерок окатил его слегка вспотевшее лицо. Суматохина догнал Струев. Федор покосился на своего шеф-пилота:

— Высунулся?

— Что это значит?

— А ничего. Просто я еще раз убедился, что ты командовать любишь, где надо и где не надо. Неужели я сам не в состоянии вести радиообмен? Командир-то экипажа на сегодня — я.

— Ах вот оно что! — протянул Струев. — Тогда надо будет у тебя зачеты по знанию Воздушного кодекса принять.

У Суматохина на скулах напряглись желваки.

— А там, между прочим, сказано, — продолжал Струев, — что старшим на борту является не командир экипажа, а его начальник.

— Ты ошибаешься: не начальник, а инструктор, если уж на то пошло. Но инструктором тебя, кажется, еще не назначили.

— Я исполняю обязанности старшего группы летного состава. Я и отвечаю за безопасность полета. А в следующий раз отстраню от полетов, понял?

Федор рванулся к Струеву, огромной своей пятерней схватил его за плечо, но переборол себя, тут же разжал побелевшие пальцы.

— С-слушай, н-начальник… — заикаясь, чего раньше с ним никогда не было, проговорил он, — в с-сле-дующий раз…

Через несколько минут на стол Вострикова легло заявление Суматохина с просьбой освободить его от занимаемой должности летчика-испытателя по собственному желанию.

Востриков вызвал Струева.

— Как это понимать? — кивнул он на заявление. — Очень уж рьяно ты взялся, Лев Сергеевич. Боюсь, что таким макаром ты всех испытателей разгонишь. С кем я буду план выполнять?

— Ну и пусть катится на все четыре стороны! Без него справимся! — отрезал Струев.

— Нехорошо, нехорошо так, Лев Сергеевич. А что скажет Копытин? Я и сам горяч, но все-таки надо знать меру. А то только на коня — и давай шашкой рубить…

— Так что мне делать? — хмурясь, спросил Струев.

— Поговорить с Суматохиным. Так, мол, и так, оба мы погорячились. Давай на мировую.

— Ни за что!

Востриков надел очки и сквозь них долго смотрел на своего заместителя, потом снял очки, должно быть, понял, что его не переломить.

— Ладно, иди, пришли сюда Аргунова.

— Зачем? — встрепенулся Струев.

— Попрошу, чтоб он поговорил с Суматохиным. Раз ты сам не в состоянии справиться.

…Андрей узнал о заявлении Суматохина сразу же, как только вернулся из полета. Об этом ему сказала Наташа.

— Андрей Николаевич, как же так? — Она чуть не плакала. — Волчка потеряли, Володю Денисюка, а теперь и Федора Ивановича?..

— Где он, этот кипяток? — спросил Аргунов.

— В летном зале. Нахмурился, как сыч, ни с кем не разговаривает. Сам с собой в бильярд играет.

Аргунов, не раздеваясь — его ждала еще одна машина, направился в летный зал. Суматохин был один, но не играл в бильярд, а расхаживал из угла в угол, злой и сосредоточенный.

Аргунов подошел к Федору, положил ему на плечо руку.

— Ты хорошо все обдумал?

— Обдумал.

— Горячку порешь, Федор. А нам с тобой это не к лицу.

— Да пошел ты! — ругнулся Суматохин. — Христосик нашелся. А я с ним больше работать не буду!

— Разве ты только с ним работаешь? — спросил Аргунов. — А со мной? А с Жорой? Волчок вернется…

— Он не вернется.

— А ты почем знаешь?

— Вот увидишь. Не тот у Валерки характер.

— Ну, хорошо. С Волчком дело особое. А мы с Жорой уже не в счет? Да, Федя, короткая у тебя память.

— При чем тут память?

— Как при чем? Не ты ли говорил: «Ребята, что бы ни случилось, давайте всегда держаться друг дружку!» Вспомнил?

Суматохин не успел ответить, как в дверь вломился Сандро Гокадзе.

— Вы только пасматрите! — закричал он с порога и двинулся на Андрея. — Сидит, панимаешь, как голубок, мирно беседует. И это вместо того, чтобы бежать за коньяком? Дай-ка я хоть обниму тебя, чертяку! — Он сграбастал Андрея в охапку и попытался приподнять, но не тут-то было. — Да, такого бугая разве поднимешь? Качнем его, ребята!

Привлеченные громким голосом Гокадзе, в летный зал набилось много народу. Техники, механики. Они подхватили Аргунова и стали подбрасывать его.

Андрей, как мог, отбивался:

— За что, ребята?! Что я вам сделал?

— И он еще спрашивает: за что?! — загремел Гокадзе. — Придется шесть раз подбросить, а пять раз поймать! Сын у тебя родился — вот за что!

— Ты шутишь? — спросил Андрей.

Гокадзе снисходительно улыбнулся:

— Нет, вы только на него пасматрите! Разве может Сандро Вартанович шутить такими вещами?

— Но откуда ты знаешь?

— Дочка сказала. Я тебе домой позвонил, а она: «Поздравьте меня с братиком!» Так что беру свои слова обратно.

— Какие слова?

— Что ты бракодел. Сын — это уже кое-что. А там, глядишь, и другого закажешь…

Андрей с радости не знал, что делать. Кинулся к Суматохину, стал тормошить его.

— Ты представляешь, Федя? Сын… И так неожиданно…

— Поздравляю, Андрей, от всей души поздравляю!

— Ну, тебя подбросить? — спросил Гокадзе.

— Куда? — обернулся к нему Андрей.

— Как — куда? К жене. Или ты совсем ошалел от счастья?

Андрей дошел уже до дверей, на ходу стягивая с себя высотный костюм, но вдруг остановился:

— У меня ведь еще одна машина!

— Ладно, — сказал Суматохин, — иди. Я за тебя слетаю.

— Спасибо, а вечером ко мне. Идет?

— Идет.

24

Город утопал в снегу. Чистый, нарядный снег шапками лежал на крышах, белым одеялом укутывал скверы, сверкающей бахромой свисал с телеграфных проводов, слепя глаза и радуя душу.

Андрей смотрел на улицы, по которым они проезжали, и не узнавал их. Было что-то ликующе-тревожное в этой первозданности снега, в этом застывшем безмолвии деревьев над шумливыми потоками тротуаров, в этом воздухе, настоянном на морозной свежести.

Гокадзе говорил бурно, горячо, то и дело нажимая на сигнал, высовывался в окно и ругался с прохожими. Андрей не слушал. Он в уме сочинял записку Ларисе. Как хотел бы он сказать ей много добрых, ласковых, нежных слов, таких, какие — он чувствовал — жили в его душе, а вот наружу вырваться боялись. Стеснялись кого, что ли?

«Милая, родная, девочка моя… Как я виноват перед тобой… И как тебе пришлось нелегко… А я в это время… даже ничего не почувствовал. Почему тебе одной?.. Почему? Это несправедливо. И я с радостью взял бы на себя хоть половину твоих мук… Родная моя… А как сын? Здоров ли? Ведь прежде времени… Береги себя и его…»

Так он сочинял записку, а когда подъехали к роддому и Гокадзе с готовностью протянул ему ручку, Андрей повертел ее в руках и на листе бумаги написал одно только слово: «Спасибо».

Нянечка ушла с запиской на второй этаж и долго не возвращалась. Андрей уже перечитал все списки новорожденных, вывешенные на стене. Нашел и свою фамилию.

«Аргунова Лариса Федоровна, сын, рост 49 см, вес 1 кг 900 г»..

«Боже мой, какая кроха!»

Андрей давно мечтал о сыне, еще когда была жива Светлана. Но Светлана подарила ему дочку. И вот спустя столько лет родился мальчик. Мужчина! Продолжение его самого. Как назвать? Может, Валеркой? Нравится ему это имя… Наверное, потому, что Русаков — Валера. Да и Волчок…

Вернулась нянечка.

— Придется подождать, — заявила она, — мамаша сейчас кормит.

— Хорошо-хорошо, я подожду!

Нянечка с интересом взглянула на такого рослого папашу, сравнила, очевидно, с крохой сыном и стала что-то записывать в тетради, потом опять как-то очень пристально, будто что-то припоминая, посмотрела на него. Андрей перехватил ее долгий взгляд. И вспомнил…

Был теплый день бабьего лета. Андрей стоял в коридоре с охапкой цветов, а к нему навстречу шла вот эта самая нянечка, только тогда еще молодая, с приветливым миловидным лицом. На руках она держала завернутую в одеяло девочку, а за нею, счастливо улыбаясь, медленно двигалась бледная Светлана.

— С доченькой вас, папаша! — мягким окающим говорком произнесла нянечка и передала ему новорожденную.

— Спасибо, хозяюшка. А это вам. — Андрей протянул ей цветы.

…Как торопится время!

Помнится, они все трое — Андрей, Светлана и Оленька — отъезжали от подъезда роддома на русаковском «Москвиче», низком, кургузом, самого первого выпуска, и Светлана все боялась за дочку: машина была очень тесной.

Видя нетерпение Аргунова, нянечка отложила тетрадь и отправилась снова на второй этаж. Вскоре она вернулась с запиской.

«Милый, — писала Лариса, — у нас теперь есть Виталька. Правда, он такой маленький: ни волос на голове, ни ноготков на пальцах, — но кричит басом. Вылитый ты. Даже родинка под мышкой такая же, как у тебя… Врачи говорят: ничего страшного, что преждевременный. Для семимесячного он — богатырь. Я чувствую себя хорошо. Как вы? Как Волчок?»

Андрей покраснел: Лариса даже здесь в таком состоянии помнила о Волчке, а он забыл…

Сандро Гокадзе терпеливо поджидал его в машине.

— Домой?

— Нет, ты поезжай. Мне нужно к Волчку. Как он там один?

…А Волчок был не один. Возле его кровати сидел Волобуев и молчал. Он вообще принадлежал к тем великим молчальникам, из которых слово хоть штопором вытаскивай. Мало кто на заводе знал, что Волобуев — мастер самолетного спорта. Перешел он на испытательную работу пять лет назад, а до этого обучал курсантов искусству пилотирования самолетом в Высшем военном авиационном училище летчиков.

— Как там дела? — слабым голосом спросил Волчок.

— Нормально.

— Летаете?

— Угу.

— Наверно, костят меня?

— Нет, жалеют.

Волчок лежал в отдельной палате, и возле него круглосуточно дежурила медсестра. Когда к нему приходили товарищи, она предупреждала, чтобы не утомляли его разговорами, и ревностно следила, выполняется ли ее просьба. Самым желанным посетителем, на которого можно положиться, она считала Волобуева — умеет молчать. Зато с Суматохиным глаз да глаз нужен. С три короба наговорит: «Сестричка, милая, буду нем как рыба!», а чуть отлучишься — закипел, расшумелся. Неуравновешенный какой-то…

Медсестра взяла со стола графин и пошла за водой, решив про себя: «Не буду им мешать».

Едва дверь за ней закрылась, Волчок преобразился. Куда девалось его напускное безразличие!

— Жора, я сегодня всю ночь не спал. Думал…

— О чем?

— Неужели все? Неужели отлетался?

Волобуев усмехнулся:

— Лепет.

— Если так… — Волчок сделал попытку привстать, но рука его подвернулась, и он бессильно опустил голову. Глаза его наполнились слезами. — Лучше б и я вместе с самолетом…

— Хватит! — оборвал Волобуев. — Человек не дешевле железа.

— Без неба — разве это жизнь?

Волобуев нахмурился:

— Что ты в жизни понимаешь?

— Теперь начинаю понимать.

— Вот то-то…

Валерий немного помолчал.

— Вам-то что, вы в таких переделках небось не бывали.

— Да уж где нам! — лениво процедил Волобуев.

— И все-таки, — горячился Валерий, — неужели с вами никогда не было никаких ЧП?

— Да вспоминать об этом…

Медсестра принесла графин, поправила на тумбочке салфетку, посмотрела на Волобуева:

— Вы еще тут помолчите, а я в магазин сбегаю, ладно?

— Хорошо.

Валерий поерзал на кровати.

— А все-таки я вам не верю. Я видел вашу летную книжку. В разделе «Летные происшествия» написано: «Авария».

— Было, — протянул Волобуев.

— Расскажите.

— Неинтересно.

— Скучный вы человек! — Волчок обиженно отвернулся.

— Ладно, — помолчав, сказал Волобуев, — все равно медсестру ждать. С курсантом горели.

— Горели? Как?

— Обычно. Дым. Огонь.

— Ну а дальше?

Волобуев, казалось, не слышал.

— Закурить бы…

Волчок безнадежно махнул рукой:

— Иди ты, Жора, домой. Молчать мне и без тебя тошно. Лежишь здесь, как в могиле…

— Ну ладно, слушай. Летим мы, значит, в зону, скребем высоту. Когда смотрю: горит лампа «Пожар». Да вдобавок и температура подскочила. Сделали змейку — за хвостом дымище. Что делать? Докладываем руководителю полетов, а с земли нам командуют: выключить двигатель и покинуть самолет.

— Я бы лучше на вынужденную пошел! — перебил Волчок.

— Вот… Выключили мы, значит, движок. Спрашиваю: «Что ж ты не прыгаешь?» А он: «Катапульта отказала». Это уж позже по обломкам обнаружили, что техник забыл предохранительную чеку вытащить. Ну а тогда медлить было некогда — пошли на вынужденную. Не оставлять же курсанта одного на погибель. Управление беру на себя, да только из второй кабины обзор — сам знаешь. «Сбрось фонарь», — приказываю, а сам все внимание — как бы самолет на поле приладить. Приладить-то я его приладил, да не совсем удачно: канава подвела. Полный капот! Перевернулись, горим. Висим вниз головой. «Жив?» — спрашиваю. «Жив, а как вылезти?»

«Ты фонарь, — спрашиваю, — сбросил?» — «Нет», — «Ну и молодец. Гореть вместе будем». Керосин льется, дым, гарь. Сейчас, думаю, как ахнет! Помощи ждать неоткуда — когда еще люди подъедут! Одни головешки останутся. Начал я потихоньку свой фонарь открывать, а он — ни туда ни сюда. Перекосило. Ну тут я и разозлился! Ах ты, черт! На земле погибать? Как рванул фонарь! Вылез. Смотрю: хвост самолета горит, огонь уже к задней кабине подбирается. Надо скорей курсанта вызволять. А как? Был хотя бы топор. Спасибо, булыжник под рукой оказался. Схватил его и давай колотить по плексигласу. Разбил. Выкрашиваю дырку в фонаре. Все руки искромсал — кровища. Под ногами керосин. Вот-вот произойдет взрыв. От дыма задыхаюсь, да и у курсанта, смотрю, голова болтается. Как я его выволок, до сих пор не понимаю. Схватил в охапку — он совсем мальчишка, — и ходу от самолета! Только отбежал — как ахнет!

— Взорвался все-таки?

— На мелкие куски.

— Повезло вам.

— Еще как! — Волобуев разговорился, глаза его смеялись, на лице заиграла улыбка. — А дальше уже комедия пошла. Лежим это мы с курсантом у кустиков, ждем, когда за нами с аэродрома подъедут — я ведь успел сообщить, куда садился. Смешно. Оба чумазые, куртки изодраны. А в теле такая слабость — руки не поднять. Видим, санитарная машина подъезжает, а самолет уже догорает. Первым выскочил мой комэск, фуражку с головы — и об землю. Молчат. А меня смех разобрал: над живыми шапки снимают…

— Чему вы смеетесь? — раздался голос Аргунова.

Волобуев оглянулся:

— А, это ты, Андрюха!

— Андрей Николаевич! — обрадовался Волчок и попытался привстать.

Но Аргунов удержал его:

— Лежи, лежи. Так о чем речь?

— Да вот, вспоминаем… — Волобуев опять сделался неразговорчивым.

— А как курсант? — поинтересовался Валера. — Наверное, после этого он уже не летал?

— Полковника Клевцова помнишь?

— Кому мы тогда самолеты перегоняли?

— Ага. Вот он-то и был тот курсант. А ты — отлетался, отлетался!

Аргунов перевел взгляд с Волобуева на Волчка, покачал головой:

— Ты мне брось такие слова. Паникер. У тебя сейчас одна задача: поменьше обо всем думать. А ты тоже молодец, Георгий Маркович, рассказываешь всякие страсти.

— Какие страсти? — слабо оправдывался Волобуев. — Что он, красная девица? Между прочим, курсант Клевцов больше трех месяцев в госпитале после того случая провалялся, а ничего — оклемался. Зато сейчас какой ас! Полком командует!

— Бравый полковник, — подтвердил Андрей. — Жаль, не удалось с ним тогда после перегона посидеть.

— Еще встретимся, какие наши годы, — сказал Волобуев. — Я слышал краем уха, что первую партию новых машин будем поставлять ему. Это правда, Андрей?

Аргунов хитровато прищурился:

— Откуда у тебя такие сведения?

— Да так… — неопределенно пожал плечами Волобуев. — Земля слухом полнится.

Волчок снова заволновался.

— Много у вас работы? — спросил он.

— Хватает. Да ты не беспокойся, и на твою долю останется, главное — выздоравливай, — успокоил его Аргунов.

— А признайтесь, Андрей Николаевич, здорово вам за меня влетело?

Аргунов быстро взглянул на Волобуева: проговорился? Но тот чуть заметно качнул головой.

— Да ты что, Валерий? Ничуть мне за тебя не влетело.

— И Денисюку ничего?

— Ну, пожурили малость…

— А я так переживал…

— Тебе сейчас только этого не хватает — за других переживать…

Волчок отвернулся к стене и долго молчал. Может, заснул? Волобуев начал осторожно продвигаться к двери. Встал и Аргунов.

— А как там Струев? — спросил Волчок, и в голосе его послышалась еле сдерживаемая обида. — Летает?

— А что ему делается? Летает, конечно.

— Привет ему от меня. А впрочем, не надо. Я сам с ним поговорю, как только выйду отсюда…

— О чем? — насторожился Волобуев.

— Это наше с ним дело. Личное.

Запыхавшись, вбежала в палату сестра:

— Товарищи, товарищи, да вас уже тут двое! Как можно? Не дай бог, профессор зайдет…

Аргунов тихонько закрыл за собой дверь, но тотчас же снова заглянул в палату:

— Валерка, а у меня сын родился. Надеюсь, и у тебя скоро…

— Я тоже надеюсь.

25

Струев знал, что созданная аварийная комиссия не ограничится только разбором аварии, будет копать глубже. А раз так, то нужно обеспечить тылы… Если начнут шерстить, то, вероятней всего, начнут с бумаг, вот и надо прежде всего привести их в порядок.

Он нажал кнопку вызова диспетчера.

— Слушаю, — ответил по селектору мягкий женский голос.

— Наташа, почему не выполнили мое указание?

— Какое, Лев Сергеевич?

— Я просил, чтобы летные книжки лежали у меня на столе.

— Они и так на столе.

— Где?

— В штурманской.

— Тьфу! — Струев чуть не выругался: «Никак люди не понимают». — Сейчас же неси в кабинет начальника ЛИС! И пора бы давно знать…

Наташа принесла стопку летных книжек, положила их на стол и хотела уйти.

Но Струев задержал ее:

— Минуту.

Она вопросительно глядела на него, а он неторопливо раскрыл наугад первую попавшуюся книжку, и и по его лицу, минуту назад строгому, насупленному, пробежала едкая усмешка.

— Так я и знал. Вот полюбуйтесь… — Он швырнул на стол книжку: — Безобразие!

— А в чем дело, Лев Сергеевич? — Наташа недоуменно посмотрела на него.

Струев ткнул пальцем в пустой лист:

— Где поденная запись налета?

— Лев Сергеевич, это же в конце месяца заполняется…

— А летаем ведь каждый день.

— Всегда так делали, — пожала плечиками Наташа, — и Андрей Николаевич ни разу…

— Что мне Андрей Николаевич? — вскинулся Струев. — Теперь всю жизнь будете на него ссылаться? Выполняйте мои указания!

— Хорошо, буду заполнять поденную запись. Если успею, конечно. Сами ведь знаете — работы у меня и без этого хватает…

— Меньше будете по телефону трепаться. Телефон служебный, понятно? И предназначен для деловых разговоров, а вы — про кофточки, про сапожки…

— Лев Сергеевич, как вы можете? Я никогда…

— Было, было. Сам слышал. А теперь отвыкайте. Я не потерплю на ЛИС разгильдяйства и разболтанности. Идите!

«Ничего, ничего, — сам себе сказал Струев, когда девушка выскочила от него с навернувшимися на глаза слезами. — За требовательность меня никто не упрекнет. А может, еще и похвалят: дескать, держит людей как надо!»

Заложив руки за спину, он прохаживался по кабинету, припоминая, что он еще должен сделать, чтобы никакой комар носа не подточил… Копытин насквозь все видит. Его не проведешь…

К директору Струев испытывал двоякое чувство: уважение и страх.

Многое дал бы он, чтобы добиться его расположения, но как, какими средствами найти путь к сердцу этого немногословного сурового человека? Вечно у Копытина насупленные брови и отчужденное лицо, никогда от него слова ласкового не услышишь, хотя бывали моменты, когда теплели его плотно сжатые губы. Но это было так редко.

Струев считал, что Копытин все же уважает его. Как летчика уважает!

Даже отстраняя его от полетов за воздушное трюкачество, Копытин незлобиво говорил:

— Походи-ка по земле, остудись малость…

Директор был нередким гостем на летно-испытательной станции. Да что там нередким! Почти каждый его рабочий день начинался с ЛИС, особенно под конец месяца, когда от испытателей зависело выполнение плана.

Встречаясь со Струевым, он непременно здоровался с ним за руку, интересовался:

— Как дела, испытатель?

— В норме, Георгий Афанасьевич. Стараемся.

Приятно щекотало самолюбие, что директор не обходит его своим вниманием. Не у Волобуева или у Суматохина спросит: «Как дела, испытатель?», а обязательно у него, у Струева, а иной раз по имени и отчеству назовет. Совсем же недавно на общезаводской конференции по качеству директор назвал Струева в числе лучших летчиков-испытателей завода.

Струев уважал директора, но не понимал его. Герой Социалистического Труда, кандидат технических наук, депутат Верховного Совета… Да с таким авторитетом!.. Неужто завод — его потолок? Имея такие козыри в руках, шагать бы и шагать ввысь! Его и приглашали в министерство. Отказался. Ну не чудачество ли?.. Да, завоевать расположение такого человека… Надо стараться, очень стараться! А там, глядишь…

«Что еще проверить? — вспоминал Струев и вспомнил: — Медицинское обеспечение. Все ли там ладно? Заполняется ли как надо журнал медосмотра?»

Осененный этой мыслью, он прошел по коридору в дальний угол и толкнул дверь с надписью: «Врач».

Тамара Ивановна даже не оглянулась, чтобы посмотреть, кто вошел. Она перевязывала палец мотористу. Едкий запах йода вперемешку с запахом керосина наполнял кабинет.

Струев поморщился.

— Вы мне срочно нужны! — бросил он на ходу и скрылся в смежной комнате, где обычно проходили медицинский осмотр испытатели.

Через пять минут туда вошла и Колесова.

— Я вас слушаю, Лев Сергеевич.

— Что за богадельню вы здесь открыли? — резко спросил он.

— Не понимаю вас.

— Слушайте, бросьте ваши шуточки. Я не в бирюльки пришел сюда играть! Я вас спрашиваю: есть у нас на территории завода поликлиника?

— Конечно есть.

— Почему же, чуть что, люди сюда бегут?

— Ну и что из этого? Я врач, и мой долг оказывать помощь каждому, кто в ней нуждается.

— А я запрещаю, чтобы сюда ходили посторонние!

— По-моему, работники ЛИС здесь не посторонние.

— Вы слышали, что я сказал? Ваша обязанность — следить за здоровьем испытателей…

— Они у меня здоровы…

— А Суматохин?

— Лев Сергеевич, — мягко заметила Тамара Ивановна, — вы же сами знаете, радикулит — серьезное заболевание, и я не в силах что-либо…

— Короче! — перебил ее Струев. — Чтоб завтра Суматохин был на рабочем месте!

— Завтра! Нет. Не раньше чем через недельку…

— А самолеты облетывать кто будет? Дядя?

— Не знаю. Меня это не касается.

— А что вас касается? Что? Не слишком ли много на себя берете? Где ваш журнал медосмотра? Почему не все графы заполнены?

— Лев Сергеевич! — Колесова прямо и открыто посмотрела на него. — Что вы придираетесь? Хотите, чтоб я подала заявление «по собственному желанию»? Так и скажите. Работать на ЛИС тоже не сладко…

Струев усмехнулся:

— Почему не сладко? Сами же говорите: все у вас здоровы.

— Вот в том-то и дело. Какая у меня здесь работа? Измерить давление, записать в журнал? С этим любая медсестра может справиться. Зачем же тогда я шесть лет училась? Поработаешь год-два — и совсем дисквалифицируешься… Хорошо хоть, другие обращаются за помощью. А вы запрещаете…

— Да, запрещаю! — Струев захлопнул журнал и бросил его через стол Колесовой. — Во всем должен быть порядок! Пусть не приучаются, идут в поликлинику! А если вам делать нечего, — он развел руками, — ничем, как говорится, помочь не могу!

Тамара Ивановна постояла немного, подумала и вышла. Через несколько минут она снова вошла в кабинет и молча положила на стол заявление об уходе.

— Ну что ж, не возражаю, — сказал Струев и размашисто подписал заявление — он не мог простить Колесовой того разговора, когда она заявила: «Вам нужен не доктор, а ветеринар».

Пусть теперь покусает локти, раз такая работа ей не нравится. Пусть подыщет другую, более трудную…

До конца рабочего дня Струев наводил порядки, занимаясь «обеспечением тылов»: рылся во всевозможных документах, проверял, просматривал. Если находил хоть малейший непорядок, тут же, на месте, распекал виновных. Он понимал, что люди недовольны, даже слышал за спиной едкие, колючие намеки: дескать, чтобы по-настоящему узнать человека, нужно дать ему в руки власть, — но ни на что не обращал внимания. Время покажет, кто виноват, кто прав. А лучше уж с первых шагов дать понять, что новый шеф-пилот шутить не намерен.

Струев уже собирался уходить, как вдруг к нему вбежал Востриков:

— С каких это пор вопросами кадров занимаются?..

— Семен Иванович! — не дав ему договорить, воскликнул Струев. — Присядьте! Отдохните! Да галстук поправьте, вечно он у вас на боку…

— Ты галстук оставь! — закричал Востриков. — Зачем подписал заявление Колесовой?

— Ах, вон оно что… Зачем я подписал заявление? — Струев сделал ударение на «я». — Так ведь хотел, как лучше. У вас такие заботы на плечах: и служба наземников, и гараж, и вся наша станция — весь комплекс! Не хочется лишний раз вас беспокоить. Отрывать по пустякам. Ваше дело — завести механизм, а шестеренки пусть сами крутятся!

— А что она? — уже миролюбиво спросил Востриков — ему понравилось про механизм.

— Кто?

— Да эта… Колесова.

— Капризничает. Да вы не беспокойтесь, Семен Иванович, завтра одумается, прибежит, будет опять к нам проситься. Так всегда при новом руководстве: свой гонор хотят показать. Главное тут — проявить принципиальность. После сами одумаются. Суматохин ведь взял назад заявление? Взял. А будете каждому потворствовать — они вам на голову сядут.

— Это верно, — вздохнул Востриков и умоляюще глянул на Струева: — Но ты уж впредь не превышай свои полномочия, а то нестыковочка какая-то… Прежде чем что-то сделать, посоветуйся. Вместе решим…

— Нет уж, Семен Иванович, увольте…

Струев посмотрел в беспокойно бегающие за стеклами очков глаза Вострикова и решил пойти ва-банк.

— Кому мне сдать свой портфель?

Востриков передернулся.

— Э-э! Совсем того? — Он покрутил пальцем у своего виска. — Ох, не твой я отец, я бы тебе такую баньку задал за такие слова! Не ошибается тот, кто ничего не делает, понял?

— Я вас понял, но если я не оправдываю вашего доверия…

Востриков нетерпеливо повел плечами:

— Да ладно тебе…

— Нет, раз задели за живое, так выслушайте до конца. Мне этот портфель — тьфу! Я летчик! Понятно? А какой — судите сами. Вы вспомните, хоть раз в жизни я поломал самолет?

— А ты не хвастайся! — неожиданно вскипел Востриков. — Просто тебе везет. У тебя никогда еще не случалось в воздухе критических моментов! Еще неизвестно…

— Неизвестно! — перебил его Струев. — Разные ЧП случаются с теми, кто не умеет летать!

— Ну, Лев Сергеевич, это ты загнул. Что ж, по-твоему, Аргунов не умеет летать? Или Русаков?

Струев смутился, но тут же снова заговорил:

— А вы вспомните, я когда-нибудь летать отказывался? Смотрел на погоду? Капризничал?

— Хватит! — В голосе начальника летно-испытательной станции послышался металл. — Разве я тебя в чем упрекаю? Потому и взял к себе в заместители. А ты петушишься… Эх, молодо-зелено. Ну ладно, спустим на тормозах. Я тебе ничего не говорил, и ты мне тоже. Иди домой, отдохни…

— Слушаюсь! — по-военному прихлопнул каблуками Струев.

26

— Ты уже слышал? — вопросом вместо приветствия встретил Аргунова директор завода Копытин.

— Что?

— Русаков погиб.

— Не может быть! — прошептал Андрей, сжимая кулаки и чувствуя, как тяжелеет голова и тело наливается свинцом, как при перегрузке на пилотаже. — Не может быть!

Он вспомнил, как дней десять назад рано утром раздался длинный телефонный звонок.

— Алло, это квартира Аргуновых? Андрей, ты? Что у тебя там случилось? Почему молчал?

Андрей сразу узнал голос Русакова, звонившего из центра. Ответил сдержанно:

— Хвалиться нечем. Ты уже в курсе?

— Немного.

— Ну так слушай… Валера упал… Постой не горячись. Живой! — поспешил успокоить друга Андрей. — Тут другое… А, да это не телефонный разговор! Как-нибудь при встрече…

— Понял. Через недельку заскочу к тебе. Сейчас работы по горло.

«Через недельку…» Тогда он, помнится, подумал, что теперь уж так скоро, как в прошлый раз, он не отпустит Валерку Русакова домой, познакомит с Ларисой, похвастается сыном. Посидят вечерок, поговорят, повспоминают.

Столько накопилось в душе — все излить надо как на духу перед другом! И они припомнят первого инструктора, о котором Валерка, в ту курсантскую пору увлекающийся сочинительством стихов, написал: «И небо с багряной зарею инструктор, как знамя, вручил!», вспомнят первый самостоятельный вылет на легком, изящном самолете Як-18, который целому поколению летчиков проложил путь в небо. И уж, конечно, поговорят о сегодняшнем, о Волчке, о Струеве.

О себе Андрей скажет безжалостно, как открываются только перед другом. О том, что он, Андрей, совершил непростительную ошибку, из-за чего и поплатился Волчок…

«Поговорили… Повспоминали…»

— Крепись, Андрей Николаевич, — проговорил Копытин, — я знаю, Русаков был тебе другом. Что поделать? Такая у вас работа…

— Как это случилось? — тихо спросил Андрей.

— На полигоне при стрельбе эрэсами заглох двигатель. Надо было катапультироваться, а он решил спасти машину. Пошел на посадку, ну и…

— Когда?

— Вчера.

Андрей прошел в летный зал, опустился на диван. Он сидел, опершись о низкий столик, и сжимал руками голову.

Как больно терять друзей! Ни одна клеточка разума не верит в это, не хочет принять страшную весть.

Нет Валерки…

Руки нащупали в кармане смятую пачку сигарет. Андрей закурил, жадно втягивая в себя табачный дым, закашлялся.

— Русачок ты мой, — прошептал он.

Кто-то приоткрыл дверь, но, увидев одиноко сидящего Аргунова, тотчас же поспешно прикрыл ее. В коридоре раздавались шаги и приглушенный говор — это собирались работники летно-испытательной станции. Они наверняка уже знали о трагическом случае, но никто из них не смел нарушить одиночества Аргунова, все знали, что Русаков был для него больше, чем друг…

…Поезд еще не успел остановиться, как они спрыгнули на платформу тихого безлюдного полустанка и отправились в деревню.

Домик, где жили родители Валерия Русакова, находился у самой речки, на высоком крутом берегу. Он утопал в зелени, издали была видна лишь коричневая крыша и часть белой стены.

К подходившим к домику друзьям откуда-то из-под ворот черным комочком выкатилась лохматая собачонка и кинулась Валерке под ноги.

Он подхватил ее на руки:

— Дамка, Дамка, узнала!

Навстречу, причитая и охая на ходу, семенила старушка в цветастом фартуке.

— Это моя бабушка, — шепнул Андрею Валерка и отпустил собачонку, которая начала носиться по двору, переполошив всех кур.

Из окна выглянула худенькая моложавая женщина, как две капли воды похожая на Валерку, и вскрикнула:

— Сынок!

Юркнула обратно и выбежала на крыльцо, бросилась к сыну. Обняла, заплакала:

— Приехал, слава богу, приехал! — Спохватилась, заметив стоящего в стороне и неловко переминающегося с ноги на ногу Андрея: — А это кто? Твой друг? Вот и хорошо, вот и хорошо. Проходите в хату.

Друзья с дороги умылись, привели себя в порядок, и вскоре их позвали к столу.

У Андрея даже голова закружилась — так аппетитно пахло борщом. Аромат исходил из черного чугуна, стоявшего на краю стола. Домашний борщ!..

Никогда ничего вкуснее не ел Андрей в своей жизни: в детдоме хоть и неплохо кормили, но он не наедался, в спецшколе тоже ходил вечно голодный. Другим хоть посылки из дому перепадали с домашними гостинцами, а он даже писем ни от кого не получал.

С тоской примечал Андрей, как обнажалось дно чашки, жаль, хороший был борщ, но добавки, конечно, он ни за что не попросит.

Он наклонил набок чашку, чтобы аккуратно собрать ложкой последние остатки, но бабушка поспешила с добавкой:

— Давай, милок, еще подолью.

— Не надо, — неуверенно произнес Андрей и с удовольствием увидел, что его слова остались без внимания: чашка вновь наполнилась наваристым борщом.

Потом ели мамалыгу, щедро сдобренную свиным салом, а мать и бабушка даже не притронулись к еде, с нежностью наблюдали, как ловко уплетали кукурузную кашу их Валера и его товарищ. Ишь молодцы какие! Раньше у Валерки в чашке всегда оставалось, а сейчас и добавку подчистил. Видать, в дороге проголодались, а может, в военной школе кормят неважно.

— Как вас там кормят? В чашке остается? — полюбопытствовала бабушка.

— Ага, остается, но мы и остатки доедаем, — облизывая ложку, беззаботно ответил Валерка.

— Ой ли! — не поверила бабушка. — Ты же никогда не ел толком. Вот Андрюша, видать, хорошо кушает и в школе вашей, и дома. Потому и справный такой.

— У него дома нет, — объяснил Валерка.

— Как нету? — испуганно в один голос спросили мать и бабушка.

— У него родители при бомбежке погибли.

Мать подошла к Андрею, положила ему на голову руку:

— И нашего папку немцы убили. А ты живи у нас. Приезжайте всегда с Валериком, места хватит.

Ночью Андрей плакал. Никогда ему не было так жаль себя, никогда так остро не чувствовал он потери самых дорогих на свете людей, как сегодня. Он даже не предполагал, как это хорошо, когда есть родной дом, чугунок с борщом, когда тебя любят и жалеют.

— Ты чего, — к нему пододвинулся испуганный Валерка, — сон плохой увидел?

— Ага, сон… Если б сон… А то один на всем белом свете!

— Не надо, ну не надо же, — растерянно уговаривал его Валерка, поняв, что творится на душе у друга. — У меня ведь тоже батяню… а я, видишь, не плачу. — А сам, не замечая того, тоже плакал.

— У тебя хоть мама есть, бабушка…

— И у тебя будут! Ты ведь мне теперь как брат. Понимаешь? — Валерка порывисто обнял Андрея, но, застеснявшись, тут же и отодвинулся от него. Помолчав немного, он с обидой в голосе произнес: — Тебе-то хорошо, ты вон какой здоровый, а я…

— Ничего, зато ты смекалистый. Вот и давай всю жизнь держаться вместе: твоя смекалка, моя сила.

— Давай!

Валерка привстал на кровати.

— Ты веришь мне, Андрей, веришь? Я стану летчиком, обязательно стану! Не техником, а именно летчиком! Добьюсь своего! Поймаю свою звезду!

— Конечно поймаешь…

— Понимаешь, я всю жизнь мечтаю об этом. Как только себя помню. У нас тут училище неподалеку, каждый день самолеты летают. А я лягу на траву и все смотрю, смотрю в небо. Готов, бывало, весь день пролежать. Бабушка у меня чудная. Как-то присела рядом со мной и спрашивает: «И когда они работают? Все летают и летают». «Это и есть, — говорю, — их работа». Не поверила: «Ты наговоришь». А в это время самолет вошел в пике — все ниже, ниже. Бабушка как закричит: «Ой, падает!» — и руки расставила, будто поймать хочет. А он выровнялся — и на петлю пошел. Бабушка аж за сердце схватилась: «Ох, думала, и вправду падает!» — Валерка вздохнул: — А в прошлое лето упал один. За речкой. Мы купались. Как припустились туда! Я быстрее всех прибежал. Гляжу — лежит на земле «ястребок». Весь целехонек. Только на пузе лежит. А рядом — я даже глазам своим не поверил — паренек, почти такой же, как я, прохаживается. Вид такой важный, а сам — цыпленок цыпленком. Комбинезон на нем, как на вешалке, болтается. Увидел меня, взгромоздился верхом на фюзеляж, как на коня, и смеется: «Видал наших!» Я по сторонам зырк — нигде вроде летчика не вижу. Неужели вот этот самый шкет и есть летчик, который с минуту назад кружился в небе?.. Только после этого, Андрей, я и понял, что тоже смогу летать. В тот же вечер дома заявил: стану летчиком! Бабушка так и ахнула, а мама, та не поверила: «Куда тебе такому!»

В ту ночь они долго не спали, рассказывая друг другу разные случаи из жизни, пока Андрей не взмолился:

— Ладно, летчик, давай на боковую.

Чуть свет Валерка толкнул Андрея в бок своим остреньким кулачком:

— Вставай, лежебока.

— Куда в такую рань? — недовольно пробормотал, приоткрыв один глаз, Андрей.

— Вставай скорей, чудо проспишь.

Они быстро оделись и убежали на речку.

Речка была маленькая, ее можно было запросто перепрыгнуть, но в одном месте она делала крутой изгиб, и там образовалось что-то вроде омута. В его темной воде плескались и колобродили мелкие рыбешки.

— Да ты не туда, не туда смотри! — крикнул Валерка и показал рукой на алеющий восток: — Сейчас пойдут!

— Кто пойдет? — не понял Андрей.

— Увидишь!

И будто по заказу, из-за леса вынесся самолет. За ним — второй, третий, и вскоре все небо наполнилось ревом, гулом, и, точно разбуженное самолетами, ударило по глазам выкатившееся из-за дальних бугров солнце.

Валерка, забыв о друге, жадно следил за самолетами, такими маленькими и юркими, походившими на игрушечные. Они весело купались в синем небе, выделывая самые разнообразные фигуры: петли, виражи, бочки, боевые развороты…

Так продолжалось до тех пор, пока солнце не поднялось в зенит. Потом все стихло так же внезапно, как и началось. Андрей обескураженно взглянул на Валерку.

— Ничего, скоро опять пойдут, — знающе объяснил тот. — В две смены работают. А мы пока пойдем попрыгаем в воду.

Андрей согласился.

Над омутом росло суковатое дерево, разбросав по сторонам свои корявые ветки. Здесь обычно и собирались мальчишки со всего села. Они хватались за толстую веревку, подвешенную за сук, разбегались, раскачивались и, разжав руки, прыгали в воду.

Валерка тоже прыгнул разок, хотя это занятие ему вовсе не нравилось.

— Не то, — сказал он и полез на дерево. С криком «Знай наших!» он солдатиком прыгнул в воду.

Андрей решил тоже попробовать, чтобы не отстать от друга, но когда он глянул сверху на зеленоватую воду, то понял, что напрасно залез: смелости не хватало разжать руки. Он внезапно обнаружил в себе боязнь перед высотой.

— Чего же ты, прыгай! — кричал снизу Валерка.

— Расхотелось, — как можно равнодушней, стараясь не обнаружить страха, сказал Андрей.

— Прыгни, ну прыгни! — просил, умолял и чуть ли не плакал Валерка, но у Андрея кружилась голова, и он никак не мог решиться.

Высота пугала, высота смеялась над ним… Нет, это смеялись мальчишки, свидетели его позора. «Ну и пусть!» Он молча спускался по дереву.

— Эх ты-и, а я-то думал, тоже летчиком станешь! — Валерка презрительно отвернулся.

— Надо же кому-то и техником быть, — слабо оправдывался Андрей.

— Самолетам хвосты заносить?

— А чем не работа? Силенок у меня хватит…

— Да как ты не понимаешь! — с болью в голосе закричал Валерка, и его худенькие, подгоревшие на солнце плечики затряслись.

«Плачет?» — удивился Андрей, и, странное дело, в него словно влилась отвага.

— Я ведь пошутил, Валера, — сказал он и быстро полез обратно на дерево. — Смотри! — С тяжелым вздохом Андрей полетел вниз.

Когда он вышел на берег, у Валерки блестели счастливые глаза.

— Ну если б ты не прыгнул…

Андрей снова, не давая себе опомниться, полез на дерево. Руки у него дрожали, когда он смотрел вниз, но теперь высота не казалась такой уж страшной, как в первый раз.

«Может, хватит, а?» — шевельнулось в голове, но он зашептал, как заклинание:

— Нет, прыгну, нет, прыгну! — и опять бросился вниз.

— Вот это молодец! Вот это по-нашенски! — бегал вокруг него Валерка. — А если б не прыгнул, так и знай, — дружбе конец! Терпеть не могу трусов!

27

Волчок нерешительно приоткрыл дверь летного зала.

— Можно?

Голос его прозвучал тихо, неуверенно и виновато, но все, как один, услышали его.

— Братцы, Валера вернулся! — радостно воскликнул Суматохин и, опережая всех, первым бросился к Волчку.

Валерию жали руки, обнимали его, целовали.

— Сейчас мы тебе намнем косточки! Волчок, как мог, отбивался, просил:

— Пожалейте. Я еще не в форме. — И показывал толстую палку, на которую опирался.

Прошло уже больше трех месяцев с тех пор, когда он в последний раз был здесь, на ЛИС. И кажется, ничего не изменилось. Та же мягкая зеленая, как луг, ковровая дорожка, те же диваны, бильярд. И так же, как и раньше, Федя Суматохин сунул Волчку в руки кий и предложил:

— Сгоняем партийку.

— Да я уж, наверное, и разучился.

— Значит, снова надо обретать форму.

За эти месяцы много событий произошло в жизни Волчка: ему дважды делали операцию — сначала в местной клинике, потом в Москве. Там же, в московской больнице, он узнал о рождении сына. Нежные, трогательные, покаянные письма слал он домой — жене и сыну, — просил только об одном:

«Крепитесь. Я вернусь и заживем по-новому. На аэродром теперь — ни ногой».

А как выписался из больницы, то заскочил домой лишь на минутку — взглянуть на сына, ведь он его еще даже не видел.

— Ну как, Санька, летчиком будешь? — подмигнул он, склонясь над детской кроваткой.

Оксана заплакала:

— Только не летчиком.

— Ладно, жена, не нам это решать. Вырастет — сам себе дорогу выберет.

Он наспех поел, поцеловал жену и сына и отправился на аэродром.

— Ты же обещал! — напомнила ему Оксана.

— Надо ж мне хоть медицинскую книжку сдать.

А самому не терпелось увидеть друзей, самолеты, почувствовать себя в родной стихии. Друзей-то он увидел, но не всех.

— А где же Володя Денисюк? — спросил он, оглядываясь.

— Ты разве не знаешь? — удивился Струев. — Он ушел от нас.

— Как — ушел?

— Вернее, его «ушли».

— За что?

— Ну, не тебе об этом спрашивать.

Волчок повернулся к Аргунову:

— Андрей Николаевич, а вы ведь мне сказали, что все в порядке.

Только теперь Волчок заметил, что и сам Аргунов держится как-то неуверенно, зато Струев… Значит, он теперь шеф-пилот? А ребята даже и не намекнули… Конечно, жалели его. Не хотели волновать. А вон как обернулось…

К Волчку подошел Струев и покровительственно потрепал его по щеке:

— Искренне рад твоему возвращению в строй.

— Спасибо, только какой же строй? — Волчок сильнее налег на палку.

— Ничего, ничего, палочка не помешает. Руководителем будешь… — Лев Сергеевич многозначительно помолчал, — полетов. Специально для тебя берегли должность.

В ответ Волчок лишь развел руками:

— Как еще на это дело врачи посмотрят.

Струев отошел от него.

— Летный состав, остаться, остальные пока свободны! — приказал он.

Андрей увидел, как вздрогнул Волчок при словах Струева: «Летный состав, остаться…» Сутулясь и осторожно переступая ногами, точно остерегаясь оступиться, он выходил последним.

— Валера! — окликнул его Андрей.

Волчок обернулся, лицо его пылало.

— Вернись, тебя это не касается.

Струев быстро глянул на Аргунова, пробежался взглядом по потемневшим лицам летчиков и, как бы делая одолжение, сказал:

— Да, если хочешь, останься.

— Не хочет, а должен! — поправил Суматохин и с вызовом повернулся к Струеву: — Понял?

— Разве я против? Пожалуйста…

— «Пожалуйста». Он еще делает одолжение.

— Ну что вы из-за меня бурю поднимаете? — произнес Волчок. — Я ведь уже как-то свыкся со своим положением — обратно дороги нет. — И вышел.

Зайдя в штурманскую, он присел к окну, откуда была видна взлетная полоса, и стал ждать. Чего? Как полетят другие?

Через несколько минут он увидел, как из гардеробной неспешно вышел Аргунов — в высотном костюме, в гермошлеме, — за ним припустился рысцой Суматохин, тоже одетый для полета. Немного спустя в том же направлении, к стоянке самолетов, проследовал Волобуев.

Сейчас они сядут в свои машины и взлетят в небо. В небо! А Волчку уже никогда, никогда…

Затуманенными от слез глазами смотрел Валерий на взлетающий самолет. По почерку узнал — Аргунов.

«Ах, Андрей Николаевич, Андрей Николаевич, тоже ведь из-за меня пострадал, а ни слова упрека… Наоборот, утешал: «Ничуть мне из-за тебя не влетело…» А Струев?.. «Не тебе об этом спрашивать». Вот и разгадай человека. Правильно говорят, что вместе надо пуд соли съесть, а потом уж судить… О том же, что сам меня взвинтил перед полетом, — теперь молчок. Конечно, лучше сделать вид, что ничего такого не было. Ведь не докажешь… И не стану я никому ничего доказывать. К чему?»

Уши снова резануло грохотом взлета. Суматохин пошел! Самолет так плавно отошел от земли, что даже не покачнулся.

Валерий вцепился руками в подоконник, как в штурвал. Ему казалось, что это вовсе не Суматохина, а его вдавливает в пилотское кресло, не на Суматохина, а на него обрушиваются многократные перегрузки. И вот перед глазами уже распахнулся необъятный небесный простор — без конца и края, без конца и края…

Волчок застонал: эта пытка гораздо мучительнее, чем на операционном столе. Нет, хватит! С него довольно. И в самом деле, обратной дороги нет. Так уж лучше разом и навсегда!

В дверях штурманской он столкнулся со Струевым.

— Ну, так идешь к нам руководителем полетов?

Он так и сказал: «к нам».

— Нет! — отрезал Волчок.

— Что так? — Струев улыбнулся и обнял Валерия за плечи. — Хотя я тебя отлично понимаю. На твоем месте я поступил бы точно так же. Ну кто ты теперь здесь? Кто? Отставной козы барабанщик? Так уж лучше подальше от авиации.

— Вот и я решил…

— Правильно решил! — подхватил Струев. — Это поступок настоящего мужчины. Да что я — мужчины? Настоящего летчика! А видеть каждый день, как другие летают!..

— В сочувствии не нуждаюсь, — сухо проговорил Волчок.

— А я разве сочувствую? Наоборот, я восхищаюсь тобой! Ну вот что, давай пиши заявление, а я к Вострикову. Провентилирую этот вопрос. Ведь как-никак начальство…

В кабинете Вострикова не было.

— Наташа, где Семен Иванович? — спросил по селектору Струев.

— Не знаю, Лев Сергеевич, может, в ангаре…

— «Может», «может»! Точно надо знать!

— Но ведь он мне не докладывает…

В ангаре Вострикова не оказалось. Где же он? Нужно обязательно переговорить с ним, прежде чем Волчок подаст заявление. Еще уговаривать кинется…

Встревоженный, метался Струев по аэродрому. В конце концов поймал его в лаборатории.

— Семен Иванович, — как можно равнодушнее проговорил Струев, — там Волчок заявление пишет, так вы уж не возражайте.

— Какое заявление? — испугался Востриков.

— Уходит от нас. Совсем.

— Это еще почему? Я — против!

Струев взял Вострикова под руку, отвел в сторонку:

— Как вы не понимаете, Семен Иванович? Волчок будет выступать в роли страдальца. Обиженного. А мы должны будем плясать под его дудку. А в таком случае мы с вами никогда не наведем порядка на ЛИС. Я прав?

— Прав-то прав… — замялся Востриков, — но неудобно все-таки…

— Нужно думать не об удобстве, а о пользе общего дела!

— Нет, Лев Сергеевич, не могу. Что мне другие скажут: Аргунов, Суматохин. Да и директор как на это дело посмотрит?..

Струев снисходительно оглядел маленькую фигурку начальника ЛИС:

— В таком случае выбирайте: или Волчок, или я. Да не протирайте вы свои очки! Я слов на ветер не бросаю.

И, круто развернувшись, Струев пошел прочь. Востриков сначала опешил, потоптался на месте, но тут же побежал догонять Струева.

— Погоди, Лев Сергеевич! Что ты как капризная девица, ей-богу! Обмозговать надо…

Он зашагал рядом со Струевым, заискивающе снизу вверх поглядывая на него.

— Ну а кто будет руководить полетами? Без запасного руководителя, сам знаешь…

— Запасным пока я побуду. Если хотите, Волобуева подключу. Поочередно.

— Это не выход из положения, — показал головой Востриков.

— Временно. А нового руководителя полетами я подыщу, — пообещал Струев. — Из-под земли откопаю.

— Смотри, заварил кашу — сам и расхлебывай.

После полета Аргунов ушел в комнату отдыха, включил приемник.

Тихо звучала музыка, настраивая на грустные размышления. Снова вспомнился Русаков. Теперь Андрей знал все подробности его трагической гибели.

Программа испытаний опытной машины подходила к концу. Осталось всего два-три полета, и Русаков со спокойной совестью мог бы поставить свою подпись.

Беда подстерегла в самый неподходящий момент.

На полигоне при стрельбе по наземной мишени остановился двигатель. О том, чтобы прыгать, и мысли не было. Нет, высота еще позволяла это сделать. Но погибнет самолет, и не какой-нибудь, а опытный… Погибнет вместе с самолетом и коварная тайна. И тогда весь труд фирмы — насмарку.

Только на вынужденную! Спасти машину!

О своем решении Русаков передал по радио.

Возражать было поздно, да и бесполезно: в таких случаях испытателю лучше не мешать.

Русакова нашли в кабине мертвым. Он погиб при ударе о землю.

А самолет был цел: лишь незначительную вмятину обнаружили впоследствии внизу на фюзеляже. Раскрыли и причину остановки двигателя: не сработал клапан сброса оборотов турбины в момент залпа реактивных снарядов, и двигатель, работавший на полную мощь, «задохнулся» от дыма эрэсов…

В дверях показалась лобастая голова Суматохина. Вслед за ним протиснулся и Волобуев.

— Вот ты где? Музыкой, значит, наслаждаешься? А того не ведаешь, — Волобуев — руки в бока — по-медвежьи навис над Аргуновым, — что Волчок уходит от нас.

— Ну да? — не поверил Андрей.

— Заявление написал «по собственному желанию». А Востриков подписал это заявление.

— Где Волчок? — вскочил с дивана Аргунов.

— Дома.

— Давайте к нему! Ты когда летишь? — спросил Андрей у Суматохина.

— Моя машина будет готова к обеду.

— Я тоже полечу не раньше.

— Берите «рафик» и поезжайте, — посоветовал Волобуев. — Я бы тоже с вами, но меня самолет ждет.

— «Рафик» не возьмем, а то Струев хватится, — сказал Суматохин. — Поедем на моей…

28

Натягивая на себя тесный высотный костюм, Струев недовольно ворчал:

— Полет на полчаса, а одеваться целый час нужно. Не могут придумать ничего более удобного…

Игнатьич молчал, как всегда старательно прилаживая на летчике высотную одежду.

— Ну скоро вы там? — нетерпеливо прикрикнул на него Струев.

— Сейчас, сейчас, замок только застегну.

— Застегнешь, когда вернусь…

— «Вернусь», «вернусь»! — пробормотал Игнатьич. — А ну плюнь через левое плечо!

Струев расхохотался ему прямо в лицо:

— Вот уж не знал, Игнатьич, что ты у нас такой суеверный…

— При чем тут суеверный, не суеверный! А судьбу дразнить не надо. Она и отплатить может…

— Ладно, заканчивай, некогда мне с тобой вступать в дискуссию, — уже миролюбиво произнес Струев.

Но Игнатьичу, как говорится, наступили на любимую мозоль, и теперь он уже не мог остановиться:

— Все вам некогда… Все торопитесь. А того не понимаете, что на тот свет всегда успеть можно. Туда опозданий не бывает…

Струев шел к самолету, все еще посмеиваясь про себя над занятным стариканом. Он знал, что до недавнего времени в авиации прочно существовало суеверие. Иные летчики перед полетом старались не бриться, другие избегали летать в понедельник и, как от прокаженных, шарахались от фоторепортеров.

Струев принадлежал уже к тому поколению авиаторов, которые не верили ни в бога, ни в дьявола. Он верил в себя, и только в себя, в свое несокрушимое здоровье, в свою счастливую звезду. Особенно он уверовал в нее с того памятного случая в училище.

…Готовились летать в зону для очередной тренировки. Экипаж уже занимал свои места в кабине, как вдруг к самолету подкатил зеленый «газик» и оттуда выскочил молоденький чернявый лейтенант.

— Товарищ командир, комэск приказал мне лететь вместо курсанта Струева, в строй после отпуска вводиться! — доложил он.

Пришлось Струеву спуститься по стремянке опять на землю: против приказа, известное дело, не попрешь. Сел он на чехлы, грустными глазами смотрел, как тяжелая машина, натужно взревев мотором, уходила на взлет. Хуже нет, когда готовишься, настраиваешь себя, а тебе команда: «Отставить!»

Рядом опустился на чехлы и техник самолета, пропахший бензином и маслом, сказал утешающе:

— Не горюй. Я вон каждый день на земле остаюсь, так что, мне теперь волком выть? Вернется самолет — и ты полетишь.

А самолет не вернулся…

Помнится, он подробно описал этот случай в письме к матери, и от нее тут же получил ответ:

«Милый Львенок, так и должно быть, ведь ты у меня в рубашке родился…»

Может быть, поэтому Струев и летал так смело, размашисто, не раз позволяя себе в воздухе даже лихачество. Смотрите, мол, на меня, мне сам черт не страшен! «Ахтунг, ахтунг, в воздухе Струев!»

Червячок сомнения стал заползать в его душу лишь с тех пор, как Востриков ему заметил: «А ты не хвастайся. Просто тебе везет. У тебя никогда еще не случалось в воздухе критических моментов! Еще неизвестно…»

— Неизвестно! — перебил его тогда Струев. — Разные ЧП случаются с теми, кто не умеет летать!

Струев верил в это свято, так же свято, как и в свою счастливую судьбу. И лишь иногда что-то вроде нехорошего предчувствия закрадывалось ему в душу. Он чутко прислушивался к себе в такие минуты и каждый раз откладывал полеты, ссылаясь то на недомогание, то на что-нибудь другое.

Но сегодня никакого предчувствия он не ощутил. Как всегда, спокойно сел в кабину, закрыл фонарь…

Полет проходил на потолке. Отсюда земля казалась таинственной и необитаемой, теряющейся в голубоватой дымке. Очертания рельефа были неясны, размыты, как в акварели, казалось, что это вовсе не земля с ее реками и озерами, с ее многочисленными обитателями, а мертвая, застывшая лава.

Вскоре высотомер показал двадцать тысяч метров, но в маленькой кабине было по-домашнему тепло, и даже не верилось, что там, за тонкой прозрачной перегородкой фонаря, лежит иной мир — мир пустоты, вечного безмолвия и леденящего холода.

«Человек ко всему привыкает, — думал Струев, — и к стратосферной выси, и к невероятным скоростям, и к жестоким перегрузкам, способным изломать, раздавить, стереть в порошок. Но на то он и человек! Он создал своеобразный микроклимат там, где отсутствует всякая жизнь».

Бортовые часы показали, что с начала взлета прошло десять минут. Значит, скоро надо начинать…

Голос штурмана наведения с наземного локатора прозвучал чисто, словно человек был совсем рядом:

— Вы в зоне обстрела, работать разрешаю.

— Понял вас, нахожусь на боевом курсе, — доложил Струев и нажал на кнопки зарядки пушек.

Механизмы стали на взвод, и загорелись малиновые сигнальные лампочки: оружие к стрельбе готово.

Отстрел оружия на потолке — пустяковое дело для Струева. Это очень несложно — взлететь, выстрелить в белый свет, как в копеечку, и — на посадку! Просто надо проверить, как ведет себя двигатель при стрельбе из пушек на предельно большой высоте. Ни пилотажа тебе, ни скрупулезной обременительной работы с аппаратурой в кабине, когда с величайшей точностью необходимо выдержать, например, скорость, высоту, курс.

Струев еще раз оглядел показания приборов и указательным пальцем нажал на боевую гашетку.

Очередь казалась нескончаемо длинной, машину трясло в неуемной дрожи, и, когда, по расчетам испытателя, снаряды уже были на исходе, раздался совсем безобидный негромкий хлопок, и в следующее мгновение, не успел Струев даже ни о чем подумать, все тело его сдавила какая-то непонятная внешняя сила, противиться которой он, к своему удивлению, не мог. Одновременно из маски гермошлема в лицо под большим давлением хлынул чистый, прохладный кислород.

«Сработал высотный костюм, — догадался Струев. — Но почему? Неужели разгерметизация?»

А в кабину уже рвались тугие леденящие вихри воздуха, они бушевали вокруг него, наотмашь хлестали по плечам, груди, забирались к самым ногам и норовили вытянуть его из кабины, но привязные ремни, врезавшись в плечи, цепко удерживали его в кресле.

Струев посмотрел вверх и вместо прозрачного, чуть желтоватого плексигласа фонаря увидел над собой зияющую темно-фиолетовую пустоту.

«Неужели я забыл закрыть замки фонаря? — обожгла внезапная мысль. — Неужели? Да нет, не может быть, я делал все, как всегда…»

Рука инстинктивно потянула на себя рычаг оборотов двигателя. Он выпустил тормозные щитки и перевел машину на снижение. Только после этого он нашел время взглянуть на приборную доску, но ничего не увидел. Приборную доску лихорадило, и все стрелки метались как сумасшедшие. Ничего нельзя было разобрать.

Струев попытался сообщить на землю о случившемся, но едва открыл рот, чтобы сказать, как задохнулся от сильного напора кислорода. С трудом, напрягаясь всей грудью, ему удалось выдавить единственное слово:

— Сорвало…

— Что? Что сорвало?! Кто передал? — донеслось до него.

— Фо… о… нарь…

Дальше отвечать не хватало сил. Скорее, скорее вниз!

Холод пробирал насквозь. Незащищенная, открытая всем ветрам кабина походила на аэродинамическую трубу, через которую пропускали под большим давлением воздух. От сквозняка некуда было деться.

«Не хватало еще замерзнуть. Превратиться в сосульку… Вот тебе и в рубашке родился…»

Он почувствовал, что леденеет не только тело, но и все внутри. Сердце подкатилось куда-то к горлу и мешало дышать. А по щекам, несмотря на адский холод, скатывались мелкие струйки пота.

Сколько минут так продолжалось, Струев не знал, он потерял ощущение времени и действовал скорей машинально, чем осознанно.

Постепенно с груди спадали удушающие обручи, дышать стало свободней.

Ух! Теперь-то хоть можно объяснить земле, что все-таки у него произошло.

— У меня сорвало фонарь… Иду на посадку… Обеспечьте немедленно.

— Поняли вас, аэродром к приему готов.

От холода у Струева леденели руки и ноги, перехватывало дыхание — хоть прыгай из машины! А до аэродрома еще почти восемьдесят километров. Минуты тянулись мучительно, но приходилось тащиться на самой маленькой скорости, чтобы завихрения воздуха были не так значительны.

Вот наконец аэродром. Онемевшей рукой Струев с трудом выпустил шасси, затем посадочные закрылки. Когда машина, плюхнувшись на бетон, покатилась, он торопливо стянул кожаные перчатки и стал ожесточенно тереть руки.

— Тормози, выкатишься! — подсказали со стартового командного пункта.

«Ах да, еще тормозить…» — Струев так хватанул рычаг, что самолет клюнул на нос — и запахло горелой резиной.

На стоянке его уже дожидались люди, и посыпались обычные в таких случаях, когда все обошлось благополучно, шуточки:

— Без фонаря обзор, наверно, лучше?

— И не жарко, а мы тут паримся.

День действительно был теплый, но Струев не ощущал этого. Выскочив из кабины, откуда, как из холодильника, клубился еще морозный пар, он припустился бегом вокруг самолета. Странно было видеть его, такого неуклюжего, в высотном скафандре и в кожаной куртке, в круглом, как белый шар, гермошлеме, прыгающим, приседающим на корточки, размахивающим руками. Наконец он остановился, и его окружили. Расталкивая всех, к Струеву протиснулся Игнатьич.

— Как, сработал ВКК? — деловито осведомился старый кислородчик.

— Сработал.

— Выходит, пригодился костюмчик-то высотный?

— Еще как пригодился! Этот удав, можно сказать, жизнь мне спас.

— То-то! — самодовольно протянул Игнатьич. — А вы все недовольны. Дескать, обуза…

29

И снова пришла весна. В этот год она была ранняя, шумная, и, хотя снегу накопилось немного, он двинулся как-то разом, забурлил талой водой по оврагам, наполнил воздух бодрящей свежестью.

— Садись, подброшу до дому, — предложил Суматохин, распахивая дверцу своей «Волги».

— Спасибо, но я лучше пешочком. Давно не ходил…

— Смотри, дело хозяйское…

Аргунов шел знакомой дорогой — через городской парк, — и на душе у него было радостно. Радостно оттого, что прожит еще один рабочий день, и прожит он честно, что ничего, слава богу, в этот день не случилось плохого, а, наоборот, хорошее. И хорошее это было в том, что с самого утра позвонил Володя Денисюк.

— Андрей Николаевич, я слышал, Волчок из больницы вернулся?!

— Уже дома.

— И как у него со здоровьем?

— Вроде бы ничего.

— Уговорите его к нам на работу. У нас в аэропорту хорошие ребята подобрались.

— Спасибо, Володя. Обязательно переговорю с ним. А ты молодец, старых друзей не забываешь.

«Зайду на минуту домой — и к Валерке, — решил Андрей. — Только пойдет ли он в аэропорт? Опять ведь самолеты…»

Под ногами хлюпало, ботинки скоро намокли, и знобящая сырость подползла к ногам, но даже это не могло разрушить хорошего настроения. «Приду домой, и меня встретит Виталька. Улыбнется своим беззубым ртом, распустит пузыри… А какая забавная родинка у него на шее! Точь-в-точь, как у Ларисы…»

Огорчало Андрея только то, что в последнее время к ним в дом зачастила мать Ларисы — Надежда Павловна. Сменив гнев на милость, она так рьяно стала опекать дочь и внука, а заодно и зятя, что Аргунов забеспокоился. Каждый раз, приходя с работы, он заставал в доме какие-нибудь перемены. Сначала исчезло пианино.

— Мы его продали! — гордо заявила Надежда Павловна. — Зачем в квартире пианино, если на нем никто не играет?

Через неделю вместо пианино появился цветной телевизор.

— Лорочка и так нигде не бывает. Пусть посмотрит на красивую жизнь хоть по телевизору…

Правда, чаще не Лариса, а сама Надежда Павловна смотрела на эту «красивую жизнь». Досматривалась до того, что боялась поздно возвращаться домой и оставалась на ночь. Тогда Ольге приходилось спать на раскладушке.

Дочь не жаловалась, но Андрей видел, как с каждым днем она становилась все замкнутей и отчужденней. Записалась во Дворце культуры в кружок английского языка и теперь целыми вечерами пропадала там. Наверное, не потому, что так уж нравился ей английский язык. Андрей не раз пробовал поговорить с ней по душам, но она уходила от откровенных разговоров.

— Да ладно, пап, у тебя своих забот хватает…

И все-таки однажды Ольга не выдержала. Это было в тот вечер, когда Андрей очень поздно возвратился домой. После срыва фонаря на самолете Струева снова заседала комиссия. И хоть обнаружилось, что дефект был чисто производственный, обоюдным претензиям цеха-поставщика и ЛИС не будет, казалось, конца: факт был достаточно серьезным.

В доме уже все спали. Раздевшись, Андрей осторожно подошел к детской кроватке, чтоб полюбоваться на сына.

Спит малыш, разметав пухлые ручонки. Зайчик, точно часовой, чутко сторожит его сладкий, крепкий сон. Медвежонок лежит рядом, согревая бок мальчика своим плюшевым бочком. Кривляка мартышка ухмыляется в полутьме.

Наглядевшись на Витальку, Андрей на цыпочках ушел на кухню, полазал по кастрюлям, обнаружил холодную гречневую кашу.

В дверях показалась заспанная Лариса:

— Что так поздно?

— Комиссия работала.

— Какая комиссия?

— У Струева фонарь сорвало.

— Фонарь? — Она не совсем ясно представляла, что это такое, но поняла: раз уж работала комиссия, то, наверное, произошло что-то серьезное. Лариса пытливо посмотрела на Андрея: — Точно у Струева? Не у тебя?

— Нет, не у меня. Разве я тебе когда-нибудь врал?

Она порывисто обняла мужа, заплакала:

— Андрюша, береги себя. Что мы будем с Виталькой делать, если…

— Никаких если! А насчет того, чтоб беречь себя… На меня и так некоторые косятся, что я летаю слишком осторожно.

— Ну и пусть косятся, а ты не обращай внимания.

В спальне заплакал сын. Они оба разом кинулись к нему. Андрей подхватил сына на руки:

— А почему Виталька плачет? Ну ясно, опять мокренький. А кому нравится лежать в мокром? Одним лягушкам разве?!

Андрей приговаривал, сменяя на сыне ползунки, а Лариса счастливо и грустно улыбалась, глядя на них.

Он ходил, прижимая к себе успокоившегося сына, и все говорил, говорил:

— Смотри, Виталька, запоминай: вот твоя кроватка, вот телевизор, подрастешь — хоккей вместе смотреть будем.

Малыш внимательно, будто понимая, вслушивался в слова, пока наконец Лариса не вмешалась:

— Ну хватит, Андрюша, а то сон у него развеешь…

Андрей уже хотел лечь в постель, как услышал за стеной всхлипы. Он вошел в комнату дочери:

— Олюшка, ты чего?

Ольга только всхлипывала и ничего не говорила, пряча лицо в подушку.

— А ну выкладывай, кто тебя обидел?

— Никто…

— А чего ты тогда плачешь?

— Эх, папка, папка, — прошептала Ольга, размазывая по щекам слезы, — ничего-то ты не видишь… Ходишь как слепой… А она уже мамины книги распродает: дескать, зря место занимают…

— Кто? — спросил Андрей, хотя и без этого знал кто…

Крепко он поговорил тогда с Надеждой Павловной. Она обиделась и больше недели не приходила. А вчера заявилась снова.

— Шикарные ползунки внуку купила, — как ни в чем не бывало сказала она и заворковала над малышом: — Негоже нам в простых ползунках ходить. Мы ведь не кто-нибудь, а сын летчика-испытателя…

«Капроновые ползунки, — думал Андрей. — Что-то она сегодня еще придумает?»

Открылась дверь — на пороге стоял тесть.

Аргунов обескураженно хлопал глазами.

— Отец, ты какими судьбами?

— Заскучал один на пасеке. Взял и махнул к внучке. С самого утра здесь гостюю.

Аргунов подозрительно покосился сначала на дочь, затем на тестя?

— Сговорились?

— А хоть бы и так. Не прогонишь?

— Что ты, отец. Пойдем, с женой познакомлю.

— А мы уже знакомы.

Только теперь Аргунов обратил внимание на убранный стол. Посреди стоял блестящий самовар, рядом с ним аппетитно желтели яблоки и дыни, в огромной чаше золотился мед.

Аргунов раздевался и украдкой поглядывал на хлопотавшую у стола Ларису. Для нее Дмитрий Васильевич — человек все-таки чужой. Не выкинула бы какого-нибудь номера… Нет, вроде ничего… Зато дочь, обычно сдержанная, вся так и сияла. В шелковом ярком халатике, она быстро носилась из кухни в гостиную, из гостиной на кухню, помогая накрывать стол.

Тесть чувствовал себя несколько скованно, хотя и старался держаться молодцом. Вынув старый расписной кисет, он стал старательно набивать трубку. Одет он был в защитного цвета костюм, сшитый из офицерского габардина, который подарил ему Аргунов, когда еще служил в армии. Костюм этот тесть берег ревностно, как крестьянин, знающий цену любой вещи, надевал только по великим праздникам. На лице старика особенно выделялись брови, густые и будто снегом припорошенные. Они устало нависали над глазами, в глубине которых теплилась добрая, ласковая усмешка.

— Постарел, Дмитрий Васильевич, постарел, — с грустью отметил Аргунов.

Тесть вскинул на зятя мохнатую бровь:

— Ничего не попишешь — годы.

— А в газете писали, что человек будет жить двести лет! — воскликнула Ольга.

— Двести? Но ведь человек не машина, запчастей ему не дано.

— Ты, дедушка, скептик. Врачи пересадку сердца делать научились, искусственную почку создали!

Дмитрий Васильевич одобрительно крякнул:

— Ишь ты, забодай тебя комар, остра на язык! Пойдем-ка, Андрюша, покурим, пока тут хозяйка мудрствует. — И, поднимаясь, мягко сказал Ларисе: — А ты, доченька, особо не усердствуй, и так уже понаставлено всего.

Польщенная таким обращением, Лариса благодарно улыбнулась старику:

— Все уже готово, прошу к столу, пока не остыло.

— Значит, перекур отменяется, — охотно согласился Дмитрий Васильевич.

Гостя усадили во главе стола, рядом с ним села счастливая Ольга, и чаепитие началось.

После первого стакана Дмитрий Васильевич просительно взглянул на Ларису:

— А можно, я из «фронтовичка»?

— Что? — не поняла Лариса.

— Чайничек у меня есть такой, «фронтовичок», всю войну с ним прошел. Я сейчас! — Он бочком вылез из-за стола, достал из чемодана алюминиевый чайник, наполнил его водой, поставил на плиту. Затем снова полез в чемодан.

Все с интересом наблюдали за ним: что он хочет делать?

А Дмитрий Васильевич вынул холщовый мешочек, извлек из него пучок сушеной травы, помял в горсти и высыпал в закипевшую воду.

Кухня наполнилась запахами меда.

— Душица? — догадался Аргунов.

— Она самая.

— Вся пасека сюда перекочевала.

Дмитрий Васильевич принялся угощать:

— Пробуйте, только с медом, так еще вкуснее. — И с шутливой гордостью произнес: — Наш горный, фирменный чаек!

Раньше всех «отведал» дедушкиного чая Виталька, Лариса держала его на коленях и не заметила, как он сунул палец в дедов стакан и с ревом выдернул его обратно.

Лариса бросилась за аптечкой, но Дмитрий Васильевич повелительным голосом остановил ее:

— Соды!

Обожженный палец густо обсыпали содой, завязали бинтом, и вскоре малыш успокоился, а вместе с ним и Лариса. Теперь она с удовольствием пила чай, нахваливала, и Аргунов исподтишка наблюдал за нею: надолго ли хватит ее приветливости? Давно в этом доме не было такого дружного, семейного обеда.

Наконец Дмитрий Васильевич перевернул пустой стакан вверх дном:

— Спасибо, хозяюшка, славно почаевничали.

— Что вы, это вам спасибо за гостинцы! Я такого меда в жизни не пробовала.

Ларисе старик понравился.

Улучив минуту, она повернулась к мужу:

— Знаешь, какой чудной Дмитрий Васильевич?! Я ему: «Проходите, проходите!» А он: «Не-е, я по деньгам ходить не стану». Это, значит, по ковру-то. Насилу затащила его в гостиную!

Сейчас она любезничала со стариком, не зная, как ему угодить.

— Чем бы вас еще угостить?

— Наугощался! — Дмитрий Васильевич оглядел гостиную. Удовлетворенный, произнес: — Всего-то у вас вдосталь…

Лариса как-то странно повела плечом, Аргунов насторожился: как бы не сорвалось с ее языка: «Кроме машины!» Она уже не раз говорила: «Почему ты не заберешь свою «Волгу»?» Но он твердо решил оставить машину тестю, а себе со временем купить новую.

На этот раз пронесло: Лариса смолчала.

С шумом ввалилась в прихожую Надежда Павловна:

— Что ж вы телевизор не смотрите? Шестую серию показывают!.. — Увидев незнакомого человека, она с удивлением уставилась на него: — У вас гости?

Андрей поспешил познакомить их:

— Мой первый тесть и… вторая теща.

Надежда Павловна обиженно поджала губы, но тут заметила завязанный палец у внука и кинулась к нему:

— Стоит мне отлучиться, как обязательно с мальчиком что-нибудь натворят! Ну иди ко мне, иди, моя лапушка. Обижают тебя, обижают горемычного…

Аргунов видел: тесть что-то скрывает, недоговаривает. Сказал:

— Давай начистоту, отец. С чем приехал?

— Начистоту — значит начистоту, — ничуть не удивившись крутому повороту, согласился Дмитрий Васильевич и покосился в сторону Ларисы. — Вот я и говорю, всего у тебя вдосталь. И сын у тебя вон какой бутуз, и жена, и теща… В общем… Ольгу я забираю к себе.

Андрей взглянул на дочь — та покраснела и отвернулась. Немного спустя, улучив минуту, она ушла в свою комнату. Следом за ней вышел Андрей.

Ольга стояла у окна и смотрела на улицу. Лишь кулачок, сжимающий край шторы, мелко дрожал, выдавая ее состояние.

— Ольга, мы поругаемся, — сказал Андрей.

— Ничего папа, — она повернулась к нему, — поругаемся и помиримся, мы же свои.

— Я тебя когда-нибудь обижал? — спросил Андрей.

— Зачем ты, папа?

— Но ты же знаешь, что мне без тебя будет плохо. Да и ты сама заскучаешь по Витальке…

— А вы к нам в гости приезжайте! — сказала Ольга и улыбнулась отцу. — К тому же я не сейчас уезжаю, а когда школу закончу.

— Значит, ты все уже решила?

— Решила, папа. И не сердись на меня, пожалуйста. Тебе же будет спокойнее. — Она прямо посмотрела отцу в глаза: — Согласись, три женщины в доме на одного мужчину — это уже слишком, не правда ли?

— Почему на одного? — хотел свести все в шутку Андрей. — А Виталька на что?

Но Ольга не приняла шутки.

— Мне жалко тебя, папа, — сказала она, — поэтому я и уезжаю.

30

Аргунов тихонько, чтобы не разбудить Волчка, вылез из моторной лодки, помахал руками, затем сделал несколько энергичных приседаний, чтобы разогреться.

Предутренняя свежесть и комары заставляли постоянно двигаться.

Чуть светлела крутая излучина протоки. Течения здесь почти не было, и оттого глухая тишина была разлита во влажном воздухе, лишь летающие кровососы назойливо и заунывно тянули свою песню.

Обозначился было ранний восток и снова затянулся плотным пологом тумана. Стало прохладно и неуютно. Купы ив сливались с темным небом, только редкие звезды тускло подмигивали сквозь них, потом и они попрятались. Даже матово-серая, почти стальная гладь воды и та скрылась из виду.

Рассвет точно раздумал наступать.

В полумраке Андрей отыскал удочку и банку с червями. С вечера рыба не ловилась — было ветрено, а может, менялось атмосферное давление, а рыба, известно, к перемене погоды весьма чувствительна. Сегодня же, судя по всему, рыбалка должна быть: утро тихое, росистое — к хорошему дню!

Андрей размотал леску, достал из банки червя и долго нанизывал его на крючок. Червяк извивался, сопротивляясь с упорством обреченного. Когда наконец с ним было покончено, Аргунов услышал какой-то непонятный звук и поднял голову.

Густой туман окружал его со всех сторон настолько плотно, что ни звезд, ни деревьев, ни воды не было видно, хотя ночная темень уже рассеивалась. Воздух, казалось, состоял из сплошных водяных капель — их холодное прикосновение остро ощущалось на лице и руках.

Странный звук повторился. Он был чистый и отчетливо слышался в этой чуткой тишине прохладного утра, когда всякая лесная живность затаилась в ожидании солнца. Даже синички-жуланчики, эти крохотные лесные мухоловки, и те отсиживались где-то в кустарниках.

Андрей пошел по пружинившему травянистому берегу, выбирая удобное для ужения место. С потревоженных ивовых сучьев на плечи и на спину дождем осыпалась густая роса.

Выбрав место, Аргунов закинул удочку. Поплавок едва различимо маячил на воде.

Непонятные звуки повторялись все чаще, рождая недоуменные догадки.

Что это? Андрей пристально поглядел в безмятежную гладь воды, и вдруг его осенило. Да это же рыба! На воде, под самым берегом, всплывали и лопались пузыри. Играет рыба!

Стало светлее. По воде словно пробежал легкий озноб — и десятки, сотни пузырей покрыли ее. И сразу все стало ясно, исчезла прелесть таинства: роса скатывалась с набрякших веток и цвенькала в воду.

Хрустальная капель словно будила припоздавшее утро.

На воде лежал неподвижный поплавок: ни всплеска рыбы, ни птичьего свиста. Только звон капели: «цвень, цвень».

Снова потянул ветерок — и, точно горохом, сыпануло по воде крупными каплями росы.

В минутном расплыве тумана обозначился белый круг, он быстро менял окраску, как бы накаляясь, — оранжевый, гранатово-красный, — и вдруг, точно лучом лазера, его окончательно рассекло надвое, раздвинуло, и все заалело, засверкало вокруг.

Пронзительно горящий восток, слепящая синева неба, прибрежные зеленеющие заросли кустарников старательно повторились в синей глади воды — утро проснулось.

Тенькнул в кустах жуланчик, отозвался другой, третий. По-старчески хрипло прокричал на лету древний ворон.

Всплеснулась крупная рыба. Видимо, стрельнула по малькам щука. Качнулся и поплыл поплавок.

Аргунов был уже наготове и слегка дернул удочку.

«Началось!» — подумал он, видя, как натянутой струной зазвенела леска.

На траве лениво выгибался карась, жирный, мясистый, медной чеканки.

«Вот это лапоть!» Однако любоваться было некогда. Андрей торопливо насадил на крючок свежего червя. Едва очутившись в воде, поплавок тут же поскользил от берега.

Снова подсечка — и снова приятное волнующее сопротивление…

В лодке заворочалось, зашебаршило. Показалась всклокоченная голова Волчка. Он лениво потянулся, смачно зевнул и, выбравшись из моторки, потрусил к Аргунову.

— Бр-р… ав-в… — знобко поежился он и хрипло, спросонья, спросил: — Который час?

— Тс-с… — Андрей обернулся к нему, держа в вытянутой руке удилище.

В эту секунду поплавок снова качнулся и томительно-медленно стал уходить в сторону.

— Клюет! — сдавленным голосом крикнул Волчок, и вмиг от его ленивого благодушия не осталось и следа: он весь загорелся рыбацким азартом.

— Ку-у-да? — засмеялся Андрей и слегка, как бы осаживая назад, сделал подсечку.

Звенящей струной натянулась леска, тонкий конец удилища изогнулся, и на поверхности воды, взбурунив ее, сверкнула широкая рыбина.

— Ух ты-и! — восхитился Волчок и набросился на Аргунова с упреками: — Не мог разбудить? Такую рыбалку проспал!

— Не переживай, и на твою долю хватит.

— Я побежал за удочкой!

Когда Волчок вернулся, Андрей снова с невозмутимым видом вытаскивал крупного карася.

У Волчка дело не шло. Удочку он забрасывал неумело, бил по воде, поднимая брызги.

Аргунов морщился, с неудовольствием поглядывал на суетящегося Волчка, но стойко терпел ненужное соседство.

Вдруг Волчок вскрикнул.

Аргунов живо обернулся. Валерий тянул удилище, согнутое в дугу. Лицо его выражало отчаяние. Первым желанием Андрея было кинуться на выручку, но он удержал себя: пускай привыкает к самостоятельности, прочувствует… Он только помогал советами:

— Не торопись, помучай ее, помучай…

Раздался хруст — кончик удилища, упав в воду, скрылся из глаз. Рыба, видать, ушла на глубину.

— Сазан, — догадался Андрей, запоздало жалея, что не вмешался.

Волчок растерянно смотрел на Аргунова: в глазах недоумение и обида. Светлые ресницы задергались часто-часто, как у мальца, который вот-вот заплачет.

— Упустил? — сочувствующе спросил Андрей.

— Упустил.

— Ладно, не горюй. Бери в лодке мою пластиковую удочку, уж она-то не сломается.

— Можно, да? — обрадованный Волчок направился к лодке.

Но клев уже кончился: как говорится, лови, пока ловится.

Волчок чуть не плакал: в кои-то веки повезло, и тут сорвалось. Когда такое повторится?..

— Рыбу, брат, ловить тоже надо умеючи, — утешал его Андрей, — а ты сразу и… в штопор.

— Андрей Николаевич!..

— Ну ладно, прости. Принеси-ка лучше хворосту. На уху у нас с тобой хватит.

Костер никак не хотел разгораться: сучья были сырые. Валера долго дул на угли, и хворост наконец занялся слабеньким огоньком.

Андрей зачерпнул из речки воды и пристроил котелок над костром.

— Варить уху буду сам, — предупредил он.

— Вари, — согласился Волчок.

Уха получилась славная — душистая, наваристая, с дымком. Дружно хлебали из алюминиевых мисок, нахваливали, обжигались.

— Что, Валера, на природе-то вкуснее? — глядя на бледное лицо Волчка, спросил Андрей.

— Угу, — промычал тот с набитым ртом.

— Я тебя теперь каждый раз буду с собой на рыбалку брать. Не возражаешь?

— О чем разговор!

Волчок как-то странно посмотрел на Аргунова.

— Слушай, Андрей, а скажи по правде, ты счастлив?

— Счастлив? — переспросил Андрей. — С чего это тебе в голову взбрело?

— Просто так. Только откровенно…

Андрей смотрел в огонь и долго молчал.

— По-моему, счастье — это безошибочно выбрать в жизни свою дорогу. Мне кажется, я ее выбрал. Что ж мне еще надо? А что касается всяких житейских неурядиц… Всяко бывает. Не в них суть. Главное, чтоб духом не падать и не печься только о своих болячках…

— Это верно, — подумав, сказал Волчок. — А вот раньше я не так думал. Чтоб только мне хорошо было. И когда произошла авария, когда меня лишили, кажется, самого прекрасного, я возненавидел весь белый свет. Я задыхался от злости. И даже иногда… Да чего тут греха таить! Иногда просто жалел, что одним махом не свел счеты с жизнью.

Андрей обнял Валерия за плечи:

— Ну, ты скажешь… Жизнь, ведь она… Нет, все-таки хорошо жить!

31

Как на праздник шел Аргунов на работу. Да это и был праздник — ленинский субботник. Стояло теплое, чистое апрельское утро, подсвеченное встающим солнцем, и лишь на западе еще густела темнота, но с каждой минутой, с каждой секундой светлело и там, открывался необъятный простор неба с редкими, потухающими на свету звездами.

Дойдя до поворота улицы, Андрей оглянулся. Его провожали жена и сын. Правда, Виталька спал безмятежным сном в своей коляске, сладко посапывая носом, а Лариса все еще махала рукой: «Мы ждем тебя, ждем». Не было только Ольги: она чуть свет убежала в школу — тоже на субботник.

Рядом с Андреем шли, торопились люди, радостные, оживленные, и все направлялись туда, к заводу, от проходной которого разливалась окрест маршевая веселая музыка. Ее не мог заглушить даже турбинный гул, доносившийся с аэродрома. Гул этот был привычным для всех, и поэтому на него не обращали внимания, и лишь Андрей знал, что это готовят к полету новый самолет. Сначала гул был слабым, на высоких нотах — турбина только начала раскручиваться, — затем стал переходить на все более низкие и мощные тона, и вот уже басовитый грохот заглушил все и вся. Через несколько минут грохот немного спал, перелился в мирное гудение, и наконец все смолкло.

Андрей шел и вспоминал вчерашний разговор с директором завода Копытиным…

— Как самочувствие, Андрей Николаевич? — спросил Копытин, хитро и задорно глядя на вошедшего в кабинет испытателя.

— Спасибо. Пока не жалуюсь.

— Вот и отлично. А у меня к вам просьба…

Они сидели друг против друга через массивный, обитый зеленым сукном стол. На столе — красные, черные, белые телефоны, среди которых один был похож на маленький рояль — с клавишами и кнопками.

Георгий Афанасьевич отодвинул от себя телефоны, облокотился на стол и пытливо заглянул Аргунову в глаза:

— Нужно поднимать новую машину, Андрей Николаевич.

Аргунов удивился:

— А что, разве с фирмы вызывать испытателей не собираетесь?

— Зачем?

— Всегда так делали…

Копытин недовольно забарабанил пальцами по столу.

— А знаете такую пословицу: за морем телушка — полушка, да рубль перевоз?

— Стало быть, экономический эффект?..

— А что? — Копытин слегка улыбнулся, морщинки оживленно задвигались на лице. — И об экономии думать надо. Знаешь, как заказчик за горло взял? Мертвой хваткой. Из-за этого самого экономического фактора. Вот и вертись как белка в колесе. Чтобы и производительность труда повысить и рабочих не обидеть. Как говорится, чтоб и волки были сыты и овцы целы. Но не только поэтому… — Лицо его снова сделалось жестким и строгим: — Хватит нам бедными родственничками прикидываться! А то моду взяли: чуть что, в Москву за песнями… Что у нас, своих песняров не хватает?

Андрей молчал.

— Я так и заявил на фирме, — продолжал Копытин, — а они свое. Машина, дескать, принципиально новая. После аварии мы учли все недостатки. Утяжелили нос за счет электронного оборудования. Доработали управление. Летчики строевых частей за эту машину теперь спасибо скажут. Насчет «спасибо», говорю, еще неизвестно, пусть сначала наш испытатель с ней познакомится, а потом уж начнем в колокола бить. Так что, Андрей Николаевич, завтра за тобой слово.

— Завтра коммунистический субботник, — напомнил Аргунов.

— Вот и прекрасно! — К глазам директора снова сбежались веселые лучики. — Рабочие будут трудиться в цехах, а для вас, так сказать, небесный субботник. Что, не справишься?

Аргунов пожал плечами:

— Не боги горшки обжигают…

— Вот и я так думаю… Значит, по коням?

Андрей уже дошел до двери, обернулся:

— А почему вы мне доверяете, а не Струеву? Он ведь теперь шеф-пилот…

Копытин встал из-за стола, подошел к Аргунову:

— Значит, еще сидит в тебе обида? А я-то думал, что ты выше этого…

Он снова усадил Аргунова на стул.

— Давай поговорим начистоту. Стало быть, ты считаешь, что тебя неправильно отставили?

— Нет, все правильно. Но зачем — Струева? Есть более достойные.

— Например!

— Суматохин, Волобуев.

— А почему не Струев? Что он, плохой летчик?

— Он плохой человек.

— А значит, и летчик?

Аргунов молчал.

— Ну что ж ты? Договаривай. Выходит, плохой человек не может быть хорошим летчиком, так, что ли?

— Не может.

Копытин задумался.

— Максималист, — наконец произнес он.

— А как иначе?

— Ну что ж! Над этим стоит подумать. Но… не сейчас. Как считаешь?

— Просто к слову пришлось…

— Ладно! — Копытин поднялся. — На сегодня ты свободен, Андрей Николаевич. А завтра тебе предстоит трудный день.

— Все дни у нас не легкие…

— Вот это как раз и здорово! — воскликнул директор. — Каждый день тем и хорош, что труден! Не так ли?

…На бетонированной площадке перед зданием ЛИС Аргунов заметил директорскую «Волгу», рядом с ней стояла «Чайка». Никак, большое начальство пожаловало!..

Аргунов, не медля, отправился к врачу. Тамара Ивановна (Струев оказался прав — она вернулась на ЛИС) с готовностью поднялась ему навстречу:

— Как спали, Андрей Николаевич?

— Отлично.

Она измерила давление, посчитала пульс и с удовольствием подняла на испытателя темные ласковые глаза:

— Вас хоть в космос запускай! Неужели вы ничуть не волнуетесь?

— Привычка. А чему волноваться?

— Ну как же? Востриков даже домой не ходил.

— Вострикову это по штату положено, — пошутил Андрей.

— Ночевать в цехе? Ну, знаете…

В диспетчерской, как обычно, шумно и оживленно. Андрей поздоровался, но на него не обратили внимания. Все взоры были обращены на Суматохина: он, как всегда, травил:

— Я как раз был дежурным на СКП. В воздухе шум, гвалт, идут самостоятельные полеты курсантов. И вдруг слышим тихий, слабенький голосок: «Я — 701-й, мотор дает перебои…» Ну, все всполошились, конечно, забегали, а руководитель полетов запрашивает: «Какие обороты?» — «Восемьдесят процентов». — «Температура?» — «Нормальная…» — «Не теряй самообладания». — «Не теряю…» — «Молодец, поставь сектор газа на малый…» — «Поставил». — «Где находишься?» — «На выруливании…» — «Что?! Ну, тогда заруливай!»

Андрей посмеялся вместе со всеми, спросил у Наташи:

— Как дела?

— Самолет готов, полетный лист выписан. Прогноз и фактическая погода вполне соответствуют.

— Ну и отлично. Пошел одеваться.

На выходе Аргунов встретил Вострикова. Вид у Семена Ивановича такой, что краше в гроб кладут: бледный, осунувшийся, с воспаленными глазами. Поднял на Андрея встревоженный взгляд:

— Как здоровье?

— Вы б лучше о своем здоровье побеспокоились, Семен Иванович. Разве так можно, не спавши всю ночь?

— Ладно, — отмахнулся Востриков, — потом отосплюсь.

Андрею стало нестерпимо жаль его: ведь сколько он помнил — Семен Иванович был в вечных заботах. И ему так захотелось сказать этому маленькому озабоченному человеку что-нибудь доброе, утешительное.

— Семен Иванович, не волнуйтесь. Я уверен, на этот раз машина не подведет.

Востриков моргнул и неожиданно улыбнулся. А в глазах, увеличенных стеклами очков, забилась такая радость и ожидание, что и Андрей тоже невольно улыбнулся.

— Ну, я пошел?

— Иди, Андрей Николаевич, машина тебя ждет.

Самолет стоял на самом видном месте, в стороне от всех. Блестящим глянцем отливали на солнце короткие белые крылышки. Пронзительные лучи, струившиеся с высоты чистого неба, косо ударялись о гаргрот — верхнюю часть фюзеляжа и, отражаясь от него, слепили глаза. Прозрачный плексигласовый фонарь был сдвинут назад — кабина открыта и ждет летчика. Прислонясь к стремянке, приставленной к борту кабины, ждал летчика и механик.

— Счастливого полета, Андрей Николаевич.

— Спасибо.

От спецмашины с аккумуляторами — «пускача» — тянулся к истребителю толстый электрический жгут.

Андрей перевел взгляд дальше, увидел, как к полосатому домику стартового командного пункта подкатили санитарная машина и аварийный тягач.

Дрогнула и стала медленно вращаться антенна обзорного радиолокатора.

Все готово к началу полета.

Усаживаясь в кабине, Андрей невольно подумал о том, сколько самых различных служб задействовано для обеспечения одного-единственного полета: руководители на СКП и на станции слепой посадки, операторы на локаторах, механики, мотористы, электрики, радисты, кислородчики, медики, синоптики.

Андрей увидел на крышах приземистых аэродромных каптерок, заводских цехов, на деревьях людей. Их было много, очень много, и все они ждали. Вырулив на линию старта, он представил себе, как на балконе востриковского кабинета собралось все руководство завода, там же и первый секретарь обкома, ведь это его «Чайка» стоит рядом с директорской «Волгой», там же, наверное, сгорает от нетерпения Сандро Гокадзе, там Востриков и, безусловно, Копытин. А друзья-испытатели, конечно, смотрят сейчас из окна летного зала, и каждый завидует ему, Аргунову, как завидовал бы и он, Андрей, другому счастливцу, тому, кто улетает…

Дали разрешение на взлет.

Андрей вывел полные обороты, нажал на гашетку форсажа и, кинув быстрый взгляд по сторонам, мельком увидел приветственно машущие руки.

Буреломный ключ

1

Самолет был похож на огромную диковинную стрекозу, по-хозяйски усевшуюся на луговине. Резко отброшенные назад крылья, белый пузатый фюзеляж, прозрачный фонарь над кабинами — все это праздничное, сверкающее, и лишь внизу, под фюзеляжем, — грозно чернеющий ствол пулемета.

Странно было видеть самолет под березами в городском парке. Оттого и валил праздный люд к месту стоянки посланца неба. Правда, взрослые, осматривая его, делали вид, что их вообще мало чем удивишь. Подумаешь, реактивный самолет! Они вон каждый день ленты над городом вьют: до аэродрома-то рукой подать!

Зато дети… С ними одна морока. Облепят, как саранча, крылатую машину, того и гляди, кто-нибудь сверху свалится и голову себе свернет. А вопросов — водопад!

Что это? Зачем то? Можно ли в кабину залезть? А почему он здесь, а не в небе?

— А потому, — с достоинством отвечал Генка Воронов, — что завтра — праздник авиации. И каждый гражданин нашей страны должен знать, какой военной мощью мы обладаем. И если в случае чего к нам сунутся, то мы, летчики, сумеем постоять…

Климов и Ткаченко, приданные ему в помощники, только диву давались: сколько же можно так безбожно молоть языком? А Воронов, что называется, разошелся — не унять,

— Вы думаете, что самолеты летают в небе для развлечения? — говорил он обступившим его ребятишкам. — Каждый полет — это отработка маневра, оттачивание летного мастерства, это в конечном итоге подготовка к грядущим боям. Или, как говорил великий Чкалов…

— Дяденька, а катать на самолете будут? — перебивая его, допытывались самые любопытные.

— У нас не катают, а возят. И не всех, а только причастных к небу. Это ведь самолет военный, — терпеливо пояснял он.

Ребятишки в восторге замирали, а Генка Воронов, горделиво запрокинув красивую, гладко причесанную голову, важно прохаживался вокруг самолета и… заливал. Чего-чего, а поговорить о самолетах, о небе, о полетах — хлебом его не корми. Но Генка, видать, слишком рьяно взялся за это дело, и красноречия ему хватило ненадолго. Устав повторяться, он уселся под крылом самолета и теперь скучающе и равнодушно поглядывал по сторонам, а когда к нему кто-нибудь обращался с вопросом, он вялым взмахом руки отправлял его к своим помощникам. Но те, уловив намерение друга, тут же снимались со скамейки, на которой они устроили что-то вроде наблюдательного пункта, и поспешно ретировались в сторону танцверанды. И Генке опять приходилось рассказывать.

— Товарищ курсант, а у вас были какие-нибудь интересные случаи в воздухе? — петушиным тенорком спросил его долговязый длинноволосый паренек.

— Интересные? — усмехнулся Воронов. — Для вас-то они интересные… А вот когда летишь один… Один в бескрайнем небе. И вдруг — хлоп! — останавливается двигатель. Самолет падает, падает… А с землей целоваться, сами понимаете, резону нет… Вот что бы вы, ребята, в таком случае делали?

— Ой, я бы скорей спрыгнула! — всплеснула руками девочка с белым бантом на голове.

— А я бы попробовал завести двигатель, — солидно сказал паренек.

— Вот и я так сделал…

При одном лишь воспоминании об этом Генка вновь почувствовал, как у него похолодело все внутри..

«Странно, — подумал он, — тогда не испугался, а теперь страшно».

— Ну что ж, раз вы такие любопытные…

Ребята слушали затаив дыхание, а Воронов с увлечением рассказывал об этом «интересном случае», вовсе не приписывая его себе. Не все ли равно, с кем это случилось? Но пусть ребятишки знают, какие отважные сердца бьются под зеленой формой курсантов авиационного училища! Пусть они верят, что и в мирное время есть место подвигу!

— Вот и вся история, — закончил он свой рассказ, — а если уж на то пошло, у нас есть умнющие инженеры и техники, чтобы поменьше было таких «интересных случаев».

«Молоток! — подумал Климов, слушая друга. — Старшина Онищенко был бы доволен, если бы услышал, как мы несем дежурство».

— Еще! Расскажите еще! — загалдели ребятишки.

— Хорошего помаленьку.

Пока Генка Воронов отбивался от наседавшей на него ребятни, Ткаченко успел сбегать к ларьку с заманчивой вывеской: «Пиво — воды» — и пропустить кружку «Жигулевского». А Климов сидел в сторонке и ел конфеты. В свои двадцать два года он так и не научился ни пить, ни курить, зато от детской привычки к сладостям не мог, да и не хотел, отказываться. С каждой курсантской получки он набирал кульки «Мишек на севере», «Гусиных лапок», «Золотых петушков», «Белочек» и лакомился ими, правда украдкой, потому что этот его «сладкий грех» в курсантской среде уже стал притчей во языцех.

А все началось с того памятного дня…

Владимир решил отпраздновать свой день рождения и пригласил к себе много гостей, но когда те ввалились в комнату, то увидели на столе бутылки с лимонадом и… конфеты.

Курсанты молча переглянулись, а Генка Воронов не выдержал и оскорбленно возмутился:

— Ты, Клим, нас с кем-то спутал. Мы ведь в штанах, а не в юбках.

Ткаченко потянул Генку за рукав:

— Отруливаем, нам тут делать нечего.

— Да что вы, ребята! — взмолился Владимир, — Я ведь не хотел вас обидеть. Думал, посидим, поговорим…

— Конфеток поедим, — едко закончил за него Воронов.

— Эх ты, шоколадный мальчик! — ехидно вставил Ткаченко. — Тебе сколько стукнуло?

— Два десятка, — растерянно ответил Владимир, — круглая дата.

— Сам ты круглый… В таком возрасте пора бы молочку на губах пообсохнуть.

— А он все конфетками балуется, шоколадками…

Они долго его разыгрывали, пока наконец Владимир не взорвался:

— А что вы против шоколада имеете? Если хотите, он куда полезней этих ваших горячительных напитков! А вот ты, — он кивнул на Ткаченко, — до сих пор на перекладине, как пустой комбинезон, болтаешься.

— Это я пустой комбинезон? Подбирай выражения, — обиделся Виктор. — Я тебя, если хочешь, одной рукой скручу.

— Может, попробуем? — Владимир принял боевую стойку.

Генка Воронов, сообразив, что дело принимает серьезный оборот, стал урезонивать Климова:

— Брось, Володька, с полуоборота заводиться. Сам ведь знаешь: на конфетах далеко не уедешь. Куда тебе против такого бугая!

Но Климова, обычно такого тихого и застенчивого, теперь уж было трудно унять. Спружинив ноги и пригнувшись, как бы собираясь поднять тяжелую тачку с песком, он шагнул к флегматичному Ткаченко.

— Ты чего? — изумился Виктор. — И впрямь захотел на ковре поваляться?

— Даю тебе на раздумье пять секунд. Раз, два, три…

Поняв, что тут шутками не отделаешься, Ткаченко тоже принял боевую стойку, хотя весь его вид, вежливо-снисходительный, великодушно-небрежный, выражал лишь жалость к противнику: тебе ли со мной, дорогой друг, тягаться?

— Четыре, пять! — Владимир нырнул под Ткаченко, ухватил его за руку, извернулся и легко перебросил через себя. Ткаченко тяжелым кулем рухнул на пол, а Владимир, не давая ему опомниться, придавил его сверху.

— Не ушиб? — осведомился Климов.

— Давай снова попробуем, — поднимаясь, сказал Ткаченко.

Повторная схватка затянулась, но опять закончилась победой Владимира. Ткаченко потребовал в третий раз схватиться, но Климов с сочувствием оглядел его нескладную фигуру и язвительно посоветовал:

— Надо больше на шоколад нажимать, а не на пиво. От пива замедленная реакция, а без реакции в нашем деле, сам понимаешь…

С той поры Климову стали прощать его пристрастие к сладкому, и он мог лакомиться шоколадом где угодно и сколько угодно.

Стоп! Кто сказал: где угодно? А ну-ка, братец, поделись!

На Владимира требовательно глядела пара черных блестящих глаз. Вернее, не на самого курсанта, а на те лакомые кусочки, что исчезали, тая у него во рту. В глазах этих была сладкая зачарованность. А принадлежали они румянощекому мальчишке лет пяти.

Рука Владимира остановилась на полнути ко рту.

— Ты чего? — спросил он мальчишку.

— Ничего! — Тот обиженно отвернулся.

— Ах ты, карапуз, нос пуговкой, ну на, держи!

Малыш оказался парнем покладистым. Не заставляя себя уговаривать, он смело подступил к щедрому дяде летчику и обрадованно принял угощение.

Когда они уже вдвоем расправились с остатками шоколада, мальчуган разочарованно поглядел на оставшуюся серебряную фольгу и тяжело вздохнул:

— Съели?

Климов развел руками:

— Съели. Ладно, брат, не унывай, дело поправимое! — засмеялся Владимир. — Жди меня здесь, ладно?

— Ладно.

Климов сбегал в киоск и вскоре вернулся с кульком конфет, но маленького приятеля на месте не оказалось.

— Куда же он запропастился? — удивился Владимир и присел на скамейку.

— Дядь, а дядь! — окликнул его мальчишка. — А мы тут!

На этот раз малыш был не один и держал за руки двух ребятишек, преданными глазами смотревших на Климова.

— Э, да у тебя, смотрю, есть друзья! — похвалил его Владимир.

— Старинные! — ответил мальчишка и подтолкнул вперед оробевших ребятишек: — Не бойтесь, дядя добрый. — И, видимо, подражая кому-то, добавил: — Не съест!

Владимир угостил ребятишек конфетами.

— Ну и солидную компанию ты подобрал. У меня, пожалуй, и денег не хватит! — смеялся Владимир, глядя на потешные ребячьи мордашки.

Черные глазенки с жалостью уставились на Климова.

— А ты, дядь, почему не ешь? Тебе не досталось? Вот возьми у меня, я не жадный.

— Не жадный — это хорошо. В таком случае мы с тобой подружимся.

— Конечно подружимся! — подтвердил малыш и коротеньким своим пальцем с обломанным ногтем бережно потрогал «самолетики» на петлицах. — Ты, дяденька, летать можешь?

— Конечно. Разрешили б взлет, тотчас бы взлетел на этом вот самолете.

— Э, на самолете каждый дурак полетит! — сказал мальчишка. — А просто так, без самолета, можешь?

— Без самолета не могу.

— А я, — сказал мальчишка, — когда был маленьким, то и без самолета летал. Вот так руки раскинешь, как муха, и летишь, летишь…

— А сейчас ты уже большой? — спросил Владимир.

— А сейчас я большой, только бить меня некому.

— Ишь какой сознательный! — улыбнулся Владимир. — А чего это ты по парку один прогуливаешься? Небось из дому удрал?

— А как ты догадался?

— Да уж догадался. По глазам. Ты где такие нашел?

— Я не нашел, они у меня родились такие.

— А чьи они у тебя?

— Мамины.

— Красивая у тебя мама, — сказал Владимир, — черноглазая.

— Не-ет, — протянул малыш, — у мамы глаза синие.

— Значит, ты в папу? — спросил Владимир.

— Не знаю. Я его не видел, — признался мальчишка и гордо добавил: — Мой папа на фронте погиб.

— Ну, это ты, брат, врешь, — сказал Владимир. — Какой же сейчас фронт, если войны нет?

— А зачем это? — И мальчуган указал на торчащий под брюхом самолета черный ствол пулемета.

— Затем, чтоб войны никогда и не было, — ответил Владимир.

Малыш на секунду задумался, сморщив нос.

— Ну ладно, бывай, — солидно произнес он и протянул Климову ладошку.

— Бывай, брат. И передавай привет своей маме.

— Договорились! А тебя как звать?

— Дядя Володя.

— А меня Алеша. — Мальчишка повернулся и независимой походкой зашагал прочь.

Владимир посмотрел на Воронова. Тот презрительно покачал головой: делать тебе, дескать, нечего, с малышней связался. Уж я бы, будь свободней, нашел себе занятие посолиднее. Вон сколько девушек прогуливается по аллеям парка, и все они такие молоденькие, такие красивые, что прямо плакать хочется…

— Ну-ка, Клим, подежурь за меня!

Он хотел было исчезнуть, но как раз в это время к самолету подошли двое пожилых мужчин и с преувеличенным вниманием стали восхищаться самолетом.

— Смотри-ка, Иван, какая стрекозина!

— Как будто настоящий самолет.

— Конечно настоящий! — обиделся Воронов.

— А что же вам на аэродроме места мало, в городском саду обосновались? Не хватало, чтоб и турбину включили, всех бы гуляющих разогнали…

— Нужно будет — включим.

Один из мужчин — сухощавый, высокий, с седым ежиком волос, которые показались Геннадию голубыми. Другой же — плотный, коренастый, меднолицый, с короткой бородкой.

— Привет небесным людям! — насмешливо помахал рукой голубоволосый. — Вы что здесь делаете?

Воронов с недовольством покосился на подошедших.

— Пропагандируем авиацию, смену себе подбираем, — сквозь зубы проговорил он.

— Никак, на пенсию собрался? — расхохотался голубоволосый.

— Пенсией пока не интересуюсь.

— Ух какой ершистый! Да ты не обижайся на нас, старых, нам ведь тоже хочется посмотреть на чудо техники. Первый раз такой самолет вижу.

— Они над окрестностями каждый день летают, — смягчился Воронов.

— Разве? — удивился тот, которого звали Иваном. — Так ведь мы из тайги, а у нас, кроме вьючных животных…

— Неправда, — перебил его Воронов, — я по телевизору видел…

— Это по телевизору. А ты прилетай к нам служить, все своими глазами увидишь. Только ведь не прилетишь, трудностей забоишься.

— Летчик ничего не боится, — холодно процедил Геннадий, — еще Сент-Экс однажды сказал…

— Кто, кто? — заинтересовался голубоволосый.

— Так друзья называли Антуана де Сент-Экзюпери, — пояснил Воронов и добавил: — Был такой французский летчик.

— A-а, понятно, — кивнул своей седой головой высокий. — А как ты думаешь, — теперь он обращался уже к подошедшему Климову, — этот ваш Сент-Экс полетел бы на Дальний Восток, не побоялся бы трудностей?

— Не побоялся бы, — ответил Владимир и улыбнулся: эти занятные старики ему чем-то определенно нравились, хотя он и недоумевал: говорят — из тайги, а он вроде их где-то уже видел.

— Экзюпери тут ни при чем, — сказал Воронов. — А мы люди военные, куда пошлют, туда и поедем.

— Значит, приказа еще не было?

— Ждем со дня на день.

— Ну а сами-то вы куда хотите?

— Я бы попросился в Среднюю Азию. Или на Черное море. Там, где теплее, — засмеялся Геннадий.

— А чем хуже Дальний Восток? У нас такие метеоусловия! Год полетаешь — первоклассным летчиком станешь.

— А вы откуда знаете? — прищурился Воронов.

— Что знаем?

— Про метеоусловия. Вы что, тоже летчики?

— Да нет! — засмеялся голубоволосый. — Какие из нас летчики! Я завгаром в тайге работаю, а вот это мой повар Иван Иванович.

К ним подошел Ткаченко.

— Так, говорите, к Черному морю, где потеплее? — обратился голубоволосый к курсантам. — А вы хоть когда-нибудь видели живого медведя?

— Или тигра полосатого? — подхватил Иван Иванович. — Или тайменя амурского, этак килограммов на двадцать?

— Да какого там тайменя!.. Они и тайги-то настоящей никогда не нюхали!

— А какая она осенью! Дух захватывает, когда летишь над нею!

— Подожди! — дернул приятеля за рукав голубоволосый. — Куда это ты летишь?

Тот смутился:

— Я к слову…

— Ох и заливаете вы, старики! — засмеялся Воронов.

— А уж морозец у нас дай бог! — не слушая его, продолжал Иван Иванович. — Но такие морозы могут выдержать лишь люди настоящие, с железной волей!

— Эх, сбавить бы мне четвертушку годиков, — мечтательно произнес голубоволосый, — я б не только на Дальний Восток, я б в Антарктиду подался бы! Чтоб закалить себя, испытать свою волю!

— Это ты бы, — сказал Иван Иванович. — А другого туда и кнутом не загонишь, особенно из молодых.

— Не та молодежь нынче пошла. Вялая какая-то.

— Даже летчики?

— Даже летчики…

Мужчины уходили, вздыхая, горестно кивая головами. Климов долгим взглядом провожал их.

— Слушайте, братва, — сказал он, — а ведь они дело говорили! Не махнуть ли нам всем вместе на Дальний Восток, а? Знаете, что один великий сказал: если не я, то кто же, если не теперь, то когда?

— Правильно! — подхватил Воронов. — И хорошо, что вместе!

2

— Полетим в Африкандию! — услышал Владимир знакомый мальчишеский голос.

Он обернулся: вчерашний его приятель бежал по аллее парка и тянул за руку светловолосую девушку. Владимир чуть не пошатнулся: никогда еще он не видел такой красоты, а вернее, даже не красоты, а полета. Девушка бежала, вся устремленная вперед: маленькая головка, длинная шея, легкие лебединые руки. «Она похожа на летящий самолет, — подумал Климов— столько стремительности в ее беге!» Подбежав, девушка остановилась, слегка запыхавшись, и посмотрела на Климова удивленными глазами. Светлые волосы, растрепавшись на бегу, мягко опадали на узкие покатые плечи.

Владимир глядел на нее, широко распахнув глаза.

— Здравствуйте, — сказала девушка, — это вы вчера накормили Алешку конфетами? Так накормили, что он даже ужинать не стал.

— Что же ты, Алексей, меня подводишь? — укоризненно покачал головой Климов.

— А я кашу не люблю.

Девушка рассмеялась:

— Он мне все уши прожужжал про дядю летчика. Я и впрямь подумала: дядя с усами. Только почему он тоже конфеты любит?

Владимир погрозил малышу пальцем:

— Все как есть доложил? Нельзя выдавать друзей.

— Ладно, больше не буду, — пообещал Алешка и вдруг спохватился: — Что же вы не знакомитесь, мама?

— Владимир, — назвался Климов.

— Так не знакомятся! — вмешался Алешка. — Надо за руку.

Алешина мама протянула руку:

— Светлана.

— Я так и знал.

— Алешка сказал?

— Сам догадался.

— Вот как? Почему?

— Потому что вы словно вся из света, — пошутил Владимир и, помедлив, сказал: — Большой у вас сын.

Светлана ничего не ответила. Неловкую паузу нарушил Алешка:

— Мама, я пить хочу.

— То лететь в Африкандию, то пить, — с упреком сказала ода. — Ну что ж, пойдем.

— Нет, ты сама принеси, а я тут побуду.

— Да вы не беспокойтесь, — сказал Владимир, — пусть он со мной подежурит.

— Спасибо, я сейчас.

Светлана ушла, а мальчик спросил:

— А как это — дежурить?

— Ну, значит, самолет охранять.

Глаза малыша заблестели.

— А где твой автомат? — спросил он.

— Зачем он мне? Я ведь так, для проформы.

— Для какой платформы? — не понял мальчик.

Владимир улыбнулся:

— Ну, чтобы тут особо не озоровали, Такие вот, как ты.

Алешка понимающе кивнул.

— А ты теперь каждый день будешь тут дежурить? — поинтересовался он,

— Нет, только сегодня.

— Жалко, — вздохнул Алешка, — мама так редко конфеты покупает.

Владимир оглянулся: куда же подевались Генка с Ткачом? Сдать бы им пост! А что, собственно, может случиться за одну минуту, пока он сбегает в ларек? Да ничего.

— Может, ты сам постережешь самолет? — обратился он к Алешке.

— Как прикажешь! — согласился мальчик, но снова потребовал: — Ты только на крыло меня посади.

Когда Климов возвратился с полным карманом, набитым конфетами, Алешки на крыле не оказалось.

«Вот так сторож!» — подумал Владимир, но тут же услышал восторженный шепот:

— Дядя летчик, скорее сюда!

Из кабины высунулась черноглазая плутоватая мордашка.

— Ты как туда забрался? — удивился Владимир.

— А я по крылу, — заговорщицки прошептал Алешка. — Соображать надо! — И поторопил: — Ну скорей же, опаздываем!

— Куда? — так же шепотом спросил Владимир.

— В полет.

Владимир поднялся по стремянке к кабине и склонился над мальчуганом:

— Я готов.

— Внимание, внимание! — объявил Алешка. — Летим в Африкандию!

— Может, в Африку?

— Нет, лучше в Африкандию, страна такая! Это мы с мамой придумали. У-у-у! Гляди, мы пролетаем над океаном.

— Ой какой он синий! — сказал Владимир.

— Океаны всегда синие, — знающе ответил мальчуган и во все горло запел:

Самолет летит,

Мотор работает,

А сзади поп сидит,

Картошку лопает…

— Пускай поп лопает картошку, а мы давай конфетами подкрепимся, — сказал Владимир и осекся: мальчуган смотрел на него с укоризной. — Виноват, подкрепимся бортпайком, — тут же поправился Владимир.

Алешка великодушно кивнул головой в знак согласия.

Они съели по конфете, и мальчуган снова загудел:

— У-у-у! Летим над горами. Смотри как красиво!

— Правда красиво!

— Но придется идти на посадку, — вдруг объявил Алешка.

— Почему?

— Бортпаек кончился, — вздохнул он.

— Кто сказал, что кончился? — Владимир извлек из кармана еще две конфеты.

— Дядя Володя, ты как чародей. И откуда только ты их берешь?

— А я и есть чародей. Гляди! — Владимир показал одной рукой вверх, в небо, а другой зачерпнул из кармана целую горсть конфет и, пока малыш таращил вверх глаза, незаметно положил их возле прицела, — А теперь посмотри прямо перед собой!

Алешка пришел в неописуемый восторг:

— Ого! С таким бортпайком мы облетим весь мир! Внимание, внимание, под нами Африкандия! — Алешка вдруг замолчал и заморгал глазами, точно собираясь заплакать.

— Ты чего? — спросил Климов.

— Мы маму забыли.

— А может, маму не надо?

— Надо! Она же у меня доктор! Знаете сказку про доктора Айболита? Он в Африке обезьянам рыбий жир давал. И мама мне тоже давала рыбий жир. Он, правда, противный, но она мне рассказала, как его обезьяны пили, и я тоже захотел. Мама! — вдруг закричал он, увидев Светлану, стоявшую внизу с бутылкой лимонада. — Садись скорей, ты нас задерживаешь. Полетим с нами!

— Куда с вами? — улыбнулась она.

— В Африкандию. Нет, в Африкандии мы уже были, а теперь в Антарктиду! Там белые медведи!

— В самом деле, — сказал Владимир, — давайте с нами путешествовать! Садитесь во вторую кабину — и полетим.

— А как же вы?

— Я? Я как-нибудь на стремянке долечу. В кабине мне надоело.

Светлана согласилась.

— Только ненадолго, — предупредила она Алешку, — нам ведь с тобой еще в магазин забежать надо.

Малыш усердно рычал, раздувая и без того круглые, как мячи, щеки. Светлана тихо сидела во второй кабине, а Владимир искоса поглядывал на нее, любуясь ее строгим задумчивым и таким нежным юным лицом.

— Вы и в самом деле доктор? — поинтересовался он.

Светлана удивленно вскинула брови:

— Кто вам сказал? Алешка? Ну, этот наговорит, его только слушай!

— Фантазер он у вас.

— Да, этого у него хватает. А я еще учусь. Может быть, и стану доктором, а пока…

— А я скоро стану летчиком, — похвастался Климов.

— Вот как?

— Выпускные уже сдал. Теперь жду приказа.

— Какого приказа?

— Министра обороны. О присвоении мне офицерского звания лейтенант.

— Ну что ж, этим можно гордиться.

— Я и горжусь.

— Но вас же, наверное, куда-нибудь пошлют? — спросила Светлана.

— Я хочу попроситься на Дальний Восток.

— Так далеко?

— Зато там интересно! Тайга. БАМ.

— А я за всю свою жизнь нигде не бывала, — вздохнула она.

— Так поедемте со мной!

Светлана укоризненно посмотрела на него:

— Вы каждой встречной это предлагаете?

Владимир смутился:

— Извините. — И чтобы как-то замять свою неуклюжую выходку, обратился к Алешке: — Летчик, ну скоро твоя Антарктида?

— А туда не полетим, — ответил малыш.

— Почему?

— Бензина не хватит.

— А где же мы сядем?

— На Дальнем Востоке, — сказал Алешка.

Вечером был салют. Ракеты разрывались высоко в ночном небе и разноцветным светящимся дождем падали на землю, медленно угасая на пути. Потом вспыхнули мощные прожекторы и, точно гигантские указки, стали шарить в небе, нащупывая надувные шары, плавающие в темноте.

О самолете все забыли, и он стоял под березами, устало опустив крылья, всеми покинутый и никому не нужный. Может быть, поэтому друзья и не уходили от него. Они уселись чуть поодаль на скамейке, спинами ощущая его присутствие, и глядели, как, испуганные взрывами салюта, в маленьком пруду метались лебеди. Когда пушка стреляла с левой стороны, они с криком бросались вправо, но не успевал погаснуть салютный дождь, как грохала пушка справа, и лебеди с криком бросались в противоположную сторону.

Еще днем Климов заметил, что лебедей было две пары: черные и белые. Теперь же на черной сверкающей глади воды были видны лишь белые лебеди. Как маленькие торпеды, они шныряли по воде, жалобно и обреченно крича в темноте.

Владимир слушал эти крики и вспоминал почему-то детство.

— Эх ты, тюха-матюха, такую кадру упустил! — донесся до его слуха голос Генки Воронова.

— Мы ведь со стороны все видели, — в тон ему поддакнул Ткаченко.

— Такую рыбешку упустил! — опять с притворством вздохнул Генка. — В сеточку бы ее.

— Пошляк ты, Ворон, — устало отмахнулся от него Климов.

— Зато ты святой олух! Я все ведь видел: ребенка-то ты покорил, а на молоденькую мамашу чар не хватило. Уж я бы не упустил! Да не хотел тебя с курса сбивать. Думал, у тебя истребительская хватка, а ты заштопорил.

— Значит, мала практика. Это ты умелец по части «интересных случаев», да только с таким, как ты, она и разговаривать не станет.

Генка обиделся:

— Со мной? Да я ее в два счета окручу!

Из темноты подал голос Ткаченко:

— А ведь Ворон, пожалуй, прав. По женской части он у нас что летчик-снайпер!

— Ну что ж, — как бы нехотя протянул Воронов и подтолкнул Владимира, — придется выправлять положение. Надо же, черт возьми, поддержать честь выпускников летного училища!

Климов не придал значения его словам.

Генка Воронов не привык бросать слов на ветер. Да и задел его за живое Климов, можно сказать, кровно обидел. «Это со мной-то, с Генкой Вороновым, не стала бы она разговаривать? Нет, брат, шутишь! Со мной даже камень заговорит, если я захочу! А уж подход-отход, будь здоров, как отработан. У меня все четко…»

Климов, не догадываясь о намерении друга, в это время спокойно чистил сапоги, собираясь тайком улизнуть в город.

— Куда ты налаживаешься? — насторожился Ткаченко.

— Да так… пойду пройдусь немножко.

Ткаченко и Воронов переглянулись.

— А что, неплохую идею ты нам подкинул. Так и быть, Володя, составим тебе компанию. Гена, прихвати свою бандуру. — Виктор кивнул на размалеванную гитару, на которой Воронов умел довольно сносно бренчать, — авось пригодится.

— Для приманки девушек — первостатейная вещь, — засмеялся Воронов. — Порулили?

Они миновали контрольно-пропускной пункт училища и взяли курс на городской парк. Генка шагал ведущим— впереди — и наигрывал на гитаре незатейливый мотив. Профланировав по пустым тенистым аллеям, они повернули к пруду, откуда доносились смех, голоса людей и трубные лебединые крики. Белые лебеди были огорожены от черных сеткой. Иногда они подплывали вплотную к сетке и издавали тревожные звуки. Белые лебеди настороженно глядели на черных, черные — на белых. Потом расходились, величаво-гордые, непримиримые.

Владимиру вспомнился вчерашний вечер, когда, позабыв о вражде, лебеди метались от берега к берегу при каждом залпе салюта.

Рядом с прудом шумели листвой белоствольные березы, под которыми еще вчера стоял самолет. А сегодня его увезли, и зеленая поляна, вытоптанная, с примятой травой, казалась пустынной.

Друзья уселись на скамейке, той самой, что служила Климову и Ткаченко наблюдательным пунктом.

Отсюда просматривался и пруд с лодками, лебедями, ажурным мостом, перекинутым с берега на берег, и фонтан в центре парка, и летний театр.

Генка Закинул ногу за ногу и стал тихо перебирать струны. Он явно подражал Высоцкому, вызывая снисходительную улыбку на лице Владимира.

Две девушки остановились неподалеку, но Генка, не переставая бренчать, процедил:

— Не те кадры…

Вдруг он схватился рукой за карман:

— Братцы, одолжите миллионеру до получки троячок!

— У меня еще вчера кончились, — сказал Владимир.

Воронов вопросительно посмотрел на Ткаченко, но тот тоже развел руками.

— Тогда не поминайте лихом! — Генка сорвался с места и быстро зашагал прочь, оставив друзей гадать, какая муха его укусила.

— Куда он? — спросил Владимир.

— У него семь пятниц на неделе, — лениво отозвался Ткаченко.

Но Генка твердо знал свое дело.

«Гитара при мне — это хорошо, — рассуждал он, — а вот цветочки не помешали бы. Может, завернуть в магазин? — Он потряс карманом, где завалялось немного мелочи. — Одна звенеть не будет… Но куда приятней, когда они шелестят, — думал он. — Хотя зачем цветочный магазин? На ловца, как говорится, и зверь бежит».

На огромной клумбе две пожилые женщины поливали из шланга цветы.

Генка свернул к ним и вежливо поздоровался.

— До чего же красивые у вас цветы! — воскликнул он. — Ну просто загляденье. Полюбоваться можно?

— Любуйся, — великодушно разрешили женщины. — Для того и растим цветы, чтоб глаза радовали.

Генка помялся: как бы к ним подступиться? А, была не была!

— Подарите мне пару цветочков. Не себе — для любимой прошу.

— А чего ж, такому молодцу да не подарить? — Одна из женщин срезала три розы и протянула ему.

— Куда мне такое богатство? И двух хватило бы!

— Вы что, никогда не дарили цветы?

— Никогда.

— Тогда запомните: всегда надо дарить или одну, или три розы.

Почему надо дарить одну или три розы, Генка уточнять не стал. Поблагодарив женщин, он обернул цветы газетой и заторопился дальше.

К медицинскому институту он подоспел как раз вовремя. Занятия уже окончились, и студенты в белых халатах и в белых шапочках весело спешили переодеваться в гардеробную.

Генка стоял на широкой лестнице подъезда, растерянный, обескураженный, и только ахал: такого скопления девушек он еще никогда не видел. Настоящий питомник красавиц, одна другой лучше! Он кидал взгляд то налево, то направо и уже почти забыл, зачем пришел сюда. «А мы, дуралеи, и не представляли ничего подобного, у себя в училище за одной официанткой чуть ли не в драку!.. Вот бы куда нам!» Занятый такими мыслями, Генка не заметил, как одна из студенток, отделившись от стайки подруг, направилась к нему.

— Вы кого-нибудь ищете?

Генка заморгал глазами: перед ним стояла Светлана.

— Да-да… вас.

— Меня? — удивилась она.

— Именно вас!

— Вы пришли с Володей?

— Я пришел с гитарой.

Светлана рассмеялась:

— Петь серенаду?

— Угадали.

— Так балкона же нет!

— Балкон подыщем.

— Хорошо, я переоденусь.

«Ага, клюнуло!»

Оставшись один, Воронов вертел по сторонам головой и все не мог насмотреться. «Боже мой, боже мой, какие все хорошенькие!»

— А вот и я…

Светлана вышла в легком платье, уже какая-то другая. В халате она казалась строже, теперь же — девчонка девчонкой. Длинноногая, с узкими плечами, она походила на нескладного подростка. И кто бы мог подумать, что у нее уже есть ребенок?

— Ну, пошли?

Они шли, и Генка не знал, куда и зачем они идут. Впрочем, Светлану, казалось, не интересовало это. Она даже ни разу не спросила, зачем Воронов пришел к ней. Она вела себя так, точно с Генкой была давно знакома, и его странный визит к ней не был для нее загадкой. Ну зашел, и все, что здесь особенного? Воронов был даже немного разочарован. Все складывалось так просто и совсем без усилий с его стороны. Он ожидал расспросов, ломаний, кокетства — хотя бы для видимости, — а ничего этого не было. Лишь раз как бы между прочим она спросила:

— Вместе с Володей учитесь?

На всякий случай Генка ответил неопределенно:

— Да как вам сказать…

И вдруг он понял, что не такими уж бесцельными путями они шли. Они подходили к парку. Это не улыбалось ему. Встретиться с Климовым, который всю кашу испортит? Нет уж, дудки! В городе имеется и без того немало укромных местечек, где можно среди бела дня так затеряться, что никто тебя не увидит.

— Я хотел бы исполнить свое обещание спеть вам серенаду, да в парк мне путь заказан, — вздохнул Воронов.

— Почему?

— Там сейчас патрули, а встречаться с ними лишний раз курсанту, даже если он и выпускник, сами понимаете… Знаете что? Давайте повернем к речке? Там есть такой балкончик…

— Ну, если ненадолго… — Светлана посмотрела на часы, — Мне скоро за Алешкой надо.

— За Алешкой мы сходим вместе, — пообещал Геннадий.

Речка была узкая, берега ее густо поросли ольхой. Но в одном месте она разлилась, круто обогнув парк, и здесь берег был особенно уютный, с зелеными лужайками среди кудрявых островков ольхи.

Облюбовав местечко, Воронов опустился на траву и жестом пригласил Светлану сесть, но она отказалась. Тогда он, точно фокусник, извлек из свертка цветы и протянул ей.

— Ой какие розы! — воскликнула Светлана, явно польщенная. — Спасибо!

— А теперь, как и обещал, я спою вам авиационный романс. Хотите?

— Конечно! Но… разве есть авиационные романсы?

— У нас все есть!

Геннадий ударил по струнам всей пятерней, гитара взревела, а он, понизив до предела голос, запел:

Пилоты мы, пилоты мы, пилоты,

Веселая и дружная семья,

Полжизни подарил я самолетам,

Полжизни сохранил я для тебя…

Светлана с удовольствием слушала, как он пел, и разглядывала его разрисованную гитару: клубы облаков, диковинные самолеты-стрелы, симпатичные мордашки девиц. Ей было смешно, но чтобы не обидеть его, она сдерживалась.

Не допев, Генка вдруг резко оборвал песню и выразительно поглядел на Светлану.

— Эх, жизнь пилотская, не знаешь, что тебя завтра ждет!..

— А я знаю, — сказала Светлана. — Подъем, завтрак — и все опять повторится сначала…

— А вы откуда знаете?

— Интересуюсь летчиками.

— Вот как? — Генка так и расцвел. — Это приятно слышать. А я ведь приметил вас с первого раза, — признался он, — да все как-то не решался подойти.

— По-моему, вы не из робкого десятка. Никакого сравнения с Володей.

— Володька — другая статья, — махнул рукой Воронов. — Конечно, он мой друг, но… разве он пошел бы за вами? А я хоть на край света!

— Зачем же так далеко? — насмешливо отозвалась Светлана. — Я здесь живу.

— Так это же распрекрасно! — воскликнул Геннадий. — И ходить далеко не надо!

— Вот именно…

Они немного помолчали.

«А что? — решил он. — Спрошу ее напрямик».

— Светлана, а где ваш муж, если, конечно, не секрет?

— Не секрет. У меня нет мужа. — Глаза Светланы прямо и откровенно смотрели на него. — Но не будем об этом.

— Почему?

— Так просто. Не будем, и все.

— Я затронул невеселую область человеческого бытия… — начал было он, но, взглянув на нее, осекся: синим холодом повеяло от ее глаз,

— Я пойду, — сдержанно сказала она.

— Куда? — растерянно спросил Геннадий.

— За Алешей.

— И я с вами.

— Как хотите.

…Алешка обрадовался, увидев еще издали рядом с мамой человека в военной форме. Он бросился им навстречу, по, подбежав ближе, нахмурился: это был не его добрый дядя с конфетами.

— А кто здороваться будет? — мягко пожурила его

Светлана.

— Здравствуйте, — глядя на Воронова исподлобья, выдавил мальчик.

— Привет! — Воронов, бодрясь, потрепал его волосы. — Ну как житуха в детском саду? Хорошо кормят?

Алешка молчал.

Воронов вдруг увидел такси и махнул рукой. «Шикану на последние!» — решил он.

«Волга» остановилась.

— Да вы что, здесь же совсем рядом! — возразила Светлана.

Но Алешка радостно закричал:

— А я хочу! А я хочу! Мам, ну, пожалуйста…

Алешка уселся на переднем сиденье, рядом с водителем, Геннадий со Светланой — сзади.

Не долго думая, он обнял ее за плечи. Светлана удивленно отстранилась.

— Что с вами? — сказала она, нахмурясь, и покраснела. — Остановите такси.

— Неудобно. Мы ведь только сели…

— И все-таки остановите!

Геннадий выгреб из кармана всю мелочь и голосом богача произнес:

— Сдачи не надо!

«Волга» умчалась. Алешка разочарованно плакал.

— Ну вот, — уныло сказал Воронов, — обидела малыша. Не стыдно тебе?

— А вам? — резко обернулась Светлана. Она присела перед Алешкой на корточки, стала утешать: — Ну перестань хныкать. Ай-я-яй, а еще летчиком хочешь стать.

— Не хочу я никаким летчиком, я хочу на машине,

— На машине в другой раз покатаемся,

— Не хочу в другой раз…

— Какой ты невоспитанный! — рассердилась Светлана. — Ты разве не видишь, что дяде некогда? Он торопится.

— Ничуть я… — хотел было возразить Воронов, но вовремя сообразил: просто его вежливо отправляют восвояси.

— Что ж, спокойной ночи, — произнес он и с достоинством удалился.

…Это со стороны должно было казаться с достоинством. На самом же деле на душе у Геннадия скребли кошки. Это же надо так опозориться! И перед кем? Перед девчонкой! Правда, у этой девчонки уже сын пятилетний. Тем более должна быть покладистей. А она: «Что с вами?» Недотрога. Знаем мы таких недотрог! Просто цену себе набивает…

Но сколько ни распалял себя Геннадий, обида и боль в душе так и остались. Но теперь он уже обижался не на нее, а на себя. И что это он, в самом деле, с ходу полез обниматься? А наверное, потому, что она так быстро согласилась идти с ним гулять. Вот он и поддался обману. Ликовал: «Ага, клюнуло!» Клюнуло, да сорвалось. И он со стыдом и недоумением вспоминал, как Светлана отшатнулась от него там, в машине. У нее было такое выражение лица, будто ее ударили.

— Хорошая женщина, — в конце концов решил Геннадий, — а мне и поделом. Руби по себе осинку.

3

После праздника — Дня авиации — Владимир бывал в городском парке чуть ли не каждый день в надежде увидеть Светлану. О, как он завидовал Генкиной беспечности и флегматичности Ткаченко! Играют в волейбол, загорают — и никаких тебе забот. А тут на тебе, как заноза, засела в самом сердце… Куда ни взглянешь — всюду она. Вот здесь она протянула ему руку, когда знакомились. Вот на этой скамейке она сидела, а рядом в тени играл Алешка. Вот на этой площадке они летели втроем в Африкандию. Светлана сидела во второй кабине, и глаза У нее были синие-синие и такие ласковые…

Заглянуть бы сейчас в эти ласковые глаза и сказать!.. А что он скажет? Что? Что любовь налетает, как ураган?

Сколько девушек он встречал раньше — и ничего. Сердце молчало. А тут увидел, как она бежала — легко и стремительно, будто летела, — и сердце вмиг вздрогнуло, проснулось.

«Так вот как это бывает, — думал он, бродя по парку и выискивая глазами, не мелькнет ли знакомая фигурка Светланы, — налетит, закружит в яростном вихре, а потом и бросит наземь…»

Долго он гулял по тенистым аллеям взад и вперед, но Светлану так и не встретил. Раздосадованный и огорченный, Владимир сел уже в автобус, чтоб поскорей добраться до училища, и вот тут-то…

— Стойте! Остановитесь! — закричал он шоферу и, забыв поблагодарить, выпрыгнул в едва начавшую открываться дверь.

— Светлана! А я вас так искал!

— Вы еще не уехали? — не скрывая радости, воскликнула Светлана.

— Как видите. А где Алешка? Почему я не вижу его? Вам, наверное, очень некогда? Почему вы с ним теперь не гуляете?

— О, сколько сразу вопросов!

— Простите.

Владимир замолчал, хотя в душе у него все кричало: «Говори же, говори! Она сейчас уйдет…»

Но Светлана не уходила. Она стояла, молча улыбаясь, а, казалось, чего-то ждала.

— А я вот в кино собирался, — соврал Владимир, — в «Современнике» идет хороший фильм.

Светлана, все так же улыбаясь, продолжала смотреть на него. Смотрела и молчала.

— Пойдемте Еместе? — вдруг решился он.

— А сколько сейчас времени?

— Да время детское…

— Ну что ж, пожалуй, можно.

Билетов они не достали.

— Ну и ладно, подумаешь… Можно и в следующий раз посмотреть, — утешила его Светлана и вдруг предложила: — Хотите, я вам покажу город?

«Странный вопрос. Конечно показывай, лишь бы не уходила. Лишь бы мы были вместе».

— Вообще-то город я знаю, — вырвалось у него.

Она удивленно взглянула на него:

— Разве вы здешний?

— Нет, но за четыре года узнать его, думаю, можно.

Светлана покачала головой:

— Сомневаюсь. Я здесь родилась, по каждый раз открываю для себя все новые и новые удивительные уголки. Он страшно многолик, наш город. А вы уверяете, что знаете.

— Знаю. Хотите, начерчу подробный план?

— План? — удивилась она.

— Мне сверху все видно.

Светлана улыбнулась.

— Сверху, может, и видно, но не все.

— Я и по городу много ходил. Все музеи обследовал…

— А на крепостную стену лазили?

— Зачем?

— Приложишь ухо к камню — так и кажется, века гудят. Я, когда была маленькая, все коленки в кровь сбивала — по стене лазила.

Светлана замолчала и посмотрела куда-то в небо, хотя взгляд ее был незряч и туманен, будто она глядела не в небо, а в себя.

— А потом разом все кончилось…

— Что кончилось?

— Да нет, ничего, — поправилась она, — просто мы переехали на другую улицу, и я уже не бегала слушать камни. А про башню Веселуху вы что-нибудь знаете? — вдруг спросила она.

— Слышал что-то…

— Войдешь внутрь, а она смеется…

— Кто смеется?

— Башня. Вы думаете, почему ее Веселухой назвали?

— Почему?

— Девушка такая была. Веселая. Красный сарафан носила, а в косе ленту с синей каемкой. И вот шла она однажды с коромыслом по воду, а каменщики зазвали к себе и замуровали в стену. Поверье такое у них было: крепостная стена вечно стоять будет, если принести ей человеческую жертву. Вот они и принесли. Девушку камнями обкладывают, а она смеется. Думает, что шутят…

— Так и замуровали? — спросил Владимир.

— Так и замуровали.

— Какое варварство!

— Конечно, все это неправда, — немного помолчав, сказала Светлана, — но башня все равно смеется…

Они шли по вечерней улице, тихо разговаривали, пока не поравнялись с высокой белой церковью, возвышающейся над всем городом.

— А в соборе вы бывали? — спросила Светлана.

— Нет.

Светлана осторожно прикоснулась к его рукаву:

— Давайте зайдем! Видите, он сейчас как раз открыт. Я вам такое покажу!..

Собор был почти пуст, лишь в углу, перед вышитой плащаницей, толпилось несколько одетых в темное старушек.

— Смотрите, — шепнула Светлана.

— Куда?

Глаза Владимира разбежались: то он смотрел на высокий светящийся купол, то на хоры, то на царское место.

— Да не туда, на алтарь смотрите. Разве можно подумать, что такая красота из липы? Из обыкновенной липы.

Алтарь был высок — в три яруса, — и Владимир, запрокинув голову, любовался им: листьями, цветами, виноградными лозами; они вились, сплетались меж собой и словно росли на глазах, поднимаясь все выше и выше — к круглому, небесной голубизны, куполу.

— И все это сделано руками русских крепостных, — шепотом говорила Светлана, — за семь лет. Правда, работали они как каторжные. Один даже умер вот здесь, в молельне. Упал с лесов и умер.

— Откуда вы все это знаете? — тоже шепотом спросил Климов.

— Интересуюсь.

— Одного интереса мало. Вы так рассказываете, словно жили в то время. Вам бы историком быть или археологом.

— Я тоже так думала, а потом одна встреча… И сразу все перевернулось во мне. С вами такого не бывало?

Владимир хотел сказать, что конечно же бывало, что одна встреча с ней — и все перевернулось в нем. Но на пего зашикала старушка:

— Ты почему, молодой человек, ходишь руки назад? В святом месте так нельзя…

— Простите, я не знал…

— А надо знать.

Светлана взяла его за руку и вывела из собора.

— Не надо злиться, Володя. У них свое, и нужно уважать их веру. Ну и как вам резной алтарь?

— Как песня! — сказал он.

— Ну вот… Я рада, что вам поправилось. Хотя…

— Что «хотя»? — насторожился Владимир.

— Вы ведь летчик. Вам подавай скорость, движение. И в жизни вы, паверное, такие: ритм, темп… Терпеть не могу скорых!

Владимир смутился.

— Ловко вы повернули.

— А что, разве не так? Не успели увидеть меня, сразу: «Поедемте со мной». А может, у меня характер скверный, а может, я во сне разговариваю, а может, у меня муж ревнивый?

— Нет у вас. никакого мужа! — твердо сказал Владимир.

— Ну, Алешка!.. — рассердилась Светлана. — Только домой приду!..

— Не надо его ругать, — попросил Владимир, — хороший он парень. Личность! И добро, что на вас не похож. Очень уж вы все усложняете.

— А вы упрощаете, — отозвалась Светлана. — Нет, — тут же спохватилась она, — я не имею в виду лично вас, а говорю вообще о скорых. Есть такие… Возможно, випой тут сама жизнь — шумная, суетливая, бестолковая.

— Вот вы обиделись на меня за скорость, — сказал он, — по ведь вы сами признались там, в соборе, что од-на-единственная встреча…

— Ну это совсем другое дело, — засмеялась Светлана, — это касается моей профессии!..

— И все равно расскажите, — попросил Владимир. Он боялся, что Светлана спросит сейчас, сколько времени, и уйдет. Уйдет, и, может быть, навсегда. Но она не уходила и охотно согласилась рассказать, правда, предупредила, что это история длинная и даже страшная.

— Ну, меня вы не испугаете, — заявил Владимир, — я и не такое видел!

— Чувствуется, — насмешливо заметила Светлана и тут же, без перехода, продолжила: — У меня все в роду врачи — и дед, и бабка, и мама… Она медсестрой работала. А я почему-то не хотела продолжать их линию. Правда, часто бегала к матери в больницу. Просто помочь — она уставала очень. И там я увидела одного дядечку. Потешный такой, и не подумаешь даже, что профессор. Уточкин — его фамилия. А я еще называла его Цыпляткнн. Мама за это на меня очень сердилась. И вот однажды я осталась с ним на ночное дежурство, он мне и рассказал о себе. У него в войну фашисты всю семью расстреляли за то, что он был офицером Советской Армии. Страшная история. Освободили его родной город, хочется Уточкину домой забежать, а некогда: раненых много. Пока делал операции, подоспел и его помощник. Управились быстренько, можно и домой заглянуть. Прибегает, а в доме ни души. Соседка узнала его, рассказала, как расстреляли мазь, жену и маленькую дочурку. Представляете его состояние? А тут раненого фашиста приносят. Эсэсовца. В черном френче, на груди Железный крест. С ним сопровождающий, наш майор.

— Я начальник разведки дивизии, — сказал майор, — очень прошу вас спасти этого офицера. Он должен жить, уж очень важная и нужная нам птица.

И представляете, Уточкин стал спасать жизпь тому, кто, может быть, собственными руками расстрелял его семью… Мало того, он фрицу не только операцию сделал. Он ему собственную кровь дал. Немец много крови потерял, пока его до медсанбата тянули. Смотрит Уточкин, а немец кончается. Тогда он руку оголил: берите, говорит, мою кровь и переливайте этому паразиту, у нас группы одинаковые.

Светлана прижала руки к груди, сцепила пальцы так, что они побелели.

— Вы понимаете, Володя, каково ему было, этому Уточкину, но клятва Гиппократа… И я тогда решила: старина — это, конечно, хорошо, но надо спасать живых людей, ведь выше человеческой души ничего в мире нет… Правда?

Она так спросила — требовательно и вместе с тем доверчиво, — будто от его ответа зависела вся ее жизнь.

— Правда! — горячо произнес Владимир и, взяв Светлану за руку, поглядел ей в глаза. Она отвела взгляд. — Спасибо вам… Неплохой урок вы мне преподали. И не только мне.

— А кому же еще?

— Друг у меня есть. Тоже из скорых, как вы говорите.

— Я не совсем вас понимаю, — нахмурилась Светлана.

— Как бы это вам объяснить… Откровенно?

— Разумеется, откровенно! — подхватила она.

— Хорошо. Вам лгать нельзя. Я искал с вами встречи! После того как мы втроем летали в Африкандию, я каждый вечер приходил в парк. Даже в самоволку бегал.

— Зачем?

Вопрос прозвучал так резко и повелительно, что Владимир смутился.

— Не знаю…

— Зато я знаю, — сказала Светлана. — Вы думаете, раз у меня ребенок, а мужа нет, значит, со мной можно не церемониться? Так, что ли? Все вы такие…

Она стояла перед ним, вытянувшись в струнку, и губы ее дрожали.

— Зачем же вы обобщаете? — только и мог вымолвить Владимир. Он уже был не рад, что заговорил о своих чувствах, что поторопился и, может быть, вспугнул в ней то, что только еще зарождалось — робкое и нежное, как подснежник, выглянувший из-под сугроба. Чтоб как-то переменить разговор, он стал рассказывать ей об училище, о том, какое это счастье — летать, особенно высоко, когда даже небо становится не голубым, а темно-фиолетовым…

Светлана слушала не перебивая и только несколько раз прерывисто вздохнула, как будто слушать об этом ей было не радостно, а больно. И когда уж Владимир распалился вовсю, заговорил чуть ли не стихами, она ласково дотронулась до его плеча и тихонько сказала:

— Ну зачем, зачем вы стали летчиком!

Он недоуменно поглядел на нее и увидел в глазах у Светланы слезы.

— Что с вами? — спросил он, потому что не мог понять причину этих слез.

— Ничего, сейчас пройдет. Просто с некоторых пор я не могу спокойно слышать восторженных слов о небе.

— С каких пор? — заморгал глазами Климов.

— С тех пор, как погиб мой отец.

— Он тоже был летчиком?

— И работал у вас в училище. Летчик-инструктор.

— Постойте-постойте, а его фамилия не Круглов?

— Вы угадали.

— Так вы дочь Круглова? — воскликнул Владимир. — Чего ж вы мне раньше-то не признались? Нам ведь о нем так много рассказывали! У него что-то с самолетом случилось… Надо было прыгать! — горячо заключил Климов.

Светлана вздохнула и тихо, но со знанием дела пояснила:

— Он же на спарке летал. Точно на такой, какая в парке стояла. А в передней кабине курсант сидел. У курсанта катапульта отказала.

— Правильно, катапульта!..

— Не бросать же курсанта на верную смерть? И папа пытался посадить самолет на поле, ведь до аэродрома было далеко. При посадке оба… Канавка помешала…

Владимир осторожно обнял ее за плечи. Ему хотелось приласкать ее, сказать добрые, утешительные слова, но он понимал, что нет на свете слов, которые могли бы заглушить такую боль.

— Простите меня, я ведь ничего не знал. Ну а мама?

— Мама тоже умерла. Не могла перенести горя. Она ведь так любила отца!

— Значит, у вас никого, никого?

Она помахала ему рукой и быстро пошла прочь, так быстро, что Владимир не успел даже и слова вымолвить.

4

— Где моя мама? — недоумевал Алешка. Он носился по комнате детсада, подбегал то к одному, то к другому окну, тормошил за руку воспитательницу, хныкал и волновался: — Почему ее так долго нет? Может, она совсем-насовсем меня забыла?

А Светлана медленно шла пустынными улицами города и горько, безутешно плакала. Это хорошо, что на людях хватало сил сдерживаться и чувствовать себя сильной, а когда, вот как сейчас, остаешься одна, зачем притворяться? Кому это нужно? И она дала волю слезам. Но и плача, она не переставала упрекать себя, даже ругала: «Тьфу, какая ты вздорная! Упрямая… Злая…»

Подруги тоже говорили ей:

— Тебе бы, Светка, жить в прошлом столетии. Ты ходишь но нашему веку, как сонная.

Она и в самом деле была не похожа на своих сверстниц. Тихая, задумчивая, рассудительная и не по годам серьезная. Когда собирались за город на пикник, она обычно отказывалась. Что там интересного? Беготня вокруг елочек? Зубоскальство? Пустоватые, но с претензиями мальчики? Скучно. Лучше уж книги…

— И в кого ты у меня такая уродилась? — спрашивала, бывало, мать, тихая, болезненная женщина. С тех пор как в авиационной катастрофе погиб ее муж, она как-то замкнулась, сдала и всю свою нерастраченную любовь, перемешанную с горечью, перенесла на единственную дочь.

Светлана понимала горе матери и, жалея ее, почти все свое свободное время отдавала маме, чтобы хоть как-то утешить, обласкать ее. Они стали неразлучными: вместе гуляли по городу, вместе ходили в кино, в театры, в музеи. А по вечерам, когда оставались дома, читали вслух книги.

Мама много рассказывала об отце: какой он был добрый и ласковый и как беззаветно любил их — мать и дочь…

— Таких сейчас нет. Такой один раз на свете бывает.

И странное дело, только после того как не стало отца, Светлана по-настоящему полюбила его. По рассказам матери. А когда он был, она как-то не замечала его. Может, оттого, что редким гостем он был в доме — все на аэродроме.

Без отца в доме словно померк свет. Да так оно и было на самом деле. Когда отец вваливался через порог, огромный, шумный, пропахший керосином, табаком, в квартире сразу становилось светлей. Гремел на полную мощь телевизор, гремел в другой комнате магнитофон, гремел богатырский бас отца.

Потом в доме все стихло…

Мать по-прежнему работала в больнице. Светлана часто приходила к ней, помогала немного, а потом втянулась и уже в седьмом классе не мыслила себе иной работы, кроме медицины.

Но окончании четвертого курса мединститута Светлану послали на практику в сельскую больницу, километров за сто от дома.

Вот тогда-то на нее и обрушился другой удар: умерла мать. И если б не Алешка… Неизвестно, как бы она выжила, если б не Алешка…

…Алешка встретил ее упреками:

— Всех ребят уже давно забрали, а ты как неродная…

У Светланы похолодело все внутри.

— Что ты говоришь, негодный мальчишка? Сейчас же извинись!

— Ладно, больше не буду, — смилостивился он, — но за это ты мне сегодня длинную-предлинную сказку прочитаешь.

Придя домой, он сразу потребовал:

— Давай читай.

— Я тебе уже читала.

— Ты короткую читала, а надо длинную.

— Длинную завтра прочитаю, а сегодня мне некогда, мне заниматься надо.

— Всегда заниматься! — обиделся Алешка. — Что это за мама, никогда длинную сказку не прочитает.

— Но вам же в садике читают.

— В садике — одно, а дома — совсем другое. Ну если не хочешь длинную сказку читать, тогда дай самолет.

Светлана подала ему игрушку.

— Нет, не такой, а как у дяди Володи.

— Где же я тебе такой возьму? Чудишь ты, друг…

— Надо было у дяди Володи попросить.

— Но ведь у него самолет большой, разве он в нашей комнате поместится?

Довод оказался убедительным, и Алешка задумался. Но через минуту предъявил новые претензии:

— Тогда дай мне конфет!

— Конфет тоже нет, ты их все еще утром съел. Забыл?

— Ничего-то у тебя нет, — вздохнул Алешка, демонстративно отвернулся к стенке, — а у дяди Володи и конфеты, и самолет. Дядя Володя не то что ты, он хороший.

— Ну и пусть хороший, а ты давай спи! — Светлана уложила его в кровать, а сама ушла на кухню. На кухонном столе, рядом с горкой немытой посуды, лежали конспекты. Она машинально полистала их, потом раскрыла учебник. Нет, учить никак не хотелось. А тут еще Алешка… Через раскрытую дверь кухни она слышала, как он возился в постели, что-то бормотал про себя и потом будто бы даже уснул.

— А где мой папа? — вдруг раздался его голос.

Она обернулась: Алешка стоял в дверях, в длинной ночной рубашке похожий на девочку, но взгляд его, требовательный, непримиримый, выдавал в нем упрямого мальчишку.

Это было в первый раз, когда он так прямо спросил об отце. Но Светлана была готова к ответу. Она ждала этого вопроса и потому спокойно объяснила:

— Папы у тебя нет, Алеша. Он погиб.

— На фронте? — обрадованно подхватил он.

— Нет, он… он попал под машину, — тут же нашлась она. — Поэтому я тебя и прошу: осторожно всегда переходи через улицу. Договорились?

Алешка снисходительно поглядел на нее, как на маленькую: какая еще улица? Тут папа погиб, а она про улицу…

— Спать, спать! — приказала Светлана и, подхватив Алешку, понесла его в кровать. Алешка брыкался, отбивался как мог, пока Светлана не пригрозила: — Сейчас поцелую!

Это была самая страшная угроза: Алешка терпеть не мог, когда его целовали.

Уложив его спать, Светлана снова вернулась к конспектам, но учить теперь уже не было сил. Она сидела за столом, подперев кулаком голову, и мысленно как бы продолжала разговаривать с Алешкой:

— Ты спрашиваешь, где твой папа. А почему же ты не спрашиваешь, где твоя мама?.. — Она вернулась к кроватке, накрыла Алешку одеялом, грустно улыбнулась: — Но это и хорошо, что не спрашиваешь. Очень хорошо…

5

«Легенда, а не женщина!» — так сказал Генка Воронов, выслушав восторженный рассказ Владимира о Светлане.

До отбоя оставалось еще добрых полчаса, и друзья коротали время в курилке.

Курили двое: Воронов и Ткаченко. Климов сосал свои излюбленные леденцы.

— Любовь слепа, — снисходительно обронил Ткаченко и, как бы опомнившись, спросил: — Может, ты и в самом деле ослеп?

— Да бросьте вы! Вам этого не понять.

Ткаченко и Воронов тревожно переглянулись.

— Может, мы и вправду ничего в любви не понимаем? — сдерживаясь, чтобы не рассмеяться, сказал Геннадий.

— Куда уж нам уж, — насмешливо протянул Ткаченко и зевнул. — «У нее глаза, как у серны». Скажет же!

Да ты видел хоть раз эту самую серну? Эх ты, книжник-воздыхатель! Мне жаль тебя, вьюноша.

— Себя пожалей.

— А что? Вовка, пожалуй, и прав! — Воронов приподнялся со скамейки и ловко швырнул окурок в урну. — Знаете старинную русскую пословицу: не по хорошему мил, а по милу хорош?

Владимир с благодарностью взглянул на Воронова.

А тот, как бы не замечая взгляда друга, продолжал:

— Но древние индусы говорили так: всемогущий дал женщине округлость месяца, гибкость лиана, сладость меда, но зато и холод льда, жестокость тигра. Смотри как бы тебя эта самая тигра не заловила! Сам ведь признался, что у нее мужа нет. Зато ребеночка уже схлопотала. Молодая, да ранняя.

— Циник ты, Генка, — обиженно сказал Владимир и побрел прочь, запоздало упрекая себя в том, что зря разговаривал с ними о ней: они ведь — что на язык попало — теперь будут к случаю и без случая молоть.

Геннадий догнал его, дружески толкнул в плечо:

— Ну чего ты, в самом деле! Мы ведь тебя просто так, от скуки донимаем, а ты с пол-оборота заводишься. Между прочим, один-ноль в твою пользу. Тебя, Володька, можно поздравить.

— С чем?

— Знаю с чем, — загадочно ответил Воронов и ушел, оставив Климова в недоумении. О своей неудачной встрече со Светланой он решил ему не говорить.

Владимир посмотрел вслед другу, пожал плечами. Мысли снова перенесли его к Светлане. А что, если завтра напрямик сказать? Так вот и так, не могу без тебя — и баста!

Что они встретятся завтра — в это он верил. Правда, Светлана не обещала прийти, да и Владимир не осмелился назначить ей свидание. Не осмелился потому, что боялся вспугнуть то робкое чувство, которое только начинало зарождаться в их отношениях, боялся показаться в ее глазах ветрогоном, наглецом или еще черт знает кем. И вообще, Светлана казалась ему какой-то странной и совсем необычной девушкой, она чего-то недоговаривала, хотя, по всей видимости, его общество ей нравилось. Она охотно гуляла с ним по парку, по городу, охотно поддерживала разговор, правда сразу начала воспитывать, но и это у нее получалось умно и тактично. А чего, собственно, его воспитывать? Этого, пожалуй, с лихвой хватает. Папа и мама без конца твердили: это нельзя, то нельзя, будь благоразумен, семь раз отмерь…

…Нет, Светлана не обещала прийти, но Владимир сердцем почувствовал: придет. Они, естественно, не уговаривались о месте встречи, но он понял: она будет там, под березами, где стоял самолет.

И Светлана пришла. Пришла одна.

— А где Алешка? — спросил Владимир таким тоном, как будто видеть мальчугана в эти минуты ему просто необходимо.

— Он заболел.

— Заболел? — Вмиг почему-то представился корчившийся от мук малыш. — Что с ним?

— Ничего опасного, просто в садике, перегрелся на солнце, — успокоила Светлана. — Воспитательница недосмотрела.

— Может, ему надо какое-нибудь лекарство?

— Лекарство я дала. Я все-таки врач.

— А можно… проведать его? — спросил Владимир и подумал: «Генка бы похвалил меня за находчивость». Он замер, ожидая ответа и боясь быть неправильно понятым Светланой.

— Можно, — сказала она.

Алешка и не думал болеть. Он сидел на полу и как ни в чем не бывало разглядывал журнал «Веселые картинки». Завидев Климова, он кинулся ему навстречу:

— Ура! К нам дядя Володя пришел!

— Ты что же, друг небесный, болеть вздумал? — упрекнул его Владимир.

Алешка покосился на мать.

— Уже нажаловалась? — нахмурился он.

— А как же? Раз сам о себе не заботишься, пусть хоть тебя дядя Володя поругает. Поругайте его, дядя Володя, — попросила она.

— Где ремень? — делая страшные глаза, сказал Климов.

— А нету, — простодушно ответил Алешка. — У всех мальчиков есть, а у меня нет. Подарите мне, а?

— Ах ты, попрошайка! — ахнула Светлана.

Алешка насупился.

— Ну и ладно, не надо мне никакого ремня! И самолет не надо, и конфет тоже!

— Ух ершистый какой, — сказала мама.

— С характером, — одобрительно заметил Владимир. — Ты кем хочешь стать?

— Клоуном.

— Вот те на-а! — с наигранным разочарованием протянул Владимир. — А я-то думал, ты будешь летчиком.

— Или врачом, — добавила Светлана.

— Скажут же! Нисколько не интересно. А клоуны — они веселые! Буду вас смешить, а вы будете смеяться. Дядя Володя, а вы чей папа? — неожиданно повернулся к нему Алешка.

— Я? Я еще не папа.

— Такой большой — и не папа?

— Алешка, хватит тебе болтать чепуху! — прикрикнула на него Светлана.

Мальчик захныкал:

— И не чепуха это! Все большие дяденьки — папы…

— Ну что ты будешь делать с таким ребенком! Наговорит с три короба, его только слушай! А ну марш спать! Уже пора…

Владимиру ничего не оставалось делать, как попрощаться.

— Ну, я пошел, Алеша. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — недовольно пробормотал Алешка, но все же не преминул добавить: — У, жадный, ремень и то не мог подарить!

— Это же солдатская форма, Алешка! Солдат не может быть без ремня, — сказала Светлана.

— Ладно, ладно, ладно, — сказал Алешка, — я, когда вырасту, тоже буду солдатом. Солдатским клоуном…

— Спи ты, клоун.

Светлана вышла проводить Владимира. На лестнице остановились.

— Потешный у вас сынишка, — сказал Владимир. — Не в маму. Уж слишком вы серьезная.

— Какая есть…

— И Алешку воспитываете строго.

— Его воспитаешь. Он сам кого хочешь воспитает… Горе мое.

В легком платье, такая светлая и хрупкая, Светлана и сама казалась ребенком, маленьким и беззащитным, нуждающимся в помощи. Как же она умудряется растить и воспитывать сына и одновременно учиться? Кто тот подлец, который решился бросить их?..

Светлана зябко повела плечами:

— Мне домой пора. Да и вы ступайте, Володя, а то опоздаете, и вам за это от командира влетит.

— Я теперь вольная птица. Скоро буду офицером.

— Не обольщайтесь. Мой папа тоже был офицером, а времени ему вечно не хватало.

— Мы встретимся завтра? — с надеждой спросил Владимир.

— Не знаю.

— Тогда я вас жду.

6

— Сегодня зарядки не будет, — объявил Онищенко сразу же после того, как дневальный по эскадрилье нараспев прокричал:

— Подъе-о-ом!

Курсанты, ничего не понимая спросонья, по привычке торопливо занимали места в строю.

— Я же сказал, зарядки не будет. Разойдись!

— А что будет? — зевая во весь рот, поинтересовался Ткаченко.

— Дурень, приказ пришел! — тихо сказал Воронов, которому об этом только что успел шепнуть дневальный.

— Ура-а! — закричал, запрыгал Ткаченко.

На него вытаращили глаза.

— Свихнулся парень.

— Это от безделья.

— Скорей доктора!

— Ха-ха! Не дождался, бедный…

— Нет дождался! — ликовал Ткаченко. — Приказ пришел!

— Кончай свои шуточки!

— Приснилось?

— За ложные показания знаешь что бывает?

И все-таки курсанты настороженно, вопросительно поглядывали на хранившего молчание старшину. А тот нарочно помедлил, затем улыбнулся и, задорно шевельнув усами, сказал:

— Чтобы до завтрака у меня все переоделись, понятно?

В каптерке у старшины стало шумно и оживленно, как в настоящем магазине. Курсанты примеряли офицерскую форму и, неузнаваемо преображенные, толпились перед зеркалом, разглядывая себя и друг друга, весело галдели и смеялись.

На Воронове форма сидела влито, пригнанно. Воротничок рубашки плотно прилегал к мускулистой багровой шее. На тужурке с лейтенантскими погонами — ни единой складки. Невысокий и коренастый, он стал солидным и выглядел куда представительней, чем в выгоревшей курсантской гимнастерке.

— Тебе, Ворон, форма идет, — сказал Владимир, откровенно любуясь другом.

— Из-за этого я и в училище пошел, — усмехнулся Воронов. — Кортика, жаль, не дают. А козырек на фуражке придется малость подрезать.

Отойдя в сторонку, Владимир быстро переоделся. Тужурка ему досталась тесная, едва не лопающаяся по швам, и он обескураженно разглядывал свои непомерно короткие рукава.

— Да ты, Вовка, на гуся похож!

— А ведь материал еще и сядет, — подлил масла в огонь кто-то из новоиспеченных офицеров.

Возле расстроенного Климова вырос Воронов.

— Не горюй, дело поправимое! — С этими словами он бесцеремонно стащил с друга тужурку и дурашливо заорал: — Меняю новенький, с иголочки, еще не разношенный пиджак на более габаритный! Налетай, пока не передумал! Не толпитесь, не толпитесь, всем достанется.

Однако никто не налетал и не толпился возле бойкого менялы; видать, всех устраивала размером полученная одежда. Тогда Геннадий подбежал к старшине, но тот уже потирал, довольный, руки.

— Вы опоздали, товарищ курсант, извините, товарищ лейтенант, — пряча улыбку в усах, поправился Онищенко.

— Что же делать? — Воронов в растерянности огляделся по сторонам, держа в руках злополучную климовскую тужурку, но тут его взгляд упал на Ивана Стукачева. Тот стоял у зеркала, маленький, как воробей, и без конца то поднимал, то опускал руки. Форма на нем болталась, как балахон.

Воронов возмущенно подскочил к нему:

— Полюбуйтесь на этого клоуна! Я горло надрываю, проявляя о людях трогательную заботу, а он перед зеркалом пляшет.

Дело быстро уладилось. Климов и Стукачев обменялись тужурками, и оба остались довольны. Вдруг в каптерку с воплем ворвался Ткаченко:

— Надули!

Был он босиком, хотя и в форме, в руках держал ботинки.

— Товарищ старшина, не лезут!

— Ну где же я тебе сорок седьмой найду? — развел руками Онищенко.

— Да мне не сорок седьмой, а сорок пятый нужен!

— А ты их в воду, Ткач, в воду. Раскиснут — за сорок седьмой сойдут, — под оживленный гогот советовал Воронов.

— Тебе бы все хаханьки! — огрызнулся, чуть не плача, Ткаченко.

— А ты забыл, как только что над Климом измывался? Как аукнется — так и откликнется.

— Ладно, что-нибудь придумаем, — успокоил его старшина и скомандовал: — Выходи строиться на завтрак!

— А как же я? — жалобно спросил Ткаченко.

— Беда мне с тобой. Походи пока в курсантских сапогах.

Вскоре офицерский строй стоял на улице перед казармой.

Онищенко прошелся перед молодцевато вытянувшимися по стойке «смирно» лейтенантами и, не скрывая восхищения, прищелкнул языком:

— Ах какие вы все красивые! Здравствуйте, товарищи офицеры!

— Здравия желаем, товарищ старшина! — дружио рявкнул строй.

Онищенко даже прослезился от избытка чувств и впервые заговорил по-украински:

— О це гарно! Молодци, хлопци!

— Рады стараться! — дурашливо выкрикнул Воронов.

— Ну-ну! — сдвинул мохнатые брови старшина. — Не в царской армии!

Он ходил, заложив руки за спину, и все рассматривал каждого лейтенанта своим обычным придирчивым взглядом, в глубине которого уже теплился иной огонек — и радость, и грусть одновременно.

— Ох и погонял я вас, ох и помучал. Зато теперь на вас любо глянуть! — Онищенко остановился перед Ткаченко — А помнишь, Виктор Иванович, каким ты пришел? Через коня прыгнуть не мог. Какой сейчас разряд но гимнастике?

— Второй, товарищ старшина.

— Во, второй! А кому спасибо?

— Вам. Жаль, что не пять лет учились, а только четыре.

— Почему жаль?

— Через год я на первый бы вытянул под вашим чутким руководством!

Лицо Онищенко подобрело, так и расплылось от удовольствия.

— А что, и вытянул бы! Ты ведь упрямый, Ткаченко! Помню, пляшет перед гимнастическим конем эдакий нескладный верзила, худой и длинный. Пляшет, а сигануть через него не решается. Разбежится — и стоп. Точно перед ним разъяренный бык. Помучился я с тобой. Да что там! Скажи, было?

— Было, товарищ старшина, — радостно признался Ткаченко.

— И все-таки я тебя приобщил к спорту. Или не так?

— Так, товарищ старшина. Спасибо!

— Да что там! В общем, сынки, не поминайте лихом деда Онищенко. По силе возможности старался вас к ратному труду приобщить. — Прапорщик помолчал и добавил: — После завтрака вам зачитают приказ о присвоении офицерского звания, а также доведут до сведения, кого куда направляют. Скажу по секрету, билеты вам уже заказаны, причем на завтра…

Владимира обдало жаром. Билеты на завтра? А как же Светлана? Все поплыло у него перед глазами, и все последующие часы проходили как во сне. Играл духовой оркестр. На плацу перед штабом училища выпускникам вручались дипломы летчиков-инженеров. Потом зачитывали назначения.

Все трое — Воронов, Климов и Ткаченко — направлялись в Дальневосточный военный округ.

— Где широта крымская, а долгота колымская, — тоскливо произнес Ткаченко.

— Зато вместе, — обрадовался Воронов. — В одной стае!

Когда закончилась официальная часть, Владимир, изобразив на лице полнейшее безразличие, сказал:

— Пойду попрощаюсь с городом.

— Ага, попрощайся, — переглянулись Воронов и Ткаченко. — Заодно и привет ей от нас передай.

«Ох, язвы», — вздохнул Владимир и быстро отправился в путь, опасаясь, как бы они не увязались за ним. Это вовсе не входило в его планы.

Он шел по улицам, замечая на себе взгляды прохожих. Одетый, как говорится, с иголочки, начищенный, наглаженный, шел, стараясь не особенно размахивать руками, вроде прогуливался, а сердце так и билось: скорее, скорее к заветному дому! Против его воли глаза то и дело косили то на правый, то на левый погон, где золотисто искрились две маленькие звездочки. Вдруг непонятно откуда детский голос обрадованно окликнул его:

— Дядя Володя, ты за мной?

Климов остановился. К нему со всех ног летел Алешка. Казалось, не удержи его сейчас, и он разобьется — столько отчаянного порыва было в его сумасшедшем беге. Владимир подхватил Алешку на руки, а мальчик обвил своими тонкими жаркими ручонками его шею и взахлеб кричал:

— Я говорил, я говорил! Не верили, да? А он пришел!

Ребятишки, как галчата, обступили со всех сторон нарядно одетого лейтенанта, на руках которого сидел счастливый их дружок:

— Вы летчик, да?

— А покатаете на самолете?

— Ага, он меня покатает! Ты не давал Алеше совок, а я давал!

К попавшему в плен Климову подошла молоденькая воспитательница и спросила:

— Вы в самом деле за Алешей?

— За мной, Наталья Борисовна, за мной! — еще сильнее прижавшись к Владимиру, воскликнул Алешка.

— Да, я пришел за ним.

Владимир оглядел уютный крохотный дворик детского сада, что примыкал вплотную к тротуару, и подумал, что в жизни все-таки немало хороших случайностей. Случайно установили самолет под березами, случайно встретил Светлану, случайно попал в детский сад.

— Пойдем, что ли? — дернул его за руку Алешка.

— Пойдем.

Светлана замерла от неожиданности, увидев их вместе в дверях.

— Мама, дядя Володя за мной в садик приходил! — объявил гордо Алешка. — Теперь все узнали, что я не обманщик. Я ведь им говорил, а они не верили. А я доказал, что не вру. Правда, мам? — Мальчик прыгал, не выпуская руку Климова, и взахлеб смеялся.

Светлана, не скрывая восторга, смотрела на Владимира:

— Как вам идет эта форма!..

— Я пришел попрощаться с тобой, — вполголоса, очень медленно проговорил он. — Завтра я уезжаю.

— Завтра?

— Да, билеты уже заказаны.

Она опустила голову.

— Ну что ж, счастливых тебе, Володя, полетов. Ветер под крылья.

— Ветер под крылья — это хорошо! — улыбнулся Владимир.

— Так всегда говорил выпускникам мой папа… — Светлана протянула ему руку — До свидания!

Владимир взял ее руку и прижал к своей щеке.

— Света, нам надо серьезно поговорить.

— О чем?

Алешка доверительно взглянул на Климова и предложил:

— Мам, я погуляю во дворе, ладно?

— Погуляй, сынок.

— А дядя Володя без меня не уйдет?

— Не уйду, — пообещал Владимир.

— Честное слово?

— Честное офицерское.

Алешка убежал.

Оставшись вдвоем, они смотрели друг на друга и молчали. Потом Владимир приблизился к Светлане, робко дотронулся руками до ее плеч и осторожно привлек к себе. Она не отстранилась и, казалось, чего-то ждала. Он вдруг с какой-то отчаянной решимостью крепко поцеловал ее в теплые, мягкие губы.

— Мам, а где моя лопатка? — раздался голос Алешки.

Они вздрогнули, словно уличенные в чем-то постыдном, и непонимающе уставились на Алешку. Когда он только успел вернуться?

— А, вот она, нашел!

Алешка схватил детскую лопатку и убежал.

— Света, поедем со мной, — тихо сказал Владимир.

— Не могу, — еще тише ответила она.

— Но почему, почему?

— Смешной ты: то боялся за руку взять, а то сразу — поедем!

— Не смейся, я серьезно.

— И я серьезно: мне ведь надо институт закончить.

— Целый год… Ну а после института, а? Пойми, я без тебя не могу…

— Ох, не знаю, — вздохнула она.

— Да кто же знает! Может, Алешка? — вырвалось у Владимира.

Светлана грустно улыбнулась:

— Алешка у меня все знает.

7

Несется скорый поезд «Россия» и сутки, и вторые, и третьи… Все дальше и дальше — через всю страну.

Байкал проезжали рано утром. Выскочили друзья-лейтенанты на станции — эге, здесь не Ташкент! Дул резкий, холодный, пронизывающий ветер. Друзья нырнули опять в теплый вагон и теперь на редких остановках даже носа не высовывали.

Генка, присев у окна, все напевал:

На новую службу

На Дальний Восток

Ехал служить

Молодой паренек…

Крупная черноволосая его голова чуть покачивалась в такт движения поезда.

Трофейную музыку

Взял он с собой,

Гармонику цвета

Волны голубой.

Слушайте, сопки,

Слушай, Байкал…

— Не надоело, а? — с верхней полки подал голос Ткаченко. — И что ты с самого утра заладил «Слушайте, сопки»?

— А ты слезай оттуда, а то весь белый свет проспишь! Глянь, красота какая!

Владимир оторвался от книги и тоже прилип к окну. Действительно, красота!

Распласталась обласканная щедрым забайкальским солнцем земля, дикая, неоглядная, без конца и края. Кружились-хороводились березы, лиственницы, кедры. Нет-нет да и пересечет путь темно-вишневый поток в глубокой расщелине. Мала речушка, а уважать себя заставила: вон какой железнодорожный мост через нее отгрохали!

Потом пошла маревая тонкоствольная тайга, и во всем уже остро-печально чувствовалось приближение осени: донашивали напоследок свои яркие наряды березы и осины, большими стаями летали утки и гуси, собираясь в дальние страны, одиноко серели на лесных делянках выгоревшие стожки сена.

Настало последнее утро пути.

— Далековато же будет в отпуск возвращаться, — сказал Владимир, подумав о Светлане.

— Порази меня гром, чтобы я еще когда-нибудь на поезде мотался! — ругался с верхней полки Ткаченко. — Все бока отлежал!

— А мне нравится! — весело возразил Генка. — Встал— поел. Поел — поспал. Опять встал. И снова поел. Не жизнь — малина! Как при коммунизме.

— Таких туда не пустят, — ворчливо проскрипел Ткаченко.

— Ну а таким лежебокам, как ты, при коммунизме и вовсе делать нечего.

— От каждого — по способности…

— Сейчас я расшевелю твои способности! — Генка ухватил его за ногу и стал стягивать вниз.

— Хватит вам пыль поднимать! — поморщился Владимир. — Лучше взгляните, какая широченная река! Я такой еще и не видел…

Слова Климова потонули в оглушительном грохоте. Воронов и Ткаченко вмиг очутились у окна.

Поезд, сбавив скорость, медленно тащился по длинному железнодорожному мосту. Сквозь мелькавшие железные перекрытия блестела стальная гладь воды.

— Братцы! — вскричал Генка. — Да ведь это же Амур!

— И в самом деле Амур! — догадались Климов и Ткаченко.

Амур-батюшка… Как-то ты встретишь молодых офицеров, прибывших к тебе с другого конца страны? Они столько слышали о тебе легенд и историй! Столько надежд, светлых и радостных, связывают с тобой! Улыбнись же им по-отечески! Будь с ними ласковый! Ведь не ради праздного любопытства сорвались они со своих мест. Охранять твой покой и чистое небо Родины на самых дальних ее подступах едут сюда лейтенанты.

Амур сиял. Амур искрился на солнце. Амур разворачивался перед восхищенными друзьями-летчиками всей своей могучей грудью. Амур показывал им нарядные многоэтажные теплоходы, быстрые ракеты на подводных крыльях, тяжело груженные баржи и вездесущие моторные лодки. И хотелось подольше побыть здесь, все рассмотреть и все увидеть.

Но мост прогрохотал и остался позади. В последний раз сверкнула полноводная синяя река и спряталась за лесистым холмом.

Друзья, точно опомнившись, начали поспешно собираться. Вскоре они стояли в тамбуре в полной готовности.

Утомительно долгими казались лейтенантам последние минуты пути. Вот важно проплыла мимо труба с горящим факелом полыхающего газа. Вот пошли дома и привокзальные склады. Среди домов мелькнула ажурная телевизионная вышка.

— А городок вроде ничего, — сказал Ткаченко.

— Хабаровск, по-твоему, городок? — с иронией спросил Генка.

— Не придирайся. Ох и щепетильный пошел нынче народец!

— Гляньте, истребители! — крикнул Владимир.

В высоком небе пара истребителей, оставляя белые следы, делала гигантский разворот.

— Значит, рядом где-то военный аэродром, — уверенно заявил Генка, — Что ж, здесь служить можно.

В том, что служить им придется где-то поблизости от города, молодые офицеры нисколько не сомневались, ведь в воинском предписании четким машинописным шрифтом значилось: пункт прибытия — Хабаровск…

Увы, надеждам друзей не суждено было сбыться…

На следующие сутки пузатый, бокастый «антон» — Ан-8 — вез недавних оптимистов в неизвестность с довольно романтичным названием — Буреломный ключ.

— Буреломный ключ? А что это такое?

— Узнаете, — многообещающе ухмыльнулся борттехник и веселым взглядом одарил приунывшую троицу.

— Вам, считай, повезло. Оказией летите. Другие неделями в Хабаровске загорают.

— Я и годами загорать здесь готов, лишь бы не к черту на кулички! — вскипятился Ткаченко.

— А что, поезда туда ходят так редко? — деликатно осведомился Владимир.

Борттехник презрительно смерил с головы до ног темного человека и нараспев ответил:

— Только самолетом можно долететь.

— Нас предали, — загробным голосом зашипел Воронов.

А Климову было как-то все равно. Подумаешь, город! Был бы аэродром, были бы самолеты, а небо — оно всегда над головой. И еще ждала бы Светлана… Он неотрывно смотрел в иллюминатор.

Внизу, на сопках, расстилалась бесконечная зеленая тайга. На дне глубоких распадков голубыми прожилками вились речки. И вовсе не страшными выглядели острия скал да лысые крутые вершины сопок.

Медленно тащился грузовой «антон», ослепительное солнце било наотмашь, в упор. Оно только что встало из сероватого полумрака на востоке.

Владимир покосился на Воронова. Тот молчал, о чем-то сосредоточенно думая. В такие минуты он походил на околпаченного мудреца. Ткаченко и здесь ухитрился заснуть, прислонившись рыжей головой к мягкому борту самолета.

В пассажирском отсеке их было трое. Через открытую дверь, ведущую в пилотскую, была видна грузная спина борттехника. Слева от него сидел командир экипажа. Справа — второй пилот. Где-то за металлической перегородкой колдовал на радиоключе бортрадист, а в самом носу самолета, разложив полетные карты, трудился неутомимый штурман, самый занятой человек в полете.

Началось снижение. Это Владимир определил по изменению шума двигателей и по тому, как у него заложило уши. Впереди по курсу белело слегка всхолмленное поле облаков. В это поле и снижался «антон». Валуны облаков на глазах росли, и казалось, тяжелая машина вот-вот грохнется об эту белую твердь, но машина мягко погрузилась в светлое, туманное месиво. Стало потряхивать, как на ухабах. В салоне самолета сделалось сумрачно и неприветливо. Поутихнув и словно сознавая ответственность момента, бархатно шелестели на сбавленных оборотах двигатели. Это продолжалось нескончаемо долго и нудно. Только летчики понимают, как тяжко быть в неизвестности. Что? Где? Когда? И сверху, и снизу, и слева, и справа — серая однотонная наволочь.

— Опускаемся в преисподнюю, — мрачно обронил Генка.

Владимир, казалось, не реагировал на замечание друга, хотя и ему было немного не по себе. Проснулся Ткаченко и стал ожесточенно тереть уши: заложило.

Наконец самолет вырвался из гнетущего плена облаков, зато сразу на бешеной скорости навстречу понеслись крутые скалистые сопки, уходящие своими вершинами в самые облака.

Несведущий в авиации человек, пожалуй бы, не обратил на это внимания: эка невидаль — тучи на сопках! Но у Владимира на лбу выступила испарина. Эдак и с землей недолго повстречаться.

А вот и долгожданная посадка. Самолет покатился по бетонированной полосе, замедляя ход. Из пилотской кабины к друзьям вынырнул с наушниками на голове рослый борттехник и, стараясь перекричать шум незатихающих двигателей, сообщил:

— Все, приехали! Выходите осторожнее, чтобы под винты не попасть. Выключаться не будем: нам дальше!

Друзья спустились на землю и, придерживая фуражки, чтобы их не сдуло вихрем, торопливо отбежали от самолета.

«Антон» круто развернулся и, вырулив в начало полосы, пошел на взлет.

Оставшись одни, лейтенанты огляделись. Неприветливо и мрачно вокруг. Взлетно-посадочная полоса обрамлена широким аэродромным полем, вокруг которого высились горбатые лесистые сопки.

— Вот так встреча! — озадаченно протянул Геннадий, опуская на бетонку кожаный чемодан и поправляя за спиной гитару в брезентовом чехле. — Ни музыки, ни приветственных речей! Похоже, нас здесь не ждали? Ну да ничего, где наша ни пропадала! Жаль, палатку с собой не прихватили.

Он вдруг порывисто вытащил гитару и, тронув струны, жалобно запел:

Здесь идут проливные дожди,

Их мелодия с детства знакома мне…

Подмигнул Виктору Ткаченко, и они оба, скорчив угрюмые рожицы, гнусаво затянули:

Дорогая, любимая, жди,

Не отдай свое сердце другому…

— Ну и черти, — нахмурился Владимир, — и здесь не унимаются.

— Глянь, глянь, вон кто-то на «козле» скачет! — дернул его за рукав Ткаченко.

— Это, наверное, за нами.

Прямо по полосе к ним во весь дух мчался крытый зеленый газик. Автомобиль осадил, как норовистый конь, рядом с лейтенантами, и из него, приоткрыв дверцу, выглянул солдат-водитель.

— Улетел? — разочарованно вздохнул он.

— Улетел.

— У, черти полосатые, бегут, как от прокаженных! Лишнюю минуту задержаться у нас боятся! — Он потряс в воздухе конвертом. — Письмо хотел отправить, а теперь вот жди следующей оказии. — Климов поморщился, а солдат вдруг спохватился и выпалил: — Извините, здравия желаю! Меня за вами дежурный по части послал. Ну как там жизнь?

— Где — там? — прищурился Воронов, которому явно не понравилась и пулеметная скороговорка солдата, и его запанибратство.

— На западе.

— Систематически, — сдержанно ответил Геннадий.

Офицеры сели в машину, и она рванулась с места.

Водитель гнал свой газик, как на пожар, и Воронов наконец не вытерпел:

— Послушай, маэстро, не дрова везешь.

— Мне дежурный приказал: одна нога здесь, другая там.

— А если тебе прикажут головой об стенку?

— Приказ начальника — закон для подчиненных, — не моргнув глазом, оттарабанил солдат.

— А ты грамотный, я погляжу.

Водитель сбавил скорость и с сожалением пробормотал:

— Эх, не успею… уйдет тигр…

— Какой тигр?

— Да уссурийский же! У нас ведь ЧП.

— Какое ЧП?

— Часовой с поста сбежал.

— Как сбежал?

— Ну как с постов бегают?..

— Да объясни ты нам все толком! Куда сбежал? В тайгу? — не выдержал Воронов.

— He-а, в караулку. А тигр на посту остался. Всех, конечно, сразу же подняли в ружье — и на склад ГСМ. Видят: действительно, под грибком разлегся здоровенный такой тигрище и спокойно себе дрыхнет.

У Воронова заблестели глаза:

— Заливаешь. Неужели настоящий?

— Ага, с пятнышками на шкуре. И с лапками, по пуду каждая.

— Как же с ним обошлись?

— Вполне по-джентльменски. Тихонько ретировались и доложили верховному, виноват, полковнику Курилову — это наш командир полка: так, мол, и так… Он только посмеялся: «Ну, раз тигр добровольно на пост заступил — не мешайте ему службу нести. Жаль только, что он солдатам дурной пример показывает: на посту все-таки спать не положено…»

— А можно на него взглянуть? — поинтересовался Владимир.

— На кого?

— На тигра.

— Конечно! — обрадовался солдат и круто свернул влево.

В конце аэродромного поля, притулившись к склону невысокой горы, раскинулся склад ГСМ — горюче-смазочных материалов. Несколько холмов, врытых в землю, трубопроводы, пожарные щиты, два небольших домика, грибки для часовых…

— Дальше ехать нельзя, — вполголоса сказал водитель, останавливая машину. — А тигр вон там отдыхает, в тенечке.

Друзья направились к группе людей, толпившихся перед входом на территорию склада. На лейтенантов никто не обратил внимания, и они, остановившись особняком, стали отыскивать глазами тигра.

— Да вот же он, вот! — шепотом воскликнул Ткаченко, и все увидели таежного пришельца.

Тигр лежал на земле, вытянувшись во весь свой рост. Ни дать ни взять — кошка, но какая! В добрую сажень длиной распласталась под грибком в тени эта кошка, и ее полосатая шкура сливалась с рыжеватой вытоптанной травой.

Затаив дыхание, друзья любовались мирно спящим хищником.

— Ну и зверек! — выдохнул Воронов.

— В зоопарке он, пожалуй, поменьше будет.

— Сравни-ил! В зоопарке на него и смотреть-то жалко. Неволя все же!

— И чего ради он сюда приволокся? Что ему, тайги мало?

— Наверное, после удачной охоты забрел поспать.

— А может, захотелось с летчиками познакомиться?

— Братцы, нас и тут предали, — прошептал Ткаченко, оглядываясь назад и по-страшному округлив глаза.

Климов и Воронов недоумевающе уставились на него.

— Что с тобой?

— Глядите, кто к нам идет.

Лейтенанты как по команде повернули головы и… обмерли. К ним не спеша приближался… повар Иван Иванович. Тот самый повар, что вместе с голубоволосым завгаром еще совсем недавно наперебой расхваливал Дальний Восток… На каждом плече у «повара» горели по три большие звезды.

— Генка, ущипни меня, я, кажется, сплю, — сказал Ткаченко.

— Приготовься отдавать честь, пушка ты авиационная! — усмехнулся Воронов.

— Вот так влипли!

Три руки молодцевато вскинулись к сверкающим лакированным козырькам.

— Здравия желаем, товарищ полковник!

— Здравствуйте, здравствуйте, мои стародавние знакомые. Я — Курилов, командир полка, — представился он.

Геннадий первым опомнился и четко отрапортовал:

— Товарищ полковник, лейтенант Воронов прибыл для дальнейшего прохождения службы в вверенном вам полку!

— Знаю, знаю, — загадочно улыбался Курилов. — Все знаю. — Он повел вокруг рукой: — Вот здесь и будете служить. Красота! Простор!

— Даже тигры на пост добровольно заступают, — позволил себе пошутить, опомнившись после недавнего замешательства, Геннадий.

— Мы ведь вам тогда говорили: у нас разных чудес хватает.

— А что вы с ним будете делать? — спросил Ткаченко.

— С кем?

— С тигром.

— А ничего. Отоспится — сам в тайгу уйдет. Он частенько к нам захаживает, а мы его не обижаем. Как же, старый знакомый. Ну а вы, пожалуйста, устраивайтесь. Кстати, вот дежурный по части. Дергунов! — окликнул полковник, увидев офицера с красной повязкой на рукаве.

Тот подбежал и кинул руку к виску:

— Я вас слушаю.

— Возьмите над новичками шефство. Покажите им что где.

— Есть!

Друзья, теперь уже в сопровождении старшего лейтенанта, снова сели в машину, и она покатила по пустынной дороге.

— Так это и есть Буреломный ключ? — удивленно оглядывался Геннадий.

— Он самый, — ответил Дергунов.

Климов озирался, несколько озадаченный, а Ткаченко подавленно молчал.

Отвесная замшелая скала с редкими чахлыми кустиками на ступеньках — с одной стороны и буйно-дикие деревья-великаны на склонах сопок — с другой. А между ними — узкая долина, где незаметно и укромно разместился небольшой воинский гарнизон с аэродромом, с десятком-другим жилых и служебных домов.

— Да, здесь все как в городе, только дома пониже и асфальт пожиже, — вздохнул Ткаченко.

Лейтенанты переглянулись. От глаз Дергунова не укрылось смущение новичков.

— Ничего, не вы первые, не вы последние, — тихо ободрил он и весело добавил: — Давайте знакомиться, все-таки служить придется вместе. Техник самолета Дергунов!

Лейтенанты тоже представились.

— С полетами не зажимают? — поинтересовался Воронов.

— С чего бы это зажимали?

— Это я к слову, — нашелся Геннадий и погладил свои тонкие, недавно отпущенные франтоватые усики. Форма на нем сидела с тем особым шиком, который отличает некоторых молодых офицеров, настораживая патрулей: фуражка — под мичманку, с козырьком в полтора пальца (уже в дороге переделал), брюки слегка расклешены (успел вставить клинышек еще до отъезда).

Все это зорко отметил Дергунов и спросил:

— Вы, кажется, не совсем в восторге?

— А чем здесь восторгаться? Эти ваши горы, или как их… сопки! Они мне до лампочки. Тайга? Пусть тигр ей будет рад.

— А вы? — Дергунов обернулся к Климову.

— Я такого же мнения.

— А я, — сказал Ткаченко, — хоть сейчас готов отсюда уехать к маме под крылышко.

— Да, с хорошим настроением вы начинаете службу, — посочувствовал им Дергунов.

Машина остановилась у крыльца длинного деревянного дома.

— Отель «Националь», — шутливо заметил Воронов.

— «Националь» не «Националь», а комната для вас приготовлена, — сдержанно ответил Дергунов.

Он провел лейтенантов по длинному полутемному коридору в самый конец и распахнул дверь угловой комнаты.

— Прошу!

Генка первый переступил порог и разочарованно присвистнул:

— Да-a, раньше у престарелых монахов и то кельи получше были, чем у доблестных авиационных офицеров. Но ничего, и здесь, кажется, имеется все необходимое для безбедного существования: и камин, то бишь печка, где мы будем отогревать свои промерзшие души, и стол, чтобы писать покаянные письма, и даже кровати, на которых мы будем проводить долгие зимние вечера с греховодными думами убежденных холостяков.

Генка вынул из чехла гитару и слегка тронул струны. Потом, выждав, когда улягутся звуки, он ударил теперь уже ожесточенно, всей пятерней. Гитара взревела, как от боли, и комната наполнилась дикой, неистовой музыкой, а лейтенант пронзительно присвистнул, гикнул по-разбойничьи и запел низким, ревущим басом:

Пилоты мы, пилоты мы, пилоты,

Веселая и дружная семья…

Друзья подхватили, и бурно-яростная, разухабистая песня понеслась над тихим Буреломным Ключом,

Полжизни подарил я самолетам,

Полжизни подарю я для тебя…

8

Резкий звонок разбудил Климова.

Часы показывали семь утра. Пора собираться на службу. Первый день — что он принесет?

Друзья все еще безмятежно спали. Только Ткаченко при дребезжании будильника по-медвежьи грузно повернулся с боку на бок и, всхрапнув, затих. В комнате уныло зудели комары, больно впивались в тело.

«Налетели. Даже сетка не помогла. Надо впредь закрывать форточку», — подумал Владимир и стал тормошить друзей:

— Эй вы, сони, вставайте, на построение опоздаем.

Воронов моментально вскочил. Как будто вовсе и не спал. Смуглолицый, загорелый, в коротких спортивных трусах, он прошелся по комнате; мускулы так и перекатывались под его коричневой кожей.

— Ткач, подъе-ом! — крикнул он.

Ткаченко лишь слегка пошевелился, но просыпаться вовсе и не думал.

— Сейчас встанет как миленький.

Геннадий набрал в ладонь воды и плеснул ему на голову. Тот испуганно вытаращил глаза и неожиданно схватил Воронова за ногу.

— Ага, попался! Опережающий удар.

Завязалась борьба. Длиннорукий и цепкий, Ткаченко уже начал было теснить своего соперника, но не так-то было просто взять верх над увертливым Вороновым. Геннадий уже почти лежал на лопатках, оставалось лишь удержать его в этом положении и зафиксировать победу, как вдруг он молниеносно крутнулся, точно вьюн, — длинный, нескладный Ткаченко оказался внизу.

Владимир, наблюдавший со стороны всю картину схватки, рубанул ладонью воздух:

— Три, четыре! Победа присуждается Геннадию Александровичу Воронову!

Геннадий вскочил на ноги и горделиво выпятил грудь:

— Вот тебе и опережающий…

— Ничего, настанет и на нашей улице праздник, —

произнес, поднимаясь с пола, Ткаченко. — Володька, назначаю тебя своим тренером.

— А что я буду за это иметь? — прищурился Климов.

— Самого прилежного в мире ученика! — Ткаченко молитвенно сложил на груди руки. — Благодетель ты мой, уважь, не обойди своим вниманием!

— Бесполезно, — обронил Геннадий. — Ту самую… библейскую корову сколь ни корми — все равно худая.

— Ну ты, подбирай выражения!

— Пардон, маэстро, — галантно раскланялся Воронов. — Впрочем, Клим, займись-ка ты этим дистрофиком. Глядишь, когда-нибудь и выйдет из него что-нибудь дельное.

Ткаченко набычился и двинулся на Воронова.

— Ты, пижон!

— Хватит вам, тореадоры, — осадил расходившихся друзей Климов. — Опаздываем.

— Ого, уже полвосьмого! — спохватился Геннадий.

Деликатно постучавшись, в дверь вошел Дергунов.

— Поторапливайтесь, а то завтрак остынет.

— Завтрак? Скорей, ребята! — просиял Ткаченко и стал быстро одеваться.

— Видали вы такого патриота желудка? — насмешливо проронил Воронов, но тем не менее тоже заторопился.

С веселым гомоном друзья покидали деревянный домик с шаткими половицами в длинном коридоре, но на улице притихли. Настроение у них как-то сразу упало при виде мрачного, неприветливого утра. Вчера был день как день — теплый, хоть и пасмурный, — а сегодня холодный, сырой туман полз откуда-то, обволакивая и дома, и деревья, и людей.

Из-за тумана было трудно сориентироваться, куда они идут.

Остановились у какого-то подъезда. Здесь толпились, молча покуривая, офицеры в потемневших от дождя плащах.

Дергунов поднял руку:

— Привет!

Ему отозвались несколько нестройных голосов:

— Здорово!

— Провозные даешь?

— Даю, — ответил он. — Да сам чуть не заблудился.

В такую погоду в столовую только по запаху, как на привод, идешь.

В небольшом зале, куда вошли друзья, ярко горели электрические лампочки, было по-домашнему чисто и уютно. На столах белели свежие скатерти. В вазах лежал нарезанный хлеб. Блестели ножи, ложки, вилки. Но особенно бросился в глаза лейтенантам самовар. Огромный никелированный самовар. Он стоял на отдельном столике, к которому то и дело подходили офицеры и наливали в стаканы янтарный дымящийся чай.

— Ну, братцы, мы как в раю, — прошептал Ткаченко.

— Настоящий рай вон где, — заметил Воронов. — Да не туда, не туда смотришь! Ах как она плывет!

К лейтенантам не спеша приближалась черноглазая миловидная девушка в белом фартучке и в белом колпачке.

— Здравствуйте! — произнесла она певучим голосом. — Что вам принести? Есть бифштекс, есть мясо по-домашнему, есть лангет, блинчики фаршированные.

— Бифштекс натуральный? — деловито осведомился Ткаченко.

Геннадий с силой надавил ему на ногу носком ботинка.

— А какой есть гарнир?

— Рис, гречневая каша, картофельное пюре… — перечисляла официантка.

— Во! — остановил ее Ткаченко. — Принесите мне, пожалуйста, бифштекс с картофельным пюре.

— А вам? — девушка повернулась к Воронову, скосив глаза на его франтоватые усики.

— Полагаюсь на ваш вкус, — сказал он, разглядывая ее длинные перламутровые ногти.

Официантка пожала плечами, вопросительно поглядела на Климова.

— А мне блинчики.

— Сейчас!

Девушка грациозно скрылась за портьерой раздаточной.

— Ну, братцы, не ожидал, — со вздохом признался Воронов.

— Пафосная особа, — добавил Ткаченко.

— Подумать только, на самом краю земли такая фея! Не будь я Генкой Вороновым, если мы не найдем с ней общий язык!

— Погремушка, — презрительно обронил Ткаченко, с усердием налегая на закуску. — Да в этом муравейнике, — он обвел снисходительным взглядом сидящих за столами летчиков, — поклонников у нее хоть отбавляй.

— Ты плохо знаешь своего друга! — гордо заявил Геннадий.

Климов молча доел свой завтрак, вытер руки белоснежной салфеткой, но, прежде чем встать из-за стола, наклонился к друзьям:

— Стыдно тебя слушать, Генка. Неужели ничего, кроме женщин, тебя не интересует? А ведь только начинаем службу. Что подумают о нас в полку?

— Пусть что хотят, то и думают, — обиделся Воронов и, чуть помедлив, добавил: — Не волнуйся, Володечка, нужно будет защищать Родину — не подведем. За спины других прятаться не будем!

На утреннем построении полковник Курилов представил молодых лейтенантов личному составу полка и сказал, что летать они будут в составе третьей эскадрильи.

— А сейчас, — полковник взглянул на часы, — прошу вас зайти ко мне.

Кабинет командира полка разочаровал друзей своей обыденностью: стол с тремя телефонами, вдоль стен стулья, в углу вешалка, во всю стену — географическая карта Советского Союза, на противоположной стороне угадывалась скрытая под занавеской другая карта, должно быть крупномасштабная, с нанесенными на ней аэродромами, пилотажными зонами и воздушными коридорами, какую доводилось видеть друзьям раньше, на стартовом командном пункте в училище.

— Садитесь, товарищи лейтенанты, — пригласил их Курилов.

Они смущенно сели. От глаз полковника не укрылось это их робостное смущение, и он, поглаживая короткую русую бородку, с усмешкой поглядывал на них из-под густых бровей и. хитровато, выжидающе помалкивал.

— Разрешите войти? — Порог переступил высокий стройный майор, изящным отработанным движением вскинул руку к седым вискам: — Командир третьей эскадрильи майор Сарыкин.

— Ну что ж, Сарыкин, — сказал улыбаясь Курилов, — знакомьтесь со своими подчиненными.

Майор не торопился знакомиться. Отвернувшись, он медленно снял с себя фуражку и, повесив ее на вешалку, прошел вперед, сел возле стола. Только после этого он посмотрел на лейтенантов и, растянув в полуулыбке губы, сказал:

— Мы ведь, кажется, уже знакомы?

«Завгар! Голубоволосый! Вот так история!» Лейтенанты не верили глазам и в тревожном любопытстве ждали, что будет дальше.

Полковник и майор переглянулись.

— Что это с ними? — с напускной озабоченностью спросил Курилов.

— Не знаю, — недоуменно пожал плечами Сарыкин. — Тогда, в парке, были вроде ребята разбитные, а тут их будто подменили.

— Может, им наши места не нравятся? Как, друзья-приятели?

— Нравятся, — хмуро пробасил Воронов.

— Вот это другое дело! — просиял Курилов. — Мы же вам говорили: у нас здесь чудес хватает. Не успели вы с самолета сойти, как сразу уссурийского тигра увидели.

«Вот тебе и Щукари!» — думал Воронов, разглядывая их. Штатская одежда их действительно старила, но в военной форме они выглядели подтянутыми и намного моложе.

— Ну ладно, дело не в уссурийских тиграх, — уже серьезным тоном сказал Курилов. — Вы, наверное, догадались, что немного пошутили с вами: согласитесь ли ехать на Дальний Восток? На самом деле приказ об этом уже был подписан. И такого вопроса, где служить, для нас, военных, по-моему, не должно быть. Служить там, где Родина прикажет! Там, где мы нужнее! И это не чья-нибудь прихоть — это суровая необходимость нашего неспокойного времени. Правильно, товарищ майор?

— Так точно, товарищ полковник!

Воронов отметил, как посуровели лица майора и полковника, и эта их серьезность передалась и его друзьям.

— Летать будем много, — медленно и значительно продолжал Курилов. — Работа предстоит напряженная, и от вас самих зависит, сумеем ли мы выполнить план без аварий и предпосылок к ним. Например, чувствуешь себя неважно — скажем, приболел или плохо отдохнул, — доложи по команде, не стесняйся, тебя поймут.

В нашем летном деле в этом нет ничего зазорного. Даже, наоборот, похвалят за разумное решение. Сейчас ведь авиация не та, что раньше была. Сверхзвуковая! Летчику-истребителю приходится управляться за семерых: за нилота, за штурмана, за стрелка, за радиста… Ребята вы молодые, здоровые, и я уверен, что справитесь. — Курилов помолчал, прощупывая каждого своим пристальным командирским взглядом, затем заговорил снова: — Что вам надо прочувствовать, товарищи лейтенанты? Что вы — самые главные здесь! Да-да, главные на краю нашей земли, и никто за вас лучше не выполнит задание Родины — ни я, ни комэск, ни сам Министр обороны. Если уж доведется, — он ткнул пальцем в грудь Ткаченко, — ты первым пойдешь в бой. И ты. И ты!.. И он, ваш комэск. И я!.. Все вместе. И умирать, коль доведется, будем вместе. А чтобы не умирать, будь сильней, будь дерзостней, будь выдержанней! Этому мы должны учиться в мирные дни. Постоянно учиться и стоять на страже наших дальневосточных рубежей!

Курилов подошел к занавеске на стене и раздвинул матерчатые шторы. За ними оказалась не крупномасштабная карта, как предполагали лейтенанты, а план-график летной подготовки полка. Первой сверху стояла фамилия самого полковника Курилова, против нее — кружки упражнений, большинство из них уже были закрашены красным карандашом. Внизу они увидели и свои фамилии, подивились оперативности: значит, их здесь действительно ждали, значит, здесь они на самом деле нужны. С этой поры каждый из них в отдельности не просто Климов, Воронов или Ткаченко, а штатная боевая единица строевого полка, который несет важную задачу по охране воздушных рубежей…

Курилов взял указку и потыкал ею в клетки против их фамилий.

— Видите, сколько клеток? Вот эти — ввод в строй. Это — зоны. Это — маршруты, перехваты, стрельбы. Это — подготовка в сложняке. Погодка, как вы успели сегодня убедиться, нас не балует, поэтому в облаках и при ограниченной видимости налетаетесь досыта. В общем, скучать не придется. Так что с началом вас боевой службы!

До самого вечера друзья-лейтенанты знакомились с эскадрильей, приглядывались к людям, к порядкам.

Сарыкин показался Климову человеком черствым и мрачноватым. Волосы у него оказались вовсе не седые, как это почудилось тогда в парке, а просто белые от природы. Тогда, в парке, он был намного разговорчивей, а сегодня за весь день, пожалуй, не обмолвился и двумя словами, не то что Курилов — добродушный, говорливый. Даже нос у Сарыкина, слегка изогнутый, с хищными тонкими крыльями, и тот, казалось, навевал уныние.

Буреломный ключ. Откуда такое название? Климов однажды спросил об этом у старожила Дергунова, и тот пояснил, что поселок нарекли в честь местной речки, которая порой была так быстра и своенравна, что все ломала на своем пути. Подступая к военному городку, она встречалась с каменной отвесной скалой, так и нареченной Отвесная скала, но не обегала ее, а, взбешенная неожиданным препятствием, отважно, как на таран, бросалась на эту стену. У подножия ее вода яростно бурлила, кружась на одном месте, пока новые потоки воды не подхватывали старые и не уносили за крутой поворот.

Выбрав свободную минуту, Владимир тщательно обследовал и бурливую речку, и Отвесную скалу, и весь военный городок, вернулся домой нерадостный: да, незавидное им досталось местечко. Если б не полеты, можно умереть с тоски. Но он ладно, а как здесь будет жить Светлана, если, конечно, согласится приехать?

Света, Света… Он часто вспоминал о ней, ощущая, что в разлуке еще больше обостряются чувства.

Глаза у нее такие синие, а волосы мягкие. Такие волосы, думал он, бывают только у добрых людей. Он помнил каждую встречу с ней, ведь их было так немного! Но особенно помнился тот день, когда он впервые пришел к ней в офицерской форме и увидел ее, радостную и чуточку растерянную. Она тогда была в белой кофточке, пуговка на воротничке расстегнулась, обнажив беззащитную худенькую шею, но она этого не замечала и восхищенно глядела на него. И еще почему-то запомнились те полшага, что разделяли их. Они стояли близко друг от друга, так близко, что, казалось, он чувствовал ее теплое дыхание и слышал стук ее сердца. В сущности, их уже ничто не разделяло тогда, стоило только протянуть руки. И он протянул их и впервые обнял ее, и трепетный ток передался ей, и не было нужды ни в словах, ни в пылких объяснениях. Все было и без того ясно.

Как он тосковал сейчас по ней, как ему хотелось дотронуться до нее рукой, заглянуть в глаза!..

Тоска особенно острой становилась по вечерам, свободным от полетов. Воронов и Ткаченко, начистив ботинки, отправлялись в офицерский клуб — погонять в биллиард, посмотреть кино. Владимиру же никуда не хотелось идти. Не зажигая света, он садился перед окном и часами глядел на Отвесную скалу, отделявшую его, как казалось ему, от всего мира. И мысли, одна мрачнее другой, теснились в его голове.

Да, он даже не предполагал, что жизнь забросит его в такую глухомань, где рассветы и закаты так промозглы и слепы, где ветры-сквозняки продувают насквозь, где тяжелые, тучные от избытка влаги, низкие, холодные облака, гонимые с океана, точно незваные гости, блуждают над землей все лето и небо сочится, словно дырявое корыто. Облака, пожалуй, были самыми главными, самыми неприветливыми противниками. Иногда они опускались почти до самой земли и ползли, стелясь над самой ее поверхностью, обволакивали и дома, и деревья, и лица часовых, что кутались в свои задубелые от постоянной сырости плащ-накидки, лизали холодный металл день и ночь вращающихся антенн.

И еще эта скала, что нависла над городком…

Владимир ненавидел скалу так, как можно ненавидеть что-то живое: от нее веяло холодом, дичайшей, волчьей тоской. Эта каменная вертикальная громада как бы напрочь оградила от всего мира маленький воинский гарнизон с притаившимся в долине аэродромом, где в бетонированных арочных укрытиях дремали готовые в любой момент вынестись навстречу противнику истребители-перехватчики. Приволье степных просторов, отчий дом, шумные веселые города — все это осталось по другую сторону скалы-громады. И еще… По другую сторону скалы осталась Светлана. Поневоле возненавидишь скалу-разлучницу…

В один из таких унылых пасмурных вечеров Владимиру и пришла в голову мысль взяться за теорию. Углубить свои знания летного мастерства. А там, глядишь, можно подумать и об академии. Не боги ведь горшки обжигают, а такие же смертные, как и он. Как раз подвернулся под руку учебник, он стал читать и вскоре так увлекся, что не заметил, как наступил рассвет.

Конечно, дело тут не в родителях, хотя они наперебой советовали ему в каждом письме: у тебя, сынок, апалитический ум, учись дальше, не останавливайся на достигнутом. Здесь было другое. Правда, об этом Владимир боялся признаться даже самому себе, не то что открыться друзьям. И все-таки в глубине души он чувствовал первопричину своего желания поступить в академию: страх потерять Светлану. Что, если она, закончив институт, не захочет приехать в Буреломный ключ? Такого удара он не перенесет. Она нужна ему, как свет, как частица самого себя… А Москва, где находится командная академия, совсем рядом с ее городом…

Владимир взял чистый лист бумаги и начал писать Светлане письмо. Он уже много раз мысленно писал ей, делился самым сокровенным, придумывал ласковые, нежные слова. А сегодня решил: хватит мысленных писем. Надо все сказать прямо и начистоту. Чтоб не блуждать в темноте и не мучиться от невысказанности.

Писал он торопливо, будто боясь, что ему не дадут дописать, помешают. Но вот поставлен последний восклицательный знак. Владимир перечитал свое послание и скривился, как от зубной боли.

«Пойми, моя милая Светочка, мне жизни нет без тебя. Ты для меня все; и земля, и небо…»

— Ух какая пошлятина! — Владимир со злостью стал рвать исписанную бумагу, и как раз в это время в комнату вошли Воронов и Ткаченко.

Геннадий захлопал в ладоши и продекламировал:

— Ничто не светит так ярко, как пламя рукописей, мужественно брошенных в огонь!

— Зубоскал ты, — устало отмахнулся от него Владимир и снова взялся за письмо.

9

— Лейтенант Климов, о чем вы так размечтались?

Владимир покраснел: он действительно вспоминал Светлану — как хорошо было, когда они бродили по городу!..

Оклик майора Сарыкина вернул его к действительности. Климов огляделся. Из низкого серого неба снова сыпался мелкий дождь, блестела вся в лужах бетонка, на кабинах самолетов темнели намокшие брезентовые чехлы. Да и вид комэска в наброшенной на плечи плащ-накидке, с капюшоном на голове, тоже не располагал к веселью.

— Вы все уяснили? — скрипуче спросил комэск. — Какой эшелон будете держать по системе?

— Три тысячи метров.

— Правильно. И если учесть, что нижняя кромка облачности сегодня четыреста метров, а верх облаков простирается до десяти километров… Поэтому, если кто чувствует себя неуверенно, не стесняйтесь, скажите. Провезем еще раз на спарке. Дело житейское.

Сарыкии понимал, что молодым пилотам сегодня будет туго, ведь весь полет придется выполнять в облаках. Он будто уговаривал их: откажитесь, пока не поздно. Однако слабовольных не нашлось, и тогда комэск пошел еще на одну уловку.

— Может, кто себя неважно чувствует?..

Молчание.

— Или не выспался? — настойчиво допытывался майор.

И таких не нашлось.

Комэск повеселел, в глазах его заплясали огоньки.

— По самолетам! — скомандовал он.

Летчики разошлись — каждый к своей машине.

Владимиру нужно было лететь через сорок минут — в плановой таблице каждый вылет расписан по минутам, — и он стоял возле инженерного домика и поглядывал, как выруливали на взлетную полосу истребители. Все здесь было для него ново и необычно. Таежный аэродром с самолетами и антеннами, с приземистыми пристройками и бетонированными арочными укрытиями. В общем, служить, конечно, можно, если б не этот по-осеннему нудный дождь.

Владимиру надоело мокнуть, и он подошел к своему самолету. Навстречу ему из-под крыла истребителя вынырнул техник Дергунов.

— Товарищ командир, самолет к полету готов! — доложил он.

— Какое совпадение, и я тоже к полету готов! — пошутил Владимир.

— А как там, в небесной канцелярии? — поинтересовался техник.

— Целый день такая катавасия будет, — сказал Владимир и обернулся к солдату-механику, который стоял возле стремянки в своей тяжелой накидке, почерневшей от влаги, точно нахохленный пингвин: — А ты, браток, почему такой печальный? Или давно от милой письма нет?

— Пишет, — неопределенно ответил солдат.

— Тогда порядок.

До вылета оставалось еще добрых полчаса. Климов залез в кабину и стал осматривать приборы, переключатели, затем проверил кабину под током — все лампочки и сигнализаторы были исправны. А время, казалось, остановилось. Секундная стрелка так неохотно огибала шкалу бортовых часов, точно настроение солдата-механика передалось и ей.

И хотя предстоящий полет весь до мельчайших деталей был известен ему, Владимир стал снова проигрывать свое задание от взлета до посадки. Он придерживался принципа, который вдолбил ему в голову еще в училище инструктор: больше летаешь — лучше летаешь, даже если ты летаешь и мысленно. Но вот завершена мысленная прогулка в облаках, повторены особые случаи, которые могут произойти в воздухе, а до запуска все равно оставалось десять минут. И тогда Владимир вспомнил, что у пего в кармане лежит вчетверо свернутый тетрадный лист, исписанный аккуратным, старательным почерком. Это было письмо от Светланы. Ему снова захотелось перечитать его. Письмо было хорошее, теплое. Правда, о своих чувствах Светлана не распространялась и лишь в конце письма как бы в шутку заметила: «Да смотри не влюбись там без меня в какую-нибудь медведицу!» От этой ее шутки на душе у Владимира стало радостно и уютно, и даже унылый дождь, и тоскливое лицо техника за плачущим плексигласом фонаря, и угрюмые сопки, чуть проглядываемые вдали, — все показалось ему не таким уж тоскливым…

— Вам запуск, — вдруг услышал Владимир голос руководителя полетов.

Теперь надо полностью переключиться на полет и думать только о полете — таков закон авиации. Все посторонние мысли — прочь! Лицо его, только что счастливо-задумчивое, вмиг сделалось деловым и сосредоточенным. Густые брови сошлись у переносицы.

— Сиять заглушки! От двигателя! — скомандовал он.

Механик с неожиданной для него быстротой бросился выполнять команду.

— Заглушки сняты! — продублировал Дергунов ответ солдата и принялся с ревнивой дотошностью следить за запуском двигателя, готовый вмешаться в любую минуту.

Владимир скосил на техника чуть насмешливый глаз. Ох уж этот Дергунов, как нянька: кажется, готов и в воздухе выступать в роли контролера.

С техником, считал Климов, ему повезло. Скромный, тихий и застенчивый, Борис Дергунов прекрасно знал дело и к своим обязанностям относился со всей серьезностью. Дергунову было за тридцать, но он даже намеком не выказывал своего житейского превосходства перед вчерашним выпускником училища.

Как-то раз Климов вскользь заметил, что лобовое бронестекло грязновато. Всегда улыбчивый Дергунов так и загорелся весь от стыда. Затем торопливо выхватил из кармана комбинезона чистый носовой платок и принялся с ожесточением тереть бронестекло, а потом целый день ходил как убитый, не поднимая на летчика глаз. И тогда Владимир пожалел о своем замечании: мог бы и сам протереть бронестекло, не велик начальник.

…Климов вырулил на полосу и запросил разрешение на взлет. Через несколько секунд многотонная ревущая машина с легкостью птицы взмыла в низкое, забитое густыми облаками небо.

Едва облака обволокли прозрачный фонарь кабины, сразу стало сумрачно и неуютно. Теперь стрелки приборов сделались хозяевами положения. Они диктовали свою волю, и Владимир, загоняя их по нулям, выдерживал заданные скорость, высоту, курс — вел четкую и немного капризную машину строго в заданном режиме. Здесь, в кабине, ничто не напоминало о том, что за бортом бушуют леденящие вихри возмущенного потока воздуха и что усилившийся дождь бьет наотмашь по бронестеклу, как бы пробуя его на прочность.

Слегка потряхивает — ощущение полета все же есть, — да еще двигатель шумит монотонно, шелестяще, точно вентилятор, медленно шевелятся стрелки приборов. Иногда в облаках появляется что-то вроде просвета, как будто солнце пробилось сквозь их толщу, и глаза невольно отвлекаются от приборов: хочется что-то все-таки увидеть, кроме этих нервных, требующих к себе постоянного внимания стрелок. Стоит лишь чуть ослабить внимание — сразу начинает казаться, что ты лежишь на боку или на спине. В таких случаях срочно кидай взгляд на авиагоризонт и верь, верь ему, верь гораздо больше, чем себе, своим ощущениям. Лечу прямо? Не может быть! Я — на спине. И невольно тянешься переложить истребитель в нормальное положение. О, как они опасны и коварны, эти ложные ощущения! Приборы и еще раз приборы! Вот они, твои глаза! Только они скажут тебе истинную правду. А если вдруг, подчинившись ощущениям, ты все же усомнишься в истине — срочно переключайся на дублирующие. Дублеры не подведут.

Все это Владимир Климов испытывал уже не раз, но раньше все это было гораздо проще. До этого он летал за облаками или под ними. Время же пребывания в абсолютной невидимости естественного горизонта было ограничено. Полет на учебно-боевом самолете не в счет. Там добрый дядя за спиной во второй кабине. И этот дядя может вмешаться в нужный момент, подправить, прийти на помощь.

Для малоопытного пилота полет в облаках на эшелоне — сплошная борьба с самим собой, со своими чувствами. Со временем, конечно, он будет щелкать орешки и потверже, выполняя перехваты и даже атаки в облаках днем и ночью, а пока…

Владимир обливался потом. Горячие капли текли по лбу, скатывались на рыжевато-пшеничные брови, ползли по худощавым, чуть тронутым редким пушком щекам.

«Спокойнее, не суетись, правильно распределяй свое внимание!» — время от времени приказывал он себе, и его глаза совершали замкнутый круговорот по заранее заученной схеме, так необходимой в сложном полете: с авиагоризонта — на высотомер, с высотомера — на указатель скорости, с указателя скорости — на вариометр. Затем короткий взгляд на приборы контроля двигателя, и все опять сначала.

А полету в облаках, казалось, не будет конца…

— Ты, никак, из парной? — такими словами встретил Климова на земле Воронов. — Весь мокрый.

— Ты на себя посмотри.

— Пока тебя дожидался, вымок под дождем.

— Заливай, заливай, — протянул Владимир, и друзья рассмеялись.

По дороге их нагнал Ткаченко.

— Ну признайтесь, жутко было? — спросил он.

— Терпимо.

— А у меня, сознаюсь, мелькнула такая мыслишка: на кой дьявол все это нужно?

— Что — все?

— Ну эти… сложные. Куда веселей летать, когда над тобой чистое небо и видимость миллион на миллион.

— Зато какая практика! — воскликнул Геннадий. — Каждый такой полет — шаг к первому классу. Представляешь, первый класс! Мечта!

— Э, куда замахнулся.

— А что мы, сюда щи хлебать, что ли, приехали, за тридевять земель? Даешь первый класс — и не меньше! А ты чего молчишь? — обратился Геннадий к Климову.

— Класс-то классом, — сказал Владимир. — Но у меня есть еще одна идея.

— Какая?

— Подумываю насчет академии.

— Ака-де-мии? — удивленно переспросил он. — А ты, оказывается, не так прост, как на первый взгляд кажешься.

— То есть?

— Ты парень себе на уме.

— Не понимаю тебя.

— А тут и понимать нечего! Бежать надумал?

Зеленоватые глаза Климова светлели и накалялись — верный признак закипающего гнева.

— Ну ты поосторожней!

Но Воронов уже разошелся не на шутку.

— Слышишь, Ткач, что этот субъект надумал? Под видом академии сбежать от нас.

Ткаченко не разделил возмущения Геннадия.

— Я бы под любым соусом отсюда удрал, — признался он.

Геннадий махнул рукой:

— Оба вы хороши!

— Пойми, Гена, — сказал, остывая, Климов, — не хочу я топтаться на месте. Ведь не для того мы посвятили свою жизнь авиации. Не для того заканчивали Высшее военное летное училище! И вообще, не люблю я посредственности. Ты ведь сам говорил: быть — так первым!

— Ну хватит, хватит! — уже примирительно сказал Воронов, — Закатил тираду. Глядите на него, первого… В общем, поступай как знаешь. Но мое мнение насчет всего этого я оставляю при себе. Так и запомни.

10

С того памятного разговора на аэродроме, когда Климов объявил о своем решении поступить в академию, товарищи оставили его в покое. Хочет поступать — его дело.

«Правда, лично с меня довольно и училища, — раздумывал Ткаченко, наблюдая со стороны, как мучается над учебниками Климов. — У меня эта самая учеба в горле сидит…»

Воронов нашел себе другое занятие. Он завел роман с приглянувшейся ему в первый же день встречи черноглазой официанткой Фаей.

Погода по-прежнему не баловала. Не было и дня, чтобы не лил дождь. Дни стояли серые, однообразные. Угрюмо темнели сквозь грязноватую капельную завесу нахохлившиеся сопки. Все было осклизлое: и камни, и кора деревьев, и стены домов. За ночь не успевали просыхать ботинки, а отсыревшие дрова, которыми их по доброй воле снабжал Дергунов, горели в печке неохотно.

Случалось, облака, точно смилостивившись, приподнимались над землей, и тогда взору открывались и вершины сопок, и темно-зеленый лес на их склонах, и крутой изгиб Буреломного ключа. Но это было очень и очень редко. Тогда оживал таежный аэродром, и с тигриным ревом, с обвальным грохотом, перед которым меркнут все рыки диких зверей, в приоткрывшееся небо устремлялись один за другим застоявшиеся в арочных укрытиях боевые машины и пропадали где-то в не рассеявшейся до конца белой клубящейся пене облаков.

Тогда отступала «каменная» болезнь: небо исцеляет… Но летали почти все время по приборам, и Владимир даже представить себе не мог, как хоть выглядят окрестности Буреломного Ключа. Только взлетишь — сразу окунаешься в облака, а тут, как говорится, рот не раскрывай и держи ушки топориком, не то вмиг потеряешь пространственную ориентировку — и поминай как звали.

Но в это утро…

— Ну, скоро вы соберетесь? Я жду вас во дворе. — Владимир вышел из дома и тотчас вбежал обратно: — Ген! Вить! Скорее на улицу! Что там делается!

Воронов и Ткаченко поспешили вслед за Климовым.

Над землей разливалось небо, прямо таки неохватное, чистое и удивительно голубое. А там, где зарождалось пламенно-красное утро дня, синела тонкая полоска океана, того самого океана, о существовании которого все эти долгие недели молодые лейтенанты только догадывались. Океан был тщательно укрыт от глаз беспрерывной наволочью дождей, туманов и низких, ползучих туч. Сейчас же он терялся в высоких далях, сливаясь с небом, и не поймешь, где кончается вода, где начинается небо.

— Красота-а!

И показался друзьям в эти минуты их крохотный скучный авиагородок, утопающий в непроходимых зарослях орешника и дикого винограда, чудом. Даже холодная серая стена Отвесной скалы, что возвышалась над речкой Буреломный ключ, и та как бы потеплела и засветилась вся, озаренная ласковыми лучами солнца. Неужто это та самая Отвесная скала, которую так возненавидел Владимир, возненавидел, скрывая свои чувства от Воронова и Ткаченко, чтобы не разжигать в них тоже далеко не лучшие чувства к этой дыре.

— Пойдем, что ли, а то опоздаем.

Лейтенанты гуськом потянулись к штабу.

Не думали, не гадали они, какое важное событие произойдет в их жизни в это ясное, солнечное утро.

Предшествовал этому событию краткий разговор командира полка с майором Барыкиным.

— Так кого из этой троицы будем выдвигать на должность старшего летчика? — поинтересовался полковник.

— Я думаю, Воронова, — сказал комэск.

— Крепкий камешек, но не кажется ли вам, что чересчур он шершав?

— Вы правы, товарищ полковник, — согласился Барыкин. — Зато если этот камешек хорошо отшлифовать, да еще и вставить в добротную оправу!..

— Вы меня убедили.

Полковник Курилов зачитал перед строем новый боевой расчет полка.

— Лейтенант Ткаченко, вы пойдете ведомым к майору Барыкину.

— Ткач пошел в гору, — тут же сострил Геннадий.

— А вы, лейтенант Воронов, назначаетесь командиром пары, то есть старшим пары. Ведомым у вас будет лейтенант Климов.

Геннадий так весь и засветился от счастья и, не скрывая радости, невпопад ляпнул:

— Служу Советскому Союзу!

— Все мы служим Советскому Союзу, — с улыбкой поправил его полковник, — а в таких случаях полагается отвечать: «Есть!»

— Виноват! Молодой, исправлюсь.

— Верю, верю… Так вот, товарищи, исходя из многолетнего опыта, смею доложить вам, что пора выносов с моря кончилась, и наступает золотая осень. А это значит: мы приступаем к визуальным полетам. Будем отрабатывать групповую слетанность в парах и в звеньях, будем стрелять на полигоне, вести воздушные бои. Командирам эскадрилий при составлении плановых таблиц на полеты прошу это учитывать.

Новые назначения каждый из друзей воспринял по-разному. Воронов — с нескрываемым удовлетворением, Владимир же был слегка уязвлен: почему он ведомым у Воронова, а не наоборот?

Однако полеты скоро примирили их, увлекли. Летали лейтенанты много, отрабатывали групповую слетанность, что было, пожалуй, сложнее, чем одиночное пилотирование. С этой поры друзья стали неразлучны не только на земле, но и в воздухе. А в столовую они так и ходили в боевом порядке «пеленг пары»: Воронов впереди, а Климов, чуть отстав, слева или справа.

— Отрабатывают групповую слетанность, — подтрунивали над ними местные юмористы. — Конечно, куда после этого с ними в воздухе тягаться!

А летали друзья действительно здорово. Пожалуй, лучше всех из молодежи: четко, красиво, слаженно! Полковник Курилов, сам отличный летчик-снайпер, не мог нарадоваться своими любимцами и при случае ставил их в пример. «Эти парни далеко пойдут, — думал он, исподволь приглядываясь к ним. — У них крепкая истребительская хватка».

Особенно нравился ему этот зеленоглазый. У парня за плечами высшее образование, а он еще и в академию готовится. Курилов ценил в людях жажду к знаниям. Однажды он разговорился с Климовым и, прощупывая его, как бы ненароком затронул вопрос об инерционном вращении сверхзвукового истребителя, намеренно исказив его физическую сущность. Климов мягко поправил полковника. Курилов возразил. Тогда Климов привел целый ряд неопровержимых доказательств и, немного горячась, грамотно, с глубоким знанием теории, разбил своего командира.

«Откуда у этого безусого лейтенанта такая мощная логика мышления? — дивился командир полка, невольно припоминая, каким темным неучем был он в его годы. — Откуда? Время такое! — сам себе отвечал Курилов. — Нам ведь тогда не до того было: война… А сейчас у курсантов вузовская программа обучения. Никаких тебе лопат, а с караульной службой знакомятся лишь для общего понятия. Как говорится, новое время — новые песни».

После того разговора с лейтенантом Курилов поручил ему прочитать перед летным составом полка лекцию на тему «Инерционное вращение сверхзвукового самолета».

Лекция получилась толковой. Вопросы сыпались один за другим: видимо, задело за живое. А Климов без тени смущения бойко отвечал. Да, молодежь теперь грамотная…

А Воронов? Ну, этот в теории немного туговат, зато его летному таланту можно позавидовать. О таких говорят: прирожденный пилот. В академии ему делать нечего, да он, кажется, туда и не стремится. Зато летать любит. Разбуди его среди ночи и спроси: «Полетишь?» Ответит: «Полечу». Кто это о нем сказал, кажется Сарыкин: «У Воронова знаний — как на донышке, а волевых качеств хоть отбавляй. Кремень!»

Правда, когда обсуждали вопрос, кого из новеньких поставить ведущим, полковник был склонен ведущим назначить Климова, но Сарыкин почему-то был за Воронова. Идти против желаний командиров эскадрилий было не в правилах Курилова: им виднее. Назначая Воронова командиром пары, Курилов ожидал болезненной реакции со стороны Климова, что, впрочем, было вполне закономерно — ведь удар по самолюбию всегда чувствителен. Климов же мужественно справился с таким испытанием. Впрочем, чужая душа — потемки…

Сегодня утром Курилов каким-то внутренним чутьем уловил неладное.

Друзья шли в столовую фронтом. Как в наступление. У обоих были решительные, но чуточку расстроенные лица. Смуглый Воронов казался еще темнее. Упрямством светились его резкие черные глаза. И глаза Климова, обычно мягкие, зеленоватые, были какие-то жесткие, со стальным отливом.

Кое-что прояснилось перед построением на аэродроме для предполетной подготовки. Полковой врач доложил, что он отстранил лейтенанта Климова от полетов — у него насморк.

Курилов поморщился: досадно, ведь сегодня опять стрельбы на полигоне.

«Да уж как-нибудь обойдемся. Но отчего Климов косится на Воронова, как коза на капусту?» — подумал он.

…Насморк был совсем безобидный.

Вечером Владимир закапал в нос нафтизин, на ночь выпил два стакана крепкого чая с малиновым вареньем, которое ему принес Дергунов, и подумал, укладываясь спать: «Пустяки, к утру пройдет». Но и утром он шмыгал покрасневшим носом и часто доставал носовой платок. Воронов подозрительно косился на него, а потом не вытерпел и сказал, как отрезал:

— Сегодня летать не будешь.

— Из-за такого-то пустяка?

— Сам признаешься врачу или как? — будто не расслышав, спросил Геннадий.

— Ты что, шутишь? — удивился Климов,

— Я — нет. С небом шутки плохи.

— Да, должность, оказывается, меняет нрав, — разочарованно протянул Владимир и вдруг вспылил: — Ты мне в воздухе командир, а не на земле!

— Командовать я вовсе и не собираюсь. Как другу говорю.

На утреннем медосмотре, обязательном перед каждым летным днем, врач сказал:

— Вот вам лекарство, идите лечитесь.

Он даже не стал проверять у Климова давление.

— Да я здоров как бык! — вскричал Владимир.

— За всю свою практику я еще не встречал летчика, который бы признался, что он нездоров, — скептически заметил врач.

Климов выскочил из кабинета, с негодованием забросил в кусты пузырек с каплями и накинулся на Воронова, мирно посасывающего сигарету в курилке возле летного домика:

— Твоя работа?

— Моя, — спокойно ответил тот.

— Что ж, благодарю за любезность!

В это утро, услышав волнующую команду: «По самолетам!», Климов впервые пошел прочь. Сегодня эта команда его не касалась, и от этого было особенно тягостно на душе.

Тонко запела, раскручиваясь, реактивная турбина. Подпевая ей, отозвалась другая, третья… Турбины переходили на бас, и вот уже дикий грохот заглушил все вокруг.

С громовым форсажным ревом пошли на взлет пара за парой сверхзвуковые истребители. Они таяли в неоглядном просторе синего неба, и оттуда к земле еще долго неслось запоздалое эхо.

Лишь один самолет сиротливо стоял на стоянке, а возле него уныло маячила маленькая фигурка Дергунова.

«Все, табачок врозь, — с каким-то ожесточенным злорадством думал Владимир, возвращаясь домой. — Правду говорят: хочешь узнать человека — дай ему власть. Как поставили Воронова ведущим пары, его словно подменили».

Войдя в комнату, Владимир с порога швырнул в угол кожаную куртку и переоделся в спортивный костюм. Какое-то время он еще колебался, потом шагнул к двери, сорвав по пути со спинки кровати мохнатое полотенце.

— Клин клином вышибают, — решил он.

Речка встретила его неприветливым рычанием. Обыкновенная горно-таежная речка с зуболомной водой, каких немало течет по долинам и распадкам. В Буреломном ключе пробовали купаться лишь смельчаки. Войдут по пояс, окунутся — и стрелой на берег. Дольше всех в прозрачных ледяных струях мог находиться, пожалуй, один Дергунов. Владимир тоже пристрастился бегать сюда каждое утро, хотя, по правде говоря, лезть в лютую воду — удовольствие ниже среднего. Зато потом, когда разотрешься докрасна полотенцем, все тело горит, аппетит зверский и какой-то необыкновенный заряд бодрости на весь день!

«Но ведь у меня насморк».

— А, была не была! — решился Владимир и стал раздеваться.

Он вошел в воду по пояс и, едва удерживаясь на широко расставленных ногах, чтобы стремительный поток не сбил его, стал плескать на себя жгуче-холодные струи. Он фыркал, крякал и упрямо заставлял себя стоять в воде. Затем намеренно медленно, подавляя в себе желание пулей вылететь из речки, вышел на берег и, клацая зубами, долго растирался полотенцем. Наступила необыкновенная легкость, казалось, взмахни руками — и полетишь, как когда-то в детстве летал во сне. Куда и насморк пропал, глаза перестали слезиться. — Вернулся в комнату — и снова напала хандра. «Все летают, один я бездельничаю. Ведь здоров же, здоров! А все из-за Генки. Ну да ладно, возьмусь за учебники».

Сев за стол, он обложился книгами и погрузился в совсем иной мир — мир вычислений и математических формул. Все остальное для него перестало существовать. Время шло незаметно.

— Привет Пифагору! — вдруг раздался за его спиной возбужденный голос Воронова.

Климов взглянул на часы и не поверил глазам: неужели он просидел не вставая целых пять часов? И на обед опоздал.

А Воронов и Ткаченко снимали с себя пропотевшие насквозь куртки и, оглохшие от аэродромного шума, громко, почти крича, переговаривались:

— Ох и денек! Мишени на полигоне — в клочья!

— А я сегодня Сарыкину в хвост зашел! — хвастался Виктор.

— Не заливай. Так тебе комэск поддастся!

Они жили еще небом, воздушными атаками, перегрузками и, казалось, совсем не замечали Климова, которому было невмоготу слушать их. Вдобавок не на шутку разболелась голова. Видно, перестарался с занятиями. Это пройдет, надо выйти на свежий воздух, прогуляться. Но едва Владимир сделал шаг — его качнуло. Отчего такая слабость?

К ночи поднялась температура. Лицо его полыхало огнем, во рту пересохло.

— Может, вызвать врача? — спросил Геннадий.

— Отцепись со своим врачом!

— Но ты погляди на себя — весь горишь.

— Не твое дело. А будешь надоедать — перекочую отсюда куда-нибудь на постой.

— Подумаешь, разобиделся, как барышня кисейная. Ты ведь сам убедился, что я был прав.

Врач пришел утром без вызова. Измерил температуру, расспросил, как и что, и категорически приказал:

— Постельный режим!

Теперь и сам Владимир встревожился не на шутку. Хотел клин клином вышибить, а оно вон как обернулось. Минимум недели на две из летной колеи выбит…

Он пунктуально выполнял все предписания врача: глотал таблетки, пил обжигающе-горячий чай, валялся в постели и запоздало каялся в своем легкомысленном поступке.

Воронов проявлял трогательную заботу. Он приносил то банку с соком, то конфеты, но все это лежало нетронутым. Климов не мог ему простить предательства, хотя в глубине души и понимал, что Генка прав: с небом в самом деле шутки плохи.

Минула неделя. Болезнь отступила, и Климов снова вышел на службу. Для начала он заступил в наряд дежурным по части («Для адаптации», — полушутя-полусерьезно сказал начальник штаба), а потом его запланировали и на полеты.

Вернулся Владимир с задания крайне недовольный собой. Ни одного попадания по мишени на полигоне! То ли болезнь, то ли перерыв сказался. Ведь вроде все делал как положено, а результатов никаких! Снаряды почему-то легли левее мишени. Но почему левее? Ведь он целился точно в центр.

Комэск также ходил озабоченный. Неужто придется снова провозить лейтенанта Климова на полигон? В общем-то, оно не трудно — дать одну провозку. Но у майора Сарыкина было на этот счет свое мнение: он категорически не хотел выступать в роли няньки. Нечего насаждать в пилотах дух иждивенчества!

Отозвав в сторону Воронова, комэск строго посмотрел на него:

— Сами так на «отлично» стреляете, а ваш друг «баранку» привез. Он что, захотел провозной получить? Так получит!

— Ни в коем случае, товарищ майор! — с мольбой вскричал Генка. — Знаете, какой Климов самолюбивый!

— А сам он, думаете, справится?

— Уверен! Стопроцентная гарантия!

— Хорошо, идите, я подумаю.

Владимир уже свыкся с мыслью, что без контрольного полета на спарке ему не обойтись. Снова ему, точно начинающему, инструктор будет показывать, как надо маневрировать над полигоном, делая заход, как прицеливаться, в какой момент открывать огонь. Стыдно, ох как стыдно начинать все с азов. «Высоко летаем, да низко падаем».

Полной неожиданностью для него были слова командира эскадрильи:

— Воронов и Климов, завтра полетите в паре на полигон.

Как? Он не ослышался? Без провозки?

Короткий разбег, отрыв, и самолеты повисли в воздухе над мохнатыми сопками. Полет проходил на малой высоте в условиях скрытности от радиолокаторов «противника».

А вот и полигон! Он приютился в одном из многочисленных распадков, так что стрелять можно только с двух направлений. Первое время Климову казалось жутковато: пикируешь — а слева и справа теснятся крутые бока сопок.

Самолеты разошлись, и теперь каждый из летчиков был предоставлен самому себе. Стрелять они будут поодиночке — вначале Воронов, затем Климов.

До малейшей подробности знакома Климову мишенная обстановка. Кажется, с завязанными глазами отыскал бы свою мишень, номер которой определен ему заранее во время предварительной подготовки. Он видел, как от самолета ведущего потянулись к земле быстрые малиновые пунктиры.

Когда, отстрелявшись, Воронов заканчивал первый разворот, Владимир вышел на боевой курс и бросил свою машину вниз. Прицеливался он особенно тщательно, стараясь удержать светящуюся центральную марку прицела в самом центре мишени, но та, как назло, почему-то стала отползать в сторону. С бешеной стремительностью навстречу мчалась земля.

Огонь!

Корпус машины содрогнулся, и впереди полыхнул ослепительный сноп, похожий на шаровую молнию.

И хотя всеми наставлениями запрещается следить за попаданиями, чтобы не врезаться в землю, Владимир все же не удержался от искушения. Выхватывая машину из угла, он мельком взглянул вниз и увидел комья вперемешку с пылью, но… в стороне. «А, ч-черт, опять слева!» Он заложил крутой боевой разворот и оказался почти в хвосте у Воронова. Но что это? Почему Генка пикирует не на свою мишень? Или это так показалось? Впрочем, тому виднее из своего самолета, а тут и своих забот хоть отбавляй.

Мишень почему-то снова точно заколдованная отползла в сторону и во втором, и в третьем заходе…

Снаряды кончились, Владимир пристроился к ведущему и весь обратный путь мучительно раздумывал, ища причину неудачи.

Догадка пришла, точно озарение. Снос! Боковой снос! Как можно было забыть об этом! Надо же было гасить креном этот проклятущий снос, будь он неладен! Ведь до болезни не забывал, а тут все начисто выветрилось из головы…

Пара истребителей возвращалась на точку.

За те тридцать минут, пока они с Вороновым летали на полигон, над аэродромом прошел дождь. Посадочная полоса блестела, точно лакированная, а мохнатые сопки, ощетинившиеся деревьями, как бы придерживали на своих спинах рыхлую тучу, из которой моросили последние мелкие капли дождя.

Владимир прибрал обороты, выпустил шасси, закрылки и вышел на прямую после четвертого разворота. В это время из-за тучи вспыхнул пугливый лучик солнца, и над аэродромом засверкала гигантскими воротами радуга, навстречу которой мчались истребители.

После посадки разгоряченный Владимир подскочил к Генке, медленно спускающемуся вниз по стремянке.

— Скупнемся, а?

Он позабыл о недавней размолвке и даже о новой неудаче на полигоне. Он знал главное — причину своей неудачи, а остальное — трын-трава!

Настроение Климова передалось и Воронову.

— А что, можно! Нам ведь больше не летать.

Они оставили в высотном домике шлемофоны, защитные шлемы, кислородные маски и припустились к речке.

Спустя полчаса они вернулись на аэродром, возбужденно-счастливые и шумные.

Комэск встретил их неласково.

— Вы что, друзья, сговорились? — Сарыкин, казалось, жег их своим взглядом. — То один мажет, то другой. Климов упражнение выполнил на пятерку, а у вас, Воронов, в мишени не густо.

— Как на пятерку?! — вскричал пораженный Владимир. — Ничего не понимаю!

— Вот и я не понимаю! — подхватил майор и с укоризной сказал Воронову: — Вы что же, лейтенант, за других ручаетесь, а сами, оказывается, стрелять разучились?

Владимир недоумевающе пожимал плечами: «У меня пятерка! Но ведь я точно видел, что снаряды легли левее мишени».

— Воронов, объясните свою методу стрельбы, — жестко потребовал Сарыкин.

— Пожалуйста, — покорно ответил ведущий. — Ввожу самолет в пикирование. Затем прикрываюсь обратным креном — гашу снос, — и накладываю центральную марку прицела в центр мишени. По истечении трех секунд слежения открываю огонь.

— На словах у вас все просто, а почему же все-таки мазнули? Не можете вспомнить? — настойчиво допытывался комэск. — А вы, Климов, как стреляли?

Владимир вспыхнул. Теперь он голову мог дать на отсечение, что своей пятеркой он целиком обязан Воронову. Тот «выручил». Но сказать о своей догадке сейчас Сарыкину — это значит подвести друга, навлечь на Воронова гнев комэска. «Нет, уж лучше мы разберемся сами», — решил он и слово в слово повторил то, что сказал Воронов.

Сарыкин долго молчал, раздумывая, а лейтенанты затаив дыхание смотрели на его худощавое с водянистыми глазами лицо и точно ждали приговора.

— В общем, так, — сказал наконец комэск. — Воронов получит провозку.

— Товарищ майор, не надо ему провозки! — не выдержал Владимир. — Он и так справится!

— Адвокаты мне не нужны. Идите.

Едва оказавшись на улице, Владимир вдруг рассмеялся. Воронов поглядел на него исподлобья:

— Ты чего?

— Да так…

— Что — так?

— Стреляешь неважненько…

— Кто, я? — вскипел Воронов. — Да если хочешь знать, я весь свой боекомплект в твою мишень всадил, а он еще издевается.

— А кто тебя просил?

— Да выручал же! Как друга!

Климов с сожалением посмотрел на Воронова:

— Знаешь, Гена, как это называется?

— Ну как? — с вызовом проговорил Геннадий.

— Медвежья услуга, вот как! За это и поплатился. А я и без твоей помощи обойдусь. Понял?

Воронов немного помолчал. И вдруг лицо его снова озарилось.

— А как в бою? Сам погибай, а товарища выручай! А?

— То в бою, — ответил Владимир, — а то в учении. Как я тебя в бою выручу, если не буду уметь стрелять? Ну, уразумел? Вот то-то же…

11

Осень выдалась золотая, словно в вознаграждение за пасмурное, дождливое лето. Дни стояли — не нарадуешься: теплые и солнечные, с серебристыми зорями и пылающими вполнеба закатами. В яркие одежды принарядилась тайга: багряные, лимонно-желтые, нежно-розовые, с голубым отливом, зеленые. В сиреневой мари на востоке переливался под солнцем океан. А над всем этим распахнулся необъятный простор васильково-синего, не омраченного ни единым облачком, зеркальной чистоты неба.

Праздник природы. Настоящий праздник!

Как жаль, что Владимиру некогда было наслаждаться этим праздником. Он не на шутку загорелся желанием поступить в академию. Теперь, лишь выдавалось свободное время, он садился за учебники. Чтоб не отвлекаться от главного, Владимир запрещал себе в эти минуты даже думать о Светлане. И все же, несмотря на запреты, опа то и дело вспоминалась ему.

Как хорошо говорила Светлана о веселой девушке, которую замуровали в каменной башне! Как интересно рассказывала об иконостасе в огромном зеленом соборе, что могуче и величественно вздымался на крутом холме! И какой нарядной была широкая лестница, по которой они поднимались к собору! Она держала его за руку так уверенно, с такой покровительственностью, как будто с нею был не он, Климов, а маленький Алешка. И говорила о древности так живо и интересно, будто сама все это видела и пережила. Еще тогда Владимир подумал: как много теряют люди из-за своей лености или, быть может, самонадеянной кичливости.

А может, здесь не в кичливости дело? Может, всему виной суета сует? Некогда остановиться, некогда подумать, поразмышлять! Все бегом да бегом…

А Светлана думает… И наверное, думает сейчас, как суетлив и поверхностен он, Климов. И стоит ли ему доверить свою судьбу?

Владимир поднялся из-за стола: «Однако я размечтался».

Геннадия дома еще не было, а Ткаченко давно уже спал, и желтоватый свет, падающий на лицо от настольной лампы, ничуть не беспокоил его.

«Пожалуй, пора и мне на боковую», — подумал Владимир, но решил перед сном немного прогуляться. Он выключил лампу и вышел.

Была теплая, немного душная ночь. Кое-где на небе поблескивали редкие звезды — в разрывах между облаками. Тихо. Таинственно. Кругом — ни души. Бесшумно скользят в ночи, мигая, как фонарики, светлячки. А где-то там, впереди, если идти строго на запад, у Отвесной скалы неугомонно мурлычет Буреломный ключ.

Преодолевая оторопь, Владимир медленно, почти наугад крался к речке по едва ощутимой под ногами тропинке. За каждым деревом, за каждым кустом чудилась ему коварная рысь или притаившийся тигр. А что, чем черт не шутит? Ведь «заступал» же тигр на пост в день их приезда.

Идти жутковато, а надо. Надо потому, что, если отступишь в первый раз, — отступишь и во второй. Глядишь, и войдет это в привычку — обходить опасности. А с сердцем кролика в авиации, известно, делать нечего.

Сезон дождей миновал, и теперь речка словно заискивает перед людьми, просит у них прощения за свой крутой и непокорный нрав. Она ласкается, юлит, чистая, светлоструйная, такая добрая и застенчивая. Но Климов знает: не доверяйся ей. Камни в речке предательски скользки, течение упруго. Собьет с ног, закрутит, унесет, если зазеваешься. Говорят, у Отвесной скалы двойное дно. Однажды одного солдата закрутило в водовороте и утянуло под воду на глазах у всех. Найти его удалось лишь к вечеру километрах в трех ниже по течению, под завалом…

Дик и своенравен Буреломный ключ.

Владимир остановился у самого берега, нагнулся и зачерпнул пригоршню ледяной воды, от которой сразу заныли пальцы. Шумит на перекате река, а ему кажется, что сзади кто-то крадется и вот-вот острые рысьи когти вцепятся ему в шею. При мысли об этом становится знобко. Кожа на голове деревенеет.

Он пил нарочито медленно, хотя пить ему вовсе не хотелось. «Вот тебе! Вот тебе за мнительность!» Зачерпнул еще пригоршню воды. Но что это?

Как ни шумела река, хруст сухой ветки он все же услышал. Владимир резко обернулся, но в темноте ничего не разглядел.

Кто-то приближался.

Он нащупал на берегу увесистый голыш и зажал его в руке, приготовившись к бою.

«Ночью зверь выходит на водопой, — подумал он. — Но что это за зверь? Тигр? Медведь?»

Может, кинуться в реку? Ведь не каждый хищник решится преследовать человека в воде. Или запустить в зверя камнем? Он начал медленно отводить назад руку. Стоп! Раненый зверь, говорят, куда опасней. Спокойно. Ждать. И тут его осенило. К дереву! Ведь лучше всего спастись от хищника на дереве. Он шагнул в сторону, но оступился и, неуклюже взмахнув руками, повалился в какую-то яму.

Раздался женский вскрик и… сердитый голос Генки:

— Кого здесь нечистая носит?

От сердца враз отлегло. Дышать стало легче. Выбравшись из ямы, Владимир с деланной беспечностью спросил:

— Испугались?

— Смотри, заикой сделаешь, — ворчливо хмыкнул Генка и пояснил своей спутнице: — Это Клим, он каждый вечер сюда ходит. На свидание… с медведицей.

Невидимая в темноте девушка облегченно рассмеялась, и Владимир узнал Фаю.

— Добрый вечер, полуночники.

— Приветик, Володя! Придется черкнуть твоей зазнобушке, что ты с медведицами шашни водишь, — пошутила Фая.

«Вот болтун, — подумал о Воронове Владимир. — Уже и о Светлане успел растрепать».

— И правильно, — сказал Генка, — надо написать, скорее сюда прискачет.

— Как же, прискачет… — отозвалась Фая. — Это только дурочки прискакивают, вроде меня…

Генка рассмеялся.

— Люблю самокритику! — заявил он. — Ну-ка расскажи.

— Что рассказать?

— Как ты сюда прискакала. Только честно, как на духу.

— Я бы рассказала, да дружку твоему, боюсь, неинтересно.

— Ну почему?.. — возразил Климов.

— Тогда присядем, — сказала Фая. — Моя история длинная…

Они выбрали место посуше и сели.

Неугомонная речка шумела в темноте, билась об Отвесную скалу.

— Ну, слушайте, раз просите. Да мотайте, как говорится, на ус. Может, и вам пригодится…

Фая помолчала, словно решая, с чего начать. Затем упрямо вскинула голову:

— Ну ладно, как на духу. Жила я себе спокойненько в Красноярске. В шикарном ресторане работала. Несу как-то раз пирожки в буфет. Откуда ни возьмись — летчик. «Разрешите помочь?» И поднос из моих рук тянет. «Спасибо, — говорю, — не перевелись, оказывается, еще рыцари в наш век». А он с места в карьер: «Девушка, вы признаете любовь с первого взгляда?» Посмотрела я на него: молоденький такой, славненький лейтенантик. «Только такую и признаю», — «Тогда поверьте, я полюбил вас с первого взгляда! Поедемте со мной!» — «Куда?» — «Далеко, на самый край земли». — «Если на самый край, то поеду». Вот так я здесь и очутилась.

— Ну а где же тот рыцарь? — поинтересовался Владимир.

— А рыцарь тот на поверку мокрой курицей оказался.

— Как так?

— Меня-то сюда привез, а сам, что называется, смылся.

— Куда? — спросил Генка.

— Как «куда»? На запад. Затосковал, захандрил, стал какие-то справки доставать, будто мать у него больна. Ничем она не больна, я-то знаю. И говорю ему: «Ведь это нечестно». А он: «Я не дурак, чтоб в этой дыре закисать. Да здравствует романтика, только без меня!» Нет, врать не буду, — вздохнула Фая, — меня тоже с собой брал. Предлагал вместе уехать. Только я наотрез отказалась. «Ты обещал мне край земли? Обещал. Отсюда-никуда!» Хотя… — Фая невесело рассмеялась — Нет, поживу тут еще годок. Замуж не выйду, на БАМ уеду.

— Ох, женщины! — притворно вздохнул Генка. — У них одно на уме — замуж выскочить. Погуляй еще, дело молодое.

— «Погуляй», «погуляй», а потом никому не будешь нужна, — откровенно призналась Фая. — Вы ведь, мужчины, хитрые: вам не нужно то, что рядом. Подавай то, что далеко. Так я говорю, Володя?

Она в темноте нашла его руку и крепко сжала. Климов отодвинулся.

— Да, не бойся, — рассмеялась Фая, — завлекать я тебя не буду. Мне и Генки хватает. Только завидую я твоей Светланке самой черной завистью!

— Чему тут завидовать? — нахмурился Владимир.

— А как же? Такая любовь! Мне Генка все уши прожужжал. Будто не ты, а он сам влюблен в эту Светлану. Только жаль мне ее, честное слово, жаль…

— Ох уж эта женская логика! То завидуешь, то жалеешь, — недовольно пробурчал Генка. — Не слушай ты ее, Клим. Мелет свое и чужое. Ну почему ты ее жалеешь, почему?

Фая, казалось, не слышала. Она сидела запрокинув лицо к небу, и в глазах ее отражались звезды.

— Что вы можете предложить женщине? — мечтательно произнесла она. — Вы, летчики?

— Что? Что? Любовь до гробовой доски! — дурашливо вскричал Воронов.

Фая не приняла его дурашливости.

— А кроме любви до гробовой доски? — серьезно спросила она. — Вот эту скалу? Или туман? Или вечное ожидание вас из полетов? Ну признавайтесь, что еще?

12

— Не догонишь, не догонишь! — дразнилась Светлана, увертываясь из его рук.

Владимир бежал за нею саженными шагам и удивлялся, что не может изловчиться, чтоб схватить ее.

— Ах, так! — И он полетел над землей, раскрылив руки. — Теперь поймаю! — крикнул Владимир и протянул к ней руку, по тут же стал падать вниз. — Света-а! — кричал он и не слышал своего голоса. — Подожди-и…

— Ха-ха-ха! — рассмеялась Фая. — Будет она тебя ждать!

— Обещала же!

— Все мы обещаем, да не все ждем…

— Все равно догоню-у! — Он отчаянно замахал руками и уже начал было снова подниматься, как перед ним неожиданно встала Отвесная скала. Он несся прямо на скалу, а внизу кипела, хохотала, злорадно облизывалась каменистая речка под названием Буреломный ключ.

Непонятная сила потянула его вниз, на острые, клыкастые камни… Нет спасения… Конец…

— А-а-а!!!

— Чего разорался? — сердито толкнул его в бок Воронов.

Владимир открыл глаза и обрадованно вздохнул:

— Ерунда какая-то приснилась. Понимаешь, будто лечу…

— Спи! — оборвал его Генка и пошлепал к своей кровати, бормоча под нос: — Прямо ненормальный какой-то.

Через минуту Воронов безмятежно похрапывал, а Владимир лежал, прикрыв веки, и вспоминал сон.

«Будет она тебя ждать!» Кто это? Ах, Фая. Ну эта и не такое скажет. А вдруг действительно уже кто-то вместе со Светланой ходит в детсад за Алешкой? Может, и письма читают вместе? Его, Климова, письма… Да что ты, Володька, опомнись! Она не позволит себе такого!» Во недобрая мысль уже засела в голове, как заноза, и сверлила, сверлила. Наконец не выдержав, он нащупал пальцами кнопку и включил ночник.

«Напишу. Сейчас же! Если у нее уже есть кто-нибудь, пусть немедленно сообщит. Я молча проглочу обиду и уйду, не стану мешать. Только пусть откровенно…» — «Как же. Жди от нас откровенности… Да и от вас тоже…» — «Уйди, Фая, не сбивай с толку. Мы как-нибудь сами разберемся».

Он достал ручку, бумагу. Хотел было тотчас же приняться за письмо, но задумался.

В самом деле, что он может дать Светлане?

Все-таки она живет в городе, в квартире с горячей водой, ванной. А здесь? Неустроенность быта! Эта замшелая Отвесная скала! Не каждая ведь женщина может последовать примеру декабристок…

Ну хорошо, допустим, приедет Светлана к нему сюда, за тридевять земель. Может быть, поначалу ей все здесь покажется интересным, необычным: и тайга, и сопки, и даже океан, полоска которого бывает видна лишь в ясную погоду. А потом схлынут первые восторги и появится грусть, грусть перейдет в тоску, начнутся упреки…

Как-то он поделился своими мыслями с Вороновым. Тот, выслушав, спросил:

— Любишь? — и, не дождавшись ответа, с обычной своей категоричностью заявил: — На такие вещи надо смотреть проще. Пусть приезжает, а там видно будет. В жизни всего заранее не предугадаешь.

Проще? Никак у Владимира не выходило — проще.

«…По вечерам, когда я остаюсь в комнате один, а за окном льет, не переставая, серый нудный дождь, мне часто приходит в голову мысль: для чего вообще дана человеку жизнь? Для того, чтоб радоваться или, наоборот, страдать? И тогда я вспоминаю тебя, вернее, вас, потому что ты и Алешка так крепко слились в моем сознании, что не разорвать. И от одного этого воспоминания мне становится легче. Вы, сами того не подозревая, помогаете мне жить. Выносить тоску и одиночество в этом богом забытом Буреломном Ключе, и вскакивать по тревоге, и мчаться на аэродром в такой кромешной тьме, что не видишь собственных ног, вы помогаете мне даже в полетах, хотя там не остается и секунды, чтобы подумать о вас.

Выходит, человеку дана жизнь, чтоб даже в страдании находить радость. Помнишь, у Пушкина: «Печаль моя светла, печаль моя полна тобою»? Раньше я читал это и не понимал и только теперь, кажется, понял. А может, Пушкин писал эти строки о тебе, только не догадался слово «светла» написать с большой буквы?»

Заворочался и поднял с подушки черную всклокоченную голову Воронов. Зевая, удивился:

— Ты уже занимаешься?

— Занимаюсь, — ответил Владимир, пряча в тумбочку недописанное письмо.

…Климов легко вскочил в кабину истребителя, пристегнулся ремнями и доложил по радио о занятии готовности.

— Запуск! — услышал он тотчас короткую, как выстрел, команду.

«Вот это по-деловому!» — удовлетворенно отметил он.

Уже на взлете, во второй половине разбега, Климову почудилось, что самолет вроде бы немного просел на левое крыло, но мощный двигатель со звериным рыком уже оторвал машину от земли и унес в небо. Владимир убрал шасси и доложил:

— Взлет произвел, дайте задачу.

Оп продолжал идти с набором высоты на форсажном режиме, ничего не подозревая.

Зато полковник Курилов сразу догадался: на самолете

Климова лопнуло левое колесо. Что было делать? Давать команду о прекращении взлета поздно — ведь истребитель был уже на отрыве. Только внесешь сумятицу в действия летчика, а это может обернуться в такой ситуации бедой.

Но когда истребитель взмыл вверх и с крутым углом устремился в набор высоты, у старого авиатора отлегло от сердца. Теперь надо не спеша подумать, оценить обстановку и принять грамотное решение.

— Взлет произвел, дайте задачу! — повторил Владимир.

Слова молодого пилота заставили Курилова горестно усмехнуться: «Эх, молодо-зелено! Неужто ты, цыпленок, не ощутил, что колесико твое тю-тю?! «Дайте задачу!» Посадить машину и остаться в живых — вот главная твоя задача!» Однако ставить в известность о происшедшем лейтенанта Климова он не торопился. Посадка сверхзвукового истребителя с лопнувшим колесом сложна и чревата тяжелыми последствиями. Курилов посадил бы, в себе он не сомневался: у него огромный опыт. А недавний курсант? По силам ли ему такое?

— Я — 308-й! — повысив голос, полагая, что его не расслышали, запросил снова Владимир. — Прошу задачу!

«Сажать его сразу нельзя. Надо, чтобы он выработал горючее, легче будет машина».

— 308-й, набирайте высоту над точкой! — Голос у командира полка будничный, как обычно. Пусть летчик думает: раз ему приказывают не сразу становиться на курс, а набирать высоту, значит, так надо, на земле-то видней.

Курилов думал, поглаживая рукой маленькую бородку. Принимал решение.

Бомбардировщики шли на большой высоте один за другим, и ни один из них нельзя было пропустить к объекту. На учете каждый перехватчик. А тут эта досадная неприятность. Правда, сейчас не война, а всего-навсего учения, летно-тактические учения, но полк может задачу не выполнить.

— 308-й…

— Слушаю.

— Как матчасть?

— В норме. На взлете, правда, ощущался незначительный запах гари, но потом прошло.

«Ладно, о колесе пока говорить рановато», — решил Курилов и включил селектор командного пункта:

— Наводите на цель 308-й.

После радиодиалога с руководителем полета, казалось, прошла целая вечность, пока наконец Владимир не услышал голос штурмана наведения:

— 308-му курс девяносто, режим максимальный.

Климов обрадовался и бросил машину на крыло.

Внизу расстилался океан, огромный, необъятный, как небо, стальной и грозно-величавый. Небо — оно свое, ближе и понятнее. Океан же пугающ. Владимир и до этого летал над океаном, но за облаками или в облаках. Тогда этих бескрайних вод не было видно, и было покойней на душе: знай поглядывай на приборы и держи стрелки но нулям, чтобы не разбежались. Теперь же невольный страх закрадывался в душу при виде этой загадочной стихии. Даже двигатель, казалось, оробел и дышал тяжко, с натугой.

Нет, это только казалось. Самолет несся, преодолев звуковой барьер, и не было ему никакого дела до чувств человека, замурованного в тесноватой кабине.

Среди хаоса команд Владимир услышал знакомый позывной:

— 307-й, до цели пять…

— Вижу, атакую!

Владимир узнал уверенный голос Воронова и даже позавидовал ему в эту минуту.

— 302-й, до цели тридцать…

Это Ткаченко наводят. Но когда же ему, Владимиру?.. И вот:

— 308-й, до цели пятьдесят.

«Наконец-то!»

— Тридцать… двадцать…

Теперь команды, адресованные Климову, звучали все чаще. Стало понятно, что цель дозвуковая, значит, надо, пока не проскочил, выключать форсаж и гасить скорость.

Он отбросил гашетку форсажа и прибрал обороты.

— Семь… Цель прямо по курсу.

На экране прицела маячила эасветка, да теперь он уже видел «противника» и невооруженным глазом.

Белое щучье тело бомбардировщика плыло впереди, увеличиваясь в размерах.

— Цель вижу. Атакую!

Дробненько зажужжал фотокинопулемет, фиксируя на пленке бомбардировщик.

Выскочив из атаки, Владимир прошел левее «противника» и приветливо покачал крыльями. Бомбардировщик с красными звездами тоже лепиво качнулся, и Климов услышал неуставную фразу, произнесенную добродушным голосом:

— Не зря ешь казенный харч.

От этих слов, услышанных им над холодным, неприветливым океаном, на душе стало тепло и спокойно. Владимир еще некоторое время летел рядом с большой машиной, и небо в эти минуты казалось ему еще более обжитым и ласковым, как никогда. Однако надо возвращаться домой.

— Задание выполнил! — доложил он на землю и развернулся на свой привод.

«Теперь надо удачно посадить его», — думал полковник Курилов, наблюдая, как быстрый тонкокрылый истребитель с победным ревом проносится над стартом.

— 308-й, как дела?

«Сказали: не зря ешь казенный харч!» — чуть было не сорвалось у Владимира, по он вовремя прикусил язык и сдержанно ответил:

— В норме.

И тогда Курилов решился.

— Тут, когда вы взлетали, у вас левое колесико лопнуло. Вы не заметили? — будто между прочим спросил он.

В ответ было молчание. Наконец Климов ответил:

— Да-да, вроде просадка была…

Самолет — тонкий, быстрый, изящный — уже заканчивал первый разворот.

— С перехватом вы справились успешно. Это главное. А остальное пустяки, — мягко сказал Курилов.

— Я понимаю. Я постараюсь.

— Не надо стараться, — посоветовал полковник, — Садитесь, как обычно. Но после приземления будьте готовы к тому, что вас поведет влево. Парируйте правой ножкой. А парашют выпускайте сразу же после касания…

Курилов уже принял решение сажать истребитель на запасную полосу: коэффициент твердости грунта там достаточно велик.

— 308-й! — снова позвал он.

— Слушаю.

— Тебе посадочка на запасную. Уразумел? — В голосе полковника бодрость: дескать, не робей.

— Уразумел! — приподнято-радостно ответил Владимир. Даже весть о лопнувшем колесе не испортила ему настроения. Как-никак сам полковник Курилов разговаривает с ним будто на равных, даже на «ты». Разве тут можно подкачать? Да ни в жизнь!

«Я сяду отлично… даже лучше! — подумал Климов, но тут же насмешливо одернул себя: — Смотри не перестарайся!»

Он потуже затянул привязные ремни, чтобы не удариться о прицел при резком торможении. На всякий случай потрогал защитный шлем. Все в порядке. После этого он выпустил шасси и прошел над стартом вторично, но уже пониже, чтобы с земли получше рассмотрели, в каком состоянии находятся колеса.

На аэродроме все до единого уже знали, что назревала напряженная обстановка. К посадочной полосе были стянуты все необходимые средства: санитарная и пожарная машины, тягач, люди из аварийной команды.

Дергунов, как только узнал о случившемся, не находил себе места, хотя и понимал, что от него ничего не зависит. Только искусство летчика может помочь сейчас спасти машину, не говоря уже о нем самом.

Прильнув к динамику, техник вслушивался в переговоры между летчиком и руководителем полетов, а когда полковник попросил Климова пройти над стартом с выпущенным шасси, Дергунов выбежал почти к самой полосе, чтобы получше увидеть свой самолет. И он увидел «разутый» — зловеще-голый железный диск. Ему стало не по себе.

— Ничего, ничего, все образуется, — утешал он себя и припустился к аварийному тягачу, где уже сидели наготове люди. Он, техник, должен первым подоспеть к своему самолету, что бы там ни случилось…

Климов подвел истребитель к земле так аккуратно, как, наверное, никогда у него еще не получалось.

— На оборотиках… на оборотиках, — дышал в микрофон полковник Курилов. — Так… так… пониже, пониже-еще… еще… убирай газ!

Самолет чиркнул по грунту одним, «здоровым», колесом, и тут же из контейнера вывалился и наполнился тормозной парашют.

Скорость быстро падала. Секунда… другая… третья… Казалось, ничего особенного: самолет, как всегда, легок и послушен. Но вот Владимира с силой бросило на правый борт, от неожиданности он даже выпустил ручку управления, но тут же схватил ее снова и до упора зажал правый тормоз, стараясь выровнять движение истребителя. Машину упрямо волокло куда-то влево. Вот-вот опа перевернется через крыло, и тогда…

Очертив гигантский полукруг, машина наконец потеряла инерцию и остановилась.

Медленно оседала пыль. Медленно поднимался из кабины летчик с посеревшим от переживаний лицом.

Первым к Климову подскочил Дергунов и на радостях так огрел его по плечу своей маленькой, но жесткой, как молоток, рукой, что Владимир едва устоял на ногах.

Подъехал на газике и командир полка.

— С крещением тебя, лейтенант!

Владимир опустил глаза:

— Спасибо. Только не мог удержать самолет на полосе.

— Тут и Кожедуб не удержал бы, — сказал улыбаясь Курилов. — Своими хладнокровными действиями вы, лейтенант, заслужили награду, но, поскольку медалей нет, объявляю вам благодарность!

— Служу Советскому Союзу!

Полковник пожал лейтенанту руку и снова укатил на СКП: учения продолжались.

13

Дни пролетали стремительно, только успевай срывать с календаря листки. Весь уклад армейской жизни напоминал молодым офицерам жизнь в училище, только здесь все было настоящее: и боевые самолеты, и начиненные смертоносным зарядом ракеты, и пушечные снаряды, и грозное небо, где в любую минуту подстерегала опасность, и даже нейтральные воды, где кончалась Родина и где, бывало, встречались не наши самолеты…

Конечно, главной частью жизни были полеты, главной и остро-приятной: они не надоедали, не приедались. Здоровые, сильные и неугомонные, лейтенанты готовы были летать, казалось, сутками и все ворчали: зажимают… Летчики, что постарше, снисходительно посмеивались: «И мы когда-то были рысаками…»

Но если полеты — поэзия, романтика жизни, то была и проза. Были и долгие, изнуряющие занятия в учебных классах — совсем как в училище. Было и дежурство по части, и патрулирование по гарнизону, и караулы… Но, пожалуй, больше всего досаждали тревоги. Ну кому, скажите, приятно в ночь-полночь срываться с теплой постели и под завывание сирены сломя голову нестись на аэродром, чтобы с ходу нырнуть в немного жутковатую кабину, а затем маяться в ожидании вылета, которого обычно так и не давали. И авиаторы, взбудораженные, невыспавшиеся, с воспаленными глазами, рассыпались по домам — досматривать сны.

Скулы сводило от таких встрясок.

А ночные тревоги продолжались. По плану командира полка. По плану командира дивизии. По плану командующего…

Иногда давали команду на вылет. Не всем, правда, а самым подготовленным летчикам. «Старикам». С такими же, как Климов или Воронов, пока все нянчились, за ручку водили, точно маленьких… С одной стороны, это возмущало лейтенантов, а с другой — если подумать… Представьте себе, кромешная, аспидная чернота ночи, вся набитая дождем и облаками, где, кажется, даже собственного носа не видно. Представьте себе холодную стынь океана. Представьте непроходимую тайгу. Бр-р…

В конце концов друзья мало-помалу втянулись в беспокойную жизнь военных, как втягивается спортсмен в постоянные тренировки. У них постепенно выработалась способность почти молниеносно переключаться из одного состояния в другое.

Как ни сладок был сон в глухую, дождливую ночь, но долгий, завывающий звук сирены будил Владимира тотчас. Зато Виктора Ткаченко приходилось поднимать чуть ли не с помощью подъемного крана: спать он был горазд. Мог уснуть в любой обстановке: в учебном классе, в летном домике, дома, едва приходил с полетов.

— С твоими способностями ты половину жизни проспишь, — говорил ему Воронов, который, как и Климов, был легок на подъем.

— Солдат спит — служба идет, — беззаботно отвечал Виктор и поворачивался на другой бок.

Но на этот раз звук тревоги был настолько резким, что даже Ткаченко проснулся.

«Опять тревога!» — недовольно подумал он, однако быстро вскочил и стал торопливо одеваться.

Воющий звук ударялся об Отвесную скалу, о склоны сопок, несся над домами, разливался далеко окрест.

Друзья бежали на аэродром — по бокам у них болтались противогазные сумки, а в руках были неизменные «тревожные» чемоданчики с самыми необходимыми на случай перебазирования на другой аэродром принадлежностями: бритва, мыло, полотенце, комплект сменного белья, штурманские инструменты…

Привычно моросил дождик, и от невидимых в темноте луж ноги стали мокрыми почти до колен.

«Собачья погода! — раздраженно думал Ткаченко. — Днем солнце вовсю, а ночью дождь. А еще говорят, золотая осень».

В темноте около своего самолета Виктор увидел копошившихся техника и механика. Те расчехляли самолет.

— Здравствуйте, товарищи!

— Здравия желаю! — бодро отозвался солдат, а техник наскоро сунул ему руку и доложил:

— Машина готова.

— Порядок, — удовлетворенно и радостно от сознания того, что его экипаж так быстро и четко подготовил машину, отметил Ткаченко и взбежал по стремянке. Даже не взбежал, а как бы одним махом взлетел наверх. Потом он втиснулся в узкую, как одиночный окоп, кабину, пахнущую железом, лаком и еще чем-то непередаваемо дорогим, знакомым только летчикам, доложил на КП о занятии готовности и привычно приготовился к долгому ожиданию отбоя.

Красными звездочками в непроглядную кутерьму ночи уносились истребители, и вели их конечно же «старики». Из третьей эскадрильи улетели только комэск и его заместитель. Сарыкин-то улетел, а он, его ведомый Виктор Ткаченко, был забыт… Обидные мысли шевельнулись в голове. Как идти в наряд — так, пожалуйста, молодые. А как лететь в усложненной обстановке или нести боевое дежурство, то черта с два! Виктору припомнился кинофильм «В бой идут одни «старики». Но тогда «стариками» становились очень быстро: несколько боевых вылетов — и, пожалте, созрел! А тут нянчатся, как с малолетками. И похвалиться в письме к отцу нечем. Климу, например, повезло: у него на взлете колесо лопнуло. А он, Виктор, чем отличился? Не станешь же писать, что, будучи дежурным по части, он четко следил за выполнением распорядка дня и спал ровно столько, сколько определено уставом. А ведь как бы хотелось, будто вскользь, ненароком, черкнуть нару слов о том, что >же вылетал ночью в дождь по тревоге на перехват воздушной цели и с заданием справился вполне успешно. Сегодня тоже была возможность отличиться, да, видать, не всем счастье идет в руки.

«Что ж, посидим, подождем, поскучаем да и вылезем, не солоно хлебавши», — позевывая, думал Виктор.

Неподалеку от него, тоже затянутый в высотно-компенсирующий костюм, сидел в самолете Владимир Климов и слушал, как время от времени в наушниках раздавались короткие властные команды: такому-то запуск, такому-то взлет. И вдруг он насторожился.

— 302-й, вам запуск, 302-й, запуск! Как слышите?

«Ткача запрашивают, — оживился он со смешанным чувством ревности и беспокойства. — Но почему Виктор не отвечает? Почему молчит?»

— 302-й! — Теперь голос с КП резкий и требовательный.

Владимир подтолкнул Дергунова:

— Скачи к Ткачу! Ему дали запуск!

Техник кубарем скатился со стремянки и исчез в темноте. И в этот самый момент раздалось:

— 308-й!

— На приеме! — с готовностью ответил Климов.

— Вам запуск!

— Понял — запуск! — крикнул он звонким голосом, не скрывая восторга, и приказал вернувшемуся технику:

— Снять заглушку! От двигателя!

— Чего кричишь? Заглушка давно снята, а глухих здесь нет.

Климов нажал на кнопку запуска.

По-комариному тонко, на высокой ноте запела турбина, постепенно переходя на бас, богатырский и оглушающий. И вдруг в наушниках раздался встревоженный, виноватый голос Ткаченко:

— Я — 302-й, вы меня вызывали?

— Да, — холодно отозвались с командного пункта. — Почему молчали?

— Я… я нечаянно выдернул переходную фишку. Мне можно запускать?

— Поздно.

«Ткач пропал! — мимоходом подумал Владимир, — За такую оплошность по головке не погладят».

Он задвинул над головой фонарь кабины и, прибавив обороты, осторожно порулил вдоль огней, означавших рулежную дорожку. Владимиру доводилось летать ночью еще в училище, но там было совсем другое… Там выпускали лишь в простых метеорологических условиях, когда вовсю сияли звезды и мирно паслась на небе луна. А сейчас моросит дождик-сеянец и пугающая темнота лепится к фонарю кабины.

«Куда в такую ночь?» — тревожно думал Владимир. он боялся расстаться с землей, но скорей бы пошел на верную смерть, чем признался бы даже себе в собственном страхе. Даже думать об этом нельзя.

Когда на фронте под жужжание смертоносных пуль звучит приказ «В атаку!», разве тогда до размышлений? И кто знает, может, именно сейчас, минуту спустя, Климов тоже поведет свой истребитель-перехватчик в атаку? А если так, он постарается как можно достойней встретить противника, каким бы сильным и коварным он ни был.

Вот и начало взлетной полосы. Владимир вырулил на полосу и срывающимся голосом запросил по радио:

— Я — 308-й, разрешите взлет!

Правая рука сжимала тормозную гашетку. Сейчас, вот сейчас будет дана краткая, как выстрел, команда: «Взлет!» — и тогда взревет на форсажном режиме двигатель, в бешеном темпе замелькают по сторонам огни ВПП[10] — и дрожащая от избытка мощности сверхзвуковая машина умчит его в чернеющее, все в сплошных мокрых облаках небо. Теперь все страхи остались позади, и он жил настоящим и чуточку будущим, которое вот-вот свершится, свершится сейчас, и оно, будущее, было до жути прекрасным и манящим, и гордость переполняла Владимира оттого, что наконец-то ему доверили вылет ночью по тревоге…

— 308-му взлет запрещаю.

Климов не поверил услышанному: он уже был весь там, в полете. Каждая клеточка его души и тела была подчинена стремительному разбегу — и вдруг…

«Не может быть! Это ошибка!»

Реактивная турбина рычала на взлетном режиме грозно и нетерпеливо, точно недовольная задержкой, и только мощные тормоза колес удерживали на месте готовую вот-вот сорваться машину.

— 308-й, — прозвучал в наушниках гермошлема отчетливый голос полковника Курилова, — вам что, разве непонятно? Заруливайте обратно на стоянку!

Климов в сердцах рванул на себя рычаг управления двигателем, обороты турбины резко упали. Если бы кто заглянул в эту минуту в кабину, то увидел бы в его глазах слезы. Они душили Владимира, спазмы сжимали горло.

— 308 й, рулите поосторожнее, налетите на фонарь, — предупредили его.

«В самом деле, чего я горячку порю?» — подумал он и, остановившись, огляделся. Ограничительный фонарь рулежки был совсем рядом с колесом, еще бы немного — и неприятностей не избежать. Начали бы потом разбирать по косточкам, дескать, ночью и рулить-то как следует не научился, куда его выпускать по тревоге, такою юнца.

Он открыл фонарь кабины я поднял на гермошлеме щиток: мелкие капли дождя падали на лицо, освежали. «Ну как я мог подумать, что меня пошлют в полет? Что за необходимость, если вокруг столько асов?»

Он представил седой бобрик командира полка, маленькую бородку и его глаза, чуть насмешливые и все понимающие. Может, сейчас, сидя на СКП с микрофоном в руке, он улыбается: «Что, лейтенант Климов, задал я тебе баньку?» Но понимает ли он, полковник, что лейтенант, даже не вылетая, уже одержал очень важную победу — победу над собой?! Постой, а Ткач? Ведь Виктору тоже давали команду на запуск двигателя. Почему же он отмолчался и лишь потом, когда Владимир послал к его самолету Дергунова, вышел на связь? Неужели у Виктора и в самом деле была отсоединена переходная фишка? А если другое?..

Мысль об этом, как заноза, засела в мозгу Владимира. Он уже ничего не мог поделать с собой и весь путь домой думал о Ткаченко.

Не зажигая света, Владимир разделся и лег спать.

Скрипела кровать под грузным телом Ткаченко. Сладко вздыхая, засыпал Воронов. Не мог уснуть лишь Климов.

«Что же такое храбрость? — думал он. — И где граница между храбростью и трусостью? Всегда ли от самого человека зависит: проявить смелость или смалодушничать? Смалодушничать — слово-то какое. Выходит, у одного человека большая душа, а у другого — маленькая. Так, может, он таким и родился — с малой душой? В чем же его упрекать? В том, что не вырастил душу? А можно ли ее вырастить? И как растить?»

Владимиру хотелось понять душу Ткаченко, а заодно и свою собственную. Разобраться, что она такое — душа. А в войну некогда было разбираться. Струсил, — значит, к стенке. Военный трибунал. Но и без трибунала люда забывали даже само слово «страх».

Виктор Талалихин, Николай Гастелло. О чем они думали в последние секунды перед смертью — узнать бы, почувствовать… А может, даже не успели ни о чем подумать, и теперь он, Владимир Климов, должен додумать за них. Не только додумать, но и доделать. Быть всегда готовым к тому, чтоб в трудную для Родины минуту поступить так же, как и они. А если струшу? Как Виктор…

— Витя, — тихо позвал он.

— Что? — не сразу отозвался Ткаченко.

— Ты спишь?

— Не сплю. А ты чего?

— Я о тебе думаю.

— Я не девушка, чтоб обо мне думать.

— Хватит вам балабонить, — проворчал Воронов, но Владимир лишь отмахнулся от него в темноте.

— Скажи, Вить, это правда, что у тебя отсоединилась фишка?

— Тебя-то она чего волнует, не ты же отвечать будешь!

— И все-таки скажи, — не унимался Владимир.

— Задремал я, — признался Виктор. — А когда меня толкнули, я спросонья про фишку и ляпнул! Простить себе не могу…

Владимир вскочил с кровати и как сумасшедший стал тормошить Ткаченко, повторяя:

— Значит, правда, не слышал? Правда?

Воронов наконец не выдержал и закричал из своего угла:

— И чего пристал к человеку, не пойму! Слышал, не слышал, какая разница, если Ткачу предстоит хороший втык?

— Ну и пусть! Не в наказании дело. Важнее другое — он не слышал…

Ткаченко, кажется, уже начал догадываться.

— Ах, вот в чем дело, — проговорил он, поднимаясь, и голос у него был недобрым. — Неужели ты, Клим, ты, которого я считаю своим другом, мог так позорно обо мне подумать? Эх, ты…

Виктор выскочил из комнаты.

Воронов щелкнул выключателем, и вспыхнул яркий свет. Он увидел такую картину: опрокинутый табурет, стоявшего в растерянности Климова, распахнутую дверь.

— Во, довел все-таки Ткача, — укоризненно покачал головой Воронов. — Ему и без того хоть в петлю лезь, а ты бередишь душу.

— Понимаешь, теперь хоть будет полная ясность… — начал Владимир, но Воронов перебил его:

— Я понимаю, о чем ты подумал. Дескать, Ткач испугался. Ну было однажды — и хватит! Зачем же напоминать?

— Что ж теперь делать, Гена? — растерянно спросил Климов.

— Стукнись головой об стенку!

Воронов торопливо натянул брюки, перебросил через плечо плащ и шагнул в черный проем двери.

— Пойду теперь этого фокусника успокаивать, — ворчливо сказал он, обернувшись с порога. — Как ты можешь о своих друзьях так плохо думать, не понимаю! Ах да, ты ж в академию собираешься…

14

Отцвела, отневестилась золотая тайга: сбросили с себя яркий желтый наряд береза да осина, клен да лиственница, маньчжурский орех, и лишь могучий кедр — царь-дерево — и островерхая ель остались несломленно-зелеными стоять в распадках и на склонах сопок.

Мороз забирал все круче и все злее, ведя ожесточенный бой с неумолчной рекой. Буреломный ключ противоборствовал, упрямо не хотел сдаваться, но с каждым днем силы его постепенно таяли, гасли в неравном поединке. Вначале у самого берега образовался припай — хрупкий молодой ледок, затем несколько дней подряд по речке шло сало — густая масса полузамерзшей воды, которая с шорохом терлась о край припая, и только один этот неумолчный шорох нарушал настороженное безмолвие пустынной стылой тайги. За ночь лед становился тверже и толще, и все ближе подступал к середине, где еще дышала-дымилась узкая полоска незастывшей реки — полынья. Но однажды утром исчезла и полынья…

Тайга стояла, оцепенев от холода, притихшая и молчаливая. Когда-то полноводная и журливая, речка тоже приумолкла, скованная ледяным панцирем. В недвижности застыли голые ветки берез. Дремотно шелестели на склонах сопок темные свернутые листья молодых дубков, в долине замер сухой, ломкий вейник. Голубым сиянием отдавал хрусткий снег. От ядреного мороза постреливали вековые кедры. Лишь изредка прокричит сойка, и опять все стихнет. А потом затарабанит где-то совсем рядом неугомонный дятел. Юркой стайкой обсыплют орешник маленькие беспокойные мухоловки.

Неузнаваемо-печальная стоит тайга.

Дергунов разгреб ногой снег — показался гладкий лед. Несколько ударов пешней — лунка готова. Осталось выгрести плетеным черпаком колотый лед — и можно приступать к рыбалке. Дергунов опустил в воду блесну, блаженно прищурился и стал плавно ее шевелить, помахивать короткой удочкой. Удача не заставила себя долго ждать. Рывок — и на снегу забилась серебристая, с позолоченным боком, рыбка.

Климов бросился к рыбе.

— Какой красавец! Это и есть хариус?

— Он самый! — Техник великодушно передал летчику удочку-махалку, а сам принялся долбить лунку в другом месте, уже для себя.

Владимиру тоже повезло. Рука, ритмично взмахивавшая вверх-вниз, вдруг ощутила неожиданную тяжесть. Импульс передался сердцу, оно заколотилось, и Климов разжатой пружиной подпрыгнул вверх вместе с махалкой. В морозном воздухе блеснула на солнце крутящаяся радуга и шлепнулась на снег, забилась красавцем хариусом.

— Ура, я тоже поймал! — закричал как оглашенный он.

Дергунов сдержанно улыбался. Сказал еще:

— Отныне тебя от рыбалки за уши не оттянешь. — Помолчав, добавил: — Хочешь телевизор посмотреть?

— Что за телевизор?

Вместо ответа Дергунов стащил с себя куртку, лег у лунки и накрылся курткой с головой.

Владимир последовал его примеру, и, когда глаза его немного привыкли, перед ним предстало сказочное, подводное царство. Прозрачная вода не скрывала речное дно, и было оно крупнопесчаное, поминутно меняющееся.

Вглядевшись внимательней, он понял, отчего меняется донный фон: это серыми тенями носились рыбки, и было их много, целая стая. Он резко поддернул блесну, зацепил острым жалом крючка одну рыбку. Она взвилась, сверкнув животом, и исчезла. Сорванная с нее чешуя сверкающим дождем опадала вниз, и тотчас серые рыбки возбужденно заметались вокруг. Он беспорядочно дергал блесну, поднимая со дна мутноватый песок, а рыбки носились, как бы резвясь, и никак не хотели ловиться.

Дергунов же, наоборот, действовал с профессиональным спокойствием опытного рыбака. У него блесна то игриво опускалась на дно, то боком, раненой рыбкой, всплывала вверх, а к ней со всех сторон сплывались любопытные хариусы. Один из них, осмелев, вздумал грудью придавить соблазнительную добычу. Мгновенная подсечка — и незадачливый хариус прямым ходом летит из водной пучины на снег. Снова несколько лениво-неторопливых взмахов — и новое чудо бьется на снегу. Еще! Еще! Еще! Неожиданно Дергунов замер. Ого, вот так рыбина!

Привлеченный обилием мелюзги, в стороне от всех стоял пятнистый ленок с белыми плавниками и белыми выпученными глазами. Этот не станет спешить и суетиться: хищник осторожный. Дергунов знает повадки ленка, поэтому взмахи у Дергунова сделались еще плавнее, блесна едва поднималась и тут же ложилась на дно. И вдруг ее не стало. Дергунов мгновенно сделал подсечку, и его рука почувствовала сильное сопротивление. Через секунду на снегу, выгибаясь всем телом, ворочался и бил хвостом полупудовый ленок.

Подбежал Климов, с восхищением и завистью смотрел на могучую рыбину.

— Везет тебе, Борис. Вот уеду в академию, буду всем про такой «телевизор» рассказывать. Не поверят, а?

— Пусть приезжают удостовериться.

Владимир нахмурился.

— А все-таки как не хочется со всем этим расставаться. — Он повел вокруг рукой, заговорил мечтательно: — Закончу академию — опять сюда попрошусь.

— У тебя, брат, наполеоновские планы. Еще курочка в гнезде, а он цыплят продавать собирается. Смотри на вступительных экзаменах не срежься.

— Ты сомневаешься, что я поступлю?

— Поступишь, поступишь! — успокоил его Дергунов. — Так готовишься — сразу в адъюнктуру попасть можно.

— Занимаюсь много, — согласился Владимир. — Можно мозги набок свернуть. Наверное, дам себе небольшую передышку — по воскресеньям буду на рыбалку ходить. Чертовски интересно!

Короток тихий зимний день. Вот уже низкое слепящее солнце спряталось за вершину Отвесной скалы, и сразу на реке, занесенной снегом, стало пустынно и неприветливо. Затихли синички-желанчики, сновавшие по оголенным кустам, перестал обстукивать деревья лесной «телеграфист» дятел, птица деловитая и любящая одиночество, не стало слышно порсканья юрких, ловких белок, прыгавших с ветки на ветку огромных кедров, что терялись вершинами в чистом холодном небе.

В лицо обжигающе дышал мороз, усилившийся сразу после захода солнца.

Дергунов вытащил из дымящейся лунки заледенелую леску и стал наматывать ее на барабан удочки.

— Собираемся, — сказал он Климову.

— Больше ловиться не будет? — с сожалением спросил Владимир.

— Куда нам ее, солить, что ли? — Дергунов принялся бросать в рюкзак замерзшую, звонкую рыбу. Взвалил себе на плечи набитый речной добычей рюкзак, поднялся, пошатываясь, и закосолапил онемевшими от долгого сидения ногами прямиком к берегу по хрусткой снежной целине. А от берега до отеля «Националь» — как с легкой Генкиной руки прозвали в авиагородке дом холостяков — идти было совсем почти что ничего.

Дергунов вытащил торчавшего из рюкзака, как полено, ленка, протянул Климову:

— Держи, командир. Отличная тала будет.

— Что ты, Боря!

— Бери, говорю! Ты пробовал когда-нибудь, что это за вещь такая — тала?

— Ни разу.

— О, закуска люкс! А готовят ее так… Мелко настрогай мякоти, добавь нарезанного луку, перчику, соли, уксусу и минут на двадцать выставь на мороз. Зато потом за уши не оттянешь!

— Это, конечно, заманчиво, — сказал Владимир, — но лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Знаешь что? Заруливай к нам, а? Там и покажешь свое кулинарное искусство.

Полковник Курилов поднялся на вышку командного пункта и, тяжело опустившись в круглое вращающееся кресло, устало прикрыл глаза. По его вздрагивающим векам, по глубоким рытвинам морщин, что сбежались к переносью поперек лба, и по обветренным, плотно сжатым губам можно было догадаться, что сел человек не просто отдохнуть. Крупный, картошкой, нос, резко очерченный мускулистый рот, широкие надбровья, темные круги под глазами — в нем все выражало глубокую озабоченность и сосредоточенную работу мысли. Если бы в эти минуты Ивана Ивановича Курилова увидел кто-нибудь из тройки Воронова, то вряд ли в этом очень утомленном и до предела напряженном человеке узнал бы того веселого, чуточку задиристого и добродушнейшего «повара», каким отрекомендовался он курсантам возле самолета под березами…

Оперативный дежурный, высокий чернявый капитан, выжидательно поглядывал на командира полка, понимая, что во власти этого человека поднять сейчас по тревоге гарнизон, и это было бы, несмотря на воскресный день, в общем-то, правильно: ведь над нейтральными водами вдоль побережья курсирует какая-то подозрительная, хотя и не скоростная, цель.

— Дежурное звено готово? — спросил Курилов.

— Так точно!

— Объявите ему готовность.

— Есть!

Спустя несколько минут в динамике раздались голоса летчиков:

— 105-й на приеме…

— 106-й на приеме…

— Понял, ожидайте.

Раздался телефонный звонок. Оперативный дежурный схватил трубку:

— Запасная пара готова? Хорошо. Ей пока подождать.

Тихо потрескивало в динамике. От круглых экранов локатора отдавало теплом. Где-то над океаном шатался, как беспризорный, неопознанный самолет, а в уютном помещении командного пункта было тихо и спокойно.

— Цель ушла! — наконец доложил оперативный.

Курилов облегченно поднялся с кресла.

— Снимите готовность! — распорядился он и стал спускаться по гулкой железной лестнице.

Он сел в стоявший возле подъезда газик, с силой, так, что придремавший за рулем солдат испуганно подскочил, хлопнул дверцей. Впопыхах водитель развил такую скорость, что Курилов прикрикнул на него:

— Ты что, хочешь командира убить? — и уже ласково, понимая, что зря накричал на парнишку, для которого все это — и Дальний Восток, и частые тревоги, и бесконечные вызовы на аэродром даже в воскресные дни — было пока в новинку и который, быть может, только вчера оторвался от школьной скамьи и не один раз с тоской вспоминал свою беззаботную жизнь на гражданке, добавил: — Давай, Миша, потише. Надоели скорости.

— У вас, товарищ полковник, действительно скорости, — повеселел солдат. — Хоть бы раз прокатили на спарке. Вернусь домой — и похвалиться нечем: вся служба за баранкой.

— Летать, сынок, не всем дано. А в качестве пассажира — совсем не то. Лучше уж пешком по земле топать. Кстати, останови-ка машину, пройдусь немного.

Он медленно шел по сумеречному авиагородку, с наслаждением дыша свежим, ядреным воздухом. Морозец пощипывал уши, прихватывал щеки — не зевай! Пришлось поднять воротник меховой куртки.

Таежная первозданная тишина настраивала на размышления. Думалось о том, что вот уже более пятнадцати лет он служит на Дальнем Востоке, да и не собирается отсюда уезжать, хотя раньше ему казалось, что здесь он человек временный.

«Временный»… А предложи ему сейчас даже Южный берег Крыма, не согласился бы. Полюбилась ему эта сторона, пусть неласковая, суровая, но родная сердцу. Хорошие годы прожил он здесь, свои лучшие зрелые годы.

Странно, как быстро бежит время, когда тебе под пятьдесят. Не успеваешь и замечать, как щелкают денечки! А ведь он помнил, каким долгим и тягучим был день в детстве. Тогда день казался огромным и бесконечным, как этот мир, и к вечеру так умотаешься, что только прислонишься к подушке — сразу точно в яму провалишься. Теперь тоже уматываешься, но ляжешь в постель — и десятки непрошеных, нерешенных проблем сразу лезут в голову. Да, ночи теперь стали длиннее, зато дни проскакивают, как стреляные гильзы.

Время идет, неумолимо движется, и от этого никуда не денешься. Сейчас, когда пройден перевал, целый отрезок жизни кажется минутой. А были минуты, которые остались в сердце как целая жизнь…

Это случилось еще в училище. Капитан Курилов сидел в инструкторской кабине, внимательно наблюдая за действиями курсанта. Курсант ему попался не очень ловкий, а если говорить правду — бестолковый. Они вырулили на взлет. Курсант, зажав тормоза, вывел полные обороты, и теперь самолет весь дрожал, как бы в нетерпении приготовившись к прыжку. Потом он начал разбег, сперва медленно, потом все увеличивая скорость. Самолет уже начал «вспухать» — сказывалась подъемная сила, и тут, не успел Курилов и глазом моргнуть, курсант убрал шасси. Машина плюхнулась животом на бетонку и загорелась. Что-нибудь предпринимать было уже поздно: надо было спасаться. Курилов резко убрал газ и выключил двигатель. Машина продолжала ползти вперед, разбрызгивая по сторонам кипящий огонь.

— Прыгай! — закричал Курилов курсанту, но тот почему-то медлил, — Прыгай!

Машина остановилась, заволакиваемая огнем и черным, коптящим дымом. Единым махом Курилов перевалился через борт и увидел курсанта, судорожно рвущего на себе привязные ремни. Задыхаясь от дыма, Курилов быстро расстегнул ремни и выволок его из горящей кабины. Оказавшись на земле, тот вырвался из рук инструктора и, визжа от боли, стал волчком носиться по полю. Комбинезон на нем пылал, как факел. Курилов догнал его, сбил с ног, стал тушить на нем одежду. Лишь потом, когда курсанта увезли в санчасть, он почувствовал на лице нестерпимую боль. Пахло горелым мясом… Вот и пришлось для «красоты» отпустить бородку.

…Прогуливаясь, Курилов увидел, что в крайнем окне «Националя» горит свет.

«Не зайти ли к лейтенантам?» — подумал полковник.

В комнате было сильно накурено. За столом сидели четверо офицеров, пили и закусывали. Завидев в дверях командира полка, они смутились, а Воронов моментально убрал со стола бутылку водки.

— Ничего, продолжайте, — насмешливо обронил Курилов.

Воронов придвинул ему стул и нерешительно предложил:

— Может, с нами, товарищ полковник? У нас такая тала — пальчики оближешь.

Курилов сел.

— Сейчас я не полковник, — сказал он, — а Иван Иванович. Забрел на огонек. Не прогоните?

— Что вы! Всегда вам рады.

— Положим, что не всегда. — Курилов хитровато покосился на спрятанную бутылку. — А найдись рюмка коньяку — не отказался бы.

Геннадий развел руками:

— Коньяк не задерживается, Иван Иванович.

— У тебя, я знаю, не задержится, да уж ладно, обойдемся! — Курилов закурил трубку, и по комнате разлился медовый запах «Золотого руна».

Офицеры переглянулись, и Воронов неуверенно начал:

— Вообще-то, тала с морозцу да без рюмки — дело никудышное. Как вы считаете, Иван Иванович?

— Так и считаю, — сказал полковник.

— Ну так есть у нас… Только беленькая. Не откажетесь?

— Не откажусь, — усмехнулся Курилов и концом мундштука разгладил свою бородку.

Спрятанная под стол бутылка в мгновение ока оказалась на столе.

Закусив талой, полковник обернулся к Дергунову:

— Из ленка?

— Так точно, из ленка.

— Ну что ты передо мной как в строю? — упрекнул его Курилов и похвалил: — Свежая тала, вкусная.

— Сегодня наловили, — пояснил Дергунов, — вот с Климовым рыбачили.

Курилов заинтересованно взглянул на Климова:

— Значит, вы не только науками, но и рыбалкой увлекаетесь? Это дело хорошее, поступите в академию, хоть будет что про нас вспомнить…

— А вы откуда про академию знаете? — смутился Климов.

Полковник рассмеялся:

— Какой бы из меня был командир, если б я не знал, что у меня в полку делается? Все знаю и, хоть жаль мне вас отпускать, одобряю. Время сейчас такое — без науки не ступить и шагу.

— Перехватить врага можно, пожалуй, и без академии, — ухмыльнулся Воронов и включил на полную мощность крохотный изящный магнитофон.

Курилов недовольно поморщился:

— Да выключи ты эту дребедень! Неужели не надоедает целыми днями слушать всякое безобразие?

— Джаз — безобразие? — удивился Воронов, уменьшив громкость магнитофона. — Ну, это спор поколений.

— Не знаю, — сказал Курилов, — но лично я не променял бы всю эту эстрадную рухлядь на один концерт Рахманинова.

— Каждому свое, — осторожно заметил Геннадий, — а джаз — это темп, скорость, движение. Наша современная жизнь. Будь я главкомом ВВС, обязал бы, чтобы летчики перед воздушными боями слушали джаз. Джаз взбадривает, создает такой настрой — в любую свалку готов!

— Это время в авиации кануло в Лету, — вздохнул Климов.

— Что вы сказали? — заинтересовался полковник.

— Я говорю, теперь свалок в воздушном бою не бывает. А Воронов этого никак понять не хочет. При сверхзвуковых скоростях даже знаменитая покрышкинская формула: «Высота — скорость — маневр — огонь» — устарела.

— А какая сейчас формула? — спросил Курилов.

— «Скорость — высота — маневр — огонь!» И вообще упреждающий удар…

— Вот как? — Курилов озабоченно погладил бородку.

— Смешались в кучу кони, люди, — нараспев, засмеявшись, произнес Ткаченко.

— Ничего, — сказал полковник, — на то и академия, чтобы все по полочкам разложилось. Откровенно говоря, завидую я вам, ребятки. Я ведь свою академию именно в этих воздушных свалках проходил… — Курилов взял со стола коробок спичек и снова раскурил притухшую было трубку. — На собственной шкуре испытал, что она такое — свалка.

— А вы расскажите, — попросил Воронов.

Курилов несколько раз пыхнул трубкой, проследил, как тает, поднимаясь, сизоватый дым.

— Если интересно…

— Еще бы не интересно! — загорелся Воронов.

— На фронт я попал уже под занавес, — начал полковник, — и все, помню, боялся, что на мою долю повоевать не достанется. Молодой был, горячий. Как вы сейчас. Ну, к тому времени господство в воздухе, само собой, принадлежало уже нам, и я все время мечтал, как говорится, скрестить шпаги с каким-нибудь немецким асом. Комэск посмеивался надо мной; «Тебе бы, Ваня, года на два раньше к нам. По горло был бы сыт боями». А надо сказать, я был назначен ведомым именно к нему и очень гордился: как же, вместе с таким опытным летчиком воюю!

Как-то вылетели мы на задание четверкой. Было это в конце марта. Идем строем. Впереди командир, чуть позади я — меч и щит. Вторая пара за нами тянется. Уверенности хоть отбавляй! Настроение боевое. Только бы увидеть врага! Уж я бы не подкачал!

Увидели. Это были «лаптежники» — так мы называли немецкие бомбардировщики «Юнкерсы-87». У них в полете шасси не убиралось. Шли они в плотном строю, тяжело шли, нагруженные бомбами. Сколько их было — трудно сказать, может, десятка полтора-два. Но мне показалось — тьма-тьмущая: небо черно от самолетов. Да все с крестами на фюзеляжах.

«В атаку!» — скомандовал комэск. Тут уж было не до переживаний. Свалились мы на фашистов сверху как черти и давай поливать огнем! Поливал-то, конечно, в основном ведущий, а мне бы хоть в строю удержаться, не отстать. Первый воздушный бой для новичка всегда сумбурный. Как во сне. Но все ж успел я заметить, как один «лаптежник» задымил и пошел к земле, как подбитый коршун. Остальные начали бомбы сбрасывать, чтоб облегчиться. Строй нарушился. А нам как раз этого и надо! Стали их потрошить, аж пух летел! Другой «лаптежник» загорелся. И вдруг слышу в наушниках: «Сзади «мессеры»!» Вот тут-то и началась кутерьма. Вот когда я по-настоящему понял, что значит собачья свалка. Ты стреляешь, по тебе стреляют. Не понять, где свои, где чужие. Хорошо, у них мета четкая — кресты. Ну и даешь по крестам! Я уже давно потерял командира, носился то вверх, то вниз, шарахался туда-сюда — как бы в этой суматохе с кем-нибудь не столкнуться! Ну ничего не разобрать! В какой-то миг я хотел было перевести свой «ястребок» в горизонтальный полет, отдышаться, командира поискать, как услышал чей-то истошный крик: «Ваня, тебя атакуют!» Бросил я машину в вираж, затем, не давая себе передыху, загнул боевой разворот, да, видать, переусердствовал: в штопор сорвался. Ничего, вывел, осмотрелся — никого. Один остался. Надо мной небо. Да такое голубое — без крестов! И тишина в эфире! Ни криков, ни команд. Что за чудеса? Отказала рация? Или оглох? Да пет, вроде бы слышу шум мотора. Оглянулся — антенны нет. Видать, «мессер» срезал пулеметной очередью. А возьми он чуть ниже — и не сидеть бы мне теперь с вами…

Курилов помолчал.

— Повезло вам, — тихо сказал Климов.

— Повезло, это точно, — согласился полковник.

— Так и вернулись на точку одни? — спросил Ткаченко.

Курилов прищурил глаз.

— А как бы вы на моем месте поступили?

— Искал бы командира! — категорически заявил Ткаченко. — Ведь потерять в бою ведущего — позор.

— Правильно, так я и сделал!

— Нашли? — нетерпеливо перебил Воронов.

— Нашел! — весело кивнул Курилов, — Вижу, плывут вдалеке три самолета. Ага, думаю, вот они, голубчики. Четвертого не хватает. Раскочегарил я своего конька-горбунка, врываюсь с налета, растолкал их, занял свое законное место в строю. Они охотно потеснились. Перевел я дух, глянул на своего командира — не он… Да и самолет-то какой-то другой: на Як-3 не похож. И тут я увидел у него сбоку крест. Глазам не поверил. Глядь в другую сторону — тоже кресты на фюзеляжах. Вот так влип! По собственной глупости. Как же я не догадался, что летят-то они не на восток, а на запад! Стало быть, к себе возвращаются. Прямо на солнце. Оно-то и подвело меня — било в глаза. Из-за него я и не рассмотрел самолеты — остроносые, и ладно. Как наши «яки». Ну что же делать? Огляделся я… А знаете, какими тогда в газетах фашистов рисовали? На людей не похожих. А тут глядят на меня с обеих сторон такие красивые парни и улыбаются. Один кивает на запад — к нам, дескать! — и пальцами клетку показывает. В плен, стало быть, приглашает. Черта с два! Рванулся я вверх — надо мной огненная трасса пронеслась. Ага, думаю, зажали. Двое меня в клещи взяли, третий в прицеле держит. Ничего себе эскорт! А, думаю, погибать так с музыкой! Как двину педалью — мой «ястребок» вправо, прямо на «мессера». Быть бы тарану, да немец дошлый оказался: отскочить успел. Тут и началось! Навалились на меня все трое. Опять замелькало то небо, то земля, уж и не помню, сколько длилась дьявольская карусель. И все-таки подловили меня — машину тряхнуло раз-другой. Ну, думаю, еще одно попадание — и мне крышка. Хватанул, что было сил, ручку на себя и педаль до отказа. «Ястребок» перекувырнулся и давай штопорить. А мне это в аккурат и надо. Держу рули по штопору и поглядываю, как мой самолет крутит виток за витком. Падал я, падал и решил, что хватит. Рули — на вывод. А когда машина прекратила вращение, увидел: земля вот она, рядом… Рванул ручку, от страшной перегрузки сознание потерял. Пришел в себя — а по обе стороны от меня, чуть ли не над головой, деревья. Ну, думаю, на тот свет угодил, в рай. Оказывается, мне просто повезло: угодил в долину реки, и это спасло мне жизнь. Вернулся на свой аэродром, а там уже вся эскадрилья в сборе. Комэск прямо при всех отругал меня за то, что я оторвался от него в бою. Объяснений потребовал. Я рассказал все как было. Не поверили. А на следующий день вызывают меня на командный пункт. Комэск улыбается, руку жмет. «Поздравляю тебя, лейтенант Курилов, с первой победой!» — «С какой победой?» — «Только что позвонили с позиций, пехота видела, как ты вел неравный бой с тремя «мессерами» и одного из них сбил». — «Да не сбивал я никого!» Оказалось, за мной на пикировании по-, гнался «мессер», да не рассчитал и врезался в крутой берег. Вот какие бывают свалки.

Полковник затушил трубку.

— Засиделся я с вами, ребята, нора и честь знать.

— Не уходите! — взмолился Климов. — Это для нас такая наука!

— Мне тоже хорошо с вами, — улыбнулся Курилов, — молодость свою вспомнил. Хотя лучше б ее и не вспоминать. Сколько друзей погибло!..

Он замолчал, и стало слышно, как потрескивают деревянные стены от мороза. Это потрескивание походило на звуки угасающего вдали боя.

— И сколько их погибло! — повторил полковник Курилов, чиркнул спичкой, и в свете поднесенного к трубке огонька все увидели пробивающийся даже сквозь бороду страшный рубец во весь подбородок. — Потому что воевать не умели. Какая тогда была учеба? Три месяца — и на фронт. Ну и гибли мальчишечки… Смотреть было больно.

— Мне отец тоже рассказывал, — вставил Ткаченко.

— Вот поэтому, — веско проговорил полковник, — вы и должны учиться мастерству. Чтобы встретить врага, если, конечно, потребуется, сильными, умелыми, грамотными! Чтобы не подставлять свои головы…

Он снова задумался, лишь трубка потрескивала в его руках, да вился из нее сиреневатый дымок.

— Правда, бывали и безвыходные ситуации, — снова начал Курилов, — как, например, с капитаном Кругловым. Но это уже в мирное время…

— Вы знали капитана Круглова? — встрепенулся Климов. — Инструктора из нашего училища? У него дочь Светлана!

— А ты откуда ее знаешь? — в свою очередь удивился Курилов.

— У них же любовь! — вскочил Воронов.

— Кто тебя просит?! — накинулся на него Климов.

— А что здесь такого?

— Да ну тебя, выскочку!

— Сам же оговорился! — обиженно отвернулся Геннадий.

— Ладно вам, — примирительно протянул Ткаченко и, повернувшись к тихо сидевшему в сторонке и не принимавшему никакого участия в разговоре Дергунову, посетовал: — Вечно друг на друга пикируют.

— Ты дружишь со Светланой? — поинтересовался Курилов. Климов кивнул, а полковник, глядя поверх его склоненной головы, задумчиво сказал: — Хорошая она девушка. Сильный человек. Представляете, потерять отца, а потом мать… Если б не Алешка, не знаю, что с ней стало бы…

— Узнать бы, кто тот подлец! — сжал кулаки Климов.

— Какой подлец?

— Ну муж.

— Да какой муж? Она сама еще ребенок! — Курилов нахмурился, и Владимиру показалось, что он что-то недоговаривает.

Стало тихо в комнате: Курилов поглаживал бородку, о чем-то думал.

— Да-а, тесен мир, — наконец сказал он. — И вот ведь как все удивительно в жизни складывается. Когда-то мы вместе с Костей Кругловым в одном училище учились, потом инструкторили вместе. Женил я его. Хорошая у него жена была. Маша. Дочь родилась. И вот Костя погиб. Ну а меня перевели служить на Дальний Восток. Первое время я как-то пытался помогать его семье: то рыбки копченой, то денег пошлю. Обижалась Маша, гневалась в письмах, а однажды написала, что будет все возвращать обратно. А потом и вовсе перестала писать. Я уж подумал, замуж вышла. И вдруг меня снова посылают в наше училище — «купцом». Да вы ж помните… Ну разыскал я Кругловых. Оказалось, Маша умерла, а Света, которую я знал еще вот такусенькой, — с ребенком на руках. Я тоже сначала возмутился: где отец? Да я его!.. Тут она мне и призналась, что Алешка приемыш. Правда, под большим секретом сказала, ведь сам мальчонка не знает, кто его мама. Да и вам я напрасно сказал об этом…

— Нет, не напрасно! — воскликнул Климов. — Не напрасно! Вы даже не представляете!..

Курилов строго и осуждающе взглянул на него, как бы призывая не выражать своих чувств так откровенно, и поднялся.

— Спасибо вам за талу и, как всегда говорил мой друг Костя Круглов, ветер вам под крылья!

Когда полковник ушел, Климов подошел к своей кровати и плашмя, лицом вниз, упал на подушку. «Боже мой, боже мой, — думал он, — какое счастье! И как я раньше не догадался об этом? Мучился, ревновал, сомневался… А она хоть бы одним словом! Одним взглядом! В самом деле, ведь совсем еще ребенок, а взвалила на себя такую ношу! Как же это случилось? И почему? Хотя не все ли равно почему? Главное — никакого мужа нет! И не было! Если бы знал полковник Курилов, какую ношу он снял с моих плеч! Пусть недостойно так думать, пусть, но знать, что у нее никого раньше не было, — такое счастье!»

Рядом на кровать присел Геннадий Воронов.

— Ну что ж, Володя, еще раз тебя поздравляю: в самом деле сильный она человек. Такую и любить не грех. А про меня она ничего тебе не говорила?

— Нет, а что?

— Ничего. Умеет язык держать за зубами, уважаю таких!

Но Владимир не слышал его. Уставясь невидящими счастливыми глазами прямо перед собой, он сказал:

— Скорей бы отпуск.

15

Вот и окончилась зима, затяжная, снежная, со свирепыми метелями и обжигающе колючими морозами. Под ногами крахмально-сыпучий, хрустящий снег, а воздух так леденит, что перехватывает дыхание. То ли дело в Москве… Там зимы мягкие, в меру морозные, с частыми оттепелями, иногда даже с дождичками. А уж если ударит морозец под тридцать — так это чуть ли не бедствие. Здесь же тридцать-сорок градусов — обычное явление. Ко всему привыкают люди. И Владимир вроде бы тоже привык, но уж больно долгая зима. И март минул, и апрель за вторую половину перевалил, а весны и в помине нет. А третьего дня так запуржило-завьюжило, что полковник Курилов издал специальный приказ, строго-настрого запрещающий хождение по одному. Только группами, чтобы не затеряться!

Сегодня метель стихла. Вовсю сияет солнце. Небо синее-синее, а городок весь укутан толстыми коврами белых снегов; все переметено — не разберешь, где дорога, где пустырь, — и причудливые сугробы возвышаются то тут, то там. Только взлетно-посадочная полоса чернеет вдали — снегоочистительная техника целыми сутками работает на аэродроме…

Друзья гуськом двигались к штабу: впереди, как обычно, — коренастый, плечистый Воронов, за ним — Ткаченко, в меховом костюме и в пушистых собачьих унтах казавшийся могучим богатырем, и сзади, замыкая шествие, тащился Климов.

— Что день грядущий мне готовит? — высоким голосом пропел Ткаченко, остановившись перед штабом и сбивая с унтов снег.

В это время на крыльце вырос комэск. Загадочно улыбнулся:

— Готовит дальнюю дорожку.

— Куда? — в один голос спросили все трое.

— В отпуск.

— Фью-ить, — присвистнул Воронов. — Солнце жарит и палит, в отпуск едет замполит…

— И замполит, и я. Вся эскадрилья! Идите к начстрою оформляться.

— Летом бы оно сподручнее, — нерешительно произнес Ткаченко, а у Владимира сердце запрыгало от счастья. В отпуск! Скорей к Светлане! На радостях он так огрел пятерней по плечу Воронова, что тот едва устоял на ногах.

— Одурел?

— Так в отпуск же!

— Ну и что?

— Видали чудика? «Ну и что?», — передразнил его Владимир.

— Я никуда не поеду.

— Как — никуда? — с минуту и Климов, и Ткаченко недоуменно смотрели на мрачноватого и, казалось бы, еще более почерневшего Воронова.

— У вас папы, мамы, а у меня кто?

— Ну это ты брось! Ко мне поехали! — предложил Климов.

— Давай, Гена, со мной! — категорически заявил Ткаченко.

— Спасибо, братцы, но уже решено: беру отпуск при части! — твердо произнес Воронов. — А на курорт что-то пока не хочется.

— Ты здесь с тоски помрешь.

— Не помру. Ружьишко на плечо — и в тайгу. Чем не отдых?

Но Геннадий храбрился на людях, а как остался один в комнате, пусто и сиротливо сделалось на душе. Синий сумрак за окном сменился чернотой ночи. Ярко горела под потолком электрическая лампочка. Нетронутыми стояли кровати Климова и Ткаченко. Воронов походил по комнате, увидел на тумбочке письмо Климова.

— «Милая Светлана…» — прочитал Геннадий начало.

Письмо Климов начал писать сегодня утром, но ему помешали: «На построение опаздываем! Потом допишешь». А потом эта нежданная весть: отпуск!

Попутным транспортным самолетом Климов, Ткаченко и еще добрая половина офицеров из третьей эскадрильи улетели в Хабаровск, а начатое письмо так и осталось лежать на тумбочке.

Где они теперь, ребята? Может, коротают времечко в аэропорту (там, говорят, есть чудесный ресторанчик «Аквариум», весь стеклянный), а может, уже летят на Ил-62 в Москву? А там пути-дорожки врозь: один — к своей маме, другой — к своей. Каждого кто-то ждет.

А его, Генку Воронова, кто ждет? Один как перст. Странное дело, ни в детдоме, ни в училище, ни здесь, когда рядом были друзья, ни даже в одиночном ночном полете — никогда так остро не ощущал он одиночества, как сейчас. Все на людях, все в работе, все в заботе. О себе, о судьбине своей и задуматься как-то некогда. А теперь одолели думы, горестные, неутешные. Вспомнилась мама, маленькая, худая, с вечным страхом в застывших глазах. Но какое большое было у нее сердце: отец пьянствовал, издевался как хотел, а она все равно его жалела.

Раньше Генка не понимал этого, упрекал мать: «Почему ты с ним живешь, почему не выгонишь?» — «А как пропадет?» — «Ну и пусть пропадет». — «Так нельзя говорить об отце, сынок. Своих вырастишь, тогда узнаешь».

А когда отец каялся и просил прощения, стоял на коленях, какие счастливые были у матери глаза!

«Доброта свое выкажет», — шептала она и плакала радостными слезами.

А потом все начиналось сначала.

…В детском доме Генку встретили неласково. Потому что он и сам был неласковый, на всех смотрел исподлобья. Огрызался на любое слово. В печенках сидела у него эта материнская доброта. И прошли годы, прежде чем он снова поверил в доброту. Помнится, на выпускном вечере в детдоме подошел к своей воспитательнице и первый раз в жизни сказал: «Спасибо, Марья Гавриловна».

И Марья Гавриловна, всегда такая строгая и сдержанная, на виду у всех расплакалась. А потом поцеловала Генку и сказала материнскими словами: «Доброта всегда свое выкажет».

И все-таки он не простил отцу. Нельзя такое прощать. Нельзя не только за мать, но и за себя.

У людей постарше все понятно: у них детство отняла война. А у него, Воронова? Свой же родной отец, которого и отцом-то нельзя назвать…

Геннадий понял, что не уснуть ему теперь, не сладить с мыслями.

«Разворошил муравейник», — ругнул он себя. Накинул меховую куртку, сунул ноги в унты, вышел на улицу. Холодно поблескивали звезды в стылом ночном небе. Угрюмо молчала на сопках притаившаяся тайга. Дремал за крышами домов аэродром, зато — и Воронов это знал — не дремал командный пункт, не дремали летчики в дежурном домике, не дремали часовые у самолетов… Геннадий даже позавидовал им, несущим сейчас дежурство. Играют себе в шахматы, коротая ночь, а случись что первыми примут бой. Он шел по ночному авиагородку, видел редкие огоньки в окнах: там тоже не спят. И на душе становилось легче. А вот и окно Фаи. Зайти, что ли? Несколько минут нерешительно переминался с ноги на ногу и все же решился постучать. Откинулась занавеска, опять опустилась, и вспыхнул свет. Фая в легком халате, накинутом на ночную рубашку, волосы распущены, в глазах недоумение.

— О, какой редкий гость!

— Теперь буду частым. Если не прогонишь.

Фая сняла с него шапку, ласково прикоснулась рукой к его подбородку.

— А что случилось?

Не отвечая, он разделся, закинул в угол унты, по-хозяйски развалился в кресле.

— Все, с сегодняшнего дня я в отпуске! — объявил он торжественным голосом. — Клим с Ткачом уже укатили.

— А ты… почему отстал? — спросила Фая.

— Так… — Геннадий замялся, — решил подзаняться охотой. Может, медведя убью. Представляешь, ребята из отпуска возвращаются, а над моей кроватью медвежья шкура! Здорово, а?

Фая с сожалением поглядела на него:

— Эх, Генка, Генка, и когда только тебе надоест комедию ломать? Ходишь — чуб кверху, дескать, все мне трын-трава, а у самого кошки на сердце скребут. Что, не правда, скажи?

Генка начал медленно подниматься с кресла.

— А ты откуда знаешь?

— Знаю, — усмехнулась Фая, — сама такая — фу-ты ну-ты, а как одна останусь…

И столько затаенной боли было в этом признании, что Генка оторопел.

В летной столовой, в офицерском клубе Фая держалась всегда гордо, независимо. Даже несколько вызывающе. Неужели и ей одиноко, такой красивой?..

— А я знаю, о чем ты сейчас думаешь, — сказала Фая, присаживаясь на подлокотник кресла и дурашливо обняв Генку за шею. — Мол, что ей, молодой, красивой…

— Слушай, а ты читаешь мои мысли!

Фая вздохнула:

— Вот в том-то и беда, что красивая.

— Не понял.

— Тут и понимать нечего. Порядочный человек на такую не глянет — дескать, поклонников у нее… забор загораживай, — а липнет всякая шушера…

— Выходит, я тоже шушера? — обиделся Генка.

— О присутствующих не говорят! — засмеялась Фая, но смех ее прозвучал скорее горько, чем весело. — Помнишь, я тебе про своего мужа рассказывала, что он меня с собой звал? Не звал. Это я неправду сказала. Он мне такое в лицо бросил!.. Дескать, я только пальцем поманил, ты и пошла. Так и с каждым… Знаешь, как больно бывает, когда не верят! Да, говорю, с каждым… А ты катись к своей больной мамочке в столицу. (Никакая она у него не больная, я-то знала.) Тайга как-нибудь и без тебя проживет.

Фая закрыла лицо руками, расплакалась.

— Ну что ты, Фая, я совсем про тебя так не думаю.

— Не думаешь? — Она сурово сдвинула брови: — А что ж тогда ночью заявился? Дескать, такая не выгонит?.

Геннадий встал с кресла, подошел к стене, уперся лбом в ее шершавость.

— Прости. Но так одиноко… Завтра же уеду куда-нибудь…

— А медвежья шкура? — напомнила Фая. — Вернутся друзья…

Генка оторвался от стены:

— Хватит, Фая. Не надо со мной в кошки-мышки.

— Хорошо, не буду, — согласилась Фая. — Только я не пойму: кто у нас кошка, а кто мышка? Ты, что ли, мышка? Ну тогда убегай…

Воронов снова опустился в кресло:

— Смотри доиграешься. Если я убегу, то уж назад не прибегу. Я такой!

Фая прижалась щекой к его щеке. Мягкие черные волосы защекотали его шею.

— Прости и ты меня, Гена, — сказала она тихо, — я ведь знаю, ты не такой. А вот эта словесная бравада! Так тошно бывает от нее, ой как тошно!

16

Нет, не таким представлялся Владимиру Климову этот день. Еще перед вылетом из Хабаровска он дал телеграмму Светлане о своем приезде и, не задерживаясь в Москве, даже не позвонив домой, чтобы зря не расстраивать родителей, помчался из аэропорта на такси к железнодорожному вокзалу, обгоняя по пути «Волги», «Москвичи», автобусы. Когда проезжали по Садовому кольцу, сердце томительно сжалось: до дома рукой подать, стоило лишь чуть свернуть в сторону и проехать каких-нибудь пять — семь минут. Родители даже не догадываются, что их сын сейчас в Москве. А может, пока не поздно, свернуть? Распахнется высокая, обитая кожей дверь, на пороге появится мать, испугается, обрадуется, повиснет на шее, щедро обливая слезами непутевого, умчавшегося за тридевять земель сына. А позже с работы явится отец, нет, он примчится на машине тотчас же — ведь мама не утерпит, сразу позвонит ему. И забегают по комнатам мать с отцом, не зная, куда усадить и чем напоить-накормить свое единственное чадо, вернувшееся в отчий дом после долгой разлуки. К Светлане же, о существовании которой они даже не подозревают, не отпустят, костьми лягут, но не отпустят. Особенно мама… Тем более когда узнает, что Светлана не одна…

Вот почему Владимир решил вначале навестить Светлану. Да что там — навестить, сердце, душа, каждая клетка рвалась к ней, к ней, только к ней!

Всю дорогу воображение рисовало Владимиру такую картину: на пустынном перроне тонкая фигурка девушки, рядом с нею — Алешка, и у каждого в руках цветы. Он выйдет из вагона к ним навстречу, подхватит их, закружит, зацелует. Потом они вместе пройдут пешком через весь город — обязательно пешком, — мимо башни Веселухи, мимо величественной церкви на высоком холме, вдоль крепостной стены старого города, пройдут по-над речкой, закованной в гранит, и обязательно навестят добрый, приветливый парк с его тихой, укромной поляной, обрамленной молодыми березами, под ветвями которых стоял когда-то самолет и где впервые встретились они… А в комнате у Светланы уже будет стоять накрытый стол с бутылкой шампанского. Они сядут за стол, наполнят бокалы.

«За встречу, милая!» — «За встречу, родной!»

Едва поезд остановился у перрона, Владимир бодро соскочил со ступенек, чисто выбритый, надушенный, в зеленом плащ-пальто, с чемоданом в руке. Странно, нигде не видать ни Светланы, ни Алешки. Не получили телеграмму? Но ведь он дважды посылал: из Хабаровска и из Москвы. Напутать он ничего не мог, все рассчитал как надо.

«Вот так встреча! Летел сломя голову, мчался мимо собственного дома, а ради чего? Его здесь, оказывается, не ждали. Остается только повернуть обратно. Написать письмо: так, мол, и так, был здесь, спасибо за встречу, возвращаюсь к маме. Мама есть мама. Мама всегда встретит…»

Горло сдавили спазмы.

«Не ждали».

Владимир достал из кармана записную книжку, вырвал чистый листок. Как много, оказывается, на свете горьких, обидных слов!

«Не кипятись, вначале разобраться надо», — прозвучал внутренний голос. Будто кто посторонний вмешался в его мысли.

«В самом деле, ни к чему горячку пороть. Может, что случилось. Надо съездить и узнать».

Владимир взял такси и через четверть часа уже поднимался по лестнице на третий этаж. На звонок ему никто не отозвался. В один миг он ощутил себя затерянным в этом городе. Что делать? Насвистывая, Климов повертел в руках букет красных тюльпанов, присел, задумавшись, на чемодан.

Да, нескладно все получается. Хоть бы записку оставила. Так, мол, и так, извини, дорогой… Не поминай лихом.

А он-то размечтался. А впрочем, сам виноват. Нужно было сначала спросить: хочет ли она его видеть? Ведь почти год прошел. А за год все может случиться. Не у тебя одного есть глаза, чтоб ее увидеть. Может, у нее уже есть другой? А письма? Ну и что, письма? Не хотела расстраивать. Бумага все стерпит. Гордости у тебя, Климов, через край, самомнения. Думал: если я полюблю!.. Ну и люби себе на здоровье!

Открылась соседняя дверь — на пороге выросла ветхая старушка.

— Ты чего тут сидишь? Заходи погрейся.

— Вы не знаете, где Светлана? — спросил Владимир.

— Не знаю, врать не буду. Что-то я давно ее не видела. Может, на практику укатила?

— А Алешка?

— Тоже не слыхать. То бегал, бегал, а то затихло. — Старушка вздохнула: — Одно беспокойство с этими ребятами. Да я уж сама который день из дома не выглядываю: радикулит, будь он неладен.

«Алешка! Вот кто меня поймет! Как я я раньше об этом не догадался? Ведь детский сад я знаю!»

— Бабушка, а можно, я у вас свой чемодан оставлю?

— Оставляй, милок, оставляй. Все в цельности и сохранности будет. Ты и цветы оставь, я в воду их поставлю, чтобы не завяли. Можешь у нас передохнуть, чай, устал с дороги-то.

— Спасибо, я лучше прогуляюсь.

Владимир вприпрыжку сбежал по лестничным ступенькам и очутился на улице.

«Все разузнаю у Алешки. Тот не соврет, все расскажет, а потом приду и скажу: «Ну, спасибо, ну, уважила». И уйду навсегда. Мешать не стану».

Он шел по городу, узнавая знакомые улицы. Вот по этой улице они, курсанты, с песнями ходили в театр, вот здесь, как повернешь за угол, парк, тот самый парк, где он познакомился со Светланой, где впервые забилось в непонятной тревоге его сердце…

Внезапно он увидел бодро шагающего навстречу поджарого прапорщика. Да это же старшина эскадрильи Онищенко! Вот так встреча!

Онищенко тоже узнал в молодом офицере своего вчерашнего воспитанника. Шевельнулись его рыжеватые пышные усы, потеплели глаза, он взмахнул было руками, чтобы обнять Владимира, но в нем будто что-то сломалось, и старая, укоренившаяся привычка взяла верх. Одна рука упала вниз, плотно прижавшись к ноге, другая взлетела к блестящему козырьку, и голова вскинулась в сторону офицера.

«Ах ты, старый служака! — пронеслось в голове у Климова. — Все такой же неисправимый».

Владимир хотел было обнять старшину, по тоже застеснялся и, отдав честь, протянул руку:

— Здравия желаю!

— Здравствуй, Климов. — В выцветших глазах Онищенко колыхнулось что-то похожее на радость. — Ты ли это? Время, ой, время! Бежит — не удержишь. Какими судьбами?

— В отпуск.

— Вроде рановато, еще и года не прошло.

— Выгнали. Всю эскадрилью, по графику.

— А, понимаю. Постой, а ты ведь, помнится, родом из Москвы?

Владимир рассмеялся.

— Из Москвы, товарищ старшина. Дела у меня здесь… — уклончиво сказал он.

— Тогда другое дело. Заходите, коль будет времечко.

— Спасибо, но мне еще надо к маме.

— Все ясно, ну бывай.

Они расстались, и Климов долго глядел вслед удаляющейся щупленькой фигурке старшины Онищепко, у которого вся жизнь отдана казарме. Ушли из-под его опеки Климов, Воронов, Ткаченко — пришли другие, уйдут другие — придут третьи, и так всегда… Все новые и новые молодые люди, и всем им нужно преподать азы воинской службы, без которых вообще немыслима жизнь военных. Кто они, те, кого поведет сегодня Онищенко на ужин и кого сегодня построит на вечернюю поверку? Какие по характеру, какие привычки заложены в них с детства? Поняли ли его, Онищенко, этого строгого и требовательного отца-батьку, который если и взыщет, то не зря, а за дело и который потом первый отдаст честь своему воспитаннику. Сколько молодых, неотесанных, прошло через его руки, прежде чем стать командирами эскадрилий и полков, а он, вечно беспокойный старшина, так и останется до конца своих дней скромным, усердным прапорщиком, который щедро отдает молодым частицу своей души.

Жаль только, что мы поздно начинаем понимать это…

Владимир шел и думал о своем старшине и о том, что в части он обязательно расскажет друзьям Воронову и Ткаченко об этой нежданной встрече.

Ноги несли его дальше и дальше, и вот уже невысокий зеленый забор с тополями и березами, выбросившими свои первые клейкие листочки, а там, за забором, ярко пламенели красные, в белых крапинах, грибки, под которыми играли дети. Среди них Владимир не сразу узнал Алешку — так вытянулся, подрос.

Климов окликнул его. Услышав свое имя, тот в недоумении покрутил головой и, решив, что ослышался, снова ирипустился догонять друзей.

— Алеша!

На этот раз он так резко затормозил, что чуть не упал.

— Дядя Володя! — вскрикнул он и стремглав кинулся к нему.

Климов подхватил его на руки:

— Ох и тяжел же ты стал! Наверно, хорошо солдатскую кашу ешь?

— Нам солдатскую не дают, одной манкой кормят! — Алеша с высоты горделиво оглядел друзей, которые плотной гурьбой уже обступили незнакомого летчика. — А вам чего нужно? Это мой дядя Володя. Уходите!

Ребятишки разбежались.

— Значит, ты ждал меня?

— Еще как!

— А мама?

— Что «мама»?

— Ну, ждала?

— Конечно! — рассмеялся Алешка. — Всю ночь сегодня проплакала! Вот дурочка, надо радоваться, а она плачет.

— Так где же она?

Алешка сморщил лоб, задумался. Наконец вспомнил:

— Защищаться ушла.

— От кого защищаться?

— Не знаю. Сказала: пожелай мне ни пуха ни пера, я иду защищаться. — Вдруг Алешка заговорщицки подмигнул Владимиру и полез в карман своих штанишек: — Она ведь записку в дверях оставила вам, а я тайком стащил ее. Чтоб вы сразу за мной пришли! — Он вытащил из кармана сложенный вчетверо листок и протянул Климову.

«Володя, встретить не могу. В девять утра — защита диплома. Ключ под половиком. Отдыхай. Целую. Светлана».

Климову будто дали вдохнуть глоток кислорода — сразу отлегло от сердца.

— Ай-яй, какой же я чудик!

— Почему «чудик»? — удивился Алешка.

— Это я так, не обращай внимания. Пойдем домой, что ли?

— Я у Натальи Григорьевны отпрошусь! Подождите меня, ладно?

— Конечно подожду.

К ним уже подходила воспитательница.

— Наталья Григорьевна, за мной дядя Володя пришел! — запрыгал около нее Алешка. — Отпустите меня, а?

— Вы его дядя? — с интересом спросила воспитательница.

— Я его отец.

— Отец? — переспросила она, не понимая, как принимать его слова: в шутку или всерьез?

— Да, отец, — подтвердил Климов.

Воспитательница, кажется, уже начинала о чем-то догадываться. Недоумение в ее глазах сменилось теплотой, но вдаваться в подробности она не стала.

— Ну что ж, у вас хороший сын. Поздравляю вас.

— Спасибо.

Лейтенант и мальчик уходили, держась за руки, а женщина с доброй улыбкой глядела им вслед.

Ключ действительно оказался под половичком возле порога.

Владимир открыл дверь. Так все и было, как он мечтал: посреди комнаты стоял стол, уставленный цветами, рюмками и чистыми тарелками. Вот только шампанского не было.

«Ждала! Ждала! Милая моя!»

Растроганный и счастливый, Владимир прижал к себе Алешку.

— Поедем, Алеша, со мной? На Дальний Восток, а? Я вас так буду любить.

Алешка поднял серьезные глаза, со взрослой рассудительностью спросил:

— А вы не шутите?

— Разве можно этим шутить?

Алешка немного помолчал, раздумывая:

— И маму возьмем?

— Конечно! Только согласится ли она?

— Я скажу — согласится! — успокоил его Алешка и запрыгал на одной ножке. — Хотите, я вам что-то покажу?

Он подбежал к шкафу, достал оттуда старую, залоснившуюся полевую сумку.

— Это мне мама подарила! — гордо объявил он. — Чтобы в школу ходить.

— В школу ходят с портфелем, — мягко возразил Владимир.

— А я буду с сумкой. Это дедушкина. Он у нас тоже летчиком был.

Алешка вытащил из полевой сумки новенький букварь, тетради, карандаши.

— Дядя Володя, а я читать умею.

— Да ну?!

— Хотите послушать? — Не дожидаясь согласия, он начал нараспев: — Ма-ма мы-ла Ма-шу. Как, получается?

— Хорошо. Здорово получается! — похвалил его Владимир.

Алешка вздохнул:

— Здорово-то здорово, по в школу я, наверное, не пойду.

— Почему?

— А мне Наталья Григорьевна нравится. Все разрешает делать, никогда не ругает.

— Ничего, учительница у тебя тоже хорошая будет. Ну если и поругает немного, то за дело, — успокоил его Владимир, — Ты думаешь, меня не ругают?

Алешка от удивления вытаращил глаза.

— Вас? Ругают?

— Еще как.

— Кто?

— Командир.

Алешка рассмеялся.

— Шутите, дядя Володя.

— Почему шучу?

— Вы ведь сами командир. Сами себя ругаете, да?

— Э, брат, надо мной знаешь сколько командиров?! Командир звена — раз. Командир эскадрильи — два. Командир полка — три. Со счета собьешься.

— И все ругают?

— Ну, иногда и хвалят. Без этого, брат, в нашем деле нельзя.

Владимир открыл чемодан, подозвал мальчика.

— Держи.

Алешка взял в руки скрипучий, пахнущий свежей краской кожаный ремень.

— Ого! Это мне?

Он тут же надел на себя ремень, затянул потуже вокруг пояса и хотел застегнуть, но дырочек на месте не оказалось.

— Не велика беда, сейчас организуем. Шило есть?

— А что это такое?

— Сразу чувствуется женское воспитание. Ну ладно, тогда неси ножницы. Так… Вот и дырочки готовы. Дай-ка я застегну.

Алешка подбежал к зеркалу, повертелся, любуясь собой, потом схватил книжку, протянул ее Владимиру. Книжка называлась «Когда я был взрослым».

— Ого, какие ты книжки читаешь! — удивился Владимир.

— Это мама мне читает. Только ей все некогда.

— Давай я почитаю.

Они так увлеклись, что не заметили, как отворилась дверь — на пороге стояла, застыв, Светлана.

Алешка первый заметил ее и, подмигнув Владимиру, хитро предложил:

— Давай спрячемся?

Но прятаться было уже поздно.

Светлана стояла как-то боком, словно портфель, зажатый в руке, тянул ее на одну сторону. И это было неудивительно, потому что она выглядела такой худенькой и слабой, что Владимир едва узнал ее. И показалась она ему какой-то чужой, незнакомой.

— Приехал? Ну здравствуй! — выдохнула Светлана.

Владимир нерешительно шагнул к ней, хотел обнять, но не решился. Тогда она сама рванулась к нему, обвила его шею своими тонкими руками, прижалась и стала осыпать его губы, щеки, глаза короткими жадными поцелуями.

— Прости, что не встретила, прости, прости…

— Не надо, я ведь понимаю…

— Я так ждала тебя…

— И я ждал, — обиженно напомнил о себе Алешка, — потому и записку украл.

— Как — украл? — возмущенно повернулась к нему Светлана и снова виновато взглянула на Владимира: — А как же ты здесь?

Владимир не успел ответить, как Алешка встал между ними.

— А почему ты не спрашиваешь, зачем я ее украл? Чтоб дядя Володя ко мне пришел. Я знал, что он придет, и он пришел! Он меня с собой берет! — похвастал Алешка.

— Куда? — вспыхнув, спросила Светлана.

— Как — куда, в тайгу! Только я не поеду…

— Почему?

— Ехать долго. Я на самолете полечу!

— Ты уже все решил, — нахмурилась Светлана и вдруг, улыбнувшись, скомандовала: — Шагом марш на кухню! Ты что, забыл, Алешка?

— Есть! — козырнул тот и побежал на кухню. Вернулся он, неся на блюде большой круглый торт.

Светлана бережно приняла из его рук торт, поставила на стол.

На снегово-белой пышной кремовой подушке алели яркие буквы: «За встречу!»

Владимир растроганно обнял Светлану, прижал к себе.

— Простите меня, милые вы мои! — Слезы навернулись на его глаза. — Вы даже не представляете, как я тосковал по вас и как мне сейчас хорошо! Да я… да я… мимо дома родного промчался… Потому что теперь это мой дом… Родной.

Он оглядел стол и запоздало укорил себя, что не догадался взять шампанского. Действительно, тугодум… Они ведь с Алешкой на одну стипендию живут. Ему бы, Владимиру, раньше об этом подумать, а он…

Владимир вскочил и кинулся к двери.

— Куда ты?

— За шампанским! Пусть будет все так, как мне мечталось!

Светлана мягко остановила его:

— Ты все хорошо обдумал, Володя?

— А что мне думать? Я люблю тебя! Собирайся, завтра же едем!

— Куда?

— В Москву, к моим родителям. Я покажу вам столицу, сходим в зоопарк, в Большой театр, а потом — ко мне на Дальний Восток.

— Ты чересчур скор.

— Я все же истребитель, медлить не привык. Ты мне веришь?

— Верю.

— Все. Возражений нет?

— Есть.

Владимир задохнулся от возмущения:

— Какие?

— Алешке ты будешь настоящим отцом?

Владимир обиженно отвернулся.

Светлана подошла к нему:

— Прости, Володя, что я об этом спрашиваю. Но для меня так это важно… Важней всего, понимаешь?

Светлана перевела тревожный взгляд на Алешку, но тот знай себе уписывал за обе щеки торт.

— Ты меня понимаешь? — повторила она, ласково заглядывая ему в глаза. — Я буду счастлива только тогда…

— Ладно! Я побежал за шампанским!

Вскоре Владимир вернулся, неся в руках сразу три бутылки шампанского.

— Зачем столько? — удивилась Светлана.

Но Алешка тотчас рассудил:

— Это тебе, это дяде Володе, а остальное — нам вместе!

— Правильно, Алешка! Вот и давайте выпьем за то, чтоб всю жизнь нам быть вместе!

— Навсегда? — спросила Светлана.

— Навсегда! — в один голос ответили Владимир и Алешка.

Когда немного выпили — Алешке, к его великому неудовольствию, досталось все же пить не шампанское, а лимонад, — Владимир взял Светлану за руки:

— Как вы жили тут… без меня?

— Жили, — улыбнулась она. — Разве нам с Алешкой много надо?

Но Владимир все же заметил, что в комнате многих вещей не хватало.

— Вот здесь сервиз стоял, такой, с чертиками, — сказал Владимир.

— Да, сервиз жалко, — призналась Светлана. — Отец матери дарил. А вот пришлось расстаться…

— Подумаешь, сервиз, — поднял от торта голову Алешка, — я б все равно его разбил.

— А я не дала бы тебе его!

— А я бы тайком!

— Ну, Алеша!

— Ну, мама!

Владимиру смешно было глядеть, как они ссорились: ни дать ни взять, дети малые. Наконец Светлана рассердилась и прикрикнула:

— Какой же ты поперечный!

— Весь в маму! — гордо заявил Алешка и вдруг положил голову на стол.

— Что с тобой? — испугалась Светлана.

А Алешка, утомленный едой и множеством впечатлений, просто-напросто засыпал рядом с недоеденным куском торта.

Владимир отнес его в кроватку, бережно накрыл одеялом. Светлана тоже подошла, стала рядом, радостными глазами глядя на безмятежно разметавшегося во сне Алешку.

— А я знаю, — тихо, таинственно сказал Владимир.

— Что? — встревожилась Светлана.

— Что он не твой сын…

— Тихо! — Она зажала ему рот ладошкой. Потом, словно опомнившись, с ужасом спросила: — Откуда знаешь?

— Знаю. Я все про тебя знаю. И люблю еще больше.

— А я — нет, — прошептала Светлана и счастливо закрыла глаза, — потому что больше любить уже нельзя. Невозможно…

17

За окном светлая ночь. Звезд так много, что они заполнили все окно — сверху донизу. Но среди этого множества звезд, будто сливающихся в одно светящееся марево, четко выделялись семь — ковш Большой Медведицы. Выше и чуть правее угадывалась Малая Медведица.

Сладко посапывал в своей кроватке Алешка, совсем неслышно спал на диване уставший и счастливый Володя.

Светлана подошла к Климову, боясь разбудить, осторожно поцеловала в макушку.

«Двое их теперь у меня!» — подумала она.

Светлана присела на краешек дивана, посмотрела на спящего Владимира. «Смешной… Даже не спросил, откуда у меня такой сын. Где я его нашла! В самом деле нашла…»

И хотя прошло почти три года, она ясно, со всеми подробностями вспомнила сейчас ту страшную ночь, будто пережила ее заново…

Кто-то сильно забарабанил в окно. Светлана мгновенно проснулась, испуганно прижалась к стене, натянув на себя одеяло.

— Кто там? — срывающимся от страха голосом спросила она.

— Ой, милая, беда! — послышалось за окном.

Светлана метнулась с кровати и в одной ночной сорочке подскочила к двери.

— Сейчас! Я сейчас, тетя Наташа! — Она узнала голос Натальи Захаровны. Руки торопливо шарили по стене, ища выключатель.

Наконец яркий свет резанул по глазам.

Светлана отодвинула засов и отпрянула, запоздало подумав: «А вдруг она не одна, а я не одета?»

В комнату ввалилась тучная женщина — и точно ушатом воды окатила:

— Клавдия помирает!

— Да вы что? — Светлана заметалась по комнате, — А фельдшер, как назло, в город уехал.

— А тебя зачем прислали? Зря, что ли, учили? Одевайся, живо!

Светлана собралась в одну минуту, сунула в карман фонендоскоп, схватила чемоданчик с медикаментами и стремглав выскочила на крыльцо. Наталья Захаровна едва поспевала за ней.

— Ох, не угонюсь я за тобой, дай передохну! — Женщина остановилась, жадно ловя воздух открытым ртом.

— Ладно, я побегу!

— Ну беги!

Был ранний час, когда село только что начинало пробуждаться. Светлана зябко поеживалась, запоздало упрекая себя: надо было бы потеплее одеться, все ж не лето… А она впопыхах натянула на себя лишь вязаную кофту. Теперь, жалей не жалей, возвращаться некогда. Она живо представила себе тетю Клашу — в кирзовых мужицких сапогах, с сумкой через плечо, почтальона. Голос у нее высокий, звонкий и слышен был за несколько дворов.

— Светочка-а! — кричала она нараспев, — Получай от мамы весточку!

Светлана выбегала из дому с бьющимся сердцем и с благодарностью принимала из рук тети Клаши дорогое письмо. Она очень тосковала по дому.

Тетя Клаша была женщина болезненная: то сердце схватит, то радикулит скрутит в три погибели, то голова на части разламывается… Светлана часто ходила к ней.

Отлежится почтальонша в ветхом своем домишке, что на самом краю села, и снова — дождь ли, зной ли, снег ли — месит сапожищами грязь, неся людям в дом радость, а случалось, и горестную весть…

— С вашим здоровьем другую бы работу подобрать надо, — делая как-то раз ей укол, посоветовала Светлана.

— Какую?

— Ну такую, чтоб находиться под крышей.

Женщина снисходительно посмотрела на сердобольную докторшу и ответила:

— И-их, милая ты моя, ты хотя и лекарша, а того не понимаешь… Да я пока хожу — и живу.

«И в самом деле, — подумала тогда Светлана, разглядывая желтое лицо больной с большими синюшными мешками под глазами. — Живет на одном упрямстве. И все из-за Алешки… А надорвала она сердце уже после появления у нее, одинокой тридцатипятилетней женщины, первенца… Трудно было мотаться и туда и сюда. И работать надо, и мальчишку растить. Трудно без помощника. Где он, этот «помощничек», скрывается? Кто знает!..»

Ко всему сердце у женщины, так поздно познавшей радость материнства, было плохое. Потому-то Светлана ночь-в-полночь навещала почтальона. Часто, когда работы не было, нянчилась с ее малышом и даже успела привязаться к нему. Почтальон платила ей тем же. Когда она не заставала Светлану дома, то не опускала письмо в почтовый ящик, а делала большой крюк к больнице и передавала прямо в руки.

— Ну зачем вы, тетя Клаша, сюда-то? — смущалась Светлана. — Бросили бы в ящик.

— Ничего, не перетрудилась, — говорила, щурясь, почтальон.

…Светлана остановилась у дома и, не стучась, боязливо приотворила дверь.

Тетя Клаша лежала на кровати и, кажется, спала. Мерно вздымалась под одеялом ее грудь. В углу в детской кроватке спокойно посапывал Алешка. Одеяльце сползло с малыша.

Постояв в нерешительности у порога, Светлана сняла туфли и на цыпочках подошла к мальчику, осторожно поправила одеяло. Затем так же бесшумно приблизилась к женщине и стала вглядываться в ее лицо. Оно было спокойное и безмятежное, как у всех спящих.

Девушка присела на стул и решила подождать Наталью Захаровну. Может, она что-нибудь напутала? Но тетя Клаша заворочалась, тихо застонала и вдруг резко вскрикнула.

Светлана подскочила к ней.

— Что с вами, тетя Клаша? — встревоженно прошептала она и оглянулась на детскую кроватку, но Алешка как ни в чем не бывало продолжал спать.

Женщину затрясло как в лихорадке, она стонала, плотно сжав веки, хваталась руками за грудь, точно пыталась разорвать ее, и жадными губами ловила воздух.

«Она задыхается… Надо кислородную подушку!..» Светлана растерялась, не зная, что делать. Бежать за подушкой в медпункт далеко. Да и нельзя оставлять больную одну.

— Тетя Клаша! Клава… Клава! — звала она.

Женщина, казалось, услышала. Веки ее дрогнули и открылись. Ее взгляд был рассеянный, блуждающий; боль исказила лицо.

— Это я, Света! Вы узнаете меня? Это я… Сейчас я вам помогу… Сейчас… сейчас…

Светлана быстро достала шприц, сделала укол. И в это время вбежала, запыхавшись, Наталья Захаровна.

— Что, опять приступ? Говорила же я ей, говорила, что наколю дров! Разве ж можно с ее сердцем за топор браться? Так нет же! Возвращаюсь с дежурства, а она возле колоды лежит, и топор в руке. Хотела до работы управиться. Насилу в дом доволокла, горемычную. А потом за тобой побегла. Что с ней?

— В больницу бы надо. Одна я не справлюсь.

В кроватке заплакал Алешка. Ему дали попить молока, и он снова уснул.

— Вы посидите здесь, тетя Наташа, — попросила Светлана, — а я за машиной сбегаю.

Скоро больную увезли. Наталья Захаровна осталась присмотреть за ребенком, а Светлана поехала сопровождать тетю Клашу. Вернулась она вся в слезах.

— Все… отмучилась, — дрожащим голосом произнесла она с порога и зарыдала.

Наталья Захаровна обняла ее и, всхлипывая, стала утешать:

— Ну хватит, перестань! Что ж делать! Не жилец она на этом свете была. Сама же знала! Алешку вот жаль, сиротинушку.

Светлана, казалось, не слушала ее.

— Это я, я виновата! — исступленно твердила она.

— При чем ты, раз смерть пришла?

— Я… я… — плакала Светлана. — Нельзя было ее с места трогать. Сердечный приступ ведь. Учили же, учили! А я в больницу отправила. Испугалась, что не справлюсь. Я! Я виновата!

— Да что ты зарядила: я да я! Не реви, дите разбудишь! — И вдруг Наталья Захаровна, не выдержав, заголосила и сама: — И-и, сиротинушка ты горемычная-а!.. Кто же ему теперь родную мать заменит? Кабы у самой не пятеро на руках да муж не пьяница, разве оставила бы его на погибель судьбы! Э-эх, горе ты мое горькое…

«Завтра же все расскажу Володе, — решила Светлана, — пусть уж все про меня знает: и хорошее, и плохое…»

18

Быстро пробежало лето, быстро и незаметно, да и как его заметишь, когда что ни день, то полеты, тревоги, занятия…

Близилась осень — золотая пора тайги, когда все вокруг преображалось: наливались солнцем листья берез и осин, в багровый цвет окрашивались пышные купы кленов, ярко начинали пламенеть резные листья диких виноградников, и гроздья ягод, еще недавно свисавших как худосочные зеленые сосульки, уже синели, обретая ядреную спелость и тяжелея с каждым днем. Вот уже и грибы пошли: подосиновики, подберезовики, грузди, боровики… Раздолье для гарнизонных женщин: знай не ленись собирай! Соли, маринуй, суши! И свежие тоже хороши, когда сварены в супе или на сковороде поджарены — и такой от них чудесный аромат!

Неповторима тайга в предосенье, да жаль, не всегда можно выбраться туда мужчинам: у них — полеты.

Серо-голубая спарка, сливаясь с серо-голубой поверхностью океана, маячила внизу и походила на хищную рыбу, гнавшуюся за добычей.

Владимир не сводил напряженных глаз с этой спарки, за прозрачным фонарем которой виднелись две головы: командира эскадрильи — в передней кабине и Виктора Ткаченко — во второй. Утомительному полету на предельно малой высоте, казалось, не будет конца. Иногда Климов опускался пониже, и тогда в наушниках слышался недовольный голос Воронова, сидевшего за спиной, в инструкторской кабине:

— Поцеловаться с «синеглазкой» хочешь?

«Синеглазка» — океан. Целоваться с ним нет резона. Поэтому Владимир послушно брал на себя штурвальную ручку: удел ведомого в бреющем полете держаться по отношению к ведущему с превышением.

Полет по маршруту… Ничего себе маршрут! Ни одного контрольного ориентира, ни одной мало-мальски приметной зацепки в этой бескрайней водной пустыне. Как уточнить свое местонахождение? Надежда только на курс, ведь ни один командный пункт не подскажет тебе, где ты находишься, потому что ни одна радиолокационная станция не видит тебя. Другое дело, если бы ты поднялся повыше. Но тогда самолет сразу попадает в поле зрения радаров, и язвительный голос Тарабакина, дежурившего на КП, вкрадчиво сообщает:

— Со свиданьицем!

Это — минус твоей работе, ведь согласно заданию ты должен пройти по маршруту так, чтобы ни одна радиолокационная точка не засекла тебя.

Ох уж этот Тарабакин, страдающий склерозом! Бывший летчик-перехватчик, свыше тысячи часов проведший в небе, теперь по здоровью получивший постоянную прописку на командном пункте в качестве штурмана наведения, — забыл, что ли, как сам обливался потом, стараясь не попасть на «глаза» локаторов?

Сегодня все обстояло вполне благополучно. Сказалась выучка: в последнее время полковник Курилов уж очень часто планировал бреющие полеты над океаном, и с каждым разом у Климова получалось все лучше и лучше.

Время от времени в наушниках рокотал удовлетворенный басок Воронова:

— Молодец! Чкалов!

Если бы это было произнесено один-два раза, Владимир, возможно, и простил бы Генке, но когда этот внутри-самолетный дифирамб повторился в четвертый или пятый раз, Владимир не выдержал:

— Слушай, хватит тебе языком молоть! Тоже мне командир нашелся!

— Что ты сказал?

Владимир хотел еще что-нибудь добавить, но тут услышал голос командира эскадрильи:

— 422-й, действуйте самостоятельно.

Климов еще не осознал значения этой фразы, он только увидел, как самолет ведущего резко отвернул в сторону, оставив его одного.

«А я?» — чуть не слетело у него с языка, но он, привыкший к дисциплине радиообмена, коротко передал в ответ квитанцию:

— Понял — самостоятельно.

Он не знал, что данная вводная в секрете от него была согласована между командиром эскадрильи и Вороновым и что Геннадий во время всего полета не дремал в своей инструкторской кабине, а тщательно следил за курсом — вел ориентировку. Впрочем, Владимиру было не до Генки. Климов понял сейчас одно: он как слепой котенок, которого бросили в воду и которому надлежит самому, без чьей-либо помощи, выплыть на берег…

Куда лететь? У океана нет поворотных пунктов, нет ничего, кроме серо-голубой, слегка взъерошенной поверхности воды, и вокруг, куда ни кинь взгляд, скучное тоскливое однообразие волн. Спарка ведущего уже растворилась в неоглядном просторе, где небо сливается с океаном, где в мутно-серой наволочи тумана не видать не только полоски спасительной суши, но даже и горизонта.

Владимир скосил взгляд на минутную стрелку бортовых часов. От начала взлета прошло тридцать две минуты. Из-под маленького наколенного планшета торчала аккуратно уложенная карта с проложенным на ней маршрутом полета. Можно бы развернуть карту, но для этого надо набрать высоту, чтобы ненароком не чиркнуть крылом по воде.

«Отставить! — приказал себе Владимир. — Тарабакин только и ждет момента, чтобы съязвить: «Со свиданьицем!»

Зачем, собственно, карта, если весь маршрут и так запечатлен в голове? Истребитель должен на память знать маршрут.

Владимир стал прикидывать в уме. Вначале они шли по одному курсу. Когда развернулись на другой, он по привычке нажал на кнопку секундомера. С момента взлета прошло уже тридцать три минуты, а полет по новому курсу — восемь минут. До поворотного пункта оставалось целых пять минут. Было желание развернуться строго на запад, туда, где аэродром, но тогда задание не будет выполнено до конца. Жутковато сделалось Владимиру. Когда еще летели строем, некогда было предаваться личным эмоциям: тогда надо было сохранять свое место в строю в боевом порядке «пеленг пары». Теперь же студеные воды, простиравшиеся внизу, пугали. Он все чаще ловил себя на мысли, что его интересует гул турбины, чего раньше, над землей, он не особенно замечал за собой. Если над твердой поверхностью ему нравилось летать пониже, видя, как в бешеном движении мелькают по сторонам вершины деревьев, и испытывая при этом жутковатый азарт, то сейчас он был далек от этого.

Тянулись мучительно медленные минуты. Однообразно шумел двигатель. Иногда его рокотно-шелестящий звук вроде как пропадал, и в такие моменты Владимир почти явственно ощущал, будто останавливалось его собственное сердце.

Пять минут истекли. По времени должен быть поворотный пункт — точка в море. Климов развернулся на новый курс.

— Я —422-й, прошел второй поворотный! — доложил он по радио.

— Понял, — ответил ему Тарабакин.

Скалистый берег явился глазам Владимира так же неожиданно, как приходит чудо к морякам, долго странствующим среди волн и потерявшим всякую надежду на спасение.

— Земля! — закричал Владимир.

Земля быстро приближалась, и вскоре береговая черта материка пронеслась под самолетом, и уже сочно-зеленая, багряная, лимонно-желтая тайга, проглатываемая стремительным истребителем, раскинулась бескрайним океаном земных красок.

Впереди показалась странная темная туча. Она росла и клубилась, как дым.

«Гуси!» — запоздало подумал Владимир и энергично схватил на себя ручку управления, но перепрыгнуть через живую тучу ему не удалось… Сильный хлопок… другой… третий… И вдруг ворвалась непонятная тишина.

«Остановился двигатель», — догадался Владимир. Времени на обдумывание было катастрофически мало: высота небольшая, и скорость быстро падала. Выбора нет: только катапультироваться!

— Прыгаем! — крикнул Воронов.

Владимир мгновенно принял позу для покидания машины: ноги перенес с педалей управления на подножку кресла, сгруппировался, и только потянул руками красные поручни, как сработали плечевые ремни подтяга, с силой пригвоздив его плечи к спинке сиденья. Почти одновременно сработали захваты ног и ограничители разброса рук. В следующий миг последовал пушечный удар снизу — и он вместе с креслом вылетел из самолета. Владимир еще не успел ни напугаться, ни подумать, что надо как можно скорее хвататься за вытяжное кольцо парашюта, как его, точно манекен, выбросило из летящего почти со скоростью снаряда катапультируемого кресла. Раздался сильный рывок — все прекратилось: шум, тугие удары воздуха, падение. На фоне синего-синего неба расцвел оранжево-белый купол парашюта…

— 422-й, я — «Бурелом», ответьте для связи, как слышите? 422-й, почему не отвечаете? 422-й…

Штурман наведения капитан Тарабакин взглянул на часы: последний раз лейтенант Климов выходил на радиосвязь после прохода второго поворотного пункта маршрута. С тех пор прошло более десяти минут, а отсутствие связи с экипажем более пяти минут уже считается предпосылкой к летному происшествию.

Тарабакин нажал на кнопку селектора:

— Не отвечает на запросы Климов.

— Слышу, — ответил руководитель полетов и распорядился: — Дайте ему команду набрать высоту, возможно, на борту отказал передатчик. Усильте радиолокационный контроль.

— 422-й, — уже запросил он сам, — ответьте, как слышите.

Руководитель полетов, немолодой подполковник, заместитель командира полка, встревожился не на шутку: «А что, если не в связи дело?»

Он позвонил в летный домик:

— Позовите командира.

— Командир одевается в полет, — ответил солдат-телефонист.

— Скажите: срочно.

— Полковник Курилов слушает, — раздался в трубке недовольный голос. — Ну что у тебя там?

— Не отвечает на запросы Климов.

— Сейчас подскочу.

Полковник взбежал на второй этаж стартового командного пункта. Был он уже одет в высотный костюм, поверх которого лоснилась еще совсем новая, недавно со склада, кожаная куртка, на шее, как хомут, стальной обруч, к которому крепится гермошлем, но сейчас гермошлем был в руке у Курилова.

— Что случилось?

— При полете над океаном потеряна связь с лейтенантом Климовым.

— Он, кажется, летел на спарке?

— Да, вместе с Вороновым.

— А где сейчас ведущий?

— Сарыкин согласно заданию отвалил на полигон.

В это время в эфире раздался голос командира эскадрильи, возвращавшегося с полигона:

— 422-й, вас запрашивает «Бурелом».

— Дай-ка сюда, — сказал Курилов.

Руководитель полетов протянул ему микрофон.

— 420-й, сообщите остаток горючего.

— Восемьсот.

— Негусто, — проговорил, отставив в сторону микрофон, полковник и стал поглаживать рукой коротенькую бородку, как всегда, когда он был в затруднении. Приблизив ко рту микрофон, приказал: — Заходите на посадку.

Все, кто находился на СКП, смотрели сейчас на Курилова.

Командира полка знали как человека доброго и немного флегматичного, что на первый взгляд не вязалось с его положением, но когда требовало дело, он неузнаваемо преображался: становился собранным, энергичным, быстрым на решения.

Сейчас от него ждали того единственно правильного решения, от которого, возможно, зависела жизнь людей, но никто, пожалуй, не догадывался, как щемяще-жалостливо ныло сердце в груди пожилого человека в эти мгновения.

Вспомнилось недавнее… Парк. Самолет под березами. Трое чуть самоуверенных курсантов… Помнится, из них Курилову особенно приглянулся тогда бойкий чернявый паренек, державший себя независимо и до того вызывающе, что они вместе с майором Сарыкиным, прикинувшись простачками, решили разыграть ершистого курсанта. Шутка, кажется, удалась… Потом, когда выпускников распределяли по частям, Курилов попросил дать ему эту тройку…

Много всякого довелось повидать и пережить полковнику Курилову за тридцать три года летной работы. Каждый раз зарекался он привязываться сердцем к понравившимся ему людям: командир обязан быть со всеми подчиненными одинаков, ровен, объективен. Зарекался, а ничего не мог с собой поделать…

«Где они сейчас, эти Сент-Эксы, что с ними?»

— Когда вы в последний раз слышали 422-го? — спросил полковник по селектору у штурмана наведения.

— После прохода второго поворотного.

У Курилова сжалось сердце.

«Второй поворотный пункт — это точка в море». Он вспомнил пустынный студеный океан, над водами которого ему тоже доводилось летать не однажды, представил себе крутые волны, на которых беспомощно качаются две красные спасательные лодки с вымокшими до нитки, продрогшими летчиками. Хорошо, если это еще так! Он прекрасно помнил случай с летчиком капитаном Куницыным, которого даже немного знал. Иван Куницын потерпел аварию в Балтийском море на сверхзвуковом самолете. Шестьдесят восемь часов — почти трое суток провел летчик в воде и выдержал. Выстоял! И Сент-Эксы тоже выстоят, лишь бы… А если, чересчур увлекшись отработкой полета на предельно малой высоте, летчики булькнули в воду вместе с самолетом? Нет, этого не может быть. Не таков Климов, чтобы позволить себе нарушить задание и снизиться ниже заданной высоты. Но что тогда? Отказал двигатель или управление? И в том и в другом случае лейтенанты сумели бы катапультироваться, а средства спасения практически безотказны на любой высоте.

— Миша, — тихо сказал он своему давнему другу и помощнику, руководителю полетов, — дай команду спасательному вертолету вылететь в район второго поворотного.

— Есть!

— Пусть ищут в направлении к побережью.

Курилов наклонился к динамику селектора:

— Капитан Тарабакин.

— Слушаю.

— Свяжитесь с соседом, пусть высылает поисково-спасательные самолеты в район второго поворотного.

— Есть!

— И еще доложи хозяину…

— Кто? Я?

— Да, ты. Я вылетаю на спарке в тот же район. Наведи поточнее.

19

Прежде всего он услышал взрыв, далекий, негромкий и какой-то безобидный. Понял: это самолет.

О том, что спасен, Воронов догадался по тому, как безмятежно и тихо болтался он под куполом парашюта. Но где же Клим? Геннадий посмотрел по сторонам, но, кроме благополучно-голубого неба, ничего не увидел. Тогда он, перекрестив руки, взялся за твердые ремни подвесной системы и стал медленно разворачиваться, внимательно вглядываясь в зеленую кипень леса внизу. Хлесткий удар по лицу отрезвил его. Он зажмурился и, падая в ломкую трескучую преисподнюю, закрыл лицо руками. Падение прекратилось, но Геннадий не почувствовал под ногами земной тверди. Он по-прежнему продолжал висеть, и словно тихая волна плавно покачивала его на своей спине.

Воронов осторожно отнял руки от лица, открыл глаза и все понял. Приземлиться ему не дал исполинский кедр, в кроне которого запутался купол парашюта.

«Дела! — подумал Геннадий. — Как же я спущусь отсюда?» И еще он подумал о Климове. Жив ли он?

Геннадий сложил ладони рупором и что есть духу закричал:

— Эге-ге-ей! Володя-а!

Ответа не было. Однако надо что-нибудь придумать, чтобы выйти из этого дурацкого положения, не болтаться же между небом и землей. Надеяться на постороннюю помощь в ближайшие несколько часов было бесполезно. Там, на КП, возможно, еще и не догадываются о случившемся. А может, уже встревожились и начинают искать? Как бы то ни было, а висеть в бездействии становилось невмоготу. Затекали ноги, и уже тысячами иголок покалывало тело.

Геннадий посмотрел вниз. Под ним густо зеленел орешник. Перенес взгляд вверх, где, удерживаемый сильными пружинистыми ветками, смутно угадывался купол парашюта.

«А что, если отцепиться от подвески и спрыгнуть? Все-таки орешник смягчит удар. А может, попробовать, раскачиваясь, стянуть с веток парашют? Бесполезно. А если выстрелить из пистолета? Ведь должен же где-то рядом быть Клим?»

Мысль о друге встревожила его. Он вспомнил, что парашюта Владимира ему так и не удалось увидеть. Неужели… Нет-нет, этого не может быть! Хоть и мала высота, но Климов должен был успеть катапультироваться.

Стынут онемевшие ноги. Где-то из чащи доносится древняя песня рябчика: «ти-у, ти-у, твить-твить!» Стучит дятел, и его стук звонко отдается в стволе кедра. Сквозь ветки с крупными кедровыми шишками синеют голубые осколки неба.

«Что делать?»

Геннадий медленно потянул замок-«молнию» на левом нагрудном кармане куртки, осторожно, чтобы не уронить, вытащил из кармана пистолет, перезарядил его. В обойме восемь патронов, маленьких золотистых, похожих на кедровые орешки. В другом кармане куртки еще одна обойма, а в ней, поджатые стальной пружиной, покоятся еще восемь патронов. Итого, шестнадцать штук. Негусто, но что поделаешь? Он поднял вверх пистолет и с замиранием сердца нажал на спусковой крючок.

Сухо прозвучал выстрел. Точно хрустнула ветка.

Геннадий напряженно вслушивался. Замер лес. Мертвая тишина. Все будто насторожилось — ни посвиста рябчика, ни дробного стука дятла.

Он выстрелил снова. Опять тишина. Тогда Геннадий спрятал пистолет, открыл замок привязной системы и прыгнул вниз.

Куст орешника смягчил удар при падении, по Геннадий допустил оплошность: он попытался ухватиться рукой за сук, когда падал, и вмиг почувствовал резкую боль в правом плече. Несколько минут он лежал на траве без движения, стиснув зубы и ожидая, когда станет легче. Боль не утихала. Сильно хотелось пить. Не меняя положения тела, он осторожно пощупал левой рукой правое плечо и понял: вывих. Попытался вправить предплечье на место, по это ему не удалось. Боль и нестерпимая жажда мучили его. Ему вдруг почудилось, что кто-то разговаривает совсем рядом на каком-то неведомом ему языке. Он прислушался. Порой ему казалось, что кто-то по-детски лопочет, передразнивая его, вроде бы даже всхлипывает.

— Кто здесь? По-мо-гите! — попросил он.

Говорок и всхлипывание не прекратились.

«Наверное, галлюцинация…» Лежа на спине, Геннадий мучительно старался понять: откуда эти звуки? Пахло прелью, сырой травой и листьями. Во рту пересохло. Беспощадная сухость, казалось, проникла в каждую клетку его тела. Он медленно поднялся, прижимая к себе правую руку, и пошел в направлении непонятных звуков.

Это оказался ручеек, мелкий, прозрачный ручеек, выбивающийся из-под острых замшелых камней и тут же снова теряющийся в камнях.

Геннадий опустился и приник запаленными губами к прохладной стыни таежного родничка. Долго пил, ощущая, как по всему телу разливается блаженство, пил, пьянея с каждым глотком. На время отпустившая боль снова дала о себе знать. Он обессиленно прилег рядом с родничком и забылся.

Очнулся Геннадий от выстрела. Мигом вскочив, он закричал:

— Эге-гей, я здесь! Сюда, Клим!

Трясущейся левой рукой Воронов торопливо выхватил пистолет и стрелял до тех пор, пока не кончились в обойме патроны.

Вскоре затрещали кусты — показался Климов.

— Вовка, чертяка, жив! — радостно закричал Геннадий и бросился к нему навстречу.

Владимир обнял Геннадия — тот вскрикнул.

— Что с тобой?

— Рука…

Климов ощупал его плечо, сказал:

— Надо попытаться вправить. Снимай куртку.

Он долго дергал руку Геннадия. Тот обливался потом, кусал губы, но мучительно сносил пытки. Наконец не выдержал:

— Больше не могу. Хватит!

— Да, задал ты мне вводную. — Климов огляделся. Заметив неподалеку поваленную старую лиственницу, позвал Геннадия. — Ложись правым боком… да не так… вот-вот, чтобы рука свободно висела.

Уверенность и удивительное спокойствие Климова передались и Воронову. Геннадий послушно делал, что ему говорили, и с надеждой глядел в твердые глаза Климова. А тот, взявшись одной рукой за правое запястье, другой вдруг с силой дернул локоть вниз. В плече что-то хрустнуло, и Геннадий почувствовал облегчение.

— Спасибо, Клим, ты, оказывается, и швец, и жнец, и на дуде игрец! — пошутил он.

Но Владимир не принял шутки.

— Долетались, — хмуро сказал он. — В самую стаю гусей угодили.

— И как я раньше не заметил? — вздохнул Геннадий.

— Не казнись, не твоя вина.

— Скажешь, твоя?

— Может, и моя. Благодари всевышнего, что живы остались. Теперь давай обмозгуем, как нам из тайги выбираться.

— Надо бы к самолету двигать, — неуверенно сказал Геннадий.

— А ты хоть знаешь, где он упал?

— Представления не имею.

— Зачем же тогда зря языком молоть.

— А что делать?

— Думать. Во всяком случае не ждать у моря погоды. Главное, нам надо отыскать какую-нибудь полянку. Там нас скорее заметят. Кстати, где твой парашют?

— На дереве остался.

— Хорошо, хоть глаз на суку не оставил. А я в такую болотину угодил, едва выкарабкался.

Как бы в подтверждение своих слов, Климов потряс мокрой штаниной, измазанной грязью. Парашют, свернутый второпях, тоже был весь в грязи. Надувная лодка «МЛАС-1» лежала у ног.

— Хотел было бросить лодку, да передумал, — сказал он. — Авось пригодится.

— По земле плавать?

— Спать в лодке, понял?

— А что, нам придется и спать в тайге? — Воронов взмахнул руками, забывшись, и охнул.

Владимир, скользнув взглядом по страдальческому лицу друга, произнес:

— Придется запеленать тебя, малец.

Он отполосовал от своего парашюта кусок легкого шелка и плотно прибинтовал правую руку к туловищу, предварительно согнув ее под девяносто градусов, ладонью к груди. Словом, сделал именно так, как учили когда-то на занятиях по авиационной медицине. Климову вспомнилось, с каким веселым оживлением слушали тогда летчики рассказ врача.

— Осваиваем смежную специальность фельдшера! — балагурили остряки.

Вот и пригодилась смежная специальность…

Покончив наконец с перевязкой, Владимир обратился к Геннадию:

— Когда спускался, ты не заметил, случайно, хоть каких-нибудь признаков жилья?

— Высота мала…

— Да, высотенка тютелька в тютельку… Но автоматика сработала. Даже напугаться не успел. А ты?

— Какое там! Я не успел даже на рычаг катапульты нажать, а меня уж выбросило. Принудиловка…

— Вот и хорошо, что принудиловка не подвела…

Воронов вытащил из накладного кармана летных брюк карту, стал водить своим коротким пальцем по линии маршрута, нанесенного простым карандашом. Владимир заинтересованно следил за ним. Палец замер.

— Видишь? Мы приблизительно здесь. Все окрашено в зеленый цвет — значит, местность безлюдная, и потому надежда только на помощь с воздуха.

— И на собственные ноги.

— Насчет собственных ног я не питаю особых иллюзий, — возразил Воронов. — Много ли мы за день протопаем?

— Километров тридцать.

— Это по асфальту, — заметил Воронов, иронически скривив губы. — Тайга, она и есть тайга. Пока на одну сопку взберешься — сто потов прольешь.

— Умный в гору не пойдет, умный гору обойдет, — усмехнулся Владимир.

— Тихо! — Воронов подставил к уху плоскую, похожую на портсигар портативную радиостанцию, прислушался. Оттуда доносилось тонкое комариное попискивание: радиомаяк работал в автоматическом поиске, посылая в эфир настойчивые сигналы бедствия.

Тем временем Климов раскрыл коробку НАЗ[11] и с любопытством стал рассматривать его содержимое. Чего тут только не было: медицинская аптечка, нож-мачете, запас патронов к пистолету (очень кстати!), набор рыболовных принадлежностей: крючки, блесна, леска, — сигнальный патрон и ракеты, металлическое сигнальное зеркальце, водо-ветроустойчивые спички, пакеты с красящим порошком уранином (при растворении в воде он образует большое яркое пятно, хорошо видимое с воздуха), компас и даже… свисток.

— Как в магазине «Тысяча мелочей»! — засмеялся Владимир.

Геннадий нахмурился.

— Меня больше интересует продовольственная часть НАЗ, — пробасил он, оценивающе прикидывая, на сколько дней можно растянуть четыре миниатюрные банки с мясными консервами, галеты в хлорвиниловой упаковке, шоколад, сахар. — При самом жестком режиме экономии дня на три хватит.

— Пожалуй, — согласился Владимир.

Воронов раскрыл свою коробку НАЗ, сигнальный патрон предусмотрительно переложил в нагрудный карман куртки.

— Чтоб был под рукой.

Потом взял пакеты с уранином, подержал их на ладони, как бы проверяя на вес, и, размахнувшись, запустил в заросли орешника. Войдя в раж, стянул с себя защитный шлем и пнул его ногой.

Владимир укоризненно посмотрел на него:

— Не пробросаешься?

Воронов, помедлив, поднял шлем, нахлобучил на голову.

— Вообще-то, верно, в хозяйстве все может пригодиться…

Обостренный слух Климова уловил далекий рокот.

— Тс-с… Кажется, вертолет.

— Трактор…

— Что-то я не видел здесь полей.

— При чем тут поля! Трелевочный трактор, может быть? Таскает, наверное, хлысты.

— Ну и преотлично! Значит, здесь где-то поблизости идут лесоразработки. Через полчаса будем пить чай. Пошли на звук! Так… — Владимир прикинул по компасу. — Надо идти на юго-восток.

Он уже хотел было подняться, но теперь тарахтение раздалось ближе к востоку. Стало ясно — это вертолет.

Два портативных радиомаяка посылали в эфир сигналы бедствия — двое летчиков с надеждой глядели вверх, где сквозь густые кроны кедров едва просматривалось небо. Но гул не приближался, а, наоборот, глох, пока окончательно не растаял, лишь стучала в висках кровь.

Друзья недоуменно переглянулись.

— Дальность действия радиомаяка от двадцати до сотни километров, — сказал Воронов, пожимая плечами.

— Это зависит от высоты поискового вертолета, — глухо возразил Климов.

Они помолчали.

— Слушай! — вскричал Воронов таким голосом, словно сделал невероятное открытие. — Я понял! Мы находимся на самом дне глубокого распадка, и радиоволны, естественно, затухают, ударяясь о склоны сопок. Нам надо выходить на оперативный простор! Там нас скорее найдут.

— Полководец, — насмешливо обронил Владимир, все еще не оправившись от недавнего разочарования.

— Дело не в полководце, а в том, что я отвечаю как командир за исход полета и в конечном счете за твою жизнь.

— Ого, куда хватил!

— В общем, надо топать.

— Куда? Ты хоть тайгу-то знаешь? Да мы в два счета с пути собьемся.

— А ты думаешь, в то время, когда некоторые военные в академики готовились, Генка Воронов ворон ловил? Ошибаешься. Фая, как та хозяйка Медной горы, меня по сопкам водила и свои богатства показывала. Имей в виду, Генка может, например, запросто отличить ель от лиственницы, хотя внешне они вроде бы и смахивают друг на друга.

— Ну и удивил! У ели хвоя колючая, а у лиственницы мяткая.

— Это и ежику попятно, а вот ты нарисуй мне, например, как расположена хвоя у лиственницы и как у ели.

— Пара пустяков! — расстегнув замок-«молнию» нагрудного кармана, Владимир достал записную книжку и шариковую ручку. — Вот, смотри!

Со стороны смотреть — вовсе и не подумаешь, что эти двое, в кожаных куртках, в шарообразных защитных шлемах, мирно рисующие на чистом листе блокнота какие-то елочки-иголочки и спорившие о чем-то несущественном, только что перенесли смертельную опасность, покидая гибнущую машину…

Они сидели на полусгнившей трухлявой колодине, а над ними высоко в небе смыкали свои буйные кроны величавые кедры, как бы подчеркивая свое превосходство над людьми, волею рокового случая оказавшимися в плену у тайги.

Тайга. Сколько таинственной глубины сокрыто в этом слове! Тайга издревле манила человека своей загадочной, сказочной красотой, диким буйством деревьев и трав, нагромождением сопок и распадков, где в непроходимых крепях и зарослях скрываются от постороннего глаза тигры, медведи, кабаны, где обитают лоси, изюбры, косули, где неплохо чувствуют себя глухари, дикуши, рябчики, фазаны, где растет чудо дальневосточной природы корень жизни женьшень. Богатствами несметными славится приморская тайга, умеющая цепко прятать свои тайны. Сколько жертв человеческих потребовала она только за то, что люди осмелились нарушить ее дикий вековечный покой! Иные, заплутав, погибли голодной смертью или от страха. Другие были растерзаны зверем. Третьи и вовсе от пустяка жизни лишились: скажем, ногу подвернул или еще что… Четвертым суждено было сорваться с кедра-гиганта, куда их занесло неукротимое стремление во что бы то ни стало добыть кедровую шишку, не дожидаясь, когда она сама начнет опадать…

Тайга не любит неосмотрительных, тайга не терпит, когда с нею обращаются на «ты».

К людям бывалым, знающим и уважающим законы природы, тайга бывает милосердна. Но горе тому, кто в тайге появится самоуверенным пришельцем.

Климов положил портативную радиостанцию себе в карман брюк, завернул в купол парашюта обе лодки и две коробки с НАЗ, тщательно перевязал тюк стропами, взвалил себе на плечи и поднялся. Воронов пробовал было протестовать, чтобы весь этот груз разделить на две части, но Климов и слушать не хотел: куда, мол, тебе, однорукому?!

Летчики двинулись в путь.

С первых же шагов Владимир понял, что, пока они отсюда выберутся, немало сил положат.

Тайга словно задалась целью не выпустить пленников из своих дебрей, закружить, измучить их. Пока шли в высокоствольном лесу, было еще вроде терпимо; правда, высокая трава, где по пояс, где по грудь, скрывала под ногами ямки и бугорки, и Геннадий уже несколько раз упал, хватаясь левой здоровой рукой за сухой жестковатый вейник, который смягчал падение. Но вот кончился сумрачный массив кедрача, васильковой синью хлынуло сверху просторное небо, и целый сноп золотых стрел клонившегося к западу солнца косо ударил в глаза. На душе сразу стало веселее.

Владимиру уже казалось, что они достигли опушки леса и что еще сделают десяток-другой шагов — и их взору откроется широкая поляна или, еще лучше, долина с речкой, на берегу которой можно бы разбить лагерь и терпеливо ждать помощи. Не беда, если им сегодня придется заночевать в тайге, это даже здорово! Ночь, проведенная в соседстве с дикими зверями! А наутро их обязательно разыщут: поисково-спасательные самолеты пройдут по маршруту, которым следовала потерпевшая аварию спарка, и заметят их. К этому времени они с Генкой разожгут сигнальные костры, подбросят побольше свежих веток и травы, чтобы дым валил погуще и был заметнее е воздуха, разложат для сигнализации на земле купол парашюта и будут постоянно дежурить у портативной радиостанции. Все будет как надо.

Радость Климова оказалась преждевременной. Едва он нарисовал в своем воображении такую картину, слух его уловил впереди чавканье ног, всплеск, вскрик и Генкину ругань. Владимир ускорил шаг и услышал предостерегающий окрик:

— Назад! Здесь трясина, черт бы ее побрал!

Из густого вейника показалась голова Воронова, а затем и он сам — с кожанки, со штанов стекала жидкая вонючая грязь, и весь вид его в эти минуты показался довольно потешным.

— Тебе бы только скалиться! — сердито проворчал Геннадий. — Еще бы шаг — и мне каюк! В такую трясину угодил — дна нет. Спасибо, куст под рукой…

Только теперь Владимир обратил внимание, что его ноги почти по щиколотку, погружены в воду и что почва под ногами зыбкая, трясинистая.

— Скорей, пока не засосало, выбираемся отсюда! — поторопил его Воронов.

Друзья опять вернулись в угрюмый полумрак кедрача. Климов выломал палку, протянул Геннадию:

— Держи.

Себе подыскал другую.

— Ч-черт, куда же податься? — недоумевал Воронов.

— А давай, Гена, вправо? Куда-нибудь да выйдем!

— Понимаешь, не хочется мне от этой мари отрываться. Вдруг она к речке приведет? Краем надо держаться, краем.

— Можно и краем, — согласился Владимир.

«Край» тянулся до самого вечера. Кедрач сменился частоколом молодого смешанного леса, продираться сквозь который было, пожалуй, не легче: лиственница, исполинский тополь, маньчжурский орех, даурская береза, липа, пробковое дерево — все это было обвито, переплетено цепкими лианами, диким виноградом, лимонником, замусорено разнообразными карликовыми кустарниками, непроходимым заслоном встававшими на пути. Порой это зеленое, оранжевое, красное, синее, палевое и бог весть еще каких красок и оттенков буйство трав, кустарников и деревьев достигало таких пределов, что бедным путникам, затерявшимся глубоко в распадке, на самом дне тайги, хотелось повернуть назад, туда, где еще недавно так приветливо синело небо и ослепительными лучами брызгалось солнце. Но теперь, увы, о возвращении и думать нельзя. Друзья не имели представления, где они и куда идут, а может, просто кружатся на одном месте, чертыхаясь, поминутно оступаясь и хватаясь руками за все что попало. Климов один раз так полетел, что едва не напоролся глазом на сучок: острый скользящий удар пришелся вдоль надбровья. Потирая ушибленное место, Владимир почувствовал, как защипало на лбу, посмотрел на ставшие липкими пальцы — кровь. Надо быть повнимательнее. И вообще пора бы подумать о ночлеге.

— Гена, — громко позвал Климов, — не кажется ли тебе, что мы далеко зашли?

Геннадий горестно усмехнулся:

— Зашли-то далеко, а вот оттяпали версты три — не больше. Устал?

— Я не об этом. Скоро совсем стемнеет, а мы даже костра развести не сумеем. Где в темноте дров найти?

Воронов по привычке хотел было возразить, но гут же понял, что друг прав. Их одолевали комары: они к вечеру полчищами вились над головой, с ходу впиваясь во все открытые части тела. От них одно спасение — дым.

— Будем табориться.

Место выбрали почище, неподалеку от кедра, натаскали сухого валежника и соорудили из парашюта полог для ночлега. Комары и мошка не давали ни минуты покоя. Они точно озверели, и только в движении можно было кое-как спасаться от их острых игл-хоботков. Даже отпугивающая жидкость, которую нашли друзья в неприкосновенном запасе и которой намазались как можно гуще, и та не помогала.

Пока Геннадий дергал здоровой рукой сухую траву для подстилки, Владимир ухитрился сбить камнями с дерева несколько крупных, величиной с добрый кулак, тяжелых кедровых шишек.

Весело заплясал огонек. Потрескивая, разгорался костер. Чтобы хоть как-нибудь отпугнуть вконец обнаглевших кровопийц, в костер бросали сырые листья и траву — дым валил густой, удушающий, щиплющий глаза. Зато комары поотстали. Правда, находились некоторые смельчаки, которые донимали и в дыму, тонко, на самой высокой ноте попискивая над ухом.

Шишки были уже наполовину побуревшие, со смолянистым запахом. Орешки, к счастью, оказались почти зрелыми, изредка попадались еще молочные, с мягкой кожурой. Друзья молча, сосредоточенно, с явным удовольствием лакомились ими, тем более что проголодаться за день они успели изрядно: им бы с их здоровым аппетитом сейчас не эти мизерные орешки, а по куску мяса да по ломтю хлеба! К аварийному запасу продуктов пока решили не прикасаться: неизвестно, что их ждет впереди. Лучше уж сразу перейти на режим строжайшей экономии, тем более что лесные дары оказались над самой головой — только не ленись, сбивай их.

— Вот мы сейчас мирно сидим, — нарушил молчание Владимир, — а в полку в эти минуты все на ноги поднято.

— Резонно! — согласился Воронов, сплевывая коричневую кожуру орешков. — Завтра с утра поисковые группы начнут искать.

— Может, и сегодня уже ищут. — Владимир включил передатчик радиостанции и открытым текстом передал в эфир сигнал бедствия.

— Район-то обширный. Откуда им знать, где мы находимся? Шли-то вне видимости локаторов.

— Приблизительное место им известно. Хотя бы по штилевой прокладке нашего маршрута. Вертолет ведь кружился…

— Фая там, наверно, с ума сходит, — с несвойственной ему откровенностью вдруг сказал Воронов.

— И Ткач всю ночь не уснет. Представляешь, одному остаться?

Геннадий точно не расслышал, продолжал:

— У нас ведь, Володька, тоже серьезно. Вначале я думал: просто так, смазливая пустышка. Сорвалась с места, унеслась за первым встречным-поперечным. Может, я и ошибаюсь, но в молодости все мы немножко странные. Нам подавай что-нибудь такое… необыкновенное. Романтика в грудь колотит! Вот и она погналась за необыкновенной любовью. А когда разуверилась в своей первой любви — напрочь вырвала его из сердца! Гордая. Уж я-то знаю. Вот за это и люблю ее. А может, еще за что… Как вернемся домой — обязательно женюсь! Если согласится…

Владимир слушал откровения друга, боясь, что Геннадий, одумавшись, замолчит. Неужто для того чтобы услышать признание друга, надо обязательно попадать в аварии? Но последние слова Геннадия насторожили Владимира. Даже вроде бы рассмешили. Генка вздумал жениться?! Ой ли? Представить Генку Воронова эдаким степенным семьянином было никак невозможно.

— А хочешь, я открою тебе одну тайну? — вдруг торжественно и загадочно сказал Воронов.

— Хочу.

— Только как другу.

— Слушай, Генк, ты вроде как испытываешь меня.

— Ее…

— Что — ее?

— Ее испытывал.

— Кроссворд.

Воронов с шумом втянул в себя воздух и выпалил:

— А я ведь к Светке твоей подкатывался!

Владимир дернулся, но сдержал себя. Неподвижно глядел он в похрустывающий костер, молчал, и казалось, был задумчиво-далек от всего этого: от ночной тайги, от зудящих над головой комаров, от неожиданного признания друга.

— Обиделся? Но знаешь, почему я так поступил? Уж очень ты вознес ее! Ну и захотелось проверить: так ли оно? Я ведь воробей стреляный, меня на мякине не проведешь. Прихватил с собой семиструнную и пошел… в разведку.

— Прекрати! — глухо попросил Владимир.

Костер затухал, но никто из них даже не пошевелился, чтобы подкинуть в него хоть веточку.

Когда догорела последняя головешка, Владимир облегченно вздохнул:

— Я это знал, Гена. Догадывался. Но очень хорошо, что ты сам признался. Ты даже не представляешь, как это здорово…

20

Владимир открыл глаза, увидел над собой белый, кое-где в грязи, шелк парашюта, на котором оцепенело покачивалось несколько налитых кровью комаров, и сразу вспомнил вчерашнее…

До глубокой ночи он не мог заснуть: обстановка действовала на него возбуждающе — авария… тайга… комары… А тут еще Генка со своим откровением… Под пологом хоть и вдоволь было сухой травы, а все равно казалось, что чего-то не хватает: привык Владимир спать под одеялом, чтобы обязательно была простыня. Так и мучился, страдая от неуютности, от комариных укусов, от обиды на Генку. А тот давно уже спал, осторожно, как ребенка, придерживая левой рукой правую вывихнутую руку.

Наконец и к Владимиру пришел сон, молодой, убийственно-крепкий, и теперь не хотелось вставать.

Воронов сидел рядом, занятый портативной радиостанцией. Вот он подсоединил питание, вытащил складную штыревую антенну, дунул в микрофон:

— Раз… р-раз… Кто меня слышит?

В ответ — ни звука.

— Туман. Кто полетит при нулевой видимости? — выглянув наружу, сказал Воронов и обернулся: — А ты, Клим, ей-богу, как петух недоваренный сегодня! Если за вчерашнее обиделся, то зря! Ничего такого по отношению к Светлане позволить себе я не мог. И поэтому хватит дуться! — Воронов хлопнул Владимира по плечу и откинул полог.

Утро вставало запоздалое и невеселое. Деревья стояли точно погруженные в дрему, — ни одна ветка не шелохнется, ни один лист не вздрогнет. В сонной завеси седого тумана терялись над головой очертания крон, отягощенных матовым налетом влаги. Мертвая кладбищенская тишина.

Ощущение одиночества и покинутости наполняло душу Владимира. Даже Воронов, обычно неунывающий и жизнедеятельный, теперь стоявший на коленях перед потухшим костром в тщетной надежде раздуть огонь, и тот не вселял бодрости.

— Кипяточку бы, — обернулся он к Владимиру.

Климов ничего не сказал, чиркнул спичкой о коробок, бережно прикрывая обеими ладонями, поднес нежно колеблющийся рыжий язычок пламени к пучку хворостинок, но спичка быстро прогорела, не успев передать частицу своего горящего дыхания сырым веткам. Владимир вспомнил о сухой траве, служившей подстилкой, откинувшись, выдернул из-под изголовья пучок, сунул его под хворост и снова чиркнул спичкой. Весело всплеснулся огонек, перекинулся на сухую траву, мигом обдал ее трепещущей багряностью, и затрещали облизываемые золотистыми языками хворостинки, вначале те, что потоньше, затем покрупнее, и вот уже бойко заполыхали сучья, и оттого, казалось, будто стало веселее и светлее в лесу.

Воронов некоторое время смотрел, прищурившись, в костер, а когда огонь окреп, разгорелся вовсю, сунул в него защитный шлем, к удивлению Климова.

Мягкий поролон, которым была обклеена внутренняя часть каски, заалел, плавясь и играя кровавыми всполохами, и в нос шибанула едкая химическая гарь. Матовобелый цвет шлема потемнел, покрылся окалиной, огонь внутри каски постепенно переставал буйствовать и вскоре окончательно затих, только краснел, опадая, пепел.

Воронов прутиком откатил каску от костра, а когда она остыла, повертел ее оценивающе, пощелкал по металлу пальцами.

— Котелок, считай, готов. Остановка за водой.

С этими словами он поднялся и исчез с каской в тумане. Вернулся невеселый.

— По случаю отсутствия водопровода чаепитие отменяется, — мрачно пошутил он. — Зато на пустой желудок легче идти.

Снова тщательно упаковали лодки и НАЗ в парашютный купол и двинулись в путь. Климов пытался было сопротивляться против такого бессмысленного, как он полагал, решения, но разве с Генкой договоришься?

— Надо искать открытое место! — категорически заявил Воронов.

Вот и искали.

Все было предательски неустойчиво под ногами: трухлявые колодины, хрупкий сушняк, осклизлые камни, мокрая трава. Куда ни ступишь — того и гляди, подскользнешься и сломаешь ногу.

Владимир снова, как танк, ломился вперед, за ним еле-еле поспевал Геннадий, держась за правое плечо. Время от времени Климов останавливался и поджидал друга. И снова бросался на штурм зарослей.

Трудно было Воронову управляться одной рукой: надо было и вовремя отвести от лица ветку, и ухватиться за что-нибудь, чтобы не упасть, и смахнуть со лба вместе с потом несколько насосавшихся крови комаров. Однако он старался не отставать от неутомимого Климова и терпеливо, из последних сил, тянулся за ним.

В продолжительном марш-броске не замечал Воронов, как постепенно таял съедаемый солнцем седой липкий туман, как цвенькнула в кустах первая мухоловка, приветствуя длинную золотинку луча, как, роняя на землю мелкие коричневатые чешуйки, ловко извлекала орешки из кедровой шишки дымчато-голубая в этих краях белка. Впрочем, не до подробностей было в такие минуты лейтенанту с плотно притянутой к груди рукой. Хотелось пить, хотелось есть, хотелось, наконец, упасть на землю и, расслабившись, отдаться целительному покою. Все остальное — нипочем: и дремучие ели, и величавые кедры, и амурский бархат, и даже тигры, если таковые не сбежали еще от ужаса, порождаемого страшным шумом, поднятым в тайге летчиками…

— Генка, живем! — во все горло заорал впереди Климов с таким ликующим торжеством, как будто он нашел клад или по крайней мере площадку с ожидавшим их вертолетом.

Воронов ускорил шаг и едва не наступил на ноги распластавшегося на животе друга. Тот жадно припал к роднику и пил, пил, пил.

Оторваться от воды было невмоготу. Прохладная, сладкая, зуболомная и чистая — каждая песчинка отчетливо просматривается на ее дне.

«Хватит!» — в который раз говорил себе Владимир. «Еще глоток, последний…» — умолял внутренний голос. «Ну разве что последний…»

Владимир пересилил желание сделать еще один глоток, поднялся, шатаясь будто пьяный.

— Уф, водичка!

Он зачерпнул в шлем воды, протянул Воронову:

— Пей.

Когда Воронов оторвался от шлема, где плескалось всего несколько капель, Владимир, которому захотелось есть, предложил:

— Ген, давай перекусим?

— А что, не мешало бы! — с готовностью согласился тот и принялся развязывать парашютный тюк.

Владимир с нетерпением наблюдал, как мучительно медленно высвобождался НАЗ, как открывалась коробка и скупая рука Воронова достала оттуда только одну плитку шоколада.

Невообразимое наслаждение! Как мало, оказывается, надо для счастья человеку! Всего пятьдесят граммов этого сладкого, тающего во рту, дарующего силу и радость, этого удивительного коричневого, сытно пахнущего шоколада!

Радость исчезла вместе с последним кусочком…

Туманными глазами глядел Владимир, как неумолимая рука Воронова закрывала крышку НАЗ.

— Скупец.

— Иисус Христос одним куском хлеба семь тысяч человек накормил.

— При чем здесь Иисус? Могли бы еще немного…

— Режим экономии. Перебьемся пока на подножном корму. Пошли? — спросил Воронов.

Не успели друзья сделать и несколько шагов, в глаза им бросился небольшой куст орешника, обвитый топкими лианами. Все ветки куста, казалось, были облиты ярко-малиновыми резными листьями, и темно-синие, с сизоватым налетом, ягоды свисали гроздьями.

— Дикий виноград!

Друзья дружно принялись за даровое угощение тайги. Ягоды попадались и сладковатые, и кислые, однако было не до разбору. Наевшись до оскомины, Климов и Воронов набили карманы гроздьями винограда, про запас. С сожалением покидали они этот куст, а тайга, точно расщедрившись, явила их взору еще одно из своих чудес.

Гигантский кедр предстал перед путниками, и его древний, морщинистый ствол с глубокими трещинами, залитыми смолой, обвивали, будто сказочные удавы, толстые лианы актинидии, образуя вверху такой разросшийся шатер, под которым, пожалуй, ни один проливной дождь не был бы страшен.

— Кишмиш! — вскричал в восторге Владимир и решительно сбросил с плеч свернутый парашют. Он стоял, любуясь мощными, как морские канаты, лианами, усеянными тонкими шелковистыми, овальной формы, листьями, из-под которых робко выглядывали прозрачно-наливные, источавшие тонкий земляничный аромат ягоды.

Так вот он какой, этот таежный кишмиш, о котором не раз слышал Владимир от Бориса Дергунова! Владимир протянул руку к свисавшим сосулькам, и ягоды очутились у него на ладони, а затем во рту. Они оказались необыкновенно нежными, так и таяли, сочные, мягкие, сладкие, напоминая полузабытый вкус ананаса.

— Тайга-матушка прокормит, — удовлетворенно облизываясь, сказал стоявший рядом Воронов. — Однако надо топать дальше.

Откуда-то слева потянуло прохладой, прелью, устоявшимся грибным духом. Под ногами вместо папоротника, рябинолистника и багульника стали все чаще попадаться кочки да ямки, заполненные водой. С шумом и треском рванулась из-под ног какая-то огромная серая птица — тетерев или рябчик — и исчезла в зарослях долинного ильма.

Воронов запоздало выхватил пистолет и запричитал:

— Ай-яй, какого цыпленка табака упустили!

Неожиданно расступилась непролазная чащоба, и перед путниками предстала неширокая, но полноводная речка, бойко катившая свои воды между заросшими берегами.

Друзья переглянулись. Вот так сюрприз! Но что это за речка? Куда она течет?

Геннадий тут же развернул карту, но, сколько они ни всматривались, так и не могли ничего понять. На карте в предполагаемом районе аварии было нанесено несколько голубых прожилок, означавших таежные речки-безымянки. Одни речки скатывались в одном направлении, образуя более широкую реку, другие — в противоположном направлении…

— Ген, — тихо позвал Воронова стоявший в задумчивости Климов, — как рука?

— Вроде нормально.

— А что, если… — Владимир шлепнул по щеке, где сидел опьяневший от человеческой крови комар, — если мы ее развяжем?

— Можно.

Климов снял с него повязку,

— А ну подвигай. Больно?

— Терпимо.

— Я вот о чем думаю. Что, если нам попробовать сплавляться на лодках, а? До первого подходящего местечка… А там высадимся и будем ждать помощи.

— Согласен.

— Тогда за работу!

Ярко-красные лодки быстро накачали воздухом, на дно каждой из них привязали по коробке с НАЗ, а Климов в свою лодку умудрился еще и парашют впихнуть.

— Садись, я придержу, — сказал он и, когда Воронов уселся в легкую, вертлявую лодку, взяв в руки маленькие штатные веселки, похожие на гусиные лапки, оттолкнул его: — Будь внимательнее!

Быстрое течение подхватило Воронова и понесло — только успевай управляться!

Мимо мелькали кусты ольхи, развесистые ивы, лещина.

Владимир несся сзади, то и дело покрикивая:

— Держи уши топориком!

— Держу!

— Такими темпами мы вмиг до океана домчим!

— А там нас какое-нибудь океанское судно подберет.

— Генка, берегись!

— Чего беречься? — не понял Воронов, оборачиваясь.

— Скорей к берегу! — кричал Климов, изо всех сил работая веселками-лапками.

Воронов тоже стал торопливо подгребать к берегу, но было уже поздно: лодка стремительно приближалась к затору, вставшему поперек течения.

Баррикада из нагроможденных друг на друга корневищ, коряг, веток и даже целых деревьев преграждала реке путь, и вода, вспучившись, озверело и разбойно кипела перед затором, кидалась на него, кружила, клокотала, в ярости выплевывая вспененные хлопья, и, не найдя выхода, водоворотом втягивалась, ныряя под преграду…

Геннадий отчаянно молотил руками, отгребаясь от плотины, но его лодка неотвратимо приближалась к нагромождению деревьев и коряг, сбитых в кучу.

— К берегу! — долетел в последний раз до его слуха полный отчаяния крик. В этот миг что-то толкнуло в спину, ударило по голове. Зашипела, как в испуге, лодка, напоровшись на острый сук, и стала складываться, как кошелек.

«Вот и доплыл до подходящего местечка», — горестно мелькнуло в сознании. Неведомая, неодолимая сила уже начинала закручивать его тело, затягивать вниз, под пляшущую над самой водой лесину, и эта лесина, бросившаяся ему в глаза, уже была готова прихлопнуть его сверху, точно челюсть морского чудища.

«Это конец… Как глупо… Нелепо…»

Воронов все-таки успел раньше, чем она прихлопнула его сверху, ухватиться левой рукой за пляшущую поперек течения лесину, и теперь он боялся одного — она не выдержит его веса и обломится.

Лесина оказалась крепче, чем он ожидал.

«Мы еще поборемся!» — обрадовался он и увидел невдалеке от себя, на уровне глаз, свою лодку, теперь уже не лодку, а жалкую бесформенную красную тряпку, нанизанную на острый сук и беспомощно мечущуюся на поверхности воды.

Воронов пытался подтянуться повыше, чтобы удобнее обхватить спасительную ветку какого-то топляка, но это оказалось выше его сил; ноги занесло вперед, и они почти лежали на поверхности воды. Тело Геннадия начинало коченеть…

21

Ни свет ни заря — чуть за окном начало линять небо — раздался стук в дверь.

— Гена! — вскрикнула Фая и кинулась навстречу.

На пороге стоял… Ткаченко в аэродромной форме и в яловых сапогах.

— Я на минуту забежал, — как бы оправдываясь, сказал он. — Вижу — свет…

— Проходи, Витя, — сказала она разочарованно, не замечая, что стоит перед ним в одной сорочке.

Ткаченко с испугом смотрел на ее черные распущенные волосы.

— Я по пути, на аэродром тороплюсь.

— Да присядь хоть, скажи, как там? — Фая хотела подать ему стул и ойкнула, прикрывая грудь руками,

— Я выйду, оденься, — пролепетал Ткаченко.

— Отвернись и рассказывай.

— Сейчас полетим на поиски.

— Прямо сейчас? И я с вами! — Фая заметалась по комнате, спешно одеваясь.

— Тебе не разрешат.

— Дед будет на аэродроме?

— Какой дед? — не понял Ткаченко.

— Курилов!

Ткаченко улыбнулся:

— Будет. Только вряд ли у тебя что получится.

— Это уж не твоя забота.

По пути на аэродром Ткаченко рассказал, что вчерашние поиски в океане никаких результатов не принесли и что пограничники-моряки сообщили, будто они видели самолет, пересекавший береговую черту, и поэтому было решение сегодня основной наряд поисково-спасательной группы послать на сушу.

— Вчера Курилов летал по всему маршруту, по которому должны были лететь они, но, понимаешь, могли ведь Клим с Генкой уклониться! Все-таки шли на малой высоте.

— На малой? Это хорошо или как?

— Для летчиков плохо. Обзор никудышный, и никто тебе не подскажет, правильно ли ты идешь по маршруту или тебя снесло в сторону.

— Послушай, Вить, — Фая остановила его за руку и в упор посмотрела на него своими черными пронзительными глазами, — а не могли они за сопку зацепиться?

— Ты что! За них я как за себя ручаюсь! Скорей всего движок сдох.

— Значит, они могли сесть? — с надеждой спросила она.

Ткаченко покачал головой:

— Это исключено. Местность непригодная.

— Значит… — Она недоговорила, глаза ее заблестели, вот-вот обольются слезами.

— Значит, прыгнули! — поспешно подхватил Виктор.

— А высота?

— Катапульта позволяет спастись даже на земле, была бы скорость. А скорости у них хватало. Ну что ты на меня так смотришь, живы они, живы! Генка — это такой человек! Он из любой передряги вывернется!

На стоянке, неподалеку от летного домика, виднелось несколько вертолетов.

— Откуда их столько? — удивилась Фая.

— Это спасатели, вчера подсели, а вон крайний — наш, полковой, — пояснил Ткаченко.

Подбежал солдат, кинул к пилотке руку:

— Товарищ лейтенант, скорее в домик, командир собирает!

Оставшись одна, Фая поежилась, запоздало подумав, что надо было бы прихватить теплую кофту.

Утро быстро менялось. Волны сырого тумана наползали с низинок и распадков, проглатывая на своем пути все подряд: дома, деревья, антенны, вертолеты. Вскоре стало так сумрачно, что казалось, время повернуло вспять и возвращается ночь.

Настроение у Фаи окончательно испортилось. Она уже знала, что в любую погоду летают летчики: и в дождь, и в снег, и ночью, и когда облака совсем низко прижимаются к земле. Но когда стоит туман — ни один самолет, ни один вертолет не взмоет вверх. Это она тоже знала.

Значит, будут ждать? Значит, будут бездельничать в то время, когда там — неизвестно где, — быть может, так остро нуждается в помощи самый дорогой на свете человек! Он истекает кровью, у него переломаны руки, ноги. Он стонет и просит пить.

Это невыносимо. И она решительно направилась в сторону летного домика.

Полковник Курилов сидел в окружении вертолетчиков. На столе перед ним лежала крупномасштабная карта.

— Значит, каждый из вас свою зону поиска уяснил? — не заметив вошедшей, спросил он. — Повторяю, над морем вам делать нечего, там барражируют другие экипажи. Да и моряки подтвердили, что самолет пересек береговую черту.

— Может, они имеют в виду ведущего? — усомнился один из офицеров.

— Ведущего засекли сорок пять километров южнее и десятью минутами раньше.

— Тогда зачем зря воздух над океаном утюжат?

Курилов строго и как-то отчужденно взглянул на спросившего и ничего не ответил. Снова склонился к карте.

— Искать следует вот в этой полосе. — Полковник показал карандашом. — Способ поиска — параллельное галсирование. Если удастся запеленговать, а они снабжены автоматическими радиомаяками «Комар-2м», то немедленно радируйте на КП. Ясно?

— Ясно, была бы погода.

Курилов поднял голову, и в его утомленных глазах шевельнулось удивление:

— Фая? Ты зачем здесь?

Все, как один, обернулись к двери.

Курилов уловил замешательство девушки и сказал:

— Я вас не задерживаю, товарищи офицеры.

Вертолетчики поспешно удалились.

— Иван Иванович! — воскликнула Фая. — Позвольте и мне полететь на поиски? Я здешняя, я знаю тайгу. Я могу пригодиться.

— Доченька, — Курилов как-то мягко, по-домашнему произнес это, — на каждом вертолете штатная поисково-спасательная группа. Уж они-то свое дело знают, будь в этом уверена.

— Но и вы знаете, что Воронов для меня… — умоляюще произнесла она.

— Знаю, — командир полка твердо посмотрел ей в глаза. — Иди, Фая, домой и не волнуйся. Не женское это дело — спасать летчиков. Мы сами все сделаем.

22

— Держи-ись!

Климов спешил, перепрыгивая через кочки и ныряя под низкие цепкие ветки прибрежных деревьев, продирался, царапая в кровь и лицо, и руки, сквозь заросли мелкого, но колючего кустарника и кричал, как заклинание:

— Держи-ись!

Климову некогда было даже взглянуть себе под ноги и подумать о том, что в этом безудержном беге недолго свернуть себе шею. Он знал одно: секунды решают сейчас жизнь Генки Воронова.

Каких-то двадцать, от силы тридцать метров, разделявшие их, превратились в эти мгновения в настоящую пытку, и сердце, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди, работая, как двигатель на форсаже: «Не успею, не успею, не успею!»

Задыхаясь, он поравнялся с затором и похолодел — Воронова нигде не было видно. Только красный беспомощный лоскут лодки мотался, как траурный знак, на выпиравшем из воды суке,

«Опоздал».

Стой! А это что?

— Генка! — еще не веря глазам, вскричал Климов.

Перед затором, там, где взъяренная вода вершила свой круговорот, он увидел Воронова.

Владимир еще не понял, каким чудом Воронов держится на одном месте, ведь его должно с размаху ударить о плотину и втянуть вниз, но раз держится, значит, еще не все потеряно, значит, есть надежда. Он огляделся по сторонам, судорожно раздумывая, что предпринять. Сбросив с себя кожанку, начал расстегивать пуговицы штанов, но руки ходили ходуном, и тогда, уже не раздумывая, он полез в воду, но тут же понял: это не выход. Вода подхватит и унесет его к затору раньше, чем он успеет доплыть к другу.

Владимир вылез на берег, вскарабкался на затор, рискуя оступиться и сломать себе ноги. Среди нагромождений всякого древесного хлама он отыскал изогнутое деревцо с обломанными сучьями. Выдернул эту лесинку из завала и на четвереньках добрался до середины речки, как раз напротив Воронова.

— Гена, потерпи, дружок, я сейчас…

— Скорей, мочи нет, — слабо отозвался тот.

— Сейчас, сейчас… — Владимир измерил глубину, но дна не достал.

«Здесь шутки плохи», — подумал он. Усевшись поудобнее, он протянул вперед шест.

— Гена, берись, да покрепче! Удержу!

Воронов медлил. У него не хватало сил разжать занемевшие и скрюченные в судороге пальцы.

— Ну что же ты?!

— Сейчас, сейчас… — Воронов грыз кулаки, пытаясь зубами разжать непослушные пальцы. Невероятными усилиями ему удалось это сделать и ухватиться за конец спасительного шеста.

Шест с тяжелым грузом угрожающе повело в сторону, еще миг — и вместе с человеком грохнется в запруду, но Климов, налегая всем телом, сумел удержать шест на месте. Воронов постепенно сползал по шесту к затору, вот уже его ноги нащупали внизу какую-то корягу, мертво сидящую на дне, уперлись в нее.

— Не торопись, — уговаривал сверху Владимир. — Сейчас я тебя выловлю. Ну вот, кажись, ты мой…

Подхватив друга под мышки, Климов вытащил его на берег.

23

Вертолет летел над сопками. Внизу расстилалась необозримая тайга, то сплошная, темно-зеленая, хвойная и угрюмая, то с веселыми, будто зайчики-лучи, солнечными опушками и перелесками, то с загадочными, пугающими, глубокими, как ущелья, распадками, на дне которых голубели, отражая небо, быстрые речки. Иногда совсем рядом — рукой подать! — проплывали зубчатые желто-белые вершины сопок. Острые скалы походили на клыки чудовищ, и вокруг них все было мертво и пустынно, только ниже с пугливой робостью лепились отдельные стелющиеся кедры, а еще ниже эта зеленая бахрома растительности сменялась настоящим диким буйством деревьев и трав.

«Где здесь найти человека?» — горестно думал Дергунов, безотрывно глядя в иллюминатор.

С неугомонным тракторным тарахтением плыл вертолет. Сопки, распадки, речки. Тайга.

Рядом покачивалась фуражка Ткаченко. Тот смотрел то через плексиглас иллюминатора на сопки, то на карту, что лежала у него на коленях.

— Ну где же они? — вслух подумал Дергунов.

— Кто знает? Мы идем по их маршруту. Вот видишь? — Виктор провел указательным пальцем по жирной черте, нанесенной на карте. — Линия заданного пути. Вот над этой местностью они должны были лететь.

Началась болтанка, вертолет легонько потряхивало, затем броски стали все ощутимее, и порой сердце, казалось, уходило куда-то вверх, а пол уплывал из-под ног, и Дергунов, отрываясь от жесткого железного сиденья, хватался за что попало.

Ткаченко посматривал на него с сочувствием.

— Терпи, ничего не поделаешь, — сказал он снисходительно.

Дергунов зло насупил брови и ничего не ответил. Вдруг он схватил Ткаченко за рукав:

— Смотри, смотри!

Над кроной огромного кедра, точно обняв его, что-то белело.

— Да это же парашют! — закричал Ткаченко и рванулся к распахнутой пилотской кабине, откуда на возвышении были видны лишь сапоги бортмеханика и его широкая спина. — Эй, эй! Скорей сюда!

Тот оглянулся:

— Что такое?

— Парашют!

Бортмеханик сразу все понял и что-то прокричал на ухо командиру экипажа.

Вертолет завис на одном месте, натужно размахивая лопастями.

Да, теперь ни у кого сомнений не было: на дереве броско выделялся белый, с оранжевой окаемкой, купол парашюта. Но — один. А где же второй?

Вертолет низко висел над гнущимися ветками кедра, и упругие вихри воздуха рвали, сдирая с цепких веток, легкий белоснежный шелк. Потом вдруг мотор взревел еще сильнее, парашют исчез под брюхом вертолета, и зеленые вершины деревьев торопливо замелькали внизу, превратившись в сплошное зеленое поле. А Ткаченко снова бросился к пилотской, о чем-то кричал бортмеханику, а тот, мотая головой, плотно обтянутой кожей шлемофона, что-то объяснял ему. Едва Ткаченко вернулся, Дергунов спросил:

— Что случилось? Почему мы уходим?

— Порядок! — прокричал он. — Генка передает позывные.

Дергунов медленно сел на прохладный дребезжащий пол и тихо прошептал одними губами:

— Порядок.

Так и сидел Борис Дергунов на полу, внешне безучастный и бесстрастный, лишь холодный липкий пот и желтоватая бледность, выступившие на его загорелых обветренных скулах, выдавали мучительное ожидание развязки.

Виктор склонился над ним:

— Что с тобой, Боря? Укачало?

Дергунов отрицательно покрутил головой и жестом показал: «Отстань, не до тебя…»

Когда стало известно, что с экипажем Климова потеряна связь, Дергунов встревожился, но еще где-то в подсознании теплилась надежда, что это лишь отказ рации и что самолет вот-вот вынырнет из-за сопок, пронесется над стартом, покачиваясь с крыла на крыло, давая понять, что не работает радио. С земли тут же взлетит зеленая ракета: «Посадку разрешаю!» И… все тревоги останутся позади.

Но время вышло — самолет не прилетел. На запросы — не сел ли он на каком-либо из запасных аэродромов? — пришел неутешительный ответ.

Тревожное ожидание сменилось более определенным: беда.

Когда техник-отпускник передавал свою спарку Дергунову, то пошутил:

— Ты, Боря, богатый стал: хозяин двух самолетов. Теперь, брат, ремешок потуже!

— Я жилистый, справлюсь.

Вот и справился…

В том, что его, Дергунова, вины здесь не было, Борис нисколько не сомневался.

Перед вылетом, как положено, машина была заправлена топливом и маслом, горловины баков плотно закрыты и законтрены проволокой, все тщательно проверено и осмотрено, ни одной мелочи не упущено. Не должна была подвести машина, не должна! Надежная техника: что двигатель, что планер, что система управления.

Уж сколько лет подряд полк считается безаварийным — мелкие отказы и поломки не в счет. Без этого не бывает. И вдруг вот оно: самолет исчез. Можно сказать, пропал без вести. Где он? Что с ним? Неизвестность всегда пугает.

Железобетонное арочное укрытие, куда после полетов закатывалась спарка, теперь пустовало. Пусто было и на душе. Томительно, неуютно. Вскоре после того как не вернулась на аэродром спарка, всю документацию самолета «арестовали». Рабочую тетрадь, формуляр самолета, технический паспорт — все это опечатали и спрятали в несгораемом сейфе до приезда аварийной комиссии. Но разве спрячешь в сейф собственную душу?..

Только тот, кто каждый раз провожает в полет свою машину, поймет ту меру ответственности, беспокойства и тревоги, что ложится на его плечи.

Дергунов слышал утихающий рокот мотора, невидящими глазами смотрел перед собой, потом услышал тишину, отчетливо донеслись голоса людей, щелчок замка наружной двери и хлынувший снаружи пропахший хвоей, свежий, смолистый воздух.

Тишина вдруг наполнилась ликующими криками. Все куда-то бежали. Подчиняясь общему порыву, побежал и Дергунов и увидел шагающих навстречу Климова и Воронова. Борис первый подскочил к ним и оказался в их объятиях. Потом, когда виновники тревоги, побывав у каждого в объятиях, снова попали к Дергунову, тот на радостях обнял Климова, а Воронову, не замечая болезненной гримасы на его лице, долго тряс руку. Борис ничего не спрашивал о самолете, главное, они, ребята, живы, а самолет — бог с ним! — новый будет! И лишь когда садились в вертолет, Дергунов не удержался и задал вопрос, который уже почти сутки мучил его, но который в первые минуты встречи задать ни Климову, ни Воронову он как-то не решался.

— Что с техникой? — ощущая противную сухость во рту, спросил Дергунов.

— Техника не виновата, — поспешил с ответом Климов.

— Нарвались на птичий таран, — добавил Воронов.

Облегченный вздох вырвался из груди Дергунова.

На аэродроме с нетерпением ожидали возвращения летчиков. Прямо на полосу, куда приземлился вертолет, подъехала машина, и полковник Курилов, улыбаясь, сдержанно ждал, когда к нему подойдут Климов и Воронов. Лейтенанты вытянулись перед командиром полка по стойке «смирно» и хотели было доложить, но он неожиданно обнял их, прижал к себе, расцеловал.

— Ну, сынки, спасибо вам!

— За что? — удивился Воронов.

— За то, что живы…

— В самолет попала птица… — начал было Климов.

Но полковник перебил его:

— Знаю, мне только что передали. Самолет нашли… — Он еще раз обнял лейтенантов и заторопился: — Пойду доложу командующему. Да, чуть не забыл, — он повернулся к Климову, — только что пришла бумага из академии, тебя вызывают сдавать экзамены. Сдашь?

— Не знаю.

— Это что за ответ?

— Сдам, товарищ полковник!

— Вот это другое дело.

Курилов сел в машину и уехал.

К лейтенантам подходили летчики и техники, жали руки. Позже всех подошел Ткаченко и расстроенным голосом сказал:

— Ну что ж, Клим, теперь ты будешь систематически учиться и несистематически летать. Раз в год — для поддержки штанов.

— Попутного ветра! — сказал Воронов, отводя в сторону глаза. — Значит, здравствуй, Москва?

Владимир посмотрел на их расстроенные лица, обнял обоих, лукаво улыбнулся:

— А может, я никуда не поеду…

— Почему? — в один голос спросили Ткаченко и Воронов.

— Во-первых, что я потерял в Москве?

— А во-вторых?

— А во-вторых… Ну вас к черту! Разве нельзя учиться заочно? Все, пресс-конференция окончена! — И тут он увидел в стороне от всех Фаю. Она стояла, заплаканная и счастливая. Владимир толкнул в бок Воронова: — Не видишь? Тебя ждут.

Воронов дернулся, но тут же сдержал себя и направился к ней нарочито медленными шагами. Климов повернулся и зашагал по рулежной дорожке, но не в сторону авиагородка, а к Буреломному ключу. Сейчас почему-то, как никогда, ему хотелось побыть одному.

Спрашивают: «А во-вторых?» Смешно. Да разве можно бросить все это: и небо над головой, такое синее и такое желанное, и дышащий где-то вдали, как живой, океан, и этот своенравный и бурный Буреломный ключ, и величаво-заповедную тайгу, а главное — друзей, с кем познал небесное и земное братство!

Примечания

1

Бустер — гидроагрегат, облегчающий управление самолетом.

2

СКП — стартовый командный пункт.

3

Блистер — выпуклый иллюминатор.

4

СПУ — самолетное переговорное устройство.

5

СКО — серийно-конструкторский отдел.

6

ВКК — высотно-компенсирующий костюм.

7

Форсаж — дополнительная подача топлива для увеличения тяги двигателя.

8

Потолок — наибольшая высота, которую может набрать самолет.

9

Помпаж — неустойчивая работа двигателя.

10

ВПП — взлетно-посадочная полоса.

11

НАЗ — неприкосновенный аварийный запас.

Content

ПОДНЕБЕСНЫЙ ГРОМ: роман, повесть

Поднебесный гром

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

Буреломный ключ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

Примечания