Миллионщик

Глава 1

Ответом была звенящая тишина, нарушаемая лишь плеском воды и криками чаек.

— Давай, Сафар, залезай, посмотри, что там! — приказал я.

Сафар, легкий и проворный, как дикая кошка, ухватился за планшир, подтянулся и в мгновение оказался на палубе. Он осторожно подошел к небольшой надстройке в кормовой части. Через минуту появилась в дверном проеме.

— Никого нет! — сообщил он. — Солдата нет, и вещи его тоже. Только мусор да пустой шкалик из-под «казенки».

— Наверное, не вытерпел бедолага, решил до своих добираться, пока совсем не зазимовал! — предположил Тит.

Я не винил солдата Прокопчука. Торчать одному на севшей на мель посудине в ожидании неизвестно чего — очень незавидная перспектива!

— Ну, значит, баржа теперь бесхозный груз, — резюмировал я. — Раз уж казна ее бросила, значит, она теперь наша. Загружаем джонку!

Осмотр показал, что в трюмах баржи, залитой водой примерно по колено, действительно находится огромное количество тяжелых мешков. Мы с трудом выволокли несколько штук на палубу. Это была крупная серая соль и ржаная мука. Часть груза, конечно, подмокла от долгого стояния в воде, но даже за вычетом испорченного соли тут было не меньше трехсот пудов, а муки — около пятисот. Этого груза нам хватит надолго. Исключительная удача! Настоящее спасение!

Загрузив нашу джонку солью до самых бортов, так что она опасно осела в воде, мы оставили на барже Сафара и Тита.

— Держитесь, мужики, — сказал я им на прощание. — Через пару дней вернемся. Если что — палите изо всех стволов!

Они молча устроились в трюме брошенной баржи, мы же, поставив парус и помогая веслами, поплыли обратно к лагерю, тяжело маневрируя среди амурских отмелей и островков. В этот раз нам удалось избежать мелей: видимо, наши навыки управления парусной джонкой из категории «отвратительно» плавно перекочевали в разряд «сносно».

Вернулись мы как раз вовремя: на следующий день случился самый обильный ход кеты.

Теперь, благодаря соли, привезенной с баржи, мы смогли заготавливать рыбу впрок в больших количествах. Женщины-нанайки, наши новоявленные хозяйки из числа спасенных, тут же устроили «засолочный цех», да и остальные им помогали по возможности. Рыбу потрошили, щедро пересыпали солью и укладывали в спешно вырытые и выложенные берестой ямы, а также в освободившиеся бочки. Когда путина окончательно закончилась, после всех трех ходов, в наших импровизированных хранилищах и на вешалах под навесами оказалось около шестисот пудов соленой, копченой и вяленой рыбы. Запах ее стойко держался над нашим лагерем. Зима нам теперь была не так страшна. С голоду не помрем.

На баржу мы сделали еще три ходки, вывозя остатки соли и муки. Под нее даже пришлось по-быстрому строить несколько новых амбаров. Благо рабочие руки есть, а вокруг отличный вековой лес. Трофейную джонку вновь укрыли от чужих глаз, но были опасения, что нас на ней видели и сведения о ней рано или поздно дойдут до прежнего ее владельца.

* * *

В этих хлопотах прошло еще добрых две недели. Погода портилась: на Приамурье неумолимо надвигалась зима. То и дело припускал сухой, мелкий снег, утром все лужи сковывал лед, а трава и ветви деревьев покрывал искрящийся под солнцем иней. Прииск пока работал в полную силу, но было понятно, что зимой придется крепко пересматривать наши производственные планы. И вот как-то под утро намело добрых два вершка снега, и я понял, что пора ставить вопрос ребром.

— Что будем делать, Захар? — окинул я взглядом всю эту снежную красотень. — С кайлом людей отправим убиваться, как на Каре, или что получше придумаем?

— Обижаешь, Курила! — добродушно ухмыльнулся щербатым ртом Захар. — Я ж тебе не дурачок Разгильдеев, я науку старательскую понимаю!

— И что в этот раз говорит нам сухая наука? — ухмыльнулся я.

— Известно что. Под землю надо идти! Дудки копать, штольни вести. Вон тот косогор я давно заприметил. — Старик ткнул пальцем в сторону одного из склонов, образующих распадок, где протекает наш Золотой ручей. — Чую, эфеля[1] там дюже богатые. Вот зимою-то мы там и покопаемся!

— Ну, ты в этом деле понимаешь! Что нам понадобиться-то для таких работ? — прикинул я.

— Лес будет нужен! Крепь ставить, туды-сюды…

— Ну, здесь с этим проблем нет, — покосился я на окружающие прииск кедры. — Еще?

— Кайлами надобно подзапастись. В шахтах оне дюже быстро истираются!

— Ну, с этим трудней, конечно… но, ежели что, у маньчжуров за речкою купим. А еще?

— Помпа нужна, — почесал бороду Захар.

— Что? — не понял я сразу.

— Помпа. Мы ведь теперь не у самой воды будем работать, а подале… Ну вот, для промывки-то надо будет воду подавать. А как сильный мороз ударит, машину промывочную надо бы прямо в штольне собрать, там теплее будет, прорыть канал наружу для вывода.

Новость изрядно меня раздосадовала.

— Ну, ты удружил! Раньше-то нельзя было сказать? Где я тут помпу возьму? У китайцев? — скривился я.

— Може, сами смастрячим? — виноватым тоном спросил Захар. — Дело-то не дюже сложное!

— Дюже не дюже, а она на кедре не вырастет!

— Ну, это верно… — погрустнел старик.

— Ладно, — решил я. — Надобно подумать, как это все устроить.

Не в самом лучшем настроении отправился прогуляться, но тут на пути мне попался Орокан. Завидев меня, молодой охотник расплылся в улыбке, да так, что глаза его превратились в две лучезарные щелочки.

— Бачигоапу, Курила-дахаи! Снег легла, пойти кабан охота!

— Охота? — тут же встрепенулся Левицкий, как раз выглянувший из нашей избушки.

— Да. Кабан, мясо, шкура! — подтвердил Орокан.

— Ну так чего ты раньше молчал? — удивился я. — Конечно, давай пошли! Мясо нам сейчас не помешает, а то сидим на одной рыбе да крупе. Да и развеяться хорошо бы.

Я взял ружье, а Левицкий вооружился своим дальнобойным нарезным штуцером, которым очень гордился. Орокан проверил заряд своей китайской пищали, подсыпал пороху на полку. Его собаки, учуяв предстоящую охоту, нетерпеливо заскулили, перебирая лапами.

Мы двинулись вдоль берега Амбани Бира, вверх по течению, туда, где, по словам Орокана, кабаны чаще всего устраивали свои лежки в густых зарослях черемухи и ивняка. Воздух был свежим, морозным, с легким запахом прелой листвы и хвои. Свежевыпавший снег приятно хрустел под ногами. Ветер утих, и в тайге стояла тишина, так что слышно было, как где-то вдалеке дятел стучит по сухому дереву.

Вскоре Орокан заметил на снегу свежие следы — крупные, раздвоенные отпечатки кабаньих копыт.

— Вот они, дахаи! — прошептал он, указывая на цепочку следов, уходившую в глубь прибрежных зарослей. — Большой стадо здесь прошел недавно!

Он спустил по следу собак. Те, радостно взвизгивая, тут же взяли след и скрылись в кустах. Мы двинулись за ними, стараясь ступать как можно тише, внимательно осматриваясь по сторонам. Напряжение нарастало. Левицкий нервно сжимал свой штуцер, его лицо покраснело от азарта. Я тоже чувствовал, как учащенно бьется сердце. Охота — это всегда риск, всегда адреналин.

Вдруг из зарослей донесся яростный лай собак, а затем — сердитое, хрюкающее рычание.

— Тута! — прошептал Орокан, и его глаза блеснули.

Мы осторожно, пригибаясь, двинулись на звук. Картина, открывшаяся нам, была впечатляющей. В небольшой низине среди поваленных бурей деревьев металось несколько крупных кабанов — секач с мощными, торчащими клыками, несколько свиней поменьше и пара молодых подсвинков. Собаки Орокана, две его верные лайки, вели себя поразительно умно и смело. Старшая, более опытная, кружила у головы самого крупного секача, отвлекая его внимание на себя, ловко уворачиваясь от страшных клыков и копыт. Она не бросалась на зверя, а лишь настойчиво облаивала его, не давая уйти или атаковать нас. Вторая собака, помоложе, действовала по-другому. Она заходила сзади к кабанам и, выбрав момент, коротко, но сильно хватала их за задние ноги, заставляя садиться и обороняться. Это был классический прием нанайской охоты с собакой на кабана или медведя — «посадить» зверя, сделать его уязвимым для выстрела охотника.

— Стреляй, Курила-дахаи! В того, что побольше! — крикнул Орокан, указывая на секача, который яростно мотал головой, пытаясь отогнать старшую собаку.

Я вскинул ружье, прицелившись в щетинистую тушу. Выстрел! Грохот разорвал тишину тайги. Секач взревел и еще быстрее припустил к лесу, теряя на бегу алые капли крови. В тот же миг рявкнул штуцер Левицкого — он целился в одного из подсвинков. Тот подпрыгнул и рухнул на снег, взбивая его ногами.

Оставшиеся кабанчики, напуганные выстрелами и смертью своих сородичей, с визгом бросились врассыпную, ломая кусты. Собаки с яростным лаем кинулись за ними. Орокан тут же тоже устремился в погоню.

Я на секунду остановился, перезарядить ствол. И уже был готов рвануть за товарищами, как вдруг из кустов совсем рядом раздался треск сучьев и яростное хрюканье. Я не успел и глазом моргнуть, как прямо на меня из густых зарослей черемухи вылетел огромный, разъяренный вепрь. Глаза его горели красным огнем, щетина на загривке стояла дыбом, а из оскаленной пасти торчали желтые, острые, как кинжалы, клыки. Расстояние между нами было не больше десяти шагов.

Несколько мгновений зверь смотрел на меня, затем, резко сорвавшись с места, бросился навстречу. В последнее мгновение, когда он был уже в двух шагах от меня, я вскинул ружье и выстрелил. Благо знал, куда метить: в самое убойное место, прямо в лоб. А лоб — это не центр головы и находится он не между глаз, а чуть выше условной линии.

Грохот выстрела слился с яростным ревом зверя.

Вепрь споткнулся, его передние ноги подогнулись, и он, пролетев по инерции еще пару метров, рухнул на снег у самых моих ног, взрывая фонтаны снежной пыли. Он еще несколько раз судорожно дернул ногами, захрипел и затих.

Я стоял, оглушенный, с дымящимся ружьем в руке. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выскочит из груди. Еще мгновение промедления — и его клыки распороли бы мне живот. Убить кабана вот так вот, выстрелом в голову спереди — большая удача. Круглая пуля легко может соскочить, срикошетировать с покатого черепа. А выстрел-то один…

Тут подбежали Орокан и Левицкий, привлеченные пальбой. Увидев огромного вепря, лежащего у моих ног, они замерли.

— Батюшки! — выдохнул Левицкий. — Как ты его, Серж?

— Едва успел, — хрипло ответил я. — Чуть на клыки не насадил.

Орокан подошел к вепрю, с уважением посмотрел на его огромную тушу.

— Хороший кабан, дахаи! Сильный! Твоя удача большая сегодня! Тот подранок тоже я застрелил!

Вскоре вернулись и собаки. Итог охоты был впечатляющим: одного кабана и подсвинка. Хоть мясца поедим.

Правда, одна из собак Орокана, молодая, немного пострадала — один из кабанов все же успел полоснуть ее клыком по боку. Рана была неглубокой, но кровоточила. Орокан тут же занялся ее лечением. Он промыл рану водой из ручья, затем чем-то помазал.

— Ничего, — сказал он, поглаживая скулящую собаку. — Заживет. Пихтовый смола — хороший!

Возвращались мы страшно довольные охотой, хоть и уставшие. При этом собаки, столь усердно помогавшие нам, неожиданно оказались полезны и как тягловая сила. Орокан расстелил на снегу заранее заготовленную им большую, выделанную лосиную шкуру, положил на нее тушу кабана, того, что я подстрелил первым выстрелом. Затем он ловко зацепил шкуру самодельными постромками из сыромятной кожи, впряг в них своих собак, Амура и подраненную Тайгу, которая, несмотря на травму, тоже старалась изо всех сил, и погрузил на эту импровизированную волокушу кабанью тушу.

— Теперь собачка везти, мая помогать! — с самым довольным видом произнес он и тоже впрягся в одну из постромок, помогая собакам тащить тяжелый груз.

— Так вот почему мы раньше не охотились тут на кабанов! Это он снега ожидал! — догадался Левицкий, с удивлением глядя на это зрелище. — По снегу можно притащить тушу в стойбище без особых хлопот!

— Да и заморозить ее можно! — поддержал я его мысль. — На снегу мясо не испортится, а в стойбище его можно будет разделать и часть сразу заморозить на зиму. Да, у этих «дикарей», как некоторые их называют, все очень хорошо продумано! Веками отработанная система выживания в тайге.

Левицкий хмыкнул.

— У них-то — да, а у нас — нет. Похоже, что «нашу» тушу, — он кивнул на вепря, убитого мной. — Придется волочить нам самим, и притом без всяких собак!

— Ничего. Своя ноша не тянет! — ответил я, хотя уже предчувствовал, какая это будет нелегкая работа.

Мы приладили к кабану пару веревок, которые нашлись у Орокана, впряглись и, упираясь ногами в снег, потихоньку поволокли нашу добычу вслед за нанайским другом и его собачьей упряжкой.

Усталые, но страшно довольные, уже в сумерках вернулись мы в наш лагерь. Новость об удачной охоте быстро облетела всех. Артельщики высыпали нам навстречу, с любопытством разглядывая огромные кабаньи туши. А женщины-нанайки тут же принялись за разделку мяса, предвкушая сытный ужин.

Вот только мясо надо было вымачивать, чтобы сделать более нежным, так что его мы отведали только на следующий день. Даже часть мясца выделили нашим рабочим, в просяную кашу. Немного, если посчитать на каждого, но для них даже эта небольшая порция казалась царским подарком!

Наконец, поужинав, мы разошлись по избам. Левицкий был весел весь день, но к вечеру он вдруг как будто о чем-то задумался. Тень воспоминаний о былом пробежала по его благородному, по-мужски красивому лицу.

— Ты что загрустил, Вольдемар? — не вытерпев, спросил я его.

— Вспомнил, как охотился в батюшкином поместье. В России, — наконец вымолвил он. — Ах, Серж! Каждый раз, глядя на наших нанайских друзей, я не могу не думать о том, насколько они счастливее нас! Они у себя на родине, а мы здесь — чужие…

Тут я каким-то шестым чувством понял, что ему надо выговорится, излить свои печали кому-то, кто сможет хоть как-то ему посочувствовать.

— Замучила ностальгия? Бывает!

— Очень! Хорошо тебе, Серж, ты не имеешь ни родни, ни близких. А я вот вспоминаю их — и сердце неспокойно!

— Послушай, Владимир Сергеич, — решил я задать давно занимавший меня вопрос, — а как ты попал в эти отдаленные края? Честное слово, ты не производишь впечатления висельника!

Я услышал, как Левицкий хмыкнул в темноте.

— Хочешь послушать мою печальную историю? Ну изволь! — произнес он, заваливаясь на свои полати и поудобнее подправляя подушку. — Мой покойный ныне батюшка — звали его, Сергеем Васильевичем — при разделе наследства моего покойного дедушки получил обширные владения во Владимирской губернии, на берегах Клязьмы, в шести верстах от городка Гороховец. Главные достоинства сего поместья, насчитывавшего всего шестьсот душ, составляли не пахотные земли, а обширные леса, приносившие нам основной доход. Я, как и мой младший брат, Мишель, сызмальства назначен был в военную службу и очень рано покинул родные пенаты, отправившись учиться в Школу гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров, что находится, как вам известно, в Петербурге.

Тут я с умным видом кивнул, хотя понятия не имел ни про какую Школу Юнкеров.

— Окончив обучение, я попал в Нижегородский драгунский полк, безвылазно сражавшийся на Кавказе. На некоторое время утратил связь с семейством моим: и лишь прошлый год получил известие от сестры Ольги о преждевременной кончине батюшки…

— Она ваша родная сестра? — переспросил я, невольно чувствуя, что сердце мое при упоминании Ольги забилось быстрее.

— Ольга? Да, она младше меня на три года. Ах, я понял — вы, верно, видели ее во дворе острога? Ангел, чистый ангел, не правда ли?

Я снова серьезно кивнул. Девушка и впрямь была хороша; к тому же почему бы не похвалить ее перед братом?

— Так вот, — продолжал Левицкий, — раз вы видели этот образец совершенства, то, верно, поймете все негодование, что охватило меня, когда я узнал о гнусных интригах, что в мое отсутствие плелись вокруг этого святого создания?

— Продолжайте, корнет, продолжайте! — подбодрил я его.

— Итак, в начале прошлого года я получил письмо от Ольги о смерти отца. Она сообщила, что он скончался от апоплексического удара, не приводя особых подробностей этого печального происшествия. Тем страшнее для меня было узнать обстоятельства. Когда вся истина открылась мне во всей своей ужасной неприглядности…

Левицкий тяжело вздохнул. Понятно было, что мужик переживает, и этот откровенный разговор тоже дается ему нелегко.

— Я, — продолжил корнет, — старший сын, конечно же, тотчас взял в полку отпуск и помчался улаживать семейные дела. Приехав в поместье, я, частично от самой Ольги, а частью — от окружающих, узнал подробности произошедшего. И ад разверзся в моей душе… Как оказалось, до того к моему батюшке приезжали французы, представившиеся комиссионерами дирекции Московско-Нижегородской железной дороги. Они…

— А разве уже построена железная дорога от Москвы до Нижнего? — перебил я корнета.

Ведь если есть железная дорога, почему же мы топали до Нижнего пешком, оглушая окрестные леса звоном тяжелых кандалов?

— Теперь, наверное, и построена, — пояснил Левицкий, — а во времена нашего знакомства дорога только начала строиться. Осенью того года, кажется, должны были пустить участок от Москвы до Владимира — впрочем, не знаю, запустили ли. Да и найдется ли хоть кто-нибудь, что захочет ехать во Владимир? Впрочем, мы отвлеклись. Так вот, те господа, приехавшие к нам в поместье, хотели, чтобы мы продали им участок леса у реки. Мой отец выслушал их и отказал. У него были другие планы на эти земли.

На десяток секунд Левицкий замолчал, то ли задумался, то ли подбирал слова.

— Французы долго уговаривали его — отец был неумолим. Тогда они начали угрожать. Говорили о своих знакомствах с великим князем Константином Николаевичем, с генерал-губернатором Закревским, государственным контролером Анненковым… Особенно разошелся некий месье л’Онкло, один из главных акционеров и выгодоприобретателей. Но у них ничего не вышло — им пришлось покинуть поместье, ничего не добившись.

Владимир тяжело вздохнул — воспоминания явно были не из приятных.

— Месяц спустя, — наконец продолжил он, — в поместье нанес визит барон Эдмон Шарлеруа — молодой красавец. Он рассказал, что путешествует по России, разыскивая дядю, пропавшего без вести. Отец гостеприимно принял его — они вспоминали Париж, Ниццу, Валаньсьенн… Затем барон начал усиленно ухаживать за Ольгой и вскоре преуспел. Она весьма благосклонно принимала знаки его внимания, месяца не прошло, как Шарлеруа сделал ей предложение и получил согласие.

Затем, как водится, начались переговоры о приданом. Отец давно уже скопил приличную сумму в бумагах государственного займа, но внезапно для всех барон захотел получить в качестве приданого не деньги, а часть поместья, причем — ту, что граничит с рекою… Они повздорили с отцом и в конце концов перешли к выражениям сильным, но не принятым в приличном обществе. Ольга была разгневана таким отношением со стороны барона и разорвала помолвку.

А через несколько дней разразился скандал. Барон появился на балу в благородном собрании, где рассказывал всем, что благосклонность к нему моей сестры зашла дальше, чем это обычно принято между женихом и невестой! До отца дошли слухи, и он отправился требовать объяснений. Барон вел себя непозволительным образом. Дело дошло до дуэли, отец был ранен в живот и в муках скончался.

И корнет вновь замолчал, а когда продолжил, его голос дрожал. И было непонятно, от злости или переживаний.

— Когда приехал в поместье после погребения родителя, я отправился в дворянское собрание, чтобы оформить наследство и опеку над сестрой и братом. На выходе встретил барона. Он так улыбался… Принес соболезнования, да еще сказал, что готов вновь обсудить свадьбу с Ольгой, несмотря на то, что она чуть ли не падшая женщина… — глухо высказался Левицкий.

— Ну и урод, — вырвалось из меня.

— Я тут же вызвал его на дуэль. Он рассмеялся и отказался, и при этом смотрел на меня так, будто я докучливое насекомое. На меня как затмение нашло, и я… я пристрелил его. Прям там! — горестно закончил корнет.

— И правильно! Собаке собачья смерть! — высказался я. — Не корите себя за этот поступок, Владимир Сергеевич. Барон не оставил вам выбора.

— С этим я смирился. Вот только Ольга и брат остались одни. К тому же уже после того, как меня осудили, Ольга написала в письме, что получили иск, в котором наши права на поместье оспаривались. Сосед, помещик Мезенцев, вдруг заявил, что при межевании была допущена ошибка, и часть земли — та, что лежит за рекой, на самом деле принадлежит ему. Это было невозможно, но он представил документы из Палаты Землемерия, подтверждавшие его требования! Самое главное, я не сумел помочь свой семье — ни Мишелю, ни сестре Ольге! Она приезжала ко мне в тюремный острог, передала одежду и немного денег и рассказала, что дело приняло совсем скверный оборот! Она осталась там совсем одна, без поддержки, без помощи: мой брат еще молод, а родственники и сами рады были бы завладеть нашими землями! Теперь она там одна-одинешенька, безо всякой поддержки, сражается с сутягами-крючкотворами. Поместье забрали в опеку, а ей выдают на жизнь лишь самые скромные суммы! Если бы сдержался, я смог бы помочь.

— Это ужасно! — с сочувствием произнес я.

— У нас теперь есть деньги. Дозволь мне ехать в Россию, к Мишелю и Ольге! Я хотя бы смогу доставить им средства к существованию!

Я задумался. Узнав всю эту историю семейства Левицких, я понял, что здесь, чтобы как-то помочь, надо серьезно разбираться в деле!

И мой опыт, нюх, интуиция буквально кричали, что в этой истории действительно что-то нечисто… Да что там, все нечисто! Все выглядит примитивно и грубо, и не сравнить с теми комбинациями, что я распутывал! Наверняка на месте я смог бы во всем разобраться. А ведь не отказался завести знакомство с Ольгой. Понравилась она мне, чего уж скрывать. Да и корнету помочь не мешало бы, чтобы он был спокоен.

Но тут мои мысли вдруг приняли совсем иное направление. А наш-то прииск — на какой земле он находится? Да, сейчас пока про нас никто не знает, но шила в мешке не утаишь: не сегодня-завтра прознают. И что будет дальше? Не придет ли компания веселых ребят вместе с сотней казаков и бумагой, согласно которой эта земля является собственностью… ну, скажем, супруги генерал-губернатора? И что нам тогда делать?

[1]эфеля[1] — золотоносные пески.

Глава 2

Мысли крутились в голове, одна тревожнее другой. Ведь слухи о нашем богатом прииске рано или поздно дойдут до чиновников, до тех, кто имеет власть и связи. И тогда нас просто вышвырнут отсюда, как нашкодивших щенков, а то и отправят обратно на каторгу, добавив срок за незаконную добычу золота или еще чего. Мало ли было таких случаев еще в моем родном времени. Стерновский не зря предупреждал меня о юридической чистоте бизнеса как о совершенно необходимом условии ведения дел в России: если хоть за что-то можно зацепиться, непременно кто-то воспользуется ситуацией, чтобы отжать прибыльный бизнес в свою пользу. Сколько таких историй я выслушал… И теперь совершенно не горел желанием оказаться героем одной из них. Слишком много сил, энергии, знаний вложил я в этот прииск, чтобы расстаться с ним за здорово живешь. Да и вся наша артель, все люди, поверившие мне, связавшие со мной свою судьбу, — что будет с ними? Снова скитаться по тайге, снова голодать, снова рисковать жизнью? Нет, не вариант.

А значит, нужно срочно решать вопрос с легализацией нашего предприятия, с оформлением прав на землю, на добычу золота. Но как это сделать? С чего начать? Какие здесь действуют порядки? К кому обращаться? Какие нужны документы? Для меня это был темный лес.

Осознав это, я понял, что медлить нельзя. Нужно было обсудить все с Левицким и остальными. В тот же вечер я собрал их в нашей избе.

— Ну что, братцы, — начал я, когда все расселись. — Думаю, все понимают: мы — горстка беглых каторжников, — я обвел всех взглядом, — самовольно захватили золотоносный участок. На сегодняшний день законы империи не на нашей стороне. Я уже обдумывал это со всех сторон, и вывод один: если мы хотим сохранить то, что имеем, и развиваться дальше, нужно срочно решать вопрос с оформлением земли и прииском. Иначе нас просто сметут! Пришлют сотню казаков, и все, пиши пропало! — Я перевел дух. — Владимир Александрович, — обратился я к Левицкому, который задумчиво теребил свой ус. — Я уже немного говорил с вами на эту тему. Вы человек образованный, из дворян. Какие здесь, в Сибири, действуют порядки по части золотодобычи? К кому обращаться? Какие нужны документы? Для нас всех это пока темный лес.

Левицкий оторвался от созерцания огня.

— Да, Серж… Ваши опасения, боюсь, более чем обоснованы. Сегодня ты хозяин здешних мест, а завтра сюда может явиться какой-нибудь ушлый чиновник или влиятельный вельможа с бумагой от самого генерал-губернатора и предъявить свои права на эту землю. И доказать что-либо будет весьма затруднительно, если не невозможно.

— Вот именно! — Я с силой стукнул кулаком по самодельному столу из плахи. — И что же нам делать? Как обезопасить себя, наш прииск?

Левицкий нахмурился, потирая лоб.

— Вопрос, прямо скажем, не из легких, и я не великий знаток горного законодательства. Но кое-что слышал. Законы о горной добыче весьма запутаны и противоречивы. Существуют прииски казенные, есть частные, отданные в разработку по концессиям на долгий срок. Есть и так называемые «вольные старатели», которые моют золото на свой страх и риск на свободных землях, уплачивая потом казне определенный налог с добытого. Но мы… мы, по сути, самовольно заняли этот участок, и никому ничего не платим. С точки зрения закона, это чистое самоуправство. Пока об этом никто не знает, это не имеет большого значения, — тут корнет криво усмехнулся, — но как только слухи о нашем золоте дойдут до властей… боюсь, тут же возникнут серьезнейшие неприятности.

— Владимир Сергеич, это все понятно, — нетерпеливо перебил я. — Конечно, нам нужно получить официальное разрешение, оформить заявку на участок, застолбить его, так сказать. Об этом и спора нет. Меня другое интересует: где и как это делается? Куда надобно обращаться?

Левицкий снова погрузился в раздумья, перебирая в памяти обрывки разговоров, слышанных им когда-то в Иркутске или еще раньше, в столице.

— Насколько я знаю, — наконец, произнес он медленно, — все вопросы, связанные с горной добычей в Восточной Сибири, находятся в ведении чиновников, состоящих при особе генерал-губернатора Восточной Сибири. Резиденция его после недавних реформ перенесена из Иркутска в Читу. Там, в Чите, находится Главное управление Восточной Сибири, а при нем, соответственно, и Горное управление. Полагаю, именно туда и следует обращаться со всеми прошениями и заявками на открытие прииска.

Чита… Смутно припоминая карту, я понимал лишь, что это очень далеко! Сотни, если не тысячи верст по бездорожью, через тайгу, горы и бурные реки. Но другого выхода, видимо, не было. Если мы хотим работать спокойно и не бояться каждого шороха, легализация необходима.

— Значит, нужно ехать в Читу, — твердо решил я. — И чем скорее, тем лучше. Нельзя откладывать это дело в долгий ящик, пока какой-нибудь шустрый чинуша или купец с деньгами не прознал про наш ручей и не застолбил его раньше нас.

— Пожалуй, вы правы, Серж, — согласился Левицкий. — Поездка, конечно, будет долгой, трудной и весьма затратной. Но, если удастся официально оформить наш прииск, это обеспечит нам не только законность, но и, возможно, защиту от посягательств. И совсем другую будущность.

Изя, который до этого внимательно слушал, оживился:

— Таки в Читу? Это же сколько деньжищ понадобится на дорогу, на проживание, да и чиновникам там, я вас умоляю, на лапу дать придется, и немало! Без этого никакая бумага не сдвинется с места! Но если дело выгорит… Ой-вэй, тогда мы станем настоящими золотопромышленниками! Может, и мне с вами, Курила? Я бы там с финансами помог, с бумагами разными… Да и чиновника нужного умаслить — это тоже талант нужен!

Софрон, Тит и Захар, слушавшие наш разговор, тоже закивали. Перспектива стать законными владельцами богатого прииска, а не просто беглыми старателями, была слишком соблазнительной, чтобы от нее отказываться, несмотря на все трудности.

— Дело говоришь, атаман, — пробасил Тит. — Без бумаги мы тут никто. Рано или поздно прихлопнут. А с бумагой — мы хозяева. Можно будет и людей нанимать по-людски, и оборудование ставить.

Решение было принято единогласно. Нужно отправляться в Читу.

В ту ночь я долго не мог уснуть, обдумывая предстоящее предприятие и все связанные с ним сложности. Помимо юридических вопросов, меня все больше беспокоила и чисто техническая сторона нашего предприятия. Золото шло хорошо, жила, на которую мы вышли, казалась богатой. Но мы по-прежнему работали дедовскими методами — кайло, лопата, тачка, промывочный лоток. Это было крайне неэффективно. Чтобы развернуть добычу по-настоящему, в промышленных масштабах, нужны были другие технологии, другое оборудование. Захар не зря сказал про помпы. Мощные помповые насосы пригодятся и для подачи воды на промывку, и для откачки воды из шурфов и шахт, которые неизбежно будут затапливать питающие Амбани Бира родники.

В общем, без них зимой работа встанет. В нашей таежной глуши их, конечно, не найти. Разумеется, нету их и в Китае. А значит, придется заказывать их где-то на «большой земле», на Урале или даже в Европейской России, везти сюда, что тоже было делом долгим и дорогим. В этот сезон мы точно не обернемся. А это означает, что наша работа зимой будет крайне малопродуктивна. А ведь сейчас, пока прииск не обустроен, нам особенно остро нужны средства! Без закупки настоящего оборудования о серьезной круглогодичной добыче можно было и не мечтать.

И еще одна проблема, которая не давала мне покоя, — люди. Да, у нас есть работники-тайпины, но стоит ли полагаться на иностранцев? Климат Приамурья сильно отличается от привычного им — вполне возможно, что они перемрут или разбегутся уже в ближайшие два-три года! А ведь в России сейчас происходят грандиозные перемены: отмена крепостного права неизбежно должна привести к появлению большого количества «свободных рук» — крестьян, лишившихся земли или не сумевших приспособиться к новым условиям! Несомненно, среди них удастся найти желающих поработать на нашем золотом прииске за хорошую плату! Но, сидя в тайге, их не найти. Итак, все дороги вели в Читу.

Теперь предстояло самое хлопотное — сборы. Путь неблизкий, сотни верст по зимней, безлюдной тайге, где неверное решение, принятое еще до начала пути, на сборах, запросто могло стоить жизни. Нужно было все продумать до мелочей, учесть все возможные трудности и опасности.

Утром я стал соображать, как организовать поездку. Прежде всего провел ревизию наличного золота. Объем его впечатлял: почти двадцать пудов! С такой суммой тут можно здорово закупиться, главное, не промахнуться, взять то, что надо: слишком уж далеко и долго везти на прииск любой товар… Да и деньги еще есть, больше двадцати тысяч рублей.

С утра я вновь стал уточнять у Захара, что именно нужно купить на прииск. Ответ его меня обескуражил.

— Первым делом — две или три помпы. Про паровые не говорю, хотя бы ручные!

— Про это я уже знаю. Еще что?

— Еще… — Тут старик замялся, будто не решаясь сказать. — Еще бы ртути нам и побольше!

— Ртути? — удивился я. — А на что она нам? Или ты травить кого-то собрался?

Захар усмехнулся в усы.

— Ишь ты, какой шустрый. Не для отравы, конечно, хотя и для этого дела она, говорят, годна. Ртуть, Курила, она золото любит! Самое мелкое золотишко, ту пыль, что сквозь сито проходит и в лотке не удерживается, ртуть к себе притягивает, собирает. Так-то вот. Мы с тобой сейчас много золота теряем, того, что мелкое. А с ртутью — все до крупинки соберем. Понял?

И действительно есть такое дело, по-ученому это называется амальгамация. Ртуть растворяет мелкое золото, создавая жидкий сплав — амальгаму. Потом ее выпаривают, ртуть испаряется, а чистое золото остается. Я даже слышал про такой метод. У нас его не применяли: золото извлекалось более прогрессивным методом — цианированием. Да и, конечно, амальгамация — процесс не самый безопасный, ведь пары ртути ядовиты. Но это могло бы значительно увеличить добычу.

— Спасибо, Захар. Очень дельный совет! — похвалил я старика. — Обязательно постараюсь раздобыть ртути!

— То-то же, — удовлетворенно крякнул Захар. — А еще, Курила, смотри там. Город большой, народу всякого много. Не доверяй никому на слово, особенно чиновникам да купцам. Они народ хитрый, обмануть норовят. Держи ухо востро, а кошелек — поглубже. И золотом своим не свети без нужды. Оно, как старики говорят, беду притягивает.

Затем на глаза мне попался Орокан. Выросший в тайге молодой нанаец знал ее как свои пять пальцев. Кто, как не он, мог подсказать лучший и самый безопасный способ добраться зимой до Читы?

— Зимой, Курила-дахаи, дорога хороший, — сказал Орокан, внимательно выслушав меня. — Амур встанет, лед крепкий будет. Пока снега мало, по лед на нартах твоя быстро-быстро ехать! Сейчас ехать, не ждать лето.

Я сразу понял, что он прав. Да, надо отправляться сейчас, по гладкому льду Амура. Позже будет много труднее: лед завалит глубоким снегом, а уж летом на лодке против течения или пешком по тропам — вообще не вариант!

— А собаки есть? — спросил я. — И нарты?

— Собаки есть, — кивнул Орокан. — В стойбище много хороших ездовых собак. Анга-дахаи Курила-дахаи не отказать! Нарты сделать — новый, легкий, крепкий! Орокан сам собаки править буду, кормить буду.

— Я не один поеду!

— Соседний стойбищ взять. Собака взять, нарта взять! — не смутился охотник.

Что ж, это было хорошей новостью. Путешествие на собачьих упряжках по замерзшему Амуру представлялось куда более привлекательным, чем изнурительный пеший переход по зимней тайге. Орокан со своей сноровкой и знанием местных обычаев был бы незаменимым проводником и помощником.

— Значит, иди собирай нарты — упряжек семь нам понадобится точно. А мы займемся погрузкой, — велел я, и Орокан отправился исполнять порученное дело.

Затем я начал решать, кого возьму с собою в поездку. Вот кто мне там точно понадобится, так это Изя Шнеерсон. Наш неутомимый коммерсант и финансист, с его знанием всяких хитроумных схем и лазеек мог очень пригодиться в общении с читинскими чиновниками и купцами. А кроме того, вдруг мне срочно понадобится нарисовать пару-тройку каких-то важных бумажек, которые страшно понадобятся для оформления прииска.

Кроме того, я решил взять с собой троих самых крепких и надежных тайпинов во главе с их «цзуржаном» Лян Фу. Они должны были помочь с перевозкой груза, с обустройством лагеря в пути, да и в случае чего могли бы составить дополнительную боевую силу.

Тайпины уже успели зарекомендовать себя как отличные, дисциплинированные работники, и я был уверен, что в пути на них можно положиться. А самое главное — увезя с собой наиболее дельных и предприимчивых, я тем самым сильно уменьшу возможность их внезапного бунта. Из беглых, которых мы приютили, я выбрал крепкого молодого парня по имени Изот. Несмотря на молодость, он мог пригодиться в самых разных ситуациях. Кроме того, я подспудно ощущал необходимость несколько сократить количество «чужих».

Левицкого я решил оставить на прииске за главного. Безусловно, храбрый и знающий военное дело, «вашблагородие» одним своим видом мог бы пресечь бунт работников или прекратить растерянность при внезапном нападении хунхузов.

Однако Владимир, как оказалось, имел на сей счет свое мнение. В последний вечер перед отъездом Левицкий подошел ко мне. Он явно был чем-то взволнован, его обычная дворянская сдержанность куда-то испарилась.

— Серж, — начал он решительно. — Я хочу просить вас взять меня с собой. Я не могу здесь сидеть сложа руки, когда моя сестра… Ольга… там, в России, возможно, в беде. Я должен что-то сделать, попытаться ей помочь. Мне надобно ехать в Россию!

Я с сочувствием посмотрел на него. Однако позволить ему уехать не мог.

— Владимир Александрович, — наконец мягко произнес я. — Я понимаю ваше беспокойство. Но, поверьте, ваша поездка в Читу, не говоря уже о родных местах, сомнительна. Ведь вас дома наверняка опознают, а там арестуют и вернут на каторгу. И тогда вы уже никому не сможете помочь, ни сестре, ни нам.

Левицкий помрачнел. Он понимал, что я прав, но смириться с этим ему было трудно.

— Но что же мне делать? — с отчаянием спросил он. — Просто сидеть здесь и ждать?

— Нет, Владимир Александрович, — возразил я. — Вы остаетесь здесь за главного. На вас — весь прииск, все наши люди. Это огромная ответственность. А что касается вашей сестры… — Я помолчал, подбирая слова. — Я понимаю, что это прозвучит, возможно, самонадеянно, но… давайте для начала вы напишете пару писем. В Чите я постараюсь его отправить. А если уж мне придется ехать в Россию для решения вопроса по прииску, там постараюсь навести вашу сестру и помочь. Благо деньги имеются. А вы уж расскажите подробней, как ее найти, и к кому в случае чего там можно будет обратиться?

Я видел, что мои слова немного успокоили его, хотя и не развеяли всех его тревог.

— Но я могу положиться на тебя, Серж? Сестра и брат — это все, что у меня есть!

— Мы столь многое уже прошли вместе — как можете вы еще сомневаться во мне? — Мне даже как-то обидно стало.

Левицкий был тронут.

— О, разумеется! Серж, если у тебя получится — моя признательность и благодарность тебе будет безгранична! Затем он уединился с письменными принадлежностями, и через полчаса все было готово.

— Вот. — Он протянул мне два небольших самодельных конверта, запечатанных пихтовой смолой. — Это письма для Ольги.

— Я сделаю все, что смогу, Владимир Александрович, — пообещал я. — Честное слово.

Он крепко пожал мне руку.

— Спасибо, Серж. Спасибо за все!

Тем временем Амур окончательно встал. Лед был достаточно прочен, чтобы выдержать вес нарт. Орокан вернулся, привезя с собою пять больших собачьих упряжек и разномастные нарты. Собаки, столь похожие на привычных в России лаек, азартно пожирали нашу юколу и заливисто перебрехивались друг с другом.

Наконец, началась погрузка нарт: помимо теплой одежды, провианта, оружия и боеприпасов, нужно было взять и то, ради чего, собственно, и затевалась вся эта поездка, — золото.

Двадцать с лишним пудов — это, по самым скромным прикидкам, было около четверти миллиона рублей по нынешним ценам. Огромная сумма! Целое состояние! С таким богатством можно было и насосы купить, и инструмент, и рабочих нанять, да еще и на взятки чиновникам осталось бы. Да что там — свой пароход купить можно на эти деньги! Но везти с собой такую ценность было и крайне опасно.

Пока я метался со сборами, ко мне подошел Сафар. Наш молчаливый, всегда готовый к бою башкир.

— Курила, — сказал он своим обычным, немного гортанным голосом, глядя мне прямо в глаза. — Возьми меня с собой. Золото — вещь опасная, много желающих на него найдется. А я… я тебя не подведу.

Я без проблем согласился. Кому, как не ему, я мог бы доверить охрану нашего золотого запаса? Вот только чуть позже, вспоминая его странный взгляд, я начал задумываться. Что-то в его поведении, в его слишком уж настойчивом желании ехать с нами сильно меня насторожило. Сафар никогда не был болтлив и никогда не навязывался. Он из тех, что молча выполняет свою работу, не задавая лишних вопросов. А тут вдруг сам вызвался, да еще и с таким жаром… И, даже с головой погружаясь в хлопоты, я не мог отделаться от ощущения, что у Сафара есть какой-то свой интерес…

Глава 3

Провожать нас вышел весь наш поселок. Старый Захар перекрестил меня на прощание, женщины-нанайки плакали, артельщики желали удачи. Левицкий стоял поодаль, явно не выспавшийся и молчаливый, он провожал нас долгим, задумчивым взглядом. И вот, заскрипел лед под полозьями нарт, радостно взвизгнули застоявшиеся остроухие лайки, и вскоре наш прииск скрылся за заснеженными деревьями. Впереди нас ждал долгий путь: первым делом мы направлялись по льду амура и Шилки в Сретенск, главный речной порт Забайкалья. Собаки бодро тянули нарты, и уже к середине дня мы вышли на простор Амура. Стоял морозный, ясный декабрьский день. Низко висевшее над горизонтом солнце заливало заснеженную тайгу ослепительным блеском. Впрочем, уже вскоре нам пришлось одеть берестяные очки — насаптоны: в ясный день ничего не стоило схлопотать снежную слепоту.

Я сидел на передних нартах, рядом с Ороканом, который ловко управлял своей дюжиной лохматых, нетерпеливых псов. Собаки, радостно взлаивая и вырываясь из-под его крепкой руки, легко тащили легкие, просмоленные нарты по прозрачному льду замерзшего Амура. Морозный ветер обжигал лицо, но это был приятный, бодрящий холод. Жена Захара снабдила меня в дорогу теплой, подбитой мехом кухлянкой, а на ногах моих были высокие торбаса из оленьей кожи, руки защищали меховые рукавицы. На коленях я держал берестяной короб, в котором, заботливо завернутые в лыко, лежали три оставшиеся китайские фарфоровые вазы — те самые, что проделали столь долгий путь из Монголии на Амур.

Рядом со мной, укутанный в несколько слоев одежды так, что виднелся только кончик его покрасневшего от мороза носа, сидел Изя Шнеерсон,. Он то и дело ежился, кутался плотнее в свой необъятный кожух и что-то бормотал себе под нос про «эту собачью жизнь» и «когда же мы доберемся-таки до цивилизованных мест».

Дальше ехали нарты с Лян Фу, тайпинами, а замыкал нашу небольшую колонну Сафар. Он ехал, внимательно осматриваясь по сторонам, рука его привычно лежала на цевье перекинутого поперек нарт штуцера. Его задачей была охрана нашего каравана от возможных неприятностей.

Путешествие по зимнему Амуру было удивительным и захватывающим. Могучая река, скованная толстым, многометровым льдом, превратилась в широкую, бесконечную дорогу, уходящую за горизонт. Тишина стояла такая, что, казалось, слышно было, как трещат от мороза деревья. Только скрип полозьев по снегу, рычание и лай собак, да редкие гортанные покрикивания Орокана нарушали эту первозданную тишину.

Иногда на льду попадались торосы — нагромождения ледяных глыб, которые приходилось объезжать или с трудом перетаскивать через них нарты. Иногда во льду встречались трещины и промоины, коварно прикрытые тонким слоем снега, — Орокан, с его «пристрелянным» взглядом и острым чутьем, безошибочно угадывал их и объезжал стороной.

На ночь мы съезжали с Амура и углублялись в лес — там было не так ветрено, как на реке. Разводили большой костер, варили в котелке чай и сытную похлебку из сушеного мяса и юколы.

Собаки, сбившись в кучу, спали рядом, согревая друг друга. А мы сидели у огня, смотрели на звезды, такие яркие и близкие в этом морозном, чистом небе, и разговаривали о разном — о нашем прииске, о будущих планах, о далекой, почти забытой жизни.

На русском берегу, изредка попадались небольшие казачьи станицы или заимки староверов, мы видели суровых, бородатых мужиков в овчинных тулупах, с ружьями за плечами. Они выезжали на Амур рыбачить, ставя сети под льдом, или охотились на зверя на лыжах. Относились они к нам настороженно, но без враждебности. Иногда мы останавливались у них на ночлег, за рубли покупали хлеб или свежее мясо. Казаки с любопытством разглядывали нас, расспрашивали, кто мы, откуда, куда путь держим. Мы отвечали уклончиво, не вдаваясь в подробности: «торговые люди, едем за товаром».

На китайском, маньчжурском берегу жизнь была другой. С берега мы видели лепившиеся друг к другу вдали небольшие селения — фанзы из дерева, или, чаще — из глины и камыша, с причудливо изогнутыми крышами. Морозный воздух доносил оттуда лай собак, детский смех, обрывки незнакомой, гортанной речи. Маньчжуры, в своих стеганых ватных халатах и меховых шапках, выезжали на лед Амура. Они тоже ловили рыбу, ставили капканы на соболя и лисицу.

С ними мы без особой нужды старались не контактировать. Орокан, который немного разговаривал по-маньчжурски, утверждал, что это хитрый и недружелюбный народ. Случалось, что они нападали на одиноких путников, грабили, а то и убивали. Поэтому мы держались от их селений подальше, стараясь не привлекать к себе внимания. Тем не менее, когда мы встречались нос-к-носу на льду Амура, неугомонный Изя с помощью Орокана постоянно пытался завязать с ними торг. Иногда это удавалось, и мы получали баранину, немного мороженой рыбы или гаоляна. Больше ничего хорошего у местных маньчжуров не было.

Однажды мы наткнулись на целый караван маньчжурских торговцев. Несколько десятков нарт, груженых тюками с чаем, тканями, какими-то китайскими товарами, тянулись длинной вереницей по льду Амура. Их сопровождали вооруженные охранники с фитильными ружьями и длинными копьями. Мы предпочли объехать их стороной, не искушая судьбу. Орокан, ехавший впереди, заметил их издалека и тут же направил нарты по ближе к берегу, предупредив нас. Мы тут же ощетинились оружием… но все обошлось.

Так, день за днем, мы продвигались на запад. Морозы крепчали, иногда доходя, по моим ощущениям, до сорока градусов. Случались и бураны, когда приходилось по нескольку дней отсиживаться в каком-нибудь укрытии, пережидая непогоду.

Проходили дни, а мы все продолжали свой путь, преодолевая версту за верстой по бескрайним ледяным просторам Амура, а затем и Шилки, в которую он впадал. Морозы не ослабевали, солнце по-прежнему скупо отмеряло короткие зимние дни, а ночи были длинными, темными и очень холодными. Но мы уже привыкли к этому ритму, к жизни в дороге, к постоянной борьбе со стихией. Собаки наши, хоть и подустали, но все так же резво тащили нарты.

И вот, наконец, после почти месяца пути, проделав, по моим прикидкам, не меньше восьмисот верст по льду сначала Амура, а затем и Шилки, мы увидели впереди долгожданную цель нашего первого этапа путешествия — город Сретенск.

Он появился внезапно, за очередным изгибом Шилки, словно вырос из-под снега. Небольшой, приземистый, он раскинулся на высоком, обрывистом берегу реки, у подножия заснеженных сопок. Деревянные, почерневшие от времени дома с резными наличниками и высокими крышами теснились друг к другу, карабкаясь по склонам. Из труб вился сизый дымок, смешиваясь с морозным туманом, окутывавшим город. Над всем этим возвышалась каменная колокольня богатой церкви, чей золоченый крест тускло блестел в лучах низкого зимнего солнца.

Сретенск, как я уже слышал, является важным речным портом. Именно отсюда снаряжались караваны судов, барж, пароходы, доходившие до Благовещенска и еще дальше — до устья Амура. Но это все — в навигацию, летом, а теперь жизнь здесь, казалось, замерла до весны, до вскрытия рек, до начала сплава. У пристани, вмерзнув в толстый лед Шилки, стояло несколько колесных пароходов — небольших, неуклюжих, с высокими трубами и обледеневшими палубами. Они выглядели сейчас беспомощными и осиротевшими, как выброшенные на берег киты.

Мы въехали в город по главной улице, широкой, но занесенной снегом. Народу на улицах было немного — редкие прохожие, закутанные в тулупы и бараньи полушубки, спешили по своим делам, оставляя на снегу глубокие следы. Изредка проезжали сани, запряженные одной-двумя лошадками, или нанайские нарты, груженые дровами или связками мороженой рыбы.

Остановившись на постоялом дворе, который держал какой-то ушлый китаец, мы сняли пару комнат, накормили собак, отогрелись у жарко натопленной печи. А затем, оставив Изю и Сафара присматривать за нашим золотом и вещами, я с Ороканом отправился на пристань — разведать обстановку.

И вот тут-то меня ждала неожиданная и очень приятная встреча. Внимательно разглядывая вмерзшие в лед пароходы, я вдруг увидел знакомое название на борту одного из них — «Нерчинск». Это был пароход капитана Скворцова! Неужели он тут?

Я, не раздумывая, направился к пароходу. Постучал по обледенелому гулкому корпусу сначала кулаком, потом — рукоятью «Лефоше», но судно ответило безмолвием.

— Эй! Тебе чего надо! — вдруг раздался крик.

Оглянувшись, я увидел вдруг казака-бурята в толстенном тулупе, по самые уши закутанного в мохнатый шерстяной шлык.

— Скажи-ка, любезный, где бы мне отыскать капитана Скворцова? — спросил я как можно дружелюбнее.

— Пошто тебе капитан? — хмуро спросил казак. — Куда плыть собрался?

— Да ладно, не серчай, служилый! — улыбнулся я, присовокупив рубль серебром. И, как это обычно бывает, добрым словом и денежными знаками я добился много большего,чем просто добрым словом.

— Постоялый двор Трапезникова! Там спроси — смягчившись, отвечал казак. — А ты сам-то отколе будешь?

— Да так, по делам торговым! А где этот постоялый двор?

Казак махнул рукой в сторону идущей вдоль берега Шилки улицы.

— Вон он. Третий отсель!

Вскоре я уже стучал в дверь снимаемого капитаном «нумера». Орокан решил вернуться в нашу комнату — мой таежный друг еще стеснялся делать визиты к таким «большим начальникам», как капитан парохода.

— Кто там еще? — раздался из-за двери знакомый, чуть хрипловатый голос.

— Никифор Аристархович, — крикнул я. — Курила, с Амура! В Байцзы с вами ездил!

Дверь тут же распахнулась, и на пороге появился Скворцов — плотный, краснолицый, с седыми бакенбардами, нафабренными усами и добродушной усмешкой в глазах. Он был одет в теплую морскую куртку и меховую шапку.

— Курила! Вот так встреча! А я уж думал, съели тебя там медведи в этой тайге, или тайпины к хунхузам переметнулись! Ну, что встал, проходи, проходи, гостем будешь!

Мы крепко обнялись. В его тесной, не особо уютной комнате, по крайней мере, было тепло: жарко топилась небольшая чугунная печка, пахло дымком, смолой и крепким турецким табаком.

— Сейчас я чаю нам соображу. Ээй, человеек! — крикнул Скворцов куда-то в лестничный пролет, вниз, и вскоре у нас на столе уже возвышался пузатый, покрытый патиной медный самовар, вкусно пахнущий дымом.

— Ну, рассказывай, как твои дела? — спросил Скворцов, наливая мне в щербатую фаянсовую кружку обжигающе горячий чай. — Ты, кстати, как чай пьешь? По-бурятски али как?

— Давай по-бурятски! — согласился я, уже привыкнув к этому странному напитку с маслом и солью.

И конечно, разговор зашел о главной цели моего приезда в Сретенск и дальнейшего путешествия в Читу — о необходимости оформить понравившуюся мне землю и прикупить оборудование.

— А что именно тебе надобно? — Скворцов задумчиво почесал в затылке. — Без хороших насосов да инструментов трудно в тайге.

— В первую очередь — помпы, Никифор Аристархович, — сказал я. — Мощные, чтобы воду откачивать, особенно зимой. А еще — кирки, лопаты, тачки, может, какой буровой инструмент. Да и ртуть бы не помешала.

Капитан хмыкнул.

— Ртуть — это товар дефицитный, да и опасный. Но, думаю, у местных купцов можно будет раздобыть, если хорошо заплатить. А вот с помпами… — он сделал паузу, хитро прищурившись. — С помпами можно порешать. Есть у меня тут одна мыслишка!

Он подошел к окну, посмотрел на свой вмерзший в лед пароход.

— Видишь ли, Курила, на каждом пароходе есть помпы. Воду откачивать из трюма, котлы питать. У меня на «Нерчинске» тоже стоит неплохая, английского производства, еще до войны поставлена. Сейчас, зимой, пока навигации нет, она мне особо-то и без надобности. А к весне я могу и новую заказать, здесь, в Сретенске, есть подходящие мастерские. Там наши умельцы и не такое делают! Так что… — он подмигнул мне, — если цена устроит, могу тебе свою помпу уступить.

— Никифор Аристархович… — усмехнулся я. — Конечно, устроит! О цене договоримся!

— То-то же, — усмехнулся капитан. — А еще, — он понизил голос, — я могу поговорить с другими капитанами, что здесь на зимовке стоят. И их тоже помпы без дела простаивают. Думаю, если предложить хорошую цену, они тоже не откажутся. Деньги сейчас всем нужны, зима длинная, а доходы только с навигации. Так что, может, и три, и четыре помпы тебе раздобудем. Но надо ммм подмазать. Соображаешь?

— А то! Спасибо вам огромное, Никифор Аристархович! — от всей души поблагодарил я его. — Вы меня просто спасли!

— Да ладно, чего уж там, — отмахнулся он. — Свои люди — сочтемся.

— Никифор Аристархович, может еще в одном деле подскажите, — решил я пробить тему продажи золота.

— Может, и подскажу, — разгладил он усы.

— Где бы можно было золотишко продать, что бы и вопросом по меньше и цена хорошая, — напрягшись спросил я.

— Ууу, — махнул он рукой и задумался. Ну, ежели немного, то и в Чите можно сбыть, найдутся там купчишки. А ежели по больше, то в Иркутск надо, а то и дальше.

Что-то подобное и я предполагал.

Благо был запасной вариант, где это можно было попробовать в той же Кяхте. Богатеев там хватает. Да хоть та же Верещагина дама умная и хваткая.

Чай не водка, много не выпьешь. От самовара мы плавно перешли к китайскому рисовому вину «хуацзю», а там — и к «напиткам сурьезного калибру».

Никифор Аристархович, обрадованный встречей и предвкушением выгодной сделки, расщедрился на бутыль какой-то забористой настойки на травах, которую он называл «сибирским бальзамом». Штука эта оказалась на редкость коварной — пился бальзам легко, а по мозгам бил отчаянно.

Мы с капитаном, вспоминая былые приключения и строя грандиозные планы на будущее, незаметно для себя уговорили всю бутыль. В общем, на осмотр продаваемой помпы мы смогли отправиться лишь на следующий день, да и то ближе к обеду.

Голова гудела, а во рту стоял такой перегар. Изя Шнеерсон, никогда не отличавшийся любовью к горячительному, смотрел на нас с плохо скрываемым сочувствием.

— Н-да, Курила, — прохрипел капитан Скворцов, когда мы, наконец, выбрались из душных комнат постоялого двора на морозный воздух. Его обычно румяное лицо было сейчас бледным, с синеватыми кругами под глазами.

— Перебрали мы вчера с тобой этого… бальзаму. Голова — чугунная, и ноги не слушаются. Надо бы того… опохмелиться! А то и до парохода не дойдем!

Сказано-сделано. Зайдя в ближайший трактирчик, пропахший кислыми щами, дешевой махоркой и перегаром, мы заказали по стопке мутной водки и по тарелке горячих, жирных сибирских пельменей. Водка оказалась дерьмо-дерьмом, а вот пельмени — что надо. Тем не менее, после стопки мне сильно полегчало: огненная влага обожгла горло, разлилась по телу приятным теплом, и мир снова обрел краски и звуки. Головная боль немного отступила, а в ногах появилась какая-то уверенность.

— Ну вот, теперь можно и делами заняться, — крякнул капитан, вытирая усы рукавом своего старого, но крепкого морского бушлата. — Пойдем, покажу тебе помпу, которую я уступить готов!

По скрипучим, обледеневшим сходням мы поднялись на палубу, спустились в машинное отделение, где важно поблескивали заиндевелой начищенной медью детали паровой машины.

— А вот и она, красавица моя, — произнес капитан, указывая на громоздкое сооружение, установленное на палубе, недалеко от рудиментарной пароходной мачты. — Помпа ручная, поршневая. Ни разу меня не подводила.

Я с любопытством принялся разглядывать это чудо техники.

Помпа представляла собой массивный чугунный цилиндр, из которого сбоку выходила толстая труба. Она, как пояснил Скворцов, проходила по палубе и оканчивалась в шпигатной трубе корпуса судна, через которую откачиваемая вода и выливалась за борт. Внутри цилиндра ходил поршень, приводимый в движение длинным деревянным рычагом-коромыслом. Рычаг этот был подвешен на толстом пеньковом стропе к мачте. Чтобы привести помпу в действие, нужно было несколько человек, которые, налегая на коромысло, качали бы его вверх-вниз.

— А отчего не паровая? — несколько разочарованно произнес я.

— Обычно, — пояснил Скворцов, — на речных судах устанавливают по четыре таких помпы, и качают, коли надо, всей командой, если не дай бог случится течь. Работа, конечно, не из легких, но зато — надежно. Никакого тебе пара, никаких котлов. Ведь может так просадить, что и котлы-то потухнут, а матрос, он завсегда справится! Махай себе рычагом, да воду выплевывай.

Для нашего прииска, где не было ни угля, ни дров в достаточном количестве для работы паровой машины, такая ручная помпа была более подходящей. Она проще в обращении, не требует сложного обслуживания и, главное, работала на «подножном корму» — на мускульной силе наших работников, которой у нас, слава Богу, теперь хватало. А главное — ее можно отвезти на прииск прямо сейчас!

— А сколько она может воды откачать, Никифор Аристархович? — спросил я. — И почем вы ее уступите?

— Воды, Курила, она откачает столько, сколько сил у твоих ребят хватит, — усмехнулся капитан. — А что до цены… думаю, договоримся.

После недолгого, но оживленного торга, в котором Изя Шнеерсон, торговался до последнего медяка, мы сошлись в цене в сто пятьдесят целковых. Я тут же отсчитал капитану Скворцову требуемую сумму в рублях, и помпа, можно сказать, стала нашей. Мы договорились, что заберем ее через пару дней. За это время матросы Скворцова должны были ее снять.

Затем Скворцов, как и обещал накануне, провел нас к другим вмерзшим в лед пароходам, познакомил с их капитанами.

Нас он представил как «надежных господ, имеющих понимание».

После такого разговор сразу же принимал доверительный характер. Многие из них, узнав о нашей удачной сделке с Никифором Аристарховичем и о том, что мы готовы платить и золотом, и рублем, тоже охотно согласились продать свои простаивающие без дела ручные помпы, установленные у них в трюмах. В итоге, к вечеру того же дня, я стал счастливым обладателем еще двух таких же поршневых насосов, — один точь-в точь как у Скворцова, другой немного поменьше скворцовского, но тоже вполне работоспособный и крепкий.

С таким арсеналом ручных помп мы могли бы значительно облегчить себе работу по осушению шурфов и подаче воды на промывочные машины.

Кроме насосов, я, по совету Изи, который успел обежать все местные лавки и склады, закупил в Сретенске у предприимчивых купцов и другой необходимый инструмент — партию прочных кирок и лопат, несколько крепких тачек, которые были гораздо удобнее наших самодельных деревянных, несколько комплектов буров для разведки золотоносных пластов, а также приличный запас пороха для взрывных работ, свинца для литья пуль и, конечно, ртуть, о которой так настойчиво говорил мне Захар. Все это добро, вместе с помпами, нужно было как можно скорее доставить на наш прииск, где все это уже с нетерпением ждали.

Разумеется, тащить все это громоздкое и тяжелое оборудование с собою в Кяхту, а затем и в Читу, было бы слишком долго и неэффективно. Поэтому я решил разделиться.

— Орокан, — сказал я молодому нанайцу, когда все сделки были завершены, и мы вернулись на постоялый двор, где нас уже ждали Сафар и остальные. — Твоя задача — вместе с двумя нашими ребятами и Изотом доставить помпы, инструмент и все остальное на прииск. Собаки у вас есть, нарты тоже. Дорогу ты знаешь. Как можно быстрее доставьте все это Левицкому, он там разберется, что к чему. А мы с Изей и Сафаром поедем дальше, в Кяхту, а оттуда — в Читу.

Возьмите все нарты и собак, что есть, если надо — купите еще. А мы с Изей наймем тут пару саней да поедем в Кяхту.

Орокан молча кивнул. Двое нанайцев, его помощники, тоже были готовы.

На следующее утро Орокан покинул Сретенск, а мы наняв двое саней с ямщиками, отправились в Кяхту. Ведь, что бы выкупать землю, надо иметь на руках чистую валюту…

Глава 4

Глава 4

Мы уже несколько дней были в пути от Сретенска. И каждый привал у костра давал не только физический отдых, но и возможность для неспешных мыслей. Меня не оставляло беспокойство по поводу Сафара. С тех пор как я объявил, что он едет со мной в Кяхту, я отчетливо помнил, как он тогда едва заметно, но с явным облегчением выдохнул. Однако вслед за этим его обычная немногословность сменилась еще большей, почти угрюмой замкнутостью, и это молчание начинало давить. Что он задумал? Или может быть, что-то его гложет?

Сегодня, когда мы расположились у огня, и пламя отбрасывало пляшущие тени на наши лица и заснеженные деревья вокруг, я решил, что дальше откладывать разговор нельзя. Изя уже дремал, завернувшись в тулуп, а Сафар сидел, глядя в огонь невидящим взглядом.

— Сафар, — начал я негромко, чтобы не разбудить Изю. — Я вижу, ты сам не свой. Еще тогда, когда я сказал, что ты едешь со мной, ты будто гору с плеч скинул, но с тех пор ты еще мрачнее обычного. Рассказывай, что за забота тебя гложет? Может, вместе что придумаем.

Сафар вздрогнул, словно не ожидал, что я обращусь к нему. Он медленно повернул голову, и в свете костра я увидел в его глазах боль, его обычно непроницаемое лицо дрогнуло. Потом он тяжело вздохнул, уже не скрывая этого.

— Улэкэн, — тихо сказал он. — Жена моя. Помнишь, Курила-ага, у нее изуродованы ноги… Щетина конская в пятках. Ходить ей больно, мучается она. В России искусные лекари, которые могут эту щетину извлечь. А Кяхта город торговый, богатый, там всякий народ бывает, можно такого лекаря найти. Китайского, или монгольского, или даже русского. Я хочу найти для Улэкэн доброго лекаря, чтобы она могла ходить нормально, как все люди. Чтобы не страдала больше!

Я смотрел на этого сурового, молчаливого воина, готового идти на край света ради любимой женщины. Вот она, его тайна. Простая, человеческая. Теперь его поведение стало мне абсолютно понятным.

— Понятно, Сафар, — сказал я, положив ему руку на плечо. — Понятно. И хорошо, что сказал. Вместе поищем доктора для твоей Улэкэн. Может, и найдем там кого-нибудь, кто сможет ей помочь. А если нет — будем искать дальше. В Чите или где-нибудь еще. Не оставим твою супружницу в беде!

Сафар благодарно посмотрел на меня, и в его глазах я увидел благодарность.

— Спасибо, Курила-ага, — тихо сказал он. — Ты… настоящий друг.

Разговор с Сафаром снял камень с моей души — по крайней мере, в отношении его состояния. Но впереди маячила Кяхта, а значит, и встреча с Аглаей Степановной Верещагиной. Мы уже были знакомы. Еще весной, когда мы с Левицким под видом австрийского коммерсанта Тарановского и его французского секретаря Верейски пытались сбыть в Кяхте остатки нашего фарфорового клада, судьба свела нас с этой незаурядной женщиной. Тогда она произвела хорошее впечатление.

Я хорошо помнил тот обед в ее роскошном особняке. Изысканные блюда, блеск столового серебра, утонченные манеры хозяйки, ее прекрасное знание французского, ее живой интерес к европейской политике и торговле. Но я чувствовал, что она не так проста, как хотела казаться. А новость об отмене крепостного права, которую принес тогда городской голова, и вовсе превратила тот вечер в историческое событие.

Теперь же мне предстояло встретиться с ней уже как с начинающим золотопромышленником. И от этой встречи зависело очень многое. Нам нужно было не только выгодно продать наше золото, но и заручиться ее поддержкой, и попробовать использовать ее связи для легализации нашего прииска. А может еще и с доктором поможет…

Путь от Сретенска до Кяхты оказался куда как более оживленным, чем наше предыдущее путешествие по безлюдным, скованным льдом просторам Амура и Шилки. Здесь уже чувствовалось горячее дыхание «Великого Чайного пути» — торгового тракта, соединявшего Россию с Китаем и Монголией. Нам все чаще встречались скрипучие, тяжело груженые купеческие обозы, тянувшиеся бесконечной вереницей. Лохматые, низкорослые лошадки, выдыхая клубы пара на морозе, с трудом тащили сани, доверху набитые тюками с чаем, спрессованным в твердые, как кирпичи, плитки, рулонами тончайшего китайского шелка, переливающегося на солнце всеми цветами радуги, и связками драгоценной пушнины — соболей, лисиц, белок. На облучках сидели угрюмые, закутанные в овчинные тулупы возчики, понукая лошадей кнутами и зычными криками. Иногда мимо нас проносились почтовые тройки с колокольчиками под дугой, оставляя за собой облако снежной пыли и лихие, разудалые крики ямщиков в расписных тулупах и высоких бараньих шапках. Мы проезжали мимо бурятских улусов, где из-за снежных сугробов виднелись островерхие крыши войлочных юрт, из которых лениво тянулся сизый дымок, а вокруг бродили стада косматых, неприхотливых лошадок.

Наконец, когда нанятые лошади уже заметно притомились, а мы сами порядком измучились от холода и пронизывающего степного ветра, на горизонте показались знакомые очертания Кяхты — города, который когда-то стал для нас с Левицким воротами в новую, свободную, но такую опасную жизнь.

Город не сильно изменился с нашего последнего, весеннего, визита: те же добротные, каменные купеческие дома с высокими заборами и наглухо закрытыми воротами, те же оживленные торговые ряды Гостиного двора, где толпился самый разный люд — русские купцы, китайские торговцы в своих синих халатах и круглых шапочках, буряты в ярких национальных одеждах, казаки, чиновники, просто бродячий люд. Суета на границе с китайским Маймачен, отделенной от Кяхты лишь узкой нейтральной полосой, казалось, не прекращалась ни на минуту.

Первым делом мы поселились в том же, месте где останавливались и в прошлый раз. Затем я начал приводить себя в порядок, и для начала это был поход в баню. После долгого путешествия по холоду, это было именно то, что нужно! Одежду мою привели в порядок и, оставив Изю и Сафара в гостином доме я отправился наносить визит Аглае Степановне Верещагиной.

Ее роскошный особняк на одной из центральных улиц, с его резными наличниками и высокими, будто смотрящими на мир свысока, окнами, я нашел без труда. Дворецкий в щегольской ливрее, тот самый, что встречал нас с Левицким весной, узнал меня, хоть и с некоторым удивлением.

— Передай, что господин Тарановский желал бы видеть мадам Верещагину по деловому вопросу! — скупо обронил я, и дворецкий, заученно поклонившись, исчез. Впрочем, вскоре он возвратился.

— Аглая Степановна просит!

Аглая Степановна приняла меня в той же богато обставленной гостиной, где на стенах в тяжелых золоченых рамах висели потемневшие от времени портреты суровых бородатых мужчин, а в углу, накрытый узорчатой шалью, стоял огромный, блестящий черным полированным боком рояль. Она была все так же элегантна, в строгом, но дорогом шелковом платье темно-вишневого цвета, которое очень шло к ее смуглой коже и темным, блестящим волосам, уложенным в высокую прическу. Держалась она с большим достоинством, но в ее умных, проницательных глазах я заметил живой, неподдельный интерес.

— Господин… Тарановский, если я не ошибаюсь? — произнесла она своим мелодичным, чуть грудным голосом, приветливо улыбаясь и протягивая мне для поцелуя свою холеную, унизанную перстнями руку. — Чрезвычайно рада снова видеть вас в моем скромном доме. У вас есть новые предложение касательно чайной сделки?

— Не совсем так, сударыня, — усмехнулся я, склоняясь над ее рукой. — Видите ли, со времени нашего первого знакомства я сменил амплуа и теперь занимаюсь золотом.

— О, это замечательно! — оживилась она. — Уверена, вы достигли в этом успеха!

— Не могу сказать, что дела идут очень уж хорошо, но кое-какое золото мы действительно намыли. И именно по этому поводу я и хотел бы с вами посоветоваться, как с человеком опытным и сведущим в этих делах! — и я повертел рукой в воздухе.

— Непременно. Отведайте нашего чаю, а затем — я вся внимание! — взяла паузу Верещагина.

Прислуга подала прекрасный сычуаньский чай.

За чаем мы обменивались любезными фразами на разные необязательные темы, а я тем временем все прикидывал, как половчее начать этот крайне деликатный и, возможно, судьбоносный разговор. Конечно, Изя Шнеерсон сейчас был бы здесь очень кстати, с его умением торговаться и чутьем на выгодную сделку. Но я решил, что этот первый, самый важный разговор лучше вести с глазу на глаз, чтобы почувствовать хозяйку, понять ее намерения. Ну, была не была…

— Аглая Степановна, — начал я, когда служанка в накрахмаленном переднике и чепце бесшумно убрала со стола серебряный чайный прибор и вазочки с остатками варенья, мы остались одни, а тишину нарушало лишь потрескивание дров в изразцовой печи да мерное тиканье больших напольных часов в углу. — Не скрою, вы производите впечатление неординарной личности. Я вижу в вас не только красивую женщину, но и человека с большим, отзывчивым сердцем. И я думаю, что такой женщине, как вы, можно доверять, разговаривать о делах серьезных, требующих не только коммерческой хватки, но и определенной смелости…

Аглая Степановна внимательно посмотрела на меня. Ее темные, умные глаза, которые, казалось, видели человека насквозь, чуть заметно сузились. Она поняла, что я подвожу разговор к чему-то важному, к чему-то, что выходило за рамки обычной светской любезности.

— Я всегда стараюсь помочь хорошим людям, если это в моих силах и не противоречит моим интересам, — ответила она сдержанно, но в ее голосе я уловил нотку живого, неподдельного любопытства. — И чем же я еще могу быть вам полезна? Неужели у вас, кроме редкого фарфора, нашлись еще какие-нибудь диковинки из далеких краев?

— Да, сударыня, — продолжал я, понизив голос почти до шепота, хотя нас никто не мог подслушать, — у меня имеется и другой, гораздо более ценный товар. Это золото — чистое, самородное золото, которое, я знаю, здесь, на границе с Китаем, очень ценится и которое может быть чрезвычайно интересно для таких предприимчивых и дальновидных людей, как вы.

На лице Аглаи Степановны не дрогнул ни один мускул, она по-прежнему сидела прямо, с царственной осанкой, но я заметил, как в ее глазах, обычно таких спокойных и чуть насмешливых, мелькнул острый, почти хищный огонек. Она была настоящей купчихой, наследницей старинного сибирского рода, и запах большой, очень большой прибыли был ей слаще любого французского парфюма.

— Золото, говорите? — медленно произнесла она, словно пробуя это слово на вкус, взвешивая его на невидимых весах. — Это действительно… интересно, месье Тарановский. Оно всегда в цене, а особенно в наше неспокойное время, — она многозначительно улыбнулась, — оно ценится не меньше, а может, и больше, чем где-либо еще.

Она сделала паузу, давая мне понять, что прекрасно разбирается в этом вопросе и что ее не проведешь красивыми словами.

— Да, сударыня, — кивнул я, оценив ее пассаж. — У меня с собой довольно значительная партия золотого песка и самородков, добытых… скажем так, в одном очень богатом, почти сказочном месте на Амуре. И я хотел бы обменять его на более удобные для перевозки и дальнейших расчетов средства — на переводные векселя имеющие хождение по всей Сибири, или на наличные ассигнации, если это возможно. Сумма, повторяю, немаленькая… но ведь тем больше ожидается прибыль?

Аглая Степановна откинулась на спинку своего резного кресла, ее пальцы с дорогими перстнями — бриллиантами, изумрудами, рубинами — лениво перебирали шелковую кисточку на тяжелой бархатной подушке, лежавшей у нее на коленях.

— Что ж, не буду скрывать, ваш товар меня действительно чрезвычайно интересует. Мой покойный супруг, Иван Лукич, царствие ему небесное, тоже немало занимался золотым промыслом, и в Забайкалье, и я, по мере сил и разумения, стараюсь продолжать его дело. Золото нам нужно, в первую очередь, для торговли с Китаем. Китайцы, как вы, возможно, знаете, очень любят наш сибирский мех, но еще больше они любят наше золото. И за золото они готовы отдавать многое и по самой выгодной цене. Так что, если ваше золото высокой пробы, мы, думаю, сможем договориться. Какова проба вашего металла и каков его, так сказать, объем?

— Золото у нас самое что ни на есть чистое, речное, промытое, без всяких вредных примесей, — заверил я ее. — Проба, я думаю, не ниже девятисотой. А что касается объема… — я сделал небольшую паузу, — то речь идет о нескольких пудах. Если точнее — около пятнадцати пудов.

Аглая Степановна, привыкшая к большим суммам и крупным сделкам, не смогла скрыть своего удивления. Ее брови слегка приподнялись, а в глазах блеснул неподдельный интерес. Пятнадцать пудов золота — это было целое состояние, огромный капитал даже по меркам кяхтинских миллионщиков.

— Пятнадцать пудов… — повторила она задумчиво. — Это весьма… весьма солидно, месье Тарановский. С таким количеством металла можно провернуть очень выгодные операции. Что ж, я готова рассмотреть ваше предложение. Присылайте завтра ко мне вашего доверенного человека с образцами. Мои приказчики оценят качество золота, и тогда мы сможем говорить дальше.

На следующий день Изя Шнеерсон, вместе со мной предстал перед Аглаей Степановной во всем своем блеске. Он принес с собой несколько увесистых кожаных мешочков с нашим золотом — и песком, и небольшими, но тяжелыми самородками. Аглая Степановна в присутствии своего главного приказчика, очень пожилого господина с цепкими, внимательными глазами, и какого-то приглашенного ювелира, похожего на старую, мудрую сову, внимательно осмотрела образцы. В ее присутствии ювелир взвесил золото на маленьких, точных аптекарских весах, потер о какой-то черный камень, капнул странно пахнущей едкой жидкостью.

Лицо Аглаи оставалось непроницаемым, но я, наблюдавший за этой сценой со стороны, видел, как загорались ее глаза при виде этих тяжелых, тускло поблескивающих желтых крупинок и небольших, но увесистых самородков. Торг был долгим и упорным, как и подобает при такой крупной сделке.

Изя, был на высоте. Он с жаром доказывал высочайшее качество нашего золота, приводил какие-то непонятные мне аргументы о котировках на европейских биржах, о спросе на золото в Санкт-Петербурге, о трудностях и опасностях его добычи и еще миллион аргументов.

Аглая Степановна поглядывала на него с уважением, однако не уступала, доказывая, что риски при такой сделке очень велики, что золото это, по сути, контрабандное, не имеющее никаких официальных документов, и что она идет на большой риск, связываясь с нами и с таким «сомнительным» товаром.

В итоге, после нескольких часов напряженных переговоров, перемежавшихся чаепитием и светской болтовней, мы все же сошлись на цене, которая, как мне показалось, устроила обе стороны.

Большую часть нашего золота — около десяти пудов — Аглая Степановна согласилась обменять на векселя которые, по ее словам, можно было легко обналичить в любом крупном городе Сибири, в том числе и в Чите, и на некоторое количество наличных денег — хрустящих новеньких ассигнаций Российской Империи.

Увы, большую сумму наличными она выделить не могла — даже ее финансовые резервы имели свои ограничения.

Впрочем, Верещагина пообещала свести меня с другими купцами, готовыми совершить аналогичные сделки и при этом не задавать лишних вопросов.

— Но учтите, мсье Тарановский, — сказала Аглая Степановна, когда сделка была завершена, деньги пересчитаны и золото перекочевало в ее надежные хранилища, а мы с Изей, усталые, но довольные, уже собирались уходить, — что все это, строго говоря, незаконно. По действующим законам, все добытое золото вы обязаны сдавать в казну, в Горное управление, уплатив при этом немалый налог. А то, что мы с вами сейчас провернули, — она лукаво и чуть заговорщицки улыбнулась, — незаконно и может навлечь на нас обоих большие неприятности, если об этом узнают не те люди. Особенно сейчас, когда власть в Сибири еще не устоялась и каждый чиновник норовит урвать свой кусок. Так что будьте предельно осторожны и держите язык за зубами.

— Я понимаю все риски, Аглая Степановна, — кивнул я. — И безмерно ценю ваше доверие и вашу смелость. Можете быть уверены, с моей стороны никакой огласки не будет.

— А теперь, если позволите, еще один вопрос, уже не деловой, а чисто из женского любопытства, — она внимательно посмотрела на меня своими пронзительными глазами. — Откуда у вас столько золота? И где находится это ваше «богатое место на Амуре», о котором вы так туманно упомянули?

Глава 5

Глава 5

— Наше место… оно, мало известное, но, смею вас заверить, весьма и весьма прибыльное. Мы там, можно сказать, только начали, только прикоснулись к золотой жиле, а золото уже идет рекой. И если правильно организовать дело, поставить оборудование, которое мы как раз и собираемся закупить, нанять достаточное количество рабочих… то можно будет добывать его пудами, десятками пудов в год.

Глаза Аглаи Степановны загорелись неподдельным, почти лихорадочным интересом.

— Десятками пудов в год, говорите? — переспросила она, и в ее голосе прозвучали нотки плохо скрываемого азарта. — Это… это очень интересно, пан Владислав. Это меняет дело. А не думали ли вы, господин Тарановский, о том, чтобы привлечь к вашему перспективному предприятию надежного партнера? С капиталом, со связями, с опытом ведения больших дел? Я, например, могла бы рассмотреть такое предложение. У меня есть и свободные средства, и возможности, которые могли бы оказаться для вас весьма полезными.

Я вновь усмехнулся, на этот раз про себя. Она была настоящим дельцом, думаю там и муж был под стать, пусть из семьи торговцев чаем, а не золотопромышленников, но кто в Сибири не разбирается в золоте? На нее не могло не произвести впечатление то, как мы буквально за полгода на ровном месте добыли чуть ли не пятнадцать пудов золота! Разумеется, перспектива участия в таком сказочно прибыльном предприятии не могла оставить ее равнодушной.

Что же, предложение интересное, его можно обсудить. Но сначала стоило обдумать самому — нужно нам это или нет…

В общем, я решил взять паузу. А чтобы это не выглядело невежливо, надо было перевести разговор в другое русло.

— Аглая Степановна, — начал я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более проникновенно. — Вы сегодня оказали мне неоценимую услугу, и я безмерно вам благодарен. Но есть еще одно дело, дело совести и человеческого участия, в котором, я смею надеяться, вы также не откажете мне в помощи.

Она удивленно подняла свои тонко вырисованные брови.

— Говорите, Владислав Антонович, не стесняйтесь. Если это в моих силах и не противоречит законам Божьим и человеческим, я всегда рада помочь доброму человеку.

— Дело касается одного из моих самых верных и преданных людей, — продолжал я. — Его зовут Сафар. Мы с ним прошли через многое, и он не раз спасал мне жизнь. У него есть жена, Улэкэн, молодая женщина, которую мы прошлой осенью буквально вырвали из лап бандитов на том берегу Амура. Она… она очень страдает, сударыня. Эти изверги, перед тем как мы ее освободили, подвергли ее страшному, варварскому наказанию. Как это называется у этих дикарей, «подщетинены» пятки.

— «Подщетинены»? — переспросила Аглая Степановна, и на ее лице отразилось недоумение и брезгливость. — Что это за дикость такая? Я слышала о разных азиатских пытках, но о таком…

— Это, сударыня, когда в разрезы на ступнях ног насыпают мелко нарубленный конский волос, — пояснил я, стараясь говорить как можно спокойнее, хотя у самого при воспоминании об этом перехватывало дыхание. — Волос этот врастает в плоть, воспаляется, и каждый шаг причиняет человеку невыносимую, адскую боль. Бедняжка была пленницей китайских бандитов, и проявила строптивость, пытаясь бежать от них. Улэкэн почти не может ходить, она передвигается с трудом, опираясь на палку, и каждый ее шаг — это мука. Сафар места себе не находит от горя, он готов на все, чтобы облегчить ее страдания. Хочеться верить, что здесь мы сможем найти хорошего доктора, искусного хирурга, который смог бы извлечь эту проклятую щетину и вернуть ей возможность нормально ходить и жить без боли. Не могли бы вы, Аглая Степановна, помочь нам найти такого человека? Мы готовы заплатить любые деньги, лишь бы спасти эту несчастную женщину.

Аглая Степановна слушала меня с нескрываемым сочувствием и возмущением. Ее обычно такое властное и уверенное, лицо смягчилось.

— Боже мой, какая нечеловеческая жестокость! — воскликнула она, всплеснув своими изящными, унизанными перстнями руками. — Бедная, бедная девочка! А этот ваш Сафар… какая же это должна быть любовь, если он взял ее, искалеченную, замуж! Конечно, Владислав Антонович, я постараюсь вам помочь всем, чем смогу. У меня есть знакомые среди местных докторов, и я немедленно, сегодня же, пошлю к ним узнать, кто бы мог взяться за такое сложное и необычное дело. Вы очень благородно поступаете, заботясь о своих людях. Это… это делает вам честь.

— Я готов взять такого врача, если он найдется, на постоянную работу на наш прииск, — добавил я, пользуясь случаем. — Обеспечить ему хорошее жалованье, отдельное жилье, все необходимое для работы. Нам очень нужен свой доктор, ведь работа у нас на прииске тяжелая, опасная, да и болезни в тайге всякие случаются. А ближайший фельдшерский пункт — за сотни верст, да и не всегда доберешься!

— Это очень разумно и предусмотрительно, Владислав Антонович, — кивнула Аглая Степановна. — Я непременно передам ваше щедрое предложение. Думаю, кто-нибудь из молодых, начинающих, не имеющих пока своей обширной практики здесь, в Кяхте, и жаждущих применить свои знания, может и согласиться на такое предложение. Уехать на Амур, на золотые прииски — это, конечно, своего рода авантюра, но для молодого человека, полного сил и энтузиазма, это может быть и весьма привлекательно. Не беспокойтесь, я сделаю все возможное.

И она сдержала свое слово. На следующий день, ближе к полудню, когда мы с Изей и Сафаром как раз обсуждали наши дальнейшие планы, на постоялый двор прибыл посыльный от Аглаи Степановны с приглашением немедленно явиться к ней в дом.

В просторной, залитой солнечным светом гостиной, помимо самой хозяйки, нас ожидали трое мужчин в строгих темных сюртуках, с солидными, внушающими уважение лицами. Это были, как представила их Аглая Степановна, лучшие кяхтинские лекари: Иван Петрович Смирнов, пожилой, седовласый, с окладистой бородой и добрыми, умными глазами. Штаб-лекарь местного гарнизона, немец по происхождению, Карл Федорович Шульц, высокий, сухой, с военной выправкой и пронзительным взглядом из-под нависших бровей, и молодой, но уже успевший заслужить репутацию хорошего хирурга, коллежский асессор Петр Никанорович Заболоцкий, с тонкими, нервными пальцами и сосредоточенным, немного усталым выражением лица.

Аглая Степановна вкратце изложила им суть проблемы, описав состояние несчастной Улэкэн. Доктора слушали внимательно, иногда переглядываясь и задавая уточняющие вопросы.

— Да-с, случай, прямо скажем, неординарный, — покачал головой доктор Смирнов, поглаживая свою бороду. — С подобным в своей многолетней практике мне сталкиваться не риходилось. Vulnus incisum plantae pedis cum corpore alieno, если говорить по-нашему, по-латыни, — резаная рана подошвы стопы с инородным телом. Да еще и застарелая, с вероятным хроническим воспалением и нагноением. Inflammatio chronica et suppuratio.

— Corpus alienum в данном случае — seta equina, конский волос, — уточнил штаб-лекарь Шульц, аккуратно записывая что-то в свою записную книжку. — Весьма неприятный материал, скажу я вам. Он имеет свойство глубоко проникать в ткани и вызывать сильное раздражение и отторжение. Irritatio et rejectio textus. Да-с. Это вам не простая заноза!

— Можно ли помочь этой несчастной? Есть ли надежда на исцеление? — с тревогой спросил я, видя их серьезные, озабоченные лица. Доктора снова переглянулись. Первым заговорил молодой хирург Заболоцкий.

— Теоретически, Владислав Антонович, помочь возможно, — сказал он своим тихим, но уверенным голосом. — Необходимо провести хирургическое вмешательство. Interventio chirurgica. То есть, вскрыть старые раны, тщательно очистить их от всех инородных тел, от этого конского волоса, удалить все омертвевшие ткани. Затем зашить, и длительное лечение с перевязками, ванночками, специальными мазями. Операция сложная, кропотливая, требующая большого терпения и от хирурга, и от пациентки. И, конечно, определенных условий, хорошего инструментария, качественных перевязочных материалов.

— Но, главное, — добавил доктор Смирнов, — результат непредсказуем. Prognosis incerta. Слишком много времени прошло, слишком глубоко эти волосы могли проникнуть в ткани, затронуть сухожилия, нервные окончания. Возможно, полное восстановление двигательной функции стоп будет уже невозможно. Но облегчить ее страдания, уменьшить боль, дать ей возможность хотя бы передвигаться без посторонней помощи — это, я думаю, вполне реально.

— Ja, ja, das ist möglich, — кивнул штаб-лекарь Шульц. — При должном усердии и соблюдении всех правил врачебного искусства, шансы на успех есть. Но, как справедливо заметил коллега Заболоцкий, операция требует особых условий. И, конечно, последующего ухода! Оставлять такую пациентку без наблюдения врача на длительное время было бы крайне неосмотрительно.

Сафар, стоявший чуть поодаль, слушал этот консилиум, затаив дыхание. Его смуглое, обычно такое непроницаемое лицо, было бледным, а в темных глазах застыла мучительная смесь надежды и страха.

— Так вы… вы сможете это сделать, господа доктора? — срывающимся голосом спросил он, шагнув вперед. — Вы вылечите мою Улэкэн? Я… я все отдам, все, что у меня есть… только спасите ее!

— Успокойтесь, молодой человек, — мягко сказал доктор Смирнов. — Мы сделаем все, что в наших силах. Операцию провести можно. И мы готовы это сделать. Но…

Он замолчал, и я почувствовал, как у меня снова неприятно похолодело внутри.

— Но что, Иван Петрович? — спросила Аглая Степановна, заметив его замешательство.

— Но, к сожалению, глубокоуважаемая Аглая Степановна, доктор Смирнов развел руками, — никто из нас не сможет поехать на Амур, в вашу… гм… колонию. У каждого из нас здесь, в Кяхте, своя практика, свои пациенты, свои обязанности. Оставить их надолго мы не имеем права. Да и условия там, в тайге, я так понимаю, далеки от идеальных для проведения таких сложных операций и последующего лечения. Это слишком большой риск и для пациентки, и для репутации врача. Пациента следует привезти сюда, но вот ехать в эту глушь — от такого, господин Тарановский, увольте!

Штаб-лекарь Шульц и хирург Заболоцкий согласно кивнули.

Надежда, только что окрылившая Сафара, снова рухнула. Он поник головой, в отчаянии его широкие плечи опустились.

Верещагиной это все явно не понравилось. Я видел, как нахмурилась Аглая Степановна. Она явно не ожидала такого поворота.

— Но как же так, господа? — произнесла она с укоризной. — Неужели нельзя ничего придумать? Ведь речь идет о спасении человеческой жизни, об избавлении от страшных мучений!

Доктора виновато разводили руками. Они были готовы помочь, но ехать на край света, в неизвестность, никто из них не хотел. И их можно было понять. Уж если даже простые казаки крайне неохотно едут в из относительно обжитого Забайкалья в совершенно дикое Приамурье, чего же ожидать от этих господ, привыкших к кяхтинскому изобилию и комфорту?

Врачи откланялись.

Я же размышлял, о том, что стоит отправить Сафара обратно и пусть сюда привезет жену, а здесь ее уже и прооперируют.

Верещагина явно чувствовавшей себя не в своей тарелке. Фиаско с докторами она наверняка восприняла как удар по своему авторитету. Некоторое время мы провели в молчании, затем Аглая Степановна немного смущенно произнесла:

— Не стоит отчаиваться, господа! Есть же еще один вариант! Несколько дней назад как раз рассказали про молодого доктора Овсянникова. Он только вышел из университета, и на днях появился в Кяхте. Кажется, он как раз тот, кто нам нужен!

— Я сам поеду к нему. Скажите лишь, где его найти! — тут же откликнулся Сафар.

— Надо справиться у прислуги. Спросите Поликарпа Петровича, камердинера. Он. очевидно, теперь на кухне, с остальной прислугой. Мосье Овсянников на днях помогал ему справиться с приступом подагры.

Сафар тотчас же побежал вниз, а я обратился к Аглае Степановне:

— Но насколько компетентен этот врач? Если у него нет достаточной практики

— Мне рассказали о Леонтии Сергеевиче. Он только что закончил медицинский факультет в Казанском университете, с отличием, между прочим, и приехал сюда, в Кяхту, к каким-то своим дальним родственникам, в надежде найти место и начать практику. Опыта у него, конечно, еще нет, но говорят, учился он блестяще, и руки у него, как говорится, «золотые», от Бога. Он молод, полон энтузиазма и, что немаловажно в нашем случае, сейчас совершенно свободен и, по его собственным словам, «готов на любое применение своих медицинских познаний, лишь бы приносить пользу людям». Возможно, ваше предложение его заинтересует, — не очень уверенно высказалась Верещагина.

— Думаю нам будет о чем поговорить, — заключил я.

В тот же вечер в доме Верещагиной, в той же уютной гостиной, состоялась встреча с Леонтием Сергеевичем Овсянниковым. Это был молодой человек лет двадцати пяти, может, чуть старше, высокого роста, худощавый, стройный, но с крепкими широкими плечами и приятным, интеллигентным лицом, обрамленным светлыми, немного вьющимися волосами. Он держался скромно, даже немного застенчиво, но в его манерах чувствовалось хорошее воспитание и внутренняя культура.

Я подробно рассказал ему о нашем предложении, о жизни в тайге, о тяжелых условиях работы. И, конечно, подробно описал случай с Улэкэн, с ее «подщетиненными» пятками, о той сложной и деликатной операции, которую ему, возможно, придется сделать.

Сафар же стоял рядом и нервничал.

Овсянников слушал меня с огромным вниманием, не перебивая, лишь изредка задавая уточняющие вопросы, касающиеся быта, климата, наиболее распространенных в тех краях болезней и травм. Видно было, что он не боится трудностей, а наоборот, видит в этом вызов своим профессиональным знаниям и умениям.

— Это… это чрезвычайно интересно, господин Тарановский, — сказал он, когда я закончил свой рассказ. — Конечно, у меня еще нет большого практического опыта, я только что со студенческой скамьи. Но я много читал, многому учился у своих профессоров. И я не боюсь трудностей. А случай с этой бедной женщиной… это действительно серьезный вызов для любого хирурга. Я готов попробовать, отправится с вами на Амур и стать вашим лекарем. Для меня это будет бесценная практика и, смею надеяться, возможность принести реальную пользу людям.

Я с облегчением вздохнул. Кажется, мы нашли то, что искали. Молодой, энергичный, полный энтузиазма и желания работать доктор, готовый разделить с нами все тяготы таежной жизни.

— Я очень рад это слышать, Леонтий Сергеевич, — сказал я, крепко пожимая ему руку. — Уверен, мы сработаемся. Со своей стороны, я гарантирую вам достойное содержание, отдельное жилье, все необходимые инструменты и медикаменты, которые мы сможем достать. А также — уважение и всемерную поддержку. Уверяю, что сделаю все, чтобы обеспечить вам и вашим пациентам достойные условия!

Так в нашем отряде появился еще один очень нужный человек — наш первый штатный доктор. И это было еще одной маленькой, но очень важной победой на пути к нашей большой цели.

Как оказалось, вещей у Овсянникова совсем немного, так что он со всеми пожитками уместился в одни-единственные сани. Пользуясь оказией, я закупил в Кяхте небольшую партию чая, некоторые инструменты для доктора и какие только сумел найти. Ну и, конечно же, я не упустил случая вновь заглянуть в оружейную лавку, прикупить еще несколько револьверов и ружей, а так же пороху и патронов.

Через два дня Сафар вместе с Овсянниковым во главе небольшого каравана отправился на прииск. Нам же с Изей предстояла новая поездка — в Читу.

Глава 6

Проводы небольшого каравана, увозившего на прииск доктора и необходимые грузы, прошли быстро и по-деловому. Я смотрел, как скрываются за припорошенными снегом сопками последние нанятые нами сани. Сафар, сидевший на облучке передних саней, в своем основательном овчинном тулупе, даже не обернулся — его мысли были уже там, на далеком Амбани Бира, рядом с его Улэкэн.

Молодой доктор Овсянников, напротив, то и дело оглядывался, с юношеским восторгом махая нам рукой в толстой меховой рукавице, словно отправлялся не в дикую, полную опасностей тайгу, а в захватывающее кругосветное путешествие. Что ж, дай бог, чтобы этот энтузиазм не угас при виде первой рваной раны или вида цинги.

— Ну вот, Курила, мы таки одно дело сделали, — проговорил довольно Изя, зябко потирая озябшие руки и топая валенками. Пар от его дыхания тут же превращался в иней на длинном лисьем мехе его шапки и воротнике необъятного кожуха. — Можно сказать, будет свой доктур. Теперь бы и нам с делами не затягивать. Надо бы и оставшееся золотишко продать, а там и в Читу покупать землицу. Жду не дождусь, когда мы все устроим с прииском и будем наконец чувствовать себя богатыми и уважаемыми людьми!

— Ты прав, Изя, — согласился я, ощущая, как утренний холод пробирается под кухлянку. — Завтра попробуем продать золотишко, есть парочка купцов на примете, да и Верещагина обещала поспособствовать. А там уже и в дорогу. Путь предстоит неблизкий.

После обеда на нашем постоялом дворе появился слуга из дома Верещагиной. Молодой крепкий парень с редкой белокурой бородкой вырос словно из-под земли, заученно поклонился, не сгибая спины, и протянул мне небольшой плотный конверт из дорогой рифленой бумаги с оттиснутым на сургуче гербом — переплетенными буквами «И» и «В».

— Аглая Степановна просит господина Тарановского пожаловать к ней сегодня вечером, — безэмоциональным голосом произнес он. — Для сугубо конфиденциального разговора.

Я удивленно вскинул бровь. Приглашение, переданное с такой помпой, выглядело почти как приказ.

«Может насчет оставшегося золота? Хотя не похоже» — промелькнуло у меня в голове.

— Что это ей еще понадобилось? — прошептал Изя мне на ухо, когда дворецкий, получив мое молчаливое согласие, так же бесшумно удалился. — Ой-вэй, не нравится мне это, Курила. Как бы она не передумала… Не бывает так, чтобы все было так гладко!

— Узнаем вечером, — коротко ответил я, хотя и у самого на душе заскреблось легкое беспокойство. Уж больно настойчивым и официальным было это приглашение.

Вечером, оставив Изю сторожить наши капиталы, я вновь направился в знакомый особняк. На этот раз меня провели не в парадную гостиную с портретами и роялем, а в небольшой, уютный кабинет хозяйки на втором этаже. Обстановка здесь была совершенно иной: строгой, деловой и какой-то… не женской, что ли. Тяжелый письменный стол из темного мореного дуба, заваленный образцами чая и папками, перевязанными тесьмой, кожаные кресла с высокими спинками, книжные шкафы до самого потолка, заставленные фолиантами в тисненых переплетах. На стене висела огромная, пожелтевшая от времени карта Российской Империи с отмеченным на ней маршрутом Сибирского тракта. В массивной голландской печке с сине-белыми изразцами тихонько гудело пламя, а в воздухе витал тонкий аромат дорогих духов, крепкого кофе и старой кожи. Все говорило о том, что это не место для светских бесед, а действительно рабочий кабинет.

Аглая Степановна сидела в глубоком кресле у огня. На ней было элегантное и строгое платье из темно-зеленого бархата, которое выгодно подчеркивало ее стать и отливало в свете огня почти черным. Выглядела несколько напряженно, но ее умные, проницательные глаза смотрели на меня все так же внимательно и цепко.

— Прошу, господин Тарановский, присаживайтесь, — кивнула она на кресло напротив. — Не желаете ли хереса? Говорят, он помогает вести откровенные беседы.

Я не отказался. Когда слуга принес хрустальный графин и бокалы и бесшумно удалился, Аглая Степановна заговорила первой, медленно вращая бокал в тонких пальцах.

— Разрешите, Аглая Степановна, еще раз поблагодарить вас за неоценимую помощь с доктором Овсянниковым! — галантно произнес я, прикладываясь к ее прохладным пальцам.

Верещагина любезно улыбнулась.

— Я очень рада, что смогла помочь вам с доктором. Искренне надеюсь, что он сумеет избавить от мучений жену вашего верного товарища. И, Владислав Антонович, хочу вам сказать, что вы поступили как благородный и дальновидный руководитель. Такие люди редкость!

— Я лишь сделал то, что должен был, — пожал я плечами. — Еще раз благодарю вас за содействие!

— О, пустяки. Не стоит благодарности! — отмахнулась она и сделала небольшой глоток из своего бокала. Ее взгляд стал серьезным. — Однако, давайте говорить начистоту, Владислав Антонович. Или мне следует называть вас как-то иначе?

Я внутренне напрягся, кровь застучала в висках, но я заставил себя остаться невозмутимым, медленно поднеся бокал к губам.

— Можете называть меня так, как вам будет удобнее, сударыня.

Она усмехнулась, оценив мою выдержку.

— Хорошо. Не будем ходить вокруг да около. Вы не австрийский коммерсант, а я не наивная девица. Не знаю, кто вы, но уж точно не австрияк и не поляк. Есть в Вас, что-то наше! Я вижу перед собой человека дела, с железной хваткой и большим будущим. То, что вы смогли сюда привезти не плохой караван с чаем, без знакомств и понимание, меня удивило еще в первый раз. А теперь смогли за несколько месяцев намыть почти пятнадцать пудов золота в дикой тайге, меня поразило, и это говорит о многом. А поразить меня не просто!

Она сделала паузу, внимательно глядя на мою реакцию.

— Я навела некоторые справки, — продолжила она так же ровно, и ее голос стал похож на шелест стальных лезвий. — В общем стало известно об одном Владиславе Антоновиче Тарановском из Австрии, во время Крымской войны он был в плену у наших войск. А зная злопамятность поляков, сомнительно, что он стал бы вести дела у нас. Подумайте над этим!

Верещагина же улыбнулась улыбкой акулы и продолжила:

— Зато в последние месяцы пошли слухи о дерзком побеге с Карийских приисков. Говорят, беглецы неслыханно удачливы… и очень опасны. Я не собираюсь лезть в ваше прошлое, господин… Тарановский. Меня интересует будущее. Ваше и мое.

Сердце у меня на миг пропустило удар, но я сохранил каменное лицо. Вот так. Она знает. Или догадывается, что почти одно и то же. Ладно, мы разговариваем не в присутствии урядника — и то хорошо!

— Я вас слушаю, Аглая Степановна, — ровно ответил я.

— Я хочу повторить свое предложение, но уже в более конкретной форме. Я хочу войти в ваше дело. Стать вашим полноправным партнером.

— Партнером? — переспросил я, взвешивая каждое слово. — Что вы можете предложить, кроме капитала? Деньги у нас теперь есть.

— Деньги — это лишь малая часть, — ее голос стал жестче, в нем зазвучали металлические нотки. — Деньги имеют свойство кончаться, особенно когда нужно обустраивать большое дело с нуля. Я предлагаю вам куда большее. Во-первых, постоянное и бесперебойное снабжение. Вам не придется, рискуя головой, тащить на себе каждую кирку и каждый мешок муки. Мои караваны ходят по всей Сибири, я могу доставить на ваш прииск все, что угодно, от американских насосов до французского шампанского и ананасов. Мои связи очень велики, могу с гордостью сказать, что они не ограничиваются генерал-губернатором Восточной Сибири, но простираются много далее — вплоть до Петербурга. Мое имя открывает многие двери, от уездного исправника до канцелярии самого генерал-губернатора. Я могу сделать так, что заявку на ваш участок рассмотрят в первую очередь и примут по ней положительное решение. Я смогу защитить вас от сотен алчных чиновников и искателей удачи, которые слетятся на ваше золото, как мухи на мед, как только о нем прознают.

— И чего вы хотите взамен? — спросил я прямо, глядя ей в глаза.

— Половину, — без колебаний ответила она. — Ровно половину от всей прибыли вашего предприятия. Мы станем компаньонами. Вы отвечаете за добычу на месте, я — за снабжение, сбыт, финансы и связи с властями. Все по-честному.

Я молчал, глядя в огонь. Пятьдесят процентов. Отдать половину того, что я нашел, за что рисковал жизнью…

— Это очень серьезное предложение, Аглая Степановна, — наконец произнес я. — Но, боюсь, оно неприемлемо. Ваши пожелания слишком… нескромны.

Некоторое время Верещагина молчала, медленно вращая хрустальный бокал с хересом за точеную ножку.

— Скажите, Владислав Антонович, что вы скажете про Кяхту? — наконец произнесла она.

— Красивый город, — уклончиво ответил я. — Здесь чувствуется дыхание Востока и… больших денег!

Аглая Степановна согласно кивнула.

— О да. Тут вы совершенно правы. Кяхта — жемчужина Сибири, «песчаная Венеция». Говорят, тут больше миллионщиков, чем в Петербурге. И все это богатство, Владислав Антонович, все эти каменные дома, полные амбары, золото в сундуках — все это выросло на одном-единственном товаре. На чае.

— Я догадывался, — кивнул я. — Великий Чайный путь.

— Именно, — она указала на карту, ту самую, что висела на стене. — Вот, смотрите. От глубин Китая до Маймачена тысячи верблюдов ежегодно привозят нам ящики с чайным листом. Затем отсюда, из Кяхты, — она указала на длинную, извилистую линию через всю Сибирь, — тысячи верст до Нижнего Новгорода и Санкт-Петербурга. Мой прадед начинал с одного обоза. Мой дед — один из тех, кто сделал Кяхту чайной столицей империи. Мой покойный муж… он приумножил их состояние. Наша семья, контролирует почти пятую часть всего чая, что пьет Россия. Мы диктуем цены, мы решаем, какой купец будет торговать, а какой — разорится. Это огромная власть, господин Тарановский. Огромная. И вся она построена на чае Увы, господин Тарановский, но этому приходит конец, время не умалимо.

Я слушал, понимая, что она подводит меня к чему-то важному, например, что любая монополия хрупка. Всегда есть риск появления альтернативного пути, новой технологии, нового товара, что обрушит старый мир.

— Вы ожидаете каких-то серьезных изменений? — осторожно предположил я.

Она горько усмехнулась, поставив на стол свой бокал.

— Вы проницательны. В этом и заключается моя главная тревога. Уже несколько месяцев из столицы доходят слухи. Пока это лишь шепот в кулуарах, разговоры в купеческих гильдиях, строчки в частных письмах… Но дыма без огня не бывает. Говорят, что правительство, и Государь, вот-вот подпишет указ, который разрешит свободный ввоз китайского чая морским путем, — через одесский порт и петербургскую таможню. И есть основания предполагать, что после этого наше дело серьезнейшим образом пошатнется!

Она замолчала, и в наступившей тишине я, казалось, услышал, как рушится ее мир. Я знал, что морские перевозки для объемных грузов всегда дешевле и быстрее сухопутных. Так что указ, лежавший сейчас на столе Его Императорского Величества, станет смертным приговором для Кяхты.

Похоже, для Верещагиной это тоже не было секретом. Она обернулась ко мне. В глазах ее застыла неуверенность и горечь.

— Вы понимаете, что это значит? — тихим голосом продолжила она. — Какой-нибудь английский пароход привезет из Кантона в Одессу чай за три-четыре месяца. Сразу же — тысячи ящиков! А мой караван будет тащиться до ярмарки в Нижнем полгода. Их чай будет свежее, а главное, в разы дешевле. Они обрушат рынок. Дело моей семьи построенное на тысячах верст сибирского бездорожья, превратится в прах. Кяхта станет городом-призраком. Все эти купцы, приказчики, возчики, ямщики, что вы видели на улицах — все останутся без дела. Это будет катастрофа.

— И что вы намерены делать? — спросил я прямо. — Пытаться бороться? Использовать свои связи в Петербурге, чтобы не допустить принятия этого указа?

Она слабо покачала головой.

— Бороться с этим — все равно, что пытаться остановить ветер. Мы можем задержать принятие этого решения. На год, может, на два. Дать взятки, использовать влиятельных людей… Но в конечном счете, они все равно это сделают. Интересы столичной торговли и казны, которая получит огромные пошлины в портах, перевесят интересы горстки сибирских купцов. Нет. Бороться с этим бессмысленно. Нужно думать, как жить дальше.

Она встала и подошла к стене, ее пальцы легли на карту, точно на то место, где предположительно находился наш прииск.

— И вот тут, господин Курильский, появляетесь вы. С вашим золотом. Я думала об этом всю ночь. Золото… Это не чай. Его не нужно везти караванами. Его цена не зависит от скорости доставки. Оно везде и всегда остается золотом. И если слухи о морском пути окажутся правдой… — она подняла на меня свои темные, полные решимости глаза. — Ваш прииск — это не просто еще одно выгодное предприятие. Это может стать спасением моей семьи. Новым фундаментом, когда старый рухнет. Я хочу перенаправить свои капиталы, свои связи, всю свою энергию из умирающей чайной торговли в вечный золотой промысел. Я хочу построить новое дело на долгие годы вперед. Здесь, в Забайкалье, в Приамурье, по всей Восточной Сибири!

Теперь я понял все. Ее предложение о партнерстве было не просто капризом богатой купчихи, желающей приумножить капитал. Нет — это был продуманный, отчаянный ход дальновидного стратега, увидевшего на горизонте шторм и спешно ищущего новую, надежную гавань.

— Теперь вы понимаете, почему я так настаиваю? — спросила она. — И почему я готова говорить с вами на равных? Мне нужен не просто управляющий. Мне нужен партнер.

Мысли мои завертелись с небывалой стремительностью. Проблема Верещагиной с будущим ее торгового дома…. Моя проблема с легализацией прииска. Ее предложение — слить все в один котел. Классическое слияние. Но что, если… что, если это не единственный вариант?

Когда ты ведешь переговоры о слиянии, а тебе предлагают невыгодные условия, что ты делаешь? Ты ищешь альтернативу. Предлагаешь другой проект. Переключаешь внимание противника на более крупную, более соблазнительную цель. Попробуем превратить недостатки в преимущества!

И тут в памяти, словно выцветшая фотография, всплыл обрывок знания из прошлой жизни. Занимаясь в предыдущей моей жизни золотом, я, разумеется, интересовался не только собственным прииском, но и всеми событиями, что происходят на рынке.

Идея, острая и ясная, пронзила мозг. Вот оно! Вот мое контрпредложение. Не отдавать ей половину моего, уже работающего прииска. А предложить ей создать новое, общее предприятие. Предложить ей целую золотоносную провинцию, о которой она и не подозревает, да и мало еще кто.

Я встал и подошел к карте. Теперь я смотрел на нее другими глазами. Это была не просто схема рек и гор. Это было поле будущей битвы, карта зарождения новой экономической эры для этого края…

— Сударыня, на самом деле мы говорим не просто о прииске, — произнес я медленно, осознавая весь масштаб открывающихся перспектив. — Мы говорим о будущем всей Восточной Сибири.

Аглая Степановна улыбнулась. Впервые за все утро это была искренняя улыбка человека, нашедшего союзника.

— Именно так, господин Тарановский. Именно так.

— А раз так, позвольте предложить вам кое-что получше, — произнес я, пытаясь найти на карте очертания одной речушки. — Аглая Степановна, то, что предлагаете вы — это борьба за одну-единственную палубу на моем, еще не построенном, суденышке. Я же предлагаю вам вместе заложить целую верфь.

Верещагина буквально впилась в мое лицо встревоженным взглядом.

— Говорите яснее, господин Тарановский. Я не люблю загадок.

— Ваш бизнес — чай. Он под угрозой. Вы хотите снизить риски и вложиться в золото. Это разумно. Но зачем вкладываться в один-единственный, пусть и богатый прииск, который уже работает, вокруг которого уже есть люди, сложились свои отношения? Я предлагаю вам большее — гораздо большее! Мы можем создать новое, совместное предприятие. С нуля. На абсолютно равных паях. И займемся разработкой не одного ручья, а целого нового золотоносного района.

— Нового района? — она скептически приподняла бровь. — В Забайкалье все более-менее известные места уже поделены.

— А кто говорит про Забайкалье?

Глава 7

Глава 7

Я наклонился над картой. Мой палец проследовал на север, за Байкал, в бассейн великой Лены.

Крупнейший из наших конкурентов работал тогда на небольшом притоке Лены, под названием… Бодайбо. Да, точно, Бодайбо! Клондайк Сибири, то самое место, где произошел знаменитый Ленский расстрел…Места, где в конце XIX века начнется настоящая золотая лихорадка, где будут ворочать миллионами, строить дворцы и железные дороги. Места, которые в этом, 1861 году, были еще дикой, почти неисследованной тайгой. Золото, которого еще никто не нашел.

— Я говорю про эти места. Тут есть… одна интересная речка. Я слышал от разных людей, бродяг, тунгусов, что там есть признаки большого золота. Очень большого. Но места дикие, никто еще всерьез не брался за их разведку. На сегодняшний день это terra incognita. И тот, кто придет туда первым, сорвет огромный куш! Мы могли бы стать этими первыми. Построить там не артель, а целый промысел. Заложить город. Это будет наша с вами империя, Аглая Степановна. С самого первого колышка.

Она молча смотрела на карту, потом на меня. Я видел, как в ее голове идет напряженная работа. Мое предложение было дерзким, но оно било точно в цель — в ее амбиции. Не просто сохранить состояние, а приумножить его, стать первопроходцем, войти в историю.

— Это… очень смелое предложение, — наконец произнесла она медленно. — И оно мне нравится. Но есть одно «но». Даже несколько. Разведка такого района потребует огромных средств и времени. А главное — все упирается в то же самое. В закон. Как получить права на разработку такой огромной территории? Да что там, как получить права хотя бы на ваш нынешний прииск, чтобы иметь базу для дальнейших действий? Прежде чем строить верфь, нам нужно получить разрешение на владение хотя бы одним гвоздем!

Я мысленно улыбнулся. Она клюнула. И сама же задала тот вопрос, ответа на который я так ждал.

— Вот! Именно об этом я и хотел поговорить, — подхватил я. — Давайте пока отложим новые места и решим задачу по проще. Как прямо сейчас узаконить мой прииск на Амуре? Вы — человек сведущий. Расскажите, как это делается? Куда идти, что просить? Если мы вместе разберемся с этой, малой, задачей, мы поймем, сможем ли работать вместе над большой.

Аглая Степановна на несколько мгновений задумалась, потом решительно кивнула.

— Вы правы. Это будет хорошим начинанием. Я не великий знаток горного законодательства. Но у меня есть человек — Афанасий Петрович Зарубин, лучший стряпчий в Кяхте. Старик дотошный, как аптекарь, но свое дело знает туго. Я немедленно пошлю за ним!

Кяхта — небольшой город, и все в ней знают друг друга. Аглая Степановна дернула за шнурок звонка, поставила задачу своему «скороходу», и уже через полчаса в кабинете появился невысокий, сухонький старичок в потертом сюртуке, с лицом, похожим на печеное яблоко, и острыми, как буравчики, глазками за стеклами очков. Это и был Зарубин.

Аглая Степановна, не вдаваясь в подробности о том, кто я и откуда, изложила ему суть дела: имеется перспективный золотоносный участок, не заявленный, нужно оформить на него права.

Стряпчий слушал, поджав губы, и делал пометки карандашиком в своей записной книжке.

— Гм… Дело понятное, но непростое, — проскрипел он. — Все вопросы по отводу земель под прииски с недавних пор находятся в ведении не местных властей, а высшей инстанции. А именно — Сибирского комитета в Санкт-Петербурге. Прошение надобно подавать туда. Здесь, в Иркутске или Чите, можно лишь заверить бумаги и отправить их с почтой. Ждать ответа придется долго, полгода, а то и год.

— Это не страшно, — сказала Аглая. — Что еще?

— А еще, сударыня, — стряпчий поднял на нее свои глазки-буравчики, — самая главная проблема. Статус заявителя. Согласно Уставу о частной золотопромышленности, право на заявку и разработку прииска имеет строго ограниченный круг лиц.

— А именно? — спросил я, чувствуя, как внутри все холодеет.

— А именно: дворяне, потомственные или личные. Почетные граждане, потомственные или личные. И купцы первой гильдии. Это — всё. Инородцы, мещане, крестьяне, даже купцы второй и третьей гильдий такого права не имеют. Могут лишь наниматься в работники.

В кабинете повисла тишина. Я почувствовал себя так, будто меня ударили под дых. Все мои планы, вся моя уверенность рассыпались в прах. Я — никто. Крестьянин Иван, беглый каторжник, а как выяснилось документы на Тарановского могут и не выдержать проверик. Изя — еврей, пусть и крещеный, Левицкий? Дворянин, но осужденный, лишенный всех прав состояния. Нет по документам я дворянин Тарановский, вот только как выяснилось не совсем они подходящие, да и раскусить меня не трудно. К тому же по ним я иностранный подданый. Тупик. Полный и окончательный.

Аглая посмотрела на мое окаменевшее лицо и, кажется, все поняла.

— И нет никаких… обходных путей, Афанасий Петрович? — спросила она тихо.

Стряпчий пожевал губами, задумался, листая свою книжку.

— Прямых — нет. Закон есть закон. Доверенность тут не поможет, ибо доверитель сам должен обладать правом. Но… — он замялся, — есть один путь, хоть и непрямой. Весьма, так сказать, деликатного свойства.

— Говорите, — поторопила его Верещагина.

— Брак, сударыня, — проскрипел стряпчий. — Если господин… заявитель… вступит в законный брак с особой, обладающей нужным статусом — например, дочерью дворянина или почетного гражданина, — то прошение на отвод земли можно будет подать от ее имени.

— Но управлять прииском будет она? — не понял я.

— Вот тут-то и вся хитрость, — в глазах старика мелькнул лукавый огонек. — По законам Российской Империи, супруг является опекуном своей жены и законным управителем всего ее имения, движимого и недвижимого. То есть, юридически владелицей прииска будет она, а фактически распоряжаться всем, вести дела, получать прибыль будете вы, как ее законный муж и опекун. Это совершенно законный способ. Им многие пользуются для обхода сословных ограничений.

Он закончил и с довольным видом захлопнул свою книжку.

А я сидел, второй раз за сутки пораженный до глубины души. Решение было найдено. Простое, изящное и совершенно невыполнимое. Брак. Мне нужно было найти жену. Жену с правильным статусом.

И в голове моей, против воли, мгновенно всплыл образ девушки с тревогой в глазах, которую я видел во дворе нижегородского острога. Сестры Левицкого. Ольги. Дочери потомственного дворянина…

Как только стряпчий нас покинул, мы погрузились в думы медленно и не спеша обсуждая то, что открыл нам стряпчий, а там и разошлись.

Я вышел из ее особняка в морозную ночь совершенно оглушенный. Предложение Верещагиной, такое прямое и безжалостное в своей логике, перевернуло все мои планы. Я шел по скрипучему снегу, и в голове моей, как шестеренки в сложном механизме, крутились ее слова. Она была права. Абсолютно права. Ее анализ ситуации был безупречен. Без ее «крыши» нас, горстку беглых каторжан, раздавят, и мы даже пикнуть не успеем.

Вернувшись на постоялый двор, я застал Изю, который с карандашом в руке колдовал над какими-то счетами при свете сальной свечи.

— Ну что? — с тревогой спросил он, отрываясь от своих бумаг. — Что она хотела, эта царица Кяхтинская? Неужто требует деньги назад?

Я молча налил себе стакан воды из ведра и залпом выпил.

— Хуже, Изя. Она предложила стать нашим партнером.

И я вкратце пересказал ему суть разговора. Изя слушал, и его подвижное лицо отражало всю гамму чувств: от недоверия и возмущения до алчного блеска в глазах и глубокой задумчивости.

— Половину⁈ — выдохнул он, когда я закончил, вскакивая на ноги. Свеча на столе качнулась, и тени заплясали по стенам. — Ой-вэй, эта женщина хочет съесть половину нашего пирога! Нашего золотого пирога! Да за такие деньги мы можем сами купить всех этих чиновников с потрохами! Курила, она же нас просто грабит средь бела дня!

— Успокойся, Изя, и сядь, — сказал я устало. — Думаешь, я не понимаю? Но давай рассуждать трезво, как ты любишь, — с цифрами и фактами. Факт первый: мы — беглые каторжники. Любой урядник может заковать нас в кандалы и отправить обратно на Кару, а золото забрать себе. Факт второй: у нас нет никаких прав на землю. Вообще. Мы самозахватчики. Любой купец, у которого есть хоть какая-то бумага, выданная в Чите, придет с казаками и вышвырнет нас оттуда.

— Но мы же едем в Читу как раз за этой бумагой! — горячился Изя. — У нас есть деньги, мы дадим взятку, и нам все подпишут!

— Кому дадим? Сколько? А ты уверен, что после того, как мы дадим, этот чиновник не донесет на нас своему начальнику, чтобы получить и взятку, и премию за поимку беглых? Или не продаст сведения о нашем прииске кому-то побогаче? Изя, ты мыслишь как одесский торгаш. А она мыслит как императрица. Она предлагает не просто бумагу. Она предлагает свою фамилию. Свое имя. Свою защиту. Это капитал, который нам не купить ни за какие деньги.

Изя сел, обхватив голову руками.

— Но половину… Курила, это же половина! Все, что мы добудем, — делить пополам. Сердце кровью обливается!

— А если мы не согласимся и нас вышвырнут, мы получим ноль. Ноль, деленный пополам, это все равно ноль. А если мы согласимся, то половина от очень много — это тоже очень много. Достаточно, чтобы каждый из нас стал богатым человеком.

Он поднял на меня глаза, в которых все еще плескалось возмущение, но уже пробивался холодный расчет.

— И что ты предлагаешь делать? Таки согласиться?

— Думать Изя, да и съездить в Читу, завести знакомство и узнать действительно дело обстоит так, как сказал Стряпчий. Может и по-иному и он не все знает. Попробовать самим. Мы должны понять, чего стоит ее предложение. Мы должны это проверить. Мы едем на разведку. Узнать, действительно ли стена, в которую мы собираемся биться лбом, так крепка, как она говорит. Да и насчет документов подумать для всех. Тарановский как оказалось не совсем то, что надо.

Изя задумчиво потер свой нос.

— Разведка… Это мне нравится. Мы поедем, мы все узнаем, мы приценимся. И если она таки права, и без нее нам не дадут и шагу ступить… что ж, тогда мы вернемся к этому разговору. Но торговаться будем до последнего! Насчет документов не беспокойся сделаю, комар носа не подточит.

— Вот это другой разговор, — кивнул я. — А теперь ложись спать. Завтра нас ждет долгая дорога в столицу Забайкалья.

Однако нашим планам не суждено было сбыться так скоро. Ранним утром, когда мы уже грузили в нанятые сани наши скромные пожитки и тщательно упакованные векселя, на двор снова въехал знакомый дворецкий. На этот раз он был без конверта.

— Аглая Степановна просит вас, господин Тарановский, уделить ей еще немного времени перед отъездом. Она просит прощения за назойливость, но дело не терпит отлагательств.

Я переглянулся с Изей. Тот лишь развел руками, мол, чего еще ждать от этой женщины. Поручив ему заканчивать сборы, я вновь отправился в особняк.

Глава 8

Глава 8

Я вернулся в особняк Верещагиной по ее срочному вызову. Атмосфера в кабинете изменилась. На смену вчерашней настороженности пришла деловая, почти хищная энергия. На столе были разложены чистые листы гербовой бумаги, стояла чернильница, а взгляд Аглаи был острым и пристальным. Она не стала ходить вокруг да около.

— Владислав Антонович, я думала всю ночь, — начала она, указывая мне на кресло. — Мы не должны терять ни дня. Ваша идея об освоении нового района гениальна, и я готова вложить в нее все необходимые средства. Но действовать нужно не в Чите, а там, где принимаются настоящие решения. Вы должны немедленно ехать в Петербург.

Она изложила свой план. Он был прост, дерзок и масштабен. Она, как купчиха первой гильдии, имеет право подать прошение на разведку и разработку новых земель. Я выступлю ее поверенным в делах и отправляюсь в столицу, чтобы, используя ее рекомендательные письма и капитал, провести это прошение через все инстанции Сибирского комитета. Для этого мы сейчас при помощи ее стряпчего учреждаем «Товарищество на паях по разработке сибирских золотых приисков».

Я слушал, и во мне боролись два чувства: восхищение ее хваткой и ледяной расчет. Она предлагала мне именно то, в чем я отчаянно нуждался: легальное прикрытие, деньги и доступ в высокие кабинеты. Она думала, что делает меня своим младшим партнером, навсегда привязывая к своей новой империи. Но невольно давала мне возможности.

— Ваше предложение о товариществе для новых земель мне по душе, — сказал я, осторожно расставляя акценты. — Но мой первый прииск на Амуре — это другое. Это мой личный капитал, моя отправная точка. Он останется за рамками нашего соглашения.

Аглая на миг прищурилась, оценивая мою дерзость, но затем кивнула.

— Справедливо. Хотя я не понимаю, как вы собираетесь его узаконить. Как иностранный подданный, господин Тарановский, вы не имеете на это прав. Но это будет вашей головной болью. Меня интересует добыча покрупнее.

— Именно поэтому я и должен действовать, — подхватил я ее мысль, глядя ей прямо в глаза. — Чтобы быть вам полноценным партнером, а не слабым звеном, я должен иметь твердую почву под ногами.

Она неверно истолковала мои слова, увидев в них лишь желание укрепить наше общее дело.

— Прекрасно, — кивнула она. — Тогда вот еще что. Пока будете в столице, вы должны не только с чиновниками дела вести. Нам нужны люди. Лучшие. Горные инженеры, сведущие в разведке и организации промысла. В Петербурге находится Горный институт, там можно найти толковых выпускников или опытных специалистов. Я доверяю вам нанять двух-трех человек для нашей первой экспедиции. Вы в этом разбираетесь лучше меня. Обеспечение я беру на себя, но выбор — за вами.

Это было даже лучше, чем я мог ожидать. Она давала мне право формировать команду.

— Я вас понял, — сказал я. — И чтобы между нами не было тени недоверия, я предлагаю поступить так. Здесь, в Кяхте, мы подписываем основной договор о создании нашего товарищества. В нем мы закрепим наши доли, обязанности и общую цель. С этим документом и вашим разрешением я поеду в Петербург. А уже там, при финальной подаче прошения в Сибирский комитет, я приложу точные карты и планы конкретного участка.

Я сделал паузу и добавил главный элемент своей страховки.

— Как только прошение будет удовлетворено и земля отведена, я составлю дополнение к уставу, в котором будут указаны эти карты как нематериальный актив. Это будет гарантией для нас обоих.

Аглая, как опытный делец, сразу оценила изящество и надежность схемы. Это защищало и ее, и меня.

— А теперь, — она дернула за шнурок звонка, — оформим все на бумаге.

Через полчаса в кабинете вновь появился стряпчий Зарубин. Узнав суть дела, он крякнул и приступил к делу.

— Итак, договор об учреждении Товарищества на паях, — проскрипел он, обмакивая перо в чернила. — Учредители: Верещагина Аглая Степановна, купчиха первой гильдии, и… — Он вопросительно посмотрел на меня.

— Дворянин Владислав Антонович Тарановский, — ровно ответил я.

Составление договора превратилось в настоящее сражение. Аглая диктовала пункты, касающиеся финансов и ее полного контроля над сбытом продукции. Я же настоял на своих условиях. По моему предложению, Зарубин записал, что точные карты и планы месторождения будут приложены к уставу товарищества и станут его неотъемлемой частью только после официального удовлетворения прошения в Сибирском комитете. До этого момента вся информация оставалась моей собственностью.

Когда Зарубин зачитывал финальный текст, я почувствовал удовлетворение. Это была моя страховка. Скрепив бумаги каллиграфическими подписями и тяжелой сургучной печатью Верещагиной, он заверил, что завтра же проведет создание товарищества у чиновников и принесет нам.

Так же он оформил на меня документы как на поверенного Аглаи Степановны в деле оформления земли для прииска.

— Поздравляю с началом, партнер, — сказала она, когда дверь кабинета закрылась за Зарубиным. — Я и не сомневаюсь в успехе. Для начала дела я выделяю вам сто тысяч рублей ассигнациями на дорожные расходы, оформление документов в столице и найм специалистов.

Она подошла к массивному сейфу, скрытому за портьерой, и через минуту положила на стол несколько пухлых, перевязанных лентой пачек.

— Кроме того, я подготовлю для вас рекомендательные письма к нужным людям в Сибирском комитете и Горном департаменте. И еще. Дорога опасна, а у вас при себе целое состояние. Я выделю вам для сопровождения до столицы и обратно четверых надежных людей. Они проводят вас через самые дикие места.

— Благодарю вас, Аглая Степановна, — ответил я, пряча деньги и бумаги. — Вы дальновидный партнер.

Как только я вернулся в номер, Изя тут же накинулся с расспросами, и я ему рассказал.

— Ну ты, Курила, как бы не подавиться таким куском, — покачал он головой.

— Ничего, аппетит у меня хороший, — усмехнулся я.

— Мы поедем на запад, но Петербург не единственная наша цель. Я дал слово Левицкому. Он просил меня об одном — найти его сестру, Ольгу, и позаботиться о ней. Я не могу нарушить это слово. Сначала мы должны найти ее.

Изя понимающе кивнул.

— Долг чести — это святое, Курила. Но мы ведь и так рискуем всем. Любая задержка…

— А что, если эта задержка не ослабит нас, а, наоборот, сделает неуязвимыми? — Я посмотрел ему в глаза. — Изя, она ведь дочь потомственного дворянина.

До Изи начало доходить. Он медленно поставил стакан.

— Стряпчий… — прошептал он. — Ты думаешь о том, о чем говорил стряпчий? О женитьбе?

Я помолчал, собираясь с мыслями. Образ Ольги, которую я мимолетно видел во дворе острога, снова встал перед глазами. Тревожный, но гордый взгляд, хрупкая фигура… Она показалась мне достойной и вызвала искреннюю симпатию. И мысль использовать ее для своих целей показалась грязной.

— Я не знаю, Изя, — честно ответил я, понизив голос. — Эта мысль… она неправильная. Использовать ее вот так, вслепую… это не то, что я обещал ее брату. Она не просто дочь дворянина. Я ее помню.

Изя внимательно посмотрел на меня, уловив перемену в моем тоне.

— Но и сидеть сложа руки нельзя, — продолжил я более жестко, отгоняя сомнения. — Наш прииск на Амуре беззащитен. План такой: мы едем ее искать. В первую очередь — чтобы исполнить обещание. Мы должны убедиться, что она в безопасности, и помочь ей. А дальше… будем смотреть по обстоятельствам.

Я видел, как Изя пытается осмыслить мои слова. Он привык к моему расчету, а сейчас слышал совсем другое.

— То есть… мы просто едем ей помогать? — осторожно спросил он.

— Мы едем ей помогать, — твердо подтвердил я. — И по пути будем искать решение нашей главной проблемы. Возможно, оно найдется там же. Мы должны обеспечить наш тыл, наш первый, самый главный актив. А Петербург и наше товарищество с Верещагиной подождут. Сначала — дело чести.

Вечером мы с Изей благодаря содействию Верещагиной, которая свела нас с двумя другими крупными кяхтинскими купцами, продали оставшиеся у нас пять пудов золота.

Встреча проходила в отдельном кабинете на постоялом дворе. Купцы, один пожилой и осторожный, другой молодой и азартный, с недоверием осматривали наши мешочки с золотым песком. Но здесь, как и всегда, проявил себя Изя.

Торг был яростным, но коротким. Изя сумел продать золото по цене лишь ненамного ниже той, что дала Верещагина. Когда мы остались одни, пересчитывая вырученные хрустящие ассигнации, он вытер пот со лба.

— Ох, Курила! С этими волками торговать — все равно что по лезвию ножа ходить! Но смотри, какая куча денег! Теперь у нас их еще больше!

Следующий день начался не со спешки, а с холодного, трезвого планирования. Мы с Изей расстелили на столе в нашем номере на постоялом дворе купленную накануне карту Российской Империи. Она была огромной, подробной, испещренной названиями городов, рек и хребтов. Сибирский тракт тянулся по ней бесконечной, едва заметной нитью.

— Итак, — начал я, водя пальцем по карте. — Наш путь лежит так, — палец остановился на Иркутске, — а оттуда дальше на запад, к столице. Владимир говорил, что его поместье близ Нижнего Новгорода.

Изя задумчиво хмыкнул, глядя на пугающее расстояние.

— Дорога долгая. Нам нужны не просто наемные сани. Нужен свой транспорт, надежный. И припасы. И теплая одежда, если не хотим превратиться в ледышки к первой же почтовой станции.

Кяхтинский гостиный двор гудел, как растревоженный улей. Несмотря на холод, торговля кипела. В морозном воздухе смешивались запахи кожи, дегтя, мороженых ягод и пряного китайского чая. Мы с головой окунулись в эту суету, но действовали по строгому плану. Изя сновал между рядами, торговался яростно и вдохновенно, сбивая цену на каждую мелочь.

Мы купили прочные, широкие сани-кошевку, обитые изнутри толстым войлоком. Изя долго стучал по дереву, качал полозья, проверяя каждую доску. Изя настоял на покупке двух медвежьих пологов, чтобы укрываться на ночлегах.

— На тепле не экономят, Курила, себе дороже выйдет, — ворчал он, отсчитывая ассигнации. Последовали припасы: мешки с сухарями, соленая свинина, несколько кругов сыра, бочонок с соленой капустой, чтобы уберечься от цинги, и, конечно, чай и сахар. Для себя я присмотрел в оружейной лавке еще новый американский револьвер Кольт — надежный и мощный, и несколько коробок с патронами к нему.

К обеду мы вернулись на постоялый двор, нагруженные покупками. А во дворе нас уже ждали. Четверо мужчин, одетых в одинаковые полушубки, стояли у своих саней. В их облике чувствовалась военная выправка и спокойная уверенность. Это были люди Верещагиной.

Старший, кряжистый мужчина с седеющими усами и спокойными, внимательными глазами, шагнул вперед.

— Господин Тарановский? Я — Степан Рекунов. Нам приказано сопровождать вас до Столицы и обратно.

Он представил остальных: двое хмурых, молчаливых братьев лет по тридцать и совсем молодой, румяный парень, смотревший на нас с любопытством.

— Аглая Степановна приказала доставить вас в целости и сохранности. Исполним, — без эмоций добавил Рекунов. Его взгляд скользнул по нашим новым саням, по уложенным припасам, и я увидел в нем тень одобрения. Он ценил основательный подход.

— Рад знакомству, Степан, — кивнул я. — Выезжаем завтра на рассвете. Располагайтесь.

Вечером стряпчий Зарубин принес в номер окончательные, заверенные всеми печатями бумаги нашего товарищества, я почувствовал, как последний этап кяхтинской эпопеи завершен. Я спрятал тяжелый пакет с договором и рекомендательными письмами Аглаи рядом с деньгами. Теперь все было готово.

Перед сном я еще раз подошел к карте.

— Ты посмотри, Изя. Какая огромная страна. И где-то здесь, — я повел пальцем по извилистой линии тракта, — затеряна одна-единственная девушка.

— Мы ее найдем, Курила, — уверенно сказал Изя, укладываясь под медвежий полог. — С такими деньгами и с такими казаками мы хоть самого черта из пекла достанем.

На рассвете наш небольшой караван — двое саней сопровождения и наша основательная кошевка — выехал из Кяхты. Четверо охранников Верещагиной во главе с опытным Степаном Рекуновым, двигались слаженно и без лишних слов. Они держали дистанцию, внимательно осматривая дорогу и обочины. Их присутствие внушало чувство безопасности, но одновременно служило постоянным напоминанием о том, что я не вполне хозяин своей судьбы.

Мы ехали несколько часов, углубляясь в белое безмолвие Забайкалья. Однообразный пейзаж — припорошенные снегом сопки, редкие перелески, почерневшие на морозе — усыплял и наводил тоску. После полудня мы остановились на короткий обед у замерзшей речушки. Разожгли костер, вскипятили чай, разломили мерзлый хлеб с салом. Рекунов и его люди ели быстро, не снимая оружия и по очереди наблюдая за окрестностями.

Через час мы снова были в пути. И не проехали и пяти верст, как за очередным поворотом, в низине, перед нами открылась жуткая картина.

Заснеженную, укатанную дорогу преграждали двое опрокинутых почтовых саней. Вокруг в неестественных позах застыли тела лошадей и людей. Свежий снег вокруг был истоптан и окрашен бурыми пятнами запекшейся крови.

— Стоять! — отрывисто скомандовал Рекунов своим людям. Он мгновенно оценил обстановку. — Разбой. Свежий. Объезжаем по целине. Живо!

Его люди тут же взялись за ружья, готовые к бою.

— Он прав, Курила! — прошептал бледный Изя, хватая меня за рукав. — Поехали отсюда, пока душегубы не вернулись!

Но я смотрел на эту сцену бойни, и что-то внутри меня воспротивилось. Оставить этих людей вот так, как падаль, на растерзание волкам?

— Погодите, — твердо сказал я. Мой голос прозвучал неожиданно громко в звенящей тишине.

Рекунов обернулся, его лицо было непроницаемо, но в глазах читалось недоумение.

— Господин Тарановский, мой приказ — ваша охрана. Это место опасно. Мы уезжаем.

— Мы не уезжаем, Степан, — возразил я, глядя ему прямо в глаза. — Там могут быть выжившие. Мы должны проверить. Это наш долг.

— Мой долг — вы, а не мертвые почтари, — отрезал он.

— А мой долг — оставаться человеком, — нажал я. — Если там все мертвы, мы погрузим тела в сани и вернемся в Кяхту. Их нужно похоронить по-христиански и сообщить о нападении. Мы не можем просто проехать мимо.

Рекунов смерил меня долгим, тяжелым взглядом. Он взвешивал приказ Верещагиной и мое неожиданное упрямство. Наконец, он недовольно крякнул.

— Двое со мной, осмотрим. Двое — здесь, наготове. Господина Тарановского охранять в первую очередь! — бросил он своим людям.

Мы осторожно подошли ближе. Картина была страшной. Четверо почтарей и двое ямщиков были убиты выстрелами в упор. Почтовые мешки вспороты и пусты. Убиты были и все шесть лошадей — преступники явно не хотели, чтобы кто-то мог быстро догнать их или поднять тревогу. Я опустился на корточки рядом с одним из убитых — человеком лет сорока в темно-зеленом мундире почтового служащего. Трупное окоченение уже тронуло тело.

— Осмотрели, господин Тарановский. Все мертвы, — доложил Рекунов, подходя ко мне. — Возвращаемся в Кяхту. Вы были правы, нужно сообщить.

Я уже было согласился, как вдруг из ближайших заснеженных кустов в стороне от дороги донесся слабый, едва слышный стон.

— Стой! — выкрикнул я. — Туда!

С револьвером наготове я бросился к кустам, Рекунов и один из его людей — за мной. Там, привалившись к стволу молодой сосны, сидел один из почтовых служащих. Его тулуп был пропитан кровью, лицо — землистого цвета, но глаза были открыты, и смотрел он осмысленно и умоляюще.

— Помогите… — прохрипел он.

Изя тут же притащил из саней флягу с водкой. Я смочил раненому губы, потом дал сделать небольшой глоток. Он закашлялся, но в глазах его появилась жизнь.

— Кто это сделал? Разбойники? — спросил я, пока Рекунов осматривал его рану в плече.

Раненый горько усмехнулся, обнажив прокуренные зубы. Он на мгновение замолчал, собираясь с силами.

— Какие, к черту, разбойники, барин… Свои это… кяхтинские.

Глава 9

Глава 9

— У нас в Сибири, барин, охота на человека — дело привычное, — хрипел ямщик, пока я кое-как перевязывал ему рану, судорожно вспоминая познания в полевой медицине. — Осенью, как работы на приисках встанут, люд с деньгой и золотишком домой тянется. Вот тут-то на них и выходят… Разные людишки разбойничают, как бродяги, всякие там бывают и купцы уважаемые, господа чиновники… развлечение, охота. Уходят на неделю-другую в тайгу, якобы на оленя. А сами бьют старателя, как косулю. Деньги, золото забирают. А кто победнее — так и сапоги с одеждой с мертвяка снимут… И никто это за убийство не считает. Охота! Опасный зверь, говорят, бродяга-то. У него ведь тоже револьвер в кармане быват…

Так-так. Похоже, здесь тоже горбачат все кому не лень.

— Так вот и наши… из таких же. Только они на мелочь не разменивались. На почту позарились. Сам городской голова наш, кяхтинский, Лазарев, богатый как Крез… и дружок его, директор почтового ведомства, статский советник Батурин. Столпы общества, к губернатору на чай ходят… — Ямщик снова злобно усмехнулся.

Он рассказывал, а передо мной вставали картины безыскусной сибирской жизни. План их был прост и нагл. Тракт из Кяхты на Верхнеудинск в этом месте, как раз за городом, делает большой крюк, а есть тропа напрямик, через болота, верст двадцать, известная лишь им одним.

— Вчера сам директор Батурин нас отправлял, — продолжал раненый. — Денег и золота в этот раз было особенно много. Две тройки. Четверо почтарей охраны. Он нас всех лично провожал, ручкой махал… А сам с Лазаревым, сволочь, напрямик. Обогнали нас и устроили засаду вот здесь!

Я оглянулся на заснеженное поле. Да, в этих кустах жимолости и березы вполне можно укрыться, даже с лошадьми. Меж тем Степан со своими подняли спасенного и уложили на одни из саней. Раненый застонал.

— И вот, когда наши почтовые тройки поравнялись, они и выскочили на дорогу, — бледнея от боли, продолжил он свой невеселый рассказ. — Мы их сразу и узнали — кто ж в городе не знает городского голову и почтового начальника? Остановились, разумеется. А они, сволочи, подошли к упряжкам и молча, без единого слова, застрелили лошадок. А потом и в нас палить начали. Мы за оружие, а выстрелов нет, одни щелчки! Бах-бах, без толку! Это уж я потом смекнул: Батурин, паскуда, перед отправкой патроны-то наши и выпотрошил, пули вынул.

Мы с Изей переглянулись.

Вот это да! Вот уж оборотни так оборотни!

— Я первой же пулей ранен был, в плечо. Упал, притворился мертвым. Лазарев подошел, пнул меня сапогом. Я не шелохнулся. Он приставил револьвер к моему виску… я уж с жизнью попрощался. Щелк! А барабан-то пустой. Батурин — он на коне остался, не слезал даже — крикнул ему: «Да брось ты его, он и так мертвехонек, не задерживайся!» Затем вспороли мешки, сгребли деньги и золото в свои сани, да и уехали.

— Куда? — невольно вырвалось у меня.

— Да, вернее всего, той же короткой дорогой поскакали обратно в город.

Он замолчал, тяжело дыша.

— Когда они уехали, я кое-как до кустов дополз. Думал, тут и помру. А тут вы…

Я смотрел на этого чудом выжившего человека, и в моей голове складывался план. Холодный и четкий. Просто отвезти его, скажем, в Верхнеудинск, и сдать властям? Бесполезно. Городской голова и начальник почты. Их слово против слова простого почтового служащего. Его либо убьют в камере, либо объявят сумасшедшим. Оба преступника наверняка уже устроили себе алиби. У таких, как они, всегда найдется пара-тройка зависимых от них людей, готовых подтвердить что угодно. Нет. Действовать надо иначе.

— Едем обратно в Кяхту. Быстро! — скомандовал я.

— Куда? Зачем? — не понял тот.

— К Верещагиной.

«Она единственный человек, у которого хватит власти и смелости наказать. И действовать надо немедленно», — промелькнуло у меня в голове.

Уложив трупы остальных на сани, мы двинулись обратно, настегивая коней.

Через пару часов мы ворвались во двор особняка Верещагиной, вызвав переполох среди прислуги. Я потребовал немедленно доложить хозяйке.

Аглая, увидев нас, удивилась, а увидев трупы убитых, даже чуть взбледнула, но не потеряла самообладания.

Она выслушала мой короткий рассказ.

Выжившего ямщика тем временем перенесли в одну из комнат и послали за врачом.

— Лазарев и Батурин… — процедила она сквозь зубы. — Я всегда знала, что они мерзавцы, но чтобы такое…

Я едва сдерживал себя от злости, я сам не святой. Но вот так охотиться на людей, как на животных. А перед этим еще и улыбаться им. Просто твари. Да ладно бы еще разбойники, которые от голода помирают, так нет, богатеи. Скука этих тварей одолела!

— У нас мало времени, Аглая Степановна! — сказал я. — Если мы хотим привлечь их по закону, есть улика, которую они не могли скрыть. Лошади! После двадцативерстной скачки по тайге и обратно они должны быть мокрые и загнанные. Если мы нагрянем к ним прямо сейчас, до того как конюхи успеют привести их в порядок… Но действовать должен кто-то, кто не подчиняется городскому голове. У вас есть такой человек?

Ее глаза сверкнули.

— Есть. Комендант кяхтинского гарнизона, полковник Несвицкий. Он их обоих на дух не переносит. И он подчиняется только военному начальству в Иркутске.

Она бросилась к столу, быстро написала записку и отдала ее своему верному дворецкому.

— К полковнику! Немедленно!

Дальнейшее напоминало хорошо срежиссированный спектакль. Через полчаса к особняку подъехал отряд казаков во главе с суровым усатым полковником. Верещагина в нескольких словах обрисовала ему ситуацию. Несвицкий, выслушав, лишь крякнул удивленно, но тут же взял себя в руки и отдал команду.

Мы нагрянули одновременно в две усадьбы — городского головы и почтового директора. Как я и предполагал, в конюшнях стояли два великолепных рысака, все еще мокрые от пота, несмотря на попытки конюхов их вытереть. Под седлами шерсть была взмылена. Улики были неопровержимы.

Лазарева и Батурина, ничего не подозревавших, застали дома. Сначала они все отрицали, смеялись, говорили, что были в клубе. Но, когда им предъявили загнанных лошадей и, главное, привели в комнату еле стоящего на ногах, но полного ненависти ямщика, который ткнул в них пальцем, дрогнули. Последним гвоздем в крышку их гроба стали седельные сумки, найденные при обыске в сейфе у Батурина. В них все еще лежали невскрытые почтовые пакеты с золотом. Отпираться было бессмысленно.

Финал был ясен, и, как только ситуация прояснилась, мы вновь отправились в путь. Но в этот раз решили организовать путешествие немного по-другому. Сопровождающий от Верещагиной, Степан Рекунов, устав слушать Изины причитания по поводу бездарно потерянного времени, предложил вариант, как нам серьезно ускорить движение:

— Владислав Антонович, ежели вы спешите в Россию, так надо вам воспользоваться почтовыми лошадьми. Конечно, для кошелька сие накладно, но зато получается не в пример быстрее, чем ползти на собственных санях! Это наши извозчики, что возят чай санными караванами, экономят на лошадях, а вам-то это зачем! Слава Богу, почтовые станции ныне устроены на Сибирском тракте повсеместно. На сменных, почтовых, сможете по триста верст в день делать! Через две недели уже будете в Тобольске!

Эта мысль мне понравилась. Конечно, давая такой совет, Рекунов заботился прежде всего о своих товарищах и самом себе. Ведь чем быстрее мы уедем, тем скорее они смогут вернуться к себе в Кяхту… Впрочем, тут наши интересы совпадали. И, вновь презрев настойчиво пропихиваемую Изей грошовую экономию, я решил ехать на почтовых.

Мы наняли крепкие почтовые кибитки — своего рода крытые сани, обитые изнутри толстым, пахнущим овчиной войлоком, чтобы не так сильно дуло. Внутри было тесно, пахло морозом, кожей и степным ветром странствий. Укутались в тяжелые овчинные тулупы, ноги сунули в огромные меховые мешки из волчьих шкур. Изя, как всегда, жался и кутался, бормоча что-то про «собачий холод» и «когда же мы доберемся до цивилизации с горячим борщом и приличной постелью».

И вот под перезвон колокольчика под дугой, пронзительно-чистый в морозном воздухе, мы выехали из Кяхты. Путь наш лежал на запад, по Великому Сибирскому тракту. В день, меняя лошадей на почтовых станциях, мы проезжали по двести пятьдесят, а то и по триста верст. Это была бешеная, лихорадочная гонка по бескрайним, заснеженным просторам.

Мир за окном кибитки был однообразен и величественен. Бесконечная белая равнина, сливающаяся на горизонте с таким же белым, низким, словно нависшим над землей небом. Редкие, почерневшие на морозе перелески, похожие на щетину на небритой щеке. Заиндевелые телеграфные столбы, убегающие вдаль, как солдаты в бесконечной шеренге. Искрящийся алмазный снег, слепящий глаза так, что приходилось щуриться. Воздух был таким чистым и морозным, что, казалось, его можно резать ножом и складывать в карман.

Иногда мы обгоняли огромные, тянувшиеся на версты «чайные поезда» — бесконечные вереницы из сотен дровней и розвальней, груженых тюками с чаем. Лохматые, низкорослые сибирские лошадки, выдыхая клубы пара, похожие на маленькие облачка, с трудом тащили тяжелый груз. Угрюмые, обмороженные возчики в овчинных тулупах, похожие на медведей, шли рядом, понукая лошадей и переругиваясь хриплыми, простуженными голосами. Этот древний, тысячелетний путь все еще жил, дышал, скрипел полозьями по снегу. Каждый раз после этого начиналась ругань и склоки: мы требовали от ломовых извозчиков пропустить нас вперед, съехав в придорожный снег, а те не желали уступать. Тут Рекунов с его умением общаться с этой публикой нас здорово выручал:

— А ну, разойдись, канальи! Приказчик Аглаи Степановны Верещагиной едут! — грозно орал он, и ямщики, услышав громкую фамилию, тотчас покорно освобождали нам путь.

А потом был Байкал.

Мы подъехали к нему на закате. Байкал, как и всегда, поражал, что летом, что зимой. Огромное, бескрайнее ледяное поле, уходившее за горизонт. Лед, прозрачный, как слеза, был иссиня-черного, почти фиолетового цвета. Сквозь его многометровую толщу, как сквозь стекло, можно было разглядеть замершие в причудливых позах водоросли, камни на дне, даже силуэты каких-то рыб. Солнце, огромное, багровое, садилось за заснеженные сопки на том берегу, и его лучи, преломляясь во льду, зажигали в его глубине какие-то фантастические, неземные огни: рубиновые, изумрудные, сапфировые.

— Святое море… — благоговейно прошептал наш ямщик, снимая шапку и крестясь. Разумеется, на ночь глядя мы не полезли на лед. Заночевав на берегу, с утра пораньше мы тронулись в путь.

Переезжать Байкал зимой было целым ритуалом. На берегу, в селении Лиственичное, сдавались в аренду специальные «ледовые» сани, легкие и широкие, чтобы не провалиться в трещину. Наш ямщик, крякнув, выпряг тройку и перепряг ее в эти сани.

— Ну, с Богом! — сказал он, и мы выехали на лед.

Ощущение было непередаваемое. Казалось, мы не едем, а летим над бездной. Под полозьями с хрустальным звоном трескался тонкий слой снега, обнажая темную, бездонную глубину. Лошади шли осторожно, фыркая и кося испуганными глазами. Ямщик то и дело останавливался, стучал по льду специальной пешней, проверяя его толщину, объезжал огромные, в несколько метров высотой, торосы — нагромождения ледяных глыб, похожих на развалины сказочного замка.

На середине Байкала мы остановились, чтобы покормить лошадей. Вокруг стояла такая тишина, что было слышно, как звенит в ушах. Только лед тихонько потрескивал и стонал, живя своей, таинственной, скрытой от глаз жизнью.

— Говорят, барин, — сказал ямщик, глядя в темнеющее небо, где уже зажглись первые, яркие, как бриллианты, звезды. — Что Байкал никогда полностью не замерзает. Всегда дышит. И если прислушаться, можно услышать, как под ледяным панцирем бьется его сердце!

А дальше снова потянулись бесконечные версты тракта. Мы проезжали через заснеженные города: Иркутск, Красноярск, Томск. Они были похожи друг на друга, как братья: деревянные дома с резными наличниками, каменные церкви, дым из труб, смешивающийся с морозным туманом.

Глядя на них, мы с Изей вспоминали, как долго шли сюда, в Сибирь, пешком. Никакого сравнения с нынешней гонкой: теперь мы в один день делали путь, на который два года назад нам требовалось десять дней пути и два-три дня отдыха в острогах.

Иногда в степи нас настигали бураны. Небо вдруг темнело, сливалось с землей, и на мир обрушивалась бешеная круговерть снега и ветра. Ничего не было видно на расстоянии вытянутой руки. Лошади останавливались, жались друг к другу. Ямщик кутал голову в башлык, и мы по нескольку часов, а то и целый день, пережидали непогоду, стоя посреди бескрайней, ревущей степи. В такие моменты казалось, что мир исчез, что мы остались одни в этой ледяной, воющей пустыне.

Изя в такие минуты совсем падал духом.

— Ой-вэй, Курила, мы здесь замерзнем! Нас волки съедят! — причитал он, стуча зубами от холода и страха. — Зачем я только с тобой поехал в эту проклятую Сибирь! Сидел бы сейчас в своей Одессе, пил бы кофе, кушал бы форшмак…

И действительно, как только буран стихал, ямщик, отряхнув с себя снег, крестился, благодаря Господа Бога за счастливое избавление, снова брался за вожжи, и мы продолжали свой путь.

Так, день за днем, неделя за неделей, мы двигались на запад. Менялись пейзажи, менялись ямщики, менялись лошади. Неизменным оставался лишь скрип полозьев, звон колокольчика да бесконечная, заснеженная дорога, уводящая нас все дальше и дальше, в самое сердце России, навстречу моей туманной, непредсказуемой судьбе.

Вскоре предстал перед нами Тобольск — столица Западной Сибири.

Тут Изя буквально взмолился:

— Ой-вэй, Курила, давай остановимся отдохнуть? Я уже все бока намял на этих проклятых буераках!

— Экой ты нежный! На санном пути — это ж разве буераки? Мы, можно сказать, по гладкому полю идем сейчас! Вот ехали бы мы летом — тут да, хватили бы лиху!

— Что, таки не остановимся отдохнуть? — с безнадежностью в голосе переспросил Шнеерсон.

Я хотел было отказать. И вдруг мысль промелькнула в моей голове, воспоминание, а точнее, обещание, которое я дал себе.

— Знаешь что, наверно, ты прав. Надо нам здесь задержаться. Есть у меня тут дело…

Глава 10

Глава 10

Память, до этого дремавшая где-то в самых дальних закоулках сознания, вдруг взорвалась яркой, болезненной вспышкой.

Агафья!

Я помню, как мы стояли на тюремном дворе, ожидая команды. Женская колонна выстроилась отдельно. Я искал ее глазами, но не нашел. Ее не было.

— А где Агафья? — спросил я у ее товарки. И как бишь ее звали? Не помню, ну да это и неважно. Зато припоминаю, что она мне ответила.

— Дак осталася она в Тобольске! Непутевая она у нас! Понесла, вот и оставили ее тута! Показалась дохтору, он и постановил — на сносях по этапу не гнать! Снисхождение ей вышло!

С пузом. Понесла. Эти слова тогда, два года назад, оглушили меня, но суматоха этапа, кандалы, окрики конвоиров быстро вытеснили их из сознания. А потом были Карийские прииски, побег, Амур, золото… Жизнь закрутилась таким бешеным вихрем, что на воспоминания просто не оставалось времени.

И вот теперь, подъезжая к Тобольску, я вдруг с ужасающей ясностью осознал: там, в этом городе, вполне возможно, живет мой ребенок. Мой сын или дочь. Частичка меня!

Мы въехали в город уже в сумерках. Тобольск встретил нас тишиной и давящим спокойствием. Мы остановились на большом постоялом дворе в нижнем городе, недалеко от скованного льдом Иртыша. Сняли пару комнат: одну для нас, а другую для охраны — и заказали ужин. Но мне кусок не лез в горло.

— Что с тобой, Курила? — с удивлением спросил Изя, глядя, как я меряю шагами нашу тесную, пахнущую кислыми щами и мышами комнату. — Ты сам не свой. Увидел что-то?

— Изя, — сказал я, останавливаясь и глядя ему прямо в глаза. — Мне нужно кое-что узнать. Здесь, в Тобольске, два года назад осталась одна женщина… каторжанка. Она… она была беременна.

Изя присвистнул.

— Ой-вэй… Так ты, оказывается, таки время на этапе не терял? Ну, дела… И что ты хочешь делать?

— Найти ее. Узнать, что с ней, что с ребенком.

— Найти каторжанку в Тобольске? — Изя скептически покачал головой. — Ой-вэй! Это все равно что иголку в стоге сена искать. Да и как ты ее разыщещь-то? Пойдешь в тюремный замок и скажешь: «Доброе утро, не подскажете, где тут моя бывшая полюбовница с ребенком?»

— Не ссы, в омут я прыгать не собираюсь. Надо человека надежного найти, такого, что имеет доступ в тюрьму, но не из начальства. Солдата, надзирателя… ну, в общем, того, кого можно подкупить!

Я спустился из номера в трактир, заказал штоф водки и сел за столик в углу, прислушиваясь к разговорам. Подозвал полового, подарил полтинник на водку, объяснил, чего надо. Через час я уже знал, что мне нужен некто Прохор, отставной солдат, который подрабатывал в тюремном замке плотником и за лишний целковый мог оказать любую услугу.

Найти Прохора оказалось несложно. К первому полтиннику, данному половому, я прибавил второй, и через четверть часа нужный субъект уже сам нарисовался передо мной. Это оказался пожилой, сутулый мужичок с хитрыми, выцветшими глазками и рыжими, прокуренными усами. Я отвел его в сторону, сунул в руку три рубля серебром — огромные по его меркам деньги — и изложил свою просьбу.

— Агафья… Соловьева, значит? — Прохор почесал в затылке. — Помню-помню, была такая. Бой-баба, острая на язык. Ее здесь оставили по беременности. Токмо, господин хороший, давно я ее не видел, правду сказать. Завтра поспрошаю у своих, может, кто и помнит чего…

На следующий день Прохор нашел меня в том же трактире. Он был хмур, и я сразу понял — новости он принес плохие.

— Ну что, барин, узнал я про твою Агафью, — сказал он, присаживаясь за мой столик и не глядя в глаза. — Померла она. Как есть померла. Давно уже, в родах. Тяжелые были роды, говорят, мучилась долго. Да и здоровье-то у нее, у каторжанки, какое… Вот и не выдюжила.

— А ребенок? — хрипло спросил я. — Ребенок жив?

— Мальчонка. Крепкий родился, говорят. Ваней окрестили, — кивнул Прохор.

У меня перехватило дыхание. Сын. Иван.

— Где он? — спросил я, чувствуя, как бешено колотится сердце.

— Там же, в замке. В женском отделении. Его на попечение взяли другие арестантки, у которых свои дети есть. Там, знаешь, вроде как обчество у них. Всех сирот миром кормят, кто чем может. А по закону выходит, что как полтора года дитю стукнет, так его оттуда заберут. Еще два месяца, значитца, ему осталось.

— Куда заберут?

— А куда ж еще, — вздохнул Прохор. — В дом призрения. В сиротский приют, значит.

В приют. Эти слова прозвучали для меня как приговор. Я знал, что такое казенные детские дома даже в более гуманные времена. А здесь, в середине XIX века, в сибирской глуши…

— Что это за дом призрения? — спросил я, хотя уже догадывался, какой будет ответ.

— Да дыра, барин, дыра страшная, — отмахнулся Прохор. — Переполненный, народу — тьма. Кормят баландой пустой, дети мрут как мухи, от болезней да от холода. А те, кто выживет, — участь у них одна. Мальцов оттуда забирают в кантонисты. В солдаты, значит. На двадцать пять лет.

Кантонисты. Не первый год обретаясь в этом суровом краю, я уже слышал об этом. Дети солдат, преступников, сироты, которых с малолетства отдавали в военные училища, где из них делали пушечное мясо для армии. Бесправные, забитые существа, чья жизнь не стоила ни копейки.

Я представил своего сына, маленького, беззащитного, в этом аду. И во мне все перевернулось. Нет. Ну нахрен. Я отслужил отечеству за себя и за всех потомков до третьего колена.

Этому не бывать.

— Я заберу его, — сказал я твердо, скорее себе, чем Прохору.

Тот удивленно посмотрел на меня.

— Заберешь? А на каких таких, позволь спросить, основаниях? Ты ему ныне хто? Не отец, не мать, не родственник. Просто посторонний человек. Да тебе его никто не отдаст⁈ Тут закон строгий. Сирота — значит, казенный.

Че-е-ерт…. Он был прав. У меня не имелось никаких законных оснований. Я был никем. Беглым каторжником, который сам вне закона, с липовым паспортом на иностранного подданного. Но я не мог оставить своего сына и должен был что-то придумать. Любой ценой.

— Спасибо, Прохор, — сказал я, поднимаясь. — Ты мне очень помог. Вот, возьми еще.

Я сунул ему в руку еще пару серебряных монет и вышел из трактира. Голова шла кругом. Что делать? Как вырвать сына из лап этой безжалостной государственной машины? Идти напролом, пытаться выкрасть его из тюрьмы? Глупо и безнадежно. Подкупить чиновников? Возможно, но опасно. Нужно было найти какой-то другой, более хитрый, обходной путь. И я знал, что времени у меня очень мало. Всего два месяца.

— Ну и что ты будешь делать, Курила? — спросил Изя, когда я вернулся в нашу комнату и рассказал ему все. — Пойдешь на штурм тюремного замка? Я тебя умоляю, это же не лабаз с семечками!

— Нет, — сказал я, меряя шагами тесную комнату. — Напролом идти нельзя. Нужен другой путь. Законный или почти…

— Какой еще законный путь? — фыркнул Изя. — Для тебя любой путь ведет обратно на нары.

— А если… я стану благотворителем? Ведь по документам я Тарановский, который проникся сочувствием к несчастному сироте и желает взять его на воспитание?

Идея, конечно, была дерзкой, но другой просто не имелось. Нужно было втереться в доверие к местному обществу, к тем, кто имел вес и влияние, и через них попытаться решить свой вопрос. Степан же с остальными лишь молча наблюдали за моими метаниями, не лезли и не мешали, и я был за это благодарен.

На следующий день, облачившись в свой лучший, хоть и порядком поношенный, дорожный костюм, я начал действовать. Первым делом отправился в самую богатую церковь города. Не молиться, конечно, а сделать щедрое пожертвование на «нужды сирых и убогих». Я положил в церковную кружку несколько золотых монет, чем вызвал изумление и благоговейный трепет у местного священника.

— Кто вы, сударь, благодетель наш? — спросил он, провожая меня до самых дверей.

— Коммерсант Тарановский, из Кяхты, — скромно ответил я. — Еду по делам в Россию. А не подскажете, святой отец, кто тут по части благотворительности?

Разумеется, он знал решительно всех.

Слух о щедром кяхтинском купце, как я и рассчитывал, мгновенно разнесся по городу. И уже на следующий день меня пригласили на чаепитие в дом городского головы, где собиралось местное «благотворительное общество».

Общество это состояло из пышных, нарумяненных купчих в шелковых платьях и жемчугах, жен местных чиновников и нескольких пожилых, солидных купцов. Они сидели за столом, уставленным вазочками с вареньем, горами пирогов и пузатым самоваром, и вели благочестивые разговоры о помощи бедным.

Я вел себя скромно, но с достоинством. Рассказывал о своей коммерческой деятельности, о торговле чаем с Китаем. И как бы невзначай упомянул имя Аглаи Степановны Верещагиной, сказав, что имею честь быть ее деловым партнером.

Имя Верещагиной, известной на всю Сибирь своей хваткой и богатством, произвело магическое действие. На меня сразу посмотрели другими глазами.

— Так вы, значит, с самой Аглаей Степановной дела ведете? — ахнула жена городничего. — Вот это да! Наслышаны, знаем, уважаем!

Я понял, что почва подготовлена. И на следующем собрании перешел в наступление. Я рассказал трогательную историю о том, как, будучи в Тобольске, случайно узнал о судьбе несчастного младенца, рожденного в тюрьме и оставшегося сиротой.

— Сердце мое, господа, обливается кровью при мысли о том, что этот невинный ангел, этот божий агнец, будет отдан в приют, где его ждет незавидная участь, — говорил я с дрожью в голосе, которую, впрочем, мне не пришлось изображать. — Я человек одинокий, семьи и детей у меня нет. И я хотел бы взять этого мальчика, Ивана, на свое попечение. Усыновить. Дать ему хорошее воспитание, образование, вывести в люди.

Дамы растроганно ахнули и принялись утирать слезы кружевными платочками. Мое благородство их покорило.

— Какое доброе сердце! Какой поступок! — шептали они.

Но купцы, люди более практичные, отнеслись к моей идее сдержаннее.

— Дело-то, конечно, богоугодное, господин Тарановский, — сказал городской голова, поглаживая свою окладистую бороду. — Да только непростое. Усыновление — это процедура долгая, сложная. Этим у нас занимается губернский попечительский комитет. Бумаги, прошения… все это нужно оформлять.

— Я готов ко всем трудностям и расходам, — заверил я его.

На следующий день с рекомендательным письмом от городского головы я отправился в этот самый попечительский комитет. Меня принял пожилой, сухой чиновник с безразличным взглядом и лицом, похожим на старый пергамент. Он долго слушал меня, перебирая бумаги, а потом изрек:

— Усыновление, сударь мой, дело серьезное. По закону, усыновитель должен быть не моложе тридцати лет от роду. А вам, позвольте заметить, на вид едва ли двадцать пять.

Это был первый удар. Я, конечно, выглядел старше своих двадцати лет, но никак не на тридцать.

— Кроме того, — продолжал чиновник своим скрипучим голосом, — вы иностранный подданный, как изволили представиться. Усыновление российского подданного иностранцем — случай исключительный. Требует высочайшего разрешения.

Это был второй удар. «Высочайшее разрешение» — это значит, за подписью самого государя императора. На это потребуются годы.

— И даже если мы примем ваше прошение, — добил он меня, — его будет рассматривать Сенат в Санкт-Петербурге. А это, сударь мой, может занять годы. Два, три, а то и пять лет. А до тех пор ребенок будет находиться в доме призрения. Таков порядок.

Я вышел из этого казенного дома как оплеванный. Годы! У меня не было этих лет. У меня не было даже месяцев. Мне тоже нет резона торчать здесь! В Петербурге у меня дела в Сибирском комитете. А ведь уже приближалась весна! Мне же надо еще по снегу, по санному пути, доехать до Перми, а оттуда — в центральную Россию. Если я застряну тут в половодье — потеряю больше месяца. И уж тем более я не мог ждать тут годы!

Но и оставлять сына не хотел. Мысль о том, что он окажется в приюте, в руках безразличных «дядек», среди больных и голодных детей, была тяжела.

— Что ж, Курила, похоже, твоя затея с усыновлением провалилась, — сказал Изя, когда я рассказал ему о своем визите в комитет. — Может, ну его? Забудем. Поедем дальше. У тебя впереди большие дела, золотые прииски. А этот мальчик… ну что ж, такая у него судьба.

— Изя-я, — протянул я. — Хочешь в морду? — недовольно глянул я на него.

— Гм, — чуть не подавился он и с опаской покосился на меня.

Минут пять мы так и просидели в тишине.

— И что ты предлагаешь? — наконец нарушил он молчание. — Пойти к чинушам и насыпать им полные карманы золота?

Идей у меня не было, но было огромное желание что-то сделать.

Несколько дней я ходил сам не свой. Смотрел на мрачные стены тюремного замка, и сердце сжималось от боли и бессилия. Там, за этими стенами, был мой сын. И я ничего не мог для него сделать. Мелькала даже мысль попытаться выкрасть ребенка!

Однажды я вновь наткнулся на Прохора, того самого отставного солдата, что помог мне навести справки об Агафье.

— Что, барин, невесел? — спросил он, с сочувствием глядя на меня. — Все о мальчонке думаешь?

— О нем, Прохор, о нем, — вздохнул я. — Не отдают. Говорят, не положено.

— Эх, барин, — покачал головой Прохор. — С казной шутки плохи. У нее свои законы. Тут силой не возьмешь, хитростью надо.

— Да какая тут хитрость! — отмахнулся я.

— А вот какая. — Прохор прищурил косые глаза. — Есть у нас в замке одна вдова, Прасковья Ильинична. Солдатка. Муж ее в Крымскую кампанию погиб. Она теперь при тюремной больнице работает, сиделкой. Баба добрая, сердобольная, хоть и строгая. Детей любит, своих-то Бог не дал. И вхожа она и к начальству, и к арестанткам. Все ее уважают. Может, через нее как-нибудь попробовать?

Эта мысль, брошенная Прохором, показалась мне спасительной соломинкой. Не усыновить, так хотя бы обеспечить ему защиту, присмотр.

В тот же вечер я встретился с Прасковьей Ильиничной. Это была пожилая, но еще крепкая женщина с суровым, но добрым лицом и умными, проницательными глазами. Я не стал ей врать. Рассказал о сыне, умолчав о том, при каких обстоятельствах он получился.

— Да, грех это большой, — сказала она, выслушав меня и тяжело вздохнув. — Но и любовь, она, знаешь, тоже от Бога. А дите, оно ни в чем не виновато.

— Прасковья Ильинична, — взмолился я. — Помогите! Я не могу его сейчас забрать, у меня дела неотложные. Но и бросить не могу. Я оставлю вам деньги. Большие деньги. Присматривайте за ним, прошу вас. Чтобы он был сыт, одет, чтобы его не обижали. А я… я вернусь. Обязательно вернусь и заберу его!

Она долго смотрела на меня, потом кивнула.

— Хорошо, мил человек. Я помогу, чем смогу. Деньги твои мне не нужны, у меня свой кусок хлеба есть. А за мальчонкой присмотрю. Буду к нему ходить, гостинцы носить. И начальству тюремному скажу, чтобы его пока в приют не отправляли. Скажу, что нашлась дальняя родня, что скоро за ним приедут. Может, и поверят.

У меня отлегло от сердца. Это был не выход, но хотя бы отсрочка. Я оставил Прасковье Ильиничне приличную сумму денег на всякий случай и почувствовал, что могу дышать немного свободнее.

Но этого мне показалось мало. Я не мог изменить закон, но мог попытаться изменить условия, в которых предстояло жить моему сыну и другим таким же несчастным детям.

На очередном собрании Тобольского благотворительного общества я взял слово.

— Господа! Дамы! — начал я, обводя взглядом разряженных, сытых купчих и солидных чиновников. — Мы собираемся здесь, пьем чай, говорим о помощи бедным. Но задумывались ли вы о том, что творится у нас под самым носом, за стенами тюремного замка?

Я рассказал им о детях арестанток. О том, в каких условиях они живут, что их ждет в будущем.

— В Тобольске так много этих несчастных, невинных душ! И что для них делается? Ничего! — Голос мой звенел. — Их отправляют в переполненный, завшивленный приют, где они мрут как мухи! Где из них делают затем бездушных солдат, пушечное мясо! Это позор для нашего города, господа! Позор для всех нас! В Кяхте, я уверяю, все поставлено совсем на другую ногу!

Я видел, как меняются лица моих слушателей. На их сытых, благодушных физиономиях появилось выражение неподдельного сочувствия. Похоже, я попал в точку! Как многие провинциалы, тобольчане оказались очень чувствительны к мнению о себе посторонних проезжих, а особенно — «иностранного подданного проездом из Кяхты до Петербурга». Новость, что в Кяхте у сирот все прекрасно, а тут, в старинном, богатом городе, гремевшем на всю Сибирь, еще когда о Кяхте и слыхом не слыхивали, дети содержатся в самых жалких условиях, оказалась невыносима для местного селебрити. Дамы уже собирались расплакаться, отцы города растерянно переглядывались и, кажется, готовы были провалиться сквозь землю.

— Что же вы предлагаете, господин Тарановский? — спросил городской голова.

— Я предлагаю не плакать и не сочувствовать, а делать! — воскликнул я. — Давайте устроим здесь, в Тобольске, новый дом призрения! Настоящий, хороший детский дом! Специально для детей арестанток. Найдем подходящее здание, отремонтируем его. Наймем добрых, заботливых нянек. Создадим такие условия, чтобы эти дети не чувствовали себя отверженными, чтобы они могли вырасти достойными людьми, а не преступниками или солдафонами! Я, со своей стороны, готов внести на это благое дело первую и весьма значительную сумму!

Я выложил на стол изрядную пачку ассигнаций. В комнате повисла тишина. А потом как прорвало плотину.

— И я! И я пожертвую! — крикнула жена городничего, снимая с пальца дорогой перстень с бриллиантом.

— И мы внесем свою лепту! — подхватили остальные.

В тот вечер было собрано столько денег, сколько это благотворительное общество не собирало за весь год.

Через пару дней дело сдвинулось с мертвой точки. Был найден подходящий дом, создана комиссия по устройству нового приюта. Меня, как инициатора, тоже включили в ее состав.

Конечно, я понимал, что это не решит всех проблем. Но теперь все-таки был шанс на то, что мой сын, даже если мне не удастся забрать его сразу, попадет не в ад казенного приюта, а в место, где о нем будут хоть немного заботиться.

Время поджимало. Весна была на пороге. Настала пора отправляться. Оставив все дела по организации приюта на попечение других членов комитета, я начал собираться в дорогу.

Перед самым отъездом мне даже удалось увидеться с сыном, за целых десять рублей Прохор устроил мне проход во двор замка, а там Прасковья Ильинична, держа на руках, вынесла мальчонку на улицу.

Мальчик был худ и одет в обноски, да и бледен.

Я внимательно на него смотрел и видел…

Если и не себя, то уж точно свои черты, и глаза, и цвет волос. Это точно был мой сын!

С аккуратностью и осторожностью я дрогнувшими руками взял его.

Иван не капризничал, лишь молча на меня смотрел, а я прижал его к себе и гладил.

Так и простояли не меньше получаса.

— Ну все, все хватит, — пробормотала Ильинична, и я с неохотой отдал ей мальчика обратно.

На сердце было худо, но я хотя бы увидел своего сына, а на следующий день мы покинули Тобольск.

Прощаясь с городом, я в последний раз посмотрел на мрачные стены тюремного замка. Не знал, когда смогу вернуться. Но дал себе слово, что вернусь. И заберу своего сына. Моего Ивана.

Глава 11

Глава 11

Мы гнали лошадей, не жалея ни их, ни себя. Зима была на исходе, и я торопился, желая еще по санному пути, по крепкому, звенящему насту добраться до Перми, а оттуда уже по рекам — в центральную Россию. И мы успели. Лед трещал, стонал, покрывался сверху слоем воды, готовясь к своему последнему, сокрушительному походу к Каспийскому морю.

В Перми мы распрощались с кибитками и ямщиками. Дальше наш путь лежал по воде.

Весеннее половодье было бурным, стремительным. Кама, освободившись от ледяных оков, разлилась широко, затопив прибрежные луга и превратившись в мутное, бурлящее море. Мы сели на первый же пароход, идущий до Нижнего Новгорода.

Пароход был старенький, неуклюжий, с высокой, коптящей трубой, из которой валил густой черный дым, и огромными, шлепающими по мутной воде колесами. От постоянных ударов лопатками по воде корпус судна постоянно сотрясала мелкая ритмичная дрожь. Палуба была забита самым разным людом: купцами в длиннополых сюртуках, возвращавшихся с ярмарки, мужиками в армяках, ехавшими на заработки, мещанами, студентами в потертых фуражках, какими-то странствующими монахами с котомками за плечами.

Мы плыли по Каме, потом по Волге. Пароход, мало того что вез пассажиров, да еще то и дело цеплял к себе баржи — то с металлом, то с лесом, то с какими-то тюками. Бесконечные, унылые, но по-своему величественные пейзажи проплывали мимо: высокие, обрывистые берега, поросшие лесом, заливные луга, на которых уже зеленела первая робкая изумрудная трава, редкие, затерянные в этой безбрежности деревушки с покосившимися церквушками.

И чем дальше мы плыли на запад, чем ближе подбирались к одной из целей нашего путешествия, тем больше я нервничал.

— Что с тобой, Курила? — спросил Изя, с удивлением глядя на меня. Он сидел на палубе, на каком-то тюке, и пытался починить дужку очков. — Ты уже третий день ходишь как в воду опущенный. Или, наоборот, как будто клад нашел. Не поймешь тебя. То молчишь часами, то улыбаешься сам себе, как идиот. Ты, случайно, не влюбился?

— Так, задумался, — отмахивался я.

В Нижнем Новгороде мы пересели на другой пароход, поменьше, который шел по Оке, а затем по Клязьме в сторону Владимира. Рекунов несказанно удивился такому решению:

— Простите, мосье Тарановский, но разве путь на Петербург лежит не через Ярославль?

— Теперь быстрее ехать через Москву! — пояснил я. — Оттуда мы быстро доберемся железной дорогой. Рекунов с недовольным видом вынужден был подчиниться.

Чем ближе подплывали мы к Гороховцу, тем сильнее билось мое сердце. Где-то здесь, на этих высоких, поросших сосновым лесом берегах, должно быть поместье — усадьба Левицких.

Я стоял на палубе, напряженно всматриваясь в проплывающие мимо берега. Пароход неспешно шлепал колесами, оставляя за собой широкий пенистый след. Солнце припекало, и от воды тянуло прохладой и запахом тины. Согласно словам Владимира, нам нужно было сойти на берег, немного не доезжая до Гороховца, в районе небольшой, затерявшейся в лесах деревушки. Но как это сделать, я представлял себе смутно. Пристани там, конечно, не было.

И вот, когда на горизонте уже показались золотые маковки гороховецких церквей на высоком берегу, я увидел то, что было мне нужно. Недалеко от берега в тихой заводи покачивалась на воде небольшая рыбацкая лодка. Двое мужиков в выцветших рубахах неспешно перебирали сети.

— Капитан! — крикнул я, бросаясь к рубке. — Прошу вас, сбавьте ход на минуту!

Капитан, пожилой, усатый волгарь, высунулся из окошка, удивленно посмотрев на меня.

— Чего изволите, сударь?

— Вон, видите, лодка? — Я показал рукой. — Нужно с ними поговорить. Очень важное дело.

И присовокупил к просьбе синенькую.

Капитан пожал плечами, но команду дал. Пароход, пыхтя и отдуваясь, замедлил ход, и мы поравнялись с рыбаками.

— Эй, мужики! — крикнул я, сложив руки рупором. — На берег перевезете? Не обижу, заплачу!

Рыбаки оторвались от своих сетей, с любопытством посмотрели на наш пароход, потом на меня.

— А чего ж не перевезти, — лениво отозвался один из них, тот, что постарше. — Коли с оплатою не обманешь!

— Да вот те крест! — выкрикнул я и, повернувшись к Изе, который с недоумением наблюдал за моими маневрами, скомандовал: — Собирай вещи! Высаживаемся!

Изя только ахнул, но спорить не стал. Однако господин Рекунов не мог скрыть своего изумления.

— Простите, но почему мы тут сходим?

— Это важное дело, связанное с моими обязательствами перед партнерами, — пояснил я.

— Полагаю, превыше всего для вас, мосье Тарановский, должны стоять обязательства перед моей госпожой, мадам Верещагиной! — недобро прищурившись, произнес Рекунов.

— Про предыдущих партнеров я тоже не намерен забывать! Полагаю, мадам Верещагина должна правильно оценить мою верность взятым на себя обязательствам! — заявил я, намекая, что Верещагина — тоже мой партнер.

Рекунов нахмурился, но спорить не стал.

Через несколько минут мы, перекинув свои вещи в подошедшую к борту лодку, уже и сами спускались по веревочной лестнице. Рыбаки, получив свой серебряный полтинник, молча и сноровисто заработали веслами.

Пароход дал прощальный гудок и, шлепая колесами, двинулся дальше, оставляя нас одних на этой тихой, сонной реке.

Лодка мягко ткнулась носом в песчаный берег. Мы вышли на землю, пахнущую сосновой смолой и весенней прелью.

Вокруг стояла звенящая, напоенная ароматами леса тишина. Вдалеке куковала кукушка, отсчитывая кому-то отведенные годы.

— Ну и куда теперь, мосье? — спросил Изя, оглядываясь по сторонам и отмахиваясь от налетевших комаров. — Где это твое поместье? Ой-вэй, только не говори, что мы высадились не там!

— Искать надо! Должно быть где-то там, — ответил я, показывая рукой в сторону густого соснового бора, который начинался сразу за прибрежной полосой.

Мы взвалили на плечи наши дорожные сумки и пошли по узкой, едва заметной тропинке, углубляясь в лес.

Дорожка, петляв среди могучих сосен, вывела нас на проселочную дорогу, разбитую колесами телег. Вдалеке виднелись крыши той самой деревушки, которую мы видели с парохода.

— Ну что, Курила, пойдем у местных дорогу спрашивать? — предложил Изя. — Или так и будем по лесу плутать, пока на медведя не наткнемся?

— Пойдем, — согласился я, хотя можно было спросить у рыбаков, но я что-то совсем упустил этот момент.

Деревня оказалась небольшой, дворов на двадцать. Покосившиеся избы с соломенными крышами, заросшие лебедой огороды, сонные куры, копающиеся в пыли. На завалинке у одной из хат сидел древний, как сам этот лес, старик, смоливший самокрутку.

— Здорово, отец, — обратился я к нему. — Не подскажешь, где здесь усадьба господ Левицких?

Старик медленно поднял на нас выцветшие, слезящиеся глаза, оглядел с ног до головы.

— Левицких, говоришь? — прошамкал он беззубым ртом. — А на что они вам, господа хорошие? Нету здесь больше господ!

— Как это нету? А где же они? — нахмурился я.

— А кто ж их знает, — равнодушно пожал плечами старик. — Барина-то старого, Сергея Васильевича, почитай, два года как на погост снесли. А барышня молодая, Ольга Сергеевна, да братец ее, Мишенька, сказывают, уж и не хозяева тута. Усадьба-то под опекой казенной. Говорят, сосед наш, Мезенцев, на них в суд подал, землю отсудить хочет. Вот так-то.

Так-так!

— А где сама-то усадьба, отец? — настойчиво спросил я.

— А вон туда иди, по дороге, — махнул он костлявой рукой. — Версты три пройдешь, там и увидишь. Большой дом, беленый, с колоннами. Не промахнешьси!

Мы поблагодарили старика и двинулись дальше. Дорога шла через поле, на котором уже зеленели всходы озимых, потом снова нырнула в лес. И вот за очередным поворотом мы увидели усадьбу.

Она стояла на высоком берегу, над рекой, в окружении старого, заросшего парка. Большой, некогда красивый белый дом с колоннами и мезонином производил удручающее впечатление. Штукатурка облупилась, одна из колонн накренилась, окна на втором этаже были заколочены досками. Кругом чувствовалось запустение, упадок.

Мы подошли к кованым, заржавевшим воротам, вошли в скрипучую калитку. Во дворе было тихо, только ветер шелестел в ветвях старых лип. И вдруг стукнула дверь, и на крыльцо вышла она.

Ольга.

Она была в простом, темном платье, без всяких украшений, прекрасные темные волосы собраны в скромный узел на затылке. Она выглядела повзрослевшей, в глазах читались усталость, тревога и какая-то затаенная боль. Но она была все так же прекрасна.

И в тот миг, когда наши взгляды встретились, я понял, что пропал. Влюбился, как мальчишка, с первого взгляда, без памяти, безрассудно.

«Дожил!» — мелькнула в голове ехидная мысль, которую я тут же прогнал.

Девушка окинула нас взглядом, и в глазах ее мелькнул испуг.

— Вы кто такие, господа? — спросила она строго, и голос ее прозвучал холодно и настороженно. — Что вам здесь нужно?

О-о-о-о черт! Тут только я понял, как выглядит в ее глазах наше вторжение! Толпа незнакомых мужчин, с оружием, вдруг без спроса вошла в усадьбу! Тут кто угодно испугался бы…

Торопясь исправить ошибку, я шагнул вперед, сняв шляпу.

— Ольга Александровна? — спросил я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Бога ради, не пугайтесь. Покорнейше прошу извинить нас за вторжение, но мы к вам с добрыми вестями. От вашего брата, Владимира Александровича.

При упоминании брата лицо ее тотчас разительным образом переменилось. Строгость исчезла, сменившись изумлением, радостью, надеждой.

— От Вальдемара? — переспросила она. — Откуда вы… Вы его знаете? Где он? Что с ним?

— Он жив, здоров, — поспешил успокоить я ее. — И просил передать вам вот это.

Я достал из дорожной сумки то самое письмо, которое Владимир написал еще на Амуре, и протянул ей. Она взяла его дрожащими руками, узнала почерк брата, и по ее щеке скатилась слеза.

— Он жив… какое счастье! — вымолвила Ольга, прикрыв на мгновение глаза и прислоняясь спиною к двери. — Господа, извольте пройти в наше скромное жилище! — произнесла она тихо, будто бы все еще не веря своему счастью.

— Ступайте, мы подождем вас! — произнес Рекунов, критически оглядывая запущенный сад.

Мы с Изей вошли в дом. Внутри царил тот же упадок, что и снаружи. Мебель была накрыта чехлами, в воздухе стоял запах сырости и запустения.

Ольга провела нас в небольшую гостиную. Вскрыла конверт и, сев у окна, углубилась в чтение. Я стоял и смотрел на нее, не в силах отвести взгляд. Смотрел на ее склоненную голову, на длинные, дрожащие ресницы, на тонкие пальцы, сжимавшие письмо.

Она дочитала, подняла на меня глаза, полные слез и вопросов.

— Расскажите, — попросила она. — Расскажите все.

И я начал рассказывать. О нашей встрече с Владимиром на каторге, о побеге, об Амуре, о нашем прииске. Я говорил долго, стараясь не упускать никаких подробностей, кроме тех, что касались моего прошлого. Рассказывал о его мужестве, о тоске по дому, о том, как он беспокоился о ней и о младшем брате.

Она слушала, затаив дыхание, и слезы медленно текли по ее щекам. Но это были уже слезы не горя, а облегчения и радости.

В этот момент в комнату вошел мальчик лет четырнадцати, высокий, худенький, очень похожий на Владимира, а за ним — пожилая сухопарая дама.

— Оля, кто это? — спросил юноша, с недоверием глядя на нас.

— Это… это друзья Володи, Миша, — сказала Ольга, и голос ее дрогнул. — Они привезли от него письмо.

Так я познакомился с Михаилом, младшим братом. Дама оказалась мадам Делаваль, бонной мальчика.

Кухарка подала чай. Мы сидели в большой, холодной гостиной, где мебель была укрыта белыми, похожими на призраков, чехлами. За окном сгущались синие майские сумерки, а в комнате горела одна-единственная свеча, отбрасывая на наши лица дрожащие тени. После первых слез радости и сбивчивых расспросов о Владимире разговор перешел на их нынешние беды.

— Ваше поместье выглядит очень неухоженным. Где вся прислуга? — недоумевал я, вспоминая что когда-то Ольга появилась на тюремном дворе в сопровождении кцчера и лакеев.

— Увы, с того дня, как объявили свободу для крепостных, почти вся дворня нас покинула, — пояснила Ольга Александровна. — Остались лишь кухарка и сторож — он приходит ночью. Экипаж пришлось продать, как и многое другое. Имение тоже заложено, а тут еще и расходы на этот злополучный судебный процесс…

— Так, кажется, это ваш сосед, Мезенцев, подал на вас в суд? — спросил я, стараясь, чтобы мой голос звучал по-деловому, хотя сердце буквально колотилось от ее близости. — Владимир упоминал об этом. Но я думал, это простое недоразумение.

Ольга горько усмехнулась. На ее бледном, уставшем лице это выглядело особенно печально.

— Недоразумение, говорите? О, если бы! Это не недоразумение, господин Тарановский. Это подлый грабеж.

— Но на каком основании? — вмешался Изя, который до этого скромно молчал, но теперь его коммерческое чутье не выдержало. — Земля ведь-таки ваша! Документы, планы межевания — все должно быть.

— Документы… — вздохнула Ольга. — Они есть. Только вот Мезенцев представил в суд какие-то свои, новые. Якобы при межевании, еще при дедушке, была допущена ошибка, и вся наша земля за рекой, та, что к лесу примыкает, на самом деле принадлежит ему.

— Но это же абсурд! — воскликнул я. — Это же самая ценная часть вашего имения, как я понимаю. Тот самый лес, который хотели купить те… французы.

— Именно, — кивнул Михаил, младший брат, который сидел рядом с сестрой и смотрел на меня с юношеской доверчивостью. — Я там каждое дерево знаю! Это наша земля, испокон веков! И сам Мезенцев никогда против этого не возражал. Буквально три года назад он еще ходил с папа́на охоту на вальштепа аккурат по тем землям и не имел никаких возражений против их принадлежности!

— А я еще девчонкой бегала по тому берегу Клязьмы, — с тихой грустью добавила Ольга. — Там есть старая ива, мы под ней с Володей в детстве прятали свои «секретики». Как же эта земля может быть не нашей? Но у Мезенцева, оказывается, есть бумаги из Палаты Землемерия, подтверждающие его права. И судейские чиновники ему верят. Или делают вид, что верят ему, а не нам…

— Ой-вэй, я вас умоляю, какие чиновники, какая вера! — не выдержал Изя. — Это же всем понятно, что без денег тут не обошлось! Он им таки на лапу дал, и немало!

— Мы тоже так думаем, — тихо сказала Ольга, и ее щеки залил легкий румянец стыда. — Наш поверенный, стряпчий из Гороховца, так и сказал. Говорит, дело наше правое, но без денег мы его проиграем. Судебный заседатель, господин Клюквин, намекал ему, что за тысячу рублей серебром готов «повнимательнее» изучить наши документы. Иначе решение будет уже в ближайшее время. А где нам взять такие деньги?

— А если не заплатить? — спросил я, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость.

— А если не заплатить, он вынесет решение в пользу Мезенцева, — закончил за нее Михаил. — Суд уже многажды откладывал заседание. Впрочем, даже если мы выиграем, поместье, вернее всего, отпишут в казну. Накопился изрядный долг по закладной в Дворянский банк, а платить нам нечем. Поместье наше из-за осуждения Вальдемара взято в опеку, нам выдают на жизнь сущие крохи. Мы продали почти все, что можно было. Остались только мамины серьги…

— Ой-вэй, это оттого, что вы барышня? — участливо спросил Изя.

— Именно! Ольге не дают распоряжаться поместьем, потому что она женскаго пола, а я еще несовершеннолетний, — пояснил Мишель.

Ольга опустила глаза, и я увидел, как дрожат ее ресницы.

Наш разговор был прерван громким лаем собак во дворе, а затем стуком в дверь. В комнату, не дожидаясь приглашения, вошел приземистый, рыжебородый мужик в добротном армяке

— Управляющий Мезенцева явился! — ахнула Ольга.

— Ольга Сергеевна, вам поклон от Афанасия Никитича, — сказал он, не снимая шапки и с нескрываемым любопытством разглядывая нас с Изей. — Велел передать, что торги по вашему имению назначены на следующую неделю. Ежели желаете сохранить за собой хоть что-то, Афанасий Никитич готов выкупить ваш долг перед казной. За уступку спорного участка, само собой. По-соседски.

— Какие торги? — ахнула Ольга, бледнея. — Какой долг?

— А тот самый, что за вашим батюшкой числился, — ухмыльнулся управляющий. — В опекунском совете сказали, раз тяжба идет, а долг не уплачен, имение с молотка пойдет. Так что думайте, барышня. Предложение щедрое.

Он развернулся и, не прощаясь, вышел, оставив нас в полной растерянности.

— Я ничего не понимаю, — прошептала Ольга, прижимая руки к груди. — Какие торги? Почему так быстро? Нам же говорили, что пока суд не закончится…

Все это было слишком грубо, нагло. Да и слишком много совпадений: загадочные французы, скоропостижная помолвка, дуэль, внезапный иск соседа, а теперь еще и торги. Лес рубят щепки летят, так и нажиться еще пытаются.

— Владимир Александрович просил меня помочь вам, — сказал я твердо. — И я помогу! Я все решу, не беспокойтесь милая барышня. — И я улыбнулся по-доброму, точнее, попытался.

Так как за прошедшее время мне казалось, я разучился так улыбаться.

Она подняла на меня удивленный, почти испуганный взгляд.

— Но мы не можем… мы не можем принять… Мы ведь вам совсем чужие люди.

— Вы не чужие, — ответил я, глядя ей прямо в глаза. — Вы сестра моего друга. Его беда — это и моя беда. И его семья — теперь и моя забота. Так что давайте прекратим этот разговор. Сколько нужно этому… Клюквину? Тысяча? Будет ему тысяча. А лучше — полторы, чтобы он «поизучал» дело еще пару лет. А еще лучше — вынес решение в вашу пользу в самое ближайшее время.

Мы проговорили до позднего вечера, обсуждая детали. Я понимал, что простой взяткой здесь дело не решить. Нужно было действовать тоньше. Для начала изучить этого Мезенцева, а заодно и Клюквина, найти их слабые места. Мой опыт в другой жизни подсказывал, что у каждого такого «дельца» есть свой скелет в шкафу.

— Мадмуазель, теперь уже поздно, я вынужден откланяться. Но завтра мне предстоит кое-что проверить, — произнес я. — Нужно съездить на тот спорный участок, посмотреть его своими глазами.

Мы заночевали в деревне — оставаться в усадьбе по понятиям данного времени означало бы дискредитировать Ольгу Александровну.

Переночевав в избе с тараканами размером с собаку, на следующий день, еще до рассвета взяв у одного из крестьян за пару медяков старую, плохонькую лошаденку, я отправился к Клязьме. Дорога шла через густой сосновый лес, тот самый, которым так гордились Левицкие. Я ехал и размышлял.

Зачем Мезенцеву понадобился именно этот кусок земли, поросший лесом? Он не был ни плодородным, ни удобным для выпаса.

И вот, когда я выехал на высокий, обрывистый берег реки, все встало на свои места.

Вдалеке, на противоположном берегу, я увидел то, чего здесь, в этой глуши, не должно было быть.

Свежая, высокая насыпь. Уложенные на нее блестящие на солнце рельсы. И люди, копошащиеся, как муравьи, перекрикивающиеся, таскающие туда-сюда тяжелые тачки с землей, молотящие тяжелыми трамбовками…

Железная дорога.

Она подходила почти вплотную к спорному участку. И я сразу понял, в чем дело. Чтобы перекинуть мост через Клязьму, строителям нужен был именно этот клочок земли на высоком берегу. Клязьма делает тут крутой поворот, образуя нечто вроде высокого мыса. Идеальное место для моста!

Вот и вся разгадка! Французы-концессионеры, барон Шарлеруа, ушлый сосед Мезенцев — все они были лишь инструментами в руках тех, кто строил эту дорогу. Они не хотели платить Левицким за землю и собрались получить ее даром. Сначала — через «выгодный» брак. Не вышло. Тогда — через дуэль и смерть старого хозяина. А теперь — через подкупленный суд и фиктивные торги.

Схема была примитивной, но для этого времени вполне рабочей.

Я вернулся в усадьбу к завтраку. Ольга и Михаил ждали меня на крыльце.

— Месье Тарановский, не желаете ли откушать в беседке? В такое прекрасное утро просто грешно сидеть взаперти!

— Охотно. Только сначала я должен рассказать вам о результатах своих изысканий!

И я поведал молодым людям о том, что увидел.

— Железная дорога… — прошептал Михаил. — Так вот в чем дело! Французские канальи! Торгаши!

— Михаил, не ругайся. — Ольга грозно посмотрела на брата, который тут же что-то пробурчал себе под нос.

— Теперь все понятно, — сказал я. — И понятно, как с ними бороться. Они думают, что вы беззащитные сироты, которых можно легко обмануть и ограбить. Но они ошиблись. Теперь у вас есть мы.

Глава 12

Глава 12

Нужно было действовать быстро, решительно и по нескольким направлениям сразу.

— Первое и самое главное, нам нужен хороший юрист. Не какой-то провинциальный стряпчий, который только и умеет, что намекать на взятки. Нет, тут надобен настоящий, который знает все лазейки в законе и не боится вцепиться в глотку ни процессуальному противнику, ни судебному чиновнику.

— Но где же его взять такого? — с сомнением спросила Ольга. — Да и денег на такого ухаря у нас нет.

— Деньги — моя забота, — отрезал я. — За стряпчим я поеду во Владимир. А если надо — и в Москву.

— Однако, Владислав Антонович, — в волнении проронила Ольга, — не забывайте, что ни я, ни Мишель не можем сами защищать наши интересы. Поместье находится в опеке, и все дела, в том числе и судебного толка, ведет опекун — Аристарх Ильич Селищев.

Меня от этой новости как будто током ударило. Вот дьявол! Уже несколько раз я слышал «поместье в опеке, поместье в опеке», но только теперь вплотную столкнулся с последствием этого простого словосочетания.

— Кто он? — тут же спросил я, сделав это, кажется, слишком резким тоном.

— Это наш дальний родственник, отставной чиновник гражданской службы Аристарх Ильич Селищев. Он проживает в Москве.

— Значит, я точно еду в Москву. Изя, и ты тоже. Что из себя представляет господин Селищев?

— Мы его почти не знаем, — отвечала Ольга. — Он приезжал всего раз, после… после всего. Вел себя очень холодно, отстраненно. Сказал, что делами будет заниматься его поверенный, а нам велел ничего не предпринимать и не вмешиваться. Иногда нам кажется, что он совсем не защищает наши интересы, а наоборот, действует заодно с Мезенцевым…

Это был еще один узел, который предстояло развязать. Но сначала нужно было выиграть время.

— А где можно встретить этого Клюквина?

— Это заседатель гражданской палаты губернского суда. Очевидно, о нем можно справиться в суде! — пояснил Мишель.

— Значит, с этого и надо начать. Я вынужден на время покинуть вас. Мадмуазель, вот тут, — я протянул Ольге пачку серых пятидесятирублевых купюр, — пятьсот рублей на ваше проживание в ближайшие месяцы. Не благодарите, это деньги вашего брата.

Не теряя ни часа, я нанял на почтовой станции свежих лошадей и, не заезжая даже в деревню, чтобы предупредить свою охрану, помчался во Владимир. В городе, разумеется, мне нельзя было таскать с собой оружие, но совершенно без него я чувствовал бы себя голым. Поэтому по прибытии решил тотчас же купить хотя бы тяжелую трость, что и выполнил благополучно, проезжая Вязники. Дорога была отвратительной, но я гнал ямщика, не жалея ни его, ни лошадей.

Во Владимир прибыл на следующий день к обеду. Город произвел на меня впечатление сонного захолустья. Множество церквей, деревянные тротуары и единственная мощеная улица. Я быстро нашел здание, где размещалась Гражданская палата губернского суда — огромное, помпезное здание с колоннами, перед которым стояли пролетки и коляски.

Зайдя в высокие двери, я спросил какого-то мелкого чиновника за конторкой:

— Уважаемый, позвольте оторвать вас от ваших упражнений. Не соблаговолите ли пояснить, как я могу увидеть господина Клюквина? Это по тяжбе Левицких и Мезинцева!

Чиновник, воровато зыркнув на меня из-под растрепанной сальной шевелюры, куда-то исчез. Прождав его пару минут, я уж было хотел найти иного Вергилия, что показал бы мне все круги местного бюрократического ада, как вдруг услышал над ухом до противности вкрадчивый голос:

— Простите, сударь. Мы знакомы?

Оглянувшись, я увидел невысокого, очень приличного господина с одутловатым лицом, благообразной лысиной, маленькими, бегающими глазками и бакенбардами, одетого в форменный судейский вицмундир.

— Вы Клюквин?

Господин с полным достоинством поклонился.

— Так точно-с. Михаил Евграфович, к вашим услугам.

— Я желал бы переговорить с вами по делу Левицких. Это возможно?

— О, безусловно! Извольте подождать меня в ресторации — она напротив, в здании Дворянского собрания. Я буду в течение получаса! — пообещал чиновник и изобразил на лице самую участливую мину.

«Да ты, я смотрю, тот еще фрукт», — подумал я, выходя на улицу. Мне всегда становилось не по себе, когда жизнь сводила вот с такими преувеличенно любезными господами. Обычно они оказывались первостатейными мразями.

А прямо напротив, как я и рассчитывал, располагалась лучшая в городе ресторация «Губернская». Именно здесь в клубах табачного дыма и решались самые важные судебные дела.

Я занял столик в углу, заказал услужливо подскочившему половому с полотенцем обед и стал ждать. Вскоре Клюквин действительно появился на пороге. Разумеется, половые встретили его как завсегдатая. Окинув взглядом залу и заметив меня, чиновник немедленно подошел и опустился на стул напротив.

— Моя фамилия Тарановский, я хотел переговорить по делу Левицких. И у меня к вам сугубо конфиденциальный разговор, — не откладывая дела в долгий ящик, произнес я.

Клюквин окинул меня цепким, оценивающим взглядом.

— Левицких? — переспросил он, и в его голосе прозвучали нотки скуки и раздражения. — А вы, собственно, кто таков будете? Их новый поверенный?

— Скажем так, я представляю интересы их семьи, — туманно ответил я. — Я приехал, чтобы уладить это… досадное недоразумение с господином Мезенцевым.

— Недоразумение, говорите? — усмехнулся Клюквин. — У господина Мезенцева, между прочим, имеются на руках весьма веские документы. Дело почти решенное.

— Все в этом мире решаемо, Михаил Евграфович, — сказал я, понизив голос и глядя ему прямо в глаза. — Вопрос лишь в цене. Я знаю, что Ольга Александровна — барышня гордая и, к сожалению, стесненная в средствах. Потому она и не сумела по достоинству оценить ваши… труды по изучению этого дела. А я, совсем напротив, и не барышня, и не гордый, и совсем не стеснен в средствах. Поэтому хотел бы исправить эту оплошность. Вот прямо сейчас!

И незаметно под столом положил на его колено пачечку денег. Он не посмотрел, но я увидел, как пальцы привычно и ловко нащупали взятку и незаметно спрятали в карман.

— И что же вы предлагаете? — спросил он, и его глазки заинтересованно блеснули.

Вот не обмануло меня предчувствие. Мразь…

— Я предлагаю вам для начала небольшую благодарность за внимание к этому делу, — сказал я. — Там триста рублей.

Лицо Клюквина слегка вытянулось. Он, очевидно, ожидал сильно большего.

— Триста? — разочарованно протянул он. — Сударь, вы, кажется, не совсем понимаете сложности этого дела…

— Я все прекрасно понимаю, Михаил Евграфович, — доброжелательным, почти ласковым тоном перебил я его. — Это, так сказать, аванс. Знаете, чем аванс отличается от задатка? Аванс — в три раза больше. Ха-ха-ха! Видите ли, я же не требую от вас, чтобы вы взяли и выиграли нам дело. Я прекрасно понимаю, что это пока невозможно. Но нам с Ольгой Александровной нужно время, хотя бы два месяца, чтобы уладить дела с опекуном, собрать необходимые бумаги. Если вы сможете затянуть процесс, отложить торги, найти какие-нибудь «новые обстоятельства» в деле, чтобы оно не было решено в пользу Мезенцева, то ровно через два месяца получите еще тысячу.

Клюквин судорожно сглотнул. Слово «тысяча», произнесенное мною самым небрежным тоном, заставило его маленькие глазки расшириться. Это были очень большие деньги — годовое жалованье солидного чиновника!

— Два месяца… — задумчиво протянул он, мысленно уже пересчитывая будущий куш. — Что ж, это возможно. Дело действительно запутанное, требующее дополнительного изучения. Можно, например, затребовать дополнительные документы. Или назначить новое графическое исследование… Да, пожалуй, два месяца я вам твердо могу обещать!

— Вот и договорились, — сказал я, поднимаясь. — Ровно через два месяца я сам или мой человек свяжемся с вами. Надеюсь на ваше благоразумие, Михаил Евграфович.

Я вышел из ресторации, чувствуя себя как после визита к проститутке — мерзко, но удовлетворенно. Первый, самый важный шаг был сделан — я купил столь необходимое нам время. И за эти два месяца мне предстояло перевернуть всю игру.

Следующей моей целью была Москва. Предстояло найти этого таинственного опекуна, Аристарха Ильича Селищева, и понять, на чьей он стороне. Ехать на почтовых было долго и глупо. К счастью, во Владимире уже действовала та самая железная дорога, которая и стала причиной всех бед Левицких. Я решил воспользоваться плодами прогресса, который так безжалостно обошелся с моими друзьями.

Владимирский вокзал, или, как его здесь называли, станция Московско-Нижегородской железной дороги, представлял собой длинный деревянный павильон, выкрашенный в казенный желтый цвет, с большими окнами и резным навесом над перроном. Все было новым, пахнущим свежей краской, смолой и какой-то тревожной суетой.

Я купил билет первого класса. Это было дорого, но мне хотелось ехать с комфортом и, главное, посмотреть, как путешествует здешняя публика.

В ожидании отправления я прошелся туда-сюда по перрону… и тут взор мой привлекла знакомая фигура. Возле полосатой будки с часовым надрывался высокий унтер.

— Как стоишь, каналья? Как стоишь? Ты баба беременная или солдат?

И тут на виду у всего перрона унтер с размаху врезал солдатику по лицу. Тот мотнул башкой в дурацком «николаевском» шлеме так, что раздался деревянный стук: это служилый, видать, приложился затылком об заднюю стенку своей будки. Я уж было подумал, что унтер его нокаутировал, но нет: солдатик продолжал стоять, закусив окровавленную губу и с оловянными глазами выслушивая несущийся ему в лицо поток ругани.

Ну точно. Унтер Палицын!

Похоже, начальство не забыло верного служаку, переведя его с нервной должности по конвоированию арестантов на более спокойную — охрану вокзала. Вот же где довелось встретиться! Ну, дружок, сейчас ты у меня попляшешь!

Какое-то бесшабашное настроение овладело мною. Подойдя сзади к унтеру, уже нацелившемуся вновь заехать солдату в зубы, я ткнул его тростью в спину и самым развязным тоном, старательно грассируя, как человек, для которого русский язык неродной, произнес:

— Уважаемый, а вы ведь, кажется, служили в линейном батальоне. Или я что-то путаю?

Судорожно обернувшись, унтер уставился на меня и на всякий случай стащил с головы фуражку.

— Так точно, вашесокородь! Служу и посейчас!

— А что же ты, каналья, арестантов не конвоируешь, а тут ошиваешьси? — ласково спросил я, понимая, что сейчас лицо мое расплывается в сардонической ухмылке.

— Арестантов ныне по губернии поездами возют, вашесокородь! — вытягиваясь во фрунт, пролепетал Палицын. — Оттого условия службы переменились, вашесокородь!

В глазах его я видел смятение: унтер прекрасно понимал, что с таким развязным и независимым видом с ним мог разговаривать только какой-то очень высокопоставленный чиновник, но никак не мог понять, кто я. При этом — я видел это — лицо мое казалось ему знакомым, и это обстоятельство лишь увеличивало панику. Казалось, я мог прочесть его мысли, метавшиеся на неглубоких донцах унтер-офицерских глаз: «Какой-то начальник… Меня знает… А я не помню, кто это! Как к нему обращаться? Превосходительство? Высокородие? Высокопревосходительство?»

Но, не став дожидаться, пока изумление унтера разовьется до болезненной степени, я решил прикончить его более медленным и надежным способом. По набухшим векам, сетке сосудов на крыльях носа и прочим всем нам известным признакам я вскоре понял, что унтер, что называется, зашибает. Что ж, кому суждено утонуть, тот не повесится!

— Ты добрый солдат! — совершенно серьезным тоном произнес я, слегка ударив его набалдашником трости в грудь. — Я благодарю тебя за службу и теперь вознагражу по заслугам. Идем-ка сюда!

И я через неширокую вокзальную площадь повлек его с приземистому зданию с двуглавым орлом над входом. Недоумевающий Палицын покорно поплелся следом.

— Так, человек! — с ходу взял я в оборот содержателя трактира — Вот, видишь этого славного воина? Полуштоф водки ему каждый день. Понял? Каждый день! Плачу за три года вперед. Посчитай!

— Слушаюсь, ваш сиятельство! — угодливо изогнулся трактирщик. — А постные дни вычитать, ваш сиятельство?

— Ты что? Полный год считай! — возмутился я.

Получилось недорого — триста рэ с хвостиком. Я с удовольствием отсчитал сумму и взял за них расписку.

— Каждый раз пусть расписывается, как получит. Приду — проверю! — грозно прорычал я на прощание и поспешил на перрон, где уже гудел паровоз.

Что поделать? Каждому свое.

«По-настоящему коварная и иезуитская месть», — мелькнуло у меня в голове.

Поезд уже стоял у перрона, готовый к отправлению. Это было настоящее чудовище из железа и пара. Паровоз, огромный, черный, с высокой, похожей на самоварную трубой, увенчанной широченным искрогасителем, шипел, пыхтел, окутывая все вокруг клубами белого пара и едким запахом угля. Машинист в замасленной фуражке и его помощник, весь черный от копоти, деловито суетились у топки, подбрасывая в ее огненное чрево уголь.

Вагоны были сильно не похожи на те, к которым я привык в будущем. Они были короткими, высокими, с закругленными крышами, и больше напоминали поставленные на рельсы дилижансы. Вагоны первого класса были выкрашены в нарядный синий цвет и украшены позолоченными вензелями железнодорожной компании.

Я вошел в свой вагон. Внутри он был разделен не на привычные мне купе, а на несколько «салонов» или «отделений». Мой салон был рассчитан на шесть человек. Стены были обиты темно-красным, почти бордовым бархатом, на окнах висели тяжелые шторы с кистями. Вместо кресел — мягкие диваны, стоявшие друг напротив друга. Посередине — небольшой столик красного дерева. Было тесно, но по-своему уютно.

Моими соседями оказались солидный купец в добротном суконном сюртуке, с окладистой, цвета сосновой смолы бородой, его молчаливая, укутанная в шаль супруга, похожая на большую нахохлившуюся птицу, и молодой кавалерийский офицер в щегольском мундире, с тоненькими, закрученными вверх усиками. Последний явно был «рабом приличий» — первый класс был для него слишком дорог, но ехать иначе он не мог — не позволяла «офицерская честь». Как дети, ей-богу…

Прозвенел колокол, кондуктор в форменной фуражке пробежал по перрону, пронзительно свистнув в свой медный рожок. Паровоз дал протяжный, тоскливый гудок, состав дернулся, заскрипел и медленно, набирая ход, пополз из Владимира.

Ехать по местной железной дороге было делом непривычным и поначалу даже пугающим. Вагон сильно качало и трясло на стыках рельсов. Стук колес казался просто оглушительным. Но главное — дым: из трубы паровоза летели целые тучи черной, жирной сажи, которая, несмотря на закрытые окна, проникала во все щели. Через полчаса пути наши лица и одежда покрылись тонким слоем копоти.

— Вот же дьявольское изобретение! — проворчал купец, брезгливо отряхивая сажу со своего сюртука. — Никакого спокойствия. То ли дело на лошадках, с чувством, с толком, с расстановкой.

— Зато быстро, Афанасий Иванович, — возразил ему молодой офицер. — От Владимира до Москвы — всего шесть часов. А на лошадях — двое, а то и трое суток трястись пришлось бы. Прогресс, сударь!

За окном проплывали унылые пейзажи центральной России: поля, перелески, редкие деревушки. Поезд шел небыстро, верст сорок в час, и часто останавливался на небольших станциях, где его заправляли водой из огромных водонапорных башен и подбрасывали в тендер уголь.

На одной из таких станций я вышел на перрон размять ноги. Рядом с нашим синим вагоном первого класса стояли вагоны попроще. Второй класс был выкрашен в зеленый цвет, и диваны там могли похвастаться не бархатом, а жесткой, скользкой кожей. А дальше шли вагоны третьего класса — желтые, похожие на скотовозы. Внутри у них не было никаких отделений, только длинные, жесткие деревянные лавки вдоль стен. Там, в страшной тесноте, вперемешку с мешками и узлами, ехал простой люд: мужики в армяках, бабы в платках, ремесленники, солдаты. Из открытых дверей несло запахом махорки, кислой капусты и немытых тел.

В общем, не пожалел я, что взял первый класс.

Разговаривали в нашем салоне мало. Купец с супругой большую часть времени дремали, офицер читал французский роман, а я смотрел в окно и думал.

Настал вечер, кондуктор зажег свечи. Весь наш салон освещался одной-единственной свечой в стеклянном фонаре, подвешенном к потолку. Она тускло горела, качаясь в такт движению поезда, отбрасывая на наши лица дрожащие, пляшущие тени.

И мысли мои унеслись далеко отсюда…

Интерлюдия: Москва, XXI век

Зал арбитражного суда был стерилен и бездушен, как операционная. Я сидел рядом со своим шефом, Виктором Алексеевичем, владельцем промышленной группы «Объединенные машиностроительные заводы», и начальником службы безопасности.

Виктор, обычно вальяжный и уверенный в себе, сейчас был бледен, его холеное лицо осунулось. Мы проигрывали. Наш флагманский завод, сердце холдинга, вот-вот должен был уйти от нас. Ситуация казалась безнадежной.

Напротив сидели представители «Эльдорадо Голд», наших конкурентов, гиен, которые и затеяли всю эту травлю. Их юристы, лощеные, в дорогих костюмах, похожие на похоронных агентов, перешептывались и самодовольно ухмылялись. Они делили шкуру еще не убитого медведя. И уже праздновали победу.

Мне от души было жаль Виктора. Вляпался на ровном месте по самые помидоры! Его приятель и бизнес-партнер, основавший золотоносный рудник «Амбани Бира», взял кредит, а Виктора попросил предоставить залоговое обеспечение. И вот — кредит не отдан, дело в суде, кредиторы обращают взыскание на предмет залога. Идеальный шторм!

От грустных мыслей меня вдруг отвлек резкий, немного шепелявый голос.

— Прастите за опоздание, ваша честь!

Дверь широко распахнулась, и в зал суда вошел наш адвокат, Юрий Герардович Соловейчик. Я видел его впервые. Невысокий, сутулый, с растрепанной шевелюрой, довольно молодой, но в старомодных очках, он был похож на старого, потрепанного хорька, вышедшего на охоту. Он опоздал, и судья, строгая дама в мантии и с лицом римского прокуратора, недовольно поджала губы.

— Соловейчик, вы в своем репертуаре, — процедила она.

— Еще раз прошу прощения, ваша честь, — проскрипел Соловейчик, устраиваясь рядом со мной. — Изучал материалы дела. Занимательное. Почти детектив.

Затем он обернулся к нам.

— Здравствуйте, Виктор Алексеевич! Плохо выглядите. Рекомендую Багамы! Рад знакомству, молодой человек! Юрец! — развязно представился он, пожимая руку мне, а следом и начальнику безопасности.

— Сергей… — растерянно произнес я.

— Порядок в зале! Что может сообщить нам защита? — нахмурившись, спросила судья.

— О-о, уан момент! — театрально разведя руки, произнес «Юрец» Соловейчик, доставая из пухлого портфеля кипу бумаг.

Затем он встал, и начался спектакль. Нет, он не говорил громких речей, не сотрясал воздух пафосными тирадами (в хозяйственном суде, где нет присяжных, это бессмысленно), зато тихим, вкрадчивым, змеиным голосом задавал вопросы, заставлявшие господ напротив бледнеть и краснеть.

— Скажите-ка, глубокоуважаемый представитель истца, — обратился он к лощеному юристу «Эльдорадо Голд», — ваша компания приобрела право требования долга у банка «Прогресс-Капитал», не так ли?

— Совершенно верно, — самоуверенно ответил тот, глядя на Соловейчика свысока.

— А скажите, по какой цене вы приобрели этот долг, составляющий, напомню, пятьсот миллионов рублей? — невинно поинтересовался Соловейчик, поправляя очки на носу.

— Это коммерческая тайна, — нахмурился юрист, почувствовав подвох.

— Ваша честь, — повернулся Соловейчик к судье, — я прошу истца ответить на вопрос. Это имеет прямое отношение к делу. Мы полагаем, что сделка по уступке права требования является притворной и была совершена с единственной целью — причинить вред моему доверителю.

Судья, немного подумав, кивнула.

— Суд обязывает вас ответить.

Юрист «Эльдорадо Голд», побагровев, процедил:

— За десять миллионов рублей.

По залу пронесся шепоток. Соловейчик торжествующе улыбнулся, как хищник, почуявший запах крови.

— Десять миллионов за долг в два миллиарда с лишком… Весьма выгодная сделка, не правда ли? Почти даром. А теперь, скажите, пожалуйста, уважаемый представитель банка, — обратился он к другому свидетелю, — почему ваш уважаемый банк, известный своей жесткой кредитной политикой, продал такой крупный и, главное, обеспеченный поручительством целого завода, долг с дисконтом в девяносто девять с лишком процентов? Вы не находите это странным? Возможно, ваш банк занимается благотворительностью?

Представитель банка что-то забормотал про риски, про сложную экономическую ситуацию, про необходимость очистки баланса…

— Ваша честь, — снова повернулся Соловейчик к судье, и его голос зазвенел, как натянутая струна. — Все очевидно. Это не коммерческая сделка. Это сговор, преступная схема, направленная на преднамеренное банкротство и рейдерский захват предприятия. Истец, «Эльдорадо Голд», и банк действовали согласованно, чтобы обанкротить моего доверителя и за бесценок завладеть его активами. А теперь, ваша честь, самое интересное. Вишенка на этом гнилом торте.

Он достал из своей папки несколько листков, распечатанных из какой-то базы данных.

— Я запрашивал информацию о структуре собственности банка «Прогресс-Капитал». И выяснил, что двадцать процентов акций этого банка принадлежат офшорной компании Vektor-Invest Ltd, зарегистрированной на Кипре. Классическая схема, не правда ли? Но самое пикантное, ваша честь, заключается в том, что конечным бенефициаром, то есть, попросту говоря, владельцем этой компании является… — он сделал паузу, наслаждаясь эффектом, — является родная теща генерального директора компании «Эльдорадо Голд», госпожа Циперович Роза Марковна, 1948 года рождения, пенсионерка, проживающая в далеком городе Биробиджан!

Господа процессуальные противники гневно переглянулись.

— Протестую! — взвизгнул юрист «Эльдорадо Голд». — Сделка совершена, и она законна. Все, что говорит защита, не имеет отношения к делу! Долг есть долг, а уж по какой цене он нами приобретен — никого не касается!

— И тут вы ошибаетесь! — широко улыбнувшись, произнес Юрец. — Давайте-ка сложим два и два. Шесть лет назад компания «Амбани Бира» взяла у банка «Прогресс-Капитал» кредит в размере миллиард рублей. Из-за многочисленных просрочек с возвратом были начислены проценты, возникли штрафы и пени, долг теперь составляет два миллиарда двести шестьдесят миллионов. Так?

— Именно! — с ухмылкой произнес юрист «Эльдорадо». — И заметьте, все документы в порядке!

— Не сомневаюсь! Но почему вы обратили свой иск к залогодателям, а не к основному должнику?

— Это право истца! — неодобрительно заметила судья. — И вы, господин Соловейчик, должны бы это знать.

Юрец, казалось, только того и ждал. Он раскраснелся и, театрально размахивая руками с документами, затараторил так, что его одесский акцент стал совершенно очевиден всем и каждому:

— Ах, ваша честь, я действительно так думал… до недавнего времени. Ну конечно же, эти хмыри и вас ввели в заблуждение! А на самом деле вот, полюбуйтесь — компания «Амбарни Бира» была ликвидирована решением налогового органа еще в декабре прошлого года! Вот выписка из реестра! А золотоносный прииск на Амуре уже полгода разрабатывает совсем другое юрлицо!

В зале повисла мертвая тишина, — такая густая, что, казалось, ее можно было потрогать руками. Лощеный юрист «Эльдорадо» стал белее мела.

— Согласно статье 419 Гражданского кодекса, обязательство прекращается с ликвидацией юридического лица — должника. А в соответствии со статьей 352, с прекращением основного обязательства прекращается и право залога. Таким образом, никаких залоговых обязательств холдинга уважаемого Виктора Алексеевича уже три месяца как не существует. В иске должно быть отказано!

Виктор, сидевший рядом, шумно выдохнул, промакивая вспотевший лоб.

Судья медленно сняла очки и уставилась на юриста «Эльдорадо Голд» тяжелым, не предвещающим ничего хорошего взглядом. Игра была окончена. Это было тотальное уничтожение противника, публичная порка, после которой они уже не оправятся. С такой правовой ситуацией даже грандиозная взятка ничем не помогла бы истцам: слишком все очевидно. Соловейчик, этот тощий, потрепанный хорек, только что перегрыз глотки целой стае волков. Передушил, как курят…

Стук колес вернул меня в реальность. Я сидел в качающемся, пахнущем сажей вагоне и понимал, что мне нужен именно такой человек. Свой Юрец Соловейчик, въедливый, умный, бесстрашный. Тот, кто сможет найти ту самую ниточку, потянув за которую, можно распутать весь этот грязный клубок интриг вокруг имения Левицких. Не просто стряпчий, угодливый крючкотвор, а настоящий гладиатор судебных арен, волк, способный вырвать добычу из пасти системы. Но где — где отыскать такого, который не побоится бросить вызов системе, заглянуть в самые темные углы и вытащить на свет божий всю их подноготную?

Задача казалась невыполнимой.

На кону стояла судьба Ольги, ее брата, их родового гнезда и, вероятно, наших еще не начавшихся отношений. Ведь во все времена девушки предпочитают победителей.

Глава 13

Глава 13

Поезд, шипя и громыхая, вполз под своды Московского вокзала. После пути в качающемся, пахнущем сажей и углем вагоне, твердая земля под ногами казалась настоящим благом. Я вышел на перрон, щурясь от яркого солнца, и окунулся в оглушительный, многоголосый гул.

Здание вокзала оказалось деревянным, приземистым, больше похожим на большой загородный павильон, и совершенно терялось на фоне громады только что построенных фабрик и амбаров. Конечная точка той самой железной дороги, что принесла столько бед семье Левицких, размещалась на самой окраине Москвы, у Рогожской заставы, и называлась Нижегородский вокзал — кажется, в Москве моего времени такого пункта назначения не существовало.

Вокруг царила суматоха. Носильщики в красных кушаках, переругиваясь, тащили сундуки и баулы. Извозчики в пролетках, щелкая кнутами, зазывали седоков. Дамы в кринолинах и шляпках с вуалями, прижимая к лицу надушенные платочки, торопливо семенили к выходу, сопровождаемые щеголеватыми офицерами и солидными господами в цилиндрах.

Я уже собирался нанять извозчика и отправиться на поиски гостиницы, как вдруг услышал за спиной знакомый, зычный бас купца, с которым мы ехали в одном салоне. Он стоял у вагона, широко и истово крестясь на видневшиеся вдали золотые купола какой-то церкви.

— Ну, слава тебе, Господи! — громогласно произнес он, вытирая со лба пот. — Добрался благополучно на этой чертовой колымаге! Теперь бы только одно — чтобы Доброхотов помог, подсказал, как сына от тюрьмы да от Сибири спасти.

Упоминание тюрьмы и Сибири тотчас заставило меня остановиться.

— Позвольте полюбопытствовать, сударь! — произнес я, учтиво приподняв шляпу. — Вы упомянули некоего Доброхотова. Если не секрет, кто сей достойный муж, способный спасти от тюрьмы? У меня, знаете ли, тоже есть одно дело, весьма запутанное, где без помощи сведущего человека не обойтись.

— А, попутчик мой нашелся! — обрадовался он. — А я уж думал, потерял вас в этой сутолоке. А про Михаила Ивановича что ж не сказать. Человек в Москве известный. Доброхотов его фамилия. Секретарь он при Уголовной палате суда.

— Секретарь? — переспросил я, чувствуя укол разочарования. Я-то думал, речь идет о каком-то адвокате или прокуроре. — И что же, он может повлиять на решение суда?

— Повлиять-то еще как может! Он, правда, говорят, человек честный, кристальной души. Взяток не берет, на сделки с совестью не идет. — Тут купец как-то тоскливо вздохнул. Но… — он понизил голос, — Михал Иваныч человек совестливый, сердобольный. И закон наш российский, на четыре стороны вывернутый, знает, как никто другой. Все ходы и выходы в этом судебном лабиринте ему ведомы. И если видит он, что человек невинно страдает, что дело шито белыми нитками, завсегда поможет. Подскажет, как прошение правильно составить, на какой закон сослаться, к кому из судейских лучше обратиться. Многим помог, за то его и уважают!

Так-так… Честный чиновник, знающий закон и сочувствующий невинно осужденным.

Гм, практически девственница в борделе! Да, это был не совсем Соловейчик, которого я искал, но кто знает — может быть, это даже лучше. Такой человек мог стать не просто наемным исполнителем, а настоящим союзником!

— А где же мне найти этого уважаемого Михаила Ивановича? — спросил я, стараясь, чтобы мой голос звучал безразлично.

— А там же, где и всех прочих судейских, — махнул рукой купец. — В здании Присутственных мест, что на Красной площади. Там у него своя каморка при Уголовной палате.

— Спасибо вам, Афанасий Иванович, за добрый совет, — поблагодарил я.

Мы распрощались. Я нанял извозчика и велел везти меня в хорошую гостиницу, поближе к центру. А сам думал только об одном.

Доброхотов. Михаил Иванович. Если мне удастся убедить его помочь, у нас появится неплохой шанс.

Сняв комнату в недорогой, но приличной гостинице на Тверской и переночевав, я поутру поймал «лихача» и отправился на Красную площадь, в присутственные места. По словам полового из гостиницы, именно здесь располагалась Московская палата уголовного суда на Красной площади.

Это оказалось монументальное здание, оно занимало место между Никольской башней Кремля и Воскресенскими воротами, то есть прямо на Красной площади, там, где в моем времени находится Исторический музей. Судя по помпезной табличке у входа, помимо Уголовной палаты, в этом же здании размещались Гражданская палата, Губернское правление и ряд других присутствий. Это тотчас навело меня на мысль, что найти какого-то секретаря в лабиринте коридоров и кабинетов будет непросто.

Огромное казенное здание подавляло своими размерами и безликостью. Внутри, в длинных, гулких коридорах, толпились просители, сновали чиновники в вицмундирах, пахло сургучом, пылью и какой-то застарелой безнадежностью. Найти каморку секретаря Уголовной палаты оказалось непросто. Но после долгих мытарств и двух серебряных полтинников, отданных словоохотливому сторожу, я все же оказался у нужной двери.

Михаил Иванович Доброхотов был уже пожилым, седовласым чиновником с усталым, но интеллигентным лицом, высоким лбом и добрыми, проницательными глазами. Он сидел за столом, заваленным кипами дел, и что-то быстро писал гусиным пером.

В первую секунду я даже залюбовался, как ловко у него это выходит: я уже по собственному опыту знал, что писать гусиным пером — та еще пытка.

Доброхотов поднял на меня глаза.

— Чего изволите, сударь?

Я представился коммерсантом Тарановским и, не теряя времени, изложил ему суть дела Левицких. Я говорил с жаром, не скрывая своего возмущения, рассказывал и о французах, и о дуэли, и о подложных документах Мезенцева.

Доброхотов слушал меня внимательно, не перебивая, лишь изредка кивая. Когда я закончил, он долго молчал, глядя в окно.

— Да, сударь, — сказал он наконец, тяжело вздохнув. — Истории такого рода мне очень хорошо знакомы. И я с вами совершенно согласен. Дело это нечистое. Я, конечно, не видел те бумаги, но можно заподозрить подлог!

— Так почему же суд принимает их во внимание⁈ — воскликнул я.

— Потому что, господин Тарановский, у господина Мезенцева, а вернее, у тех, кто за ним стоит, есть деньги и влияние, — горько усмехнулся Доброхотов. — А у Левицких нет ни того, ни другого. Таков, увы, наш мир!

— Но вы! Вы же можете помочь! — с надеждой сказал я. — Вы видите несправедливость!

— Вижу, — кивнул он. — И сочувствую этим несчастным детям всей душой. Но я государственный чиновник. Секретарь палаты. И не могу открыто вмешиваться в ход дела, выступать на чьей-либо стороне. Это против правил. Меня тут же обвинят в пристрастии и отстранят от дел. Кроме того, я в Москве, а дело во Владимире. Так что при всем моем сочувствии…

И Доброхотов виновато развел руками в черных полотняных нарукавниках.

Черт. Неужели и здесь тупик?

— Однако, сударь, — продолжил Доброхотов, и в глазах его мелькнул огонек, — хоть я не могу помочь вам официально, но способен дать добрый совет. Вам нужен не просто стряпчий. Вам нужен молодой, голодный до справедливости, не испорченный еще цинизмом нашей судебной системы помощник с острым умом и горячим сердцем.

— Где же мне найти такого? — спросил я.

— Есть у меня на примете один, — улыбнулся Доброхотов. — Студент юридического факультета Московского университета. Федор Плевак. Удивительно способный юноша. Сейчас лето, каникулы, лекций нет, и он из чистого энтузиазма, без всякой платы, помогает мне здесь, в палате, разбирать дела, готовить бумаги. Он, знаете ли, горит желанием бороться с несправедливостью, — закончил Доброхотов, будто бы заранее понимал, сколь тяжкая стезя ждет его протеже.

Плевако? Фамилия показалась мне знакомой. Где-то в глубинах моей памяти всплыло другое, созвучное имя, гремевшее на всю Россию — Плевако. Федор Никифорович Плевако, гений русской адвокатуры, «московский златоуст». Интересненько… А не он ли это?

— А где мне можно найти его? — спросил я, чувствуя, как у меня от волнения перехватывает дыхание.

— Да он здесь, в соседней комнате, с архивом работает, — сказал Доброхотов. — Пойдемте, я вас представлю.

Он провел меня в небольшую пыльную комнату, сплошь заставленную стеллажами с картонными папками. За столом, склонившись над старинным фолиантом, сидел молодой человек лет двадцати. У него были густые, темные, немного вьющиеся волосы, высокий лоб и очень серьезные, сосредоточенные глаза. Что-то восточное проглядывало в его внешности: высокие скулы и миндалевидные, монголоидные глаза.

— Федор Никифорович, — обратился к нему Доброхотов. — Отвлекитесь на минутку. Вот господин Тарановский, коммерсант, желает с вами познакомиться. У него к вам есть одно весьма интересное и, я бы сказал, благородное дело.

Молодой человек встал, с некоторым смущением поклонился.

— Господин Тарановский, — сказал я, пожимая его руку. — Простите за беспокойство. Михаил Иванович рекомендовал вас как человека честного и сведущего в юриспруденции. Но позвольте уточнить, ваша фамилия — Плевак?

— Да, Плевак, — ответил он, и на его щеках появился легкий румянец. — Хотя, признаться, я намерен в будущем ее несколько изменить.

— Изменить? — удивился я.

— Видите ли, сударь. — Он замялся, явно смущаясь. — Я незаконнорожденный. И фамилия эта… она досталась мне от отца, но я ношу ее не на вполне законном основании. Поэтому, когда окончу курс и приступлю к практике, вступлю в славную гильдию присяжных поверенных, вероятнее всего, возьму иную фамилию более… благозвучную. Я думал добавить в конце букву «о». Плевако. Как вам кажется, сударь, это будет лучше?

Я нашел его. Я нашел своего Соловейчика. Передо мною стоял будущий гений российской адвокатуры, Федор Плевако. И пусть пока он всего лишь студент-недоучка, но уже по одному взгляду я видел — с таким союзником мы сможем победить.

— Федор Никифорович, — предложил я. — Не желаете ли пройтись? Воздух здесь, в Присутственных местах, тяжел, а разговор у меня к вам серьезный.

Он с готовностью согласился.

Мы вышли из душных, пыльных комнат Уголовной палаты на залитую солнцем Красную площадь. Миновали Воскресенские ворота и оказались в тенистой прохладе Александровского сада. Здесь, после суеты Красной площади, царили покой и умиротворение. По дорожкам, усыпанным мелким гравием, чинно прогуливались дамы под кружевными зонтиками, сновали гимназисты в форменных фуражках, а на чугунных скамейках сидели чиновники, отдыхая от службы.

Найдя уединенную скамью в стороне от главной аллеи, с видом на грот «Руины», я, не откладывая, начал.

— Федор Никифорович… — Заговорил я сперва о делах с прииском, а после и до Левицких добрался, упомянул своего незаконнорожденного сына, которого хотел бы усыновить.

По ходу рассказа я видел, как меняется выражение лица молодого студента. Сначала — удивление, потом — недоверие, а затем — неподдельное сочувствие и какой-то юношеский, благородный гнев.

— Боже мой, — прошептал он, когда я закончил. — Какая несправедливость! Какая подлость!

— Вот именно, — кивнул я. — И мне нужен человек, который поможет во всем этом разобраться. Не просто стряпчий, а настоящий союзник, который не побоится бросить вызов этой системе. Михаил Иванович сказал, что вы именно такой человек.

Плевак смутился, его щеки залил румянец.

— Но сударь… Я ведь еще только студент. У меня нет ни опыта, ни связей. Как я могу браться за такие сложные, такие запутанные дела? Дело Левицких — это тяжба с влиятельными людьми, с коррумпированными чиновниками. А хлопоты о узаконении прииска требуют влиятельнейших знакомств в Сибирском комитете.

— Вот и давайте заставим закон работать на нас, — предложил я. — У вас — знание этого закона, острый ум и горячее сердце. А у меня — деньги и воля к победе. Вместе мы преодолеем все преграды. И поверьте, Федор Никифорович, я могу быть вам очень полезным компаньоном.

Он долго молчал, глядя на древние стены Кремля, на золотые купола соборов. Я видел, какая борьба идет в его душе. С одной стороны, неуверенность, такой понятный страх неудачи. А с другой — азарт, жажда справедливости, желание попробовать свои силы в настоящем, большом деле.

— Я… я не знаю, справлюсь ли, — наконец произнес он.

— Справитесь, Федор Никифорович, — твердо сказал я. — Я в вас верю. Уж кому, как не вам, разрешить это дело! Более того, уверен, на всей этой истории вы сделаете себе столь громкое имя, что решительно все забудут ваше не совсем законное происхождение!

Это был решающий аргумент. Упоминание этой, видимо, терзавшей его подробности личной жизни перевесило все сомнения.

— Хорошо, — сказал он, и в его глазах зажегся огонь. — Я согласен. Я буду вести ваши дела!

— Отлично, — обрадовался я. — Тогда вот что. Первое. Дело Левицких. Нам нужно выиграть время. Я уже предпринял некоторые действия, пообщавшись с неким заседателем Клюквиным в губернском суде, но это ненадежно. Нужно подать официальное прошение об отсрочке, найти законные основания. Второе. Мой сын. Нужно подготовить все бумаги для его усыновления. Я понимаю, что это почти невозможно, но мы должны попытаться изыскать какой-то путь. И третье, самое важное, — я понизил голос. — Наш прииск на Амуре. Нужно оформить права на землю. Это, конечно же, потребует нашего личного присутствия, поездки в Петербург, в Сибирский комитет. Вы готовы к этому?

— В Петербург? — ахнул он. — Но… это же огромные расходы!

— О, об этом не беспокойтесь, — усмехнулся я, доставая из кармана толстую пачку кредитных билетов. — Вот. Возьмите. Это вам на первоначальные издержки, и ваш гонорар.

Я протянул ему пятьсот рублей.

Для студента, который, я был уверен, перебивался с хлеба на воду, это была колоссальная, почти фантастическая сумма.

Плевак посмотрел на деньги, потом на меня и густо покраснел.

— Но сударь, это… это слишком много! Это же… целый капитал! Я не могу взять такие деньги, пока не уверен в успехе!

— Привыкайте, Федор Никифорович! Это аванс. А аванс — это как задаток, только в три раза больше, — пошутил я, вкладывая пачку ему в руку. — Привыкайте ценить себя, юноша. Большому кораблю — большое плавание. А вы, я уверен, станете большим кораблем.

Федор Никифорович краснел и бледнел. Он смотрел на деньги, на меня, и в его глазах стояли слезы — благодарности и какого-то задорного, юношеского восторга перед открывающимися перед ним возможностями.

Ну что ж, я молодец. В один день нашел лучшего правоведа во всей империи и привлек на свою сторону. Осталось всего ничего — победить. И для этого критически важно было найти общий язык с опекуном Левицких.

И его найти для начала.

Глава 14

На следующий день Федор Никифорович, мой свежеиспеченный поверенный, явился ко мне в номер на Тверской. Он был полон энтузиазма и всецело готов к исполнению моих поручений. И, пока он с головой не ушел в изучение запутанного дела Левицких, корпя над бумагами, я дал ему другое, более срочное и деликатное поручение.

— Федор Никифорович! Кроме бумаг, мне нужно найти одного человека. В частности, опекуна поместья Левицких, их дальнего родственника, Аристарха Ильича Селищева. Узнайте все, что сможете. Где живет, чем дышит, с кем водится. Но действуйте осторожно, как частное лицо. Он ничего не должен заподозрить!

— Будет исполнено, мосье Тарановский, — с серьезным видом кивнул Плевак, и в глазах его блеснул азарт. — Эта часть деятельности мне особенно интересна!

Я же решил отдохнуть и просто прогулялся по Москве.

Уже вечером он принес первые результаты.

— Ваш Селищев, сударь, — начал Плевак, — тот еще фрукт. Живет на широкую ногу, содержит экипаж, снимает квартиру на Пречистенке. Завсегдатай ресторана «Яр». А главное, — Плевак понизил голос, — у него есть одна пагубная страсть. Карты!

— Играет? — уточнил я.

— Более чем! Похоже, это все, что его интересует! Каждый вечер пропадает в Английском клубе на Тверской. Говорят, проигрывает страшно. Весь в долгах, но при этом имеет кредит — ему одалживают деньги и не особенно торопят с возвратом. Удивительно!

Я откинулся на спинку стула, размышляя. Так-так… Английский клуб — самое сердце московского высшего света. Место, где за карточным столом решаются судьбы и проигрываются состояния. Так, а смогу ли я туда попасть? Обычно и в двадцать первом веке в такие заведения так запросто, «с улицы», не попадешь, что уж говорить о застегнутом на все пуговицы чопорном веке девятнадцатом!

— Федор Никифорович, вы знаете, я человек, далекий от этих ваших политесов. Просветите меня, Английский клуб — ведь это же закрытое заведение? Смогу ли я туда попасть?

Плевак буквально зарделся, гордый возможностью научить меня.

— Увы, сударь, членство в клубе получить крайне трудно. Прежде всего, для этого надобно время — примерно около года. Чтобы попасть в список претендентов, вам придется найти двух поручителей из числа действующих членов клуба. Затем ваша кандидатура будет рассматриваться на собрании, где пройдет баллотировка. Там вы должны получить не менее двух третей белых шаров с первого раза. Второго шанса у вас не будет!

Оп-па! Это что получается, чтобы попасть в этот клуб, надо буквально знать две трети его членов? Нда-а-а….

— И что теперь делать? Федор Никифорович, вы, как юрист, должны знать разные обходные пути. Что подскажете?

Федор Никифорович понимающе кивнул.

— Вам нужен некий «проводник». Членом клуба вы таким образом не станете, но можете быть приглашенным гостем!

— То есть внутрь я все-таки попаду? Отлично, это все что мне нужно!

Итак, предстояло проникнуть в Английский клуб, найдя себе «проводника». Вот уж задачка, но ее на Плевака я сваливать не стал, сам разберусь.

И первым делом я отправился в ресторан «Яр». Тут, обедая, я обратил внимание на развязного молодого человека. Тот, будучи в компании таких же, как он, юнцов в щеголеватой гвардейской форме, размахивал руками и что-то рассказывал про охоту на медведя. Кажется, он полагал себя большим храбрецом, уложив зверя из штуцера.

— А знаете ли вы, сударь, что на Амуре местные жители почитают позором охотиться на медведя с огнестрельным оружием? — спросил я его. — Там ходят на «лесного человека» только с рогатиной! И бывает, этим промышляют даже подростки!

— Простите? А вы кто таков? — изумился тот.

Я представился.

— Тарановский? Из Сибири, говорите? — протянул он, с любопытством разглядывая меня через бокал с шампанским. — И что же, сударь, там и вправду медведи по улицам ходят?

— Не по улицам, конечно, а по тайге, — усмехнулся я. — И не только медведи. Тигры тоже встречаются.

Я подсел за их стол и с ходу рассказал несколько баек о жизни, а точнее, о самородках величиной с кулак, о стычках с хунхузами на китайской границе, об охоте на огромных секачей в маньчжурской тайге. Они слушали меня, открыв рот. Им явно требовались острые ощущения.

Так я познакомился с молодым князем Оболенским. Это был типичный представитель «золотой молодежи» — красивый, бретер, прожигатель жизни, гусар в отставке и, как оказалось, тоже заядлый картежник. Его привлек мой экзотический образ богатого сибиряка.

— Черт возьми, вот это жизнь! — воскликнул он, когда я закончил. — А мы тут киснем, в этой Москве, в четырех стенах! Слушайте, Тарановский, вы человек неординарный. Я должен вас представить нашему обществу.

— Знаете, я не отказался бы побывать в Английском клубе! — прикидываясь скромником, заявил я.

Юноши переглянулись и, кажется, начали даже перемигиваться. Похоже, идея затащить меня в клуб и там конкретно «ошкурить» родилась у них прямо из воздуха, на лету. Князь сориентировался первым:

— Это страшное упущение! — воскликнул он и ударил кулаком по столу. — Вы должны это видеть! Я вас завтра же с собой возьму! Введу как гостя. Покажу вам нашу Москву, наших львов! Вы им расскажете про своих тигров, а они вам — про светскую жизнь. Поверьте, это не менее сложно и опасно!

И следующим вечером щегольская пролетка князя Оболенского подкатила к величественному особняку на Тверской. Швейцары в ливреях отвесили нам низкие поклоны.

— Этот господин со мною! — небрежно бросил князь, и мы вошли внутрь.

Обстановка клуба поражала сочетанием роскоши и какой-то солидности. Высокие потолки с лепниной, блестящий паркет, тяжелые бархатные портьеры на окнах — все детали интерьера подчеркивали, что здесь собираются только избранные, «сливки общества».

В просторных залах, освещенных сотнями свечей в бронзовых канделябрах, стояла какая-то особая, гулкая тишина, нарушаемая лишь приглушенными голосами, стуком бильярдных шаров и шелестом карт. Пахло дорогим табаком, кожей, воском и какими-то тонкими, едва уловимыми духами.

Мы прошли через библиотеку, где за газетами сидели почтенные старики, миновали бильярдную, где молодые офицеры, засучив рукава, с азартом гоняли шары по зеленому сукну, и вошли в самое святилище клуба — картежную.

Здесь, в клубах сизого дыма, за несколькими столами, покрытыми зеленым сукном, шла игра. Никаких лишних слов, только короткие, отрывистые фразы: «пас», «вист», «банк мечу». На столах лежали горы ассигнаций. Но меня интересовал один конкретный субъект.

Я подошел к швейцару. Приготовил рубль.

— Простите, любезный. А не могли бы вы мне указать надворного советника Аристарха Ильича Селищева?

Низко поклонившись, швейцар указал:

— Вот он, извольте видеть: за столом, где играют в штосс, второй слева!

Селищев оказался полноватым господином лет пятидесяти, с редкими, сальными волосами, зачесанными на лысину, с одутловатым, нездорового цвета лицом и бегающими, алчными глазками, испещренными красными прожилками. Рожа его почему-то напоминал мне киноактера Романа Мадянова.

Я сел за соседний стол, сделал небольшую ставку и принялся наблюдать.

Селищев играл нервно, азартно. Когда ему везло, он громко смеялся, жадно сгребая к себе выигрыш. Но везло ему редко, намного чаще он проигрывал. И тогда его лицо покрывалось красными пятнами, руки начинали дрожать, он то и дело промокал платком потный лоб. Селищев ставил снова и снова, пытаясь отыграться, залезал в долги, торопливо записывая суммы на краю стола мелом.

В прежней жизни мне уже доводилось видеть таких игроков, буквально сожранных этой страстью изнутри. После четверти часа наблюдений я уже понял: этот тип — раб зеленой тряпки и раскрашенных кусочков картона.

В какой-то момент, проиграв особенно крупную сумму, он вскочил, опрокинув стул.

— Не везет! — прохрипел он, картинно разводя руками. — Ничего, господа. Завтра отыграюсь!

Так-так, подумалось мне. А чьи деньги ты проигрываешь в этом клубе, «опекун поместья Левицких»?

И память, как вспышка молнии, перенесла меня в другую жизнь, в другой мир. В мир, где правила игры были другими, но суть их оставалась той же — хищной, беспощадной, волчьей…

Интерлюдия: Москва, XXI век

Мы ехали в черном, бронированном мерсе Виктора Алексеевича по запруженным улицам Москвы. За тонированным стеклом мелькали витрины бутиков, рекламные щиты, спешащие по своим делам люди. Но мы не замечали этого. Мы ехали на встречу, от которой зависело будущее нашего нового проекта — аффинажного завода на Амуре.

— Понимаешь, Сергей, — говорил Виктор, барабаня пальцами по кожаной обивке сиденья, — вся эта система с арбитражными управляющими — чистой воды фикция. Театр для кредиторов. По закону они призваны защищать их права, справедливо распределять средства, вырученные от продажи имущество банкрота. А на деле?

Он горько усмехнулся.

— А на деле они думают только об одном — как набить свой собственный карман. Они стервятники, которые слетаются на труп павшей компании. И им плевать на кредиторов, на рабочих, на все на свете. Главное — урвать свой кусок. Это гиены, которые доедают то, что не сожрали львы.

— Но ведь их назначает и контролирует суд, — возразил я. — Есть же процедура, отчетность…

— Суд! — фыркнул Виктор. — А что судьи? Ты видел их? Три четверти — бабы. Это уже многое объясняет. Кроме того, они — юристы, а не бизнесмены. А главное — у каждого судьи десятки банкнотных дел, и все сложные и мутные, как моя жизнь. В результате управляющий принесет на бумаге красивый отчет, оценку имущества, проведенную «независимым» экспертом, которого он сам же и нанял, и судья все утвердит. Подпишет не глядя. А то, что этот «независимый» оценил завод стоимостью в пять процентов его реальной стоимости, а потом этот завод будет продан нужной фирме, — этого судья не увидит. Или сделает вид, что не видит, а семья станет чуть богаче или совсем даже не чуть. Система, Серега, она так устроена!

Тем временем мы подъехали к офисному центру из стекла и бетона. В переговорной нас уже ждал арбитражный управляющий компании «Эльдорадо-Голд», нашего обанкротившегося конкурента. Звали его Сергей Александрович Улыбышев. Это был импозантный, холеный мужик лет пятидесяти, с рано поседевшими, аккуратно зачесанными назад волосами, в дорогом костюме от Brioni и с обезоруживающей, белозубой улыбкой, которая, впрочем, никак не касалась его холодных, колючих глаз.

— Рад вас видеть, Виктор Алексеевич! — промурлыкал он, пока секретарша разливала нам по чашкам кофе. — Как вы знаете, я сейчас веду процедуру банкротства «Эльдорадо-Голд». Дело непростое, долгов много. Моя главная задача — максимально удовлетворить требования кредиторов, продать оставшееся имущество по наиболее выгодной цене. Закон и справедливость — вот мои главные принципы!

Он долго и красиво говорил о своей ответственности, о законе, о справедливости. Мы с Виктором молча слушали.

— Нас интересует их оборудование, — сказал наконец Виктор, когда Улыбышев сделал паузу. — Мы готовы его купить.

— О, это прекрасный актив! — оживился тот. — Новейшее американское оборудование. За него будет настоящая битва на торгах. Я ожидаю, что цена будет очень высокой. Это в интересах кредиторов.

Виктор откинулся на спинку кресла и посмотрел на Улыбышева в упор.

— Сергей Александрович, давайте не будем тратить время друг друга. Я давно наблюдаю за вашей «деятельностью». Помню историю с «Сиб-Металлом», как вы продали их прокатный стан, стоивший десять миллионов долларов, за полтора. Помню и историю с «Дальстроем», где их парк японской техники ушел с молотка за треть цены. В обоих случаях покупателем была никому не известная фирма, зарегистрированная на вашу троюродную племянницу. Вы очень талантливо защищаете интересы кредиторов. Особенно тех, что живут на Кипре!

Улыбка медленно сползла с лица Улыбышева. Его глаза стали похожи на две ледышки.

— Я не понимаю, о чем вы, — процедил он.

— О, вы все прекрасно понимаете, — спокойно продолжил Виктор. — Так что давайте к делу. Сколько вы хотите? Лично себе. В конверте. За то, чтобы это «новейшее оборудование» было оценено по цене металлолома и продано на торгах без лишней шумихи моему представителю. Назовите цифру, и мы закончим этот приятный разговор.

В комнате повисла тишина. Улыбышев несколько секунд смотрел на Виктора, потом на меня. В его глазах шла быстрая, напряженная работа. Он взвешивал риски, оценивал выгоду.

— Пять процентов от реальной стоимости, — сказал он наконец глухим, изменившимся голосом.

— Два, — отрезал Виктор. — И на этом все. А вам следует подумать, что произойдет, если кто-то представит аналитическую записку о ваших предыдущих «подвигах» и поспособствует ее продвижению. Почему-то мне кажется, бежать вам придется очень далеко и очень быстро.

— Три, — после паузы сказал Улыбышев голосом, которым можно было бы заморозить Сахару.

— По рукам, — кивнул Виктор. — Мой помощник свяжется с вами завтра.

Мы встали и вышли, оставив его одного в этой стеклянной клетке. Сделка была заключена. Да, грязная, да, циничная, но такова реальность этого мира. Мира, где закон — это лишь инструмент в руках тех, у кого есть деньги и нет совести.

Воспоминания отхлынули, и вот я вновь вернулся к реальности, смотря в спину уходящего Селищева, как пьяный, идущего к лестнице. Да, черт побери, все эти «опекуны», управляющие, одним миром мазаны. И к этому сукину сыну тоже можно подобрать ключик. Знать бы только, как!

Я догнал его уже в гардеробе.

— Аристарх Ильич, — сказал я тихо. — Позвольте представиться. Тарановский. Коммерсант из Сибири.

Он посмотрел на меня мутными, ничего не выражающими глазами.

— Что вам угодно?

— Я хотел бы поговорить с вами об одном имении, опекуном коего вы являетесь, — сказал я. — Имении господ Левицких.

Глава 15

Он секунду помедлил, потом, оглянувшись, произнес:

— Я вас не знаю, но раз мы встретились в таком месте, уделю вам время. Пройдемте в курительную, там и поговорим!

Спустившись вниз, мы отправились в курительную. Шагая по дорогущему паркету, я лихорадочно соображал. Что я ему скажу? Как построить беседу?

Представиться посланником от тех самых французов-концессионеров? Глупо. Я не знаю ни их имен, ни деталей их договоренностей с Селищевым. Он задаст мне пару уточняющих вопросов, и я тут же провалюсь, выдав себя за самозванца.

Прийти от имени Мезенцева? Еще хуже. Мезенцев — простой помещик, они наверняка знакомы лично. Селищев сразу поймет, что я не тот, за кого себя выдаю.

Нет. Нужно было действовать тоньше. Не встраиваться в их схему, а ломать ее, создавая свою собственную. Я должен был предстать перед ним не мелким шантажистом, а представителем третьей, могущественной силы, о существовании которой он и не подозревал. Силы, чьи интересы он по своей глупости и жадности умудрился затронуть. Силы, которая могла его как вознести, так и раздавить.

И я придумал легенду. Легенду, основанную на реальных фактах, но поданную под нужным мне углом. Легенду, которую он не сможет проверить, но в которую будет вынужден поверить.

Мы прошли в курительную комнату. Здесь, после парадной суеты и звона бильярдной, тишина казалась оглушающей. Тяжелые портьеры из темно-зеленого бархата подавляли звуки, в огромном, отделанном мрамором камине, несмотря на летнюю жару, лениво тлели дубовые поленья. Воздух был пропитан густыми, почти осязаемыми ароматами турецкого и вирджинского табака, дорогих сигар и крепкого коньяка. В глубоких креслах, расставленных поодаль друг от друга, сидели солидные, важные господа. Они вели неспешные, тихие беседы.

Мы сели в дальнем углу. Я попросил у подбежавшего лакея коньяк и сигары.

— Итак, сударь, я вас слушаю, — сказал Селищев, с видимым удовольствием откидываясь на спинку кресла. Он явно чувствовал себя здесь, в этом храме власти и богатства, как рыба в воде.

— Я буду краток, Аристарх Ильич, — начал я, глядя ему прямо в глаза. — Речь, как я уже сказал, пойдет об имении господ Левицких, опекуном коего вы имеете честь являться.

Он лениво стряхнул пепел с сигары.

— Левицкие… Печальная история. Но я не уполномочен обсуждать дела моих подопечных с посторонними лицами.

— История может стать еще печальнее. Для вас, — сказал я ровно. — Вы создаете проблемы очень серьезным людям.

Селищев усмехнулся, и его одутловатое лицо сморщилось в гримасе, которая, по его мнению, должна была выражать превосходство.

— Проблемы? Полноте, сударь. Я не создаю проблем, я, напротив, их решаю, притом весьма успешно. И мосье д’Онкло, и господин Мезенцев уже имели честь убедиться в моих скромных способностях. А вы кого, собственно, представляете?

Он произнес это с такой наглой, неприкрытой уверенностью, что я понял: с этим стесняться нечего. Он играл свою сложную и опасную игру и, похоже, заигрался настолько, что вообразил себя вершителем судеб поместья Левицких.

Что ж, поддержим!

Я откинулся на спинку кресла и не спеша закурил сигару.

— Видите ли, Аристарх Ильич, эта железная дорога нужна не только господам французам-концессионерам. Она нужна и нам. Я представляю интересы крупнейшего торгового дома Верещагиных и не только их. Моя патронесса Аглая Степановна Верещагина, намерена использовать эту дорогу для перевозки своих товаров из Нижнего Новгорода в Москву, а дальше протянуть железную дорогу до самой Сибири. И пока вопрос не решен там, строительство встало. Она и остальные очень недовольны тем, что из-за вашей нерасторопности и мелочных интриг с каким-то провинциальным помещиком строительство непомерно затягивается!

Селищев слушал, и его лицо становилось все мрачнее. Он, видимо, никогда не думал о таких масштабах. Его мир ограничивался карточным столом и мелкими гешефтами с Мезенцевым. А тут — Кяхта, Китай, Верещагина, какие-то мифические грузоотправители.

— Так скажите мне, Аристарх Ильич, — продолжал я, глядя на него в упор. — Долго еще вы намерены препятствовать строительству моста через Клязьму? Долго еще мы будем ждать, пока вы решите свои мелкие проблемы и уступите наконец этот несчастный клочок земли? Или, может, нам стоит найти другие, более быстрые способы решения этого вопроса без вашего участия?

При последних моих словах он заметно оживился.

— О нет, сударь, о нет. Без моего участия тут ничего не выйдет! Я, господин Тарановский, — он сделал паузу, выпуская кольцо дыма, — являюсь, так сказать, непременным участником всей комбинации. Посредником. Я и только я нахожу решение, которое устраивает все заинтересованные стороны!

— И каково же это решение? — спросил я, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость.

— О, оно предельно просто. — Он улыбнулся своей неприятной, скользкой улыбкой. — Все в этом мире — вопрос денег. И судьба имения Левицких — тоже. Мои условия известны уже всем участникам: и французам, и Мезенцеву. И для вас, сударь, кем бы вы ни были на самом деле, они не изменятся.

— Что за условия?

— О, да сущая безделица, если принять в соображение, сколь многое поставлено на карту! Сто тысяч рублей серебром. Лично мне. И я тут же проиграю это дело в суде либо заключу соглашение с той стороной, которая окажется более щедрой и расторопной.

Услышав это, я не мог удержаться от улыбки: паззл начинал складываться. Но каков этот Селищев! Я ожидал торга, уловок, но такой откровенной, циничной наглости — нет.

— Сто тысяч? Да у вас, сударь, царские замашки!

— Можете думать, что вам заблагорассудится. — Он пожал плечами. — Но такова моя цена. Уверяю вас, для господ французов она совсем невелика. Они практически завершили строительство дороги от Владимира до Нижнего, осталось лишь выстроить этот мост. Наверняка такие, как вы, будущие грузоотправители, давно уже дергают их, вопрошая, когда же откроется движение. Так вот, сударь, не ранее, чем это будет обговорено со мною!

— А что же получат наследники, ваши подопечные, чьи интересы вы, как опекун, обязаны защищать? — спросил я, с трудом сдерживая гнев.

— О, разумеется, все будет по закону. — Он снова криво усмехнулся. — По мировому соглашению, которое мы подпишем, им будет выплачена компенсация. Небольшая, разумеется, чтобы не привлекать лишнего внимания. Тысяч пять, может, семь. Этого вполне хватит, чтобы покрыть судебные издержки и долг перед казной. Все будет благородно. А остальное… остальное лично мне. За мои труды и хлопоты.

Он сидел в глубоком кресле, этот маленький, потный, порочный человечишка, и торговал судьбой сирот, как вор украденным салопом. В этот момент я почувствовал не просто гнев, а ледяное, презрительное омерзение. И, надо признать, мне стоило больших усилий скрыть свои чувства.

— Так, значит, вы, Аристарх Ильич, просто продаете решение суда тому, кто больше заплатит? — спросил я, глядя ему в глаза.

— Я, господин Тарановский, — он расправил плечи, пытаясь казаться значительным, — помогаю серьезным людям решать их проблемы. И эта помощь, как вы понимаете, стоит денег. Так что, ваше предложение в силе? Госпожа Верещагина готова заплатить сто тысяч за то, чтобы ее чайные караваны не простаивали? Или мне все-таки принять предложение господ французов? Они, знаете ли, тоже очень торопятся.

— Сумма весьма почтенная! — уклончиво ответил я. — Извольте подождать. Что вы скажете, если мы встретимся завтра ввечеру, скажем, в ресторане «Яр»?

— Хорошее место! — сухо заметил он. — Извольте. Я с пятого часу пополудни буду там в кабинете. Спросите метрдотеля, Поликарпа Кузьмича, он укажет, где именно!

Я чопорно кивнул, и мы расстались.

Выйдя из Английского клуба, я оглянулся по сторонам в поисках извозчика. Тот не замедлил появиться.

— Куда изволите, барин? — волжским окающим говором произнес русоволосый мужик с номером на спине, подъезжая ко мне в своей пролетке.

Куда именно мне надо, я не знал, а вот что мне было нужно — представлял очень отчетливо и ясно. Мне нужно было срочно вызвать сюда Изю Шнеерсона и господина Рыкунова с его людьми. Дело принимало серьезный оборот, и мне нужны были все деньги, мозги и кулаки, какие только я мог собрать.

— А скажи-ка, любезный, где тут у вас телеграф?

— Это вам на почтамт надо, барин! — пояснил тот.

— Значит, к почтамту. Гони!

Московский почтамт располагался на Мясницкой улице, в величественном здании, похожем на дворец, с колоннами и огромными, высокими окнами. Внутри, в просторном операционном зале с расписными сводчатыми потолками, царила деловая суета. Стучали штемпели, шелестели бумаги, а из-за дубовой перегородки, где находилось телеграфное отделение, доносился непрерывный, сухой треск аппаратов Морзе — азбука новой, стремительной эпохи.

Итак, мне нужно было срочно вызвать из имения Левицких моего верного товарища Изю Шнеерсона и Сергея Рыкунова. Во времена, когда мобильная связь не могла привидеться даже Жюль Верну, это было нетривиальной задачей. Но какое же счастье, что несколько лет назад от Москвы до Нижнего Новгорода стал действовать телеграф!

Я подошел к окошку с медной табличкой «Прием депеш». За конторкой сидел усатый чиновник в форменном сюртуке с блестящими пуговицами.

— Мне надобно отправить телеграмму, сударь, — обратился я к нему. — Срочную. Во Владимирскую губернию, под Гороховец.

— Извольте, — кивнул чиновник, пододвигая мне специальный бланк и тяжелую чернильницу с гусиным пером. — Пишите адрес и текст. Разборчиво.

Вот тут и возникла первая сложность. Как отправить телеграмму так, чтобы она дошла не просто в уездный город, а прямо в усадьбу, затерянную в лесах? Я понимал, что телеграфной линии до самого имения, конечно же, нет.

— Скажите, любезный, — спросил я у чиновника, — а можно ли заказать доставку депеши с нарочным? Чтобы прямо в руки, по адресу.

— Можно, — подтвердил он, не отрываясь от своих бумаг. — Называется «с эстафетой». Телеграмма дойдет до ближайшей к месту назначения станции, в вашем случае до Гороховца. А оттуда на почтовых лошадях ее повезет специальный рассыльный прямо по адресу. Только это, сударь, услуга дорогая!

— Мне главное, чтобы быстро!

Чиновник выдал мне бланк телеграммы для заполнения. Сев за столик для посетителей, я принялся за составление текста. Нужно было написать коротко, но ясно, ведь плата взималась за каждое слово. После недолгого раздумья я вывел:

АДРЕС:

ВЛАДИМИРСКАЯ ГУБЕРНИЯ, ГОРОД ГОРОХОВЕЦ, ПОЧТОВАЯ СТАНЦИЯ. ДАЛЕЕ С ЭСТАФЕТОЙ В ИМЕНИЕ ЛЕВИЦКИХ. ВРУЧИТЬ ГОСПОДИНУ ШНЕЕРСОНУ.

ТЕКСТ ДЕПЕШИ:

ИЗЯ ТЧК РЕКУНОВ ТЧК НЕМЕДЛЕННО ВЫЕЗЖАЙТЕ МОСКВУ ПОЕЗДОМ ТЧК ДЕЛО НЕОТЛОЖНОЕ ЗПТ ЖДУ ГОСТИНИЦЕ БРАТИЩЕВА ТВЕРСКОЙ ТЧК

ТАРАНОВСК

Чиновник пробежал глазами мой текст.

— Так… двадцать одно слово. Плюс подача, плюс бланк. И эстафета до имения… верст, говорите, десять от Гороховца? Это будет, сударь мой, — он пощелкал на счетах, — три рубля семьдесят пять копеек серебром.

Сумма была приличной, но я, не торгуясь, выложил на стойку четыре серебряных рубля.

— Сдачи не нужно, — сказал я. — Только прошу вас, чтобы как можно скорее. Дело не терпит отлагательств.

— Не извольте беспокоиться, — заверил меня чиновник, ставя на бланке штемпель «СРОЧНАЯ».

— Через час ваша депеша уже будет в Гороховце. Ввечеру ваши господа ее получат. Техника, сударь! Прогресс!

Я вышел с почтамта с чувством выполненного долга. Механизм был запущен. Теперь у меня в Москве будут и «мозги» в лице Изи, и «мускулы» в лице Рекунова. А значит, можно переходить к следующему этапу нашего плана — к плотной «работе» с господином Селищевым.

Циничная наглость Селищева взбесила меня. Вот от этого сукина сына зависело счастье и благосостояние Ольги! Но ярость, поначалу вскипевшая внутри, быстро сменилась холодным, расчетливым спокойствием. Я понял, что этот человек сам дал мне в руки оружие против себя. Он был настолько уверен в своей безнаказанности, что потерял всякую осторожность.

Но как использовать это оружие? Идти в полицию? Наивно. Мои слова против слов уважаемого дворянина — пустой звук. Устраивать публичный скандал самому? Слишком рискованно. Больно уж шаткой является моя легенда «негоцианта Тарановского»: я не мог привлекать к себе излишнее внимание властей, создавать шумиху вокруг своего имени. Любая серьезная проверка могла вскрыть мое прошлое, и тогда все планы, все деньги, моя свобода — все полетит в тартарары!

Нет, действовать нужно было чужими руками, причем руками людей, чье слово имело бы вес в этом обществе. И такой человек у меня был. Князь Оболенский!

На следующий день я пригласил его на обед в лучшую ресторацию города. За бутылкой дорогого французского вина, когда князь был уже в самом благодушном настроении, я решил открыть ему карты, но, разумеется, без ненужных подробностей.

— Князь, — начал я, — должен просить у вас помощи в одном деликатном деле. Оно касается не коммерции, а чести.

— Чести? — оживился Оболенский. — Говорите, Тарановский! Если кто-то вас оскорбил, я готов быть вашим секундантом!

— Нет. Вопрос не обо мне, — усмехнулся я. — Дело в сиротах. Брате и сестре одного моего старого товарища, с которым судьба свела меня в Сибири. Он, к несчастью, попал в беду, был осужден. А его родственники, сестра совсем юная девушка и младший брат, остались здесь одни на попечении опекуна.

Я вкратце, опуская лишние, компрометирующие меня и Владимира Левицкого подробности, изложил ему историю рода Левицких. Рассказал о подложном иске соседа, о давлении, о судебной тяжбе.

— А опекун, некий господин Селищев, вместо того чтобы защищать детей, по сути, продает их имение тому, кто больше заплатит, — закончил я.

— Селищев? Аристарх? — нахмурился князь. — Знаю такого. Картежник, шулер, мот. Но то, что вы рассказали… Это уже за гранью! Каков мерзавец!

— Хуже, князь. Он предложил мне, — я посмотрел ему прямо в глаза, — за сто тысяч рублей «уладить» дело в мою пользу. То есть, по сути, ограбить своих подопечных, оставив им сущие крохи.

Лицо Оболенского побагровело.

— Негодяй! Подлец! Таких, как он, нужно вызывать на дуэль и стрелять, как собак!

— Дуэль, князь, здесь не поможет, — сказал я. — Он человек без чести и, верно, не примет вызова. Здесь нужно действовать иначе: следует уничтожить его. Сделать так, чтобы его освободили от выполнения обязанностей опекуна и ни один порядочный человек в Москве не подал ему руки.

— И как же это сделать? — спросил князь, и в его глазах загорелся азарт.

— А вот для этого мне и нужна ваша помощь. Я хочу, чтобы его подлые слова услышали другие. Уважаемые люди. Члены вашего клуба. Чье слово будет иметь вес и в Дворянском собрании, и в суде. Вы могли бы мне в этом помочь? Пригласить на встречу со мной и Селищевым пару-тройку таких господ?

Оболенский задумался, потирая подбородок.

— Хм… Идея, черт возьми, интересная. Скандал в клубе — это вещь серьезная. Но как это устроить, чтобы не выглядело подстроенным?

— А мы и не будем ничего подстраивать, — сказал я. — Мы просто создадим условия. План у меня такой. Вы, князь, под каким-нибудь предлогом приглашаете в отдельный кабинет в клубе, скажем, своих высокопоставленных друзей. Говорите, что хотите посоветоваться по какому-то важному делу. В это же время я приглашаю туда же Селищева, якобы для передачи ему денег. Кабинет этот, как я приметил, имеет смежную дверь в другую, малую гостиную. Вот за этой дверью и будут сидеть ваши друзья. Они станут невольными свидетелями нашего разговора.

— А если он не станет говорить? Если заподозрит неладное?

— Заговорит, — уверенно сказал я. — Он жаден и глуп. Я спровоцирую его, заставлю повторить свое гнусное предложение. А ваши друзья все это услышат!

Князь хлопнул ладонью по столу так, что зазвенели бокалы.

— Черт побери, Тарановский, да вы не коммерсант, вы — стратег! Мне нравится ваш план! Он дерзок и изящен. Я берусь это устроить! Сенатор Глебов, старый приятель моего папа́, человек безупречной честности. А генерал Арсеньев, ветеран осады Севастополя, ненавидит казнокрадов и мошенников. Они согласятся!

— Только одно условие, князь, — добавил я. — Мое имя не должно фигурировать в этом деле официально. Я человек приезжий, не хочу встревать в ваши столичные интриги. Вы представите меня просто как доверенное лицо, пекущееся об интересах сирот.

— Понимаю, — кивнул Оболенский. — Скромность украшает героя. Будь по-вашему! Что ж, господин «доверенное лицо», готовьтесь. Завтра вечером мы устроим нашему Аристарху Ильичу настоящий театр. И я с удовольствием посмотрю на финал этой пьесы!

План был готов. Оставалось только дождаться вечера и сыграть свою роль. Роль, от которой зависело ох как многое!

Глава 16

На следующий день Английский клуб жил своей обычной, респектабельной жизнью. В бильярдной стучали шары, в библиотеке шелестели страницами газет, а в картежной, в облаках сизого дыма, творилась судьба состояний и репутаций. Но сегодня здесь должен был разыграться спектакль, которого эти стены еще не видели.

Я прибыл в клуб вместе с князем Оболенским. Он был весел, оживлен и явно предвкушал предстоящее развлечение.

— Ну что, Тарановский, готовы к премьере? — подмигнул он мне.

Первым делом мы отправились к распорядителю клуба, дабы уведомить его о происходящем. Распорядитель, некий Иконников Евграф Капитонович, полноватый господин, услышав суть дела, к моему несказанному изумлению, даже обрадовался. Я ожидал, что руководство клуба будет не радо назревающему скандалу, но подозрения мои оказались напрасны.

— Этот господин уже не раз подозревался в шулерстве! — пояснил мне Евграф Капитонович. — Но за руку пойман не был, а потому до сих пор имеет членство. Если вы избавите клуб от его докучливого присутствия, завсегдатаи вам пудовую свечку поставят!

— Прекрасно. Он сейчас здесь? — поинтересовался я.

— Селищев? Да!

— А можете вы устроить, чтобы в голубой курительной сейчас не было посторонних, а в соседнюю комнату надо провести князя Оболенского с господами!

— О, нет ничего проще! — тут же усмехнулся Евграф Капитонович.

— Отлично! Тогда в нужное время пусть лакей позовет Селищева на встречу со мной! — предупредил я.

Князь тем временем отправился на поиски сенатора Глебова и генерала Арсеньева. Оболенский нашел их в хитросплетении комнат и залов и, обнаружив сидящими за бокалами хереса, с самым серьезным видом увлек в малую гостиную, смежную с курительной, якобы для обсуждения одного щекотливого дела, не терпящего посторонних ушей.

Я же, выждав несколько минут, направился в курительную. К сожалению, она была не пуста. Выбрав кресло возле закрытых дверей в другую комнату, я опустился в них и стал ждать условного сигнала.

Наконец в двери тихонько постучали — это означало, что Оболенский и наши свидетели заняли стратегическую позицию с той стороны. Я выглянул из курительной и подозвал швейцара, принимавшего плащи у лестницы.

— Любезный! Позови сюда Аристарха Ильича! Скажи, что это господин Тарановский желают переговорить с ним по известному ему делу.

Вскоре Аристарх Ильич Селищев спустился вниз.

— Мосье Тарановский? У нас кажется, назначена встреча в ресторане «Яр»? Вы решили не ожидать вечера?

— Именно так. Пройдемте сюда, чтобы переговорить без помех! — радушно пригласил я, увлекая его к креслам, поставленным у закрытых дверей в соседнюю залу. — Что будете курить? Вот, пожалуйте, табак с Ямайки!

Селищев опустился в глубокое кресло, нервно теребя в руках нераскуренную сигару. Он тщетно пытался изобразить на лице надменную скуку, но бегающие глазки выдавали его волнение.

— Итак, сударь, как я понимаю, вы желаете сделать мне какое-то предложение? — немного торжественным тоном начал он.

Я сел напротив и, нарочно не понижая голоса, произнес:

— О да, предмет для обсуждения у нас есть. И предмет сей весьма увесист. — Тут я усмехнулся. — Мы говорили про сто тысяч рублей серебром, если я не ошибаюсь?

Я произнес эту фразу достаточно громко, чтобы ее услышали за дверьми.

Селищев побагровел.

— Тише! — прошипел он. — Вы с ума сошли? Зачем об этом кричать во весь голос⁈

— А почему нет? — Я пожал плечами. — Мы ведь с вами обсуждаем деловую сделку. Вы продаете, я покупаю. Что в этом такого? Или вы стыдитесь своего товара?

— Я ничего не продаю! — Селищев из багрового стал синим, голос его сорвался на визг.

Черт! Да он пошел в отказ! А у меня там за дверьми сенатор с генералом! Так они, пожалуй, решат, что я клоун, пытающийся оговорить честного дворянина!

— Простите? — Я с деланым удивлением поднял брови. — А как же наше вчерашнее милое общение? Вы ведь ясно дали понять, что за сто тысяч готовы «уладить» дело с имением Левицких. То есть, попросту говоря, предать интересы сирот, опекуном которых являетесь, и продать решение суда тому, кто больше заплатит.

Несколько господ за соседними столиками отложили сигары и уже с нескрываемым интересом слушали наш разговор. Селищев это заметил и запаниковал.

— Это клевета! Гнусная, подлая клевета! — зашипел он, пытаясь говорить тише, но от волнения его голос только окреп. — Я честный опекун! Я защищаю интересы несчастных детей!

— Защищаете? — расхохотался я. — Это так вы их защищаете, выставляя их родовое гнездо на торги и требуя взятку?

За дверью в малую гостиную послышался шорох. Наши «свидетели» явно были на месте. Спектакль вступал в свою решающую фазу!

— Послушайте, Тарановский, или как вас там, — Селищев перешел на угрожающий шепот, наклонившись ко мне, — не играйте с огнем. Вы не знаете, с кем связались. За этим делом стоят очень серьезные люди!

— Я тоже серьезный человек, Аристарх Ильич. И мои доверители не любят, когда их водят за нос, — решил я дожать его, используя свою легенду. — Они готов заплатить, но не сто тысяч. Это, знаете ли, форменный грабеж. Я предлагаю вам пятьдесят. Пятьдесят тысяч серебром. Прямо сейчас. И вы завтра же улаживаете все дела и прекращаете эту комедию!

— Пятьдесят⁈ — взвизгнул Селищев, забыв об осторожности и вскакивая с кресла. Его лицо пошло багровыми пятнами. — Да вы смеетесь надо мной⁈ Французы дают восемьдесят! А, по слухам, полученным из очень достоверных источников, реальная цена этой земли кратно выше! И вы после этого ожидаете, чтоб я из-за ваших сибирских чаев и кяхтинских купчих упустил свою выгоду? Нет, сударь, не на того напали! Сто тысяч, и ни копейкой меньше! Или я сегодня же даю согласие господину Мезенцеву! И пусть эти чертовы сироты благодарят Бога за то, что я выхлопотал для них хотя бы пять тысяч отступных!

И в этот момент дверь из малой гостиной, которую Селищев в пылу спора счел надежным прикрытием, с шумом распахнулась. На пороге стояли князь Оболенский, сенатор Глебов и генерал Арсеньев. Их лица были суровы: похоже. им все уже было ясно.

— Что здесь происходит, господа? — ледяным тоном спросил сенатор, и его голос прозвучал в наступившей тишине, как удар молота по наковальне. — Аристарх Ильич, что это за торг вы тут устроили? Какими сиротами вы приторговываете, позвольте узнать?

Селищев замер, как соляной столб. Его лицо стало белее мела, он смотрел на вошедших, открывая и закрывая рот, как выброшенная на берег рыба, но не мог произнести ни слова. Какое-то время страх в нем боролся с наглостью, и последняя, очевидно, подстегнутая выпитым с утра коньяком, взяла верх.

— А вам какое дело, господа? — процедил он, пытаясь вернуть себе самообладание и напуская на себя вызывающий вид. — Это частный разговор.

— Частный разговор? — пророкотал генерал Арсеньев, медленно подходя к нашему столу. Его массивная фигура отбрасывала на Селищева огромную тень. — Торговать судьбой детей-сирот, детей покойного офицера, генера-аншефа, под чьим командованием я начинал служить, — это вы называете «частным разговором»? Значит, сто тысяч за предательство? Сто тысяч за свою честь? Весьма по-божески, Аристарх Ильич. Весьма по-христиански.

Селищев понял, что загнан в угол, и решил идти ва-банк.

— А вы не суйте свой нос не в свое дело, генерал! — окрысился он. — Да, сто тысяч! И что с того? В этом мире все продается и покупается! И честь, и совесть, и сиротские земли! И вы, господа, не лучше меня, просто боитесь в этом признаться!

Это было слишком. Князь Оболенский, бледный от ярости, шагнул вперед.

— Молчать, негодяй! — прошипел он.

Но Селищев, уже потеряв всякий контроль над собой, только рассмеялся ему в лицо.

— А то что? Вызовете меня на дуэль, князь?

И тут Оболенский, не говоря больше ни слова, с размаху ударил его перчаткой по лицу. Хлесткий, унизительный звук пощечины разнесся по всей курительной комнате. Селищев отшатнулся, схватившись за щеку.

— Это чтобы ты помнил, что есть вещи, которые не продаются, мерзавец! — с ледяным презрением сказал Оболенский. — Убирайся. Убирайся из этого клуба, пока я тебя не вышвырнул отсюда, как паршивого щенка.

Селищев, обведя всех безумным, затравленным взглядом, спотыкаясь и наскакивая на мебель, бросился к выходу. Вслед ему неслась оглушительная, презрительная тишина.

Скандал разразился грандиозный. На следующий же день в Дворянское собрание Владимира и в Уголовную палату отправились заявления, подписанное сенатором Глебовым, генералом Арсеньевым и князем Оболенским. В них с холодной, протокольной точностью было описано все, что они слышали: и требование взятки в сто тысяч, и циничное намерение ограбить сирот, и оскорбительные слова о дворянской чести.

Эффект был подобен взрыву бомбы. Аристарх Ильич Селищев, еще вчера бывший уважаемым членом общества, в одночасье превратился в изгоя. Генерал Арсентьев телеграфировал во Владимир, и местное дворянское собрание экстренно отстранило его от опекунства над Левицкими. Суд, напуганный скандалом, в который оказались вовлечены столь высокопоставленные лица, немедленно приостановил все делопроизводство по иску Мезенцева. Все предыдущие действия Селищева, включая назначение торгов, были объявлены незаконными, совершенными под давлением и с корыстной целью.

Карточный домик, который так долго и тщательно строили враги Левицких, рухнул в один миг.

* * *

Слух о скандале в Английском клубе, как круги по воде, разошелся по всей Москве, обрастая невероятными подробностями и вызывая в гостиных то благородное негодование, то злорадное хихиканье. История о подлом опекуне, торговавшем судьбой сирот, стала притчей во языцех.

Но я понимал, что это лишь выигранное сражение, а не вся война. Да, Селищева отстранили от опекунства. Да, ближайшие судебные заседания были отменены. Но главные проблемы никуда не делись: подложный иск Мезенцева все еще лежал в суде, как мина замедленного действия, а над имением дамокловым мечом висел огромный долг в Дворянском банке, который и стал формальным поводом для назначения опеки.

Нужен был новый опекун. Человек честный, влиятельный и, главное, готовый бороться за интересы Левицких хоть в возврате земли, хоть в ее продаже. Я вновь обратился к Оболенскому и… такой человек нашелся!

Через несколько дней после скандала князь Оболенский устроил мне встречу с сенатором Николаем Павловичем Глебовым. Этот пожилой, убеленный сединами государственный муж старой закалки, с лицом, на котором, казалось, застыла мудрость и усталость всей Российской империи, принял меня в своем строгом, отделанном темным дубом кабинете.

— Молодой человек, — сказал он, внимательно глядя на меня своими ясными, строгими глазами поверх очков. — Князь рассказал мне о вашей роли в этом… печальном деле. Вы поступили как человек чести. Нечасто в наше время встретишь подобное. Но что вы намерены делать дальше?

— Я намерен довести дело до конца, ваше сиятельство, — твердо ответил я. — Левицкие должны быть спокойны за свое имущество!

— Похвально, — кивнул сенатор. — Князь Оболенский передал мне, что вы подыскиваете нового законного представителя — опекуна для них. Я тут навел справки. Других близких родственников, способных взять на себя эту обязанность, у них нет. Поэтому я решил предложить свою кандидатуру Дворянскому собранию.

Я опешил. Сам сенатор! Это сильно меняло дело.

— Я знал покойного генерала Левицкого, их деда, — продолжал Глебов. — Мы вместе служили на Кавказе. Раньше не знал о происходящем, а теперь не могу допустить, чтобы имя его внуков было втоптано в грязь. Я стану их опекуном. И мы с вами, молодой человек, доведем это дело до победного конца. Я уж телеграфировал во Владимир с просьбой устроить собрание по поводу опекунства, и сразу же, как только оно будет назначено, отправлюсь туда.

Новость обрадовала меня донельзя. Что ж, не приходилось сомневаться, что владимирское губернское дворянское собрание, напуганное скандалом и впечатленное авторитетом сенатора, непременно утвердит его кандидатуру. Теперь у Ольги и Михаила будет самый надежный защитник, какого только можно представить.

Первым делом по совету Плевака, который теперь был нашим официальным поверенным, сенатор подал в суд ходатайство об отложении всех слушаний по делу на несколько месяцев в связи со вступлением в права нового опекуна и необходимостью детального изучения всех материалов. Суд, не смея перечить сенатору, немедленно удовлетворил это ходатайство.

Мы снова выиграли время. Теперь я мог со спокойным сердцем ехать в Петербург, чтобы решать остальные задачи.

Перед отъездом я по просьбе сенатора нанес визит генералу Арсеньеву, чтобы поблагодарить его за участие. Генерал принял меня в своем кабинете, увешанном оружием: черкесскими шашками, турецкими ятаганами, кавказскими кинжалами — и портретами полководцев.

— Не стоит благодарности, молодой человек, — пророкотал он, крепко пожимая мне руку. — Наказывать негодяев — мой долг и удовольствие. Особенно таких, что позорят дворянское имя. Да и начинал я служить под командованием их деда.

Он долго расспрашивал меня о Сибири, об Амуре, о моих коммерческих делах. Я рассказывал, тщательно подбирая слова и стараясь не выходить за рамки своей легенды.

— Тарановский… Тарановский… — вдруг задумчиво протянул он, глядя на меня в упор. — А скажите, сударь, не вы ли тот самый Тарановский, что несколько лет назад воевал на Кавказе? Был там, помнится, в составе польского легиона, что сражался на стороне Шамиля против нас, один отчаянный поручик с такой фамилией. Говорят, храбрец редкостный, но разбойник и авантюрист.

Сердце у меня ухнуло в пятки. Вот тебе и легенда! Моя тщательно выстроенная личина Тарановского вдруг дала трещину в самом неожиданном месте.

Я на мгновение замер, лихорадочно соображая, что ответить. Признаться? Слишком опасно. Отказаться? Он может не поверить.

— Что вы, ваше превосходительство, — сказал я, стараясь изобразить на лице удивление и легкую усмешку. — Кавказ, польский легион… Я человек сугубо мирный. Всю жизнь провел в Сибири, среди чаев да мехов. Должно быть, простое совпадение. Фамилия-то не редкая.

Генерал еще несколько секунд внимательно смотрел на меня, потом хмыкнул.

— Что ж, может, и совпадение. Да я и сам вижу, не тот. Слишком вы молоды, а дело было восемь лет назад. А жаль. Тот Тарановский был настоящий рубака!

Затем он написал мне несколько рекомендательных писем к важным чиновникам в Петербурге, в том числе и в Сибирский комитет.

— Покажете им эти письма, — сказал он. — Это поможет в ваших коммерческих делах!

Я вышел от генерала в смешанных чувствах. С одной стороны, мы получили то, что хотели. С другой — я понял, насколько хрупок мой мир, насколько опасно мое положение. Один неверный шаг, одно неосторожное слово — и все может рухнуть.

Тем не менее дела Левицких были более-менее стабилизированы, а значит, мне пора заняться собственными. Меня ждал Петербург, Сибирский комитет, и я очень надеялся, что там, в столице империи, моя легенда окажется прочнее.

Вечером в дверь моего номера громко и требовательно постучали. На пороге стояли они — Изя и Сергей Рекунов, а за их спинами маячили крепкие фигуры моих «телохранителей».

— Курила! Мы таки приехали! — с порога закричал Изя, бросаясь мне на шею с пылкостью, на которую способны только одесситы. — Ой-вэй, что это за город! Шум, гам, столпотворение! Извозчики дерут за проезд, как за место в раю! Но ничего, мы уже освоились.

«Да, дружок, — невольно подумалось мне, — интересно, как бы ты запел, попади в Москву 21 века!»

И вдруг мелодичный голос заставил меня забыть обо всем на свете:

— Господин Тарановский!

Не поверил своим глазам: передо мной в скромном дорожном платье темно-синего цвета стояла Ольга Александровна Левицкая. Рядом с ней, смущенно переминаясь с ноги на ногу, топтался ее брат Михаил.

— Ольга Александровна! — восхищенно выдохнул я. — Какими судьбами? Как вы оказались здесь?

— Мы… мы не могли больше ждать, — сказала она, и на ее щеках вспыхнул легкий румянец. Ее дорожная шляпка немного съехала набок, а в глазах, несмотря на усталость, горел решительный огонек. — Когда месье Шнеерсону пришла ваша телеграмма, мы решили, что тоже должны быть здесь. Мы не можем прятаться за вашей спиной, пока вы сражаетесь за нас!

— Таки я ей говорил: мадемуазель, сидите дома, ждите вестей, — вмешался Изя, разводя руками. — Но барышня — кремень! Сказала «еду», и все тут! Ну а я что? Раз дама настаивает, кто я такой, чтобы отказывать?

Я смотрел на Ольгу, на ее решительное лицо, на тревогу и надежду в ее глазах и чувствовал, как меня накрывает волна.

— Что ж… — Изя тактично тронул меня за локоть. — Мы пока расположимся, найдем комнаты. А вы… вы поговорите. Вам, я так понимаю, есть о чем.

Он подмигнул и, взяв под руку ошарашенного таким оборотом Тита, увлек его и остальных к конторке портье. Мы с Ольгой и Михаилом остались одни посреди шумного вестибюля.

— Пойдемте, — сказал я, обретая дар речи. — В моем номере будет спокойнее.

В моей скромной комнате она, казалось, заполнила собой все пространство. Сняв дорожную шляпку и перчатки, села на стул, и я увидел, как она устала.

— Расскажите, — тихо попросила она. — Что с опекуном? Что с нашим делом?

Я не стал щадить ее чувства и рассказал все: и про Английский клуб, и про карточные долги, и про циничное предложение продать ее родовое гнездо за сто тысяч.

— Он оказался форменным негодяем, Ольга Александровна! Но этот бесчестный человек разоблачен и более вам не страшен. Его репутация уничтожена, от опекунства его отстранили. Теперь у вас будет новый опекун — сенатор Глебов, друг вашего деда.

Она слушала, и ее лицо менялось. Бледность уступила румянцу гнева, а потом в ее глазах появились слезы… но то были слезы облегчения.

— Слава Богу, — прошептала она. — Значит… значит, есть еще надежда?

Я взял ее нежные руки. Глаза ее были полны слез.

— Надежда есть всегда, — ответил я. — Особенно когда за дело берутся правильные люди.

Михаил, до этого молча сидевший в углу, вдруг поднялся.

— Я… я пойду, — пробормотал он, чувствуя, что становится лишним, и выскользнул за дверь.

Мы остались вдвоем. Тишину нарушало только тиканье часов и гул московских улиц за окном.

— Я не знаю, как вас благодарить, Владислав Антонович, — сказала она, восхищенно глядя на меня своими огромными, сияющими глазами. — Вы… вы наш ангел-хранитель. Вы появились как будто из ниоткуда и спасли нас.

— Я просто выполнял обещание, данное вашему брату, — сказал я, хотя и сам понимал, что дело давно уже не только в этом.

— Нет, — она покачала головой. — Это больше, чем обещание. Я… я почувствовала.

Она встала, подошла ко мне так близко, что я мог чувствовать тонкий аромат ее духов, запах волос.

— Владислав… — прошептала она и впервые назвала меня по имени, отбросив официальное «Антонович». — Я… я думаю, я…

Ей не нужно было договаривать.

Я шагнул навстречу и осторожно, почти благоговейно, взял ее руки в свои.

— Ольга…

Она подняла на меня лицо, и в следующую секунду я, забыв обо всем на свете: о каторге, о приисках, о своих амбициозных планах, — наклонился и поцеловал ее в щеку.

Я нашел свою женщину и теперь не отпущу ее никогда.

Мы проговорили до самого вечера. Лишь когда на улице начало темнеть, я вспомнил, что еще с утра пригласил Федора Никифоровича, чтобы обсудить дальнейшие наши действия. Снял номер для Ольги и Михаила, а сам вышел к своим соратникам.

Они уже собрались, пришел и Плевак. В его глазах горел огонь любопытства и легкого смущения перед этими бородатыми, загорелыми людьми, столь далекими от столичной суеты, овеянными ветрами дорог и вольной жизни. Изя же с живым интересом разглядывал молодого, интеллигентного студента.

Когда все оказались на месте, я посвятил Изю в подробности произошедшего и устроил настоящее совещание.

— Итак, ситуация следующая. Опекуна-негодяя мы сбросили с доски, как ненужную пешку. На его место заступила фигура потяжелее — сенатор Глебов. Мы выиграли время и избавились от оборотня в наших рядах. Федор Никифорович, теперь вам слово: каков дальнейший план кампании?

Плевак, который до этого скромно сидел в углу, вышел на середину комнаты. Он был немного смущен таким вниманием, но, начав говорить, преобразился. Его голос, до этого тихий, обрел уверенность и сталь.

— Господа, — начал он, обращаясь ко всем нам. — Положение наше сложно, но не безнадежно. Оно напоминает мне запутанную шахматную партию, где противник пожертвовал несколько фигур, чтобы поставить нам мат. Наша задача — не дать ему этого сделать. Первое и самое главное — нам нужно максимально затягивать судебный процесс с господином Мезенцевым. Превратить его в вязкое болото, в котором увязнут все их интриги. Я уже подготовил для сенатора Глебова ходатайство: он, как новый опекун, потребует полного и всестороннего изучения всех материалов дела, что само по себе займет не один месяц.

— А дальше? — спросил я. — Мы же не можем затягивать его вечно.

— А дальше, — продолжал Федор Никифорович, и его глаза блеснули, — мы нанесем ответный удар. Заявим встречный иск о подложности документов, представленных Мезенцевым. Мы потребуем проведения и изучения этих его «межевых планов» на подлог. И не там, в уезде, где у каждого чиновника есть защита, а в Петербурге. Я почти уверен, что сможем доказать, что это грубая фальшивка, состряпанная на скорую руку.

— А если нет? — вмешался Изя. — Если у них и в Петербурге все схвачено? Если они таки и туда дотянутся?

— Тогда мы будем бороться дальше, — твердо сказал Плевак. — Но это наш главный козырь. Теперь второе. Долг Дворянскому банку. Вот здесь, господа, ситуация гораздо опаснее. Это дамоклов меч, который висит над нами.

Он сделал паузу, и в комнате стало тихо.

— Долг этот — настоящий, не подложный. И он велик. Если мы его не погасим, то, несмотря на все наши судебные успехи, имение все равно может быть продано с торгов. И я почти уверен, что его выкупит казна.

— И что тогда?

— А тогда, — Плевак многозначительно посмотрел на меня, — произойдет именно то, на что и рассчитывали наши противники: казна, будучи заинтересованной в скорейшем строительстве железной дороги, просто-напросто бесплатно передаст этот спорный участок концессионерам. Вся их многоходовая, подлая интрига, очевидно, была рассчитана именно на это: разорить Левицких, забрать имение в казну за долги и получить землю даром.

— Так значит, долг нужно гасить? — уточнил я.

— Непременно, — кивнул Плевак. — И как можно скорее. Это выбьет у них из рук главный козырь.

— Хорошо, — сказал я. — С этим разберемся. А что с судом? Вы сами будете выступать?

Плевак смутился.

— Увы, Владислав Антонович, я еще не имею на это права. Я не присяжный поверенный, а только студент. Но в этом и нет нужды. По закону опекун имеет право сам представлять интересы своих подопечных в суде. Поэтому сенатор Глебов будет выступать в суде сам. А я… я буду его тенью: подготовлю для него все бумаги, речи, ходатайства, снабжу его всеми необходимыми юридическими аргументами. Ему достаточно будет лишь зачитать тексты, которые я подготовлю!

Я был в восторге. Этот молодой, скромный студент мыслил как настоящий стратег. Да, не зря в недалеком будущем он станет самым высокооплачиваемым адвокатом империи!

— Отлично, Федор Никифорович, — поддержал его я. — Значит, план таков. Вы остаетесь здесь, в Москве, и вместе с сенатором начинаете бумажную войну. Я же в ближайшие несколько дней отправляюсь в Петербург — у меня там свои дела. И, возможно, смогу найти там рычаги, чтобы повлиять на эту ситуацию и с другой стороны…

Глава 17

Итак, война за имение Левицких перешла в стадию позиционной, юридической борьбы. Сенатор Глебов, вооружившись бумагами, подготовленными Плеваком, при поддержке его консультаций и советов начал методичную осаду судебной системы. А у меня появилась возможность заняться главным — легализацией нашего амурского золота и оформлением перспективного прииска на Бодайбо.

На следующий день мы с Изей и Рекуновым уже сидели в вагоне поезда, идущего из Москвы в Санкт-Петербург. Нам предстояло прокатиться по знаменитой Николаевской железной дороге, чуду инженерной мысли того времени.

Это была совсем другая поездка, нежели из Владимира до Москвы! Вагоны здесь были новее, просторнее. Я снова взял билет в первый класс. Мой салон был отделан полированным ореховым деревом и синим шелком. На маленьком столике у окна стояла ваза со свежими цветами, а услужливый проводник в форменной ливрее предложил нам на выбор чай или кофе.

— Ой-вэй, Курила, я тебя умоляю, посмотри на это! — восхищенно шептал Изя, трогая пальцем бархатную обивку дивана. — Это же не вагон, а целый дворец на колесах! Я таки не понимаю, почему все эти господа так ругают эту железную дорогу? Это же просто чудо!

— Чудо-то чудо, — пробасил Рекунов, с трудом помещавшийся на узком диване. — Да только трясет, как в лихорадке. И дымом несет, аж глаза ест.

— Сергей Александрович, вы таки ничего не понимаете в прогрессе! — отмахнулся Изя. — Трясет! Это разве трясет? Трясет — это на почтовых, особливо где гати бревнами перекрыты. Вот там — я вас умоляю! А здесь просто чудо. Да и как летит! Извольте посмотреть в окно: деревья мелькают только так!

И действительно, поезд шел довольно плавно, с головокружительной по местным меркам скоростью — верст сорок, а то и пятьдесят в час. Дорога была проложена идеально прямо, как стрела, и за окном с невероятной быстротой проносились поля, леса, деревни.

— С такой скоростью мы до Петербурга доберемся меньше чем за сутки, — прикинул я. — А на лошадях неделю пришлось бы трястись!

— Семьсот верст — меньше чем за сутки! — ахнул Изя. — Это же просто фантастика! Представляешь, Курила, какие возможности это открывает для коммерции? Товар из Москвы в Петербург — за один день! Да это же золотое дно!

Я смотрел в окно и думал. Какой гигантский, невероятный путь я проделал за эти два года! От каторжного барака на Каре до бархатного дивана в вагоне первого класса, мчащегося в столицу империи. От беглого арестанта без имени до человека, который ворочает сотнями тысяч, нанимает лучших юристов и затевает интриги на государственном уровне. Все было похоже на сон, на какую-то байку… но это была реальность. И я стал ее главным героем, ее автором. Чего я еще не достигну?

На следующее утро сквозь сон я почувствовал, как изменился ритм движения поезда. Стук колес стал глуше, толчки — реже. Я выглянул в окно. За ним в розовой утренней дымке проплывали уже не поля и перелески, а какие-то склады, заборы, фабричные трубы. Мы подъезжали к Петербургу.

Поезд, дав прощальный хриплый гудок, медленно вполз под стеклянный свод Николаевского вокзала. Это оказалось огромное, гулкое, залитое светом здание, совсем не похожее на уютные, почти дачные павильоны Москвы и Владимира. Перроны были полны людей в разнообразной униформе — военных, студентов, кадетов, чиновников, железнодорожников… даже носильщики тут таскали чемоданы и саквояжи в униформе! Все тут было пропитано духом столицы — строгой, официальной, немного холодной.

Мы вышли из вагона и окунулись в вокзальную суету. Носильщики, басовито перекрикиваясь, подхватывали багаж. Извозчики на лаковых пролетках стояли в строгом порядке, не бросаясь на каждого пассажира, а степенно ожидая своей очереди. Все было подчинено какому-то невидимому, но строгому столичному порядку.

Мы наняли извозчика и поехали по Невскому проспекту. И вот тут я по-настоящему ощутил, что попал в столицу империи.

Первое, что бросилось в глаза, — это камень. Мрамор, гранит, кирпич, известняк… После деревянной в значительной части Москвы Петербург казался высеченным из цельного куска гранита. Прямые как стрелы проспекты, фасады огромных доходных домов, выкрашенных в строгие, холодные цвета: серый, охристый, желтый, — бесконечные гранитные набережные, оковывающие темные, свинцовые воды рек и каналов, чугунные решетки мостов, заборов, оград. Выглядело все довольно неуютно, но этот город был построен не для уюта. Он был создан как вместилище власти: для демонстрации мощи, воли, имперского величия.

Второе, что поражало здесь — это вода. Реки, каналы, протоки пересекали его во всех направлениях, отражая в своих темных зеркалах строгое, серое небо и величественные фасады зданий. Над водой висела легкая, сырая дымка, придавая городу какую-то таинственную, немного призрачную красоту. И люди были другими, не такими, как в провинции или даже в Москве: более строгими, сдержанными. На улицах было много военных: офицеры в идеально отглаженных мундирах, юнкера, солдаты гвардейских полков. Много чиновников в форменных вицмундирах, спешащих по своим делам с портфелями под мышкой. Дамы были одеты элегантно, но не так кричаще, как московские купчихи. Во всем чувствовалась близость двора, власти, строгого, иерархического порядка и сильное влияние Европы.

— Ой-вэй, Курила, — прошептал Изя, с восхищением и страхом вертя головой. — Таки это не город, это какая-то казарма! Все ходят строем, все по струнке! Не то что у нас в Одессе!

Мы сняли несколько номеров в дорогой гостинице на Невском, недалеко от Аничкова моста. Из окна открывался вид на проспект, на бесконечный поток экипажей, на знаменитых коней Клодта, вздымающихся на дыбы.

Я стоял у окна и смотрел на этот город. На его строгую, холодную, завораживающую красоту, на шпили Адмиралтейства и Петропавловской крепости, пронзающие серое небо. Здесь, в этих серых гранитных стенах, билось сердце огромной, могучей империи. Здесь, в кабинетах Зимнего дворца и министерств, решались судьбы миллионов.

Первые несколько дней в Петербурге мы посвятили обустройству и разведке. Я бродил по городу, впитывая его строгую, холодную атмосферу, изучал его, намечал цели. Изя, в свою очередь, наводил справки, обрастал нужными знакомствами в купеческих и биржевых кругах.

Главной нашей целью был Сибирский комитет — высшее государственное учреждение, ведавшее всеми делами огромной сибирской территории, от Урала до Тихого океана. Именно здесь, в его недрах, будет решаться судьба моего прошения.

Комитет располагался в одном из монументальных зданий на Сенатской площади, рядом с Адмиралтейством. Я пришел туда, одетый в свой лучший костюм, с увесистым портфелем, в котором лежали бумаги, подготовленные стряпчим Верещагиной в Кяхте. В приемной, обставленной казенной мебелью, меня встретил пожилой усатый чиновник с усталыми, безразличными глазами.

Я протянул ему рекомендательные письма от сенатора Глебова и генерала Арсеньева. При виде этих имен чиновник оживился, стал суетлив и подобострастен.

— Господин Тарановский! Весьма, весьма рад! Чем могу служить?

— Я хотел бы подать прошение об отводе земель под золотые прииски в Восточной Сибири, — сказал я.

— Похвально, сударь, похвально! — закивал он. — Освоение Сибири — дело государственной важности! Извольте ваши бумаги.

Я передал ему папку. Он долго, внимательно изучал их, шевеля губами, потом нахмурился.

— Позвольте, сударь, — вдруг произнес он сухим, скрипучим голосом, — согласно заявке госпожи Верещагиной на отвод земель в районе реки Бодайбо, вы желаете получить двенадцать тысяч триста десятин казенных земель. Заявка, надо сказать, весьма… амбициозная!

— Мы намерены вести дело с размахом, ваше превосходительство, — ответил я.

— С размахом, говорите? — Он криво усмехнулся. — Двенадцать с лишком тысяч десятин… Вы представляете себе, сударь, что это такое? Это же целый уезд! И вы вместе с госпожой Верещагиной намерены в одиночку освоить такие пространства? Найти там золото, построить прииски, наладить работу? Это, знаете ли, попахивает прожектерством.

— У нас возможности, — твердо сказал я. — А что касательно площади — так ведь в Сибири размеры иные, то, что вам кажется уездом, там сущая ерунда!

— Увы, сударь, — развел руками чиновник, — такую площадь вам никто не утвердит даже при всем уважении к госпоже Верещагиной! Слишком большая площадь, слишком!

Черт.

— И что же теперь делать? — спросил я.

— Переписать надобно, сударь, — назидательно сказал чиновник. — Поскольку заявку подает частное лицо, следует привести ее в надлежащий вид. Следует по одежке протягивать ножки!

Я забрал бумаги, поблагодарил чиновника и вышел из комитета злой, как черт.

Конечно, чиновник во многом был прав. Да, мы написали очень пространную заявку, и на это были свои причины. Во-первых, я лишь очень приблизительно знал, где там на Бодайбо имеются богатые золотоносные участки. Поэтому пришлось указывать площади поболее, чтобы не промахнуться. Во-вторых, был смысл застолбить за собой как можно большую площадь. Я брел по набережной Невы, не разбирая дороги. Холодный, сырой ветер с Балтики пронизывал до костей. Что делать? Ехать обратно в Сибирь? Сначала — на Бодайбо, проводить геологические изыскания, а потом — в Кяхту за подписью Верещагиной? Это потерять несколько месяцев, а то и год-полтора. А ведь у меня еще бездна не терпящих отлагательства дел! Ольга… Мой сын… Амурский прииск… Черт. Черт! Черт!!!

Вечером в гостинице я изложил проблему Изе.

— Вот так, друг мой, — закончил я. — Одна маленькая подпись — и все наши грандиозные планы могут вылететь в трубу.

Изя слушал, поглаживая бородку.

— Ой-вэй, Курила, ты меня удивляешь, — сказал он, когда я закончил. — Делать из-за такой мелочи трагедию! Подумаешь, подпись!

— Как это «подумаешь»? — не понял я. — Где я ее возьму?

— А зачем ее брать? — Изя хитро подмигнул. — Ее можно… сделать.

Он достал из своего саквояжа небольшой несессер. В нем, в аккуратных отделениях, лежали перья разных калибров, баночки с тушью, какие-то порошки, лупа. Это был набор фальсификатора высочайшего класса.

— Изя! — ахнул я. — Ты сумеешь⁈

— Ша, Курила, не делай шума на всю гостиницу! — прошипел он. — Что значит «сумеешь»? Я еще в Одессе, когда служил в конторе у папы, научился подделывать подписи любого. Это же не вексель на миллион, а простая бумага для чиновников! Дай мне образец подписи этой твоей Верещагиной, и завтра у тебя будет готовая заявка, комар носа не подточит!

Разумеется, у меня был образец. Заявки за подписью Аглаи Степановны мне вернули, а кроме того, на руках у меня оставалось несколько рекомендательных писем.

Изя разложил на столе свои инструменты, зажег свечу, вооружился лупой. И началось священнодействие. Он долго изучал росчерк Верещагиной, бормотал что-то себе под нос, пробовал перо на клочке бумаги. А потом одним уверенным, артистичным движением расписался на чистом листе бумаги.

Подпись была неотличима от оригинала.

— Отлично, Изя! — произнес я. — Теперь мы, если что, переподадим заявку в любой момент!

Но проблему «избытка площадей» Изино искусство никак не решало.

Вдруг хлопнула дверь, и в номер ввалился Рекунов.

— Простите, господа, а что это вы тут делаете? — с подозрением спросил он.

— Да собственно, ничего! — отвечал я, торопливо убирая листки бумаги с выполненными Изею подписями.

— Как прошла подача заявок на имя Аглаи Степановны? — мрачным тоном спросил Рекунов, провожая глазами компрометирующие бумаги.

— Не так хорошо, как мы бы хотели, Сергей Александрович! Но мы все поправим!

— А что не так? — насторожился тот, становясь еще мрачнее.

Его тон почему-то страшно мне не понравился. Каждую минуту он становился все подозрительнее.

«Нельзя ему говорить, что заявки отклонены. Что-то уж очень сильно он нервничает!» — подумал я. Такие люди, как Рекунов, как я знал по собственному опыту, при неудаче начинают вести себя неадекватно, сваливая всю вину на контрагента.

— Ну вы же знаете, как у нас все происходит — затяжки, согласования, уточнения, всякие досадные мелочи. Опять же, придется, видимо раскошелиться — некоторых господ в Сибирском Комитете явно придется подмазать. Но ничего. Все решаемо!

Посмотрев на нас тяжелым, внимательным взглядом, Рекунов вышел из номера.

* * *

На следующий день я решил отправиться с рекомендательным письмом Верещагиной к некоему графу Неклюдову, влиятельному чиновнику Министерства государственных имуществ. И тут судьба снова сделала мне подарок.

Проходя по людной Галерной улице недалеко от Английской набережной, я увидел солидную медную табличку на фасаде одного из доходных домов: «Товарищество механического производства „Нобель и сыновья“». Оп-па!

И в голове сразу же всплыло слово «динамит».

Именно Нобель изобрел когда-то эту шутку, очень немаловажную для проведения горных работ. Только вот… изобрел ли он его или еще нет?

Хлопнула дверь, и из конторы Нобелей вышел молодой, с виду лет двадцати пяти, господин в сюртуке и фуражке, вероятно, инженер или технический работник. Он подозвал было жестом извозчика, когда я окликнул его.

— Сударь, подождите! Вы служите у Нобелей?

— Именно так! Инженер Кагальницкий. С кем имею честь?

— Тарановский, золотопромышленник. Подскажите, что производит это общество?

— Господин Альфред Нобель вместе с отцом и братьями занимался в России производством мин, станков, парового и прочего оборудования! — бодро отвечал он.

Ага! Про динамит — ни слова! Т тут в моей голове словно взорвалась бомба. Вот он! Вот мой козырь! Гениальное, простое и невероятно мощное изобретение, которое перевернет весь мир. Изобретение, которое еще никто не запатентовал…

Глава 18

Глава 18

Я тут же вернулся в отель. Случайная встреча и вывеска на Галерной улице — это не просто удача. Это был перст судьбы, шанс, который выпадает раз в жизни.

Изя, узнав про неудачу и видя мое состояние, пытался утешить, предлагал какие-то новые варианты, но я его почти не слышал. Его голос доносился до меня как будто сквозь толщу воды. Все мое сознание было сосредоточено на одном — на лихорадочной попытке восстановить обрывки знаний из той, другой, жизни.

Нитроглицерин. Опасная, нестабильная дьявольская жидкость. Но его можно «усмирить». Как же это делалось… Я почти физически чувствовал, как напрягаются извилины мозга, пытаясь вытащить из глубин памяти почти стершуюся информацию. Нужно было пропитать им нечто пористое, инертное… Как губка… Какая-то земля. Какая? Диатомовая… инфузорная земля! Кизельгур! Точно! Это слово всплыло в сознании как спасательный круг. Смешать, получить тестообразную массу, безопасную в обращении, но сохраняющую всю свою чудовищную мощь.

Это со временем принесет просто колоссальные капиталы, помимо золота.

Я понимал, что соваться в казенное учреждение с такой идеей в одиночку — самоубийство. Я знал что делать, но не знал как. Мне нужен был проводник, специалист. Потратив пару часов и несколько серебряных рублей на извозчиков и словоохотливых швейцаров, я нашел на Литейном проспекте контору «Патентного поверенного Воробьева». Именно патентные поверенные помогали изобретателям регистрировать их идеи, преодолевая бюрократические барьеры и крючкотворство чиновников.

Сам господин Воробьев оказался сухим пожилым господином в очках, с аккуратной бородкой и цепким, ничего не упускающим взглядом. Я изложил ему техническую суть дела, не вдаваясь в подробности моего озарения. Он слушал внимательно, задавал точные профессиональные вопросы и быстро набросал на листе бумаги черновик прошения о «привилегии».

— Идея любопытная, сударь, и, бесспорно, имеет огромный коммерческий потенциал, — сказал он, заканчивая писать. — Я немедленно подам прошение в Департамент мануфактур.

Через пару часов он вернулся с копией моего прошения, на которой стоял официальный штемпель о принятии.

— С этой минуты, господин Тарановский, — торжественно произнес он, — приоритет за вами. По закону, кто первым подал прошение, тот и считается изобретателем. Даже если завтра сам господин Нобель принесет точно такую же идею, его прошение будет отклонено. Ваше было первым. Можете смело вести переговоры, опираясь на этот факт.

Уже наступил вечер, и мне оставалось только вернуться в отель, чтобы с утра, вооружившись прошением, направиться к Нобелю.

Контора «Товарищества механического производства „Нобель и сыновья“» располагалась в солидном доходном доме на Галерной. Внутри не было ни кричащей роскоши, ни столичного блеска. Все подчинялось строгой, деловой функциональности. Массивная дубовая мебель, на стенах карты Российской империи с пометками и чертежи каких-то сложных механизмов. В воздухе витал едва уловимый запах сургуча, бумаги и машинного масла. Это было логово промышленника, а не салон аристократа.

Меня провели в личный кабинет хозяина.

Я вошел. За огромным письменным столом, заваленным бумагами и образцами горных пород, сидел Альфред Нобель. На вид ему стукнуло не более сорока, это был человек с высоким лбом мыслителя и аккуратно подстриженной бородой. Но умные, проницательные глаза несли в себе тень глубокой не по годам усталости.

— Господин Тарановский? — спросил он с легким шведским акцентом. — Чем могу быть полезен?

— Господин Нобель, я знаю о вашей главной проблеме — опасности нитроглицерина. И пришел предложить ее решение, — начал я с ходу, без долгих расшаркиваний.

На его лице промелькнула тень вежливой скуки, какая бывает у гениев, вынужденных выслушивать очередного прожектера.

Я молча положил перед ним заверенную копию моей патентной заявки.

— Что это? — глянул он на меня.

— Будущее, господин Нобель. Ваше и мое, — с улыбкой ответил я.

Он взял бумагу. Начал читать.

Я внимательно следил. Сначала его взгляд был беглым и скептическим. Затем он замедлился, на лбу пролегла глубокая морщина сосредоточенности. Он перечитал ключевой абзац дважды, потом трижды. Губы беззвучно повторяли: «Смешивать… с инертным, пористым поглотителем… кизельгур…»

Он поднял на меня глаза, и в них уже не было скуки. Только острое, почти враждебное недоверие.

— Теоретически остроумно, — произнес он холодно. — Но это лишь теория. У вас есть образец? Вы проводили испытания?

— Испытания — это ваша сфера, господин Нобель, — спокойно ответил я.

— То есть вы хотите сказать, что у вас нет ничего, кроме этой бумаги? — Он постучал пальцем по заявке. — Вы пришли ко мне с идеей, которую сами не проверили?

— Я пришел к вам с принципом. С решением, до которого, при всем моем уважении, вы пока не дошли, — отбрил я его.

Нобель откинулся на спинку кресла, скрестив руки на груди. Он начал интеллектуальный штурм, пытаясь прощупать глубину моих знаний.

— Хорошо. Допустим, это сработает. Какие пропорции? Сколько кизельгура на фунт нитроглицерина, чтобы достичь стабильности, не потеряв при этом детонационной мощности?

Я похолодел. Этого я знать не мог. Мне пришлось импровизировать, переходя из плоскости науки в сферу коммерции.

— Это предмет для экспериментов на вашем заводе, господин Нобель. Я даю вам принцип, а ваши инженеры найдут идеальную «золотую середину» для массового производства. Мы можем начать с пропорции три к одному.

Он прищурился, оценивая мой ответ.

— Допустим. Как этот состав реагирует на удар? На трение? При какой температуре становится нестабильным? Как вы предлагаете его детонировать? Обычный капсюль на основе гремучей ртути? Или потребуется промежуточный, более мощный детонатор?

Вопросы сыпались, как удары молота. Он пытался поймать меня на дилетантизме.

— Он будет достаточно стабилен для перевозки в ящиках, в отличие от вашего «гремучего масла», — парировал я. — А надежный детонатор — это техническая задача, которую ваши специалисты, я уверен, решат в течение недели. Я предлагаю вам не готовый рецепт пирога, а ключевой ингредиент, без которого он никогда не получится.

Нобель замолчал, обдумывая мои слова. Он встал и прошелся по кабинету.

— Вы просите меня поверить на слово. Вложить огромные средства в испытание идеи неизвестного мне человека, который не может ответить на простейшие технические вопросы и не имеет даже грамма готового вещества для демонстрации. Это несерьезно.

Это был критический момент. Еще немного, и он выставит меня за дверь.

— Я не прошу вас верить мне, господин Нобель. Я прошу вас верить законам физики и химии. Вы гений и знаете лучше меня, что этот принцип — смешивание с инертным абсорбентом — сработает. Вы можете потратить год и тысячи рублей, чтобы прийти к этому же выводу самостоятельно. Но… — я сделал паузу и посмотрел ему прямо в глаза, — запатентовать его уже не сможете.

Я снова указал на заявку на его столе.

— У меня есть не просто идея. У меня есть право. Юридическое право на эту идею, официально зарегистрированное в Российской империи еще вчера. Вы можете начать работать со мной сейчас. Или попытаться обойти мой патент, потратив годы на судебные тяжбы, пока весь мир будет делать деньги на моем изобретении. Выбор за вами.

Наступила долгая тишина. Нобель стоял у окна, глядя на улицу, но я знал, что он смотрит не туда. Он просчитывал варианты. В его голове шла борьба между гордостью изобретателя и чутьем коммерсанта. Я видел, как он взвешивает риски, свое уязвленное самолюбие и очевидные, баснословные выгоды.

Наконец он обернулся. В его глазах больше не было ни враждебности, ни недоверия. Только холодный расчет.

— Что вы хотите, господин Тарановский?

— Партнерства, — сказал я, повторяя свои условия. — Двадцать процентов от чистой прибыли. И право покупать продукцию для моих нужд по себестоимости.

— Ваши условия дерзки, сударь, — медленно произнес он. — Вы просите много за идею, пусть и гениальную.

— Я прошу справедливую долю за то, что сэкономлю вам годы времени и уберегу от десятков смертей на ваших заводах, — твердо ответил я.

Он снова на мгновение задумался, а затем решительно кивнул.

— Хорошо. Вы рисковый человек, господин Тарановский. Но ваш риск оправдан. Я согласен на ваши условия.

Он подошел к столу и протянул мне руку.

— Мы станем партнерами.

Мы ударили по рукам. Сделка, которая определит будущее целой эпохи, была заключена здесь, в этом тихом, пахнущем бумагами кабинете. Еще минут тридцать мы обговаривали сам договор и право предоставления патента. Я пообещал, что пришлю ему своего поверенного и тот все составит.

Выйдя из конторы Нобеля на залитую солнцем Галерную улицу, я чувствовал себя так, словно у меня выросли крылья. Я сделал это. Не просто решил проблему с прииском —перевернул всю шахматную доску. Теперь я был не просителем, а игроком, промышленником, партнером самого Нобеля!

Эйфория пьянила, но холодный, сырой петербургский ветер, дувший с Невы, быстро привел меня в чувство. И вместе с ним в голову пришла новая, отрезвляющая, как удар, мысль.

Патент в России — это прекрасно. Но я жил в будущем и знал, как быстро распространяются идеи. Нобель — швед, у него заводы в Германии, связи по всей Европе. Через месяц-другой весть о «безопасной взрывчатке» дойдет до Англии, Франции, Америки. И там какой-нибудь ушлый фабрикант тут же запатентует мою идею у себя, и я ничего не смогу с этим поделать. Моя империя будет ограничена границами России, а мировой рынок захватят другие.

Нет. Уж если ставить на карту все, то играть по-крупному.

Не дав себе и минуты на раздумья, я развернулся и почти бегом направился обратно в контору патентного поверенного Воробьева.

Он весьма удивился, увидев меня снова так скоро.

— Господин поверенный, новая задача, — без предисловий начал я. — Немедленная. Мне нужна международная защита моего изобретения.

— Международная? — переспросил он, удивленно поправляя очки.

— Именно. Англия, Франция, Северо-Американские Соединенные Штаты. Бельгия и все германские государства, где есть хоть какая-то промышленность. — Я загибал пальцы. — Мы должны подать заявки везде и немедленно.

Воробьев смотрел на меня с нескрываемым изумлением, которое, впрочем, быстро сменилось профессиональным азартом.

— Господин Тарановский, ваш размах поражает. Это возможно. Существуют международные конвенции. Но… — он сделал многозначительную паузу, — вы понимаете, во что это обойдется?

— Приблизительно, — кивнул я.

— Это будет стоить целое состояние, — медленно, с расстановкой произнес он. — Пошлины в каждой стране. Оплата услуг моих коллег-поверенных в Лондоне, Париже, Нью-Йорке. Нотариально заверенные переводы всей документации… Речь пойдет о тысячах, если не о десятках тысяч рублей серебром.

— Подготовьте смету, — твердо сказал я. — Деньги будут. Главное — время. Мы должны опередить всех. И еще подготовьте договор о разрешении производства по моему патенту «Товарищества механического производства „Нобель и сыновья“», с которого я буду получать пятую часть прибыли и, возможность, покупки по себестоимости.

— Сейчас же приступлю к подготовке соглашения и посчитаю все, — тут же кивнул Воробьев.

Я вышел от него с тяжелой головой. Победа над Нобелем принесла не только возможности, но и колоссальные, неотложные расходы. Нужно было срочно пересчитывать все мои активы и планы.

В гостиницу я вернулся поздно вечером, вымотанный до предела, но с чувством исполненного долга. Дверь в мой номер была приоткрыта. Внутри в напряженном молчании сидели Изя и Рекунов. Атмосфера была такой густой, что ее можно резать ножом.

— Курила, я, конечно, все понимаю, — начал Изя, и в его голосе смешались тревога и обида. — У тебя дела, у тебя планы. Но ты носишься по городу целый день, ничего не объясняешь… Я твой партнер или просто кошелек с ногами?

Но договорить ему не дал Рекунов. Он встал, и его массивная фигура, казалось, заполнила всю комнату. Голос его был холоден и официален, как параграф воинского устава.

— Господин Тарановский. Я жду отчета для Аглаи Степановны Верещагиной. Вы были отправлены в столицу для решения конкретного вопроса в Сибирском комитете. Вместо этого проводите тайные встречи с какими-то шведскими фабрикантами и патентными поверенными. Ваши действия вызывают у меня серьезные вопросы. Я требую немедленных и исчерпывающих объяснений.

Я посмотрел на их лица — на обеспокоенное и непонимающее Изино и на жесткое, подозрительное лицо Рекунова. Я не мог им рассказать правду. Не сейчас. Заявить, что я «изобрел» динамит, украв идею из будущего? Они бы сочли меня сумасшедшим. Рассказать о сделке с Нобелем? Это коммерческая тайна, разглашение которой могло сорвать все.

— Господа, я понимаю ваше беспокойство, — сказал я как можно спокойнее, хотя внутри все кипело. — Поверьте, все мои действия направлены исключительно на благо нашего общего дела. Я не сижу сложа руки, а создаю новые промышленные альянсы, которые дадут нам такие рычаги давления и такие возможности, о которых мы и мечтать не могли. Иногда, чтобы выиграть войну, нужно провести тайную операцию. Просто доверьтесь мне.

Изя, казалось, был готов поверить, но Рекунов оставался непреклонен.

— Доверие — вещь хорошая, господин Тарановский, — отчеканил он. — Но мой долг — это факты и отчетность. И я не вижу фактов, которые мог бы доложить хозяйке, кроме вашего странного и скрытного поведения. В своем следующем донесении Аглае Степановне я буду вынужден изложить свои прямые опасения.

Он резко развернулся и, не прощаясь, вышел из номера, плотно притворив за собой дверь. Изя растерянно смотрел то на меня, то на закрывшуюся дверь.

Я одержал сегодня самую большую победу в своей жизни. И, кажется, в тот же вечер оказался на пороге раскола с теми единственными людьми, на кого мог здесь положиться.

Глава 19

Да, Петербург оказался тем еще местечком! Жизнь здесь, пожалуй, была посложнее даже, чем наедине с тиграми и медведями на амурских берегах: огромная масса вопросов и очень мало ответов. И прежде всего, беспокоила ситуация с перспективным прииском на Бодайбо: здесь требовалось срочно принимать важные и необратимые решения.

Вечером в номере нашей гостиницы я расстелил на столе карту и позвал Изю. Перед нами было два пути, и оба рискованные, как прогулка по канату над пропастью.

Первый путь — простой и быстрый: прислушаться к «совету» чиновника и переписать заявку, указав несколько небольших участков, как это обычно и делают золотопромышленники-сибиряки. Может, десятин на сто, самое большее — на двести. Сделать вид, что мы скромные просители, не претендующие на многое. Возможно, нам бы и бросили эту кость, удовлетворившись солидной взяткой.

Но тут таилась ловушка, которую видел только я. Из будущего я знал, что Бодайбинские россыпи огромны. Но где именно находятся самые богатые, самые золотоносные участки? Разумеется, я не помнил точных координат. И, выбрав на карте наугад один или даже несколько небольших участков, рисковал ткнуть пальцем в небо. Мы могли потратить огромные деньги на взятки, на организацию экспедиции, а в итоге оказаться с пустыми лотками. И тогда весь наш план, все надежды на создание мощной финансовой империи с грандиозным грохотом рухнули бы…

— Таки если мы возьмем мало, — рассуждал Изя, словно читая мои мысли, — то где гарантия, что мы возьмем то, что нужно?

— Вот именно, — кивнул я.

Второй путь был куда более амбициозным: получить, как изначально планировалось, сразу же большой объем, а для этого пробить идею с акционерным обществом и уже на него подавать заявку на огромную территорию в две с лишком тысячи десятин или даже больше. Это позволило бы нам не играть в лотерею, а провести полномасштабную геологическую разведку, найти все самые богатые жилы и спокойно разрабатывать их. Это был путь к настоящему, огромному богатству, к созданию империи «Сибирское Золото».

Да только и здесь риски были колоссальными! Учреждение акционерного общества, как уже объяснил мне Плевак, требовало высочайшего соизволения. Мы могли попасть в бесконечную бюрократическую кутерьму, что могла затянуться на годы. И все это время наша заявка будет лежать под сукном, а конкуренты меж тем не будут дремать! Которые наверняка появятся, стоит чиновником узнать. Они будут действовать, интриговать, подкупать чиновников, чтобы похоронить наш проект в самом зародыше.

Самое хреновое во всем этом то, что я не мог просчитать риск. Для этого надобно было вращаться в «высших сферах», куда ни я, ни Аглая Верещагина не были вхожи. Шутка ли — получить персональный императорский рескрипт, особенно когда речь идет о золоте! Кто из чиновников и царедворцев может влезть в эту затею и все испортить? Да кто угодно! В общем, предстояло сыграть вслепую, а я этого страшно не люблю!

— А если мы будем долго возиться с этим твоим обществом, — продолжал Изя, — то не получится ли так, что мы тут зависнем на годы, а когда наконец получим все бумаги, на этом Бодайбо уже будет сидеть какой-нибудь хрен с горы и мыть наше золотишко?

— Все может быть, Изя.

В общем, нам срочно нужен был покровитель — человек, что мог бы продавить наш проект, ускорить все согласования, защитить от конкурентов… ну, или на первое время хотя бы предсказать, насколько растянется организация общества. Надо было посоветоваться с кем-то, кто понимает, как работает эта невидимая машина петербургской власти.

Я достал из папки письма, перебрал их. Одно из них было адресовано графу Анатолию Васильевичу Неклюдову, действительному тайному советнику, члену Государственного совета. И, судя по графскому титулу, человек этот входил в самый высший круг петербургской аристократии. К нему-то пару дней назад я и собирался наведаться, но история с динамитом мне помешала это сделать.

— Вот, Изя, — сказал я. — Пожалуй, стоит начать с этого господина. Он человек из высших кругов, так кому же, как не ему, подсказать нам, как найти правильную дверь в этом лабиринте!

На следующее утро, после долгого обсуждения нашей стратегии, я решил, что пора наносить визит графу Неклюдову. Вот только явиться к такому вельможе просто с улицы, как какой-нибудь проситель, было бы ошибкой. Требовалось соблюсти этикет, произвести впечатление.

— Изя, — сказал я, доставая из саквояжа свою лучшую визитную карточку, на которой каллиграфическим почерком было выведено «Владислав Антонович Тарановский, коммерсант». — У меня к тебе будет одна деликатная просьба.

— Все что угодно для тебя, Курила! — с готовностью отозвался Изя.

— Мне нужно, чтобы ты… поработал моим слугой, — сказал я, стараясь не рассмеяться.

Изя замер, и его лицо вытянулось.

— Кем, кем? Слугой? Ой-вэй, Курила, не делай мне нервы! Я — Изя Шнеерсон! Коммерсант из Одессы, золотопромышленник! И чтобы я в ливрее с поклонами объявлял о твоем приходе? Да если кто-нибудь на Молдаванке про такое узнает — меня же все засмеет!

— Ну, не в ливрее, — усмехнулся я, — а в твоем обычном сюртуке. И не объявлять, а просто отвезти мою визитку и рекомендательное письмо от госпожи Верещагиной в особняк графа Неклюдова. И узнать, когда его сиятельство сможет меня принять. Понимаешь, так положено. Это покажет наш статус, нашу солидность. И, знаешь, Изя, в таких местах очень трудно встретить приятелей с Молдаванки!

Изя еще долго сокрушался, причитал, что это унизительно для человека его положения, но последний мой довод возымел действие, и в конце концов гордый сын еврейского народа согласился. Он надел свой лучший, хоть и немного помятый, сюртук, придал лицу самое важное и независимое выражение, на какое был способен, и отправился на Мойку.

Вернулся он через час, сияющий и гордый.

— Таки я тебе скажу, Курила, это было что-то! — возбужденно рассказывал он. — Дворецкий у них чисто адмирал на шканцах! Но я с ним поговорил, как коммерсант с коммерсантом. И что ты думаешь? Его сиятельство велел передать, что ждет тебя сегодня, в два часа пополудни!

В назначенное время я, облачившись в свой самый дорогой костюм и начистив до блеска сапоги, уже подъезжал на извозчике к особняку графа Неклюдова на набережной Мойки. Это было величественное, строгое здание в классическом стиле, с колоннами и гербом над входом.

Дворецкий, очевидно, тот самый, что так впечатлил Изю, провел меня в приемную. Это была огромная, залитая светом комната с высокими потолками, расписанными какими-то античными сценами. В углу стоял камин с порталом из малахита, на стенах, обитых штофными обоями, висели потемневшие от времени портреты предков графа в напудренных париках. Кругом стояла старинная, явно не петербургского производства мебель, а на полу лежал огромный персидский ковер. Было очень тихо, слышался только мерный ход больших напольных часов в углу.

Присев в неудобное, но очень красивое кресло, я принялся ждать. Время тянулось мучительно долго, и я уже начал нервничать, как вдруг дверь в кабинет графа с шумом распахнулась, и из нее красный как рак вылетел какой-то купец в отменного сукна сюртуке.

— Мошенники! Грабят средь бела дня! — кричал он, размахивая руками. — Я жаловаться буду! Самому государю-императору напишу! Всю правду расскажу! Меня все услышат!

Роскошная борода купчины тряслась от возмущения, чувственные губы дрожали от обиды. Характерный «цекающий» выговор обличал в нем уроженца русского Севера.

Вслед за ним в приемную вышел и сам граф Неклюдов — высокий блондин с пышными нафабренными бакенбардами, по моде, плавно переходящими в небольшую бороду. Он был спокоен и невозмутим, только тонкие аристократические ноздри его слегка раздувались от гнева.

— Успокойтесь, любезный, — сказал он холодным, звенящим голосом. — И не смейте повышать голос в моем доме. Это ваши дела, меня они не касаются. Прощайте!

Купец еще что-то кричал, грозил судом, но лакей уже вежливо, но настойчиво выпроваживал его за дверь.

Граф повернулся ко мне.

— Прошу прощения за эту неприятную сцену, господин Тарановский, — сказал он, и на его лице не отразилось никаких эмоций. — Нервный народ нынче пошел, вечно чем-то недовольны. Прошу вас, проходите!

Граф провел меня в свой кабинет. Это была просторная комната, отделанная темным дубом, с огромным письменным столом и высокими книжными шкафами. Пахло кожей, старыми книгами и дорогим табаком. Неклюдов указал мне на кресло и сел напротив, сложив на столе свои аристократические руки.

— Итак, господин Тарановский, я вас слушаю, — сказал он. — Аглая Степановна в своем письме весьма лестно о вас отзывается. Пишет, вы человек дела, с большим будущим.

— Аглая Степановна слишком добра ко мне, — ответил я. — Я простой сибирский коммерсант, который хочет послужить на пользу этому обширному краю!

И я вкратце поведал графу о богатствах Сибири, необходимости их освоения, о планах по созданию большого золотопромышленного общества, больше всего думая при этом, как бы не сболтнуть лишнего.

Граф слушал внимательно, не перебивая, его холодные, бесцветные глаза, казалось, пытались пронзить меня насквозь, проникнув в потаенные помыслы. Ох, не стоит, граф, право не стоит!

— Планы ваши, сударь, грандиозны, — наконец, произнес он, когда я закончил. — Но боюсь, вы не до конца представляете себе все трудности, с которыми вам придется столкнуться!

— Именно поэтому я здесь, ваше сиятельство, — ответил я. — Трудностей я не боюсь и готов к ним!

— Готовы? — Он криво усмехнулся. — Похвально. Но одного вашего желания и даже денег госпожи Верещагиной здесь будет мало. Петербург — это не Сибирь. Как там говорят в народе, что ни город, то — норов, так, кажется? Ну так вот: здесь свои законы, свои правила игры.

Он встал, подошел к окну, за которым виднелась узкая серая лента Мойки.

— Ваше прошение об учреждении акционерного общества… — начал он, задумчиво глядя вдаль, — рано или поздно оно упрется в одного-единственного человека. И от его решения будет зависеть все!

— Вы говорите о государе императоре?

— Нет. — Он покачал головой. — Я говорю о великом князе Константине Николаевиче. А его императорское величество подпишет решительно все, что представит ему августейший брат!

Константин Николаевич! Уже не раз слышу я это имя!

— Его высочество — известный либерал, реформатор, покровитель промышленности, — продолжал Неклюдов. — Без его одобрения никакой серьезный проект в Сибири, а уж тем более такой масштабный, как разработка больших приисков, невозможен. Именно он сейчас определяет всю экономическую политику Империи! Но есть же и другие…

— И кто же?

— Важнейшие сановники империи. Министр финансов Рейтерн — человек умный, прагматичный. Министр государственных имуществ Зеленой — тоже не последняя спица в колеснице. Глава третьего отделения, князь Долгоруков. Но все они так или иначе ориентируются на великого князя.

Он повернулся ко мне. Взгляд графа стал жестким.

— И все эти люди, молодой человек, окружены плотным кольцом, целым роем самых разных дельцов. Финансисты, промышленники, купцы, иностранные негоцианты, прожектеры всех мастей… Все они вертятся, кружат, вынюхивают, интригуют, пытаются получить свой кусок пирога. И повлиять на решение этих высоких особ можно только через это окружение. Найти нужного человека, заинтересовать его, сделать своим союзником…

— Простите, но как же госпожа Верещагина? — осторожно спросил я. — Разве ее имя не является достаточной рекомендацией?

Граф саркастически усмехнулся.

— Аглая Степановна — женщина, безусловно, умная и богатая. Но ее влияние здесь, в Петербурге, не так велико, как в Сибири. Вы, я думаю, слышали о недавнем решении государя разрешить ввоз чая морским путем через Петербург и Одессу?

— Разумеется! — кивнул я.

А в мыслях проскочило, что Аглая надеялась года на два или на три притормозить, а не вышло.

— Так вот, это решение — прямой удар по кяхтинским купцам, по всей их «чайной монополии». И они ничего не смогли с этим поделать. Их интересы здесь, в столице, мало кого волнуют: увы, но сейчас в чести другие люди — все, кто связан с железнодорожным строительством. Несчастная для нас Крымская война показала всю важность железных дорог для нашей огромной империи. Тот, кто строит дороги, тот, кто вкладывает в это деньги, — вот кто сейчас на коне. Вот чьи голоса слушают теперь во дворцах!

— Значит, мне нужно искать выходы на железнодорожных дельцов? — уточнил я.

— Именно, — кивнул граф. — Заручитесь их поддержкой. Убедите, что вы можете быть им полезны. И тогда, возможно, их голоса, их влияние помогут вам достучаться и до великого князя.

Он на мгновение задумался, потом на его тонких губах появилась едва заметная ироничная усмешка.

— А впрочем… — сказал он. — Может, вам и не придется далеко ходить. Тот купец, что выбежал от меня в таком негодовании, он, как никто другой, знает все проблемы этого общества.

— Тот самый, что выходил от вас и кричал про мошенников? — удивился я.

— Он самый, — подтвердил Неклюдов. — Это Василий Александрович Кокорев. Один из крупнейших откупщиков и промышленников в России. Умнейший человек.

— И что же он тут так разорялся?

— Да все оттого, господин Тарановский, что он, как и многие другие, поверил в эту затею. — Граф откинулся в кресле, и его голос стал почти доверительным. — Видите ли, «Главное общество российских железных дорог», основанное пять лет назад, поначалу внушало всем огромные надежды. В его правлении сплошь громкие имена, государственные люди, а заправляют всем французы, главным образом — из парижского Crédit Mobilier. Сам государь благоволил этому начинанию. Казалось бы, дело верное. Кокорев и другие наши купцы вложили в акции общества огромные деньги…

Он сделал паузу, постукивая пальцами по подлокотнику.

— А потом началось то, что всегда у нас начинается, когда дело пахнет большими казенными деньгами. Вскрылись огромные злоупотребления. Директорам-французам назначили неслыханные оклады, — по пятьдесят тысяч в год, тогда как министр у нас получает пятнадцать! Они настроили себе в Петербурге дворцов, живут на широкую ногу, устраивают балы… Подрядчики и поставщики, видя это, тоже начали воровать: сметы раздуваются, то и дело вскрываются какие-то махинации с подрядами, с поставками, а строительство дорог между тем едва движется!

— И что же, этого никто не видит? — спросил я.

— Отчего же, прекрасно видят! — усмехнулся граф. — Акции общества на бирже начали стремительно падать. Кокорев и другие акционеры теряют свои капиталы. Многие высокопоставленные лица, вложившиеся в это дело, теперь весьма и весьма недовольны. Кокорев сегодня был у меня как раз по этому поводу. Бегает по всем инстанциям, требует расследования. Он кричит, что это мошенничество, что французов нужно гнать в шею.

— И что же будет дальше?

— А дальше, — Неклюдов посмотрел на меня своим проницательным взглядом, — будет самое интересное. Сейчас в верхах, в том же Государственном совете, всерьез обсуждается вопрос о замене французского правления общества на русское. Хотят поставить во главе наших, отечественных, промышленников. И Кокорев, как один из самых ярых критиков французов, метит на одно из этих мест. Как вам, возможно, известно, винные откупа вот-вот должны отменить, и для Василия Александровича теперь выбор новой предпринимательской стези весьма важен…

Я слушал, и в моей голове начал складываться новый, еще более дерзкий план. Если французы теряют свои позиции, если их вот-вот могут лишить правления, то стоит ли вообще искать с ними союза? Может, нужно поставить на другую лошадь? На тех, кто придет им на смену?

— Ваше сиятельство, — сказал я. — Я должен поговорить с этим господином Кокоревым. У нас, кажется, могут найтись общие интересы.

Граф хитро улыбнулся.

— Я так и думал, что вы это скажете, господин Тарановский. Вы человек быстрый в решениях — это прекрасное качество!

— Вы не могли бы меня ему представить или дать рекомендательное письмо?

— Письма здесь не нужно, — ответил граф. — Он человек не того круга: к нему не надобно приходить с рекомендациями от графов, это скорее может навредить. Контора его находится на Литейном проспекте. Приходите запросто, найдите его, скажите, что вы золотопромышленник, и думаю, он вас примет. Благородное дело золотодобычи нынче интересно всем, даже обладателям многомиллионного состояния!

Я встал, чтобы откланяться.

— Спасибо вам, ваше сиятельство. Вы мне очень помогли.

— Не стоит, — сказал он. — Мне, признаться, и самому любопытно посмотреть, чем закончится эта история. Это… оживляет.

Когда я вышел из особняка графа, голова у меня шла кругом. Картина менялась с калейдоскопической быстротой. Французы, Рейтерн, Долгоруков, Левицкие, Кокорев, великий князь… Все эти фигуры сплетались в один тугой, запутанный узел. И мне предстояло не просто распутать его, но и сделать так, чтобы все нити в итоге сошлись в моих руках!

В этих раздумьях я шел к Невскому, погруженный в свои грандиозные замыслы, и не сразу заметил неладное. Но инстинкты, отточенные годами войны и каторги, не дремали. Какое-то шестое чувство, холодок по спине, заставило меня очнуться. Я замедлил шаг и как бы невзначай посмотрел в отражение в витрине модного магазина.

За мной шли.

Их было двое. Люди в потертых, мешковатых армяках, с лицами, которые не запоминаются. Явно не просто так увязались они следом! Присматривают за мною ребята… Я усмехнулся про себя. Что ж, развлечемся.

Пройдя по Казанской, я свернул в какую-то узкую улочку, идущую параллельно Гороховой. Я шел, не ускоряя и не замедляя шага, слыша, как они следуют за мной, шаги становятся все ближе, все увереннее.

В одном из самых глухих, неосвещенных мест переулка эти двое, ускорив шаг, нагнали меня.

— Эй, барин, а ну стой-ка! — раздался за спиной грубый, пропитой голос.

Я остановился и медленно обернулся. Их было уже трое. Все здоровенные, мордастые хмыри с тяжелыми, бычьими взглядами. «Кто подослал их?» — мелькнула мысль.

Сейчас узнаем!

.

Глава 20

Глава 20

— Куды торопишьси, мил человек? — ухмыльнулся один из них, тот, что был повыше. Он шагнул вперед.

— Туда, где вас точно не ждут, — ответил я, смещая вес тела на заднюю ногу. Мозг, опережая сознание, уже делал свою работу: оценивал дистанцию, угрозы, пути отхода.

Трое. Тот, что слева, держит руку за пазухой — скорее всего, нож. Центральный, в фуражке, — главарь, уверен в себе. Третий, самый массивный, заходит сбоку, чтобы лишить меня пространства для маневра. Классическая «коробочка».

Все, что у меня было из оружия, — тяжелая трость из черного дерева с массивным серебряным набалдашником. Прекрасный аксессуар для коммерсанта, но скверная замена револьверу. Впрочем, лучше, чем ничего. Рука сама сжала ее рукоять чуть крепче. Спокойно. Дыши.

— А ты, видать, умный, барин? — осклабился второй, заходя ко мне сбоку. — Умных мы не любим. А вот кошельки их очень даже уважаем! Ну-ка, милой, выворачивай карманы, да поживее!

В его руке тускло блеснуло лезвие ножа. Как я и думал.

— Зря вы это, ребята, — вздохнул я, и в этот самый миг мое тело пришло в движение.

Все произошло быстрее, чем они успели моргнуть. Привычка работать на опережение сработала, как и всегда.

Тот, что с ножом, сделал выпад — неловкий, рассчитанный на испуг.

Я не стал отступать. Вместо этого сделал короткий шаг в сторону и чуть вперед, уходя с линии атаки. Его рука с ножом провалилась в пустоту. Он на долю секунды раскрылся, и я нанес удар.

Трость в моей руке мгновенно превратилась не в дубину, а в рапиру. Короткий, без замаха, тычковый выпад, вся масса тела вложена в одну точку. Конец трости вошел ему точно в солнечное сплетение. Раздался сдавленный, похожий на лай кашель. Глаза бандита вылезли из орбит, он выронил нож и сложился пополам, отчаянно хватая ртом воздух, который больше не поступал в легкие.

Первый готов.

Массивный, здоровый как бык третий, тут же с ревом бросился на меня, пытаясь сгрести в охапку.

Я сделал легкий уклон, нырок, пропуская несущуюся на меня тушу мимо, и, выпрямляясь, вложив в удар вес и скорость, опустил серебряный набалдашник трости ему на голову. Раздался глухой, влажный хруст. Громила замер, его рев оборвался. Тяжело выдохнув: «Убил, сука…» — он мешком повалился на булыжники, даже не выставив перед собой рук.

Главарь в фуражке на мгновение застыл, не веря своим глазам. Его команда из трех хищников за три секунды превратилась в двух раненых… и его одного.

Мгновение, и растерянность на его лице сменилась яростью. С диким воплем он выхватил из-за пазухи кистень — на ремне гирькой. Опасная штука, непредсказуемая в своей траектории!

Он крутанул кистень, и гирька со свистом разрезала воздух, метя мне в голову. Я сделал обманное движение, показав, что собираюсь блокировать удар. Он купился. Я резко опустил трость вниз и, как багром, подцепил его опорную ногу у самой лодыжки. Одновременно с этим шагнул вперед, сокращая дистанцию и, пока он, теряя равновесие, заваливался назад, врезал ему локтем прямо в переносицу.

Тошнотворный хруст ломаемых хрящей, брызги горячей крови и волна запаха перегара, овчины и чеснока ударили мне в лицо. Главарь с воплем рухнул на спину. Кистень отлетел в сторону. Не давая ему и шанса прийти в себя, я шагнул вперед, наступив сапогом ему на запястье вооруженной руки, заставляя взвыть от боли, и приставил острый конец трости к кадыку.

Тишина в переулке стала оглушительной. Было слышно только хриплое, булькающее дыхание главаря и стоны того, первого, что все еще пытался разогнуться.

— Ну что, умник, — прошипел я, глядя в его полные ужаса и боли глаза. — Еще хочешь поговорить?

Он молча, испуганно замотал головой. Из носа его обильно текла кровь, видимо, заливая горло: он начал булькать и давиться ею. Я ослабил нажим, и тот, повернувшись на бок, хрипя, начал сплевывать на брусчатку смесь крови и слюны.

— Кто послал? — почти ласково спросил я.

— Н-никто… — заикаясь, прохрипел он. — Сами… увидели, что барин богатый…

Что ж, возможно, что он не врет. Обычные уличные грабители. Это было даже немного обидно. Конечно, как-то слишком нагло — нападать средь бела дня прямо в центре Петербурга, ну да кто вас тут, в девятнадцатом веке, знает? То на каторгу волокут почем зря, то теперь вот это… Одним словом — бардак.

— Чтобы я вас больше не видел, — сказал я, убирая трость. — Ни тебя, ни твоих дружков. В следующий раз не бить, а калечить буду. Понял?

Он снова закивал.

— А теперь, — я поднял с земли его кистень и сунул себе в карман, — пшли вон.

Он, не веря своему счастью, подхватив бесчувственных подельников, потащил их в темноту подворотни.

Я остался один посреди пустого, темного переулка. Адреналин медленно отпускал, руки слегка дрожали. Подобрал с земли оброненную шляпу, отряхнул ее, поправил сюртук.

Добрался до своей гостиницы, вошел в номер, заперев дверь на все засовы, открыл свой дорожный саквояж и достал из потайного отделения револьвер, который прибыл вместе с Изей. Да, все-таки не стоило оставлять его. Трость — хорошо, но старый добрый револьвер — надежнее.

Я зарядил его, сунул за пояс, под жилет, пытаясь устроить так, чтобы он был незаметен. Увы, как оказалось, единственный вариант — это наплечная кобура. В продаже таких штук не имелось, но не беда — сделать ее мог, в общем-то, любой сапожник.

Спустившись вниз, я подозвал полового:

— Скажи-ка, любезный, есть тут поблизости сапожник?

— Как не быть! В двух кварталах отсель, Силантий Иваныч! — простодушно хлопая белесыми ресницами, ответил парень.

— Сгоняй-ка за ним, — произнес я, вручая пареньку гривенник. — Да скажи, мол, барин заказ срочный имеет и деньгами не обидит!

Половой убежал, а я почувствовал, как на душе становится спокойнее. С этого дня я решил больше не расставаться с револьвером. В этом чертовом городе надо быть готовым к любым неожиданностям. А то следующий раз разговор может быть гораздо короче.

На следующий день после разговора с графом Неклюдовым я проснулся с тяжелой головой. Петербург давил своей гранитной мощью и запутанностью интриг. Было ясно, что просто прийти и попросить, даже с деньгами и рекомендациями, здесь не получится. Нужно было действовать тоньше, играть по-крупному. Первым делом — визит к Кокореву.

— Изя. — Я постучал в комнату своему верному товарищу, который еще валялся в постели. — Вставай, лежебока. У нас сегодня важная миссия.

— Ой-вэй, Курила, дай поспать! — проворчал он из-за двери. — Я видел такой хороший сон! Будто я Ротшильд, а ты у меня служишь управляющим.

— Плохой сон, Изя, — усмехнулся я. — После него труднее мириться с реальностью. А она такова: ты сейчас оденешься в свой лучший сюртук, возьмешь мою визитную карточку и отправишься на Литейный проспект, в контору господина Кокорева. Передашь ему от меня записку и узнаешь, когда он сможет меня принять.

Дверь распахнулась. Изя, кутаясь в одеяло, недовольно посмотрел на меня, сонно потирая глаза.

— Опять слугой? Курила, да что ж такое? Я — Изя Шнеерсон, коммерсант, почти миллионщик! Чтобы я с поклонами объявлял о твоем приходе⁈

— Просто отвези визитку, — терпеливо повторил я. — Так положено. Это покажет наш статус и серьезность намерений.

— Твой статус, Курила! Твою солидность. А что остается мне?

— Ты знаешь, о чем говорить с Кокоревым? — прямо спросил я. — Вот. А я знаю. Или мне нанять слугу?

— Да ты что? Это ж какие расходы! — мгновенно взвился Шнеерсон и тут же начал собираться.

Пока Изя, придав лицу самое важное и независимое выражение, на какое был способен, ехал на Литейный, я остался в номере один. Тишина давила. За окном шумел Невский, а я ходил из угла в угол, выстраивая в голове многоходовую комбинацию.

Встреча с Кокоревым — это тактика. Но какова стратегия? Как пробиться на самый верх? Слова графа Неклюдова не выходили из головы: «великий князь Константин Николаевич… покровитель промышленности…». Как мне, пусть и с деньгами Верещагиной, привлечь внимание человека такого полета? Простое прошение об учреждении акционерного общества затеряется среди сотен других. Взятка? На таком уровне это так не работает. Нужен другой подход.

Я должен был предложить ему не просьбу, а идею. Не просить о помощи, а показать себя как ценный актив для всей империи. Я должен был говорить с ним на его языке — на языке государственных интересов, прогресса, освоения огромных территорий.

И тут решение пришло само. Простое и ясное. Мне нужен «прожект». Не просто заявка на землю, а подробный, впечатляющий план развития целого региона. Документ, который покажет, что я мыслю не как мелкий старатель, а как государственный муж.

Но и подача этого документа должна быть соответствующей. На простой бумаге такое не пишут. Впечатление создается из мелочей.

Я вышел из гостиницы и направился по Невскому, всматриваясь в вывески. Вскоре я нашел то, что искал — солидный магазин «Конторских и письменных принадлежностей».

Внутри пахло дорогой кожей, сургучом и качественной бумагой. За стеклянными прилавками были разложены перьевые ручки из слоновой кости, массивные бронзовые чернильницы, пресс-папье из уральского малахита. Пожилой приказчик в старомодном сюртуке смерил меня оценивающим взглядом.

— Мне нужна лучшая бумага, какая у вас есть, — сказал я. — Для прошения на высочайшее имя.

Приказчик понимающе кивнул и после недолгого копания в ящиках дубового шкафа извлек толстую стопку листов.

— Бумага бристольская, ваше благородие. Двойной плотности, с водяными знаками имперского орла. Чистейшей белизны. Для каллиграфии лучше не найти.

Бумага была великолепна. Плотная, гладкая, она казалась почти шелковой на ощупь. Я взял дюжину листов. К ней — лучшую черную тушь, несколько идеально очиненных перьев и простую, но элегантную папку из темно-синего тисненого картона с атласными завязками.

Вернувшись в номер, я разложил свои покупки на столе. Белоснежные листы сияли на фоне темного дерева. Теперь я был готов. Готов изложить на бумаге план, который должен был поразить воображение великого князя. В этот момент в дверь постучали. Это вернулся Изя, весьма довольный собой.

— Я таки все устроил в лучшем виде! — с порога заявил он. — Господин Кокорев ждет тебя сегодня, после обеда, в три часа. — Он замолчал, увидев на столе мои приготовления. — Ой-вэй… А это что за красота? Ты собрался писать письмо английской королеве?

— Почти, Изя, — усмехнулся я, указывая ему на стул. — Садись. Поработал лакеем — теперь послужишь секретарем. Будем писать прожект для великого князя.

Изя театрально закатил глаза, тяжело вздохнул, но спорить не стал. Проворчав что-то про «эксплуататоров» и «бедного еврея», он сел за стол.

— Я тебя умоляю, Курила, только не на этой бумаге! — взмолился он, с опаской глядя на белоснежные бристольские листы. — У меня рука дрогнет, я все испорчу. Давай сначала на простой, на черновике.

— Вот это дельная мысль, — согласился я. — Ты прав, с таким документом спешить нельзя. Итак, приступим.

Я начал ходить по комнате, собирая мысли в единую, стройную и несокрушимую концепцию. План должен быть не просто прошением, а произведением искусства — логичным, убедительным и захватывающим.

— Сначала — шапка, — начал я диктовать. — «Его Императорскому Высочеству, Великому Князю Константину Николаевичу. Проект учреждения Акционерного общества „Сибирское Золото“ и комплексного освоения земель в районе реки Бодайбо».

Изя скрипел пером, старательно выводя буквы.

— Теперь — суть. Опишем само Общество. Цели, задачи, уставной капитал. Покажем, что это не афера двух проходимцев, а солидное предприятие, основанное на твердом капитале и законе.

Следующие полчаса мы посвятили юридическим формулировкам, которые я с трудом вспоминал из своей прошлой жизни. Затем я перешел к самому главному — к производственной части.

— Далее. Методы работы. Пиши. «Деятельность Общества будет основана на самых передовых научных и технических методах, что позволит не только многократно увеличить добычу золота, но и даст толчок развитию всей отечественной промышленности».

— Гладко было на бумаге, да забыли про овраги, — не удержался Изя.

Я проигнорировал его иронию.

— Первое: научная геологоразведка с бурением шурфов и созданием центральной химической лаборатории для анализа проб. Второе: переход на гидравлические методы разработки россыпей с использованием гидромониторов. Третье: применение паровых драг для разработки русел рек. Четвертое: внедрение метода амальгамации для извлечения мельчайших фракций золота.

Я остановился, давая Изе перевести дух. Он с недоверием посмотрел на исписанный лист.

— Курила, это звучит… как сказка. Кто в это поверит?

— Поверят, если правильно подать. А теперь самое важное, Изя. Нужно показать, что мы думаем не только о своем кармане, но и о благе империи. Пиши следующий раздел: «Развитие региона и сопутствующая инфраструктура».

Я набрал в грудь воздуха.

— «Общество „Сибирское Золото“ берет на себя обязательства не только по добыче полезных ископаемых, но и по комплексному развитию прилегающих территорий. Наша цель не создание временного лагеря старателей, а основание нового промышленного центра в Восточной Сибири. Для обеспечения работы приисков и драг потребуется строительство сопутствующих производств: лесопильного завода, кирпичного завода, механических мастерских для ремонта оборудования. Это даст работу для сотен мастеровых и привлечет в край квалифицированных специалистов».

Я подошел к столу и ткнул пальцем в карту.

— «Но ключевым элементом развития является создание транспортной артерии. Мы считаем необходимым и готовы начать изыскания для строительства частной железнодорожной ветки, которая ускорит развитие Сибири».

Изя поднял на меня глаза, полные ужаса и восхищения одновременно.

— Железная дорога… Ты окончательно сошел с ума.

— Дописывай, — усмехнулся я. — Финальный аккорд. «Мы понимаем всю грандиозность поставленных задач. Посему уже на данном этапе ведутся предварительные консультации с инженерами-путейцами и производителями паровых машин о принципиальной технической возможности реализации данного проекта. Мы просим Ваше Императорское Высочество лишь дать нам шанс послужить России». Все.

Он дописал последнее слово и откинулся на спинку стула, с изумлением глядя на черновик.

— Ой-вэй… — только и смог выговорить он.

— Если после такого нам не дадут разрешение, то я таки не знаю, что им еще нужно.

Мы потратили еще час, тщательно перенося текст на чистовик. Изя, проникшись величием момента, выводил каждую букву с каллиграфической точностью. Когда последняя точка была поставлена, мы посмотрели на свое творение. На белоснежных бристольских листах лежал не просто документ. Это была мечта, облеченная в строгие параграфы. Дерзкая, амбициозная и невероятно убедительная. Если великий князь такой поборник прогресса, то он непременно должен купиться!

Я аккуратно сложил листы в синюю папку.

— Ну что, Изя, — сказал я. — Один фронт мы подготовили. А теперь пора на другой. К Кокореву. Пора начинать большую игру.

Оставив Изю отдыхать и приходить в себя после наших «литературных» трудов, я нанял извозчика и отправился на Литейный проспект. Контора купца Кокорева располагалась на первом этаже большого доходного дома. Никакой показной роскоши — простая дубовая дверь с медной табличкой: «В. А. Кокорев. Торговый дом».

Меня провели в просторный, но строго обставленный кабинет. В углу висели иконы и старообрядческий восьмиконечный крест. За огромным письменным столом сидел сам Василий Александрович. Теперь я мог рассмотреть его получше. Это был мужчина лет сорока, крепкий, широкоплечий, с окладистой, ухоженной бородой. Но самое примечательное в нем были глаза — умные, цепкие, пронзительные.

— Господин Тарановский? — спросил он, смерив меня хозяйским взглядом и указав на кресло. — Помню, у графа Неклюдова виделись. Чем обязан?

Он сразу перешел на ты, что меня нисколько не смутило. Это была манера уверенного в себе человека, не привыкшего к столичным политесам.

— Василий Александрович, я пришел к вам не как проситель, а как возможный союзник, — начал я без обиняков, решая сразу задать тон разговору. — Я, как и вы, имею веские причины быть крайне недовольным делами в Главном обществе российских железных дорог.

Кокорев удивленно вскинул брови.

— Вот как? Про этих мошенников наслышаны и в Сибири? Любопытно, право слово, любопытно! И какие же у вас могут быть причины для недовольства, позвольте узнать? Мои-то всем известны, я их не скрываю.

— Мои интересы — это быстрая и дешевая доставка грузов из Сибири в центр России, — ответил я. — Ваше общество обещало построить дорогу до Нижнего Новгорода, но за пять лет осилило лишь сто восемьдесят верст до Владимира. Мои дела, как и дела многих других коммерсантов, страдают из-за воровства и бездействия французских директоров. Я знаю, что вы, как крупный акционер, теряете на этом огромные деньги и ищете способ изменить ситуацию.

Мои слова произвели эффект. Кокорев увидел во мне не просителя, а осведомленного человека с общей проблемой. Его лицо помрачнело, а глаза загорелись гневом. Он со всего маху приложился широкой ладонью по дубовой столешнице.

— Теряю⁈ — взревел он. — Да они грабят нас средь бела дня! Мошенники! Подлецы! Пригрели на груди кучку парижских воров, которые набивают карманы нашими русскими деньгами! Это не общество, а какой-то вертеп! Все директора, все управляющие — французы! И думаешь, им надо, чтобы наши русские дороги действительно работали? Черта с два!

Он вскочил и заходил по кабинету, экспрессивно жестикулируя. Теперь он говорил не со случайным визитером, а с человеком, который понимает его боль.

— Воруют на всем! На подрядах, на материалах! Сметы раздувают втрое! А их главный, мусью Колиньон, отгрохал себе особняк похлеще великокняжеского! За полгода на содержание их шайки дармоедов ушел миллион шестьсот тысяч! И за что? За дорогу до Владимира, куда никому и ехать-то не надобно! Тьфу!

Я позволил ему выпустить пар, а затем задал следующий вопрос, который давно меня интересовал:

— Я понимаю, Василий Александрович. Но одного не могу взять в толк. Ты — человек дела, знаменитый откупщик. Зачем вам вообще понадобились эти железные дороги? Дело новое, рискованное. Неужели один лишь патриотизм и вера в государево слово?

Кокорев резко остановился и изумленно посмотрел на меня. Вопрос застал его врасплох. Он снова сел за стол, немного остыв, и дернул за шнурок звонка.

— Митька! Квасу нам! Моего фирменного! — крикнул он в сторону двери и, повернувшись ко мне, уже более спокойным тоном признался: — Угадал ты, Владислав Антонович. Угадал. Откупную систему-то, слышь, скоро отменят. Сведения у меня верные. Вот и ищу, куда капиталы приложить. Думал, вложусь в дело верное, государственное, а оно вон как обернулось…

«Так вот в чем корень! — пронеслось у меня в голове. — Он ищет новое поле для своей кипучей энергии и огромных денег. И зол, потому что его обманули и не дали развернуться».

В этот момент седоусый слуга внес на подносе два запотевших хрустальных кубка со странной, пузырящейся жидкостью.

— Угощайся! — добродушно подмигнул мне Кокорев. — Мой рецепт: кислые щи, «Вдова Клико» и хрен. Нектар!

Я попробовал. Напиток был странным, резким, но на удивление бодрящим.

— Так вот, Василий Александрович, — продолжил я, ставя кубок. — Раз уж мы с вами на одной стороне, скажите прямо: кто главный в этом балагане? Кто тот кукловод, который дергает за ниточки, если директора — лишь ширма?

Кокорев горько усмехнулся.

— Эх, сударь! В том-то и беда, что в этом французском вертепе крайнего не найти! Но я тебе так скажу: решения сейчас принимают не инженеры, а те, у кого деньги. Общество по уши в долгах, на грани банкротства. И главную скрипку играют банкиры, что ссужают им капиталы.

— И кто же эти… музыканты? — надавил я.

Кокорев начал загибать пальцы.

— Ну, главные зачинщики — французы: братья Перейра и барон Рекамье. Потом — англичане, дом Бэрингов. Тоже недовольны. А еще есть наш, питерский. Придворный банкир, богатейший человек в России. Барон Штиглиц.

— И этот барон Штиглиц… — Я подался вперед, чувствуя, что подошел к самому главному. — Он на чьей стороне?

— А он на своей, — усмехнулся Кокорев. — Как и любой настоящий банкир. Но я точно знаю: он в ярости от того, как французы распоряжаются его деньгами. И теперь тоже ищет способ их прижать.

Мысли в моей голове закрутились с бешеной скоростью. Вот он! Ключ к ситуации! Не Кокорев, не граф Неклюдов, а человек, который держит за горло все это «Главное общество». Человек, чьи интересы совпадают с моими.

— Василий Александрович, — сказал я твердо, глядя ему прямо в глаза. — Я должен встретиться с бароном Штиглецем. И вы, смею надеяться, мне в этом поможете!

Глава 21

Кокорев удивленно посмотрел на меня.

— Со Штиглецем? Зачем он вам? Это человек очень осторожный, закрытый. К нему не так-то просто попасть. Денежки-то — оне тишину любят!

— У меня есть к нему предложение, которое, я думаю, его заинтересует, — ответил я. — Предложение, которое поможет и ему вернуть свои деньги, а может быть, и вам — решить наши проблемы. Вот вы сейчас как желаете развязываться с ГОРЖД — выходить из дела или что?

Купец как-то грустно покачал головой.

— Да ты, господин Тарановский, меня насквозь видишь! Да, собираюсь выходить. Я из этого французского балагана убегу, как только представится удобный случай. Жду вот теперь, когда цены на акции немного подрастут после всей этой шумихи, чтобы выйти без убытков. А потом пусть они хоть друг друга перегрызут. Да только цена у акций все ниже и ниже…

— Но ведь вы, вступая в дело, хотели помочь Отечеству. Эти дороги нужны России! — сказал я.

— Нужны, — согласился он. — Но строить их должны русские люди на русские деньги. Я потому и бучу поднял, чтобы разоблачить этих парижских воров. А потом создам свою собственную железнодорожную компанию. На капиталы нашего, московского и провинциального, купечества. Без всяких французов.

Похоже, пришло время выкинуть главный свой козырь.

— А если получится одолеть их? Если, например, не вам выходить из общества, а напротив, выгнать взашей всю эту французскую шваль? Что вы на это скажете, господин миллионщик?

Кокорев несколько секунд изумлено изучал мое лицо, потом громко, но как-то безрадостно рассмеялся.

— Экий ты прыткий! Думаешь, так все просто? У них, у французов, такие связи, такая протекция, что мне и не снились! Да к тому же все у них под рукой: инженерное дело, паровые машины, оборудование — все ведь под ними! Они всем нашим важным персонам в уши дудят, не перешибешь. А у меня, знаешь ли, дудка коротка — не достаю!

— А если их дискредитировать так, что великий князь Константин, не говоря уж о самом государе, про них и слышать не захочет? Что тогда? Что вы на это скажете?

Кокорев пожал широкими покатыми плечами.

— Кто знает… Вернее всего, выгонят этих да найдут сразу других. У нас же, сам знаешь, иностранцам больше веры, чем нашему брату — исконному русаку.

— Но ведь попробовать стоит? — улыбнулся я.

— Попробовать — стоит! — согласился купец. — Митька! — вдруг рявкнул он так зычно, что в конторе зазвенели стекла.

Пожилой слуга тут же появился перед нами.

— Тащи прибор и осьмушку бумаги, письмо делать будем! — распорядился Кокорев, сметая все лишнее со своего стола.

Слуга убежал за письменными принадлежностями, а Кокорев обратился ко мне.

— Что ж, дело твое — попробуй. Банк его находится на Английской набережной. Только учти, Тарановский, барон Штиглиц — это тебе не тарань: это щука, акула, кит! И если он учует кровь — сожрет тебя и не подавится!

— Знаю, — сказал я. — Да я и сам, Василий Александрович, уже давно не карась.

Через несколько минут седовласый «Митька» написал мне короткую рекомендацию от Кокорева к барону, купец ее подписал, и я откланялся.

* * *

Выходя из конторы Кокорева, я чувствовал себя гроссмейстером, только что сделавшим блестящий ход, менявший всю диспозицию на доске. Союз с этим купцом открывал передо мной головокружительные перспективы. Мысли роились в голове, одна грандиознее другой. Усталый, но довольный, я вернулся в свою гостиницу на Невском. И уже предвкушал, как расскажу обо всем Изе, как мы вместе будем строить планы нашей будущей империи.

Но едва я вошел в гостиничный холл, пахнущий дымом дорогих сигар и ваксой, как на меня надвинулась высокая плотная фигура Рекунова.

Бывший казачий офицер, глаза и уши Верещагиной, ее верный цепной пес, явно был настроен сегодня от души погавкать.

Причем предметом облаивания он выбрал меня.

— Господин Тарановский! — сухо, без всякого приветствия сказал он. — Я хотел бы с вами поговорить. Немедленно.

Голос его был таким же холодным, как и глаза, а тон не предвещал ничего хорошего.

— Что случилось, Сергей Митрофанович? — спросил я, стараясь сохранять невозмутимость.

— А то и случилось, сударь, что мы находимся в Петербурге уже четвертый день. А вы, насколько мне известно, до сих пор не соизволили выполнить совей главной задачи и цели поездки, не подали в Сибирский комитет заявку на Бодайбинские прииски от имени Аглаи Степановны. Я начинаю подозревать, что интересы моей госпожи могут быть ущемлены. Могу я поинтересоваться, в чем причина такой нерасторопности?

Он смотрел на меня в упор, и в его взгляде читалось не просто недовольство, а откровенное подозрение.

Я мысленно выругался. Рассказывать ему о том, что первую заявку завернули, о моих метаниях по поводу выбора площади участка и необходимости создавать акционерное общество мне совершенно не хотелось. Это значило бы показать свою слабость, первоначальную ошибку, а главное — то, что мне неизвестно точное местонахождение Бодайбинских приисков. А я не привык показывать свои слабые места.

И тут меня вдруг охватил гнев. Я мечусь туда-сюда, решаю сложнейшие вопросы, о масштабе и глубине которых этот тупорылый даже не догадывается, и при этом вынужден выслушивать словесные выволочки от безмозглого охранника. Да пошло оно все!

И я решил нанести ответный удар.

— Нерасторопности, говорите? — Я зло усмехнулся. — А вы, Сергей Митрофанович, не находите, что сами проявляете некоторую нерасторопность в исполнении своих прямых обязанностей?

— Что вы имеете в виду? — нахмурился он, и его тонкие губы сжались в ниточку.

— А то и имею в виду, что вас приставили ко мне в качестве охранника. Охранять мою, так сказать, драгоценную персону. А чем вы занимаетесь? Сидите целыми днями в гостинице со своими людьми и, как я отлично знаю, строчите кляузы Аглае Степановне о каждом моем шаге.

— Я выполняю свой долг, — ледяным тоном ответил он.

— Свой долг? — Я рассмеялся ему в лицо. — А где же вы были вчера вечером, исполнитель долга? Когда на меня в темном переулке у Екатерининского канала напали трое грабителей с ножами? Где была ваша хваленая охрана?

Лицо Рекунова на мгновение дрогнуло. Он явно не ожидал такого поворота.

— Напали? Почему вы мне немедленно не сообщили? — нахмурился он, аж складки на лбу появились.

— А зачем? — Я пожал плечами. — Я и сам прекрасно справился. Но факт остается фактом. Пока вы здесь в тепле и уюте пишете свои доносы, вашего подопечного чуть не зарезали на улице. И кто бы тогда подавал заявки на золотые прииски, если бы я сейчас плавал в канале с перерезанным горлом? Может быть, вы, Сергей Митрофанович? Вы много за свою жизнь подали заявок в Сибирский комитет? Много? А сколько раз вы вели переговоры с миллионерами? Нисколько? Так, может быть, просто заткнетесь и начнете выполнять свои прямые обязанности, вместо того чтобы требовать с меня ответа, смысла которого даже не сможете толком понять?

Рекунов буквально побагровел.

— Не смейте так со мной разговаривать! Я не мальчик! Я отвечаю за это дело головой перед Аглаей Степановной! — надвигаясь на меня, злобно прошипел он,

— А я, Сергей Митрофанович, отвечаю за это дело не головой, а своими деньгами и свободой! — повысил голос я. — И сам буду решать, когда, кому и какие бумаги подавать! У меня есть свои мысли, как все сделать. И я не намерен отчитываться за каждый свой шаг перед приставленным ко мне надзирателем! Все равно вы ни черта в этом не понимаете!

— Да кто вы такой, милостивый государь, чтобы так со мной разговаривать⁈ — взорвался он. — Приискатель! Бродяга! Вам Аглая Степановна оказала великое доверие, а вы…

— Бродяга? А не много ли ты на себя берешь? Я дворянин, а ты кто такой? Охранник, надзиратель! Еще раз заговоришь со мной в подобном тоне, обратно поедешь, и не обязательно целым! — прошипел я и продолжил уже чуть спокойнее: — Я — тот, кто принесет Аглае Степановне не один миллион! И если ты будешь мне мешать, я напишу ей сам. И не уверен, что ее решение будет в твою пользу.

Мы стояли посреди холла, как два петуха, готовые вцепиться друг в друга. На нас уже начали оглядываться.

— Займитесь лучше своими прямыми обязанностям, — сказал я с ледяной язвительностью. — Охраняйте меня. А в мои дела не лезьте. Когда придет время, я подам все необходимые бумаги. И вы узнаете об этом первым. Сразу после меня.

Повернувшись, я, не говоря больше ни слова, пошел к лестнице, оставив его наедине со своими сжатыми кулаками.

Я понимал, что нажил себе врага. Опасного, умного, преданного Верещагиной. Но черт побери — рано или поздно все равно пришлось бы поставить его на место! В любом предприятии может быть только один глава.

Осадив Рекунова, я решил не терять времени и ковать железо, пока горячо. Союз с Кокоревым был важен, но мне требовался доступ в мир высоких финансов, в ту сферу, где невидимые потоки денег управляли видимым миром. Итак, моей следующей целью был барон Штиглиц.

— Изя! — поднял я утром моего боевого иудея. — Ведь ты уже знаешь, что будешь сейчас делать?

— Таки да! — плачущим голосом произнес тот. — Курила, куда ты на этот раз пошлешь меня?

— На Английскую набережную. Там банковский дом. Не волнуйся, это недалеко!

— О, банкиры? Банкиры — это хорошо! — повеселел Изя и вскоре, весело насвистывая, отправился по указанному адресу.

Через час он вернулся с вестью, что Штиглиц ждет меня немедленно.

* * *

Банкирский дом «Штиглиц и К°» располагался на Английской набережной, в роскошном особняке, который своим строгим, но изысканным великолепием из серого и розового гранита не уступал дворцам великих князей. Барон уже ждал. Высокий швейцар проводил меня через анфиладу комнат, где в оглушительной тишине, нарушаемой лишь скрипом перьев и шелестом ассигнаций, работали клерки в одинаковых черных сюртуках. В таких местах меня всегда охватывала тревога: казалось, что воздух здесь пропитан запахом денег, сургуча и какой-то холодной, расчетливой власти. Хуже только дороги в Чаде, где поминутно ждешь засады исламистов.

Наконец меня ввели в кабинет самого барона — в огромную, залитую светом комнату с высоким потолком, отделанным полированным красным деревом. Из высокого, от пола до потолка, окна открывался величественный вид на Неву, на шпиль Петропавловской крепости. Мебели было немного: массивный письменный стол, несколько глубоких кожаных кресел и огромный несгораемый шкаф во всю стену. Никаких картин, никаких безделушек. Чисто деловая, по-немецки стерильная обстановка.

За столом сидел Александр Людвигович Штиглиц. Это был высокий, худощавый, подтянутый старик лет шестидесяти, с абсолютно седой, почти белой головой и пронзительными, очень живыми голубыми глазами на строгом, аскетичном лице. Он был одет в безупречный черный сюртук, и вся его фигура дышала властью, уверенностью и той особой породой, которую дают не титулы, а огромные деньги.

— Господин Тарановский? — сказал он, вставая при моем появлении. Его голос оказался на удивление мелодичным, но при этом с твердыми, стальными нотками в глубине бархатного баритона. — Я получил вашу записку. Вы пишете, что у вас есть ко мне дело, касающееся Главного общества российских железных дорог. Я внимательно слушаю вас.

Понимая, что с таким человеком нужно говорить прямо, без околичностей, я немедленно перешел к сути вопроса.

— Ваше превосходительство! Я представляю интересы наследников покойного помещика Левицкого, чье имение во Владимирской губернии оказалось в центре интриг, связанных со строительством Московско-Нижегородской дороги…

Я вкратце, но точно изложил ему всю историю: и о визите французов, и о дуэли, и о подложном иске Мезенцева, и о давлении на сирот с целью заставить их за бесценок уступить землю, необходимую для строительства моста.

Штиглиц слушал меня не перебивая, его тонкие, бескровные губы были плотно сжаты.

— Весьма печальная история, — сказал он, когда я закончил. — И, увы, весьма типичная для дел этого… общества. Но я не совсем понимаю, при чем здесь я?

— Вы, барон, — ответил я, — один из главных кредиторов этого общества. И, как мне известно, крайне недовольны тем, как французы ведут дела. Я пришел к вам как к тому, кто напрямую заинтересован в скором строительстве.

Барон посмотрел на меня с каким-то странным, почти сочувственным выражением.

— Молодой человек! Я действительно крайне обеспокоен положением дел в этом обществе и весьма опасаюсь за свои капиталы. Но касательно затронутого вами вопроса — увы, кажется, вы плохо информированы!

— То есть? — не понял я.

— А то, уважаемый, что все необходимые земельные участки были выкуплены и все земельно-правовые споры урегулированы!

Произнеся это, барон дернул за шнурок звонка над своим столом. Вошел секретарь, подтянутый молодой человек нерусского вида.

— Принесите мне папку по владимирскому участку дороги, — распорядился барон.

Через минуту на столе передо мной лежала толстая папка с документами. Штиглиц достал из нее один лист и протянул мне.

— Вот, извольте ознакомиться.

Это была копия купчей крепости. Я пробежался взглядом по строкам, и у меня потемнело в глазах. Черным по белому было написано, что имение Левицких, включая все земли, леса и постройки, было выкуплено у опекуна, действительного статского советника Селищева А. И., за двести сорок тысяч рублей серебром. Покупателем выступало общество ГОРЖД. Сделка была заверена нотариусом и зарегистрирована в палате суда. И все это датировано 1859 годом!

— Двести сорок тысяч… — прошептал я. — Но… этого не может быть! Ольга Александровна, наследница, не получила ни копейки!

— Вполне возможно, — спокойно ответил Штиглиц. — Деньги, как я понимаю, получил опекун. И, скорее всего, уже успел их проиграть в Английском клубе.

— Но это же мошенничество! — воскликнул я. — Сделка незаконна! Селищев был отстранен от опекунства!

— Был отстранен. Но уже после того, как подписал эту бумагу. — Барон постучал пальцем по купчей. — С точки зрения закона, боюсь, здесь все чисто. В момент подписания он был законным представителем. А то, что не передал деньги своим подопечным — это уже другой вопрос, уголовный. Но к сделке он отношения не имеет: земля продана, и, как видите, по весьма приличной цене. Более того, насколько мне известно, постройка моста через Клязьму уже начата! Так что, молодой человек, ваш корабль, увы, затонул задолго до того, как вы встали у его руля!

Я сидел раздавленный, уничтоженный. Все мои планы, все мои интриги, вся моя уверенность — все рухнуло в один миг. Они обошли меня. Опередили. Пока я давал взятки, пока устраивал скандалы в клубах, они просто, тихо и по-деловому, купили все имение. И теперь Ольга и Михаил остались ни с чем. Без дома, без земли, без денег.

Я проиграл. Вчистую.

Выйдя из банка Штиглица на набережную, как во сне я брел, не разбирая дороги, и в голове у меня стоял туман. Все кончено. Ольга и Михаил — нищие. Мои обещания — пустой звук. Мои деньги и связи оказались бесполезны. Я, человек, знавший будущее, проиграл этим провинциальным интриганам.

Я добрел до своей гостиницы, вошел в номер и не раздеваясь рухнул в кресло. И сидел так, наверное, час, тупо глядя в одну точку. Изя, видя мое состояние, тактично молчал, только подливал мне в стакан коньяк.

Мой мозг, привыкший к анализу, к поиску несоответствий, начал работать.

Что-то здесь было не так. Что-то не сходилось.

Я снова и снова прокручивал в голове события последних дней. Разговор со Штиглецем. И разговор с Селищевым в Английском клубе.

Селищев. Вот где была главная загвоздка.

Я вспомнил его. Его наглую, самоуверенную ухмылку. Его циничные слова. «Сто тысяч — и я проиграю дело. Продам решение тому, кто больше заплатит». Он вел себя не как человек, который уже совершил сделку и получил огромные деньги. Нет. Он вел себя как торговец, который стоит за прилавком и набивает цену на свой товар. Он сравнивал предложения: «Французы дают восемьдесят!» Он ждал, кто даст больше.

Но зачем? Зачем ему этот торг, этот спектакль, если имение уже было продано? За двести сорок тысяч! Сумма, которая в два с половиной раза превышала ту, что он вымогал у меня. Это было нелогично. Это было абсурдно.

А если… а если никакой продажи не было? Если купчая, которую мне показал Штиглиц, — это не доказательство сделки, а… инструмент? Инструмент в какой-то другой, более сложной игре?

И тут в моей голове, как вспышка, родилась догадка. Дикая, невероятная, но единственная, которая объясняла все.

Штиглиц не врал мне. Он действительно думал, что имение продано. Его, великого финансиста, просто обманули!

Картина начала проясняться. Французы-концессионеры, или кто-то, кто действовал от их имени, пришли к Штиглицу за кредитом. Они сказали: «Нам нужно двести сорок тысяч, чтобы выкупить имение Левицких, необходимое для строительства дороги. Вот, господин опекун Селищев готов его продать». Штиглиц, видя выгодное дело и не желая вникать в детали, дал им деньги. А они… просто положили эти деньги себе в карман!

А чтобы прикрыть свое мошенничество, состряпали эту самую купчую. И показали ее Штиглицу как доказательство того, что деньги потрачены по назначению. А сами тем временем через Мезенцева и Клюквина продолжали давить на Ольгу, чтобы заставить ее отдать землю почти даром. Идеальная схема! Они получают и деньги, и землю. А Штиглиц остается с носом, с необеспеченным кредитом.

— Изя! — позвал я. — Ты ведь у нас специалист по всяким… финансовым операциям. Скажи мне, такое возможно?

Я изложил ему свою теорию.

— Возможно ли подделать купчую? С подписями, с печатями? Так, чтобы даже такой человек, как Штиглиц, поверил?

Изя слушал, и его глаза хитро блестели.

— Ой-вэй, Курила, ты спрашиваешь у одессита, можно ли подделать бумажку? — усмехнулся он. — Это все равно что спросить у рыбы, можно ли плавать! Конечно можно! Да я в Петербурге знаю пару таких контор, где тебе за одну ночь сделают не то что купчую, а завещание от самого государя-императора! С любыми подписями и печатями. И комар носа не подточит.

— Значит, я прав… — прошептал я.

— Похоже на то, — кивнул Изя. — Эти французы — таки большие мошенники. Они и барона обдурили, и тебя чуть не обвели вокруг пальца.

Эта мысль была настолько ошеломляющей, что я вскочил с кресла.

— Изя! Мы немедленно возвращаемся в Москву!

— В Москву? Но зачем? Мы же только приехали!

— Нужно действовать, Изя! Немедленно!

Глава 22

Глава 22

На следующий день мы вернулись в Москву.

Всю дорогу я мечтал увидеть Ольгу, но, увы, они с Михаилом, к моему глубочайшему сожалению, уже уехали. Жизнь в дорогой московской гостинице была им не по карману, да и в заложенном имении оставалось еще много дел.

Первым делом, едва разместившись в той же гостинице на Тверской, я послал за Плеваком. Мой юный поверенный явился немедленно, как всегда, собранный и аккуратный, с неизменным портфелем в руках.

— Федор Никифорович, — сказал я, не теряя времени на предисловия. — У нас новые, чрезвычайные обстоятельства.

Я рассказал ему о своем визите к Штиглицу, о купчей на двести сорок тысяч. Плевак слушал, и его лицо становилось все серьезнее.

— Двести сорок тысяч… — пробормотал он, когда я закончил. — Невероятно!

— Вопрос сейчас не в сумме, — перебил я. — Вопрос в другом. Мог ли Селищев, будучи опекуном, продать родовое имение Левицких? Вот так просто, без лишних формальностей? Да еще и забрать себе деньги?

Плевак снял очки, протер их чистым платочком, потом снова водрузил на нос и с важным видом посмотрел на меня. Я же в течении этой процедуры места себе не находил, едва сдержавшись, чтобы не заорать: «Да когда же ты закончишь возиться со своими очками и ответишь мне!!»

— Владислав Антонович, — наконец произнес он, и в его голосе прозвучала уверенность профессора, излагающего непреложную истину. — Это абсолютно, категорически невозможно.

— То есть?

— То есть по законам Российской Империи опекун не имеет права отчуждать недвижимое родовое имение своего подопечного. Особенно если подопечный несовершеннолетний. Для этого требуется целая процедура, долгая и почти невыполнимая.

И он начал мне объяснять.

— Поверьте мне, сударь, — закончил он, — получить такое разрешение — все равно что выпросить у дьявола душу обратно. Это случается раз в сто лет. И уж точно не в течение нескольких недель. Позвольте объяснить, опекун категорически не имеет права продать дворянское родовое имение своего подопечного без получения специальной санкции! Это одно из самых строгих и фундаментальных правил российского законодательства! Чтобы это устроить, опекун должен сначала доказать крайнюю и неотвратимую необходимость продажи имения и подать официальное прошение в уездную Дворянскую опеку. Опека по этому обращению должна провести собственное расследование, оценить состояние имения и проверить наличие долгов. Это долгий и тщательный процесс. Если бы уездная опека согласилась с доводами, она передала бы дело на рассмотрение в Губернское правление, возглавляемое губернатором. Но самое главное, — тут в голосе Плевака послышались триумфальные нотки, — для продажи родового, наследственного дворянского имения требуется высочайшее соизволение! Личное разрешение государя императора! Прошение об этом подается через Правительствующий Сенат. А это, скажу я вам, самая сложная, почти непреодолимая инстанция: Сенат всегда очень неохотно давал санкцию на отчуждение дворянских земель!

— Значит… — выдохнул Изя.

— Значит, купчая, которую вам показали, с высокой вероятностью является подложной, — закончил за меня Плевак. — Грубая, наглая фальшивка, состряпанная в расчете на то, что никто не станет проверять.

— Но Штиглиц ей поверил! — воскликнул я.

— Барон Штиглиц — финансист, а не юрист, — пожал плечами Плевак. — Он видит бумагу с печатями и верит ей. К тому же поместье Левицких — лишь одно из нескольких сотен земельных участков, приобретаемых под строительство дороги. А эти мошенники, выманивая у него деньги, на то и рассчитывали!

— Что же нам теперь делать?

— Действовать. — В глазах Плевака зажегся азартный огонек. — Немедленно. Я сегодня же подготовлю от имени сенатора Глебова, как нового законного опекуна, официальный запрос. Телеграмму во Владимир, в губернское правление и в уездную Дворянскую опеку. С одним-единственным вопросом: давалось ли разрешение на продажу имения Левицких?

— И что это нам даст? — удивленно спросил Изя.

— Мы получим официальный документ, — торжествующим тоном ответил Федор Никифорович. — Бумагу, где будет написано, что никакого разрешения не было и быть не могло. И с этой вот бумагой, господа, мы сможем пойти к кому угодно. И к барону Штиглицу. И в полицию. И в суд. С этой бумагой мы сможем не просто защищаться. Мы сможем нападать.

— Отлично! Немедленно сообщите Глебову наш план, — распорядился я, — но только я бы внес в него еще один пункт…

— Какой же? — насторожился Федор Никифорович.

— Пусть сенатор по мере возможности выяснит, при каких обстоятельствах происходило отчуждение и других родовых имений, по которым проходит железная дорога. Почему-то мне думается, что и там все было оформлено не так уж гладко!

— Простите? — нахмурился Плевак.

— Наверняка есть еще пострадавшие, чьи дела по каким-то причинам не получили огласки! А еще нужно, чтобы сенатор Глебов, как опекун и высокопоставленное лицо, сделал официальный запрос в Губернское правление и узнал, осуществляется ли строительство моста через Клязьму в районе имения Левицких в настоящее время. Если мост уже строят — это совершенно незаконно!

— Будет сделано, — кивнул Плевак. — Это очень верный ход. Мы должны собрать все доказательства, чтобы наша позиция в суде была несокрушимой.

Телеграмму отправили в тот же день.

Оставив юридические баталии на моего гениального поверенного, занялся другой, более грязной, но не менее важной работой. Мне нужно было найти Селищева.

Искать его в респектабельных местах вроде Английского клуба было уже бессмысленно. После скандала его оттуда вышвырнули, как паршивого пса. Я понимал, что такой человек, лишившись своего статуса и пребывая в страхе, будет искать утешения на дне. В самых грязных, самых злачных местах Москвы.

Я снова обратился к Изе.

— Изя, мне нужен Селищев. Найди его. Ищи в трактирах, в игорных притонах, в домах терпимости.

Изя вернулся через два дня, брезгливо морщась.

— Ой-вэй, Курила, где я только ни был! В таких гадюшниках, что приличный человек и на версту не подойдет! Но я его нашел.

— Где?

— В борделе. — Изя сплюнул. — В самом гнусном, на Хитровке. У мадам Розы. Он там уже третий день пьет беспробудно, с какими-то девками гуляет. Все деньги, видать, просадил.

В тот же вечер, взяв с собой Степана для подстраховки, я отправился на Хитровку. Это был совсем другой мир. Зловонные, темные переулки, пьяные крики, драки. В воздухе стоял густой, тошнотворный запах сивухи, нечистот и какого-то всеобщего, безнадежного разложения.

Мы без труда нашли дом мадам Розы. Это был грязный, двухэтажный трактир, из окон которого лился тусклый свет и доносились пьяные песни под расстроенную гармошку.

Мы вошли внутрь. Нас окутал смрад перегара, пота и дешевых духов. За грязными, липкими столами сидели пьяные купчики, какие-то мелкие чиновники, мастеровые. Среди них, как хищные птицы, кружили девицы в ярких, безвкусных платьях, с вульгарно накрашенными лицами.

Селищев сидел в дальнем углу, в отдельном кабинете. Он был в непотребном виде. Сюртук расстегнут, лицо багровое, одутловатое. Он был мертвецки пьян. Рядом с ним, хихикая, сидели две девицы и наливали ему водку.

Я знаком велел Титу остаться у входа и подошел к их столу.

— Аристарх Ильич, — сказал я. — Добрый вечер.

Он поднял на меня мутные, ничего не выражающие глаза.

— Ты… ты кто?

— Мы с вами уже встречались. В Английском клубе. Помните?

При упоминании клуба его лицо исказилось.

— Убирайся! — прохрипел он. — Убирайся, пока я…

— Успокойтесь, — сказал я, садясь напротив и жестом отсылая девиц. — Я пришел не ругаться. Я пришел поговорить.

— Не о чем нам говорить!

— Ошибаетесь, — холодно отвечал я. — Я был в Петербурге. Мне показали там купчую на имение Левицких, подписанную вашей рукой. Судя по всему, вы продали поместье за двести сорок тысяч и положили эти деньги в карман. Вот об этом мы и поговорим.

Он тупо уставился мне в лицо, пытаясь сфокусировать взгляд,

и я видел, как постепенно хмель выходит из него, а на смену ему приходит страх.

— Я… я ничего не продавал! — вдруг закричал он, и его голос сорвался на визг. — Клянусь Богом, не продавал!

— А как же купчая на двести сорок тысяч, которую вы подписали? — спросил я.

— Не было никакой купчей! — Он в отчаянии схватился за голову. — Я ничего не подписывал! Они меня обманули! Они обещали сто тысяч, если я проиграю дело! А про продажу и речи не было! Это все они! Французы! Этот их главный, барон!

Он задыхался, его трясло.

— Они меня подставили! Понимаете? Подставили!

Я смотрел на этого жалкого, раздавленного человека и понимал, что он не врет. Он действительно ничего не продавал. Его просто использовали, как пешку, а потом выбросили за ненадобностью.

— Успокойтесь, Аристарх Ильич, — сказал я уже другим, более мягким тоном. — Я вам верю. А теперь послушайте меня: вы угодили в очень скверную историю. Ваша репутация уничтожена, вы на дне. Но, если вы напишете покаянное письмо в Сенат, где расскажете все: и про французов, и про барона, и про Мезенцева, — возможно, я протяну вам руку помощи. У меня есть свои резоны желать, чтобы мошенники из ГОРЖД оказались разоблачены перед самыми высокими инстанциями. Сделайте это, и я помогу вам выбраться из этой грязной истории. А если нет… пеняйте на себя.

Он поднял на меня полные слез и надежды глаза.

— Я… я все расскажу. Все, что знаю. Только спасите меня!

Выглядел он крайне жалко. Преодолевая отвращение, я произнес:

— Тогда, сударь, оставьте этот гнусный притон, идите домой, проспитесь. Затем напишите все по порядку, и пусть поверенный поможет оформить это ходатайством в Сенат. И я помогу вам закрыть долги и даже восстановить честное имя.

— Умоляю, помогите мне! — в пьяных слезах прокричал Селищев и бросился целовать мне руки.

* * *

Уже на следующий вечер, удивительно быстро, пришел ответ из Дворянской Опеки.

Плевак вскрыл конверт и протянул мне бланк. Я пробежал его глазами. Текст был типично телеграфным — сухим, казенным, но для меня он звучал как музыка: «НА ВАШ ЗАПРОС СООБЩАЕМ ТЧК НИКАКИХ РАЗРЕШЕНИЙ НА ПРОДАЖУ ИМЕНИЯ НЕСОВЕРШЕННОЛЕТНЕГО ЛЕВИЦКОГО МИХАИЛА АЛЕКСАНДРОВИЧА ДВОРЯНСКОЙ ОПЕКОЙ НЕ ВЫДАВАЛОСЬ ТЧК МОСТ СТРОИТСЯ ТЧК ПРЕДВОДИТЕЛЬ ДВОРЯНСТВА ГОРОХОВЕЦКОГО УЕЗДА ВАРЕНЦОВ».

— Ну вот, — сказал Плевак, и на его лице появилась торжествующая улыбка. — Теперь у нас в руках козырной туз.

— Федор Никифорович, — сказал я, — у нас есть все доказательства. Теперь нужно действовать. Судя по всему, эти негодяи пошли напролом!

Я понял, что все наши юридические баталии, все наши жалобы в Сенат могут оказаться бесполезными. Пока мы отвлечемся на составление бумаг, они просто построят этот мост, и тогда уже ничего нельзя будет изменить. Попробуй-ка снести уже построенное сооружение государственной важности!

— Нужно ехать на место, — сказал я. — Немедленно. Я должен остановить их!

* * *

Интерлюдия: Москва, XXI век

— Сергей, зайди. — Голос Виктора Алексеевича в телефоне был напряженным.

Я вошел в его огромный, залитый светом кабинет на последнем этаже небоскреба в «Москва-Сити». Он стоял у панорамного окна и смотрел на город.

— Видишь вон ту стройку? — Он показал рукой на расчищенную площадку в центре старого, зеленого района, где уже рыли котлован и забивали сваи. — Гигантский торговый комплекс. «Вавилон», мать его!

И Виктор витиевато выругался, с ненавистью глядя в окно.

— Вижу, — кивнул я. — А что с ним не так?

— А то, что его строят на городской земле, не отведенной под застройку, — зло сказал Виктор. — Строительство идет незаконно благодаря подкупленным чиновникам в префектуре. Я оформляю этот участок под свой объект, а тут — бац, и уже льют бетон!

— Так пусть Юрец подает в суд, — пожал я плечами.

— Подал, — усмехнулся Виктор. — И что? Пока суд да дело, пока будут идти заседания, они уже возведут коробку. Затянуть дело проще простого, сам знаешь. А потом — все. Это же распространенная схема у этих… девелоперов. Сначала незаконно построить, а потом всеми правдами и неправдами через тот же суд или через взятки «узаконить» постройку. Потому что по нашему дурацкому законодательству «земля следует за зданием», а не наоборот. Снести уже построенный комплекс практически невозможно, и они это знают. Распространенная схема…

— И что вы хотите от меня? — спросил я.

— Я хочу, чтобы ты это остановил. — Он посмотрел на меня в упор. — Любым способом. Но чисто. Без криминала. Нам не нужны проблемы с полицией.

Я несколько дней думал, собирал информацию. И придумал.

Через неделю у стройплощадки «Вавилона» вырос палаточный городок. Десятки «возмущенных местных жителей» — в основном нанятые мной за небольшие деньги студенты и пенсионерки — стояли с плакатами «Не дадим уничтожить наш парк!», «Долой точечную застройку!», «Наши дети хотят дышать воздухом, а не выхлопами!».

Мы действовали грамотно. Привлекли прессу, телевидение. Наняли «экологов», которые нашли «чудовищные нарушения природоохранного законодательства». Наши активисты, в основном легкие на подъем московские бабульки, за спинами которых маячили крепкие ребята из спортивных клубов, мирно, но очень настойчиво перекрыли все подъезды к стройплощадке.

— Мы не пропускаем технику, потому что она нарушает экологические нормы! — кричала в телекамеру одна из «активисток», пожилая, бодрая дама, которой я лично платил по пять тысяч в день. — Они уничтожают наш зеленый оазис!

Стройка застопорилась. Каждый день простоя обходился застройщикам в миллионы.

Сначала были попытки перекупить наших активистов. Затем — попытка вести строительство по ночам. Кончилось все грандиозной дракой двух ЧОПов, приездом на место событий прессы и прокурора г. Москвы. В общем, было весело.

Через две недели они не выдержали. Ко мне приехали «переговорщики», и мы решили вопрос. Они отказались от строительства, а Виктор Алексеевич «компенсировал» им часть затрат. Победа была полной и, главное, чистой.

Мерный стук колес поезда, везшего вперед, к поместью Левицких, вернул меня из воспоминаний к текущим проблемам. Да, когда-то усвоенный урок заставлял сейчас действовать решительно и быстро: если позволить им построить этот мост — мы проиграли.

Я появился в имении Левицких, свалившись как снег на голову. Завидев меня, Ольга и Михаил выбежали на крыльцо.

— Владислав Антонович! — ахнула Ольга. — Что случилось?

— Случилось то, что они начали строить мост, — ответил я. — На вашей земле.

— Но как же? Ведь суд еще не закончился! — воскликнул Михаил.

— Им плевать на суд, — горько усмехнулся я. — Они уверены в своей безнаказанности.

Я не стал терять времени. Взяв у них лошадь, поехал к реке, к тому самому спорному участку.

Картина, которая открылась передо мной, была удручающей. На высоком берегу Клязьмы кипела работа. Сотни рабочих — среди которых выделялись местные мужики в рваных армяках — рубили вековые сосны, корчевали пни, рыли землю, готовя площадку для будущей опоры моста. Несколько французских инженеров в щегольских сюртуках и цилиндрах, размахивая руками, отдавали распоряжения.

Я подъехал ближе. Меня тут же остановил здоровенный надсмотрщик с нагайкой в руке.

— Куда, барин? Не велено! У нас тут стройка идет!!

— Чья это «стройка»? — спросил я, глядя на него в упор. — Это земля господ Левицких. И вы, сударь, находитесь здесь незаконно.

— А это уж не твоего ума дело, — нагло ухмыльнулся он. — У нас приказ от начальства. А ты, мил человек, проваливай отсюда по-хорошему, пока цел.

Не став спорить, отъехал в сторону, спрятавшись в лесу. Я долго стоял там, наблюдая за этой кипучей, разрушительной деятельностью. Они работали уверенно и нагло, по-хозяйски распоряжаясь на чужой земле, и, похоже, не сомневались, что тут некому их остановить.

Я смотрел на все это и лихорадочно думал. Нельзя допустить, чтобы они построили этот мост. Возведенный объект не так просто убрать: вполне возможно, что суд нам откажет, бросив в качестве отступного грошовую компенсацию. А главное — мысль о том, что все эти аферисты окажутся победителями, вызывала во мне горячую, жгучую ненависть.

В моей голове начал рождаться план.

Война за имение Левицких переходила в свою последнюю, самую горячую фазу. Фазу диверсий.

Глава 23

Я стоял в лесу, смотрел на кипящую стройку и улыбался. Да, времена меняются. Но люди, их жадность, их методы остаются прежними.

И методы борьбы с этим должны быть похожими.

Можно было бы, конечно, вызвать местного «участкового» и посмотреть, как работает тут власть, но я сильно сомневался, что это даст нужный результат.

Пора было начинать «экологические протесты» в стиле XIX века.

На следующий день, взяв денег, я отправился в уездный город Гороховец. Там, на торговой площади, я без труда нашел казенную винную лавку — приземистое каменное здание с государственной вывеской в виде двуглавого орла.

Внутри пахло спиртом и сургучом. За прилавком сидел толстый, сонный лабазник в засаленном жилете.

— Мне бы водки, любезный, — сказал я.

— Сколько изволите? — лениво спросил он. — Четверть, ведро?

— Побольше, — ответил я. — Бочонка три-четыре. Самой простой. Но крепкой!

Лабазник удивленно поднял на меня свои маленькие, поросячьи глазки.

— Четыре бочонка? Да на что ж вам столько, господин хороший? Свадьбу, что ли, играть собрались?

— Вроде того, — усмехнулся я. — Артель у меня большая, рабочая. Хочу мужикам праздник устроить за хорошую работу.

— Это дело похвальное, — кивнул лабазник. — Да только нету у меня столько. У меня казенная лавка, отпуск по норме. Два ведра имеется, да и все, больше нетути. А за бочками — это вам к откупщику нашему губернскому надобно во Владимир ехать.

— Во Владимир — это долго. — Я с досадой покачал головой. — А мне сегодня надобно.

Лабазник помолчал, потом наклонился ко мне через прилавок и заговорщицки подмигнул.

— Есть, конечно, и другой путь, господин хороший. Не совсем, так сказать, законный…

— Какой же? — ухмыльнулся я.

— А такой… — Он понизил голос. — Ежели вам нужно много да подешевле, так вам прямая дорога к господину Мезенцеву.

— К Мезенцеву? — удивился я. — К помещику?

— К нему самому, — подтвердил лабазник. — У него же свой винокуренный заводик в имении. Законный, с патентом. Вино для казны гонит. Но, — он снова подмигнул, — и для себя немного оставляет. Торгует из-под полы, в обход откупа.

Тут я понял, в чем дело. По откупному законодательству Российской империи право на розничную торговлю водкой в определенной губернии или уезде продавалось государством с торгов откупщику. Только он имел право содержать кабаки и винные лавки и продавать водку населению. Помещики могли производить спирт на своих винокурнях, но продавать должны были строго откупщику по установленной цене. Любая розничная торговля в обход считалась контрабандой, корчемством и очень строго каралась.

— Так он же, получается, закон нарушает? — спросил я лабазника.

— А кто ж у нас его не нарушает, господин хороший, — философски заметил тот. — Особенно когда дело касается таких денег. Мезенцев-то с исправником нашим в друзьях ходит, так что ему закон не писан. А водка у него, говорят, ядреная. И дешевле, чем у меня.

Это было именно то, что мне нужно. Купить водку у врага, чтобы споить рабочих другого врага — в этом, если разобраться, была какая-то своя, особая злая ирония.

Я поблагодарил лабазника, узнал дорогу до винокурни, сунув ему серебряный гривенник за добрый совет, и отправился в имение Мезенцева.

Там долго торговаться не пришлось. Управляющий, тот самый рыжий мужик, что приходил к Левицким, увидев у меня в руках пачку ассигнаций, быстро смекнул, что к чему. Через полчаса четыре пузатых бочонка с мутной, вонючей сивухой уже были погружены на мою телегу. Уже совсем было собравшись уезжать, я вдруг вспомнил про еще одно дело.

— Послушай, любезный. А не можешь ли отпустить мне еще и шкалик чистого спирту?

— Отчего же не отпустить? — ухмыльнулся приказчик. — У нас, слава богу, продукт отменный — бери не хочу! Вам почище, али как?

— Покрепче! Положи вот туда, в сено, чтоб не разбить.

Через минуту я, рассчитавшись и не забыв подкинуть приказчику «на водку», выехал в сторону строящегося моста.

Все эти хлопоты заняли почти полдня. Поэтому, когда я подъехал к стройке, рабочие собрались обедать. Мужики, усталые, грязные, собирались у своих артельных костров, наворачивая гречневую кашу со свиной головизной.

— Здорово, православные! — крикнул я, спрыгивая с телеги. — Вижу, трудитесь в поте лица. Решил вот вас угостить за труды праведные.

И, подмигнув, кивнул на громоздящиеся на телеге бочонки. Благо надсмотрщика не встретил.

— От щедрот сибирских, — подмигнул я. — Гуляй, мужики!

Сначала они смотрели на меня с недоверием.

— А ты кто таков будешь, мил человек? — спросил один из них, коренастый, бородатый работяга.

— Да так, проездом, — ответил я. — Вижу, дело доброе делаете, богоугодное. Вот и решил подсобить, чем могу.

Мужиков не пришлось уговаривать: в несколько минут они сгрузили водку с телег, топорами выбили донца, и… через полчаса весь лагерь уже гудел, как растревоженный улей. Водка лилась рекой, начались песни, пляски, пьяные разговоры.

Всполошившиеся надсмотрщики пытались навести порядок, но распоясавшиеся работяги приняли их неласково.

— Ах, кровопивцы поганые! Да мы вас ужо… — заорал сивобородый здоровяк, раздирая на груди рубаху. — Кто мне штраф третьего дни выставил? Ты? Держи сдачу!

И от души хэкнув, ввалил одному из надсмотрщиков в морду.

Что тут началось! Вмиг озверевшие мужики набросились на десятников и инженера: у каждого была какая-то обида, которую он теперь торопился выместить.

Я стоял в стороне, у своей телеги, и с удовлетворением наблюдал за плодами своих трудов. Стройка была парализована. Завтра, я знал, половина этих «тружеников» просто не выйдет на работу. А те, что выйдут, будут не в состоянии держать в руках топор.

Я уже собирался уезжать, как вдруг ко мне, пошатываясь, подошел один из рабочих. Это был пожилой, изможденный мужик со всклокоченной бородой и мутными, слезящимися глазами.

— Ванька… — прохрипел он, вглядываясь в мое лицо. — Сынок… ты, что ли? Вернулся?

Я замер. Ванька? Сынок?

— Ты что, до зеленых чертей, что ли, допился? Какой я тебе «Ванька» — начал было я, но осекся.

Внимательнее всмотревшись в лицо этого пьяного, опустившегося мужика, я вдруг заметил знакомые черты. Еклмн… да это действительно мой папаша! Ну, вернее сказать, не мой, а того несчастного, семнадцатилетнего парня, в чье тело я вселился при таких неожиданных и несчастных обстоятельствах. Да-да — тот самый «отец», который не сделал ровным счетом ничего, чтобы спасти своего сына, когда того безо всякой вины заковали в кандалы и отправили на каторгу. Тот самый, что позволил ему сгинуть в сибирских рудниках.

— Я… я знал, что ты вернешься, — бормотал он, пытаясь обнять меня грязными, дрожащими руками. — Я ждал…

Я отстранился от него, как от чего-то мерзкого.

— Ты ошибся, старик, — сказал ледяным тоном. — Твой сын умер. Давно. Ты ж сам его убил, помнишь? Своей трусостью!

Он уставился на меня, и в его пьяных глазах мелькнул проблеск ужаса и понимания.

— Кто… кто ты? — прошептал он.

— Тебе знать не положено, — ответил я. — А ты, — я посмотрел на него с нескрываемым омерзением, — иди и пей дальше. Пей, пока не сдохнешь. Это единственное, на что ты годен.

Вскочив в пустую телегу, я хлестнул лошадь, и повозка, подпрыгивая на ухабах, покатилась прочь от пьяного, ревущего лагеря. Но, отъехав на полверсты, я развернулся и, сделав крюк, снова направился к берегу Клязьмы, туда, где темнели в ночи штабеля балок, заготовленных для строительства моста.

В лагере царил полный разгул — пьяные крики, песни, драки. Прикрываясь прибрежными кустами, я подъехал почти вплотную, затем, остановив лошадь, достал из-под сена на дне телеги шкалик со спиртом и, оглядываясь по сторонам, подошел к высившимся у реки штабелям.

Остановившись в тени старых ив, я нашел место с подветренной стороны, где между бревен скопилась сухая хвоя и щепки, облил все это дело спиртом, достал из-за пазухи трут, кресало и кремень. Ветер, дувший с реки, был мне на руку.

Пара минут ушла на то, чтобы высечь искру и запалить трут. Сухие, просмоленные бревна, сложенные в огромную поленницу, оказались идеальным топливом. Секунда, другая… вот уже маленький, робкий огонек лизнул хвою.

Пламя, подгоняемое ветром, жадно впивалось в сухое дерево. Сначала пожар был незаметен, прятался в глубине штабелей, но потом, набрав силу, вырвался наружу, и вот уже несколько огромных, ревущих костров взметнулись в темнеющее закатное небо, озаряя багровым светом и реку, и лес, и пьяный лагерь на том берегу.

Наконец-то там заметили происходящее. Поднялись крики, суета. Кто-то, самый трезвый, пытался организовать тушение, но что могли сделать эти пьяные, невменяемые люди против ревущего пламени? Они бегали, суетились, падали, мешая друг другу. Возможно, будь они трезвыми и имей побольше ведер, у них и вышло бы что-нибудь, а так это была не борьба с огнем, а жалкая, беспомощная пародия.

Отогнав телегу на сотню сажен в сторону, я стоял в тени и с холодным удовлетворением смотрел на дело своих рук. Нет, ничего у них не выйдет. Старательно собранный и высушенный пиломатериал стремительно превращался в пепел. Никто уже даже не пытался что-то тушить: жар был таков, что не давал даже подойти достаточно близко, чтобы плеснуть водой из ведра на горящие балки. Теперь все лишь стояли и, раскрыв рты, смотрели на адское пламя. Строительство моста явно было надолго остановлено.

Очень надолго.

Я уже собирался уезжать, как вдруг увидел своего «отца». Он, видимо, тоже был здесь, среди тех, кто пытался тушить пожар, но теперь, сомлев от жара, завалился в сторонке под кустом и захрапел так, что слышно было даже сквозь крики и треск горящего дерева. Подойдя ближе, я еще раз посмотрел на него. Тот же вздернутый нос, светло-русые волосы, высокие скулы. Мудак.

И тут во мне вскипела злая, мстительная мысль. Нащупав в кармане кресало, я подошел и примерился, чтобы незаметно бросить его в шапку, валявшуюся на земле. Пожар наверняка спишут на беспорядки, случившиеся после пьянки и драки. И, когда начнется расследование, его найдут, сделают главным поджигателем, ну и, как водится, отправят на каторгу. Аккурат туда, куда он безропотно отпустил своего собственного сына. Это была бы справедливая, красивая месть. Око за око, зуб за зуб.

Подойдя ближе, я подвинул носком сапога его шапку так, чтобы можно было положить туда трут и кремень. Мужик тяжело храпел, беспокойно ворочаясь во сне. На красную, небритую рожу беспрепятственно садились комары. Похоже, он был не так уж и стар — никак не более сорока лет, — но выглядел полной развалиной. Где-то в глубине памяти моего реципиента вдруг шевельнулись воспоминания: вот «отец» униженно просит у деда купить ему новые валенки… А вот он же валяется в ногах у урядника… Я рассматривал его и думал — виноват ли он, что жизнь превратила его в это жалкое, забитое существо? Не все готовы встретить беду лицом к лицу — кого-то обстоятельства сгибают в бараний рог, да так и оставляют. Нда…

Я сунул руку в другой карман, нащупал кресало и… оставил его в покое. Затем достал серебряный полтинник. Подошел ближе и бросил монету в его грязную, стоптанную шапку.

Пусть завтра похмелится.

* * *

Когда я, сделав большой крюк, подъехал к усадьбе, уже совсем стемнело. Отсветы пламени на низком, темном небе выглядели воистину апокалиптически. Огромные, черные клубы дыма, подсвечиваемые снизу огнем, медленно поднимались над верхушками сосен, застилая звездное небо.

На крыльце, накинув на плечи шаль, стояла Ольга. Она увидела меня и, вскрикнув, бросилась навстречу.

— Владислав Антонович! Живы! Слава Богу! — Она подбежала, и я увидел в ее глазах ужас. — Что это? Что горит?

Она показывала рукой в сторону реки, где над лесом все еще поднимались в небо клубы черного, жирного дыма.

Соскочив с телеги, я подошел к ней. Ольга посмотрела на меня, на мое чумазое, пахнущее дымом лицо, и вдруг все поняла. Ее глаза расширились от ужаса и какого-то странного, почти восторженного восхищения.

— Это… это вы? — прошептала она.

Я ничего не ответил — просто заключил ее в объятия. Она прижалась ко мне, и я чувствовал, как девушка дрожит.

— Зачем? — прошептала она мне в плечо. — Это же так опасно! Вас могли поймать!

— Я не мог иначе, Ольга, — сказал я, зарываясь лицом в ее волосы, вдыхая их одуряющий, нежный запах. — Не мог позволить им отобрать у вас последнее.

Мы стояли, обнявшись, и смотрели на дым, все еще поднимавшийся над лесом, как символ нашей маленькой, но такой важной победы.

— Мне нужно уезжать, — сказал я наконец. — Сегодня же!

— Куда? — с тревогой спросила она.

— В Москву. В Петербург. У меня там дела, от которых зависит и наше с тобой будущее, и будущее этого дома.

— Ты вернешься? — В ее голосе снова прозвучал страх.

— Вернусь, — твердо сказал я, беря ее лицо в ладони. — Обязательно вернусь. И очень скоро. И когда я вернусь, Ольга, эта война будет окончена. И мы будем вместе. Обещаю!

Я наклонился и поцеловал ее — долго, нежно, будто подтверждая поцелуем все, что уже пообещал словами.

А потом, не дожидаясь рассвета, вскочил на телегу и не оглядываясь поехал прочь. Я знал, что, если оглянусь, не смогу уехать.

Обратная дорога из имения Левицких в Москву была совсем не похожа на мой лихорадочный, отчаянный бросок сюда. Теперь я ехал не спеша, давая себе время подумать.

Признание Ольги, ее слезы, робкий, но такой искренний ответ на мои чувства — все это перевернуло мой мир. Судьба этого разоренного имения, этой хрупкой, но сильной девушки стала моей собственной.

Однако надо было вернуться к нашим баранам. Ну, то есть к нашим, мать их, «концессионерам».

Снова и снова прокручивая в голове наш разговор со Штиглецем, я все больше приходил к убеждению, что, вернее всего, барона попросту надули. Да, Штиглиц не дурак. Он один из умнейших и опытнейших финансистов империи. Если бы имел возможность проверить все сделки, которые ему приносили, он наверняка был почуял неладное. Но, черт побери, ведь таких сделок по выкупу земель были сотни! И Левицкие — лишь одна из многих. Так что эта подложная сделка проскочила вместе с остальными! Штиглица не просто обманули. Его использовали. Его деньги, его банк, его репутацию.

Я думал, и картина постепенно начинала проясняться. Французы-концессионеры, эти ушлые дельцы во главе с месье д’Онкло, пришли к Штиглицу за кредитом. Не на строительство, а на «непредвиденные расходы» — на «выкуп земель». Они представили ему смету, в которую и заложили эти самые двести сорок тысяч на покупку имения Левицких. Возможно, и других имений тоже. Штиглиц, для которого это была лишь одна из многих сделок, не вникая в детали и, доверяя своим партнерам, дал им деньги.

А они… они просто положили их себе в карман! Ну а чтобы отчитаться перед банкиром, состряпали эту самую фальшивую купчую. Возможно, с помощью того же Селищева, которому за подпись на пустом бланке бросили пару тысяч на покрытие карточных долгов. А может быть, воспользовались услугами коллег Изи Шнеерсона — дело-то действительно нехитрое!

Что ж, все вставало на свои места. Их план был гениален в своей подлости. Они получили от Штиглица огромные деньги на выкуп земли. А саму землю собирались получить почти даром, добившись изъятия поместья в казну за долги, запугав и разорив сирот Левицких. Двойная выгода. Двойное мошенничество. Правда, про это дело прослышал Мезенцев и решил тоже половить рыбку в мутной воде, выкатив иск о владении самой интересной частью поместья Левицких — берегом реки. В крайнем случае они могли бы подкупить Селищева, чтобы он помог им и поскорее проиграл дело Дворянскому банку, — но не захотели лишиться ста тысяч. Жадность фраеров сгубила! Только вот тут какой вопрос — а является ли случай с Левицкими уникальным?

И я вдруг с совершенной ясностью понял, что Левицкие, скорее всего, не единственные жертвы в этой схеме. Наверняка по всей линии будущей железной дороги, от Москвы до Нижнего, разыгрывались десятки таких же драм. Десятки помещиков, чьи земли приглянулись строителям, подвергались такому же давлению, шантажу, мошенническим схемам. Наверняка это целая система, отработанная французами еще в Европе и принесенная к нам с истинно российским масштабом и французской изощренностью. Система по отъему земли и денег, организованная этими парижскими хищниками.

И барон Штиглиц при всем его уме и прозорливости оказался в этой системе таким же обманутым, как и купец Кокорев. Он думал, что финансирует прогресс, строительство дорог. А на самом деле финансировал шайку международных мошенников.

Эта мысль наполнила меня каким-то холодным, злым азартом. Я понял, что у меня в руках появился новый, неожиданный козырь.

Похоже, я нащупал тайну. Тайну, которая могла взорвать весь этот французский карточный домик.

Глава 24

Не успев бросить вещи в гостинице на Тверской, где меня, изнывая от любопытства, дожидался Изя, я тотчас направил записку сенатору Глебову, убедительно прося его встретиться как можно скорее.

— Вот, Изя, дуй к нему, а заодно вызови Плевака. Нам понадобятся все мозги, какие только можно наскрести!

— Странно ты, Курила, последнее время выражаешься! — принюхиваясь, с подозрением произнес Шнеерсон. — И отчего так пахнет дымом?

— От паровоза, конечно же. Хватит глупых вопросов, шевели поршнями! — буркнул я.

Ворча, что, может, стоит слугу нанять, Изя отправился в путь, а вскоре вернулся с известием, что все устроено и меня ждут.

Через час я, не сменив даже пропахшей дымом одежды, стоял вместе с Изей перед Кремлем. Федор Никифорович ждал нас в Александровском саду.

— Позвольте провести вас. Я уже бывал у сенатора по делам опеки и знаю, где его кабинет! — пояснил он.

Меня провели по гулким, головокружительно высоким и бесконечно длинным коридорам Московского Сенатского дворца. Каждый мой шаг отдавался под высоченными сводами, словно я шел по дну каменного колодца. Воздух был спертый, пах вековой пылью, сургучом и тем незримым, но вездесущим казенным духом, что впитывается в сами стены властных кабинетов, где невидимые шестеренки бюрократического левиафана медленно, но неумолимо перемалывают миллионы судеб. Я в своем дорожном, пропахшем дымом платье чувствовал себя инородным телом, случайно проникшим в эту систему.

И это, кстати, была истинная правда.

Кабинет сенатора Глебова оказался под стать всему зданию: огромный, темный, заставленный шкафами, чьи стеклянные дверцы скрывали ряды одинаковых пухлых папок. На стенах портреты суровых сановников в париках, с неодобрительным прищуром взирающих на посетителей. Сам Александр Иосафович, с прямой, как гвардейский штык, спиной, стоял у окна, глядя на кремлевские стены. Впервые я видел его в рабочем кабинете и поразился, насколько он гармонировал с этим кормилом власти.

— Излагайте, господин Тарановский, — произнес он, не оборачиваясь. Голос его, низкий и рокочущий, казалось, заставил дрогнуть пылинки в пробивавшемся в щель портьеры солнечном луче. — Ваша записка из гостиницы была составлена в очень… сильных выражениях!

Я подошел к массивному письменному столу. Никаких предисловий, в прошлой жизни я понял: время — самый ценный ресурс, особенно когда твои противники его не ценят.

— Французы начали строить мост через Клязьму. Без оформления земель, без всяких на то оснований. Строительные склады, впрочем, постигла небольшая неприятность… — Тут я позволил себе криво усмехнуться. — Вчера я имел неудовольствие наблюдать результат неосторожного обращения с огнем со стороны нанятых рабочих. Ужасно: все сгорело дотла. Но, как мы все понимаем, это лишь отсрочка. Главное не в этом.

— А в чем же? — надменно спросил сенатор, с заметным неодобрением глядя на меня.

— Я говорил с бароном Штиглицем в Петербурге.

Глебов нахмурился. Его лицо, изрезанное морщинами, было непроницаемо, но в глазах мелькнул острый интерес.

— И что же сказал вам наш первый банкир?

— Он сообщил, что поместье Левицких выкуплено Главным обществом за двести сорок тысяч рублей серебром. И показал соответствующие бумаги.

Наступила тишина. Даже старые часы на камине, казалось, замерли. Сумма была настолько абсурдной, ложь настолько наглой, что, прямо по Геббельсу, казалась истинной правдой.

— Двести сорок тысяч… — медленно, словно пробуя слова на вкус, повторил сенатор. Лицо его окаменело. — Значит, эти господа грабят своих компаньонов, подсовывая финансистам фальшивые отчеты. Похоже, нам есть что обсудить!

— Значит, открываем военный совет! — все так же иронично ухмыляясь, произнес я. — Члены Совета у вас за дверью!

— Зовите! — холодно кивнул сенатор, садясь за стол.

Состав нашего «штаба» не мог не вызвать у меня ироническую усмешку.

Картина маслом: отставной генерал, ныне сенатор, олицетворение имперского закона; я, «австрийский подданный» с темным прошлым и мутным будущим; вертлявый крещеный еврей из Одессы, чей жизненный принцип «не обманешь — не продашь», казалось, был написан на лбу и, наконец, бледный студент-юрист, почти мальчишка, взирающий на сенатора с благоговейным ужасом. Не команда, а паноптикум. Но в 21 веке я видел и более странные союзы, приносившие между тем превосходный результат!

— Господа, — начал Глебов, обводя нас тяжелым взглядом. — Ситуация предельно ясна. Мошенники, пользуясь высоким доверием и покровительством, совершают преступления, подрывающие финансовые устои важного государственного начинания.

Я повторил свой рассказ для вновь прибывших. Изя Шнеерсон слушал, подперев щеку рукой, и в глазах его плясали бесенята узнавания.

— Я вас умоляю, ваше превосходительство! — не выдержал он, едва я закончил. — Таки это же старая песня на новый лад. В Одессе такие дела проворачивали еще при греках! Нужен человечек. Всегда есть какой-нибудь бухгалтер, писарь, которому недоплачивают или которого обидел начальник-француз. За скромную сумму этот человечек принесет нам их конторские книги на блюдечке с голубой каемочкой.

— Благодарю за ценный совет, — сухо кивнул Глебов, явно не привыкший к такой манере общения. — Но где гарантия, что добытые таким путем бумаги не объявят подделкой?

Тут вступил Плевак. Он все еще робел, но стоило ему заговорить о законе, как голос окреп.

— Ваше превосходительство, любая купчая на недвижимость должна быть зарегистрирована в Гражданской палате и заверена. Без этого она не имеет силы. Кроме того, продажа имения, находящегося под опекой, невозможна без санкции Дворянского собрания. Они в ловушке.

— Продолжайте, Федор Никифорович. Что вы предлагаете? — поддержал я нашего юного правоведа.

— Ваше превосходительство, мой план прост. Первая часть — конфиденциальная. — Плевак кивнул в сторону Изи. — Мы ищем доказательства подлога.

— А вторая? — В глазах сенатора появился азартный блеск. Этот старый волк явно соскучился по охоте.

— Вторая — официальная и публичная. И тут вся надежда на вас, ваше превосходительство. Вы, как сенатор, инициируете официальный запрос в правление Общества и в Министерство финансов. С простым вопросом: на каком основании была списана сумма в двести сорок тысяч рублей на выкуп земель имения Левицких? Потребуйте предоставить заверенные копии документов.

Глебов удовлетворенно кивнул.

— Они будут вынуждены либо предъявить фальшивку, которую мы тут же оспорим через Дворянскую опеку, либо признать, что документов нет! А это прямое обвинение в растрате!

План понравился всем… кроме меня. Еще по опыту 21 века я знал, что официальные запросы — это игра в долгую: бумаги будут ходить по инстанциям месяцами, теряться, находиться, покрываться резолюциями и вязнуть в бюрократическом болоте, пока на Клязьме не только мост достроят, но и станцию с буфетом откроют.

— Запрос, ваше превосходительство, — начал я осторожно, — это прекрасный ход. Но он дает им время. Они могут переписать книги, подчистить хвосты, договориться с кем нужно.

Глебов откинулся в кресле и в задумчивости сцепил руки над головой.

— Вы правы, Тарановский. Мои письма в лучшем случае вызовут переполох в их петербургском курятнике. Они отпишутся, сошлются на коммерческую тайну, прикроются высочайше утвержденным уставом. Нужен инструмент более… действенный.

— Именно. Надо тряхнуть их так, чтобы зубы затрещали. Нам надо заглянуть в их кассу, не спрашивая разрешения. Внезапно и дерзко. Что это может быть?

В кабинете повисла тяжелая тишина. Первым нарушил ее Плевак, и в его голосе смешались почтение и надежда:

— Здесь помогла бы сенатская ревизия… — осторожно косясь на Глебова, произнес он. — Высшая форма надзора. Если бы принципиальный, неподкупный и внимательный сенатор-ревизор, облеченный чрезвычайными полномочиями, занялся расследованием обстоятельств, при которых дворяне Левицкие чуть не лишились поместья, он имеет право вникать в дела любого ведомства, любого общества, если есть подозрения в злоупотреблениях, наносящих ущерб казне или подданным империи!

Глебов медленно кивнул, его взгляд был устремлен куда-то в пустоту. Глядя на его сухое, продубленное бюрократическими битвами лицо, я почти физически ощущал, как в его голове вращаются шестеренки имперской машины власти. Это было все равно что в 21 веке предложить совету директоров инициировать полный аудит с привлечением ФСБ против собственной дочерней компании, за которой маячит фигура вице-премьера.

— Это, конечно, хорошо. Но ревизия — это чересчур! — наконец произнес он глухо. — У Главного общества могущественные покровители! Попытка начать такое расследование может быть сорвана на самом верху, а меня самого обвинят в превышении полномочий и сведении личных счетов!

— Таки нет! — вдруг экспансивно выкрикнул Изя. Перестав качаться на стуле, он вскочил, подбежал к столу и уперся в него костяшками пальцев. — Я вас умоляю, ваше превосходительство! Какой такой личный счет? Вы опекун сирот! Сирот рода дворян, чье достояние расхищают иностранные проходимцы! Это же не просто предлог, это повод для немыслимого скандала! Кто в Петербурге осмелится публично заявить, что интересы французских мошенников важнее слез русского сироты, которого опекает сенатор, герой войны? Да за такое, ой-вэй, можно и на дуэль вызывать!

Я мысленно зааплодировал: пройдоха Изя интуитивно нащупал главную управляющую кнопу этой системы — не закон, а «понятия». Честь, долг, защита сирых и убогих — все то, что было вышито золотом на их знаменах и к чему можно было успешно демагогически апеллировать.

Глаза Глебова сверкнули. Он ударил ладонью по столу так, что малахитовая чернильница подпрыгнула, едва не окрасив зеленое сукно безобразными фиолетовыми пятнами.

— Черт побери! Неужели я дожил до тех лет, когда еврей учит меня, как отстаивать дворянское достоинство, и при этом правильно поучает⁈ К черту все! Они не посмеют! Я потребую назначения сенаторской ревизии по делу об опеке Левицких и злоупотреблениях, связанных с их имуществом. Это будет прекрасный повод заглянуть во все их дела. Решено: я немедля еду к генерал-прокурору. Он мой старый товарищ по корпусу, он не откажет!

Глебов обвел нас торжествующим взглядом, как человек, решившийся на благородный, хоть и опасный поступок.

— Мне понадобится своя канцелярия, — продолжил Глебов, уже входя в роль «сенатора-ревизора». — Для производства ревизии принято составлять временный штат. И я не хочу полагаться на казенных чиновников, которых мне пришлют из департаментов: там у каждого второго может быть свой интерес.

Он посмотрел на Плевака.

— Федор Никифорович. Пусть вы студент, не имеете чина, пусть мы с вами совсем недолго сотрудничаем, но я уже имел возможность убедиться, что ваш ум остер, а знания закона глубоки. Я хочу видеть вас в моей канцелярии в качестве специалиста по Гражданскому Уложению. Вы будете изучать документы, готовить запросы и заключения. Согласны?

Лицо Плевака залила краска. Он вскочил, вытянулся в струнку и, казалось, перестал дышать. Участвовать в настоящей сенатской ревизии… для студента-юриста это было все равно что для юного поручика получить командование армейским корпусом.

— Ваше превосходительство… я… это… величайшая честь в моей жизни! Я… я сделаю все!

— Уверен, — коротко кивнул сенатор. Затем его тяжелый взгляд переместился на Шнеерсона. — С вами, господин… э-э… Зосим Исаевич, сложнее. Ваше положение неопределенно. Но мне нужен человек, способный видеть то, чего нет в бумагах. Разбираться во всяких уловках и людской алчности.

— Таки нужен специалист по коммерческим махинациям и поиску украденного, — с готовностью подсказал Изя, расплываясь в улыбке. — Думаю, такая должность в штате не предусмотрена, но мы можем назвать ее скромнее. Я буду вашими глазами и ушами там, куда ваше превосходительство не станет и смотреть, чтобы не запачкать перчаток.

Я едва сдержал смех. Этот цирк становился все более увлекательным. Сенатор, студент-идеалист и одесский мошенник. Дрим-тим, мать ее. Непобедимая команда!

— Хорошо, — после паузы решил Глебов. — А вы, Тарановский? Какую роль вы отводите себе?

— Я? — Я развел руками. — Я всего лишь австрийский подданный, господин сенатор. И частное лицо, озабоченное судьбой родственников друга. Боюсь, в сенатской ревизии я фигурировать не смогу, моя роль — оставаться в тени. Но, если вам понадобится совет, как заставить механизм работать быстрее или как надавить на нужную точку… я всегда к вашим услугам. В конце концов, человеческая природа везде одинакова. Что в Вене, что в Москве.

«Что в двадцать первом веке, что в девятнадцатом», — мысленно добавил я.

Глебов коротко кивнул. Он прекрасно осознавал, кто был настоящим архитектором этого плана.

— Договорились, — заключил он. — Итак, господа, совет окончен. Начинается военная кампания! Вы выиграли нам время, господин Тарановский, устроив фейерверк на Клязьме, теперь давайте устроим взбучку здесь, в Москве. И поганой метлой вышвырнем эту публику вон из России! За дело, господа!

* * *

Когда мы вышли из кабинета, Плевак все еще не мог прийти в себя. Он шел, глядя перед собой невидящими глазами, и бормотал: «Сенатская ревизия… Я… в канцелярии сенатора-ревизора… Невероятно…»

Изя хлопнул его по плечу.

— Что, Федя, в штаны наложил от счастья? Держись крепче. Мы идем делать большую историю. И, если повезет, таки поднимем на этом неплохие деньги!

Я же, выпустив сотоварищей на волю, вернулся в кабинет сенатора.

Глебов все еще стоял у стола, задумчиво глядя на карту Российской Империи, занимавшую полстены.

— Ваше превосходительство, позвольте еще один вопрос, уже не касающийся опеки.

— Слушаю вас, месье Тарановский!

Я извлек из-за пазухи аккуратно свернутые бумаги — проект ходатайства и устав «Сибирского Золота».

— Вот. Промышленное общество. Цель — разработка приисков в Сибири. Как я понимаю, ключ к успеху любого подобного предприятия лежит в кабинете его императорского высочества, великого князя Константина Николаевича.

Сенатор взял бумаги, его сухие, сильные пальцы с энергичным шелестом развернули листы. Он читал неторопливо, внимательно, и густые, кустистые седые брови то сходились на переносице, то удивленно приподнимались. В его глазах я не видел ни жадности, ни корысти, только интерес государственного мужа, оценивающего новый винтик для огромной имперской машины.

— Паровые драги… размягчение вечной мерзлоты паром… гидравлическая добыча… — бормотал он, пробегая глазами техническую часть, которую я щедро сдобрил терминами из будущего. — Амбициозно. Смело. Что ж, великому князю это определено понравится! Он падок на все новое, в особенности на мощь пара и машин. Он видит в этом будущее России…

— Значит, есть шанс получить высочайшее одобрение? — поинтересовался я.

Глебов положил бумаги на стол и посмотрел на меня в упор.

— Шанс есть. Но есть и огромная преграда. Его высочество — человек, которого сильно разочаровали. Он, как пылкий влюбленный, бросился в объятия прогресса, а его обманули. Имя его разочарования — Главное общество российских железных дорог. Те самые господа, с которыми мы собираемся воевать. Ему тоже обещали европейскую эффективность, скорость, неслыханный прорыв. А получили воровство, волокиту и роскошные особняки для директоров.

Глебов аккуратно закрыл папку с проектом «Сибирской золотопромышленной» и вручил ее мне.

— Он прочтет ваш проект, — продолжал сенатор, — и, конечно, восхитится размахом. А потом спросит: «А где гарантии? Что, если все эти паровые драги — такой же пшик, как и быстрое строительство дорог? Кто поручится, что это не очередной прожект для выкачивания денег из доверчивых акционеров?»

— Главной учредительницей выступит Аглая Степановна Верещагина, — сказал я. — Ее имя в Кяхте и по всей Сибири — само по себе немалая гарантия.

Во взгляде Глебова промелькнуло снисхождение.

— Для Сибири — да. Для Петербурга — нет. Для великого князя она уважаемая дама, но в то же время… всего лишь провинциальная купчиха. Он решит, что это вы, иностранец с грандиозными идеями, заморочили ей голову, и Аглая Степановна, в свою очередь, сама стала жертвой обмана. Нет, господин Тарановский! Имя Верещагиной — это хороший фундамент. Но чтобы пробить стену в Зимнем дворце, нужен таран. Поручитель, чье имя гремит на московских и петербургских биржах. Человек, чьи капиталы реальны, а деловая хватка ни у кого не вызывает сомнений.

В моей памяти мгновенно всплыл образ. Окладистая борода, цепкий взгляд, цокающий северный говорок и миллионные обороты. Человек, который сам пострадал от ГОРЖД и теперь искал, куда вложить свои капиталы.

— А если за меня поручится Василий Александрович Кокорев⁈ — торопливо произнес я.

Сенатор замер. Он медленно поднял на меня глаза, и в них было уже не просто уважение, а почти изумление.

— Кокорев… Откупщик? — Он выдержал паузу, а затем по его губам скользнула усмешка. — Клянусь честью, Тарановский, вы все сильней изумляете меня! Кокорев… Это финансовый гений, выросший из простого солевара. Да, о его методах ведения дел ходят разные слухи, но его капиталы и его слово тверже гранита.

Он снова взял со стола устав и взвесил его на руке, словно оценивая по-новому.

— Да, вот это меняет все. Если за этим проектом будут стоять кяхтинская «чайная королева» Верещагина и московский «откупной царь» Кокорев, это уже не прожект восторженного иностранца, нет! Это предприятие огромного масштаба, мощный союз сибирской и московской торговли! Заручитесь поддержкой Кокорева и считайте, что общество у вас в кармане!

Читайте продолжение приключений Сергея Курильского: Магнат https://author.today/reader/464836

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Миллионщик

Content

Миллионщик

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Nota bene