Фаворит-2. Служу России!

Глава 1

Нет ничего лучше, чем возвращаться туде, где ничего не изменилось, чтобы понять, насколько изменился сам.

Нельсон Мандела

Петербург

19 июня 1734 года

— Ты с кем разговариваешь? — спросил я, готовясь встряхнуть его и привести в сознание.

Какую бы я пакость ни сотворил, но я офицер гвардии, дворянин. Так что я не могу позволять со мной так разговаривать. Вот и пусть подумает о возможных последствиях от своего эмоционального спича.

— Неблагодарный подонок! — на английском языке, с приветливой улыбчивой гримасой на лице, произнес мужик.

— Неделю живу у тебя бесплатно за такое оскорбление, — также с улыбкой произнёс я, но поспешил добавить: — Харчуюсь такоже без оплаты. Воспротивишься, так и сам палками отхожу, ещё и подумаю, с чего бы ты, немец, на гвардейца Её Величества, цельного капитана Норова, русского дворянина, пасть открываешь. Нет ли крамолы на государыню?

На наш крик выбежали ещё двое рослых детин. Сходство лицами заставило меня подумать, что это сыновья трактирщика. И они были на целую голову выше своего батяни. Воображение сразу нарисовало гром-бабу, которая смогла родить таких богатырей. Успел только посочувствовать трактирщику.

— Вы? Как вы посмели? — начал было выговаривать мне ещё и один из прибежавших бугаёв, но грозный взгляд отца семейства заставил того замолчать.

— В дверях не стойте! Есть и спать желаю. А если что, то за вины свои превелико отплачу, — сказал я и двинулся вперёд.

В трактирах этого времени мне ещё не приходилось бывать, поэтому антураж был для меня в новинку и любопытен. Никакого намёка на эксклюзивный интерьер здесь заметить нельзя было.

Массивные столы, приставленные к ним лавки. По углам были заметны зонированные ширмами особые столики. Там уже стояли стулья, да и столы были покрыты белоснежными скатертями. Учитывая то, что заведение располагалось, можно сказать, в центре нынешнего Петербурга, в весьма оживленном районе, то жил я чуть ли не в одном из престижнейших мест города. Сомневаюсь, что в Петербурге много гостиниц.

— Проводите меня в мою комнату, туда же принесите еды и доброго вина! Лучше всего подогретого венгерского, с перцем! — распорядился я.

— Без оплаты так богато харчеваться? — изумился трактирщик.

— Держи, и раньше следующей недели чтобы не задавал больше вопросов об оплате, — сказал я и дал трактирщику золотой ливр.

Хозяин заведения посмотрел на меня, на монету, взял её в руки, начал крутить между пальцев. Я ждал, что он её ещё примет на зуб, вроде бы, таким образом особые знатоки определяют, настоящее ли золото, но этого не произошло.

— Марту более не обижайте, господин офицер! — умоляющим тоном попросил меня трактирщик. — Но и… я слова не скажу против. Этакия монеты глаза мне закрывают. И не увижу чего не нужно.

Ах ты гад какой! Не видел я еще Марты, не понимаю до конца, какие у меня могут быть отношения с ней, но тут уж и без того ясно — отец продает свою дочку.

Видимо, мне теперь придётся расхлёбывать повышенную сексуальную активность моего реципиента. Учитывая то, как внутри меня бурлят гормоны, справиться с их потоком может только особо терпеливый человек.

И даже мне, бывшему столетнему старику, крайне сложно совладать с буйством организма. Чего уж тут говорить про девятнадцатилетнего парня, ещё и весьма приятной наружности, который не должен ощущать недостатка в женском внимании.

Золотая монета резко охладила пыл трактирщика, и он уже не без удовольствия проводил меня в примыкающее к трактиру соседнее здание, где мы поднялись на второй этаж.

— Не гневайтесь, господин офицер, но прибытия вашего не ожидали, и в комнате не прибрано, — сказал хозяин этого, так сказать, гостинично-ресторанного комплекса. — Нынче же Марту разбужу, дабы пришла прибраться. А у господина хватает серебра, чтобы ещё и долг выплатить? И Марте бы за прибранное доплатить?

— С собой золота немного. Не буду же я при себе таскать много денег, — соврал я.

На самом деле у меня было с собой не много, а очень много денег. Пятьсот золотых — это столько, что я могу купить все заведение, в котором сейчас нахожусь. Ну и прикупить себе людей, что сейчас передо мной. Вот только нужно ли об этом сообщать? Сокровища, если они ещё и плохо лежат — это то, что может у человека не только отключить инстинкт самосохранения, но и блокировать все морально-этические установки.

Комната была… М-да… Маленькой, как та каюта капитанская, где лишь спать можно, но ничего более. Может, мне улучшить свои жилищные условия? Нет, преждевременно сейчас сорить деньгами. Мне еще предстоит немало чего приобретать. И не факт, что лошади, что были мной затрофеены, прибудут ко мне.

Я все добро в виде трофейного оружия, своих личных семи коней, часть денег и предметов, что могут быть проданы — всё это оставил на сохранение полковнику… уже, так получается, генерал-майору Юрию Федоровичу Лесли. Достаточно ли данного им слова, что все это ко мне и вернется? И хватило ли для платы за сохранность вещей подарка в виде лучшего жеребца и украшенной офицерской шпаги француза?

Вынужденная мера, так как пока я не мог всё перевезти с собой.

Неожиданно дверь распахнулась, и мне на шею бросилось что-то приятное, мягкое, рыжее. Сперва чуть было не сработали одни рефлексы, когда я дёрнулся перехватывать девичью руку, чтобы провести болевой приём. А потом проснулись другие инстинкты.

Хотелось… Да чего уж там самого себя обманывать? Даже очень захотелось. Но я нашёл в себе силы, взял девушку за плечи и чуток от себя отодвинул. Не пожелай я полюбоваться, насколько хороша лицом барышня, то не получилось бы разлепить объятия.

Хороша. Вот ей-богу, хороша! Даже со всеми скидками, что моему организму почти и не важно, кого этого…

— Я рада, что ты есть! — с акцентом сказала девушка.

— Я есть, не могу не есть! — отшутился я, увидел сморщенный лобик девушки, что пыталась проникнуться моими словами, усмехнулся и добавил: — Говори на немецком!

— Ты же на мне женишься, как обещал? Ты же для этого вернулся? — спросила девица, а я чуть было не поперхнулся.

Красавица, да ведь я вас не знаю совсем.

— Нет. Жениться на тебе я не предполагал никогда, — мне стало жалко девушку, но лучше горькая правда, чем сладкая ложь.

Видно, бравый гвардеец решил обещать всё, что угодно, лишь бы только заполучить себе в награду такое прекрасное женское тело. Но теперь перед нею — новый Норов.

Она была слегка полновата, между тем, по местным меркам могла считаться даже худышкой. Милое девичье личико, кудрявые рыжие волосы, сопутствующие женской красоте выпуклости. Такая дамочка не может не нравиться. И недаром даже барон знаком с Мартой, вот только благосклонности её не добился.

Выходило, что она своего рода достопримечательность, на которой обламывают свои зубки самые похотливые зверьки Петербурга. А я как раз-таки тот зверёк, который раскусил этот орешек. Но что мне со всем этим делать? Нет, одна мысль всё никак не покидала мою голову, признаться, только именно эту часть тела…

— Ну же, чего плачешь? — сказал я, приобнимая девушку за плечи. — Теперь я буду с тобой предельно честным. Ты очень красивая, даже слишком красивая. И что сказано, что сделано, уже не вернёшь.

— Я готова быть для тебя той, какой назначишь. Хочешь, хоть в крепостные пойду к тебе? — всхлипывая, дрожащими губами говорила девушка.

— Не надо. Просто давай жить! — говорил я, а внутренний зверёк превращался в зверя, начиная ожесточённую борьбу с моей совестью и моралью.

Нет, не будь у меня в прошлой жизни в потомстве почти что одни девчонки, кинулся бы сейчас на эту рыжую, пообещал бы ей луну сорвать с небосклона, лишь бы только она подарила эту ночь, а следующей ночью пообещал бы солнце, но только чтобы продолжить. Но нет, жениться на подобной девице — это сразу же многократно понизить свой социальный статус. То, что можно было сделать Петру Великому, когда он венчался с Мартой Скавронской… Кстати, тоже с Мартой… Этого делать мне нельзя.

Брак, если это, конечно, не по огромной любви — дело политическое. Я так и не знаю, кто мои родственники, если они вообще есть. Это нужно узнать, буду в расположении полка — попробую добиться всех сведений, которые должны быть на меня у секретаря. Но уже понятно, что если я капитан, да ещё и гвардеец, если в какой-то мере обласкан, пусть и ситуативно, императрицей, то нужно думать о таком браке, который бы двигал бы меня вперёд, а не создавал новую порцию проблем.

— Так ты меня отвергаешь? — Марта поменялась в лице, оступила на два шага назад.

Её лицо исказила злобная гримаса. А девочка-то с характером! Любовь любовью, а норов свой показывает.

— Я не отвергаю тебя, но хочу, чтобы ты всё понимала, чтобы между нами не было лжи. Хочу ли я возлечь с тобой? Очень, — продолжал я рубить правду-матку.

— Вот ещё! Не бывать этому более! — выкрикнула девица, а из ее глаз покатились слёзы.

Марта развернулась и, в чём была, в ночной рубахе с накинутым капотом, выбежала из моей комнаты.

Может, и нужно было отключить в себе старика, оставить молодого парня, будучи которым, я уже проверял бы кровать на прочность в компании с огненной бестией. Нет, не хочу этой девочке всю жизнь поганить. Но мне, вполне возможно, ещё придётся многие судьбы ломать. Не стоит этим пользоваться и увлекаться там, где не обязательно.

Через полчаса принесли еду. Несмотря на то, что золотая монета — это огромные деньги, ел я варёную курицу да заедал уже затвердевшим хлебом. Пиво было… не очень. Явно что только-только сваренное, даже теплое — не настоялось. Всё-таки в будущем, пусть и на основе химикатов, пиво было вкуснее.

И тут ужменя стало клонить в сон, бороться с этой напастью было исключительно невозможно. Да и зачем, если есть кровать, если есть ортопедический матрас — ткань, внутрь которой запихали солому, а визуальный осмотр спального места не выявил клопов.

* * *

Петербург

19 июня 1734 года

Лишь только кажущееся добродушным лицо, буквально исполосованный морщинами лоб, пролысина и, в целом, редкие волосы… Это всё то, что было видно мужчине, вошедшему в кабинет к одному из самых влиятельных людей России.

Андрей Иванович Остерман часто уходил в себя, на некоторое время задумываясь и создавая порой долгие, неудобные паузы в разговорах. Конечно, лишь только с подчинёнными либо с людьми, которых он не считал себе ровней. Подобное поведение в присутствии императрицы или же высших сановников попросту недопустимо.

Вот и сейчаскабинет-министр, ведающий иностранными делами, смотрел на вошедшего с некоторым недоумением. Остерман как раз составлял свой рабочий план на ближайшую неделю. И всегда он это делал лишь в гордом одиночестве, продумывая каждый шаг и раскладывая все вероятные события по полочкам.

Но пришедший к нему молодой немецкий дворянин был послан графом Рейнгольдом Лёвенвольде. И обер-гофмаршала, своего единственного союзника по внутри дворцовым интригам, Остерману игнорировать было не с руки. В конце концов, Андрею Ивановичу Остерману во многом благодаря Лёвенвольде всё ещё удается быть на вершине власти, несмотря на то, что граф Бирон спит и видит, как бы скинуть их обоих.

— Что у вас? — на выдохе, даже не скрывая своего пренебрежения, спрашивал Остерман.

Разговор, что удивительно, Андрей Иванович начал на русском языке. Это граф Бирон уже четвёртый год учит русский язык, да всё никак не отделается от жуткого акцента. Остерман же был более способным к языкам, да и ко всему остальному, кроме, может быть, к тому, чтобы получить доступ к телу императрицы.

Случись и такая оказия, и Остерман был бы еще и статным красавцем, то Россия познала бы, возможно, самого совершенного фаворита в своей истории, никем непотопляемого, никем не убиваемого. Но ко всему этому мудрого изворотливого — царя всех плутов.

— Можно говорить на немецком языке? — спрашивал вошедший, а Остерман жестом показал, что он не против. — Я находился у Петергофа, отслеживал тех, кто приезжал к государыне. По воле своего господина это делал. И появился весьма любопытный гвардеец.

Остерман сначала небрежно кивнул.

— Я знаю, что господин Бирон отлучался от матушки-государыни для встречи какого-то гвардейца. Весьма вероятно, что и не гвардейца вовсе, а тех реляций, что он везет. Герцог всегда старается перехватить хорошие новости… Немудрено… — теперь хозяин кабинета подобрался, понимая, что информация для него может быть важной. — Продолжайте!

Слуга Лёвенвольде рассказал, как уже давно подкупил одного из слуг Бирона, чтобы узнавать информацию. И этот информатор рассказал о гвардейце-измайловце, и что тот вез огромные сундуки с золотом.

Толь всячески набивал себе цену, раздувая щеки. Андрей Иванович же не мешал гостю пыжиться и важничать. Пусть рассказывает хоть в какой манере, главное — дело. Мало ли, и этот человек Лёвенвольде пригодится самому Остерману. И ведь ясно, почему так откровенничает Толь. Лёвенвольде все чаще чувствует недомогания, вот и ищет гость нового хозяина.

— Матушка-государыня в своей манере была? — уточнял Остерман, что-то начиная записывать на чистый лист бумаги.

— Да, но весьма благодушна к гвардейцу. Я не знаю, чем его одарили, попытался об этом расспросить самого гвардейца. Я предполагал его сопроводить в Петербург… — Толь замялся.

Он не хотел рассказывать о том, что в какой-то момент испытал даже страх перед гвардейцем. Порученец Лёвенвольде тогда почувствовал, что этот гвардеец не то что не испугался — он был готов действовать очень жёстко, к чему Толь не привык. Силовые методы были не для порученцев, чаще всего он занимался договорённостями, разговорами — и имел исполнителей в кровавых делах.

— И вы были вынуждены ему уступить. Вместо того, чтобы добром сопроводить этого гвардейца до места назначения, узнать, кто он, где и с кем проживает… Вы отдаёте себе отчёт, Толь, ведь императрица могла наградить его сразу и генеральским чином! С неё останется. И что интерес к герою со стороны Бирона — это и наш интерес! — отчитывал Остерман даже не своего человека, а порученца союзника.

Связка Остерман — Лёвенвольде была весьма сильна и при дворе, и за его пределами. Остерман знал, что возлагаемая Бироном надежда на Ягужинского, назначенного генерал-прокурором, как на человека, способного противостоять им, Лёвенвольде и Остерману, не оправдалась. Знал, что сейчас герцог Бирон ищет иных таких людей.

И вот, когда Ягужинский стал сильно сдавать по болезням, когда Бирон ещё не вытянул из небытия фигуру Артемия Волынского, появляется некий гвардеец Измайловского полка, который не так давно воевал под командованием Миниха и был им же послан в Петербург.

— Передайте своему господину, что я сильно обеспокоен тем, чтобы не произошёл союз между Минихом и Бироном. Этот гвардеец мог бы стать поводом для их сближения, — сказал Остерман с задумчивым видом.

— Но… примирить Миниха и Бирона невозможно! — с чувством воскликнул порученец.

На секунду повисла тишина, которую можно было бы даже счесть и оскорбительной.

— В этом мире нет ничего невозможного, когда на кону стоит власть! Нельзя исключать никаких вариантов развития событий, — поучал принесшего новости Андрей Иванович.

Быстро написав письмо своему союзнику графу Лёвенвольде, Остерман отпустил порученца. При этом, как и положено, наградил его сразу двадцатью рублями. Невесть что, но эта информация не стоила большего. Но она не стоила и меньшего. Тем более, прозвучали намёки, что если и дальше Толь будет приносить важные новости, то суммы вознаграждения могут увеличиваться.

Остермана нельзя было назвать самым богатым человеком России, впрочем, никто доподлинно и не знал, сколько у него денег. Да, Андрей Иванович не был таким скупердяем, как один из богатейших людей России кабинет-министр Головкин. Но и выпячивать своё богатство Остерман никогда не спешил.

Порученец графа Лёвенвольде ушёл, а Андрей Иванович вдумчивым, удивительно аккуратным движением порвал бумагу, на которой уже был набросан план на ближайшую неделю. Внутреннее чутьё одного из главных интриганов Российской империи говорило о том, что весьма непрост может быть этот визит гвардейца к императрице.

Государыня сильно падка на все блестящее, особенно на золото. Кроме того, если этот гвардеец ещё и русский, то на фоне усиливающегося глубинного противостояния засилью немцев, измайловец может достаточно быстро возвыситься. Это же должен понимать и герцог Бирон.

Никогда Андрей Иванович Остерман не действовал быстро и решительно. Все его поступки, все его интриги были всегда исподволь, практически незаметными. Так что и теперь Андрей Иванович решил, что нужно лишь издали присмотреть за гвардейцем, понять: может быть, он, Остерман, нынче дышит на воду, а гвардеец собою ничего не представляет? Так… Вспыхнула звездочка, да сразу и погасла.

Задумавшись, он даже повёл рукою, будто пытался поймать исчезающую звёздочку. Поймать и под лупу.

Однако ж важно понять, а чем же наградила государыня такого героя. Если измайловец получил хотя бы чин майора, то он уже становится определённой фигурой. Тем более, что, как Андрей Иванович понял из рассказа Толя, проявлял несколько глупости и наивности, но был при этом даже и слишком молод.

— Молод. Статен… Пригож и мужественен… А что если… — недобрая ухмылка появилась на лице, а морщины задумчивости на лбу несколько разгладились.

В голову непотопляемого интригана пришла одна, как ему показалось, интересная мысль. Идея эта может и изрядно напугать саму императрицу, и вновь сделать Андрея Ивановича Остермана нужным для российского престола. Может быть, даже его спасителем — хотя это уж и вряд ли.

— И невозможное возможно! — произнёс Андрей Иванович и с энтузиазмом стал разрабатывать новый план на следующую неделю.

Он решил быстрее написать бумаги, а после начать действовать. За гвардейцем нужно проследить. По крайней мере, важно убедиться, не начал ли Бирон очередную игру. С графа-курляднца станется, ведь он истинно неугомонный.

— Был бы еще и умным Бирон, так горе было бы всем нам! — вслух озвучил свои мысли Остерман. — С таким-то рвением… Все не уймется курляндец. И явно с этим гвардейцем что-то задумал… Но что? Узнаем, вряд ли нечто сложное.

Сложив листы бумаги, Остерман отпил уже давно холодный кофе, поморщился, «родил» еще одну морщину на своем многомудром лбу и направился к своему человеку, ответственному за оперативную работу.

Шальная мысль пришла в голову Остермана, да и не одна, нужно только выяснить, является ли гвардеец тот человеком Бирона или Миниха.

Глава 2

Я не могу дождаться возвращения домой (где бы он ни был), в кровать, невротичный, плохо питающийся и жалующийся, какая дерьмовая погода.

Курт Кобейн

Петербург

20 июня 1734 года

Проснулся я с первыми петухами. Удивительно, что в Петербурге так много петухов! Нет, ни в коем разе я в данном случае не применяю уголовную лексику. Птиц здесь много. Более того, из приоткрытого окна я даже услышал мычание коровы. Вот так, в центре столицы Российской империи пасутся коровы, кричат петухи, бегают курицы… И это нормально.

Я встал и, оставаясь в одних штанах по типу лосин, решил размяться. Если этот предмет гардероба меня уже переставал смущать, так как был практически полностью покрыт сверху камзолом, то сейчас я и вовсе воспринимал своё одеяние как какой-то элемент спортивной формы. В будущем и мужики, и девушки в занимались в этих самых тайтсах в спортивном зале — и нормально, никого не смущало.

Три подхода по тридцать отжиманий, немного нагрузки на пресс. Приседания, причём, на одной ноге, держась за стену. Бой с тенью — примерно сотня ударов по мужику, которого я только представлял перед собой. Это была зарядка, которая должна начинать каждый день. А вот где тренироваться всерьёз — это большая проблема!

Когда я уже и сам думал выглянуть из-за двери и крикнуть, чтобы принесли какое-нибудь ведро с водой, чтобы умыться, в дверь постучали.

— Ваше благородие, это Кашин! Вы тама? — услышал я из-за двери.

— Тама! — усмехнулся я и подошёл к двери.

Я убрал приставленный к дверному проёму стул, предварительно сняв с него жестяной поднос, открыл дверь. Если бы ночью кто-нибудь рвался в мою комнату, то грохот от падения стула и жестяного подноса обязательно разбудил бы меня, и я смог бы хоть что-то сделать в свою защиту.

Вот такая вот система местной, местечковой сигнализации.

Да, может быть, у меня теперь и преувеличенное ожидание неприятностей, но всегда лучше быть готовым к неожиданностям, чем впоследствии упрекать себя же, что не проявил бдительность. И потом, это, как ни крути, дисциплинирует.

— Это хорошо, что ты меня нашёл. Вещи мои целы?

— Разве же сложно сыскать вас! Все уже знают, что у вас была симпатия с Мартой. Я был вчера в полку. Говорят там и иное… Что вы, ваше благородие, уже не благородие, а высокоблагородие! Бают, что капиатном стали, — с лукавой усмешкой говорил мне сержант.

— Чтобы я от тебя больше не слышал ни о Марте, ни о других девицах, если я не спрошу. Спускайся в трактир, закажи позавтракать!

— Лепёшки с салом? Я видел, как Франц их печёт. Уж больно смачно дурманят, — Кашин аж глаза закатил.

Я подумал о том, что это вредная еда, что стоило бы её избегать, но почему-то сегодня хотелось съесть какой-нибудь гадости типа беляша, чебурека, оладий с салом. Так что я дал свое добро, чтобы Кашин заказал на нас сразу двойные порции. Самый главный приём пищи — это завтрак. Бог его знает, получится ли где-нибудь ещё пообедать или поужинать. Но уж явно голодными мы не будем.

А день обещает быть нелегким. Мне предстоит и дальше вживаться в обстоятельства, отыгрывать роли, продолжать чужую жизнь делать своей. Пока это получается.

Но что ждет впереди, непонятно! Нужно сделать шаг вперед, чтобы узнать, что ждет впереди. И ни шагу назад, там я уже был и возвращаться к прошлому, конечно, можно и нужно, но лишь в своих мыслях.

Мы вкушали эту жирную еду, но, как и многое вредное, она казалось ну очень, просто преступно вкусной. Ели и разговаривали, как устроена служба в Измайловском полку. Говорил, в основном, Кашин, мне его, словоохотливого, нужно было только подтолкнуть к нужной теме. И тогда сержант словно забывался, с упоением рассказывал, не пропуская даже мелочей. Словно та сила, что закинула меня сюда, давала через Ивана Кашина такой вот справочный центр.

Это не армия — это бардак. По крайней мере, невозможно понять, как вся эта система может работать. Прежде всего, разговор велся про гвардейский Измайловский полк. Элитный полк, третий по значимости в Российской империи. Что же тогда должно твориться в армейских полках?

Как можно обучать солдат, как и вовсе наладить дисциплину, если офицеры, да и сами солдаты, квартируются кто где… Да, рядом с Адмиралтейским островом расположены три одноэтажных, но длинных дома, своего рода казармы, где проживают только лишь солдаты.

Но ведь все остальные живут по трактирам, квартирам, частным домам, да где придётся. Было сказано, что Измайловский полк должен быть расквартирован недалеко от Адмиралтейского острова. Так это и делается — но без всякой системы.

— Ваше высокоблагородие, неужто запамятовали, где канцелярия полка находится? — спрашивал Кашин.

Сержант сегодня утром что-то очень много спрашивает меня, почему я забыл то или иное. Мол, забыл я ещё и о том, что, оказывается, Густав Бирон не стал, по сути, командовать Измайловским полком, что он всего лишь один из трёх майоров, правда, с приставкой «премьер». Это означало, что брат фаворита императрицы — главный майор, но даже не подполковник. А ведь на приёме у государыни звучало, будто бы Густав — самый главный человек в гвардии.

И вновь мне приходилось больше слушать, чем спрашивать. Но почему он мне всё так безропотно пересказывает? Всё-таки не такой он и глупый человек, чтобы не увидеть различие меня нынешнего от того офицера Норова, которого он знал раньше. Если бы эти различия не нравились сержанту, то, наверное, ему в голову могли полезть и разные мысли. Мало ли, может, я бесноватый. Но пока что он хоть и руками всплёскивал, а пояснял.

Я нашёл-таки секретаря полка, так сказать, оперативного командующего Измайловским полком. Не было, оказывается, на месте никого, кто был бы старше капитана. Ну и назначили бы меня исполнять обязанности командира полка! Так нет, это недопустимо. Такая чехарда с командованием связана с тем, что был ряд лиц, которых назначали офицерами гвардейских полков лишь номинально, эти люди как бы почётную должность получали. А многие офицеры теперь на войне, часто в роли порученцев и с особыми миссиями.

— Не запылился ли, господин Норов, явился? А что на службу приходишь в столь поздний час? Капитанам и вовсе ходить на службу не нужно, иль у матушки-императрицы нарекли по-иному, в родственники кому подалися? — сидящий за столом мужик оказывался не в меру словоохотливым.

Я только ещё обдумывал форму приветствия, которой должен был представиться, как он уже выдал целую тираду с не очень уместными намёками.

— Прошу обращаться ко мне уважительно! — сказал тогда вместо «здрасте» я.

— Возвернёшь долг, то и уважительно будет. А пока… Хоть бы и капитаном назначили… — пробурчал секретарь что-то записывая в тетради. — Ну вот… Мазанул в документе…

Казалось, что он сейчас расплачется, поставив кляксу. Особо жаль чинушу, правда, не было. Всё всплывают какие-то грешки моего реципиента. Вот теперь долги…

— И сколь я задолжал вам? — спросил я.

— А то запамятовали, господин Норов? У меня давеча, перед отбытием вашим, три рубли брали. И будет вам в кости играть! Жалование на год вперед проиграли… У капитана, и то поболее денег будет… — с немалой долей иронии говорил секретарь.

Не сказать, что три рубля — это огромные деньги для моего нынешнего финансового состояния. Но всё равно неприятно. В сущности, если добавить ещё рубль, то выйдет мой месячный постой в трактире.

Я залез в свой внутренний карман, нащупал там три кругляша, из наиболее крупных. Это из-за них пришитые не так давно карманы отвисали. Передал деньги секретарю.

— И запомните, что Норовы всегда платят по своим долгам! — торжественно произнес я.

Прямо-таки Ланнистер из произведения Мартина «Песнь Льда и Пламени». Эти тоже всегда говорили с тем, что по долгам платят.

— Скажу эту шутку иным! — улыбнулся секретарь. — Будет вам, Александр Лукич, смешить меня. Но коли сказали то, с чем и дале думаете жить, то ещё рублей двадцать заготовьте. Мойже быть, и хватит со всеми долгами расплатиться.

Ясно, значит, не впервые он, то есть я, брал да не расплачивался. Что ж, полезно знать, но больше такому не бывать.

— Благодарю вас. Если кому я должен, отправляйте ко мне, расплачусь со всеми! — заявил я, уже успев обматерить мысленно своего реципиента.

— Так и поступлю. Но иное дело есть. С первыми петухами прибыл вестовой из Петергофа с вашим назначением… Выслужились, стало быть. Вот и по долгам в коем веке платить вздумали… На войну отбыл один Норов, там его подменили — и вернулся иной? — задумчиво, но с какой-то игривостью размышлял вслух секретарь.

Я улыбнулся.

— Рядом со смертью побывал, много я передумал, вот и стал иным, — как можно более бодро сказал я.

Однако в какой-то момент мне пришлось даже внутренне содрогнуться, благо что внешне не показал признаков волнения. С другой стороны, люди могут какие угодно найти объяснения моим изменениям, но докопаться до правды не получится. Мне придётся хранить внутри себя величайшую тайну, далеко и глубоко ее затолкать. А ещё лучше, чтобы я и сам забыл о том, кто я есть на самом деле. Тогда никакая Тайная полиция не откопает… Впрочем, если я забуду, то как я буду мир изменять? Мое главное оружие, мои инструменты — это мои знания. Эх, сейчас быдоступ в интернет!.. Но кое-чего и без сети знаю, а всё и сразу мне и не нужно.

— Назначение ваше я принял, токмо начальствующее лицо его не затвердило. Никого и нету нынче в полку, старше чином капитана. Посему и надлежит вам со своим плутонгом…

Ввиду того, что из двух плутонгов по числу один только и возвернулся с войны, секретарь сразу же объединил всех солдат в одно подразделение. Тут, почему-то, начальствующего лица не потребовалось.

— Посему с плутонгом тем и отбыть следует до Тайной канцелярии розыскных дел. Пополудни быть там! — тон секретаря менялся с каждой фразой от сожалеющего о потерях среди моих солдат до предельно строгого, когда прозвучало предписание по службе.

— Спаси Христос, Иван Карлович! — сказал я, взял из рук секретаря маленькую, даже очень маленькую бумажечку с предписанием, развернулся и вышел.

С такими чиновниками нужно всегда иметь хорошие отношения. Они зачастую персонажи гадкие, способные на мелкие пакости. Там не записал, там поставил в конец списков — и начинаются палки в колеса. Так что распрощался я с благодарностью и вежливо.

Следовало бы немного подумать о том, чем именно занимается гвардия и Измайловский полк в частности. Я и ранее уже об этом знал. Уж про службу Кашин рассказывал много, и даже не нужно было хитрить, чтобы вытягивать из него информацию.

Если исправно нести службу, что, на самом деле, не так уж и часто дергают. Может, из-за этого и получается, что в гвардии возможно создание пьяного вертепа. Это же как с солдатом, который не занят делом. Он тогда потенциальный дезертир. А когда нужно махать лопатой «отсюда и до обеда» или пожелтелую траву красить в зеленый цвет, так и мыслей о нарушении дисциплины не возникает.

Но что нужно, так это приходить каждое утро сюда, в полковую канцелярию. Тут же, до полудня, секретарь выдаёт поручения, если они есть. Может выдавать и не секретарь, да и вовсе это не его задача. Но командирского состава как такового нету, следовательно, когда начальства нет, то главным учреждении становится уборщица, в нашем случае, секретарь.

Густав Бирон отправился на войну, должен был присоединиться к дивизии Ласси. Кстати, это тоже такой момент, что-то из разряда придворных интриг. Густав Бирон ни в коем мере не хочет подчиняться Миниху, поэтому добивается назначения хоть к кому-нибудь, но только не к фельдмаршалу-саксонцу. Гвардейский подполковник Джеймс Кейт, этот будущий предатель, что в иной реальности переметнулся к Фридриху Прусскому, тоже где-то на войне.

И что удивительно, пусть кошки и убежали из дома, но мыши не пошли ещё в пляс. Какой-никакой, но порядок соблюдается, и пусть секретарём, но назначения выдаются. Или это только со мной так? А где-то уже пьют и кутят иные гвардейцы?

— И мундир пошейте новый. Этот уже никуда не годится, господин капитан! — когда я уже выходил из кабинета секретаря, услышал в спину. — Вы же капитан! А в мудндире унтер-лейтенанта

Шпильку я пока что пропустил мимо ушей, а пошиться нужно, это да. Ещё бы узнать, где. Впрочем, секретарь вовремя поправился, переведя суть сказанного лишь в то, что мой мундир не соответствует чину.

Я вышел из кабинета, в коридоре стоял Кашин по стойке смирно.

— Собирай плутонг, пойдём в Тайную канцелярию! — сказал я.

Кашин, демонстрируя неплохую строевую подготовку, развернулся и пошагал прочь.

Где находились мои бойцы, я не знал. Ну, для этого у меня и есть сержант. Повысить бы его до какого-нибудь подпоручика. Будет такая возможность, обязательно поспособствую.

Я вышел во двор небольшого деревянного дома, который служил чем-то вроде штаба Измайловского полка, вдохнул свежего после дождя воздуха. Всё же привык я к различным запахам, тем более к сравнительно не пахучему специфическому аромату конского навоза. Его тут было завались. Так что дискомфорта не почувствовал. Ну а порядок… Вот почему территория части не убрана?

Минут семь мне пришлось подождать, пока Кашин не привёл остальных бойцов. У меня складывалось такое впечатление, что я не видел их, может быть, месяц или два. Так бывает, когда с людьми переживаешь очень волнительные события, а потом хотя бы на два-три дня расстаёшься. Ну а то, как мы успели повоевать, получилось весьма волнительной перипетией. Может быть, только чуть-чуть меньше, чем-то, что я пережил на аудиенции у императрицы.

Мы шли, периодически посматривая вокруг. Вот коза… Конь пасется, недалеко сразу три коровы. Столица! Впрочем, я так же мог пройтись по столице будущей России, и встретить там же и козу с большими губами, и увеличенными иными частями тела, и коня, жеребца, который с этой козой… Лучше уж животных наблюдать.

По меркам Петербурга будущего, этот город мне казался крайне маленьким, да ещё вокруг сплошные службы. Вот и не пришлось долго идти, чтобы прибыть в Тайную канцелярию.

— Отчего так долго? — человек в неприметном платье принялся меня отчитывать.

— Сударь, потрудитесь быть вежливым к капитану гвардии ея величества, — вынуждено отвечал я.

Вынуждено, потому как ни с кем не хотел ссориться, тем более с представителем Тайной канцелярии. Между тем, даже если лень, даже если не хочется, вопреки тому, какие последствия меня ожидают, и если люди даже знали прежнего Норова, я должен пресекать любые попытки будь как поставить под сомнение мою честь и достоинство.

— Норов? Вы чего? — удивлённо спрашивал Шимохин.

— Нынче, господин Шимохин, ужо гвардии капитан Норов, — шепнул, вроде бы так, чтобы я не слышал, Кашин сотруднику Тайной канцелярии.

Некоторых, может быть, и большинство служащих этого ведомства я заочно уже знал. Кашин с упоением рассказывал многочисленные истории, связанные со службой. Естественно, я его никогда не останавливал и был верным слушателем, мотая на ус то, что мне нужно было для социализации в этом мире.

Так, к примеру, из рассказов сержанта я узнал, что в Тайной канцелярии работает всего лишь горстка людей. Явно меньше двадцати. В Московском отделении так и вовсе три или четыре человека.

Казалось бы, что могут сделать эти малочисленные сотрудники? Но делали не только они. Каждодневным силовым прикрытием для Тайной канцелярии служили гвардейцы. Не проходило и дня, чтобы не было наряда на службу в Тайной канцелярии. И чаще всего эти наряды приходили в Измайловский полк. Как и сегодня.

Так что хватает и одного канцеляриста, чтобы, к примеру, кого-то арестовать.

— Господин Шимохин, что у нас на сегодня? — спросил я, ввергая сотрудника Тайной канцелярии в задумчивость.

Наверняка и слова я использую не совсем те, которые от меня ожидаются, и манера поведения не соответствует той, к которой канцелярист привык. Это те люди, которые меня окружают, уже как-то привыкли ко мне. Как я пару раз подслушал, подчинённые мне солдаты даже рады были изменениям, произошедшим со мной.

Мы направлялись теперь с Шимохиным в один из трактиров, наверное, и вовсе первое подобное питейное заведение в Санкт-Петербурге. Когда-то по приказу Петра Великого здесь, на Адмиралтейском острове, трактирщик Милле и основал любимый трактир первого русского императора. От того трактира, где я был на постое, этот находился невдалеке.

Остановившись у входа, Шимохин решил дать инструкции да рассказать, зачем мы здесь вовсе находимся.

— Помощник хозяина трактира вчера монету о стол бил, с ликом матушки императрицы. Его потребно скрутить, связать и доставить в Тайную канцелярию для дознания, — с видом превеликого начальника проговорил Иван Никодимович Шимохин.

Это выглядело даже несколько смешно. Лысоватый, низенький, с изрядным животом, Шимохин и так имел вид комедийного персонажа. А когда он ещё пытался важничать — так и вовсе мне приходилось сдерживаться, чтобы не засмеяться в голос.

Признаться, такая работа мне не очень нравилась. Понимаю всю абсурдность обвинения, что какой-то дурак по пьяни мог лупить монетой о стол, может быть, при этом требуя выпивки. И кто-то же пришёл в Тайную канцелярию, дабы провозгласить заветные два слова — «Слово и дело», предполагающие, что пришедший стукач знает что-то, что является делом государственной важности. Учитывая то, что вся система самодержавного правления укладывается в фразу, сказанную французским королём: «Государство — это я», — то любая крамола в сторону императрицы и есть дело государственной важности.

— Тайники! — заорали в трактире, как только мы переступили порог питейного заведения.

— Лови их! — заорал тогда и Шимохин, но отчего-то не побежал хватать хоть кого-нибудь.

Вот для этих дел и нужны были мы.

— Ваше высокоблагородие? — вопрошал ко мне Кашин.

— Ловите! Чего уж тут, коли надо! — несколько обречённо сказал я.

И началась катавасия, достойная ещё чёрно-белых кинокомедий, где людей веселили погромами и нелепыми драками.

Ну не к лицу мне, гвардии капитану, бегать за людишками! Так что некоторое время я стоял и только наслаждался, будто бы находился в кинотеатре или смотрел спектакль.

— Бах! — подняв пистолет кверху, я выстрелил в потолок. — Всем стоять! Кто дёрнется — стреляю!.

После моего крика все встали, замерли на местах.

— Кто тут этот?.. — я и забыл имя злостного преступника, на задержание которого был послан целый плутонг геройских гвардейцев.

Стоявший, а скорее, прятавшийся за моей спиной Шимохин быстро вычленил из толпы нужного человека и указал на него пальцем. И даже не вышел вперед, а всё так же скрывался за моей могучей спиной. Всё это выглядело, будто отец ребёнка пришёл на разборки в песочницу, и сын, прячась за всемогущим папой, указывает пальчиком на девочку лет четырёх, которая сыпала на мальчика песком.

Между тем злостный преступник, которым оказался явно деградирующий мужик, и сейчас пребывающий в зыбком нетрезвом состоянии, был повязан. И уже с ним мы направились обратно в Тайную канцелярию.

Грязная работа. Выпивоха, поддерживаемый за локотки гвардейцами, был ни жив ни мёртв. Он рыдал, молился, а потом и вовсе обмяк, смирился, бедолага, со своей участью и лишь периодически делал попытки шагать, больше скребя землю старыми штиблетами, не больно-то и помогая гвардейцам, которые практически несли мужичонку.

Да уж, поймали злостного преступника, способного пошатнуть устои Российской Империи! Стыдно принимать в этом во всём участие. Однако служба есть служба. И в прошлой жизни мне нередко было стыдно за участие в некоторых операциях, но я никогда об этом не говорил, не показывал видом. Раз мы — слуги государевы, так и повинны служить.

По сути, на этом наша служба на сегодняшний день закончилась. И солдаты моего плутонга, было дело, уже решили расходиться по своим жилищам, но нет.

Я из тех, кто будет загружать солдата, хоть бы и покраской травы и креплением листиков к веточкам для красоты. Пусть-ка не забывают, что дисциплина не для красного словца в основу службы введена.

От автора:

Что ждет нашего современника, который попал в мир, живущий по законам царя Хаммурапи? Тут ничего не стоит ни свобода, ни сама жизнь. Для начала надо как-то выжить.

https://author.today/work/187450

Глава 3

Чтобы сделать правильный выбор, нужно прежде всего знать, без чего нельзя обойтись.

Подданный русской императрицы Елизаветы Петровны, Эммануил Кант

Петербург

21 июня 1734 года

Сегодня на тренировке кроме положенных строевых упражнений я надумал ещё давать солдатам новую систему штыкового боя. Ну, может, не совсем новую и не всегда штыкового, но главное, что систему.

Немного уже посмотрел на то, что умеют гвардейцы, у меня в голове начала выстраиваться схема боя. Во-первых, необходимо было дать пять-шесть действенных приёмов. Взять что-нибудь из арсенала своего прошлого не представляло никакого труда. Всё же система штыкового боя сперва Российской империи, а после Советского Союза могла бы считаться лучшей в мире. Турки, да и не только одни, не дадут соврать.

Кроме того, что каждый боец должен знать, пусть и ограниченно, но достаточное число приемов для наиболее распространённых ситуаций на поле боя, я ещё хотел внедрить систему работы тройками.

Ведь как оно сейчас? Бойцы не имеют согласованности между собой, используют примитивные приёмы уничтожения противника. И это обосновано для солдат — бывших еще не так давно крестьянами и не знавшими даже, где лево, а где право. «Коли», «отклоняй», «коли опять» — вот и все, чему учили. Но я-то знаю, что ружье со штыком — это оружие, которое ещё на протяжении лет ста, как бы не больше, будет решать исход боя.

Поэтому необходимо ввести навык работы тройками. Это когда один берёт на штык удар клинка противника, а в это время рядом с ним есть тот, который заколет вражеского негодяя. Локально создать небольшое, но численное преимущество перед врагом — это то, что позволит добиваться намного лучшего результата и страховать друг друга — значит и победить, и выжить. Это же и возможность уничтожить любого мастера шпаги или сабли.

Пока так. Хотя я очень рассчитывал на то, что у меня получится создать ещё и диверсионный отряд. На мой взгляд, взгляд человека, заканчивавшего войну разведчиком, по сути, выполнявшего эту роль и после Великой Победы в немалом количестве локальных войн, именно диверсионная работа может при малых усилиях создать большие сложности врагу, а как максимум — даже войны выигрывать.

Взорвать склад противника, лишая его ресурса, ослабить командный пункт или даже его уничтожить — всё это может такая группа. За примером далеко ходить не надо. Золото Лещинского и взорванный фрегат французов — вот результат такой работы.

Более того, я почти уверен, что моя задумка способна воплотиться в жизнь без особых надрывов, лишь только посредством целенаправленной работы. Некоторых солдат не нужно будет даже ломать, чтобы натаскать на подобную диверсионную деятельность. Конечно, из бывшего когда-то крестьянина, которого обучили военному делу, прежде всего, линейной тактике и построению, такой боец не получится. Такому рекруту вбивают в подкорку последовательность действий, и он становится лишь частью большого механизма, от работы которого и зависит успех на поле боя.

А мне нужны инициатива, собственное мышление, личностные характеристики и способность принимать решения. А порой даже образование и знание иностранных языков.

Но в этом отношении мне подфартило. В Измайловский полк в качестве рядового состава набирались не мужики от сохи, а малоросские почти что казаки, почти что шляхтичи. Как тот Фролов, у которого была дедовская «шабля». Он не мог доказать, что шляхтич, но с детства знал, что он, Фрол — гордый потомок славного воителя. А это совсем иное мышление, это формирование воинского духа, навыков «шабельного» боя.

Так что я вполне мог рассчитывать на то, что, если соберу таких вот, вроде бы как, казаков, но, скорее, гайдуков, в отряд, то получится весьма грозная высокомобильная, способная решать многие задачи команда.

Но работы много, очень много… Что и показывает картинка во дворе полковой канцелярии, где была площадка — без какого-либо оборудования, но хотя бы ровная.

— Бичуг, твою в дышло! Не видишь, что у него голова открыта, а у тебя правая рука свободная? Отчего не бьёшь? — я бегал по относительно небольшому двору, указывая на ошибки своих бойцов.

Пока у меня со всеми потерями в распоряжении имеется лишь одиннадцать человек. Но должна быть, как у капитана, полноценная рота. Надеюсь, что мне её дадут. Должны дать.

— Фролов, ну-ка бей не в полную силу! Забьешь же Егорьева! — я вовремя остановил болевой прием, а то спарринг-партнер Фролова уже бледнел.

Перед отъездом я имел разговор с Юрием Фёдоровичем Лесли, когда просил его передать в моё подчинение некоторых бойцов, которых заприметил во время операции по захвату золота Лещинского. Например, мне очень понравилось, как действовал фурьер Никифоров. Грамотно действовал, инициативно, собрано и решительно.

Я ещё не знаю, как происходит вообще-то комплектование Измайловского полка, могу ли я на это повлиять, однако хотелось бы иметь возможность самому отбирать состав моей роты. Наверное, вполне было бы достаточно подойти к непосредственному командиру с этим вопросом, но это если бы кто-то из них присутствовал в Петербурге.

К тому же Густаву Бирону пойти, как-то задобрить, может быть, хорошим вином или подарить одну из моих трофейных шпаг, ну и попросить об услуге. Уверен, что подобный подход действенен во все времена в нашем благословенном Отечестве, к превеликому моему сожалению. И можно было бы не плодить мздоимство, хотя бы мне, но… Нельзя такие ресурсы не использовать, чтобы получать больше возможности.

Да, вино и… флаг с французского фрегата. Его реплику! Белое полотно. Такие флаги можно вообще продавать на сувениры. Только ровно нарезать простыней. Не могу до сих пор отойти… Надо же — просто белый флаг на корабле!

— На сей час хватит! — заканчивал я тренировку. — Сержант Кашин, Подойдите ко мне!

Солдаты как стояли, так и рухнули на пыльную траву — то, что от нее осталось после нас.

— Отставить лежать пластом! Встать! Ходить и глубоко дышать! — приказывал я, когда увидел, как все полегли.

— Ваше высокоблагородие! — сказал, подойдя ко мне, Кашин и лихо пристукнул каблуками.

— Сержант, у меня есть к вам разговор!

Может быть, в боевой обстановке я и общался с Иваном Кашиным без официоза, но среди солдат он авторитет, потому теперь я старался всё-таки этот авторитет своего заместителя поддерживать.

Хорошо, чтобы мне ещё дали в роту нормальных офицеров, чтобы сработались. Все же с Кашиным уже есть взаимопонимание. Хотя была вероятность, что его повысят. Впрочем, повышение сопряжено с дарованием личного дворянства, а это серьезный шаг, на который вряд ли охотно пойдет командование. Потому всё осталось как есть.

Разговор был, действительно, серьезный. Я видел некую женскую особу, которая явно искала со мной встречи. Она не подходила близко, понаблюдала со стороны да и вышла со двора полковой канцелярии. Должна, значит, теперь ждать на выходе.

Дело табакерки начинает ожидаемо всплывать. И без Кашина эту проблему мне не решить.

— То, о чем я буду говорить… Сие похоже на недоброе дело. Токмо выслушай и… Мне помощь твоя нужна, не для себя, а для Отечества нашего, — несколько пафосно начал я сложный разговор.

— Всё ли ты понял, сержант? — отведя Кашина в сторону и объяснив ему суть предстоящего дела, строго спросил я.

— Не сомневайтесь, ваше высокоблагородие, возьму с собой Фролова и Бичуга, всё сделаем как нужно.

Тут он замялся, явно хотел задать какой-то вопрос, но не был уверен, что он уместен.

— Спрашивай! — сказал я, понимая, что лучше всё решить на берегу, чем идти в море с нерешёнными проблемами.

— Коли дело это государево, отчего же нельзя обратиться в Тайную канцелярию? — спросил Кашин.

— Оттого, чтобы нам самим не залезть на дыбу, — отвечал я. — Более того скажу: сие дело такое, что можно и на дыбу, токмо и получить чины есть возможность. Тут каждый решает за себя. Або пан, або пропал. Решай и ты.

— Я сделаю, что вы просите, ваше высокоблагородие, — не совсем уверенно отвечал Кашин.

Деваться некуда, на самом деле. Все делать самому просто нельзя. Мне нужна поддержка, хотя бы из ряда той, что «в сторонке постоять, пока люди договариваются». Да и не потяну я в одиночку чисто сработать двух казаков, когда придется.

Так что тут либо доверяться своим людям. Либо отдавать табакерку и не думать ни о чем, пока за мной не придут и не повяжут под белы рученьки. Нынче Анна Иоанновна олицетворяет Россию? Я не могу дельно на это повлиять, и не вижу иных достойных. Так что… Служу России! Вот будет лучше Отечеству от изменений, тогда я и подумаю, за кого вписаться.

А для того, чтобы служить России дельно и на что-то влиять, нужно становится сильным. Свой лимит «щедрости» у государыни я исчерпал. Ну не будет она ни завтра, ни через год, даже если я еще какой подвиг совершу, повышать меня в чинах.

С другой же стороны, хватает и других людей, которые могут замолвить за меня словечко, если только будут высоко мотивированы это сделать. Будем мотивировать! Так что… Или я пан, или пропаду, но попробую. Редко кто возвышается без риска, да почти и никто.

Все… Решение принято, а значит иду поближе к дамочке, давая себя заметить. Жребий брошен, Рубикон переступил!

— Господин Норов? — когда я, якобы, направлялся в канцелярию Измайловского полка, меня окликнула девушка.

Я обернулся и посмотрел на ту, кто знает моё имя, но кого я никогда раньше вживую не видел. А вот на изображении… И всё-таки не всегда портреты врут. Когда-то я видел Мавру Шувалову, которая ещё не должна быть замужем за одним из виднейших людей елизаветинской эпохи, а значит, должна носить фамилию Шепелева.

Признаться, я несколько растерялся. Понятно, что именно она пришла за той самой табакеркой, которая никак не выходила у меня из головы. Кто-то же должен был её забрать. Я очень надеялся, что это будет мужчина. Впрочем, Апраксин же говорил, что вещица — для некоей дамы.

Очень не хотелось воевать с женщинами, хотя я прекрасно понимал, что порой они бывают столь коварны и жестоки, что могут выполнять обязанности мужчин… Я не о какой-то постельной пошлости, но знавал таких женщин, которые поистине были воительницами. Они, если и не имели отношения к военному делу, то своим характером и поведением зачастую давали фору практически любому мужчине.

Вот и эта Мавра казалась не дамой, а, скорее, спецагентом под прикрытием. И все равно, мой план уже мысленно пересматривался. Бить женщину? Нет, нельзя. Особенно в этом времени, особенно мне, который никогда не поднимал руку на женщину. Ну кроме только той эсэсовки в Берлине… Но она наставляла на меня пистолет, вот первой пулю и получила.

— Чем я могу быть полезным вам? — с обезоруживающей улыбкой спросил я.

Я чувствую, когда нравлюсь женщинам. Вот и эта девушка несколько смутилась, стараясь не прятать свои глаза, выглядеть безмятежно, но не сильно-таки это у неё получалось.

Говорят, что не бывает некрасивых женщин. Нет, бывают. Возможно, это дело исключительно вкуса, но не в меру широкое лицо Мавры, как и не совсем умело замаскированные оспины на этом лике, девушку привлекательной отнюдь не делали. А ещё она была полна. Полнота бывает разной, порой даже и весьма привлекательной. Но не в этом случае, когда ожирение явно выглядит болезненным.

— Вам передали вещь, которая адресована мне, — выдавила заученный текст Мавра.

— Могу ли я узнать имя столь очаровательной, обворожительной особы? А уже после поговорить о вещице? — спросил я.

Пусть не сразу, но Мавра смогла понять суть комплимента, и её лицо несколько покраснело.

— Сударь, позвольте мне остаться не представленной вам. Прошу простить меня, — явно нехотя произнесла Мавра.

Если она мне не представляется, то, выходит, рассчитывает, что я её не узнаю? Или же при следующей встрече, если таковая состоится, станет уже сильно поздно думать о чём-то, так как подарочек от Апраксина будет вскрыт, прочитан и сожжён. И тогда игра в инкогнито может восприниматься не более, чем флиртом на маскараде.

Нет, так не будет. Сегодня Мавре придется признаться и кто она и для кого старается.

— Как вам будет угодно, сударыня, — изобразив некоторое разочарование, отвечал я. — Вот только я не ношу с собой те вещи, которые могут оказаться дорогими, а то, что некий господин может подарить столь очаровательной особе, не может быть чем-то пустяшным!

Я говорил, а девушка всё морщила лоб, стараясь понять, о чём это я говорю, в чём смысл.

Жаль, но мои наработки по одариванию женщин комплиментами, видимо, опережают своё время. Это, как если бы я своей возлюбленной Нине в 1944 году сказал, что она «прикольная». Вот уж забавно… Представил, как Нина начала бы осматривать себя, кто и в какое место её уколол.

А вот Мавра сочла мою улыбку, посвящённую возлюбленной и собственной прошлой жизни, очередным эпизодом флирта и вновь на некоторое время смутилась. Но все же взяла себя в руки.

— Это весьма предусмотрительно с вашей стороны. И всё же как я могу забрать вещицу? — теперь уже Мавра показывала, что она не особо довольна.

— Если не сочтёте за труд, то я скажу вам, в каком трактире остановился. Вечером я буду там. Или же пожелаете, чтобы я взял вещицу завтра утром на службу? Тогда нам бы надлежало встретиться с самого утра, чтобы я успел расстаться с вещью, и она не препятствовала несению моей службы, — сказал я, а Мавра удивительно умными глазами посмотрела на меня.

В какой-то момент она отринула свою девичью скромность, хотя девицей вряд ли была, учитывая то, что должна была когда-то состоять в любовной связи с гольштейнским герцогом. Вот же этот герцог, отец Петра Ульриха, вероятного наследника российского престола! Герцог был особым ценителем женских прелестей, гурманом, раз смог разглядеть в этой женщине что-то привлекательное.

Впрочем, может быть, это как раз тот случай, когда женщину любят не за внешность, а за какие-то иные качества. Смогла же Мавра Шувалова устроить при дворе и своего мужа, и родственников супруга, особенно Ивана Шувалова, одного из основных фаворитов Елизаветы Петровны.

— Я приду к вам на постоялый двор. Уж простите, внутрь заходить не буду. Будьте любезны ожидать меня у входа не позднее восьми часов пополудни, — сказала девушка, изобразила что-то вроде книксена, развернулась и ушла.

Подождав, когда Мавра на десяток-другой шажков удалится, я проследовал за ней. Да, так и есть: два казака её сопровождали и стояли в стороне, не отсвечивая. Обстоятельства дела немного усложнялись. Не стоило думать, что близкая подруга Елизаветы, её, по сути, агентесса, будет ходить без силового сопровождения.

Уже через минуту увидел я и Кашина, который проследовал за Маврой, изучая свою цель. На этом я мог их оставить. Теперь должен сработать Кашин с сотоварищи. Мне нужно знать адресата. Да, это Елизавета Петровна, я почти в этом уверен. Но… Мало ли.

За то, что я сделал для сержанта, как и для остальных оставшихся в живых бойцов плутонга, они теперь были готовы за мной хоть в огонь, хоть в воду. Я показал такое отношение к солдатам, которого они ни у кого не смогли бы найти в эти времена.

Кроме того, мои бойцы прекрасно понимали, что те богатства, которыми уже владели и солдаты, и Кашин, пусть, конечно, в меньшей степени, чем я, — это всё не просто так. И сам сержант мне об этом говорил, мол, если я хочу что-либо сделать для своих же солдат, то я не должен бояться говорить о проблемах, а они, чем смогут, всегда помогут.

Когда люди повязаны кровью, когда они выкарабкались из серьёзнейших передряг, выхода из которых, казалось бы, нет… Когда люди повязаны общим преступлением, а то, что мы частично облегчили сундуки Лещинского — это преступление… Так вот когда существуют нормальные отношения, без унижения, оскорблений, но при этом не потеряна и субординация… Вот это всё вкупе даёт мне возможность говорить, что пусть не много, но людей для особых тайных дел я нашёл. Мало того, этим тайным делам, исподволь или даже напрямую, я их обучаю.

Мне нужно было самому себе ответить четко на вопрос, зачем я все-таки преступаю через моральные принципы и организовываю всю эту операцию. И ведь этот вопрос, если я не найду на него конкретного ответа, будет сопровождать постоянно, точить, заставлять сомневаться.

И, слава КПСС, или Богу, ответы есть.

Самое главное для меня — возвышение. Я должен становится больше, чем есть. Дальше только по протекции. Миниха? Вряд ли. Бирона? Еще более смешно. Он уже составил протекцию такую, что я не знаю, как распорядится двумя обещанными тысячами рублей на покупку поместья. А покупать придется. Это уже могут счесть за неуважение к трону.

Так что у башкиров землю покупать? В разгар восстания? Про Остермана я мало чего знаю, кроме того, что он должен быть еще тем плутом. Значит, нужно искать такие силы, которые могли бы способствовать моему росту. И предположения, кто это может быть есть. Сегодняшний вечер многое покажет.

Но потакать государственному перевороту так же нет желания. Я не приемлю договоров с врагом, пусть даже цель этих переговоров самая светлая, во имя всего доброго, против всего плохого. Если Елизавета Петровна рассчитывает совершить государственный переворот посредством войны России и Швеции, то это преступление, которое для меня никоим образом неприемлемо. Не может в российские дела вмешиваться будь кто, а уж тем более сильно ослабленная Швеция.

Второе — если заговорщики решатся и у них ничего не получится, то будет проведено расследование, а меня принесут в жертву, как удобную для всех фигуру. Следствие будет вести Ушаков, наверняка причастный к заговору. Уверен, что Мавра, как и я и другие косвенно причастные, останется без головы. И если я так рискую, то пусть это будет иметь материальный смысл

И третье… Да, Анна Иоанновна — далеко не идеальная правительница. Более того, она мне не нравится. Но я ей служу, да и не вижу, исходя из своего послезнания, что и Елизавета была бы великой правительницей, так что занимать чью-то сторону преждевременно. Лиза окружила себя неглупыми людьми, в этом был ее относительный успех в иной реальности. Да и то, там еще разбираться нужно, насколько они правильно правили именем дочери Петра.

Да! Буду рисковать. В конце-концов, одну жизнь я прожил. Даже немного и второй поживу. А, как говорил мой комполка: двум смертям не бывать, а одной не миновать. Хотя… тут бы я поспорил

И с этими мыслями я отправился в канцелярию полка. Все, или многое решиться вечером. Так что? Ничего из-за этого не делать?

От автора:

Он попал в самого ненавидимого человека в истории России. 1985 год, многие считают, что СССР в этот момент спасти уже нельзя. Но он попробует.

Новая АИ от Funt izuma https://author.today/work/388498

Глава 4

Пусть будет брошен жребий! Гай Юлий Цезарь (как и древнегреческая поговорка)

Петербург

21 июня 1734 года

Ожидание начала операции, и когда уже люди заряжены и работают, а я сижу в трактире — ещё более томительный процесс, чем участие в деле. У меня в прошлой жизни было одно слабое место в характере. Я крайне неохотно доверялся в важных делах людям, предпочитая всё выполнять самостоятельно. И при всей силе натуры такая черта может только ослаблять. Немало есть таких дел, которые лучше выполнить чужими руками.

Как сейчас… Вот я, на самом видном месте в трактире, сижу за столом и отстукиваю пальцами дробь. Периодически пью квас, заедая очень даже приятный напиток куском слегка пережаренной свинины. Нужно что-то делать со своим рационом. А то я так на жирном да углеводистом, чего доброго, и располнею, даже несмотря на более-менее интенсивные тренировки.

А в это время Кашин с другими моими людьми смотрит за одним, казалось, неприметным домом на шестой линии на Васильевском острове. Рядом, очень рядом со мной. Тут меньше километра, чтобы я был у места. Но, нет, сижу, жду.

И лишь только одно меня способно сейчас отвлечь.

— Ещё чего-нибудь желаете, сударь? — проворковала Марта.

— Если только дождаться ночи и обнять вас, сударыня! — в той же игривой форме ответил я девушке на немецком языке.

Марта раскраснелась, а я спиной почувствовал прожигающий взгляд её отца. Вот только мне чутье подсказывало, что не столько он против, что мы с его дочкой… Наверное, ждёт дорогих подарков, как минимум, ещё один золотой, чтобы, так сказать, продлить общение.

Однако могла сложиться весьма неприятная… скажем так, традиция, которая претила бы и моим ощущениям, и чувствам Марты. Это все ожидания её отца. Я же разбрасываться монетами не хочу, как и вступать в товарно-денежные отношения на основе коитуса.

А вот что-нибудь ценное подарить девушке, которая действительно в меня влюблена, наверное, стоит. Но точно не на второй день после того, как у нас случилась близость. Вообще, рано думать о серьезных подарках. Вон, сегодня и вовсе могу сгинуть.

Приходилось отодвигать куда-то на задний план, будто за портьеру, эйфорию от отношений с Мартой, заставлять себя не думать о ней постоянно. И все причинно-следственные связи, с которыми я борюсь, все эти эмоции — такая волна, что, может накрыть только чудом выздоровевшего смертельно больного человека. Я, старик столетний, который только что и мог с ностальгией смотреть на женщин… правда, это лишь в последние лет семь своей жизни. А до этого мужское здоровье было такое, что многие мужики и не мечтают.

И тут… Все то, что не чаял и почувствовать, да еще и умноженное на почти что подростковый бурлящий гормонами организм… Очень сложно справляться с эмоциями мне, человеку начавшему жить вторую жизнь. И как же я теперь понимаю молодежь! Мне очень даже ярко, доходчиво теперь всё время напоминали, что это такое — подростковый максимализм. Природа издевается над взрослеющими людьми, так и подталкивая их к размножению и глупостям иного рода.

Но нужно держаться.

Тем временем, пока я размышлял о юморе природы, Марта отправилась обслуживать гостей трактира, которых сегодня было необычайно много. Впрочем, мне не с чем сравнивать, может быть, здесь всегда такой аншлаг.

А я стал постукивать пальцами о столешницу, поджидая новостей.

* * *

Мавра Егорьевна спрятала табакерку в себе в декольте. Пусть табакерка была большой, но и декольте девушки было явно не маленьким. Не по тому ли критерию Елизавета Петровна выбирала себе подругу и верную служанку — чтобы было, в каких потайных местах секретики хранить?

Шепелева не пошла по короткой дороге, посчитав, что было бы неплохо хоть как-то замести следы. Она прекрасно понимала, что сейчас между двумя её выдающимися женскими формами скрыта такая крамола, за которую можно в одночасье отправиться на дыбу. Мавра, будучи далеко не глупой женщиной, предполагала, что даже начальник Тайной канцелярии Андрей Иванович Ушаков, и тот косвенно, но может состоять, или, скорее, потакать тому заговору, который начал формироваться вокруг Елизаветы Петровны.

Удивительно, но сложились очень крепкие родственные связи между пасынком Апраксиным и усыновившим его Ушаковым. Если многомудрый Андрей Иванович и не знал, что его приёмный сын что-то подлое умышляет против императрицы, то явно должен был догадываться.

Тайная канцелярия пока что «не замечает» происходящего, а всё больше берет под надзор и для пыток выпивох из кабаков. И как раз-таки это обстоятельство придавало смелости тем, кто хочет возвести, наконец, на российский престол Елизавету Петровну. И таких было немало… Вот только среди высших сановников Анны Ивановны откровенных заговорщиков не имелось. И это сильно осложняло задачу.

Мавра Егорьевна, конечно, взяла с собой охрану, но и здесь перестраховывалась. Двое дюжих молодцов из малоросских казаков должны были не ходить следом, а ждать девушку недалеко от кареты. Вся эта таинственность выглядела так, будто Мавра ходила на свидание к неизвестному мужчине. И даже охране не стоит знать, с кем именно встречалась девушка, уж тем более о том, что ей был передан какой-то предмет.

— Следуйте за мной на расстоянии! — скомандовала Мавра, когда проходила мимо притаившихся своих охранников.

Они так и сделали и чуть было не столкнулись лицом к лицу с Фролом Фроловым, который следил за Маврой, выясняя, в тот ли дом она направилась, что и поутру, когда приходила к канцелярии Измайловского полка. Тогда ее выследили, и сейчас Кашин был уже возле дома и наблюдал, чтобы определить, насколько внутри опасно и сколько человек за последние два часа пришли в дом — и, что немаловажно, оттуда не вышли.

Фрол еще посмотрел вслед уходящей карете, пробежал буквально с метров пятьсот и оставил объект наблюдения. Пусть и по дуге, но Мавра направилась именно в тот самый дом. Все, теперь Фролову нужно как можно быстрее добраться до капитана, чтобы сообщить ему информацию.

* * *

Елизавета Петровна явно нервничала. Стакан с вином в её руках то и дело подрагивал, и бордовая жидкость венгерского едва не выплёскивалась, не пролилась на неуместно для ситуации дорогое изящное платье с вышивкой серебряной и золотой нитью. Даже голодая, казалось, царевна будет шить себе роскошные платья.

Сегодня на собрании елизаветинского кружка заговорщиков, друзей первой красавицы России, присутствовали четверо мужчин, но все ожидали одну женщину.

Это не был полный список тех заговорщиков, которые пока с некой долей наивности собирались вокруг Елизаветы Петровны, предполагая, что кому как не ей быть следующей императрицей Российской империи. Она, красивая, статная женщина, которую желали или все, или многие, казалась куда как более удобной фигурой, чем та, что занимает трон.

Так же думали когда-то и о Анне Иоанновне. Что не станет курляндская баба, нынешняя государыня, вмешиваться в дела государственные, а ее окружение будет править.

Но тогда не вышло. Как видно, история редко учит людей.

Ведь дело даже не в том, что все присутствующие изначально свято верили в восхождение звезды Елизаветы Петровны, а в том, что после смерти Анны Ивановны некому взойти на престол. Вот и стали задумываться некоторые, в основном, молодые и амбициозные люди, что не за горами тот час, когда вся Российская империя будет вынуждена признать дочь кухарки Марты Скавронской своей правительницей.

— Но где же Мавра? — голосом, полным волнения, спрашивала Елизавета Петровна.

Медик Иоганн Лесток, за гранью приличия не сводивший взгляд с декольте царевны, усмехнулся. Он не волновался, для него ситуация была даже скучноватой — мало опасности, так, игра в детские шалости.

Французский шпион упивался ощущением угрозы. Он был по духу авантюристом, своего рода адреналиновым наркоманом, который уже не может жить без интриг и без того, чтобы чувствовать постоянную опасность. Поэтому именно Лесток и был тем, кто постоянно создавал ауру таинственности и накалял обстановку, когда даже, казалось бы, безопасная встреча чувствовалась, как нечто смертельно опасное.

Вся жизнь Лестока — это сплошная авантюра. Уже то, что он не был дипломированным медикусом, но при этом исправно лечил всех, порой и саму императрицу, говорило о многом. Когда-то он нахватался знаний по медицине у своего отца, видного лекаря. Вот и врачевал, причем делал это в достаточной степени искусно. Ну, а в чем не разбирался… Так одно из главных преимуществ Лестока было в том, то он исключительно красноречиво убеждал в своей правоте, и многие ему верили.

А стоило этому мужчине выйти на французских шпионов, которые стали Лестоку доплачивать за любую информацию о русском дворе, так и вовсе он стал воспринимать себя, как главного вершителя судеб империи. С Иоганном Германом советовался Петр II, его слушала Екатерина Алексеевна, сам Петр Великий держал любителя выпить и погулять Лестока рядом.

Иоганн искренне считал, что, так или иначе, но Елизавету поставит на трон. Не боялся работать в этом направлении, даже найдя выходы на ряд офицеров Семёновского и Преображенского полков. И все равно в нем жил трус. Больше всего на свете Лесток боялся проиграть.

Здесь же находился и Алексей Розум, которого в елизаветинском кружке именовали только лишь как Алексея Григорьевича Разумовского. Вот ему было определённо всё равно, что происходит вокруг. Он просто любил Елизавету. Причём не как женщину или царевну, а как свою бабу, которую порой можно даже и поколотить, пусть и не совсем в трезвом виде это делать.

Наиболее же хитрым и дальновидным из всех собравшихся являлся Бестужев-Рюмин. Этот, несомненно, умный и дальновидный человек находился здесь исключительно по расчёту. Он уже подметил, что здоровье ещё и не старой, но уже измотанной ожирением и дурным образом жизни государыни таково, что стоило ожидать в самые ближайшие годы резкого обострения, и серьёзного — вплоть до скоропостижной смерти владычицы российской.

У императрицы одна за другой наружу выходили хвори. С ними, впрочем, можно было и побороться, но сама Анна Иоанновна как будто бы не замечала, что с каждым годом приступы мочекаменной болезни, как и других, всё более и более острые.

Так что расчёт простой: после смерти нынешней императрицы остаётся только лишь обратить внимание на Елизавету Петровну. Ещё одна дочь Ивана Алексеевича, деда Лизы, её кузина Екатерина считалась столь незначимой фигурой, что не найдётся того, кто поставил бы на неё. Тем более, что она, Екатерина Ивановна, живёт вполне себе простой жизнью в Мекленбурге. Живет и не помышляет о России.

Была ещё одна родная сестра у Анны Ивановны — Прасковья. Но ту уже воспринимали и вовсе как худородную, так как Параска состояла в неравном браке. И ещё каких-то фаворитов при царственной особе не допустят даже, или особенно, те, кто сейчас в фаворе.

Ну, а внука Петра Великого — Карла Петра Ульриха — тоже никто не воспринимал всерьёз. Он был будто чужеродным, слишком юным, а ещё слишком немцем. Повторения истории с Петром Вторым никто не хотел.

Вот и выходило — есть одна лишь Елизавета Петровна, которой на самом деле сочувствовало немалое количество даже и высших сановников в Российской империи.

Елизавета взяла в свои нежные пальчики маленькое пирожное, приоткрыла свой несколько несуразный, маленький, но неизменно привлекательный ротик. Златовласая красавица хотела было закинуть в рот бисквит, но замерла.

В комнату небольшого дома на Васильевском острове зашёл один из казаков, которых привлёк к охране Елизаветы Лёшка Розум, так и норовивший окружить свою любимую малоросскими казаками.

Вошедший молодой мужчина степенно поклонился и обратился, прежде всего, к уже нетрезвому Алексею Разумовскому:

— Мавра Егорьевна прибыли!.

Лесток мотнул головой, прогоняя наваждение. Настолько возбуждающе теперь выглядела Елизавета с приоткрытым ротиком и с расширенными глазами, настолько волнительно поднималась и опускалась её грудь, стремящаяся вырваться из тугих оков платья, что медик уже начал представлять, как он… Её… Ну как в тот, пока что в единственный раз… А как хотелось бы повторить!

Удивительным образом Елизавета Петровна в тот же момент собралась, отринула волнение, наполнила свой взгляд признаками разума.

Через несколько минут Мавра Егоровна зашла в комнату и, будто намеренно до того не извлекая зажатого меж грудями предмета, начала копошиться у себя в декольте.

Кто-то шаркнул ботинком с пряжкой, кто-то кашлянул в платок.

Что ж, можно простить девушке подобную шалость. Мавре очень нравилось нравиться мужчинам. Но с её внешностью она могла лишь временно всколыхнуть у кавалера животные инстинкты. Декольте Мавры Егорьевны пусть и уступало елизаветинскому, но ненамного.

Даже Разумовский и тот хмыкнул и облизался. И если не смотреть на лицо вошедшей девушки, то можно было бы облизывать сухие губы и всем остальным.

— Ну же, Маврушка! — Елизавета Петровна ощутила непривычную эмоцию, будто тут, в этом обществе, находится женщина, что могла бы составить конкуренцию первой красавице России.

Изрядно помяв свою грудь, Мавра вытащила из мягких тисков искомую вещицу.

Пётр Иванович Шувалов — единственный из мужчин, кто не был сильно впечатлён зрелищем изъятия из женских достоинств достаточно большой табакерки. Он подошёл к Мавре и взял в свои руки серебряную, с незначительной инкрустацией бриллиантами и золотом, вещицу. Крышечка её была ещё теплой, но Шувалов, не дипломат, не граф, а сын помещика, и бровью не повёл.

Хотя Мавра Егорьевна была бы явно не против, чтобы Пётр взял в свои руки и то, откуда была извлечена вещь. Шувалов-то и вовсе тут во многом потому, что Мавра была в него влюблена. Впрочем… она, страждущая замужества, влюбилась бы и в того гвардейца. Вот только с Шуваловым вполне ещё можно рассчитывать на что-то, особенно если забрезжит рассвет правления Елизаветы Петровны. А вот с гвардейцем — вряд ли.

Шувалов ещё немного покрутил у себя в руках вещицу, а после, в нетерпении, к нему подскочил Иоганн Герман Лесток (или Арман — такое французское звучание больше предпочитал сам авантюрист). И теперь они, отбирая друг у друга табакерку, по очереди её крутили, открывали, трясли, силились понять, где же спрятана важная записка.

— Смотрите дно, — отрешённо, с ленцой, как будто многомудрый мастер поучает своих учеников, сказал Алексей Петрович Бестужев-Рюмин.

Кажется, он даже чуть поморщился — возможно, от того факта, что сами они не догадались этого сделать.

Он не так давно, да и ненадолго прибыл из Дании, где был, словно в ссылке, русским посланником. Однако Бестужев-Рюмин не терял связей с заговорщиками. Более того, весь род Бестужевых в той или иной степени поддерживал всех, кто был против Анны Иоанновны, пусть и делали они это разумно, тихо, не выпячиваясь.

Отец Алексея, Пётр Михайлович Бестужев-Рюмин, явно был недоволен тем, что Анна Иоанновна предпочла его Бирону, позабыв былую любовь. Да и сам род Бестужевых был вполне сильным, пусть и не в первой пятёрке. Бестужевы были в родстве с Волконскими, в сговоре с Ягужинским, Трубецкими…

Так что в этой компании Бестужев-Рюмин был самым знатным после царевны. Но не самым деятельным и энергичным, уступая по этому показателю и Лестоку, и Мавре Шепелевой.

Шувалов ещё немного покрутил табакерку, словно не услышал совета Алексея Петровича Бестужева-Рюмина, и лишь после достал небольшой ножик и ловко сковырнул донышко. Тайное пространство и вправду им открылось, а вот содержимого в нём не оказалось.

— И как сие понимать? — спросила Елизавета Петровна. — Где послание?

Елизавета теряла самообладание. Казалось, что весь еще и не сложившийся заговор сейчас рухнул. Она представила, как идет на плаху…

Мерзость, ведь нельзя будет даже надеть приличное платье.

* * *

Фрол не заходил в трактир, он только показался в дверях и вышел. Не нужно, чтобы его видели, как и нас вместе.

Но я все понял…

— Марта! — подозвал я девушку. — Проводи меня до комнаты моей!

Девушка, ничего не спрашивая, быстро подбежала к большой печи, над которой томился на вертеле подсвинок, скинула фартук на стоящий там стул, улыбнулась.

Я игриво указал головой в сторону лестницы. Наполненная истинным счастьем девушка чуть ли не вприпрыжку побежала в сторону моей комнаты. У меня даже заиграла совесть, ведь я сейчас разрушу такую светлую девичью эйфорию.

Мы остановились у двери в комнату, и я страстно стал целовать Марту. Да, были свидетели, но я не проявлял скромности — напротив, именно лишние глаза и нужны мне были. Все же многим интересно, кто же сорвал этот цветок, который радовал взгляд каждого посетителя трактира, но каждый мог только лгать, утверждая, что цветочек побывал в его вазе.

Вот так, не размыкая поцелуя, мы и ворвались в комнату, чуть не вышибив дверь. Кстати, это проблема — дверь была уж больно хлипкая.

— Марта… милая Марта… — все же остановившись в комнате и с трудом, но вспомнив, что у меня вообще-то очень важное дело, я стал дурманить разум девушки. — Мне нужно уйти. Но никто… ласковая моя… никто не должен знать, что меня нет. Ты выйдешь из комнаты лишь через четверть часа, поправишь платье и, если спросят, то скажешь, что я, утомленный, решил поспать часок у себя в комнате. Всё ли поняла?

— Ты для этого меня сюда привел? — неожиданно строго спросила Марта.

— А ты как, Марта, думаешь? Если у нас симпатия, то должны ли мы быть одним целым, помогать друг другу, никогда никому не выдавать секреты? Или как?.. — говорил я, вовремя останавливая себя же.

Чуть было не сказал, что вообще-то очень даже щедро уже заплатил, и могу это сделать в будущем. Уж точно достаточно, чтобы небольшой мой секрет секретом и остался.

Но не здесь, не с нею мне об этом говорить.

— Что мне нужно сделать? — спросила девушка неожиданно серьезным и решительным тоном.

— Выйдешь из комнаты через четверть часа, всем показывай, что была со мной, и рассказывай, что я остался в комнате, но никого сюда не пускать. А я скоро приду, милая… и мы продолжим с тобой с того места, на котором прервались.

Уже через минуту, я, облачившись в неприглядное платье, слезал со второго этажа комнат постоялого двора. Нужно об этом подумать обязательно. Залезть может любой. Вот карниз, вот ветка раскидистого дерева — и все, земля. Так же и назад можно залезть. Перестраховщик… Для любого следствия я был на месте. Ну а что касается тех, кто меня увидит?.. Ну, без риска нет удачи!

Я бежал, словно боролся за медаль на Олимпиаде на дистанции в тысячу метров. Наверняка, если бы был кто-нибудь по дороге, то мог бы крайне заинтересоваться, кто это бежит, облачённый в непонятный балахон. Да ещё и с капюшоном, накинутым не только на голову, но и скрывающим лицо. Явный какой-то разбойник.

Пару раз, заметив праздно шатающихся людей по улицам — и моросящий дождь им не помеха — я останавливался и шёл мерно, стараясь не привлекать особого внимания. Ноги так и порывались сами спнова перейти на бег, но нет, нельзя. Ну а капюшон, как и балахон, вполне могли сойти за плащ, который я накинул от дождя.

Место встречи заговорщиков было недалеко, но всё равно, по времени я несколько проигрывал. И только минут через семь я был у того дома.

— Начинаем! — сказал я Кашину.

Четверо бойцов, не прячась, прямо через калитку ограды, зашли на территорию небольшого дворика вокруг похожего на прочие рядом особняка. Я было дело удивился такой беспечности, порывался сказать, что подобным заходом на территорию объекта можно и быть замеченными, но доверился сержанту.

Не было видно никакой охраны, по крайней мере, снаружи. А внутри…

— Хех! Хех! Бум! — на выдохе последовали два удара, и кистени с мешочками с песком на конце качественно вырубили двоих казаков.

Они и были одеты, как… заправские запорожские казаки, словно сошли с экрана телевизора. Шаровары с толстыми шарфами, повязанными на поясе, в рубахах-вышиванках, один — так и чубатый. Вероятно, что и бойцами были малороссы неплохими. Но когда словно из ниоткуда появились мои люди, казачки, ясное дело, растерялись. И времени на то, чтобы понять, что происходит, у них не было. Вот и результат… Двое в глубокой отключке.

— Ещё двое должны быть внутри! — шепнул мне Кашин.

Я кивнул и посмотрел в сторону двери, показывая тем самым — мол, продолжаем работать. Через пять секунд дверь, ведущая к лестнице на второй этаж, была резко распахнута.

— Вы кто? — успел разве что спросить рослый казак.

— Ух! — апперкот в челюсть отправил любознательного на пол.

Получилось несколько шумно.

И вот она, дверь. Там те, кто в иной истории определял политику России целых двадцать лет. И теперь я начинаю играть свою игру. Если плясать под чужую дудку, на побегушках всю жизнь и останусь. И что сказать, входя? Вечер в хату?

Я сделал шаг, взялся на дверную ручку…

— А где послание? — услышал я требовательный, но звонкий голосок. — Как сие понимать?

— Ваше высочество! — сказал я, входя в комнату.

От автора:

НОВИНКА от Гурова! Боксёр из 90-х очнулся на конференции поп-ММА. Спонсоры, камеры, хайп.

— Мага, тормози! — орет кто-то.

Бородатый в капюшоне душит парня, вися на нём клещом: https://author.today/reader/459611/4276150

Глава 5

Не спешите говорить о себе. Разговор о вас начнётся, как только вы уйдете.

Аль Пачино

Петербург

21 июня 1734 года

— Кто вы, и как смеете врываться в мои покои? — удивительным образом преобразившись, явив некое достоинство, вопрошала Елизавета Петровна.

Вот только что, в тот миг, что я, войдя, уставился именно на эту женщину, она казалась мне милой, нежной. А сейчас — величественная, грозная.

Не узнать дочь Петра Великого среди прочих было просто невозможно. Неплоха, чертовка, вкусная! Не сказать, что абсолютно в моём вкусе — не особо я впечатлялся в прошлой жизни пышногрудыми блондинками или рыжими… Какими, скорее, на солнце волосы были у Елизаветы.

Между тем я не мог не признать, что титул первой красавицы России дарован царевне не на пустом месте. А всё равно дело вкуса. Но мне больше нравилась Марта. Это если оценивать женщину без повышающего коэффициента. Для Елизаветы Петровны подобным «усилителем» её красоты была величественность, социальный статус, не бесспорная, но всё же родословная. Деньги, ну и притягательная порочность. Этого добра в ней было, хоть отбавляй, прямо чувствовалось.

— Сударь, требую от вас объяснений! В противном случае мы скрестим с вами шпаги! — начал выпрыгивать перед заговорщицей из штанов невысокого роста пухловатый мужичонка.

— И я готов скрестить шпаги! — с небольшим, но явно чувствительным французским акцентом выкрикнул ещё один из присутствующих здесь лиц мужского пола.

Они оба преградили мне путь. Но не это было плохо. Они мне загородили Елизавету. На нее хотелось смотреть. Эх, шальная императрица! Пока царевна, конечно, но мало ли, может, история пойдет похожим путем, и вновь дочь Петра будет строить блистательные дворцы и носить блистательные платья, устраивать блистательные приемы… Не государыня, а сорока в юбке!

— Если я скажу, что дом окружён ротой измайловских гвардейцев, которые знают, что тут собрались заговорщики, — повлияет ли это на ваше, господа, желание скрестить со мной шпаги? — стараясь продемонстрировать в голосе превосходство и то, что именно я теперь — хозяин положения, с некоторой усмешкой говорил я.

Подумал, что сейчас выгляжу, словно в каком художественном фильме, целью которого было не показать историческую действительность, а накормить зрителя громкими диалогами в костюмах и антураже а-ля восемнадцатый век.

— Сие правда? — спросила Елизавета. — Если так, то отчего же вы вошли один?

— Ваше Высочество, это может быть правдой. Как и то правда, что я служу престолу и Отечеству. И. почему один? — говорил я, контролируя движение двух мужчин, которые стояли в двух шагах от меня и держались за эфесы своих шпаг.

— Потому что договориться желаете! — сказала Мавра Егорьевна, злобно смотря на меня.

— Все может быть.

— Прикажите, ваше высочество, и я выгоню этого наглеца! Не бывало еще такого скандаля, чтобы вот так врывался… Кто? — сказал один из преградивших мне дорогу.

А вот другой, с длинными волосами и выразительным орлиным носом — это медик Лесток, скорее всего. Он же был всегда рядом с Елизаветой и кичился даже тем, что именно он организовал дворцовый переворот и возвел Елизавету Петровну на престол.

И я удивлён тогда, что у Лестока на поясе повязана шпага. Разве доктора не должны спасать жизни, а не забирать их? Впрочем, если я правильно определил одного из присутствующих, то даже по историческим знаниям было не понять, кто он больше: то ли медик, то ли интриган, то ли французский шпион.

— Вы, верно, чего-то желаете для себя? — сказал до этого пристально меня рассматривавший мужик невысокого роста, с пролысиной, уже с признаками наступающей старости.

Он величаво сидел в одном из кресел, сохранял лицо, будто вовсе не переживает на предмет моего появления. Конечно, мужиком он не был, в том понятии, которое вкладывается в это слово в современном мире. Мужик — крестьянин, скорее даже, крепостной.

Ну как отказаться от той привычки из будущего, которая укоренилась в голове? И если я говорю, что передо мной мужик, то значит, в этом есть даже какая-то толика уважения. И потом, ведь не баба же?

— Так что, сударь, вы скажете, с какой целью появились тут, и что происходит? Мы собрались для беседы, вы же врываетесь в наш дружеский круг… — Мавра пробовала «пойти в несознанку».

— Я не приемлю беседы о договорённостях с чужими странами, с врагами России. Тем более со Швецией. Пётр Великий, мною любимый государь, всю свою жизнь воевал. Я не стану, Ваше Высочество, господа, Мавра Егоровна, говорить о том, что мог бы узнать граф Бирон или фельдмаршал Миних из ваших «бесед». Я скажу вам, чего я хочу, — я сделал паузу, чтобы понять, насколько внимательно меня слушают и насколько готовы воспринимать мои слова всерьёз.

Страх, в разной степени у каждого из собравшихся заговорщиков, всё же присутствовал. Я видел это по тому, как они все замерли и опасались лишний раз смотреть друг на друга. Можно сколько угодно полагаться на лояльность Андрея Ивановича Ушакова, главы Тайной канцелярии, или какого-нибудь другого вельможи, например, Головкина или Ягужинского. Но скажет Анна Иоанновна посадить на кол Елизавету Петровну — и это произойдёт. Причём и с теми, кто за неё попробует вступиться. Хотя… нет, Лизу она не тронет, но вот всех, кто будет с ней — точно.

— Я всего лишь желаю трёх вещей. Первое — никаких связей с врагами нашего Отечества. Ни со Швецией, ни с Францией, — решительно произнёс я, посматривая в сторону Лестока, а после посмотрел на того пожилого мужика, который то ли строит из себя самого мудрого, то ли таким является. — Ни с Англией.

Это, скорее, интуиция, но слово «Англия» и этот господин как-то органично соединялись у меня в голове [Алексей Петрович Бестужев-Рюмин был явным англофилом и состоял «на зарплате» у Англии, чего и не скрывал, не считая чем-то зазорным].

— А по себе ли шапку надели, сударь? Не жмет ли? — зло прошипел до того момента молчавший третий персонаж мужского пола.

Как сообщали мне, любовник Елизаветы должен тоже быть в доме. Возникал вопрос: который? Кстати, множественные половые связи Елизаветы играют для неё как раз-таки понижающим коэффициентом.

— Господа, Ваше Высочество, Мавра Егоровна, — пока всех перечислишь, умаешься. — Я не враг вам. Пока вы не стали врагом Отечеству моему возлюбленному, только лишь дружбы ищу с честными людьми. Но разве же можно упускать такую возможность для себя лично? Когда узнал, что один — французский шпион, иной уже сейчас у англичан берёт жалование, третий шведское войско на Отечество моё посылать желает… Как поступать велите?

Да. Вот так. Теперь они будут думать, кто же французский шпион, а кто у англичан деньги берёт… Узнал я этого мудреца с проступающими сединами. Алексей Петрович Бестужев-Рюмин собственной персоной. Ну а Лесток… Тут нет сомнений, за кого он [в иной реальности у Бестужева и Лестока в какой-то момент разошлись интересы, и были доказательства работы на Францию у Лестока, хотя его осудили, скорее, за то, что называл Елизавету некрасивой]

И тут Елизавету Петровну будто осенило:

— Вы же Норов! Определённо вы — Норов! Герой войны. Тот, кто и на море викторию имел, и под Данцигом тако же викторию имел!

Хотелось спросить про эту Вику, что я и в море, и в Данциге. Экий я затейник!

— Ну и как? Обласканы ли вы государыней за подвиги ваши? То ли получили, что заслуживаете? — Елизавета Петровна пошла в атаку.

Её бюст как будто бы увеличился в размерах, глаза стали более выразительными, глубокими, жаль, ножек не видно из-под юбок. Было бы неплохо и их оценить.

Но отставить юмор! Нужно думать и не упустить то, что уже может быть рядом. Мне нужны ресурсы, мне нужен статус. Я должен стать человеком, который что-то решает. Хочу решать, потому что я знаю, сколько возможностей было похерено в этом времени. Россия могла бы многие вопросы закрыть еще до середины века, и потратить куда как меньше человеческих жизней во всех передрягах, что ее еще ждут.

— Анна Иоанновна как государыня вольна поступать по своему разумению. И я, как вы говорите, был обласкан ею, — отвечал я Елизавете, силясь не сделать такой желанный шаг назад.

Есть всё-таки в этой женщине какая-то энергетика. Достались Елизавете гены от великого отца. Словно бы осязаемая аура начала распространяться вокруг и сжимать меня. Очень хотелось сделать шаг назад, но я сделал шаг вперёд. Если есть нужда идти, то ступай вперед, хоть бы и с обрыва. Недолго, но это же тоже полет!

Сомнительные всё-таки образы приходят в голову.

— А я вот такого героя одарила бы… — Елизавета сделала паузу, добавив в свою ауру ещё и невероятное количество томного шарма.

От неё просто разило похотью. Но зря она на меня вот так… Может быть, на кого-то другого эти распутные намёки и возымели бы действие, околдовали бы человека, но не на меня. Не сегодня. Ведь свежи ещё воспоминания о другой женщине, с которой я был буквально этой ночью, с которой рассчитываю быть и ночью следующей. Да и не любил я никогда женщин, ненасытных в любви, что все ищут приключений на свою — э-э… Да с разными мужчинами.

Но что? Она про подарки? Так и в нынешнем своем статусе одарить сможет.

— Ваше Высочество, так ведь второе моё желание — иметь возможность влиять на ведение хозяйства в одном из ваших поместий. Сие не требование. Мне должно доверить новый уклад ведения дел. Доход сверх того, что приносило имение — мой, но уменьшения серебра для вас, поверьте, не будет.

— Наглец! Окаян ежовый! Подлюка! — залаял на меня Разумовский.

Он явно был не в своём уме, и нисколько теперь не соответствовал фамилии. Впрочем… Он был пьян.

— Ваше Высочество, позволите наказать господина за резкие слова? — спросил я. — Лишь ваше светлейшее общество останавливает меня. Но я прошу, дозвольте!

Бить Разумовскому морду в присутствии царевны — наверное, это уже полностью дискредитировать себя. Да и может драка начаться. Я почти уверен в том, что смогу не только отбиться от двух бойцов, но и вовсе при помощи своих людей положить здесь всех. Да, только двое мужчин и были способны меня поцарапать. Разумовский пьян, Бестужев — явно не боец. Но не хотелось перечеркивать забрезживший успех. Примут ли здесь мои требования, завуалированные под прошения?

Понятно, чего Розуму неймётся. Это же он должен быть сейчас управляющим всеми поместьями Елизаветы Петровны, а у нее хватает земли. Денег не хватает, а земли с людишками — навалом. Еще батюшка надарил.

— Сударь, простите Алексея Григорьевича, — мило улыбнувшись, сказала Елизавета Петровна. — Осерчал он. Но есть чего! Вы врываетесь ко мне, угрожаете… Но, я соглашусь. Коли доход поместья будет не меньше, чем ранее — то беритесь! А что же третье?

— Покорнейше прошу продвигать меня по службе. У присутствующих здесь господ, — я посмотрел в сторону Бестужева-Рюмина, — есть влиятельные друзья. Господин Апраксин воно как в чинах шагает!

— Экий наглец! — усмехнулся будущий, но пока только лишь потенциальный канцлер Российской империи Алексей Петрович Бестужев-Рюмин.

Но я не обращал внимания ни на него, ни на почти не слышное бормотание Разумовского. Я видел, как горели глаза Елизаветы. Я чувствовал себя Гришкой Орловым, который с Екатериной, прозванной в иной реальности Великой, вел себя аки мачо, этакий наглый жеребец. И она долго прощала. Так как была в нем сила, он ее поставил на престол.

Женщина чувствует сильного мужчину. Рассчитываю, что я теперь достаточно силен, чтобы Елизавета испытала желание спрятаться за мое плечо. Защищу ли? Вопрос, и связан он с желанием это делать.

— А вы, Норов, возлюбите меня, как царевну. Коли потребуется службу сослужить, то всё непременно сделаете требуемое, — выставила свои условия Елизавета Петровна. — Тогда можем говорить и о том, чтобы в службе преуспевали. Там за вас скажут, тут имя напомнят. Ну и вы не робкий, геройский рыцарь. Еще покажете себя. Ведь я права?

Я был готов к этому повороту. Прекрасно понимал, что просто лишь нажимом, шантажом я добьюсь намного меньше, чем шантажом и хитростью, обещаниями, которые буду выполнять, но лишь в угоду собственному мнению. Я служу России! Точка! Кто будет править? Важно, так как присяга для меня не пустой звук.

Сторону в будущих интригах у трона я не выбрал. Нет, есть выбор по умолчанию. Я выбираю службу России, ну и возможности, чтобы моя служба могла влиять на Отечество. Для этого, именно для этого мне нужны чины и некоторая власть. А в остальном… Разберемся, надеюсь, что время у меня есть.

Но было бы неплохо попробовать сыграть свою игру, не за кого-то лично, но быть за всех. А вот силушки набраться и… Поживем еще, посмотрим, как оно сложится.

— Верю, Ваше Высочество, что о чём бы вы ни попросили — всё будет лишь на благо Отечества нашего, — сказал я. — А Отечеству я служить рад.

И в этих словах было немало намёков, которые умный человек должен услышать.

Во-первых, дабы не повелевать мной, а просить меня. Во-вторых, я оставлял за собой решение: будет ли то, о чём попросит Елизавета Петровна, благом для Отечества.

— На сём условились. Но что же в той записке? — сказала Елизавета Петровна, выражая этим всеобщее недоумение.

— Сущая безделица, государыня, не достойная ваших царственных ушек, — отвечал я.

— Экий наглец! — явно с восхищением сказала Елизавета.

— Извольте сообщить, что быть в записка! — уже громко потребовал Лесток.

— Господин… МЕДИКУС, не истинно ли, что в этой комнате есть царевна? И что она скажет, то я исполню! — сказал я и бросил злобный взгляд на Лестока.

Француз посмотрел на Елизавету. А она, как мне казалось, наслаждалась ситуацией. Мальчики спорят из-за девочки. Ещё и подерутся сейчас. Какой ужас, наконец-то, продолжайте! Наверное, что похожее должно твориться в этой рыжеватой головке.

— Нет, не сообщайте, господин Норов. И вовсе не было никакой записки. Или была, но амурного содержания. А истинный кавалер ни в коем разе не выдаст тайны любви! — и таким голосом это было сказано, словно Лиза уже обнаженная, готовая… шептала мне это на ухо.

Случилась пауза, и мы смотрели в глаза друг другу. Но… я улыбнулся и отвернулся. На тебе! Знай наших! А еще… томись в неизвестности, думай обо мне, почему же, да натвердо ли отказал.

— И под вашим началом, господин Норов, есть измайловские гвардейцы? Вы же измайловец? Что-то припоминаю, довелось услышать о вас, — с задумчивым видом спрашивал Бестужев-Рюмин, возвращая разговор в нужное русло.

— Капитан Измайловского полка Александр Лукич Норов! — не без гордости отрекомендовался я.

— Стало быть, рота Измайловского полка наличиствует, — недвусмысленно намекал всё тот же Бестужев, ещё больше теперь походивший своим видом на мудреца.

Салага! Сколько ему? Пятьдесят? Меньше даже. Правнук мне, а все туда же… Мудрствует! Я не стал подтверждать то, что уже очевидно. Капитан гвардии, если это только не церемониальное назначение, должен иметь под своим началом роту солдат.

Понятно было и другое — что нынче в мыслях Бестужева-Рюмина. Судя по реакции на его слова и у остальных, страхи перед моим проявлением сменились радостью от удачи. Наверняка у заговорщиков есть свои люди и в Преображенском полку, и в Семёновском, а вот измайловцы должны стоять им словно кость в горле. Они — «свежие» гвардейцы, в основном, из малороссов, ну и курляндских немцев, в меньшей степени — кого-то русского. Даже я, как выясняется, происхождением не совсем русский. А вот тут стоп! Русский я, и точка!

Когда я обдумывал операцию, то рассчитывал на подобную реакцию собравшихся. Нельзя было брать в расчёт исключительно страх людей перед тем, чтобы оказаться обличёнными в заговоре. Получился своего рода «кнут и пряник». С одной стороны — я вламываюсь на их собрание; с другой же стороны — в глазах собравшихся людей я словно предлагаю свои услуги и назначаю цену за них.

Я начинаю свою игру, осознанно или не очень, но как только взял в свои руки табакерку — сразу же стал фигурой в политических интригах. Это и вынужденная мера, и мое желание. Вот только довольствоваться тем, что я — разменная пешка на шахматной доске, не хочу. Я повысил и ставки, и величину собственной фигуры. Ферзём не стал, но конём — вероятно. Тем более, что и ход мой был нелинейный, я обошёл и перепрыгнул другие фигуры, как и положено играть за коня на шахматной доске.

— Господин Норов, в следующий раз буду признательна вам, если оповестите о своём визите. Я тогда буду рада видеть вас, — сказала Елизавета Петровна, чуть наклонясь, выпячивая свои полушария женских достоинств.

Разумовский ещё что-то там пробурчал — тихое и явно оскорбительное. Но я посчитал возможным сделать вид, как будто не услышал. Вот только своё наказание Алёшка Розум, пусть и отложенное, заработал. Раза два по почкам и разок по печени при случае пастуху будут организованы. Сейчас же любое насилие только обесценит напряженный разговор.

— В таком случае, Ваше Высочество, позвольте откланяться! — сказал я и намеревался уже и вправду развернуться и уйти.

— Вызов! Я вызываю вас! — прокричал Шувалов.

Да что же ему неймётся? Договорились же!

— Командир, все ли добре? — в дверях показался Кашин и двое бойцов.

Еле сдержался, чтобы не усмехнуться. Раньше нужно было продемонстрировать, что есть бойцы, которые готовы хоть бы и Елизавету приголубить по моему приказу. Правда, я сильно сомневался, что Кашин вообще узнал в опешившей женщине царевну. Нехорошо, конечно, в некотором смысле, использовать своих людей в темную. Но есть такие моменты в жизни и в службе, которые нижним чинам лучше в подробностях не знать.

Не так, конечно, как декабристы обманывали солдат на Сенатской площади, сказав некоторым из них, что у Константина жену зовут Конституция, поэтому и стоит выкрикивать это слово. Но все же…

— К вашим услугам, сударь. Присылайте секундантов! — с явным сожалением в голосе сказал я, потом развернулся в сторону Елизаветы Петровны и развёл руками — мол, не хотел, но так вышло.

— Ваше Высочество, — я поклонился. — Могу ли я надеяться на аудиенцию с вами?

И даже Елизавета, которая только что флиртовала, демонстрировала себя, и та остолбенела. Я же не посчитал ошибкой ту формулировку вопроса, что прозвучала. Хотя первоначально я хотел спросить о разговоре. Ну а уж если все поняли мои слова, как желание близости с царевной, произнесенное прилюдно… Так и ладно. Один же раз живем! Вот ты ж! Опять забываю, что в этом правиле, как оказывается, есть исключения — кому-то достаётся жить и второй раз.

— Да, нам будет что обсудить, — с каменным, а скорее, мраморным, но прекрасным лицом, сказала первая красавица России.

Только выйдя за дверь и закрыв ее, я почувствовал, насколько у меня взмокла спина. Наверное, самым тяжёлым было выдержать с достоинством манипуляции, скорее всего, неосознанно совершаемые Елизаветой Петровной.

Она — поистине великая актриса! С другой стороны, столько лет быть рядом с троном, под постоянным подозрением, что она усадит свою прелестную попочку на этот стул — и всё равно выживать и даже сколачивать свою команду… Без особых навыков, может быть, даже и природного дара — подобное не провернуть. Даже если есть высокопоставленные покровители.

Они — покровители лишь до тех пор, пока ещё есть фигура Елизаветы, пока она для некоторых своего рода знамя, символ. А перестанет царевна постоянно угрожать трону — то окажется неинтересной и в одиночестве. Нет, Лешка Розум останется рядом и тогда.

— Уходим! — сказал я Кашину, который контролировал четырёх связанных казаков у выхода из дома.

Те, конечно, недобро зыркали на нас. Но уж на эти взгляды точно было плевать. Они без команды хозяев не станут кусать. Ну а поступит приказ, так разве же мы беззубые? Нет. Постоим за себя.

Мы спешно шли к трактиру, словно проводили стратегическое отступление в самых что ни на есть фронтовых условиях. Я давал инструкции своим бойцам, что и как делать, как нести по ночам дежурство, и что за это последует освобождение на следующий день от службы на полдня.

Я уже заранее договорился с трактирщиком Францем о том, что в пяти свободных комнатах на его постоялом дворе будут проживать мои бойцы. Теперь всему плутонгу нужно держаться вместе. А потом, когда мне всё-таки дадут роту — и если получится и из этих людей сделать мне своих — то как бы не пришлось начать строительство собственной казармы.

Звучит как-то по-дурацки, ведь я не должен и не обязан этого делать. Но разве есть что-то в мире, что может одновременно и скреплять отношения людей, или же эти отношения, напротив, разрывать, вернее, чем общежитие, общее житьё?

Я думал именно об этом, когда мы уже подходили к трактиру. Необходимо добиться того, чтобы все подчинённые мне люди проживали рядом и пребывали в должной дисциплине. Так и вижу, как мы все дружно выходим во двор нашего дома-казармы, вокруг — турники, брусья, тяжёлые брёвна, камни, соломенные чучела — и начинается зарядка.

Ну а пока, после такой адовой работы, хоть саблей нынче я и не размахивал, следовало бы и самому поесть, и бойцов накормить. И выпить бы даже. Но расслабляться нельзя. Самое важное после такой акции — это первая ночь. Чаще всего, мстить люди стараются по горячему, пока фонтанируют эмоциями.

Хотя, в будущем, недаром появится поговорка, правильная, мудрая: «месть — блюдо, которое подают холодным».

От автора:

Медик из сегодня попадает в тело офицера перед самым началом Русско-японской. Сражения на суше, будущие белые и красные. Можно ли еще спасти Россию?

Новая АИ от Емельянова и Савинова — https://author.today/work/392235

Глава 6

Если я буду совершать именно те поступки, которых ждут от меня люди, я попаду к ним в рабство.

Пауло Коэльо

Петербург

21 июня 1734 года

— Алексей Петрович, Ваше Высочество, да как же такое стерпеть⁈ — после ухода наглеца Норова Пётр Иванович Шувалов стал дёрганым и резким.

Так часто бывает, когда человеку, не лишённому самолюбия, пришлось сдерживаться или же даже — хотя Шувалов в этом себе не признается — несколько струсить. Вот и начинаются махи руками после несостоявшейся драки.

— Пётр Иванович, окстись, ушел он уже! — потребовала Елизавета Петровна. — С нами он будет! Отчего не сдал? И не сдаст. Нужен нам такой лихой гвардеец, да еще и серед Измайловского полка. Вот бы по носу дать Густаву Бирону, что у него… Нет сие нельзя.

— Всё так, Елизавета Петровна, успокоиться надо. Да и вразуметь, что нынче на всю гвардию имя Норова звучит. Одни ему завидуют, что в капитаны быстро прошёл, иные считают, что недостаточно государыня одарила такого молодца, который принёс в казну российскую настоящие сокровища.

— Алексей Петрович, и вы знали, кто это, и молчали? — с укором сказала Елизавета.

— Так почём мне знать, как он выглядит? И почем было знать, что это Норов и есть, если он не в мундире пришёл⁈ А так, да, знаю, слыхал, — словно своей ученице, объяснял Бестужев-Рюмин.

Знала о Норове уже и Елизавета, вот только пока не смогла оценить обстановки. А тут получается, что есть сочувствующие гвардейцу. А еще сегодня с утра Елизавета Петровна крестила сына одного из прапорщиков Преображенского полка. И там… Клялись, что все они как один встанут за дочь Петра. Не настало ли время показать себя?

Нет, Елизавета еще очень сильно боялась. Анна Иоанновна — правительница с норовом. А она, Лиза, теперь — с Норовым? Елизавету заинтересовала такая игра слов в ее голове.

В комнату, смущаясь, вошёл старший из охранников, да ещё с примечательной шишкой на лбу.

— Прощения, стало быть, просим… — понурив голову, сказал казак. — Не сдюжили. Да и они, яко черти повылазили, и вразуметь, что происходит, не поспели мы.

— Догнать и убить! — казалось, уже уснувший, встрепенулся Разумовский. Встал, выкрикнул — и снова завалился в кресло.

Елизавета Петровна, наверное, как никогда ранее, посмотрела на Лешку Розума с долей брезгливости.

Казак ушёл, так и не получив того самого прощения, за которым пришёл. Все собравшиеся понимали, что охрана явно сработала… никак. А ведь Разумовский заверял, что лучших бойцов и не сыскать на белом свете.

А потом начались острые дебаты — что же делать с Норовым. Причём мнения разошлись: Шувалов считал, что нужно обязательно Норова убить, хоть бы и на дуэли; Бестужев-Рюмин, как и Елизавета Петровна, считали, что этого гвардейца можно и нужно сделать своим.

Да, Норов говорил о том, что не допустит участия шведов в вопросе русского престолонаследия. Но ему никто не объяснил, что даже если шведы захотят начать войну, и если у Елизаветы Петровны появится шанс взойти на русский престол, то царевна в обязательном порядке открестится от любых сношений — или со Швецией, или с Францией, да будь с кем. А согласится? Да, но лишь на словах.

Ведь ни гвардия, ни армия, ни чиновники никогда не поддержат ту императрицу, которая сдавала позиции России. Элементарно скажут, что в Елизавете Петровне больше досталось наследства от её матери-кухарки, чем от великого отца. И вот так в момент обнуляется вся важность цесаревны.

Всё это время, пока шли споры, Иоганн Арман Лесток молчал. Он уже принял решение, и спрашивать у кого-либо разрешения он не был намерен. Такой неучтённый фактор, как зарвавшийся гвардеец, мог резко изменить игру. А Лесток, считавший себя мастером многоходовых комбинаций, уже продумал планы на лет пять вперёд.

В свою очередь Елизавета Петровна, изредка посматривая на своего, вроде бы как, ещё пока любимого Алёшку Розума, не могла из головы выкинуть того гвардейца.

Ох, как же не нравилось цесаревне, когда кто-то умело сопротивлялся её чарам. Елизавета Петровна была искренне уверена, что нет того мужчины, который бы, если только она захочет, не был готов сложить голову только лишь за шанс оказаться рядом, наедине с дочерью Петра.

Норов был высок, статен, как и все измайловцы — жгучий брюнет. И этот волевой взгляд настоящего, повидавшего жизнь мужчины… Лиза почувствовала в гвардейце что-то такое, чего не было во всех тех мужчинах, с которыми она имела связь. Мудрость, сопряженную с храбростью. Ведь говорил он мудро и рассчитал даже поведение всего общества, что собралось в доме на Васильевском острове. Но все равно действовал почти что безрассудно.

И пыталась Елизавета думать головой, а не сердцем — или другими частями своего прекрасного тела. Но всё едино — всплывает образ сильного мужчины, готового бросить вызов всем и каждому, знающего, чего именно он хочет. И этот образ будоражит женское сердце, заставляя чуть чаще дышать, вздымая грудь, которая всегда словно крючок цепляла жертву. Сегодня же большой и жирный окунь, с колючками на спинке, сорвался. Но ловля не закончилась…

Именно такой мужчина может привести её к трону. Но Елизавете Петровне было до конца непонятно: а хочет ли этот мужчина того, чтобы она возвысилась?

* * *

Если я чуть больше часа назад думал, что трактир был набит людьми, то сейчас я начинал видеть в людях самую известную в будущем рыбу — селёдок. Причём с каждой минутой за большими столами появлялся тот, кого уже можно было списать из свежих рыбок в сюрстрёмминг. Это такая вонючая тухлая селёдка, которую кто-то ещё ест. Правда, для других это блюдо — скорее, злая шутка, так как воняет невообразимо.

Вот такие сюрстрёмминги, напившись хмельного, начинали буянить. Однако на посту дежурили братья, сыновья трактирщика, — амбалы, на которых все оглядывались, если вдруг что-то сказано не так или сделано не то.

Впрочем, не все оглядывались.

— Эй, пригожая! А принеси самого лучшего вина самым лучшим офицерам России! — кричали офицеры, уже опрокинув в лихом порыве ширму, за которой находился их столик.

Они пришли еще до того, как я чуть меньше часа назад отсюда исчез по знаку Фрола. И, как видно, успели изрядно подпортить свою карму хмельным. Причем, как я заметил, пили венгерское вино. А неплохо, видимо, платят этим служивым, раз позволяют себе напиваться недешевыми напитками. Я лично на свое жалование пока такого себе позволить не могу.

— Ваше высокоблагородие, дозволено ли мне будет дать вам совет не обращать внимания эту крикливую компанию? — будто бы прочитав мои мысли, спрашивал Кашин.

— Это преображенцы? — спросил я. — И когда ты стал кого-то бояться?

— Так опосля хлопот не оберемся. Но я завсегда горазд и подраться, — поспешил реабилитироваться Кашин

Впрочем, может, не всегда сходу, но я уже стал распознавать особенности мундиров. Ну а то, что у преображенцев были красные чулки, которые они и теперь постарались продемонстрировать, знали не только в гвардии, но и далеко за её пределами.

— Я сына крестил! Сама дочь Великого Петра отпрыска моего держала и крест повязывала на шею! Неси лучшего вина, да без оплаты! Елизавету Петровну пить будем! — немного очухавшийся сюрстрёмминг орал в этот самый момент на весь трактир.

Впрочем, если бы он даже шёпотом говорил, его могли бы услышать. Все шумные компании мигом замолчали, не желая даже и косо посмотреть на гуляющих гвардейцев.

— Нынче же! Как будет угодно господам! — по-своему расценив обстановку, хозяин трактира моментально отправил Марту в винный погреб.

И всё-таки мне нужно было с Францем вести себя более жёстко. Мне он ещё пытался что-то сказать против, а сейчас лебезит так, что аж противно смотреть. Да, понятно, что гвардейцы — белая кость. Связываться с ними никто не хочет, даже достойные армейские офицеры. И всё же…

— А если побью кого из гвардейцев, что мне будет? — вскинув бровь, поинтересовался я, будто бы чисто теоретически, у сержанта.

Вопрос был, скорее, в никуда. Понятно, что ничего хорошего не будет, если я устрою драку. В голове сразу же возникли мыслеобразы из кинофильмов про мушкетеров. Там гвардейцы кардинала дрались с королевскими мушкетерами. Что-то похожее может случиться и сейчас.

Кстати, если, когда советский фильм вышел впервые, я сопереживал, как и большинство граждан, за мушкетеров, то со временем стал понимать: это же гвардейцы старались поддерживать порядок и приструнить бузотёров в манжетах. За них и нужно было болеть. Я же за систему, за государство, а не за пьяных дворян, назвавшихся мушкетерами и действующих против собственного же короля.

— Прошу простить меня, ваше высокоблагородие, но как же — желаете размяться? — с усмешкой спросил Кашин.

Я рассмеялся. Не смог сдержаться. Уже моими выражениями и словами Кашин разговаривает. Того и гляди, я тут осовременю язык, чаянно или нечаянно. А что? Как там? Чуваки, чувихи, а правнучка мне рассказывала ещё про кринж… Правда, не вспомню, что это именно такое.

— А что не славите дочь Петра? — не унимался один из офицеров.

И тут мы с ним встретились взглядами. Все присутствующие в заведении отводили взгляды и потому пьяному гвардейцу были не интересны. А тут мой взгляд. Прямой, даже с некоторой насмешкой, как я сам чувствовал.

— Ты! Ты что зыркаешь, курвина! — заорал гвардеец и, словно носорог, по принципу «вижу цель, не вижу препятствий», рванул ко мне.

— Будь готов, но пока не вмешивайся! — приказал я Кашину.

Он, как и другие мои бойцы, сидящие за соседним столом и до того жадно уплетавшие мясо, подобрались, встали, отодвинули лавки, чтобы не мешали.

Я сделал шаг навстречу к «носорогу», перехватил его за руку и элегантно, даже придерживая, завалил на пол. Не сложно это было сделать, если человек пьяный.

— Стоять! Я капитан гвардии Норов! — выкрикнул я, когда подельники счастливчика рванули с места.

Преображенцы замерли.

А счастливчик стал подыматься. А чем не счастливый человек? Вон, сама цесаревна — кума его. А еще и не убился после встречи с моей ногой.

— Тот самый, что золото польское отбил и корабль взорвал? А еще и фрегат наш не дал захватить? — уточнял один из наиболее трезвых преображенцев.

И спрашивал без насмешки, а с вполне здоровым любопытством.

— Тот самый, — сказал я, не проявляя своего удивления.

Вот тебе и на! А я становлюсь знаменитым! Того и гляди, в учебники по истории скоро войду.

Счастливчик же всё-таки поднялся, подошел ко мне и попробовал ударить. Замах сделал такой, что я мог бы и выспаться, пока кулак долетит. Так что без труда увернулся. Но порыв ветра, что коснулся моей щеки после движения гвардейца, красноречиво сказал, что было бы худо, не увернись я.

— Ну так выпей с нами! — сказал тот, который только что совершил повторную попытку меня ударить.

Вот за это, в том числе, я и люблю русских людей. Тут от драки до дружбы полшага, мгновенье. А выпить? Так тоже русская традиция. Своего рода подписание мирного договора. И откажись я, это будет равносильно срыву переговоров, а, значит, продолжится война.

Ну так разве же сильно повредит, исходя из обстоятельств, пригубить вина?

Отвязаться от гостеприимной компании гвардейцев получилось не сразу. Да и то, только после того, как я признал, что Преображенский полк — первый, ну и самый славный. Можно было, конечно, проявить гордыню и кричать, что измайловцы самые лучшие. Но ведь объективно именно преображенцы под Нарвой стояли насмерть, они и после овеяли себя славой. Так что пришлось принять очевидное. Однако я с самым серьёзным видом пообещал, что измайловцы еще так себя покажут, что после вернемся к вопросу о первенстве в гвардейских полках. Кстати, о семеновцах мы почти и не вспоминали.

Ночка могла быть еще той. И мы были готовы. Оружие заряжено, бойцы на работу заряжены были так же. И насколько уж мне хотелось уединиться с Мартой, но нельзя. Вопрос и о бдительности, и о том, что бойцы подумают. Да, я по привычке мыслю еще теми категориями — мне важно, что подумают бойцы. Но, может быть, еще и в этом моя сила.

Не зря мы ждали нападения. Нет, ничего не произошло. Но зато отработали, как на учениях, словно дом был в осаде и нам нужно было ждать штурма в любой момент.

И с первыми петухами все дружно отправились на пробежку. Наверное, те сонные горожане, которым посчастливилось нас увидеть, думали, что совсем уж сбрендили бегущие спозаранку, да еще и на ходу выполнявшие бессмысленные, как может показаться, телодвижения. Но вот тут уж ровным счетом плевать. Важнее другое, что мой плутонг уже может пробежать и три, и четыре километра, что для бойцов это становится обыденностью. Значит, и в бою уставать будут меньше, и более маневренными станем. Все правильно я делал… Очень на это надеюсь.

Обильно позавтракав, я подсчитал затраты. Да-а, если я и дальше буду всех кормить, а у Кашина скоро и семья появиться… Нет, нужен доход, очень нужен. И я рассчитывал на то, что в скором времени хоть что-то смогу заработать. Это если Елизавета все же пойдет на мои условия. Учитывая, что ночь прошла без эксцессов, такое вполне возможно.

А потом я отправился прямиком в канцелярию полка.

— Вот, капитан Норов. Фортуна благоволит вам, — с явной завистью в голосе сказал мне секретарь и протянул свёрток.

Я развернул бумагу. Там великолепным почерком и даже без видимых ошибок на русском языке было написано приглашение явиться на бал к четвёртому июля. А что за дата — 4 июля? Ну не День же Независимости Соединённых Штатов Америки будут отмечать при русском дворе, когда этих штатов ещё и в помине нет!

— Через три дня вам, капитан, и заступать в Летний Сад в императорский караул. Так что сперва в караулах при императрице постоите, а после и спляшете на балу, — с ещё большей завистью в голосе говорил секретарь.

Что ж, редко, когда люди радуются чужим успехам, даже если они близкие родственники или друзья. Я же с секретарём Измайловского полка в друзьях и раньше не ходил, да и нынче пока что не похожу. Сейчас он слишком завидует. А после, когда я рассчитываю стать ещё больше, чем капитан, секретарь будет мне интересен, так как станет самым что ни на есть мне подчинённым.

— Роту вам ещё даём. Временно. В Новом дворце без целой роты не можно. А после и не ведаю, когда набор будет в полк, — говорил секретарь, а я решил не обострять с ним отношения.

Пускай немного позлорадствует, сбросит свой пар, если только не станет переходить рамки приличия. А вот то, где мне набрать новых гвардейцев… Да, задача не моя. Но я же могу попробовать ей поспособствовать. На это дело я и хотел бы «обокрасть» генерал-майора. Или же надо с Юрием Фёдоровичем как-то договариваться с использованием материальных средств убеждения.

Я бы ещё к себе Данилова и Саватеева перетянул. Вот только чувствую, что Данилов либо сам на первой же дуэли погибнет, либо поубивает мне половину офицеров полка. Горячая голова у этой тёмной лошадки! Если и вернётся, то с явным понижением, минимум в один чин. Но всё же — гвардия!

— В какой срок для моего плутонга выдадут хотя бы шпоры и свинец? — когда секретарь посчитал, что уже со мной отработал, спросил я.

— Всё, что было положено, всё вы забрали! — строго отвечал секретарь.

И это, между прочим, гвардия. Что же говорить до других полков, где ещё реже выдаётся! Я уже знал, что стрельбы даже в Измайловском полку проходят не чаще, чем раз в месяц. Да, тренировки заряжания ружей входят в ежедневные учения, а вот стрельбы — нет.

Где-то даже современников я могу понять. Порох, извините, не такое уж и дешёвое удовольствие, которое все время необходимо иметь в наличии, так как Россия постоянно воюет или готовится к войне. Учитывая то, что солдаты стреляют из мушкетов, отвернув головы, не на точность, а на кучность, залпами, то лишний раз тратить дорогостоящий ресурс командование не хочет. Совсем другое дело, когда появится уже прицельная стрельба. Когда начнут создавать роты, полки егерей, то вопрос о прицельной стрельбе будет стоять остро. Но не сейчас.

Я же, как человек из будущего, хоть и нахожу оправдание такому дефициту базовой подготовки личного состава, но всей душой не приемлю.

— Когда мне будет передана рота? Перед тем, как заступить в караул во Дворце, я должен узнать солдат и офицеров, — сказал я, уже собираясь уходить.

— Так, а что узнавать солдат? В чем разница? — задал вопрос секретарь. — Офицеров и без того знать должны. Некоторые вас знают даже слишком хорошо. Вот и случай долги вернуть.

Опять эти долги!

Мы не получили никакого предписания, а в Тайную канцелярию сегодня отправился другой плутонг. Согласно графику, после обеда я вновь направил бойцов на тренировку. Сержант занимался с личным составом шагистикой. Я же, отдельно от всех, сделал упор на физические упражнения, всё больше отжимаясь, используя обыкновенные камни как гантели. И только через час начал занятия рукопашным боем.

Зевак во дворе, чтобы поглазеть на наши дёрганья ногами и валяния, собралось немало. Более того, сначала тихо, а после уже во весь голос иные гвардейцы-измайловцы начали над нами посмеиваться.

— А ну, гвардия, ржать как кони, вижу, горазды! Кто супротив меня выйдет? — в какой-то момент не выдержал и выкрикнул я.

Было видно, что один солдат, ростом и статью как бы не больше меня, порывался выйти. Но иные его остановили. Понятно, не готовы вот так выйти и бить морду целому капитану. Хотя, как видно, кулаки чешутся у некоторых.

Нет, и солдат здесь нельзя назвать забитыми, запуганными. Офицеры сплошь какие-то гонористые. Может, это сказывается то, что Измайловский полк во многом был набран из тех, кто в своих предках знает казаков или даже шляхту. Но всё равно, не настолько здесь была вольница, чтобы кто-то вышел против офицера на кулаках.

— А не побрезгуйте, господин капитан, со мной встать! — вперед вышел офицер — судя по мундиру, поручик.

Толпа зашевелилась, возбудилась. Явно кто-то из местных знаменитостей решил со мной силой и ловкостью померяться.

— Али не признали, господин Норов? Так я поручик Николай Тарасович Подобайлов, — сказал офицер, как будто я должен был не только знать его, но и убояться.

Еще один из малороссов. Чуба только ему не хватает, а мундир явно не умеет носить. Однако то, что выслужился до поручика, и заставляло задумываться. И не Подобайлов он, явно же, что Микола Подобайло! На царевой службе, даже в гвардии.

Ну что ж… Нужно поставить себя перед гвардейцами. Без демонстрации силы и удали в таком мужском коллективе, никак. Но видно, Подобайлов силен и двигается плавно. Вот и хорошо! Потанцуем!

От автора:

Год Олимпиады. А для шахматистов — Большой Турнир в Нью-Йорке, победитель которого будет играть матч с Фишером.

Но Чижику мало победить. Чижику нужно остаться в живых: https://author.today/work/447404

Глава 7

Интрига рано или поздно губит того, кто ее начал

Пьер Огюстен Бомарше

Петербург

22 июня 1734 года.

Мой соперник демонстративно снял камзол, оставшись в рубахе. Моментом к нему подбежал солдат и принял одежду. Подобайлов отцепил ножны со шпагой, хотя я был уверен, что саблей он владеет куда как справнее. Но таковы правила, шпага нынче — благородное белое оружие.

— Ну что, господин капитан, почнем, али как? — с вызовом в голосе спросил поручик.

Я сделал шаг навстречу сопернику и совершил лишь замах, дабы проверить реакцию и решимость своего визави. Подобайлов отреагировал на удар, но сдержанно. По крайней мере, он явно знает, что бывают и ложные удары.

— Ух! — неожиданно у моего лица появилась нога соперника.

Я успел отвести голову назад, но сюрприз удался.

— Ай, добре как! — восхитился я.

Действительно, было чему. И даже азарт появился. Есть, значит, казацкие ухватки на белом свете, не придумка это позднейшая. И тем очень даже хорошо. Сделать каратиста кикбоксером нелегко, но куда как проще, чем из шахматиста.

Между тем я еще раз обозначил удар кулаком в голову, но при этом сам пробил ногой по икроножной мышце соперника. Он чуть припал на левую ногу. Я тоже умею бить неожиданно.

— Благодарствую за науку! — уже не бахвалясь, а сосредоточенно сказал Подобайлов.

Я не стал дослушивать соперника, а сделал шаг навстречу и пробил двоечку по печени и в голову. Николай подставил руку, изобразив что-то похожее на блок, но и с этой защитой мой удар не был бесполезным. В руку соперника, должно быть, прилетело чувствительно.

А после…

— М-м-ма! — нечленораздельное выкрикнул мой визави и, лихо подхватив мою руку, попытался провернуться для броска через бедро.

Я уперся, а локтем пробил парную ему прямо в макушку. Нет, он не упал, но хват ослабил, и я пошел в атаку. С колена в голову, хук справа…

— Все! Хватит! — сказал я, отступая от стоящего сгорбленным, но на ногах соперника. — Ты хорошо дрался!

— Но не так, как должно! — сказал Подобайлов, явно расстроенный поражением.

Я, не обращая внимания больше на поручика, продолжил тренировку, решив разобрать наш с Николаем Тарасовичем бой. Было тут чему уделить внимание. Например, на технику. Если бы мой соперник чуть глубже поднырнул под меня, когда уже взял руку на захват, то бросок произошел бы, как бы я ни тужился.

Ну и ещё то, что казак, по какому-то недоразумению оказавшийся в мундире гвардейского офицера, пропустил сильный удар по икроножной мышце и частично потерял свои преимущества, тоже было ценным уроком [многих солдат-измайлоцев набирали из малоросских казаков, вероятно рассчитывая, что они куда как лучше подготовлены, чем крестьяне, ну и должны быть аполитичными для петербургских дворцовых разборок].

Тренировка длилась около трёх часов. После я отправил бойцов на отдых, а сам двинулся к портному. В полку были портные, кто шил мундиры. Вот только, как я успел узнать, шиться у измайловских портных считалось моветоном. И ткань подберут хлипкую, что через месяц уже расползётся, и пошить могут криво, даже с тем, что приплатить все едино нужно.

Так что обшивались на месте, скорее, те, у кого и вовсе не было никаких средств, или такие прижимистые офицеры, которым сохранённый рубль дороже чести. Ну и которые не понимают суть поговорки «скупой платит дважды».

— Господин, приносим свои извинения, но наш мастер освободится через некоторое время. Не угодно ли квасу? — с манерами, как при дворе императрицы, на немецком языке в ателье встречал меня помощник мастера Йоханес Браге.

Этого датчанина посоветовали мне как портного, который обшивает пусть и дорого, но качественно, используя лучшие ткани, что только можно было найти в Петербурге.

— Удивительно, что у датского портного предлагают квас! — отвечал я. — У меня времени — лишь только около двух часов. Потому попрошу поторопить мастера.

Пошить себе качественный и дорогой мундир — это не расточительство. Это та необходимость, которая существует не только в этом времени, но и на протяжении всей истории человечества, как только в неолите был изобретён ткацкий станок.

Встречают, как в народе говорится, по одёжке. Лишь провожают человека по уму. А я вовсе не хотел бы быть Акакием Акакиевичем в собственном полку.

— Прошу простить меня, господин унтер-лейтенант. Был занят важным заказом, — сказал меньше чем через четверть часа вышедший ко мне невысокий, худощавый, лет сорока портной.

— В том-то и дело, — отвечал я, — что уже не унтер-лейтенант, а капитан, обласканный самой императрицей, — сказал я, бахвалясь, словно подросток перед девчонкой.

Везде, где только ни приходится бывать, нужно добывать информацию. В мыслях моих — сделать не многое, а очень многое. И даже поход к портному — это поход за знаниями.

Оказывается, что даже в Петербурге имеется всего лишь одна небольшая мануфактура по производству тканей. Город обшивают, прежде всего, европейскими тканями, ну и персидскими. В Москве еще есть ткацкие мануфактуры, вроде бы, в Нижнем Новгороде и в Казани. Вот только доля русских тканей, насколько я понял со слов портного, едва ли превышает двадцать процентов. И то, большинство ткацких предприятий — это про парусину, а не про одежду.

Так это что же… пустует ниша? Неужто я один вижу выгоду от создания ткацкой мануфактуры? Или в России нет предприимчивых людей, а те, кто и в наличии, заняты в торговле, ну или в производствах, связанных с металлами, на что есть устойчивый государственный спрос? Вот немного освоюсь, и обязательно займусь вопросом.

— До второго июля мундир должен быть пошит. И еще… десять рублей сверху, но чтобы выглядел он, как дорогой! — сказал я, устав от проводимых мастером замеров.

— Быть или казаться? — задал философский вопрос датчанин.

Я улыбнулся. Все он правильно понял. Богатый мундир, с золотыми, а не позолоченными пуговицами, с золотыми шитьем, будет стоить и до пятисот рублей. Можно и дороже. Да только к чему такое? Так что мне бы казаться, а свое я буду брать явно не одеждой.

И только через еще час потраченного времени я поспешил домой, в свою комнатушку в трактире. И снова были там да сям люди, которые следили за мной. Это уже становилось навязчивым. Пришлось унять острое желание разобраться с этим, причем самым радикальным образом — уничтожить наглых соглядатаев.

И сложность была в том, что я выходил от портного один. Нет, мне нужна постоянная охрана. На одного могут решиться напасть, а вот если со мной будут бойцы, нужно уже сильно постараться противнику. Смущало только то, что могут подумать в этом случае окружающие. Явно, поспешат назвать меня трусом.

* * *

Андрей Иванович Ушаков сидел в своём кабинете и вынужденно выслушивал, по сути, жалобы Иоганна Армана Лестока. С присущим ему исключительным терпением Ушаков не перебивал медика-француза. Андрей Иванович считал, что нельзя перебивать человека, когда он говорит с такими, как теперь демонстрировал Лесток, эмоциональными порывами. Ведь чего только не скажешь, если человек возбужден и движим низменными чувствами, коих у Иоганна Армана предостаточно!

Ушаков был худощав, сравнительно высок. Андрея Ивановича отличало продолговатое, овальное лицо, которое выглядело так, будто бы Ушаков был очень толстым человеком и в одночасье похудел, вот и остались складки растянувшейся кожи. Словно как у собак породы шарпей, которых можно играючи заворачивать в их же кожу.

Но самым примечательным в этом человеке были его глаза. Взглянуть в них, и покажется, что Андрей Иванович Ушаков самый уставший человек во всей Российской империи. Под глазами главы Тайной канцелярии неизменно были видны мешки, какие бывают от недосыпа. Однако Андрей Иванович Ушаков всегда соблюдал режим дня и немало внимания уделял сну. В целом, был здоровым человеком, пусть и вида болезненного.

— Он погубить всех нас! — уже практически кричал Лесток, поскольку не получал обратную связь от своего эмоционального рассказа. — Невиданный наглость! Он пхийти и заявить Елизавет Петговне?

Андрей Иванович впервые проявил эмоцию. Это была скорее брезгливость. Медикус этот всё-таки не воспринимался Ушаковым, как какая-то значимая фигура. Для него и вовсе эти собрания у Елизаветы Петровны, о которых Андрей Иванович знал всё, или почти всё, казались какой-то шалостью, детской игрой.

Глава Тайной канцелярии розыскных дел прекрасно знал, как делаются государственные перевороты. Это ведь не Меншиков посадил Екатерину Алексеевну, вдову Петра Великого, на Российский трон. Тридцать тысяч рублей гвардейцам раздавал именно Андрей Иванович Ушаков. Он же и координировал действия гвардии. Меньшиков только, словно фан-барон, ухмылялся и делал вид, что именно ему обязана троном кухарка, должная взойти, скорее, на плаху.

Некоторые приближенные к Петру Великому люди знали, что не просто так случился разрыв между русским императором и его женой, пусть тоже носившей титул императрицы. Петр Алексеевич не успел, но предполагал жестко наказать Екатерину за измену с Монсом. Так что было сделано невозможное, и трон заняла мало того, что баба, кухарка, так еще и в самом конце жизни Петра Великого гонимая им.

И не Лестоку говорить Ушакову об интригах.

— Вот что уразуметь потребно и вам, господин медикус, и иным. Наипервейшее, что никакой записки нет. И сын мой ничего не пересылал. Есть только то, что гвардейский капитан, во хмели ли али по здравому умыслу, но ошибся домом, пришёл туда, где вы играли в свои игры, — с наигранной насмешкой говорил Ушаков.

Да, он прекрасно понимал, что-то, что произошло, — это может быть опасно. И теперь из-за прихода этого француза, пусть косвенно, но и Ушаков, так получается, что втянут в историю.

Андрей Иванович Ушаков не был доволен тем, что делает его пасынок и вся та компания вольнодумцев, что окружают Елизавету Петровну. Но ничего против не делал, не разоблачал заговорщиков, даже не увещевал не делать глупостей.

— Но как? — изумился Лесток. — Спустить все? Ваш сын…

— А вот так! — жёстко сказал Андрей Иванович, являя медику свою другую личину. — И сына мне не поминай лихом, никак не поминай, господин лекарь!

Ушаков привстал из-за стола, наклонился над сидящим французом и грозно на него посмотрел. Казалось, что из глаз старика, только что выказывавшего себя добродушным и даже милым, вот-вот полетят молнии.

Этот взгляд… Тем, кому посчастливилось ничего не иметь общего с Тайной канцелярией розыскных дел, даже не верилось, что Андрей Иванович Ушаков, этакий добряк, иногда улыбчивый, с тоскливыми или добрыми глазами, может иметь и такую ипостась.

Иоганн Арман Лесток уже видел Ушакова и таким — например, тогда, когда был отослан Петром Великим в опалу в Нижний Новгород. И всё равно теперь опешил, показал свой страх. Андрей Иванович очень чётко, даже не зрением, а нутром видел и чувствовал человеческую натуру, которая во всей красе является именно тогда, когда человек боится и не может совладать со своим страхом.

Эта чуйка уже достаточно давно развилась у Андрея Ивановича Ушакова. Немудрено, ведь когда увидишь сотни людей в пыточных, когда услышишь все их мольбы… Порой просят даже о том, чтобы только лишь умереть, но не чувствовать всего того, что может сделать с человеком опытный кат. И тогда почувствуешь, начнешь различать даже незначительные оттенки человеческого страха.

— Ты, француз, в игры свои играй, но не заигрывайся. Вперед того, чтобы кому-то иному говорить, что происходит вокруг цесаревны, это должен знать я! Как понимать события, и что делать, решать токмо мне. А если хоть что дурное будет известно о сыне моём от тебя… — глаза Ушакова заискрились пуще прежнего. — Изничтожу!

Лесток вжал голову в плечи. Француз хотел сыграть на любви к своему пасынку Ушакова. Считал, что Андрей Иванович, если только будет угроза пасынку, начнет не просто метать молнии из глаз, но и действовать, сметая с пути тех, кто мешает Степану Федоровичу Апраксину. Но просчитался…

— Ни в коем разе Елизавете Петровне не выпячиваться. Пусть сидит в Сарском Селе и к большому балу приготавливается. Не её нынче время, — сказал Ушаков, резко взмахнул рукой, этим жестом указывая Лестоку на дверь.

Иоганн Герман Лесток чинно поклонился Ушакову, сделал даже три почтительных шага спиной вперёд, чтобы сразу не поворачиваться задом к тому человеку, которого здесь и сейчас искренне боялся.

Однако, как только он вышел за дверь, то необычайная злость накатила на французского медика, шпиона и заговорщика. И пусть он, прежде всего, злился из-за своей слабости, из-за своих страхов, но винил во всём… нет, даже не Ушакова. А того гвардейца.

А в голове то и дело прокручивались слова Норова про то, что он не допустит вмешательства иных государств в дела России — и про шпионскую деятельность, его, Лестока. Ведь в этот момент гвардеец смотрел именно на француза. И пусть медик не считал Норова сколько-нибудь важной фигурой, но именно такие вот «медведи» своими прямолинейными и решительными поступками чаще всего и ломают тонкие, хитрые многоходовки.

Иоганн Лесток не терял надежды из Андрея Ивановича сделать того, кто посадит на трон Елизавету. Те, кто считает, что в двух из трех последних дворцовых переворотах участвовал, прежде всего, Меншиков, заблуждается. Если бы Ушаков пожелал не позволить случиться тому, что происходило, то даже всесильный светлейший князь Александр Меншиков, и тот не осмелился бы возводить на трон свою подружку, которую некогда так кстати подложил под Петра Великого и которая впоследствии стала императрицей российской.

Он лишний раз убедился в том, что Ушаков — необычайного рода перестраховщик, способный посоревноваться в этом деле с самим Остерманом.

— Значит, сам… Нужно Норова убирать, Лизавет слишком жадно смотрела на него, — ворчал уже в собственной карете всего лишь медик. — Того и гляди… И кому я тогда буду нужен, коли кто-то решительный будет с Лизой. Розум, простодушный тихий пьяница — вот идеальный сожитель цесаревны.

А в то же самое время, Андрей Иванович Ушаков спустился в пыточную. Нет, не было сейчас пыток, только пара человек постанывала, вися на дыбе. Но именно тут главе Тайной канцелярии думалось лучше всего.

Понятно, что императрица Анна Иоанновна, уже сейчас страдающая многими болезнями и бывшая необычайно тучной, долго не проживёт. Примерно такой же образ жизни был и у императрицы Екатерины Алексеевны. И после смерти своего великого мужа она не так чтобы и долго правила.

Смахнув пыль со стула в одной из пыточных, нисколько не брезгуя застывшей на спинке крови, Ушаков присел. Вот так, в этом месте, на таком вот стуле и приходили лучшие решения. А то, что они лучшие, говорит социальный статус бессменного главы Тайной канцелярии.

Андрей Иванович много думал о собственном положении. С одной стороны, он всемерно за Анну Иоанновну, то и дело ловит различных крамольников, остаётся охранителем императрицы. С другой стороны, если этим заговорщикам, что крутятся вокруг Лизы, всё же что-то удастся сделать, то пасынок Ушакова, бывший в заговорщиках, позволит своему отчиму остаться на плаву при смене власти. И там, и там уши Андрея Ивановича.

И пусть сам Андрей Иванович относился к этому заговору, как к баловству, подстраховаться всё же посчитал должным.

А что до гвардейца? Нужно пристально смотреть за этим самым Норовым. Андрей Иванович почти был уверен, что Миних начал свою игру. Да, фельдмаршал был, по большей части, прямолинейным, плохо лавировал во всех интригах. Однако…

Капитан Измайловского полка Александр Лукич Норов прибыл с войны по поручению Миниха, воевал там под командованием фельдмаршала. Более того, Ушаков уже узнал, что фельдмаршал Христофор Антонович Миних прислал некоторых своих офицеров для просмотра в Измайловский полк. Миних, пусть и временно, но взберется на вершину. Он победитель, он пленитель Лещинского.

И вот теперь Норов сделал ход. Причём такой, что Ушаков терялся в догадках, что же это вообще было и куда вело. Даже он, один из главных мастеров интриг в России, не мог и додуматься ещё неделю назад, что капитан Измайловского полка рискнет начать собственную игру.

* * *

Выйдя от портного, я уже привычно для себя почувствовал чужие взгляды. Оглянулся, выцепил глазами примелькавшуюся фигуру одного из моих постоянных преследователей. Этот был из группы неумех. Усмехнувшись, я пошел вперёд. Не сразу, медленно, но нарастало напряжение. В очередной раз подумал, что нужно ходить с охраной, пусть даже к портному или на свидание к даме.

Я оглянулся, поправил во внутреннем кармане камзола нож, проверил, свободно ли выходит из ножен шпага. Пистолет, засунутый под шарф, словно у киношного пирата, я проверял раньше, еще на пороге дома мастера-датчанина. Делал все это на ходу, но… ничего.

Нужно было все-таки выбирать, безопасность ли для меня в приоритете или общественное мнение. Казалось бы, ответ на поверхности. Что может быть важнее безопасности? Однако, не всё так очевидно. Либо, если прослыть трусом, то, конечно же, решится вопрос безопасности — просто я перестану быть кому-нибудь нужным и интересным. Зачем охотиться на бесполезного человека?

Я шёл по 11-й линии Васильевского острова. Это в будущем здесь будут дома, где, вроде бы как, собирались революционеры, где жили купцы и интеллигенция империи. Сейчас здесь свалка! Нет, не мусора, ни пластика, или тряпок, стекла, железяк… Даже не представляю, что такие горы мусора могли существовать. Люди ничего не выбрасывают, или делают это настолько редко, что о подобном загрязнении города говорить не приходится

Вокруг была свалка деревьев, частью уже отёсанных, даже распилованных; как и других, с ветками и высохшими листьями. Тут же рядом кучками сложена известь, сложены кучками камни. Все это значит, что идёт строительство.

Да, визуальная картинка, конечно же, так себе. Но я всегда радуюсь, если где-то вижу стройку. Это всегда шаг вперёд, это приумножение, а не упадок.

У меня есть даже своя версия, оправдание того, почему, в том числе, в будущем чаще ругают правление Анны Иоанновны. Это — строительство. Новый Зимний дворец, перестройка Петергофа и Царского Села, другие великолепные примеры елизаветинского барокко. Все их знают, они стали главными достопримечательностями Петербурга и его пригородов.

А от Анны Иоанновны подобных величайших архитектурных творений не осталось. Даже тот Зимний дворец, который она же и построила, или достроила, и тот был снесён Елизаветой, чтобы построить новое жилище. Будь моя воля, я бы сохранил и старый дворец, в котором, между прочим прожила сама Елизавета, ни дня не ночуя в новом Зимнем, ну и построил бы ещё новый. Пускай здание Эрмитажа я считаю вычурным, излишне наляпистым, но не могу представить Петербург без оного.

Понятное дело, что я ещё не пробился в элиту, где принимаются решения, но буду делать все возможное, чтобы любое административное здание служило на благо Отечества. Вон, у Морского ведомства неразбериха творится в системе обучения: то рота гардемаринов, Навигацкая школа, пришедшая в некоторый упадок после смерти Петра Великого. В условиях возрождения флота нужно было создавать учебное заведение сродни ныне действующему Шляхетскому корпусу [в реальной истории был создан в 1752 году].

Щелчок взводимого курка я не услышал, скорее почувствовал подсознательно, тревожность резко поползла вверх. Я успел даже посмотреть налево, где из-за завалов увидел туловище. Расстояние — метров в двадцать — двадцать пять. И только кажется, что этого мало или достаточно для того, чтобы почти любой стрелок поразил свою цель. Но как же всё-таки несовершенно нынешнее оружие!

— Бах! — прозвучал выстрел.

Я уже начал на него реагировать, уклоняться в сторону, но всё же слишком много я думал об архитектуре… Увлёкся.

— Ух! — сказал я.

Пуля ударила, развернула меня, и я, саданувшись ещё и коленом, упал на рядом лежащие брёвна.

На меня открыли охоту? Дай только Бог мне выжить. Когда-то я очень сильно любил отстреливать ворон. Похоже, что придётся это делать и в этой жизни.

Глава 8

Так как уединение и жизнь без друзей полны интриг и страха, то сам разум советует обзавестись дружбой.

Марк Туллий Цицерон

Петербург

22 июня 1734 год

Видимо, я на некоторое время потерялся. Была тишина, и вдруг много звуков ворвалось в голову. Не постепенно, как было там, на фрегате Митава, а сразу. И я лежал на бревнах. Еще и головой приложился.

— Стой, окаём! — кричали с одной справа от меня.

С другой стороны, слева, слышался топот бегущих людей. Те, кто следил за мной явно растерялись, они, наверное, всё также следовали инструкции и не подходили ко мне, не смотрели, жив ли я вообще. Но погоня за стрелком началась.

Усилием воли я привстал. Необычное тепло почувствовал у левого плеча — кровь тридцати шестью градусами согревало кожу. И пусть в большей степени болело колено, и именно за него я волновался прежде всего, но нельзя даже косвенные, незначительные ранения воспринимать как лёгкие, неопасные царапины. В мире, где ещё не знают, что такое антисептики, любая царапина — это опасно. И царапина ли это была? Пуля сбила меня с ног, заставила перекрутиться и упасть на бревна.

Но колено… Я всё-таки поднялся, попробовал сделать шаг, и это получилось. Вот только хромал я изрядно, а в коленной чашечке что-то стрельнуло. Беспокойство было такое, как ни на фрегате, ни на встрече с императрицей, не испытывал.

Что такое порванный мениск и вообще, в целом, насколько хрупкое колено человека, я знал из прошлой жизни. С титановой вставкой в левом колене жил с пятидесяти пяти лет. Там операцию провели. А в этом времени?

Если какая-то проблема будет в колене, то мне нужно забыть и о фехтовании, да и о воинской карьере. Может быть, и обо всём забыть, потому как явно потеряю чуть ли не львиную часть своего потенциала. В науку придется только что пойти.

Между тем, я услышал шаги, и смог, пусть и чуть не вскрикнул от кольнувшей боли, спрятаться за ближайшим завалом из деревянных строительных материалов.

— Стой! — сказал я, резко хватая проходящего мужика за ворот его камзола и притягивая к себе.

Из моих глаз полилась влага. Болело и колено и плечо. Но только глаза своей мокротой и могли выдать меня. Ничем иным я не показывал, как хреново, хватку не ослаблял.

— Или ты приведёшь этого стрелка ко мне, или же я начну считать, что вы на меня покушались, и буду отстреливать любого, кто будет приближаться ко мне! — решительно, смотря мужику в его испуганные глаза, говорил я.

— Я… я не ведаю, я…

— Свое слово я сказал.

Пришлось отпустить испуганного филера. Еще немного, и я бы мог вот так держа его за ворот камзола и завалиться. Мне нужно было бы быстрее идти домой, в трактир, сам могу лишь зажать рану. Так что в погоне участвовать не смогу, точно.

Почти уверен, что те, кто организовывал за мной слежку, не имеют отношения к этому покушению. Во-первых, у них случались намного лучшие ситуации, когда можно было меня пристрелить с большой вероятностью, а не как сейчас, по сути, с верой в удачу на единственный выстрел. Да еще и пистолетный. Но попал же, гад!

Во-вторых, те, кто уже второй день за мной постоянно бродят, и уже поняли, что и я их «срисовал», явно не будут иметь приказ на моё устранение. Хотя, я бы предпочёл во всём разобраться. И как же жаль, что не могу сейчас побежать в сторону тех криков, которые раздавались в метрах ста правее, чтобы лично увидеть и допросить товарища, решившего меня убить.

— Скажите Андрею Ивановичу, что я хотел бы с ним встретиться, — сказал я, отпуская явно струхнувшего филёра.

Этот навыки организации слежки имел. Я его, в общем-то, заметил, как топтуна, лишь один раз. А вот бойцом он не был ни разу. Или же он оказался мною обнаружен столь неожиданно, что даже боец бы растерялся. Да, я был зол и готов действовать, вплоть до того, что, если бы филёр оказал мне сопротивление, перебил бы ему коленные чашечки, чтобы больше за мной не бегал.

Когда я сказал, чтобы передали привет Андрею Ивановичу, я поступил очень хитро. Ведь на самом деле я не знал, чьи именно люди за мной ходят по пятам. С одной стороны, приказать организовать слежку мог Андрей Иванович Остерман. Я был почти уверен, что уже нахожусь в поле зрения Тайной канцелярии розыскных дел, так что и Андрей Иванович Ушаков мною также заинтересовался.

Потому оба Андрея Ивановича могут быть причастны и к слежке за мной, так даже и к покушению. Хотя я больше склонялся к тому, что стреляли в меня по наущению кого-то явно неконтролирующего свои эмоции и чувства. Слишком топорно, поспешно, без каких-либо гарантий сработано. Более того, стрелок не учёл важный фактор того, что меня ведут даже две группы.

Сидя на бревне, снял продырявленный камзол. Усмехнулся, думая о том, насколько своевременно всё-таки обратился к портному, ибо в штопаном мундире появляться на балу у императрицы точно не комильфо. Пуля прошла вроде бы на вылет, по ощущениям не задев кости. Рана начала ощутимо жечь. И ощущения эти назвать приятными никак было нельзя. Но нельзя было сказать, что они нестерпимы.

Зажав рану платком, покаявшись перед собой за то, что не ношу с собой перевязочных материалов, как и антисептических средств (хотя бы тот же уксус), всё-таки пришёл к выводу, что всего предусмотреть нельзя. Ходить обвешанным оружием и медицинскими препаратами — это выглядит, словно пугало на огороде, над которым смеются вороны. А вот охрана должна быть!

Я побрёл домой. Уже на подходе к трактиру голова стала сильно кружиться, и было понятно, что какую-то часть крови, достаточную, как минимум, для лёгкого недомогания, я потерял. Что завтра, когда мне нужно будет принимать роту, я, как командир, буду выглядеть неважно. А вот мыслей, чтобы остаться в трактире на лечении, почему-то и не возникло.

В трактире, одетая в новое, красивое белоснежное платье, несколько пугая меня своим нарядом, так как возникали ассоциации со свадьбой, встречала Марта.

Однако я вспомнил, что всё-таки замуж в этом времени выходят не в белом платье, по крайней мере, такую моду, вроде бы, установила английская королева Виктория в середине только лишь XIX столетия [впрочем, у славян белый цвет считался цветом смерти и символизировал смерть девушки и рождение женщины, так что вопрос, кто ввел традицию]. Да и вовсе белоснежные платья — это что-то из рук вон выходящее, необычное. Явно Марта хотела меня удивить. Что ж, ей это удалось.

— Что? Вы ранены? Что мне делать? Чем помочь? — залепетала на своём немецком языке девушка.

Дрожал не только её голос, но и руки, явно подкашивались коленки. Я даже подумал, что девушка боится цвета крови. Однако она таким образом беспокоилась за меня.

— Принеси уксус, теплую воду, те простыни, которые я просил тебя прокипятить и высушить к моему приезду! — попросил я Марту, направляясь в свою комнату.

Настроение было великолепным. Плечо заживет. Если не будет Антонова огня, все будет хорошо. Я был безмерно рад тому, что боль в колене почти исчезла, и, если я и прихрамывал, то незначительно, с верой в то, что ничего серьёзного и непоправимого для хирургии нынешнего времени со мной не произошло.

А потом, когда с моих подсказок Марта оказала мне первую помощь, у меня произошла разбалансировка организма. С одной стороны, недомогание и головокружение, общая слабость почти всего организма. С другой стороны, некоторая часть моего тела весьма остро реагировала на прикасания девушки.

И вот как тут поступить? Тем более, если Марта вполне традиционна в сексуальных отношениях, думаю на откровенные эксперименты не готова.

Так что сегодня мы ограничились поцелуями, договорились о том, что у нас ещё много времени впереди. И пусть я не был в этом уверен, но не хотелось разочаровывать девушку.

Однако, рана саднила. Так что ближе к полуночи я разбудил Кашина, и повязку пришлось менять.

Наутро мне была организована гречка с жареной говяжьей печёнкой. Лучшая еда после потери крови. Где только Марта эти продукты раздобыла? Но я ей за это благодарен. Хотя плечо становилось некоторой проблемой. А ещё всё-таки в районе колена на левой ноге распухло, и утром я чуть встал на ногу.

Если в этот день Пётр Шувалов пришлёт своих секундантов, то худшего момента для меня и не придумаешь, чтобы дуэлировать.

— Сударь, имею честь представлять господина Петра Ивановича Шувалова. Согласно французским правилам, мне следовало переговорить с вашим секундантом. Моё имя Александр Иванович Шувалов, — сказал долговязый мужик, отвлекший меня от поедания моего не только сытного, но и крайне важного для пополнения здоровья завтрака.

Чуть не чертыхнулся. Мысли материальны? Или работает непреложный закон подлости?

— Будьте любезны, уточните сперва у своего брата, позволит ли его честь дворянина дуэлировать с раненым человеком? — сказал я и сначала отогнул камзол, чтобы показать вновь пропитавшуюся кровью повязку, а после и указал на ногу, где было видно опухшую ногу даже через панталоны.

Пришедший секундант явно беспокоился, что его братец будет наказан за дерзость, а тут не смог сдержать радость. Но Александр Иванович быстро взял себя в руки, даже состроил на своём лице мину сожаления, резко поклонился и вышел из трактира.

Временно я выдохнул. Моя первая дуэль не может быть проиграна в чистую. И оправдываться после тем, что был не в лучшем состоянии здоровья, это еще глубже закапывать себя.

— Ваше высокоблагородие, надо бы всенепременно отменить визит господина Манчини! — сказал сержант Иван Кашин, сидящий напротив и уплетавший блины с колбасой.

— Нет. Пусть мастер приходит. А то ещё затребует денег за беспокойство, — немного подумав, прислушавшись к своим болевым ощущениям, сказал я.

Франческо Манчини — признанный в Петербурге фехтовальщик. Немалое число аристократов прошло через его руки, а другая часть аристократии ни в коем случае не хотела бы связываться с итальянцем. Он отличался исключительной грубостью, невежеством по отношению к своим ученикам.

Хотя я предполагаю, что это часть науки. Фехтование предполагало работу над собой. Это и физические упражнения, чтобы уверенно держать в руках не такую уж и лёгкую боевую шпагу. Да и рапира — это удлинённое шило — также требовала физической подготовки. Так что постичь науку фехтования, даже, наверное, искусство и науку, мог лишь тот человек, который всецело доверится учителю, отложит на потом своё самолюбие, дворянскую гордыню, изыщет у себя резервы самообладания и терпения.

Всего лишь десять занятий с Манчини обходятся мне сразу в два золотых ливра. По крайней мере, на эти французские деньги у нас с ним договор. Это очень большая сумма. И пусть я стараюсь быть человеком в большей степени рациональным, но всё равно жду от тренировок какого-то чуда, магии. Когда после этих десяти занятий я смогу постичь этакое, что неизменно позволит выигрывать в каждой дуэли. Впрочем, вряд ли. Но очень хотелось бы.

Позавтракав, строго прикрикнув на бурчащего Кашина, который делал очередную перевязку, с уже какими-то бальзамами, прочищая рану водкой, отправился в полк.

По приходу в канцелярию Измайловского полка меня ждали. И одна из встреч была в крайней степени приятной.

Вчера приплыли в столицу люди, видеть которых я безмерно рад. За неимением тех, кого я бы мог назвать своими старыми друзьями, при остром желании не оказываться одиноким в этом мире, очень хотелось завестись истинными друзьями, соратниками. Да просто людьми, с которыми я мог бы поговорить, выпить, пошутить и посмеяться.

Ротмистр Савватеев, сержант Никифоров… Удивительно, невообразимо, но здесь же были и офицеры-драгуны Смолин и Данилов.

— Александр Лукич, я уже было понадеялся, что скрещу с вами шпаги, — попытался бодренько сказать мне Данилов. — Не забыли про дуэль?

Хотелось прокричать: «В очередь, сукины дети, в очередь!» Но я рассмеялся, несмотря на то, что чуть сильнее стало колоть плечо.

Данилов выглядел так, что краше в гроб кладут. Уверен, что я могу выглядеть таким образом, будто откопали погребённого лет через десять. А всё туда же! Это не дуэль была бы, а танцы с бубнами двух инвалидов. Видимо, похожие ассоциации возникли и у присутствующих офицеров, и они заразились от меня смехом, так что скоро в канцелярии Измайловского полка царило всеобщее веселье.

Лишь только отсмеявшись, я спросил:

— Господа, так с чем связана наша встреча? Безусловно, я ею обнадёжен. Неужели вы добились того, чтобы быть зачисленными в Измайловский полк?

— Лишь только с испытанием! — строго, даже с какими-то нотками грубости в голосе сказал вошедший в канцелярию…

Веселье резко прекратилось, взоры собравшихся направились в сторону… Кто это? Ни Бирон ли младший зашёл на службу? Некоторое сходство со старшим братом было очевидно.

Вот только нынешний фаворит императрицы был слегка полноват и в меньшей степени походил на бравого офицера, может быть, только на генерала — паркетного шаркуна. А вот Густав Бирон, если это всё-таки он, был поджарым молодцом, явно не пренебрегал физическими упражнениями. Плавность его движений выдавала в офицере неплохого фехтовальщика.

— Ваше высокоблагородие! Если таковые имеются, жду ваших приказаний! — лихо обратился я к вошедшему.

Не то, чтобы я моментально проникся желанием послужить под командованием Густава Бирона, но очень хотелось, чтобы те люди, с которыми я уже имел честь бок о бок повоевать, влились в Измайловский полк. А ещё лучше, чтобы они пошли в состав той роты, которая мне была обещана. Так что для этого я не поскуплюсь даже на лесть, если она будет способствовать делу.

Подполковник Густав Бирон посмотрел на меня с неким удивлением и одновременно с удовлетворением. Если он и колебался, принимать ли в полк тех офицеров, которые ныне прибыли из армейских частей и которые могут быть связаны с моим именем, — то теперь его сомнения должны несколько потускнеть. Между тем, подполковник с явным пренебрежением смотрел на офицеров. И тут уже были не только мои знакомые, но подошли два подпоручика, и… поручик Подобайлов.

Густав Бирон многозначительно молчал, я с большим трудом показывал выправку, хотя в глазах уже начинало все плыть.

— Согласно прошению на высочайшее имя матушки-императрицы Анны Иоанновны, а также по ходатайству его сиятельства фельдмаршала Христофора Антоновича Миниха, по делу зачисления в Измайловский полк сии офицеры направлены на рассмотрение! — торжественно, как будто из XX века, может быть хуже только, чем если бы это сказал Левитан, произнёс секретарь Измайловского полка.

— Имееть желать ли ви служба со я? — подбоченившись, горделиво приподняв подбородок, спрашивал с жутким акцентом, возможно, даже заученную фразу, Густав Бирон.

— Как есть, господин подполковник! — почти хором ответили все присутствующие.

Я же в этот момент смотрел на Антона Ивановича Данилова, который, вроде бы, ненавидит гвардейцев, за что, по сути, и вызвал меня на дуэль. Однако, он кричал громче всех. И с этим нужно было бы разобраться. То-то мне не верится в его желание службы в гвардии. Знаю, что в его биографии не всё так чисто. Чья-то ли это игра? Или мне уже повсюду мерещатся интриги?

— Каптан, за мной! — приказал подполковник Бирон и, не дожидаясь моей реакции, направился к двери одного из кабинетов, где я ещё не был, но предполагал, что там, поди, мог быть кабинет командующего Измайловским полком.

— Секретарь сказал, что вы сносно владеете немецким языком? — как только мы оказались наедине, спросил подполковник на немецком.

— Смею предположить, господин подполковник, что знаю немецкий язык неплохо! — будто рапортовал, четко отвечал я.

— Это облегчит наше общение, — с задумчивым видом сказал Густав Бирон.

Подполковник, с некоторым видом превосходства, стал меня рассматривать. Конечно же, мне должно было быть неловко, но терпел, терпел я и боль, стоял по стойке смирно, несмотря на то, что чувствовал, как все сильнее саднила рана.

В конце концов, я живу в сословном мире, в условиях самодержавия, когда те, кто находится ближе всего к трону, имеют намного больше власти и возможностей, чем те, которые держатся от трона подальше. Через своего старшего брата Густав Бирон мог чувствовать себя более чем уверенным, даже взрастить те не самые лучшие качества, связанные с заносчивостью и себялюбием.

Почему-то на ум пришло сравнение, что Василий Иосифович Сталин мог вот так же себя вести, пока ещё был жив его отец. Причём, там по стойке смирно стояли генералы, а я, как-никак, но лицо подчинённое.

— Мне отрекомендовал вас мой брат. Благодарны ли вы ему за ту милость, что вас одарили? — с ухмылкой спрашивал Густав Бирон.

— Несомненно, — скупо ответил я, не пряча глаза, когда в них пристально смотрел брат фаворита.

— В той ли степени вы признательны и фельдмаршалу Миниху? — последовал провокационный вопрос.

— Я вижу, кто именно благоволит мне и по чьей воле получил чин капитана, — уклончиво отвечал я, надеясь, что этот ответ удовлетворит Густава Бирона.

Ведь я могу быть благодарным за повышение и фельдмаршалу Миниху. Причём, как бы не в большей степени, чем Эрнсту Иоганну Бирону.

Густав хмыкнул, вновь подарил мне ухмылку, показывая тем самым, что оценил мою казуистику.

— То, как вы иносказательно мне ответили, заставляет задуматься. Но в должной ли мере вы понимаете, что непосредственный ваш начальник — я? И что мои приказы должны исполняться неукоснительно? — спрашивал подполковник.

— Для меня приказ начальствующего лица обязателен к исполнению по мере моих сил, и более того, не щадя живота своего! — лихо ответил я.

Густав Бирон ещё просматривал меня, наверное, предполагая увидеть что-то такое, что позволит ему принять окончательное решение.

— Свободной роты для вас нет. Принято решение о формировании третьего Петербургского батальона Измайловского полка. И ваша рота, набранная из свежего пополнения, а также с повышением иных офицеров из Второго Петербургского батальона, даст начало славному делу, что задумал мой брат, — явно с некоторым разочарованием сообщил мне Густав Бирон.

Я прекрасно понимал, что он хотел услышать. Что я готов лишь только за Биронов кровь проливать. Но откровенно лгать не хотелось, потому и ответы мои были уклончивыми.

Я не хочу однозначно вступать в придворную партию Бирона или кого-нибудь иного. Прекрасно понимаю, что решение моё, возможно, и неосуществимо, лишь отложено. Со всеми с ними мне по пути, пока это выгодно, пока я не смогу стать более значимой фигурой и усилить собственную игру.

Тем более, время летит неумолимо, мне ли, столетнему старику, об этом не знать? Если я не повлияю на ход истории существенным образом то сравнительно скоро Бирон будет смещён. Дальше, как минимум, и Остерман потерпит первый крах в своей жизни и взойдет на плаху с Минихом в одной компании.

Поэтому либо мне играть в собственные игры, лавируя между политическими группировками, либо к кому-то примыкать, но тогда всецело отдаваться делу становления именно этой партии, чтобы она в какой-то исторический момент не рухнула с политического Олимпа.

Мне было уже ясно, что Густав Бирон вынужден принять и пополнение, и меня, людей, что прислал Миних. Не та ситуация, чтобы Бироны начали откровенную политическую борьбу с Минихом, препятствуя зачислению некоторых офицеров, которые могут быть связаны с фельдмаршалом, в состав Измайловского полка. Но очевидно, что ухо мне нужно держать востро. Да это было понятно еще тогда, как я очнулся на Митаве.

Еще минут десять разговора об одном и том же, но разными словами, и я был отпущен. Выйдя из кабинета, я почувствовал, как все прожигали меня взглядом. От меня ждали озвучивания решения Бирона? Кстати, не согласованного с генералом Кейтом, который был как бы полковником Измайловского полка.

Все поплыло, в глазах туман, я вынужденно сел на стул. С моим ранением хотя бы недельку отлежаться, но времени не было. Дел за гланды.

— Вы временно будете зачислены в состав моей роты Третьего Петербургского батальона Измайловского полка, — когда немного миновал приступ, явно болезненным голосом сказал я.

Попробовал встать со стула, меня вновь повело. Стало понятным, что организм недвусмысленно намекает, что пару дней мне предстоит проваляться в кровати.

— Господа офицеры, сержант Кашин введёт вас в курс дела. Прошу собрать роту, раззнакомиться, опросить всех солдат. Спросите у Кашина, что я хотел сам делать. Ротмистр Саватеев, или уже прапорщик гвардии Саватеев, как вероятный мой заместитель, берите роту под своё начало! — сказал я.

Встал и… темнота…

От автора:

Еще одна наша серия, пишется 7-й том.

Имение заложено, долгов, как шелков, в доме трещину прикрывает картина с обнаженной барышней, и маман укатила в Петербург, забрав все деньги, что были.

На серию хорошие СКИДКИ: https://author.today/work/413851

Глава 9

Пока лощёные «мессии»

Лишь о себе самих пекутся,

У трона матушки-России

Бироны не переведутся.

Петербург

23 июня 1734 года

Я очнулся и увидел перед собой ангелочка. Такого заплаканного, с шальными, полными беспокойства глазами. Ангелочек сидел возле меня на краешке кровати в рабочем, замызганном фартуке. Открыв глаза, я все это увидел, но счел пока полежать и поразмышлять, не показывая своего пробуждения.

Первым делом, когда я увидел заляпанный жиром и кровью животных фартук, хотел было отчитать ангелочка за антисанитарию. Но все же не стал выговаривать Марте за то, что она пришла на дежурство у раненого больного в грязном. Наверное, и так улучила момент и сбежала на какое-то время с работы.

Потом обязательно укажу ей на это. В данный момент я был слишком признателен и благодарен девушке за её заботу и переживания, чтобы первыми моими словами после пробуждения были упрёки.

Я лежал и пока не подавал признаков того, что пришёл в сознание. Нужно было немного обдумать своё положение, привести мысли в порядок. И понять, что мне делать.

Непреложный факт — нужно отвечать на покушение. Причём, жёстко и недвусмысленно. Кому именно? Я уже почти знал ответ на этот вопрос. Сработал метод, который сам для себя я называю «конспект под подушкой». Это когда студент часть ночи учит какой-то предмет перед экзаменом, напрягает все свое сознание разделом науки. А потом кладёт конспект под подушку, засыпает. На утро, словно бы и не спал, а учил. Знания, как будто сами влезли в голову, и студент вполне готов к испытанию.

Во всем виновато подсознание, которое, напрягается, если человек обдумывает важную задачу. И когда сознание не может уловить какие-то факты, за дело берется подсознание. Можно считать, что это интуиция, чуйка. И ничего сверхъестественного в явлении нет. Я в это даже не верю, я знаю. Я был в отключке, спал, но даже во сне обдумывал ситуацию.

Единственный, кто мог бы послать человека меня устранить, сделать это топорно, на эмоциональном порыве — это Иоганн Герман, или Арман, как он предпочитает называться, медик Лесток.

Однако, из тех, кто еще мог бы посчитать, что я перехожу дорогу в неположенном месте, могли быть и другие. Те же Шуваловы. Но они, если бы поставили перед собой цель меня убить, то отталкивались в своих планах от дуэли. Вполне было бы достаточно того, чтобы эта дуэль состоялась, так как Александр Иванович Шувалов видел моё состояние и прекрасно понимал, что это была бы не дуэль, а самое что ни на есть убийство меня.

Бестужев-Рюмин так и вовсе планировал бы акцию ни один, и ни два дня. Он мне показался и сейчас человеком основательным и осторожным, и в истории, что я знал, Алексея Петровича нельзя было обвинить в безрассудстве.

Мавра Егоровна и Елизавета Петровна также мне брались мной в расчет. Да они способны на поступок, правда, только при посредничестве мужчин и с их подсказок.

А ещё мне вспомнилось выражение лица медика, когда я говорил, что выступаю категорически за то, чтобы никакие внешние силы не вмешивались в русские дела. Лестока скривило. Он уже давно и глубоко должен был погрязнуть в шпионской деятельности в пользу Франции.

— Вы очнулись, я же вижу! — радостно сказала Марта только через минут пятнадцать, когда я действительно пробудился.

Я резко открыл глаза. Девушка отвернулась, начиная поправлять растрёпанные волосы, вытирать мокрые глаза. Раньше не могла этого сделать? Было мило видеть ее растерянность и желание предстать передо мной в наиболее приглядном виде.

— А я уж подумал, что в раю, и надо мной склонился ангел, — сказал я, между тем, продолжая прислушиваться к своим ощущениям.

Не сразу понял, что всё-таки плечо тянет, но боль тупая, вполне переносимая без напряжения сил и воли. Ощутил я и напичканную чем-то повязку. Такое ощущение, что там приложен сложный компресс. Какие-то мази?

— Ты меня лечила и обихаживала? — спросил я.

— Ганс Шульман… Он… — девушка замялась, и выражение лица её стало виноватым.

Она стала прятать глаза, поджимать губки. Будто бы в чем-то виновата. Я даже сперва грешным делом подумал, что Марта… Чтобы оплатить мое лечение… Но нет, всякое может быть на белом свете, но вряд ли…

— Тебя просили ему в жёны? — спросил я, резкому изменению настроения Марты понял, что угадал.

Она удивилась, но и обрадовалась чему-то. Может тому, что я говорил спокойно, не стал отчитывать Марту за то, что кто-то в нее влюблен. Молодая еще она, многое не понимает и не видит. Хотя, какой эмоциональный юнец мог бы даже и по этому поводу закатить сцену ревности. Юность — она такая, эмоциональная и далеко не всегда разумная.

— Он признавался мне в любви… но я, господин Норов, я вся ваша! — скороговоркой выпалила девушка, оправдываясь.

— Сколько времени я пролежал? — мне всё-таки было интереснее задать именно этот вопрос.

— Больше дня вы приходили в себя. В бреду были. Такие странности говорили… — глаза Марты в удивлённом порыве расширились.

Вообще, она девушка очень фотогеничная. Если показывает эмоцию, то настолько очевидно и красочно, что хоть Оскара давай за актерское мастерство. Не скажу, что в будущем Марта имела бы шанс стать великой актрисой. Она девушка красивая, но несколько неформатная для стандартов красоты будущего.

— Следующий вопрос, — не унимался я. — Кто из важных господ меня спрашивал?

— Господин Норов, если надо, я вас спасу. Если хотите, мы можем уехать в Шлезвиг. Там у меня есть родственники, они нас примут… — заговорщицки, шёпотом, стала говорить Марта.

— Что? Из Тайной канцелярии приходили? — догадался я.

Девушка энергично закивала головой, боясь подтверждать мою догадку в голос. Я улыбнулся. Одновременно приподнялся в кровати, смог даже самостоятельно подложить себе под спину подушку и сесть. Вполне нормально. По крайней мере, встать с кровати, чтобы справить нужду в горшок, смогу. И… сделал это, попросив Марту все же выйти на две минутки. Хотя чего там было стесняться? И все же…

— Ты ни о чём не беспокойся. Это даже хорошо. Это правильно. Я ожидал, что придут из Тайной канцелярии. И не думай ничего скрывать обо мне. Своей скрытностью или ложью ты только вызовешь больше подозрений, — наставлял я Марту, когда она вернулась, а я оправился.

Так что, получается, что «Андрей Иванович» — это всё-таки Тайная канцелярия? Это он, а не Остерман, установил за мной слежку?

— И кормить меня будут? — решил я направить девичью энергию в более полезное русло, а не занимать свою головку проблемами и тревогами.

Через полчаса я уже с большим аппетитом поедал что-то вроде куриного бульона, заправленного лапшой. Подумал о том, что тут не хватает картошки.

Я человек, который немного увлекался кулинарией, пусть не изысканной, а той, что мог себе позволить и продукты к которой свободно продавались в небольшом магазинчике прямо в моем доме. Но был грешок… Во все супы я всегда добавлял картофель. Даже во французский бульон с гренками, который из-за добавленного ингредиента переставал быть французским.

Я ел, а Марта рассказывала, кто приходил ко мне и просил сразу же сообщить, как я очнусь. Трактирщик на этом уже заработал рубль с полтиной. Так что два брата Марты побежали по адресам и мне скоро предстоит проводить встречи.

В том, что моим самочувствием интересовались в том числе и офицеры полка, сомнений не было. Думаю, что приходила компания во главе с Саватеевым. А ещё…

— Сие вам передали и просили доложить, как очнетесь, все ли с вами в порядке! — кривясь, явно нехотя Марта вручила записку или даже письмо, запечатанное восковой печатью.

В присутствии девушки я не стал распечатывать послание. Дождался ухода моего ангелочка. В комнату вошел ее отец и пусть и вежливо, но настойчиво призовет Марту к дисциплине. В трактире уже были посетители и некому их обслуживать. Нет, если Марта ангел, то и ее отец… Но он, скорее черт. Запутался…

Впрочем, там, в записке, абсолютно ничего крамольного не было написано, скорее, лишь намёк.

«Выздоравливайте. Жду нашей новой встречи!» — немногословно, но вполне красноречиво сообщали написанные на бумаге слова.

Можно было гадать, кто же написал эту записку. Однако, красиво написанные буквы «ЕП» не оставляли интриги. Елизавета Петровна возжелала меня видеть.

Впрочем, не слишком ли я тороплю события, используя в своих мыслях слово «возжелала»? Не верю, что Елизавета Петровна лишь увидела меня, как сразу и захотела чего-то там, что я сегодня обязательно захочу сделать с Мартов.

Но, как минимум, я должен был заинтересовать цесаревну. Более того, если бы в прошлой жизни я имел такую яркую внешность, даже по меркам XXI века быть выше среднего роста, то по-любому пользовался бы у женщин исключительным интересом. А в этом времени, я очень даже статен и приятен наружностью.

Конечно, вопрос был в том, нужно ли мне это? Не всю ли свою первую жизнь я любил лишь одну женщину, которую повстречал в конце войны и тогда же потерял? И как ни хотелось, так и не получилось искренне и всем сердцем полюбить хоть кого-то ещё, не получилось. Может еще все впереди?

— Господин Норов… — с опаской ко мне обратился хозяин постоялого двора и замолчал.

Я уже подумал, что он хочет поднять вопрос об оплате. Мол, его дочка ухаживала за мной. Чем не повод завуалировать просьбу оплатить услуги Марты и в других делах. Но нет, ошибся…

— Вас там требуют господин Норов… Тако ж Александр, — сообщил мне трактирщик.

Это еще кто такой? Что за выверты мироздания? Александр Норов — это же я. Или…

* * *

Андрей Иванович Остерман заслушивал доклад одного из своих людей. Перед ним, за столом для игры в шахматы, играя чёрными, сидел один из самых опытных агентов Остермана.

Когда-то, на заре становления самого Андрея Ивановича, как одного из виднейших людей Российской империи, Остерман помог ещё молодому, но весьма шустрому авантюристу избежать заслуженного наказания в Пруссии. Этот авантюрист был шпионом сразу и для Франции, и для Дании. Для всех, кто предлагал деньги.

И теперь Олаф Курц оказывался незаменимым во многих тайных делах кабинет-министра. Причём, ему удавалось использовать подложные имена, что могло запутать любого, кто захотел бы выйти на пресловутых агентов Остермана. Как именно звали человека, сидящего напротив русского кабинет-министра, знал лишь только его хозяин.

— Олаф, уверен ли ты в том, что Норов тебя не видел? — уже третий раз Андрей Иванович задавал один и тот же вопрос.

Два немца сидели, играли в шахматы, пили вино, и размышляли об интригах при русском дворе. Да и о будущем Российской империи то и дело, но заходил разговор. Но сегодня главной темой был некий гвардейский капитан. Что-то странно происходит вокруг его. Слежки, покушение, интерес Бирона…

— Нет, ваше сиятельство, он не должен был меня заметить. Я не следил напрямую за гвардейцем. Достаточно было спрятаться за теми, кто непосредственно вёл за ним слежку. Это были тайники, а также какие-то неумехи со стороны графа Бирона. Поэтому он видел их, но никак не меня, — с достоинством и уверенно отвечал Курц.

Остерман посмотрел на своего агента, улавливая мельчайшие признаки лжи, или притворства. Но не нашел ничего, что говорило бы о лукавстве Курца. Так что Андрей Иванович уделил внимание игре. Он сделал ход ладьёй, создав угрозу для ферзя своего соперника. После вновь отвлёкся от игры, вопрошающе посмотрел на собеседника.

— Тогда скажи, Олаф, так кому именно он передал послание? Какому Андрею Ивановичу? — спросил Остерман.

— Уверен, что вам обоим, ваше сиятельство, — не думая, выпалил Олаф Курц.

Остерман усмехнулся. На самом деле, он так же считал. Единственное, что не укладывалось в логику, это слишком развязное, как бы не наглое поведение гвардейца. Подобные люди должны были появиться в поле зрения власть имущих, но после.

Дело в том, что пока еще не началась острая фаза противостояния при дворе. Скорее, то, что происходило — это в некотором роде вялотекущее соперничество. Все политические партии накапливали силы, не особо активно борясь за ту позицию, с которой они начнут внутриполитическую войну. И война будет, обязательно, в будущем. Остерман же считал, что тот, кто делает первый ход часто проигрывает. Но только в том случае, если понять, что это за ход и для чего.

— Как ты думаешь, Олаф, может, я чего-то не знаю, и пора уже всерьёз думать о будущем после Анны Иоанновны? — спросил Андрей Иванович, сделав выражение лица, будто он сильно пожалел, что не заметил, как подставил своего коня под удар.

На самом деле, это был гамбит, на который Курц попался. Остерман намерено отдавал фигуру и зарабатывал лучшее положение в игре. Теперь уже не ферзь Олафа Курца был под ударом, а в три хода белые обязаны были ставить мат чёрным.

Андрей Иванович, вопреки тому, что в политике не любил первые ходы, предпочитал все равно в шахматах играть за белых, порой даже настаивая, чтобы вопреки правилам, первые ходили черные.

— Если когда-нибудь наступит тот час, когда ты меня обыграешь, я буду всерьёз думать, как тебе выходить из тени и в будущем занимать моё место. Но ты не ответил на мой вопрос. Это игра началась? Или недоразумение? — ухмыляясь, наслаждаясь победой в игре, настаивал на ответе Андрей Иванович Остерман.

— Всё сводится к тому, что свой шаг сделал Бирон… или Миних. Если бы я не знал о том, что вражда между этими людьми без компромиссов, я бы подумал, что они заодно. А так… да, это ход. И, возможно, всё же стоит рассматривать Елизавету Петровну как претендентку на престол? — осторожно, понимая, что опять может получить волну критики от своего учителя, размышлял вслух Олаф.

— Олег Антонович… Да-да, лучше всё же привыкать к этому имени, забывая о том, что ты Олаф. Задействуй больше людей, и будь аккуратен. Но каждый шаг этого гвардейца я должен знать. С кем встречался, о чём разговаривал. Что касается Лизы, то это детские игры. Не зря же Анна Иоанновна вызвала из Мекленбурга Анну Леопольдовну. Лизу уже никто не поддержит, она же отомстит… И мне и Миниху, да и Бирону, который перед кем только не хвастался, что подолы Лизке задирал, — сказал Остерман.

Андрей Иванович встал из-за столика для игры в шахматы, сам налил себе воды с лимоном, молча сел за свой рабочий стол. Перед Остерманом лежали записи с его размышлениями. Так кабинет-министру было удобнее принимать решения, когда все записано и можно в любой момент перечитать былые размышления. Он уже как два дня думал, не началась ли всё-таки эта самая большая игра. И в разговоре с Олафом, Остерман все равно не находил однозначного ответа.

Предыдущие игры ему удавалось выигрывать. Но нельзя недооценивать своих противников. Не сказать, что Остерман у кого-то, словно кость в горле. Но его слушает императрица, он считается незаменимым министром в иноземных делах. И, конечно же, такое положение дел может не устраивать при дворе многих, если не всех игроков.

Но не настолько, чтобы смахивать с шахматной доски осторожного Остермана. Он, будто бы и не лезет на самый верх. Правда, все равно там находится. Как будто и не выпячивается, не навязывается императрице, но чаще Остермана на доклад к государыни приходит только граф Эрнст Иоганн Бирон, да и то, чаще по ночам. И для всех не понять, почему Остерману все это удается, как и миновать опалы.

— Кто ты такой и за кого, капитан гвардии Александр Лукич Норов? — вслух задал сам себе вопрос Остерман, ответа на который не знал.

Хотя нет, Андрей Иванович всё ещё всерьёз считал, что Норов лишь подставное лицо, своего рода фигура, которую ему предлагают съесть. А, может, не только ему. И тогда, если он всё-таки «съест» этого Норова, через три хода ему поставят и шах, и мат. Вот такой гамбит возможен.

* * *

Наверняка, Норову сразу после того, как он пробудился, должно было непрестанно икаться. Ведь не только Остерман вызывал своего доверенного человека, чтобы обсудить фигуру гвардейца. То же самое сделал и другой Андрей Иванович — Ушаков.

Вот только глава Тайной канцелярии розыскных дел был практически уверен, что послание от гвардейца адресовалось именно ему. Ведь оно было сказано человеку, которого Ушаков отправил следить за гвардейцем.

Андрей Иванович направлялся с очередным докладом к императрице, и чтобы не терять время, прямо в карете, заслушивал другой доклад, который подготовили ему, главе Тайной канцелярии.

— Кто ещё знает о том, что это Лесток послал убийцу? — перекрикивая шум дороги, спрашивал Андрей Иванович.

— Никто. Я сам лично его прирезал, как только стало понятно, чей он, от кого получил серебро, — отвечал один из основных агентов Тайной канцелярии, Иван Савельевич Борщёв.

— Это было зело неразумно убивать татя. Пусчай бы и говорил! Лестока можно было подставить под гвардейца. Если Норов будет действовать, то мы сразумеем, по ком он печалится. Не может капитан, путь бы и гвардии, чинить такие поступки, коли нету за ним покровителя, — размышлял Ушаков и Борщев во всем соглашался с начальником.

Впрочем, в понимании Ушакова оставалось лишь столько два фигуранта, человеком которых мог оказаться Норов. С одной стороны — это Миних. Но Ушаков прекрасно знал фельдмаршала и оценивал в нём качества интригана как очень скупые. Христофор Антонович Миних был прямолинейным, не способным на интересные, хитрые и тайные дела. Скорее, Миних в открытую заявил бы о своих действиях.

С другой стороны — граф Бирон. И вот с фаворитом на тему Норова следовало бы переговорить. Не то, чтобы Ушаков был в союзниках у графа Бирона, но отношения с ним Андрей Иванович имел вполне порядочные, достаточные, чтобы напрямую спросить, не является ли Норов человеком фаворита.

— Ещё я прознал, что уже апосля ранения Норов имел разговор с Густавом Бироном. Они зачинились в комнате от иных и говорили. А тот, брат графа Бирона, по пока непонятным причинам, возвернулся с войны, сделал это весьма скоро, — размышлял Ушаков.

— Опекайте медикусов при дворе государыни. Поспрошайте их. Повинны прознать, может, у Анны Ивановны хворь какая, что начинается вокруг неё шевеление! — потребовал Ушаков, дважды тростью ударил по стенке кареты. Она остановилась. — Выходите, господин Борщёв. Работайте. И когда очнётся Норов, сообщите ему о том, что подозрения падают на Лестока. Пусть убирает француза, а то возомнил нешта медикус себе лишнего.

Борщёв привстал в карете, открыл дверцу и спешно покинул экипаж Ушакова, который уже был на подъезде к Летнему дворцу.

Сегодня Андрею Ивановичу предстояло сообщить свои выводы о работе по изучению состава Оренбургской экспедиции, что еще с месяц назад одобрила государыня. Вот только все никак не отправится экспедиция на башкирские земли, чтобы приводить тамошние дела в порядок.

Есть о ком рассказать государыни. Причем, имя этого человека… Насмешка Бога, не иначе.

От автора:

Аудиокнига «Телохранитель Генсека» уже доступна!

https://author.today/audiobook/458854

Глава 10

Нормальный человек должен жить один… На расстоянии и родственники хорошие, и жена хорошая и муж. Но если вместе в одну квартиру — дурдом.

Владимир Вольфович Жириновский

ПЕТЕРБУРГ

23 июня 1734 года

Конечно, ситуация весьма интересная. Меня, Александра Норова, спрашивает Александр Норов. В голове промелькнула тревога, мало ли… Но она почему-то очень быстро сошла на «нет». Совпадение имён, конечно же, очевидно. И пусть в это время имя Александр ещё не настолько сильно распространено, как, например, в XX веке. Но чуйка подсказывала, что какой-то существенной опасности для меня нет. Ещё бы и разум подсказал, какая вовсе могла бы быть опасность в том, что со мной хочет поговорить мой тёзка и однофамилец, кроме того, что весьма вероятно, это обнаружились мои родственнички [Александр Норов — известный в конце 1730-х годов авантюрист, но еще и геодезист, участник Оренбургской экспедиции, казну которой украл. Был брат Сергей Норов. Вполне могли быть родственниками Александра Лукича Норова].

Тут вопрос. Мало ли, поймут, что я не их… Кто? Брат? Сын? Два Александра в одной семье — возможно ли? Нет, если и родственники, то дальние. Так что и волноваться нечего. Уже как-то даже освоился, что приходится юлить и больше слушать, чтобы узнать о себе. Выработался специфический навык.

— Господин Норов, так, мне как, позволить тем господам проведать вас, али что прикажете? — спрашивала Марта.

При этом вид был у девушки предельно воинственный, будто она и вправду смогла бы остановить, как оказалось, двоих мужиков — не пустить их ко мне.

— Первое, когда мы вдвоём, называй меня по имени. Второе, в комнате напротив всегда есть два моих солдата. Если у тебя какая нужда или ко мне кто-то приходит, то зови их, чтобы стояли у двери, и при оружии! — наставлял я Марту, в какой-то мере начиная воспринимать её даже как свою сотрудницу — скажем, секретаршу.

Марта отправилась звать некого Александра Норова, а я постарался привести себя в приличествующий вид, насколько это возможно при моём вынужденном лежачем положении.

Минут через пять в комнату вошли двое. Некоторое сходство в облике между собой они имели, отличаясь лишь ростом. Один из вошедших был явно выше и неплохо физически сложён. Второй же невысокий, с проступающим животом, который в будущем могли бы назвать пивным, а ещё позже — скуфьим.

— Брат! — выкрикнул хмельным голосом рослый мужик и даже было кинулся меня обнимать.

Однако я посмотрел на него достаточно строго, показывая недоумение, и родственничек замялся, останавливаясь на полпути к тому, чтобы истискать меня в своих объятиях.

— Александр Лукич, г… кузен, мы рады, что вы живой, и, как видно, идёте на поправку, — сдержанно произнёс тогда полноватый гость.

Я их не знал. И даже не находил сходства со мной во внешности. Как минимум, я был брюнетом, а представшие передо мной мужчины оба имели светлые волосы, отливавшие рыжим, будто выцвели на солнце. Тот, который полноватый коротышка, был еще с залысиной, которую пробовал скрывать, зачесывая на голую часть головы имеющиеся волосы.

— Холодно вы привечаете братьев своих. Неужто и нам стоит враждовать, как отцы наши меж собой? — тоном обиженного ребёнка сказал как бы в ответ на моё молчание тот, что был повыше.

Уже что-то прояснилось. Меня нашли, выходит, мои двоюродные братья. Понятно, что есть у меня и некий дядька, который что-то не поделил с моим отцом.

— Мы, как прознали, что брат наш — капитан Измайловского полка, да ещё тот, о коем судачит весь Петербург, в одночасье решили тебя… вас разыскать. Как же сие так, что Норовы друг за дружку не держатся? — говорил высокий блондин под осуждающие взгляды своего угловатого брата.

Сразу было видно, что тот, который говорливый и высокий, более энергичен, скорее, даже преизрядный озорник. А вот полноватый кузен казался мне опасливым человеком, вместе с тем, более рассудительным. А ещё он имел пронзительный умный взгляд, коим сейчас меня и изучал.

— Александр Лукич, скажите нам прямо. Коли не рады видеть, так и пойдём прочь, недосуг здесь топтаться. Дел у нас, знаете ли, с преизбытком. В скором времени отправляемся в составе Оренбургской экспедиции. Но вы должны знать. что, пусть батюшку мы и любим, и послушны родителю своему, но вражда между братьями — Лукой Ивановичем и Матвеем Ивановичем — считаем, идет токмо на ослабление рода нашего, — после некоторой паузы, когда высокий блондин всё же замолчал, сказал полноватый кузен.

Я задумался. Что бы там ни произошло между двумя родными братьями, это, действительно, шло не на пользу роду. Не то чтобы я каким-то образом надеялся на помощь родственников. Но Норовы — это должен быть вполне самодостаточный род служивых людей.

Да, в истории о каких-то славных подвигах людей с фамилией Норов я сообщений не встречал. Но успехи России чаще всего были возможны только благодаря таким служивым родам, людям, которые выполняют свой долг, не выпячиваясь, но с самоотдачей, даже если при этом лавры победителей достаются другим.

— Господа, братья, нынче же распоряжусь, чтобы нам принесли угощений, и хотел бы, чтобы вы рассказали о себе. Где и как служите, чем живёте. Обо мне, небось, вы уже немало проведали, — после некоторой паузы сказал я, стараясь быть в меру приветливым.

— Вот то — дело! — обрадованно сказал рослый, потирая ладонями в предвкушении.

Оба моих двоюродных брата были в одинаковых мундирах. Лишь только по косвенным признакам можно было определить, что они оба, скорее, в чине подпоручика. Однако мундиры были не армейскими.

Между тем, наблюдением много не выяснишь, лучше послушаем, как у меня обстоят дела в семье.

Весьма вероятно, что в недалёком будущем мне нужно было бы отправиться в имение отца. Проблема заключалась в том, что я знал лишь только направление. Где-то там, рядом с Калугой или ближе к Москве, у Норовых были земли, которые пожалованы роду за службу ещё Рюриковичами. По крайней мере, именно так было записано в моём личном деле, которое мне удалось прочитать и которое хранилось в канцелярии Измайловского полка.

Наверняка, как и в каждой семье, есть и у Норовых нюансы взаимоотношений между родственниками, скелеты в сундуках. Один из таких нюансов мне прямо сейчас рассказали — это вражда между двумя родными братьями. Мой отец Лука Иванович и дядька Матвей Иванович между собой не ладят, и давно. Причина? Узнаем.

Уже скоро Марта принесла целый поднос жареной колбасы, душистого, будто только что из печи, хлеба, даже пиво. За хмельное девушка получила от меня строгий взгляд. А вот у высокого блондина глазки загорелись. И всё-таки этот мой кузен явно гуляка и хулиган.

— Не налегай на пиво, Сашка. А то снова биться будешь, лезть ко всем! — строгим тоном, словно старший брат, а, скорее всего, так и было, нравоучал полноватый кузен.

Вот я и выяснил, кто из них двоих и есть Александр Норов. Неужели у двух братьев не хватило фантазии, чтобы назвать детей по-разному? Впрочем, может, по святкам так приходилось?

Уже через полчаса, когда оба кузена окончательно расслабились, говорили без умолку, перебивая друг друга. Так что кое-что я разузнал. Причём, если Александр Норов расслаблялся благодаря употреблению пива, то другой мой кузен явно был не промах поесть и еду возводил в культ. Сергей Матвеевич Норов, как звали полноватого брата, сменил свою осторожность на беспечность лишь тогда, когда умял изрядную порцию угощения.

Итак, у меня есть два двоюродных брата, три двоюродных сестры, две из них замужем. Что ещё важнее, у меня у самого есть родная сестра. Девчонка четырнадцати лет от роду. Не знаю почему, может быть, какое-то здешнее информационное поле на меня повлияло, но почему-то даже несколько защемило сердце. Захотелось скорее увидеть не этих двух внезапно нарисовавшихся родственничков, а родную, единокровную сестру.

Я её пока не знаю, но в груди уже отозвалась тоска — вот как бывает.

— Жалко, что на свадьбе мы не погуляем у Матроны Лукитишны, — сетовал, разговаривая с набитым ртом, Сергей Норов. — На два, может, и на три года отправляемся мы нынче в степи башкирские. Всяко обвенчают, не будет же дядька ждать пока старой станет асьмнадцати летов.

Это они так о моей сестре, Матроне. Девочке четырнадцати лет, и кузены вполне серьёзно говорят о том, что свадьба не за горами. В ближайшие год-два девица должна выйти замуж.

Нет, я всё понимаю, время такое, традиции. И в четырнадцать лет сватают девочек. Но вот пока это не касалось Матроны, мне было как-то на эти традиции плевать. Такой глобальной цели, чтобы изменять мировоззрение современного русского человека, у меня не было.

А вот прямо сейчас мне захотелось седлать коня да поехать в поместье, чтобы разобраться с вопросом. Посмотреть на сестрёнку. Понять самому, не рано ли девочке женихов присматривать? Во мне необычайным, загадочным образом, свято возмущался старший брат. Вдруг захотелось пристально посмотреть на того жениха, которому прочат мою сестру.

И всё-таки человеку без корней крайне сложно жить. Ещё час назад я цеплялся в своей второй жизни разве что за службу и за дружбу, старался видеть в некоторых людях своих соратников. И пусть знал, что где-то есть моя семья, но только сейчас, разговаривая со своими двоюродными братьями, осознал — да, у меня есть семья, принадлежность к роду, и я не могу не думать о них. Не учитывать в раскладах, не печься. Более того, нужно бы роду помочь. Подумаю над тем, что я смогу сделать. Отослать денег? Так это банально. Но есть мысли. Нужно будет написать обстоятельное, с чертежами, письмо отцу. Куда только это письмо отправлять? Наверное, стоило бы кого-то из своих смышлёных ребят снарядить в ближайшее время в Калугу, разузнать всё или…

— А как нынче дороги до поместья отца моего? Как путь выбрать? — спросил я.

— Тако же, как и до поместья нашего батюшки. Они же разделили дедовскую землю, — не подозревая подвоха, отвечал Александр Норов.

А потом мне стали обстоятельно рассказывать, какой дорогой лучше ехать, а какую стоило бы и проигнорировать. Поместья наше находилось, как стало понятно из разговора, верстах в пятнадцати от Калуги на юго-запад. Что ж, таких координат было более чем достаточно, чтобы отправлять письмо.

Более того, я узнал даже о том, на какую почтовую станцию лучше приезжать, где взятку большую станционному смотрителю давать не надо, или же где после даже небольшого дождика размокает дорога настолько, что проехать невозможно. Так что без проволочек отправлю своего человека и даже дам ему инструкции, как лучше добраться. Нужно письмо написать отцу и матери. Не правильно я поступаю, игнорируя их. Мало ли как сложится, а у меня есть где переждать.

— Братья, а может, в карты сыграем али кости раскинем? — выпив в одно горло кувшин с пивом и явно присовокупив этот напиток к принятому за обедом, хмельным голосом проговорил тёзка.

Встречал я в своей жизни игроманов. Они мало чем отличались от наркоманов. Такие за «дозу» игры могли хоть мать родную продать, не говоря уже о том имуществе, которое имели сами. И что-то мне подсказывало, что кроме родственных скреп я получаю ещё какой-то геморрой в лице ещё одного Александра Норова.

— Вы не хотите играть, так и скажите! — голосом ребёнка, у которого отобрали любимую игрушку, сказал, глядя на наши строгие, будто мы оба приходились ему отцами, лица Саша.

— Так и говорим! — практически в унисон сказали мы с Сергеем.

И после втроём громко рассмеялись.

— Вот был один у меня поборник нравов и приличий, а нынче же и ты, Александр Лукич, стал праведником. Скучно будет жить подле вас, — улыбаясь, со вздохом сказал Саша.

— А эта, дочь трактирщика… Ладная баба. Брехали, что был тут у неё кто-то, так она ему уды подрезала, кабы не ёрзал! — заговорщическим тоном рассказывал он мне одну из многочисленных историй, которые сочиняют люди вокруг Марты.

И вовсе, послушать многих, так дочь трактирщика непомерно блудливая и вообще безнравственная дамочка. А ещё бытовало мнение, что у Марты есть некий очень высокопоставленный покровитель, и именно потому не стоит ни брать силой девушку, ни грубить с ней.

И чего только не насочиняют все те, кому не посчастливилось быть к девушке ближе дозволенного приличиями. Но я-то знаю… Это мой реципиент такой старательный, что добился внимания местной красавицы. Прочим там ловить было нечего.

— Коли ссоры со мной не желаешь, то Марту не забижай! — строго сказал я.

— Да неужто! Мой брат — с местной Мартой⁈ — воскликнул Сашка. — Все токмо и говорят, что с ней были. Да смеются с них ужо. Ибо знамо дело, девка… Была девкой. И мой брат!..

Я как-то против воли посмурнел. Разошёлся братец, приструнить пора.

— Будешь об том говорить, Александр, вот ей-Богу, пожалеешь. Язык без костей, как я погляжу, — сказал я.

— Да нешта ж я? — развёл руками тот. — Токмо вот тут, по-родственному и говорю.

И я с трудом подавил в себе острое желание так, по-родственному, ответить ему оплеухой. Чисто в воспитательных целях.

Ещё часа три продолжалась наша встреча. В какой-то момент я уже подумывал над тем, как бы это в достаточной мере намекнуть, чтобы поняли родственники, что стоит и честь знать. Не говорить же прямо! Хотелось быть все же более тактичным, а не становиться токсичным.

Однако встреча оказалась куда как информативной, полезной. И вот что я узнал о себе от близких родственников…

Так, между моим отцом и дядькой пробежала… моя мама. Отец привёз ее то ли из Азова, то ли после участия в подавлении бунта Кондратия Булавина. И мама моя… татарка, да ещё и крымская.

Видно, женщина она жгучая, что даже братья рассорились из-за неё. А мой отец возьми да и обвенчайся с мамой, в то время как дядька в полюбовницы хотел её и был против брака. В какой-то момент я почувствовал себя чуть ли не бастардом. Но… мама не была какой-то девкой. То ли дочь бея, то ли еще к какой татарской элите относилась.

Не отец у меня, оказывается, а башибузук; казак, а не офицер. Впрочем, насколько я знал, у того же Кутузова был грешок, лет так семнадцать, татарского происхождения, и его, грех этот, он возил постоянно с собой.

Мама, конечно, приняла православие, и сейчас она никак не Гульнара, а Прасковья. Ну братья и рассорились, разделили наследное поместье, где большая часть и без того небогатой земли и крестьян отошла моему отцу.

— Ну всё, пойдём мы. Ты не хворай, Александр Лукич, да выправляйся. Коли в сей месяц не поедем, так зайдём до тебя. И ты, коли что, присылай до нас людей своих, — прощался Сергей Норов.

А вот кузен Алексашка Норов насупился. Не одолжил я ему денег. Точно — игрок и мот.

Как только родственники всё-таки ушли, прилетел мой ангелочек.

— Вот, передали вам! — сказала Марта, протягивая ладошку с небольшим листком бумаги.

Я взял записку, развернул. И было там написано только три слова: «Сие сделал Лесток». Ничего нового для меня, но вот кто же и с каким почином написал это? Мне скармливают Иоганна Лестока? Зачем? Впрочем, отвечать всё равно нужно.

Но… порой дела можно и отложить. Особенно когда так долго ждёшь. Получилось резко переключится от общения с братьями. Вопрос с местью на данный момент для меня превосходил все иные. Хотя… есть еще один вопрос, который не дает мне полноценно думать.

Я посмотрел на Марту. Она стояла, смущаясь под пристальным моим взглядом.

— Иди ко мне! — сказал я и притянул к себе девушку.

Общее состояние было сносным. А вот держаться более, смотреть, как ангелочек туда-сюда бегает возле меня, а я всё никак не польщусь на женскую сущность прекрасного создания, становилось невыносимо.

Я стал развязывать тесёмки на корсете девушки, но шустро не справлялся. Снова ждать? Тогда я начал в нетерпении задирать её юбки.

— Я сама! — тяжело дыша, сказала Марта и стала, также проявляя нетерпение, раздеваться.

Вот она явила моему взору часть себя обнажённой. Я прильнул к женским губам, одновременно давая волю рукам. Встал с кровати, чтобы уложить туда уже оказавшуюся полностью обнажённой женщину, сущего ангела, пусть и порочного, свергнутого с небес, но ещё не растерявшего своего сияния.

Ничего не болело, а сердце, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди — так оно забилось. Не хватало воздуха, и я дышал часто, глубоко, но не мог надышаться. Постепенно, но неуклонно я отдавался эмоциям, порывам. Марта же нечаянно издала стон, так что я оказался на новой волне страсти.

Она отвечала на мои поцелуи, пусть неумело, но касалась меня, приводя нас двоих в неистовство. Закрыли ли мы дверь? Уже было неважно. Я не смог бы остановиться, даже если бы сюда кто-то вошёл. И я вошёл… в ту дверь, открыть которую мечтают все здоровые мужчины.

Красивая женщина извивалась змейкой, приноравливаясь под мои движения. Это то, чему нельзя выучиться, что даётся самой природой. Не просто движения, а желание стать одним целым и не разрывать единство мужского и женского начала никогда. Стоны… скрип кровати… тяжёлое дыхание, а, может, и моё рычание, которого я не слышал…

— Я люблю тебя! — простонала Марта, изгибаясь и закатывая глаза.

И я был в порыве сказать то же самое, но не мог проронить ни слова. Девушка грациозно изогнулась, ещё громче простонала. Я… И мы оба со счастливыми улыбками обмякли.

А потом лежали и изучали друг друга. С неизменным интересом, проводя руками по наиболее извилистым рельефам тела, останавливаясь на самых интересных участках. Можно сколь угодно долго смотреть на обнажённую женщину, быть с нею. Но природа всё равно делает своё, постоянно возбуждая интерес смотреть ещё и ещё, желать ещё больше.

И уже скоро стало понятным, что изучение женской анатомии у меня, как и мужской со стороны Марты, ведёт к новой попытке соединить инь и ян навечно. И пусть понятно, что это невозможно, но разве из-за этого не совершать ещё и ещё попытки? Нет, я буду настойчивым.

В этот раз всё было нежно, неспешно, смотря глаза в глаза друг другу. И ничего не болело, не беспокоило, разве что кроме совести. Ведь я понимал, что вряд ли нам быть с Мартой вместе до глубокой старости, стремиться к единству душ и тел. Но… подумаю я об этом потом. Да и зачем думать? Я ещё раньше всё сказал: я с ней честен.

— Ты устал? Да? Давай я сама… — сказала Марта, и я лёг на спину, вновь забывая почти обо всём.

Сволочь Лесток только лез в голову. И это было какое-то извращение, когда я хотел женщину, когда она старалась, а я наслаждался плодами её трудов и одновременно представлял, как убиваю медика Лестока. Как он смотрит на меня глазами, полными ужаса перед неизбежностью, мольбы о пощаде. И постепенно, с тем как из моего врага уходит жизнь, этот взгляд замирает.

Нужно решать эту проблему. Нужно наказать обидчика.

— Ты со мною ли нынче? — обиженно, тяжело дыша, спросила Марта.

— Только с тобой! — сказал я, начиная помогать моей труженице, ученице, которая, как бы не превзошла со временем своего учителя, если на первых же уроках способна ТАК любить.

Глава 11

Чем гениальнее ваш план, тем меньше людей будут с ним согласны.

Сунь Цзы

Петербург

26 июня 1734 года

Итак, я, наконец-таки, определился с главными направлениями программы развития России, как это видно мне, человеку из будущего. И сейчас я, находясь все еще в своей комнате, поедая овсяную кашу с изрядным куском варёной говядины, перечитывал основные пункты этого плана.

Казалось бы, написать всего лишь листок бумаги. Но не так то было легко. Нужно же еще продумать способы реализации всех целей, которые я расписал. Иначе, все это чистой воды прожектерство. И без того, на пути реализации хоть чего из программы найдется куча подводных камней.

Первым пунктом программы было не допустить резкую смену власти в России. И это было самым сложным, так как Анна Иоанновна не оставляет наследников, лишь только назначает их. Согласно закону, это все правильно. Но есть еще и здравый смысл. Анна Леопольдовна, вызванная из Мекленбурга не кажется никому достойной преемницей.

Между тем, часть нынешних элит нужно сохранять. Можно по-разному относиться к Бирону, Остерману, Миниху. Ну не заменять же молодежью тех, кто уже умеет многое, и обладает колоссальным опытом. Смена элит на некоторое время остановит развитие, посеет хаос. И лишь потом, набив изрядно шишек на лбу, можно — а часто так и нельзя — наладить систему управления. Нужна преемственность, обязательно.

Как минимум, если убрать Миниха, то армия в значительной степени ослабнет. Пётр Александрович Румянцев, вероятный следующий значительный полководец, пока, скорее, славится своими безобразными выходками, чем ратными подвигами. Ему нужно перерасти этот возраст, набраться военного опыт, и уже тогда делать ставки на именитого в иной реальности полководца [был даже случай, когда-то ли голый, то ли неприлично одетый, Петр Румянцев призывал к интимной связи женщину, замужнюю, под ее окном, когда и муж был дома].

Вторым пунктом моей программы шла экономика. Да, сейчас вовсе не видно того, что начинается промышленный переворот и что недолго осталось до времени, когда некоторые страны Европы, прежде всего, Англия, рванут далеко вперёд в своём экономическом развитии.

Но я знаю, что если уже сейчас не начать внедрять некоторые элементы, которые составят основу экономического взлёта Великобритании, то мы отстанем. Да и зачем же тянуть с промышленным переворотом, если в России механизация, как мне кажется, еще более может встречаться положительно.

Ведь земля — у помещиков, крестьяне, как рабочая сила — у помещиков. А тут… Прядильные станки… когда даже три, поставь, и все, до полусотни прядильщиц можно заменить. Экономия и на помещениях. И некому кричать, что без работы останется при использовании механизмов, ибо текстильная отрасль в России плохо развита.

Дикое Поле… Поволжье… Эти земли критически важно возделывать. Без оного, просто невозможен резкий демографический взрыв, продовольственная безопасность целой страны. Потому войн не избежать. Те же татары с турками спокойно землю на Диком Поле пахать не дадут.

Колумбовый обмен. Да я бы поставил программу выращивания картофеля на первое место, по значимости выше вопроса престолонаследия. А еще и подсолнечное масло… кукуруза… помидоры… тыква.

Ещё одним пунктом программы была социальная политика. Я пока не определился с мнением, можно ли вообще на данном этапе развития Российской империи упразднять полностью крепостное право. Однако считаю задачей минимума не допустить запрета на покупку крепостных иным сословиям, кроме дворянства.

При Елизавете в иной реальности это сделали, чем задушили даже такой бизнес, что основывался на крепостном труде. А еще и Америку не могли нормально осваивать, людей не хватало. А купили бы основатели русско-американской комании крепостных, да переселили бы их. Гляди и как-то иначе ситуация сложилась. Если еще и свободу на новых землях пообещать…

Ну, а в идеале, конечно, создать ситуацию, при которой держать в крепости крестьян будет просто не выгодно. Сложно осуществимо, но мысли и в этом направлении есть. Всех я, конечно, в миг счастливыми не сделаю, но такой задачи перед собой и не ставлю. Будет сложно! Но нам еще нужно заселять Сибирь, то же Дикое Поле.

И для того, чтобы страна была лучше управляема, следует провести административные реформы. Хотя бы сделать то, что после Пугачевского восстания ввела Екатерина.

Нужно поделить империю на более мелкие губернии и объединять их в округа, ну или назвать все это округами генерал-губернаторства. Генерал-губернатор, по сути, наместник государя в регионе и принимает почти все решения самостоятельно. Он — и военное командование, и государственное управление.

Армия — это отдельная головная боль. Видел я ее… В срочном порядке нужно создавать общие правила санитарно-гигиенического состояния войск. Причем, нужен чуть ли не процессуальный кодекс, где прописать сразу и меры наказания за разные провинности в этом деле.

Уже в следующем году будет война с Османской империей. И как быть? Снова терпеть десятки тысяч небоевыми потерями, буквально с одним десятком тысяч потерь в бою и от ран?

И ведь все уже придумано, в том числе, и как с турками воевать. В этом отношении России равных в иной истории не было. Пусть все эти задумки, или не все, но большая их часть, лишь в моей голове, но все же… суворовский метод передвижения войск, румянцевский метод сохранения в бою резервов и использования артиллерии, потемкинский метод передвижения во множественном каре, путь даже прямо внутри турецкого войска… И многое другое.

Я читал некогда труд Суворова «Наука побеждать», оттуда почти все можно и нужно внедрять в современную русскую армию. Миних молодец, на самом деле, немало уже сделал. Но недостаточно, чтобы русское оружие громило турку и добивалось таких результатов, чтобы не только воевать на территориях врага, но и занимать эти земли [тут отсылка к походу Х. А. Миниха в Крым, который был разорен, но оставлен русскими войсками].

Необходимо провести ряд реформ в чиновничьей системе, выработать правила, документооборот, пусть даже с учетом нынешнего времени и медлительности работы всех служб.

Ну и наука с образованием. То, что назрела необходимость открыть сразу не один, а два университета — факт. Система, при которой каждый профессор в Академии обучает двоих человек, не оправдывает себя. И кадры необходимо иметь грамотные, люди нужны образованные в массе.

Я бы раньше и Ломоносова вернул. Уверен, что с его азартом к науке, если где-то немного и недоучился, то все равно великим станет. Если что, помогу. А так, он же влачит в Германии убогое существование, да и в прусскую армию гляди, как и забреют, да не сможет удрать оттуда. Вот и кончится великий русский ученый, а отличный прусский солдат Ломоносов появится вряд ли.

Я отложил тарелку с кашей, отодвинул листы с набросками к плану действий и улыбнулся сам себе.

— Экий я прожектер! Еще позаботиться о своей безопасности не могу, лишь только начинаю жить, а все туда же — Россию переделывать собрался.

— Вы что-то сказали, господин Норов? — в комнату вплыла моя лебедка.

— Сказал? Ах, да. Что ты самая красивая женщина в мире! Вот что истина, — сказал я и усмехнулся, уж больно забавно было видеть покрасневшие от смущения щечки девушки.

И это она смущается все лишь от слов и после всего того откровения, что уже вторую ночь подряд происходит между нами? Но это и забавно, и чертовски привлекательно. Впрочем, если нравится мужчине женщина, как и наоборот, то, чтобы не происходило, какая бы глупая шутка не прозвучала, все равно все в кассу, все принимается, и от всего умиляешься. А вот при отсутствии симпатии, что ни делай, все одно — плохо.

— Ни от кого не было сообщений? — спросил я у Марты, когда поцеловал ее и проверил количество, длину и степень «задираемости» женских юбок.

— Вы больше ожидаете от кого посланий? — с нотками ревности спрашивала Марта, оправляясь.

Я отстранился от девушки, строго посмотрел ей в глаза.

— Не нужно ни тебе, ни мне говорить о том, что уже было оговорено. Нам здесь и сейчас хорошо, пусть так и будет. А что после… То одному Богу и ведомо. Боле, кабы никакой ревности не слышал! — сказал я.

Марта попробовала было отвернуться, показать капризы. Но я не реагировал, кроме того, что уже хотел указать ей на дверь. Вздумала пробовать манипулировать своими женскими штучками! Нет, мне женщина нужна не для проблем, она мне нужна для души, сердца, ну, и в некотором смысле, для тела.

— От господ морских офицеров прибыл вестовой. Лишь сказал, чтобы вам передали «спасибо»! И вот же… Полтину с меня стребовал за одно только слово! — поняв, что ее женские капризы на меня не действуют, сообщила Марта.

— Полтину! Вот же! — усмехнулся я.

Моя встреча с Лаптевым и Спиридовым состоялась на следующий день после их приезда в Петербург. К сожалению, времени у мичманов практически не было. И немалого стоило моим друзьям, чтобы уговорить при личной встрече Николая Фёдоровича Головина, президента Адмиралтейств-коллегии, чтобы он в сопровождении или даже под конвоем, но позволил двум мичманам встретиться со мной.

Только лишь то, что я ранен, и способствовало смягчению Головина и он своим личным распоряжением разрешил мичманам со мной встретится. Как сейчас помню те глаза, тот скепсис, что излучали Лаптев и Спиридов. Они пришли проведать меня, а я тут с ходу, с порога, сразу…

— Не убоюсь этого слова, друзья, у меня есть для вас важное! То, что сохранит жизни русским исследователям, позволит изучать иное, скажем, что Западной побережье Америки, Японию, — после приветствия, не теряя времени на досужие разговоры, переходил я к делу. — Взгляните сюда!

Я развернул бережно склеенные четыре листа бумаги, разложил карту на столе. Приходилось краем зрения посматривать на четырёх солдат и одного офицера, которые сопровождали мичманов. Всё же расстояние между нашими столиками, расположенными практически в разных концах зала, позволяло надеяться, что нас не слушают.

Сперва нехотя два морских офицера стали рассматривать карту. А потом почти одновременно их глаза загорелись азартом. Они пока ничего не говорили, но попеременно, будто выполняли физические упражнения на шею, то опускали голову к карте, то свой взгляд устремляли на меня. И все с неизменным удивлением смотрели в мою сторону.

Через минуты две послышались раздельные звуки, скорее всего, демонстрирующие удивление и восхищение мичманов, которым представилась исключительная возможность первыми в мире увидеть многое, если не всё, что ещё пока скрыто даже от англичан.

У меня не было специализированного образования географа, но географию я в школе преподавал. Причем, в советской школе, где немалый упор делался на знание карты мира.

Особенно изучалась территория Советского Союза со всеми реками, заливами, островами, горами и равнинами. Вся информация, что я бережно и насколько мог аккуратно, зарисовал на карте, была бесценна. Это был как раз тот случай, когда я мог бы обогатиться, монетизируя географические сведения, что были общедоступными в будущем. Правда, не зарисовал пока некоторые острова, что в иной реальности были открыты только Куком, лет так через сорок. Ну и Антарктида ни к чему пока.

И почему я, вопреки здравому смыслу любого жаждущего, бесплатно показывал мичманам скрытое от человеческих глаз мореплавателей этого времени? Так для меня деньги — это не самоцель, это средство достижения целей.

Россия — она во все времена Россия, как бы при этом ни называлась. Да, даже сейчас, когда я уже окунулся в эту эпоху, когда начал видеть в ней не только плохое, но и немало хорошего, я всё равно ещё предпочёл бы оказаться в Советском Союзе. Но СССР — это Россия в широком понимании этого слова, как матушка для многих и многих народов.

Та же мать может быть разной, и в истории России бывали моменты, которых хотелось бы избежать. Но мать всегда любит, и даже когда наказывает, она всё равно любит. Хотя, хотелось бы, чтобы мама была исключительно доброй. Вот только дети тоже бывают не подарочком.

— Прошу простить меня, господин капитан, но я не верю в то, что сейчас разглядываю! — решительно, даже с некоторым вызовом, сказал мичман Спиридов.

Я не спешил отвечать, тем более, что видел, как и Лаптев хочет высказать свой скепсис. Пускай пока высказываются.

— Я знаком с Дмитрием Овцыным. Он прямо сейчас должен исследовать выход в море Оби. И никаких сведений об островах, проливах, которые вы здесь столь подробно начертили, нет в делах Северной экспедиции, — сказал Харитон Прокофьевич Лаптев.

— А откуда это у вас? — последовал ещё один вопрос от Григория Андреевича Спиридова.

Две пары глаз уставились на меня, всем своим видом показывая, что они требуют ответов. Проблема заключалась в том, что правдоподобных ответов у меня не было. Так, на уровне мистики, удачи, стечения обстоятельств.

И были даже мысли о том, что мне не стоило бы светиться подобными знаниями. Однако прямо сейчас немалые средства, которые могли бы пойти на строительство флота, обучение новых экипажей, направляются на Камчатку, в сторону Аляски, в дельты Оби, Лены, Колымы.

Героические люди, которые могли бы заниматься и другими исследованиями, например, Америки, либо составить элиту русского военного флота, тратят годы своей жизни, кладут на алтарь научных исследований своё здоровье, судьбу, чтобы узнать лишь только четверть, или того меньше, что уже есть на этой карте.

— Я понимаю, господа, что это может прозвучать неправдоподобно, но я нашёл карты в каюте капитана французского фрегата, того самого, кой-нам всем знаком. Карты были на бриллианте. И были там заметки и самого капитана, и чужие карты, писанные явно не им, и на английском с голландским языках, — выдал я сшитую белыми нитками версию происхождения карты.

И вновь тогда установилась тишина. Казалось, что замолчали в одночасье все посетители трактира. И я грешным делом подумал, что гости трактира, порядка двадцати человек, слышали наш разговор. Но нет. Мужчины обратили внимание на выход в зал трактира Марты.

— Вы можете использовать карту, но не говорить, что ее дал вам я. Если информация на карте будет подтверждаться, то это может спасти и жизни исследователей, и время на их исследования. Передайте карту кому следует, кто прямо сейчас рискует жизнью и занимается исследованиями, — сказал я.

Конечно, скепсиса было немало. Однако, мичманы взяли карту. Я знал уже, что Харитон Прокофьевич Лаптев отправляется к своему брату в Якутск. Оттуда можно копию карты передать и Шпанбергу, Берингу, которые будут в Охотске.

Пусть видят, как расположены Алеутские острова, где не только Аляска, но и другие берега Америки. А еще, Курильские острова и Япония. Поможет ли карта? Да, если ей хоть сколько доверять. Ну, а проверят раз-другой, может быть, даже сплавают к Гавайским островам раньше Кука, так и хорошо, правильно.

Я выпил кофе, прогоняя воспоминания о встрече с морскими офицерами и, как я рассчитываю, моими друзьями. Уже скоро ко мне должны были прийти и другие люди.

Складывалось такое ощущение, что я некий чиновник и ко мне, согласно часам приема, устремляются все подчиненные. Вот и Саватеев пришел. Хотя его-то я как раз вызывал. Были вопросы к прапорщику и моему заместителю.

Часа два я говорил с Саватеевым. Ставший поручиком, но гвардейским, что в любом случае, скорее, повышение, Саватеев с немалым энтузиазмом принялся командовать. И как же не вовремя, что я взял себе больничный.

Бывший ротмистр командует бойцами так, как он привык это делать, как его учили, в соответствии с его собственным пониманием роли и предназначения гвардии. Так что в какой-то момент мне пришлось даже указать поручику Саватееву, что он лишь заменяет меня. Вышло несколько грубо, однако в вопросах субординации позволять поблажки можно лишь только в том случае, когда служба налажена и она ведется в соответствии с требованиями командира.

К обеду я даже прошелся по двору трактира. И это вполне мне удалось. Легкое головокружение, незначительная боль в ушибленном колене, и жутко чесалось плечо. Я, было дело, даже подумал, что стал обладателем какой-то способностью повышенной регенерации. Однако, после общения с доктором, прожигающего меня ненавистным взглядом, но при этом выполняющего свою работу, понял, что рана была не столь значительна, пуля содрала часть кожи.

С медикусом Шульцем мы даже проделали некоторую операцию. Не без моей подсказки молодой немец ещё раз почистил каналы, а после зашил рану. Так что выздоровление вполне прогнозируемое.

И вот она, сила самоубеждения! Как только я понял, что рана не такая и страшная, вдруг, ощутил, что мне стало намного лучше. Нет, я не порывался больше выходить за пределы трактира. Два дня всё-таки я подожду. На кону стоит слишком многое, чтобы я рисковал своим здоровьем именно сейчас. Сразу после ранения мне казалось, что без меня всё рухнет. Но нет, не без проблем, но происходит слаживание роты. Началась работа по изучению Лестока. Теперь он под надзором.

Конкретной и постоянной слежки за Лестоком от Кашина я не то, что не требовал, а запрещал её производить. Но мне не нужно, чтобы Лесток расслаблялся, пусть натворит глупостей, выдаст своих подельников, а после я смогу нанести удар. И делать это я хочу не чьими-то руками, а самостоятельно.

* * *

Иоганн Арман Лесток метался в поисках помощи и поддержки. Он сделал свой ход, который должен был решить проблему, не ставшую еще в полный рост, но которая таковой должна была оказаться. Он нанял человека, чтобы застрелить гвардейца. Но что-то пошло не так.

Лесток видел этот взгляд Елизаветы Петровны, когда он, медик, терявший доверие, говорил о наглости гвардейца Норова. Цесаревна уже два дня не подпускала к себе Алексея Разумовского, что также говорило о многом.

Более того, медик это знал точно, граф Бирон прислал своего человека к Лизе. Это означало, что фаворит вновь одолеваем жеребиным желанием обладать царственной кобылкой. И Елизавета, вопреки тому, что могут быть последствия, отказала во встрече Бирону.

А после она отправила записку Норову, содержимое которой Лестоку узнать не удалось. И что произойдет после того, как гвардеец станет любовником Елизаветы? Понятно — Лесток окажется вне круга посвящённых при цесаревне.

Медик обратился к Ушакову, но тот очень холодно встретил Лестока. После Иоганн Арман отправился за помощью к своим кураторам, почти каждому из сети французских шпионов в России. Нужна была хотя бы существенная охрана. Лесток был уверен в том, что бесшабашный гвардеец обязательно сделает ответный шаг. Но…

Франция проиграла Польше. Это становилось более чем очевидно, несмотря на то, что небольшие отряды поляков все еще бегали по лесам и пробовали действовать на русских коммуникациях. Но это агония… Уже анонсирован завтра-послезавтра приезд Миниха с плененным Станиславом Лещинским в охапке.

Так что проиграла Франция и не хотела усугублять свое положение. Ведь в скором времени, скорее всего, очень в скором, возможно, сразу после того, как закончится «Война за польское наследство», в Европе разразится новая война. И никому не хотелось, чтобы Россия деятельно участвовала в этом противостоянии, да еще и в союзе с Польшей, Саксонией, Австрией. Никто так и не может оценить возможности и потенциал России. Она неучтенный фактор, а неизвестности часто хотят избежать все стороны любого конфликта.

Связной французской разведки Андриан де Бреньи не собирается и близко вмешиваться в любые авантюры. Пока не собирается. Дело в том, что уже поступили сведения, что Франция может в ближайшее время направить в Россию своего пока что посланника, который мог бы стать полномочным послом в будущем.

Нужно же, как минимум, показать, что короля Людовика беспокоит будущего его зятя, плененного Станислава Лещинского. Иначе в Европе не поймут, осудят французского монарха. Да и жена, Мария Лещинская может глупостей наделать. Не такая она уже и мягкая-пушистая, колючки при необходимости обнажить способна.

Сейчас только решается, кому быть посланником. Скорее всего, все-таки относительно молодому Жаку Иахиму Тротти, маркизу де ла Шетарди придется взять на себя эту функцию.

Лесток разочарованный вернулся на свою квартиру в Петербурге, сразу же направился к буфету, где должны были еще оставаться две бутылки французского вина. Пробка все никак не шла, и француз уже откровенно сквернословил не только на бутылку, не желающую открываться, но и на себя самого. Как же недальновидно повел себя он! Впрочем, даже сейчас Лесток не смог бы придумать, что же иного сделать, чтобы не допустить к Елизавете Петровне нового фаворита.

— Дзынь! — звон разбитого стекла заставил Иоганна Армана упасть на пол.

Он пролежал так с минуту, а после посмотрел, что же стало причиной того, что разбилось стекло в окне.

На четвереньках, опасаясь то ли выстрела, то ли еще одного брошенного камня, может быть, и того, и другого одновременно, Лесток приблизился к запущенному неизвестным снаряду. Камень был с привязанной к нему запиской. «Смерть за попытку смерти!» — было написано корявым почерком.

Лесток встал, покорил себя за трусость, сделал два шага в направлении разбитого окна, высунулся из него не страшась порезаться оставшимися в раме осколками стекла и заорал во все горло:

— Я не есть бояться вас! Приди и сразись со я!

Но никто не отвечал французу. А в кустах неподалеку твое мужчин сдерживались, чтобы не рассмеяться в голос.

Это уже не первое напоминание Лестоку, что за ним смотрят и что он слишком уязвим. Зачем такое делали? А чтобы француз понервничал, натворил глупостей и был списан за профессиональную непригодность. А еще нужно было отследить контакты Лестока, чтобы понять, насколько он опасен и влиятелен. Ну и для того, чтобы выявить французскую агентуру в Петербурге.

И расчеты оказались правильными. Медик явно запаниковал и стал обхаживать многие злачные места в поисках поддержки, в том числе и по адресам французов.

Иоганн Лесток отошел от окна и посмотрел на свою левую руку, на которую опирался, когда выкрикивал из окна. Она была в крови. Но вся ли это кровь, что выльется из француза в ближайшие дни?

От автора:

Попасть в юность? Кто откажется? Попаданец в поздний СССР.

https://author.today/work/178571

Глава 12

Никто (…) не бывает равно предусмотрительным, задумывая план и приводя его в исполнение. В рассуждениях мы тверды, а в действиях уступаем страху. Фукидид

Петербург

25 июня 1734 года

— Её Высочество спрашивает, здоровы ли вы нынче? — говорила молоденькая служанка.

— С Божьей помощью. Так и передайте Её Высочеству, что с мыслями о ней и с верой в Господа любой недуг излечится, — говорил я в тот момент, когда доктор Шульц менял мне повязку.

Ох, проймет Лизу такой ответ, точно равнодушным не оставит! Она же ведь набожная блудница. Та, которой нравится быть в центре внимания мужчин. Вместе с тем, о чем красноречиво мне говорило и послезнание, Елизавета Петровна после каждого своего греха бежала в церковь замаливать проступок. Хотя… Если бы она так делала, то стоило бы остаться жить в церкви или в монастыре. Ибо грешила много, не набегаешься постоянно. Так что ответ дамочке понравится.

Я сжал правую, здоровую руку и напряг мышцы. Забавлялся так, прежде всего, с девчонкой, что принесла устные послания от цесаревны. Доктор менял повязку, что также было частью моей игры. Можно же было и подождать девице за дверью. Но нет… Теперь я мужественный, терпеливый, сильный, такой весь из себя. И это работало. Мне даже показалось, что девушка стала чуть чаще дышать.

Конечно, служанку цесаревны Елизаветы Петровны принимать в полуголом виде не следовало бы. Но я всё же посчитал уместным ещё немного проявить эпатажа. Из того, как бегали смущённые глазки девушки, я понял, что задумка была вполне удачной. Я улыбался девице, даже не скривился, когда у меня отдирали присохшую повязку от раны.

Кроме того, конституция тела моего реципиента была вполне подходящей даже для профессионального занятия спортом. Мышечная масса всего лишь за месяц была мною заметно набрана. Так что я должен был выглядеть ещё чуть более интересным, нежели когда полностью облачён в одежду.

— Её Высочество также спрашивает, когда вы, наконец, посетите её… Одно из поместий Её Высочества, — даже заучив текст наизусть, девушка терялась.

Ну, мешал я ей сосредоточиться.

— Передайте Её Высочеству, что я считаю минуты до того часа, когда, наконец, смогу увидеть её… поместье, — отвечал я.

А сам размышлял о том, что при особом желании можно это так понять: мол, жду не дождусь, когда не то чтобы увижу поместье, а и помещу себя в Её Высочество.

Я не рвался набиваться в любовники к Елизавете Петровне, если только не увижу, что это принесёт мне существенные дивиденды. Хотя, если отринуть стариковский разум, а отдаться воле гормонов молодого тела, да ещё присовокупив к этому сам факт близости с одной из великих женщин в русской истории, то я и в душе был бы не против. Тем более, как я понимаю, Елизавета Петровна — не такая дама, что будет считать близость непременно поводом для начала серьёзных отношений и матримониальной связи. Да и какие могут быть серьёзные отношения у меня с цесаревной?

И хорошо, что при этом разговоре не было Марты. Она всё-таки вспомнила, что имеет ряд обязательств перед своим отцом и их общим делом. Так что отправилась за покупками на рынок.

Правда, что-то мне подсказывает, что доктор Шульц обязательно передаст ей, как я флиртовал со служанкой цесаревны. Но это даже к лучшему. Ведь женщине мало объяснить на словах, какие у неё с мужчиной отношения. Нужно ещё показывать примерами, воспитывать соглашательство, что мужчина не в её власти, а волен поступать по собственному усмотрению. Если Марта на такие условия, что я озвучил честно, без лукавства, не пойдет, то мы разойдемся.

— Как моя рана, господин Шульц? — на немецком языке спросил я доктора.

— На удивление, всё хорошо, — отвечал мне он. — Похоже, что нам удалось избежать Антонова огня. И теперь лишь дело времени и покоя, чтобы рана окончательно затянулась. И сему будет способствовать наше с вами шитьё кожи. Такой опыт лечения я буду в дальнейшем использовать.

Хотелось бы сказать немцу, что за каждый опыт нужно расплачиваться, и нередко деньгами. Но я посчитал, что маленькая толика благотворительности, связанная с удачным опытом лечения, моей карме не повредит.

В зеркале получилось рассмотреть свою рану. Она выглядела ещё весьма устрашающе — красная и опухшая, но плечо не болело, ушиб колена также прошёл. Потому-то я и не видел причин, чтобы продолжать отлёживаться и кормить свою лень.

Да, я, как и абсолютное большинство людей, умею лениться. Но, как намного меньшая часть человечества, умею и найти в себе резервы, чтобы встряхнуться и, засучив рукава, в первый же миг ринуться на трудовые подвиги.

— Сударь, а наедине все же мы можем поговорить? — спросила девушка, посматривая на Шульца.

Доктор будто и не понял вопроса. Он все так же, не спеша, занимался моей раной. И только после окончания всех манипуляций ушел, не торопя шаги и сохраняя профессиональное достоинство.

— Ее Высочество хотело бы что-то от вас получить… Если только вам будет угодно. Она же дарует вам платок свой, — сказала девушка и вытянула платок оттуда, куда я непроизвольно заглядывался. Из страны «Междугрудье», где находятся самые дорогие клады, и открываются самые прекрасные виды на холмистые рельефы.

Смотрел я на девушку и одновременно думал о том, что же теперь подарить цесаревне, ну и о том, не открыть ли мне туристическую визу в Междугрудье служанки, а там, может, по той же визе и другие регионы посетить?

Вот же, наваждение какое-то! Это всё гормоны виноваты. Удобно, кстати, все списывать на гормоны, даже старческий маразм.

— Вот, вот это послание и передайте ее высочеству! — после раздумий я выудил один листок бумаги, не слишком аккуратно исписанной, с двумя кляксами, но с нетленкой.

— Что сие? — спросила девушка.

А у меня закралась мысль, что она читать не умеет, раз спрашивает. Хотя… Да, читать такое послание было бы не совсем привычно. Ведь я использовал знакомую мне орфографию. Которую, впрочем, имею желание внедрить уже в этом времени.

Преимуществ много. Во-первых, реальная экономия на печати. Без всяких ятей уже будет до двадцати процентов меньше текста. Во-вторых, проще же грамматика, чем та, которая только складывается в нынешнем времени. Это в будущем лишь большевики решились на реформу русского языка. А сейчас еще нет множества книг, которые были бы напечатаны, произведений, что были бы написаны. Так что должно проскочить, найти нужно только союзника по этому вопросу. Где там Ломоносов?..

— Позвольте, я зачитаю! — сказал я, а когда забирал лист бумаги, как будто случайно погладил ручку дамочке.

— Я помню чудное мгновенье:

Передо мной явилась ты,

Как мимолетное виденье,

Как гений чистой красоты.

В томленьях грусти безнадежной,

В тревогах шумной суеты… [А. С. Пушкин Я помню чудное мгновенье]

Я прочитал стихотворение и увидел увлажнившиеся глазки служанки. Она смотрела на меня, как на небожителя. Предложи я ей раздеться, так бы и сделала это тотчас. И я именно такого эффекта ожидал.

Да, для нынешнего время это стихотворение — необычное, так никто еще не сочиняет. Но немного в нем непонятных слов, благо что могло быть написано всего через девяносто лет.

— Я. Я… Я передам ее высочеству… Сударь, я…

— Всего вам доброго, прекрасный ангел! — сказал я, немного подталкивая почти что остолбеневшую девчонку к выходу.

Если мне нужно соблазнить Елизавету, и она похожим образом будет реагировать на стихи, то я сделаю это. Вот только нужно чуть соблюдать дистанцию. Так, встретиться да разойтись, чтобы не повторилась история с Шубиным [гвардеец Шубин был любовником Елизаветы, но Анна Иоанновна, заподозрив, что он может использовать свою популярность в гвардии, сослала офицера на Камчатку].

Уже через час я был в расположении Измайловского полка. Отметился там, но сразу же направился на пустырь у Двенадцатой линии Васильевского острова. Теперь здесь будет временная площадка для наших тренировок, так как для занятия целой роты солдат и офицеров двор канцелярии Измайловского полка никак не подходил.

— Поручик Подобайлов! — после сорока минут созерцания, как происходит тренировка, в основном, шагистика, я окликнул бывшего казака. — Покажите мне, а равно и всем остальным, как вы делаете растяжку! И поведайте, для чего сие полезно.

Пришлось ещё пару раз перефразировать свой приказ, чтобы дошло и до Подобайлова, и до всех присутствующих, какое испытание им сейчас предстоит.

В скором времени я понял, что упражнения на растяжку, которые я могу дать бойцам, более эффективны, чем-то, как разминался Подобайлов. Его и вовсе, наверное, верёвками тянули, как в том фильме с Жаном-Клодом Ван Даммом. В моём же понимании растяжку лучше, чем у танцевального станка, нигде не дают. Может, только ещё у гимнастов. А это важно не только для рукопашного боя, но и в целом физической подготовки.

Я не хочу видеть свою роту строевой. Нет, я хотел бы создать своего рода разведывательно-диверсионный отряд. Как уже показала практика, очень даже уместным будет иметь такое подразделение в армии. Со ста двадцатью молодцами, что сейчас в моем подчинении, при должной подготовке, оружии, можно и горы свернуть, и немало вражеских голов.

После неумелых потуг с упражнениями на растяжку, я устроил челночный бег, объяснив, что это такое. После отжимались, поднимали туловище, качая пресс. Вымазались мы все знатно, так как трава приминалась быстро, являя песок.

Наверняка и офицеры, и солдаты будут теперь на меня злиться. Ведь по приходу домой не кинешь камзол в стиральную машину, не нажмёшь две кнопочки и не пойдёшь смотреть телевизор, рассказывая всем, какой ты хозяйственный, что даже самостоятельно стираешь.

— Кашин, ко мне! — когда я приказал пятнадцать минут отдыхать, чтобы потом повторить упражнения с фузеей со штыком, то тут же подозвал сержанта.

Отвёл его в сторонку.Оглянулся, чтобы рядом ни в коем образе не оказалось лишних ушей.

— Говори, как там господин медик! — потребовал я.

Кашин, в свою очередь, также оглянулся, проявляя бдительность. Убедившись, что мы одни, начал почти шёпотом докладывать:

— Господин Лесток кричать изволили из окна. Зело злился. Бегал по домам разным, с людьми встречался. Где те дома, куда он хаживал, я обстоятельно записал на бумагу. Проверить все дома оказии не случилось, надобно быть ещё и на службе. Но один дом был опознан, там проживает француз Андриан де Брельи.

— Кто? — удивился я.

Кашин повторил фамилию в точности, как и в первый раз. В голове моментально возникло: «Моя звезда — ланфрен-ланфра, лети, моя голубка!». В фильме «Гардемарины, вперёд!», как и в самой книге, был воплощён собирательный образ французского шпиона, которого великолепно сыграл Михаил Боярский. Однако я предполагал, что некий де Брельи должен был появиться одновременно с послом Франции де Ла Шетарди — а значит, в недалёком будущем.

А тут он уже имеется.

Почему-то возникло острое желание посмотреть на дочь Ягужинского. Если она хоть немного похожа на ту актрису, которая сыграла в фильме… куда там Елизавете Петровне!

— Каждый вечер господин Лесток отправляется к Летнему дворцу. Там к нему выходит коротыш и, бывает, что-то передаёт. А бывает так, что Лесток простоит — и не солоно хлебавши уйдёт, — сообщал мне очень важную информацию Кашин.

Для того, чтобы провести акцию, необходима была не какая-то случайность, а именно закономерность. То, что происходит с постоянством. Например, прогулки Лестока по Английской набережной, наблюдение за людьми, идущими вдоль Невы, с противоположного берега, по Арсенальной набережной. И какая-то статичность нужна, чтобы и прицелиться можно было, и выстрелить, а после уйти.

— Нынче медикус тот второй день ужо ходят с двумя людьми, у обоих их пистоли имеются, да при шпагах они, — прозвучала ещё одна порция информации.

Прогнозируемая, но не сказать, чтобы приятная для слуха.

— Пойдём вдвоём. Никому больше ни слова не говорить! — после небольшой паузы, взятой мною на раздумье, сказал я.

Через час, у себя в комнате, я анализировал обозначенный на карте маршрут Лестока. И пришёл к выводу, что исполнять его нужно при выходе из дома — вернее, из части дома, одного из, так как у Иоганна Армана в Петербурге ещё имелась недвижимость.

Когда началась моя операция по Лестоку, я, было дело, даже понадеялся, что он переберётся из своей квартиры в другой дом, тот, что на нынешней окраине Петербурга. Там можно было и сжечь медика. Это более подходящее исполнение мести. Дома в этом времени горят часто.

Но Лесток всё же предпочёл остаться на квартире — скорее всего, потому, что Галерная улица, находящаяся недалеко от Летнего дворца, — удобное место для того, чтобы держать руку на пульсе и знать о всех событиях, что происходят при дворе.

В мою комнату постучались. Я уже знал, чьи симпатичные костяшки ударили по дубовой двери. Быстро сложил карту, прикинулся болезненным.

После небольшой отповеди и очередной расстановки всех точек над «i» Марта всё равно включила какую-то женскую обиду и теперь старалась вести себя подчеркнуто холодно, официально.

Правда, стоило мне начать целовать девушку — всё это слетало, она вновь становилась игривой и интересной. Так что эта игра в «обиженную» меня даже устраивала. Не так много времени нужно проводить с девушкой. Это я про лишнее время, когда не только проверять кровать на прочность, но и поговорить нужно, что-то рассказать, посидеть вместе в тишине даже.

— Господин Норов, соизволите ли обедать? — церемонно сказала Марта, войдя в комнату. — К вам принести обед или соизволите спуститься в трактир?

— Здесь поем. Сходил в полк и снова чувствую недомогание. Так что сегодня вечером рано лягу спать, — сказал я, уже начиная формировать своё алиби.

— Александр… Лукич, может быть, позвать Шульца? — искренне забеспокоилась Марта, вмиг сменив холод на согревающую теплотой заботу.

— Думаю, что обойдусь без него. Это должно быть нормальным. Всё же на ногах провёл полдня, а сам ещё слабый, — открестился я от общения с доктором. — Всё тороплюсь.

Шульц — смышлёный малый, способен заподозрить во мне симулянта. А мне лучше избегать любых подозрений.

— Марта, а соседняя комната не занята? — задумчиво спросил я. — Я уже сколько раз слышал там шумы. Причём тогда, как ты ко мне приходила или кто-то иной. Нас никто не подслушивает?

Я посмотрел на неё очень внимательно. Девушка явно испугалась, раскраснелась.

— Что, забеспокоилась, что кто-то услышит наши звуки любви? — усмехнулся я.

Марта моментально насупилась, сделалась серьёзной.

— Любви ли? — произнесла девушка и подозрительно поспешно покинула меня.

Ну да, если на постоянном дворе завёлся такой извращенец, что подслушивает, как мы с Мартой любим друг друга, да ещё об этом кто-то узнает — так девушка будет опозорена. Правда, я тогда получу дополнительное уважение.

Через три часа, где-то за пару часов до заката, я уже направлялся на встречу с Кашиным — в сторону Английской набережной. Это не застройки будущего. Если вдоль самой набережной стояли дома, даже вторая линия была почти застроена, то вот дальше, к речке Мойке, жилые дома были редки. А вот кусты, деревья, очень даже частые. Так что пришлось потрудиться, чтобы найти место, где спрятался сержант.

Мистика какая-то! По лесу он ходит, словно слон в посудной лавке, а в иных местах — например, в городе — так прячется умело, что если бы сам не окликнул меня, то я мог бы и пройти мимо тех кустов, где он засел.

— Ничего не забыл? — спросил я, оглядывая густые кусты и деревья рядом с ними.

— Штуцер ужо на месте! — ответил Кашин.

Стрелять предполагалось не из этих кустов, из других зарослей. Отсюда еще наблюдать можно, но не стрелять. И расстояние до дома Лестока больше, и пути отхода сложнее, нужно было более ста метров уходить по открытому месту.

Наши же пути отхода были продуманы. И главное для нас — сразу после исполнения уйти в сторону от Невы. Там сейчас хватало строек, и в кучах досок, камней и среди гор песка можно было либо схорониться, либо запутать предполагаемую погоню.

Убивать охранников медика я не собирался. Если только они сами не проявят ретивость и не кинутся нас преследовать. Так что — один выстрел, отбежать метров на пятьдесят до речки Мойки, туда скинуть штуцер — и уходить в сторону строек. Да, отпечатки пальцев никто не снимет, как и не проведет экспертизу. Но все же бежать без тяжелого штуцера легче и не столь подозрительно.

В моём понимании план был вполне себе годным. Особенно если учесть современные реалии и то, что в истории крайне мало сюжетов, когда кого-то убивали снайперским выстрелом. Впрочем, в XVI веке это уже делали — во Франции.

В деле скрытности нам в какой-то мере помогал сегодня моросящий дождь. Всё же в такую погоду без особой нужды люди выходить на улицу не станут. По крайней мере, просто чтобы прогуляться.

Ещё задолго до сумерек мы уже были на позиции. Кусты в значительной степени маскировали нас. Но только лишь надеяться на зелёные листья и ветки было бы наивно.

У портных Измайловского полка — неофициально, за дополнительную плату — были заказаны десять плащей-накидок. Получилось не совсем то, что я предполагал, не «кикимора», но зелёная ткань с нашитыми на ней лоскутами чуть более светлых или тёмных зелёных оттенков должна была маскировать куда как лучше, чем обычный чёрный плащик. Целый золотой отдал за это.

А потом мы лежали и наблюдали за выходом из парадной дома, где проживал Лесток.

Самое сложное в работе снайпера, как по мне, — это лежать и ждать. Ведь речь не идёт о том, что объект выйдет через пять минут — даже через час. Нужно сохранять бодрость ума, решимость, не дать занеметь рукам и ногам, даже если придётся ждать два или три часа.

— Первый охранник вышел! — прошептал мне на ухо Кашин через часа полтора.

Я указал сержанту, чтобы он смотрел теперь не на медика, тот под моим прицелом. Достав два пистолета, Кашин присел и стал крутить головой в стороны. Хотя единственная вероятная опасность могла исходить только от охранников медика — и именно их нужно было держать под контролем, а не крутить головой.

Впрочем, я не стал его одёргивать — может быть, где-то прячется один из тех, кто за мной следит.

Пришлось, между прочим, немало побегать по Петербургу, чтобы скинуть все хвосты. Опекали меня плотно.

— Командир, узрел тень! Вправо, на три часа! — сообщил Кашин.

— Наблюдай! — после пятисекундной задержки приказал я.

Скорее всего, в будущем я бы дал приказ на сворачивание операции. Однако тенью могло быть что угодно — даже и собака. Более того, если в этом времени подобным образом не покушаются на людей, то и не будут знать, как это предотвратить — и что мы, вовсе, делаем тут, в кустах. Мало ли, съели что-то не то и заседаем теперь.

Сто тридцать метров — насколько позволял мне быть точным мой глазомер — меня отделяли от выхода из дома Лестока. Произвести такой выстрел, чтобы уверенно попасть с этого расстояния, мне вполне под силу. И оружие выбрано пристрелянное — сегодня я двадцать раз из него стрелял по мишеням из капусты и всякий раз уверенно бил в цель.

— Второй вышел! Объекта не наблюдаю, — сказал я.

Успел чертыхнуться, что использую слова, которые будут непонятны Кашину, но поправляться не стал.

А! Вот он — господин Иоганн Арман Лесток. Человек, который решился убить меня. Француз, который интригует против российского престола. Тот, в ком я нисколько не вижу любви к России. Даже в графе Бироне я могу рассмотреть признаки патриотизма и адекватности, но никак не в медике Лестоке. Так что…

— Готов, — сказал я, намереваясь выжать спусковой крючок, ведя в прицел с небольшим упреждением цели.

Я заметил, как мелькнула тень. Это человек. И похоже, что мне нужно будет решить и эту проблему. Уже засветился. Не люблю я кровь… Неоправданную. Кто-то из тех, кто следил за мной, наверняка. Теперь меня увидели со штуцером у дома Лестока…

Медленно облизал пересохшие губы и в перекрестье мушки, наконец попала голова Лестока. Боковым зрением я вдруг увидел едва заметную тень, скользнувшую за деревом

Палец начал вдавливать крючок… — Кашин, будь готов отработать по тени за деревом! — приказал я

— Прекратите! — неожиданно рядом с нашей засадой-лежанкой прозвучал требовательный голос.

Моя рука дёрнулась…

— Бах! — грохнул выстрел.

Явно мимо. Я промазал и наверняка спугнул Лестока.

— Бах! — прозвучал выстрел метрах в двухстах, в стороне.

Я резко обернулся — посмотреть, успел ли уйти Лесток, не в него ли стреляли. И увидел… Француз картинно запрокинул руки и кулем упал на спину. Признаков жизни в нём замечено не было.

Меня подставили? Что вообще происходит?

Глава 13

Смельчак — это тот, кто не боится сказать дьяволу в лицо, что он дьявол. Джеймс Абрам Гарфилд

Петербург

25 июня 1734 года

— Это вы? Это Остерман? — спросил я незнакомца, взводя курок на одном из пистолетов.

— Нет, богом клянусь! — голос незнакомца звенел нотками паники.

Наверняка то, что произошло, резко меняло и его планы. Агент Остермана резко развернулся — и побежал прочь. И я даже поверил, что он не знал, что должно случиться. Такие эмоции не под силу сыграть даже талантливому актеру.

Что за выстрелы по медикусу, да ровно в этот же час? Это меня так подставили? И что, ударяться в бега, пока не пришла Тайная канцелярия? Вопросов много — ответов нет.

— Уберите оружие! Я выходить говорить! — почти что выкрикивал кто-то из-за того самого массивного дуба.

Я приподнялся на корточки, отложил штуцер, выхватил два пистолета из-за пояса.

— Выходи! — потребовал я от незнакомца.

Смело, даже несколько вальяжно, из-за дерева вышел человек. Он был из тех, кто средний во всём: средний рост, усреднённый вес, особо не примечательное лицо. Вот с такими внешними данными люди и могут стать настоящими агентами-шпионами. Те, кого показывают в кино, эти красивые люди, никогда бы не были допущены до реальной разведывательной деятельности, как слишком запоминающиеся.

— Кто вы? И что вам нужно? — задал я вопрос.

— Я говорить по-немецки! — не спросил, а предупредил меня незнакомец, переходя на свою, явно родную речь. — Я здесь по поручению господина графа Остермана. Должен предупредить вас, что Иоганн Лесток обратился с просьбой к её величеству-государыне, чтобы она защитила его от вас. Стоит ли мне говорить о последствиях, которые могут возникнуть у вас от этого убийства француза?

Мне объяснять ничего не надо было. Я и сам вполне догадался, каковы могут быть последствия. Элементарно: за убийство меня могут сперва вздёрнуть на дыбу, а потом и казнить. Ну или сослать в такую Тьмутаракань, из которой мне выбраться будет практически невозможно. Да и смысла в этом не будет — так как весь политический вес я моментально растеряю.

— Кашин, сворачиваемся, уходим! — приказал я на русском языке сержанту, а после сразу обратился и к таинственному незнакомцу. — Я благодарю вас. Но скажите: ведь вы не за мной следили?

Почему-то в этот момент мне было крайне обидно, если я упустил слежку за собой. Неужели меня настолько легко переиграл этот человек, выследив здесь — прямо на месте, с которого должен был прозвучать выстрел?

— Нет, мне достаточно было следить за медикусом. А потом — увидеть, как ваш человек присматривает места, чтобы спрятаться, — сообщил мне голос, давая лишний повод для размышлений. Нет, нельзя недооценивать людей этого времени.

Я чуть-чуть подался вперёд, чтобы иметь возможность отогнуть ветку и лучше рассмотреть того незнакомца — запомнить его лицо, пусть его и невозможно, казалось, было запомнить.

— Уходим! — сказал я и первым вышмыгнул из кустов.

Подставили… Ну как узнали? Неужели я всё-таки наследил? Или Кашин?.. Или предательство?..

Теперь гнев императрицы должен обрушиться на меня.

Отправив Кашина другой дорогой и наказав ему всё-таки не выбрасывать штуцер, а всё припрятать, я зашагал на постоялый двор. Обходя здание трактира стороной, чтобы залезть в окно сбоку, удивился: хотя по вечерам в трактире всегда очень много людей и шумно, сегодня было тихо.

Любое несоответствие предполагаемому порядку вещей в данной ситуации должно было вызывать тревогу. И она-таки поселилась во мне.

Первые малодушные мысли о том, чтобы прямо сейчас сбежать, начать новую жизнь, может быть, и под чужим именем, были мною быстро отброшены. Прозябать где-то в Сибири или в Штаты ехать, прятаться от властей — это не мой путь. Да и не всё было однозначно в моем положении.

Лестока убрал кто-то другой. Напрашивалась версия — это сделала Тайная канцелярия. Да, подобный подход к делу мне казался несвойственным для Андрея Ивановича Ушакова. Он всё-таки государственный человек и, скорее, искал бы доказательства какой-то неправомерной деятельности Лестока, но не устранял бы его вот так. Между тем, мне не преминули указать, что именно француз меня заказывал.

Тогда почему меня подставили? Ответа не было, но догадки были.

Я стоял у дерева под окном своей комнаты, уже собираясь взбираться наверх, но передумал. Тишина в трактире, убийство медика… Тот, кто это сделал, должен, вероятно, прямо сейчас ожидать меня внутри трактира или же сразу в моей комнате. Показаться им, будто вор, забравшись через окно? Нужно проявить достоинство — с высоко поднятым подбородком войти в парадную дверь.

С минуту я постоял у входа в трактир. Не было тут охраны, но явно не было и посетителей внутри. С десяток раз сделав вдохи-выдохи, нацепив на лицо улыбку несломленного человека, я направился в трактир.

Едва я переступил через порог, меня сразу же взяли на прицел два пистоля. Неприятно, конечно, приходить вот так почти что домой и обнаруживать, что в тебя мужики своими стволами тычут. Вперёд вышел в неприметной одежде, но с военной выправкой служака. Явно же служащий.

— Норов, токмо не дурите! — предупредил меня он.

— Андрей Иванович здесь? Ожидает меня в комнате? — спросил я, явно вгоняя в ступор служаку.

Точно попал в цель. Сам Ушаков, собственной персоной, пожаловал по мою душу. И как бы мне сейчас не поступило предложение, чтобы эту душу продать…

Меня быстро проводили наверх, в мою же комнату. Наверное, то, что я запросто назвал грозного главу Тайной канцелярии розыскных дел по имени-отчеству, сыграло свою роль, и со мной были не только вежливы, но даже заискивали.

Ну кто же в здравом рассудке будет называть Ушакова столь фамильярно, если только не тот, кому это позволено?

— Вы умны и решительны, Александр Лукич. Признаться, из-за вас мне пришлось смахнуть пыль со своей службы, — сидя на богатом стуле посреди моей комнаты, такими словами меня встречал сам Андрей Иванович Ушаков. — И вот я тут, и уже некоторые ответы у меня есть. Но не все…

Папку с моими бумагами Ушаков, вроде бы, не нашел, иначе… Все было бы иначе. Представляю выпученные глаза главы Тайной канцелярии, когда он читал бы трактат «как завоевать мир, не выезжая из России».

— Видимо, недостаёт мне ума, коли вы нынче здесь, ваше превосходительство, — сказал я.

А ведь один в один как на портрете! Нужно будет по возможности узнать, у кого он заказывал свой портрет, чтобы обратить внимание на этого мастера. Однажды, верю, закажу у него и свой портрет.

— Проходите, господин Норов… Да, чего вы стоите, присядьте, поговорим с вами. А ну, стул принести капитану гвардии! — последняя фраза была сказана нарочито грозно и решительно и адресовалась одному из моих конвоиров.

Ушаков состроил такое выражение лица, что можно было испугаться. Наверняка, Андрей Иванович хотел показать, что сильно расслабляться мне всё-таки не стоит, и его внешняя любезность — не более, чем игра. Трактирщик угодливо принёс стул, трижды поклонился, поставил его передо мной. Я присел, не забыв сохранять спину ровной, чтобы выглядеть не сломленным.

— Все прочь! — прикрикнул Ушаков и добавил: — Трактирщик, если кто в соседнюю комнату зайдёт, чтобы нас послушать, враз окажешься на дыбе!

Соседняя комната? И всё-таки за мной следили и меня слушали. Ну да ладно, крамольных разговоров я в своей комнате практически не вёл. Просто так или по службе мог немного покритиковать положение дел в армии. Но, а до того, что слушали наши любовные игры с Мартой, так пусть завидуют! А вот кто слушал… Трактирщик, ну точно он следил. Галантерейщик Бонасье, ити его в дышло! И там, в «Трех мушкетерах» был так себе персонаж, с червоточинкой, и этот…

— Позвольте, господин Норов, сперва узнать, как вы видите свою участь? — в отличие от меня, Ушаков вольготно расположился в красивом резном стуле и сделал вид, что внимательно слушает.

Что ж, поговорим. Уже было понятно, куда всё это клонится. Если бы целью было обвинить меня в убийстве, то вряд ли стали бы церемониться. Да и Андрей Иванович Ушаков, уверен, далеко не на каждое задержание ходит лично.

— Желаю, как и каждый муж, жизни достойной, да наследников поболее. А что до того, как вижу я случившееся… То, что меня подставили, я уже уразумел. Понятно и то, что медик Лесток перешёл вам дорогу. То, что вы здесь, означает, что вы хотели бы видеть во мне союзника, — начал говорить я, но был перебит.

— Немного ли чести для вас, токмо старшего капитана, вступать со мной в союз? — подавшись вперёд резко, практически рыча, стараясь прожечь меня взглядом, сказал Ушаков.

Глаза у него, действительно, тяжёлые. Но не настолько, чтобы я съёжился и показал свою слабость.

— Отчего же нет, Андрей Иванович? Вам ли не знать, что гвардия за каких-то тридцать тысяч рублей может возвести и того правителя, коий там никак не должен был оказаться, — нарочито спокойно отвечал я.

Ушаков продолжал на меня смотреть, молчал, непременно стараясь продавить меня своей харизмой. Но нет, не получалось. Но и он не железный. Когда я сказал про тридцать тысяч рублей, что Ушаков самолично раздавал гвардии, чтобы она поставила на престол Екатерину, Андрей Иванович дрогнул. Он быстро взял себя в руки. Но я, получается, продемонстрировал, что знаю куда как больше, чем общедоступно.

— Вы не боитесь смерти? — Андрей Иванович задал вопрос с намёком.

— Каждый разумный боится смерти. Но дворянину стоит опасаться того, что он уронит свою честь, больше, чем взойдёт на плаху, — отвечал я.

— И в чём же честь? Убить человека? Отчего же было вам не вызвать Лестока на дуэль? — растеряв свою строгость, с неподдельным интересом спросил Ушаков.

— Око за око, зуб за зуб, — произнёс я. — В меня стрелял господин Лесток. Я был при смерти и мог бы очистить этот мир. Так отчего же мне с бесчестным человеком честью меряться?

Ушаков хмыкнул. Наверняка, подобный подход к делам и к жизни был и у главы Тайной канцелярии. Невозможно вести тайные дела, руководствуясь негласным кодексом чести. Грязные дела белыми руками не сделать. Так что он меня понял. Но распознал ли намёк? Ведь я указывал на то, что могу и готов мстить каждому. Пусть даже самому Андрею Ивановичу Ушакову.

— Где записка? — неожиданно спросил глава Тайной канцелярии розыскных дел.

— Вашего сына? — уточнил я. — Так мне показалось, что её и не было никогда.

Андрей Иванович встал со своего стула, подошёл к чуть распахнутому окну. Воздух был наполнен влагой, свежестью, чуть солоноватый, наверное ветер пригнал воздушные массы с Финского залива. В такую погоду сидеть дома, наслаждаться звуком мерно капающих капель дождя. Ну и венгерского бутылку-другу. Может мне никуда не лезть, а наслаждаться такой жизнью? Как все? А то месяц в этом мире, а уже столько хлопот.

— Кому вы служите, окромя Отечества и государыни? — спрашивал Андрей Иванович, резко повернувшись и разрушая накатывающую меланхолию.

Вот мы и подошли к вопросу вербовки. И сейчас я мог бы сказать Ушакову, что моим патроном является граф Бирон, даже не особо солгав при этом. Мог бы я рассказать и о том, что завёл дружбу с Остерманом. Ведь это его человек предупредил меня, что императрица может гневаться на смерть Лестока. Почему бы мы не друзья?

Но я не стал ничего из этого говорить.

— Поверите ли вы мне, ваше превосходительство, если скажу, что служу я только Отечеству и государыне нашей?

Ушаков хмыкнул. Он явно посчитал, что за красивыми словами я просто не хочу выдавать своего патрона.

— Александр Лукич, в моей воле обвинить вас в убийстве медика. Не скажете ли, отчего я могу этого не сделать? — после некоторой паузы спросил Андрей Иванович.

Вообще, он грамотно подходит к делу. Ушаков сейчас вынуждает меня самостоятельно сделать какое-то предложение, будто бы я сам соглашусь работать на него, если понадобится, так и шпионить, участвовать в грязных делах, которые всенепременно должны сопутствовать службе в Тайной канцелярии.

— Вы ждёте от меня, что я ныне же скажу, что готов служить вам? Так готов был делать это и ранее. Токмо ежели вы стоите охранителем Отечества нашего и Российского престола. А что до записки той, где написано, что умышляет ваш пасынок крамолу… Так нет ее. Зачем же она, коли у нас с вами согласие. Не стану я и просить тех, кто был бы рад меня облагодетельствовать своей заботой, кто у трона стоит, — сказал я, изучая реакцию Ушакова.

Андрей Иванович смотрел на меня пристально, хотя того тигриного взгляда, который был способен прожигать стены, уже не было. Он изучал меня, а я будто бы проходил собеседование о приёме на работу.

— В знак моего безмерного уважения к вам, я бы мог даже сказать, кто меня предупредил и почему от меня не прозвучал выстрел. Вы же лишь перестраховывались, когда поставили своих людей со штуцером. Это я должен был стрелять в Лестока.

— И кто же? — спросил Андрей Иванович Ушаков, как мне показалось, проявляя интерес.

— Андрей Иванович Остерман, — чуть подумав, сказал я.

Установилась пауза. Глава Тайной канцелярии вновь размышлял. И это уже было признаком того, что он не только умный человек, но и способен к компромиссам. Можно было подумать, что Ушаков умеет разговаривать только с людьми, которые висят на дыбе, и их кожа уже немного подпорчена каленым железом.

Как видно — нет. Андрей Иванович способен на диалог и на принятие сложных и взвешенных решений. Поэтому я ни словом, ни видом не мешал думать сидящему напротив человеку.

— Вы будете сообщать мне о всех своих делах! — спустя минут десять сказал Ушаков.

— Позволю себе возразить, ваше превосходительство, но о всех своих делах сообщать вам не стану. А вот помогать… — я сделал паузу, ожидая, что сейчас Андрей Иванович взорвётся гневом, но он был весь во внимании. — У меня есть список предполагаемых французских шпионов. Думаю, что и у вас что-то имеется на них. К примеру, господин Андриан де Брельи.

— Сие и годно. Но вы не можете дальше быть между всеми огнями. То, что вы не подчинились графу Бирону, то, скорее, не ваша заслуга, а его упущение. Остерман начал вас окручивать своей паутиной, и вы уже ему должны быть обязаны. Господин фельдмаршал Миних… Может быть, в большей степени вы всё-таки его человек. Но меня все же удивляет то, что вы знаете расстановку сил при дворе.

Ушаков ещё хотел что-то сказать, но в дверь постучали.

— Входи! — по-хозяйски повелел Андрей Иванович.

В комнату вошёл тот мужик, что грозил мне шпагой при входе в трактир, и за шкирки, будто малого ребёнка, он тащил коротышку. Скорее, это был даже не карлик, а просто крайне невысокий человек мужеского пола. Но тоже с отклонениями во внешности. Тут и шрам на лице и что-то с кистью левой руки, или с тем, что должно быть ею.

— Что у вас? — спросил Андрей Иванович.

— Вот, ваше превосходительство, — сказал служащий Тайной канцелярии и протянул бумагу Ушакову.

Явно письмо было изъято у невысокого, еще и с искривленным носом мужичка.

Андрей Иванович Ушаков вчитался в текст, поднял на меня глаза, хмыкнул себе под нос, вновь стал читать.

— Пахом! Объясни ентому вестовому, что никого он тут не видел, а письмо передал лично в руки господину Норову! — с некоторым раздражением сказал Ушаков.

Да, не умно было приводить мужичка, что нёс послание, вероятно, мне. Зачем светить самого Ушакова? Но, думаю, бедолаге объяснят, что лучше вычеркнуть из памяти всё то, что он увидел в трактире.

Через минуту мы вновь остались одни. Взгляд Ушакова несколько изменился. Он смотрел на меня уже не как на добычу, а с некоторой опаской.

— Вы заручились поддержкой калмычки Бужениновой? Она пишет и предупреждает вас об опасности, что государыня узнала об охоте на Лестока, — с нотками уважения спрашивал Ушаков.

Заручился поддержкой? Так, весело поговорил. Но, видимо, для той девушки с особенностями внешности, которую наверняка постоянно шпыняют, уже и уважительного разговора оказалось достаточно для желания помочь. Или влюбилась? Нужно с этим завязывать, а то в новом молодом теле мне все чаще кажется, что все женщины вокруг меня хотят. Или так и есть?

— А вы осознаете, насколько такой человек, как Буженинова, может дела справить? В добрую годину сказать нужное государыне. Ее величество слушает Авдотью чаще, чем Бирона, — Ушаков усмехнулся. — Коли завели такое знакомство, то и разуметь повинны, что оно дает. А вы не простой человек, Александр Лукич…

Еще какой непростой! Знал бы он, насколько! Но, думаю, что знать обо мне, кто я есть на самом деле, никому и не нужно, уж тем более, Ушакову.

— Так что скажете, господин Норов? — настойчиво интересовался Андрей Иванович.

— Слова мои зависят от тех обстоятельств, при коих был убит Лесток, — понимая, что сейчас я могу немного и поднажать, решительно сказал я.

— Коли договоримся, так убийцей был муж ярославской дворянки, кою пользовал Лесток из последних своих дам. Ну, а не буде сговору меж нами… Так вы и убили. Кто ж еще, окромя вас! — сказал Андрей Иванович.

И убийца уже застрелился, наверняка. Соглашусь, так покажут его общественности, да и при таких делах, сожаления к Лестоку не будет никакого. Медик был уже замечен в подобном, когда пользовал и мужнюю жену и еще и ее дочку. Ну, и кто захочет пораскинуть мозгами, тот все равно будет думать на меня.

Я сел чуть удобнее, а то держать спину было сложновато и даже плечо начало о себе вновь напоминать.

— Оставляю за собой право выбрать, угодно ли мне то, что вы станете предлагать, али нет. Крамолу не потерплю, но и забуду о том, что ваш пасынок… — я не успел договорить…

— Не смейте! Он не заговорщик какой-нибудь! Чада неразумные в игры играют, не больше. И Степан не замешан ни в чем! — выкрикнул Ушаков.

У каждого человека есть болевые точки. Если только это не глубоко одинокий человек. И когда нажимают на эти точки, то они так болят, что не дают рационально думать. Для Ушакова его пасынок Степан Апраксин и есть такая болевая точка. Видимо, что и жена тоже. Иначе я просто не могу объяснить такую любовь отчима к пасынку. Только если еще большей любовью к его матери.

— Не посмею! Зачем мне это, коли у нас будет союз с вами! Так что я должен сделать? — теперь с нажимом говорил я.

Андрей Иванович еще пожевал желваками, подумал. Понятное дело, ему формулировки про то, что я буду не подчиненным, а партнером, может, соратником, пусть и младшим, не нравились. Но и я намекнул не прозрачно, что могу на дыбе, случись что, всякое сказать. И это был с моей стороны, пусть и завуалированный, но шантаж.

Просто так, без серьезного следствия обвинить меня, капитана гвардии, да еще и любимого полка императрицы? Не получится. Как минимум, Бирон может посчитать, что его через меня атакуют. А Ушаков не любит громких интриг. Он все тихой сапой, без шума, решает.

Так что не в таком я уже и безвыходном положении. Но, а то, что удобоваримая версия убийства Лестока уже состряпана, говорит в пользу того, что Андрей Иванович неизменно хочет договориться. Сперва, наверное, попробовать меня подчинить, а уже после принимать в расчет и мои желания.

— Вы отправитесь в Оренбургскую экспедицию. Я не хотел бы, чтобы так скоро вы сошлись с Елизаветой. Позже, может быть. Не сейчас. От вас она будет требовать и ждать решительных действий. Вот и наломаете дров, что мне не расхлебать будет. Так что… Можете быть с ней, но сами же напроситесь со своими братьями в экспедицию, — Ушаков говорил быстро, будто бегло читал текст. — Мне нужно будет знать все, что там, в экспедиции, будет происходить. Сколько денег возьмет себе Кириллов, а сколько Татищев, как красть будут серебро. Нужно знать и чего хотят башкиры.

— Экспедиция была навязана государыне графом Бироном? — проявил я осведомленность, благо кузены немало чего рассказали.

— Вы, взаправду умны. Так что буду откровенным. Да, мне нужно уличить Бирона, будь в чем. Собрать на него доказательства дурных дел. Так я понятно говорю? — раздраженно спрашивал Ушаков.

— Да, — ответил я. — А еще вы желаете убрать меня из Петербурга, потому как я могу испортить игру? И потому, что цесаревне люб, потому стану на нее влиять. Я все понимаю, ваше превосходительство. Но… Есть у меня также одно прошение… я отправлюсь со своей ротой и буду иметь дозволение говорить с башкирами, коли такая потребность будет. Бумагу сопроводительную выправите, чтобы я мог пройти все кардоны и заставы, случись чего.

— Что случиться может? — удивился моим требованиям Ушаков.

— Кириллов али Татищев выпускать не станут.

— Подумаю!

— Денег… На особый для моей роты порох, свинец… Коней…

— Будет вам! — Ушаков даже руками замахал, останавливая мои аппетиты.

Но я действовал по принципу: «проси всегда больше, чтобы дали то, что нужно».

Что же… Башкиры? Совпадение ли то, что у них мне велела государыня купить землю для поместья? Может да, а, может, и нет. В любом случае, мне дается шанс усилить Россию.

Как? Да разобраться, что же там было, в Оренбургской губернии, которую, правда, еще только предстоит создавать. Почему Российская империя тратила колоссальные средства на усмирение башкир? И почему именно эти земли стали оплотом для Пугачевского восстания. Своего рода, башкирские земли долгое время были той кровоточиной, что пускала кровь России. А могло же, наверное, быть иначе. И могли бы башкирские полки участвовать во всех русских войнах на стороне государства.

Если получится понять и предотвратить восстания, Россия точно станет крепче. А еще вот-вот должна начаться война с турками. И отвлечение даже двух-трех полков драгун на войну с башкирами — это небывалое расточительство.

— Я понял и принимаю. Токмо не пойти на бал не могу, — сказал я.

— Аккурат опосля его и отправитесь! — сказал Ушаков.

А потом он встал, улыбнулся.

— С вашего позволения пойду. Поздно уже, да и дела ждут. Я доволен, что мы договорились.

— Да, ваше превосходительство, договорились, — сказал я, подчеркивая, что я не подчинился, а пошел на компромисс.

От автора:

Инженер из XXI века попадает в тело подмастерья эпохи Петра I. Вокруг — грязь, тяжелый труд и война со шведами. А он просто хочет выжить и подняться.

https://author.today/reader/438955

Глава 14

Берегитесь ярости, начало которой безумство, а конец — сожаление и раскаяние.

Али ибн Абу

Петербург

26 июня 1734 года

Елизавета Петровна в который раз, может быть и в сотый, перечитывала вирш, что был передан ей гвардейским капитаном Норовым. Она даже не могла предполагать, что таким образом можно слагать слова. А ещё от этих строк веяло искренностью, любовью. Веяло волшебством от каждой строки.

Молодая женщина не могла представить, что в столь грозном, воинственного вида мужчине могут быть подобные тонкие чувства. От всего этого веяло чем-то французским, таким желанным, таким великолепным.

— И он предстал перед тобой обнажённым? — уже в раз десятый цесаревна выпытывала у своей служанки подробности ее встречи с Норовым.

— Да, ваше высочество, и явил в себе бога греческого — Аполлона и Зевса в одном лике, — в очередной раз, но всё с тем же придыханием рассказывала Матрёна.

— Я хочу его видеть! Я хочу высказать этому наглецу… — Елизавета не находила слов, её переполняли эмоции.

В один миг в ней просыпалась дочь Великого Петра, и тогда женщина недоумевала, почему этот мужчина, этот гвардеец Норов, ещё не у её ног и не молит цесаревну о взгляде, о единственном прикосновении. И тут же сознание Елизаветы захватывало ее женское естество. И тогда молодая женщина недоумевала, почему её ступни, икры… выше, выше… до сих пор не взмокли от поцелуев покорённого сильного мужчины. Почему он не с ней?

— Матрёна, устрой нашу встречу! Тайно, где мы были бы лишь вдвоём! — стараясь говорить повелительным голосом, произнесла Елизавета Петровна.

Она с детства была приучена к тому, что достаточно лишь повелеть, поручить кому-то дело, как это оно должно обязательно сладиться. Дочь Петра Великого, даже находясь в таком унизительном положении, которое нынче имеет, когда она приживалка при дворе тетки, не растратила своей властности.

Матрёна, конечно же, поклонилась, приняла волю цесаревны к исполнению. И даже постаралась не показывать своего растерянного состояния. Она-то видела этого мужчину, она его чувствовала, понимала, что может быть, только сама Елизавета Петровна, если подойдёт к нему и потребует встречи, — только в этом случае и получится Александра Норова склонить к уединению с цесаревной. Гвардеец казался Матрене сильным, непокорным.

Служанка ушла, а цесаревна, подложив под свои коленки мягкую подушку, плюхнулась у Красного угла и стала молиться. Вновь греховные мысли посетили голову молодой женщины. Вновь она жаждала греха. И когда же Господь наставит её на путь истины? Но, ничего, не в первый раз подобное. Отмолит грех, примет епитимью от своего духовника, пожертвует в храм сто рублей. Ну а если нагрешит так, как Елизавета рисует в своей фантазии… Тысячу рублей. Правда тогда придется вновь попросить денег у тетушки. Но для такого дела, как прощение грехов, можно в лишний раз унизиться и сходить на поклон к императрице.

— Когда уже бал? Может на нем удастся встретиться…

* * *

— Хех! — мой кулак встретился с челюстью трактирщика.

Что-то хрустнуло, но мысли о том, что я переборщил, не было. Ничего, недельку-другую кашу поест! И когда будет вновь на меня доносы писать, так хоть проговаривать текст не сможет. Впрочем… А не сломать ли еще ему руку, чтобы писать хотя бы какое-то время не мог?

— Господин! Прошу вас, господин! Не бейте отца! — на моей руке повисла Марта.

Я посмотрел на девушку. И как же так получается? Она нравиться мне, она любит меня. А вот сейчас чужие глаза я вижу в Марте. Родственные чувства оказались сильнее? А ведь намекала, что готова была со мной хоть бы и сбежать, куда глаза глядят. А теперь эти глаза глядят, как на врага народа.

— Он шпионил за мной! — прорычал я, но повисшую девушку не сдёрнул. — Он написал на меня три доноса!

— Господин Норов, но что же он мог сделать, если ему приказали? — сквозь слёзы говорила Марта.

Я окинул взглядом место боя или, скорее, побоища. Двое братьев моей женщины лежали на полу и уже растеряв весь свой боевой запал, даже не пробовали подняться, следуя ранее данным мной указаниям. Рядом с ними лежал и трактирщик, оказавшийся, на удивление, стойким. Лишь удар в челюсть, наконец, свалил, на вид не такого и крепкого мужика.

Как только ушёл Ушаков, я сразу же отправился к хозяину трактира. Андрей Иванович, с умыслом ли или без оного, но вполне доступно намекнул, кто за мной следил. Трактирщик сливал информацию не только о том, кто ко мне приходит или что он слышал. Он ещё, наверняка, чтобы казаться более значимым, сам фантазировал.

Ушаков не преминул перед уходом показать мне писульки трактирщика. Так, вскользь я пробежался по тексту. Но успел понять суть.

— Ну ладно, обо мне ты, курва, рассказывал в Тайную канцелярию. Что же ты дочь свою позоришь! — шипел я на трактирщика, пиная его ногой.

Я отошёл в сторону, предоставляя возможность Марте и ещё одной девушке, которая помогала на постоянном дворе, начать обихаживать избитых мужиков.

— Пять золотых с тебя за ущерб. И благодари дочь, что вовсе жив остался, и по миру тебя не пустил. А будешь противиться моему решению, так вмиг весь Петербург узнает о том, что в твоём трактире слушают и докладывают тайникам, — сказал я и развернулся в направлении своей комнаты.

— Так ведь все так делают, коли спросят, — услышал я несмелое оправдание, когда уже поднимался по лестнице наверх.

Я был злой и раздражённый. Казалось бы, нужно радоваться, что ситуация в целом сложилась не критичной. Даже вербовка меня, как внештатного агента Тайной канцелярии, а точнее агента непосредственно Андрея Ивановича Ушакова, прошла практически в благоприятном ключе. А вот то, что мне предстояло отправиться в составе Оренбургской экспедиции, злило. Не сам факт, что придётся ехать в башкирские земли, а то, насколько скоро это должно произойти.

На ближайшие три месяца у меня были расписаны планы, которые казались, прежде всего, попыткой прогрессорства в некоторых областях. Я рассчитывал начать эксперименты в одном из поместий Елизаветы Петровны. По крайней мере, попытаться выстроить промышленную базу для добычи и переработки мёда, как и иных пчелиных продуктов, что производят на пасеке. Чертёж медогонки и сразу трёх видов ульев у меня был готов.

И я знал, что лишь через сто лет могли появиться и ульи и медогонки. А то, что свечи в этом времени являются главным источником света в ночи в дворянских домах, факт. Своего рода, если поставить свечной завод, то это как в будущем иметь небольшой нефтеперерабатывающий заводик.

Я поднялся к себе в комнату, налил стакан воды, постарался успокоиться и принять рабочий настрой. В режиме цейтнота нужно ускоряться. По крайней мере, попытаться сделать так, чтобы Россия не ждала моих откровений еще лет десять, а послезнание уже начинало бы понемногу, но ускорять развитие страны.

Если у меня нет времени, чтобы сперва узнать, как и чем дышат некоторые именитые люди, живущие в этом времени и занимающиеся наукой, то, как я посчитал, можно попробовать решить вопросы нахрапом: заявиться к одному из интересующих меня товарищей, да и предложить некоторые проекты. И важно, чтобы этот человек настолько болел своим делом, что был бы готов выслушать, хоть и невероятное, лишь бы на пользу. Мой слушатель должен еще иметь достаточно возможностей, чтобы экспериментировать.

Переполняемый эмоциями, я еще долго не мог уснуть. Все ворочался, ждал Марту, злился, злился. А потом все же ушел в царство Морфея.

Поспав в итоге не больше трёх часов, я лежал в своей кровати с раскрытыми глазами и представлял, как отрубают головы тем петухам, которые сейчас орут, не давая спать. Поймал себя на мысли, что с такими фантазиями могу стать зооманьяком. Явно, если бы сейчас передо мной был один из крикливых петухов, я получил бы немалое удовольствие, разделывая его тушку для бульона. А после с двойным аппетитом поедал бы «будильник».

Усилием воли поднявшись с кровати и всё-таки сделав зарядку, отметил, что Марта вновь не пришла. Обычно к этому времени она уже будила меня. А если я делал зарядку, то девушка любила понаблюдать за моими действиями, что придавало мне дополнительную мотивацию делать каждое упражнение на совесть.

Видимо, серьезно обиделась. И это уже не женские капризы. Всё-таки я вчера наказал и её братьев, и отца. Но не считаю, что поступил неправильно. Более того, я полагал, что таким образом ещё и защищаю честь девушки. Ведь её отец, извращенец, слушал и то, как мы предавались любовным усладам. Он просто продал свою дочь. Учитывая, насколько хороша Марта, сделал это ещё и по дешёвке.

Посмотрел на свои бумаги, которые, могли бы заинтересовать Ушакова, да кого угодно. Я почти что каждый день уделял не менее двух часов для того, чтобы записать что-то интересное, что всплывало в памяти и было бы интересным.

Андрей Константинович Нартов. Вот кто меня интересовал более всех остальных. Однако этот человек нынче не то, чтобы в опале, но явно отодвинут на второй план. «Токарь Петра Великого» должен быть в Москве. И, наверное, мне придется на недельку остановится в Первопрестольной по дороге к башкирским землям.

Между тем, в Петербурге при Академии наук существовала токарная мастерская. По сути, это сейчас не какой-то научно-исследовательский институт, если руководствоваться аналогиями из будущего, а своего рода училище.

И это тоже неплохо, когда, пусть и всего лишь два десятка учеников, но осваивают токарное и плотницкое, да и слесарное дело. Вот только при Петре Великом это учреждение имело куда более важное значение и больший функционал. И токарный станок, по нынешним временам, может быть, и один из лучших в мире, здесь изобретён. И способы сверления, в том числе и труб, прокладываемых в каналах, что тут апробировались, считались передовыми.

Но нет в этом времени человека со столь неуёмной энергией, каким был Пётр I. Конечно, Анна Иоанновна, или же люди, её окружающие, не сказать, что сидят вообще без дела. Кое-какие направления в России вполне себе развиваются. Но все это инерция, «пендель», который был «прописан» еще Петром Великим. Но есть и исключения.

Например, никто сейчас в Российской империи не уделяет такого внимания развитию конных заводов, как Эрнст Иоганн Бирон. И можно было бы подумать, что это некая блажь фаворита. Но, если это и так, то прихоть курляндца идёт России только на пользу. Хотя стоило бы ему все же считать деньги, что тратятся на коннозаводческую деятельность.

Умывшись, облачаясь в свой заштопанный мундир, я решал, куда мне отправиться прежде всего. Выбор мой был между токарной мастерской и размещением на ней некоторых своих заказов или же отправиться прямиком к графу Бирону.

Как только будет проведена тренировка моей роты, я всё же сперва попробую добиться аудиенции у императорского фаворита. Это будет полезно сделать и в свете ночных событий. Ну, и если моё предложение понравится Эрнсту Иоганну… Думаю, что некоторые плюшки от этого я обязательно поимею.

Завтрак прошёл в какой-то напряжённой обстановке. Мой плутонг, что так же жил на постоялом дворе был поголовно подавлен. Я даже знал причину, почему бойцы прячут головы в плечи и глаза отворачивают.

Причину знаю, но нисколько не виню. Но что бы получилось, если бы мои бойцы начали открытое сопротивление агентам Ушакова? Тем более, что, как впоследствии стало известно, у Андрея Ивановича была ещё и дополнительная силовая поддержка в виде сразу двух плутонгов гвардейцев Преображенского полка. Сопротивлением только закопали бы себя.

А вот тренировка прошла на удивление хорошо. Мне удалось взбодриться, показать несколько хитрых приёмов работы с фузеей с примкнутым штыком. Даже пострелять удалось. Удивительно, но мне не удалось раздобыть дополнительно порох и свинец, ни поручику Саватееву это было не по силам, а умудрился снабдить роту всем для стрельбы поручик Подобайлов.

Есть же у малороссов природная хитринка. Как говорил ещё мой отец из прошлой жизни: «Когда хохол родился, еврей перекрестился». Имелось в виду, что даже еврею, который чаще всего отличался коммерческой хваткой, не удастся обмануть хитрого малоросса.

Обедать всем офицерским составом после трехчасовой тренировки и отправки двух плутонгов на патрулирование улиц, мы отправились в трактир неподалёку. Получился такой себе «корпоратив на минималках». Даже позволили себе по стакану вина выпить.

Всё это время за обедом я наблюдал исключительно за Даниловым. Всё равно в его поведении была какая-то жеманность, что-то он у себя внутри старался заглушить, подавить. И, когда прозвучал тост за здоровье Анны Иоанновны, он выпил первым.

Вот только та улыбка, которую Антон Иванович попытался изобразить на своём лице, больше была похожа на оскал. Однако попытки разговорить Данилова ни к чему не привели. Мои же подозрения остаются только моими. И, может быть, стоило к ним относиться намного серьёзнее, но уже в скором времени мы отправляемся сначала в Москву, потом в Нижний Новгород, Казань, ну и дальше по Волге в сторону башкирских земель. А там все должно быть проще для Данилова, подальше от двора и тех гвардейцев, на которых он зуб свой точит.

Обед рисковал перетечь в ужин, или даже в ночную гулянку. Очень даже душевно сидели, мне даже петь захотелось, или стихи почитать. Но… Нет.

— Прошу простить меня, господа, но вынужден вас покинуть. Ещё есть ряд неотложных дел, — сказал я и кивнул Кашину, который обедал за другим столом.

Ходить без охраны теперь я не хотел. Так что Кашин и ещё пятеро моих бойцов направились в сторону Летнего дворца.

Весь Петербург знал, что в скором времени состоится большой приём-бал. И было немало людей, прохаживающихся или даже в наглую разглядывающих, как украшают Летний сад и выстраивают деревянные триумфальные арки. Так что приходилось чуть ли не пихаться плечами, чтобы сообщить дежурившему офицеру Семёновского полка, что я просил бы встречи с графом Бироном.

Я чинно представился офицеру, и он меня узнал. Нет, не по внешности, а по тому информационному шлейфу, что уже тянется за мной.

— Господин Норов, позволите ли задать вам вопрос? — когда во дворец уже был направлен с моей просьбой офицер более младшего чина, спросил меня поручик-семёновец. — Говорят, что это вы господина Лестока приголубили.

— Господин поручик, — улыбнулся я. — Ну, ежели так оно и было, разве стал бы я о том говорить? А если… то по превеликой тайне, как офицер-гвардеец иному офицеру-гвардейцу… Иоганн Лесток был французским шпионом. Так и обхаживал двор её величества, кабы умыслить крамолу какую.

Лицо офицера наполнилось патриотическим гневом. Он даже направил руку к эфесу своей шпаги, демонстрируя безусловный рефлекс. И такая реакция мне была и понятна и приятна. Рад видеть, что в гвардии не только я за Отечество радею.

Пусть средства массовой информации в это время развиты практически никак, но Петербургские ведомости в последнее время исправно писали о том, какие французы всё-таки плохие, что они хотят погубить Россию, строят против неё козни, науськивают соседей, чтобы они спокойную Российскую империю вынуждали действовать.

— И по делом ему! Экая дрянь… Прошу простить меня, господин Норов, — повинился за всплеск эмоций офицер Семёновского гвардейского полка.

— Не винитесь. Я полностью согласен с вами. Дрянь и есть, — сказал я, улыбнувшись, стараясь расположить к себе гвардейца.

Пусть он понесет новую сплетню, чтобы думать о Лестоке в хорошем отношении было не модным, даже опасным. Тогда и тот, кто убил медика из преступника превращается в героического мстителя. Я не убивал. Но многие, как видно, думают иначе.

А я поистине становлюсь популярным человеком. Понятное дело, что любое похождение гвардейского офицера будет обсуждаться везде и каждым. И все равно: то преображенцы высказывали свое почтение, сейчас гвардейский офицер-семеновец. А ведь между полками есть соперничество, порой перерастающее в противостояние.

Я уже знал, что мне приписывают весьма героический образ, что я уже и не один фрегат потопил, причём, сделал это чуть ли не в одиночку. И было бы неплохо монетизировать эту популярность, пользуясь тем, что я ещё пока в информационной повестке.

Вот только, опять же, времени нет. А как только уеду к башкирам, обо мне начнут постепенно забывать. Сейчас хватает лихих гвардейцев, да и офицеров армейских частей, которые могут что-нибудь этакое вытворить.

К моему искреннему изумлению, граф повелел сопроводить меня немедля. У меня даже сложилось впечатление, что Бирон мог вынашивать планы общения со мной, сделать примерно то же, что сделал Андрей Иванович Ушаков. И настраивался на сложный разговор.

Вот только начальник Тайной канцелярии не поленился, не посчитал для себя зазорным лично явиться ко мне и решить все те вопросы, которые у него были к скромному, или не очень, капитану гвардии Александру Лукичу Норову. Бирон же мог бы долго важничать, набивать себе цену и считать неуместным со мной общаться.

Было очевидно, что у курляндского дворянина выработались определённые особенности поведения. Его происхождение выглядело весьма спорным и является предметом обсуждения при дворе, пусть на эту тему и говорят шёпотом.

Бирон своим высокомерием, как мне кажется, часто наигранным, важничает и ведёт себя так, как в его понимании должен был бы вести себя какой-нибудь французский герцог. Между тем, родство с одной из знатных фамилий герцогов Франции он себе приписал. И в этом своём стремлении доказать всем, что он природный аристократ, в скором времени, пожалуй, дойдёт до того, что герцогом себя и объявит. Не без поддержки императрицы, само собой разумеется.

— Вы искали встречи со мной, капитан? У меня есть для вас буквально несколько минут. Надеюсь, что я не разочаруюсь и вы не отвлекаете меня по пустяка. В ином случае, в следующий раз вам будет сложно добиться моей аудиенции, — Эрнст Иоганн манерничал, важничал.

И мне стоило немалого труда, чтобы сдержать улыбку, которая была бы снисходительной, обличительной. Ведь он не так хорошо играет. Пытается натянуть сову на глобус, герцога — на простого дворянина, или даже сына конюха.

А в нынешние времена быть герцогом — это целая наука, которую изучают с самого детства, впитывают с молоком… Впрочем, вряд ли хоть какая-то герцогиня будет кормить своим молоком своё же дитя. И это тоже дворянская культура, отдавать воспитание детей на откуп нянькам и учителям.

— Я надеялся на аудиенцию с вами, ваше сиятельство, как с главным знатоком лошадей в Российской империи, — приходилось в свои слова немного добавлять лести.

— Допустим. Подобных моим, конных заводов в России ещё не было, и вряд ли когда будут! — горделиво отвечал Эрнст Иоганн Бирон.

И можно было бы подумать, что фаворит передо мной бахвалится. Но я с ним был почти согласен. До появления Бирона наличие в России таких огромных конных заводов и в таком количестве могли считать просто невозможными. Более того, все знали, что одной из целей Эрнста Иоганна было создание собственной русской, пусть бироновской, породы лошадей, которую бы можно было использовать в тяжёлой кавалерии. И он сделает-таки это!

Вот только история знает ещё одного фаната коннозаводческой деятельности. Однако, Алексей Орлов ещё, наверное, не родился.

— Ваше сиятельство, я хотел бы предложить вам способ, который позволит в значительной степени увеличить рождаемость жеребят, а также даст возможность быстрее выводить нужные породы, — сказал я и протянул Бирону небольшую папку из плотной бумаги, внутри которой было всего лишь пять исписанных листов и два чертежа.

Сперва нехотя, а потом всё более увлечённо, Бирон вчитывался в текст. Благо, что этот экземпляр был написан на немецком. Да и адресован он был исключительно графу.

Глава 15

Если бы у меня было восемь часов на то, чтобы срубить дерево, я потратил бы шесть часов на то, чтобы наточить топор. Авраам Линкольн

Петербург

27 июня 1734 года

У меня возникает вопрос: а не слишком ли я начинаю разбазаривать свои знания? Ведь, по сути, то искусственное осеменение, которое я предлагал Бирону, — это огромный шаг, существенный прогресс в коннозаводческой деятельности.

Сейчас лошади — это и трактора и самолеты с автомобилями. Это все залог того, что можно выбраться из своего маленького мирка и съездить хотя бы за пятьдесят верст от дома.

— Ха-ха-ха! — весело, хватаясь за живот, рассмеялся граф. — Меня и так называют жеребцом. А прознают, что ещё и такое внедрю на своих заводах…

Эрнст Иоганн потряс чертежом искусственной вагины и следом конструкции, имитирующей кобылу. Да, латекса тут нет, резины, хоть бы и завалящейся, тоже нет, хотя будет время, так попробую сварить её из одуванчиков. Интересно, что получится. Или каучук закажу тем же голландцам. Не так много его и нужно для этого дела.

Ну, есть сено, ткани, найдутся какие-нибудь смазки. Как-то это всё очень пошло звучит, если применять подобное к человеку. И как же это прогрессивно может прозвучать, если использовать в воспроизводстве коней.

— Что вы хотите за эту науку? Но учтите, испытать всё это сперва нужно. Однако, коли всё так, как вы описали, получите куда больше, чем за то, что взяли польскую казну, — сказал Бирон, и мне даже показалось, что он подмигнул. Но, видимо, всё же показалось.

Не скажу, что в будущем я очень много знал о лошадях и том, чем занимаются на конных заводах. Было бы иначе, то, скорее, оказался бы чуть более справным наездником. Но любил различные передачи про животных, немало приходилось и читать, учитывая то, какую ересь порой показывали по телевизору. Так что сам принцип знал и видел.

Дважды в своей жизни посещал конные заводы, например, когда инспектировал работу КГБ по Гомельской области. Там, в Старом Селе (большой деревне рядом с Гомелем) был немалого размера конный завод и даже небольшой ипподром.

Почему-то местные чекисты решили, что мне это будет интересно, и сводили на очень обстоятельную экскурсию. И показали, как происходит забор… Думал даже, что это так насмехаются надо мной. Правда, как сейчас вспоминаю, перед этим тот конный завод взял всесоюзную премию. Может, поэтому и решили показать успехи области. Ну за одно и посмеятся, что не исключено.

— А отчего же не забираете свои деньги на покупку поместья? — не отрывая взгляда на рисунки, спросил граф.

— Всенепременно приду! К вам? — отвечал я.

Откуда мне знать, к кому приходить и требовать свои обещанные две тысячи. Нет, если бы их не нужно было использовать исключительно по назначению, для покупки себе геморроя, то уже давно все узнал бы. А так… Покупка поместья в бурлящих бунтовских регионах, словно выкинуть деньги.

— Прибудете перед отбытием своим в экспедицию ко мне. Будут и деньги и поручение, — сказал Бирон и такое у него было лицо…

Прям благодетель, будто бы ждал, что руку стану целовать. Неужели не понимает, что две тысячи рублей, данные мне на поместье — это выброженные деньги? Я узнавал, можно, ближе к Новгороду, за эти деньги купить более-менее поместье с небольшой деревушкой.

— Ну будет нам. Государыня ждёт, — будто бы оправдывался Бирон. — С вами свяжутся, господин Норов. И не печальтесь. Если то, что вы мне дали, сработает… Я умею быть благодарным.

Граф резко поднялся и вышел из беседки, в которой мы с ним разговаривали. А я подумал о том, что всё же не прогадал, решив предоставить такую информацию из будущего профессионалу.

Пусть в России появится ещё больше добротных лошадей, пусть она станет вровень с другими державами в этой области. Но, а в том, что Бирон способен это сделать, сомнений не было. Это фрегат не построят, или жалование офицерам не выдадут, а на бироновские конюшни в казне всегда найдётся немало денег. Рассчитываю, что какая-то горсть песка из этой финансовой горки окажется и в моём кармане. Желательно, чтобы песочек был золотым.

* * *

Петербург

28 июня 1734 года

— Вы машете шпагой, словно медведь схватил бревно. Вы же, русские, почитаете медведя? Но фехтование — это не с бревном, это с тростиночкой, с изяществом! — отчитывал меня сеньор Франческо Манчини. — Движение — основа всего. Вы же камень, булыжник неповоротливый.

Я спокойно принимал все колкости, больше схожие на оскорбления, прекрасно понимая, что в ряде случаев без подобного крайне сложно обойтись. Тем более, если мастеру фехтования на самом деле попался такой, казалось бы, труднообучаемый ученик.

Действительно, по сравнению с тем, как изящно умеет танцевать со шпагой в руках, даже с боевой, тяжёлой, Манчини, я больше похож на медведя с оглоблей. А вот итальянец у меня ассоциируется с прыгающим зайцем. Правда, таким, ушастым и злым, способным тактикой тысячи порезов завалить даже крупного хозяина леса.

Третий день кряду я только и делаю, что тренируюсь, причём, не только в фехтовании. Приходится ещё и танцы разучивать. Не за горами бал, и я ещё несколько дней назад мог бы изрядно смутиться, если бы какая-нибудь дама в череде своих приглашений на танец записала меня на менуэт. Ещё гляди, произошёл бы какой-нибудь неприличный конфуз с менуэтом.

— Господин Норов, но минует — это танец, — сказала бы мне дама.

— Ты давай, милая, не отвлекайся, — потребовал бы я у нее, осматриваясь, чтобы к занятым нами кустам никто не подошёл.

Теперь я, по крайней мере, отличаю менуэт от польского танца, он же полонез. Не могу сказать, что эта наука такая уж и лёгкая. И лучше бы в это время был распространён вальс. Вот его когда-то моя жена заставила разучить.

Манчини с видом превосходства ходил вокруг меня со шпагой, положенной на плечо. Позер, ничего не скажешь. И будь он хоть чуть менее профессиональным, приказал бы солдатам дать плетей макароннику, да в шею гнать. Но он Мастер!

— Атакуйте меня! — потребовал итальянец.

Я сделал ложный замах, показывая, что буду проводить атаку в голову. Однако Манчини ушёл чуть в сторону и попытался нанести мне учебной шпагой удар в корпус. Но и у меня сработали рефлексы: я крутанулся на правой ноге, становясь боком к своему сопернику, и шпага итальянца прошла мимо, предоставляя мне выбор, куда наносить следующий удар. Франческо Манчини оказался уязвимым для моей следующей атаки.

Наставник лихо ушел с траектории моего удара, сам показал открытое мой бок, болезненно ударив туда учебной шпагой. Опять же он победил.

— Я определённо не могу понять. В своей практике ещё такого не встречал. Вы быстры. Но что ещё важнее, мгновенно принимаете решение, будто бы навыки у вас отточены до совершенства. Но вы нисколько не фехтовальщик, — невероятно ловко уйдя от моей очередной атаки в сторону, пристально посмотрел на меня итальянец и стал размышлять.

Вот и пригодилось моё знание испанского языка. Именно оно позволило нам полноценно общаться между собой. Манчини не знал немецкого, уж тем более английского. Моё же владение французским языком или голландским пока что оставляет желать лучшего. Но оба мы знаем испанский.

Франческо Манчини, как мне показалось, даже проникся ко мне каким-то уважением ещё до того, как мы стали с ним изучать главные стойки и правила фехтования шпагой. Думаю, что среди русских людей вряд ли найдётся больше пяти человек, которые будут знать испанский язык. А фехтование многие до сих пор связывают с испанской дестрезой, немецкая школа более грубая. Наверное, она бы мне больше подошла.

— Перерыв. Попьём воды! — объявил мой наставник.

Удивительным образом в Петербурге установилась жаркая погода. Уже два дня не то, что не было дождя, но и облака оказывались очень редкими гостями на небосклоне. Заниматься физическими упражнениями под открытым небом было ещё тем испытанием.

Локация, в которой проходили наши тренировки, могла бы кому-то дать повод для размышления о моей устойчивой психике. Мы тренировались у того дома, где был убит Иоганн Лесток. Но я не специально.

Я арендовал квартиру, которую занимал ранее француз. Мало того, так и вторую половину дома также на две недели выкупил. И причин тому было две. Во-первых, это было действительно достойное жилище, неподалёку от нужных мне в Петербурге объектов. Причём стоимость проживания, особенно на две недели, мне показалась не слишком высокой. Удивительно, что эту квартиру медик именно снимал. Я думал, что она его собственность.

Во-вторых, я это точно знал, Тайная канцелярия не проводила никаких обысков в жилище убитого французского шпиона. И я надеялся на то, что мне удастся вскрыть какой-нибудь тайник. Ну не могло не быть тайника. И почему Ушаков не стал обыскивать дом?.. Может это было нельзя сделать из-за того, что квартира не принадлежала Лестоку? Может медик так же рассчитывал на это, что его не будут без особой нужды тревожить, если он станет проживать в чужом доме?

И оказался прав насчет тайника…

— Господа, смею спросить, долго ли вы ещё собираетесь отдаваться благородному искусству фехтования? — спросил мой учитель танцев Франсуа Ленье, который уже как минут десять наблюдал за нашим занятием.

Как, впрочем еще несколько зевак. И это несмотря на то, что только с одной стороны и можно было подступиться к тому пространству, где мы тренировались.

— Я должен отработать ещё полчаса! — грубо ответил Франческо. — Я свои деньги отрабатываю сполна!

Он наверняка не понял, что именно спрашивал танцор, но крайне негативно отреагировал на появление слащавого, относительно молодого француза.

— Он выглядит как женщина! — на испанском языке сказал мне наставник по фехтованию.

Я не стал реагировать. Да и вправду, Ленье даже пудрил своё лицо и рисовал на щеках румянец. У меня у самого это вызывало отвращение. Если бы не частые разговоры француза о женщинах, причём, при таких разговорах он облизывался, будто мартовский кот в брачный период, то я мог бы подумать что…

И, признаться, этих чертей, которые напролом прут против законов природы, предпочитая преступные однополые связи, я в этом времени не встречал. Впрочем, и в будущем не сказать, что я был знаком со множеством существ, заражённых этой болезнью. Но тогда казалось, что они повсеместно.

— Последний урок на сегодня, — становясь посередине двора, то и дело посматривая с брезгливостью в сторону мастера танцев, объявил Франческо Манчини. — Сражайтесь со мной, как будто от этого зависит ваша жизнь. Забудьте о правилах и любезностях.

Вот что мне понравилось в одном из самых высокооплачиваемых учителей фехтования в Петербурге, что он не только танцует, а, действительно, пытается дать науку выживания во время поединка.

Мы стали в стойку. Для баланса я вытянул левую руку в сторону, достаточно низко присел. Это мне нужно было делать обязательно, если противник, как итальянец, невысокого роста.

— Начали! — выкрикнул на испанском языке итальянец и сразу же пошёл в атаку.

Я отводил его выпады, уходил чаще вправо, разрывая дистанцию. Но всё это была лишь защита. Пусть и учебная шпага, но и она могла сделать массу неприятностей, даже учитывая, что мы были облачены в защитные деревянные, обшитые кожей доспехи.

— Хух! — уличив момент, на выдохе я метнул свою правую ногу в сторону соперника.

— Бум! — картина маслом — итальянец чуть приподнялся в воздухе, но, доказывая верность теории Исаака Ньютона о всемирном тяготении, плюхнулся на землю.

Недоумённо посмотрел на меня, приподнимаясь и щупая свою челюсть, проверяя, не сломлена ли она.

— О чём я и говорил вам, господин Норов, — усмехнувшись, говорил Манчини. — Вам не дано стать изящным фехтовальщиком. Но ваша сила в ином. Я превосхожу вас в опыте и искусстве владения шпагой во много раз. Но стоит признать, что я побеждён. А ещё у вас…

Франческо Манчини, отряхиваясь от пыли и грязи, рассказывал мои главные преимущества. Я и сам считал, что военно-прикладной рукопашный бой, как и понимание искусства владения ножом, помогают мне компенсировать пробелы в навыках фехтования. Как сейчас, когда я проявил изрядную растяжку и неожиданно, в момент, когда отвёл шпагу наставника в сторону, зарядил ему в голову.

— Я уменьшу цену нашего обучения на один золотой. Но тогда вы покажете мне некоторые из тех приёмов, которые я увидел впервые у вас. Расскажите, как можно выучиться так лихо бить ногами и руками! — потребовал Франческо Манчини.

— Мастер, но когда вы освоите те техники, которые будут неожиданными для ваших противников, вы и вовсе станете непобедимым. Разве это не стоит того, чтобы мы обучали друг друга бесплатно, словно друзья? — торговался я.

Ну не хотелось целых пять золотых отдавать, даже такому мастеру, как Манчини, который стоит всех пятнадцати золотых монет. Но это, если пройти с ним полный курс обучения, а не так как я, лишь недельный.

И то итальянец обладал каким-то уникальным даром педагога. Пусть он грубил, но этой грубостью чётко доводил до любого ума и восприятия свои требования, взращивал во мне азарт и злость. А это всё способствовало повышенной мотивации на каждом из занятий с итальянцем.

Он ушёл, чтобы завтра в обед, после того как я вернусь из полка, вновь прийти и три часа к ряду заниматься со мной фехтованием. Третьего июля у меня назначена дуэль с Даниловым, а четвёртого июля мне предстоит скрестить шпаги с Петром Александровичем Шуваловым.

Так что я ускорял свою подготовку, чтобы не только не опозориться во время этих поединков, выжить в них, но и продемонстрировать что-то такое, что точно не даст повода для сплетен, что гвардеец Норов на самом деле не такой уж и боец. Следовательно, не такой уж и гвардеец.

Если искусству фехтования я учился на свежем воздухе, то вот танцевать предпочитал всё-таки в доме. Да, в этом времени, как было заведено Петром Великим, танцы не считались уделом женоподобных лиц мужского пола. Напротив, в некотором роде общество принимало одномоментно и мужество, и утончённость мужчин.

Считалось, что блистательный дворянин должен быть одинаково хорош и в искусстве фехтования, и в сражении. Однако, он обязан был проявлять и чувственность, вплоть до того, что не стесняться своих слёз, признаний в любви, изящества в танцах.

— Предлагаю вам менуэт, — елейным голоском сказал учитель танцев.

Я ответил не сразу, подавил в себе желание рассмеяться. А потом всё же приступили к занятиям. Притупился у меня тут юмор, или перестроился. Теперь с даже незначительной ситуации или игры слов хочется смеяться.

— Вы медведь! — после получаса попыток освоить танец выкрикнул наставник. — Ой, простите, вырвалось! Но после ваших занятий фехтованием, ваши ноги дербенеют, а руки, которые могли быть более изящными, не танцуют, они будто тяжёлую шпагу держат в руках!

Я не стал одёргивать мастера танцев, указывать ему на то, что он позволяет себе излишнее в разговоре. Было у меня некоторое понимание, что учитель может допустить резкость по отношению к своему ученику, если тот не показывает должного рвения к учёбе.

Все движения, танцевальные па, мной были выучены очень быстро. Запомнить последовательность для меня оказалось проще простого. Вот исполнение каждого из движений было, конечно же, топорным. Я это понимал, поэтому старательно оттягивал мизинчики на руках, чтобы казаться тем самым утончённым танцором.

При этом я уже знал, навёл справки, что при дворе Анны Иоанновны не так, чтобы был хореографический кружок образцового порядка. Наверное, при Петре Великом танцевали ещё более нескладно, чем сейчас. И вряд ли я буду одинок в своём непрофессионализме, как танцор.

Вот гапака или русскую комаринскую я показал бы лихо. Кстати, уже пробовал и в этом теле потанцевать с разными приседаниями, прыжками, выбрасыванием ног в приседе. То, как я уделяю внимание своей физической подготовке, могло бы позволить мне в недалёком будущем показать и нижний брейк. Один из моих правнуков в прошлой жизни увлекался танцами, и я даже несколько раз был на его выступлениях. Наверное, это не совсем всё же танцы, а демонстрация акробатических этюдов.

Казалось бы, что в сумерках, когда уже учитель танцев всё же довольный и мной, и собой отправился восвояси, пора бы и поспать. Но нет, я учредил на ближайшие дни вечерние тренировки для командного состава моей роты.

Учитывая то, что я присутствую лишь только на утренней тренировке всей роты, а в ближайшие дни могу и там бывать лишь набегами, посчитал необходимым сначала показать новые упражнения командирам, чтобы они уже донесли их до личного состава. И главный упор во всех этих тренировках мы делали на работу с фузеями с примкнутыми штыками.

Оказалось, что мне очень много чего имеется показать, чтобы каждый солдат моей роты имел вдвое больше шансов выжить в рукопашном бою, чем кто-либо иной. Тут же не только уколы и удары самой фузеи со штыком. Это еще локти, колени, ноги. А правильно ударить головой? Это же явно может кому-то спасти жизнь, позволив выиграть сложный поединок.

Стоит ли говорить, что, когда ближе к полуночи я добирался до кровати, то казалось, что не успею и раздеться, усну в вертикальном положении. Но сегодня я хотел более детально изучить то, что нашёл под половицей в одной из комнат, что когда-то занимал Лесток. И взбодрившись кофе, делал это.

Два дня я искал тайник, уже посчитал, что его и вовсе нет. Однако, пусть немного, но я изучил характер медика, поэтому был уверен, что он ведёт записи. Ему же еще нужен был и компромат на многих лиц, чтобы выплывать из сложных ситуаций. Если вспомнить историю, то Лесток был, как-то дерьмо, которое как в воду не окунай, оно всплывает. И лишь два раза при очень бурной деятельности он оступился.

И только сегодня утром, когда я вскрыл очередные три половых доски, вселенский разум наградил меня. А вот прочитать, что написано в тех стопках бумаги, было недосуг. Я и так опаздывал в полк.

— Благодарю! — сказал я Никифору, слуге, которого недавно нанял. — Поставь ужин на стол и подготовь мне ванну. И еще кофе принеси.

Не могу я обходиться без прислуги. Дело не в том, что я хотел бы, чтобы меня одевали, кто-то выносил за мной ночной горшок. Мне элементарно не хватает времени приготовить самому себе еду. А постоянно ходить по трактирам тоже не выход.

Сам бы я приготовил, не проблема, если бы… Была газовая или электрическая плита, к которой подошёл, включил, поставил в кастрюле воду и пошёл заниматься своими делами, пока она закипит.

Современная кухня — это, скорее, даже не про то, как приготовить еду. Это квест с не факт что удачным результатом. Огонь в печи ещё нужно попробовать разжечь, да сохранять нужную температуру, чтобы можно было делать какие-то сложные блюда. И сложных блюд нет… Майонез нужно научить делать.

Но я не заморачивался особо в еде. Варёная и тушёная еда для меня была приемлема. Порывался было я сделать что-то этакое, но пока недосуг. Хотя мысли о том, чтобы открыть своё питейное заведение, то и дело меня посещали.

Если получится, то обязательно займусь этим. Ведь ресторанов в этом времени нет, как и сложных блюд, которые в будущем казались более чем обыденностью. Да любой салат из будущего в этом времени будет выглядеть столь изысканным и неподобным ни на что, что можно привлекать большую массу гостей и зарабатывать хорошие деньги.

Тем более, что серебра у меня сейчас хватает. В тайнике у Лестока было, как мне показалось, не менее тысячи рублей серебряными монетами. Но не это главное, что я получил в наследство от француза…

Проявив терпение, я всё-таки сначала поужинал, а уже потом стал разбирать стопку бумаг, которые лежали у меня под матрасом.

— Ай, молодец, французишка! — похвалил я почившего Лестока.

Действительно, он очень щепетильно относился к различного рода свидетельствам своей, и не только, своей деятельности, или потенциальных политических противников. Он и на соратников собирал компроматы.

— А вот и подарочек будет от меня Андрею Ивановичу Ушакову! — радостно сказал я, через час ознакомления с документами, отставляя их в сторону.

Сейчас шпионская сеть, не только французская, но и шведская, была здесь, в этих документах, как на ладони. Если взять всех их скопом да предоставить императрице, то можно сразу сверлить дырочку под орден. Но, правда, с орденами в этом времени тухло. Но ничего, придёт час, и эту оплошность мы выправим.

Так что я, раздеваясь ко сну, решил, что завтра вместо тренировки придётся мне отправиться к Ушакову, чтобы передать бумаги. Пусть действует. А ещё… в трёх документах фигурировал его пасынок как связной со шведами. И вот эти документы я придержу у себя. Пусть будет рычаг давления и на Ушакова.

Да, это опасная игра. Но и говорить о такой «бомбе» я не стану. Но, если глава Тайной канцелярии решит пойти на обострение со мной, припрятанные бумаги пригодятся.

В дверь постучали. Было уже явно за полночь, так что я придвинул шпагу и спешно проверил пистолеты. Стук становился настойчивым, требовательным, нетерпеливым. Я подошёл к двери.

— Кто? — спросил я, понимая, что так наглеть не будет ни Никифор, ни его жена, бывшая у меня кухаркой, да и дежурный солдат…

Впрочем, может случилось чего? Горим?

— Немедля откройте! — услышал я властный голос.

Знакомый голос… Хрена се! Кто ко мне пожаловал

!

Глава 16

Дружба между мужчиной и женщиной очень слабеет при наступлении ночи. Отто фон Бисмарк

Петербург

28 июня 1734 год

Елизавета Петровна, цесаревна, собственной персоной.

Не то, чтобы меня охватила паника, но появилось острое желание немедленно причесаться, напрячь мускулы, предстать во всей красе.

— Прошу простить меня, но я не одет. Не соблаговолите ли обождать немного? — сказал я, понимая, что, если встречу Елизавету в одних портках, это будет уже, наверное, слишком, даже если она пришла с определённой целью, когда и портки лишние.

— Немедля откройте! — прозвучало в ответ на мои слова.

Что же, сама напрашивается.

Я провернул ключ в массивном навесном замке, которым запирался, и открыл дверь. Вообще-то на входе должен дежурить солдат и никого не впускать в мои покои. Я даже сделаю выговор дежурному. Понятно, что приход цесаревны — это из ряда вон выходящее событие. И всё равно, мои приказания нужно исполнять всегда в точности. Не солдат отвечает за последствия, а я, как лицо начальствующее и отдающее приказы.

— Ваше Высочество, — сказал я и поклонился.

Даже представить себе не могу, насколько я в этот момент выглядел нелепо: кланяюсь вошедшей женщине, будучи лишь в портках, с голым торсом, босиком. Сразу вспомнился анекдот из будущего: он стоял на балконе легко одетый — в одном презервативе. Интересно, ведь должны были уже изобрести это средство для плоских утех [первые достоверные упоминания были еще в XVI веке, хотя что-то похожее было и ранее].

— Прошу простить меня, Ваше Высочество, что вынужден принимать вас в столь неподобающем виде. Готовился отправиться в царство Морфея, — сказал я, не указывая на то, что именно Елизавета настояла, чтобы я быстрее открыл дверь и поэтому я и почти голый.

За спиной цесаревны переминалась с ноги на ногу Матрёна. Она выглядывала из-за плеча Елизаветы Петровны и, как мне кажется, была бы не против оказаться сейчас на месте не столько цесаревны, сколько женщины Елизаветы, пришедшей к мужчине.

— Почему вы не нанесли мне визит ранее? — строго спросила Елизавета, жестом правой руки показывая Матрёне, чтобы та оставалась за дверью.

— Был ранен, Ваше Высочество, — озвучил я единственную отговорку. — Но неизменно думал о вас.

— Сколь искренни были те стихи, что вы мне передали! — прозвучал следующий вопрос от Елизаветы Петровны.

— Не я их писал, Ваше Высочество, но лишь моей рукой руководил Купидон, перед тем поразив стрелой моё сердце, — отвечал я, поглядывая на Елизавету чуть исподлобья.

Старался, чтобы мой взгляд был одновременно и решительным, и чуть смущённым. И нельзя было ни словом сказать, что Елизавета попрала все правила и приличия, явившись ко мне поздней ночью, ни жестом, поведением, показать. Наверняка, это решение далось ей непросто.

— Я определила одно поместье, где вы могли бы проявить себя в полной мере, как распорядитель, — сказала Елизавета, исподтишка поглядывая на кровать. — Оно недалече от Сарского Села. Посещали бы меня по проезду.

Она явно смущалась больше моего. Прикрывалась такими глупостями, как новость о желании назначить меня управляющим поместьем. Но, конечно же, Елизавета Петровна пришла сюда не для того, чтобы сообщить мне эту новость, которую могла бы спокойно передать через Матрёну или кто-то другого, пусть даже через Мавру Егорьевну.

— Могу ли я решиться и предложить вам… — здесь я намеренно сделал паузу.

Елизавета стала тяжело дышать, ожидая продолжения моих слов. Женская фантазия уже должна была нарисовать в меру распущенности картину, что именно я должен предлать.

— Выпить вина, — сказал я и чуть не расхохотался, когда понял, насколько разочаровалась цесаревна в продолжении фразы.

— Пожалуй, вина было бы не лишним выпить, — взяв себя в руки, сказала Лиза.

Теперь я видел перед собой не Елизавету Петровну, не дочь Великого Петра, вероятную будущую императрицу Российской империи. Передо мной за столом уже сидела женщина, молодая, но не могу не отметить, что очень привлекательная. По мне не титул Первой красавицы Российской империи был неким преувеличением, но не отнять — внешность эпатажная, запоминающаяся. Такая лишь чуточку пухленькая, милая женщина, с маленьким ртом и смешным новом картошкой.

— У меня есть французское шампанское. Угодно ли вам сие питьё? — спросил я, доставая из буфета одну из пяти бутылок шампанского, которые достались мне в наследство от Лестока.

— Да, я пробовала шампанское и нашла его весьма годным к питию, — несколько удивившись моему предложению, ответила Елизавета Петровна. — Вы вновь удивляете меня… Или… Я была уже в этом доме. От Лестока вино?

— Нет, но я купил его у соседа, — соврал я, так как посчитал, что не совсем красиво было бы пить вино убитого человека.

Ну а фразу, что Елизавета тут была я просто проигнорировал. Понимаю же, что передо мной не девица, а повидавшая многое женщина.

Я залихватски открыл бутылку, специально, для эфекта, немного пролив содержимое на пол. После быстро наполнил бокалы.

— Прошу простить, к такому вину следовало бы подать или оливки, или сыр, но ни того, ни другого у меня нет. Если когда-нибудь осуществятся мои самые дерзкие мечты, и мы снова с вами увидимся, то обязательно будет и то, и другое. Подошёл бы ещё и шоколад. Но только в твёрдом виде. В очень твёрдом виде, — не переставал я намеренно удивлять Елизавету.

Слова про «твердый» можно было по-разному воспринять. И я этого добивался. Сбивал с толку женщину.

Шоколада в плитках в этом времени нет. Ещё не изобретено какао-масло, чтобы получался твердый шоколад. Но различного рода конфеты и пирожные, содержащие шоколад, уже во всю употребляются. Считаю, если открыть собственное питейное заведение, то нужно будет хорошенько подумать и над десертами.

Мы выпили. Потом ещё выпили. Нужно было достичь той стадии опьянения, при котором девушка перестаёт быть хозяйкой собственного тела, но становится пленницей собственных потаённых желаний. Конечно же, если Елизавета Петровна пришла ко мне, то упустить такую возможность, не предаться с ней плоским утехам, просто нельзя. Став её любовником, я могу получить какие-то преференции. И одним из моих условий было, чтобы меня продвигали по службе. Но, как бы не отгрести проблем.

Нельзя недооценивать женскую обиду, особенно если эта женщина — дочь Петра Великого. Если я буду плох, то это может стать достоянием общественности ещё быстрее, чем если я буду хорош с Елизаветой. И тогда можно получить такую славу!..

Ведь в этом мире, впрочем, как частично и в будущем, ценится не только смелость в бою или решительность дуэлянта. Немаловажным фактором являются и победы мужчины на любовном фронте. Да, галантный век ещё не наступил. Но он уже рядом, как минимум, одна из ярких представителей этого века с распущенными нравами, одна привлекательная особа, сидит сейчас напротив меня.

— Елизавета Петровна, позвольте вас так называть? — спросил я и, дождавшись безмолвного кивка, продолжил: — Позволите ли мне немного приодеться?

Ох, какое же недоумение было в глазах Лизы! Наверняка она ожидала, что я предложу скорее ей раздеться, чтобы соответствовать моему виду. И видно, что предложения ждала.

— Как вам будет угодно! — даже не скрывая своей обиды, произнесла цесаревна. — Сейчас уже поздно. Может быть, мне уже пора отправиться спать?

Ничего, я ведь только с ней играю. Еще один раунд, и начнутся уже взрослые игры.

Я накинул на себя камзол, до этого надел рубаху, натянул панталоны. После чего налил полный бокал шампанского себе и своей гостье. Мы оба выпили вино залпом, не соблюдая приличествующую церемонию пить по чуть-чуть.

— Я встретил вас, и всё былое… — стал я читать стихи, а Елизавета Петровна закатывала глаза от наслаждения.

За неимением интернета и особого выбора в развлечениях, стихи, которые я читал Елизавете Петровне, могли показаться ей столь сокровенными, такими чувственными и необычными, что даже, если бы она не была особенно чувствительной особой, всё равно вдохновилась бы великими строками великого произведения.

— Это очень хорошо. Вы пишете вирши так, как никто иной. Ну, что вы предложите ещё, кроме таких сокровенных слов? — женщина уже напрямую говорила, чтобы я переходил к делу.

Еще немного и плод будет перезрелым, цесаревна начнет думать, зачем она пришла, в конечном итоге, психанет и уйдет. Так что пора бы начинать взрослые игры.

— А давайте с вами сыграем в карты, — предложил я, извлекая из кармана заранее приготовленную колоду.

На лице Елизаветы Петровны вновь отразилось недоумение. Она посмотрела на меня с сомнением, разве сейчас время для игр в карты? Да и, насколько мне известно (спасибо знаниям из XXI века), будущая императрица Российской империи, если только я не повлияю на её становление, не любила карты.

— Предлагаю вам сыграть на раздевание. По очереди тянем карту, и чья карта менее значительна, тот снимает что-либо с себя, — сказал я.

На лице Елизаветы Петровны вначале появилось смущение, затем возмущение, а потом понимание, зачем всё-таки я облачился в одежду.

Она не ответила. Но, когда я протянул колоду, рука Елизаветы Петровны моментально рванулась к карте и вытянула всего лишь двойку. Я даже где-то похабно посмотрел на неё, предвкушая, что сам начинаю раздевать царевну. Инетерсно, а позовет она для того, чтобы платье снять служанку?

Когда одевался, я украдкой взял карты из буфета и немного их подтасовал. Совсем чуть-чуть, но так, что три элемента одежды Елизавете Петровне придётся снять первой. Так и случилось.

Уже через десять минут игры я вновь был в одних портках, а Матрена помогла снять цесаревне платье. Ну куда же ей, дочери Великого Петра, раздеваться самостоятельно! И слуг тут, как мне кажется, даже не стесняются. Они… как пылесосы, кофеварки — механизмы, выполняющие свои функции, но не более.

Но это же не так, и то, как смотрела на меня Матрёна, подтверждало человеческую сущность девушки. Как же она посматривала на Елизавету! Наверное, даже с ненавистью. У меня сразу же закрались мысли, а не сделать ли Матрёну засланной казачкой в свите Елизаветы Петровны? И мысль на удивление, и после показалась мне здравой.

— Пошла прочь! — когда Елизавета осталась в одной ночной рубашке, слегка просвечивающейся в свете четырёх зажжённых свечей, цесаревна с яростью прогнала служанку.

— И как нынче? Кто из нас выиграл? — на то, что я остался в одних портках, а женщина, сидящая напротив, была лишь в одной ночной рубашке, спросила Елизавета Петровна.

— Победила любовь! — провозгласил я.

Поднявшись со своего стула, я решительно направился к женщине. Елизавета томно дышала, её груди, большие, но не утратившие формы, подрагивали в предвкушении.

— Встань, иначе мне будет неудобно, — могло показаться, что я дерзок с цесаревной, но я потребовал это.

Было видно, что Елизавета Петровна хотела возмутиться на мое вульгарное обращение. Но поднялась, ведомая, скорее, инстинктами, чем разумом. Медленно, не спеша, глядя ей прямо в глаза, предвкушая грехопадение, я стал поднимать нижнюю женскую рубашку. Делал это медленно, и Лиза в небрежном, нетерпеливом жесте, стянула лямки рубахи с плеч. Последний элемент одежды, разделявший нас, рухнул на пол.

Я нарочно отстранился на шаг, рассматривая стоящую передо мной женщину. Да, она была красива, слегка полновата, но с удивительно красивыми ногами. Действительно, ей стоило гордиться и ногами, и грудью. Да и всем, включая неожиданно невинное лицо. Передо мной стояла порочное создание, но было в ней что-то и невинное. Не знаю, лицо, набожность…

Я резко рванул к Елизавете, начиная одаривать её поцелуями. Уже сразу она начала постанывать, давая понять, насколько эта женщина во власти своей похоти. А потом я завалил её на кровать.

Неистово, словно пещерный человек, брал свою самку. А потом был нежным, и вновь взрывался неистовством. Почему-то в голове промелькнула мысль, что я должен сделать всё, чтобы не опозорить то будущее, себя, всех мужчин, которые хотели бы оказаться на моём месте…

— Отчего же я раньше не встретила тебя? — тяжело дыша, с глазами, полными счастья, сказала Елизавета. — И как быть дальше?

— Об этом пока не думайте. Мы ещё нынче не закончили, — сказал я и вновь стал осыпать царственное тело поцелуями.

* * *

Марта стояла недалеко от нового дома Александра Норова и рыдала. Выбор, который она сделала ещё несколько дней назад, был… неправильным, вопреки её чувствам. А ведь звал же Александр к себе. Да, личной служанкой, но быть рядом с ним… Делить с ним постель, разделять с ним жизнь…

Марта была уверена, что он вернётся к ней, он попросит у неё прощения. Ведь он же любит её. Не может не любить. Он такой искренний, такой нежный, такой… лучший. Она ждала, но не дождалась.

Сбежала из дома, чтобы в эту ночь прийти к нему, покаяться, рассказать, насколько безмерно любит. И остаться тут, с Александром, путь даже служанкой, хоть бы и рабой.

Но… Марту не впустили. А возле дома стояла, может, для кого-то и неприметная карета, но Марта видела, что этот выезд был очень дорогим. Такую четвёрку коней могли позволить себе только самые богатые люди в Петербурге. И в то, что к Александру приехала женщина, Марта нисколько не сомневалась. Оттого она и стояла недалеко от дома своего любимого и разрушала ночную тишину своими рыданиями.

— Отомщу курве! — сквозь слёзы, искренне веря в свои слова, произнесла обиженная женщина.

Марта отошла ещё немного в сторону, спряталась в кустах и стала терпеливо выжидать, когда ночная гостья выйдет из дома Норова, чтобы определить, кто это, или же хотя бы запомнить лицо.

* * *

Уже пропели петухи, солнце полноценно захватило небосклон, а мы только с полчаса назад расцепили свои объятия. Я смотрел на Елизавету и невольно сравнивал её и со своими женщинами из прошлой жизни, и с Мартой.

Честно признавался себе в том, что не могу поставить Елизавету Петровну вровень со своей Ниной, и даже Марте она уступала. И где-то во внешности, и в том, как вела себя в постели, Лиза — цесаревна — проигрывала.

Само собой, нашим плотским утехам особый колорит придавал сам факт, что я сделал это с Елизаветой Петровной, дочерью Петра Великого, той, которой в иной реальности было суждено стать императрицей.

И нет, мне было с ней хорошо, насколько может быть хорошо мужчине с привлекательной женщиной, тем более, когда этот мужчина — здоровый, молодой и наполнен сексуальной энергией. Я бы повторил этот забег. Вот только, если и повторять, то не сегодня, ибо выложился я так, как никогда ранее, стремясь доказать, сколь я хорош, не забывая при этом и про себя.

Возник вполне серьёзный вопрос: мне уже пора уходить, но насколько уместным будет оставить Елизавету у себя дома? Или же насколько уместно будет её, столь сладко спящую, разбудить?

— Елизавета Петровна! Елизавета Петровна! Проснитесь! — решил я всё-таки разбудить царевну, хотя бы для того, чтобы спросить её о ближайших планах.

— Что? Ещё?.. — где-то даже с испугом спросила женщина.

И эта интонация, эти слова были усладой для моих ушей. Почти каждый мужчина меня поймёт.

— Мне нужно отбыть. Вы останетесь здесь спать? — спросил я.

Елизавета посмотрела в окно, откуда настойчиво пробивались лучи солнца. Глаза её наполнились тревогой, даже страхом. Она резко подхватилась, потрясая своими вторичными половыми признаками.

— Я должна была поутру отбыть во дворец! Что, если нынче кто-нибудь увидит? — сказала Елизавета Петровна и засуетилась, спешно надевая нижнюю рубашку.

Гляди-ка, а она и сама одеваться вполне умеет!

— Матрёна! — закричала Елизавета, начиная самостоятельно надевать платье.

Моментально, как будто бы стояла под дверью (а может, так оно и было), служанка материализовалась в комнате. Матрёна забежала и остолбенела. Елизавета уже одевалась, а я, как стоял в костюме Адама, так в нём и остался. И чего мне смущаться?

— Дура похотливая! А ну, спешно обряжай меня! — практически рычала Елизавета на свою служанку.

И это поведение в моих глазах значительно снижало привлекательность цесаревны. Впрочем, и мне не стоит забываться. Секс — не повод для знакомства. В случае с Елизаветой даже такая бурная ночь не является основанием считать, что теперь она в моей власти. Хотя рассчитываю на то, что Елизавета будет вспоминать нашу встречу. Либо же другие её любовники просто неутомимые жеребцы.

* * *

Петербург

30 июня 1734 года

«Идет охота на волков, идет охота — на серых хищников, матерых и щенков» — крутилось у меня в голове.

Шла охота, но на волков в человеческом обличье. И вот в таких делах, если мне они будут и дальше поручаться, я готов участвовать. Пусть даже буду считаться человеком Андрея Ивановича Ушакова. То, что мы делали — это правильно. Избавлялись от скверны шпионской. Бумаги, которые я отдал Ушакову пошли в дело. И сейчас французская и шведская резентуры громятся, а силовым прикрытием служит моя рота.

Не думаю, что так остро глава Тайной канцелярии отреагировал на наличие шпионов в России. Скорее всего, он захотел выслужиться. Сейчас только и говорят, что о военных, да о флотских. Не такая и значительная победа России над поляками, которая может и вовсе ничего не принести империи в политическом отношении, превозносится, как-будто ее можно сравнивать с Полтавским сражением.

И Миних, Ласси, Томас Гордон, они выходят на первый план. Поэтому провести некую операцию и показать себя, сравнимого по славе с армейскими, было бы для Ушакова неплохо.

— Готов? — спросил я у Данилова.

Тот кивнул. Кивнул и я солдатам.

— Бам! — бревно ударяется о дверь и проламывает ее.

— Бах! Бах! — раздались выстрелы из пистолетов.

— Tout le monde à mentir et à ne pas résister [фр. всем лежать и не сопротивляться] — кричал Данилов.

— Лежать! Руки вверх! — кричал и я и солдаты.

Слуги, как и сам генерал-майор Де Брильи, опешили. На это и расчет. Стремительность, громко, решительно, не давая вероятному противнику опомниться. И неизменно жестко, чтобы не давать даже надежду тем, кого нужно арестовать.

— Бах! — выстрелил я в потолок, входя в комнату, где уже лежал инженер Де Брильи.

Андрей Францевич Брилли, как его еще звали на русский манер, был генералом и инженером. И, насколько было понятно из писем, он старался заручиться поддержской от Миниха или даже вовлечь фельдмаршала в государственный переворот. Ну а работал он… И на Пруссию, откуда в Россию и прибыл на службу, и на Швецию, где так же успел послужить, ну и французские уши тут тоже торчат.

— Господин де Брильи, — обращался я к уже пожилому человеку, лежащему по принципу «мордой в пол». — Вы обвиняетесь в шпионаже против России в пользу Франции и Пруссии. И будете доставлены в Тайную канцелярию розыскных дел на доследование. Можете озвучить одно свое распоряжение слугам или семье.

Да, все это звучало, словно подражание киношным героям. Но я хотел подобные правила ввести и чтобы все понимали, как жестко работает гвардия, и что при этом соблюдают закон. Так что будет возможность, добьюсь указа о создании особой роты гвардии. Своего рода ОМОНа или СОБРа. Вот этому и учу и офицеров и солдат. Это то, что я знаю лучше, чем шагистика, и линейная тактика.

Уже через десять минул, со связанными руками, ведомый под руки солдатами, выходил генерал-инженер. Судя по всему только что Россия потеряла одного из инженеров, но очистилась от шпиона. И не так все однозначно, что перевешивает.

В это время прапорщик Саватеев брал еще одного француза, Лекроя, который был, казалось, только лишь ювелиром, и то, таким, что непонятно кто у него что заказывает. Но играл важную роль во всей сети. Это если брать за основу записки Лестока.

От автора:

На словах он Лев Толстой, а на деле… тоже.

Так получилось.

Писать книги он не будет. Нет. Просто добрым словом и револьвером начнет менять мир. Потому что может. https://author.today/work/454557

Глава 17

«Полк на параде и впереди командир на извозчике».

Илья Ильф

Петербург

2 июля 1734 года

Я сидел на трибуне во втором ряду, практически в затылок дыша Бирону и Остерману. Чуть сбоку, будто отстранившись от этих двух чиновников-наёмников на Российской службе, сидел Андрей Иванович Ушаков.

Прошло каких-то полтора месяца, а я уже занимаю место рядом с теми, кто составляет нынешнюю русскую элиту. Конечно же, было бы куда почётнее и приятнее для самолюбия восседать по правую либо по левую руку от государыни, но ведь и так весьма неплохо. На первых порах.

Начиналось театрализованное представление.

Зазвучали трубы, привлекая всеобщее внимание, и враз смолкли шепотки и даже разговоры в голос. Анна Иоанновна подняла свою массивную руку с платочком. Хотя в руках этой женщины более органично выглядел бы молот. Или даже серп и молот.

Вот раздень её… Нет, лучше не надо, лучше поберечь психику. А то потом кошмары сниться будут. Ладно, не раздеть, а переодеть в образ советской женщины, да убрать под косынку чёрные, как смола, волосы, так хоть выставляй на обложку журнала «Советские труженицы».

И вот рука государыни взметнулась, посылая поток воздуха в лицо рядом сидящего Бирона, и нежный платочек, скорее всего, из шёлка, да ещё и расшитый какими-то кружевами, высвободившись от императорских тисков, медленно опускался на землю. Её Величество соизволила дать своё высочайшее разрешение на начало праздника. После чего Анна Иоанновна грузно опустилась на огромный стул, или даже трон, на котором восседала. Сделала это так, как может плюхнуться в кресло человек, только что разгрузивший вагон с цементом.

Тяжёлая работа монарха. Как говорится, молоко за вредность надо бы давать.

В деревянную арку, украшенную уже слегка подувявшими цветами даразноцветными ленточками, на колеснице, гордо стоя, лишь только немного придерживаясь за край конструкции, проехал фельдмаршал Миних. Казалось, он нынче не в своей тарелке, возможно, даже мысленно ругается своими саксонскими матерными выражениями. Но видом всё же не показывает, насколько ему не по нраву вся эта ситуация. Слишком много пафоса, слишком много театральности. Миних же — худший из театрального кружка, что обосновался при русском императорском дворе. Но он старался.

— Триумф заслуживший в ратных делах! Я видел — он несёт нам Славу! — на разрыв голосовых связок орал стоящий неподалёку от первого ряда трибуны тип.

Вроде бы, это был Тредиаковский. Один из первых, кого можно было бы назвать русским поэтом.

Тройка лучших коней, которых я только видел в этом мире, наверняка сам граф Бирон выбирал, везла по дорожке Летнего сада фельдмаршала. Чуть позади его — почти такая же колесница, но уже с Томасом Гордоном, адмиралом русского флота.

Шествие продолжалось. Далее уже пешком, но стройно и бойко шли русские солдаты, рядом с которыми гордо вышагивали пёстро разодетые поляки. И в этой части «марлезонского балета» можно было даже задаться вопросом: а кто же

пленник? Уж так они резво топали сапогами и так ухмылялись, словно это проходят не пленные, а самые что ни на есть союзники России.

Впрочем, уверен, что цели унизить некоторых польских соратников Станислава Лещинского не преследовались. Было бы иначе, так не сидел бы и сам Станислав Лещинский здесь — в первом ряду, через два человека после русской императрицы.

Видно карту Станислава Лещинского всё-таки решили разыгрывать. Стоит показательно унизить сейчас того, кого Свальный Сейм провозгласил королём, то и какие-либо договоры с той же Францией враз оказались бы ничтожными. Тем более, что уже начинает разгораться скандал, который может дойти до Парижа, связанный с арестом, в том числе, и трёх подданных французского короля. Нет, нам сейчас не нужен такой международный резонанс.

Конечно, Франция нынче нам — геополитический соперник. Это она всё стремится создать буферную зону между Российской Империей и Австрией. Она же и султана, скорее всего, подначивает действовать против России. Вот только политика — дело тонкое. Чтобы дипломатия работала, на некоторые вещи нужно закрывать глаза, а из иного делать «из мухи слона».

Ну а если смотреть на всё, как на представление, шоу, как говорили когда-то мои дети и внуки, то сама эта триумфальная проходка меня особо не впечатлила.

Во-первых, мне не хватало какой-то массовости. Кроме того, если бы я занимался подготовкой такого мероприятия, то больше бы уделил внимания, скорее всего, именно русским воинам, которые и сделали возможной, сотворили эту победу. Наверное, как бывшему советскому офицеру мне больше по душе военные парады. А тут, сразу же за теми, кого можно было бы условно признать пленными, пошли какие-то арлекины, акробаты, придворцовые уродцы. Ну чистый цирк — мои глаза

даже выцепили одного жонглёра.

Однако цирк — слишком благородное явление, чтобы все-таки с ним сравнивать представленное шествие.

— Капитан, сместитесь в сторону и предоставьте ваш стул мне, как человеку более высокого чина! — вальяжно, с явным пренебрежением к моей персоне, попросил какой-то генерал-майор.

Да не оскудеет земля русская на идиотов! Ведь нужно понимать, что если я здесь посажен, то право имею — а может, не только право, но и обязанности. И этот генерал — явно не первый, кто хотел бы меня отодвинуть в сторону, чтобы занять место практически у изголовья императрицы.

— Сударь, я сделаю это незамедлительно. Лишь попрошу у вас испросить на то разрешение его сиятельства графа Бирона, — сдерживая смешок, также шёпотом, ответил я генерал-майору.

— Об этом можно и пожалеть, — пошевелив желваками, ответил мне незнакомец.

— Я с вами согласен. Об этом можно пожалеть, — решительно глянув в наглые глаза генерала, отвечал я.

Меня действительно усадил на это место Бирон. Очень, кстати, грамотный ход с его стороны. Мол, если я тебя посадил в пяти-десяти шагах от самой государыни, то будь мне бесконечно благодарен. И будь у меня возможность поговорить с императрицей, то это имело бы смысл. А так… уж лучше бы

деньгами отдал, ей-богу. Вот, уже попутно каких-то врагов себе наживаю. Этот незнакомый генерал-майор сейчас просверлит дырку в моей голове, так пристально смотрит. Сам я повернул всё-таки взор снова к шествию.

Заиграл оркестр. Я даже не мог понять, что именно исполняют. Ладно бы произведение было незнакомо — такое в иной эпохе вполне возможно, но ведь даже жанр определить никак нельзя. Сразу в голову пришли несколько маршей, которые можно было бы сейчас исполнить, и они были бы куда более уместны, чем этот набор нот, что разносится над полем теперь. И ведь музыканты, наверняка, из неплохих или даже выдающихся.

— Сударь, вам передали, — проходя, казалось бы, мимо, мне сунул в руку бумажку один из «особенных» людей при дворе Её Величества.

Я не сразу развернул небольшой листик бумаги, скрученный в трубочку. Огляделся, чтобы понять, увидел ли кто-то этот жест? Ай!. Именно генерал-майор это и увидел. И что он всё ест меня взглядом!

Однако надо прочитать и подумать, как уничтожить записку. А ещё понять, кто бы её мог мне передать. Почему-то я был уверен, что это послание от Елизаветы Петровны.

С той ночи мы с ней не виделись. Но ведь приезжала Мавра, передавала мне письмо. И ясно, что я всё-таки преизрядно впечатлил цесаревну. Сквозь фразы и формулировки, свидетельствующие о властной натуре Елизаветы Петровны, легко читались и другие строки.

«Изменщик. Обманул меня… Её Величество знает о вашей связи с Лизой. С вас подарок!» — наконец, улучив момент, прочитал я записку.

Шило в мешке не утаишь. Информация очень серьёзная, на самом деле. Был уже у Елизаветы Петровны один полюбовник, Шубин его фамилия. Да куда отправили этого молодца — на Камчатку. И до конца так и не понятно, за что именно, то ли за сам факт любовной связи с Елизаветой Петровной, который порочил её имя, то ли за то, что гвардеец Шубин, проникшись интересами красавицы, начал готовить заговор в пользу дочери Петра Великого.

Думаю, что всё-таки Елизавета и Шубин тогда доигрались. Другое дело, что, если у цесаревны ночным гостем бывает какой-то там пастушок Разумовский из Малороссии. Как я вижу, никто вообще всерьёз это не воспринимает.

И в свете этих новостей мой отъезд в башкирские степи кажется наиболее правильным решением, будто бы я сам его принял.

— Сразив врага на поле брани, он восседал в своём седле. Наш Миних, гордый и могучий, лишь к побеждённым милость мает, — выдавал, видимо, экспромт Тредиаковский.

У меня сложилось такое впечатление, что стихи, которые сейчас русский поэт, больше похожи на то, что может сочинять ребёнок в начальной школе. Даровитый, талантливый, но всё же ребёнок, которому не хватает ни кругозора, ни быстрой мысли, ни опыта стихосложения.

А вместе с тем, без детства не бывает взросления. А без Ломоносова и Тредиаковского, других, не сложился бы Пушкин. Без Пушкина — Лермонтов… и так далее… Хотя, Лермонтов мог подражать и Байрону.

Так что я слушал дальше и постарался не вздыхать по поводу несовершенства рифм, лохматого, ломаного ритма и стиля.

Императрица же разразилась заливистым смехом. Нет, не из-за стихов — просто один из акробатов был крайне неловок и свалился с плеч своего коллеги. Смеялась государыня, смеялись и её подданные. Хотя не всем было весело. Милая темноволосая девочка чуть ли не расплакалась, когда упал акробат.

Я старался не смотреть в сторону Анны Леопольдовны — а это была именно она. Сердобольная, милая, кажущаяся наивной, непорочной и чистой молодая девушка. Слишком молодая, чтобы я её воспринимал как женщину. Но не могу не отметить, что-то и дело мой взгляд смещался влево от государыни, где и сидела не так давно прибывшая в Петербург макленбургская принцесса.

Стройное, как травинка, дитя, у которой уже появляются весьма заметные женские очертания. Я прекрасно понимаю, что в этом времени шестнадцать лет — это уже очень даже детородный возраст. Да и люди здесь, кажется, взрослеют раньше, чем в будущем. И всё равно, меня не покидало чувство, что я любуюсь подростком, в некотором роде, по-отечески. Женщина в ней ещё не расцвела.

Уже скоро шествие закончилось, и артиллеристы начали подготавливать фейерверки к вечернему представлению. И как только Анна Иоанновна в сопровождении своей свиты и не менее двух десятков особенных людей направилась в Летний дворец, стали разбредаться и все остальные.

Я посмотрел в сторону того генерал-майора, который хотел меня сместить с моего стула. Мне стало любопытно, почему он не воспользуется моментом, чтобы подойти и высказать мне всё своё негодование, когда уже многие из присутствующих пошли прогуливаться по Летнему саду. Впрочем, рядом с ним теперь стоял Андрей Иванович Ушаков и что-то собеседнику втолковывал. Причём глава Тайной канцелярии розыскных дел говорил с генералом, но всё посматривал в мою сторону. И выражение лица у Андрея Ивановича было такое, будто бы он явно желал, чтобы я обязательно заметил его участие в моей судьбе.

Я прищурился, отведя от них взгляд, чтобы они не заметили моего внимания. Закралась мысль, что претензия генерал-майора была ничем иным, как срежиссированной постановкой. Ушаков очень хочет показать мне, насколько я им опекаем. Хочет взрастить во мне чувство признательности? Если так, то хитро.

— Авдотья! — окликнул я Буженинову, когда нашёл глазами карлицу и спешно подошёл к ней. — Вот и свиделись! Спаси Христос! А о подарке же не изволь беспокоиться. Причитается с меня. Изволь сказать, не гневается ли государыня на то, что я был с Елизаветой Петровной?

Я решил спросить покороче и не выбирать выражений, а то увязнем в витиеватостях. И так карлица сейчас меня ими осыпет.

— А с чего я должна тебе, пригожий, рассказывать, коли ты с царевнами сено мнёшь, а меня замуж не берёшь, — проговорила в ответ Буженинова, а я так до конца и не понял, сколько в её словах шутки, а сколько, действительно, обиды.

— Авдотья, ну разве бы я посмел и рассчитывать на то, что самая красивая на белом свете калмычка обратит внимание на меня, убогого, — попробовал я отшутиться.

— Ох! И всем бы быть убогими такими! — буркнула карлица, а потом огляделась по сторонам и шёпотом произнесла: — То, что ты с Ушаковым шпионов французских брал, государыне зело по душе пришлось. И коли не будешь в каких заговорах участие принимать, то и что же — мни Лизку, сколько тебе удобно… Уже многие, вишь, говорят, что вот у цесаревны новый славный полюбовник завёлся. А память Лизку каждый хочет. Смотри, — она даже воздела пальчик кверху, — кабы и сам граф Бирон ревностью не воспылал. Елизавета Петровна уже дважды отказала… Всё, более ничего не скажу. Жду подарка!

Авдотья Буженинова, этот низкорослый ангелочек с азиатскими чертами лица, крутанулась на коротеньких ножках и побежала прочь — скорее всего, догонять государыню.

Нужно будет и вправду подарить ей что-то очень существенное. Может быть, даже одно из тех украшений, что были мною изъяты из сокровищницы Лещинского в качестве платы за ратные подвиги. Важно только подумать, не будут ли узнаны эти украшения. Но, скорее всего, это уже придётся делать мне после. Завтра и послезавтра у меня дуэли, а их ещё нужно пережить, да хорошо б целёхоньким — однако ж никто такого не знает напрёд. А потом нужно и в экспедицию отправляться.

А пока что я ходил по Летнему саду, рассматривая людей, которых было здесь множество. Но даже это не останавливало несколько парочек, что умудрялись зажиматься в беседках и даже в кустах — как

будто подобные парки и конструируются для того, чтобы поощрять разврат. А может, так оно и есть?

Слуги, коих взгляд выхватывал то тут, то там, будто попугаи каждому повторяли заученные фразы, что бал состоится лишь только через час. А пока всем предлагалось подойти к любому из многочисленных выставленных столов и насытиться.

Сделал так и я — стол оказался уставлен мясными закусками Рядом с каждым из столов были разведены огни, а над ними висели разделанные туши животных. Заметил даже систему, при которой у каждого стола жарились два кабана, три барана и туши целых телят.

— Я искал вас, — со спины неожиданно, заставляя меня даже вздрогнуть, подошёл слащавый франт.

Он говорил на немецком, а некоторые расклады сил при дворе, которые я узнавал из всех доступных мне источников, подсказывали, что передо мной Мориц Ленар.

Внутри всколыхнулось необычное для меня чувство. Я ревновал!

Да, именно так! В последний раз подобная ревность просыпалась во мне в 1945 году, когда я приревновал свою незабвенную Нину.

— Я попрошу вас, — продолжал мой нежеланный собеседник. — Более не смотреть этаким взором на Её Высочество Анну Леопольдовну! В противном случае за похабные и унижающие честь взгляды я буду вынужден вас вызвать на дуэль!

— Как дворянин, я, конечно же, не откажусь от дуэли с вами. Но скажу, что смотреть на прекрасную Анну Леопольдовну можно лишь только как на сущего ангела, но никак не… похабно, — я поморщился, произнося это слово. — Не меряйте других людей сообразно своим желаниям!

Ответил я ему по-немецки, раз уж так начался наш разговор.

— Сударь, прошу вас принять мои слова. Ссориться с вами, нет у меня желания. И все же… — продолжал Ленар.

У меня желания ссориться так же не было. Хотя что-то иррациональное рвалось изнутри, такое, что способно взорвать меня. Любовь? Да нет же… И нельзя же…

— Не извольте особо беспокоиться, господин саксонский посол, я уже скоро уезжаю. И есть вероятность, что надолго. Но не могу не признать, что мне не нравится ваша связь с Анной Леопольдовной. Матерью будущего русского императора, — отвечал я.

— Если моя дама сердца только намекнет мне, что вы неприличествующе смотрите на нее… Я буду вынужден. При всем при этом, я благодарен вам за тот вклад, что вы сделали в победу над Лещинским, ну и становления саксонского курфюрста королем Речи Посполитой, — сказал Леннар, взял два полных бокала с вином со стола, у которого и происходил разговор. — Выпьем же с вами!

Странный у нас разговор, на самом деле. Мы оба явно не питаем друг к другу будь каких светлых чувств, напротив, готовы сцепиться. Но сдерживаемся со всех сил.

Я выпил, нацепил на вилку кусок буженины, после отломал ломоть хлеба. Этикет не сказать, что тут властвовал. Все так ели, потому и мне не стоило манерничать. Как-то, будто случайно, но мы оказались с Леннаром по разные края стола. Так что мои подозрения, что и он не хочет ссоры, подтвердились. И все же…

— Сударь, не предложите ли мне вина? — как я не избегал Елизаветы, она меня настигла.

Женщина была в вызывающем красном платье с золотой вышивкой и зелеными вставками у подола. В волосы ее были заплетены какие-то украшения, деревяшки… Сложная конструкция, концепт которой явно был не понятен даже для того, кто такой ужас сотворил. Было сделано по принципу «что вижу вокруг, что вставляю в волосы». Это скорее не следованию французской моде, а непонятое подражание ей. Хотя… А много ли я видел в этом времени французских аристократок? Может они именно так и носят свои прически.

— Я бы предпочла еще раз… два… выпить шампанского вина, но увы… Поставщик не продает более его. А я сама бы отправилась в лавку и купила, — сыпала намеками Елизавета. — Сопроводите меня во дворец?

Я молча отошел от стола, завлекая за собой цесаревну.

— Вы знаете, что о нас уже говорят? Мои люди ничего не говорили. Нужно ли было нам рассказывать свету о связи? — почти что шепотом, но требовательно говорил я.

Правда, при этом старался сохранять выражение лица приветливое, даже подобострастное.

— Пошли, мой Зевс! — сказала Елизавета и сама направилась в сторону от скопления народа.

Уже через десять минут, как подростки, у которых дома родители, но природа неизменно требует, целовались в кустах. Это было интересно, даже приятно, как и блуждания наших рук по телам. Но я не ушел всем своим сознанием в этот процесс, не воспылал страстью той, что была с Мартой. Даже той, что была у меня с Елизаветой у меня дома. Напряжение, неудобство присутствия множества людей, когда кто-то, да заметил наше уединение, не проходили.

— Господа, прием у Ея Величества начинается! Просим во дворец! — будто бы в гарнитуру получив приказ, одновременно начали зазывать слуги.

Что ж… Посмотрим чему меня научил учитель танцев. А завтра посмотрим, чему научил мастер Манчини. А красиво живу! Сегодня бал, завтра дуэль, послезавтра вполне возможно, что и война.

— Ты боишься огласки? — спросила Елизавета Петровна, поправляя своё платье.

— Нет, — соврал я. — Пусть завидуют!

А в голове то и дело крутилась фамилия Шубина, сосланного, в том числе и за связь с Елизаветой, на Камчатку. Буду стараться оставаться осторожным. Но где же мои преференции от того, что я с Елизаветой?

— У вас, Ваше Высочество, были мысли, как можно помочь мне продвигаться в чинах? — спросил я, также поправляя свой мундир.

— Я уже имела разговор с Андреем Ивановичем Ушаковым. Он представил реляцию о вашем участии в поимке шпионов, — сказала Елизавета Петровна.

Пока что я промолчал, да и кивнул только едва заметно. Если и дальше цесаревна будет прикрываться действиями других людей, то, скорее всего, мне придётся пересмотреть отношение к ней. Ушаков-то и без того должен был написать о моём участии в операции.

К Летнему дворцу мы подходили раздельно. Всё-таки нужно было соблюдать хоть какие-то приличия, даже несмотря на то, что весь двор знает о нашей связи с Елизаветой. Внутри уже была слышна музыка, скорее всего, играл тот же оркестр, что и в Летнем саду. Звучал первый менуэт. Но лишь четыре пары исполняли все те движения, которые мне вдалбливал мой учитель танцев.

Среди них я не увидел ни одного выдающегося танцора. Так что сильно опозориться мне не суждено.

От автора:

1973 год. СССР. Можно ли исправить то, что раньше казалось непоправимым? Можно! Для этого стране и советским людям нужен новый герой. Его имя… https://author.today/reader/353839/3256279

Глава 18

Недавно снимали бал Сатаны, когда 300 самых красивых манекенщиц и стриптизерш города Санкт-Петербурга ходили голыми вокруг меня одного, одетого. Это были самые сложные съемки!

Александр Абдулов

Петербург. Летний дворец.

2 июля 1734

— Стало быть, вы, Норов, уже капитан гвардии, — констатировал факт Миних.

— Так точно, ваше высокопревосходительство! — бодро ответил я.

— Не тянитесь вы так, — сказал фельдмаршал, посматривая по сторонам. — Обо мне и без того постоянно говорят, что я веду себя при дворе, будто нахожусь в расположении войск.

На представлении в Летнем саду, показанном, словно пародия на древнеримский триумф, я Миниха видел, но он ехал в колеснице. Был частью нелепого шоу. Естественно, возможности пообщаться с ним не случилось. Если бы я подошёл к Христофору Антоновичу, а не наоборот, то это выглядело бы не совсем прилично. Так что уже в бальном зале, когда Елизавета пошла по своим делам и не посматривая в мою сторону, я, завидев фельдмаршала, старался показаться ему на глаза.

Как и в будущем, элементарные нормы приличия требуют от лица более низкого социального статуса или возраста ждать, когда ему протянут руку для рукопожатия. Так и в этом времени. Можно ещё подойти, не боясь заполучить порицание, к человеку на один, пусть на два чина выше. Но капитан к фельдмаршалу не подходит.

— Помните ли вы, кому обязаны своим повышением? — строго и даже отталкивающе прямолинейно спрашивал фельдмаршал Миних.

— Несомненно, ваше высокопревосходительство! — уверенно отвечал я.

— Вот и не извольте забывать! — сказал сегодняшний триумфатор, резко развернулся, нацепил корявую, явно ложную улыбку, и направился прочь.

— Ваше высокопревосходительство, уделите мне еще немного времени! — сказал я в спину своему, якобы «благодетелю».

— Что еще? — нехотя развернувшись, спросил меня фельдмаршал. — Мне нужно было вам напомнить о важности быть благодарным. Я это сделал.

Он не только со мной такой грубый. С иными, кто в чинах сильно ниже, Миних даже не общается. А тут… В представлении этого человека теперь я должен быть благодарным уже за факт мимолетного общения с великим полководцем.

Но вот с придворными обывателями Антон Христофорович пытается быть другим. Это даже смешно, когда солдафон, такой прямолинейный человек, как Миних, подражает мастодонтам придворной лести и лицедейства. Не его все эти игры в слова и плетение кружева интриг.

И вопреки тому, насколько груб Миних, он мне даже во многом импонирует. По крайней мере, от фельдмаршала можно не ожидать тонкой хитрой игры с различными оттенками. Он законник, с большим трудом терпящий фаворитизм. Все знают о взаимной ненависти Миниха и Бирона.

На ум пришло сравнение. Если тот же Остерман мне казался отличным игроком, пусть даже не в шахматы, а в шашки, то Миних был тоже непревзойдённым игроком, но в другую игру, которую в XX веке называли «в Чапаева». Это, когда нужно ударами щелбанов по шашкам выбить шашки противника. Думать особо не надо, лупи себе, что есть мочи, не обращая внимания, как шашки разлетаются по всей комнате. Дали бы Миниху волю, уверен, многих, если не всех, он погнал бы щелбанами прочь от императорского трона.

— Не томите! Что у вас еще? — спросил фельдмаршал.

— Будет ли мне позволено прийти к вам, ваше высокопревосходительство? И прочтете ли вы мой трактат о правилах военных переходах и особенностях для пустынной местности? — скороговоркой, чтобы не давать Миниху сразу послать меня куда и Макар телят не водил, сказал я.

— Вы не унимаетесь? Под Данцигом об этом уже говорили. Будет для вас лестным то, что немногое из сказанного вами я принял для себя, — сказал фельдмаршал

Выражение его лица, вообще поведение, говорили скорее о том, что Миних не может признаться себе, что я прав. Вот и сейчас будет кривиться, показывать, насколько я ему не интересен. И это так и есть, уверен, ведь я капитан, а он фельдмаршал с изрядной долей честолюбия и эгоизма. Но все равно даст возможность предоставить свои наработки.

— Приносите! Найдете меня в ближайшие дни в Шляхетском корпусе. Если будет время, прочитаю. Но потрудитесь написать на немецком языке! Иначе и не возьму в руки бумаги ваши, — сказал Миних и еще быстрее, чем ранее, развернулся и пошел прочь.

Временно я остался один. Осмотрелся. Увидел генерал-майора Лесли, который присоединился к Миниху и фельдмаршал таскал его, словно сына, представлял многим и придворным и генералам. Меня бы так провел по приглашенным на бал.

Стало как-то одиноко. Это как приехать на форум, конференцию, где все коллеги знакомы между собой, а ты не знаешь никого, стоишь, смотришь на людей и глушишь внутри себя желание провалиться под землю. При этом все счастливы, искренне радуются.

Признаться, я очень хотел, чтобы здесь оказались мои морские друзья. Но всё как-то у них там не ладится, разбирательство никак не заканчивается. Это я ещё попал на гребень волны, да и не флотский, и приказ выполнял, потому и быстро выкарабкался. А так, подобные сюжеты, что случились на фрегате Митава, могут разбираться и годами.

Так что встал я в стороне, да сильно не отсвечивал, наблюдал за тем, как другие исполняют менуэт. Танцевальная программа началась уже как три танца назад. Менуэт мне кажется весьма комичным танцем. Попрыгать приходится, поклоны поотбивать, ножками сильно часто подрыгать в разные стороны. Пары выстраиваются, а потом руки к верху и пошли махи.

Складывалось ощущение, что это не сам танец, который зачастую первым исполняется на балах, конкурируя в этом с полонезом, а пародия на танец. Или его так танцую неуклюже? А профессионалы могли бы и красиво махать руками, а не словно 10 А класс пришел на физкультуру, что первым уроком в понедельник. Когда нужно махнуть хоть как-то махнуть рукой, чтобы учитель не цеплялся.

— Господин Норов, проследуйте к её императорскому величеству немедля! — потребовал от меня… лакей.

Я, конечно, понимаю, что все лакеи всего лишь ретрансляторы императорской воли. Но, видимо, на меня эпоха уже в значительной степени влияет, если имеет место такое раздражение, что мне указывает какой-то там слуга. И куда только испаряется моя пролетарская сознательность⁈

Я попытался, насколько это было возможно, осмотреть себя. Мундир был пошит идеально. Добавлены кружева под манжетами, которых вроде бы и не видно, но кто знает, рассмотрит и оценит. Это уже во французском стиле подобное. И выпячивать ничего французского нельзя, потому и прячут. Словно в Позднем Советском Союзе американскую майку прятать по костюмом от «Большевички». А где, того позволяли правила ношения мундира, у меня было сделано немного, парочка, замысловатых узоров серебряной нитью.

Так что это был тот редкий случай, когда мастер-портной знает себе цену и, действительно, берёт дорого, но лишь для того, чтобы сделать высококачественную вещь. Я обязательно присмотрюсь к этому датчанину. Пока, к сожалению, мне привлечь его нечем. У него и так бизнес, насколько понятно, идёт очень даже хорошо. Но задумки были.

Словил себя на мысли, что задумок у меня воз и маленькая тележка, а вот с реализацией крайне туго. Нет ни времени, ни людей, которые могли бы заниматься всеми теми проектами, что просто необходимо было внедрять.

Вопреки тому, что эта эпоха кажется действительно какой-то тягучей, медленной, неспешной, у меня почему-то всё с точностью наоборот. Это в прошлой жизни было, как у пенсионера и столетнего старика, всё медленно, будто бы в полудрёме. А сейчас, несмотря на то, что стараюсь каждый день свой распланировать поминутно, всё равно выходит, что нужно куда-то лететь, что-то делать, очень много непредвиденных обстоятельств.

Но сейчас как раз-таки я шёл неспешно, но уверенно, в направлении восседающей на троне, расположенном на постаменте, императрицы. Она, будто огромное изваяние, взирающее на всё происходящее, как требовательная учительница, следящая за своими нерадивыми учениками, восседала на пропитанном ее запахом троном-седалище.

Анна Иоанновна изредка шевелилась, в основном подставляя левое ухо для своего фаворита. Тот будто бы и не останавливаясь, все шептал государыни и шептал. Периодически императрица взрывалась гомерическим смехом. А после сразу же становилась серьезной и могла посмотреть на своего фаворита, как на юродивого. Однако, Бирон не терял запала и продолжал старался заинтересовать государыню.

По правую сторону от императрицы восседала Анна Леопольдовна. Юная, прелестная, такая, которую хотелось непременно защитить. Я заметил ее ранее и старался рассмотреть. Как-никак мне скоро принимать решение о том, на чьей стороне выступать в деле престолонаследия. Хорошо бы было не нарушать присягу, но все же…

Да! Мне хочется защитить, мне хочется быть рядом с ней, как будто старший брат, что ли… Странные эмоции, странные чувства. Возможно, они возникают, в том числе, и на фоне искренней жалости по отношению ко всему Брауншвейгскому семейству, их судьбы. В иной реальности их участь, этого милого создания, Анны Леопольдовны, была ужасной.

— Ваше императорское величество, — сказал я, наконец подойдя к государыни.

Поклонился я даже чуточку ниже, чем минимально требовал этикет, введённый ещё Петром Великим. Умеренный, но всё же интерес к моей персоне императрица проявила. Посмотрела будто бы сверху вниз, и в принципе так оно и было. Но дело не только в физике, что государыня сидела выше.

Наверное вот так, с пренебрежением, может смотреть рыбак на мелкую рыбешку. Он тянул леску, боролся с рыбой, уже фантазируя, что там будет килограмма на два рыбище. А тут… Между тем, пауза затягивалась.

Граф Бирон смотрел на государыню, будто бы своим взглядом хотел сказать: «Государыня, но мы же заучивали уже слова, вы же знаете их наизусть. Отчего же не говорите?»

И тут императрица выдала такое, чего я уж точно не ожидал от неё услышать:

— Аннушка, милое дитя, взгляни на этого молодца! Хорош! Умён без меры, храбрый без меры… Во всём он, как я погляжу, без меры, и в делах амурных тако же. Но пригож!

Про «амурные» слова намёк был более чем понятен. Государыня давала мне знать, что она знает о интрижке с Елизаветой Петровной. Знает, но напрямую не отчитывает. Значит, чего-то от меня хочет добиться. И зачем в таком свете императрица становится моим рекламным агентом и столь красочно рассказывает про все мои достоинства, лишь только намекая, что их слишком много?

— Иди, дитя, и потанцуй польский танец с сим бравым гвардейцем! — потребовала государыня от своей племянницы, а потом посмотрела на меня. — Ты-то, танцевать полонез умеешь?

— Так точно, ваше императорское величество! — отвечал я, будто бы на плацу.

Моего мнения, естественно, никто спрашивать и не собирался. Да я и отнюдь не против. Учитывая тот факт, что ожидал проблем, но пока что одни приятности, так и танцевальное настроение появляется. Ведь я, так или иначе, но решался пригласить на танец Анну Леопольдовну, обдумывая, как это сделать. А тут девушка сама ко мне в руки идёт.

— Как ви сказат, вашье вельейчество, волья ваша, — с ужасным акцентом, несмотря на то, что фраза была явно заучена, отвечала Анна Леопольдовна.

А мне казалось, что племянница русской императрицы должна была знать русский язык намного лучше. Ведь мама её, Екатерина Ивановна, должна была научить дочь русскому языку. Ну, да ладно. С коммуникацией проблем не будет, так как я знаю немецкий язык.

Раз-два присели, ножку вытянули вперёд. Потом сразу же встали. И, глядя партнёрше прямо в глаза, приставными шагами пошли вперёд, держась за руки. Потом нужно было, словно поздороваться на руку с каждой из танцующих дам, вернуться к своей и опять проходка по кругу.

Не сильно мудрёный, как по мне, танец. По сути, это даже не столько танец, сколько изящная проходка в такт музыке. Смотри себе на партнёршу, ну и на то, чтобы соседнюю пару не зашибить.

— Скажите, бравый офицер, а не страшно ли вам было идти на ту вылазку, когда французский фрегат потопили? Ведь всё могло сложиться иначе, — первой, как и положено по этикету, заговорила великая княгиня.

Мог бы и я начать разговор, но это выглядело бы несколько вульгарным, словно бы я не признаю старшинство той девушки, с которой сейчас отплясываю, и ручку которой стараюсь держать настолько нежно, но между тем, уверенно, чтобы этот полонез она для себя точно запомнила. Зачем? Ну и собственное эго, и закладка на будущее. И нравится мне, почему бы и нет?

— Ваше высочество, прежде хотел бы восхититься вами. С вашим появлением во дворце её величества явно стало светлее. Ибо вы — звезда, освещающая русский трон, — не мог же я обойтись без комплиментов, вот и одаривал ими.

— Вы — льстец! Но не говорите так! Тетушка заревнует к трону! — сказала Анна Леопольдовна, а я ещё некоторое время думал, чего в её интонации больше, радости от оказанного мной внимания, да ещё столь образно, или страха, что применяю такие сравнения, которые могли бы быть неприятны её величеству.

— Прошу, простите меня, ваше высочество, но, как человек военный, привык говорить правду. На войне нет ни времени, ни места для лжи и иносказания. Но я постараюсь умерить себя и чуть меньше вслух говорить о вашей бесподобной красоте.

В этот момент Анна Леопольдовна даже слегка приостановилась, чуть не создав столпотворение, так как следующая за нами пара не сразу отреагировала. Она посмотрела на меня с нескрываемым интересом — причём столь явно изучающим, что, будь я годами помоложе, то обязательно смутился бы. А так — вызов был принят, и глаз я не отвернул. А вот девушка в какой-то момент всё же засмущалась.

* * *

Анна Иоанновна наблюдала за танцем своей племянницы и русского гвардейца с тревогой. Сложная девочка попалась на воспитание Ане Иоанновне. Во многом — строптивая, даже слишком влюбчивая.

Стоило только распушить хвост одному саксонцу, как Аннушка сразу же попалась в сети ловкого сердцееда Линара. И это было, на самом деле, проблемой, где нельзя просто приказать Морицу Линару и Анне Леопольдовне не общаться друг с другом.

Ещё окончательно не закончилась война «За польское наследство». Однако уже понятно, что королём Речи Посполитой станет саксонский курфюрст Август. И в свете этого факта даже незначительное ухудшение отношений с Саксонией может привести к необратимым последствиям. Нужно всем показывать, сколь Россия дружественна и Саксонии, и нынешней Речи Посполитой.

Так считал Андрей Иванович Остерман, кабинет-министр, заведующий иностранными делами. Так он подавал доклады государыне. Тем более, что Россия запросила за свое участие в деле становления Августа польским королем сущую мелочь, «всего-то» Курляндию.

Хотя армейские представители, в частности фельдмаршал Ласси, писали о том, что нужно бы у поляков забрать Черкассы и Винницу, без которых подготавливать войну с Османской империей крайне сложно. Но, нет, «постельный певец» Бирон напел песенку про Курляндию, видя лишь себя герцогом этого герцогства, уже де-факто, как не принадлежащей Польше.

Императрице понравился посыл Норова, который обронил фразу, что с каждой войны Россия должна брать плату за кровь своих солдат. Так что государыня строго принимала Остермана и требовала от него решительных действий в этом направлении.

Потому, в какой-то мере, Анне Иоанновне приходится даже закрывать глаза на то, что Анна Леопольдовна уже начинает крутить шашни с Линаром… А, что ещё важнее, за что эту племянницу-курву хотела разорвать на части русская императрица, племянница-девка уже возлегла с этим саксонцем. И теперь нужно как-то объяснять будущему женишку, почему так. Правда женишок так себе, слабохарактерный, но все же.

— Эрнестушка, коли племянница по рукам красавцев вовсе пойдёт, то я тебя, жеребца такого, разорву! Прикажу уды твои отрезать. Горевать буду, но прикажу! — далеко не шутила Анна Иоанновна. — С Линаром у неё уже было. Если ещё и Норов её приголубит, а то, что этот шельмец ловок по бабам лазить, общеизвестно. Виноват будешь ты!

Действительно, это граф Бирон придумал хитроумный план, чтобы Анна Леопольдовна забыла своего саксонца, а влюбилась в гвардейца.

Во-первых, Бирон считал, что гвардейский капитан Александр Лукич Норов полностью его человек, несмотря на то, что ещё следовало бы разобраться, насколько тесно Норов якшается с Ушаковым. Но всё равно, если он скажет в какой-то момент Норову отойти в сторону, то гвардеец непременно это сделает. Чай что не саксонский посол, с которым ссориться пока не с руки.

Да, сердце девичье будет разбито, но без этого уже не обойтись. Так или иначе, но женского счастья племяннице императрице не видать. Тот, которого прочат в мужья Анне Леопольдовне, вовсе не может нравиться женщинам, потому как не ловок, не красив, да и вообще… И Морицу Линару указывать в данный момент политического развития отношений Саксонии и России нельзя. А Норову всегда можно.

Во-вторых, этой комбинацией Бирон искренне рассчитывал ещё и на другое… Он считал, что, если переключить Норова на Анну Леопольдовну, то в таком случае освободится вновь место рядом с Елизаветой Петровной. Раньше цесаревна редко отказывала Бирону. А графу, для его психики, просто было необходимо сменить женское тело, рядом с которым ему приходится засыпать. Да и нравилась ему Елизавета, чего уж там скрывать. А еще он никак не оставлял надежд на то, чтобы женить Лизу на своем сыне.

— Матушкья… — начал было на русском языке говорить Бирон, но перешел на немецкий. — Потому и утвердили Норова в Оренбургскую экспедицию. Вот, скружит девке голову, в чём и мы поможем. Да и отправится служить Отечеству и вам, ваше величество. Забудется Норов так как не будет его рядом. Ну, а Линар, не столь пригож и не столь геройский, как наш гвардеец, которому стоило бы прилюдно сказать о его подвигах, дабы Анна Леопольдовна ещё больше поинтересовалась Норовым.

А в это время, поняв что происходит, тяжело в углу дышал Мориц Линар, саксонский посол при русском дворе. Он понимал, что не за горами крах карьеры. Ведь Линар не просто саксонский посол. Он еще и агент влияния Австрии.

Когда получилось окрутить голову Анне Леопольдовне, то в Вене, Дрездене, сейчас уже и в Варшаве, потирали руки. То, что русская императрица все чаще обращается к услугам медикусов и раз в неделю ей пускаю кровь, знали при всех европейских дворах, которые вообще интересовались Россией. И скоро должна была стать императрицей, судя по всему Анна Леопольдовна. А при ней будет «новый Бирон», Линар. А сейчас этот гвардеец…

— Нужно что-то делать, — прошипел себе под нос Линар.

Он видел, сколь интересен был для Анны Леопольдовны гвардейский капитан, герой, красавец. А с пониманием того, что против Линара начитает играть Бирон, подсовывая своего человека к племяннице государыни, Мориц считал свои шансы мизерными.

— Тогда гвардейца не должно быть! — прошипел Линар и осмотрелся по сторонам, не услышал ли кто-то его.

От автора:

Первая мировая война, канун революции, загадочные смерти русских ученых и изобретателей, взрыв на линкоре «Императрица Мария» и наши современники, попавшие туда прямо со съемочной площадки 2023 года. https://author.today/work/450563

Глава 19

Я не одобряю дуэлей. Если человек пришлет мне вызов, я мягко и уважительно возьму его за руку и проведу в тихое место, где смогу беспрепятственно его убить.

Марк Твен

Петербург

2 июля 1734 года

Мы с Анной Леопольдовной танцевали охотно, и не прошло и нескольких минут, как уже начали весело и задорно смеяться. Я, может, чуть более сдержанно. Но Анна, она же Катарина Христина, себя не стесняла, являла всем истинные эмоции. Она, как, наверное, и абсолютное большинство подростков, оказалась натурой чувственной, эмоциональной, открытой.

Это потом, со временем, люди начинают закрываться в себе, будут замкнутыми, обжегшись на отношениях, прежде всего, с противоположным полом. А в юности многие эмоции легко читаются на лицах подростков.

Назвать Анну Леопольдовну подростком, имея в виду её половую незрелость, я бы не решился. Во-первых, девушка она вполне зрелая — из того, что я смог рассмотреть в этом многослойном и твёрдом наряде, и того, как смог дофантазировать. Во-вторых, мне было просто неприятно одновременно смотреть на Анну Леопольдовну как на женщину, и понимать, что она совсем юна. Но в шестнадцать лет в этом времени уже многие имеют двоих детей от законного мужа. А я всё ещё не могу избавиться от многих психологических закладок из прошлой жизни.

— Следующий танец — тоже польский? — спросил я, уже понимая, что так оно и есть.

И ещё не все пары сделали своего рода проходку, не показали себя. Так что эта партия, которая сейчас станцевала, должна покинуть условный танцпол, чтобы другая группа его заняла.

— Александр Лукич, вы намекаете на то, что хотели бы со мной ещё раз танцевать? — с лукавой усмешкой спросила Анна Леопольдовна, посматривая в сторону, где в одном из углов бального зала корчился от ярости Мориц Линар.

— С превеликим удовольствием потанцую, ваше высочество, используя любую минуту, чтобы ещё немного побыть рядом с вами. Даже если вы бесчестно используете меня, желая позлить кое-кого… например, господина Линара, — сказал я.

Анна Леопольдовна отшатнулась от меня, словно от чумного.

— Что это? Не ваше дело! Благодарю, не стоит больше танцев! — выпалила девица, хмыкнула, резко развернулась, и мне стоило даже некоторого труда её догнать, так как не проводить её высочество до того места, где ангажировал, было бы в крайней степени моветоном… если использовать французские словечки.

— Не пора ли явить волю мою? А, господа? — выкрикнула Анна Иоанновна, прерывая начавшийся очередной полонез.

Государыня посмотрела на свою племянницу, мазнула по мне взглядом. Рядом с императрицей сразу же оказались все видные персоны. Был тут Остерман, Ушаков, Лёвенвольде и, естественно, Бирон. Подошел и Миних.

Они, наверное, знали, что именно важного должно было сейчас произойти. Для всех же остальных такое объявление было полной неожиданностью.

— Иди сюда, дитя мое! — сказала государыня, подзывая явно нервничавшую и поглядывавшую на меня с обидой Анну Леопольдовну.

Девушка побледнела. Мекленбургская принцесса тоже, видимо, понимала, что задумала ее тетушка.

— Молчать всем! Матушка волю свою явит! — закричали нарочито визгливыми голосами уродцы.

И вмиг стало тихо в бальном зале. Никто не хотел получить такого конфуза и унижения, когда какой карлик подойдет и возьмет да отвесит пинок весьма уважаемому человеку. Да, в такой момент можно поднять уродца, встряхнуть его, бросить об пол. Но нельзя избивать и возмущаться. Все посмеются с того, переводя случившееся в шутку, но не более. «Особенной свите» ее величества позволяется многое, но обижать их можно было только самой государыне.

Даже не позволялось унижать князя Голицына, шута и квасника государыни. Это для нее он — шут, а иные, завидев бедолагу, кланялись.

Вот так в один момент в зале установилась полная тишина. Даже платья не шелестели и не скрипели каблуки.

— Вот чрево! — выкрикивала государыня, чувствительно прикладываясь к животу Анны Леопольдовны, от чего девушка чуть ли не плакала.

Наверное, такой лапищей если погладить, так синяк останется. И это будет считаться лаской. И все же Бирону за вредность на работе нужно молоко выдавать. Небось у графа лучший в России медик, с лучшими мазями и травами от травм.

— И кого сие чрево родит, тот ваш император! Верна ли присяга ему? — выкрикивала государыня.

Жесть… Хотелось мне сказать матом. Да я мысленно и матерился на чем свет стоит. Это как же — присягать тому, кто еще не родился? [в реальной истории такая присяга также имела место. Анна Иоанновна даже рассматривать не хотела «петровскую линию», желая укрепить «ивановскую»]

Но тишина не нарушилась ропотом, а только шорохом платьев и неловким стуком.

Все мужчины встали на колено, а женщины склонились в самом низком, насколько позволяли платья и личные физические особенности, поклоне. Понимая, что уже скоро останусь единственным, кто не стоит на колене, я поспешно сделал это. А то, неровен час, в измене обвинят, а тут уж никакие милости не спасут.

Но я смотрел не на государыню, на которую были обращены почти все взоры. А на Анну Леопольдовну, которая, как мне казалось, хотела провалиться в этот момент под землю. Ей было стыдно. Понимала ли она, насколько абсурдно происходящее? Или такое пристальное внимание к своей персоне ей не нравилось? [если судить по дальнейшим проявлениям характера, Анна Леопольдовна вовсе будто бы боялась общества и не желала быть в центре внимания]

А мне было до сих пор непонятно, как нужно было бы поступать. Защитить ли девочку? Да, очень хотелось. Но в ущерб ли будущему всей России? Нет, ни в коем случае.

Нет, не личность правителя сейчас решается. Это путь, по которому пойдет Россия. Елизавета — это начало засилья всего французского. Анна Леопольдовна, как и ее будущий сын, скорее всего, были бы адептами «Северного Союза», то есть тесной связки России с Пруссией, Данией. Понятно, что с Фридрихом Великим было бы лихо громить всех и вся, чем воевать с ним же.

Но не только в этом дело. Вопрос-то ещё и характера общества. Что будет с Россией без французского языка, того ментального кода, который был внедрен в русского дворянина и который даже в двадцать первом веке считывали хорошо? Будет ли Пушкин, Толстой? Будут ли дворцы? Надеюсь, что время у меня еще есть, чтобы присмотреться к эпохе, понять.

— А что же за скука-то такая у нас? — в момент, когда я собирался откланяться, приведя Анну Леопольдовну к ее тетушке, иждал, не скажет ли что-то государыня ещё мне, выкрикнула императрица. — А что же, Елизавета Петровна — русский танец не покажешь нам?

Цесаревна явно нехотя вышла в центр бального зала, оглянулась на уродцев, которые также изготовились вытанцовывать рядом, передразнивая дочь Петра Великого, вздохнула, пряча нежелание, неизменно с превеликой грацией, словно лебёдка, поплыла.

— А ну, бравый гвардеец, подсоби Елизавете Петровне! Покажи, что не только по-польски ходить умеешь кругами, но и танцевать русские танцы горазд! — сказала Анна Леопольдовна.

Всё это выглядело как попытка меня унизить — публично поставить теперь в пару к другой женщине. Я не мог отказать, не мог сказать, что не танцую, ведь только что танцевал. Хотя очень хотелось взбрыкнуть, показать свой норов.

А с другой стороны? Это же если выходить танцевать с кислой миной, то так и поймут, что унижаюсь. А вот если лихо, с улыбкой, будто бы кладу на всех присутствующих то, что так сжимают узкие панталоны, так и выходит, что возвышаюсь над всем этим крайне сомнительным императорским юмором.

Только так и можно сохранить свою честь и достоинство. Вот он, выход — посмеяться еще громче, чем тот или та, кто предвкушает «банановую» хохму.

И я вышел… И помог Елизавете. Но танцевал, то и дело поглядывая на вновь улыбающуюся Анну Леопольдовну.

* * *

— Господа, я должен спросить вас, не угодно ли будет примириться? Полагаю, что закон чести превыше всего. Всё же напомню вам, какие могут быть последствия от этой дуэли, — призывал нас к примирению Саватеев.

— До первой крови! — провозгласил я.

— До первой крови! — нехотя согласился Антон Иванович Данилов.

Мой, скорее всего, не противник, а соперник теперь посмотрел просящими глазами. Но я был непреклонным. Еще ранее мне донесли, что Данилов собирался выйти на дуэль, но попросить прощения. И не верю, что это было бы искреннее его желание. Он поступил бы так только потому, что благодарен мне за спасение.

Дело в том, что я поставил условие: при моей победе в, надеюсь, не смертельной дуэли Данилов как на духу расскажет мне, почему он всё-таки пошёл в гвардию и что задумал.

Антон Иванович явно что-то скрывал — и от меня, и ото всех. А у меня из головы не выходили все те слова, что произнёс Данилов, пока лежал при смерти, а ему останавливали кровь и перевязывали. Притом, что он ненавидит гвардейцев, этот человек при первой же возможности направился на службу в гвардию. Что за фокус? И я уверен, что не карьера является целью для поручика. Вряд ли в данном случае играют значительную роль социальный статус или деньги.

А мне не нужен в роте такой человек, что при первом дежурстве во дворце достанет пистолет и пристрелит кого-нибудь — а ну как даже саму императрицу. Поэтому он ещё ни разу не был на карауле во дворце при её величестве.

— Начали! — прозвучала команда Саватеева.

И тишину небольшого леса у Чёрной речки огласил звон металла. Хорошо, что я ещё не позиционирую себя как поэта, хотя уже использую стихи Александра Сергеевича Пушкина. Так что, когда была выбрана эта локация для нашей дуэли, я даже вздрогнул.

Но я же не великий поэт, чтобы тут заканчивать свой дублированный жизненный путь?

* * *

Данилов вытер платком кровь и недобро посмотрел в мою сторону. Да, вероятно, он, да и все присутствующие на дуэли господа, мог посчитать, что я не совсем честно дрался. Вот только я не собирался допускать такого момента, чтобы перед завтрашней дуэлью, которая уже может быть не на жизнь, а насмерть, я был хоть в какой-то мере ранен. Тем более, что даже после напряжённого фехтования у меня заныло плечо. Ещё и швы не сняты, а я уже вовсю дерусь.

— Нужно продолжить! — решительно сказал Данилов, когда остановил кровь.

Он сидел на мокром поваленном дереве, запрокинув голову, и держа в руке окровавленный платок.

— Условия дуэли выполнены, — нехотя признал прапорщик Подобайлов, мой секундант. — Перед дуэлью не было оговорено, что пущенная кровь должна быть только из-за порезов шпагой.

По мнению собравшихся офицеров, я поступил несколько… бесчестно. Провёл ставший для меня уже коронным удар ногой в голову. В частности — в нос, чтобы быстрее пустить юшку своему сопернику. Подобайлов, наверняка, узнал тот свой удар ногой, который он мне продемонстрировал во время нашего первого знакомства, когда встал со мной на поединок.

Этот удар, в комплекте с несколькими комбинациями со шпагой, отработан был мной до такого автоматизма, что я его нынче до конца и не осознал, как уже Данилов лежал на траве. И был готов биться дальше, но, получается, что победил своего соперника. Таких наработок нужно сделать для себя побольше, чтобы и в бою, и в дуэли использовать.

Даже за каких-то восемь занятий Франческо Манчини здорово поднял мои навыки фехтовальщика. Но всё равно они были недостаточны, чтобы соперничать на серьёзную руку с таким молодцом, как Антон Иванович Данилов. Да и не было мне никакого смысла миндальничать с ним, играть в благородство, если на кону стоит ещё и некая тайна, связанная с тем, что я вижу этого человека рядом с собой и в мундире гвардейца Измайловского полка.

— Когда будет исповедь? — подойдя к Данилову, тихо, чтобы никто не услышал, спросил я.

— Как же вы… Сразу по отъезду из Петербурга, — нехотя отвечал мне поручик.

— И до того вы даёте мне слово, что не станете предпринимать никаких дурных и противозаконных поступков, — сказал я, дождался вынужденного кивка от Данилова и продолжил: — Я хочу видеть вас в кругу своих друзей. И знайте, что если этому суждено быть, то я всегда стану за вас, прикрою, помогу. Но и вы не совершайте такого, от чего было бы скверно иным.

Тот щелкнул каблуками и ретировался.

Я присел на поваленное дерево, то самое, где только что сидел Данилов. Нужно было перевести дух. Всё же даже буквально минута интенсивного боя, а скорее, моей пассивной защиты, была пока что изнуряющей. Данилов заставил меня побегать и понервничать. И такого приятеля нужно иметь уже потому, чтобы и дальше продолжать осваивать искусство фехтования. Манчини поставил стойки, удары, а вот нарабатывать, спарринговать лучше с таким партнером, как Данилов. И я стану отличным фехтовальщиком. Это одна из моих личных целей.

Пусть я выиграл эту дуэль, конечно же, рассчитывая на то, что выиграю следующую. Но уже в скором времени те, с кем предстоит мне скрестить свою шпагу, будут дополнительно оговаривать, чтобы поединок был благородным, без элементов рукопашного боя. Ну и я растеряю своё преимущество.

Самое то в русской традиции — это когда после драки следует изрядно напиться, обняться, забыть все обиды, поклясться вечной дружбе. И это обязательно произошло бы, если бы примерно на том же месте у меня не была бы запланирована уже ранним утром дуэль с Петром Ивановичем Шуваловым.

Откуда только можно, я узнавал о бойцовских качествах этого человека. Почему же? Внешне Шувалов разве исключительный боец? Напротив. Или отличился демонстрацией таланта фехтовальщика? Отнюдь.

Но никогда не стоит преуменьшать возможности и недооценивать противника. Так что в трактир мы как раз-таки зашли, но ни я, ни Саватеев, уже мой секундант на дуэли с Шуваловым, не употребляли горячительных напитков.

А вот какао выпили.

За этим напитком в Петербурге натурально гонялись. Какао можно было бы купить очень дорого, лишь в нескольких трактирах, да ещё исключительно в сезон. Как правило, в самом начале июля можно было выпить какао, а уже к концу августа тех какао-бобов, которые привозились в Петербург, не хватало, чтобы удовлетворить спрос на этот напиток. Бешеный спрос. В Европе, насколько я знаю, сейчас также повальное увлечение какао, и начинается эра шоколада. Стоит обо всем этом задуматься.

Возвращался домой я не в самом лучшем расположении духа. Ну не нравилось мне то, сколько и как вокруг обсуждались мои танцы с Елизаветой Петровной на балу у императрицы. Хотелось бы, чтобы я запоминался людям как отважный боец, хороший командир, удачливый воин. Но точно не как танцор русских народных танцев.

И всё равно, на подходе к дому, на лице у меня возникла улыбка. Сам вспомнил, как отжигал. Как смеялся над всеми в тот момент, когда они думали, что смеялись надо мной и цесаревной.

Вслед за Елизаветой Петровной, когда и я вышел в центр зала, забыл о том, что она цесаревна, стал смотреть на неё, как в танце должен смотреть мужик на свою бабу. Ну это как в народном танце, где никак не назовешь мужика кавалером.

Ну, а потом — давай приседать да ноги выкидывать! И колесо я сделал, и фляг продемонстрировал. Это было совсем не похоже на чинное дефиле с Анной Леопольдовной. Хотел на кураже ещё и сальто крутануть, но этот акробатический трюк у меня получается через раз. Еще оконфузился бы.

И вот что нужно сказать: портной, который пошил мундир — великий человек. Это я только потом уже, когда закончил вытанцовывать, понял. Я всё-таки снял камзол где-то на середине танца, иначе никакие акробатические этюды не получились бы, но вот приседал я и отбивал ладошками колени со ступнями, будучи в камзоле Измайловского полка. И свободно было, и нигде ничего не рвалось и не трещало.

Её Величество изволили полюбоваться на шоу? Так было чем. Вон, даже в трактире, не узнавая меня в лицо, рассказывали о некоем гвардейце Норове, который выдал жару на балу у государыни. Что перетанцевал даже Елизавету Петровну, известную всем мастерицу «русского танца».

Не устану удивляться, насколько быстро в этом времени расходятся новости. И даже строгая сословная иерархия не является препятствием для того, чтобы страждущие узнали, что же там творится на самых верхах, у власть имущих.

С этими мыслями я подходил к своему дому.

— За время моего дежурства никаких происшествий не случилось! — докладывал мне дежурный солдат.

— Вольно! — скомандовал я.

Теперь я неизменно оставляю трёх солдат у себя дома. Более того, и вовсе запланировал сделать из этого дома казарму для своей роты. Сразу три пристройки к уже существующему дому планирую, надо и выкупить строения.

Расположение замечательное, почти что в самом в Петербурге, а по мере роста столицы — это точно будет центр. Пространства вокруг на данный момент хватает, стоило бы его быстрее занимать, так как темпы строительства столицы, на мой взгляд, всё увеличиваются и увеличиваются. Не за горами то время, когда я мог бы выручить за пристройки и за этот дом большие деньги, если надумаю продавать.

Но это всё планы на то время, когда я вернусь с башкирских земель.

— Виноват, ваше высокоблагородие, происшествие было! — немного подумав, добавил капрал. — Марта, та девица, что дочка трактирщика, ходит тут вокруг да около. Вас, верное, поджидает.

Я огляделся — и в кустах, метрах в ста пятидесяти от меня, увидел девушку, вернее, макушку её. Сложно огненные волосы спрятать даже в зелёной листве.

— Марта! — выкрикнул я. — Иди сюда, я вижу твою рыжую голову!

Настроение сразу же поползло вверх. За всеми этими женщинами царственных особ открывался шлейф проблем и чего-то очень сложного. А тут рыжая…

И вот Марта у меня ассоциировалась со спокойствием. Не считать же мне серьезными вероятные проблемы с её отцом? Тем более, когда у меня уже неплохо налажена система безопасности.

Рыжеволосая девушка вылезла из кустов и пошла в мою сторону с таким видом, что, наверное, на плаху к палачу выходят бодрее.

— Пошли в дом. Нам нужно поговорить, — сказал я, взял остолбеневшую девицу за руку и повёл в дом.

Уже скоро мы сидели за столом. Я настоял на том, чтобы Марта села рядом и вместе со мной выпила кофе. Наелся я в трактире, но всё равно сильно хотелось кофе. Пристрастился к этому напитку ещё в прошлой жизни, не отпускает и в этой.

— Значит, ты сбежала от отца? Поступок глупый. И что ты собиралась делать? Неуместное буйство у тебя, — отчитывал я Марту. — Скажу тебе начистоту: ты мне очень нравишься, хотя речь о любви не идёт. У меня есть и могут быть другие женщины. Если ты к этому будешь относиться спокойно, то можешь оставаться со мной. В будущем найду тебе достойного мужа и дам такое приданое, на которое твой отец не способен. Если ты на всё это согласишься, то у меня будет для тебя большое дело. Вот что. Благодаря этому делу и приданого от меня не потребуется, будешь сама зарабатывать много серебра. Заниматься тем, что уже умеешь, что знаешь. И только приличные эти дела. Думай, Марта. А я пока пойду поработаю. И сегодня очень рано ложусь спать. Завтра у меня дуэль.

Сказав это, я отправился в комнату, которую определил своим кабинетом. Всякое может со мной случиться, и я хотел до завтрашнего дня ещё написать хоть что-то, что могло бы помочь Российской Империи развиваться чуть-чуть быстрее. Вдруг завтра я погибну на дуэли? А тут Саватеев, как мой душеприказчик, найдёт запись, и как-то, но ею распорядится. Это я уже проконтролировать не смогу.

Самое простое, одновременно и самое противоречивое — это максимально подробно рассказать, где можно искать золото, серебро. Могу даже указать, где недалеко от Архангельска находятся алмазы, которые были найдены только во второй половине XX века. Здесь же, в смысле, на листах бумаги, и золото Миасса, калифорнийское золото, Клондайк, южноафриканское золото. Пусть думают.

Можно было, конечно, ещё и оставить чертежи оружия. По крайней мере, расширяющиеся пули для штуцеров, если только эти самые штуцеры привести к общему стандарту. Уже одно это резко изменит картину будущих сражений. Ну, и хотя бы схему того самого шуваловского единорога — гаубицы, что должна возникнуть лет так через двадцать, перед Семилетней войной.

Но с оружием, без моего собственного участия, я бы не стал рисковать. У нас не станут внедрять, а на Западе увидят перспективу. И в том, что врагам станут известны чертежи, и довольно быстро, я не сомневаюсь. Нет, это оставлять нужно за собою.

А ещё я дописывал и дорисовывал уже второе письмо, которое отправлю своим родителям. Я не хочу уподобляться своему реципиенту и забывать отца и мать. А нет — он, то есть я, написал как-то. Денег просил.

В письме к отцу я теперь очень подробно рисую схему медогонки, ульев, сепаратора для молока. Сам я также собираюсь всё-таки посетить родное гнездо. Пусть оно не моё, но мне, отцу, деду, прадеду… Искренне жаль этих людей, которые в своих письмах, что я прочитал, по-настоящему любят своего сына, скучают по нему. Так что не буду скотиной, уважу стариков и дам им иного сына — наверное, всё-таки любящего.

Да и мне нужен тыл. Всякое может случиться. Я буду, по крайней мере, знать, что вернусь к родителям, они меня примут, и какое-то время смогу переждать и в поместье. Да и проблемы там какие-то с соседями, в том числе и с братом. Я с моими кузенами чётко решил, что нужно двух братьев обязательно помирить.

Я уже участвую в таких играх, где можно в любой момент стать просто разменной монетой, которой пожертвуют при первой возможностью. И тогда будет где чуточку отсидеться, чтобы начать снова восхождение.

От автора:

Лексе Турчину предстоит пройти весь боевой путь Рабоче-крестьянской Красной армии: от борьбы с басмачами, до победы над фашистскими захватчиками.

https://author.today/reader/456758/4245921

Глава 20

«Настоящий мужчина хочет двух вещей: опасности и игры. По этой причине он хочет женщину, как самую опасную игрушку».

Фридрих Ницше

Петербург

4 июля 1734 года

Христофор Антонович Миних вальяжно развалился на кресле в одной из комнат своего дома. Это был один из самых больших и комфортных домов Петербурга, если не считать, конечно, дворцов. Когда-то, да сравнительно недавно, когда Петр II перенес столицу в Москву, Петербург вдруг покинули многие и многие дворяне. Все же каждый стремиться согреться жаром престола. А Город Петра стал холодным, более не согретым русской монархией.

И лишь Миних вынуждено оставался в Петербурге, назначенный генерал-губернатором вмиг ставшего едва ли не безлюдным места. Но это время Христофор Антонович вспоминал с благоговением. Он был предоставлен сам себе, почти что император для тех, кто все же остался в Петербурге. Он же не дал городу зарасти быльем.

Но пришла к власти Анна Иоанновна и перенесла столицу вновь в город на Неве.

Однако Миних, не будь уж вовсе простаком, ухватил себе хороший дом, да не один. Все же три сына растут, да и дочери. И всем нужна крыша над головой, да чтобы с черепицей и на каменных стенах.

Фельдмаршал заложил ногу на ногу и откинулся на спинку кресла. Миних не позволял себе такой фамильярности в поведении почти никогда. Может быть, только когда оставался в одиночестве. И пусть подобное случалось достаточно часто, но для людей, которые были приглашены сегодня на вечерние посиделки к фельдмаршалу, видеть Миниха настолько по-домашнему, по-простецки, было в крайней степени непривычно.

Потому и Юрий Фёдорович Лесли, и Виллим Виллимович Фермор, приглашенные Минихом для «дружеского» разговора, чувствовали себя не в своей тарелке. Может быть, лишь адъютант фельдмаршала Фермор уже видел хоть раз Христофора Антоновича в подобном виде. Да и то, фельдмаршал всегда подбирался в присутствии адъютанта и сразу же являл образ строгого командующего.

Миниху нужно было отдыхать, как и всем без исключения людям, хоть бы иногда. Его намного больше, чем трудоёмкая работа в кабинете или же активные боевые действия, утомляло находиться при дворе. Слишком много, даже для самоорганизованного саксонца, приходилось сдерживаться, давить в зародыше своё возмущение, неприятие дворцовых порядков. Всё больше он ненавидел Бирона — этого выскочку, конюха, желающего во всём и всегда принять участие, всюду лезть не в свои дела. Искренне Миних считал, что Эрнст Иоганн Бирон делает из государыни не всегда адекватного политика.

— Господа, у меня ли у одного сложилось такое ощущение, что кого-то в нашей компании не хватает? — после некоторой паузы спросил Миних у своих гостей.

— Позвольте уточнить, Христофор Антонович, о ком идёт речь? — спросил Виллим Виллимович Фермор, отпивая теплого вина.

Но сидел он на краешке стула, не позволяя себе расслабиться.

В самом начале вечера, этаких посиделок, Миних потребовал, чтобы два его подчинённых ни в коем случае не обращались к нему по-уставному, а только лишь по имени-отчеству, в русской традиции.

Для удобства весь разговор шёл на немецком языке. Несмотря на то, что в последнее время — чтобы и самому немного подучиться, и адъютант хоть на примитивном уровне знал русский язык, — в присутствии фельдмаршала чаще говорили именно на русском наречии.

Даже такому суровому мужчине, как Христофору Антоновичу Миниху, иногда надо, жизненно необходимо почувствовать, что он — в кругу друзей. А не так, как обычно, когда Миниха опасаются, как грубоватого и прямолинейного человека, способного в глаза сказать даже самое нелицеприятное, о чём почти каждый промолчит.

А ещё фельдмаршал всегда работал сам и от других требовал того же. И патологически не мог терпеть некомпетентность. По крайней мере, в инженерном деле и в вопросах устройства сражения линиями Миних был суров, требуя соблюдения порядка во всем. Но, как и многие великие люди, которые всегда замечали соринку в чужих глазах, Миних не замечал целого бревна в собственных глазницах.

Именно это — попытка рассмотреть в своих глазах брёвна — и побудило Миниха сегодня встретиться в столь непринуждённой, хотя следовало бы сказать: требовательно и вынужденно непринуждённой обстановке. Ибо «гости» старались вести себя, как приятели, но скорее лишь выполняли приказ на такое поведение.

— Господа, а ведь я сейчас говорю о капитане Александре Лукиче Норове. Его не хватает здесь. Чтобы объяснил… Знаете, прочёл я кое-какие записи, что его нарочные принесли мне с самого утра, — Миних показал на лежащую чуть в стороне папку с бумагами. — И написал же, шельма, свой трактат так, что и мой грамотный толмач с превеликим трудом переводил мне написанное. Словно письмо иное использовал Норов, писал коротко, без некоторых букв — чернил ли жалел? Ну не о том речь. Читайте это, господа!

Оба приглашённых генерала, прибывшие на посиделки к своему начальнику, синхронно улыбнулись. Они-то уже грешным делом подумали, что Миних умеет расслабляться, что они действительно сейчас могут поговорить, будто бы закадычные друзья.

И оба, и Фермор, и Лесли готовились к этой встрече, даже, можно сказать, со страхом. Продумывали темы для разговора, выбирали из различных историй те, которые вообще можно рассказывать своему командующему, который лишь на один вечер становится приятелем, но ведь потом…

Мало того, что они и сами не очень-то умеют разговаривать по-дружески, будучи, может, только в чуть меньшей степени солдафонами, чем их командующий. Так ещё и в один момент невозможно забыть о субординации и вдруг относиться к лицу начальствующему, словно к давнему другу.

А тут всё предельно ясно: пусть командующий и решил поиграть в дружеские беседы, но при этом вызвал по какому-то важному делу.

На самом деле, так оно и было, хотя Миних не хотел в этом сам себе признаваться. Просто фельдмаршал не мог поверить, что какой-то там капитан, который ещё недавно был унтер-лейтенантом, может написать такой обстоятельный трактат о санитарном состоянии войск, переходах больших армейских соединений, да и о многом другом, что касается командования целыми армиями.

В какой-то момент Христофор Антонович даже подумал о том, что гвардейский выскочка на самом деле украл у кого-то подобное произведение. Возможно, даже с того самого фрегата изъял, который был потоплен благодаря участию Александра Норова. Было тут что-то такое… Что могло разрабатываться во французской армии, на данный момент считающейся эталонной… Пока еще не так заметны кардинальные изменения в прусской военной машине.

Но чем больше он читал эти двадцать семь страниц, написанных со множеством клякс и порой размытыми чернилами, как будто бы недоросль писал, только начинающий постигать науки, тем больше Миних склонялся к версии, что Норов — очень талантливый молодой человек со свежим видением многих проблем, которые порой и не казались проблемами вовсе.

Поверил. Не всё принял фельдмаршал из того, что было написано. Но он взахлёб, не отвлекаясь даже на завтрак, просто проглотил этот текст, который ему читал весьма опытный толмач, что одновременно был у Миниха и писарем, чуть ли не за секретаря канцелярии.

Теперь же Христофор Антонович мирно попивал чуть тёплое вино с различными специями, на австрийский манер приготовленное, и наблюдал, с какими озабоченными лицами два генерала — два человека, которых он решил всеми своими силами продвигать по служебной лестнице — читали и вдумывались в написанное.

Умница Никанор, тот самый толмач, к приходу генералов, с привлечением ещё двоих писарей, быстро сделал копии текста. Мало того, на всякий случай — какой именно, Миних и сам не знал — пишутся ещё десять копий трактата.

— Господа, прошу вас, отвлекитесь! В конце концов, мы не на военном совете и можем обсудить написанное в непринуждённой обстановке. Это же не руководство к действию. Более того, не находите ли вы это блажью одного молодого человека, который так сильно рвётся выделиться и заработать чины? Вот и выслуживается, — спросил вдруг Миних в несвойственной ему манере.

Обычно фельдмаршал всегда спрашивает напрямую, но сейчас вопрос прозвучал даже где-то в иезуитской форме. Ну не верилось Миниху!

Оба присутствующих генерала растерялись. Они понимали, что если Миних спросил в подобной манере, то они должны были найти в этом тексте что-то такое, что действительно было бы абсолютной глупостью, блажью.

Лесли и Фермор не подвергали сомнению, что всё то, что написано, — полная глупость. Ведь так сказал их благодетель. Но фельдмаршал требовал от генералов конкретики — аргументировать своё мнение при помощи приведения примеров.

И что в таком случае — глупость? Назвать ею то, что необходимо кипятить постоянно воду? Вплоть до того, чтобы назначать ответственных в каждом плутонге за этот процесс? Ну да, расточительство. Но настолько ли оно заметно будет, если поставить на чашу весов отсутствие у плутонга болезни живота?

О переходах… Да, сейчас это кажется крайне сложным мероприятием: идти шесть-семь часов, чтобы после солдаты отдыхали, а после трёх-четырёхчасового отдыха опять семь часов проводить в дороге? Так это нужно просто попробовать. А пока — даже написанное на бумаге — подобная манера длинных переходов казалась осуществимой. Ну конечно, если полк будет хорошо выучен, дисциплинирован, а каждый офицер будет знать правила подобных переходов.

Но ведь это только лишь дело времени. Много иных правил были усвоены и затвержены — и не все из них были понятны или даже, прости Господи, вовсе были полезны.

— Отчего, господа, молчите? — теряя терпение, так и не получив никакого ответа на свой вопрос, спрашивал фельдмаршал Миних.

— Прошу простить, ваше высоко… — начав было отвечать Лесли, поймал на себе укоризненный взгляд фельдмаршала. — Христофор Антонович. Но хоть разжалуйте меня обратно в полковники, но из того, что прочитано, сущей глупости я ни разу не заметил. Многое из этого сложно, требует особой выучки и дисциплины — и офицерского, и солдатского порядка. Но сие… словно новая ступень в развитии военного дела. Как переход от поместного воинства к гвардии Петра. И я не смею сомневаться в ваших словах, но мысль, что этот Устав писан был Норовым, — пусть он и лихой офицер… Не он это писал. Но все дельно.

Христофор Антонович Миних с удовлетворением посмотрел на Лесли. Внутри себя фельдмаршал даже усмехнулся, подумав о том, что если бы не этот гвардейский капитан, который подвиг Юрия Фёдоровича Лесли на героизм в деле потопления французского фрегата, то нынешний генерал-майор мог бы и не оказаться в числе тех, на кого Миних сейчас делает ставку, как на своих преемников.

В свою очередь, Фермор — дотошный в бумагах, в распоряжениях, но проигрывает Лесли в сообразительности и решимости. Уже бывший адъютант фельдмаршала, а ныне поставленный на дивизию, что формируется в Киеве, Фермор — не тот генерал, который приумножит славу русского оружия. Хотя и опозориться не должен. Как говорят на Руси: «Ни рыба ни мясо».

— Господа, сегодня больше ни слова о том, что вы прочитали или дочитаете уже вне моего дома. А завтра жду от вас двоих подробных реляций и соображений по этому трактату. Что мы можем уже сегодня сделать — и это необходимо внедрять, а что оставить на после.

* * *

Закончил я работать, как только солнце стало посылать не белый свет, а розовые закатные лучи. С первой темнотой я предполагал лечь спать, чтобы проснуться ещё затемно. С рассветом мне нужно быть на Чёрной речке — и быть бодрым, выспавшимся, со светлым рассудком.

— Можно к вам, господин Норов? — постучавшись в мою комнату, когда я уже ложился спать, зашла Марта.

— Что ты решила? — спросил я, встав с кровати и накинув халат.

— Я согласна! Мне… будет сложно, но я приму всё это. Те перемены, о которых вы сказали. Лишь только… чтобы вы не стали забывать обо мне, — понурив голову, сказала Марта.

Я не скажу, что именно сегодня, сейчас, хотел того, что сделал. Предаваться плотским утехам, когда на следующий день запланирована серьёзная дуэль — это не совсем правильно. Спать нужно, а не любить! Но нашей близости не могло не произойти теперь. И я хотел думать, что сейчас заполучил не только рыжую и страстную любовницу. А еще и соратницу, помощницу.

И было у меня предложение к девушке.

— Теперь, Марта, я тебя попрошу занять соседнюю комнату. Потому как я с тобой рядом никак не высплюсь — не до сна. А мне нужно завтра быть бодрым. Я тебе сейчас дам бумаги, ты их хорошенько изучи. Я хотел бы, чтобы ты стала хозяйкой моего трактира. Понимаю, что ты женщина, что тебе трудно будет — непривычен народ к начальству в юбке. Но я же знаю, что большую часть работы у отца выполняла именно ты. Там проект того, что я хотел бы видеть в трактире, называться который будет «Ресторан». Так что я спать, а ты — читать! — я усмехнулся, глядя на девушку.

Та сперва была удивлена, но сейчас наполнилась такой решимостью, что можно гарантировать — самый лучший трактир будет у нас с ней, а если получится привлечь инвестиции, то еще кого-то. С улыбкой я добавил:

— И учи русский язык! Это я с тобой на немецком разговариваю, а гости должны знать, чего от них хочет хозяйка.

Конечно, Марты одной мало, без поддержки, в том числе силовой. Ну так и я не один-одинёшенек. После боёв, которые были на фрегате, потом у Данцига, в инвалидной команде Измайловского полка прибыло. Это люди, которые ещё могли бы приносить пользу обществу, но списаны.

У одного была отрублена кисть руки. Но другая рука была вполне себе сильной и опытной, могущей держать в руках шпагу. Такой человек в армии не нужен — это факт. Там он будет слабым звеном, из-за него может погибнуть вся команда.

Но он вполне может работать как силовое прикрытие для ресторанного бизнеса. И таких бывших солдат было пятеро, с разными увечьями, но ещё боеспособными. Уверен, моряки еще будут так благодарны, что работать станут за двоих.

Ну и вместе с ними я оставлю ещё пять человек. Так что силовое прикрытие у Марты будет такое, что никто не посмеет на неё напасть или обидеть, как женщину.

* * *

Уже не молодой, но явно бодрый и опасный мужчина стоял в тёмном переулке и метал на своего собеседника острые, изучающие взгляды. Сам мужчина был одет в наиболее неприглядную одежду, чтобы при встрече не быть узнанным своим собеседником.

Примерно такого же эффекта хотел добиться и тот, кто неумело договаривался с суровым мужиком, Кондратием Лапой, чтобы воспользоваться услугами приехавшего в Петербург на гастроли разбойника, которого в некоторых кругах знают под прозвищем «Поп».

— Мой господин готов щедро платить! — уговаривал Лапу его собеседник.

— Отправить в ад гвардейского капитана? Да ещё когда он без охраны не ходит? Это стоит столько, что мне в одни руки не унесть, — отвечал Лапа, который уже провел разведку объекта.

Ведь есть и другие люди, которым гвардеец перешел дорогу.

Кондратий интересовался Александром Лукичем Норовым и потому, что трактирщик, который также хотел воспользоваться его услугами, просил о подобном же. Но Лапа только раз увидел, как идет Норов, как его опекают солдаты. И понял, что этот гвардеец либо стоит таких денег, за которыми и самый набожный верующий отправится в ад; либо не нужно с ним связываться вовсе. Но было ему весьма любопытно, что в обоих случаях заказывают убийство одного и того же Норова. Потому теперь он и не ушёл сразу, плюнув напоследок.

Сперва, кстати, Лапа вышел на другого Норова, авантюриста, который вновь проигрался в карты. Очевидно, что такой игрок мог кому-то перейти дорогу или долг не отдать. И звали игрока так же, Александром. Но нет. Другого Норова все хотят увидеть в гробу.

Кондратий был человеком, не лишённым многих талантов, одним из которых были хитрость и чуйка, будто у осторожного животного. Он, чаще всего, знал, какие дела стоит брать, а во что вмешиваться нельзя, опасно. И от гвардейца шел шлейф опасности, до конца не понятный Лапе.

Кондратий был сыном казака и назван в честь человека, кто для немалого количества донских казаков до сих пор является символом казачьего вольного духа — Кондратия Булавина. Лапа так же, как и его тезка, действовал без оглядки на чины и статус людей, которых нужно было убрать за деньги. Иные, даже и отъявленные бандиты, не брали заказов на гвардейцев. Логично предполагая, что месть может быть ужасной. Миндальничать с ними никто не станет, а гвардия — не мальчики для битья.

Будущему неуловимому разбойнику было всего шесть лет, когда его отец, в числе некрасовцев, несломленных участников восстания Булавина, ушёл к туркам. Тогда восстание Кондратия Булавина было подавлено царскими войсками, а на Дону начались гонения на семьи некоторых из некрасовцев, которые были оставлены своими отцами и мужьями.

Их считали предателями веры, так как те ушли под руку турецкого султана. И мало кого мучил вопрос о том, что некрасовцы боролись за казацкую волю.

Борись… Но на своей земле! А уйти к басурманам? Нет.

Однако, как часто это бывает, многое решали блага. Скарб и деньги. И среди тех, кто на Дону остался, нашлись желающие отобрать у беззащитных семей некрасовцев нажитое поколениями имущество.

Так отчего же Кондратию Лапе любить своё Отечество, если иметь в виду Российскую империю? Или же даже чтить казацкие законы и тосковать по жизни станичной? Семья Лапы в большинстве своём перемерла с голоду. Не помогло даже то, что их красавица мать, татарка, когда-то взятая отцом в жонки в походе, стала торговать собой, чтобы прокормить детей.

В одной из казачьих станиц, куда откочевало семейство их матери, трех малых братьев, двух малых сестер, мать Кондратия забили камнями. Тамошний старшина больше внимания стал уделять красивой, не сломленной ни частыми родами, ни невзгодами женщине, чем своей жене. И тогда мать Кондратия была обвинена в ведьмовстве, а суд, договорившись меж собой, вершили бабы — в ночи за чёрные волосы вытащили женщину из дому и закидали её камнями.

Мир всё-таки не без добрых людей. Кондратия приютила одна старообрядческая община. Именно там он, обладая ярким умом и несказанной тягой к жизни, обрел те навыки, что впоследствии помогли и получить прозвище Поп, и сколотить такую ватагу, что не было на Волге более хитрых и удачливых разбойников. Более сплоченных и объединенных даже собственным, навязанным Кондратием, отношением к вере.

Дисциплина в банде, или даже в бандиско-религиозной общине, держится не только на принуждении, хотя законы тут суровые. Это была своего рода религиозная секта, где Кондратий — патриарх, присвоивший себе право говорить от имени Бога. Он всё правильно рассчитал. Народ повсеместно был высокорелигиозный, между тем, многие запутались, как именно правильно креститься, почему на них, верующих в Бога, идёт охота, словно на диких каких или отступников. Но верят же в того Бога, веру в которого на Русь принес Святой Владимир. В то время как немцев — иной веры, чуждой, иноземной — не трогают.

— Тыща рублёв! — после долгих слов, уговоров, игр в иносказание, Кондратий озвучил стоимость своих услуг.

— Бога побойся, тать! — чуть ли не выкрикнул собеседник Лапы, но сказал так громко, что оба мужчины посмотрели по сторонам.

— Это тебе стоило бы убояться Господа нашего. Не для себя на душегубство призываешь. Токмо ради немца свого. Служишь Лукавому, так и плати вдоволь. Аль иди, поищи иных, кто сладит татьбу такую, — вскинув кверху два перста по старообрядческой традиции, сказал Кондратий Лапа и перекрестился.

Представитель заказчика вздрогнул. Что заказ на убийство Александра Норова исходит от саксонского посла, не должна знать ни одна душа. Мориц Линар играл в опасную игру. И его не просто вышлют из Петербурга, если такое вскроется. Нет. Жизни не будет Линару. Одно дело, это амуры крутить с Анной Леопольдовной. Другое — вот так… убивать капитана гвардии любимого полка ее величества.

Когда была назначена встреча с заказчиком, Кондратий расставил своих людей на подъездах к тому тёмному переулку, где должно было состояться рандеву. Так что он уже знал, что некий господин на немецком языке давал инструкции тому человеку, который вёл переговоры об одном, в последнее время весьма знаменитом, гвардейце. Удивительно, но Лапа сам немного знал немецкий.

Он и вовсе был очень одаренным человеком. Тонко чувствовал других людей, схватывал любую науку на раз. Умел даже читать, и любил, когда удавалось разграбить какой коч на Волге, а там — книги. Стоило услышать иностранную речь, как скоро Кондратий начинал понимать, что говорят. В общих только, конечно, чертах, используя природой развитое логическое мышление. Но все же.

— А есть ли тебе дело до того, за чьи деньги душегубством промышлять? — собравшись с мыслями, резко сказал русский дворянин, купившийся на саксонское и австрийское серебро.

Для европейцев, ещё не оценивших до конца восток Европы, Россия была своего рода девушкой, за которую шла борьба у кавалеров. Шпионские игры вокруг русского престола велись, будто бы именно европейцам и нужно между собой решить, кого посадить на трон. Лучше бы работал Ушаков, может, не было бы в России столь благоприятной почвы для взращивания шпионов. Впрочем, недавний разгром шведской и французской резидентуры заставил задуматься и других.

Не видели европейцы, или не хотели замечать, что тот, кого они посчитали девушкой, на самом деле — брутальный здоровый мужик, способный подмять под себя не одну европейскую красавицу. Нужно лишь ещё немного порядка, немного денег, чтобы снабжать армию и флот, и тогда Россия покажет себя.

И успехи Петра Великого не будут считаться лишь каким-то эпизодом, после которого начался якобы неизбежный упадок.

— Добро, я согласен на тысячу рублей, — нехотя согласился представитель заказчика.

Кондратий Лапа мысленно потёр руки. Не тысячу он заработает, когда убьёт Александра Лукича Норова. Ещё и трактирщик, чья красавица дочка сбежала в приживалки к гвардейцу, согласился заплатить двести рублей. Ну, а если дело одно и то же, то в чём тогда грех взять оплату за услуги от разных заказчиков?

Раз задача выполнена, так извольте заплатить, а остальное — только досужие сказки.

Кондратий Лапа на самом деле не особо наслаждался тем, чем вынужден был заниматься. Хотел он всегда создать свою общину. Чтобы в ней была чистая, ничем не осквернённая вера в Господа. Завести семью, спокойно жить, будучи императором своей крошечной империи. И заработанные деньги как-никак помогут ему осуществить свою мечту. Ведь нужно закупить скарба и приспособ разных, чтобы пахать, коней, одежду, продукты на первое время, чтобы потом уйти куда-нибудь в Сибирь, и там, в лесу, освоиться и жить.

Этого же хотели и люди, которые примкнули к Кондратию. Он имел необычайную силу убеждения, чувствовал человека, а поэтому смог многих, с кем пришлось пообщаться, сделать своим человеком, чтобы почитали Кондратия Лапу, словно мессию.

— Два дня! — произнёс разбойник, прикрывавшийся верой и игравший на религиозных чувствах людей. — А лучше и три.

— Не более одного дня, иначе он уедет! — ответил представитель заказчика и поспешил удалиться, чтобы отчитаться о сделанном деле Морицу Линару.

Испугался саксонец, что может потерять свой авторитет при русском дворе. Ведь это была игра в долгую — соблазнить будущую мать русского императора, чтобы стать для неё всем, влюбить в себя до женского беспамятства. А после просто править Россией, ибо Анна Леопольдовна к власти почти что и безразлична.

Так казалось не только саксонцу.

В том числе из этих позиций исходил саксонский курфюрст, когда шёл вопрос о выборе польского посла в Российскую империю. Управляемая русская корона — это та заветная цель, для которой даже у прижимистых немцев хватает денег, лишь бы добиться результата.

Линар уже получал одобрение своим действиям, в том числе выражавшееся и в немалых суммах денег, которые ему предоставлялись, чтобы ни в чём себе не отказывал. Чтобы мог дарить богатые подарки Анне Леопольдовне, одеваться достаточно богато и ярко, дабы привлекать внимание её высочества.

* * *

Раннее утро выдалось дождливым. А поскольку я имел уже представление о том, как должна выглядеть поляна, на которую мне предстояло явиться для дуэли, настроение становилось все хуже. Сейчас там будет грязь, лужи. И найти место для дуэли где-нибудь на возвышенности, чтобы земля не была такой мокрой, тоже не представлялось возможным.

У меня лишь то утешение, что против меня должен выйти на поединок человек, который даже с виду был домашним. Явно ему будет непривычно месить грязь ногами. Ну, а если разочек ещё окунуть Петра Ивановича Шувалова в эту самую грязь лицом, так он явно сильно расстроится. Может быть, даже взъярится, что противнику, то бишь мне, только на руку. В любой драке преимущество за тем, кто думает.

Прапорщик Саватеев прибыл ко мне ещё до рассвета. Он явно нервничал, да как бы не более моего. Мой секундант пробовал договориться с секундантом Петра Ивановича Шувалова о проведении дуэли до первой крови, как это было с Даниловым.

Противоположная сторона отказалась. Лишь только выставила условия, при которых поднятая вверх рука будет означать окончание поединка. Причём формулировка была такая… для сохранения лица. Мол, вскинутая рука — это не «поражение», а «окончание дуэли».

Шуваловы таким образом перестраховывались. Ведь в любой момент можно поднять руку, если начинаешь проигрывать. А если же Пётр Иванович будет выигрывать, то весьма вероятно, что рассчитывает добиться результата вплоть до моей смерти. Мне, например, будет неуместно поднимать руку и сдаваться. Считаю, что формулировки пусть будут какими угодно, а вот реальность — попрание чести, оно, как ни закрашивай, все равно проявится.

Мы стояли под проливным дождём, прикрываясь лишь плащами, и ждали соперников, чуть ли не отсчитывая про себя секунды. Вот ведь! Уже который раз говорю себе, что необходимо приобрести часы. Я узнавал, купить их можно. Вот только стоит новомодный атрибут очень дорого. Тратить сто рублей и больше на покупку даже очень нужных часов — в моём случае величайшее расточительство.

Да, денег хватает. Можно даже сказать, что сравнительно их много. Если перевести все эти золотые монеты, некоторые украшения, непосредственно серебряные деньги в рубли, то в общей сложности у меня в наличии до двух с половиной тысяч рублей. Сумма это приличная.

Вот только в моём понимании жалование, даже гвардейского капитана… Это не стабильный заработок. Оно выдается, вроде бы. И я даже получил часть, пятнадцать рублей. Но прожить на эти деньги не смогу. Уже преизрядно запросов появилось, да и помощь моим солдатам — их не бросишь. Они же теперь на тренировках отрабатывают, как прикрывают меня своими телами, словно истинные телохранители. Так что, разве я не должен за такое рвение приплачивать? Обязан.

Сперва нужно сделать что-то, что приносило бы деньги, вложиться. Пусть даже открыть свой бизнес. Сам себе не верю. Я, человек, взращённый советской плановой экономикой, говорю о бизнесе! Но нужно приспосабливаться к реалиям. О планировании в этих условиях пока что не может быть и речи, ни на государственном уровне, ни на уровне хотя бы отраслей. Даже личные планы сложны в составлении, не то что в реализации. Насколько я знаю, в это время еще даже государственного бюджета нет.

Этими мыслями я занимал себя, когда уже, скорее всего, наступило время дуэли, а наших противников все еще не было.

— Ждём ещё с полчаса, после чего уходим! — раздражённым голосом сказал Савватеев.

Однако через минут десять после его слов нами была замечена карета. А это значило, что мой противник прибыл. И был он готов в бою — или так показалось мне сперва.

А в это же время из-за кустов бежавший за каретой человек Кондратия Лапы посматривал за господами, которым делать было нечего, как только друг дружку резать шпагами. У этого мужика забота иная.

При таком дожде сложно было сохранить сухим порох.

ПРОДОЛЖЕНИЕ: https://author.today/reader/464434/4335721

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Фаворит-2. Служу России!

Content

Фаворит-2. Служу России!

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Nota bene