Морской царь

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

Он проснулся оттого, что загребущее движение правой руки провалилось в пустоту. Открыл глаза и долго соображал, куда делась Милида. В двухъярусных княжеских хоромах царила полная тишина, не слышно было даже храпящих внизу караульных. Подвешенная к потолку люлька Альдарика тоже была пуста. «Так она же в Хемоде», — вспомнил Дарник и усмехнулся своей забывчивости. Он же сам вчера проводил её до аборикского града и смотрел, как жена в сопровождении Сигиберда и пяти женщин-тервижек по перекидному мостику входит в городские ворота, неся на руках Альдарика.

Думал ли он год назад, когда играл скромную свадьбу с Милидой в тервижском селище, что эта женитьба самым выгодным образом скажется на его нынешнем княжеском положении? Кто мог предположить, что здесь, в тысяче верстах от Сурожского моря, он встретит противника в лице града Хемода, чьи жители аборики говорят на том же готском языке, что и тервиги. И как весьма кстати придётся наличие в его войске тервижской сотни, чтобы всё закончилось выдачей хемодцами двух сотен кутигурских детей-заложников и выплатой дарникцам богатой дани.

Замириться-то хемодцы замирились, вот только свои ворота по-прежнему держали для обосновавшихся поблизости чужаков на запоре. С огромным скрипом удалось наладить лишь малый торговый обмен. Впрочем, абориков с их закрытым образом жизни можно понять. Во всей бескрайней Яицкой степи не было ни одного кочевника, кто бы относился к ним с симпатией, поэтому только предельная осмотрительность помогала выживать их городу-государству, как называли такие поселения ромеи.

Однако обосновавшееся рядом словенское становище с крепостными валами и деревянными избами мало походило на степное кочевье, и любопытство брало своё. Скоро тех немногих тервигов во главе с сотским Сигибердом, что допускались внутрь Хемода для торговли, стало не хватать и захотелось более тесных связей. А что может быть доверительней приезда в их город княжеской жены, тем более тервижки по крови?

— А если они возьмут и прямо на твоих глазах четвертуют и Милиду, и Альдарика, как они делали с кутигурскими детьми? — стращали Дарника воеводы.

— Ну, придётся найти новую жену и родить нового наследника, делов-то! — усмехался им в ответ князь. Несмотря на десятилетний воеводский опыт, ему было всего двадцать пять лет, и весёлые слова с его уст срывались чаще, чем суровые и важные.

И вот первая ночь без жены. Дарник протянул руку к водяным часам, поплавок-указатель показывал пять утра. А вдруг там действительно, в Хемоде, кто-то сейчас обижает его жену? Ну ведь не безумцы же аборики? Ведь уже испытали на себе действие его камнемётов, и это при самом спокойном отношении. Что же будет, если князь по-настоящему рассвирепеет? А с другой стороны, зачем они столь настойчиво хотели заполучить княгиню с княжичем в свои руки?

Вчера воевода-помощник Корней сообщил, что ратники уже перестали его называть Дарником Хитрым и снова вернулись к старому прозвищу — Дарник Рыбья Кровь. От приятных воспоминаний насчёт своей хитрости князь улыбнулся. Когда по весне херсонский мирарх Леонидас и хазарин-иудей Самуил на берегу Сурожского моря едва ли не пинками побуждали его отправляться за Итиль-реку побеждать хищных кутигуров, они, наверно, и в самом кошмарном сне не могли предположить, чем это обернётся. Неосторожно согласились даже с тем, чтобы он со своими словенами мог остаться потом княжить в этих степях.

— Давай-давай, делай что хочешь, только быстрей возглавляй войско и иди побеждай орду, как ты это умеешь.

Кутигуры же вместо того, чтобы отчаянно сражаться с вторгнувшимся к ним шеститысячным словено-ромейско-хазарским войском, попросили у него помощи, дабы вызволить из хемодского плена триста своих детей. А он человек уговорчивый: что его просят, то он и делает. Больше всех результатом недоволен был хазарский визирь-казначей Буним: за что платить словенскому князю и его ратникам тридцать тысяч дирхемов, если всё ограничилось всего двадцатью пятью трупами в их союзном войске? А с другой стороны, как не платить, если набег кутигуров на Хазарию предотвращён и обойдённый вознаграждением князь мог уже сам объединиться с полюбившими его ордынцами? Чтобы прижимистому визирю было не так обидно, Дарник умудрился точно так же слупить оплату за свои ратные труды и с кутигуров за освобождённых детей, и с осаждённого Хемода за то, что полностью его не разрушил. Первые заплатили овцами, коровами и юртами, вторые — дирхемами, малахитовыми вазами и строительными брёвнами. За что его, князя, и прозвали тогда Дарником Хитрым. Ведь никогда ещё ни один воитель-наёмник не получал столь великой добычи за столь малые ратные усилия!

Внизу, на первом ярусе, послышалось какое-то движение, будто кто-то тащил что-то тяжёлое. Там располагалась гридница[1] на шестерых караульных. Один из них обычно устраивался на полу поперёк входной двери, чтобы снаружи никто не мог незаметно войти, а остальные с удобствами отсыпались на тюфяках на широких лавках гридницкой.

В ночной тиши самый тихий звук возрастал втрое. Вот прошли осторожные шаги, остановились, что-то прошелестело, ещё шаги и скрип входной двери. «Куда это он?» — подумал князь. Малую нужду справляли в поганое ведро прямо в гридницкой и только по большой выходили во двор. Наверно, тот, кому приспичило, просто оттянул лежащего на полу в сторону от двери. У них там всегда кроме очага горел масляный светильник, чтобы сподручней было зажигать свечи на княжеском верху. И в щели откидной двери на верхнем ярусе постоянно виднелась тонкая полоска слабого света. Но сейчас из этой щели вдруг полезли вверх струи дыма. Пожар!

Рыбья Кровь вскочил и кинулся к двери. Едва приподнял её, как лицо обдало дымным жаром. Внизу горела большая куча соломы. Прикрыв дверь, он глянул в сторону оконцев — маленькие, но протиснуться можно. А с сундуками что? В одном находилась княжеская казна, в другом — свитки и книги на словенском и ромейском языках, все их быстро не выбросишь! Он ещё раз глянул в приоткрытую дверь. Наибольшее пламя было у основания лестницы, до лавок с караульными оно ещё не добралось. Решившись, он схватил какую-то тряпку и, прикрыв ею лицо, в два прыжка сиганул по лестнице вниз.

Горе-караульные продолжали спать. Одного пнув ногой, второго скинув с лавки, в остальных запустив, что попало под руку, Дарник подхватил поганое ведро и выплеснул его на огонь, следом пошла в ход братина с остатками кваса. Всё вокруг ещё больше окуталось дымом. Подхватившиеся гриди кожухами и одеялами стали помогать князю сбивать пламя. В распахнутую дверь заскакивали уже наружные охранники. В десять взмахов пожар был потушен. Сильно обгорела лишь лестница и часть стены рядом с ней.

Явившийся в полушубке, надетом на голое тело, Корней сразу принялся выяснять причину пожара. Пепел от соломы ясно указывал на место возгорания.

— Это кто догадался прилечь возле лестницы?!

Грешили на караульного, что спал поперёк входной двери, но тот ничего не помнил, мол, мне хорошо было и на кошме возле двери, хотя Дарник видел, что он спал чуть в стороне от двери или его действительно кто-то туда оттащил. При разбирательстве все шестеро были на месте. Князь попытался вспомнить, сколько караульных было в гридницкой, когда он туда спрыгнул, но точно сказать не мог, сам про поджог ничего не говорил и даже Корнея осекал, когда тот пару раз высказал такое предположение. Караульные со страхом ждали наказания, но Дарник остался весьма доволен собственным геройством при тушении, поэтому был само великодушие:

— На три месяца всех в углежоги, а там посмотрим, что с вами дальше.

Позже, когда все немного успокоились и разошлись по своим делам, он наедине всё же признался воеводе-помощнику:

— Да, поджог был, но говорить о нём никому не смей. Князя поджигать не могут, это может быть только случайная оплошность. Выясняй втихаря.

Корней утвердительно кивнул — тайное дознание было его любимым занятием.

Воеводы один за другим прибывали к месту пожарища и облегчённо выдыхали, видя, что всё закончилось пустяком. Появилась и Евла, ромейка-тиунша над княжескими ткацкими и швейными мастерскими. Близко не подходила, издали сделала князю знак — провела пальцем по подбородку, что означало: давай встретимся в Корзине. «А почему бы и нет?» — подумал он и утвердительно дотронулся рукой до усов, усмехаясь сам себе: ведём себя ну точно деревенские подростки, чтобы родичи вокруг не догадались.

Назначив новой шестёрке караульных приводить хоромы в порядок, Рыбья Кровь в сопровождении ромея-оруженосца Афобия и телохранителя-лура направился в Петлю.

Трёхтысячный Дарполь медленно просыпался. Зажигались в избах и Длинных домах светильники и лучины, в конюшнях и хлевах слышалось тяжёлое топтание скотины, в юртах, в крытых войлочными полостями палатках и «корзинах» позванивала посуда и курился плотный дымок. В этом месте Яик делал почти полную петлю, охватывая своим руслом участок земли две версты на полторы. А на перешейке получившегося полуострова как раз и находилась новая столица князя Дарника, прямоугольник двести пятьдесят на сто пятьдесят сажен. Двое ворот в крепостном валу вели на запад в открытую степь, двое других — на восток в Петлю.

Конь, словно понимая настроение хозяина, двигался шагом, не менее догадливые Афобий с луром тоже чуть поотстали, гадая, куда именно они едут: в Затон к корабелам, на Стрельбище или в Корзину. К их удивлению, князь миновал все три нужных тропы, выбрав просто противоположный край Петли, дабы спокойно по дороге всё обдумать.

Неудавшийся поджог не столько злил, сколько раздражал своей дуростью. Это какими же глупцами надо быть, чтобы в этом краю, оторванном от больших селений на четыреста — пятьсот вёрст, избавиться от своего предводителя? А может, это совсем и не дурость, а точный расчёт: убить князя, дограбить Хемод и преспокойно с новым богатством вернуться в Хазарию? Слегка озадачивало то, что поджигатель или поджигатели нарочно подгадали момент, когда в хоромах не оказалось Милиды с Альдариком. Не исключено, что кто-то имел свои виды и на его юную жену. Нет, определённо нужно было найти поджигателя. Однажды ещё в лесном Липове его уже пытались подстрелить отравленной стрелой. Тогда лучника не нашли, все свалили на одного из безумцев, что время от времени объявляли ему кровную месть. А может, и там была попытка остановить его тогда ещё воеводское возвышение?

Сзади послышался конский топот, это был глава городского гарнизона Гладила. Проспав пожар княжеских хором, тысяцкий хотел оправдаться важными сообщениями.

— За ночь из оружейницы третьей хоругви украли все наконечники для стрел… — начал воевода и чуть замялся.

— Ну! — потребовал князь.

— Найдена ещё одна разделанная корова без шкуры с клеймом.

Шкура с клеймом указывала на принадлежность коровы той или иной хоругви.

— Хорошо, скажи Корнею заниматься этим, — спокойно распорядился Рыбья Кровь и продолжил свой путь.

Новые происшествия при всей их малозначимости подействовали на него ещё сильнее, чем ночное покушение. Ничего подобного не могло случиться ещё три месяца назад, когда войско, распрощавшись с ромейскими и хазарскими полками, принялось в горлышке Петли устраиваться на зимовку. Все полны были воодушевления, с утра до ночи возводя дома, бани, крепостной вал, конюшни, хлева, юрты с утеплёнными палатками. Но едва разобрались с зимним жильём, всех как переклинило. Три четверти ратников разом превратились в никчёмных бездельников, в голос провозглашая: мы воины, а не дворовые услужники, — и соглашались лишь на охоту, рыбалку, самое большое — на заготовку сена и дров. Расчёт князя, что свободные от службы два дня из трёх ратники непременно захотят заняться каким-либо ремеслом, с треском провалился. Подвели и воеводы, тоже отказываясь занимать земельные угодья и превращать их в свою родовую вотчину. Ну что ж, не хотите вы, сделаю всё сам, решил Дарник и принялся заводить княжеские мастерские. Вот только какой прок в этих мастерских, если от них пока один расход. С огромным размахом ткалось сукно, валялся войлок, шились полушубки и тёплые сапоги, сколачивались топчаны, столы, лари и лавки, обжигалась глиняная посуда. Но всё бесплатно уходило на текущие нужды, мол, ты, князь, привёл нас сюда в летней одежде и без тёплых одеял, ты и должен обеспечить, чтобы всё это у нас было. Рыбья Кровь соглашался и с этим, однако его покладистость оборачивалась ему боком — в тесных переполненных жилищах всё чаще толковали о том, что князь уже не князь, а Главный рабовладелец, который хочет три тысячи ратников и триста их жён и наложниц превратить в своих послушных и бесправных невольников. А, убедив себя в этом, уже один шаг был к тому, чтобы начать воровать и портить всё «княжеское».

Пытаясь докопаться, как такое могло вообще случиться, Дарник приходил к неутешительному выводу, что виноват слишком лёгкий поход. Мало того, что большая часть словен состояла из ополченцев-первоходок, раньше в сражениях не участвовавших, так к этому добавилась ещё и победа над Хемодом с непомерно большой наградой. И вчерашние смерды легко убедили себя, что всё ими вполне заслужено, что они славные воины и до следующего похода могут ничем не затрудняться.

Да и то сказать, раньше он с войском всегда возвращался туда, где были податные людины, которые и налоги платили, и любую работу делали. Сейчас же Великая Степь после чумного мора совсем опустела и выжившие вольные кочевники совсем не стремились превратиться в послушных подданных. Слава богам, что в Дарполе остались более тысячи союзников: ромеев, хазар, горцев-луров, тервигов и толмачей-иудеев, что более покладисты, чем словене, но и они уже начинают поддаваться общему бездельному поветрию.

С наконечниками для стрел всё понятно: какой бы большой ратная награда ни была вначале, но из-за игры в кости, из-за женских требований, из-за неравных обменов вещей добрая половина воинов ещё до начала зимы полностью лишилась своего серебра, и наконечники для стрел стали самой подходящей заменой дирхемам и медным фолисам с фельсами. А вот с коровами совсем худо. Молоко, сметана и творог и без того с приходом зимы превратились в редкое лакомство и намеренное уничтожение коровьего стада — явный вызов Главному рабовладельцу и его воеводам-тиунам. Тем более что в войсковых бесплатных поварнях не переводится ни баранина, ни дичина, ни рыба — жри хоть в три горла.

Желая побыстрей избавиться от неприятных мыслей, Дарник повернул коня и поехал берегом реки в сторону Корзины. Это было место, куда он уединялся, когда слишком уставал от многолюдства. Если в других местах Петли тугаи успешно вырубались на жерди и дрова, готовя место под пастбища и пашню, то здесь вырубка была под запретом. И пробравшись через густой кустарник, Дарник со спутниками оказались на небольшой полянке с двумя «корзинами»: одна предназначалась князю, другая — сторожу Корзины и княжеской свите.

«Корзины» были дарпольской разновидностью кутигурской юрты, придуманной чудо-мастером Ратаем. Вместо тонкой обрешётки здесь использовался обыкновенный ивовый плетень на вбитых в землю кольях, который обтягивался с двух сторон войлочными полостями и был в самом деле похож на перевёрнутую вверх дном корзину.

Кони Евлы и её охранника стояли уже у коновязи. Сама ромейка находилась в «корзине», энергично раздувая в хемодской железной печке, обложенной камнями, древесный уголь. Всё вокруг быстро наполнялось дымным теплом. Отверстие в самом верху создавало внутри «корзины» рассеянный полумрак.

Вместо того чтобы броситься к князю, как это сделала бы Милида, или невозмутимо продолжать заниматься своим делом, как поступила бы стратигесса Лидия, Евла одним движением скинула через голову своё платье вместе с шерстяной безрукавкой и нижней рубашкой и, сверкнув своими аппетитными округлостями, нырнула на ложе под тёплые одеяла, издав вскрик от холодной постели. Дарнику ничего не оставалось, как последовать её примеру. Весёлый смех, ойканье, шаловливые пальцы, сочные губы, обоюдное нетерпение, чтобы быстрей закончить первое соитие и сразу приступить к неторопливому, плавному, прочувствованному второму. Тут уже приходилось держать наготове ладонь, чтобы успеть закрыть ей рот, дабы не пугать женскими криками коней у коновязи и не тревожить сторожа с телохранителями.

«Всё-таки хорошо, что я её тогда не казнил», — думал он, отдыхая после хорошо проведённого любовного деяния. Прошлым летом, когда весть о чуме заставила его прятаться вместе с походной дружиной в Таврической степи, Евла с мужем-десятским сбежали с княжеской походной казной ещё дальше в степь. Вырыв землянку, кое-как перезимовали, потом муж заболел и умер, а на Евлу наткнулся княжеский разъезд. От казни тогда предприимчивую ромейку спасла лишь беременность на последнем месяце.

— Как там твоя малышка? — вспомнив про Ипатию, спросил Рыбья Кровь.

— Хорошо. Она уже пробует ходить, только ей за что-нибудь надо держаться.

Теперь оставалось самое сложное: встать и отправиться по делам, под непременное бабье нытьё о том, как хорошо побыть наедине ещё чуть-чуть. Но сегодня с этим повезло.

— Ой, я уже два часа Ипу не кормила, — первой подхватилась с ложа Евла.

— Ну а «ещё полежать, понежиться немножко», — с её интонациями произнёс он.

Она удивлённо обернулась, поняла, что он дразнится, и весело рассмеялась. Дождавшись, когда Евла выскользнет за полог «корзины», Дарник и сам засобирался.

От Корзины он направился в Затон, где строились шестидесятивёсельная бирема и четыре малых лодии. Бирема была его любимым детищем, о котором он переживал и днём и ночью: только бы удалось, только бы удалось! Не дали Леонидас с Самуилом год назад ему отправиться завоёвывать на дромонах и биремах Египет, так теперь он сам завоюет себе Хазарское море. Только бы получилось, только бы получилось!

Сейчас бирема готова была почти наполовину, на ней даже возвели носовую камнемётную башенку. Лодии могли похвастать лишь рёберным скелетом. Подъехав к биреме, Дарник прикинул расстояние от верха башенки до линии воды, получалось больше трёх саженей. Афобий, перехватив взгляд князя, решил блеснуть своими корабельными познаниями:

— Оттуда запросто можно перебросить «ворон» на стену Хемода. И три сотни воинов очень просто могут ворваться в гости к аборикам.

Слова Афобия покоробили его. Даже княжеский оруженосец и тот не понимал, что Хемод с его мастерскими разорять нельзя — самим дороже обойдётся.

У плотников был перерыв на трапезу. Из дымящегося котла молодая краснощёкая повариха разливала им горячую похлёбку. Дарник со своими спутниками охотно присоединился к ним, получив порции сытного бульона с мясом, морковью и луком.

— Не пора ли вторую бирему закладывать? — обратился он к главному корабелу Никанору на ромейском языке. Намеренно спросил о второй, показывая, что ни на миг не сомневается, что и первая построится как надо.

— Дерева хорошего нет. Из одних ракит хорошей биремы не получится, — посетовал тот, оглаживая свою волнистую русую бородку.

— Сколько надо брёвен, чтобы рёбра новой биремы собрать?

— Стволов шестьдесят толщиной в локоть.

Дарник вздохнул: значит, снова предстоит обращаться за хорошим лесом к тем же хемодцам. Вот тебе и враги, без которых не обойтись даже в таком деле.

По дороге на Стрельбище, снова уже в который раз он думал о снаряжении в верховья Яика похода за дубовым лесом. Раз аборики оттуда свои плоты пригоняют, то почему бы и дарпольцам уже этой весной их не пригнать. Однако вряд ли кого из воевод в разгар зимы обрадует такой поход. Хоть ты сам в него отправляйся.

На длинной, в полверсты, вырубке заканчивались последние приготовления к испытаниям. Ратай, в свои девятнадцать лет чудо-оружейник и чудо-придумщик, чьё способности уже давно никем не оспаривались, даже не удостоил князя приветствия, лишь быстро глянул и продолжал готовить свой камнемёт к действию.

Это были уже шестые испытания Большой колёсной пращницы. Замысел Ратая был весьма заманчив: не возводить во время похода всякий раз новую Большую пращницу, а иметь готовую под рукой — скинул чехол, удлинил коромысло, насыпал десять пудов земли в корзину противовеса и метай по пять пудов камней на двести — триста саженей, легко разворачивая пращницу в нужную сторону. Однако пять предыдущих раз собранная машина от десятка выстрелов приходила в полную негодность: ломались толстые брусья станины, отлетала часть коромысла, выскакивали скрепы на стыках, переворачивалась сама пращница. Но сегодня Ратай применил новшества: вместо обычных гвоздей использовал винтовые гвозди, которые ему изготовил один из ромейских умельцев, наложил железные накладки на самые «хрупкие» места, а станину завалил мешками с землёй. И теперь после двадцатого выстрела пращница лишь слегка поскрипывала, да пришлось несколько вылезших винтов подкрутить.

— А? Как?! — победно глянул главный оружейник на князя, сияя белёсыми глазами.

— Когда умён, тогда умён, — похвалил Дарник и вручил Ратаю сорок дирхемов, десять из которых тот должен был раздать помощникам, десять оставить себе, а двадцать тайком вернуть назад. Чего не сделаешь, чтобы возбудить в дарпольцах тягу к богатству!

Глядя на Ратая, Дарник вспоминал самого себя четырнадцатилетнего, когда они с Клычем, побратимом из соседнего селища, придумывали локтевой щит с шипами, пращу-ложку, боевой цеп, лепестковое копьё и даже соорудили боевую колесницу на двухаршинных колёсах, слишком поздно сообразив, что по их лесам на колесницах много не наездишь.

В городе князя поджидал вернувшийся из Хемода Сигиберд:

— Милиду там принимают как настоящую царицу. С Альдарика вообще глаз не сводят, особенно им нравится, что твой сын носит готское имя.

— А ночуют они где? — Дарника больше интересовали жилищные подробности.

— Всех женщин разобрали по самым богатым семьям. Милида прошедшую ночь ночевала у старосты гильдии стеклодувов, эту ночь будет ночевать у старосты ювелиров.

Самым приятным для Дарника было то, что восторги Сигиберда слышали окружающие князя ратники и воеводы.

Вечером на Ближнем Круге, куда кроме Корнея и Гладилы входили Ратай и Сигиберд, решали, как быть с пропавшими наконечниками стрел и коровами.

— Пока наконечники не найдут, стрел на охоту не выдавать, — распорядился Дарник.

Советники недоумённо переглянулись между собой: а чем же охотиться? Большая загонная охота намечалась уже через два дня.

— Готовьте камнемёты, пращи и самострелы. Железа на наконечники нет и взять неоткуда. Кто захочет, может сдать свои доспехи на переплавку в наконечники.

Корней с Ратаем прыснули от смеха. Рыбья Кровь оставался невозмутимым.

— А с коровами что? — спросил Гладила.

— Объявить, что убийство коровы отныне будет приравнено к убийству человека.

После камнемётов для охоты это было уже не так вызывающе.

При возвращении в хоромы князь обнаружил, что, несмотря на соструганную с лестницы обгорелость, наверху нестерпимо воняет не только гарью, но и мочой, от выплеснутого им поганого ведра. Лучшим выходом было отправиться ночевать в Корзину, но если взять туда Евлу, то обидится стратигесса Лидия — Дарник знал, что обе наложницы ревниво ведут подсчёт его посещениям.

Абсолютно все в Дарполе, включая умницу Корнея, были уверены, что их князь с Лидией стали полюбовниками ещё во время Дикейского сидения, когда ночевали в одной горнице в захваченном словенами дворце дикейского стратига шесть лет назад. Иначе с какой стати она прибыла из Константинополя в хазарский Ирбень прямо перед переправой дарникского войска через Итиль. Вот так вошла в княжеский шатёр якобы в гости и уже из него не выходила до самой Яик-реки. Лишь прибытие в Дарполь Милиды вынудило горделивую патрицианку переместиться в отдельное жильё. Внешне всё подавалось как желание стратигессы продолжить «Жизнеописание словенского князя», написанное в Дикее отцом Паисием и имевшее большой успех в Константинополе и Херсонесе. А что там ещё в её душе на самом деле, кто это может знать? Ведь даже когда у них дело дошло до постели, она вела себя так, словно это её совсем не касается, мол, делай со мной что хочешь, я тут ни при чём. Поначалу такое её безучастие порядком озадачивало Дарника, но скоро он стал находить в этом даже какую-то милую женскую причуду: пылкости ему хватает с Евлой и Милидой, пусть будет и одна непылкость.

Из-за недостатка хороших брёвен часть домов в Дарполе были построены из вертикально поставленных в два ряда жердей с толстым слоем глины между ними. Таким образом было возведено два десятка Длинных домов. В одном из них, называемом Ромейским домом, на пять камор, Лидия и жила. Рядом помещалась семейная пара её слуг, в остальных трёх каморах жили семьи двух ромейских декархов и семья комита Агапия, что для князя было весьма удобно: всегда можно сделать вид, что идёшь к комиту поговорить о делах или поиграть в шахматы-затрикий, а заодно заглянуть и к наложнице.

Но сегодня Рыбья Кровь прошёл прямо к Лидии, оставив двух караульных снаружи дома: не можете стеречь князя в тепле, будете стеречь в холоде. Стратигессу он застал за подготовкой к занятиям: уже месяц, как она обучала дюжину мальчишек, прибившихся к дарникскому войску ещё в Ирбени, ромейскому языку и ромейской истории.

— Я к тебе сегодня на всю ночь, не возражаешь? — Дарник водрузил на стол кувшин с вином и мешочек с медовыми лепёшками — любимым лакомством Лидии.

— Как приятно, когда князь ещё спрашивает у меня разрешения! — чуть насмешливо улыбнулась она, откладывая перо и выставляя на стол блюдо с хемодским изюмом.

— Как продвигается моё жизнеописание? — кивнул он на свёрнутый пергамент.

— Оно застряло на отсутствии у тебя новых подданных. Я написала, что ты снова из князя превратился в главаря разбойного сброда. — Язвительности Лидии было не занимать.

Князь рассмеялся, наполнил кубки вином и один протянул ей. Продолжая стоять, они выпили. Хорошего роста и сложения, уверенная в себе и острая на язык, она неплохо подходила в качестве княгини, если бы только это место не было уже занято.

— Я сегодня подумала, почему бы тебе не начать чеканить собственные монеты, это и казну твою оживит, и в других странах твой вес подымет. Даже если твоё княжество исчезнет, по монетам и через тысячу лет будут тебя помнить… — говорила она, к счастью не требуя от него немедленного ответа, а он, приникнув губами к её шее, уже приступил к своему любимому ритуалу, давно доведённому до ловкости и быстроты боевого поединка: три движения на раздевание стратигессы, три движения на разоблачение себя и сорок — пятьдесят движений на разжигание женской страсти. Последнее, однако, было почти безнадёжным делом — чтобы ввести Лидию даже в лёгкое любовное исступление, надо было потратить треть ночи. А сегодня на это не имелось ни желания, ни настроения.

В целом день, начатый поджогом, заканчивался совсем неплохо. «Интересно, подносят охапку сена к дверям Ромейского дома или сегодня мне снова повезёт?» — думал Рыбья Кровь, засыпая.

2

Как и ожидалось, большая загонная охота с камнемётами, пращами и самострелами закончилась полным провалом: дичи набили в десять раз меньше, чем обычно.

Следом же случилась новая несправедливость князя: казнь невинного человека.

Воеводский Круг, куда входили все хорунжии, сотские и тиуны, неоднократно призывал Дарника как-то пресечь слишком безудержную игру в кости, расцветшую в Дарполе самым чёрным цветом, когда проигрывали и жену, и коня, и доспехи, и место в тёплой избе. Но роль старшего брата, который грозит младшему пальцем за его шалости, была не для князя.

— Я не нянька, чтобы кому-то указывать, как ему себя вести, когда он не на службе, — отвечал он воеводам. — Думаю, удержать ратников от чрезмерного азарта может только страх смерти. Если вы все согласитесь, я готов посылать их на виселицу.

Воеводы переглядывались между собой и молчали. Тут, однако, как на заказ проигравший наложницу бродник набросился с кулачной скобой на своего более удачливого противника-лура, сломав ему челюсть, а когда его оттащили, он, чтобы не отдавать наложницу, перерезал ей горло. Убийцу выслали в дальнюю северную вежу, без права возврата в Дарполь, и Воеводский Круг единодушно высказался за смертную казнь для игроков в кости. При этом мало кто предполагал, что наказание будет исполнено, хотелось просто загнать слишком гибельную страсть в подпол, мол, спрячьтесь и не показывайтесь. Тем более что доносительство и в словенских рядах и у перенявших такое отношение союзников считалось последним делом.

Открытая игра действительно исчезла, но меньше играть не перестали, и как-то Гладила вечерней порой наткнулся на палатку, где шло самое разухабистое костяное сражение, и не придумал ничего лучше, чем сделать замечание насчёт излишнего шума караульному, стерёгшему палатку от появлений князя или Корнея.

— Ну и что, побежишь Рыбке пожалуешься? — засмеялся в глаза тысяцкому сторож.

Взбешённый его наглостью Гладила действительно помчался к князю, которого нашёл у стратигессы. Там у Дарника с Лидией дело до постели ещё не дошло, поэтому тысяцкого князь принял сразу, зная, что по пустякам тот его беспокоить не станет.

— Как быть с этими игроками? Может, тебе, князь, лучше самому туда пойти?

— Ступай и отведи их в караульную сам, — приказал ему Дарник.

Чуть поразмыслив, Гладила направился к хорунжему Янару, который, полагая, что это приказ князя, взял ватагу своих хазар, окружил палатку и всех, кто там был, повязал и отправил в караульную.

За ночь друзья задержанных взбаламутили многих своих знакомцев, и утром к князю пожаловала полсотня ходатаев с просьбой помиловать глупых и азартных.

— Ну вы сами понимаете, что полностью я их помиловать не могу, — с сочувствием и пониманием отвечал им Дарник, зная уже результат ночного расследования Корнея. — Давайте сойдёмся на половине наказания. Или, хотите, вообще можете их выкупить. В Хазарии выкуп из плена хорошего воина стоит сто дирхемов, значит, вам нужно собрать шестьсот дирхемов, и игроки будут тотчас освобождены.

— Как шестьсот, их ведь только четверо? — изумились ходатаи.

— Двое из них словене, значит, имеют напарников-побратимов, — напомнил князь.

Данному неписаному закону был уже добрый десяток лет: за проступки одного отвечает он сам и его вполне невинный напарник. Когда-то это нововведение Дарника в Липове в три раза уменьшило количество войсковых нарушений. Действовало оно и сейчас, часто превращаясь в забавное зрелище: например, когда виновного с напарником приговаривали к позорному столбу — «пока из шкодника не выйдет пуд дерьма». И вот сидели оба соколика две недели, а то и месяц на короткой цепи, тут же на земле и спали, завернувшись в одеяла и войлочную кошму, тут же и нужду справляли, а в полдень им подавали поганое ведро, куда они под хохот зрителей подбирали совком с земли собственные отходы. Полное ведро означало конец наказанию, но попробуй его ещё наполни. Вдвоём это, конечно, выходило сподручней.

Хуже бывало, когда ратников приговаривали к «удачному полёту» — при котором осуждённого с петлёй на шее ставили на высокий чурбачок, где он мог либо соскользнуть и удавиться, либо каким-то образом освободить связанные за спиной руки и остаться живым и свободным. То есть как бы уже и не князь, а сама судьба выносила виновнику приговор. Находились ловкачи, которые по два-три раза попадали на эти чурбачки и оставались в добром здравии. Зато если в петле погибал твой невинный побратим, это ложилось на счастливчика несмываемым пятном. В ромейской, лурской и хазарской хоругвях также применялась порка кнутом, но князь для своих словен такого не признавал: мол, бичевание только для рабов и смердов, а не для воинов.

— Поэтому надёжней всё-таки выкупить, — посоветовал Рыбья Кровь ходатаям, тут же при них отдавая распоряжение нарастить двухпетельную виселицу до шести петель.

Князь ускакал по делам, а смущённые ходатаи продолжали чесать затылки.

— Ловко он вас, — подначил их один из новолиповских ветеранов. — Теперь даже если он их всех повесит, виноваты будете вы, что не смогли собрать нужную казну.

В тот же полдень на Судебном дворе при стечении двух сотен выборных зрителей состоялся княжеский суд. За длинным столом на возвышении сидел Рыбья Кровь и шесть воевод: Гладила, Корней, Агапий, Янар, Сигиберд и хорунжий луров Нака. В десяти шагах перед судейским столом в ряд стояли шестеро подсудимых: двое горцев-луров и двое словен со своими напарниками-побратимами. Так получилось, что в игре по одному словенину и луру вышли победителями, и по одному — проигравшими. Дарник долго тянуть разбирательство не стал, только выяснил, кто что выиграл и проиграл, и объявил, что сегодня ограничится половинным наказанием, и велел тех, кто выиграл, отпустить, а двух проигравших вместе со словенским побратимом повесить.

Услышанный приговор сильно смутил друзей подсудимых: они-то полагали, что половинный приговор — это позорный столб, ссылка или пусть даже продажа в рабство в Хемод. А тут на тебе! Некоторые ещё надеялись на «удачный полёт». Но нет, вместо чурбачков осуждённым подставили маленькую скамеечку, и на неё подняли троих приговорённых с петлями на шеях. Если чернявый горбоносый лур, награждённый медной фалерой за ночной бой с хемодцами, и игрок-словенин, участник Критского похода, принимали наказание со стоическим самообладанием, то напарник словенина был совсем юным необстрелянным ополченцем и из глаз у него потоком катились слёзы.

Видеть это было невыносимо, и князь подал знак палачу выбить скамейку. Несколько женщин вскрикнуло, часть мужчин отшатнулось, многие зрители ещё с напряжением ждали, что вот-вот палач по знаку князя перережет удавки. По ногам дёргающихся бедолаг стекали ручейки мочи. «Впредь буду только головы рубить», — пообещал сам себе князь, смущённый этим дополнительным унижением висельников.

Словене-ополченцы, как всегда, смотрели на князя с неким мистическим страхом: по их представлениям в момент большой ярости допускалось убивать кого и как угодно, но, остынув, тем более на следующий день лишать человека жизни, особенно невинного, являлось тяжким грехом. Но князь был сама безмятежность: воеводы за это голосовали, я пообещал наказывать только наполовину — чего ещё вы от меня хотите?

И вместо князя затаённый гнев ратников обрушился на отпущенных на свободу двойных везунчиков. В тот же вечер игроку-луру в проулках между юртами перерезали горло, а напуганный этим игрок-словенин вместе с напарником на следующий день попросились у Дарника на самую дальнюю сторожевую вежу, куда тут же и убыли.

— Теперь ни хазары, ни луры, ни ромеи, ни тервиги ни за что не согласятся, чтобы у них были напарники-побратимы, — мрачно предрёк Корней.

Рыбья Кровь и сам понимал, что перегнул палку, но это только ещё сильней злило его. Ведь, случись такое во время похода, никто бы и не пикнул. Значит, если хотите считать себя воинами, то и терпите воинскую суровость, а хотите милосердия, то признавайте себя простыми мирянами, которые не ведают, что такое ратный закон.

Наверно, объясни он всё это хотя бы Ближнему или Воеводскому Кругу, и кривотолков в Дарполе удалось бы избежать. Но тут подошла пора забирать из Хемода Милиду с её тервижками, и князь на время отвлёкся от текущих дел.

Если неделю назад женщин к аборикам отвозили на двуколках, то теперь их заменили сани, и по лёгкому снежку катить на них было любо-дорого.

Подъёмный мост был уже опущен и на берег аборики выносили клетки с гусями и утками, корзины и мешки. Едва Дарник с Янаром и мужьями других тервижек выбрались из саней, как из ворот показались Милида и жена Янара Квино с младенцами, а за ними ещё четыре тервижки в сопровождении нескольких разодетых хемодских женщин. Вынесенные клетки и корзины оказались подарками, которые едва поместились на сани, почти не оставив места для воссоединившихся семейных пар. Гостьи тепло попрощались с хозяевами, и санный поезд тронулся в сторону Дарполя.

— Всё было очень хорошо, — щебетала Милида, ласкаясь щекой о полушубок Дарника. — Вот попробуй, — она протянула ему маленький мешочек. В нём находились продолговатые липкие фрукты. — Это финики.

Дарник попробовал — было действительно очень вкусно.

— Там у них и сады, и виноград, — продолжала жена, уже почти не делая ошибок в словенской речи. — Они готовы у нас покупать и колбасы, и солонину, и копчёности.

— Моя ты торговка! — посмеивался Рыбья Кровь, держа в руках свёрток с Альдариком. Тот не спал, серьёзно разглядывая круглыми серыми глазёнками отца.

— Смотри, что ещё мне подарили! — Милида распахнула повязанный на шее пуховый платок, чтобы показать золотое ажурное ожерелье с полудюжиной самоцветов.

Дарнику стало неловко: с тервижками они посылали лишь две медвежьих шкуры, водяные часы и три шёлковых отреза, ответный подарок хемодцев явно это превосходил.

Наклонившись, он поцеловал жену в висок, с жадностью вдыхая её вкусный запах. Что-то насторожило его, он поцеловал ещё раз: висок и лоб Милиды горели. Да и в глазах был какой-то нездоровый блеск.

Пока домчались до Дарполя, жар у Милиды ещё больше усилился. И в хоромы на верхний ярус Дарник вносил жену уже на руках. В городе удивление и зависть к богатым гостинцам быстро сменились злым слухом: княгиню отравили!

Она не кашляла, не задыхалась, не сопливилась, вот только мелко дрожала и погружалась в полубред. Альдарика отдали янарской Квино, благо с ним пока было всё в порядке, и в хоромы сбежались все дарпольские лекари: от ромейских хирургов до лурских шаманов и словенских знахарей. Сразу начали варить какие-то травяные настойки, советовать всевозможные окуривания, растирания, кровопускание. Последнее князь категорически запретил, выгнал и шамана с его чадящими палочками, растирать Милиду взялся сам. Приказал лучше топить и снизу и наверху, а потом разделся и взобрался к жене под одеяло. От его тёплого тела ей как будто стало чуть легче. Но, когда он попытался покинуть постель, она снова начала бредить. И, коротко отдав воеводам и тиунам распоряжения по хозяйству, он вернулся на ложе. Так и провёл трое суток не отходя от жены, меняя ей пропотевшие рубашки и сам сажая на ночной горшок. «Только не это! Только не это!» — повторял про себя как заклинание — нежданная смерть жены могла изменить весь смысл его дарпольского существования. Рядом присутствовала лишь пожилая жена Сигиберда, подкладывая в очаг древесный уголь и подавая для Милиды тёплое питьё. Да иногда заходил Корней сообщить, что происходит в городе. Все дарпольцы любили свою княгиню, и теперь там готовилась ни много ни мало война против вероломных абориков. Напуганные этим старейшины Хемода то присылали какие-то снадобья, то направляли в Дарполь лучшую хемодскую лекарку.

Наконец на четвёртый день Милиде стало чуть лучше, она даже попросила куриного бульона и пошла на быструю поправку.

Не успел, однако, Рыбья Кровь вернуться к своим княжеским делам, как в столице случилось новое происшествие. На этот раз бунт подняли женщины. Подавляющее их большинство составляли рабыни или девицы из весёлых домов Хазарии. Чтобы они не ушли назад с хазарским и ромейским полками, князь обязался всем им каждый месяц выплачивать по одному дирхему только за то, что они остались с войском на зимовку. Однако некоторым из них жизнь верной жены или наложницы вскоре показалась слишком пресной. И как только нашёлся хороший вожак в юбке в лице бой-бабы Вереи из Ирбеня, как в Дарполе образовалось сразу три Весёлых юрты, где помимо телесных услад рекой лилось ячменное вино, пели озорные песни и даже плясали. Верея завела себе шестерых сторожей, но их охрана оказалась не слишком надёжной против бывалых бойников, и тогда она обратилась к Дарнику за покровительством над Весёлыми юртами, мол, спокойствие в городе — твоя, князь, прямая забота, и заодно пообещала выплачивать в городскую (то есть в княжескую) казну по 5 дирхемов в месяц с каждой своей юрты. Рассмеявшись от такого предложения, князь легкомысленно принял его, не очень задумываясь о последствиях.

Сначала всё шло хорошо, в городе даже прекратились насилия над женщинами, когда по ночам их похищали рядом с собственным жильём и, накинув на голову мешок, быстро, по-заячьи удовлетворяли свои жеребячьи потребности.

Но затем красотки Весёлых юрт стали разгуливать по городу в дорогих монистах и шелках, и благочинные жёны с полужёнами, как в Дарполе называли наложниц, не выдержали. Явились к князю с требованием запретить срамным девкам шастать по городу и зазывать к себе их мужей и чтобы князь не платил им свой заветный дирхем.

— Вот только мне больше делать нечего, как разбирать ваши бабьи свары! — сердито отмахнулся от них Дарник. — Хотите — сами открывайте свои Весёлые юрты, изголодавшихся ратников на всех вас хватит.

Не удовлетворившись таким ответом, благочинные принялись обрабатывать своих мужей и полумужей. И те вскоре в самом деле «обнаружили», что князь, берущий мзду с Весёлых юрт, — позор и бесчестье! Пошли толки о народном вече, мол, князь для походов, а в городских делах решение надо принимать общим обсуждением и согласием. Казнь невиновного побратима, глупость с камнемётной охотой, объявление смертной казни за убийство коровы и умаление княжеского ранга позорным сводничеством — об этом отныне всё резче и громче говорили в каждом дарпольском жилище.

— Вече так вече, — смиренно согласился на Воеводском Круге Рыбья Кровь. — Только я на этом вече должен выступить первым.

Воеводы-ветераны лишь тревожно переглянулись от такой княжьей покладистости: знали, что ничто другое не может разозлить Дарника больше, чем узаконенный народный ор. Их опасения полностью оправдались.

Едва на Торговой площади сколотили помост с железным билом, тут же состоялся и главный сход дарпольского населения. Возле помоста теснились словене, союзники занимали места поодаль, запасшись лучшими толмачами, чтобы ничего из речи князя не пропустить и дабы не мешать словенскому большинству.

Проводить Дарника от хором до лобного места явились лишь Корней и Ратай, остальные словенские воеводы для своей безопасности предпочли занять места вблизи союзных сотен, у кого с кем из союзников были более дружеские отношения.

— На моих дозорных, ромеев и луров ты полностью можешь положиться, — нашёптывал дорогой князю воевода-помощник.

Дарник будто и не слышал. Плотная толпа на Торговой площади молча смотрела на приближение их конной троицы. Остановившись у края площади, князь несколько мгновений обводил взглядом настороженные и отнюдь не дружеские лица, потом слез с коня и, жестом приказав Корнею с Ратаем не следовать за собой, двинулся к помосту. Толпа расступалась, пропуская его, и тут же следом смыкалась.

Поднявшись на помост, Дарник снял с себя корону и трижды подкинул её в воздух. Два раза поймал нормально, а на третий раз намеренно сделал неловкое движение и подхватил корону уже у самого настила. По толпе прошелестел лёгкий смешок — всем понравилось это символичное освобождение князя от своего единоначалия.

— Раньше, когда я отправлялся в поход, я всегда был уверен в своей победе, — звучно заговорил Рыбья Кровь, держа корону в руках. — Кроме хорошо обученных воинов мои победы держались ещё на трёх вещах: на сомкнутом боевом строе, камнемётах и напарниках-побратимах. В свой поход с вами я отправился, не имея прежней уверенности. Более того, я почти не сомневался, что потерплю первое в своей жизни поражение. Но мой бог-хранитель спас меня вместе с вами, даровав вместо войны союз с кутигурами и лёгкую победу над Хемодом. Сначала я очень радовался этому, но теперь понимаю, что незаслуженная победа подрывает боевой дух войска сильнее, чем поражение. Я думаю, вы и сами прекрасно видите и понимаете это. Мои попытки лучше обучить вас ни к чему хорошему не привели, вы и так уверены, что всё знаете и умеете. Сейчас вы собрались на вече, чтобы лишить меня городской и судейской власти, ведь от побед под моим началом вы вряд ли захотите отказываться.

Князь чуть помолчал, давая толмачам возможность лучше переводить союзникам.

— Хочу сказать, что больше я никого из вас наказывать не буду. Чтобы наказывать воинов, их надо уважать. Увы, за последнее время у меня всё меньше причин вас уважать. С городским вечем вы это хорошо придумали. Теперь мне не придётся назначать даже своего наместника — вы его выберете сами. Это для него. — Дарник положил корону на подставку, где лежала железная кувалда для била, и оглядел ближайших ратников строгим взглядом, словно спрашивая: всё ли они хорошо поняли.

— А ты как же?! — раздался голос из задних рядов. — Бросаешь нас?

— Нет, не бросаю. Если вы захотите, то я весной приду и поведу вас в новый поход.

— А сейчас что?.. Почему весной?.. Откуда придёшь?.. — послышались крики.

Князь поднял руку. Всё немедленно стихло.

— Я хочу набрать пять сотен воинов и пойти с ними до весны в зимний поход на Левобережье Яика. Кто хочет, может записаться у моего знаменосца. — С этими словами он спустился с помоста и сквозь толпу направился к своим хоромам.

Если Дарник хотел как следует взбудоражить весь город, то это ему с лихвой удалось. Про вече тут же было забыто, напрасно горлопаны-учредители пытались призывать к выбору наместника. Разбившись на мелкие кучки, ратники расходились с Торговой площади, обсуждая, что именно затеял их князь. Мало кто понимал, куда и зачем нужен этот зимний поход, причём силами одной хоругви. Для глубокого разведывательного рейда хватило бы и одной сотни конников. Потом самые умные и проницательные объявили, что таким образом князь хочет отделить своих сторонников от бунтовщиков. Среди гридей-ветеранов свежа была память о том, как Дарник прошлой зимой в Таврической степи увёл смольскую ватагу с обустроенной зимовки, оставив предавших его гридей без коней и камнемётов. И пополз новый слух, что таким образом Рыбья Кровь хочет увести преданных ему ратников в кутигурскую орду.

Уже со следующего дня записываться в походное войско потянулось большинство дарпольцев — ну как было выставить себя слабаками и боязливцами! Князь придирчиво отбирал, объясняя, что нужного снаряжения у него достаточно только на пять сотен, и стало понятно, что он действительно собирается в зимний поход.

Стараниями Ратая из Петли через Большую протоку Яика, где течение было помедленней, а лёд потолще, были наложены скреплённые между собой доски, по которым на руках стали перекатывать на Левобережье колесницы. Потом так же осторожно в поводу перевели и лошадей. Походные повозки Дарник решил не брать, ограничиться десятью колесницами с камнемётами и ещё пятнадцатью с палатками, одеялами и спальными тюфяками. Особенно придирчиво приходилось отбирать припасы: те же наконечники для стрел, фураж для лошадей, колбасы, вяленую рыбу, сухари для людей. Всех одели в тёплые лурские бурки, войлочные сапоги и шапки-треухи.

Две недели сборов подходили к концу, когда настоящий вой подняли воеводы, вдруг осознавшие, что остаются и без князя, и с вечем неуправляемых ратников.

— Они попытаются захватить и разграбить Хемод, — пугались одни.

— Снова начнётся игра в кости и пойдёт резня всех со всеми, — утверждали другие.

— Разделят между собой войсковую казну и всю её промотают, — ныли третьи.

— Что будет с женщинами? Ведь могут не пожалеть и твоих трёх жён с Альдариком, — кликушествовали четвёртые.

Свои опасения возникли и у союзников.

— Мы, если что, подадимся в Хемод, — говорили тервиги и толмачи-иудеи.

— Мы, скорее всего, построим себе новое городище, — объявили ромеи.

— А мы уйдём в Ирбень, — предупреждали луры и хазары.

Милида и Евла были в отчаянье — младенцы не давали им отправиться с князем. Лидия понимала, что зимний поход не для неё, но тоже показывала Дарнику миску, в которой она вскроет в горячей воде себе вены, если что пойдёт не так.

Однако Дарник уже закусил удила. После самого бескровного и добычливого похода он наконец чувствовал себя взявшимся за настоящее ратное дело. Расчёт его был прост: двинуться по левому берегу Яика до самых Рипейских гор, найти железо и самоцветы — источник хемодского богатства — и основать новую столицу. Одни тамошние железные рудники и дубовые леса стоили десятка набегов на степняков.

И всё же нашлось возражение, которое смогло его остановить. Буквально накануне переправы последних походников через Яик Корней привёл в княжеские хоромы свою Эсфирь, красавицу-иудейку, владеющую пятью языками.

Чуть притушив огонь завлекательных глаз, Эсфирь рассказала князю о хазарских замыслах относительно Дарника. Мол, визирь-казначей Буним перед своим отбытием в Хазарию всё ей подробно расписал. Что в случае смерти князя Дарполь немедленно займёт хазарское войско и получит все те выгоды, что хотел получить Рыбья Кровь.

— Зачем ты мне это говоришь? — недоверчиво заметил князь. — Разве ты не на хазарской стороне?

— Я и Буним на стороне рахдонитов, нам слишком большое возвышение Хазарии никогда не было выгодно.

Дарник знал, что рахдонитами назывались иудейские и согдийские купцы, которые испокон веков держали караванный путь из Империи Тан в Романию и дальше на запад. Магометанское вторжение в Персию перекрыло Южный путь, а степные войны и чума нарушили Северный путь из Хазарии в Хорезм и к ханьцам. Кроме того, оказавшись волею случая у стен Хемода, сам князь обнаружил ещё один весьма выгодный путь от Рипейских гор по Яику и по морю в Персию, и именно это стало главной целью основания здесь его новой столицы. И теперь он очень живо представил себе, как даже небольшое хазарское войско легко займёт Дарполь, пока он будет геройствовать на далёком севере.

— А моё возвышение здесь, значит, рахдонитам выгодно?

— Твоей жизни хватит лишь на то, чтобы возвыситься до Хазарии, — жёстко отрезала Эсфирь. Корней даже дёрнул её за руку: с ума сошла так говорить с князем!

Но Дарник никогда не сердился на справедливые дерзости, тем более столь похожие на правду. Кругом выходило, что как он ни старался выскочить из простоватых воителей во что-то более значимое, это ему так и не удалось. Снова скукожился до малого воеводы, просто потому, что ему лень заниматься укрощением смердов, так и не ставших настоящими воинами.

— А как по-вашему, я могу сейчас развернуть всё в обратную сторону? — обратился он одновременно к ним обоим. — Сказать, что я просто так пошутить изволил?

— Можешь объявить, что тебе приснился вещий сон, что именно тебе надо делать, — предложил свой выход Корней.

— Или можешь договориться с воеводами, что остаёшься при условии отмены веча. А зачинщиков смуты немедленно повесишь. Это сразу закроет всем рты, — как самое простое и обыденное высказала Эсфирь.

Корней с Дарником даже переглянулись от такой её прыти.

В тот же вечер во двор к князю явился весь Воеводский Круг. Гладила держал в руках закрытую крышкой братину, в которой находилось двадцать восемь белых и три чёрных камушка — итог их голосования:

— Мы уже выбрали себе наместника, и это ты, князь!

— Так ли это? — пытливо глянул на собравшихся Рыбья Кровь.

— Так… Так… Так! — загомонили воеводы.

— Стало быть, и порядок у нас остаётся, как в военном стане?

— Так… Так… Так!

— И горлопанов, которые кричали о вече, вы выдаёте мне головой?

Воеводы, они ведь к вечу не призывали, тут же с облегчением подтвердили:

— Головой их… Головой… Головой!..

Князь не кровожадничал, остановился лишь на двух самых крикливых зачинщиках.

На их казнь ратники собирались без особых сожалений. Ведь князь не стал вспоминать о напарниках горлопанов, поэтому все относились к этому как к некоему жертвоприношению, призванному восстановить в Дарполе прежний порядок, многим также не терпелось посмотреть на действие машины по отрубанию голов, которую придумал Ратай по просьбе Дарника сразу после казни игроков в кости.

Машина представляла собой длинные дощатые ножны на невысоких опорах, в которых находилось широкое, длинное железное полотно со скошенным остриём и круглое отверстие для шеи осуждённого. К полотну была прикреплена длинная верёвка, закреплённая на белой лошади, которую горячили и сдерживали двое коноводов. Именно по масти этой лошади ратайская машина получила чуть позже название «Белая вдова».

Перед тем как в отверстие машины была вставлена голова первого горлопана, глашатай громко объявил, что за плату в сто дирхемов осуждённый может быть освобождён. Зрители переглядывались и молчали. Князь подал знак — помощники Ратая застучали молотками по железу, коноводы отпустили лошадь, та рванула прочь, полотно «Белой вдовы» коротко скрежетнуло по ножнам, и голова казнённого большой тыквой отскочила от тела, обдав кровяным фонтаном первый ряд зрителей. Вроде бы всё коротко, деловито и отстранённо, но в этой деловитости почему-то было больше жестокости, чем если бы голову рубил обыкновенный палач. Позже воеводы единодушно с глазу на глаз подтвердили это личное ощущение князя.

Пока возвращали и впрягали лошадь для второго раза, среди ратников прошло небольшое шушуканье, и к ногам Дарника легла россыпь золотых и серебряных монет вместе с кучкой женских украшений. Как потом подсчитали, стоимость выкупа была не выше восьмидесяти дирхемов, но придираться особо никто не захотел: довольны остались все, включая князя. Теперь ему уже определённо нельзя было никуда уезжать, согласие с дарпольцами не только утвердилось, но даже окропилось нужной жертвой.

Зимний поход тем не менее всё равно состоялся. Из отобранной Дарником хоругви отказников нашлось человек сорок, остальные продолжали рваться в путь, дабы заслужить уважение князя и не стать посмешищем для остального войска. Возглавил походников липовец Потепа, известный своей силой и молодечеством. Его помощниками назначены были учёный писарь Бажен и один из десятских Сигиберда, якобы для мудрого совета, а больше на случай встречи с единоплеменниками абориков.

Было объявлено, что хоругвь направляется по старой караванной дороге в Хорезм. Князь с Корнеем провожали потеповцев вёрст десять, после чего княжеский разъезд повернул своих коней восвояси. По уговору хоругвь должна была двигаться на восток ещё полдня, потом переночевать и повернуть на север и вдоль левого берега Яика подниматься насколько возможно до верховьев реки, чтобы найти источник снабжения Хемода железной рудой, горючим камнем и самоцветами. В драку не вступать, только торговать, на что походникам даны были четыреста аршин хорошего сукна и пятьсот дирхемов.

3

— Скажи князю: кутигуры идут! — Крик ворвавшегося в княжеские хоромы дозорного был хорошо слышен и на верхнем ярусе.

Дарник с Корнеем, Ратаем и Сигибердом как раз составляли список новых закупок в Хемоде и лишь озадаченно переглянулись между собой.

Первым среагировал Корней:

— Вся орда, что ли?

— Не, посольство, скорее всего, — предположил оружейник.

— Судя по крику, очень большое посольство, — заметил Сигиберд, за год тесного общения со словенами вполне перенявший вечную насмешливость молодых воевод.

— Афобий, доспехи! — громко позвал князь оруженосца.

Ближние советники заспешили на выход — самим облачаться.

Когда Дарник вышел из хором, во дворе и по всему городу шло общее приготовление к встрече то ли союзников, то ли противников: седлались кони, из оружейниц выдавали щиты, сулицы и самострелы, полусотские созывали свои ватаги.

К князю тем временем прибыл новый дозорный с более подробными вестями:

— Идёт союзная орда под предводительством Калчу. Без передовых застрельщиков. Вперемежку с повозками и мальчишками.

Последнее означало простое кочевое перемещение, а не военную изготовку.

Теперь можно было чуть расслабиться и сделать радушное лицо.

— Камнемётчики все на местах! — бодро объявил, подбегая, Гладила. — Катафракты вот-вот будут готовы.

— Молодец, — похвалил Дарник, раздумывая, выезжать ему за ворота или принимать гостей в самом городе. На вал подниматься не хотел — не княжеское дело изображать опасливого стражника. Глазами искал Корнея — чтобы того послать навстречу Калчу. Воевода-помощник уже сам подъезжал к князю во всём щегольском великолепии: синем плаще с золотой окантовкой, гладком шлеме с хвостом конских волос, выпуклом стальном нагруднике с четырьмя красными треугольниками старшего хорунжего.

— Так мне выходить вроде? — не спросил, а скорее заявил о своём задании Корней и направил коня к Рипейским воротам.

— А что сказать, знаешь? — вдогонку ему крикнул Дарник.

— Да уж как-нибудь, — донёс ветер хвастливый ответ сметливого воеводы.

Любопытство всё же победило — князь поднялся на вал в угловое северное гнездо, где два стрелка укладывали на ложе камнемёта пяток каменных «яблок» и готовились взяться за натяжную лебёдку. Рыбья Кровь строгим взглядом остановил их рвение: ещё нечаянно сорвётся тетива — будет гостям «дружеский приём».

Орды видно ещё не было, но передовой кутигурский отряд в полсотни всадников уже показался. Навстречу ему из ворот выехал Корней со своим оруженосцем. В двухстах саженях от городского вала обе стороны чуть переговорили, и воевода поскакал назад.

Его доклад спустившемуся вниз князю был краток:

— Из шести улусов пришли пятеро. Калчу во главе. Предлагают встретиться не в городе, а в поле: пятьдесят наших воевод, пятьдесят их. Если ты хочешь как-то иначе, то можем им сообщить.

Дарника такой расклад немного удивил: с каких пор Калчу опасалась со своими тарханами приближаться к Дарполю и без охраны входить в него? А впрочем, когда она с кутигурским войском уходила, никакого города ещё не было. Может, в этом дело?

Сидеть на мёрзлой земле никому не хотелось, поэтому гриди вынесли на ипподром-ристалище множество лавок, три десятка козел и повозочные щиты-стены, превратив их в длинный стол-подкову. Кутигурские конники привезли несколько котлов с жареным, варёным и тушёным мясом и десяток бурдюков с хмельным кумысом, дарпольские поварни ответили им котлами каш, подносами жареной рыбы, лепёшек, пряников, блюдами орехов и фруктов, остатками медов, виноградных и ячменных вин.

Все воеводы были при оружии: у кутигуров — булавы и кистени, у дарникцев — клевцы и мечи. При Калчу сидели два седовласых тархана, которым она не забывала оказывать знаки внимания и почтения, а также переводила с хазарского на кутигурский, но сомнений, кто из гостей самый главный, ни у кого не возникало. Кутигурские старейшины к еде почти не притрагивались, зато пристально смотрели на князя, отчего тот чувствовал себя чуть неловко: что, прежде не могли меня как следует разглядеть?

Сама степная воительница за прошедших четыре месяца порядком осунулась, потухшие глаза добавили пару лишних лет, а во рту исчез ещё один зуб. Зимняя одежда непривычно округляла её маленькую худенькую фигурку, а меховая рукавичка на правой руке удачно скрывала отсутствие трёх пальцев — результат Первой кутигурской войны шесть лет назад, когда Дарник всем пленным женщинам приказал отрубить пальцы, чтобы больше не пытались воевать наравне с мужчинами. Спросив о здоровье князя, его жены и сына (откуда только успела узнать, ведь при ней Милида ещё не успела приехать?), Калчу ответила на расспросы о своих детях и родителях, после чего, наконец, приступила к делу:

— Ты всех нас отравил словами о включении в орду чужих племён, которые сделают нас непобедимыми. Вот теперь бери нас и владей!

— То есть как — владей?! — опешил от её слов князь.

Сидящие рядом улусные тарханы с непроницаемыми плоскими лицами одобрительно кивали головами в знак своего согласия с главной командиршей.

— А вот так! Мы ушли из Большой Орды и решили выбрать себе своего кагана. Но с пятью тысячами воинов орда слаба и может быть покорена более сильными племенами, поэтому нам лучше слиться с твоим войском. А так как ты сам подчиняться никому из нас не станешь, то тебе и быть нашим новым каганом.

Далее из разговора выяснилось, что в Большой Орде Калчу и бывших с ней у Хемода тарханов обвинили за союзничество с Дарником в трусости и предательстве, и им оставалось либо сдать булавы и превратиться в «пастухов», либо стать Чёрной Ордой изгоев, которой никто не помогает. Одно из тарханств выбрало долю «пастухов», четверо поддержали улус Калчу, и вот теперь они все здесь.

Рыбья Кровь был совершенно обескуражен сей кутигурской простотой.

— А если бы вы пришли, а меня здесь нет: умер или в поход ушёл? Почему нельзя было сперва послов ко мне заслать?

— Всё случилось так быстро, что у нас просто не было времени. А ещё мы боялись, что послам ты откажешь. А когда увидишь нас всех, то отказывать тебе будет труднее, — невозмутимо объяснила Калчу.

— Но ты же сама понимаешь, что так просто всё не делается, — в растерянности продолжал укорять князь.

Калчу всё прекрасно понимала, поэтому предпочла не ввязываться в ненужный спор: главное сказано — остальное можно обсудить и позже.

Пять тысяч воинов с их семьями составляли не менее тридцати тысяч человек и ста тысяч крупного и мелкого скота. Поэтому получалось, что не они отдают себя во власть князя, а скорее его со всем войском принимают под своё крыло, хотя на словах всё звучало наоборот. Это понимали и дарникские воеводы, при гостях не выражавшие своё мнение. Отыгрались они на князе уже при возвращении в Дарполь:

— У кутигуров каганами становятся только самые знатные тарханы, при первом недовольстве они сбросят выборного кагана и устроят большую резню всем чужакам.

— Ратники обязательно будут говорить, что князь через каганство захотел их всех превратить в окончательных рабов.

— Объединяться с ними — значит превращаться во врагов Хазарии.

— Может, у них просто все запасы кончились. А у нас у самих во всём недостаток, зачем нам ещё эти нахлебники?

— Если их пустить в город, то в случае любой драки кутигуры нас всех перережут.

— Большая Орда Чёрную Орду в покое не оставит, обязательно явится, чтобы её и нас заодно себе подчинить.

— Если ты, князь, станешь их каганом, где будешь жить: в их юрте? Или их тарханы будут торчать у нас в городе?

— Кутигуры непременно захотят отомстить аборикам и не успокоятся, пока не уничтожат Хемод.

— О морских походах тогда тебе, князь, придётся забыть, будешь только по степи разъезжать и нищих пастухов поборами обкладывать.

— Да ещё потребуют, чтобы ты на кутигурке женился. Калчу — чем не невеста!

— Усидеть сразу на двух сёдлах даже у тебя, князь, вряд ли получится: и их войско, и наше всегда будут чувствовать себя обиженными и обойдёнными.

— Я не ваш муж, а вы не мои жёны, чтобы ревновать, на каких ещё женщин я буду смотреть, — отвечал советникам Рыбья Кровь. — Если вы волнуетесь, что летом я не поведу вас в новый грабительский поход, так не беспокойтесь — обязательно поведу и награбите вы в своё удовольствие. Ну ничего с собой поделать не могу — так хочется называться великим кутигурским каганом!

Воеводы не могли сдержать смеха: ну что поделаешь с таким несерьёзным князем.

Оставалась, правда, надежда, что требования кутигуров к своему кагану ему чем-то не подойдут. И на следующих трёх-четырёх встречах с тарханами Дарник обо всём их подробно выспрашивал: надо ли постоянно жить в орде, придётся ли жениться на кутигурской принцессе, нужно ли поклоняться их Вечному Небу, каковы пределы его судебной и повседневной власти и как они будут определять, хороший он каган или нет? Ответы получались самые неопределённые, ведь и для кутигуров всё это было совершенно новым явлением. Впрочем, Дарник не был бы самим собой, если бы и сам не выдвинул тарханам свои условия:

— Быть вашим каганом для меня большая честь. Но каждый день думать о том, что я делаю что-то не так и не оправдываю ваши ожидания, — это не по мне. Давайте сделаем так. Целый год я буду делать то, что считаю правильным, а через год вы сами скажете: быть вам с Дарполем единым целым или мы будем жить хорошими соседями-союзниками, вместе отражая врагов, и только.

Старейшины и тарханы утвердительно кивали головами:

— Ты говоришь очень мудро и верно. Но всё равно этот год ты должен быть не нашим соседом, а нашим каганом, только так мы сможем потом принять нужное решение.

Столь же покладисто согласились они и с другими его пожеланиями: разбивать свои кочевья лишь к северу от Дарполя, не приближаться к Хемоду и не нападать на абориков, заложить каганскую ставку в трёх верстах от Дарполя, дабы не было трудностей и по управлению словенским городом, и чтобы каждый улус на месяц присылал в ставку по сотне своих воинов для прохождения совместной выучки с дарпольскими ратниками и на год отдать в Дарполь по десять детей для обучения грамоте и языкам. Не возражали и против пребывания в ставке малой княжеской дружины.

Некая неувязка возникла лишь насчёт имущества князя. По кутигурскому обычаю Дарник должен был всё своё имущество раздать в улусы, «потому что имущество кагана — это имущество всей его Орды». После долгих споров договорились перенести это решение ровно на год, посмотреть, как дело сложится.

Обряд посвящения нового кагана прошёл со всей степной красочностью. Дарника заставили пройти через очистительный огонь, потом трижды подымали и опускали на белой кошме. Закончили обряд выстрижением у выборного кагана пряди волос, которую привязали к выпущенному на свободу орлу. Орёл полетел на восток, что было истолковано шаманами как знак того, что новый каган отобьёт исходящую оттуда угрозу для кутигуров. От слишком громкого титула кагана и князьхана Дарник сумел уклониться, предложив называть себя князьтарханом, приятно удивив старейшин своей скромностью.

Погода как на заказ в день празднества стояла тёплая, безветренная и солнечная. На празднике на ипподроме-ристалище собралось не меньше десяти тысяч гостей. Пиршество было хоть и с перееданием, но с весьма умеренным опьянением. Хемодское виноградное вино пили одни старшие воеводы, остальным достались только хмельной кумыс и ячменное вино. Столы с лавками тоже были лишь для воевод, все остальные пили и ели прямо на растеленных на земле кошмах.

Отдельно расположились полторы сотни повозок со степными дарами: кожами, шерстью, войлоком, коврами, звериными шкурами. Во временных загонах ожидали отправки в Дарполь не менее двух тысяч голов всевозможного скота. Кроме того, каждое кочевье старалось вручить князьтархану что-то особенное: будь то драгоценное ожерелье, золотые монеты или отрез шёлка.

Дарник всем этим был немало смущён, порывался даже делать ответные подарки, но Калчу охладила его пыл, сказав, что так у них принято передавать для кагана налоги:

— У нас, в отличие от вас, словен, никто не ездит и подымные подати не собирает. Каган просто созывает тот или иной улус к себе на пир, и все являются с подарками согласно их достатку. И кагану польза, и никто себя подневольным не чувствует.

Когда позже Дарнику принесли опись полученных даров и их оценочную стоимость, он был сражён полученной суммой, что превышала дань от Хемода и хазарскую оплату, вместе взятые. Теперь он хоть частично мог этими подношениями выплатить жалованье в княжеских мастерских да и кое-что подкинуть хорунжим и сотским. Как же всё-таки быть богатым правителем приятней, чем правителем бедным!

Всё происходящее совершалось столь стремительно и необычно, что даже самые большие умники и с той и с другой стороны не могли до конца представить, к чему это всё может привести: будет ли Дарник оставаться князем, лишь называясь князьтарханом, или превратится в полновесного степного правителя, которому важны будут только мастерские и будущие пашни Дарполя.

По договорённости сразу после посвящения князьтархан должен был отправиться в свою новую ставку, которую, как он и хотел, кутигуры разбили ему в трёх верстах выше по течению реки. Милида узнала об этом уже на самом пиршестве, сильно испугалась и попросила её пока оставить в дарпольских хоромах.

— Как хочешь, — сказал он ей. — Только, боюсь, кутигуры не позволят своему кагану спать одному в холодной постели.

В ответ она сердито ущипнула его за руку — пока что все семейные сцены между ними ограничивались только этим. Альдарика Дарник всё же распорядился оставить в Дарполе у кормилицы — ведь всегда есть вероятность, что славные степные подданные могут проявить воинскую смекалку и просто перережут горло новоиспечённому кагану и каганше. Если уж свои ратники захотели его как следует поджарить, то недавним врагам само их Вечное Небо велит. Из тех же соображений не позволил он провожать себя в ставку и Корнею с Ратаем. Чудо-мастер по-детски обиделся, а воевода-помощник всё тотчас же понял — хорошо помнил слова Дарника, брошенные когда-то, что самая лучшая смерть для великого воителя — это смерть от яда или предательского кинжала, ведь тогда у него навсегда остаётся слава непобедимого полководца на ратном поле. Вместе с князем и княгиней в ставку последовала лишь Малая княжеская ватага из двадцати гридей.

Кутигуры для своего кагана постарались на славу. Золотая юрта, названная так за жёлтую вышивку наружной стены, имела больше трёх саженей в поперечнике. Два очага для обогрева, широкое ложе на деревянном настиле, резные сундуки, множество ковров, причудливые козлы для развешивания одежды и оружия, масляные светильники и сальные свечи, приготовленное питьё и даже лохань с крышкой для ночных нужд.

— Тут ещё просторней, чем в наших хоромах! — совсем успокоившись, воскликнула Милида. — А Квино ко мне приезжать сможет?

— Думаю, да. Только чуть попозже, — пообещал он, прислушиваясь к звукам за стенами юрты. Там слышен был лишь голос Калчу, приказывающей кутигурским караульным соблюдать тишину.

Зато долго не могла угомониться княгиня-каганша, снова и снова ласкаясь к своему столь вознёсшемуся мужу. В коротких перерывах резво соскакивала с ложа, дабы подбросить дров в огонь, попить воды или принести ему и себе гроздь хемодского винограда. В хоромах, где каждый шаг и движение хорошо были слышны на нижнем ярусе, она себе таких вольностей не позволяла. Спали они лишь короткими урывками, тем не менее утром проснулись вполне свежими и бодрыми.

Возле двери на козлах висела новая каганская одежда, а княжеская была убрана. Когда только успели — Дарник готов был поклясться, что вечером на козлах ничего не висело. С любопытством натянул шёлковую рубашку, а поверх шёлковый халат с тёплой войлочной подкладкой. Пошевелил плечами и руками, было чуть непривычно, но вполне сносно. На голову он нацепил свою шерстяную облегающую шапку с закреплённой на ней княжеской короной — прежний головной убор ему перед тарханами отстоять удалось. Слегка насторожило, что для Милиды новой одежды не было: либо просто не успели, либо принимают её за не совсем законную каганшу.

Перед выходом Рыбья Кровь чуть отодвинул край войлока над деревянной дверью и выглянул наружу. Увидел плечо стоявшего у двери кутигурского караульного, а поодаль Калчу с тремя тарханами, — четвёртый, приболев, уехал к себе в улус ещё во время пиршества, — а также собственных гридей, во что-то весёлое играющих с кутигурскими парнями, судя по одежде и оружию — его новой каганской охраны. Смех воинов — это то, что надо, и, толкнув дверь, князьтархан вышел наружу. Его преображённый одеждой вид приветствовали не меньше двух сотен кутигуров, стоящих между ближайшими юртами.

Калчу с тарханами приблизилась к Дарнику.

— Готов ли ты, князьтархан, сказать нам своё первое слово? — В её голосе слышалось сомнение, не нужно ли ему ещё время и её советы, чтобы лучше подготовиться к столь важному первому выступлению.

Но князю дополнительная подготовка не требовалась, и, когда чуть погодя в Золотую юрту явились двадцать главных воевод и старейшин, он обратился к ним с заготовленной ещё ночью речью:

— Я знаю, как вам всем нелегко было сделать выбор в мою пользу. Такие же сомнения есть и у Дарполя. Дабы победить это недоверие, нужно сделать так, чтобы все сразу увидели пользу от нашего союза. Во-первых, всё железо кутигурам будет продаваться в четыре раза дешевле, чем было у вас с хемодцами: не четыре овцы за наконечник стрелы, а только один. Во-вторых, кутигурские воины будут обучаться ромейскому ратному делу, которое сделает их непобедимыми при встрече с любым войском. В-третьих, дарпольцы обучатся тому, что кутигуры умеют лучше, чем словене, ромеи и хазары. Только помогая друг другу, мы сделаемся в десять раз сильнее и богаче.

Если с наконечниками и ромейским строем всё было понятно, то насчёт собственных военных достижений тарханы потребовали разъяснения.

— Полтора года назад я был весьма поражён, как быстро могут передвигаться ваши гонцы с подменными лошадьми, — признался Рыбья Кровь. — С вашего согласия хочу чуть расширить эту вашу ямную гоньбу, чтобы быстро перемещаться могли не один-два гонца, а пятьдесят или сто конников. Пять дней — и тысячное войско уже за пятьсот вёрст.

Недоумённо переглянувшись между собой, кутигурские воеводы тотчас же принялись дружно возражать князьтархану.

— Весьма тяжело будет в скудной степи содержать постоянно каждых пятьдесят вёрст по сто коней, а при них десять — двадцать пастухов и сторожей.

— Каждый воин привыкает к своему коню и на незнакомой лошади будет терять половину своей силы.

— Одной тысячи всегда будет мало, а пять тысяч гоньбой всё равно быстро не перекинуть.

— Совсем скрыть ямную линию не получится, и враг легко отобьёт малый передовой полк.

— Даже десять ямов — это тысяча самых лучших лошадей. Если их забрать из кочевий, это сильно уменьшит мощь кутигурского войска.

Столь дружный и доказательный отпор сильно смутил Дарника, пришлось на ходу выкручиваться из затруднительного положения:

— Всегда рад услышать мудрые слова. Заодно вы облегчили мне выбор ближних советников. Пока что это будут те пять воевод, что помогли исправить мне моё ошибочное намерение. С ними я буду встречаться два-три раза в неделю для быстрого решения текущих дел, и раз в месяц я собираюсь созывать большой Тарханский Совет, в который вы сами выберете по пять уважаемых человек от каждого тарханства.

Встретив одобрительный взгляд Калчу, он понял, что сделал всё как надо.

Уже вечером, после того как основная часть кутигурских воевод разъехалась по своим улусам, был собран Малый Совет, куда кроме пятерых спорщиков вошли ещё Калчу и два предложенных ею седовласых старейшины. Решали дела мелкие, но очень важные: обустройство ставки ристалищем и торжищем, строительство «длинных домов» и бань для княжеских гридей, порядок принятия дарпольцев в ставке и посещения Дарполя кутигурами и даже отличительные знаки гонцов между обеими столицами, дабы ничто и никто их не задерживало. Но главным, конечно, было сватовское дело. Двум с половиной тысячам парней из Дарполя срочно требовались жёны.

Как у любого воинственного племени в то время, количество женщин в степных кочевьях намного превосходило число мужчин. Поэтому воспрепятствовать бракам между кутигурками и дарпольцами могла лишь робость самих невест и опасения их родичей. Первое время князьтархану самолично пришлось объезжать с женихами ближние и дальние кочевья, выступая в качестве свахи, которой невозможно было отказать. Но уже после двадцатой свадьбы робость и опасения кутигуров ослабли и можно было посылать из города одних холостых ратников, и, таким образом, до конца зимы было сыграно не менее двухсот свадеб, а к лету ещё столько же. Причём замуж порой выскакивали такие неказистые и страшненькие, что приходилось только диву даваться. Мало кого из женихов смущало и наличие у невест выводка детей. И возле Дарполя по соседству с ипподромом стал вырастать Кутигурский посад из юрт и загонов для скота. В самом городе места уже не хватало, а Петлю задумано было отвести под садовые и виноградные огороды — не вечно же отдавать Хемоду дирхемы за вино и фрукты.

Обнаружив, что в Дарполе раз в неделю по ромейскому обычаю бывает целый день отдыха от обычных работ, кутигуры быстро приноровились по воскресеньям приезжать целыми семьями либо в Кутигурский посад, либо в ставку, что сильно оживило и там и там торговую и развлекательную жизнь. Одна за другой возникали платные поварни и гостевые юрты. Второе дыхание обрёл и сам ипподром, где по воскресеньям, кроме скачек и стрельб, сходились в поединках с лучшими ратниками кутигурские батыры.

Увидев, что в сам город толпы степняков вовсе не стремятся ворваться, дарпольцы заметно успокоились и уже сами всё смелее выбирались в ставку или на совместную с кутигурами загонную охоту. Единственно, чем были недовольны в городе, что князь Дарник подгрёб под себя все выданные ему кутигурские подарки, словно содержать свой новый каганский двор он мог на прежнюю княжескую десятину. Ну тут уж ничего не поделаешь: шкурная зависть — она всегда и есть шкурная зависть.

Многих также интересовало, как князь распорядится своими жёнами. Тут для Дарника особого затруднения не возникло: Милида с Альдариком и словенкой-кормилицей прочно обосновались в ставке, лишь иногда навещая своих товарок-тервижек в Дарполе. Лидия же с Евлой остались там, где были, чаще обычного получая от князя подарки в качестве извинения за своё участившееся отсутствие.

Словом, то, что недавно всем кутигурам и дарпольцам казалось сложным и непреодолимым, постепенно входило в свои определённые рамки.

4

При выборе оружия заспорили.

— Я согласен только на два двухвершковых[2] меча против одного одновершкового[3], — решительно заявил Гладила.

— Против одного меча и локтевого щита, — высказал своё условие князь.

— Не, не пойдёт, ты своим щитом прошлый раз мне все пальцы отбил.

— Он тебе и сейчас одним мечом пальцы отобьёт, — уверенно бросил Корней. Вчера, слезая с коня, он подвернул ногу и сегодня был вне воеводского состязания.

— Ну что ж, одновершковый так одновершковый. — Князь вместо щита надел двое стальных наручей, взял более короткий меч и встал в круг.

Оруженосцев отослали прочь, и на поляне в окружении голых тугаев остались лишь князь и четверо ближних советников. После воссоединения с кутигурами Рыбья Кровь восстановил старый порядок, по которому старшие воеводы должны были отдельно от воинов шесть дней в неделю обучаться с лучшим поединщиком своей хоругви, а на седьмой день сдавать усвоенное умение лично князю.

Гладила вышел в круг чуть набычась. Развернувшись боком и выставив вперёд левый меч, он отвёл и напружинил правую руку, готовый мгновенно уколоть вторым мечом. Дарник сделал пробный выпад: ударил по левому мечу. Правая рука Гладилы слегка дёрнулась, но большого замаха не последовало. Ещё выпад и три шага в обход — и снова тысяцкий экономил силы: поворачивался по оси, но правый меч в дело не пускал. Тогда князь переложил свой меч в левую руку и пошёл вокруг противника с левой стороны, и на его новый выпад Гладила поневоле вынужден был выбросить навстречу правый меч. Дальше рубка пошла почти без предосторожности. Два меча против одного всё же были большим преимуществом, и князя спасали лишь наручи, которые он подставлял под ответные удары в качестве щита. Занятия с лучшими мечниками сделали своё дело — вместо деревенского увальня перед Дарником был уже вполне искусный боец. Однако навыки, быстрота и коварство князя были чуть выше, и, когда Гладила совсем поверил, что непрерывное размахивание мечами ему поможет, Дарник дождался, когда оба двухвершковых меча взметнулись вверх, стремительно бросился под них и сделал ногой тысяцкому подсечку. К чести Гладилы, он, опрокинувшись на спину, не выпустил мечей из рук и продолжал ими, уже лёжа, размахивать, не подпуская к себе князя. Это его, впрочем, не слишком спасло. И, получив тупым лезвием по болезненному удару по обеим лодыжкам, он вынужден был признать себя побеждённым.

Далее настала очередь Сигиберда. Старый воин был ещё более сдержан в ударах, чем Гладила, только умело защищался, но при этом как-то ухитрился своим левым мечом коснуться голени Дарника. Удар получился достаточно чувствительным даже через сапог и дополнительную войлочную накладку.

— Без ноги уже! Без ноги! — радостно завопили «ближние». Победа над князем была для них всегда самым великим праздником.

Дарник не возражал: без ноги так без ноги. Почему бы дядю Милиды немного не порадовать?

Третьим выступил Ратай, получивший недавно за свои оружейные придумки прозвище Второй После Князя. В силу молодости и слабосильности он не мог выдержать долгие упражнения с тяжёлыми мечами, поэтому атаковал сразу и не останавливаясь. За мельканием стали трудно было уследить. Князьтархану потребовалась вся его изворотливость, чтобы ловить удары на наручи и улучить момент для победного касания. Два выпада случились одновременно: меч Дарника коснулся шлема противника, а меч Ратая чиркнул по княжескому плечу.

Мнения судей разделились.

— Победил Ратай! — крикнул Корней.

— Дарник был первым! — не согласился Гладила.

— А по-моему, ничья! — возвысил свой голос Сигиберд.

— Я выиграл! — поддразнил советников князь.

— Нет, я! — обиженно заорал оружейник.

— Если ничья, то победил Ратай, — определил Корней.

— Это почему же? — удивился Дарник.

— Потому что ты должен побеждать ни на полвершка, а с явным преимуществом.

Против этого трудно было возразить. Советников распирало приподнятое настроение — когда ещё им удавалось так достойно постоять за себя.

Позвали оруженосцев и прямо на поляне сели, постелив кошму на снег, перекусывать холодным мясом, сыром и ячменным вином.

Месяц, прошедший со дня «венчания на царство», как это называла Лидия, постепенно всё расставил должным порядком: два-три дня в неделю князьтархан проводил в ставке, наблюдая за совместным ратным обучением дарпольской и кутигурской хоругвей, два-три дня находился в Дарполе по городским делам и день-два разъезжал по дальним вежам и кочевьям, где главным образом устраивал брачные игрища между холостыми ратниками и кутигурскими вдовами и молодицами. Самое удивительное, что даже в этой постоянной круговерти всегда находилось время и для такой приятной отдушины, как скрытые в тугаях поединки «ближних».

После хорошего мужского развлечения можно было и о делах поговорить.

— Десять молодых женатых абориков хотят перебраться к нам в Дарполь, — сообщил Сигиберд. — Просят княжеского слова, что их никто обижать не будет.

«Вот они, мои первые подданные!» — замер от удовольствия Рыбья Кровь.

— Здорово! — обрадовался Ратай. — Раз перебираются, значит, уверены в своих силах и хотят достичь чего-то большого. Каким ремеслом владеют? Ведь не в ратники они к нам с жёнами собрались?

— Видно, тесно им на своём острове стало, — усмехнулся Корней. — Только пусть платят за свою защиту.

— А куда их селить? В юртах точно не захотят. В Петлю, что ли? Так не знаем, каким там ещё половодье весной будет, — принялся вслух размышлять тысяцкий.

— Они мастера-бочкари, — терпеливо выслушав замечания советников, продолжал Сигиберд, — уверены, что у нас их бочки пойдут нарасхват. Готовы оплатить свой переезд сорока уже готовыми бочками. Два Длинных дома им вполне хватит, они готовы их сами строить. Мои тервиги могут потесниться и принять их к себе хоть сейчас.

Высказавшись, советники ждали княжеского решения.

— Предложение подходящее, но город и Петля не для них, рядом с кутигурами тоже не поселишь. Остаётся Левобережье. Туда могут селиться хоть сейчас.

Послышался отдалённый конский топот, ехало не меньше десяти всадников. Это была Калчу с двумя тарханами и десятком стражников. Спрыгнув с коня, она направилась к поднявшемуся с земли князьтархану:

— Тюргеши пришли!

Ещё никогда не видел Дарник у степной воительницы столь испуганного взгляда. Тюргешское гурханство находилось где-то далеко на востоке, именно из-за их враждебности кутигуры вынуждены были откочевать в Яицкие и Итильские степи. Долго воюя с Империей Тан, тюргеши до сих пор оставляли в покое западные земли, и вот теперь их длинная рука, похоже, дотянулась и до Яик-реки.

— Вот так взяли целой ордой и пришли? — недоверчиво проговорил князь.

Корней рассмотрел среди кутигуров своего дозорного и гневно набросился на него:

— Это ты тут кликушество устроил?!

— Я просто про бунчуки сказал, что синего цвета, — виновато оправдывался тот.

Дозорный был из левобережной сторожевой вежи. Ночью там вдали увидели отсветы костров, послали лазутчиков и вместо обычного кочевого пастушьего стана обнаружили отряд в сто конников с оружием и лёгкими двуколками, запряжённых верблюдами. Гонец, посланный в Дарполь, отыскивая князя, натолкнулся на ристалище на воевод с Калчу, и тарханша первым делом спросила о цвете бунчуков, ну гонец и сказал.

Теперь нужно было решить, что делать.

— А может, это посольство от них? — высказал предположение Корней.

— С ними нельзя вступать в переговоры, лучше сжечь и вежу, и мостки на тот берег! — настаивала Калчу. — Они потребуют, чтобы ты, князьтархан, признал их власть над собой, будут оскорблять и издеваться над тобой.

— Зачем им это? — не поверил Рыбья Кровь. — Они разве не знают, что за грубое поведение послов могут и казнить?

— Так им это только и надо. Убийство послов у них главный повод к войне.

Князю стало ещё интересней:

— Выходит, их послы настоящие жертвенники? Ну как таких молодцов не принять! — Он посмотрел на Гладилу: — Собирайся давай на переговоры.

— А почему не я? — обидчиво возразил воевода-помощник.

— Когда отрастишь такое брюхо, как у Гладилы, тогда в главные послы и попадёшь. — Тысяцкий довольно ухмыльнулся от столь высокого признания своего ранга, лишь очень немногие поняли, что так Дарник лишь оберегает Корнея от излишнего риска.

Некоторое затруднение вызывало собственное положение князя: выдавать себя за кагана Малой кутигурской Орды, явиться пришельцам только в качестве словенского князя или представиться им тудуном Большой Хазарии? Да и где их принимать: в Дарполе или в ставке? Как одеться? Как пиршеские столы накрыть? Устраивать пышный воинский смотр или прикинуться мирными землепашцами и рыбаками? Собранный в тот же вечер Воеводский Круг добавил и другие вопросы.

— Нужно ли кроме кутигуров прятать ещё ромеев, хазар, луров и тервигов?

— Или, напротив, пригласить на встречу ещё и абориков в их стальных белых латах?

— Если дойдёт дело до подарков, надо быть щедрыми или прижимистыми?

— Вдруг захотят ехать в Хазарию: давать им прокорм и провожатых или нет?

— Как быть, если пригласят к себе в Суяб дарпольских купцов с товарами?

— Что собирается сказать князь о числе своего войска и размерах своей земли?

Было действительно над чем поломать голову. Чуть позже в Дарполь пожаловал Малый Совет и вместе с Калчу стал просить князьтархана не пускать посольство на правый берег, встречаться с ним лишь на левом берегу — незачем послам-соглядатаям видеть, что у них тут есть и как всё устроено.

— Вы хотите, чтобы наши собственные воины думали про меня с воеводами как про последних трусов? — осадил кутигуров Рыбья Кровь.

Ночью в Дарполь вернулся торжествующий Гладила, его переговоры прошли весьма успешно. Толмачом у тюргешей оказался ромейский священник, хорошо знающий хазарский и даже словенский языки. Это в самом деле оказалось посольство тюргешского гурхана, желающее говорить с правителем Яицких земель.

— Что ты им про нас говорил? — ревниво придрался к тысяцкому Корней. — Про кутигуров не хвастал?

— Ничего не говорил, — сердито отвечал Гладила. — Спросил только, сколько человек хочет попасть к нашему князю. Сказали, что их будет пять человек.

— Очень хорошо, — похвалил Дарник. — А самих тюргешей сколько?

— Они расположились двумя станами, один ближе, другой за версту поодаль, примерно по сто человек и десять повозок в каждом.

— Ты это сам сосчитал? — съязвил Корней.

— Зачем сам? Лазутчики из вежи всё сосчитали.

Два стана в видимости друг друга могло означать лишь одно: при нападении на них какой-нибудь десяток конников обязательно должен был вырваться, чтобы сообщить в столицу гурханства Суяб об уничтожении их посольства, понял князь.

На следующий день по мосткам на правый берег Петли перешли пять тюргешей и ромей-толмач — все в расшитых шёлковыми нитями ватных халатах и собольих малахаях.

Дарник принял послов в специально выставленном в Петле княжеском шатре. Чтобы не затрудняться, кому как сидеть, всех рассадили по кругу на мягких подушках. Кроме «ближних» позвали также Калчу с двумя тарханами.

Главный посол бек Удаган выглядел внушительно: плоское лицо с широко расставленными щёлочками колючих глаз, надменно откинутая назад голова, неподвижно лежащие на коленях толстые кисти рук — всё выдавало в нём человека высокородного и бывалого. Не менее занимательна была и персона толмача-ромея: худой, чернобородый, мудро-смиренный, из тех бесстрашных проповедников, что издавна несли варварам Божье слово, невзирая ни на какие опасности.

Речь посла была предельно самоуверенна, как и его вид:

— Гурхан Таблай призван Вечным Небом объединить все равнинные земли для достойного отпора ханьцам Империи Тан и южным магометанам. Кутигуры прежде всегда были нашими подданными. Однако, когда в нашей стране начались распри, они решили, что свободны от союза с нами. Это было очень неверным шагом с их стороны. Но Гурхан Таблай милостив, он вновь протягивает руку дружбы и предлагает князьтархану Малой Орды Дарнику стать его младшим союзником.

Священник без затруднений переводил его гортанную речь на словенский язык.

«Откуда они про нас уже всё узнали?» — с досадой думал Дарник.

— Что нам надо сделать, чтобы стать верными союзниками Гурхана Таблая? — учтиво отвечал он послу.

— Вы должны принести гурхану клятву верности и принять на себя обязательство воинами и имуществом участвовать в нашей войне с ханьцами и магометанами.

— И каковы размеры наших обязательств?

— Для этого нам надо лучше ознакомиться с твоими владениями и людьми. Но не меньше пяти тысяч воинов и трёх тысяч мешков зерна, — добавил Удаган, чтобы сразу пресечь желание обмануть его ссылкой на дарпольскую бедность.

На том первые переговоры были закончены. Три дня пробыли послы в Дарполе, три дня ездили по ближним и дальним кочевьям, осматривали стада, вооружение (не всё, разумеется), ставку, стены Хемода, верфь с биремами и лодиями, дельту Яика. Дарник гнул свою линию, выторговывая у послов более щадящие условия союзничества. И Удаган постепенно уступал: да, действительно, пяти тысяч конников с полным вооружением с Малой Чёрной Орды не набрать, да и обилия зерна пока не предвидится. На предложение князя поставлять тюргешам коней отвечал, что у них и своих коней много. Оба склонялись к тому, что нужные дары гурхану удобнее выдавать золотом и серебром. «Вот только, — говорил князьтархан, — оно может быть собрано лишь к осени после торговли с персами и хазарами». — «Хорошо, — соглашался бек, — тогда мы возьмём у вас сорок мальчиков-заложников из воеводских семей и то серебро, что у вас есть».

Присутствующие на переговорах советники помалкивали, но стоило послам удалиться, как на Дарника обрушивалось праведное возмущение.

— Что ты, князь, делаешь?!

— Мы что, пришли сюда, чтобы быть чьими-то данниками?

— Ты так даже в Дикее, в окружении ромейского войска, не уступал!

— Воины уже над твоей робостью смеяться стали.

Калчу и та возражала:

— Что хочешь делай, но кутигуры своих детей в заложники тюргешам не дадут.

Один Корней воздерживался от замечаний, что обратило на себя внимание Ратая:

— А ты чего, самый умный у нас, молчишь в рукав?

— Потому и молчу, что думаю, что князь расставил послам хорошую ловушку.

— В чём ловушка: сказать, что мы данники, а потом разорвать своё обещание?

— В том, чтобы в самый последний момент изменить условия договора, тогда им придётся или соглашаться на наши условия, или уехать совсем ни с чем, — объяснил Ближнему Кругу своё понимание переговоров Корней.

— Так, что ли? — удивлённо впились советники глазами в Дарника.

— Очень может быть, — полусогласился тот. — Но я рад, что никто из вас не хочет быть тюргешскими данниками.

Замысел князя раскрылся на четвёртый день, когда был уже подготовлен письменный договор, по которому Малая Орда и Дарполь обязались осенью поставить в Суяб пятьсот конников, тысячу пешцев и двести повозок с зерном. Написанный на четырёх пергаментах на согдском и ромейском языках, он ждал только высоких подписей и скрепления их печатями Дарполя и тюргешского посла. От детей-заложников удалось отвертеться, но маленький сундук с серебряными кубками и блюдами был приготовлен.

Помощник посла уже открыл глиняный пузырёк с писчей краской, когда Рыбья Кровь попросил посла выслушать его:

— К сожалению, сейчас я не могу подписать этот договор. Сегодня утром мои воины напомнили мне о том, что за десять лет сражений я не потерпел ни одного поражения. Они даже объявили, что, может быть, не я, а Гурхан Таблай должен быть моим младшим союзником. И что это мы должны требовать у вас войска и повозок с зерном…

По мере того как послу переводили эти слова, щёки и лоб Удагана наливались бурым цветом. Присутствующие воеводы от такого поворота переговоров сидели замерев, боясь пропустить хоть слово или жест.

— Им нужны более весомые доказательства того, что наша орда должна подчиняться Тюргешскому гурханству. — Рыбья Кровь был само сожаление и печаль. — Не может ли посол дать нам такие доказательства?

— Когда сюда придёт тридцать тысяч мечей, тогда вы узнаете на себе наши доказательства, — грозно проговорил бек.

В шатре воцарилось молчание. Дарник почтительно ждал, что посол скажет ещё, Удаган же переводил гневный взгляд с одного воеводы на другого.

— Мне очень жаль огорчать высокого посла, и я хотел бы, чтобы наши совместные усилия не прошли даром, а закончились чем-то полезным и важным.

— Я тоже этого хотел бы, — с трудом выдавил из себя Удаган, глядя на раскрытый перед ним сундук с недоступным теперь серебром.

— В наших западных степях, когда два народа не хотят воевать, но желают показать своё превосходство, назначается судебный поединок. Сходятся два лучших воина, и тот, кому благоволят боги и Вечное Небо, побеждает, и это решает все споры. Но посылать за лучшим тюргешским воином за две тысячи вёрст на восток мне кажется не слишком разумным. Согласен ли с этим посол?

Посол был с этим согласен.

— К тому же силу войска никогда не определяет один богатырь. Его определяют много богатырей. Разве не так?

Удаган, как заворожённый, слушал перевод слов Дарника, кивком подтверждая их правоту.

— Самым верным решением, на мой взгляд, был бы поединок тысячи тюргешских воинов с тысячью наших воинов. Тогда никто бы не сомневался, чьи воины лучше.

Посол не отвечал, ожидая продолжения.

— Но мне кажется, и сто воинов с каждой из сторон могли бы решить этот спор.

В шатре повисла ещё более напряжённая тишина.

— Согласен ли великий посол передать Гурхану Таблаю это предложение?

— Да, я могу передать Гурхану Таблаю это предложение, но я очень хорошо знаю, каков будет его ответ, — словно опомнившись, сердито пророкотал Удаган.

— Боюсь, посол не учитывает одного обстоятельства. Поход большого войска за тысячи вёрст всегда связан с тяжёлыми расходами, и отвлечь войско от других врагов тоже не всегда разумно. Гораздо проще послать новое расширенное посольство из тысячи воинов и выделить из него сотню самых лучших батыров. Гурхан Таблай со своими беками и тудунами могут решить и так и так. Разве нет?

— Как они решат, так и будет. — Удаган тяжело поднялся со своего места, показывая, что переговоры закончены.

— А ведь наш договор можно ведь подписать прямо и сейчас, — вдогонку ему произнёс Рыбья Кровь.

Посол остановился и уставился на ромея-толмача, словно не веря его переводу.

— Мы можем устроить поединок двадцати твоих лучших воинов против двадцати моих. Двести воинов твоего посольства сильны, выносливы и закалены трудной зимней дорогой. Выбрать из них двадцать человек не составит труда. Если они выиграют, то увезут в Суяб подписанный договор. Если проиграют, то это будет мелкий проигрыш, который Великого Гурхана ни к чему не обяжет. Он сам решит присылать к нам тысячу или тридцать тысяч воинов. Я думаю, Гурхан может упрекнуть великого посла, что он не дал отважным воинам своего посольства проявить настоящее тюргешское молодечество.

Дарник действовал почти наверняка. Как бы Удаган ни старался, но скрыть всё сказанное здесь, в Дарполе, у него не получится, а за долгую дорогу это неизбежно распространится и среди воинов посольства. А увезти с собой сундук с серебром и великолепный договор о подчинённости дальних земель ой как хочется!

— Я подумаю и дам ответ завтра.

Едва посольство удалилось, как советники пришли в крайнее возбуждение.

— А если они согласятся?

— До смерти или только до первой крови?

— И как мы выбирать будем эту ватагу?

— Зачем людей терять, если сам говоришь, что победа не будет иметь значения?

Как князь и предполагал, тюргеши согласились, но пошли долгие споры о правилах поединка. Пеше тюргеши сражаться не желали, только конно и в тяжёлых доспехах для всадника и коня. Рыбья Кровь не возражал, полных конных броней у них хватало с учётом трофейных лат хемодцев на две катафрактных сотни. От мечей и клевцов тюргеши отказались, предпочли малые железные булавы без шипов. Согласились и на второе оружие: нож или кинжал в одну пядь — вдруг потеряют булаву, просто бороться в тяжёлых доспехах будет выглядеть смешно и нелепо. А как определить общую победу? Почему бы не дать, как в настоящем сражении, кому-то спастись бегством? Поэтому надо просто очертить место, за пределами которого поединок прекращается.

Ещё день понадобился, чтобы перевезти на правый берег двадцать тюргешских поединщиков с их боевыми конями и сорок тюргешей-зрителей, на чём особо настаивал Дарник, желая, чтобы было больше свидетелей и с противной стороны.

Весь Дарполь и ставка пребывали в крайнем возбуждении. К удивлению князя, охотников биться насмерть с тюргешами вызвалось предостаточно. Правда, кутигурских и лурских крепышей пришлось сразу отставить в сторонку, навыков биться в катафрактных доспехах у них не было никаких. Отобрали четырнадцать словен, четырёх ромеев и двух хазар. Все поединщики помнили недавние слова Дарника о неуважении к ничтожным хвастунам, поэтому из кожи вон лезли, чтобы доказать свою отвагу и умение.

Увы, далеко не все из них имели должную подготовку, а те, кто имел, никогда в настоящем сражении, кроме ромеев, не участвовали. Однако князя беспокоили больше не люди, а кони. Испугавшись общей сшибки, они могли утащить всадников прочь. Тогда как тюргешские скакуны, по словам Калчу, были обучены кусать и лягать лошадей противника.

— Тут уж ничего не поделаешь: как будет, так будет, — рассудил сотский Радим, именно ему предстояло возглавить ватагу дарникцев. — Думаю, всё так сразу смешается, что коням просто не будет куда убегать. Я сам не собираюсь долго сидеть в седле. Стоя на земле, гораздо удобнее подрубать конские ноги, хотя бы и булавой.

Новые сомнения возникли, когда увидели чужих поединщиков: коренастых, толсторуких, бесстрастных. Кони их были не столь высоки, сколь массивны и ширококостны. Вот кого зерном приходится откармливать, подумал князь. Конный доспех из нашитых на войлочную основу сдвоенных кожаных полос закрывал их от головы до колен. Сами всадники одеты были в войлочные халаты, под которыми видны были железные пластинчатые брони. Со стальных шлемов свисали войлочные бармы, застёгивающиеся под подбородком. При среднем росте непропорционально длинный торс превращал их в седле в настоящих великанов. Лёгкие движения показывали, что им вполне привычно и удобно в своих доспехах, чего нельзя было сказать, глядя на катафрактов, неловко перемещавшихся в своём железе. Половина дарпольцев отдала предпочтение трофейным хемодским латам из белого металла, что, впрочем, не прибавило им быстроты. Словенские поединщики помимо локтевого щита ещё надели на левую кисть кулачную скобу, на которую тюргешские проверяльщики не обратили внимания: наверно, никогда не видели, как этой скобой раскалываются щиты и железные шлемы.

При последних приготовлениях Дарник обратился к катафрактам с напутствием:

— Когда поскачете на них, пусть четверо чуть отстанут. Быстро двадцать человек шестнадцать не опрокинут, зато четверо в запасе помогут там, где окажется слабина. Больше бейте по коленям, а их лошадям по головам и помните наше золотое правило «двое на одного».

Вместе с Радимом они назначили четверых для второй линии, а в центре первой линии выставили самых могучих бойцов, которые на короткое время могли выстоять каждый против двоих противников.

Чётко выстроившийся строй тюргешей указывал на их отменную выучку. Надеяться оставалось лишь на упрямую словенскую стойкость в бою.

Удар молотом в било — и две ватаги всадников ринулись друг на друга. Исполняя княжеское распоряжение, четверо катафрактов чуть поотстали. Сшибка трёх дюжин конников, каждый из которых по весу вдвое превосходил обычного всадника, прозвучала как грохот упавшей в воду скалы. От удара грудь в грудь пятеро катафрактов вылетели из седла, ещё трое рухнули вместе с конями. Тюргешские кони лишь кое-где присели, но устояли. Трое из тюргешей прорвались сквозь строй катафрактов, но были тут же смяты запасной катафрактной четвёркой. Удары малыми, достаточно лёгкими булавами следовали с неуловимой быстротой. Лошадей тоже не жалела ни та ни другая сторона, с жалобным ржанием-криком великолепные кони взвивались на дыбы, шарахались в сторону и тяжело падали на землю. Вот уже замертво полегли пятнадцать катафрактов и только десять тюргешей. Казалось, что победа чужаков неизбежна. Лишь шесть лошадей, сбросив всадников, выбрались из этой мясодробилки и были пойманы далеко от ристалища, все остальные вскоре лежали на земле мёртвые и тяжелораненые. Несколько человек всё же смогли выбраться из-под придавивших их коней и встали на ноги. И здесь чаши весов качнулись в обратную сторону — к пешим поединкам словене и ромеи были подготовлены лучше степняков. Вспомнили и золотое правило — раз за разом спешенные тюргеши получали неожиданные удары по спине или затылку совсем не от того, с кем рубились. Малый локтевой щит дарпольцев имел то преимущество, что им тоже можно было наносить удары, вернее, кулачной скобой, выглядывавшей из-за кромки щита, в отличие от круглых щитов тюргешей, которыми те лишь закрывались. А если ещё добавить пинок сапогом, или подсечку ногой, или локтем в лицо!

Сперва против четверых катафрактов на ногах оставалось семеро тергешей. Яростный обмен ударами — и против одного уцелевшего тюргеша уже трое катафрактов. Возникла небольшая заминка: с трёх сторон обступив степного батыра, катафракты замерли, прикидывая, как без урона для себя справиться с последним противником. Один из раненых тюргешей попытался прийти ему на помощь и почти поднялся на ноги, когда Радим кулачной скобой проломил ему лицо едва не до затылка.

Дарник сделал знак распорядителю, и тот приложился молотом к билу. Схватка была закончена. Зрители, усыпавшие городской вал, молчали, потрясённые зрелищем беспощадного смертоубийства. Двое катафрактов, державшиеся лишь на силе воли, тяжело опустились на землю. Тюргеш и Радим с булавами продолжали стоять, кровожадно оглядывались вокруг, с трудом возвращаясь к мирной действительности.

На ристалище высыпали сотоварищи поединщиков. Поначалу казалось, что все лежавшие мертвы, но вот одного стали поднимать, другого… Хорошо, что не было секир и мечей, подумал Дарник. От булав смерть была не такой отталкивающей. Притом треть бойцов всё же были живы, с перебитыми рёбрами, руками и ногами, но живы, спасли крепкие доспехи.

— Ваши воины допустили хитрость: ударили в две линии, а не в одну, — сердито высказался Удаган. — В настоящем бою с луками и копьями победа была бы за нами.

Князь с ним не спорил. Прямо на ристалище выдал четыре серебряных фалеры оставшимся на ногах поединщикам, включая тюргешского молодца.

Не очень понятно было, что делать с ранеными тюргешами. Для дальней обратной дороги годился лишь тот, кто остался на ногах, двое еле дышали, ещё трое нуждались в усиленном лечении. Сначала Удаган наотрез отказывался оставлять их в Дарполе, мол, лучше он их сам похоронит по дороге, но потом, видя, как одинаково хлопочут над всеми ранеными дарпольские лекари, чуть смягчился и лишь попросил, чтобы князьтархан взамен послал вместе с ними своё посольство. Всем было ясно, что тюргешам нужны не столько послы, сколько заложники за оставляемых в Дарполе раненых. Тем не менее желающие отправиться посмотреть далёкий Суяб среди дарпольцев тоже нашлись.

Посоветовавшись с воеводами, Рыбья Кровь отобрал пятерых: двоих словен, двоих хазар и одного ромея. Достался Удагану и сундук с серебряной посудой, разумеется, не в качестве малой дани, а в виде простого ответного подарка. Ведь высокородный посол хочет подарить князьтархану толмача-ромея, не так ли? Верный своему правилу: никогда не унижать проигравшего, — Рыбья Кровь продолжал вполне искренне изображать радушного и предупредительного хозяина, и Удагану ничего не оставалось, как во всём соглашаться с ним. Вернули тюргешам также оружие и доспехи погибших поединщиков. Их вместе с телами катафрактов сожгли на общем погребальном костре, что тоже свидетельствовало, что никто здесь не делит славных бойцов на своих и чужих.

Через два дня, получив от Дарника послание к гурхану на ромейском языке, тюргешское посольство вместе с дарпольской пятёркой послов-заложников двинулось в обратный путь на восток, оставив после себя большую тревогу.

Полнее всех эти опасения выразил на Ближнем Круге Корней:

— Если рядовые охранники у них так сражаются, то каковы тогда их лучшие воины?

— Точно такие же, — успокоил советников Рыбья Кровь. — Неужели вы думаете, что за две тысячи вёрст зимой отправляют обыкновенных воинов? Лучших и отправляют. Зато теперь мы знаем, чего от них ждать.

— А что ты написал гурхану? — задала не менее важный вопрос Калчу, она теперь всегда присутствовала на всех советах и в Дарполе, и в ставке.

— Написал, что у нас малое, но крепкое войско и будет неправильно его плохо использовать. И как только мы получим от гурхана разрешение, можем тотчас ударить на магометан с запада, что поможет гурхану справиться с ними в Хорезме с востока.

Советники выслушали князя в недоумении, не зная, как относиться к его словам.

— Ты хочешь помочь тюргешам стать ещё сильнее? — упрекнула Дарника Калчу.

— Князю просто хочется получать два раза в год письма от гурхана, — весело заметил на это Корней. — В одну сторону везут письмо три месяца, в другую — ещё три.

— Как бы гурхан такой твой военный поход с двумя-тремя тысячами не счёл за насмешку над собой… — глубокомысленно заметил Сигиберд.

— Мне когда-то рассказали про одного смерда, который подрядился обучить царскую собаку за десять лет разговаривать. Когда жена стала его ругать, что за обман ему отрубят голову, он ответил ей, что «за десять лет умру или я, или царь, или собака».

Весь второй ярус княжеских хором даже зашатался от громогласного хохота «ближних».

5

Пока тюргешские поединщики частью поправлялись, частью умирали, оставленный при них ромей отец Алексей просвещал Дарника с советниками насчёт своих недавних хозяев, у которых прожил три года то ли в качестве раба, то ли как проповедник веры в Христа.

— Вы должны благодарить своих богов, что Империя Тан оттягивает на себя всю силу гурханства, иначе бы спокойно здесь не сидели. Беда тюргешей в том, что ханьцы их всегда побеждают своей лестью. Сначала очаровывают их женщин шёлком, украшениями и благовониями, потом присваивают их вождям громкий титул, берут на службу к себе их тарханов, и те, возвращаясь в Степь, становятся верными сторонниками Империи Тан.

— Но как такое возможно? — вперёд всех удивлялся Ратай. — Если тюргеши так сильны, то почему не могут захватить ханьские города и навести там свой порядок?

— У ханьцев есть замечательный миф о том, как один дракон угнетал окружающий народ и как к нему во дворец приходил герой и убивал дракона. Но стоило герою спуститься в сокровищницу дворца и увидеть, что там есть, как у него начинал отрастать хвост, во рту появлялись клыки и он сам превращался в дракона. Потом приходил новый герой, побеждал его и тоже превращался в дракона.

— Смысл этого в чём? — Корней посмотрел на Дарника, мол, может, ты догадался?

— Видимо, в том, что устройство государства ханьцев намного привлекательней устройства степных гурханств, — задумчиво рассудил Рыбья Кровь.

— Именно так, — уважительно посмотрел на князя священник. — Истории ханьцев больше двух тысяч лет. Их много раз полностью захватывали степные народы, но все они потом создавали лишь новую ханьскую династию, ни в чём не отступая от принятых там обычаев и правил поведения.

На Дарника этот миф-иносказание произвёл самое тягостное впечатление. Он впервые усомнился в успехе своих дарпольских замыслов построить вдоль Яика преграду против вторжения восточных степняков на западные земли. Ведь возможно, что вовсе не словенские бездельники, а сама степная необъятность виновата в том, что, попадая сюда, никто не стремился пахать землю, строить города, заводить ремёсла. Зачем, когда есть верный конь, лук и клевец — и всё можно добыть простым разбоем, даже молодцом себя будешь чувствовать при этом.

По словам отца Алексея, тюргеши действительно могли собрать сто тысяч конных воинов и двинуть их к намеченной цели не одной массой, а тремя-четырьми ордами. Кто покоряется им, того не трогают, а за малейшее сопротивление наказывают полным истреблением. Пленных почти не берут — в суровой степной жизни они больше в тягость, чем во благо, а гнать их за тысячи ромейских миль к тем же ханьцам — доходы не покроют расходы. Насчёт предстоящего лета священник князя немного успокоил: на жарком юге тюргеши предпочитают воевать зимой, так что их большого набега можно ждать не раньше осени.

— В их войске очень суровая дисциплина, у каждого там определённое место. «Никто да не уходит из своей тысячи, сотни или десятка, где он был сосчитан. Иначе да будет казнён он сам и начальник той части, который его принял» — так говорится в своде тюргешских законов.

— Ну вот, а когда я вам говорю, что у нас должны быть незыблемые составы хоругвей, вы нудите про свободу перехода, — позже с укором заметил советникам князь. — Как хотите, а по весне окончательные списки хоругвей будут составлены. Нарушителей казнить не буду, а выгонять с войсковой службы твёрдо обещаю.

Позже Рыбья Кровь ещё не раз разговаривал с ромейским проповедником с глазу на глаз, всё хотел выяснить, можно ли вообще склонить тюргешей на выгодную торговлю: их шерсть и кожи — на всё, чего им не хватает, но очень хочется получить.

— Это вряд ли, — уверенно отвечал отец Алексей. — Однообразие степи и унылость пастушьей жизни всегда будут побуждать их к сильным ярким действиям, а что может быть ярче, чем военный поход и сражения?

— Но коль скоро они у ханьцев могут превращаться в богатых оседлых вельмож, то почему им не делать этого и в другом месте?

Вместо ответа ромей запустил руку в свой нагрудный кошель и протянул князю маленькую коробочку. В коробочке находилась резная фигурка из кости не более вершка в длину: крошечный домик с загнутой крышей, рядом человек и лошадь. Резчик постарался на славу: на лошади ясно было видно седло, а у человечка небольшая бородка.

— Когда научитесь делать что-то похожее — тюргеши точно будут ваши.

Дарник восхищения священника не разделил: слишком живо представил, сколько недель усердного вытачивания понадобилось на всё это. И даже почувствовал обиду, что человека можно принудить заниматься такими жалкими пустяками.

Снова и снова возвращаясь мыслями к ватажному поединку, князь не переставал удивляться, как его по-разному восприняли воеводы и простые воины. Если хорунжие равнодушно пожимали плечами и выражали опасение, что это ещё плохо отзовётся Дарполю, то для ратников трудная победа явилась истинным военным подвигом. На кутигуров поединок вообще произвёл неизгладимое потрясение — оказывается, грозных тюргешей всё же можно побеждать! По-своему впечатлены были и ромеи с хазарами — с их князем заключают договоры дальние богатые и сильные народы, открыто заявляя, что нуждаются в союзе и помощи от Дарполя и ставки! Вообще всё вдруг вокруг как-то неуловимо изменилось — уважительное признание в чужих глазах заметно повысило и собственное самоуважение кутигуров с дарпольцами, не говоря уже о возросшей готовности слушаться своего разумника-князя.

Рыбья Кровь не преминул воспользоваться выгодным для себя положением, объявил, что надо готовиться к отражению тридцатитысячного тюргешского войска и делать всё, для этого необходимое. А при желании в «это необходимое» можно было включить всё что угодно, начиная от новых строительных работ до введения заёмных лавок, обучения воевод грамоте и закладывания дальних сторожевых веж.

Большое переустройство коснулось и кутигурского войска. По договорённости каждый улус должен был помесячно присылать в ставку по сотне воинов, вот только сладить с ними не получалось ни словенским полусотским, ни ромейским декархам. Слушались они, лишь когда те же команды повторяли их собственные десятские и сотские. Многие из степняков вообще могли позволить себе на два-три дня сбежать домой в кочевье, соскучившись по жене, кое-кто не прочь был поживиться и оружием, выдаваемым для обучения из княжеских оружейниц, не возвращая его после месячной службы. И уж совсем туго обстояло с обучением кутигуров пехотным навыкам.

— Вы сами видели, что побеждать тюргешей может только лучшая выучка наших воинов, — обратился Рыбья Кровь к специально созванному Тарханскому Совету. — Поэтому время уговоров для тех, кто хочет сражаться, а не убегать, прошло. С этого дня вся орда делится на две части: военная и пастушья. В пастушьей кутигуры будут жить своей прежней жизнью, в военной будет введён тюргешский порядок: всех воинов внесут в списки их сотен и хоругвей и они должны будут беспрекословно подчиняться своим сотским и хорунжим. За непослушание во время похода будет смертная казнь, во время обучения — исключение из воинских списков. Чтобы побеждать тюргешей, мне нужны только самые надёжные и умелые воины, поэтому обучение отныне будет проходить три месяца, а не один. Отпускать на побывку в кочевья из войска будут, но только в установленном порядке. А лучше, если семьи воинов сами переберутся ближе к ставке, тогда можно будет лучших воинов на ночь и под тёплый бочок к жене отпускать.

Тарханы и старейшины выслушали князьтархана в угрюмом молчании. Казалось, прямо в воздухе повисли слова: «Вот оно, первое своеволие нового кагана!» Но Дарник уже не собирался им угождать. После того как все разошлись, он прямо высказал Калчу, что вовсе не против, если ему прямо сейчас откажут в каганском титуле и власти.

— Забудь и думать об этом! — гневно осадила его воительница. — Они недовольны только из-за того, что это не они тебе предложили, а ты сам так решил.

— Выходит, мне сперва надо было тебе шепнуть, чтобы ты их к этому подговорила, — князь не скрывал насмешки над таким ведением дел. — И что теперь дальше?

— Дальше они разъедутся по улусам и кочевьям, расскажут обо всём там. Кутигуры, конечно, заропщут. Затем те, кто видел схватку с тюргешами, по юртам ещё по десять раз об этом расскажут. И мнение людей качнётся в твою пользу.

Как Калчу предрекла, так всё и вышло. И уже через неделю в ставку потянулись «трёхмесячники», все на хороших конях, но почти с одними луками и кистенями. Четвёртая часть была с жёнами, а то и с малыми детьми. Выставляли возле ставки привезённые юрты, определяли на зимние пастбища своих овец и шли к Золотой юрте записываться в ряды каганских ополченцев.

Переговорив с Калчу, Дарник хорунжим Первой кутигурской хоругви назначил Радима, что новобранцы восприняли с полным одобрением, как-никак сам Победитель тюргешей. Никуда не делась и Каганская хоругвь, продолжала охранять кагана в ставке и уже ревниво следила, как и чему учатся их прибывшие соплеменники.

Радим деликатностью князя не обладал, поэтому просто отобрал среди словен и луров полсотни самых лучших конников и устроил своим кутигурам большое с ними состязание. Если в стрельбе на скаку из луков и в набрасывании арканов кутигуры были с ними на равных, то в групповых перестроениях, держании строя, владении двухсаженной пикой, метании сулиц, топоров и ножей, набрасывании сетей сильно уступали дарпольцам. Поэтому, оставив в конниках лишь половину кутигуров, Победитель тюргешей всех остальных решительно ссадил на землю. Не один раз пришлось показывать, как неуязвимы и опасны для вражеских конников бывают закрытые большими щитами пешцы и стреляющие из-за их спин пешие лучники, чтобы кутигуры поверили этому.

Окончательный перелом произошёл благодаря чудо-мастеру Ратаю, который, вдохновлённый большими пращницами на колёсах, придумал похожую малую пращницу для пехотных стрелков: крепкий двухаршинный прут, на конце которого закреплялась верёвочная праща. Резкий взмах прутом-коромыслом, один ремень пращи соскакивает, и вперёд на сто пятьдесят шагов разом летят три-четыре камня обычной пращи. Именно кутигурам приподнес Ратай эту придумку, и степняки, всегда жалеющие свои стрелы, вернее их железные наконечники, охотно взялись за сие новшество, многие позже согласились даже перейти со своими коромыслами в дарпольские сотни.

Эти переходы из одной сотни в другую ближе к весне получили широкое хождение. Хорунжие и сотские, памятуя о распоряжении князя составить окончательные списки хоругвей, пристально следили за всеми воинскими учениями и состязаниями, переманивая к себе лучших бойцов. Согласно принятому в словенском войске уставу, не то что в каждой сотне, а в каждой ватаге должны были пребывать ратники всех пяти видов: щитники, лучники, колесничие, катафракты и лёгкие конники, чтобы на ратном поле соединяться в нужные подвижные отряды и подразделения, не теряя при этом дружбы и взаимовыручки к другим видам ратников.

Перестановки коснулись и княжеских советников. Сначала само собой получилось, что в дарпольский Ближний Круг вошла Калчу вместе с пожилым тарханом Сагышем, который мог говорить и понимать только по-кутигурски, зато зорко наблюдал за Калчу, как бы она не позволила себе в чём-то слабину и бесчестье. Вроде бы что тут особенного, однако Воеводский Круг выказал недовольство. На одном из рядовых обсуждений дел вдруг поднялся сотский — ветеран Критского похода:

— Ныне у тебя, князь, уже не два, а три совета. И Воеводский Круг стал на третьем месте. Раньше ты говорил, что Ближний Круг у тебя только для решения хозяйских дел, но сейчас он у тебя решает и всё остальное. И твоя Беспалая дороже тебе всех нас.

Дарник и сам уже думал об этом, поэтому отреагировал без промедления:

— Агапий, Янар и Нака, встаньте!

Из-за стола в воеводском доме поднялись хорунжии ромеев, хазар и луров.

— Наверно, вы все согласитесь, что именно они в первую очередь достойны быть в Ближнем Круге.

В ответ воеводы одобрительно загудели.

— А теперь посмотрите на них внимательно и скажите, что именно их делает похожими друг на друга.

Воеводы оживились.

— Плохо говорят по-словенски!

— Слишком храбрые!

— Могут своим ратникам за непослушание и по морде дать!

— В твоих мастерских, князь, не работают!

Последнее замечание особенно всех рассмешило. Хорунжие, набычившись, сердито оглядывали весельчаков. Князь жестом восстановил тишину.

— Всё дело в моём вредном, как вы знаете, нраве. Я люблю не только жить, но и воевать с удовольствием. Никто никогда не скажет, что я в чём-то был несправедлив или придирчив к этим замечательным воеводам. А похожими друг на друга их делает суровый неприступный вид. Каждого из них я готов закрыть в бою собственным щитом, но закрою и сразу отойду, потому что находиться рядом с тем, кто на всё смотрит таким мрачным взглядом, свыше моих сил. Поэтому давайте так, пусть каждый из них в следующий раз расскажет нам любые две смешные истории, докажет, что он мрачным на самом деле только притворяется. И тогда я тотчас же возьму его в Ближний круг.

Ответом князю был новый смех — представить, что не умеющий улыбаться Агапий, звероподобный Янар или всегда чем-то глубоко озабоченный Нака могут рассказывать смешные истории, было совершенно невозможно. Тем не менее, к общему удовольствию, в следующий раз Агапий с Накой действительно рассказали по два смешных происшествия в их родных селищах и были переведены в Ближний круг. Янар же в этом шутовстве участвовать отказался, за что его никто корить не стал: вольному — воля.

— А как ты собираешься справиться со своим каганским судилищем? — не раз спрашивали у Дарника стратигесса и Корней. Жена Корнея Эсфирь даже предлагала свои услуги по этой части, мол, два года была толмачом при хазарском суде в Семендере.

Князь поступил по-своему: дождался появления в Дарполе подсудимого-смертника и уже тогда показал своим кочевым подданным, каким может быть его каганский суд. Хазарский десятский Сенчек был магометанином, и, когда один из дарпольских мальчишек украл у него серебряный милиарисий, он среди бела дня догнал убегающего с монетой воришку и мечом отрубил у него кисть руки. Лекарь явился не сразу, и от потери крови мальчишка умер. На княжеском суде Сенчек себя виновным не считал и даже дерзко утверждал, что поступил так, как подсказывает ему его вера, и никто не вправе возражать против священных законов пророка Магомета.

— А я против этого и не возражаю, — отвечал ему на это Рыбья Кровь. — Руби столько детских рук, сколько хочешь. Вот только по моей вере человек, убивший ребёнка, жить не должен.

Хорунжий Янар пытался защитить своего десятского:

— А если мы выкупим его? Или можно и ему отрубить правую руку, и это будет справедливо. Мальчишка ведь никто, сам к нам прибился и сам во всём виноват.

— Он не только к нам прибился, но прошёл весь путь от Новолипова до Дарполя. А в наших лесных словенских селищах чужих детей не бывает. Любая хозяйка покормит забежавшего к ней в дом чужого ребёнка наравне с собственными детьми.

Калчу и та возражала:

— Не слишком равный обмен: хорошего воина на безродного мальчишку.

— Напротив, из мальчишки может получиться большой воевода, а из хорошего воина уже вышел только обычный десятский.

По приказу князя «Белую вдову» вынесли на ипподром-ристалище, где с городского вала могло наблюдать за казнью почти всё население Дарполя. До тысячи зрителей прибыло и из ставки.

Сидевший рядом с Дарником на воеводской скамье Корней скептически бурчал:

— Зря столько народу нагнали. Один короткий скрежет — и конец казни. Народ будет сильно разочарован. Надо было хотя бы ещё двух-трёх смертников подгадать.

Не учёл десяти медных труб, специально купленных у хемодцев, что торжественно возвестили о начале казни, и глашатая с громовым голосом, который на трёх языках — словенском, ромейском и кутигурском — предъявил обвинение Сенчеку, так что самые нетерпеливые из зрителей и посвистывать стали, требуя прекращения говорильни.

Скрежет железного полотна по деревянным ножнам получился действительно коротким, но Ратай чуть изменил наклон ножен, поэтому голова казнённого не просто упала вниз, а даже чуть взлетела вверх, перевернувшись в воздухе два или три раза.

— Теперь дарпольские мальчишки совсем распояшутся, — продолжил своё бурчание Корней.

— Собери их и предупреди, что друзья Сенчека поклялись поквитаться с ними за смерть своего десятского, — невозмутимо распорядился князь.

Если для дарпольцев казнь хазарина стала больше развлечением, чем горестью, то на кутигуров отсечение головы без присутствия палача нагнало поистине мистический страх. Прежде самым страшным наказанием у них считался обычай тюргешей варить живьём своих врагов в больших котлах, теперь же на первое место вышла «Белая вдова».

Зато все мелкие кутигурские дрязги, по обычаю требующие вмешательства кагана, отныне обходили Дарника стороной — так, на всякий случай. Даже случаи со смертоубийством предпочитали скрывать от своего князьтархана.

Чуть позже обнаружилась ещё одна польза от этой казни: кутигуры накрепко усвоили, что их детям от дарпольцев ничего не угрожает, и количество учеников в школах ставки и Дарполя сразу резко возросло. Да и сами дарпольские сорванцы сильно присмирели, ходили по городу только группой и перебрались ночевать в гридницы словенских ратников.

В отличие от кутигуров, всегда скрывающих перед чужаками свои мелкие преступления, дарпольцы славились прямо противоположным качеством. Доносительство тут было ни при чём, их просто всегда подводило собственное тщеславие. Любой молодец по прошествии времени обязательно хвастал кому-то о своём «геройстве», что затем расходилось по следующим ушам и языкам. Корнею, блюстителю тайного сыска, оставалось лишь дождаться, когда не меньше десяти человек пересказали сей секрет (чтобы нельзя было установить конкретного доносчика), и преспокойно вести воришку на княжеский суд. На суде, конечно, можно было клятвенно отпереться от своего проступка, но, когда все кругом знают, что ты виноват, прослыть трусливым обманщиком не всякому хочется. Вот и признавались, и получали причитающееся наказание, ещё и удивлялись, как это его смогли столь легко разыскать.

Несколько раз показав себя безжалостным судьёй, Рыбья Кровь в дальнейшем был достаточно снисходителен, нащупав ещё один действенный способ наказания: перевод ратников на какое-то время из воинов в простые людины, что грозило отказом в летнем походе. Все уже знали, что в поход пойдут только четыре хоругви, а с учётом кутигурской Орды туда мог попасть лишь каждый третий из дарпольцев.

Такое наказание понесли найденные Корнеем убийцы коровы, и похитители наконечников стрел, и много кто ещё. Разыскал-таки воевода-помощник и поджигателя княжьих хором. Один из шестерых охранников, который отвечал на его вопросы наиболее разумно, сразу после допроса бесследно исчез, прихватив с собой двух лошадей и припасы на двухнедельное путешествие по зимней степи. Впрочем, для Дарника это явилось самым выгодным результатом: во-первых, потому что он не ошибся в своих подозрениях; во-вторых, не приходилось всем объявлять, что на него было покушение; в-третьих, избавляло от наказания поджигателю — если он, князь, ещё и в такой ерунде будет удачлив, то непременно не повезёт в чём-то действительно большом и важном. Да и брезговал он уже как-то узнавать подробности поджога: за что и почему.

— Никакой погони и поисков! — настрого приказал он воеводе-помощнику. — Что сделано — то сделано, будем беспокоиться о будущем, а не о прошлом.

В качестве награды за свой розыск-упущение Корней настойчиво стал просить о включении в Ближний Круг своей Эсфири, мол, она будет ещё полезней, чем Калчу. Однажды даже задал этот вопрос на воскресных боевых игрищах, понимая, что, глядя в глаза его жене, Дарнику будет труднее отказать.

— Хорошо, завтра же с утра жду Эсфирь на Ближнем Круге, — охотно согласился князь. — Вот только, увы, без тебя.

— А я что?! — изумился воевода-помощник.

— У меня даже законная княгиня не входит в ближние советники, а ты с женой почему-то там хочешь быть. Выбирай: либо она, либо ты!

— Князь прав, — поспешила опередить возмущённые слова мужа Эсфирь. — Конечно, это ты должен быть в «ближних».

— А как же ты? — обескуражен был её малодушием Корней.

— Я же умная, что-нибудь придумаю, — с улыбкой пообещала красавица-толмачка.

И придумала: неделю спустя в Дарполе возник ещё один княжеский совет.

6

Радимская хоругвь при всей строгости обучения в ней продолжала расширяться, и однажды из самого дальнего улуса в ставку прибыли две сотни пятнадцатилеток, жаждущих приобщиться к большой военной науке: поровну юнцов и юниц. Радим мальчишек взял, от девиц отказался. Калчу попыталась юниц всячески образумить, но те упрямо настаивали на встрече с князьтарханом, который как раз отсутствовал в своих столицах — протягивал Ямную гоньбу на десять конников из ставки по берегу моря в сторону Итиль-реки.

Когда по возвращении князя в Дарполь на Ближнем Круге зашёл разговор о пятнадцатилетках, Корней, куражась, бросил, что только Ратай может превратить юниц в отменных воинов. Чудо-мастер, глазом не моргнув, вызов принял, лишь попросил себе в помощь ромейского декарха, мол, сам не весь их «Стратегикон» помню.

— Если это не повредит твоим оружейным делам, то обучай, — поддержал шутливость советников Дарник.

Сотня луноликих девиц последовала за Ратаем и декархом на стрельбище в Петле, поставила там свои юрты и ретиво стала усваивать всё то, чему их обучали великие иноземные воины. Прозвище Ратая «Второй После Князя», его молодость и весёлость настолько очаровали степных учениц, что образовалась целая ватага ярых почитательниц главного оружейника, и по ночам они принялись по двое-трое проникать в его учительскую юрту, дабы осчастливить его своим «обогревом». Девятнадцать лет не тот возраст, когда можно заботиться о здоровье, и к исходу третьей недели такого «обогрева» Ратай стал таять прямо на глазах, стройность превратилась в болезненную худобу, умный взгляд — во взгляд отсутствующий, а живость — в непобедимую сонливость: то с коня, идущего шагом, свалится, то в кровь лицо о столешницу разобьёт, то уснёт прямо сидя на Ближнем Круге.

Рыбья Кровь, узнав, в чём дело, особого смеха в этом не увидел. Попросил вмешаться в сей постельный разгул Калчу. Воительница с готовностью отправилась на стрельбище и попыталась урезонить прелестниц, но ничего не добилась.

— Он сам хочет, чтобы мы по двое, по трое ночевали с ним в одной постели, — оправдывались шалуньи.

— Проще их всех отправить домой в кочевья, — доложила тарханша князю.

Он и сам знал, что это самое верное, но, имея три жены, считал себя не вправе лишать ещё кого-то телесных радостей.

— Женские дела должны женщины и решать, — снова намекнул на свою жену Корней.

Дарнику стало любопытно: а пускай попробуют? Пришедшая на зов Эсфирь сказала, что в Женский совет, кроме неё, должны входить ещё Калчу, Лидия и Милида.

— А Милида там зачем? — усомнился князь.

— Без неё всё будет не так весомо.

С этим было не поспорить.

— А Евла?

— Можно и Евлу, если ты настаиваешь, — неохотно уступила красавица.

— Только ты сама их всех соберёшь, — поставил условие Рыбья Кровь.

На первое своё сборище советницы явились в изрядном замешательстве, которое только усилилось, когда они оказались в воеводском доме наедине с князем.

— Давай, входи, входи! — бодрее чем надо приветствовал Дарник явившуюся последней Лидию. Она нерешительно вошла и заняла указанное ей князем место.

Взгляды четырёх женщин немедленно впились в стратигессу, как всегда тщательно и изысканно одетую.

По богатству украшений с ней могла соперничать лишь Милида и то только потому, что заранее раздобыла у своих хемодских подружек дополнительные ожерелья и браслеты. Скромнее обстояло с этим делом у Эсфири, но иудейку выручали яркие цветистые ткани. Совсем плохо было с нарядами у Калчу с Евлой: привыкшие к походной жизни с непритязательными мужчинами, они заботились лишь о полезности и чистоте своих суконных штанов и тёплых поддёвок.

Позволив первой заминке чуть развеяться, Дарник произнёс по-хазарски:

— Мои советники и воеводы, да и я сам, увы, с некоторыми делами не справляемся. Поэтому последняя надежда на вас. Помогите спасти Ратая…

Кроме Калчу и Эсфири, остальные даже не знали, от чего именно надо спасать главного оружейника. Пришлось объяснять:

— Сто юных кутигурок взяли себе в учителя Ратая, чтобы он выучил их сражаться лучше кутигурских юнцов. Поставили на стрельбище юрты и день и ночь упражняются. День с оружием, а ночью с нашим оружейником в постели. Тот уже еле ноги таскает от такого счастья. — Эсфирь быстро переводила Лидии на язык ромеев.

Все советницы сначала тихо захихикали, а потом сорвались на безудержный хохот.

Князь терпеливо ждал.

— А Калчу почему не вмешается? — первой спросила Евла на словенском и повторила свой вопрос для тарханши на хазарском.

— Я могу вернуть их в кочевья, но каган не даёт, — неохотно призналась Калчу.

— А если не оставлять его ночевать на стрельбище? — сказала и слегка покраснела от своего совета Милида.

— Пробовали, привозили в Дарполь, так за ним всегда увязываются две-три красотки, — пояснил Дарник. — Мне что, приказывать, чтобы их к нему в дом не пускали? Я и собрал вас, чтобы вы помогли мне обойтись без этого. Всем занимался в своей жизни, вот только девок от парней никогда не отгонял. И не хочу отгонять.

— А если его отослать на дальнюю вежу? — предложила Евла.

— На обучение юниц я дал ему два месяца. Слово княжеское назад не вернёшь.

— Должно быть что-то, что помешает Ратаю заниматься соитиями, — задумчиво заметила Эсфирь.

— Согласен, но что именно? — Дарник всех их обвёл вопросительным взглядом.

— Пояс верности, — вдруг тихо по-ромейски произнесла Лидия, которая, казалось, мало что понимала из их словенско-хазарской речи.

— А это что такое? — поинтересовался князь.

— Это у константинопольских патрициев такое есть, — проявила осведомлённость Евла. — Муж уходит в поход и надевает на жену пояс верности, чтобы не могла изменить.

— А ведь точно! — подхватила Эсфирь. — Если на женщин это можно надевать, то почему нельзя надевать на мужчин?!

— А как он выглядит? Ты сама его когда-нибудь видела? — обратился Дарник к стратигессе.

— Не только видела, но и три месяца как-то его носила. — Лидия сумела даже такому признанию придать некий высокомерный оттенок.

— Нарисовать можешь?

— Могу, — просто сказала она.

В воеводском доме нашлись и пергамент, и писчая краска с гусиными перьями.

Все женщины, окружив стол, приоткрыв рты смотрели, как стратигесса старательно выводит пером две железных ленты одну встык к другой.

— Это по поясу, это в промежности, — разъяснила Лидия.

Чудо-мастеру — чудо-ловушку, в этом было что-то завлекательное.

— А теперь вам всём самое непосильное задание: сохранить про этот пояс всё в тайне. То есть можете рассказывать всем, что говорили о Ратае, но ни к чему не пришли и что князь собирается сам потолковать с ним как следует. — Дарник требовательно посмотрел на Эсфирь: — И Корней тоже не должен знать.

На этом их первый сбор и закончился. К чести советниц, ни одна не проболталась. И когда Дарник на Оружейном дворе заказал первому помощнику Ратая пояс верности, тот тоже сохранил секрет, полагая, что самому князю такой пояс понадобился для одной из наложниц.

Правда, когда сей пояс надевали на героя-полюбовника, трём крепким кутигурам каганской охраны пришлось изрядно потрудиться. Присутствующий при этом князь как мог успокаивал бушующего оружейника:

— Ты же знаешь, для меня общие интересы дороже отдельных. Обещаю, что после каждой твоей новой придумки тебе этот пояс на сутки будут снимать.

— А если я жениться хочу и, как ты, ещё двух наложниц завести? — разорялся любимец юных поклонниц.

— Ну и заведёшь, кто против, — терпеливо увещевал Дарник. — Научишься силы беречь — и всё будет!

В городе это событие вызвало целый шквал веселья. Никто не мог смотреть на Ратая без смеха, женщины — те вообще норовили подойти и стащить с бедолаги штаны, чтобы самим посмотреть, что там и как. Удивительно, но этот смех нисколько не повредил главному оружейнику, а напротив, сделал его всеобщим любимцем. Особенно когда выполнение придумок и награждений чудо-мастера заработало на полную силу.

Вчера он поставил съёмные повозочные щиты на колёса, чтобы их можно было толкать впереди пехотного строя, — получи ночь без пояса верности.

Сегодня сделал из жердей разборную смотровую полевую вышку, чтобы не надо было искать в пустыне отсутствующий лес, — ещё одна ночь безудержных соитий.

Назавтра придумал складывающиеся на петлях ножки под большие пехотные щиты — снова рассчитывай на постельные радости.

Куриным Советом, или просто — Курятником, это сборище пяти куриц и одного петуха назвали уже после третьих посиделок, когда дарпольские и кутигурские воеводы с удивлением обнаружили, что появился ещё один центр принятия важных решений. Князь только рассмеялся такому прозванию, советниц же оно страшно возмутило.

— Мы-то потерпим, а тебя, князь, разве это не оскорбляет? — заметила Эсфирь.

— В Романии за высмеивание простого эпарха простонародью отрезают языки, — сообщила стратигесса.

— Мне тоже не нравится, когда меня называют курицей, — пожаловалась Милида.

— Боюсь, что в дальних кочевьях такое отношение к своему кагану тоже мало кого обрадует, — сочла нужным предупредить Калчу.

— Я уже слышала, как меня за спиной называют курицей и причём так, чтобы я обязательно это услышала, — сердито высказала Евла.

Князя их обиды лишь позабавили.

— Разве не знаете, что чем выше человек поднимается, тем сильнее его за глаза стараются принизить? Поэтому предлагаю, чтобы Ратай сделал вам фалеры с изображением курицы и чтобы вы их с гордостью носили. Клянусь, через полгода слово «курица» будет у нас обозначать лишь самую знатную и влиятельную женщину. Кстати, можно сделать, чтобы эти фалеры все были разные, да ещё самоцветами их усыпать.

До фалер дело, конечно, не дошло, но с прозвищем «куриц» женщинам пришлось смириться.

Начатое как чистое развлечение, Курятник очень скоро и в самом деле стал играть большую роль если не в дарпольской жизни, то во времяпровождении Дарника точно. С первого же заседания ему удалось подобрать в общении с «курицами» этакий серьёзно-шутливый тон, чтобы в любой момент можно было отмахнуться: «Да пошутил я, вы что, шуток не понимаете?» В то время как сам смысл разговоров был далёк от простого зубоскальства. Именно «курицы» подсказали князю всю Петлю поделить на малые земельные наделы для будущих хором и садов и продавать их только за деньги, а также клеймить оружие и записывать его за каждым из воинов, дабы не было его продажи, проигрывания или дарения на сторону. Когда же князьтархан ввёл запрет по ночам скакать по городу и громко перекрикиваться друг с другом — ни у кого из дарпольцев не оставалось сомнений, по чьей это было сделано подсказке.

Но главное: ретивые советчицы хорошо заполнили у Дарника ту потребность выпускания умственного пара, которого давно ему не хватало. Раньше, ещё в княжеских шутах, этому способствовал Корней, задавая Дарнику нужные «сторонние» вопросы. Потом его сменили несколько любознательных ромеев и хазар, которым тоже хотелось поговорить со словенским князем об отвлечённых вещах, но и это в конце концов закончилось. В Дарполе таким полезным собеседником могла бы быть стратигесса со своими жизнеописательными записями, однако она не столько расспрашивала князя о его взглядах, сколько сама указывала, какие взгляды ему нужно иметь.

И вот теперь пятёрка советчиц, проникшись своей высокой миссией, ни одних посиделок не проводила, чтобы не выспросить князьтархана о чём-то таком этаком.

Начало положила Эсфирь, сразу после пояса верности поинтересовавшись:

— А правда, князь, что ты приказал за измену разрубить пополам одну из жён?

Казалось, что навострились не только глаза и уши «куриц», но даже их ноздри и языки, чтобы не упустить ни запаха, ни вкуса ответа Дарника.

— Вместе с ней пополам разрублена была её служанка, а также сам полюбовник со своим побратимом, — невозмутимо отвечал он.

— Значит, раньше ты был ещё более кровожадным, чем сейчас? — спросила Евла, не знавшая до сих пор об этом.

— Наоборот, раньше я был само великодушие, всех всегда прощал.

— Расскажи! — обрадованно попросила Калчу — жестокость кагана могла только поднять его вес в кутигурской Орде.

— Ты же помнишь княгиню Зорьку? — обратился к Евле Дарник.

— Конечно. Мать твоего княжича Тура, погибшая от чумы два года назад.

— Когда-то она попросила у меня то, что у вас, ромеев, называется развод. И я его ей дал. И она благополучно вышла замуж за одного из моих сотских, который позже умер.

— А после она приехала в Новолипов с княжичами Смугой и Туром и ты снова сделал её княгиней? — уточнила, сама с изумлением прислушиваясь к своим словам, Евла.

— Ульна, тогдашняя моя жена, знала о разводе Зорьки, поэтому, пока я был в походе, преспокойно завела себе полюбовника. Чувствуете разницу: Зорька попросила развод и лишь потом завела себе мужа, а Ульна сначала завела себе полюбовника, а потом стала дожидаться, когда я ей дам свободу.

— А дальше что? — вопрос вырвался у Эсфири и Лидии почти одновременно: у одной на словенском, у другой на ромейском языке.

— Две недели по возвращении я ничего не предпринимал, надеялся, что Ульна с сотским догадаются сбежать из Липова. А они не сбегали. Что ещё мне оставалось делать?

— А служанку и побратима ратника за что? — опечалилась Милида.

— Как за что? — в свою очередь удивился князь. — За то, что не уговорили их бежать. По-хорошему, надо было казнить ещё наместника Липова за то, что он всё это допустил, но тут я дал слабину. Говорю же, был тогда ужасно великодушным!

— Хорошо, а ты сам никогда не боялся, что какая-нибудь из твоих наложниц возьмёт и из ревности оскопит тебя? — Эсфирь больше сочувствовала Ульне и служанке, чем князю. — Что тогда будешь делать?

— Ну, во-первых, я скорее от этого дела истеку кровью; во-вторых, это будет для меня самая лучшая смерть на свете…

— Это почему же? — возмутилась и не поверила ему Калчу.

— Потому что тогда я умру князем, которого никто никогда не сумел победить. А сумели победить только таким предательством.

— А в-третьих? — с привычной подковыркой полюбопытствовала Лидия.

— В-третьих, мои воины наверняка прикончат не только ту, что убила меня, но и всех других моих наложниц, — любезно улыбнулся стратигессе Дарник. — Думаю, мой погребальный костёр будет весьма большим.

Советчицы молчали, впечатлённые последним княжеским доводом больше всего.

В другой раз затравку «стороннему» разговору задала Калчу, узнавшая о предстоящем переселении в Дарполь хемодских бондарей. Не стесняясь Милиды, заявила, что по-прежнему не понимает, почему князьтархан с таким уважением относится к хемодцам, к этим ремесленникам, что каждый день четвертовали по кутигурскому ребёнку. А сам при этом казнит за убийство малолетнего воришки славного ратника.

— Ты права, я действительно отношусь к ним с большим уважением, — видя напрягшуюся жену, пустился в объяснения Рыбья Кровь. — Дело в том, что я всегда с презрением отношусь к любым простолюдинам. Для меня любой простолюдин — это человек, у которого были ничтожные родители. Они не оставили ему ни богатства, ни чина, ни большого дела.

— Выходит, и ко всем своим ополченцам ты относишься с презрением? — поймала его на слове Эсфирь.

— Вовсе нет. Ведь они вырвались из своих простолюдинских семей и теперь своей кровью хотят подняться на новую, более высокую ступень.

— Это они тебе так сказали? — вставила, равняясь на более умных «куриц», Евла.

— Они этого могут и не понимать, но их поведение говорит именно об этом.

— А при чём тут тогда хемодцы? — напомнила о своём Калчу.

— Понимаешь, все аборики живут какой-то особой жизнью. Это действительно город не воинов, а ремесленников. Там каждая семья владеет отдельной мастерской и зарабатывает так, что им хватает денег и на доспехи, и на боевого коня, и на заморские шелка. Я как-то разговаривал с молодым хемодцем, спрашивал его: не хочет ли он повидать дальние страны, испытать своё мужество, прославиться как доблестный воин? Он говорит: «Нет, не хочу, я и так знаю, что жить в Хемоде — это самая большая честь, которая только может быть». То есть они не те, кто нападает, и не те, кто отступает и покоряется. А живут какой-то третьей жизнью. И мне просто интересно, как на них повлияет близкое соседство с Дарполем и ставкой. Заодно само присутствие рядом Хемода заставляет меня сделать Дарполь гораздо более выдающимся городом, чтобы хоть некоторые аборики сказали, что у нас им намного лучше. И видишь, первые бондари уже хотят к нам переехать.

— Это для тебя действительно так важно? — всё ещё сомневалась тарханша.

— А разве ты сама хотела бы, чтобы твои дети и внуки испокон веков только и колесили по степи, не имея ничего, кроме военной добычи, да и ту рано или поздно отберёт кто-то более сильный?

Уже со второго заседания все «курицы» стали наряжаться и намазываться благовониями так, что все окна и двери открывай, и быстро разделились на приятельские пары: Милида сдружилась с Калчу, а Эсфирь с Лидией, и лишь Евла осталась сама по себе, пытаясь присоединиться то к одной, то к другой паре и всюду получая отказ.

— Я не понимаю, почему они так, — жаловалась она на очередном любовном свидании князю. — Ну, Милида с Лидией меня к тебе ревнуют, а Калчу с Эсфирью почему нос воротят?

— Если хочешь, можешь, вообще туда не приходить, — предлагал Дарник. — Меня когда-то словенские князья тоже за безродного выскочку принимали. Ну и ничего, потом сами с удовольствием в гости приезжали.

— Ага, не приходи… Тогда я вообще кем стану? — возражала Евла.

В этом и состояла главная сила притягательности Курятника, которую Дарник сам до конца не понимал: все советчицы волей-неволей чувствовали себя вершительницами судеб обеих столиц, а их ревности и словесные взбрыкивания лишь придавали этому дополнительную вкусность. То, что Дарник почти всякий раз просил соблюдать секретность их бесед, ещё больше подкупало «куриц», и пропустить хоть одни посиделки Курятника вскоре стало для них смерти подобно.

Бесконечная зимовка между тем подходила к концу. Исчез снег, припекало солнце, проклёвывалась свежая трава. На Левобережье наконец-то появились пришлые кочевники с отарами овец и коз, желая их обменять на наконечники стрел, топоры и лопаты. Как и кутигурам, наконечники им выдавали широкие и из мягкого железа, пригодные лишь для охоты, а не для сражения. Дарник мог торжествовать — его установка на получение от степняков шерсти начинала действовать.

Начали прибывать и дальние гости. С севера по Правобережью прискакала ватага потеповцев, сообщила, что нашли на Яике в его серединном течении несколько городищ в окружении озёр и дубовых лесов, где живёт племя рыжебородых гремов, выращивающее кроме зерна и проса много льна и конопли: стало быть, о нехватке полотна и пеньки можно смело забыть. Потепа с Баженом из-за сильных морозов дальше на север не пошли, зато основали рядом с гремами на Правобережье Яика опорное городище Вохна, с тем чтобы летом с княжеским подкреплением двигаться дальше вверх по Яику. А как сойдёт лёд, ждите плоты с грузами в Дарполе.

Затем по Ямной гоньбе пришла весть о большом торговом караване из хазарского Ирбеня. Возглавлял ирбенских рахдонитов визирь-казначей Буним. Едва услышав о его приезде, князь сразу понял, что речь непременно пойдёт о новом походе. И не ошибся.

— Я привёз невольниц, зерно и вино, — с ходу сообщил, улыбаясь во всю кучерявую бороду, визирь, поклоном приветствуя присутствующих на встрече Калчу и Корнея, а также десяток толмачей-иудеев во главе с Эсфирью.

— А ещё меха, мёд и бисер, — ухмыльнулся воевода-помощник, уже хорошо обо всём осведомлённый.

— Это немного не для вас. Для Хорезма. Мы же не можем туда идти с пустыми руками, — ничуть не смутился Буним.

— А также наверняка серебро за наше сукно и нашу кровь? — добавил Рыбья Кровь.

— Только за вашу кровь. Кого могут интересовать суконные тряпки… — Визирь был по-свойски бесцеремонен.

— Стало быть, на Дербент? — захотел угадать Дарник.

— Сначала я бы посмотрел на твои биремы, — уклонился Буним от прямого ответа.

Осмотром уже почти готовых двух бирем он остался весьма доволен.

— Ты, князь, на год-два опередил наших тудунов. Они ещё только собираются приглашать ромейских корабелов, а ты уже и пригласил, и сделал. Теперь Хазарское море в твоём полном распоряжении.

— Так уж и в полном? — не принял лести Дарник.

— Ну конечно. Ни у нас, ни у Дербента, ни у Гургана таких кораблей и близко нет. Даже двадцати фелукам не справиться с одной биремой. А зная, что ты там ещё камнемёты свои поставишь, то и ста фелукам они будут не по зубам.

Это и было главной целью бунимского приезда побудить князя совершить по восточному берегу Хазарского моря нападение на Гурганский эмират, подчинённый дамасскому халифу. А если и по берегу, и по морю, то ещё и лучше. Дарник против этого не возражал. Споры, как всегда, возникли лишь об оплате. Сорок тысяч дирхемов, причём только чистой монетой, — на меньшее князь был не согласен. Привезённое зерно, железо, вино и полсотни молодых рабынь в качестве частичной оплаты принимать не захотел: или меняем на наше сукно и войлок, или вези всё обратно. Немного уступил, когда визирь предложил прислать словенских ратников.

— Этих давай, только без коней, мне пешцы больше нужны. Но чтобы с оружием и походными припасами. И заранее их предупреди, что у нас тут женщин мало, пускай с собой везут.

Так и получилось, что, проторчав в Дарполе всего три дня, Буним с частью каравана поспешил в обратный путь — ибо до получения всех денег Рыбья Кровь твёрдо заявил, что против Гургана не выступит:

— Будем использовать биремы только как торговые суда, с тем же Гурганом.

Вместе с Бунимом собрался ехать в Ирбень и отец Алексей, что вызвало у Корнея некоторые подозрения. Дотошный обыск скромного имущества священника обнаружил тщательно зашитые в его одежде с полсотни листков тончайшего пергамента. На трёх листках были карты восточных земель, включая Империю Тан, море Орал и северный путь в Индию, остальные были заполнены мелкими ромейскими письменами.

— Ты, я вижу, не только проповедник, но ещё и добрый соглядатай, — весело приветствовал Дарник в Золотой юрте приведённого Корнеем испуганного отца Алексея.

— Знание о далёких странах не есть соглядатайство, а просто научное открытие, — оправдывался священник. — Если ты называешь себя верным союзником Романии, то ты должен не препятствовать везти в Константинополь моё открытие, а помогать мне.

— Я и помогу, — охотно согласился князь, — только сначала всё это открытие будет как следует переписано и перерисовано. Если бы ты сам предложил мне это, то получил бы хорошую награду, а так, увы, — ничего.

Карты были переданы лучшему рисовальщику, а письмена — Эсфири и Лидии, дабы они их переписали нормальным почерком. На отца же Алексея был наложен новый вид дарпольского наказания: княжеская опала — запрет находиться где бы то ни было в присутствии князьтархана.

Одновременно почти такая же незадача произошла с оставшимися ирбенскими рахдонитами, что собирались отправляться в Хоерз. Сопровождающие караван сорок охранников все как на подбор были в великолепных кольчугах и при украшенном самоцветами оружии. Когда Рыбья Кровь предложил вместо пошлины за проход по землям княжества поменять ирбенских охранников на сорок дарпольских ратников-соглядатаев, выяснилось, что доспехи и оружие ирбенцев были лишь ещё одним скрытым от пошлин товаром для Хорезма. Корней удвоил свой сыск и обнаружил тщательно упрятанные в стенках повозок три пуда янтаря.

А вот с этого было уже совсем не грех стребовать десятинную торговую пошлину. Проданный за один день дармовой янтарь принёс в войсковую и княжескую казну много денег, и половина всех женщина Дарполя украсили себя дорогими жёлтыми камешками. Немалая часть драгоценностей досталась и «курицам» за «службу», что сильно уменьшило княжеский прибыток, зато послужило первой ступенькой в создании дарпольской знати.

Пока решалось, чьи ратники и с каким оружием последуют с рахдонитами дальше на восток, объявился ещё один караван уже из самого Хорезма: полсотни верблюдов, тридцать ишаков и десять дивных согдийских коней в сопровождении сотни хорезмийцев из их северного Кята. На правый берег Яика караванщики переправляться не спешили, главное, что их интересовало — является ли Дарполь частью Хазарии или нет?

— А если не являемся, они что, и торговать с нами не захотят? — удивился на Ближнем Круге Корней и был тотчас послан на Левобережье к странным купцам вместе с Эсфирью, знающей согдийский язык.

По возвращении они с женой на пару представили исчерпывающие сведения.

— Это не купцы, а послы к хазарскому кагану. Во вьюках не товары, а дары для кагана. Просят пройти через наши земли в Хазарию. Хотят договориться о переселении туда двух тысяч семей из Кята.

— А эти семьи разве не по нашей земле будут переправляться? Мы тоже хотим за это дары получить, — смеясь, объявил Ратай.

— Только боюсь, что в Хазарии вряд ли обрадуются таким переселенцам, — добавила Эсфирь. — Это не воины и не купцы, а простые ремесленники и земледельцы. Если семьи — значит, и старики, и дети. Бегут просто от магометанской веры, думают, в Хазарии им всё будет мёдом намазано, — толмачка не скрывала своего пренебрежения.

— Если мы их легко пропустим — они станут думать, что мы данники хазарского кагана, — глубокомысленно высказала Калчу.

— А если не пропустим, то мы не княжество и не каганат, уважающие чужих послов, а степные разбойники, — заметил на это Сигиберд.

— Но какую-то пошлину за проход ведь можем потребовать? — попытался угодить княжескому корыстолюбию Гладила.

Окончательное решение князьтархан принял лишь на следующее утро: позволил посольству переправиться по льду на Правобережье и дальше на запад, без захода в Дарполь и без встречи с ирбенскими рахдонитами. Многих, правда, удивило, что Рыбья Кровь не захотел и сам встречаться с послами, но Корней их успокоил:

— Отсутствие переговоров с Дарполем развязывает князю руки в дальнейшем, когда дело дойдёт до переправы через Яик самих переселенцев.

Три согдийских коня за опасную переправу через реку с плывущим льдом перевозчики для княжеского табуна с кятцев всё же содрали.

7

Два месяца, из которых пять недель Ратай проходил в поясе верности, между тем миновали, и настал час представить итоги девичьего учения на войсковой смотр.

Заранее было оговорено, что сотня юниц будет сражаться с кутигурской отроческой сотней в пешем строю, предельно обезопасив себя тупым оружием и войлочными накладками. Всё это время юнцов обучали радимские полусотские, и всем было интересно посмотреть, что против них приготовили Ратай с ромейским декархом.

Смотр проходил на ристалище ставки. Посмотреть на потешное сражение прибыли до тысячи дарпольцев, и втрое больше зрителей приехало из кочевий. Ратай настоял, чтобы его юницы изготовились как можно дальше от посторонних глаз, поэтому специально выделенные смотрители отправились к ним, чтобы проверить, нет ли там чего острого и чересчур увесистого, от чего не спасут никакие смягчающие накладки. Только чтобы щиты, копья с обёрнутыми тряпками наконечниками и палки вместо мечей и булав.

С ними увязался и Корней. Вернулся, ухмыляясь во весь рот.

— Сейчас девки вам покажут! — по-хазарски крикнул юнцам.

Те уже стояли сомкнутым строем: 5 шеренг по 20 человек, выставив три ряда пик по 3, 4, и 5 аршин[4] длиной, что на выходе образовывали непреодолимый колючий ёж.

Вдали стронулась с места и девичья сотня, трусцой направилась к противнику.

По мере их приближения стали бросаться в глаза некоторые отличия: вместо больших щитов щиты малые локтевые, короткие копья лишь по краям колонны, а в середине как бы совсем без копий и пик. Обмотанные войлоком торсы делали девушек похожими на речных головастиков, только на двух ножках. Смех побежал по рядам зрителей: то, что на юнцах смотрелось почти нормально, юницам совсем не прощалось. Наконец их колонна достигла края ристалища и остановилась чуть квадратом 10 на 10 человек, ожидая начала схватки. Главный распорядитель вопросительно посмотрел на князя. Дарник против особого построения юниц не возражал. Распорядитель крикнул одним и другим, готовы ли они. Обе сотни были готовы.

Зазвучала хемодская труба, и вперёд мелким шагом, чтобы сохранять ровность строя, двинулись парни. А квадрат девушек стал преображаться в острый клин. Никто не понимал, что они задумали, пока к наконечнику клина не начали выдвигаться длиннющие, в 8 аршин, пики, которые до этого скрытно несли в опущенных руках по шесть-семь девушек. Всего таких пик было восемь, и, когда они полностью выдвинулись, их наконечники оказались вдвое длиннее пик мальчишеского ежа. Приблизившись к парням на двадцать шагов, сто юниц заорали-завизжали невыносимым женским ором и бегом со своими великаньими пиками бросились на ребят. От чего именно те дрогнули: от крика или направленных таранов — было непонятно, только непоколебимый строй радимских выучеников в мгновение разлетелся по сторонам от клина. Но это было ещё не всё. Бросив свои тараны, девушки взялись двумя руками (локтевой щит почти не мешал) за свои палки, которые у них были в полтора раза длиннее аршинных палок юнцов, и бешено закрутили их в воздухе, нанося удары по большим щитам и одним, и вторым концом своего оружия. Визгливый девичий ор не стихал, и парни продолжали дружно отступать под хохот и свист зрителей. Некоторые из ребят, правда, отступив за границы ристалища, стали собираться в отдельные ватажки, чтобы вернуться и оттеснить воительниц. Но для князя было уже достаточно. Он махнул рукой, и звук трубы дал сигнал к окончанию сражения. Горячность поединка тут же утихла. Дарник не поленился подойти к юницам, чтобы поздравить их с заслуженной победой.

— Всё, принимаю вашу сотню даже не в войско, а в свою каганскую хоругвь!

За весёлым зрелищем не сразу обратили внимание на начало наводнения. Сначала подхватились те, кто сидел на земле ближе к реке, потом пошёл плеск от многих ног в других местах, и следом поднялся крик на трёх-четырёх языках:

— Вода!.. Река!.. Потоп!..

Светило почти летнее солнце, снег оставался лишь в глубоких ямах, речной лёд плыл одиночными мелкими островками, а вода в Яике тем не менее медленно, но неотвратимо поднималась и захватывала всё вокруг. Ставке что — она на холме, а вот Дарполь?!

— Распоряжайся здесь! — приказал Дарник Калчу и с конными и пешими дарпольцами устремился в город, благо до него от ристалища было не больше двух вёрст.

Всё время думали и готовились к разливу реки, а на деле оказались готовы очень слабо. Вместо того чтобы угонять скотину дальше от реки, половина пастухов направила её прямо в город, туда же мчалась и толпа зрителей с ристалища.

— Юрты и палатки собирать и увозить! — сердитым голосом ревел Дарник. — Всю скотину вверх на сухое! Сперва овец и свиней! Коров и лошадей потом!

По словенской привычке часть припасов хранилась в крытых ямах, теперь это всё тоже надо было спешно доставать и куда-то девать. Многие тащили вещи и из домов, вдруг испугавшись, что вода и дома затопит.

Когда первая суета более-менее улеглась, князь поднялся на сторожевую вышку. Зрелище открывалось захватывающее. Как хемодцы и говорили, русло реки расширилось на две-три версты. Но обозначились и взгорки, ранее совсем неприметные, так в центре Петли получился круглый островок на целое стрелище в поперечнике. А в самом Дарполе северный край совсем не затопило, зато в южной половине, несмотря на земляной вал, люди и лошади ходили по колено в воде, а в отдельных местах погружались в неё и по пояс. К счастью, на этом уровне половодье вокруг Дарполя и остановилось. Серьёзно пострадала наружная часть города: Кутигурский посад, ипподром-ристалище, Торжище с купеческими дворищами, начатые постройки в Петле. Сильно беспокоил Затон. Повезло, что все суда там, включая трофейную хемодскую лодию, были загодя надёжно закреплены, и лишь две лодки-долблёнки оказались сорваны со своих привязей, одну удалось позже найти и вернуть, а вторую плывущие деревья превратили в груду обломков. Ставка, находясь на возвышенности, вообще не пострадала, вода остановилась у её восточных рогаток.

Теперь оставалось лишь сидеть и ждать, пока вода сама спадёт, и ездить на коне по побережью, отмечая места для будущих «сухих» дворищ. Понятны стали и остатки селищ, брошенных прежними жителями в речных тугаях, где все дома были на сваях. Видимо, самим придётся либо делать под жильё хорошую подсыпку земли, либо осваивать свайное строительство. Через три дня Яик вошёл в своё прежнее русло, явив на обозрение немало озёрец, новых речных рукавов и целые горы принесённых течением деревьев и кустов.

На время позабыты были даже боевые занятия — все, включая обитателей ставки, принялись за большие земляные работы: кто готовил к посеву пашни, кто завозил в город и предместья землю, кто копал рвы и канавы, дабы отвести речную воду как можно дальше от реки и обеспечить Дарполь дополнительными пашнями и лугами.

Князь же изо всех сил рвался в море. Первый же заплыв по реке биремы, названной «Милида», показал, что не всё в ней как надо: большой крен на левый бок, не все вёсла нужной длины, кое-где есть протечка воды, паруса не по размеру.

Впрочем, трудности не столько смущали, сколько бодрили. В трюме по-новому укладывался балласт, менялись вёсла, конопатились борта, разбирались с оснасткой обеих мачт, уверенно хозяйничал на верхней палубе Ратай, устанавливая свои камнемёты.

— Сколько ещё ждать?! — разорялся на Никанора и всех, кто подворачивался под руку, Рыбья Кровь. — Повешу, если через пять дней не будет готово!

— А мне нужно шесть, иначе двух камнемётов точно недосчитаешься, — совсем не пугался его окрика Второй После Князя. — Гоняй лучше плотников — не меня.

К сожалению, как следует помечтать о морском плаванье Дарнику удалось лишь первых три дня. На четвёртый в Дарполь прибыло новое кятское посольство, на этот раз уже именно к яицкому князю, с самым отчаянным воплем:

— Наши семьи тронулись в путь, но нас преследует войско эмира Анвара. Спаси нас, князь Дарник!

С посольством был один из пяти дарпольских соглядатаев, что два месяца назад отправился в Кят с ирбенскими рахдонитами, он рассказал всё более толково и подробно.

Две тысячи согдийских семей, не дождавшись ответа из Хазарии, но многое узнав о князе Дарнике через рахдонитов и «степное ухо», действительно вышли из Кята и направились по старой караванной дороге в сторону Яика. Через три дня их догнал, чтобы вернуть назад, отряд кятского эмира в пятьсот конников. Переселенцы возвращаться наотрез отказались. Казнь десятка их вождей ничего не дала, захват двух сотен детей — тоже, кятцы были непреклонны в своём желании покинуть эмират. Тащить же за собой силой упирающихся десять тысяч переселенцев с их повозками и скотом — на это просто не хватало охранников. Каждую ночь сотни пленников разбегались по пустыне, так что потом их только собирать приходилось по полдня. Устраивать резню арабскому воеводе было строго запрещено, и, промучившись несколько дней, он плюнул на это дело и повёл свой отряд назад в Кят, отпустил даже захваченных детей. Но никто не сомневался, что просто так магометане от них не отступят: пошлют отряд побольше с цепями и верёвками и обязательно постараются всех вернуть обратно, дабы это не послужило заразительным примером другим хорезмийцам.

— А что за люди ваши переселенцы? — спрашивал Дарник у послов.

— Учёные и ремесленники, — отвечал ему Хосрой, главный посол, худой сорокалетний согдиец с прищуренными глазами.

— А разве магометанам они самим не нужны?

Послы молчали, не зная, как отвечать на этот, по их мнению, нелепый вопрос.

— Я бедных и слабых людей не люблю и никогда им не помогаю, — князь решил зайти с другого бока.

— Мы готовы заплатить за твою помощь, — посмотрев на своих сотоварищей, сказал главный посол.

— По десять дирхемов за каждого взрослого, по пять за ребёнка, — назначил цену Дарник.

Послы коротко переговорили между собой на своём языке.

— Это будет почти пятьдесят тысяч дирхемов, — объявил Хосрой. — У нас столько нет.

— Отработаете. Десять дирхемов — это пятьдесят дней работы. Три дня будете работать на свой выкуп, три дня на себя, это тяжело, но можно справиться.

— Но ты не будешь препятствовать нам переселиться в Хазарию?

— Как только рассчитаетесь за мою военную помощь — не буду.

Послы снова посовещались.

— Хорошо, мы согласны, — сказал Хосрой.

— Ты, князь, неисправим, — осуждающе высказалась Калчу, когда послы ушли в гостевые юрты. — На уме только дирхемы и ничего, кроме дирхемов.

«Ближние» с любопытством ждали, что ответит Рыбья Кровь.

— Чувство благодарности — самое ненадёжное среди человеческих достоинств, — с удовольствием принялся объяснять ей князьтархан. — Если я их спасу без всякой оплаты, то они, конечно, будут нам благодарны… в первый год. Но со второго года начнут меня уже ненавидеть за то, что я такой щедрый и великодушный. Зато когда требуешь оплату, то тогда уже они начинают себя чувствовать выше корыстного князя, и это поможет им вернуть себе самоуважение и независимость. Разве ты сама со своими кутигурами не прошла через это?

— Признавайся, признавайся! — со смехом поощрил воительницу Корней.

— Так ты ещё тогда всё рассчитал?! — чуть по-детски удивилась Калчу.

Дарник только рассмеялся в ответ.

О том, кто пойдёт в поход, споров почти не было: каганская хоругвь, лурская и две словенские — все те, кто хорошо проявили себя за зимовку. В последний момент к войску добавилась ещё хоругвь Радима из кутигуров, ромеев и хазар. В пяти днях пути по карте отца Алексея на Хорезмской дороге на берегу реки находились развалины древнего караван-сарая. Решено было, что две хоругви останутся там возводить опорную крепость и устанавливать Ватажную гоньбу в Дарполе. А три хоругви пойдут дальше. Если магометане окажутся сильнее, походное войско отступит к опорной крепости, а потом с подкреплением снова ударит по возомнившему себя победителем противнику.

— Если возьмёшь колёсные пращницы, я тоже с ними должен ехать, — напомнил о себе Ратай. — Ну хотя бы в эту опорную крепость.

— В поход будешь ходить, когда чуть-чуть поглупеешь, а пока ты нужен здесь, — не поддался на уговоры Дарник.

Наместником в Дарполе князь оставлял Агапия, забирая Гладилу с собой в будущее пограничное городище.

Учитывая усиливающуюся с каждым днём жару, строгому сокращению были подвергнуты все лишние люди и припасы. Из ста пятидесяти катафрактов в полном снаряжении остался лишь каждый десятый, ватажные мамки, прежде всегда бывшие при войске, оставлены дома, сторожевых псов взята одна дюжина, повозки со съёмными деревянными стенами поменяли на повозки с лёгкими ступичными колёсами и полотняным верхом, колесницы за счёт колёс тоже сильно облегчили, второе ударное оружие оставили в оружейницах, расчёт был сделан на луки, самострелы и пращи — ведь вряд ли арабы в погоне за ремесленниками нацепят на себя железные доспехи.

Зато на каждую повозку дополнительно брали по три мешка древесного угля для костров, по связке лопат и кирок и по дюжине сильно обожжённых глиняных горшков — последней придумки Ратая. Наполненные землёй и запущенные большими пращницами, они при ударе разлетались десятками острых осколков, раня случившихся рядом людей и лошадей. Все походники также несли на себе по две фляги с водой и торбу с сухарями.

На левый берег Яика переправлялись на плотах и нанятых хемодских лодиях. Первой вперёд помчалась дозорная сотня Корнея выбирать и готовить полуденную и ночную стоянки. Чтобы сильно не растягиваться, войско двигалось четырьмя колоннами, возле каждой из повозок шествовал десяток пешцев, чьи щиты, доспехи и палатки ехали на повозке. На колесницах спали по три ночных караульных, рядом вышагивали сами колесничие, весьма недовольные своей пешей участью. Конники и катафракты, погарцевав первое время перед пешцами, тоже сошли с коней и шли рядом — путь предстоял долгий и изматывающий, важно было сохранить лошадиную свежесть. Хуже всего обстояло с колёсными пращницами, особенно когда дорога проходила по песку, тогда на помощь четвёрке упряжных лошадей приходила специально прикреплённая ватага пешцев, толкая застревающие пращницы.

Рыбья Кровь и сам нередко спешивался — так сподручней было разговаривать с воеводами и чтобы лишний раз не смущать придирчивым взглядом ратников, ещё не втянувшихся в походное движение. Иногда и вовсе отъезжал далеко в сторону полюбоваться на пёструю цветущую степь. Как жаль, что через какой-то месяц всё вокруг превратится в выжженную равнину с редкими пучками сухой травы. Но по крайней мере ближайший месяц о фураже заботиться почти не приходилось.

К вечеру на ночном привале сотский замыкающей хоругви сообщил князю:

— За нами от Дарполя движутся две ребячьи сотни.

Это было их явным самовольством и нарушением каганского запрета.

— Пошли им сказать, что не получат ни бурдюка воды, ни фунта сухарей.

Утром сотский доложил, что малолетки на войсковые припасы не претендуют:

— Сказали, что сами дойдут.

Сами так сами, князь решил особо не строжничать.

На второй день вышли к морскому берегу и дальше двигались уже вдоль него, лишь спрямляя извилистую береговую линию. Почти все стоянки оказывались у развалин караван-сараев, что указывало на кипевшую некогда здесь большую дорожную жизнь. Дозорные Корнея заранее выбрасывали оттуда всё, что напоминало о недавней чуме, и после ночёвки возле каждого караван-сарая оставалось по ватаге ратников с лошадьми для Ямской гоньбы и возведения земляных укреплений сторожевой вежи.

Смешанный состав как хоругвей, так и сотен, против которого всегда возражали воеводы, тем не менее приносил свои плоды — сорокавёрстный дневной путь не оставлял ни времени, ни места на племенные землячества: где упал, там и заснул; кто помог поднести твою торбу, тот и друг; кто смешное рассказал, тот и общий любимец. А так называемую толмачку — смесь из словенских, ромейских, хазарских, кутигурских и готских слов — все за год и так хорошо освоили. Кутигурской или лурской сотня называлась в основном из-за своего сотского, при котором непременно находился полусотский словенин или ромей, знающий словенский язык. Пешцами-щитниками и колесничими-камнемётчиками преимущественно были словене — тут как нигде нужна была выучка и слаженность действий. Катафрактами по большей части являлись ромеи, да и сколько там нужно тех катафрактов! В пешие лучники, самострельщики и пращники набрано было всех понемножку. В конники отбор был самый придирчивый, поэтому попадали в основном хазары, кутигуры и луры, кто сумел пройти в Дарполе должные испытания.

Карта отца Алексея не обманула — на пятый день вышли к Эмба-реке. Дарник полагал, что она будет такой же, как Яик: с извилистым руслом и густыми тугаями. Вместо этого перед походниками открылась гладкая, как стол, степь и прямо текущая по ней широкая полоса воды, с мелкими купами кустов по берегам. Брод искать не приходилось — он был везде, мудрено было отыскать хотя бы саженную глубину.

Привередничать особо не стали — наличие воды было самым главным условием для закладки большого опорного городища, поэтому выбрали под него первый взгорок и решили по реке назвать его Эмбой. В нём оставили две хоругви, сломанные повозки и часть припасов, чтобы дальше идти налегке. Явно слабых хоругвей по пути выявить не удалось, и, чтобы никого не обидеть, просто тянули жребий. Некоторые сомнения возникли насчёт колёсных пращниц, дозорные докладывали, что дальше на много вёрст будет чистый песок. Но тут Вихура, помощник Ратая, встал на дыбы:

— Если я их не испытаю в деле, Ратай с меня голову снимет! — И твёрдо пообещал, что из-за его пращниц у войска задержки не будет.

Отдав распоряжение Гладиле, как и что в городище строить, в том числе и сторожевую вежу у впадения реки в море, Дарник повёл три хоругви дальше на юг. Из-за жары решено было делать переходы ночью. Высылать вперёд через каждых две версты караулы, чтобы те не давали походному войску сбиться с нужного направления. Днём в самое пекло палатки превращали в широкие навесы и отсыпались под ними.

На первое утро выхода из Эмбы Дарнику доложили, что конный отряд кутигурских юнцов их уже не преследует. Вот и хорошо, с облегчением подумал князь. Однако на третье утро выяснилось, что дерзкая ребятня идёт не сзади, а сбоку, отдалившись от войска на три версты. Удивлённый Дарник послал к ним своего оруженосца. Вернувшийся Афобий сообщил, что их двухсотенный отряд оставил половину лошадей в Эмбе, а на оставшейся половине едут по двое, вернее, вышагивают рядом по двое, нагрузив лошадей бурдюками с водой и перемётными сумами с провизией.

— А вид у них какой? — поинтересовался князь.

— Пока ещё бодрый, — отвечал ромей, сам уже порядком осунувшийся.

Минуло ещё две ночи, и Дарник приказал молодёжи присоединяться к основному войску — велика была опасность потерь среди них от изнурённости тяжёлой дорогой.

Войско встретило пополнение равнодушно, даже сотня молоденьких кутигурок не вызывала особого интереса — самим как бы не свалиться от усталости.

На шестой день гонец привёз записку от Корнея: «Магометан две тысячи, захваченных ими переселенцев тысяч десять — двенадцать. Двигаются назад в Кят медленно и стадом». Гонец на словах добавил, что несколько раз магометане пытались напасть на корнеевскую сотню, но сто дальнобойных луков останавливали их атаки — терять лошадей от назойливых разбойников у арабов никакого желания не было.

— А сами они в доспехах? — поинтересовался Дарник.

— У воевод стёганые доспехи точно есть, простые же воины только со щитами и в шлемах и то через одного. Луки у них так себе, бьют шагов на сто, не больше.

Такое облачение и вооружение вполне уравнивало оба войска в силах и даже давало преимущество дарникцам, не обременённым захваченной добычей.

— Ограду на ночь какую-либо ставят?

— Нет, только дозорных-костровых.

— Где ж они в пустыне столько дров набрались?

— Так совсем маленькие костры горят, на кизяке.

От этих известий князя охватил сладкий подзабытый озноб: ох, давно он ни с кем не сражался в чистом поле!

8

Ещё две ночи двигались ускоренным ходом и наконец вышли к сторожевым караулам корнеевцев. Воевода-помощник недовольно бурчал:

— Чего так медленно? Мы уже почти у границ Хорезма. Так они и за подмогой послать могут.

Он, как всегда, нисколько не сомневался в предстоящей победе. Другого мнения придерживался Радим, назначенный в походе главным хорунжим:

— Если у них две тысячи конников на хороших лошадях, им и подмоги не надо.

— Конников, может, и две тысячи, но коней только тысяча, — ответил ему на это Корней. — Я видел, как они по двое на лошадях ездят. Для охраны кятцев им много конницы не нужно.

На рассвете, оставив войско отдыхать, князь с воеводами направились вперёд.

Арабы, уже привыкнув к преследованию корнеевцев, совсем не обращали внимания на новых зрителей. Бесконечная, уходящая за горизонт колонна из пленённых кятцев, их двуколок, запряжённых ишаками и верблюдами, пеших и конных арабов в матерчатых тюрбанах с бармицами медленно двигалась на юго-восток.

— Если ударить прямо сейчас, то охрана разбежится и весь обоз с пленными точно будет наш, — горячо подзуживал князя Корней.

— Тогда мы сами станем неповоротливыми и неподвижными, — возражал ему Радим. — И уже они вокруг нас будут кружиться. А кони у них получше наших.

— Так нам это только и надо. Укроемся за повозками, и пусть себе кружатся.

Дарник не спешил с ответом, понимая правоту Радима: сам когда-то оставил противнику свой тяжёлый обоз, чтобы потом наголову его разбить.

Вернулись в стан, так ни с чем и не определившись. Дав войску поспать до полудня, князь повёл его за кятцами. Их они нагнали ближе к вечеру, когда хорезмийцы устраивались уже на ночлег. Свой стан Дарник приказал ставить в полуверсте от противника.

— Так они нас увидят и как следует сосчитают, — встревожился Радим. — Потеряв неожиданность, мы потеряем половину своей силы, если не больше.

Другие собравшиеся вокруг Дарника воеводы были такого же мнения.

— Думаете, их воины, уже выполнив свою задачу, захотят драться с равным ему по силам противником? Самое время готовить угощение для арабского мирарха, или как там его ещё называют. — Было не совсем понятно, шутит князь или говорит серьёзно.

Разумеется, появление так близко большого войска не осталось незамеченным. Как только дарникские повозки стали выстраиваться в квадратный ромейский фоссат[5], по направлению к ним поскакал небольшой отряд человек в двадцать. Когда лучники из пешего охранения изготовились к стрельбе, арабы, развернувшись, поскакали обратно.

Из жердей тем временем в стане уже возвели привычную трёхсаженную смотровую вышку, над которой заколыхалось большое Рыбное знамя, дабы арабским дозорным было что сообщить своему военачальнику.

Расчёт князя оправдался, вскоре к их стану приблизилась уже настоящая группа переговорщиков: трое воевод в богатых одеждах и знаменосец с жёлтым кятским знаменем с начертанными на нём арабскими письменами. Остановившись в стрелище от фоссата, они всем своим видом показывали, что ждут таких же послов для переговоров. Делать нечего — Дарник с Корнеем и знаменосцем выехали к ним навстречу. Порывался ехать ещё и сотский Ерухим, знающий согдийский и арабский языки, но князь его остановил:

— Если они не знают ни хазарского, ни ромейского, то тогда и договариваться ни о чём не будем.

Афобий постарался на славу, украсил коня Дарника лучше, чем самого князя, но всё равно убранство арабских скакунов было значительно роскошней: драгоценные камни и золотая инкрустация не только на нагрудных ремнях и попоне, но даже на уздечке.

— Я Ислах ибн Латиф, визирь кятского эмира, — представился на хазарском языке главный переговорщик, смуглый длиннолицый мужчина лет тридцати пяти. — Наше войско занималось поимкой кятских преступников, и теперь мы, поймав их, возвращаемся домой. Кто вы и почему идёте за нами?

— Я князьтархан Дарник Рыбья Кровь и иду не за вашим войском, а чтобы помочь кятским переселенцам, — учтиво отвечал ему князь. — Месяц назад в мою ставку прибыл посол Хосрой из Кята, который посулил мне пятьдесят тысяч дирхемов за помощь кятскому племени пересечь эту пустыню и поселиться в Хазарской земле. Думаю, ваши беглые преступники и есть эти переселенцы.

— Этот Хосрой есть самый главный преступник. И мы просим тебя, князь, выдать его нам, за что эмир Кята Анвар ибн Басим будет тебе очень благодарен. Мы даже можем обсудить, в чём может состоять эта благодарность. Надеюсь, что такая мелочь, как беглые преступники, не может служить причиной раздора между твоим, князь, Яицким княжеством и бескрайними владениями великого халифа Мухаммада.

То, что визирь не клюнул на Хазарскую землю, а прямо обозначил самостоятельное Яицкое княжество, было одновременно и приятно, и как-то обвинительно, мол, знаем, что чистый разбойник и можешь ничем законным не прикрываться.

— Конечно, нет, но всё упирается в данное мной слово и пятьдесят тысяч дирхемов. Мои воины не поймут меня, если я не смогу им заплатить. Но если бы вдруг половина этой суммы появилась у меня, тогда всё можно было бы наилучшим образом уладить.

Ислах посмотрел на своих спутников и получил их молчаливое согласие.

— К сожалению, сейчас в моём походном ларце таких денег нет, но по возвращении в Кят вместе с твоими, князьтархан, послами мы можем прийти к нужному соглашению.

— Мы можем поступить ещё проще, — невозмутимо подхватил Рыбья Кровь. — Вы нам отдадите половину захваченных вами переселенцев и ту казну, которая есть в твоём походном ларце. А мои послы последуют с вами в Кят, чтобы как-то договориться об оставшейся сумме. В этом случае никто не будет ущемлён в своих денежных интересах и можно будет подумать о каких-то уступках.

— Чтобы принять нужное решение, мне нужно переговорить с моими людьми. Уже слишком поздно, и лучше перенести окончательное решение на завтра.

На том они, попрощавшись, разъехались в разные стороны.

Воеводы с нетерпением ожидали результаты переговоров. То, что всё может закончиться миром, не всех обрадовало.

— Зачем мы тогда сюда шли, если получим только часть переселенцев без денег — арабы всё ценное у них наверняка отобрали, — высказался хорунжий Нака.

— Если их визирю надо поговорить со своими помощниками, то что тебе мешает, князь, переговорить с нами? А если мы все за сражение, то ты вовсе не нарушаешь своего мирного слова, — нашёл нужную лазейку Корней.

— Узнать бы, есть ли у них запасы воды, — с сомнением произнёс Радим. — Ну, захватим мы десять тысяч кятцев без воды, и через два дня они все у нас перемрут.

Поинтересовались мнением Хосроя. Тот считал, что утром арабы сами нападут на дарпольцев.

— Ну вот, вы сами всё и сказали, — подвёл итог совету Рыбья Кровь. — Дадим войску как следует поспать, а утром всё видно будет. Только выставить двойные караулы с собаками, и в каждой хоругви одной сотне не спать и быть в доспехах.

Однако отдохнуть войску не удалось. Едва князь расположился в своём шатре ко сну, как караульные привели из кятского лагеря двоих перебежчиков. Те через Ерухима рассказали, что арабы готовятся отобрать у них молодых парней и девушек, тех, кто может выдержать трудный путь, посадить их по двое на ишаков и верблюдов, а остальных без воды и еды оставить словенскому войску.

— Я бы на их месте всё так и сделал, — одобрил арабский замысел Корней. — Мы же и будем виноваты в гибели всех оставшихся.

Перебежчики вместе с разбуженным Хосроем принялись уговаривать князя напасть на арабов, не дожидаясь рассвета:

— Иначе вы их потом просто не догоните.

— Понимают ли они, что при ночном нападении часть переселенцев тоже погибнет? — сердито поинтересовался у Ерухима Дарник.

— Понимают, только иначе погибнет гораздо больше людей.

Князь размышлял недолго.

— Где арабы держат своих коней?

— Все кони у них в отдельных загонах. Натягивают между своими арбами верёвки вот тебе и загон.

Дарник расспросил, как содержатся кятцы. Обычно в центре лагеря. На ночь мужчин укладывают на землю и за ногу привязывают к общей железной цепи. Но сегодня их уложили в дальнем конце лагеря с тем, чтобы сосредоточить против дарпольского стана большее количество своих воинов.

— Если начнётся суматоха, могут ли переселенцы сами освободиться от верёвок?

Перебежчики отвечали, что могут, хотя это потребует какого-то времени.

Тогда князь попросил их вернуться в лагерь и подговорить кятцев о прямой помощи: они должны и сами освободиться и перерезать верёвки конских загонов — если испуганные лошади разбегутся, то это будет половина победы над арабами.

Переглянувшись между собой, перебежчики согласились с этим. Вручив им два десятка ножей, их вместе с Хосроем отправили назад в лагерь.

Воеводы были в полной готовности к ночному нападению, но Дарник немного охладил их пыл:

— Нападение в лучшем случае состоится на рассвете, когда видно станет, с кем вы рубитесь. Пока что мне нужны лишь две сотни конников.

— Мы, мы, мы! — загорелись словене, луры, кутигуры.

Молчали лишь сотские юнцов и юниц тоже приглашённые в княжеский шатёр.

— А вы чего не рвётесь? — обратил к ним Рыбья Кровь.

— Так ведь всё равно нас никто не пошлёт.

— А вот как раз вас я и хочу послать.

— Нас? Да мы!.. Да обязательно!.. Хоть сейчас!.. — радостно завопили юные сотские.

— Почему их? Что они могут? — воспротивился Нака.

Дарник объяснил:

— Мне нужны не их кистени, а их арканы. Как только в лагере начнётся сумятица, и кони начнут разбегаться, задача юнцов и юниц переловить их как можно больше. Выдать им всем белые повязки на головы.

— А как там начнётся сумятица, если мы сами нападать не будем? — простодушно удивился Нака.

Вместо ответа Дарник выразительно посмотрел на Вихуру.

— Твои штуки все будут стрелять? И на сколько выстрелов есть камней? До рассвета дотяните?

— Если заберём все «репы» у колесничих и пустим в дело горшки с землёй, то дотянем, — заверил Вихура.

— А остальные тогда что? — недовольно произнёс Радим.

— Остальным положить рядом с собой доспехи и оружие и спать.

Но вряд ли кто в эту ночь сумел заснуть — все находились в сильном возбуждении, желая и опасаясь предстоящей схватки.

Полверсты для Больших пращниц было далековато, поэтому их по-тихому выкатили за повозочную ограду и на полтораста шагов приблизили к лагерю кятцев — вот когда по достоинству оценили придумку Ратая поставить пращницы на колёса. Тут же пристроили двадцать колесниц с камнемётами и триста щитников с пиками с двумя сотнями лучников за спинами на случай, если арабы попытаются ответно напасть. Привести пращницы в готовность не составило труда. Больше ста ратников подносили камни, горшки и мешки с песком из фоссата.

Водяные часы показывали три часа ночи, когда шесть пращниц, мощно разворачивая свои коромысла, принялись засылать на пятьсот-шестьсот шагов по четыре пуда камней, многие из которых попарно были связаны волосяными верёвками, что делало их особенно смертоносными.

В полной темноте падающие с неба камни, горшки и мешки с песком произвели именно тот эффект, на который рассчитывал Дарник. В лагере мгновенно вспыхнула паника, даже за полверсты слышны были вопли и крики мечущихся там людей. К ним добавилось и жалобное лошадиное ржание.

— В бой ни с кем не вступать. Ваша цель — только кони. Но если всё же будут стычки, крепко помнить, что только двое на одного — никак не иначе, — в последний раз озадачил бравую ребятню Рыбья Кровь.

Первые захваченные лошади стали поступать уже через каких-то полчаса. Юнцы выскакивали к освещённым масляными светильниками воротам стана, бросали ратникам аркан с добытым скакуном, хватали новый аркан и уносились снова в темноту.

Поднявшись на смотровую вышку, князь не столько всматривался, сколько вслушивался в происходящее в кятском лагере. Звуки были вполне обнадёживающие.

Когда стало чуть рассветать, вдали показался большой, конников в двести, отряд, мчащийся с метательными дротиками и мечами к пращницам. Корней с Радимом немедленно усадили на коней полсотни катафрактов и две сотни конников. Но встречная атака не потребовалась. Подпустив арабов на двадцать сажений, два десятка камнемётов дала залп каменными «яблоками» и железными «орехами», одновременно сто лучников за спинами щитников выпустили по три стрелы, а кутигурские пращники взмахнули своими ручными коромыслами. Передние ряды арабов вместе с лошадьми посыпались на землю. Из ворот уже грозно выезжали и строились катафракты и конники.

— Стоять на месте! — послал им приказ Дарник.

Потеряв добрую треть своего отряда, арабы развернулись и поскакали прочь.

К фоссату, между тем, доставляли уже пленных. Кони-то кони, а как юнцам не схлестнуться с настоящими воинами. В качестве оправдания каждого араба вели по двое юнцов: один тянул аркан, а другой грозно махал кистенём вблизи головы пленного. Причём, из девятнадцати человек семерых захватили юницы. Ещё с десяток раненых перед колесницами арабов доставили лучники.

Одним из пленников юниц был худенький черноволосый мальчишка лет тринадцати, он громко и повелительно что-то кричал то по-арабски, то по-согдийски.

— Говорит, что он Кадир, сын кятского эмира и требует, чтобы с ним хорошо обращались, — перевёл Ерухим.

— Ну раз требует, то будем повиноваться, — под смех воевод заключил князь и сделал знак Корнею заняться крикливым пленником.

Пользуясь наступившим затишьем, дарпольцы собирали выпущенные камни и стрелы, а лекари перевязывали тяжелораненых воинов противника.

— Сто восемь коней, — доложил о добыче Радим. — Но почти все без сёдел. Из юнцов никто не погиб, нет даже раненых.

Потом к фоссату потянулись переселенцы, их было от трёхсот до четырёхсот человек, почти все мужчины, юноши и старики, явно не воинского сословия, одетые в ватные разноцветные халаты. Ими предводительствовали несколько бородатых старейшин. Дарник принял их за воротами стана, чтобы сумятица не возникла уже в собственном фоссате. Кятцы рассказали, что все арабы, отступив, сосредоточились позади их лагеря и теперь они не знают, как им быть: оставаться на месте или переходить в хазарский стан. Дарник их не поправлял — пусть пока будет «хазарский стан». Попросил только всех коней, верблюдов и ишаков переселенцев вместе с запасами воды перевести ближе к фоссату:

— Тогда арабы не смогут у вас никого забрать. Если кого погонят пешком, это сделает их медлительными и неповоротливыми. И мы всегда сумеем их догнать и всё отбить.

Заодно предостерёг кятцев от попыток проникнуть в фоссат — он только для самих дарпольцев.

Арабское войско тем временем приходило в себя. Собравшись в одном месте позади переселенцев, оно какое-то время готовилось к боевым действиям, но видя, что их больше никто не атакует, а самим нападать на закрытого повозками противника не с руки, некоторое время просто выжидало, давая возможность яикцам войти в лагерь кятцев и устроить там грабёж. Когда и этого не случилось, то ничего не оставалось, как снова вступить в переговоры. На этот раз к их, подъехавшей на безопасное расстояние группе, отправился один Ерухим, чтобы пригласить в княжеский шатёр. Чуть поколебавшись, трое вчерашних переговорщиков приняли приглашение князя.

Дарник сперва хотел принимать гостей в присутствии воевод, но видя их слишком весёлое настроение, всех выгнал вон, оставив в шатре лишь Корнея, Радима и Наку.

— Нечего тут ухмылки строить, мы ещё никого не победили.

Едва гости вошли в шатёр, Дарник счёл нужным извиниться:

— Прошу прощения за ночную стрельбу моих воевод — они столько времени тащили с собой камни для камнемётов, что когда вы отказались о чём-то договариваться, решили избавиться от этого лишнего груза. Все ваши раненые воины, как следует, перевязаны и как только вы пришлёте за ними свои арбы, они сразу будут вам возвращены. Убитые, разумеется, тоже.

Переговорщики почувствовали себе уверенней от его любезного тона.

— Вы не только стреляли, но захватили наших коней и воинов. Как быть с ними?

— Это будет зависеть от того, как мы договоримся о переселенцах.

— Если мы отдадим половину преступников и часть денег, то вы нам возвращаете и коней и пленных? — решил уточнить Ислах.

— Не совсем так. У вас слишком хорошие кони, и мои ратники считают их своей законной добычей. Ваших воинов мы конечно вернём, но не сейчас. Мы их отпустим, когда придём в нашу восточную крепость. Если отпустим сейчас, вы обязательно на нас нападёте. — Рыбья Кровь широко, почти дружески улыбнулся.

— Разве вам после ночного нападения можно верить? — резонно усомнился визирь.

— Хотите сражаться — будем сражаться, — пожал плечами князь.

— Среди этих воинов был один юноша, нельзя ли вернуть сейчас хотя бы его.

— Он утверждает, что он сын вашего эмира.

Ислах досадливо поморщился.

— Можем ли мы его увидеть?

— Конечно, — разрешил Дарник и кивнул воеводе-помощнику.

Пока Корней отсутствовал, гости угрюмо молчали, Нака исподтишка их рассматривал, Радим поигрывал кулачной скобой, а князь прикидывал, как быть дальше.

Рядом с шатром послышались шаги, и в шатёр следом за Корнеем вошёл Кадир и две юницы, захватившие его.

Ислах коротко переговорил с подростком на арабском, потом повернулся к князю:

— Какой выкуп ты хочешь за него?

— Никакого. Просто он пока наш гость. До восточной крепости.

— Но это невозможно! — забыв о выдержке, гневно вскричал визирь.

Дарник знаком показал юницам увести «гостя». Но мальчишка, оттолкнув от себя их руки, бросился к Ислаху и тесно к нему прижался, жалобно что-то объясняя.

Корней вопросительно глянул на князя: стоит ли арабского принца вытаскивать из шатра силой. Дарник терпеливо ждал.

— Я сказал ему, что скоро заберу его, — чуть с вызовом произнёс Ислах.

— Так и будет, — согласился Рыбья Кровь. — Только лучше, если дальше мы продолжим разговор без вашего мальчика.

Ислах снова что-то сказал по-арабски, и Кадир с большой неохотой вышел вместе с юницами из шатра.

— Если мы вернёмся в Кят без него, нас всех казнят, — с вызовом сказал визирь. — Это знают все мои воины и будут сражаться за него не жалея собственной жизни.

— Давай сначала решим все с переселенцами, — предложил-приказал князь.

Ислах утверждал, что сбежавшие из Кята хорезмийцы — вероотступники, которые приняли магометанскую веру, чтобы не платить джизью — налог на неверных, а когда узнали, что налоги платить всё же придётся, то решили вернуться в своё прежнее огнепоклонство. Более того, из-за войны Хорезма с тюргешами уже два года эти налоги не платили. Дарник был в затруднении — обвинение действительно было серьёзным. Послали за кятскими старейшинами. Те, явившись на суд военачальников, сначала всё отрицали. Однако магометанское обрезание не такая вещь, которую скроешь, и как только князь пообещал, что велит мужчинам-кятцам обнажить свои чресла, старейшины неохотно признали, что, да, в половине семей один из сыновей действительно магометанин, но бегут они не от веры, а от невозможности продолжать свою привычную родовую жизнь.

— К нам приходят в дома и уничтожают наши блюда, книги, забирают наши динары и вышивки — все, где есть изображения людей, — горячо обличали визиря кятцы.

Спор между Ислахом и старейшинами шёл на согдийском языке, и Ерухим, наклонившись к уху Князьтархана, быстро переводил ему на ромейский язык.

— Приходят к тем, кто принял нашу веру, поэтому должен соблюдать наши законы, — поправлял старейшин Ислах. — Разве в тех семьях, которые верят в Мирту, делают что-то подобное. К ним ведь никто не приходит и ничего им не запрещает.

— Когда мы впускали вас в свои города, вы обещали, что ущерба нам ни в чём не будет, — отвечали старейшины. — А теперь мы на своей земле стали самыми униженными и бесправными людьми.

— Тридцать лет вы с этим соглашались, а теперь стало невыносимо, — не оставался в долгу визирь, видно было, что подобные споры имеют давнюю историю и у каждой стороны есть железные доводы. — Раньше ваши города беспрерывно воевали друг с другом. Мы принесли вам мир и сытую жизнь. Заплатите налоги, подайте, как положено, эмиру Анвару прошение об уходе из Кята, он назначит вам оплату и пойдёте куда хотите.

— Оплату за что? — ярились старейшины. — Своим унижением мы давно за вашу мирную жизнь с вами расплатились!

Поняв, что криками здесь ничего не достигнуть, князь отослал старейшин и всех лишних, и стал обсуждать положение с одним Ислахом. Услышав ромейскую речь, визирь и сам перешёл на ромейский язык, которым владел лучше хазарского. Теперь они с Дарником ещё лучше понимали друг друга. То, что юницы сумели захватить в плен сына эмира, давало в руки князя огромное преимущество, но он старался это особо не выпячивать. Напротив больше сам выступал как проситель:

— Да будет свободен твой Кадир, не беспокойся об этом. Самое главное сейчас для меня — это установить хорошие отношения с эмиром Анваром и не потерять при этом уважение своих воинов. Все знают, что им обещана плата за доставку кятцев, и если я от этого откажусь, они могут взбунтоваться, как взбунтовались сегодня ночью. Поэтому давай думать, как сделать, чтобы никто не понёс урона. Можно конечно и враждовать, но пользы от этого не будет никому. Я хорошо понимаю твоё сложное положение: поехал на лёгкую прогулку за неразумным простонародьем, а тут встречаемся мы и требуем половину твоей добычи. Даже если ты вернёшь себе Кадира, тебя обязательно накажут за то, что не стал с нами крепко сражаться. А если начнёшь сражаться, то при плохом вооружении потеряешь половину людей, и это тоже будет твоим большим просчётом. Поэтому предлагаю тебе хорошую сделку. Переселенцев и их имущество мы разделим... (визирь недовольно вскинул голову) Да, разделим! Это будет просто нужным прикрытием для нашего тайного большого договора. Я напишу на ромейском языке послание эмиру Кята, а ты напишешь от его имени Анвара послание эмиру Гурганскому... (Именно в Гурган на южный край Хазарского моря Дарник хотел плыть на биремах.)

— Кому? — у Ислаха от изумления округлились и рот и глаза.

— Эмиру Гурганскому, — спокойно повторил князь. — Послание о том, что Яицкое княжество стремится к торговле, а не к войне. И о том, что в Кяте уже есть торговое подворье князя Дарника...

— Но его там нет!

— К тому времени, когда я встречусь с гурганским эмиром, это подворье будет, прямо из восточной крепости двадцать моих купцов вместе с твоим войском поедут в Кят.

Визирь уже не возражал, а просто внимательно слушал.

— Своему же эмиру ты тайно, без свидетелей скажешь, что князь Дарник может пропустить через свои земли и снабдить нужными припасами арабское войско в походе на Хазарию. Вам не удаётся её победить через Дербенские ворота, зато можете ворваться в её плохо защищённые города и кочевья с востока.

— Ты забываешь, что Хазарию закрывает с востока Итиль-река, которую так просто не переплыть.

— Её не переплыть, пока нет судов для переправы. У меня такие суда есть.

Ислах глубоко призадумался. Дарник терпеливо ждал, ему сейчас было так же интересно, как на переговорах с тюргешами. Его княжескому честолюбию уже мало было простых ратных побед, хотелось ввязаться во что-то более серьёзное, что позволило бы вершить судьбы стран и народов.

— А ты сам присоединишься к нашему войску против Хазарии? — нашёл нужный вопрос визирь.

— Это будет зависеть от ваших намерений. Если вы захотите просто напасть на Хазарию, разорить её и уйти, то не присоединюсь. Если же вы придёте, чтобы навсегда там остаться, то это совершенно другое дело. Но пока об этом говорить преждевременно. Мои двадцать купцов побудут в Кяте два месяца, а потом часть из них с хорезмскими товарами поедет назад на Яик. Я думаю, к этому времени кятский эмир придёт к какому-либо решению и сообщит мне об этом вместе с купцами. По-моему это лучший выход и для тебя и для меня. Разделив переселенцев, ты отправишь часть войска с частью своих воинов назад в Кят. А другую часть поведёшь следом за нами. В семи днях пути отсюда на север находится моя крепость Эмба. Там я передам тебе Кадира и других заложников вместе с необходимым запасом воды и еды.

Ислаху такой план не особо понравился:

— А почему нельзя отдать мне Кадира сейчас?

— Потому что тогда у тебя может возникнуть соблазн отомстить мне за ночной град камней. Здесь сделать это просто, а в Эмбе не получится. Своим архонтам можешь сказать, что мы обсуждали вот это разделение простонародья. О намерениях насчёт Хазарии будет лучше, если ты расскажешь только эмиру. В Хазарии позволяют существовать моему княжеству лишь как защитной преграде против кутигур и тюргешей. Если там узнают о моих с тобой переговорах, боюсь, моему княжеству будет уже не жить.

Разумеется, всё это сразу принять визирю было трудно, и он попросил время, чтобы хорошо всё обдумать. Теперь требовалось ещё как-то разделить кятцев. Это Дарник взял на себя. Проводив визиря, он позвал в шатёр старейшин. Те выглядели крайне сердитыми — только сейчас Хосрой рассказал им об оплате за переселение на Яик.

Вперёд выступил старейшина Маннах, высокий старик с волнистой белой бородой.

— Наш посол Хосрой, неверно изложил тебе, князь Дарник, наше прошение. Мы хотели лишь прохода через твоё княжество, а не права поселиться в нём.

— Хосрой всё сделал правильно, — встал на защиту посла Рыбья Кровь. — Если бы он иначе просил о помощи, ни один дарпольский ратник не тронулся бы в путь. И через три дня вас уже в Кяте продавали бы в рабство. Кроме ваших интересов у меня есть интересы моего войска. Оно состоит из наёмников, а наёмники всё делают только за деньги. Мне больших трудов стоило уговорить их, что вы заплатите за свою жизнь и свободу не серебром, а подённой работой.

— Значит, если у человека семья состоит из десяти человек, он будет копать землю пятьсот дней и зимой и летом? Полтора года? — Длиннобородый неплохо считал. — Чем же твоё рабство будет отличаться от рабства эмира? У них условия гораздо легче.

Да, я, кажется, в самом деле немного переборщил, спохватился Дарник, но уступать решил по-своему.

— В моём княжестве много молодых мужчин, но очень мало женщин. За каждую вашу невесту я уберу по тридцать дирхемов или сто пятьдесят дней работ. Если у вашего человека три дочери, то ему останется отработать лишь пятьдесят дней. А у кого будет четыре, тому я сам ещё доплачу чистым серебром двадцать дирхемов.

Находившийся в шатре Корней, отвернувшись, беззвучно трясся от смеха.

— А почему ты, князь, не можешь потребовать, чтобы арабы вернули то, что у нас награбили? — ввернул вопрос Хосрой, приободрённый поддержкой Дарника, перед своими старейшинами.

— Освободившись от вас, арабы стали для нас неуловимы. Просто так они золото не отдадут, кони у них лучше наших, и гоняться за ними по пустыне бесполезно. Зато можно будет считать, что за налоги эмиру вы расплатились сполна.

— Боюсь, всё же, что наш народ на такие твои условия не согласится, — сказал Маннах, и старцы удалились из княжеского шатра в большом недовольстве.

— А если они, в самом деле, все вернутся в Кят? Нам тогда что? — приуныл Корней.

— Мы получили сто восемь замечательных коней, сорок мечей, строим Эмбу, проложили торговый путь в Хорезм, провели отличные переговоры на будущее, — перечислил Дарник, — а тебе всё мало? И при этом не потеряли пока ни одного ратника.

Медлить между тем было нельзя, каждый час обходился в заметную потерю запасов воды. Редкие колодцы на старой караванной дороге могли обеспечить ею лишь сто-двести человек, но никак не десять тысяч ртов. Если у дарпольцев бочки и бурдюки с водой ещё оставались, то в лагере кятцев питьё уже выдавали по чашке на человека. Не намного лучше обстояло с этим и у арабов. Переговорщики же больше до конца дня не появлялись ни от Ислаха, ни от старейшин.

Ночь прошла тревожно. Рыбья Кровь не исключал арабского ночного нападения, поэтому все караулы были усилены втрое. Как потом выяснилось, опасались дарникцев и арабы, точно так бодрствуя и охраняя загоны для коней.

9.

Поутру каких-либо вестей ни от кого по-прежнему не было.

— Ну и отлично, — сказал Дарник воеводам, отдавая приказ сниматься с места.

Без суеты, но достаточно быстро стены фоссата стали превращаться в походные колонны. Колесницам с камнемётами вообще не приходилось разворачиваться, как стояли к противнику камнемётным ложем, так и тронулись за повозками, лишь теснее съезжаясь друг с другом в хвостовую защитную стену.

Тут-то арабы с кятцами и очнулись и забегали как заполошные. Вдогонку князю поскакали переговорщики от тех и от других. Кятцы сообщили, что две трети их семей хотят уходить с «хазарами», а треть уйдёт с арабами. Арабы просили дать им время на собственное распределение: кто с кем куда идёт.

— Хорошо, — отвечал и тем и другим князь. — В полдень у нас будет остановка, мы там вас и подождём.

Воеводы довольно усмехались — получалось, что не дарникцы требуют у кого-то свою добычу, а противник изо всех сил сам стремится вручить им эту добычу.

На днёвку прежде останавливались, просто сбивши все колонны в тесную кучу, но сейчас терять бдительность не стоило, поэтому Рыбья Кровь приказал устраивать фоссат как положено: с оградой из повозок, колесниц-камнеметчиц и валом из мешков с землёй, прикрытыми навесами коновязями и смотровой вышкой с било.

Первыми показались арабские конники, числом около тысячи, разбившись на пять отрядов, они скобой охватили дарникский стан, впрочем, держась от него на 3-4 стрелища. С вышки видно было, как конники спешиваются, разбивают свои палатки-навесы, выставляют караулы. Чуть погодя от центрального отряда отделились трое всадников со знаменем и направились к фоссату. Знамя безошибочно указывало на присутствие Ислаха.

Две стены княжеского шатра были подняты, но даже лёгкий ветерок мало помогал против полуденной жары. Когда Афобий поднёс военачальникам по кубку с чистой водой, визирь, прежде чем выпить, сначала недоверчиво понюхал её, опасаясь, что это вино.

— С вами, магометанами, трудно устраивать хороший пир, — посетовал Дарник, — вино не пьёте, хмельной мёд тоже.

— Про хмельной мёд запрета в Коране нет, — с улыбкой сказал гость, он выглядел невыспавшимся с тенями под своими округлыми глазами.

Дарник выразительно глянул на воеводу-помощника, тот утвердительно кивнул: будет вам мёд и всё остальное.

— Не тот ли ты словенский князь Дарник, что воевал с александрийским эмиром на Крите? — неожиданно спросил визирь.

— А ты был на Крите? — слегка удивился Князьтархан.

— Я много где был, — «скромно» сообщил Ислах. — И в Константинополе, и в Дамаске, и в Александрии. Тебе там не приходилось бывать?

— Константинополь мимо проплывал, на берег не сходил, опасался, что за разгром Дикеи ромеи меня казнят, в Дамаске ещё надеюсь побывать, на Ниле собирался немного попиратствовать, да ромеи для этого дела две биремы пожалели. Пришлось вот на Яик отправляться. А в Индии или у ханьцев тебе быть не приходилось?..

Нет ничего дружелюбней, чем обнаружить в собеседнике общее увлечение. На водяных часах поплавок не преодолел даже одно отделение, как два вчерашних противника уже напропалую хвастались, что успели увидеть за свои путешествия и узнать. О кятцах вначале не упоминали намеренно, а вскоре и вовсе забыли. Принесённые блюда с жареным мясом и хмельной мёд ещё больше добавили оживления. Князь извинился, что у него, увы, закончились фрукты и сладости. А у меня есть, сказал Ислах и один из его сопровождающих во весь опор помчался за ними в арабский лагерь.

Пыльное облако возвестило, между тем, о приближении переселенцев. А чуть позже Афобий объявил о появлении кятских старейшин.

— Очень не хочу слушать снова ваши споры, — сказал Рыбья Кровь визирю. — Можешь пройтись по фоссату. Посмотришь наши войсковые секреты.

При выходе из шатра Ислах нос к носу столкнулся к идущим к князю старейшинам.

— Кятский визирь согласился любезно проводить нас с вами до земель моего княжества, — объяснил старейшинам через Ерухима Дарник.

Длиннобородый Маннах смотрел мрачно.

— Хватит ли твоих, князь, запасов воды, чтобы мы все преодолели путь живыми?

— Если быстро будем двигаться, то хватит, — отвечал Дарник.

— Может ли князь дать нам повозки для стариков и беременных женщин?

— Повозки не дам, но могу посадить на них ваших стариков и женщин, но тогда они пойдут отдельно от вас вместе с моим войском.

— Может ли князь поклясться своими богами, что его воины не будут чинить насилия над нашими людьми во время пути?

— У нас главная клятва не богами, а над собственным оружием. — Рыбья Кровь достал свой кинжал, поцеловал лезвие и сказал: — Клянусь!

Удовлетворившись этим и испросив десять бочек воды, старейшины удалились. Вместе с водовозами в кятский лагерь направился и Дарник с воеводами и охраной.

Растянутые от высоких арб полотняные навесы давали совсем мало тени, поэтому сотни мужчин, женщин и детей в ужасной тесноте лишь сидели под ними, некоторые ухитрялись даже сидя спать. При виде колесниц с бочками воды весь лагерь пришёл в суматошное движение, колесницы обступили плотным кричащим кольцом, протягивая к бочкам чашки, кувшины, вёдра. Из-за толчеи половина воды, что разливали им водовозы, проливалась на землю, другую половину кятцы тут же выпивали и вновь тянули свои ёмкости за добавкой. Князь отдал приказ пяти колесницам выезжать из стана на свободное место, где дозорные Корнея сулицами и плётками сумели построить набежавших переселенцев в чинную очередь, не позволяя тем, кто уже получил воду снова в неё вставать. Как, однако, было проследить, кто берёт ведро на пять человек, а кто — малый кувшин на десять ртов?.. Но отдавать самим кятцам распределение воды тоже было ненадёжно. Да и надолго ли хватит тех бочек и бурдюков?

По словам Маниаха в лагере переселенцев осталось не меньше шести тысяч людей: две тысячи взрослых и четыре тысячи детей. При них было примерно четыреста двухколёсных арб, запряжённых верблюдами и ишаками и пара сотен верблюдов, увешанных вьюками с кошмами и одеялами.

Вернувшись в фоссат, князь собрал воевод и объявил, что придётся действовать тем же порядком и дальше: сниматься с места перед самым рассветом и быстро двигаться до двух часов пополудню, разбивать стоянку и поджидать кятцев с арабами. Отпустив воевод, Дарник велел Корнею, когда стемнеет, выслать в Эмбу две его ватаги с десятью лучными колесницами с пустыми бочками и бурдюками. По договорённости Гладила должен был высылать каждых пять дней вдогонку походному войску по каравану с водой. Надо было увеличить и ускорить этот подвоз.

— А если послать не две ватаги, а целую хоругвь? — предложил воевода-помощник.

— Для этого надо, чтобы и арабы одну хоругвь в Кят отослали.

— Ну так и скажи Ислаху об этом. Он точно послушается, особенно если скажешь, что от нас он ни глотка воды не получит.

Совет был хорош, но чуть преждевременен — визирь для этого ещё не созрел.

Так началось их движение к Яику. Если в первый день кятцы весьма неохотно откликнулись на предложение перевести стариков и беременных женщин в дарникский стан, но после каждого утреннего бегства «хазар» желающих перейти на дарникские повозки становилось всё больше и больше. О тех, кто отстал и обречён был умереть от истощения, старались не думать. Даже сами кятцы не упоминали об этом, понимая, что помощь дарпольцев тоже имеет свои пределы.

— Ты хорошо придумал с этими утренними переходами, — вынужден был признать Ислах. — Даже никого подгонять не надо. Заодно и стонов с проклятиями их не слушать.

Дарника тоже кое-что поражало в арабском войске. На третий день он напрямик спросил у визиря:

— У кятцев немало молодых женщин и девушек, почему твои воины не проявляют к ним никакого интереса?

— А что с ними делать потом?

Князь даже не понял вопроса.

— Ничего не делать. Просто отпустить и всё.

— Так их отцы тут же обесчещенных дочерей зарежут. Поэтому их никто из моих воинов и не хватает — никому не хочется, чтобы его походную гурию потом убивали. Аллах не велит быть причиной смерти невинных.

Дарник тут же приказал распространить такой подход и по своему войску, чтобы никто не вздумал насильничать над кятскими красотками. Но словно в насмешку над собственной строгостью, ему в тот же вечер пришлось в этом смысле самому отступиться.

В княжеском шатре Рыбья Кровь с Ислахом играли в затрикий, когда Афобий сообщил, что пришли кятские музыканты. Всего музыкантов было двое: один на барабане со звенящими колокольчиками, второй на продолговатой дудочке. Третьей в шатёр вошла закутанная в цветную материю женщина. Получив от Дарника утвердительный знак, музыканты стали играть, а женщина, сбросив покрывало и оставшись в широких юбках и короткой накидке, принялась танцевать. Свободного пространства в шатре было совсем немного, но это вовсе не мешало танцовщице стоя на одном месте выделывать захватывающие изгибы и кружения. Нижняя часть её лица была закрыта полупрозрачной розовой кисеёй, только подчёркивающей выразительность её глубоких чёрных глаз. Однако самым завлекательным было даже не это, а полоска голого тела на животе, от которой вообще нельзя было отвести взгляда. Сладкая ритмичная музыка наполнила всё вокруг, Дарник заметил, как сам стал чуть покачиваться ей в такт. Глянул на Ислаха и Корнея, те хоть и не покачивались, но тоже обжигающе смотрели на танцовщицу. Её глаза то опускались, то поднимались, при этом были направлены исключительно на князя, словно ему одному предназначался её танец.

— Её зовут Меванча, — сказал на ухо Дарнику Ерухим, приведший музыкантов.

Князь удивлённо на него глянул — зачем ему знать имя какой-то танцовщицы. Та продолжала танцевать другой танец, ещё более томный и тягучий. Предательское возбуждение охватило Дарника, три недели мужского воздержания брали своё. А танцовщица опустила уже полумаску со своего лица, явив полные красиво изогнутые губы и нежный овал лица.

Он не заметил, что остался в шатре совсем один, куда-то ушёл Ислах, исчезли Корней и толмач, оба музыканта отчего-то оказались со своими инструментами снаружи шатра, и лишь одна Меванча продолжала свои сладострастные движения. Меня соблазняют, вдруг понял Дарник и попытался взять себя в руки. Такой уж была его натура: чем настойчивее ему что-то внушали, тем категоричней он это от себя отталкивал. И тут музыка прекратилась и танец остановился.

Меванча стояла перед ним неподвижно, чуть потупив глаза. Дарник не столько смотрел на неё, сколько проворачивал в уме всё, что сейчас происходило: и уход гостей, и невысказанная никем цель, и ожидание его княжеского действия. Убьют Меванчу из-за его страсти, или не убьют было уже совсем неважно. Ну что ж, если его хотят направить по определённой колее, то он по ней и направится, но горе хитрецам!

Продолжая сидеть на лавочке за столом, он просто похлопал ладонью по сиденью рядом с собой. Меванча, хоть и не смотрела, но всё увидела, и, подбежав, остановилась, почти касаясь его своей грудью. Он провёл ладонью по её голому животу. Шумный поощрительный вздох был ему ответом, и рука танцовщицы ласково скользнула по его затылку. Зимой на дальних кутигурских кочевьях, когда ему присылали на ночь какую-нибудь рабыню или вдовицу, он всегда требовал миску тёплой воды. Это был целый ритуал, когда он сначала смоченной в воде тряпицей проводил по телу своей наложницы, а потом передавал тряпицу ей, чтобы она чуть омыла и его. В темноте и холоде это действовало безотказно, снимало настороженность, заменяя её почти семейной простотой.

Сейчас он тоже отцепил матерчатую полумаску Меванчи, обмакнул её в кубке Корнея, где ещё оставалась вода и провёл ею по потной шеи танцовщицы, на что она чуть хихикнула от приятной щекотки. Раздвигая накидку, он обнажил её грудь, обмыл и её. Скользнул и к животу. Потом хотел передать ритуала омовения в её руки, но не выдержал, боясь, что собственное естество разорвётся от возбуждения и дальше проявил уже вполне пятнадцатилетнее нетерпение: на ложе и побыстрей.

Была глубокая ночь, когда весь его пыл немного угомонился, и можно было подумать, что дальше: оставлять её у себя в шатре или возвращать в кятский лагерь. Позвал Афобия. Тот, как всегда, прикорнул у входа в шатёр. Ромей сообщил, что все гости ушли, остался лишь один музыкант дожидаться Меванчу.

Рыбья Кровь чуть подумал.

— Пускай вернут второго музыканта, они вместе с Меванчой поедут с моим войском. На отдельной повозке.

Остаток ночи прошёл чуть менее бурно, чем её начало. Иногда Дарник на короткое время засыпал, но стоило рядом чуть пошевелиться обнажённому женскому телу, как страсть снова в нём просыпалась. При этом он умудрился не заметить поднявшийся под утро большой шум с криками и собачьим лаем.

— Я уже заказал для тебя пояс верности, будем надевать на тебя каждую вторую ночь, — сказал Корней, встретив вышедшего из шатра князя, когда уже весь фоссат превратился в походные колонны. Дарник лишь рассмеялся в ответ. Воевода-помощник рассказал, что ночью в фоссат проникли трое арабских лазутчиков и попытались выкрасть Кадира. Их обнаружили раньше, чем они добрались до своего принца. Один из лазутчиков в короткой стычке был убит, двое схвачены.

Сообщение порадовало — ожидаемый большой налёт арабов обернулся мелкой стычкой. Пока разбирали и складывали шатёр к князю привели участников ночных событий. Шестеро хазар, скрутивших лазутчиков, светились молодцеватостью. Двое арабов были сильно побиты и выглядели подавленными.

— Как вы их обнаружили? — спросил князь у хазарского десятского.

— По запаху, — сказал тот. — Едят всякие пряности, у нас так никто не пахнет.

Окружающие весело рассмеялись. Всем шестерым Дарник вручил медные фалеры.

— А с этими двумя как? — указал на пленников Радим.

— А никак. Отправь к остальным пленникам.

— Может всё-таки повесить их в острастку другим? — усомнился главный хорунжий.

— Зачем? Они делали своё воинское дело. За удаль мы не казним.

Днём, когда их стан догнала арабская тысяча, и у княжеского шатра появился Ислах, Дарник встретил его, как ни в чём не бывало. Корней передал свите визиря двуколку с трупом третьего лазутчика — и всё. Ислах, разумеется, всё это увидел, но ничего не сказал.

Разговаривали они с князем о чём угодно, только не о ночном происшествии. Лишь под конец, когда настало время уезжать, визирь не выдержал и спросил:

— А что ты собираешься сделать с ещё двумя моими воинами?

— Ничего, вернём тебе их в Эмбе, как и остальных.

Визирь смотрел недоверчиво, пытаясь разгадать непривычное поведение «хазарского наместника», которым он по-прежнему считал Дарника. Князь каких-либо предупреждений относительно будущей кары за ночные происки не делал, но как-то было понятно, что следующая группа лазутчиков понесёт совсем иную кару, поэтому больше до конца их совместного пути подобных случаев не было.

Двухнедельное путешествие быстро приобрело свой собственный порядок. Никто никому особо старался не досаждать. Спокойствие, сдержанность и добродушие дарпольцев приносили свои плоды. Сумели договориться и о сокращении войск: полтысячи арабов отправилась в Кят, а хоругвь Наки быстрым ходом поскакала на север. На третий день пути из Эмбы появился первый караван из верблюдов и двуколок нагруженных водой, ячменными лепёшками и древесным углём, и все походники, включая иноземцев, здорово приободрились. Открылось даже своё небольшое торжище. Сперва, правда, арабы и кятцы делали вид, что у них нет ни золота, ни серебра.

— Ну и отлично, давайте платить другим, — отвечал им Корней и менял уголь и лепёшки на платки и подковы, сёдла и медные блюда. Потом дошло дело и до кятских серебряных динаров и золотых серёжек.

Научили дарпольцы своих попутчиков и «ратайскому костру», когда рядом выкапывались две небольших ямки: в одной был собственно костёр, а из другой ямки в первую проделывалось узкое поддувало. Не особо какая хитрость, но в три раза сокращала расход драгоценного в пустыне топлива.

Скоро уже не только старики и беременные женщины следовали на дарпольских повозках, но и матери с большими выводками детей и кто просто обезножил от тяжёлой дороги. Под конец на повозках даже нашлось место и для двух десятков изнурённых и больных арабских воинов. Тут заодно выяснилось, что они вовсе не арабские, а персидские и курдские и лишь воеводы у них арабские.

Корней был прав, когда докладывал, что мечи и стёганые доспехи есть лишь у сотских, рядовые воины ограничивались кожаными щитами, секирами и дротиками. Луки имелись лишь у трети конников, да в колчанах не больше чем по десять стрел. Понятно стало почему ислахцы не ввязались в большое сражение — воевать им по сути было нечем.

В каждое посещение фоссата Ислах брал по двое-трое своих воевод, всякий раз других. Князь думал, что так он хочет им показать все «хазарские» секреты и заодно подкормить дарникским угощением. Корней же утверждал, что визирю просто нужно убедить подчинённых в силе военного снаряжения и выучке «хазар», дабы потом было оправдание за своё «замирение» перед кятским эмиром.

Особенно поразило Дарника, когда он узнал, что часть ислахских воинов набрана из рабов, купленных на невольничьих базарах.

— Как же так, разве они могут доблестно сражаться? — недоумевал князь.

— А выбор у них невелик: или работа на рудниках и в каменоломнях, или не обременительная военная служба, — объяснил визирь. — Да и для казны облегчение — не надо платить им жалованья. А когда примут нашу веру и отличатся на поле боя, то могут стать полноправными воинами-гулямами.

Также сильно интересовало Дарника: за счёт чего арабам удалось столь расширить свою империю. Визирь охотно поделился с ним и этим секретом:

— Аллах послал нас во все страны, чтобы освободить все народы от тирании их недостойных правителей и сделать их слугами истинного Господа, дабы их нищета превратилась в благополучие, а справедливость заменила угнетение. Он послал нас принести свою веру всем этим людям и привести их к исламу. Никак иначе сто лет побед нашего оружия объяснить нельзя.

При этом сам Ислах вовсе не выглядел каким-либо одержимым человеком, просто высказывал своё мнение и только, что действовало лишь с ещё большей убедительностью.

Перед самой отправкой в Кятский поход ещё в Дарполе Лидия вручила Дарнику переписанные тайные листки Отца Алексея. Это оказалась ханьская книга под названием «Искусство войны». Всю дорогу князь с любопытством заглядывал в неё. Теперь же у него в лице Ислаха появился собеседник, с которым хотелось это «искусство» обсудить.

— «Сунь-Цзы сказал: у полководца есть пять опасностей, — вслух читал Рыбья Кровь визирю во время вечернего отдыха, с удобством расположившись в шатре, — если он будет стремиться умереть, он будет убит, если он стремится обязательно остаться в живых, он попадёт в плен, если он скор на гнев, его будут презирать, если он самолюбив, его могут оскорбить, если он будет любить людей, его могут обессилить».

Ислах напряжённо слушал.

— А как понимать последнюю опасность?

— Я думаю, что если всё прощать ратникам, они перестанут слушаться.

— А может это касается пленных? — вслух размышлял визирь.

— Тут у них есть отдельно об этом, — Дарник отыскивал нужное место и зачитывал его: — «Если полководец разговаривает с воинами ласково и учтиво, значит, он потерял своё войско. Если он без счёту раздаёт награды, значит, войско в трудном положении. Если он бесчетно прибегает к наказанию, значит, войско в тяжёлом положении. Если воины уже расположены к нему, а наказания производиться не будут, ими совсем нельзя будет пользоваться. Если полководец сначала жесток, а потом боится своего войска, это означает верх непонимания военного искусства».

— Великолепно! Я должен это переписать себе! — снова и снова восклицал в восторге Ислах, особенно от советов мудрого ханьца относительно походов, обмана противника и соглядатаев. — Как это к тебе попало? Сколько ты за это хочешь?!

— Одни листики меняю только на другие листики, — со смехом отвечал князь и уже не мог отвертеться, когда на следующий день визирь привёз ему целый сундук книг и свитков на ромейском языке, отобранный у кятцев.

— В Эмбе сядешь за стол и сам в два дня перепишешь это «Искусство», — согласился Дарник, с удовольствием принимая подношение.

Ещё сильней они задружились, когда выяснилось, что у каждого по три жены, тут уж вообще не стало никакого удержу, так хотелось узнать, как с этим делом обстоит у другого. Как же хохотал визирь, когда Дарник, предварительно выслав из шатра всех, кто понимал по-ромейски, рассказывал, как ему приходится исхитряться, чтобы в течение дня обходными тропами посетить всех трёх жён. Сам Ислах держал свой гарем в строгости, лишь у старшей жены в его доме было две горницы, две остальные занимали по горнице.

— И соблюдать мне с ними постельное равенство тоже не надо, — утверждал визирь.

— А если начнут на это ныть и жаловаться?

— Тогда я говорю «Ты отлучена», а она тут же должна вернуться к родителям.

— Вот так просто? — восхитился князь.

— Зато ни одна из них никогда не переступает в своих причитаниях опасную черту.

Ислах был на двенадцать лет старше Дарника и младшему многоженцу особенно хотелось узнать, как бывает, когда уже телесно не можешь в течение одного дня и ночи разделить своё ложе сразу со всеми жёнами.

— Ну, во-первых, одна или две жены постоянно беременны, — отвечал визирь, — во— вторых, у женщин бывают кровавые дни, в-третьих, у нас бывает много дней для полного воздержания, в-четвёртых, ты всегда можешь придумать причину своего недовольства женой и пару дней просто не посещать её горницу. А как получается у тебя?

— А у меня всегда почему-то только чувство вины, что я не оправдываю их ожиданий, — уныло признался Князьтархан.

В знак своей чёрной зависти он даже записал, как звучат эти волшебные арабские слова: «Ты отлучена». Впрочем, было чему позавидовать и визирю, ведь всякий раз их посиделки в шатре заканчивались первыми двумя-тремя танцами Меванчи. После чего гости уходили, и танцовщица оставалась в полном княжеском распоряжении.

За каждую ночёвку Меванча просила какую-либо дорогую вещицу. Таких вещиц в княжеском шатре обычно не имелось, и князю приходилось расплачиваться серебряной или даже золотой монетой.

Так и двигались на север, можно даже сказать с некоторыми удобствами. Несмотря на несогласие отцов семейств, холостые ратники присматривались к молодым кятчанкам, а те, свыкались с мыслью о замужестве. Невестилась, правда, пока только издали и сотня юниц. Зато у самого князя с танцовщицей вскоре произошёл полный конфуз. Однажды в сумерках в шатёр вместо музыкантов и Меванчи вошёл Глума, сотский каганской хоругви.

— Ты никак меня своим танцем решил потешить, — шуткой встретил его Дарник.

— Прости, князь, сильно провинился я перед тобой, — Глума виновато опустился на одно колено.

— Наверно, перед войском, а не передо мной, — поправил Рыбья Кровь.

— Именно перед тобой, — не согласился полусотский и признался, что только что не сумел сдержать себя и спрелюбодействовал с Меванчей, мол, подарил ей янтарный камушек, ну она и уступила ему, прямо в своей двуколке.

Давно не попадал Дарник в столь глупейшее положение. Гнева почти не было и правильных мыслей тоже. За лучшее решил перевести всё это в нечто незначительное.

— Выход у тебя только один: жениться на Меванче.

— У меня в Дарполе уже есть жена.

— У меня в Дарполе уже есть жена.

— Ничего, будет две. И запомни! Ты сейчас пришёл ко мне, чтобы признаться, что невиданная страсть обуяла тебя, и ты попросил, чтобы я разрешил тебе на ней жениться. Только так и никак иначе! Или хочешь за бесчестие князя быть повешенным?!

Глума повешенным быть не хотел. И свадьба на следующий день была сыграна самая настоящая. Меванча лепетала свои возражения, но кто будет слушать танцовщицу! Естественно, что и её танцы перед князем прекратились, ведь «безумно влюблённого» полусотского нельзя было «позорить». Причём полусотский лгал так складно, что сомнений ни у кого не возникало.

— Первый раз вижу, чтобы кто-то отбил у тебя наложницу! — потешался Корней. — Как бы это не стало дурным примером.

Дарник отмалчивался, довольный, что столь малым уроном всё же вывернулся из дурного положения.

Солнце на исходе весны почти полностью выжгло окружающуюся траву и без того не богатую. Остатки ячменя и овса кое-как поддерживали конские силы. И животные и люди сильно страдали от жажды, но никто не умирал.

На восьмой день пути пришёл ещё один «водный обоз». Ямная гоньба между Дарполем и Эмбой была уже налажена, и воевода обоза привёз немало новостей. В Дарполь прибыли первые плоты с потеповцами, а вверх по реке отправился десяток хемодских лодий, с которыми Агапий отправил две ватаги дарпольских ратников. В устье Яика на Персидский остров приплыли шесть купеческих фелук из Гургана с большим грузом для Хемода, а значит и для Дарполя шелка, хлопчатых тканей, риса, фруктов, серебряных украшений, пряностей и благовоний. Новый купеческий караван пожаловал из Ирбеня, денег от хазарского кагана не привезли, зато с рахдонитами пришли две сотни прошлогодних бойников, в том числе и полсотни пешцев из Новолипова с посланиями от десятилетних сыновей: князя Гребенского Смуги и князя Липовского Тура.

— Где послания? — обрадованно воскликнул Дарник.

— Их в Эмбу привезли княгиня Милида и Калчу.

Против тысячи дарпольцев всё ещё оставались пятьсот арабов, но они уже привыкли получать, как и кятцы от дарникцев по вечерам свою порцию воды и вряд ли могли быть причиной какой-либо неприятности. И оставив на Радима и Корнея походное войско, Рыбья Кровь с десятком гридей о двуконь помчался в Эмбу.

10.

Городище едва не проехали мимо. Все ждали появления реки, а вместо неё конские копыта в ночной темени прошлёпали по какой-то луже и лишь, когда где-то сбоку раздался собачий лай и свистки караульных поняли, куда надо сворачивать.

— Кто идёт? — на ромейском окликнул всадников грубый голос.

— Князь Дарник, болван! — крикнул в ответ Афобий.

— Левее давай! — приказал тот же голос.

Воротами новоиспечённого городища служила тяжёлая, гружёная землёй повозка. Пока её откатили, встречать князя высыпала добрая полусотня караульных во главе с Гладилой и дарпольскими гостями. Только увидев жену, Дарник понял, как сильно он по ней соскучился. Для приличия выслушал вполуха доклад наместника — и сразу ушат воды на голову и в объятия Милиды. Из всех его бывших жён и наложниц от неё исходил самый лучший запах, и если с соитиями и бывали короткие перерывы, то целовать её он мог всегда ненасытно.

Милида чувствовала себя слегка виноватой, что не взяла с собой Альдарика. Но муж за это был на неё не в претензии. В родовом селище Дарника треть детей умирала, не дожив до года и ещё треть — не дожив до пяти лет, поэтому видеть сына для него было всегда радостью пополам с тревогой, уж очень опасался, что за ратные успехи ему придётся платить самым дорогим и важным. Опыт со старшими сыновьями, к которым он почти не приближался до пяти лет, оказался весьма удачным, и сейчас он по мере сил старался повторить то же самое — пусть ещё четыре года Альдариком занимается жена, кормилица и дядька-воспитатель, а он будет поглядывать на него лишь издали.

В перерыве между любовными утехами при свете масляного светильника прочитал послания старших сыновей. У обоих всё обстояло более-менее благополучно. Смуга даже собирался из Новолипова наведаться к отцу на Яик. А Тур из лесного Липова писал, что его уже сватают к дочери соседнего князя, и дядя Борть хочет, чтобы Дарник непременно был на будущей свадьбе. Тайные точки в посланиях указывали, что написанное соответствует истине. Предложение толстяка Бортя прозвучало как великолепный вызов, который князю тотчас захотелось принять. Если до Новолипова от Дарполя была добрая тысяча вёрст, то до Липова приходилось накинуть ещё полтысячи. Хотя если без заезда в Новолипов, а от Ирбеня подняться вёрст на триста вверх по Итиль-реке, а там напрямик через леса, то и не так далеко. А если ещё по Левобережью Итиля проложить ямную гоньбу, то и совсем доступно.

Вот только что это жена притихла чем-то озабоченная?! Али не рада пылкому мужу?!

— Я беременна, — призналась она на его настойчивый расспрос.

— Так это ж здорово! — обрадовался он. — Срочно начинаю закладывать новое княжество для нового сына.

Но жена не разделяла его восторга.

— Если девочка, то будет княгиней, как Калчу, — по-своему понял он её.

— Евла тоже беременна, — выложила свою печаль Милида.

— Ну и что? — досадливо передёрнул он плечами. — Не сравнивай себя с наложницей. Ты это ты, а она вечно будет вторая или даже десятая.

— Но ты её сыну тоже захочешь княжество дать?

— Только самое-самое маленькое! — засмеялся он.

И снова она не поддержала мужниной весёлости.

— Скажи, а ты не мог бы её куда-нибудь отселить из Дарполя?

— А потом и Лидию следом за ней?

— Неужели они в чём-то лучше, чем я?

А он-то простодушный так надеялся, что после года в Дарполе, после Курятника она давно примирилась со своей участью первой, но вовсе не единственной жены.

— Сейчас ты самая лучшая и каждую ночь мне хочется возвращаться только к тебе. Но если я Евлу и Лидию куда-нибудь отошлю, вместо них обязательно кто-то ещё начнёт строить мне глазки. Хочешь рискнуть и соперничать с новыми будущими наложницами?

Разумеется, никакими разумными доводами победить женскую ревность и обиженность было невозможно, а вот если жарко прошептать ей в самое ухо: «Все мои ночи это только твои ночи», то уже и её улыбку удовольствия получить можно.

Разбудил его запах свежеиспечённых лепёшек. После трёх недель недожаренного змеиного мяса и сваренных в воде сухих яблок и абрикос такое никак нельзя было пропустить. И ещё не полностью открыв глаза, он уже жевал, наслаждаясь дивным вкусом горячего хлеба. Милида с готовностью подавала ему питьё: виноградное вино и квас и что— то рассказывая. Похвасталась своими успехами в словенской и ромейской грамоте. Последнюю она учила по «Жизнеописанию словенского князя» Отца Паисия и всё порывалась продемонстрировать это мужу.

— Моя ты грамотейка! — поддразнивал её Дарник, осыпая поцелуями.

Вот только, что за странные слова вдруг вторглись в её милый щебет?

— Ты не должен его казнить. Умоляю тебе: не казни его, помилуй! Ты же сам велел всем становиться богатыми, вот он тебя и послушал...

— Да кто он? О ком ты?

Слово за слово выяснилось, что две недели назад в Дарполе обокрали войскового казначея Зарубу, стащили из его дома аж сорок дирхемов. Столь крупную сумму Заруба объяснил запасом серебряных монет, захваченных им якобы ещё из Новолипова. Писарь Агапия, проводивший дознание, в шутку поинтересовался: а где у тебя спрятана основная часть войсковой казны, и стал весело осматривать половину избы, что Заруба занимал со своей женой-хазаркой. Подвинул хозяйский ларь и в земляном полу заметил свежее вскапывание, ткнул туда остриём клевца и клевец в чём-то деревянном застрял. Стало совсем интересно, несколько движений лопаты и на свет появился сундучок с полусотней золотых динаров и двумястами дирхемами. Подумали о краже войсковой казны, пошли смотреть там, но всё серебро, золото и медь согласно описи были на месте.

Заруба сначала лепетал что-то про оставленные ему на сохранение монеты ушедшими с Потепой на север ратниками, даже имена называл, но ему не поверили. Призванный на правёж Агапием и устрашённый пыткой он признался в обычном подлоге, что в сговоре с Сигибердом они отмечали во всех расходных списках завышенную в полтора-два раза цену на товары, получаемые из Хемода, а полученные излишки монет делили между собой. Вместе на двоих обчистили войсковую казну почти на тысячу дирхемов. Сейчас оба они доставлены Агапием в Эмбу в ожидании княжеского суда.

Обрадовала так обрадовала! Вся нега и расслабленность мигом слетели с Дарника. Выходит, не совсем она соскучилась по любимому мужу, а приехала чтобы защитить своего дядю.

— Да не буду я никого казнить, успокойся, — сказал он расстроенной жене, оделся и вышел из гостевого дома.

Все воеводы уже поджидали его снаружи. Среди них находились не только Агапий и Калчу, но даже Ратай, — а этому чего в пограничном городище понадобилась, или Агапий их с Калчу захватил для поддержки при обвинении дяди Милиды?

С улыбкой всех поприветствовав, Рыбья Кровь вместе с ними двинулся на осмотр Эмбы. Посмотреть уже было на что. Правильный квадрат с сухими рвами, трёхсаженным земляным валом, восемью камнемётными гнёздами из мешков с землёй и четверо ворот, снабжённых дополнительным валом-скобой, прикрывающими вход, так чтобы в сами ворота можно было пробраться, лишь проехав вдоль земляной стены под прицелом лучников и самострельщиков. Река у южного вала окончательно усохла, превратившись в отдельные плёсы с мелкими перекатами. Ну да всё равно, воды в колодцах, выкопанных в городище и дальше вдоль реки, хватало на всех. Больше всего удивляло количество уже построенных Длинных домов, «корзин» и бань. А когда влез на шестисаженную сторожевую вышку из связанных между собой жердей, то увидел в десяти верстах на запад верхушку точно такой же вышки Эмба-Пристани, что располагалась на морском берегу у пересохшего устья реки.

Если по военной части к Гладиле можно было как-то придраться, то по хозяйским делам он оказался большим докой. Это ему принадлежала мысль превратить Ватажную гоньбу в Гоньбу для повозок и колесниц со сменой упряжных лошадей. За конниками они конечно угнаться не могли, но пятидневный путь в два с половиной дня благодаря сменным лошадям покрывали запросто. Пока князь обходил крепость, как раз прибыл очередной обоз из Дарполя и стал понятен секрет большой стройки: шесть повозок и четыре двуколки были гружены брусьями, жердями и досками уже выпиленных определённой длины и толщины, только складывай как надо и вбивай гвозди. Порадовало и изрядное количество пригнанной скотины: овцы, свиньи, козы и даже коровы — признак не кочевого, а постоянного стана. Снаружи крепости имелось даже малое торжище, на котором два десятка пришлых степняков меняли своих овец и верблюдов на топоры и лопаты. Гладила похвастал, что уже отправил в стольный град шесть возов с шерстью. А Ратай с гордостью показал свою новую колесницу, на которой в Эмбу приехала Милида. Днище колесницы было укреплено на четырёх толстых стальных пружинах, отчего при езде зубодробильная тряска в ней превращалась в приятное покачивание.

Потом в Длинном доме в большом воеводском зале состоялось славное застолье. Тут— то выяснилось, что воеводы съехались сюда больше из любопытства, чем по надобности — всем хотелось посмотреть на арабских «провожатых» князя, великих южных воинов, которые уже много лет держали в страхе Романию, Хазарию и всю Великую Степь. Услышав об этом, Рыбья Кровь вздохнул с облегчением, он-то опасался, что бескровный поход и малая добыча будут поставлены ему в укор, а вышло наоборот, именно факт догоняющих каждый день дарпольцев кятцев и арабов изумлял и восхищал его ближних советников. Говорили и о делах. Агапий хотел узнать, как устраивать в Дарполе кятцев и получил подробные указания. Тарханшу интересовало, как проявили себя её кутигуры, что для князя тоже было кстати — сам он всё не мог решать, как наградить юниц, что пленили эмирского сына:

— Ведь, по сути, они спасли всё войско от большой крови, но при этом нарушили мой приказ брать только лошадей. А награда им станет поводом и другим для ослушания. И не закружится ли голова у пятнадцатилетних молодок от большого поощрения?

Калчу вполне разделяла сомнения Дарника и обещала подумать, как поступить.

Ратай же сам нагрузил князя большими заботами. Рассказал, что построил разводной мост на Яике.

— Как это разводной?

— А вот так! — Чудо-мастер прямо на столе с помощью положенного на бок кубка показал, как мост, укреплённый на сорока пустых бочках, подобно огромной двери отчаливает от берега и течением разворачивается поперёк реки, удерживаемый длинной цепью, намотанной на береговую лебёдку. Когда надо — крутишь ручку лебёдки, и мост снова причаливает к берегу, пропуская биремы и лодии.

Калчу и Агапий подтвердили, что сейчас действительно, все повозки из Дарполя беспрепятственно переезжают на Левобережье.

— Самое главное, что меня на такую же работу и Хемод сватает, — продолжал хвастать главный оружейник.

— Что у них свои мастера уже закончились? — усомнился князь. — Посмотреть на твою придумку и просто её повторить?

— А у них там река шире и одним пролётом моста не обойдёшься. А два пролёта только я один смогу осилить. Триста дирхемов, однако, предлагают.

— За то, чтобы они впредь сами все торговые караваны из Хорезма у себя пропускали?

— Я как знал, что ты так скажешь! — даже обрадовался Ратай. — Поэтому потребовал у них письменный договор, чтобы по этому мосту могли переправляться одни хемодцы. Они и на это согласны. Ну, так как?

— Делай! — коротко разрешил князь. — Но я бы четыреста дирхемов с них слупил.

Про привезённых преступников разговор не заходил, хотя все понимали, что Милида наверняка успела заступиться за своего дядю.

— Теперь к «этим», — велел Рыбья Кровь, поднимаясь из-за стола.

Сигиберд с Зарубой содержались в отдельной каморе в соседнем Длинном доме. Две войлочные подстилки на земляном полу, поганое ведро в углу, братина с водой на чурбачке — вот и всё убранство. Арестанты сидели на полу, при виде входящего князя живо вскочили на ноги. Вонь и полумрак не располагали к разговорам.

— Пошли, — сказал Дарник Сигиберду.

Не выходя наружу, прошли на другой конец дома в оружейную камору. Здесь среди щитов, копий и самострелов было самое подходящее место, караульный даже два трёхногих табурета принёс. Князь сел первым, знаком указал тервигу тоже сесть. Сигиберд выглядел расслабленно, двухнедельное заключение сделало его совершенно равнодушным к собственной участи.

— Одного не пойму, саму глупость вашего воровства, ведь все в Дарполе на виду, как вы могли бы использовать наворованные деньги, только на несколько лет утаить и когда-нибудь потом достать.

— А каково, по-твоему, мне было смотреть на твоего Ратая. Молодчику и двадцати нет, а богаче всех в Дарполе. Я добыл тебе переговорами победу над Хемодом. Ты это как-то особо оценил? Железные печи всю осень и зиму привозил из Хемода и на это никакого внимания! Я дядя твоей жены, сколько раз она ко мне прибегала в слезах от твоих наложниц, и никто кроме меня не мог найти слова, чтобы заставить её успокоиться и смириться!

— Всё верно, — спокойно согласился Дарник. — Тех денег, что ты украл, хватит, чтобы оплатить твои заслуги перед Дарполем, или добавить ещё? Скажи — я добавлю.

Сигиберд, не понимая, смотрел на него. Не дождавшись от тервига ответа, Дарник жестом указал караульному вести Сигиберда назад к Зарубе и вышел из дома.

Советники поджидали его во дворе, здесь же рядом с Калчу стояла Милида, с надеждой глядя на мужа. Князь молча посмотрел на Калчу, та всё поняла верно: взяла Милиду под руку и повела прочь. Вместе с Гладилой, Агапием и Ратаем Дарник направился в Воеводский дом.

— Ну говорите, — сказал он им, усаживаясь на княжеское место.

Гладила покосился на Агапия, предоставляя ему высказаться первым.

— Если сажать Зарубу в клеть, то и Сигиберда надо было... — не очень уверенно произнёс ромей.

— Ты всё сделал правильно, — успокоил его Дарник.

— Хемод ждёт твоего суда ещё больше, чем Дарполь, — усмехнулся Ратай. — Сильно жалеют старичка.

— Не очень справедливо будет, если Зарубу ты казнишь, а Сигиберда пожалеешь, — высказал своё Гладила.

Главное решение советники, как всегда, оставляли за князем.

— Я поговорил с Сигибердом и принял решение. Заруба и Сигиберд останутся тут, в Эмбе, вернее, за пределами городища, пусть там устраиваются как хотят. Вернуть им всё, что они наворовали, перевезти сюда к ним их жён и всё имущество. Деньги у них есть, пусть нанимают работников, покупают скотину и живут, как могут.

Советники молчали, переваривая услышанное.

— Стало быть, теперь они вне княжеского закона и убийство и ограбление их не будет считаться преступлением, — сделал очевидный вывод Гладила.

— Вне закона это когда за изгнанника некому вступиться, — поправил его князь, — Тебе их от грабежа и насильников беречь, но в городище не пускать.

— В чём же тогда смысл наказания? — недоумевал Ратай.

— В половинном изгойстве. Чтобы они кое-как выживали и грызли себя за свой просчёт и глупость.

— Немного странно, но глянуть, что из этого выйдет можно, — рассудил Агапий.

Теперь оставалось узнать, как к наказанию отнесутся любимые «курицы». Милиду решение мужа обрадовало:

— Но ведь потом ты сможешь снять с дяди эту опалу?

— Боюсь, что для этого должно случиться что-то слишком особенное, — неопределённо пообещал Дарник.

— Наказание подходящее, — одобрила Калчу. — Только жаль, Эмба слишком далеко от Дарполя. Если б было рядом, тогда всем был более поучительный пример.

Мысленно он согласился с танханшей, но своё решение изменять не стал.

Порядок работ и ратных занятий в Эмбе оказался столь хорошо налажен, что не имело смысла в него вмешиваться. Единственное пожелание Рыбья Кровь высказал лишь в Эмбе-Пристане, где и как устраивать гавань для бирем и лодий. После чего нашёл себе другое занятие.

Ещё с Гребенско-Липовских времён лежал у него заготовленный список «Воеводского устава», определяющий не только военное, но и обычное поведение старших и малых воевод, да всё не хватало времени закончить его. И вот такой удобный момент случился.

Список остался в сундуке в Дарполе и был на словенском языке, но это уже не имело значения. Подчиняясь нахлынувшему вдохновению, он просто взял в руки перо и чистый пергамент, вывел на нём по-ромейски «Устав архонта» и дальше тоже по-ромейски стал строчить правила устава.

Всего получилось восемнадцать правил:

«Архонт больше всего дорожит своей честью, поэтому всегда выполняет свой воинский Долг.

Архонт своим примером показывает стратиотам, как можно мужественно переносить тяготы воинской службы. Нужно, чтобы стратиоты смотрели на него не как на придирчивого надзирателя-бездельника, а как на человека загруженного военной службой больше самих воинов. Меньше спать, меньше бездельничать, меньше болтать о пустом.

Архонт не кичится своей знатностью, богатством и военными подвигами. Его сила не в хвастовстве, а в нерушимом спокойствии.

Архонт постоянно стремится улучшать свои военные знания и умения. Важно, чтобы стратиоты видели и уважали его учёность и военные способности.

Архонт никогда не скрывает истинного положения дел в своём отряде и всячески старается исправить возникшие недостатки.

Архонт выносит наказание стратиотам лишь на следующий день, на холодную голову.

Архонт дружен со своими соратниками и всегда умеет отличить дружескую шутку от оскорбления.

Архонт удерживает стратиотов от недостойных поступков на поле боя и в мирное время.

Архонт милосердно относится к пленным. Издевательствами над пленными своё достоинство можно только уронить.

Архонт не позволяет себе обсуждать приказы военачальника и поведение других архонтов со стратиотами.

Архонт всегда имеет достойный вид, опрятен, причёсан, избегает жестикуляции, не повышает голос и отдаёт громкие команды только на учениях и на поле боя.

Архонт обязан заботиться о стратиотах и в военное, и в мирное время. Хорошо накормленный и одетый воин — половина победы.

Архонт не выставляет свои семейные дела на всеобщее обозрение.

Архонт умерен в питье и еде, не играет в азартные игры и удерживает от них стратиотов. Не кути — лихость не докажешь, а себя уронишь.

Архонт не обещает того, что не может исполнить.

Архонт никогда не влезает в долги и умело распоряжается своими расходами, а также избегает денежных расчётов с другими архонтами. Деньги всегда портят отношения. Одалживаться можно только в войсковой казне.

Архонт всегда осмотрителен с женщинами. Они могут быть причиной многих бед».

Архонт не завистлив и не ревнив к чужим достижениям, знает, что сам рано или поздно заслужил большую славу и почёт.

На следующее утро он вызвал к себе Агапия и вручил ему сей пергамент под видом некогда переписанного свитка.

Агапий прочитал «Устав архонта» без всякого удивления.

— Что скажешь? — Дарник ждал конкретного ответа.

— А что тут сказать? Устав как устав.

— Ты видел его раньше?

— В Романии столько всего пишут, что и не уследить, — пожал плечами ромей.

— Я к сожалению, потерял сам Устав. Вспоминал по памяти, — князь пристально смотрел на наместника Дарполя: верит тот или нет. — Значит, тебя тут ничего не смущает?

— Не пойму для чего он тебе сейчас? — наконец вяло поинтересовался Агапий.

— Хочу ввести его для словен и для кутигур. Но нужна твоя поддержка, чтобы ты сказал, что это действительно Устав архонта из Романии.

— Да пожалуйста. — Так и не ясно было: разгадал наместник уловку князя или просто согласен выполнить его просьбу.

Затем князь проверил «Устав» на других.

— Ох уж эти ромеи, будут мне ещё указывать, как я в носу ковыряюсь или задницу вытираю! — без церемоний сказанул Ратай.

— А что значит «постоянно улучшать свои знания и умения»? — встревожился за свою учёность Гладила.

Калчу увидела в «Уставе» трудное испытание для всей Орды:

— Чтобы это выполнять, кутигурским воеводам нужно всё время жить в Ставке.

— Будем надеяться, что они будут помнить об этом и, разъезжаясь по своим улусам и кочевьям, — чуть смягчил её опасения Князьтархан.

На четвёртый день пребывания Дарника в Эмбе показалось походное войско, а ближе к вечеру как обычно подтянулись кятцы с арабами. Сразу пошла большая помывка, немеренное насыщение водой и пищей. Оглядывать первое дарпольское поселение дальние гости начали только на утро. И конечно были порядком разочарованы «хазарской крепостью» с её земляными укреплениями, юртами и палатками и крошечным торжищем и отсутствием каких-либо ремесленных мастерских. Военный стан, он военный стан и есть. Зато для дарпольцев-походников Эмба явилась едва ли не вершиной удобства и уюта, наконец-то можно и покупаться в реке, и сколько угодно поваляться в теньке, и позубоскалить со знакомцами. Нечего и говорить с каким любопытством принимали и общались с арабами все эмбцы и приехавшие воеводы, загадывая про себя: придётся или нет столкнуться с ними на поле боя.

Для Дарника же с Ислахом настало время раскладывать всё по полочкам.

— Я же сказал, что никакого выкупа за пленных не будет. Есть, правда, одно затруднение. Я хотел бы послать своё посольство в Кят из двадцати человек. Однако плохо зная вашего эмира, я опасаюсь, что он может разгневаться и казнить моих людей, поэтому за двадцать моих людей, мне нужны двадцать твоих заложников, которые тотчас же будут отпущены, как только моё торговое посольство вернётся из Кята. Можно и по-другому: я не шлю никакого посольства, а лишь отдаю тебе всех твоих воинов. Но посольство это доказательство, что ты не просто так уступил нам кятских переселенцев, а вёл очень важные союзные переговоры на будущее. Поэтому решай сам.

Три дня простояла арабская полутысяча возле Эмбы — воины отдыхали и отъедались, визирь усиленно размышлял и заодно переписывал себе «Искусство войны». За это время в городище почти одновременно прибыли два хазарских каравана: тот, что привёз из Словении письма княжичей, и тот, что возвращался в Ирбень из Кята. Корней сполна отвёл душу: нашёл особо ценный товар и там и там. У ирбенцев помимо полутора пудов янтаря — полпуда речного жемчуга, у кятцев — целый пуд перца и два десятка перстней с рубинами и сапфирами. Разумеется, княжеская десятина, к горести рахдонитов, была взята и со спрятанного, и с открыто провозимого товара.

Новым праздником стало причаливание к Эмбе-Пристани первой дарпольской биремы и двух лодий сопровождения. Рыбья Кровь не мог отказать себе в удовольствие пригласить на борт биремы Ислаха и на голубом глазу предложить ему:

— А давай ты сейчас поплывёшь со мной в Гурган, а уже оттуда вернёшься в свой Кят. Тогда вообще ни у кого не останется сомнений, что ты сделал большое дело.

Видно было, как сильно борется с этим соблазном визирь и всё-таки устоял, более того, принял окончательное решение:

— Нет, как-нибудь в другой раз. Давай обойдёмся и без твоего посольства в Кят. Если эмир захочет, он сам пошлёт к тебе посольство, может быть, даже со мной во главе. По крайней мере, я его попрошу об этом.

Последним довеском в их отношениях было освобождение Кадира. Дарник сказал:

— Я не настаиваю, но было бы неплохо, если бы принц что-то подарил тем юницам, что захватили его. Я конечно и сам могу им заплатить за это по пятьдесят дирхемов каждой, но лучше, если дорогие подарки сделает сам принц. Все сразу поймут, что он действительно сын эмира.

— Коней не дам! — сердито отрезал визирь.

— Тогда что-то из оружия, чтобы все видели, как высоко ценится свобода принца.

Делать нечего — пришлось Ислаху разориться на два узких однолезвийных меча, которые Кадир и вручил своим караульщицам к полному их восторгу и зависти даже взрослых кутигур.

Хитрый Корней подговорил князя сделать особый подарок и самому кятскому эмиру — привезённое Милидой «Жизнеописание словенского князя». Дарник отмахивался:

— Я тебе не Ратай, чтобы собой хвастать!

— Да какое хвастовство! — восклицал воевода-помощник. — Ислах и так от тебя без ума. А для эмира это будет самый неоспоримый довод. Там же и про осаду ромейской Дикеи и про сражения с арабами на Крите. Ты недооцениваешь силу написанного слова. Дари и не кривись!

И в самом деле, ромейскую книгу Ислах воспринял с полным восторгом. Тут же её прочитал и вслед за Корнеем повторил, что для эмира это будет лучшим доказательством в пользу союза с Дарполем.

Ещё день понадобился на пополнение арабского отряда двуколками и верблюдами с водой и съестными припасами.

— Это вам за тех дивных коней, что тогда угнали мои юнцы, — полушутя-полусерьёзно сказал князь.

При прощании между ним и визирем состоялся ещё один обмен подарками. Дарник вручил Ислаху наградной клевец, взамен получил трёхгранный меч-кончар, способный пробить любые кольчуги.

— Осенью жду с посольством, — напутствовал араба Рыбья Кровь.

— Если эмир голову не отрубит, то очень может быть, — отвечал Ислах, отъезжая самым последним за своим отрядом.

— Ты так сожалел, что над Хемодом у тебя была слишком лёгкая победа, — отметил Корней их дружеское с визирем расставание. — А как будешь на себе волосы рвать, что в этом походе вообще не потерял ни одного ратника.

— Обещаю: больше таких побед не будет, — отшучивался князь. — В следующий раз положу на поле половину ратников, пусть тогда до небес гордятся своей доблестью.

После недельного отдыха походное войско вместе с переселенцами тронулось под руководством Радима дальше в Дарполь. Дарник же с Корнеем вместе с сотней охочих до моря походников взошли на бирему и вместе с двумя лодиями отплыли от берега.

Милида тоже рвалась ехать на судне, носящем её имя, но муж направил её в Дарполь вместе с Калчу и войском:

— Первое плаванье по морским приметам должно обходиться без женщин.

ВТОРАЯ ЧАСТЬ

1.

Наконец-то исполнилось заветное желание Дарника: плыть по морю, куда глаза глядят. Сворачивать направо значило к устью Яика, налево — осторожное плаванье вдоль плоского и пустого восточного побережья. Поэтому кормщику было указано держать нос биремы в открытое море — только там можно было почувствовать настоящую опасность.

И в самом деле, едва суда вышли из камышовых объятий Эмбы, на крупную морскую волну, всех мореходов охватил отчаянный страх, когда казалось, что следующая водяная гора полностью накроет судно. Большинство команды никогда раньше по морю не ходила, другая если и ходила, то только вдоль берега. Бывалых моряков-ромеев на три судна было не больше двух дюжин. Один Дарник в ус не дул — ведь гибель в кораблекрушении вполне приличное дело, даже погребального костра не потребуется.

Ветер был боковой, поэтому полагались на вёсла, каждые два часа сменяя гребцов. Когда вокруг осталось только море, пришёл ещё больший ужас. Хорошо, что не забыли взять масляные светильники в стеклянных колпаках — огоньки с лодий смягчали ощущение полной покинутости. Приноровившись к качке, кашевары сумели даже сварить для команды горячую похлёбку. На лодиях за отсутствием железных печек обошлись лишь холодной трапезой. Хуже всего приходилось взятым на бирему животным: козам, свиньям и двум лошадям — оказалось, что они тоже страдают морской болезнью, извергая из своих желудков пищу. На ночь вёсла убрали на палубу, предоставив биреме под присмотром рулевого качаться, как ей вздумается.

Под утро ветер поменял направление и стал попутным. На мачтах подняли паруса и заскользили на юго-запад с определённой устойчивостью и лёгкостью. Лодии остались далеко позади, но решено было их не ждать. У всех кормщиков имелись с собой хазарские карты, указывающие, что дальше на юге находятся острова и массивный выступ коренного берега. Однако даже с попутным ветром до этого выступа добрались только к вечеру третьего дня. Небольшая песчаная кромка переходила в каменистые холмы. Нашли небольшую бухточку с тихой водой и осторожно пристали к берегу.

Выбравшись на твёрдую землю, ратники валились на землю и засыпали, не дожидаясь кормёжки и палаток. Дарнику с трудом удалось найти людей, чтобы разжечь сигнальный костёр на вершине холма для лодий. Утром в костёр стали подбрасывать мокрой травы для дымового сигнала. Хороший высокий дым был, а лодий видно не было.

Кони к утру немного оправились, и Дарник с Афобием предприняли небольшой объезд окрестностей. Кругом простиралась голая пустынная земля без каких-либо следов пребывания людей. Зато повезло найти крошечный ручеёк, текущий у подножия холма. Туда и перенесли свой стан.

Посадив на лошадей по два человека с мешками угля, Дарник разослал их в разные стороны вдоль берега, наказав через десяток вёрст устраивать дымовые костры.

Днём показались три паруса, которые шли вдали от берега на запад. Оставив часть команды присматривать за станом, Дарник с остальными людьми отчалил от берега и бросился в погоню за «купцами». Шестьдесят гребцов, успевшие уже приобрести некоторую сноровку дружно налегали на вёсла и расстояние между персидскими фелуками и биремой быстро сокращалось. Через несколько часов, поняв, что им не уйти, «купцы» остановились, при этом расположились россыпью, видимо полагая, что пока грабят одну из них, остальные смогут разбежаться в разные стороны. Фелуки были величиной чуть больше лодии, с командой не превышающей дюжину человек, кроме паруса имелось ещё по шесть вёсел, исключительно для причаливании к берегу. Да и зачем торговым людям много гребцов — только зря кормить лишние рты.

Купцы возвращались из Хазарии. На вопрос, как они здесь оказались, персы объяснили, что три дня с попутным ветром убегали на восток от тудэйских пиратов. Тудэйцы или камышовые люди жили в тысячеостровном устье Итиля и совершенно не подчинялись хазарам, воевать не воевали, даже рыбой с Хазарией торговали, зато проплывающих мимо купцов частенько грабили. На вопрос, какие везёте товары, купцы предъявили рабов, воск и меха. До воска и мехов Дарнику дела не было, а вот насчёт рабов и особенно рабынь…

— Вы знаете, кто я такой? — обратился он к ним на хазарском языке.

На мачте биремы развевалось Рыбное знамя, поэтому ответить было несложно.

— Князь Дарник по прозвищу Рыбья Кровь.

— А что ещё знаете?

— На Яике теперь княжишь, а раньше в Новолипове.

— А чем я в Новолипове занимался, не помните?

Персы молчали, опасаясь сказать что-то не то.

— Я не позволял из Словенской земли вывозить рабов, — подсказал им князь.

— У нас только четверо словен, остальные — булгары и макрийцы с верховий Итиль-реки. Если мы тебе сейчас их всех отдадим, нас ждёт полное разорение, — осмелился сказать краснобородый купеческий старшина. — Хорошо ли будет, если все купцы будут знать, что появились новые яицкие пираты?

Сразил так сразил. Выход оставался только один — самим покупать. Хорошо ещё, что на биреме имелись войлочные полости для покрытия юрт и несколько рулонов сукна для мелкой торговли с возможными береговыми жителями. Вскоре всё это переправилось на фелуки, а взамен на бирему поднялись два десятка женщин и дюжина мужчин. Красавиц среди рабынь не было, но и уродок тоже.

— Это ровно половина того, что мы могли бы выручить за них в Гургане, — подвёл итог торговли с князем рыжебородый старшина.

В качестве утешения Дарник распорядился дать купцам три медных тамгы, как знак будущей беспошлинной торговли с Дарполем.

С рабынями поступили так, как князь всегда поступал с пленницами: дали им оставшихся полдня и ночь на привыкание и смирение. Ну и ратникам тоже, только на приглядывание и решение. Когда женщинам поутру объяснили, что они сами могут выбрать себе мужа, позволяя охочим до их тела ратникам с мешком песка на спине себя догнать или не догнать, то все как одна с удовольствием включились в предложенную игру, отсеивая совсем уж противных претендентов на свою руку и сердце. Затем получившиеся двадцать пар трижды обвели (вместо положенной вербы) вокруг воткнутого в землю Рыбного знамени, дали испить по кубку хмельного мёда и отправили с шерстяными подстилками в разные стороны по пустому побережью, чтобы они могли скрепить свои брачные узы, как принято у женатых людей. Заодно князь объявил женатикам, что удержит из их жалованья по пятьдесят дирхемов за жену. Так как и без того задолженность с жалованьем перевалила за полгода, никто особо не возражал.

Лодии появились лишь ещё через два дня. Оказалось, что они, сильно отклонились на запад, попали на острова, а уже оттуда добрались до коренной земли и пошли вдоль берега на восток. К этому времени двадцать вёрст побережья были хорошо осмотрены, но для устройства опорного городища годились мало. Прикинув, что делать дальше, решили двигаться дальше на запад, вслед за персидскими фелуками.

Часть команды двигалась берегом, чтобы ничего не пропустить, и в скором времени действительно наткнулось на спрятанное в прибрежных скалах селище рыбаков, говорящих на непонятном языке. Жили они в проделанных в скалах пещерах, питались рыбой и козьим молоком. Были пугливы и дики. Не имели ни лошадей, ни луков, ни топоров, только самые простые кирки, остроги и ножи. Бросившись от чужеземцев из своих пещер в скалы, они оставили дарникцам лишь пару древних неподвижных старух, и возможность как следует рассмотреть их убогое хозяйство. Пока ратники выискивали, чтобы хоть чем-то поживиться, Дарник с Афобием осматривали большие каменные чаны, стоящие на солнце и под наклоном накрытыми тонкой ягнячьей кожей чем-то смазанной. Рядом с чанами стояли глубокие глиняные миски с водой. В чанах вода была солёная, в мисках обычная пресная. Догадка пришла, когда увидели, как с внутренней стороны ягнячьих кож в миски каплями стекает вода.

— Это они так превращают морскую воду в питьевую! — в восторге воскликнул княжеский оруженосец. — Ратай умрёт от зависти!

— Ну да, в час кубок натечёт и что? — Дарник был полон скепсиса.

— В пустыне и это как золото! А Ратай уж точно кубок в ведро превратит!

Каменные чаны были неподъёмны, поэтому ограничились четырьмя снятыми с них ягнячьими шкурами. На следующей стоянке Афобий выпросил у кормчего пустую бочку и принялся всячески примеривать добытое приспособление. И когда в подставленную миску, в самом деле, накапало с полчашки воды, был на седьмом небе от счастья. Вот тебе и дикое племя, не знающее оружия и доспехов!

Тем временем запасы взятой с собой пресной воды быстро подходили к концу, а источники их пополнения появлялись всё реже и реже. Лето уже вступало в свою силу, и солнце жгло немилосердно. Немного освежали лишь купания в морской воде по вечерам!

Два дня спустя тянущийся на запад берег вдруг расступился, открыв глубокий и широкий залив. Этого залива похожего на клин не было на хазарской карте, что было ему только в заслугу — меньше о нём будут знать. Все согласились, что здесь самое подходящее место для городища, только вот где его закладывать: на восточном или западном берегу. Восточный берег означал близость к караванному пути в Хорезм, западный — обеспечивал полную безопасность — поди делай стовёрстный береговой крюк!

Окончательный выбор помогла сделать сама природа, открыв на западном берегу залива ущелье, уходящее ещё дальше на запад. Глубина ущелья предохраняла его дно от полуденного солнца настолько, что там росла и трава и кусты. Весенний ручей здесь, впрочем, давно высох, но вырытые на пробу в его русле колодцы водой всё же наполнились, а это было самое главное. Некоторое беспокойство, правда, доставили змеи, под каждым кустом их было по нескольку штук. Но захваченные именно для этого дела четыре свиньи быстро очистили от всего ползающего намеченный к городищу участок.

Удобным оказалось и то, что ущелье слегка изгибалось, так что любые разведённые в нём огни даже с залива не были видны, за что решили назвать будущее городище Секрет-Вежей. Все привезённые с собой балки, доски и жерди немедленно пошли в дело, к ним добавились снопы берегового камыша и найденная неподалёку глина, и скоро их пристанище украсилось помимо палаток четырьмя небольшими домиками крытыми слоем земли и с камышовыми стенами, обмазанными глиной. Из еды пришлось перейти исключительно на рыбу, змей, лепёшки и пшённую кашу. Даже к куриным яйцам не притрагивались, дожидаясь выведения цыплят — городище так городище.

Ратники, сперва с воодушевлением взявшиеся за дело, вскоре слегка приуныли.

— А зачем нам вообще это опорное городище, — выразил общие сомнения на воеводском совете полусотский Сохатый, участник ещё Критского похода Дарника. — Чтобы быть опорой войску, сюда сначала всё придётся заранее завезти, то же продовольствие, фураж, оружейные припасы. Не лучше ли было закладывать городище не в глубине никому не нужного залива, а дальше на юге, где купцы плавают?

— Там будет следующее опорное городище, — терпеливо объяснил полусотскому и остальным князь. — Здесь же нам надо просто обозначить, что это наша земля, и мы тут главные. Иначе мы все превратимся в хемодцев, которые дальше своего огорода ничего видеть не хотят. Чтобы быть богатыми и сильными надо быть большими. Однажды персидские магометане проснутся и увидят, что всё восточное побережье их моря занято дарпольскими крепостями. Только эти крепости позволят нам выстоять против хазар, тюргешей, арабов и персов. Свободно перемещая судами на тысячу вёрст своё войско, мы будем для них непобедимы и сами будем диктовать им свою волю.

— Ух ты! — у ветерана от таких планов азартно заблестели глаза.

Дарник решил его немного охладить.

— Но ты зря меня спросил об этом. Теперь тебе в Секрет-Веже придётся остаться за наместника, чтобы эта тайна не просочилась в хазарские или персидские уши.

Воеводы и кормщики засмеялись.

— Ты шутишь? — порядком встревожился Сохатый.

— Вовсе нет. Теперь ты не полусотский, а сотский. А хорошо отслужишь год, станешь и полухорунжим. Через месяц тебе привезут твою жену и припасы, и будешь настоящим хозяином этих мест. Посмотри хорошенько вокруг, подумай и решай, что нам ещё тебе надо сделать, пока мы здесь.

Рыбья Кровь говорил это скорее шутя, чем серьёзно, но наместник Секрет-Вежи воспринял его слова как приказ и стал всем распоряжаться весьма рьяно и толково, в мечтах возведя себя до ближних княжеских советников. На вопрос, сколько ему нужно ратников, Сохатый, подумав, назвал две ватаги и попросил оставить ему также одну лодию для рыбалки и плаванья по заливу, что было вполне разумно — сорок людей содержать было проще, чем сто, и все они могли поместиться в оставленную лодию.

Редкие колючие кустарники, росшие в ущелье, годились на растопку, но не как строительный материал, поэтому в качестве его выступали мешки с песком, из них устраивали загоны для животных, гнёзда для сторожей и даже стены для временных жилищ. Усердно долбили и камень, складывая из крупных осколков крепостной вал поперёк ущелья, а мелкие набирая для пращей и двух оставляемых в Секрет-веже камнемётов. Воды из колодцев хватало лишь на питьё, поэтому мылись сначала прямо в море, а потом, вырыв на берегу порядочную яму, нежились уже в ней.

Пока шло обустройство, Дарник с Афобием ежедневно объезжали окрестности. В десятивёрстной доступности не было ни людей, ни особой живности. Несколько раз издали видели диких верблюдов и сайгаков, да ночной лай шакалов чуть оживлял окружающую пустыню.

Однажды в облачный день они особенно далеко заехали на запад и обнаружили Провал, как назвал его оруженосец, огромную, не менее версты в поперечнике воронку в земле, которая неожиданно оказалась вполне обитаема: на дне её на пятидесятисаженной глубине паслось стадо коз голов в семьдесят и с десяток ишаков. А с южной стороны Провала, там, где даже в полдень была тень, располагалось небольшое селение из серых глиняных домиков, крытых камышом. Рядом с ними находились и небольшие обрабатываемые участки земли, на которых трудилось несколько женщин. Четверо мужчин доставали из деревянных форм и выставляли на солнце саманные кирпичи.

Не желая их беспокоить, князь с Афобием поспешили убраться восвояси. По возвращению Рыбья Кровь рассказал Сохатому о Провале, но велел ни в коем случае в ту сторону разведчиков не посылать:

— Поедем туда в следующий мой приезд, будет лучше, если они сами вас обнаружат и захотят добрососедства. Мужчин там не больше одной ватаги.

В разгар строительных работ в заливе неожиданно появилось судно под двумя парусами. Сперва даже забеспокоились — откуда такие большие суда, пока не признали вторую дарпольскую бирему «Калчу» с её двумя лодиями под предводительством Корнея. Море оказалось не столь бескрайним и безлюдным, как представлялось — поплыли первый раз и сразу нашли своего князя.

Придирчивый осмотр второй биремы каких-либо недостатков не выявил, наоборот, если на «Милиде» в трюме, на палубе, в каморах воеводы и кормщика — обязательно торчало что-то угловатое и грубое, то на «Калчу» всё это было сглажено и скрыто.

— На воде «Калчу» ещё побыстрей будет, — хвастливо утверждал воевода-помощник. — «Милида» у нас как морской катафракт, а «Калчу» как лёгкий конник.

Существенным прибытком стали привезённые на «лёгком коннике» припасы: доски, балки, жерди, а также зерно, солонина, кузнечный горн и наковальня, две лошади, десяток коз и полтора десятка жён команды «Милиды».

— Ну вот теперь с тобой остаются уже не две, а три ватаги, тридцать мамок и две лодии, — поздравил Рыбья Кровь Сохатого с дополнительным пополнением.

Главным всё же были не припасы, а привезённое Корнеем известие:

— В Дарполь пришло из Ирбеня обещанное войско, а с ним хазарский тудун, который оказался большим шалуном.

С глазу на глаз воевода-помощник объяснил, что такое «большой шалун». Тудун Давуд ибн Джабаль был магометаниным, прибыл с десятью слугами, тремя жёнами и полусотней охранников. Сразу потребовал к себе княжеское почтение, лучший прокорм своей челяди, полез всё везде узнавать. Корабелы не стали ему ничего объяснять, в Хемод тудуна не пустили, Ратай вообще выгнал его из Оружейного двора, так Давуд у Агапия потребовал всех их заключить в темницу.

— А Буним тоже приехал?

— Буним приехал, но никак тудуна утихомирить не может. В Хазарии выбрали нового кагана и Давуд какой-то его родственник.

— А что пришлое войско?

— Прибыло восемьсот в основном словенских пешцев, триста хазарских и двести лурских конников. Агапий их в город и Петлю не пустил, отвёл им место для стана ниже по течению реки, там, где дорога на Хемод. Теперь хемодцы к нам только на своих челнах по реке добираются. Один раз, ирбенцы на Кутигурском торжище устроили большую драку, хорошо, что вовремя подоспела Калчу с Каганской хоругвью и навела порядок, иначе Агапий уже собирался стрелять по союзникам из камнемётов!

По всему выходило, что надо срочно возвращаться в Дарполь.

День отдыха для корнеевцев и две биремы с двумя лодиями двинулись в обратный путь! Поплыли напрямик на север и не прогадали — через двое суток непрерывной гребли вышли к северному берегу всего в двадцати верстах западнее Яика. Лодии как обычно отстали, ждать их не стали. Корней всю дорогу пытался состязаться с «Милидой» в скорости, но это у него плохо получалось — несмотря на заметную тяжеловесность постройки первой биремы, княжеские гребцы не давали себя обогнать. Так и вошли в устье реки: «Милида» чуть впереди, а «Калчу» на два корпуса позади.

Рыбья Кровь, стоя вместе с Афобией на носовой башенке, всматривался вперёд.

— Рассмеши меня, — попросил он оруженосца, устав от ожидания.

— Лет двести назад в Константинополе Вселенский собор принял решение, что у женщин, как и у мужчин тоже есть душа, — ровным голосом произнёс Афобий.

Дарник мгновение соображал, потом бешено, взахлёб захохотал.

Передние ряды гребцов даже сбились с ритма движения, оглядываюсь на носовую башенку. Князь, перегнувшись через ограждение, перевёл им на словенский слова оруженосца, и громкий смех побежал по биреме, криво улыбались лишь несколько гребцов-ромеев, не понимая, что может быть смешного в решении Вселенского собора.

«Уж будет «курицам» подначка», — предвкушал Князьтархан.

Сначала показались хемодские острова-пашни с зеленеющими всходами пшеницы, ячменя, овса, проса, а также острова-пастбища со стадами коров, свиней, коз, отарами овец и косяками лошадей. За ними был уже и Хемод, три острова, слившиеся в трёхтысячный город. Дарник совершенно забыв про ратайский разводной мост, направил бирему не в Малую, а в Большую протоку, и «Милида» едва не ткнулась носом в рукотворную переправу. Зато эта небрежность позволила увидеть, как мост разводится. По двум сторонам Большой протоки заработали лебёдки, цепи натянулись, и две половины моста подобно большой двустворчатой двери стали расходиться в обе стороны вверх по течению. «А как же они обратно сходятся?» — удивлённо спросил себя князь, не сразу сообразив, что назад поперёк реки створки моста двигает само течение, а цепи от лебёдок просто удерживают его потом в нужном положении.

На городской стене Хемода оббитой белым нержавеющим металлом и у кромки воды толпилось с полтысячи хемодцев, наблюдая за дарпольскими биремами.

— А вон и Ратай! — углядел глазастый Афобий. Узнать главного оружейника было мудрено, на нём был хемодский плащ из тонкого полотна и шапка с широкими краями, оберегающая от солнца. Причём он стоял не один, а с высокой светлорусой девушкой-аборичкой и принаряженной сорокалетней парой. Родители девушки, понял Дарник.

Когда левая створка моста была подтянута к самому берегу, Ратай вместе с тремя спутниками перешёл на него и рукой показал, что хочет подняться на бирему.

— Ещё чего! — возмутился Афобий. — Только нам его тёщу и тестя катать по реке!

Рыбья Кровь сделал знак парусным морякам, те перебросили на мост «ворон», и Ратай, держа за руку молодку, перебрался на бирему. Отважный тесть тоже хотел ступить на узкий мостик, но тёща не пустила. Несколько мгновений они под смех дарпольцев и хемодцев боролись друг с другом, потом тесть сдался и отступил назад.

— Её зовут Юнда, — представил Ратай то ли жену, то ли ещё невесту князю.

— А как же твой кутигурский гарем? — полюбопытствовал Афобий.

— После вашего Кятского похода ни одна в мою сторону уже и не смотрит, — беспечно отмахнулся чудо-мастер.

Юнда застенчиво отводила глаза от мужчин, зато с любопытством смотрела на пятерых рабынь, что с обретёнными мужьями находились на биреме.

Пока плыли к Дарполю, Ратай рассказывал про хазарское посольство. Буним с тудуном привезли кятцам не менее тяжёлые условия переселения в Хазарию, мол, хотим только самых богатых, грамотных и умелых и за большие деньги. Ясно стало, что на ещё один пятисотвёрстный путь ни у кого из кятцев не осталось ни сил, ни желания, стало быть, придётся им как-то обосновываться на Яике. Выяснилось также, что они не столь бедные, как о себе заявляли. И как только Агапий поместил их в левобережной Скобе, приставив мужчин и подростков копать рвы и каналы, тут же стали извлекаться из потайных мест драгоценности, золотые динары, мешочки с пряностями, серебряные блюда, отрезы шёлка и хлопчатника, да и невесты внесли свою весомую толику. Словом, добрая четверть переселенцев сполна уже выплатила подати, наложенные князем, и изо всех сил рвётся перебраться в Дарполь. Агапий пока их не пускает, ожидая решения князя.

За разговорами время бежало быстро, и скоро показался сам Дарполь.

Встречать биремы в Затон высыпала половина города — дальнее мореходство для большинства народа было ещё чем-то необычным и геройским. Бросилась в глаза непривычная цветистость и разнообразие одежд дарпольцев — уже начиналась сказываться жизнь на перекрёстке торговых путей и обретаемый частью горожан достаток. Впереди на самом видном месте стоял Агапий с хорунжими, рядом княгиня с Альдариком на руках и четыре «курицы». А вот и толстый тудун с Бунимом и полудюжиной охранников в круглых шлемах с султанами. Дарник выразительно посмотрел на Афобия, тот кивнул, мол, всё понял.

Причал из досок на вбитых в воду столбах был рассчитан на одну бирему, поэтому вторая бирема и лодии причаливали, как могли. И лишь «Милида», как положено, канатами была притянута к краю причала, который на полтора аршина оказался ниже борта носа княжеского судна.

Князь по-мальчишески спрыгнул с борта на пристань, и внезапно его повело так, что он едва удержался на ногах — сказались пять суток непрерывной качки. По толпе пронёсся испуганный вздох — его неустойчивость приняли за плохое предзнаменование.

— Не держит меня земля, надо в море возвращаться. — Он опёрся руками на борт биремы и впрыгнул на него. — А теперь ещё раз! — Второй соскок на пристань вышел как надо. — Ну вот, совсем другое дело. А вы говорите: плохая примета, плохая примета!

Словене дружно засмеялись, иноплеменники слушали дословный перевод и тоже улыбались — молодец Князьтархан и тут выкрутиться умеет.

— Дарник! Дарник! Дарник! — ревела соскучившаяся по князю толпа.

Самым трудным, как всегда, было определить последовательность приветствий: с кем сначала, с кем потом. Хорошо, что имелся уже самый беспроигрышный вариант — Альдарик. Именно его подхватил Дарник из рук Милиды, поцеловал, чуть помял и вернул жене, дав ей поцеловать себя в щёку. Дальше очередь была наместника, но Агапий чуть промедлил, и вместо него второй к князю подошла стратигесса.

— Будь здрав, великий князь! — произнесла и поцеловала Дарника в правое плечо.

Все немного оторопели от такой прилюдной дерзости, но прореагировать никто не успел, потому что следом к князю подступила Евла и тоже с приветственными словами поцеловала в то же плечо. Эсфири с Калчу уже ничего не оставалось, как повторить их действие.

Приблизившийся к Дарнику Агапий был в затруднении: как быть! Вынырнувший на причал из толпы Корней пришёл ему на помощь:

— Плечо у князя только для женщин, а мужчины коленки целовать должны!

Отмахнувшись от злого шутника, как от назойливого насекомого, Рыбья Кровь сам шагнул к наместнику и по-дружески обнял его. Остальных воевод князь приветствовал лишь движением руки. Краем глаза он видел, как ватага гребцов, ведомая Афобием, отсекла Бунима с тудуном, не давая им приблизиться к князю.

2.

Хорошо, что из города в Петлю были двое ворот. Пока основная масса горожан по короткой дороге двинулась от Затона к Тюргешским воротам, князь с воеводами и «курицами» по длинной дороге, но верхом отправились к Кятским воротам. И без толкотни и задержки добрались до места назначения: «курицы» к себе, Рыбья Кровь с воеводами и тиунами в Воеводский дом. Но перед тем как переговорить с воеводами, князь сначала уединился в отдельной каморе с Агапием, чтобы выслушать его отчёт.

Наместник сообщил, что деньги в войсковой казне полностью закончились, все работы и выплаты идут только под запись. Нет дирхемов и в войсковой судной лавке. На свой страх и риск он позволил толмачам-иудеям открыть три меняльные лавки, там деньги пока есть, только не под десятичный рост, а под одну четверть. С приездом хазарского тудуна всякие разговоры о малой добыче кятского похода слегка поутихли, все знают, что тудун привёз немало серебра, и ждут его распределения. Причём многие утверждают, что это жалованье должно коснуться лишь тех, что в кятском походе не участвовал, мол, хватит походникам и того, что сейчас выплачивают и отрабатывают кятцы.

О самом тудуне Агапий отозвался весьма нелестно:

— Одно дело, когда ты, князь, для других называешь нас частью Хазарии и совсем другое, когда сами хазары указывают, что мы их младшие союзники.

— Для начала сделай так, чтобы на сегодняшнем пиру ни тудуна, ни Бунима не было, — приказал Рыбья Кровь.

Пришлое ирбенское войско, по словам наместника, было весьма привередливо к своей кормёжке, бывалые бойники они требуют виноградного и ячменного вина, а взять его до осени совершенно неоткуда. Последние две бочки «ячменного» придётся открыть на сегодняшний пир. От потеповцев пришёл уже третий караван плотов, но дерева всё равно сильно не хватает, пускай князь сам делит его, как считает нужным. Всходы на полях взошли дружные, однако, с учётом выросшего населения урожая хватит лишь наполовину, будет лучше, если Дарник заранее договорится о покупке зерна у хемодцев. Зато с овцами, лошадьми и даже коровами полный порядок. Можно будет менять аборикское зерно на дарпольский сыр и колбасы — у Хемода собственного скота на это недостаточно. Хорошо также продаётся им наше мыло, сукно и ковры.

Помимо гильдии бондарей в Дарполь на жительство от мастеровитых соседей перебрались полтора десятка молодых семей стеклодувов, резчиков по камню и сапожников. В Скобе среди кятцев тоже образовались уже ремесленные мастерские гончаров, чеканщиков и ювелиров. Те из них, что выплатили свои подати, упрямо рвутся на Правобережье и хотят там жить одним отдельным посадом. Самое время вводить налоги на все ремесленные мастерские, а также на хемодцев, приезжающих с товарами на дарпольские торжища.

— Тогда и на кутигуров с их овцами и коровами придётся налоги вводить, — возразил наместнику князь. — Боюсь, им это не очень понравится.

— Если ввести налог в пользу города с княжеских мастерских, то и кутигурам возражать не придётся.

Сам с себя налоги брать — мысль показался весьма забавной — а почему бы и нет, чего не сделаешь, чтобы хоть немного денег найти!

— В Судебном узилище дожидаются смертного княжеского приговора одиннадцать человек: четверо за убийство, трое за насилие над чужими жёнами и четверо кятцев.

— А кятцы за что?

— Наши молодцы повадились у них дочерей и жён красть. Потом судебный писарь оформляет на них брачную виру: и для жениха и для тестя и вроде всё улаживается. Но двое женихов при краже невест были убиты. Вот я и взял у них по два заложника. Сам реши, как быть.

Дарник решал недолго:

— Кятцев отпустить. И объяви, что и впредь за убийство похитителей женщин им ничего не будет. А молодцам скажи, чтобы лучше учились похищать себе жён, если они у простых людин дочек утащить не умеют, то я за таких болванов и медного фельса не дам.

Не менее быстро рассудил князь и остальных смертников. По сто дирхемов с носа и пошли вон! Правда, среди них оказались двое насильников, которые прежде уже откупались от «Белой вдовы» соткой серебра.

— Этих без разговоров на казнь!

На Воеводском Круге Рыбья Кровь рассказал воеводам, тиунам и тарханам о своём морском походе и Секрет-Веже, мол, ещё одно такое опорное городище южнее и вполне по силам будет самим плавать с товарами и в Гурган, и в Дербент, и в Энзели. Ватажная гоньба отменно показала себя на Кятской дороге, теперь надо тянуть её на запад до Ирбеня и на север до Вохны. Когда всё это наладится, отпадёт зависимость от хазарских денег «за ратную кровь» и воеводское жалованье будет уже не в дирхемах, а в золотых динарах.

— А всех ратников обеспечить жёнами я обещаю уже к этой осени, — под смех воевод заключил свою речь Дарник. — По всему морскому берегу девок наворуем.

Из Воеводского дома князь отправился в стан ирбенского пополнения. Почти полторы тысячи словен, хазар, луров, булгар устроились здесь вполне живописно: в шалашах из веток, под телегами и навесами, несколько палаток и шатров для вожаков и богатых бойников, коновязи, горы навоза, беспорядочные выгребные ямы, мытьё из вёдер где придётся, не пряча наготы ни своей, ни своих немногочисленных наложниц. Увы, хорошего вооружения было мало, лишь копья, сулицы, кистени и секиры, совсем редко хорошие луки, мечи и чешуйчатые брони.

При появлении князя все сразу вскакивали, тянули шеи, выкрикивали приветствия. Правда, обыкновенная полотняная рубаха, пояс, за который был засунут простой клевец, мягкие кутигурские сапожки с загнутыми носами и неказистая шапочка с матерчатой бармицей от солнца скорее разочаровывали, чем вызывали почтение. Выручали княжеские гриди одетые и вооружённые более внушительно, что говорило скорее о домашней простоте княжеского посещения.

— Завтра будет большой день состязаний, — снова и снова повторял ополченцам Дарник. — Готовьтесь, как следует, слабаки мне и даром не нужны.

Все ирбенцы за долгий путь сумели разделиться на полсотни ватаг от десяти до сорока человек в каждой со своими вожаками-воеводами. Прослышав про большой княжеский пир, ополченцы то и дело интересовались:

— А кого из наших, князь, на пир позовёшь?

— Обычно приглашаю только сотских. Вас больше тысячи, значит, выбирайся по жребию или как хотите пятнадцать воевод. Если переругаетесь и не выберете, значит, так тому и быть, потом сам буду назначать вам сотских.

После ирбенцев Рыбья Кровь завернул на Оружейный двор посмотреть итог работ Ратая за два месяца. Помимо двух разводных мостов через Яик, тот мог похвастаться несколько видами повозок, начиная от колесниц на пружинах до коляски для войсковых гонцов, которая могла мчаться не хуже верховой лошади, при этом гонец мог на ходу возлежать на мягких подушках. Предъявил также пернач, особую булаву, подсмотренную у тюргешского бека, где набалдашник был разделён на шесть округлых перьев. При более лёгком, чем булава весе, пернач своими перьями мог прорубать не только кожаный доспех, но и кольчугу, при этом в ней не застревая. Похвастал и новым камнемётом для лодий с двумя стоймя расположенными луками, что занимал места в два раза меньше обычного камнемёта. Ещё одну свою придумку Ратай пообещал показать завтра на войсковых состязаниях.

— Ладно, молодец, молодец! — похвалил Рыбья Кровь. — А где договор на Хемодский мост?

— А пожалуйста! — Ратай вышел в камору, примыкающую к мастерской, и вернулся со шкатулкой, в которой находились два пергамента на готском и ромейском языке о Хемодском мосте со всеми правами и обязательствами Дарполя и Хемода. — Тебе только надо их подписать и поставить печать, и один договор вернуть аборикам.

— Ну ты и шустёр!! — выразил своё восхищение присутствующий рядом Корней.

Новые приятности ждали Дарник на встрече с Курятником. Все «курицы» явились в княжеские хоромы в пышных одеждах, так что их с трудом можно было узнать.

Первой на князя напала Эсфирь:

— Почему ты, князь, не хочешь встречаться ни с тудуном, ни с Бунимом?

— Потому что я Князьтархан и делаю то, что считаю нужным, — дал он исчерпывающий ответ.

— А танцовщица Меванча, она теперь тоже будет в нашем Курятнике? — сделала свой заход Лидия.

— Если вы скажите отрубить ей голову, я тут же это сделаю. — Его слова заставили «куриц» озадаченно переглянуться.

— Во всей орде только и разговоров об удали наших юниц, — сообщила Калчу. — Триста новых девиц и вдов хотят вступить в твою каганскую тысячу.

— Но все без мужей и полюбовников, — добавила Евла. — Твёрдо рассчитывают только на тебя, князь.

На это не стоило и отвечать.

— А перед тобой я в чём виноват? — с улыбкой обратился он к жене.

— В Дарполе все говорят о том, что князь окружил себя одними иноплеменниками, что рядом с тобой нет ни одной словенки, а мы очень плохо на тебя влияем, — Милида с трудом справилась с длинной словенской фразой.

В хоромах установилась напряжённая тишина: каков будет ответ князя? А что на это можно было сказать? Только отшутиться. Рыбья Кровь повернулся к стратигессе:

— А правда, что у вас на Вселенском соборе решили, что у женщин, как и у мужчин тоже есть душа? — И он принялся снова хохотать, как хохотал утром на биреме.

«Курицы» недовольно переглядывались, не слишком понимая причину его смеха, одна Евла неуверенно улыбалась, вполне уже освоившая словенское понимание весёлого.

— Так было или нет? — сквозь смех выдавил из себя Дарник.

— Ну было и что? — Лидия смотрела серьёзно и строго.

— Значит, у вас только сто лет назад появилась душа, а я разговариваю с вами, как будто у вас всегда была душа, — продолжал потешаться князь.

Не выдержав, Эсфирь первой схватила расшитую подушку и треснула князя по голове. Другие «курицы» тоже подхватили подушки и принялись всласть охаживать своего «петуха», вызывая в нём ещё большие приступы хохота.

В разгар сражения в горницу заглянул Корней.

— Между прочим, все уже на пир собрались, ждут только вас, — произнёс он, с плохо скрываемой завистью оглядывая «поле боя».

Две бочки «ячменного» и полсотни бурдюков с хмельным кутигурским кумысом не слишком способствовали буйному веселью на княжеском пиру. Но на скуку никто не жаловался. Это было первое застолье, на которое гости были приглашены со своими жёнами, и если не воеводы, то их супруги вполне захмелели от вида чужих нарядов, ухваток поведения, распределения за пиршеским столом мест, наблюдения за знаками княжеского внимания другим гостям. Многим бросилось в глазах присутствие персидских купцов и отсутствие тудуна с Бунимом. Одно это можно было обсуждать весь вечер.

На следующий день с самого утра начались большие состязания, надо было и себя показать и ирбенцев на место поставить. За время отсутствия князя ристалище-ипподром стараниями Агапия обогатилось тремя рядами лавок, способными вместить до тысячи зрителей. Но на этот раз здесь собралось не меньше пяти тысяч и участников состязаний и зрителей, включая кутигур, ирбенцев, хемодцев и даже кятцев. Буним с Давудом тоже были среди зрителей, но их попытку приблизиться к князю строго пресекли гриди княжеской ватаги.

Выше всех на зрительских местах восседал, конечно, князь с княгиней и ближние воеводы. Князь был в прекрасном настроение, вчера на пиру ему дважды удавалось ускользнуть от пирующих, чтобы навестить своих наложниц. От глаз Милиды, разумеется, его отлучки не ускользнули, но тут, как говорится, ничего не поделаешь, хорошо хоть кятская танцовщица отсутствовала, будучи под надзором своего Глума.

За истёкший год всевозможных состязаний стало столь много, что на всё просто не хватало времени. На этот раз из общего перечня были изъяты почти все единоборства «сам на сам», оставлены лишь все «двое на одного»: и с оружием, и с кулаками, и с верёвочным пленением. Главный упор был сделан на всё ватажное — «стенка на стенку»: и кулачная, и палочная, и с вытеснением из квадрата, и с перетягиванием цепи.

Обычные конные скачки дополнились скачками с трёхпудовым мешком, равным весу полного катафрактного доспеха, скачками с резкой остановкой и разворотом на одном месте и скачками через пять полуторааршинных заборов. Тут во всей красе проявили себя тяжёлые кони хемодских латников и кятские аргамаки.

Затем князя ожидало новое зрелище: состязание повозок — ведь упряжным лошадям тоже не повредит проверка на силу, резвость и выносливость. Сначала по ипподромному овалу сделала по пять кругов одна четвёрка двуосных повозок с грузом в тридцать пудов, потом вторая и третья. Их возницам требовалось всё их искусство, чтобы справиться с четвёркой лошадей, запряжённых парами и избежать опасного соприкосновения с другими повозками. Далее состязались камнемётные колесницы с мешками на восемь пудов вместо камнемётов и более лёгкие лучные двуколки. Последние неслись с ураганной скоростью, но и их обгоняли ратайские коляски с пружинным днищем для гонцов. Наконец пришёл черёд малых одноконных колясок — самой последней новинки чудо-мастера.

Когда их увидели, смех побежал по рядам зрителей. Ратай не придумал ничего лучше, чем снабдить колёсами простую волокушу. В отличие от двухаршинных колёс повозок и колесниц, колёса волокуш не превышали одного аршина, так что маленькое сиденье между ними находилось у самой земли. Всего колёсных волокуш было две: на одной сидел сам мастер, на другой — его помощник Вихура. Для сравнения скорости были выставлены две коляски для гонцов.

— На ровной дорожке его одноконка, может и хороша, но где в походе найдёшь дорогу без бугров и колдобин, — ревниво отозвался о волокуше за спиной князя Корней.

— Он же в жизни ни разу ни с кем не состязался, — обеспокоился Агапий.

— Да уж, наверняка, на своём стрельбище уже испробовал, — предположил Радим.

Это убедило Дарника, и он утвердительно махнул распорядителю скачек.

Четыре возка выстроились в ряд, сигнальщик ударил молотом в било, и лошади рванули вперёд. Иноходцы волокуш зачастили ногами и на полкорпуса, а потом и на корпус стали уходить от колесниц. Но возницы колясок принялись охаживать своих лошадей, те перешли на галоп и начали настигать волокуши. А потом случилась беда: иноходцы, чтобы не отстать, тоже перешли на галоп, последовали удары задних ног о дно волокуш и на глазах зрителей оба оружейника вместе со своими сиденьями и колёсами на полной скорости друг за другом взлетели высоко вверх и, ломая оглобли, грянулись о землю. Ратай остался там, где упал, а запутавшегося ногой в вожжах Вихуру лошадь протащила сотню шагов. Прибежавший с места падения гридь сообщил князю, что Ратай чуть дышит, а Вихура разбился насмерть.

Рыбья Кровь был в ярости: что за безумное удальство! Приказал лекарям самый лучший уход за раненым, но сам к чудо-мастеру не пошёл — слишком злился на него. Чтобы немного развеяться, приказал ехать в Ставку. Проводив жену с сыном до пружинной колесницы, сам вскочил в седло и поехал лишь с княжеской ватагой. Дополнительно ничего не сказал, поэтому за ним в Ставку потянулся и весь двор: воеводы, и тудун с Бунимом.

В Ставке в Золотой Юрте его ждало новое приобретение жены: за лёгкой занавеской на женскую половину стояла большая в два аршина кадка с водой.

— Тебе нравится? — беспокойно спросила Милида.

Оказалось, что таких кадок в Ставке уже два десятка. Так и не привыкнув к словенским баням, кутигуры обнаружили у бондарей Дарполя (своих заклятых врагов хемодцев) вот такую разновидность помывки: бросать в кадку с водой раскалённые камни до хорошего нагрева, что очень понравилось.

Осмотрев кадку, он одобрил покупку жены, но вместо её немедленного опробования, позвал Милиду с сыном в настоящее купание в Яике. Жена плавать не умела, поэтому пришлось искать подходящее место, чтобы и закрыто от посторонних глаз и неглубоко. Там и принялись весело плескаться в горячей воде, Милида в нижней рубашке, муж с сыном нагишом. Десятимесячный Альдарик сначала не хотел идти в воду, а потом — из воды. Так и баловались на мелководье, хихикая и улыбаясь друг другу.

— Когда надо будет кого — позову, — сказал князь Афобию и двум гридям, что означало: никого не пускать.

Но даже они не могли остановить Корнея, вдруг вышедшего из-за кустов в неожиданном месте.

— Когда-нибудь я точно велю тебя выпороть, — недовольно пригрозил ему Дарник.

— Тебе надо на это посмотреть! — кивнул в сторону Ставки воевода-помощник.

— Потом!

— Давай, давай. Потом будет не то.

Князь подчинился, вылез из воды, вытер сына, прикрыл жену для переодевания в сухое, облачился сам.

Всё сборище воевод было возле Золотой Юрты. Но Корней указал рукой в сторону. По Дарпольской дороге приближалась торжественная процессия: крытые носилки несли на плечевых шлеях восемь невольников, а по обоим сторонам носилок двадцать хазар в одинаковой праздничной одежде, со щитами и мечами.

Ушедшая было злость вернулась к князю. Такие носилки он прежде видел в городах Романии и они всегда вызывали в нём лютое отвращение. И Корней знал об этом. Шагах в тридцати от Золотой юрты носильщики опустили носилки на землю и из них выбрались Давуд с Бунимом. Визирь-казначей в тёмном трёхцветном одеянии, тудун тоже в трёхцветном, только в ярком, сверкающем драгоценными камнями. Холёное полное лицо и тело Давуда ибн Джабаля безошибочно указывали на привычку именно к такой роскошной и всеми уважаемой вельможной жизни.

— Сжечь! — приказал князь Корнею, когда высокие гости приблизились к юрте.

Воевода-помощник с готовностью сделал знак своим дозорным и направился к носилкам. Давуд и Буним удивлённо обернулись ему вслед. Визирь сообразил первым:

— Нельзя, князь, это жечь! Только не это!

Дозорные, оттеснив невольников, подхватили носилки и потащили их прочь.

— Как сжечь! Почему? — по-словенски тонким голосом выкрикнул тудун.

— В моём княжестве люди людей на себе не таскают, — спокойно произнёс Рыбья Кровь и, сделав приглашающий жест, первым вошёл в Золотую Юрту. Калчу и Агапий последовали за послами.

В юрте Дарник сначала сел сам, затем указал садиться Калчу, Агапию и вернувшемуся Корнею и только потом высоким гостям.

Сбитые с толку поступком князя послы молчали, князь тоже не спешил с разговорами. Немного скрашивала неловкость суета подавальщиков, которые вносили блюда с фруктами и сладостями. Но вот и подавальщики удалились.

— Новый каган Хазарии Эркетен шлёт тебе, князь Дарник, пожелания здоровья и благополучия, — заговорил по-словенски тудун, достал из рукава связанный красным шнурком свиток и передал Буниму.

Тот развернул свиток и торжественным голосом прочитал по-хазарски:

— «Владелец степей, лесов, гор и рек, великий каган Эркетен приветствует своего храброго воина князя Дарника и выражает уверенность, что он будет служить Хазарии так же верно, как князь Дарник служил до сих пор. И всё то, что скажет князю Дарнику его тудун Давуд ибн Джамаль, будет моими словами и моей волей».

Рыбья Кровь выслушал послание невозмутимо, угощаясь лежащими на блюде ранними хемодскими ягодами. Буним с поклоном передал свиток Корнею.

— Я слушаю, — поощрил Давуда князь.

— Каган Эркетен ведает о твоих переговорах с тюргешским посольством и хочет знать о чём был подписан твой договор с тюргешским гурханом.

Сперва Дарник хотел осадить слишком дерзкое требование, но ему стало интересно, что будет дальше.

— Моё княжество просто подрядились обеспечить тюргешское войско зерном и переправой через Яик.

— И когда будет это войско?

— Скорее всего, к осени. Думаю, тюргеши так всё рассчитали, чтобы зимой по льду переправиться через Итиль для подчинения Булгарского ханства.

Сообщение порядком смутило Давуда и он чуть растерянно посмотрел на Бунима, для того оно тоже было внове. Корней, Агапий и Калчу, как всегда лишь получали удовольствие от дарникского краснобайства.

— Но разве ты, князь, не собирался создать по Яику неприступный заслон, чтобы восточные степняки не проникали к Итилю и Танаису? — напомнил визирь.

— Собирался, — согласился Дарник. — Но, вижу, эта задача мне не по силам. Чтобы выжить, моему маленькому княжеству надо прислониться к более могучему царству.

— До осени ещё много времени, — взял бразды разговора в свои руки тудун. — Если ты поможешь нам, то наш каган не оставит тебя без своей помощи. Как обещано, словенское ополчение и хазарская конница уже в твоём распоряжении.

— К сожалению, моих воинов заставить сражаться может лишь хорошая оплата, так как больше денег на своё проживание нам взять неоткуда. А Хемод и персидские купцы предлагают слишком много соблазнов. Те сорок тысяч дирхемов, которые вы привезли с собой на летний поход, ратниками уже давно распределены и частью даже потрачены.

Давуд Буним снова озабоченно переглянулись между собой.

— Дело в том, что нам стал не нужен твой морской поход против магометан, — осторожно заговорил визирь.

Это немного удивило Дарника.

— А на кого ещё?

— Каган Эркетен принял решение перенести свою столицу из Семендера в Итиль, — продолжил объяснять Давуд. — Ромеи уже возводят там для нас каменную крепость. А в устье Итиля живут камышовые люди — тудейцы. Каган хочет воевать по ним с запада, а ты должен ударить с востока. Пока у нас с халифом мир, и тудейцы сейчас гораздо важнее.

— А просто замириться с ними не пробовали? — чуть насмешливо заметил князь.

— Никому не хочется, чтобы лодочное войско тудэйцев вдруг оказалось у стен новой столицы, тем более что стены сейчас ещё только строятся. Тудейцы должны покориться и допустить в свои речные городки наших тудунов.

— Но так как поход на судах не такой дорогой, как в Персию, — добавил Буним. — то мы привезли лишь половину той казны, о какой договаривались.

Это был удар так удар! В трёхтысячном Дарполе нельзя было сохранить никаких секретов, про обещанные сорок тысяч знали все ратники. Постоянные объяснения князя воеводам, а воевод воинам сделали своё дело — все понимали, что невыплата жалованья это не злая княжеская воля, а просто в казне и в княжеской и в войсковой монеты закончились и появиться они могут только от хазар.

— Хорошо, я всё понял. Мы эти переговоры продолжим завтра. — И Рыбья Кровь поднялся со своего места, давая понять, что разговор закончен. — Вас в Дарполь отвезут на княжеской коляске, — добавил он в качестве возмещения за уничтоженные носилки.

— Учудил Буним, так учудил! — в сердцах бросил Корней, когда послы ушли.

— Не он всё это решает, — не согласился с ним Агапий.

— Его дело было там у них объяснить, что так с Дарполем не стоит поступать, — гнул своё воевода-помощник.

— А что мы скажем своим сотским? — задала Калчу резонный вопрос.

— Ладно, идите уже, — отпустил советников Рыбья Кровь. — До завтра никому про половину денег не говорите.

Прибывший гонец из Дарполя сообщил, что Ратай лишь сильно ушибся, сломал руку и голова плохо соображает, но лекарь сказал, что неделю отлежится и поправится.

3.

К утру в Ставку приехала Эсфирь. Буним отдельно от Давуда сумел переговорить с ней, и теперь она поведала князю немало интересного.

Как оказалось смена хазарской верховной власти весьма своеобразна. Сорок лет у них предельный возраст для управления страной. И как только старому кагану Хазарии исполнилось сорок лет, однажды ночью личная охрана кагана по указанию высших вельмож задушила главу государства. Ещё больше изумил Дарника, выбор нового кагана Эркетена. По хазарскому обычаю Эркетену накинули на шею удавку и, чтобы его совсем не задушили, он должен был быстро назвать количество лет, сколько он хочет править Хазарией. Длинное число никак не выговаривалось, поэтому Эркетен назвал число пять. Вот и хочет теперь он многое успеть.

Сразу наполовину сменил всех тудунов и визирей. Старший визирь Самуил, тот, что подрядил Дарника на поход против кутигур, оказался давним недругом Эркетена и был отправлен в ссылку послом в Словенский каганат. Давуд ибн Джабаль был не родным племянником Эркетена, как утверждал сам тудун, а каким-то там полусводным, к тому же умудрился перейти в магометанскую веру. Однако на каганском совете Эркетена он громче всех заявлял, что сумеет справиться с самыми строптивыми хазарскими союзниками, вот его в Дарполь и назначили.

Для Дарника это дополнение о вере тудуна прозвучала весьма обнадёживающе — тудуны-иудеи, да и сам каган вряд ли станут горой за такого вероотступника.

— А столицу почему решили переносить? — поинтересовался присутствующий при разговоре с Эсфирью Корней.

— Каган решил, что столица всегда должна быть в центре страны, а не на окраине и к тому же подальше от захваченного арабами Дербента.

— Если Итиль это центр, то Яицкое княжество обязательно должно стать следующим владением Хазарии, вслед за камышовыми людьми, — вслух размышлял Рыбья Кровь. — Заодно Давуд здесь на месте должен прикинуть, сколько с Дарполя потом можно податей взять?

— На самом деле не всё так плохо, как ты думаешь, — чуть обеспокоилась Эсфирь. — Скорее всего, это будут не подати, а простое освобождение хазарских купцов от пошлин с торгового пути в Хорезм. Взамен сюда пришлют всё необходимое для содержания караван-сараев. Без хазарских товаров, согласись, князь, Дарполю придётся очень туго. Так что это будет выгодно всем.

— А как они собираются ударить на тудэйцев со своей стороны? — уточнил Дарник.

— В Итиль пригласили несколько сот ромеев и бродников-корабелов они спешно строят двенадцати— и шестнадцативёсельные лодии.

— И будут по протокам Итиль-реки бесконечно гонятся за ними? — не мог он скрыть своей насмешки князь.

— Кроме плотов с плетёными домами, у тудэйцев есть острова с пастбищами и огородами. Если их захватить, они или покорятся, или переселятся в другие места. Полсотни своих охранников Давуд собственноручно выкупил на невольничьем рынке. Лично ему они очень преданы, но никто не видел их в деле. Помимо десяти личных слуг у тудуна ещё три служанки-невольницы, прислуживающие его трём жёнам.

— Буним очень надеется, что ты, князь, сменишь гнев на милость, потому что разрыв с Хазарией вряд ли пойдёт Дарполю на пользу, — передала под конец Эсфирь. И Рыбья Кровь отметил, что толмачка, неплохо разбиравшаяся в тонкостях словенского языка, не сказала «НАМ на пользу» или «НАШЕМУ княжеству на пользу».

Вместе с Эсфирью и Корнеем он отправил в Дарполь две ватаги гридей для охраны серебра, который в Ставку должны были доставить Давуд с Бунимом, а чуть позже отдельным гонцом вызвал в Ставку Янара с сотней хазар.

Подвода с сундуком дирхемов прибыла после полудня. Тудун с визирем входили в Золотую Юрту с довольным видом — раз князь берёт деньги, значит, он принял их условия. Их заблуждение продолжалось до тех пор, пока Дарник не стал спрашивать Джабаля о его собственной казне:

— Имеешь ли ты, тудун, достаточно дирхемов, чтобы оплачивать у нас расходы на содержание своего гарема, всех слуг и полсотни охранников?

— Разве ты, князь, или твои советники оплачивают собственное содержание? — с улыбкой отвечал Давуд. — В Итиле сильно будут смеяться, если узнают, что их тудун обязан оплачивать своё проживание словенскому князю.

— Мои писари подсчитали, что это будет стоить Дарполю до двух тысяч дирхемов в год, если, конечно, твои стражники не попросят себе больше обычного.

— Мне говорили, что князь Дарник любит считать всё до медной монеты, но я раньше этому как-то не верил, — тудун всё ещё продолжал улыбаться.

— Ну что ж, твои доводы за поход против тудэйцев оказались очень убедительными, уже сегодня моё войско начинает готовиться к этому походу. Только тебе, великий тудун, тоже придётся быть в этом походе, а заодно оплатить расходы на своё содержание, — огорошил гостей князь. — Всё твоё имущество, жёны и слуги будут проданы.

— Но ты хоть понимаешь, что каган Эркетен тебе такого обращения со своим тудуном никогда не простит? — попробовал было возразить Давуд.

— Я только стараюсь вернуть обещанное моему войску вознаграждение, — отвечал на это Рыбья Кровь.

Тудун схватился было за кинжал, но княжеские гриди мигом скрутили его. И прямо из Ставки Давуд с Бунимом были отправлены на север в одно из кутигурских кочевий. Их собственная охрана ничем своим хозяевам не помогла — Янар со своими хазарами пока шли разговоры в Золотой Юрте, увёл их на другой край Ставки и спокойно разоружил.

Дарполь и Ставку поступок князя потрясли не меньше, чем самих хазарских сановников. Правда, узнав о половинном привезённом жалованье, большинство ратников оправдали Дарника, хотя находились и трезвые головы, опасавшиеся хазарской кары.

— Ну что ж, тогда мы просто получим большую славную войну, по которой все так соскучились, — велел Рыбья Кровь передать таким боязливцам.

«Ближним» князь говорил чуть по-другому:

— Хазария ни за что не пойдёт на нас походом, это точно. А нашему морскому войску всё равно где высаживаться: на персидском берегу или у стен Итиля. А если мы ещё объединимся с тудэйцами, то возможно, уже Хазария станет нашим данником.

Как бы там ни было, но всё сделали по слову князя. Давуду оставили лишь одного слугу, всех остальные, включая носильщиков-невольников отправили на Персидский остров, где они охотно были куплены купцами-корабелами для отправки в Персию. Жён и служанок тудуна продали на дарпольском торжище — нечего такому товару уплывать за море. Богатое оружие и доспехи давудских охранников тоже были проданы. За всё про всё получилось почти три тысячи дирхемов. Но злость Дарника не проходила — Дарполю требовалось вливание сторонних живых денег, а не перераспределение их (часто по записи) внутри городских стен.

Охранникам тудуна предложили либо влиться в дарницкое войско, либо с хазарскими купцами возвращаться в Ирбень. Опасаясь снова оказаться на невольничьем рынке, все они решили остаться. Служить, разумеется, уже с тем оружием и доспехами, которые получат из княжеских оружейниц.

Ирбенская конная полутысяча из хазар и луров восприняла пленение тудуна, как весёлую историю, ещё проще отнеслись к этому ирбенские пешцы — для них своевольство князя было свидетельством его силы и уверенности в себе.

Позже Буниму было предложено вернуться в Дарполь, но опасаясь за своё будущее в Хазарии, младший визирь предпочёл разделить пленение Давуда. Впрочем, обращаться с ними обоими в кочевье было приказано самым лучшим образом.

А Дарник и в самом деле принялся готовиться к Тудэйскому походу: когда ему платят, он разве может отказаться.

Кипучая деятельность охватила Дарполь и Ставку. Из ирбенцев составили три новых хоругви и день-деньской пошло обучение их дарпольской выучке. Кто не смог в состязаниях подтвердить свой высокий бойникский ранг был записан на год в ополченцы без жалованья, что вызвало их большое недовольство, пришлось даже самых крикливых из них отправить в Эмбу и Вохну. Срочно стала удлиняться Ватажная гоньба на запад, по ней ватага за ватагой Передовой хоругви отправлялись к устью Итиля готовить там опорное городище основному войску. Мастерские Ратая полный световой день занимались одними камнемётами, которых всё равно не хватало, ведь помимо колесниц и бирем ими предстояло снабдить каждый ям, каждую вежу.

Ушибленная голова пошла Второму После Князя на пользу, он тут же придумал особые камнемёты ещё и для лодий, где свободного места было меньше, чем на биремах. Чудо-мастер расположил в новом камнемёте лучные плечи не плашмя, а стоймя. Насаженный на крепкую станину такой камнемёт с двумя отвесными луками представлял собой диковинное зрелище, тем не менее вращался во все стороны и стрелял тремя стрелами и каменными «яблоками» ничуть не хуже обычного плоского камнемёта.

Не менее серьёзно готовилось и морское войско. Снова и снова отрабатывались те или иные построения обоих бирем, двух старых и двух новых лодий, обстрел ими из камнемётов береговых целей и высадка с судов атакующих ратников. Под это дело менялось и вооружение моряков: меньше железа и тяжестей, больше ловкости и быстроты.

Была уже спущена на воду третья бирема, на которой продолжалась лишь внутренняя достройка. Всем было интересно, чьё имя украсит её борта: Лидии или Евлалии. Дарник, чуть поддразнив народ своим молчанием, назвал новое судно «Романией», таким образом, объединив в одном слове обеих своих полужён-ромеек. Воевать с тудэйцами решено было двумя биремами, «Калчу» же определили для челночного плаванья в Секрет-Вежу с досками, зерном и овцами.

Расходы, расходы, расходы! От них можно было сойти с ума. Когда-то в детстве, когда ромей Тимолай из соседнего селища рассказывал ему, что на любую войну всегда нужно много денег, Дарник совершенно не мог этого понять. Ведь князь просто объявляет набор войска, ополченцы и бойники являются к нему со своим оружием, смерды по той же команде дают съестные припасы — и в поход! А тут, оказывается, почти за любую ерунду приходится выкладывать полновесное серебро. Кузнецам плати, шорникам плати, сапожникам, мельникам, тележникам плати…

А где доходы? Торговые пошлины хороши, но малы, земельные наделы в Петле за дирхемы мало кто хочет брать, мастерские ремесленников пока поддерживать надо, а не поборами душить, урожаи с земельных угодий тоже ещё впереди. Хорошо ещё, что удалось немного остановить перетекание дирхемов в Хемод. Дарполь уже сам поставлял туда, кроме колбас, масла и сыра лебёдки и водяные часы, мыло и сукно, пружинные колесницы и ковры, хотя количество хемодских товаров всё ещё вдвое перевешивало.

— А чего, если ты за спасение от Белой Вдовы сто дирхемов берёшь, не брать судебную мзду и за судебную мелочёвку? — подала совет стратигесса. — А если денег нет, то пусть, как кятцы на земляных работах бесплатно отрабатывают.

Сказано — сделано. За убийство воеводы, купца и тиуна — 200 дирхемов, кутигура, ратника и женщины-первозимовщицы — 100 дирхемов, пришлого мужа и жены — 70 дирхемов, за выбитый глаз — 50 дирхемов, сломанный нос — 20 дирхемов, выбитый зуб — 10 дирхемов, за кражу оружия — 70 дирхемов, коровы или коня — 50 дирхемов, свиньи и овцы — 20 дирхемов и так далее.

— Он хочет княжество воинов превратить в княжество смердов, — глухо ворчали в юртах и домах на это нововведение ратники и малые воеводы.

— По моим подсчётам, жизнь каждого воина обходится мне в сорок пять дирхемов, — отвечал на это Рыбья Кровь. — И мне лучше любым способом добыть четыреста пятьдесят дирхемов, чем потерять десять ратников.

Число было взято Дарником, что называется с потолка, однако оно произвело нужное впечатление, проверять княжеские расчёты охотников не нашлось. Зато мысль о том, что запас в 100 дирхемов может спасти жизнь перед корыстным князем, медленно, но верно внедрялась в умы самых беззаботных парней. И подённая работа у того или иного мастера-ремесленника или в платной поварне становилась уже в порядке вещей.

Наведываясь через день в Дарполь, князь с удовольствием замечал происходящие там перемены. Правило запрета ношения в городе оружия, казалось, изменило даже осанку ратников. Если прежде, положив руку на рукоятку меча или клевца, каждый чувствовал себя молодцом в самой скрюченной позе, то теперь, проходя мимо женщин, большинство старалось принять горделивый и статный вид и вместо оружие поневоле хвастались своим нарядом: любая запачканность или прореха превратились в настоящий смертный грех. Ещё наряднее старались выглядеть женщины, покупка шёлка и драгоценных украшений уже стало кошмаром для их мужей и полумужей. Хорошел и сам город: полностью исчезли палатки крытые войлочными полостями, одна за другой исчезали юрты и «корзины», им на смену приходили Длинные дома и даже фундаменты домов каменных. Переселившиеся в Петлю и на Левобережье хемодцы привезли с собой саженцы фруктовых деревьев и винограда, чья робкая зелень также приятно радовала глаз. Корней по секрету поведал Дарнику, что «курицы» подговорили Агапия строить тайно каменные хоромы для князя, мол, если он потом начнёт ерепениться, то хоромы отойдут Ратаю или самому наместнику. Укрепляли и городской вал, сильно просевший за зиму, а на Репейских и Хазарских воротах возводились деревянные башни. Повсеместны стали лавки-мастерские ремесленников и таверны. Бесплатные же поварни заметно опустели. Женатые ратники теперь там просто получали по паре фунтов мяса и круп и несли их на домашнюю готовку, а воеводы и вовсе повадились по тавернам пировать под запись — «если не убьют, то когда-нибудь точно рассчитаюсь». Особенно поражало Дарника количество в столице беременных женщин, если не каждая третья, то каждая четвёртая щеголяла с уже заметным животом. Ничего удивительного, что и его женщины не устояли против такого поветрия. И было весьма любопытно, как Евла объявит ему о своём предстоящем материнстве.

— Скажи, а ты хотел бы иметь от меня сына? — сказанула она на первой же их любовной встрече по возвращению князя в Дарполь.

— Лучше двух или трёх, — поощрил он.

— Шутишь или действительно хочешь так? Говорят, у богатых магометан, когда умирает хозяин дома, старший сын старшей жены убивает всех сыновей от других жён.

— Что за чепуху несёшь! Держу тебя за умную матрону, а лепишь непонятно что!

— Ну так я беременна! — Она пристально глянула на него тревожными глазами.

— И молодец, значит, мои мужские труды не пропали напрасно!

— Милиде ты тоже так ответил? — чуть обиделась ромейка.

— Как вы, бабы, не любите думать о хорошем, а только каркаете о плохом! Пока я жив, ни один волос не упадёт с твоей головы. Ну, а от женских злых слов, будь добра защищайся сама. В общем, я очень и очень рад, что у меня будет от тебя сын или дочь! — добавил он с жарким поцелуем, вовремя вспомнив, что именно так надо заканчивать разговор с любимой женщиной.

Беспокойство вызывал также возможный распад Курятника, что женщины рано или поздно вдрызг разругаются между собой. Но нет, Курятник оказался нужен и «курицам». Теперь, когда князь больше проводил времени в Ставке, чем в Дарполе, туда следом за ним перебрались и дарпольские воеводы, и «курицы». Лидия даже перевела в Ставку свою детскую школу. Евла свои мастерские перевести не могла, но приспособилась управлять ими на расстоянии, наведываясь каждый день в Дарполь на пружинной колеснице, а в Ставке якобы закупая кутигурскую шерсть. Да и Эсфирь вместе с Корнеем и толмачами-писцами тоже выставили свои шатры и «корзины».

Таким образом зимнее полутысячное население Ставки за считанные дни превратилось в стан для трёхтысячного разнородного племени. Отныне здесь уже проходили все советы, войсковые построения, боевые игрища и главное торжище. Если полгода назад кутигуры выражали неудовольствие по поводу нахождения в Ставке дарпольских людей, то теперь напротив были рады, что весь центр княжества переместился к ним.

Совершенно равнодушное отношение Дарника к происхождению окружающих его людей и строгое наказание к тем, кто вздумает обижать инородцев, приносило свои плоды: каждый видел, что всех в Князьтарханстве ценят только по их личным заслугам, и никак иначе, поэтому мог выбирать сам, что ему лучше: жить по старинке в своём отдалённом кочевье, наведываясь в Ставку и Дарполь от случая к случаю за покупками и развлечениями, или всеми силами постараться внедриться в круг служивых «княжьих людей». А для этого всего-то и надо лишь немного освоить общий «толмачский» язык, да доказать свою полезность Князьтархану и его ближнему окружению.

Установившаяся невыносимая жара диктовала свои законы: вставать с порозовевшем на востоке небом, стремительно делать всё задуманное и в полдень на три-четыре часа куда-нибудь прятаться под навес или войлочную крышу, чтобы вечером уже доделывать вторую половину работы. Впрочем, прятались в полдень не все, словенская молодёжь подала дурной пример и в полдень часть инородцев вместе с ними перебиралась к реке, чтобы тешить себя лежанием в парной воде под каким-либо кустом или ракитой. Отдал долг сему удовольствию и Дарник. Сначала купался с воеводами, но их голые тела лишь раздражали князя, и вскоре он приохотил к этому делу Курятник. Смотреть на телеса чужих жён, Калчу с Эсфирью, ему как-то не хотелось, поэтому велел всей пятёрке «куриц» облачаться в длинные полотняные рубахи и только так входить в воду. Сам тоже деликатничал, совершал речные заплывы обязательно в нижних портках.

Скоро у них появилось любимое место, малая отмель речного островка, куда «курицы» переправлялись сначала с помощью князя, а потом уже и сами по-собачьи, и затем, лёжа в освежающей воде под зелёной листвой, проводили свои беседы. Ни Корней, ни полюбовники Калчу, ни гриди-охранники на их отмель не допускались, следили как князь с «курицами» любезничает и хохочет только издали. К этому времени у каждой из советниц образовался свой круг наперсниц, готовых жадно ловить каждое слово с княжьих посиделок, что позволяло Дарнику отправлять через «куриц» нужные послания дарпольцам быстрее, чем через доносчиков Корнея. Если же что-то слишком откровенное вызывало у горожан недовольство, то всегда можно было сослаться на пресловутую бабью брехню, мол, это они захотели такое предположить, а когда предположили, решили, что так и было сказано, и выдали уже за подлинные княжьи слова. В свою очередь интерес наперсниц побуждал и «куриц» допытываться «важного и секретного», а князя — делать необычные признания.

Зачин обычно подавала Лидия, держа в голове продолжение «Жизнеописания словенского князя», которое она никак не могла закончить.

— А ты завидовал кому-нибудь когда-либо? — спрашивала вдруг она, усаживаясь по грудь в воде так, чтобы ни на что лишнее не отвлекаться. — Сейчас-то ты вряд ли кому завидуешь, ну, а раньше, в самом начале? Если не хочешь говорить — не надо.

Остальные матроны тоже замирали, любопытно поворачивая головы.

— Знаешь, я всю жизнь честно пытался кому-нибудь позавидовать, но у меня ничего не получалось.

На это «курицы» начинали недоверчиво гудеть, выражая своё слушательское недоверие. Приходилось дополнительно пояснять:

— Во-первых, завидовать прежним героям не имело смысла — они-то давно мертвы, а я жив, значит, ещё могу совершить что-то заоблачно великое, во-вторых, завидовать ныне живущим тоже как-то не выходило: мои мысли, ощущения, устремления всегда были настолько яркие и безудержные, что я даже к хазарскому кагану или ромейскому базилевсу мог относиться только с жалостью — у них этого моего богатства наверняка нет.

И снова гудение.

— Неужели и чужим красавицам ни разу не завидовал? Ни за что не поверим!

— Чужие красавицы для меня только повод сильней пылать страстью к той, что рядом со мной каждую ночь, — отмахивался он и в пику наложницам влюблёнными глазами ел Милиду.

Изредка, да метко пускалась в расспрос Калчу.

— Почему ты так всем стараешься внушить, что кровную месть надо запрещать? Ведь на этом строится вся сила характера кутигур, хазар, луров, да и твоих словен тоже?

— На этом строится лишь пустота человеческой жизни, — с готовностью ввязывался в спор князь. — Особенно, когда рядом нет нужного для большого сражения противника. Пашет, пашет смерд землю и получает самый малый урожай. А тут вдруг подворачивается кровник и можно все устремления души и тела направить на его позволенное обычаем убийство. При этом он прекрасно знает, что потом родня кровника точно такую охоту устроит на него. Какая тут сила характера?! По-моему, ничего ничтожнее и глупее этого и быть не может. Навсегда изгонять убийц из родной земли — вот что самое разумное.

— И куда их изгонять?

— А в моё войско, куда же ещё. А я уж подарю им смерть славную и достойную.

— Но ведь ты сам убийцу безродного мальчишки не изгнал, а казнил?

— Это же была не месть, а мой княжеский судебный приговор.

— А разве тебе самому не приходилось своим врагам мстить? — продолжала допытываться воительница.

— Да у меня врагов никогда не было и никогда не будет, — как маленькой девочке объяснял ей и остальным «курицам» Дарник.

Они, разумеется, такому заявлению поверить не могли.

— Когда в пятнадцать лет я в одиночестве на долблёнке покинул свою Бежеть, я уже знал, что раз я готов кого-то убить, то будет только справедливо, что и кто-то другой захочет меня убить и на это не надо обижаться, а принимать как есть, — стараясь быть убедительным, растолковывал он. — Никто никогда не видел и не увидит, чтобы я избивал кого-то безоружного, или приказывал вешать сдавшихся противников.

— Но ведь это ты придумал поединки «двое на одного»? — не без язвительности поддерживала Калчу Лидия. — Ещё и говоришь, что нет героя, который может справиться с двумя просто умелыми ратниками. А ведь это то же самое, что нападать на безоружного.

— Ну вот хотел вас, доверчивых, обмануть и не получилось, — смеясь, сдавался он.

Эсфирь всё не могла забыть, как он год назад отказался от её любовных услуг в пользу Корнея, и раз за разом хотела выяснить, какие именно ему нравятся женщины. Князь с удовольствием отшучивался: «молчаливые», «застенчивые», «безропотные», «терпеливые», «самоотверженные». Но однажды ему самому стало интересно: а действительно — какие?? И он вслух при купальщицах попытался разобраться:

— Видимо, всё дело в моей матери. Когда мне было пять лет, её вместе со мной изгнали из нашего селища. И десять лет подряд, я лето проводил с двоюродными братьями в Бежети, а зиму вдвоём с матерью в лесной землянке. И за эти десять лет я не слышал от матери ни одной жалобы на такое её положение. В первую зимовку на нашу землянку напал медведь-шатун. И моя мама, она была худенькой и ростом ещё меньше Калчу, сумела убить его: вилами, рогатиной, стрелами из самострела. А ещё за десять лет мы с ней ни разу не голодали, хотя в самой Бежети небольшой голод был. Своими ловушками и самострелом она добывала дичи столько, что хватало даже для обмена на хлеб, репу и овёс. Но самое главное, что ей от моего деда Смуги Везучего достался целый сундук со свитками на словенском и ромейском языке. Как этот сундук попал в Бежеть, я так никогда и не узнал, но попал. И дед был единственным человеком умеющим читать по-словенски и этому он научил мою маму. А она уже в землянке научила читать меня. А чуть позже я уже сам подобрал ключ к пониманию ромейских свитков. Вот и весь секрет моего отношения к женщинам: «Делай, что должна делать и ни на что не ропщи».

«Курицы» выслушали его слова молча, внешне никак не прореагировал. Однако вскоре Дарник заметил кое-какие изменения в их поведении. Калчу к своему учителю словенского языка, взятому ещё зимой, добавила учителя-ромея. Следом за ней принялась изучать ромейский язык и пристрастилась к чтению ромейских книг и Милида. Евла ещё больше развила кипучую деятельность, открыв в Ставке большую прядильную мастерскую и лавку по продаже готовых тканей и ковров. Лидия посадила восемь своих лучших учеников за переписку ромейских книг. Эсфирь, помимо перевода с другими толмачами ромейских книг на словенский язык, открыла школу для кутигурских детей.

Что касается расспросов Евлы на купаниях, то её больше всего интересовало: будет ли новое пополнение в Курятнике или Женском Круге, как они сами предпочитали себя называть, и вообще, почему он выбрал именно их пятерых? Не угрожает ли им появление, например, Меванчи или кого ещё? Ну и допросилась, в конце концов, когда Рыбья Кровь им с улыбкой сообщил:

— Причина вашего выбора мной очень простая. Перед каждой из вас я в чём-то виноват. Как бы мы здесь не смеялись и не веселились, это чувство вины во мне никак не исчезает. Но когда вы вместе, и чувства вины становится больше в пять раз, то я понимаю, что ничем и никогда не исправлюсь перед вами, и от этого сразу обретаю полную свободу и в словах и действиях. Низкий поклон вам за это!

Увы, «курицы» подобные тонкие намёки не понимали, им хотелось чётко услышать, за что именно Великий Князьтархан виноват перед ними. Почему бы бестолковым и не признаться:

— Перед Калчу — за то, что когда-то приказал отрубить ей на руке три пальца, перед Лидией — что в Дикее её чуть не повесил, пусть она сама расскажет как это было, перед Эсфирью — что не сделал её своей первой помощницей, перед Евлой — что не ценю её по заслугам.

— А перед Милидой? — в четыре голоса вопрошали советчицы.

— Перед Милидой — что даю ей много поводов для ревности, хотя она знает, что её я никогда ни на кого не променяю. (Как же порозовела она от удовольствия!) Просто у нас с ней есть один секрет, о котором мы никому не скажем.

Когда после купания они с женой вернулись в Золотую Юрту, Милида спросила:

— А какой у нас есть секрет?

— Ну как же! — ласково обнял он её. — Помнишь, ещё в Варагесе я попросил тебя, чтобы не случилось, всегда встречать меня с радостной улыбкой. И полтора года ты держишь своё слово. Из-за одного этого ты навеки моя главная и единственная жена.

Сама Милида в купальных зубоскальствах участвовала только как зритель и слушатель, отчего чувствовала себя порой не очень ловко.

— Наверно я рядом с ними выгляжу совсем глупой и неразвитой, — жаловалась она мужу. — Я пока придумаю, что сказать, а разговор ушёл далеко вперёд. Тебе должно быть стыдно за такую жену.

— Наоборот, ты выбрала самую верную линию поведения, — успокаивал он её. — Весь твой вид очень чётко говорит: что мне надо, я могу спросить у мужа и наедине. Они это видят и ничего не могут поделать с твоим явным первенством. Потом ты самая красивая и молодая. Всё что надо к тебе ещё придёт. Как говорят кятцы: собака лает, а караван идёт.

Две недели, отпущенные на подготовку к Тудэйскому походу, между тем миновали, и в Курятнике всплыл самый главный вопрос, который произнесла Евла:

— А кого взять с собой в качестве походной наложницы, ты уже наметил?

— Кого мне выберете, ту и возьму. А ещё лучше на меня «пояс верности» надеть, а ключ вам оставить, — с серьёзным видом «вошёл в положение» ревнивых «куриц» Дарник.

— По-моему всё просто, — заметила на это Калчу. — Он на каждую бирему берёт по ватаге юниц. Любая из них сочтёт за честь разделить ложе с Князьтарханом.

— Мы с Лидией тоже можем плыть, — заметила Евла.

— Вот только согласится ли он на это? — Эсфирь намеренно обращалась куда-то в сторону, словно находящийся рядом Дарник мог её не слышать.

Вольности «куриц» уже давно следовало приструнить. Он и приструнил:

— Вы для меня интересны, когда вы в куче, по одной долго выносить я могу только Милиду. Она ехать не может, значит, вы тоже остаётесь здесь.

4.

В поход выходили по трём направлениям в течение трёх дней. Сначала на север вдоль Яика направились две хоругви под командой Радима, чтобы дойти до Вохны и дальше с потеповской хоругвью двигаться до самых верховий реки с закладкой двух-трёх опорных городищ. Затем на запад в итильскую сторону вышли ещё три хоругви. Вместе с той хоругвью, что была отправлена наводить Ватажную гоньбу прежде, это было полновесный двухтысячный полк, к которому позже предстояло добавиться ещё тысяча-полторы кутигур набранных по кочевьям. И наконец, последним выступило морское войско: две биремы и пять лодий с семью сотнями гребцов и парусных моряков.

На суда князь взял преимущественно тех, кто в кятском походе не участвовал — надо же и им показать себя. Исключение сделал лишь для двух ватаг юниц, по ватаге на «Милиду» и «Романию». Сам он, естественно, находился на «Милиде». На «Романии» командовал Корней — он один мог на расстоянии угадывать то, чего ожидает от второй биремы Дарник. Впрочем, скучно без воеводы-помощника на головной биреме тоже не было, вместе с князем на ней плыли Буним и Давуд. Сильно похудевший и осунувшийся от превратностей судьбы тудун хмурился при всяком приближении к нему Дарника. Но тому для развлечения хватало и одного Бунима. Тот сперва долго не верил, что суда направляются на тудэйцев:

— А почему тогда третья бирема не с нами? Или ты думаешь, что на двести рукавов Итиля двух бирем хватит?

— Ты же знаешь, что чем меньше у меня войска, тем это лучше для победы, — отшучивался князь.

— А согласовывать свои действия с Хазарией собираешься?

— Конечно. К твоему кагану в гости и плывём, — ещё шире улыбался Дарник.

Плыли вдоль берега, на ночь приставая к земле. Чтобы не было муторно от бесконечной гребли, князь дважды в день объявлял готовность к бою и по песочным часам, купленным у персидских купцов, следил во сколько перевёртышей этих часов, команда вооружится, займёт свои боевые места и откроет стрельбу из камнемётов. Все понимали необходимость таких учений и охотно принимали в них участие. Следовавшая за судами по берегу сотня дозорных к вечеру обычно успевала для моряков выставить палатки и разжечь железные печки, так что плаванье, можно сказать, проходило с известными удобствами.

Как и предсказывала Калчу все двадцать юниц взятых на борт «Милиды» согласны были разделить ложе с Князьтарханом, о чём сами же и объявили ему, так что он сперва не знал что и ответить. Выбор морской наложницы, впрочем, произошёл естественным путём: небольшая крепенькая Ырас была единственной среди юниц, кого не брала морская болезнь, и, сходя вечером на берег, она была столь же бодра и весела, как и весь день на биреме и глядя на ещё очаровательный крошечный носик, Дарнику всегда хотелось улыбаться. Что, как говорится, ещё нужно непритязательному мужчине в 26 лет? Остальные юницы оказались на редкость разборчивыми, охотно на судне и на берегу улыбались на заигрывания ратников, но сходя на берег, спать ложились только своей девичьей компанией.

— Пока не потрясёте их своими боевыми подвигами, ничего вам не обломится, — говорил озадаченным ухажёрам князь. — Ещё лучше, если собой их от стрелы прикроете.

— А к тебе почему они сами в постель прыгают? — С мальчишеской обидой спрашивали ратники.

— Так ведь великие сыновья могут у них только от меня получиться, — от души куражился над ними князь.

Городища Заслона, как назвала его высланная вперёд Передовая хоругвь Янара, достигли лишь на четвёртый день. В помощь Янару были даны сотский-иудей Ерухим и иларх-ромей Окинос, которые постарались на славу: место выбрали для городища безупречное, расположив его на крупном яйцевидном полуострове, соединённым с берегом узким перешейком, здесь имелось и обширное пастбище, и хороший взгорок, и вдосталь любого размера камней. С запада полуостров омывался самым восточным рукавом Итиля, приносившим чистую пресную воду, а с востока у перешейка имелась закрытая бухточка на добрый десяток бирем. Теперь всё двухтысячное войско здесь занималось земляными работами, укрепляя, прежде всего, западную сторону городища двухсаженным рвом и трёхсаженным валом. На придирчивый вопрос Корнея: зачем нужен ров в полусотни шагах от берега, Окинос невозмутимо ответил, что это обезопасит городище от внезапного ночного налёта тудэйских лодок, заставит противника преодолевать ров, давая возможность расстреливать его в упор из камнемётов, пращей и луков. Янар добавил, что тудэйцы и так из камышей наблюдают за их работами и по ночам и вовсе к самому полуострову несколько раз приближались:

— Строили бы вал на самом берегу, непременно кого из ратников и украли, а так собаки вовремя лай подняли, ну их лазутчиков только и видели.

Позже, когда на военном совете решалось, что делать дальше, Корней предложил:

— Может нам самим к ним сплавать? Сказать, что строим городище для торговли, а не для войны.

Дарник с ним не согласился:

— Сначала стоит как следует укрепиться здесь, а уж потом гостей принимать.

Решено было, как только подойдёт кутигурская конница, в Заслоне оставить гарнизон из двух хоругвей, а другие две хоругви вместе с кутигурами отправить вдоль Ахтубы обустраивая Ватажную гоньбу на Ирбень вежами в сто мечей каждая.

— Так мы будем воевать с тудэйцами или нет? — допытывались у князя воеводы.

— Ну да, войдём в воду на конях и поплывём захватывать их острова, — шутил Дарник. Он и раньше не больно-то откровенничал о своих походных задумках, а тут ещё Сунь-Цзы так вообще в «Искусстве войны» прямо указывал, что никто не должен знать до последнего момента намерения военачальника. — Будем воевать или не будем, но торговая дорога от Хазарии в Хорезм для нас в этом походе самое главное.

Через два дня, когда подошла кутигурская подмога, морской отряд в составе двух бирем и четырёх лодий отплыл от городища. В Заслоне оставили одну лодию для прибрежного плаванья. Все в отряде полагали, что им предстоит рыскать по рукавам и протокам устья Итиля, пока не наткнутся на какие-либо тудэйские селища.

Однако Дарник повёл суда не в камышовые протоки, а по морю вдоль островков дельты. Размеры устья великой реки поражали, островков было не десятки и не сотни, а тысячи, и все они были на одно лицо: сплошная стена камышей и кустов с редкими купами деревьев, непонятно было где даже берег у этих островков и выступает ли они вообще над поверхностью воды. Какие две биремы, тут нужны были их две-три сотни, чтобы только прочесать сие островное обилие.

Три дня они плыли, останавливаясь лишь по ночам и то на воде, не приставая к берегу. Днём вокруг было пустынно, лишь множество непуганых птиц, зато ночью слышались тихие всплески, которые пропадали, стоило собакам на биремах поднять лай. Никто не сомневался, что это тудэйские пираты пытаются приблизиться к их флотилии.

На четвёртое утро вдали между островками показались две фелуки.

— Это береговая хазарская стража, — определил, хорошо присмотревшись, Буним.

— А разве не персидские фелуки? — усомнился Рыбья Кровь.

— Персидские и есть, только теперь они хазарские… Купленные, а не захваченные, — пояснил визирь на безмолвный вопрос князя. — У персидских по восемь вёсел с каждого борта. Для большей скорости у нас добавили ещё по четыре весла с каждой стороны.

Фелуки стояли на одном месте, словно поджидая дарпольцев. Биремы не спеша, чтобы не отставали лодии, направились к ним. По приказу Дарника все камнемёты зарядили каменными «яблоками», а лучники натянули на луки тетивы и изготовились к стрельбе. Видя это, не на шутку заволновался Давуд, взывая к носовой башенке, где находился князь:

— Если ты нападёшь на них, тебе конец! Не спасут никакие переговоры. Хазарское войско будет преследовать тебя, где бы ты ни был!

Увы, эти его слова слышали и понимали все гребцы и лучники, находящиеся на палубе. А прямые угрозы могли побудить Дарника как раз к обратному действию, что знал Буним и чего не понимал тудун.

Небрежное движение княжеской руки и ратники упрятали Давуда в трюм.

По мере сближения судов хазарские фелуки разделились: одна осталась на месте, другая отошла к островку с шапкой из высоких кустов, где ей легко было укрыться.

Дарник подозвал к себе Бунима:

— Будешь вести переговоры. Скажешь, что мы идём по приказу вашего кагана в Итиль с торговой и союзнической целью и что нам нужны два моряка-проводника, чтобы без промедления и блужданий попасть туда.

Визирь не очень ему поверил:

— Неужели у тебя хватит дерзости напасть на нашу столицу?

— В другой раз, не в этот? — насмешливо осклабился Рыбья Кровь.

— А если они потребуют, чтобы в Итиль плыла только одна бирема, а остальные дожидались здесь?

— Скажешь, что это будет бесчестием и хазарскому кагану и яицкому князю.

— А почему не хочешь называться Князьтарханом? — удивился Буним.

— Вашим стражникам хватит и яицкого князя.

— А если они захотят осмотреть твои товары на биремах?

— Пускай смотрят, нам скрывать нечего, — совсем развеселился Дарник, помимо оружия в трюмах имелось немало рулонов дарпольского сукна на обмен или продажу.

Наличие дополнительных пар вёсел придавало хазарским фелукам слегка нелепый вид, корма и нос судна заметно возвышались над срединным бортом, поэтому новые пары вёсел были на аршин длиннее остальных, и при гребле ими приходилось двигать вдвое быстрее. Отсутствие на стражниках доспехов объяснялось просто, при падении в воду они бы утащили своих владельцев на дно. Поэтому только деревянные щиты, кожаные шлемы, луки и сулицы. Решительный и грозный вид был только у кормщика фелуки, три десятка стражников его команды явно робели при виде шести судов и множества хорошо вооружённых дарпольцев.

— Кто плывёт и зачем? — громко прокричал кормщик.

— Плывёт яицкий князь Дарник со своей свитой по зову кагана Эркетена, — откликнулся Буним.

— Нам про это неизвестно. Через нашу водную стражу никто на Яик не проходил.

— Каган Эркетен отправлял на Яик посольство по Левобережью из Ирбеня, а назад велел плыть на судах, чтобы увидеть морскую силу своего союзника князя Дарника.

— У нас есть быстроходный струг, мы пошлём его в Итиль, чтобы удостовериться в правильности твоих слов. А сейчас вы должны последовать за нами.

— Очень хорошо, — согласился князь. — Пусть показывает куда плыть.

И все шесть дарпольских судов следом за фелукой двинулись вверх по речной протоке. Плыть пришлось версты три. Стоянка хазарской стражи располагалась так, что любое чужое судно могло пройти мимо, ничего не заметив. Но вот один поворот направо и второй налево и вся флотилия оказалась в узкой бухточке с песчаным берегом в окружении кустов и деревьев. Вторая фелука, которая последовала другими протоками, была уже здесь. За полоской песка имелась обширная поляна, покрытая густо-зелёной травой, с десятком небольших домиков на сваях и большим огородом обнесённым плетнём. Повсюду ходили куры, свиньи, козы. Гребцы второй фелуки, сбившись в кучу, с тревогой смотрели на слишком многочисленных гостей. Разглядывая свиней, Дарник вопросительно глянул на Бунима, тот неопределённо передёрнул плечами, мол, ещё не все несчастные идолопоклонники вошли в наше богоизбранное иудейство.

С запозданием сообразив, что высадка на берег несколько сотен вооружённых воинов для его немногочисленного гарнизона слишком рискованное дело, главный стражник решительно объявил, что яицким командам запрещено сходить на берег и надлежит оставаться на судах, куда им будет подано всё необходимое. Это уже не лезло ни в какие ворота, Дарник так Буниму и сказал, мол, или высаживаемся и пируем вместе с хазарскими стражниками, или даёте проводников на биремы и мы плывём дальше, а чёлн с гонцами пускай себе вперёд отправляется, если каган откажет, то биремы по пути и назад развернуться могут. Первая настороженность у стражников прошла, а уверенность в своей силе и праве, с которой держался Дарник, произвела нужное воздействие, поэтому и возражений особых уже не возникало.

И прямо на виду у Охранного острова, яицкие суда развернулись и, приняв проводников, двинулись по реке дальше. Течение хоть и было совсем незначительное, но грести против него всё же оказалось труднее, чем по морю. И прежде чем достигнуть хазарской столицы пришлось дважды приставать к берегу на ночь. Впрочем, проводники знали своё дело и находили в этом паутине речных рукавов, озёр и болот вполне надёжную и открытую землю. Несколько раз им встречались рыбачьи челны и персидские суда, наполненные главным образом живым товаром: рабами и молодыми женщинами, дважды к дарпольцам подходили фелуки других речных стражников с расспросами.

Рыбья Кровь с жадным любопытством впитывал всё окружающее. Весной прошлого года он в своём Гребенско-Липовском княжестве всеми помыслами рвался на морскую службу к ромеям. Всего-то и хотел, чтобы ему дали две биремы или два дромона, дабы он с ними прошёлся по всему Нилу, наказывая арабов за их захват Египта. И теперь невольно примеривал те свои замыслы на сегодняшний день и место. Достаточно ли тех боевых построений, которые он выстраивал у себя возле Ставки? Сколько у хазар имеется персидских фелук для речного боя и не устремятся ли они ночной порой на его флотилию на бесчётном количестве лодок и плотов? А если они пустят по течению реки на его суда зажжённые завалы из деревьев и снопов соломы? Или будут с берега без устали обстреливать их зажигательными стрелами? И как поведут себя неуловимые тудэйцы? В общем, было о чём тревожиться и беспокоиться.

О приближении столицы Хазарии возвестил большой конный разъезд по правому берегу Итиль-реки. Два десятка вооружённых всадников в одинаковых стёганных кафтанах и железных шлемах с султанами из конских волос приблизились к самой воде, прокричали несколько вопросов и ускакали в сторону столицы. Когда показался сам город, там уже всё было подготовлено к «встрече»: несколько сот конных и пеших лучников, два десятка боевых фелук, до тысячи любопытных горожан. Дарника, однако, больше интересовало другое — городские укрепления. Они ещё только строились. Двухсаженная стена из белых тёсаных камней уходила вглубь берега, вдоль же реки её высота пока не превышала одной сажени. Башен и вовсе не было. Множество саманных домиков окружали фруктовые сады и свои каменные ограды. На левом берегу реки имелись лишь редкие домики на сваях хазарской стражи — там уже подступали владения «камышовых людей». По давнему договору между ними и каганом хазарам в речной пойме принадлежало лишь правый берег Итиль-реки всей дельты, не удивительно, что при переносе сюда столицы кагану потребовалось стать хозяином всех речных владений.

По сигналу, поданному с «Милиды», колонна дарпольских судов перестроилась: «Романия» пошла вровень с княжеской биремой, а четыре лодии втиснулись в промежуток между ними. Для сильной стрельбы это было не самое лучшее построение, зато все суда собрались в один кулак, и командовать ими стало можно с помощью голоса. К тому же этот кулак занял почти всю ширину речного русла, и попытавшимся окружить дарникцев фелукам пришлось прошмыгивать мимо почти впритирку с берегом.

С самой большой фелуки, украшенной хазарским знаменем, приказали флотилии остановиться. Ну и остановились! Потребовали княжеской биреме пристать к деревянной береговой пристани. Ну и пристали! Скомандовали сойти на берег переговорщику. Да как скажите! Единственно, что вместо Корнея на пристань спустился Буним с посланием Дарника, написанном на ромейском языке. В пергаменте, скреплённом княжеской печатью среди цветистых слов уважения к кагану Эркетену тудун Давуд-ибн-Джабаль упрекался за чванливое поведение и высказывалось предположение, что он присвоил себе часть казны, обещанной дарпольскому войску, и испрашивалось разрешение на продажу в Итиле сукна и на закупку нужному военного снаряжения, а также выражалась надежда, что каган пришлёт нового тудуна для обсуждения совместных действий против тудэйцев.

Буним заранее ознакомленный с содержанием послания только спросил:

— А как ты собираешься поступить с Давудом? Каган наверняка первым делом потребует, чтобы ты его освободил.

— Ну так и освобожу, — пообещал Рыбья Кровь. — Мне нужно лишь, чтобы мои слова прозвучали раньше, чем обвинения вашего магометанина. Да и не забудь сказать, что уже строится крепость Заслон, откуда мы будем воевать с камышовыми людьми.

Время играло на стороне дарпольцев, чем больше они стояли на месте, чем лучше их могли рассмотреть итильцы (особенно мелькавших на биремах юниц), чем дольше хазарам не поступало команд от своих воевод, тем накал враждебности быстрее угасал. А тут ещё Дарник приказал дудочникам с барабанщиками играть весёлую песню, а гребцам её петь — и симпатии зрителей и хазарских воинов к непонятным гостям заметно возросли.

Увы, вернувшийся с переговоров Буним был мрачен:

— Давуда сказано отпустить, а тебе, князь, самому в одиночку отправляться к кагану, если ты хочешь получить помилование.

Что-то такое Дарник и предполагал, и заготовил нужный ответ. Ещё раньше на «Романию» и на пару лодий были переданы несколько хазарских стрел с характерным оперением от бывших охранников тудуна. И по условленному знаку с передней лодии были произведены три выстрела ими, угодившими в носовую башенку «Милиды». На береме мгновенно всё пришло в движение: сброшены причальные концы, забурлила вода под вёслами, лучники изготовились к стрельбе, а пять камнемётов с правого борта разом выстрелили по фелуке, стоявшей позади выстрелившей лодии. И фелуки не стало. Три десятка каменных «яблок» и железных «орехов» изрешетили ей весь борт, сломали руль, повредили мачту, убили и ранили с десяток гребцов. С остальных фелук и с берега полетели ответные стрелы. Но поднятые щиты и кожаные полости надёжно укрыли дарпольцев. А заработавшие и с левого борта камнемёты живо заставили хазар отступить. Сами же биремы с лодиями просто отплыли к противоположному берегу, где имелись лишь редкие мазанки на сваях речных стражников. Как на учениях, ратники прыгали с бортов на мелководье и дружным натиском живо отогнали полсотни хазар в заросли кустов и камышей.

По указанию князя воины ставили палатки, разжигали костры, вырубали кусты, складывая их в защитную засеку. Двое убитых и десяток раненых были вполне приемлемой платой за такую боевую разминку. Чего не рассчитал Рыбья Кровь, так это малую ширину здесь Итиль-реки — всего одно стрелище. И с наступлением темноты на их стан и суда с правобережья полетели простые и зажигательные стрелы. Ничего им зажечь не удалось, и раненых тоже почти не было, зато дарпольцы получили хорошую награду в виде наконечников стрел — всегда пригодится.

— Ты же сказал, что не будешь нападать?! — упрекал князя Буним.

— Ты же видел, стрелы прилетели с хазарской фелуки, — оправдывался Дарник. — Видно какие-то лучники не выдержали напряжения.

— Даже если это так, неужели из-за одного дурака нужно начинать большую войну! — горячился визирь-казначей.

— А это мы узнаем завтра, — князь был настроен вполне миролюбиво.

Позже у него состоялся отдельный разговор с воеводами и кормщиками судов.

— Ты, видно, хочешь повторить то, что тебе удалась в Дикее, — напомнил Корней. — Но хазары с их грамотеями-иудеями это не ромеи, способные договариваться с кем угодно, они непременно постараются тебе отомстить и пойдут в своей мести до конца.

— А что говорят ратники?

— Что наконец-то князь им дал хоть с кем-то немного схлестнуться.

— Ну вот, чего хотят воины, того хочет князь, — довольно ухмыльнулся Дарник.

— А если тебя здесь убьют, как нам тогда быть? — решил немного осадить его воевода-помощник.

— Сядете на суда и умотаете отсюда хоть на Яик, хоть в Хорезм, хоть в Репейские горы, — не дал себя смутить Рыбья Кровь.

Наутро стало видно, как по всему правобережью хазары принялись готовить плоты, определённо с целью решительным ударом покончить с вероломными наёмниками. В ответ дарпольцы быстро собрали две Больших пращницы, что в разобранном виде имелись на биремах. И после утренней трапезы эти дальнобойные машины заработали дружно и слаженно, обрушивая на Итиль груды камней и обмотанные горящим сеном коряги. Зажечь ничего не получилось, но с полдюжины домов оказались основательно разрушены, и хазары отступили от берега на безопасное расстояние.

Когда находить подходящие камни стало всё труднее, наступило затишье. Ещё чуть позже с хазарской стороны отделился и поплыл к дарникцам чёлн с четырьмя гребцами и переговорщиком, одетым в расшитый кафтан. Дарник вздохнул с облегчением — переговоры это всегда хорошо.

Переговорщик вновь потребовал освободить тудуна, пообещав за это от имени кагана свободный путь на Яик. В ответ князь отправил с чёлном Бунима со своими условиями: обещанная доплата за поход на тудэйцев и продажа дарпольского сукна. Сделав при этом небольшое словесное добавление:

— Если каган хочет воевать с нами, то мы вынуждены будем взять в союзники тудэйцев и переправить через Итиль десять тысяч кутигурских конников.

Буним отсутствовал до позднего вечера, и Рыбья Кровь даже стал тревожиться, не собираются ли хазары ночью переправить на их сторону большое войско, чтобы напасть на его береговой стан. Но нет, вот на правом берегу появилась целая группа всадников, от которой отделился Буним, и двое слуг перенесли его на руках в чёлн.

— Великий каган разрешает твоим купцам прибыть на итильское торжище, чтобы продать и купить то, что вы хотите, — объявил визирь, довольный своими удачными переговорами. — Семнадцать тысяч дирхемов будут выданы тебе через два дня.

Князь, однако, поумерил его радость:

— Мои воины приплыли воевать, а не торговать. Долго удерживать их на месте мне не по силам. Завтра единственный день, когда всё должно быть завершено. Вашим купцам необходимо самим привезти три тысячи дирхемов и забрать у нас сукно. Если же наше пребывание здесь продлиться, то нам придётся просить о дополнительном содержании нашего войска по пятьсот дирхемов в день.

— Неужели они всё исполнят? — не мог поверить Корней, провожая взглядом уплывающего на чёлне визиря. — А если нет? Что будем делать? Нападать на Итиль? Они тысяч пять воинов наверняка уже подтянули.

На следующий день прибыл новый переговорщик, сообщивший, что Буним посажен в темницу и никакого торга не будет: отдаёте тудуна и уходите.

Дарник был готов и к такому повороту, тотчас скомандовал грузиться на суда. Но отошедшая от берега дарпольская флотилия вместо того, чтобы плыть восвояси направила суда вверх по течению.

Вдоль правого берега реки за ними двинулась и хазарская конница. Сначала всадников было около двух сотен, но постепенно их отряд увеличивался и к полудню там уже трусило не меньше тысячи конников. Дарник же смотрел только вперёд и когда на правом берегу показался большой заливной луг, непроходимый для лошадей, приказал становиться на якорь. Все шесть судов построились так, что перегородили всю реку. Следовавшие за флотилией фелуки тоже остановились, их было штук двадцать, но без камнемётов они опасности для дарпольцев не представляли и сами это понимали.

Всё стало ясно, когда со стороны Ирбеня показалась колонна персидских фелук. Четыре лодии вышли вперёд и чуть раздвинулись, давая проход каравану между собой и между биремами. Фелуки неуверенно направились в этот проход. Их опасения подтвердились — между биремами поднята была цепь. На передние две фелуки перекинули «вороны» и перешедшие по ним Корней со своими подручными и четырьмя писарями принялись за «досмотр»: всё более-менее ценные товары переносились на биремы, а взамен купцам вручались расписки с княжеской печатью: что и на какую сумму забрано. После чего цепь опускалась, и фелуки могли следовать дальше. Первый же «досмотр» восьми «купцов» принёс дарникцам товаров и рабынь на добрую тысячу дирхемов. В качестве утешения каждой из фелук вручили по медной тагме, позволяющей два года беспошлинно торговать на Яике.

Пока хазарские фелуки узнали от «купцов» что и как, и вверх по течению были посланы гонцы, дабы остановить других «купцов» в дарникский «досмотр» попал ещё один караван булгарских лодий, направлявшихся в Персию за благовониями и шёлком. Бочки мёда, янтарь, связки мехов, пенька, воск, лён и рабы — потянули и вовсе на две тысячи дирхемов. Дальше дело чуть застопорилось, издали видно было, как хазарские фелуки остановили торговый караван, идущий снизу вверх по течению. Но Дарник не переживал — торговые пошлины на Итиль-реке составляли половину всех доходов Хазарии, и долго терпеть столь откровенный разбой рахдониты вряд ли будут. Почти полностью повторилось Дикейское сидение, когда захватившее городскую крепость дарникское войско до тех пор мешало торговле, перевозкам и мирной жизни горожан, пока его по договору не отправили воевать на Крит. Конечно, «купцы» могли протоками свернуть на Ахтубу, но там во владениях тудэйцев, им грозило не меньшее разорение.

Ожидания князя оправдались, ещё до вечера к дарникской флотилии со стороны столицы приблизилась фелука с переговорщиком в кафтане. Теперь он согласен был и на покупку сукна, и на выдачу четырнадцати тысяч дирхемов, мол, вы сами прислали расчёты, что на три тысячи ограбили «купцов».

— Это был не грабёж, а обязательство выдать этим «купцам» дарпольских товаров на записанную сумму, — отвечал переговорщику Рыбья Кровь. — Поэтому семнадцать тысяч с вас остаётся. И ещё две тысячи за двести рулонов нашего сукна. И с деньгами, чтобы приехал не ты, а Буним. С ним хочу вести все переговоры. Деньги привезёте прямо сюда, назад получите Давуда и сукно.

— А посмотреть на это сукно хоть можно, — смиренно попросил переговорщик. — Уж больно оно какое-то дорогое!

— Торговаться всё равно не станем. Возвращайся и присылай Бунима с дирхемами.

Ещё одну ночь дарникцы провели на судах. Спали в два захода, а ели так и в пять: железные печки были лишь на биремах, и ратники с лодий по очереди приставали к «Милиде» и «Романии», чтобы поесть горячей ухи.

Утром заметили большое скопление «купцов» уже и выше по течению. Ратникам так понравился их пиратство, что они наперебой предлагали Дарнику сняться с якорей и самим плыть к «купцам».

— Так и сделаем, если до полудня не получим своих денег, — пообещал князь.

Время тянулось страшно медленно, но вот вдали показалась фелука из Итиля. Вскоре увидели и стоящего на носу Бунима. Дарпольцы приветствовали его как лучшего друга. В полный рот расплывался в довольной улыбке и визирь-казначей:

— В Итиле надолго запомнят эту словенскую торговлю!

На борт «Милиды» подняли четыре сундучка с монетами.

— Пересчитать! — не мог себе отказать в удовольствии Рыбья Кровь.

Пока три писаря считали и записывали, князь с Бунимом, уединившись насколько возможно на носу биремы, обсуждали случившееся.

— Когда я им сказал, что есть уже и третья бирема и строится четвёртая, тудуны готовы были меня разорвать на части, что я раньше их не предупреждал, какая грозная сила — словенско-ромейско-кутигурское войско, — рассказывал визирь. — Ещё меня обвинили в том, что я намеренно доставил в Дарполь полторы тысячи хороших воинов.

— А что насчёт продажи давудского гарема и слуг? — полюбопытствовал князь.

— Все больше хотели узнать, по какой цене пошли его жёны, — усмехнулся Буним.

Когда пересчёт серебра закончился, на фелуку переправили все двести рулонов сукна и двух хазар-проводников вместе с Давудом ибн Джабалем. Буним остался на «Милиде» как наблюдатель за войной дарпольцев с тудэйцами.

5.

Плыть вниз по течению было одно удовольствие. Полусотские гребцов не подгоняли, вдруг понадобятся силы для схватки с передумавшими каганскими тудунами. Особенно все насторожились при приближении Итиля.

Осторожность оказалась излишней. Вся хазарская столица высыпала на берег, чтобы посмотреть на хватких и наглых вояк. Дарпольцы их не разочаровали, дудочники и барабанщики снова играли на обеих биремах. А флаги с золотой рыбой на синем фоне гордо трепетали на всех шести судах.

Князя переполняло довольство собой — по всему выходило, что если бы он год назад предпринял такой же поход на арабский Нил, победа тоже была бы за ним.

О необходимости ещё одного опорного городища уже вблизи Хазарии, он подумал ещё при торге с переговорщиком в кафтане. И держал это в уме, пока плыли вниз по реке, дважды приказывал приставать к берегу возле рыбацких селищ, где Афобий покупал коз, кур и свиней. Ратники возмущались: из-за полусотни рабынь на судах и так страшная теснота, а тут ещё и свиньи!

Когда вышли в море и поплыли вдоль дельты, Дарник ещё внимательней стал всматриваться в многочисленные островки. Чисто камышовые заросли его не устраивали и когда впереди показался особняком стоящий остров с шапкой из хорошего ивняка, приказал флотилии следовать к нему на ночную стоянку. Когда приблизились, увидели что остров двойной, посередине его проходила кривая протока, превосходно подходящая под укрытие судов от морских волн, туда и причалили. Неприятным открытием стало огромное количество на острове змей, под каждым кустом по три-пять извивающихся тварей. Ратники, вооружившись палками и, подтянув повыше сапоги, вместе с выпущенными свиньями взялись за их истребление.

Если не считать этой небольшой неприятности, то остров ничем не уступал тому, что они видели у хазарских стражников, даже вода здесь была почти без соли, а, следовательно, вполне позволяла завести хозяйство на сто-триста человек и стоянку на пять-шесть бирем. Сомнение имелось лишь насчёт зимы. Установится неустойчивый лёд, по которому не добраться будет даже до Заслона, тудэйцы ближе, однако надежды на их помощь пока питать вряд ли стоит.

Но прежде чем объявлять о закладке нового городища Рыбья Кровь позвал на отдельный разговор всех сорок юниц имеющихся на биремах.

— У меня к вам большая просьба. И от вашего ответа будет очень многое зависеть для всего нашего Яицкого каганата… — медленно говорил он, давая возможность свои слова на хазарском понимать тем юницам, которые ещё слабо им владели. Все отважные воительницы тотчас навострили уши — никогда ещё Князьтархан не обращался к ним с какой-либо просьбой. — Мне нужно построить на этом острове постоянное военное городище, чтобы иметь здесь опорную крепость для судов и их команд. Отсюда мы можем держать под наблюдением и хазар, и торговые суда, и тудэйцев и если понадобится побеждать их. Оставлять здесь одних мужчин до весны слишком суровое испытание. Можно конечно отдать им всех рабынь, но это не сделает городище сильнее. А сильнее его сделают лишь женщины, готовые сражаться наравне с мужчинами. Поэтому теперь всё зависит только от вас. Если вы согласитесь остаться здесь до весны и выберете себе мужчину, чтобы он на ложе согревал вас, то совершите большой военный подвиг, о котором кутигурские сказители будут веками петь песни. Следующим летом вы вернётесь в Ставку и получите по пятьдесят дирхемов и полный набор доспехов и оружия. Все воины Ставки и самых дальних кочевий станут завидовать вашей славе и доблести.

Юницы выслушали сей призыв в полном молчании. Не в кутигурских обычаях было слишком открыто и шумно реагировать на что-либо. Наконец по рядам воительниц прошло лёгкое движение и вперёд юницы вытолкали Ырас, кому как не ей сподручней задавать князю вопросы.

— Мы сами будем выбирать себе мужчин?

— Конечно, только смотрите не ошибитесь, — широко улыбнулся Рыбья Кровь.

— И они не смогут нам отказать?

— Тогда я при всём войске назову их трусами за то, что они боятся оставаться на острове.

— А кто будет управлять на острове? Мы или мужчины?

— Я назначу вам хорошего воеводу, — пообещал, стараясь быть серьёзным, князь.

Ближние товарки нашептали Ырас новые вопросы.

— Если он будет нас наказывать, наши мужчины смогут нас защищать?

Дарник чуть смутился.

— Вы остаётесь здесь не жёнами, а воинами. И поступать с вами будут как с воинами.

— А воевод мы своими мужчинами выбирать сможем?

— Только тех, кого я с вами оставлю.

— А кого? — последовал немедленный вопрос.

— Сейчас пойду и найду их вам! — рассмеялся он.

И в самом деле пошёл к воеводам сообщать своё решение. Как князь и предполагал, оно не вызвало особого восторга. Сразу посыпались язвительные замечания.

— Какого лешего тут делать? Сидеть и на море смотреть?

— Хазары или тудэйцы проведают, сразу пару десятков своих фелук сюда пошлют.

— Если купцы наведаются, то тут и менять с ними нечего.

— Зимой здесь вообще с ума сойдёшь от безделия и скуки.

— Одной рыбой и дикими утками питаться придётся.

Корней первым возмутился их нерешительности:

— Да чего с ними толковать, им настоящее геройское дело предлагают, а они как последние смерды кочевряжатся. Пускай жребий тянут.

На сходе ратников князю было чуть проще. Узнав про конечную награду, и что зимовщикам остаются две лодии и по десять дирхемов на человека для торга с купцами, попробовать островной жизни вызвалось до сотни охотников. Многие соглашались из чистого любопытства: которая из юниц на меня глаз положит. Кто-то спросил:

— А тем, кого в Дарполе свои жёны ждут, как быть?

— Верным мужьям надо сейчас побыстрей убегать на другую сторону острова, — посоветовал Рыбья Кровь. — Жёнам тех, кто здесь остаётся, в Дарполе скажут, что это злой князь приказал их суженым на Змеином острове зимовать.

К чести юниц они выбор «мужей» сумели превратить в весёлую захватывающую игру. Выбрав себе парня, садились к нему на плечи и, сойдясь с другой такой же наездницей, изо всех сил пытались сбросить её на землю. Выглядело, это как состязание между самими кутигурками, но и устойчивость «коня» требовалась в первую очередь. В случае проигрыша кутигурка выбирала себе другого «коня» и бросалась на новую поединщицу. При этом уследить за логикой женского выбора не было никакой возможности. Порой, поменяв трёх-четырёх парней, юница возвращалась к самому неуклюжему первому, а иногда выбирала даже упавшего «коня» своей соперницы. На ратников, всегда ценящих успех в сражении превыше всего, эти любовные игрища подействовали самым колдовским образом. Многие из них потом никак не могли понять, что за морок с ними случился, как это они вдруг забыли про добротную «корзину» и беременную красавицу-жену в Дарполе, и стали с упоением обниматься с раскрасневшейся и страшненькой на вид юницей, сверх меры радуясь тому, что он выбран ею и остаётся на этом богами и людьми забытом клочке земли посреди реки-моря.

Из сорока юниц тридцать довольно быстро сделали свой выбор и уже сидели в обнимку со своими «конями». Десять же самых разборчивых «невест» ждали обещанного воеводу-наместника и мастеров: кузнецов, плотников, сапожников, шубников, печников, без которых островная зимовка была невозможна. Тут уж было не до «конных» прыганий, сами мастера и двое полусотских делали свой выбор, прихватив для разнообразия ещё полдюжины рабынь, захваченных у купцов.

Особый разговор у князя состоялся с Ырас. Она тоже участвовала в весёлых схватках, но так никого и не выбрала.

— Если хочешь, ты тоже можешь остаться на острове, я не возражаю. Как бы ты мне не нравилась, в Дарполе ты не сможешь быть моей наложницей, — Дарник старался говорить как можно мягче.

— Я знаю это, — спокойно признала она. — Но ведь я могу по-прежнему быть твоей морской наложницей.

— Конечно. Вот только на море мне, судя по всему, придётся бывать не больше трёх-четырёх месяцев за год. Для молодой девушки такой полумуж не самое подходящее дело. А положение княжеской наложницы не позволит тебе иметь другого полюбовника, иначе ты с ним будешь казнена. Поэтому предлагаю тебе, даже если не останешься на острове, выбрать себе мужа в Заслоне или Дарполе. От меня будет большое приданное.

— Если ты хочешь избавиться от меня, то так и скажи, — насупилась она.

— Нет, ты мне очень приятна.

— Тогда не прогоняй.

С таким простодушием трудно было спорить, и Дарник отступил.

Несколько дней понадобилось для более полного обустройства нового поселения. Плоский остров украсился небольшой земляной крепостицей с восемью гнёздами для камнемётов и девятым, круговым, в самом центре для Большой пращницы. Землю брали копая ров и расширяя кривую протоку, так что последняя превратилась во вполне просторную и закрытую бухточку. Были возведены четыре десятка «корзин», палаток и шалашей, так что каждая пара супругов-ратников получила по отдельному пристанищу. Смотровая вышка из жердей с Рыбным знаменем, кузня, две бани, хлев и птичник завершили начальное обустройство Змеиного острова. Теперь оставалось сделать из Заслона пару ходок на биреме с продуктами, досками, углём, инструментами и войлочными полостями для «корзин» — и можно было зимовать.

Хорошо понимая, что главным испытанием для островитян будут даже не вражеские нападения, а простая скука и уныние, Рыбья Кровь постарался им как-то противодействовать: полусотские и ратники получили приказ по всему мелководью шесть дней в неделю доставать камни и складывать их в большие кучи, мол, нужен запас и для крепостных и для биремных камнемётов. А юницам он поведал большой «каганский секрет»: общее войско впредь собираться не будет, для походов ему хватит дружины из четырёх хоругвей и в неё запишут только гридей, умеющих читать и писать по-словенски и по-ромейски, дабы каждый из них был способен в любой момент стать воеводой-наместником в новых городищах и вежах.

— Если не хотите весной возвращаться в свои кочевья, то я могу прислать вам учителей и книги, чтобы вы могли стать для меня воеводским надёжным запасом.

— А зачем ромейский язык нужен? — полюбопытствовала самая бойкая из юниц.

— Это воеводский язык, чтобы воеводы могли при ратниках тайный разговор вести.

— А наши мужья, что же? — не вытерпела ещё одна.

— Захотят — будут учиться вместе с вами, вы им не запрещайте, не захотят — пусть таскают камни. А когда вы станете полусотскими, сотскими и подхорунжими это будет уже ваше право решать: нужен вам неграмотный муж или нет.

Пятнадцатилетние девицы дружно рассмеялись от такого предположения и разумеется, все как одна, захотели учиться, командовать и прославляться.

Перед самым отплытием Дарник влез на самый верх сторожевой вышки и долго просидел там, оглядывая море, ближние и дальние острова. Сколько уже в своей жизни он закладывал малые вежи и городища, но эта, островная крепостица была какой-то особенной: и простор, и одинокость, и ежедневное ожидание смертельной опасности. Вроде бы и сам породил это хитрое состояние для ста человек, а уже сам ему и позавидовал. Какое-то время даже прикидывал, а не остаться ли здесь самому: а что, разве не заслужил? Ырас под боком, четыре любимых книги и шахматы тоже с ним, до Дарполя неделя пути. Если он срочно понадобится, приплывут и попросят вернуться…

Голос Корнея снизу прервал его мечтания:

— Эй, ты, часом, не заснул там! Всё уже готово, только тебя ждём!

Плыли с попутным ветром и с усиленным налеганием на вёсла — всем уже хотелось побыстрей в хорошую баню, узнать новости, похохотать с друзьями над свежими байками, полакомиться пирогами и фруктами. Мелькающие сбоку острова уже не вызывали никакого интереса — безлюдно и однообразно. Ночевать расположились под прикрытием с моря островом, но на воде — ни у кого не возникало желания гонять по земле местных змей. Ночью слышали подозрительный плеск вёсел, но единственная оставшаяся на «Милиде» собака подняла сильный лай, и шум чужих вёсел прекратился.

На рассвете ночные гости всё же обозначили себя — в камышах одного из островков показался узкий безмачтовый струг. Вот они тудэйцы! Судёнышко просто стояло у камышей, готовое в любой момент скрыться в них. На биремах были озадачены этой неопределённостью.

— И хочется и колется! — крикнул на это Корней с «Романии». — Может лодию к ним пошлём?

— Пусть сами набираются смелости? — отозвался князь и дал команду продолжать путь и хорошо грести, дабы проверить, как быстро может двигаться тудэйский струг.

Впрочем, очень скоро пришлось немного притормозить — обе лодии не поспевали за шестидесятивёсельными биремами, превратился в крошечное пятнышко и струг. После полудня Дарник чуть смилостивился: разрешил ратникам прямо с судов как следует понырять и искупаться, слегка перекусить и завалиться спать, накрывшись от солнца мокрыми рубашками. Ещё через час его самого, сладко прикорнувшего в каморке к голому бочку Ырас, разбудил караульный — тудэйцы находились уже у самой «Милиды».

На струге их было девять человек: шестеро на коротких вёслах, которые они держали отвесно и гребли, сидя лицом навстречу движению, седьмой на руле и двое на носу. Из оружия при них было четыре однодревковых лука, топоры и полдюжины острог, пригодных и в качестве метательных сулиц. Головы покрывали остроконечные шапки из тростника, а плечи и торс — такие же тростниковые накидки. Ну точно камышовые люди! Лишь у двоих, что сидели впереди накидки были из лебединых перьев, как знак их более высокого положения. Все тудэйцы были худы и малы ростом, а в загорелых лицах с большими острыми носами было что-то мышиное. Дарнику чужая необычность была только в удовольствие — прибавляла новых впечатлений о человеческом роде. И строго глянув на потешавшихся от вида пришельцев ратников, он призвал их к сдержанности.

— Я Фаюрша, сын вождя Белого колена тудэйцев, — назвал себя на хорошем хазарском языке один в перьевой накидке. — Здесь ли князь Дарник Рыбья Кровь?

— Здесь, — ответил, самовольно перебравшийся по опущенному «ворону» на головную «Милиду» Корней. — Будешь сидеть там, или поднимешься сюда?

Фаюрша нерешительно сказал что-то по-своему другому перьяносцу, потом встал и попытался залезть на бирему. Получилось это у него лишь со второй попытки, даже самое низкое место «Милиды» возвышалось над водой почти на сажень.

Корней провёл гостя на нос биремы, где в тени носовой башенки было укромное от лишних глаз и ушей место. Вдоль борта здесь шли длинные лари для морских припасов удобные для сиденья. На одном из них расположился Рыбья Кровь, на другой указали переговорщику. Присутствовали также Корней — куда же без него, и Афобий с подносом кваса и изюма, да наверху башенки за гостем внимательно наблюдали два ратника с сулицами наизготовку.

Цветисто высказав приветствие яицкому князю, Фаюрша, которому одинаково можно было дать и двадцать и сорок лет, поинтересовался, куда и зачем князь плывёт такой вооружённой силой.

— Плыву от нового хазарского кагана. А большой силой, потому что приходится считаться с пиратами в здешних местах, хотел бы встретиться с вождём тудэйцев для заключения с ним союзного договора, — уважительно отвечал Дарник.

Сына вождя оживился:

— А в чём заключена польза от такого договора?

— Польза в том, чтобы открыть второй торговый путь по Ахтубе до Идлиба и получить от этого много шёлка и красивых вещей, которых нет ни у вас, ни у меня. От торговых пошлин дохода будет много больше, чем от мелких пиратских захватов.

— Это хорошее предложение, но чтобы его обсудить, мне надо доставить ваше посольство к нашему вождю, — предложил Фаюрша.

Что-то в его тоне не понравилось Дарнику, и он потребовал заложников за своё посольство: шестерых гребцов со струга за трёх переговорщиков. Гость возразил, что тогда будет некому грести по реке против течения. Князь заверил, что его переговорщики люди не чванливые, сами сядут на вёсла.

Пока сын вождя угощался квасом и изюмом, Рыбья Кровь коротко переговорил с воеводами. Корней рвался возглавить посольство, но Дарник его не пустил. Нельзя было также посылать хазар, памятую их давнюю вражду с тудэйцами, поэтому остановились, в конце концов, на трёх полусотских: ромее и двух словенах. Им князь дал подробные указания, как и о чём говорить с тудэйцами, постараться убедить их вождя, что тому по договору заботиться ни о чём не придётся, будет просто пропускать по Ахтубе купцов и получать за это хорошие пошлины: две трети из них пойдут тудэйцам, одна треть дарпольцам. А уж князь Дарник позаботится, чтобы не меньше половины всех речных купцов выбирали именно этот путь. В подтверждение своих слов Рыбья Кровь передал Фаюрше три сапфира и два серебряных блюда.

Шесть гребцов поднялись на борт «Милиды», а в струг спустились трое дарпольцев. Вместе с тудэйцами они уселись за вёсла, и струг быстро растворился в речных тугаях. Во время переговоров выяснилось, что тудэйцы прекрасно осведомлены о Заслоне, поэтому обратно послов должны были доставить именно туда.

Подхватив попутный ветер биремы с лодиями устремились дальше на восток. Команда «Милиды», порядком насмотревшись на непривычных гостей, скоро уже не обращала на них никакого внимания. И тудэйцы-заложники принялись разгуливать по судну, всё осматривая и делясь между собой впечатлениями. Было приятно видеть, как все на биреме приводит их в восхищение. Так всё тихо-мирно и продолжалось, как вдруг в очередной раз пройдя на корму, все шестеро тудэйцев ловким движением скинули с себя свои камышовые накидки и дружно нырнули с кормы в воду.

— Чего это вы задумали? — крикнул рулевой, удивлённо проводя их взглядом.

Ближние гребцы вскочили и выглянули за борт. Заложники, под водой веером устремились к островку в полустрелище от биремы. Первым сообразил в чём дело сидевший на насесте задней мачты дозорный, прямо со своей жёрдочки сиганул следом за беглецами. И догнал! Поймал за ногу самого нерасторопного из тудэйцев. На помощь дозорному прыгнули два гребца. Втроём они легко справились с тудэйцем и потянули его к биреме. Увы, полные паруса не позволили даже лодиям быстро развернуться, а когда похватали луки и зарядили камнемёты, стрелять уже было не по ком. Прирождённые ныряльщики плыли и плыли под водой, высовываясь на миг из воды глотнуть воздуха лишь через десять сажен. А вскоре и вовсе скрылись в островных камышах. Островок был небольшой, и четыре судна достаточно расторопно окружили его, но искать в чаще камышей беглецов было уже бессмысленно — те наверняка успели уплыть ещё дальше.

Попытки допросить захваченного тудэйца ни к чему не привели, он по-хазарски не понимал. Его просто связали и упрятали в трюм. Оставалось лишь продолжать свой путь и самим додумывать, что всё это означает: был ли это приказ Фаюрши, или заложники самостоятельно решили вырваться на свободу? Дарник отказывался верить в коварный тудэйский замысел. Трое удачных переговоров: с тургешами, Ислахом и хазарами вселили в него уверенность в собственной хитрости и изворотливости, да и будущие выгоды, о которых он сказал перьяносному сыну вождя, выглядели неоспоримо. А вот получить столь грубый и резкий отказ, к этому он был совсем не готов. Теперь что же, в самом деле, придётся с этими камышовыми полурыбами воевать?! Ещё и придумать надо, как с ними такими справиться!

В Заслоне князя поджидало новое беспокойство. На севере объявилось малоизвестное племя макрийцев, недавняя чума обошла их стороной и, собрав большое войско, они принялись воевать с Булгарским ханством за Итильский торговый путь. Не сумев победить в этой войне, макрийцы вдруг обнаружили, что на юге есть Яик-река, с торговыми достоинствами не меньшими, чем у Итиль-реки. Ещё зимой макрийцы разграбили в Рипейских горах селища абориков с их рудниками и кузнями, весной двинулись на юг и разгромили Большую Орду кутигур, которая после ухода из неё Калчу с пятью улусами была уже не так сильна, как прежде, и вот теперь осаждают потеповскую Вохну и, захватив её, скорее всего, пойдут дальше на юг к Дарполю и богатому Хемоду.

Об этом Дарнику с Корнеем рассказала Калчу, что за два дня до флотилии прибыли в Заслон вместе с Эсфирью и парой беглецов из Большой Орды.

— Макрийцы не только разбили Большую Орду, но часть кутигур им подчинилась, стала их Чёрным войском, — добавила к рассказу Калчу Эсфирь. — По словам гонца из Вохны, войско у макрийцев небольшое, но очень сильное.

— Небольшое войско это сколько? — даже повеселел Рыбья Кровь — неужели ему так повезло, что на него кто-то сам напал!

— Десять тысяч пешцев с большими щитами и луками и три тысячи конников.

— И они разбили двенадцать тысяч кутигур? — удивлённо глянул на тарханшу князь.

Калчу принялась неохотно объяснять:

— Большую Орду подвели её собственные распри. Они расположились на ночёвку тремя станами в одну линию. Макри дождались сильного ветра, когда стрельба из луков бессмысленна, и двинулись сомкнутым строем с копьями и сулицами на один стан, кутигуры стали притворно отступать, но на них помчались макрийские конники с длинными пиками и побежавшие уже по-настоящему ордынцы сами смяли второй, а потом и третий свой стан. На самом деле всего кутигур было не больше семи-восьми тысяч и с ними были обозы с семьями. Иногда это добавляет стойкости, а иногда, как в этот раз только увеличивает суматоху и давку. Именно из-за захвата их семей часть кутигур согласились стать Чёрным войском макрийцев.

— А что радимские хоругви?

— Они ушли вверх по реке строить вежи, как ты им наказал, и теперь не могут пробиться назад на помощь Вохне, — сказала Эсфирь.

— Что делает Агапий?

Эсфирь бойко продолжала:

— Готовится к осаде, если твоё войско не подоспеет на помощь. Послал к Вохне три хемодские лодии с ратниками и припасами. Срочно приказал собирать урожай по всему Правобережью, даже если и не совсем всё созрело. Ну и Ратай ему в помощь…

— Ну-ну, — с улыбкой поощрил Дарник.

— Подключил к своим кузням кузни Хемода. День и ночь куют колючки под сапоги и копыта макрийцев, всё поле перед Дарполем усеял вкопанными острыми колышками и рытвинами, присыпанными сеном, с восточного вала на западный перенёс все камнемёты, со своими подручными несколько плотов на бочках соорудил.

— А их зачем?

— Говорит, их легко по реке за лодиями тащить и высаживать ратников где угодно.

— Узнаю шалости главного вояки, — не удержался от лёгкой подковырки Корней.

— Вижу, что там я вам совершенно уже без надобности, — пошутил и князь.

— Агапий говорит, что надо собрать всё войско и двинуться навстречу макри одновременно по правому берегу и на всех биремах по реке. Но это можешь сделать только ты, — уверенно произнесла Калчу. — Все рвутся на рать. Даже хемодцы обещают выставить латную дружину из двух сотен воинов.

— Это с какой стати? — удивился Рыбья Кровь.

— Без рипейских рудников у них не будет ни железа, ни малахита, ни серебра, — разъяснила Эсфирь.

— Стало быть, нам не только надо разбить войско макрийцев, но и пройти полторы тысячи вёрст, чтобы освободить аборикские рудники.

— Хотел бы я посмотреть, как ты потом отдашь их назад хемодцам, — рассмеялся Корней, заражаясь дарникским победный уверенностью. — Семьсот вёрст на запад до Ирбеня, тысяча вёрст на север до рудников, семьсот вёрст на восток до Кята, тысяча вёрст по морю до Гургана — неплохое, однако, княжество у нас получается, людей только не густо: по одному ратнику на сто вёрст.

Кроме этой самой важной вести из Дарполя привезены были и другие новости. О прибывшем из Кята торговом посольстве во главе с Ислахом ибн Латифом. (Неужели клюнули на союз против Хазарии?) О персидских фелуках с княжескими расписками. (Слава богам, лишь пять фелук из тридцати ограбленных!) О том, как в Эмбе Сигиберда и Зарубу уже трижды грабили ночные воры. (Каково-то без княжеской защиты!) О почти полной готовности четвёртой биремы. (Где только моряков найти на неё!)

Итогом этих обсуждений было подробное послание Агапию, что и как делать, в том числе послать в Вохну потеповцам приказ сопротивляться макрийцам не в полную силу, постройки сжечь, погрузить камнемёты на плоты и плыть на них в Дарполь. Радимским хоругвям переправиться на Левобережье и тоже возвращаться в столицу. Вместе с гонцом по Ватажной гоньбе в Дарполь помчалась и Калчу с приказом Князьтархана переправлять Ставку и все улусы Малой Орды на левый берег Яика, дабы не давать им встречаться с макрийским Чёрным войском. Сначала Калчу возражала против такого решения, но потом всё же согласилась, что кутигурских конников способнее использовать против самих макрийцев, чем против своих соплеменников.

Сам князь ехать пока в столицу не мог, надо было дождаться результата посольства к тудэйцам. Корней, довольный приездом жены, уверял Дарника, что сам может со всем этим в Заслоне прекрасно справится, но князя тревожили нехорошие предчувствия.

6.

— Так сколько нам всё-таки тут торчать? — снова и снова приставал к Дарнику воевода-помощник.

— Ещё четыре дня, — наконец ответил ему князь.

— Почему именно четыре?

— За четыре дня ты должен отвезти на «Романии» на Змеиный остров все припасы и успеть вернуться.

— Отлично, — просиял Корней. — Давно обещал жене морскую прогулку.

Пока на «Романию» грузились козы, продукты, железные печки, доски, войлочные полости решился вопрос и с учителями для юниц. В Заслоне княжеского суда дожидались пятнадцать войсковых «шалунов», с уверенным видом державшие при себе толстые кошели с монетами, дабы по утверждённым Дарником ценам заплатить виру за свои драки, мелкое воровство и непослушание полусотским. Но привезённые князем девятнадцать тысяч дирхемов изменили судебный расклад:

— Или каждый из вас на год переводится в углежоги, или до весны плывёт на Змеиный.

Из пятнадцати тринадцать выбрали остров, среди них оказались два словенских грамотея и один ромейский — что князю и требовалось. Новые зимовщики получили с собой по рабыне (разумеется, в счёт своего жалованья), а грамотеи ещё и обещание оплаты их учительских достижений.

Себе Рыбья Кровь придумал проверку Ватажной гоньбы на Ирбень, по докладу Янара Ватажные ямы были обустроены вдоль Ахтубы уже на триста вёрст, то есть, полтора дня гоньбы в одну сторону и полтора дня обратно.

Однако не успел князь с Ырас и ватагой гридей отъехать от городища и пару вёрст, как сзади послышались громкие крики.

— Плывут! Плывут! — у догнавшего их гонца было потерянное лицо. Боясь самого худшего, Дарник даже не стал спрашивать его, что случилось. Развернули лошадей и намётом в Заслон. Едва проскочили рогатки на полуостров, увидели большую толпу на западном берегу. При виде князя ратники молча расступились. Приткнувшись на гальке застыли три плотика из толстого слоя веток. На каждом из них лежали распятые княжеские послы с отрезанными головами и вспоротыми животами. В груди каждого из переговорщиков торчал колышек, на котором была водружена его голова. На груди, плечах, ногах были содраны ленты кожи, и виднелись ожоги.

— Как они сюда приплыли? — спросил Дарник, чтобы не молчать.

— Их толкали сюда пловцы с тростниковыми трубками, — сказал Янар. — Почти до самого берега дотолкали, а сами под водой потом уплыли.

Всего ждал князь, только вот не такой жуткой и нелепой казни. Что же должны были сделать или сказать послы, чтобы заслужить подобную смерть?!

— Как следует обмыть, одеть и на погребальный костёр.

Раздались голоса:

— А заложник! Отдай нам заложника! Ему такая же смерть!..

— Да, он будет казнён, но не сейчас. Я найду для этого более подходящее время. Вы все вздрогнете от этой казни! — пообещал Рыбья Кровь, приказав под страхом смерти строго и бережно стеречь тудэйца-заложника.

— А ты думаешь, почему мы никак с этими дикарями поладить не можем? Вот так они и с нами ведут переговоры, — высказался чуть позже по этому поводу Буним.

После большой тризны по погибшим князь разъяснил воеводам своё намерение: суда поднимаются вверх по Ахтубе, войско следует рядом по дороге на Ирбень, весь кустарник и деревья на берегу вырубаются, тростник и камыши скашиваются, связываются в снопы и укладываются на суда и повозки.

— А это зачем? — не понял Янар.

— Мы тоже умеем пускать плоты вниз по течению.

В распоряжении князя, кроме судовых команд, было полторы тысячи ратников. Одну хоругвь он собирался оставить в Заслоне, две отправить вдоль Ахтубы. Ещё пятьсот пешцев с полуторатысячным конным войском хазар и кутигур в отсутствие Дарника осваивали дорогу на Ирбень, их пока князь решил на другое не отвлекать, лишь послал им гонцов о вероломстве тудэйцев, чтобы держались настороже со стороны реки.

— За Заслон можешь не беспокоиться, — успокоил Дарника Янар. — А вот на Змеиный не лишним было ещё одну сотню ратников послать. Сам же говорил, что места там и на три сотни зимовщиков хватит.

Подумав, Рыбья Кровь согласился со своим вечно угрюмым хорунжим и в последний момент изменил свою задумку для «Милиды». На неё были погружены дополнительные припасы, три ватаги ратников и все рабыни, с обретёнными в Заслоне полумужьями, последним было сказано:

— Или зимуете с наложницами на Змеином, или отдаёте их тем, кто там останется.

Лодии остались в Заслоне, и без этого прицепа «Милида» на этот раз с тремя сменами гребцов помчалась вперёд со всей скоростью, на которую была способна. Дарник не сходил с носовой башенки — всё ждал увидеть идущую навстречу «Романию», но той всё не было. Перегруженная припасами и людьми бирема несмотря на сменяемых каждый час гребцов шла тяжело, и желанию князя добраться до Змеиного за один световой день не суждено было сбыться. Когда совсем стемнело, Дарник собрался было останавливать судно на ночёвку, но тут далеко впереди увидели отсвет большого пожара, и гребцы снова налегли за вёсла.

На Змеином горел огромный погребальный костёр. Приближение «Милиды» змеинцы встретили выстрелами из камнемётов горящими факелами. Когда разглядели, что плывут свои, весь берег огласился радостными криками, казалось, вопили не только люди, но и собаки с козами и свиньями.

— Ты будешь смеяться, но твои людишки снова победили! — приветствовал князя в отблеске огня Корней. На голове у него была кровавая повязка, придававшая ему особенно бесшабашный вид. — Восемь к одному такой у нас счёт победы.

Ни на шаг не отставала от мужа Эсфирь. Стальной шлем на голове придавал ей особую прелесть.

Сбивчивый рассказ наместника с добавлениями Корнея мало что объяснил, было лишь ясно, что на остров напала сотня тудэйских стругов и, когда они уже почти захватили городище, подоспела «Романия» и превратила поражение в полную победу. Воеводу-помощника сильно беспокоили лишь мирные переговоры с тудэйцами в Заслоне, и он выдохнул с облегчением, когда узнал, чем именно закончились эти переговоры:

— Вот же шельмы, а я назавтра собирался сам отправиться к ним с извинениями за эту нашу драчку!

Наутро, когда к рассказу добавился ещё показ, как было дело, «драчка» приобрела весьма зримый и внушительный вид. Нападение на Змеиный было совершено ночью пять дней назад. Собаки вовремя подняли лай, и гарнизон успел, как следует изготовиться, вот только никто не ожидал, что тудэйцев окажется столь много. Камнемёты одновременно стреляли со всех восьми гнёзд, и восемьдесят цепов, кистеней, копий и сулиц разили неприятеля по всей окружности, но он всё лез и лез. В двух местах ему даже удалось ворваться в городище и поджечь оставленные на острове две лодии. Выручила теснота, обрушившиеся палатки, лучшее вооружение и навык сражаться ватага на ватагу. Не ожидавшие такого отпора тудэйцы отступили и попрятались в кустарнике и камышах. Змеинцы, получив передышку, перевязали раненых, наложили поверх вала новые мешки с землёй и привели в действие Большую пращницу. На стоящие у острова струги обрушились пудовые камни, в щепки разбивая дощатые судёнышки. Тудэйцы лишились три дюжины своих стругов, прежде чем сумели основное их количество отвести за дальний островной мыс. Впрочем, помогло это им несильно. Пращницу развернули и дозорный, сидя на смотровой вышке, умело направлял её дальние выстрелы. Три стрелища или триста сажен для пращницы были вполне доступным расстоянием и скоро уцелевшие струги вынуждены были отойти в море ещё дальше.

На полдня установилось некоторое затишье: пол-острова была за дарникцами, другая половина за тудэйцами. Зимовщики переводили дух и готовили камни для камнемётов, противник пробовал отсыпаться и ловить рыбу себе на прокорм. Правда, как только к небу потянулся дымок от сырых веток, по нему тотчас же ударили камнемёты, а затем осыпать кусты огромными булыжниками принялась и пращница. Кому хочется за здорово живёшь нести неоправданные потери? И сбившись в единый отряд там, где кусты подступали особенно близко к земляному валу, тудэйцы снова кинулись на приступ, едва не застав змеинцев врасплох. С большим трудом удалось и на этот раз отбиться. Понятно было, что ночью можно ждать новый приступ.

Среди разбитых возле городища стругов нашли одно почти целое судёнышко. С наступлением темноты камнемёты в очередной раз открыли беспокоящую стрельбу из камнемётов по ближним кустам, а шестеро словен на трофейном струге пустились в путь на восток. Даже не будучи обнаруженными, до Заслона им предстояло плыть три полных дня, никак не меньше. Как ни странно, их безумная дерзость себя оправдала. Уже к вечеру следующего дня они повстречались с неспешно, с остановками и купаниями, плывущей им навстречу «Романией». Остальное было уже не сложно. Мощно загребая всеми шестьюдесятью вёслами, бирема пошла тараном на стоявшие кучкой вдали от острова струги, частью просто подминая их под себя, а частью расстреливая из луков и камнемётов. На стругах находилось по два-три человека, которые не могли не оказать сопротивления, ни как следует отогнать свои лодки, и в полчаса около тридцати стругов были полностью уничтожены. Потом половина команды «Романии» высадилась на остров вместе с зимовщиками гонять по кустам горе-вояк, а вторая половина на биреме принялась кружить вокруг Змеиного, топя уцелевшие струги и баграми выхватывая из воды удирающих вплавь тудэйцев.

По подсчётам воевод всего было семьдесят или восемьдесят стругов с семью или восемью сотнями воинов. Уйти удалось не более двум десяткам стругов и около сотни пловцам. В плен захватили почти две сотни тудэйцев. Потери зимовщиков тоже оказались не маленькими: из ста человек тридцать были убиты и полсотни раненых. С десяток ратников получили раны и на «Романии».

Удивительно, но по убитым соратникам почти никто не горевал, трёхсуточное сражение притупило всякую чувствительность, а блистательная победа наполняла всех зимовщиков ощущением великого торжества и гордости. К моменту прибытия «Милиды» на погребальном костре догорали последние змеинцы, а убитые тудэйцы ещё раньше отвезены были «Романией» далеко в море на корм рыбам.

Оказалось, что ратные доспехи камышовым людям были вовсе не чужды, почти все нападавшие были одеты в кожаные безрукавки с нашитыми деревянными брусочками, которые в воде не тянули на дно и могли защитить от малых охотничьих луков и смягчить удары мечей и булав. Железные шлемы были лишь у их вожаков, простые воины носили толстые шапки набитые козьей шерстью и птичьими перьями, слабо защищавшими от булав и секир. Оружие состояло из острог, малых луков, топоров и копьеметалок. Последние особенно поразили дарпольцев: маленькие в три четверти аршина дощечки с выступом для пятки копья и двумя отверстиями для пальцев метателя. Брошенные такой дощечкой остроги и сулицы легко пробивали щиты и кожаные доспехи ратников. За два победных дня некоторые змеинцы успели опробовать это приспособление и смогли продемонстрировать его князю. Вложенные в них сулицы за счёт дополнительного толчка дощечкой летели действительно в полтора раза дальше и вонзались крепче, чем обычно.

— Отбери сотню ратников и пусть осваивают только это метание, — отдал Дарник распоряжение Корнею. — И пусть стругают новые металки.

Сами пленные представляли жалкое зрелище, маленькие, тщедушные, они напоминали напроказивших детей, привязанные по четверо-пятеро к жердям, лежали и сидели на солнцепёке безжизненно глядя вокруг. Три четверти из них были ранены, часть прямо на глазах быстро угасала.

— Что дальше с ними? Кормить или как? — спросил Корней.

— Легкораненых в тень и подлечить, тяжёлых только поить, а самых крепких отвести на другой конец острова, завязать рты и отрубить правую кисть руки, но так чтобы ни один не умер, — распорядился Дарник.

— А потом, я так понимаю, их обратно на острова, — догадался воевода-помощник.

— Правильно понимаешь.

— А не проще их полностью казнить? — усомнился наместник Змеиного.

— Тогда родичи только поплачут по ним, а надо, чтобы они до конца дней кормили своих калек-дармоедов, — разъяснил тугодуму Корней.

— А если они с нашими пленными будут так же?

— Думаю, наши пленные одной отрубленной рукой не отделаются, — «приободрил» наместника князь.

Свои раненные находились в лекарне под полотняными навесами. Пострадавшие ратники-мужчины беспокоили Дарника мало, а вот перед дюжиной раненых юниц он остановился с тяжёлым сердцем. Две из них всё время стонали, одна только что скончалась, ещё десять девушек были сожжены на погребальном костре. Тут же при некоторых девушках находились их полумужья, которые, несмотря на собственные раны, трогательно ухаживали за своими наложницами.

— Зря ты, князь, этих детей сюда на бойню послал, — упрекнул один из них.

— Юницы дрались как разъярённые кошки, — похвалил наместник. — Если бы не они, мы бы до «Романии» не дожили.

— Всем им будет большая слава и награда, — пообещал Рыбья Кровь.

Из захваченных двух десятков стругов половина после небольшого исправления могла быть снова использована. Остовы сожжённых лодий годились только на дрова.

На общем военном совете стали решать, что делать дальше. Одни говорили, что расстояние между Змеиным и Заслоном слишком велико и что сподручней опорное городище перенести дальше на восток, чтобы от Заслона до него было не больше одного дня пути, кто-то предлагал устроить на полпути к Заслону ещё один опорный остров, ему возражали, что тогда про хорезмское и северное направление Дарполю придётся забыть — все силы придётся бросить лишь на эту островную цепочку — завозить сюда постоянно припасы и охранять двумя-тремя биремами. Корней сказал, что бросать Змеиный никак нельзя — все окружающие земли внимательно следят за новым Яицким княжеством-каганством и любое отступление будет расценено как поражение. С этим нельзя было не согласиться. Приглашённый на совет Буним нашёл свой выход: Змеиный можно сделать яицко-хазарским островом, сто воинов от княжества, сто-двести — от хазар.

— А кому он тогда больше принадлежать будет? — с недоверием спросил Корней.

— Можно и на равных, — ответил визирь. — А можно, что мы купим у вас этот остров. До Хазарии здесь ближе, чем до Заслона, значит, припасы лучше возить от нас. Я думаю, в Итиле согласятся и жалованье вашим ратникам платить, и одну-две команды бирем оплачивать.

Воеводы одобрительно закивали — это действительно было подходящим решением.

— А что скажешь ты? — обратился Дарник к наместнику. — Ещё согласен зимовать здесь, да ещё на хазарских харчах?

Ничем ранее не примечательный полусотский, теперь после обороны Змеиного имел уже более внушительный воеводский вес и сам понимал это.

— Хазары мне нужны только как купцы, а не хозяева. А чего мне действительно здесь не хватает, так это соседей. Своя сторожевая вежа нужна.

На следующий день с рассветом обе биремы с двумя привязанными к ним четырьмя трофейными стругами пустились в плаванье вверх по речной дельте. Берега у многих островов были так заболочены, что нарезать снопы тростника и камыша получалось лишь со стругов.

К середине дня стало ясно, что на суда больше не войдёт ни один сноп. Тогда было приказано двигаться вперёд уже без рубки и косьбы. Когда углубились в дельту вёрст на пять, Дарник высмотрел большой лесистый остров и велел следовать к нему. Прочесав полоску земли сто на триста шагов, ратники по указанию князя принялись на нём рубить под корень крупные деревья, тащить их в воду и привязывать к биремам и стругам. Когда это было сделано, на островную вырубку выгрузили снопы камыша, вместе со специально захваченными сухими дровами. Свежая трава долго не хотела разгораться, зато, когда разгорелась, к небу повалил густой плотный дым, подхваченный южным ветром он широкой полосой перекинулся и на другие острова, удушая там всё живое. Впрочем, всё дымом и ограничилось, другие острова поджечь не удалось.

На Змеиный приплыли уже в сумерках, страшно довольные своим окуриванием тудэйских владений. Никто, правда, не понимал, для чего нужны были привезённые кривые сучкастые деревья, с них ведь ни досок, ни жердей.

— Готовьте ямы, будете главными углежогами Яицкого княжества, — отдал змеинцам распоряжение Рыбья Кровь.

Следующие десять дней повторялось всё то же самое: рубка деревьев, поджигание травы, удушающий дым и добавившаяся к ним высадка на старые вырубки тудэйцев с отрубленными правыми руками. Скоро находить в островной паутине нужное направление было уже просто: чёрная обугленная растительность хорошо отличала протореный путь от нетронуто-девственного. Столкновений с погорельцами почти не было. Редко когда из чащобы вылетала пущенная копьеметалкой острога или стрела с костяным наконечником. В ответ же обычно с бирем сразу ударяли россыпью каменных яблок по три-четыре камнемёта и всё тут же невинно замирало. Обнаружены были два селища, там, правда, никого не застали, камышовые люди успели уплыть на плотах и стругах со всей своей живностью и домашними вещами. Чего они не смогли забрать так это свайные дома и сады с огородами. Оба селища были окружены полуторасаженным плетнём с подпорными жердями. Внутри этих круговых плетней на саженном слое подсыпанной земли находились постройки и огороды.

Только у третьего, самого большого даже не селища, а настоящего городища с торжищем и святилищем яицких поджигателей встретило сильное сопротивление. Тудэйцев выдали собственные собаки, если бы не их лай, биремы прошли мимо к другим островам, а так, изготовившись, свернули в сторону.

Всё заранее было обговорено десятки раз, поэтому «Милида» стала обходить жилой остров с правой стороны, а «Романия» пошла на остров с другого края. Когда из зелёной кромки кустов полетели стрелы, заговорили камнемёты: в листву полетели и «репы», и «яблоки», и даже железные «орехи». Один залп, второй… пятый! Треск, вопли, шум падений человеческих тел.

На «Милиде» протрубили сигнал атаки и прямо на кусты сбросили два «ворона», по которым на остров устремились четыре ватаги: сначала ратники, вооружённые локтевыми щитами, клевцами и булавами, следом щитники и лучники. С носовой башенки Дарник наблюдая за развитием схватки, криком остановил высадку ещё двух ватаг — запас никогда лишним не бывает. Три стрелы уже сидели в княжеских доспехах, и Дарник на всякий случай переместил на лицо железную бармицу, лежащую на плечах, зацепив её за специальный крючок на шлеме.

— Сзади! — вдруг крикнул с мачты дозорный.

Князь обернулся. По открытой воде на бирему устремилось два десятка тудэйских стругов. На вёслах «Милиды» сидело с дюжину гребцов, которые чуть подгребая, удерживали бирему на месте, а сами смотрели налево в сторону острова. Ещё человек тридцать стояли в готовности у воронов.

— Направо смотри! — рявкнул Рыбья Кровь и, выхватив из-за пояса клевец, бросился вниз на палубу. Ему пришлось порядком пихнуть несколько человек, чтобы те обернулись и поспешили к оставленному борту.

Тудэйцы из своих стругов с топорами, острогами и усаженными железными гвоздями дубинками уже лезли на бирему. Их было сотни полторы, все без доспехов, но из-за этого ещё более ловкие и увёртливые. Метнувшись к правому борту, князь с рукопашными приёмами не мудрил: кинжалом и клевцом колол и бил по-простому. Наконец-то в кои веки довелось самому помахаться!

В одном месте противник был скинут в воду, в другом шла ожесточённая схватка, в третьем несколько тудэйцев даже прорвались к одному из стреляющих камнемётов левого борта. Но лучшая подготовка и вооружение брали своё, стоило ратникам сомкнуть даже свои небольшие локтевые щиты, как любые наскоки на них стали тщетны. А летящие из-за стены щитов сулицы, ножи и топоры заставили камышовых людей попятиться.

— Арканы! — скомандовал Дарник и вдогонку отступающим полетели ремённые и волосяные удавки.

Собравшиеся у правого борта ратники принялись расстреливать из луков и камнемётов пытавшихся уплыть тудэйцев. Стрелы и камни косили лишённого доспехов неприятеля целыми десятками.

Беспокоила князя «Романия»: как там? Да и что на самом острове? Ведь высаженных ратников не больше двух сотен. Оставив на всей биреме лишь две ватаги, он сам повёл третью ватагу на остров. Несмотря на всю быстроту происходящего, успел подумать и о собственном безрассудстве: как же стыдно будет, если его убьют или покалечат. Но желание собственного действия подавляла в нём всякое благоразумие. Ноги, казалось, сами взбегали на «ворон» и прыгали в гущу кустов, руки раздвигали заросли и карабкались по высокому плетню-подпорке вверх. Впрочем, подпорная стенка была легко преодолима: где-то покосилась и осыпалась, где-то продраться можно было прямо по веткам кустов. Наверху же, на ровном месте всё уже было почти чисто: лежали только убитые и раненые, а чуть дальше, у свайных домов дарпольцы заканчивали избиение сопротивляющихся защитников городища. По левую руку к Дарнику жался Афобий, высматривая, как бы уберечь от случайной стрелы князя, справа Ырас держала ему наготове сулицу, полагая, что метнуть её Дарнику обязательно захочется.

Навстречу им шёл залитый чужой кровью улыбающийся Корней.

— Кто тебе разрешил покидать бирему? — попытался строжничать князь, весьма довольный, как своим участием в деле, так и невредимым советником.

— А сам-то, а сам-то?! Нам только здесь твоего трупа и не хватало, — не остался в долгу воевода-помощник.

Выяснилось, что на лодочный наскок тудэйцев хватило лишь со стороны «Милиды», и отступив от смертоносных камнемётов вглубь острова, они встречали высадивших ратников уже на ровном свободном месте, где перевес был полностью на стороне дарпольцев.

Последние очаги сопротивления между тем затухали и можно было подводить итоги. Больше пострадала команда «Милиды»: пятнадцать убитых, больше двадцати раненых, на «Романии» чуть поменьше: восемь убитых и полтора десятка раненых. Убитых тудэйцев насчитали больше ста человек, столько же было и раненных, что, лёжа и сидя на земле, дожидались своей участи. Немалому количеству тудэйцев удалось в последний момент бежать с острова, кто на струге, кто на плоту, кто просто вплавь. В распоряжение дарпольцев попали все припасы, имущество и скотина городища. Захвачены были также несколько стругов и один из домов-плотов тудэйцев.

По распоряжению князя всё более-менее ценное сносилось на биремы, а струги с плотом надлежало тянуть верёвками за судами.

Среди невоенных пленных было три десятка стариков, сорок женщин и полсотни детей. Все они жались к своему святилищу: деревянным идолам, вкопанным вокруг жертвенника и, понурив головы, ждали своей участи, при этом никто не просил пощады, плакали лишь маленькие дети. Не выдержав их плача, Дарник, не дойдя до жертвенника, повернул назад, бросив Корнею:

— Сам реши, кого забрать, кого оставить.

Между ними ещё раньше было решено, что необходимо забирать не только молодых женщин, но и детей старше восьми-десяти лет — работники Дарполю нужны не меньше наложниц. Корней отобрал тридцать женщин, тридцать детей и столько же легкораненых тудэйцев. Когда стали грузить на биремы коз, свиней, всё съестное, железное и матерчатое, поняли, что всего не увезти, детей отпустили, а всем легкораненным отрубили правую руку прямо на месте, не слишком заботясь, выживут те или нет. Уплывали, ведя за собой целый караван стругов и плавучий дом.

Потом биремы ещё дважды возвращались к разорённому городищу, связывая плоты из разобранных по брёвнышку домов тудэйцев. Когда явились в четвёртый раз, застали дымящее пепелище — тудэйцы сами подожгли развалины своих домов.

Под сторожевую вежу выбрали селище, которое по прямой находилось не более чем в трёх верстах от Змеиного. С большой ракиты отсюда прекрасно было видно вышку Змеиного. Если окружающие острова получше выжечь и опустошить, то лучшего места для сторожевой вежи было и не найти. Её так и назвали Сосед-Вежей. Благодаря брёвнам и жердям, свезённым с других жилых островов, двухъярусную деревянную вежу здесь возвели даже раньше, чем на Змеином. Опасение вызывала лишь взаимовыручка обеих крепостей, для её надёжности необходима была либо бирема, либо три или четыре лодии.

За этими карательными развлечениями Дарника не покидала тревога за свою столицу и когда он совсем уже собрался посылать за новостями «Романию», на Змеиный прибыла лодия из Заслона с известием об осаде Дарполя макрийцами.

7.

В донесение Агапия говорилось, что Вохну макрийцам удалось сжечь, правда, почти весь гарнизон крепости сумел переправиться на левый берег Яика, где соединился с подошедшими хоругвями Радима, после чего они беспрепятственно пройдя четыреста вёрст, вернулись в Дарполь. Так что теперь в столице больше двух тысяч ратников, не считая кутигур Калчу. Для защиты города этого достаточно, а вот для разгрома противника — сил маловато. Гонец на словах досказал, что было два первых самых трудных ночных приступа, но их сумели с большими потерями для макрийцев отбить. Была также попытка на плотах ворваться в Петлю, но Агапий с Ратаем выставили там на берегу десять камнемётов, подогнали к ним восемь хемодских лодий и тысячный отряд макри вынужден был, побросав брони, спасаться вплавь в речных тугаях. Это немного успокаивало, но вовсе не снимало необходимости возвращаться с войском в Дарполь на «разгром» слишком зарвавшихся северян.

Отплыли в Заслон на биремах с половинными командами. Другие половины оставались на Змеином и на Сосед-Веже вместе с заслонской лодией и десятком стругов. Разыгравшееся не на шутку море загнало суда в глубь дельты, заставив пробираться на север даже не за первой, а за второй островной линией. Ну и ничего, не заблудились, хоть и с задержкой, а добрались, не встретив по пути ни малейшего тудэйского присутствия.

Зато какое удовольствие было узреть за несколько вёрст заслонскую вышку с Рыбным знаменем! Радовались и на полуострове, обеспокоенные тремя неделями полного отсутствия новостей о князе и его биремах.

Новые вести из Дарполя не очень радовали. По уточнённым сведеньям у макрийцев было не меньше восьми тысяч пешцев и две тысячи конников. Ещё три тысячи конников составляли Чёрное войско. «Чернецы» слабо проявили себя при первых приступах на Дарполь и были отправлены сначала к Хемоду, а затем к Правому Рукаву — дарпольскому городищу у впадения Яика в море с гарнизоном в сто ратников. Пока князь с воеводами осмысливали это известие, в Заслон прискакал новый гонец, сообщивший, что Правому Рукаву на помощь подошли хемодские лодии, только что спущенная на воду четвёртая бирема «Хазария» и вернувшаяся из Секрет-Вежи «Калчу», что в несколько раз увеличило гарнизон городища, и камнемёты с Большой пращницей отодвинули ставку «чернецов» от городища на три стрелища.

Янар за это время успел вернуть в Заслон обе карательные ахтубинские хоругви и хоругвь кутигур, подготовил к походу нужное количество повозок и колесниц, так что полевое войско было полностью готово к выступлению. Устроив смотр походникам, князь всю кутигурскую хоругвь поменял на словен, хазар и луров Заслона, мол, нечего вам сражаться с единоплеменниками, с тудэйцами лучше воюйте. Беспокоясь о змеинцах, Дарник отправил к ним «Милиду» с припасами: грозно плавать там и под корень продолжать выжигать острова, чтобы любое шевеление тудэйцев было видно ещё издали.

Полуторатысячное полевое войско, против трёх тысяч конных «чернецов» у Правого Рукава было не самым выгодным соотношением, поэтому Дарник решил сам возглавить его. Корнею на «Романии» надлежало вдоль берега сопровождать походников.

— А как же тудэйцы? — недовольно спрашивал Буним.

— Что-то я до сих пор не вижу большой помощи против них из Итиля, — отвечал ему Рыбья Кровь. — Можешь отправиться на «Милиде» к вашим морским стражникам и всё как следует оговорить. Или вы только мои победы покупать умеете?

Буним предпочёл вместо себя отправить на «Милиде» письменное послание к хазарским морским стражникам, а самому ехать с князем на Яик.

Напросилась с князем и Ырас.

— Я буду ехать в колеснице вместе с твоим шатром. Ты меня даже видеть не будешь, — пообещала она.

Лето уже заканчивалось, но дневная жара не спадала, поэтому войско двигалось ночной прохладой. Конники и колесничие уступали уставшим пешцам своих коней и колесницы, стоянки должным порядком не оборудовали, палаток с шатрами тоже не выставляли — лишь бы скорее дорваться до хорошей драки.

Когда до Правого Рукава оставалось двадцать вёрст и появился первый сторожевой разъезд «чернецов», войско чуть перестроилось и пошло должным боевым порядком: четырьмя повозочными колоннами с чётким чередованием в них камнемётных колесниц, которым стоило лишь чуток развернуться, и они тут же готовы были открывать разящую всё живое стрельбу. Приближение двух тысяч кутигурских конников дарникцы встретили спокойным выставлением квадратного повозочного фоссата и упредительными выстрелами из камнемётов.

Ответной тучи стрел со стороны «чернецов» не последовало — за долгий поход их запас у степняков сильно истощился, и теперь они больше рассчитывали на рукопашную сшибку с пиками, сулицами и булавами. Ну, а кто им предоставит такую возможность? Уж точно не князь Дарник.

— А что будешь делать, если они так и будут стоять на месте, готовые в любой момент напасть? — любопытствовал Буним.

— Подожду, когда их кони песок начнут есть, — невозмутимо усмехался князь.

В самом деле, простояв на месте несколько часов, кутигуры отошли чуть дальше, став поперёк береговой дороги, мол, попробуйте сами подвинуть нас. Дарник только этого и ждал, тотчас же послал на струге, снующем между берегом и «Романией» Корнею приказ одновременно с походным войском крепко обстрелять «чернецов» из биремных камнемётов. Буниму разрешено было подняться понаблюдать на княжескую колесницу, сам Дарник влез на смотровую вышку и уже оттуда отдавал нужные команды.

Сначала исходную позицию снаружи фоссата заняли две колёсных Больших пращницы, затем к ним присоединились двадцать камнемётных и двадцать стрелковых колесниц, возле которых выстроились триста щитников с двумястами лучников, следом из задней стены фоссата выехали и построились восемьдесят катафрактов с тремя сотнями конников.

«Чернецы» тоже изготовились к сражению. Пятьсот или шестисот конников, спешившись, выдвинулись вперёд, собираясь встретить дарпольцев выстрелами из луков и стеной щитов с копьями и сулицами. За их спинами сосредоточились два больших конных отряда примерно по тысяче человек. Там тоже спешившиеся кутигуры стояли впереди лошадей, дабы щитами и кожаными доспехами закрыть своих скакунов от стрел противника. Князь с лёгкой улыбкой разглядывал со своей верхотуры эти построения.

По сигналу дарпольской трубы вперёд помчались двадцать камнемётных колесниц и в ста шагах от пеших кутигур круто развернулись и замерли, выставив вперёд стволы своих камнемётов. Следом выехали стрелковые колесницы, развернулись и выстроились во вторую линию, быстрым шагом к ним подошли щитники с лучниками, заняв промежутки между колесниц. С особым вниманием князь следил за полусотней суличников с тудэйскими металками — как-то они себя проявят!

Первыми, ещё не дожидаясь выдвижения второй линии колесниц, выстрелили Большие пращницы. Груды пудовых камней, перелетев два стрелища, ударили в самую гущу конников «чернецов». Следом заговорили колесничные камнемёты, их выстрелы «репами» и «яблоками» достались спешенным «чернецам». Выбежав вперёд, суличники мощно метнули металками свои сулицы. Развернувшаяся боком у самого берега «Романия» тоже начала обстрел из шести бортовых камнемётов.

И противник не выдержал, сначала попятились пешцы, а потом и конники. Удар с боку построенных клином катафрактов с поддержавшими их конниками превратил их отступление в поспешное бегство. Клин вошёл в промежуток между конными и пешими «чернецами», отогнав первых и окружив вторых. Больше всего князь беспокоился за свою конницу, но она верно выполнила его предписание: не стала втягиваться в большое преследование, чреватое как бывает у степняков полным окружением и истреблением самих преследователей, а довольствовались ловлей арканами «чернецов» и их лошадей. Полностью окружёнными оказались пешие кутигуры передового отряда, садясь на землю, они тянули вверх пустые руки, выражая свою покорность. Дарпольцы подходили и со смехом вязали их, почти полное отсутствие собственных потерь делало ратников великодушными, да и знали, князь их за это только похвалит.

Всего набралось до четырёх сотен пленников и две сотни коней. Рыбья Кровь, впрочем, не успел даже толком рассмотреть захваченную добычу, как к нему через гридей пробралась Ырас:

— Не отрубай им руки, прошу тебя! — взмолилась она, от волнения путая хазарские и словенские слова.

— Если будешь жарко меня обнимать, то ни одной руки отрублено не будет! — под смех ратников пообещал князь — даже последний коновод понимал разницу между «чернецами» и тудэйцами.

Среди пленных оказался и один из макрийских воевод. Если с «чернецами» всё было ясно и без допроса: воевали кое-как просто потому, что не хотели воевать, и знали, что дарпольцы к ним будут милостивы, то с макрийцем разговор получился о другом. Коренастый тридцатилетний бородач он старался вести себя мужественно и неприступно. Сначала сделал вид, что ничего не понимает ни на одном из трёх дарпольских языков. Проверки ради, Дарник по-хазарски приказал гридям его повесить. Откуда что взялось!

— Не надо повесить, надо получить хороший выкуп, — тотчас же последовал ответ.

Впрочем, сведения о макрийском войске князя интересовали мало: Агапий отловил уже немало пленников, и всё выведал достаточно подробно, да и находясь с кутигурами в устье Яика макриец свежих данных не мог иметь. Зато Дарника интересовали сведенья о макрийской земле: сколько чего там производится и чем торгуют. Выходило, что зерна, льна и мёда с мехами в Макрии предостаточно, да и в железе особого недостатка нет.

— Зачем ты столько об этом спрашиваешь? — недовольно бурчал Корней. — Завоевать их, что ли, задумал?

— Тебя ещё наместником туда отправлю, — пригрозил ему смехом князь.

Разъезды дозорных сообщили, что чернецы отошли к своему стану у Правого Рукава, а оттуда уже всем войском двинулись дальше на север.

Освобождённое от осады городище радостно приветствовало своего князя и походное войско, а «Калчу» и новенькая «Хазария» — корнеевскую «Романию».

На военном совете мнения воевод разделились. Одни говорили, что надо биремами переправлять походное войско на левый берег реки и спокойно идти к Дарполю, другие ратовали за переправу войска на Левобережье через хемодский наплавной мост, мол, аборики отказать не посмеют, третьи предлагали, не мудрствуя, идти по правому берегу к Дарполю и вместе с городским войском брать макрийцев в клещи, а пока эти клещи будут смыкаться высаженное с трёх бирем морское войско захватит макрийский стан. Дарник слушал и удивлялся: откуда у его хорунжих и сотских столько здравых суждений.

Сам он выбрал хемодский вариант просто потому, что слишком хлопотно было через Яицкую дельту переправлять полторы тысячи ратников с лошадьми и колесницами. Присутствовавший на совете начальник хемодских лодий заверил, что проход через их город будет обеспечен, только он боится, что Совет старейшин, возможно, потребует, чтобы дарпольское войско проходило малыми отдельными частями. К подобным аборикским страхам можно было относиться лишь со снисходительной усмешкой.

На следующее утро, отдав нужные распоряжения, Дарник поднялся на «Хазарию» и пока походное войско вышагивало к Хемоду, плыл туда во главе флотилии, заодно знакомясь с новой биремой. Увы, этот осмотр вызвал у князя лёгкое недовольство самим собой. Каждое новое судно становилось почему-то лучше предыдущего: «Калчу» лучше «Милиды», «Романия» лучше «Калчу», а «Хазария» лучше «Романии». Так и получалось, что княжеская «Милида» вышла самой неказистой и тяжеловесной из всех.

Дальние дозоры неприятеля не обнаружили и пятнадцать вёрст до Хемода войско прошло без задержки. Как и предполагал начальник хемодских лодий, через свой город и мост аборики стали пропускать дарпольцев малыми частями: впустив двести-триста человек, поднимали подъёмный мост у Западных ворот и дожидались, пока этот отряд окажется на левом берегу реки, только потом опускали его вновь. Хорошо ещё, что ни макрийцы, ни «чернецы» не воспользовались столь удобным моментом. Немного понаблюдав за этой канителью, Дарник перебрался на «Хазарию» и отдал приказ флотилии плыть дальше к Дарполю.

Столица встречала князя с большим выдохом облегчения. Как не искушён и умел был Агапий в обороне города, но только при виде Дарника все почувствовали себя полностью в безопасности и почти сразу заговорили о немедленном сражении в поле. Князь особо не возражал:

— Конечно, будем сражаться, за этим сюда и пришли!

Дав Милиде приложиться к щеке мужа, а самому князю лишь издали поприветствовать Ислаха-ибн-Латифа с его арабами, наместник с воеводами потащили Дарника посмотреть на врага.

— Да какие же они враги, — в своём духе зубоскалил он. — Десять тысяч простых поединщиков, котрым хочется показать свою удаль, а вы сразу: враги, враги!

Тем не менее, взобравшись вместе с Агапием на верхотуру Смотровой вышки, смотрел и выслушивал наместника с полным вниманием. От ипподрома с его барьерами и зрительскими лавками не осталось и следа, исчезло и Торжище со своими лавками, гостевыми домами и складами, и Кутигурский посад, благо все юрты благополучно успели перевезли в Петлю и на Левобережье. Макрийцы расположили свой стан к северу от Дарполя за версту от города, видна была лишь его малая часть: сотня телег, соединённых в цепь, палатки и шалаши, костры и загоны для лошадей.

— Сначала они вблизи крепостного вала выставили шесть малых фоссатов с лошадьми и собаками, — сообщил Агапий, — с тем, чтобы никого из города не выпускать. Потом мы их Большими пращницами отогнали уже туда.

Теперь на их месте обустраивалась ставка пришедших с юга «чернецов». Там ограды вообще не было, несколько сотен большеордынцев вяло копали малый в два аршина ров, наращивая землёй такой же высоты вал.

С неменьшим вниманием смотрел Дарник вниз, на сам город. Все юрты и «корзины» из него были убраны, тесовые крыши домов накрыты сырыми кожаными полостями от зажигательных стрел, всюду поставлены бочки с водой, как в ромейском фоссате все проходы между дворами превращали город в правильное шахматное поле.

Спустившись с вышки, князь с воеводами прошёл на Западный вал. Здесь поверху шёл крепкий плетень в два аршина, с внешней стороны обложенный мешками с землёй. Кое-где у плетня лежали дополнительные мешки с землёй, немного озадачившие Дарника, пока он не увидел, как караульный, встав на мешок, глубоко высунулся за ограду посмотреть всё ли в порядке во рву и у самой стены. Последовав примеру караульного, князь тоже выглянул наружу. Ров сильно пересох и стараниями макрийцев был почти засыпан землёй и веточным мусором.

Внимательно осмотрел он и гнёзда для камнемётов, что располагались на валу через каждых сорок шагов. Возле камнемётов высились аккуратные горки камней: «репы» — справа, «яблоки» — слева, тут же и корзины с железными «орехами». Все гнёзда были заботливо укрыты полотняными навесами от солнца и имели железные печки с запасом древесного угля и лавки для отдыха.

— Собирались готовить кипяток для макрийцев, но толку особого не получилось, оставили для разогрева еды и для факелов, — пояснил Агапий насчёт печек.

Дарник обратил внимание, что вдоль плетня лежало немало железных кошек на длинной волосяной верёвке. Вопросительно глянул на наместника.

— Несколько раз они по ночам пытались завалить ров хворостом и снопами камыша, — объяснил тот. — Утром мы их оттуда «кошками» вытаскивали себе на растопку.

— А про мои штуки почему забыл? — упрекнул Агапия, следовавший за ними Ратай.

— Вон видишь, маленькие колышки и ямки на одно ведро, — указал князю на поле наместник. — Днём в них только слепой попадёт. Но при ночном приступе на них пришлось немало макрийских сломанных ног и пропоротых животов.

— А мой «чеснок»?

— Твой «чеснок» был хорош при защите, а теперь, когда сами выйдем, уже свои ноги и копыта начнём калечить, — нашёл придирку ромей. — Сам со своими подручными пойдёшь дорогу войску расчищать.

Особый интерес князя вызвали две надвратные башни. Их верхний ярус выдавался вперёд над воротами на полторы сажени, позволяя стрелять через бойницы не только вниз, но и по сторонам вдоль вала.

— Тоже твоя придумка? — спросил князь у Ратая.

— Мне чужого не надо. Это всё он, — похвалил Агапия чудо-мастер.

— Гонец говорил, что макрийцы используют свои телеги с копнами веток, передвигая их к валу, — вспомнил Рыбья Кровь.

— Передвигать-то они передвигают, — довольно ухмыльнулся Агапий. — Да одно попадание камешка Большой пращницы переламывает их телеги пополам.

— А как их «черепаха» из щитов?

— «Черепаха» у них хороша против стрел, а так даже удар «репы» не держит.

Остался доволен Дарник и особыми крепостными доспехами ратников из ратайских мастерских: с ведром вместо шлема на голове и всё выше пояса покрыто железом так, что не то что стрела — иголка до тела не доберётся. Только выглядывай наружу и собирай на себе вражеские стрелы.

С гордостью показал Агапий князю трофеи: снятые с убитых макрийцев доспехи и оружие, а также десяток пленных. Отчитался и за снятый урожай ячменя, пшеницы и овса. Зерна, разумеется, на возросшее население на весь год хватить не могло, но всё равно было неплохо: и на ячменное вино сгодится и на корм катафрактным коням с аргамаками.

Потом настал черёд новых княжеских хором. Показывать их взялись «курицы», решительно оттеснив от Дарника наместника с воеводами. По сути это был тот же длинный дом только в два яруса, нижний — каменный, верхний — деревянный. Помещения в нём уже никак нельзя было назвать каморами, а только горницами. Внизу: баня, поварня и ночлег для шести караульных, наверху: опочивальня, женская приёмная и думная горница для князя. Эта думная поразила Дарника больше всего — никто никогда не заботился о том, чтобы у него было совершенно отдельная камора, в которой он мог находиться только сам по себе. В молодые годы это вообще ему как-то не приходило в голову, а потом просто неловко было требовать такое излишество, выходил из положения, выкраивая себе из сна один-два часа, чтобы просто полежать и без помех о своём, отвлечённом подумать. Эсфирь на пару с Лидией сами побеспокоились об этом вместо князя, доказав всем, что ему нужно место для чтения и письма. И в самом деле в просторной думной был только малый топчан, стол для письма и две полки на всю трёхсаженную стену с извлечёнными из княжеских сундуков книгами и свитками.

— Мы взяли с Милиды клятву, что она переступать порог этой горницы может только для того, чтобы здесь убрать в твоё отсутствие, — гордо объявила Эсфирь. — Заодно будешь уходить сюда, когда Альдарик будет плакать по ночам.

— А зачем мне столько много пространства? — придрался к решению ретивых советниц Дарник. — Зимой ещё и отдельно топить придётся.

— А это чтобы можно было тебе ходить по ночам из угла в угол и придумывать кого ещё победить, — Лидии ехидства как всегда было не занимать.

Ну что тут возразишь — лишь со вздохом покоришься!

Ещё одно новшество ждало снаружи хором. Из поварни был выход в маленький дворик, обнесённый саженным каменным забором. Здесь имелся большой стол с лавками под полотняным навесом и с десяток широких горшков с высаженными в них цветами.

— Ну как? Нравится? — опережая Эсфирь, беспокойно спросила Милида.

Другие «курицы» живо расселись на лавках, всем своим видом показывая: вот где теперь будет место для твоего, князь, Курятника.

— Очень хорошо. Только маленькое условие: подавать на стол угощение здесь будет кто угодно, только не княгиня. А теперь сидите, ждите и готовьте умные слова. Вернусь — проверю, — совсем развеселился князь и жестом позвал за собой Калчу.

Уединившись с ней в думной горнице, он коротко расспросил её про связи с «чернецами». Воительница не скрывала, что имела с их переговорщиками несколько тайных встреч и была убеждена, что они могли бы стать на сторону Дарполя, вот только у макрийцев в заложниках дети их тарханов и сотских. Зашёл разговор и о пленённых походным войском большеордынцах. Князь пообещал их всех после победы отпустить за чисто условный выкуп в две овцы, а сейчас хотел, чтобы Калчу отобрала из них пять-десять человек, которые ночью бы пробрались в стан «чернецов» и убедили бы их воевод под любым предлогом не участвовать в ближайшем сражении с дарпольцами, например, при первых выстрелах камнемётов быстро отвести своих коней на безопасное расстояние. На том и уговорились. Калчу отправилась в свою тарханскую Ставку в Петле, а князь на военный совет в Воеводский дом.

У Агапия уже имелся подробный план предстоящего сражения:

— Как только люди Ратая расчистят от «чеснока» западные ворота, колесницы выйдут из Репейских ворот, конница — из Хазарских, пешцы просто перемахнут через мешочную стену, спустятся по валу и без труда преодолеют ров. Пока макрийцы сумеют выйти из лагеря и построиться, наше войско быстро обратит в бегство чёрных кутигур. Макрийцев можно даже не атаковать, если стрелять начнут колесничие камнемёты и Большие колёсные пращницы, макрийцам не останется ничего другого как самим идти вперёд и тогда они окажутся под обстрелом крепостных камнемётов.

— Отлично, — одобрил Рыбья Кровь. — Так и сделаем. Только дадим отдохнуть походному войску и на Восточном валу испытаем, как у пешцев получится дружно спускаться и перепрыгивать ров.

Позже князь заглянул ещё к Ратаю, похвастал привезёнными с Итиля тудэйскими металками, встретился с Радимом и раненым Потепой, которого из горящей Вохны на плоту переправили через Яик его бойники, коротко поговорил с Ислахом, в преддверии большого сражения вести серьёзные переговоры не имело смысла.

— Я видел, как твои воины сражаются без князя, какими же львами они будут при тебе, — уважительно заметил визирь. — Позволь находиться рядом с тобой.

Ну что ж, это позволить было можно.

Заглянул князь и к Ырас, проверить, куда её пристроил Афобий. Нашёл свою морскую спутницу в Петле в «корзине» в окружении новых юниц с восхищением слушавших её рассказ о походе. Боялся, что девушка если не словами, то глазами потребует от него мужского внимания, но нет, Ырас ни на что не претендовала, понимая, что каморка на биреме и двуколка с княжеским шатром — это предел их отношениям.

Только в сумерках сумел он освободиться и добраться до своих новых хором. «Курицы» вместе с вернувшейся Калчу терпеливо его дожидались. На столе стояло ячменное и виноградное вино, сыр, сочная белая рыба, ягнячьи рёбрышки, сладости и фрукты, горели полдюжины сальных свечей. Лица и фигуры лишь угадывались в густом полумраке, но это было и самым замечательным. Расспрашивали, разумеется, о его морском походе: о стычке с хазарами, о распятых переговорщиках, сражении на Змеином и у Правого Рукава, карательных островных набегах. Не без подвоха интересовались, сколько именно отрубленных рук хватит для полного княжеского удовлетворения.

— Откуда я могу знать, — отвечал Дарник. — Если придумаю, как подобраться к ним по тонкому льду, то и зимой буду рубить. Пока сами не попросят прощения, тогда и прекратим.

Первой смилостивилась Эсфирь:

— Вы что, бессовестные, не видите, что князь едва сидит, чуть живой от усталости! А ну давай все по домам!

Да разве можно быть усталым от каким-то там разговоров со ста разными людьми, хотел пошутить Дарник, но сил, в самом деле, не хватило даже на шутку.

Когда «курицы» разошлись, он попросил Милиду принести ему два ведра воды. Только опрокинув их на себя прямо во дворике, он почувствовал себя чуть бодрее и поднимался наверх, уже шагая через две ступеньки. Альдарика в спальне не было, его предусмотрительно унесла к себе кормилица, и соскучившиеся друг по другу супруги вели себя с пылкостью молодожёнов. Выяснилось, что общая усталость совсем не отразилась на главном достоинстве княжеского тела. Впрочем, на четвёртом соитии Дарник всё же сломался, вернее, понял, что его ретивость может продолжаться до самого утра и испугался за свой завтрашний не свежий вид: а ну как Корней при воеводах ляпнет, что пора им и на князя «Пояс верности» надевать, а с него это непременно станется.

— Спи, ты завтра мне нужна свеженькой, — пожелал он Милиде и, взяв подушку, прошествовал в думную на топчан.

Здесь были два окошка величиной с локтевой щит с тысячью звёзд в каждом из них, сотня книг на полках, чьи корешки взывали к мудрости и взвешенности, и чрезвычайно много чёрного пространства, наполненного душами мёртвых людей, каждая из которых шептала: «Ты убил меня честно и правильно», и непонятный ещё более чёрный сгусток величиной с человеческую голову, который медленно поднимался от пола к потолку. «Что в нём?» — лихорадочно старался понять Дарник и вдруг догадался: — «Это я сам, хочу к чему-то большому вынырнуть».

Заснул он перед самым рассветом и первый раз в жизни беспробудно проспал почти до полудня. Явившиеся поутру «курицы», тихо переговаривались между собой в соседней женской приёмной, наотрез отказываясь пропускать к Князьтархану его воевод.

8.

Через два дня всё состоялось полностью в соответствии с расчётами Агапия, с той только разницей, что несмотря на подготовку на Восточном валу, пешцы просто выбежали из ворот вслед за колесницами и конницей. Переговорщики Калчу сделали своё дело: при первом залпе выстроившихся колесничих камнемётов «чернецы» бросились наутёк, остановившись лишь на безопасной полуверсте.

Макрийцы тоже пришли в движение, но должным образом изготовиться к сражению смогли, когда шесть дарпольских хоругвей ровными прямоугольниками уже стояли на разрушенном ипподроме. Самым лучшим было напасть на макрийцев, пока они ещё не все как следует построились, но Рыбья Кровь медлил, продолжая опасаться бокового удара «чернецов» и ожидая, когда готовы будут к стрельбе четыре Больших колёсных пращницы, последними выезжавшими из городских ворот. Двадцать колесниц выстроились напротив макрийцев и тридцать стерегли наскок «чернецов». Впрочем, камнемёты на колесницах легко могли разворачиваться в любую сторону.

Шесть или семь тысяч макрийской пехоты тем временем выстроилась сплошной стеной, закрытой длинными каплевидными щитами и выставив вперёд не меньше трёх-четырёх рядов копий. Оглянувшись со своей колесницы, Дарник увидел, что весь Западный вал усеян зрителями. Князю стало слегка не по себе. В своей победе он нисколько не сомневался, но вот потери?!.. Чтобы прямо на глазах своих жён и наложниц гибли их мужья и полумужья!..

Да, его прошлогодняя угроза о тяжёлых потерях будет, наконец, выполнена, но что в этом хорошего. А как по-другому, если пробиваться надо через стену с копьями. В двухдневных учебных сражениях он попытался использовать четырёхсаженные колья, что придумал Ратай со своими юницами, но получилось это не очень ладно: стоило одному ратнику споткнуться, как заваливалась вся колонна, а пробитый таранным колом один мешок шерсти препятствовал дальнейшему движению тарана, поэтому от этой затеи пришлось отказаться. Но сейчас Дарника как озарило, он понял, как именно надо применять эти тараны.

— Назад! Все отступаем! — отдал он приказ удивлённым воеводам. — К Хазарским воротам.

Войско стало медленно отступать вдоль Западного вала. Макрийцы двинулись было вперёд, но потом остановились, догадываясь, что их хотят подвести под выстрелы крепостных камнемётов. Так же думали и зрители на валу.

Ко всеобщему изумлению отступление не остановилось, сначала в Хазарские ворота въехали, сложив коромысла, четыре Больших пращницы, потом вошли пешцы со стрелками, за ними катафракты, замкнула отступление колонна колесниц.

Пока ратники расходились по своим хоругвенным дворам, Дарник собрал для объяснения советников в Воеводском доме:

— Мы наёмники, сражение наше ремесло. Мы хотим сражаться и побеждать много— много лет. Но мы совсем не готовы быстро умирать. По крайней мере, я сам не готов многих из вас терять. Мы разобьём макрийцев, но сделаем это самой малой кровью.

— Наше отступление наверняка сильно воодушевило макрийцев, — не согласен был с князем Агапий. — В следующий раз они будут сражаться ещё злее и уверенней.

— Они погибнут, а геройски или трусливо — это уже не имеет значения, — заверил наместника и воевод Рыбья Кровь.

Из Воеводского дома он вместе с Ратаем направился в оружейные мастерские.

— Мне нужно, чтобы ты немного перестроил десять колесниц.

— Это как же?

— Вместе одного дышла, чтобы было три. Центральное дышло удлини на сажень, а боковые на два аршина. И все три дышла впереди нужно соединить крепкими перекладинами, чтобы получился небольшой клин.

— А дальше что?

— А дальше разогнать колесницу и врезаться ею в стену макрийских щитников.

— Никакая лошадь не поскачет на выставленные пики.

— Конечно не поскачет, — согласился Дарник. — А вот если им завязать глаза…

Ратай выпучил на князя восхищённые глаза:

— Ты почти такой же умный, как я!!

Вроде сомнительная похвала, но Дарник был ею весьма польщён.

Вся следующая неделя прошла в деловых и неспешных приготовлениях. Ратай готовил трёхдышловые колесницы, добавляя к ним тяжёлые колёса и задний противовес, наполненный камнями, чтобы придать не только вес, но и устойчивость странному сооружению. Войсковые конюшие подбирали крупных и резвых коней и обучали их скакать в колесницах с завязанными глазами. Изменён был и таранный кол для пешцев, вместо острия к нему была приделана аршинная перекладина, с тем, чтобы не застревать в одном воине, а сметать с пути по три-четыре щитника. В качестве таранщиков выделили целую сотню бойников, по десять человек на один пятисаженный кол. У них постепенно всё стало получаться, кроме невыносимого женского ора, который мужские глотки никак не могли осилить. Пришлось добавить к каждому тарану по паре юниц.

Но даже с этими уловками-смекалками сражение с вдвое превосходящим противником продолжало выглядеть не слишком обнадёживающе, поэтому Дарник с Агапием, Корнеем, Калчу, Ратаем и Радимом принялись разрабатывать порядок нападения на лагерь макрийцев со стороны реки. Согласно этому плану три биремы, шесть дарпольских и двадцать хемодских лодий должны были высадить на правом берегу прямо у макрийских телег тысячу ратников, поддерживая их стрельбой из судовых камнемётов вместе с шестью Большими колёсными пращницами скрытно доставленными на левый берег напротив их лагеря. На полную победу Рыбья Кровь не рассчитывал, но крепко надеялся этой чувствительной вылазкой принудить неприятеля к переговорам — не думают же они здесь до зимы в палатках оставаться.

По сведеньям захваченных «языков» макрийцы доедали последнее зерно и крупы и уже пускали на харчи кутигурских коней. Воображение князя рисовало замечательную картину, как его флотилия колонной подкрадывается в прерассветной дымке к макрийскому лагерю, и как вскочившие в воду дарпольцы, перемахнув телеги ограды, устремляются на спящих макрийцев. Вот и упражнялись денно и нощно в согласованном движении судов и в дружной высадке на берег. Охлаждала его лишь трудность сохранения всей этой атаки в тайне. А ну как навстречу резвым ратникам встанет стена щитов с выставленными рядами копий!

Корней подал мысль, что надо спокойно плавать туда-сюда по реке одиночными биремами и лодиями, не открывая камнемётной стрельбы, дабы макрийцы привыкли считать эти суда чем-то малозначительным. А под это притупившееся внимание перевести всю флотилию версты на три выше по реке, чтобы уже оттуда атаковать макрийцев без плеска вёсел, просто сплавясь вниз течением воды.

И князь уже совсем согласился на это, когда в Воеводский дом, где проходили их обсуждение ворвался гонец с известием, что пятью вёрстами выше по реке макрийцы начали на плотах переправу на левый берег Яика.

— Ну наконец-то! — обрадовался Дарник. — Вот и биремам дело нашлось.

Советники не понимали, чему радуется князь.

— Нам не хватит людей ещё и Левобережье закрывать, — усомнился наместник.

— Никто обороняться не собирается, теперь только вперёд! — Дарника охватило боевое возбуждение. Первым поскакала выполнять задание Калчу: двумя хоругвями мешать макрийцам переправляться. Следом двинулся Радим, посадив на все колесницы и за спину конникам ещё одну тысячу пешцев. Корнею надлежало во главе трёх бирем и шести лодий плыть вверх и прервать макрийскую переправу. Сам князь с остальными двумя хоругвями, шестью Большими колёсными пращницами и двумя конными хемодскими сотнями собирался отправляться следом за радимцами. Агапий должен был поднять всё крепостное войско, вооружить пятьсот кятцев и сторожить не только Дарполе, но и Петлю с Левобережьем от возможных плотов с макрийцами.

— Я тоже с тобой! — запросился Ратай. — Или хотя бы с Корнеем.

— Хорошо, будешь со мной, — разрешил князь.

При выезде из города за ним также увязались посмотреть Ислах и Буним.

Так начиналась их Речная битва.

Снующие между князем и передовым отрядом гонцы докладывали, что делается на переправе. По словам Радима, переправиться успело до четырёх тысяч пеших и пяти сотен конных макрийцев. Конники Калчу издали обстреливали макрийских конников из луков, вызывая их на ответный выпад, но те благоразумно держались у самой воды, скрываясь за стеной щитов пешцев.

Скоро эту стену из больших щитов увидел и головной полк князя. Чтобы лучше видеть, Рыбья Кровь перебрался из седла на смотровую колесницу. Ратай хотел сунуться туда за ним, но князь его не пустил, двойную тяжесть каркас из тонких жердей мог не выдержать. Вместе с Ислахом, Бунимом и парой гостей из Хемода и Кятского посада чудо-мастер занял стоячие места на трёх стрелковых колесницах. С высоты двух саженей Дарнику было видно не только макрийское войско, но и Яик и продолжающаяся по нему переправа. Стена щитов из трёх тысяч щитников и затаившихся за ними тысячи лучников и полутысячи спешившихся конников действительно выглядела внушительно. Атака её двумя тысячами пешцев и тысячью конников Калчу не обещала лёгкой победы.

Пользуясь выжиданием дарпольцев, макрийцы продолжали переправлять новые сотни воинов. Только не знали они, что по реке движется ещё семьсот морских ратников с сорока судовыми камнемётами, надевают брони на себя и коней сто пятьдесят катафрактов и уже подъезжают шесть Больших колёсных пращниц с двумя сотнями хемодских конных латников.

Но вот на реке показалась флотилия. Впереди шла «Романия», за ней «Калчу» и «Хазария». Лодии едва поспевали следом.

Издали было видно, как засуетились переправившиеся макрийцы: конники отступили выше по течению, а часть щитников и пеших лучников развернулась лицом к реке. Правобережные же макрийцы напротив бросились вниз по течению, чтобы охватить своей стрельбой из луков все суда. Но что такое были их стрелы против хорошо укрытых лучников и камнемётчиков бирем. Не снижая скорости «Романия» врезалась сразу в два плота из тонких ракит, перевозивших пешцев, а биремные камнемёты почти в упор принялись обстреливать слишком близко стоящих к берегу макрийцев. Деревянные щиты против двухфунтовых «реп» и фунтовых «яблок» помогали мало, а железные «орехи» и вовсе валили макрийцев целыми звеньями. Плохо было лишь то, что камнемёты стреляли одновременно обоими бортами, и запаса камней не могло хватить надолго.

После пятого-шестого залпа переправившиеся макрийцы дрогнули и стали отступать от берега на совсем открытое место, где не было ни кустика, ни хорошего бурьяна, что князю только и требовалось. Он подал знак, и трубач протрубил атаку.

Сначала на свободное место между дарпольцами и кутигурами вырвались и развернулись тридцать камнемётных колесниц. Рядом с ними построились катафракты с латниками. Тронулись вперёд и пешие дарпольцы. Когда между двумя стенами щитов оставалось не более полусотни шагов, ратники расступились, и в промежутки между ними с криками устремились десять таранных полуватаг. Рядом с ними вперёд вырвались десять трёхдышловых колесниц. У одной из них споткнулась и упала лошадь, ещё одну колесницу сильно повело в сторону, и она перевернулась, зато остальные восемь колесниц врезались в неприятеля как надо. Миг — и в неприступной стене щитов с копьями образовались восемь широких прогалин, в которые, метнув металками и просто руками сулицы, ринулись с клевцами и короткими мечами ратники. Чуть меньшие прогалины получились от пеших таранщиков. Но главное было достигнуто: неприступная стена неприятеля смята и пошла рукопашная рубка, в которой тяжёлые чешуйчатые доспехи макрийцев и их большие мечи были почти бесполезны перед более лёгкими доспехами и оружием дарпольцев, помноженными на их великолепную выучку ватажного боя.

В горячке сражения было уже не до княжеских распоряжений, и Дарнику оставалось лишь наблюдать за происходящим, удерживая при себе последнюю сотню гридей. Конный отряд макрийцев попытался ударить в бок дарпольской пехоты, но на него устремился клин катафрактов с латниками и последовавшими за ними кутигурами Калчу. Если с лучных колесниц, стрелки ещё как-то участвовали в схватке, высматривая себе нужную цель, то камнемётные колесницы и Большие пращницы вынуждены были бездействовать, не решаясь стрелять в перемешавшуюся схватку своих-чужих.

Корней тем временем подвёл к левому берегу ещё и биремы. Неужели ему хватит ума вмешаться в рукопашную, обеспокоился князь. Но нет, моряки высаживаться не стали, просто уже из луков расстреливали отступающих к реке макрийцев. Таким образом, неприятельское войско оказалось окружённым с трёх сторон и, конечно, попыталось отступить на север в четвёртую свободную сторону. Там, однако, им путь вскоре преградил очередной поворот реки, и сбрасывая с себя тяжёлые брони, макрийцы бросились в воду, дабы переправиться на правый берег вплавь. Биремы с лодиями выстроившись в цепочку принялись баграми и «кошками» вылавливали их из воды. Кутигурские конники тем временем с арканами гонялись за уцелевшими макрийскими конниками.

Битва постепенно затухала. Ошеломлённый слишком разящим натиском дарпольцев противник лишь кое-где ещё оказывал сопротивление. Чтобы побыстрей всё закончить, Рыбья Кровь послал вперёд и княжескую сотню — пусть тоже порезвятся.

В плен брать макрийцев он особо не указывал, но ратники, памятуя, какая может быть от пленных польза, лишь этим в конце сражения и занимались. А приготовленные каждым дарпольцем верёвки и навык нападать вдвоём на одного, только ещё сильнее способствовали этому.

Когда Дарнику позже при подведении окончательных итогов сообщили о полутора тысячах захваченных макрийцев, он не мог сдержать своего негодования:

— И что, прикажите, мне с ними теперь делать?!

— Как-то давно я не видел полторы тысячи отрубленных рук, — довольно ухмыляясь, подначил Корней и едва увернулся от крепкой княжеской затрещины.

Пошли смотреть на этих пленных. На выжженной сухой земле сидели и лежали многие сотни побеждённых воинов, охраняемые кутигурами и дозорной сотней. При приближении князя с воеводами, они начали вставать, и от этого зрелище стало ещё более жалким, лишённые доспехов, а то и верхней одежды они живо напомнили Дарнику смердов-погорельцев, как-то явившихся к нему в Липов за княжеской милостью, были такими же бородатыми, коренастыми и просящими. Многие из-за ран даже не могли подняться, раздавались стоны, плач и тихий вой особенно пострадавших.

— Всех, тяжелораненых — на правый берег! — приказал Рыбья Кровь Корнею.

— Как именно? — не сразу понял тот.

— Перевезёшь и просто оставишь на берегу. Пусть макрийцы сами о них пекутся.

— Кто из вас по-хазарски или по-словенски знает? — обратился к пленным по-хазарски князь.

— Я знаю по-словенски, — вперёд выбрался рыжий молодой макриец.

— Объясни остальным, что мы никого убивать не собираемся. Отправим вас назад после полного замирения. Пока выкуп не отдадут, будете работать у нас за еду. Каналы копать или камни добывать.

Макриец, обернувшись к своим, всё это перевёл. По рядам пленных пробежала волна оживления, некоторые даже улыбались.

В помощь кутигурам и дозорным князь добавил нескольких толковых полусотских с наказом по прибытию пленных в Кятский посад распределить их по десятку ям, что готовились на Левобережье как пруды для половодных вод следующей весной. Покончив с пленными, Дарник пошёл смотреть на захваченную добычу. Кроме оружия и доспехов другого ничего не было. Заодно ему сообщили, что часть трофеев кутигуры уже присвоили себе. Пришлось князю строго объясниться с Калчу:

— Великие воины и шустрые грабители — это не одно и то же. Увлёкшись сбором добычи, они могут потерпеть поражение от ответного удара. И это предательство тех ратникам, кто до этой добычи не добрались. Именно поэтому в моём войске всё всегда сдаётся в общую кучу. Только потом все трофеи оцениваются и распределяются по всему войску. Твои сотские должны назвать самых лучших своих воинов, и они получат награду. Я понимаю, что человеку очень тяжело возвращать то, что он уже взял себе. Можно, конечно, оставить всё как есть, но тогда твои воины уже никогда не будут получать своей части добычи из общей кучи.

Калчу была не совсем согласна с Князьтарханом.

— Хороший меч стоит пятьдесят дирхемов, а сколько дирхемов получит воин из общей добычи? Три или пять?

— Мы можем сделать ещё лучше: навсегда забрать у твоих конников то оружие и доспехи, которые они получили из дарпольских оружейниц и во время похода не выдавать им харчей и фуража из войсковых припасов. Также передай им, что в следующий раз, когда они перестанут сражаться и займутся добычей, то будут все казнены.

Разумеется выслушивать такое доблестной воительнице было не очень приятно, но ничего не поделаешь — порядок и послушание в бою превыше всего!

Собственные потери у дарпольцев тоже были весьма чувствительны: полторы сотни убитых и ещё больше раненых. Однако в сравнении с полностью разгромленным пятитысячным макрийским войском это выглядело почти бескровной победой.

Насчёт своих убитых у князя были сомнения: сжигать их здесь, или везти в Дарполь на прощание с жёнами и вызывать там большую скорбь. Мнение воевод на этот счёт тоже разделились. Наконец решили везти к столице, но не переправлять в город, а разжигать погребальные костры на Левобережье.

Пока разбирались с переправой через реку тяжелораненых и убитых макрийцев, погрузкой на повозки своих убитых и раненых, отправкой пленных в Кятский посад вновь прискакала Калчу с двумя сотнями воинов. В общую кучу трофеев полетели дополнительные макрийские доспехи, шлемы и мечи. Дарник в ответ послал к кутигурам пятерых писарей, чтобы они записали со слов сотских, кто из их воинов наиболее отличился и чем. Такое же задание было дано и сотским дарпольских сотен.

Калчу не очень понимала, зачем об этом делать запись, достаточно ведь и просто вслух объявить. Корней с готовностью объяснил ей, что это делается для того, чтобы никто другой не мог никогда наградную фалеру купить или украсть, за что обладателю не своей награды полагается позорная казнь через повешенье.

Победного пиршества решили не устраивать: всё завтра, в Дарполе. Воеводы предлагали князю с малой дружиной возвращаться в город. Дарник наотрез отказался:

— С войском пришёл, с войском и вернусь!

Зато решительно отправил восвояси всех бунимов и ислахов, пытавшихся выразить ему свой восторг от увиденных действий дарпольцев.

В город на колесницах в ночь отправили лишь убитых и раненых. Всё остальное воинство расположилось на ночлег прямо на земле, разложив рядом с собой доспехи и оружие, подсунув под голову кулак или подшлемник. Князь тоже улёгся на землю среди ратников, пристроив свою голову на животе Ырас. Несколько раз за ночь поднимался шум и беготня — это пытались сбежать пленники, которых не успели вечером отправить в к Дарполю. Утром два десятка из них привели к Дарнику на суд. Князь караульных разочаровал:

— Чего тут наказывать? Это их право сбегать из плена. А вы, что не дали им сбежать — молодцы. Наверно ещё и хороших тумаков беглецам надавали! Пускай это и будет им наказанием! — И приказал каждому из караульных выдать по три дирхема.

Ватажные повара по привычке грели на кострах воду в котлах, но ратники зароптали: хотим скорее домой! И оставив на переправе заградительную хоругвь, войско, испив чистой речной воды, бодро зашагало домой.

По просьбе князя Корней разыскал среди пленников воеводу знающего словенский язык и все пять вёрст Дарник, спешившись, прошёл рядом с макрийцем. Бородатый пленник по имени Чадаш отвечал князю на вопросы достаточно обстоятельно.

— Какой был смысл разделять войско на две половины? — удивлялся Рыбья Кровь.

— Мы не разделялись, мы полностью собирались переправиться. Ваши большие лодии просто не дали нам это сделать.

— А что вы собирались делать после переправы?

— Наши лазутчики узнали, что там много юрт и мазанок, почти ничем не ограждённые. А с твоими, князь, кутигурами мы умеем хорошо справляться.

— Я знаю, что у вас кончилась мука и стрелы. Как вы пошли в такой дальний поход, не запасшись достаточным провиантом и наконечниками для стрел?

— Мы привыкли всё это брать у врага.

— А почему вы решили, что я ваш враг?

— Ты союзник кутигур и защитник богатого Хемода. Если бы ты пропустил нас к нему, мы бы с тобой не воевали.

— Значит, вы пришли сюда просто, чтобы ограбить Хемод?

— Нет, великий вождь Ялмари хотел, чтобы наши купцы беспошлино могли из Хемода торговать с Персией, Хазарией и Хорезмом. По Итилю торговать нам мешают булгары, поэтому лучший выход — это Яик и Хемод.

— А если бы вы разграбили и сожгли Хемод, что бы вы делали дальше? Вы бы могли построить сами здесь свой город? Сумели бы привезли сюда три тысячи плотников, землекопов и ремесленников, снабдить их на зиму тёплыми домами и одеждой, пригнать сюда стада овец и коров, построить из кривых ракит торговые лодии, навезти пятьсот телег своих товаров, чтобы было чем торговать?

Чадаш озадаченно смотрел на Дарника, не очень постигая смысл вопросов.

Встречать на Левобережье победное войско помимо дарпольцев вышло немало кятцев, хемодцев и персидско-хорезмских купцов. Князю даже тревожно стало: а остался ли кто на Западном валу? Но оглядывая встречающих, ни Агапия, ни других крепостных воевод не заметил и успокоился. Не случилось и великого плача. Раненых уже разобрали по домам, а на месте погребальных костров остались одни головешки и неприятный запах горелого мяса. Слёз на глазах женщин не было даже при виде идущих в общем строю легкораненых мужей. С любопытством глядели встречающие и на толпы пленных, несущими за плечами мешки с землёй — затея Ратая, дабы те не могли убежать и не смеялись над ратниками, что шагали в тяжёлых доспехах.

Подобное праздничное торжество в Дарполе было только при посвящении Дарника в кутигурские каганы, да и то в тот раз всё происходило как-то более сдержанно и с оглядкой. Иное дело было сейчас. Всё и вся хотело хвастать и восхищённо слушать, безмерно пить и есть, хвалить и принимать похвалу, находить самые высокие и весёлые слова, дружески меряться силами и ловкостью, целовать и быть поцелованным.

Не желая, чтобы всё превратилось в пьяный загул, князь заранее распорядился приготовить в Петле для празднества сразу две больших поляны: на одной — готовить само пиршество с непомерными запасами еды и питья, на другой — возвести на козлах помост и доставить повозки с трофейным оружием.

Пока сколачивали помост, князь собрал старших воевод и договорился с ними, как им надо оценивать своих молодцов: на фалеры выдвигать лишь каждого двадцатого, на трофейное оружие — каждого десятого.

В полдень ударило било, и ратники, успевшие на пиршеских кошмах, расстеленных прямо на земле слегка перекусить, потянулись к наградной поляне. Сперва Дарник собирался начать награждение с простых воинов и уже потом дойти до старших воевод, но передумал, опасаясь, что не привычные к такому роду награждения сотские своим косноязычием испортят весь праздник, и решил сам подать в этом деле пример. Поднялся на помост с двумя писарями (им предстояло всё записывать), с Афобием и Ырас (державшими шкатулки с фалерами) и стал звучно подзывать к себе за наградами воевод, тут же объявляя их воинские заслуги. Сначала тех, кто удостоился серебряной фалеры, ими оказались Агапий, Калчу, Корней, Радим и Ратай.

— Агапию — за отличную оборону Дарполя, переправу в Петлю домов Правобережья, уборку зерна, управление городом.

— Калчу — за успешный перевод кутигурских улусов на Левобережье и отличную распорядительность в битве с макрийцами.

— Корнею — за морское командование на Змеином и верные действия на переправе. Вообще-то он заслужил две награды, но уж очень жирно ему тогда будет, — добавил князь, чем вызвал у зрителей большой смех.

— Радиму — за спасение своего полка и за командование в сражении в Речной битве.

— Ратаю — за его таранные пики и трёхдышловые колесницы, что позволили взломать неприступный строй макрийцев и спасли жизнь сотням дарпольцев.

Потом настал черёд других хорунжих и сотских, участвовавших в сражении. Все они получили по медной фалере и право выбрать из трофеев по одному оружию и доспеху.

Следом пошло награждение отличившихся кутигур. Тут распоряжаться взялась Калчу, стояла рядом с князем на помосте, выслушивала своих сотских и уж тогда объявляла. Названным батырам к фалерам тоже прилагалось по два подхода к повозкам с трофеями. Одному из них, что прорубился в центр макрийского войска и захватил их знамя, Князь вручил даже серебряную фалеру, к несказанному ликованию всех кутигур.

Затем по такому же порядку награждали молодцов из других хоругвей: словенской, хазарской, лурской, ромейской, морской, отмечены были и хемодцы с кятцами, пройдя тем самым настоящее боевое крещение. Несмотря на жуткую растянутость всего этого, никто не проявлял неудовольствия, наоборот, жадно слушали и запоминающе разглядывали всех новоявленных фалерников, весело подшучивая над теми, кто слишком долго выбирал причитающиеся трофеи.

На пиршескую поляну все перешли лишь к вечеру и тут уже всласть спустили сами себя с поводка. Впрочем, до ссор и драк почти не доходило, все чувствовали некое приобщение к единому военному сословию, без различия племён и народов.

Спокойней было там, где на лужайке, тоже полулёжа, расположились воеводы с князем. Рядом присутствовали «курицы», юницы-фалерницы и важные заморские гости.

После первых здравиц все заговорили о новом сражении с макрийцами, чтоб уже разгромить их до конца. Дарник воинственный пыл воевод чуть осадил:

— Какое новое сражение, вы что?! Хотите быть сторожами ещё при трёх тысячах пленных? Победа уже одержана. Думайте лучше, какую дань с них брать.

Воеводы весело смеялись, полагая, что князь просто так шутить изволит. Но на следующий день на Ближнем Круге Дарник повторил то же самое:

— Нет никакого смысла устраивать новое сражение. Макрийцы понимают, что если раньше не могли взять Дарполь приступом, то теперь он тем более им не по зубам. Да и кто тогда нам выкуп за пленных будет платить?

— Но если мы просто позволим им спокойно уйти, наша победа будет выглядеть весьма сомнительной, — высказал общее мнение воевод Агапий. — И они непременно захотят потом вернуться с новыми силами, чтобы поквитаться.

— Значит, им надо дать то, зачем они сюда пришли, — Дарник говорил вполне серьёзно. — А пришли они сюда, чтобы иметь торговый путь в Персию и Хорезм.

— И чтобы они беспошлинно здесь у нас торговали? — возмутился Корней.

— Бывают пошлины прямые, а бывают и не прямые. Ведь так? — обратился князь за подтверждением к Агапию.

— Непрямые пошлины, это когда купцы тут живут и за свой постой хорошо платят, либо отдают свой товар перекупщикам за полцены, — разъяснил ромей советникам.

— Рано или поздно хазарская и хорезмская кормушки могут для нас закончиться, — добавил Дарник. — А Макрия — это бездонные запасы зерна, льна, мёда и мехов. Год назад я считал, что мы сами всё это осилим, но что-то не вижу среди вас старательных землепашцев.

— А если всё им не говорить, может они и на пошлины согласятся, — не хотел расставаться с дополнительным доходом Корней.

— Вот ты и будешь вести с ними эти переговоры, — с улыбкой уступил ему князь.

— Значит, будем просто сидеть и ждать, когда они сообразят, что полностью проиграли и пришлют своих переговорщиков? — сильно удивилась Калчу.

— Именно так, — подвёл итог обсуждению Дарник.

В городе решение князя заниматься своими делами, не обращая внимания на осаждающее войско, поначалу встретили с недоумением: если мы победили, то почему не может выходить из города и свободно передвигаться по Правобережью? Но потом обнаружили, что дел с лихвой хватает и на Левобережье, да и никто не мешает по реке перемещаться в Хемод и обратно, и все заметно успокоились. И уже с азартом бились об заклад, как скоро макрийцы догадаются, что Дарполь им первым переговорщиков посылать не будет: до первых холодов дотерпят или уже после?

9.

— Это Олова, жена хорунжего Наки, — представила Евла высокую дородную молодицу. — Лучше всех играет в затрикий, знает, что делать с пленными, и ещё она словенка.

Последнее означало: вот тебе, князь, способ избавиться от слухов об окруживших тебя советчицах-иноземках.

Курятник привычно сидел под навесом во дворике княжеских хором. На двух больших лавках места хватало и на десять и на двенадцать человек. Дарник глянул на остальных «куриц», как они отнесутся к новой соратнице. Те смотрели с неопределённым выжиданием.

— Хорошо считает, знает словенскую и ромейскую грамоту, — добавила достоинств Олове Эсфирь. — И служит главной помощницей нашей Евлалии по ткацким мастерским.

Ага, значит, иудейка уже на стороне словенки, Калчу с Милидой явно нейтральны, а категорически против судя по всему одна Лидия, но при всех она возражать не будет.

— Олова сделала расчёт, который не смог ни один писарь в Дарполе осилить, у неё получилось именно то число, которое ты говорил: 45 дирхемов за каждого погибшего ратника, — видя, что князь колеблется, поспешила сообщить Евла.

— У меня получилось сорок два дирхема, — поправила её Олова, чуть зардевшись.

Число сорок пять было названо Дарником совершенно произвольно, и ему стало весьма интересно, как сия счетоводка вышла на похожую цифру. Но ещё больше его занимали трудности с пленными.

— Ну и как мне с ними надо поступить?

— Я бы хотела рассказать тебе об этом с глазу на глаз, — ещё больше покраснев, произнесла Олова.

— А почему не здесь? Это что, очень большая тайна? — он не прочь был устроить ей настоящее испытание.

— Иногда присутствие других людей может сбивать с нужного объяснения. Меня, по крайней мере, это всегда сбивает.

— Ну так найди способ, чтобы это тебя не сбивало.

Олова нерешительно оглядела всех сидящих под навесом.

— Тена, бена, спена, рвана, нана, дона, рана, здена, лина, плена, нынах, — произнесла словенка.

— Ещё раз, — попросил Дарник, чуть напрягшись.

— Тена, бена, спена, рвана, нана, дона, рана, здена, лина, плена, нынах, — повторила она.

Князь от души расхохотался. Сказанное означало: «Тебе сперва надо разделить пленных». Это был тайный язык, на котором говорили словенские подростки между собой, дабы их не могли понять окружающие взрослые. Его употребляли и в его родной Бежети, потом он слышал это и от молодых словенских ополченцев. Разумеется, если он сам лишь со второго раза вникнул в смысл сказанного, то для любого инородца это вообще была тайна за семью печатями. Увы, самому ему без нужного навыка отвечать на отроческом словенском тоже было не по силам. И отведя Олову на противоположный край дворика, он выслушал её уже на взрослом словенском.

Пленные макрийцы ныне являлись главной головной болью Дарника. Мало того, что полторы тысячи ртов надо было каждый день чем-то кормить, так ещё по ночам держать возле их ям две сотни караульных, а днём, отправляя копать ров вокруг Кятского посада, держать для охраны и понукания нерадивых ещё добрую хоругвь охранников.

— Что значит разделить пленных?

— Отделить всех вожаков. Не только воевод, но и всех, кто будет от лица пленных вести с тобой переговоры.

— А это ещё зачем?

— Пленные не должно иметь вожаков, которые могли бы возглавить их бунт.

— Допустим, — согласился Рыбья Кровь. — Что дальше?

— Дальше надо превратить их работу в наивысшую награду.

— Это как же? — недоверчиво хмыкнул он.

Олова объяснила. Мол, здоровому крепкому мужчине сидеть целый день на одном месте совершенно невыносимо, а трудиться по принуждению всегда мешает гордость, значит, нужен третий путь: работать в две смены по полдня (охранников тоже наполовину меньше), кто будет работать плохо, тех просто оставлять на следующий день сидеть в яме. А лучшим работникам можно дать дополнительную награду: кубок вина, прогулку в Дарполь или даже посещение «Весёлой юрты» (девки тебе, князь, кругом обязаны, согласятся обслужить макрийцев и бесплатно). С вожаками пленных действовать ещё мягче, больше и лучше еды и совсем другую работу, чтобы у рядовых ратников была к ним зависть и недоброжелательство.

— А самое главное — если макрийцы откажутся платить выкуп, всех пленных можно посадить на землю и превратить в податных смердов, — подытожила сказанное словенка.

— Звучит очень заманчиво, — похвалил Дарник. — Ну, а самый первый шаг каким должен быть?

— Отделить воевод, и всех макрийцев два дня на канал не гонять, пусть сидят в яме.

— А как отделить? Они все сейчас одинаково выглядят.

— Сказать, что за всех сотских вождь макрийцев готов заплатить выкуп.

И князь снова рассмеялся, определённо, перед ним была не новая «курица», а советник рангом не ниже Корнея, Ратая или Агапия. Так оно вскоре и оказалось. Застенчивая пышка не только давала умные советы, обыгрывала князя и Агапия в затрикий, но и имела недюжинные способности к счёту. Всё, что приносили княжеские мастерские, кузни Ратая, торговые пошлины с купцов, судебные виры, что хранилось на складах и в войсковых амбарах — обо всём у неё всегда готов был точный ответ. В сильном проигрыше зато оказалась сама Евла — не могла смириться с сильным продвижением своей подопечной и снова оказалась среди «куриц» в одиночестве, словенке общаться со стратигессой и Эсфирью было гораздо интересней.

В наказание советчицам, что Олову ему сосватали, не спросив его согласия, Дарник на следующий день привёл в Курятник Ислаха-ибн-Латифа.

Статный арабский визирь с приятными манерами и хорошим знанием ромейского языка произвёл на «куриц» самое сильное впечатление: учтиво слушал, коротко отвечал, смотрел уважительно и при этом вёл себя совершенно непринуждённо. Из всего Курятника трудности с ромейским языком были лишь у Милиды и Калчу, все остальные владели им достаточно бойко. А о чём говорить в присутствии знатного посла? Так случилось, что матроны готовились обсудить в этот раз с князем небольшую ромейскую книжицу со всевозможными любовными историями, что нашлась среди тех книг, что были получены Дарником от того же Ислаха.

— Да, я читал это когда-то, — признался визирь.

Князь просматривал в ней лишь самое начало и сразу отложил за ненадобностью. Но сейчас подобное предложение его развеселило:

— Да читайте уже, вместе получим удовольствие.

Лидия поставленным учительским голосом стала читать. Первая история была про рыбака, который часто рыбачил в море и однажды не вернулся к своей молодой жене, и та не выдержала, бросившись от горя со скалы в воду. Женщины слушали затаив дыхание, Ислах тоже был само внимание и только для Дарника это звучало как набор глупостей.

Зато благодаря гостю он вдруг увидел Курятник как бы со стороны и почувствовал себя довольно неловко. Красивыми среди советчиц назвать можно было разве что Милиду и Эсфирь. Калчу и Евла на это никак не тянули, в Лидии бросалось в глаза лишь её знатное происхождение, Олова хороша была только для любителя больших пышных женщин.

Впрочем, с понятием красоты у Дарника всегда как-то не складывалось, стоило ему с любым человеком переброситься двумя десятками слов, и он уже не мог сказать, красив этот человек или нет, хотел видеть и видел в нём лишь его способности и умения, и нравится он ему из-за них или нет. Это касалось не только мужчин, но и женщин. Такого, чтобы воспламениться при виде хорошенького личика или изящной фигурки, с ним отродясь не случалось. С какой стати, если с пятнадцати лет женщины всегда сами по собственной воле являлись, чтобы разделить с ним ложе? Ещё меньше думал он об этом в Дарполе, где чудовищная нехватка женщин делала вопрос об их внешней привлекательности совершенно излишним. Но ведь другие люди из других мест могут думать об этом совсем иначе? Вот с беспокойством и поглядывал на магометанского гостя, а ну как тот станет потешаться над убогостью его гарема? Но нет, кажется, не потешается, или просто хорошо владеет собой.

— Давай ещё, — сказал Дарник, когда Лидия закончила рассказ.

Вторая история была про бедного пастуха, который чтобы получить жену должен был три года пасти стада её отца. В конце концов, он всё отработал, женился и обрёл семейное счастье со своей женой.

— Ну, а теперь скажите, чем всё это вам так нравится, — попросил Рыбья Кровь, когда чтица подняла голову, и повисло общее молчание.

— Своими чувствами, — первой заговорила Эсфирь. — Вернее, даже силой своих чувств. В обычной жизни человек смиряется, привыкает к потерям и разлуке, просто живёт дальше серой скучной жизнью. Но не всем она подходит!

— Ты тоже так считаешь? — обратился князь к Лидии.

— Мне больше всего нравится, что здесь речь идёт об обычных людях: рыбаках и пастухах, — сдержанно похвалила стратигесса.

Дарник вопросительно посмотрел на Евлу.

— Я знаю совершенно точно, что наш князь признаёт только телесные страдания, а любые душевные чувства его только смешат, — с вызовом произнесла ткацкая тиунша.

Ещё один вопросительный взгляд обратился на Олову.

— Я думаю, князь Дарник просто любит читать про большие героические дела, — рассудила счетоводка.

Скользнув глазами по Милиде и Калчу, которые качнули головами в знак отказа говорить, Рыбья Кровь повернулся к Ислаху:

— А ты что скажешь?

— Я как-то говорил с одним умным человеком в Самарканде, — неторопливо и развёрнуто заговорил гость. — Он сказал, что рано или поздно всё написанное про героические деяния великих людей отойдёт в сторону и читать будут только вот такие истории про человеческие чувства. Уверял, что это неотвратимо. Мужчины будут заняты делами, а образованные женщины захотят развлекать себя такими выдумками. Но есть опасность, что именно из-за таких книг превратятся со временем в полумужчин, а женщины наоборот станут мужеподобны и будут всегда недовольны теми мужьями, что им достанутся.

— Лучше и не скажешь! — одобрил слова гостя князь.

— Говори, своё мнение, говори!! — дружно напустились на него «курицы».

Рыбья Кровь испуганно развёл руками: сдаюсь и уступаю.

— Я бы к словам высокого посла добавил лишь одно. Оттого, что ничтожные люди будут подробно рассказывать про свои чувства, они не перестанут быть ничтожными людьми. Пусть про любовь рыбаков и пастухов читают сами рыбаки и пастухи. Мне про это не интересно. Мне пожалуйста про царей и принцесс, никак не меньше, — закончил Дарник, широко улыбаясь и жестом показывая, что всё, с этим закончили.

Когда он провожал из хором Ислаха, тот на прощание сказал:

— Ты мне про всё это рассказывал, но я не верил. Теперь не только верю, но и немного завидую. Особенно тому, что тут могут сидеть чужие жёны, которых отпустили мужья. У нас такое совершенно невозможно. Твои воеводы должны ревновать тебя к ним.

Кажется, слова гостя были вполне искренними.

— Они и ревнуют, — сказал князь.

Насчёт покладистых мужей «куриц» Ислах как сглазил. Уже в следующий раз Олова пожаловалась, что Нака никак не хочет её отпускать на княжьи посиделки.

— Ну что ж, придётся в Курятник и его приглашать, — с улыбкой предложил Дарник.

И в самом деле на их женском совете стал почти регулярно присутствовать всегда серьёзный хорунжий лурской хоругви. С трудом понимая толмачский язык, он совсем оставался в неведенье, когда озорницы-«курицы» переходили на чистую ромейскую речь. Примеру лура попытался последовать и Корней, но князь живо отшил любимого воеводу:

— Надо было раньше беспокоиться о своей красотке, а теперь проси Наку присмотреть ещё и за ней.

Решение, предложенное Оловой насчёт пленных, оказалось не совсем простым. Особо проситься на работу и рвать на ней жилы охотников не нашлось. Сидеть в яме, уныло уставившись прямо перед собой, было намного предпочтительней. Но половинный рабочий день прижился — хлопот с охраной точно стало меньше. Отделение макрийских воевод тоже подействовало благотворно — ватагу пленных на работу после этого могли сопровождать уже не более четырёх-шести караульных.

А что же осаждающее войско? Оно продолжало стоять лагерем в версте к северу от Дарполя, занятое лишь рыбной ловлей да охотой на кабанов в речных тугаях. Морская хоругвь иногда шалила: две биремы выстраивались на реке напротив лагеря макрийцев так, что между ними оставался промежуток в полстрелища, и команды по-ватажно бросались в воду, состязаясь друг с другом в плаванье. Как потом выяснилось, что эти состязания страшно бесили вождя Ялмари и его воевод, и вызывали ропот среди рядовых воинов.

Сами дарпольцы всё больше занимались своими повседневными делами. Снова, как и в мирное время все ратники разделились на три части, лишь одна несла военную службу, остальные две трети вернулись к строительству домов, работе в мастерских, охоте и рыбной ловле на Левобережье. По воскресеньям возобновились и ратные игрища. Новый ипподром-ристалище был устроен как раз напротив лагеря макрийцев. С расстояния в три стрелища подробности игрищ рассмотреть было трудно, но конные скачки и гонки колесниц различались вполне отчётливо.

Через день без хлопот прибывали гонцы из Заслона и Эмбы. Там всё было тихо и мирно. На Змеином получили все зимние припасы и пару раз принимали у себя и персидские и хазарские фелуки, стало быть, в Итиле уже знают и про действия против тудэйцев и про войну Дарника с макрийцами. Правда, по словам гонцов, в Заслоне скопилось аж три торговых каравана из Ирбеня, которые дожидаются, когда закончится осада Дарполя, а из Эмбы приближался хорезмский караван в Хазарию. По всему выходило, что всё же надо побыстрей прогонять осадное войско.

Макрийцы крепились почти две недели, рассчитывая славно обороняться в своём лагере, но когда поняли, что никто на них нападать не собирается, выслали, наконец, переговорщиков. Войско у них было вовсе не единоплеменным, в нём имелось немало наёмных булгар и словен. От их перебежчиков князь имел хорошее представление, что творится у воинственных северян: по десять стрел на колчан у макрийцев и по пять стрел на колчан у чёрных кутигур, каждый день умирает по пять-шесть раненых, небольшие табуны лошадей сохраняются уже не для конницы, а для обозных телег, если, конечно, придётся выбираться домой, в чём многие макрийцы уже стали сильно сомневаться.

Первых и вторых послов Рыбья Кровь с ходу отверг. Первых за то, что заявили:

— Наш вождь Ялмари спрашивает: будут ли словенские воины отсиживаться в городе или захотят добыть победу в честном сражении, как подобает настоящим воинам?

Вторых — за предложение заключить мир, если будут возвращены все пленные и заплачено дарпольцами десять тысяч дирхемов. На что Дарник ответил:

— Передайте правителю Ялмари, чтобы присылал более умных переговорщиков.

Глава следующей троицы переговорщиков Мауно, к счастью, оказался весьма понятливым, захотев первым делом узнать, чего именно хочет Князьтархан Дарник.

— Хочу я быть союзником правителю Ялмари, только и всего, — отвечал Рыбья Кровь, словно именно он сейчас находился в безвыходном положении. — Мы сперва можем заключить союз на один год, а потом, если нам обоим это подойдёт, будем союзниками и дальше.

— Союзниками против кого?

— Против вторжения тюргешей. Вы будете закрывать от них правый берег верхнего Яика, я — правый берег низовий.

Предложение было столь неожиданным и требующим осмысления, что послы тут же захотели о нём сообщить своему правителю.

Едва макрийцы покинули Воеводский дом, где велись переговоры, как воеводы недовольно накинулись на Дарника.

— Какой договор? Зачем он нам нужен?

— Выходит, это мы у них мира просим, а не они у нас?

— Если договор, то никакого выкупа за пленных не будет, что ли?

Вместо князя разъяснение дал Речной воевода, как теперь все называли Корнея:

— Неужели не понимаете, князь просто хочет позволить этому Ялмари сохранить его достоинство. О договоре услышит всё макрийское войско, а на «мелкие выплаты», которые мы потребуем, никто уже не будет обращать внимания.

Рыбья Кровь лишь снисходительно улыбался, как бы подтверждая его слова.

На следующее утро те же переговорщики явились в самом боевом настроении.

— Твоё предложение, князь Дарник, вождь Ялмари и советники внимательно обсудили, но, к сожалению, решили отвергнуть, — заявил Мауно. — В нашей лесной земле тюргешам делать нечего. И мы её умеем сами хорошо оборонять от любых степняков.

— Тогда мы можем заключить договор, что весь Яик мы берёмся оборонять сами, а вы нам в этом никак не мешаете.

— И этого будет достаточно? — усомнился посол, с запозданием понимая, что этим условием князь Дарник освобождает от присутствия макрийцев весь правый берег реки.

— Быть добрыми союзниками всегда хорошо, — заверил его князь.

Всё это было только началом переговоров, которые шли ещё целую неделю. Главный спор шёл о пленных. Мауно пытался убедить Дарника, что безвозмездное возвращение пленных — лучшая основа для вечного мира. Князь же отвечал, что лучшая основа — не требовать с макрийцев возмещения за сожжённую Вохну и десяток сторожевых веж, а необходимость выплаты выкупа за пленных очевидна как для простых макрийских воинов, так и для макрийской знати. Наконец заговорили и о выкупе: переговорщики хотели платить только за пленных воевод — Рыбья Кровь настаивал на выкупе всех пленных, говоря, что в противном случае он их всех отправит на итильские острова, ловить там рыбу и отбиваться от тудэйцев. Его угроза произвела воздействие и стали рядиться насчёт самого выкупа.

— Полторы тысячи по пятьдесят дирхемов это семьдесят пять тысяч дирхемов: где взять такую сумму? — прибеднялся Мауно.

— Хорошо, пусть будет сорок тысяч серебром, остальное мехами, зерном и железом, — соглашался князь.

Сошлись, наконец, на тридцати тысячах дирхемов, а остальное товарами, что макрийцы восприняли как своё большое достижение. Тут, правда, возникла главная закавыка: как отдавать пленных, получив только обещание оплаты?

— За каждого пленного по мечу и хорошей кольчуге, хоть прямо сейчас, — нашёл выход князь.

Обрадованный переговорщик помчался сообщить об этом своему вождю, но вернулся с весьма своеобразным ответом:

— Мы согласны сделать такой обмен, но в том случае, если князь Дарник победит в честном поединке с вождём Ялмари.

Дарник добродушно рассмеялся над таким предложением и объяснил Мауно:

— Драться до смертельного исхода не имеет никакого смысла. Ну убьёт он меня и что? Тогда уже никто и ничто не удержит моих воинов от резни под корень всех макрийцев: сначала пленных, а потом и ваш лагерь. Если одержу победу я, то с кем тогда мне заключать союзный договор: с простыми воеводами?

— Пойми и ты нашего вождя, — почти умолял посол. — Как ему с половиной войска и с потерей полторы тысячи мечей и кольчуг возвращаться домой. Все решат, что он побоялся до конца с тобой сражаться.

— Если я его одолею, это будет что, достойнее? — недоумевал Дарник.

— Появится оправдание, что он, спасая воинов, рисковал собой.

— А если он одолеет, то что?

— Тогда все поверят, что он действительно заключил союзный договор и просто захотел выкупить наших пленных.

Ну что ж таким доводам можно было поверить. Оставалось только выбрать оружие для не смертельного поединка. После долгих обсуждений остановились на простых двухаршинных палках, это был выбор макрийцев, сам Дарник предпочёл бы две короткие палки. И без защитных доспехов, только шлем и голый торс, да ещё очерченный круг, кто за него будет вытеснен, тот и проиграл.

Буквально перед самым началом поединка Корней, допросивший одного из пленных, «обрадовал» князя сообщением, что у макрийцев сражение на палках такое же любимое состязание, как борьба у луров или кулачный бой у словен:

— А ты, я даже не помню, когда последний раз упражнялся хотя бы на лепестковых копьях. Как побеждать думаешь?

— А кто тебе сказал, что я собираюсь побеждать? — огорошил Дарник Речного воеводу и других советников.

— То есть как? Собираешься проиграть?! — не мог взять в толк Корней.

— Для государственных дел это было бы самым предпочтительным, — с улыбкой уверил воевод князь.

По договорённости круг поединка очертили возле Западного вала, чтобы дарпольцы могли наблюдать за ним прямо со стены. Возле самого круга допущено было присутствовать по пятьсот воинов и с той и с другой стороны. Макрийцы явились наполовину конно, наполовину пеше, блистая своими бронями и синими щитами, копья, мечи и луки тоже были при них. Каганская хоругвь в вооружении ничем им не уступала, только имела более лёгкие доспехи, а локтевые щиты были разве что у каждого третьего, зато чуть позади ратников выстроились двадцать камнемётных колесниц, убедительно показывая, на чьей стороне военное превосходство. Главный просчёт заключался в том, что среди всех этих готовых к столкновению воинов князь с голым торсом был весьма уязвим к любому виду оружия. Но назад ходу уже не было.

Выйдя в круг, Рыбья Кровь с любопытством ждал своего противника. Однажды в подобном княжеском поединке он уже смертельно ранил знатного князя, как-то будет теперь? Вождь Ялмари оказался рослым тридцатилетним молодцом с массивными мышцами и суровым лицом, больше похожим на лесного разбойника, чем на высокородного правителя.

Дарник шагнул навстречу Ялмари и дружески протянул вперёд обе руки. Вождь с недоумением смотрел на него. Не смущаясь этим, князь взял кисти рук Ялмари и высоко поднял вверх, демонстрируя своё дружеское расположение. По рядам и той и другой стороны прошёл одобрительный гул, хотя обычай и там и там предписывал устрашать неприятеля угрозами и проклятиями.

К поединщикам подошёл седоусый макриец и протянул им две одинаковых чуть закруглённых на концах палки. Они взяли их и отошли друг от друга. Ялмари сделал несколько быстрых движений своим оружием, показывая, как умеет владеть им. Наконечник палки прочертил в воздухе почти неуловимые круги. Макрийцы дружно взвыли от восторга.

Рыбья Кровь спокойно ждал, делая вид, что лишь примеряется как ему следует за своё оружие браться. Свой первый удар вождь нанёс не сверху, а снизу, едва не выбив палку из рук Дарника. Князь сделал колющий выпад, от которого макриец ловко уклонился, и сам нанёс глубокий колющий удар, который Дарник с трудом сумел отбить в сторону. Новый обоюдный удар закончился силовым отжатием оружия в сторону, так что поединщики сблизились меньше чем на аршин, и Рыбья Кровь воспользовался этим, чтобы подцепить ногой пятку вождя. Каким-то чудом Ялмари, пошатнувшись, всё же устоял на ногах. Следующие удары пришлись в шлемы и одному и другому. Потом макриец влепил удар Дарнику по пояснице, а словенин приложился по бедру противника. Поединок становился всё более ожесточённым, никто не хотел уступать, на стороне макрийца была сила и умение, на стороне князя — ловкость и подвижность. Несколько раз своим натиском Ялмари почти вытеснял его за очерченный круг, но в последний момент Дарнику удавалось извернуться и уйти в сторону. Один из ударов зашиб Дарнику пальцы на левой руке, и теперь он держал палку практически одной рукой, но и макрийцу достался колющий удар в ступню опрометчиво выставленной ноги и теперь он чуть прихрамывал. После этих обоюдных повреждений частота выпадов чуть спала, и каждый принялся более тщательно готовить удары.

Тем временем, увлечённые поединком зрители всё больше напирали вперёд, и скоро их кольцо сомкнулся у самого бойцовского круга. Окружающие шумы слились для Дарника в один не прекращающийся монотонный гул, расслышать что-то в котором было невозможно. И тем не менее тонкий пронзительный крик Ырас «Сзади» он услышал. Услышал и всем телом стремительно повернулся. Десять лет назад его главным боевым достижением было ловить брошенные с десяти шагов сулицы, когда стоило лишь махнуть рукой, и сулица оказывалась в его ладони. На сей раз он макрийскую сулицу не поймал, но сумел отбить её в сторону и, падая в песок, сулица зацепила голень Ялмари.

В первое мгновение никто ничего не понял. Готовившийся к броску макрийский вождь тупо смотрел на свою ногу, не понимая, как его там мог достать Дарник, стоявший от него в трёх шагах, и что это вообще промелькнуло. Потом его взгляд перешёл на древко воткнувшейся позади в землю сулицы и гневно перевёлся в обратную сторону. Увы, обратная сторона была не дарпольской, а макрийской. Так они, поединщики, и стояли голыми спинами каждый повёрнутый к чужому воинству: Дарник видел своих, схватившихся за клевцы и булавы, Ялмари — своих, столь же злых и возбуждённых с мечами и секирами.

— Тихо! Тихо!! — взревел князь во всю силу глотки. — Стоять! Кому сказал, стоять!!

Наверно те же слова на своём языке закричал и вождь, потому что полуобнажённые мечи снова вернулись в ножны. Продолжать поединок после случившегося не имело смысла, и Дарник молча подал свою палку распорядителю. Лишь усилием воли он сохранял на лице выражение невозмутимости, так хотелось расхохотаться — не понадобилось поддаваться и проигрывать, а предательский поступок макрийского безумца принёс ему самое полное победное торжество. То, что сулица едва не проткнула ему спину, в расчёт как-то не принималось — на то он и Дарник Непобедимый, что такие пустяки его даже не должны касаться. Зато с каким удовольствием он теперь попрощался с Ялмари лёгким взмахом руки: мол, тебя не виню, виню твоих глупых воинов.

— Ты и теперь им такое спустишь! — возмущался Корней, идя подле князя к Репейским воротам.

Рыбья Кровь лишь улыбнулся в ответ. Приостановившись, он поискал глазами Ырас. Она, как верный оруженосец находилась в двух шагах.

— Это ты крикнула про сулицу? — спросил он.

— Нет, не я! Я ничего не кричала, — удивлённо произнесла юница.

Не успели ещё княжеская хоругвь полностью войти в ворота, как прискакал макриец, один из тех, что сопровождал Мауно. В руке он держал сулицу, на которой была насажена отрубленная голова молодого макрийца.

— Это он копьё бросил, — по-словенски объявил посланец, передавая сулицу с головой одному из княжеских гридей.

Ещё день — и договор с Ялмари был подписан. Подписывали снаружи Репейских ворот в окружении лишь малого числа приближённых. Согласно договору на два года объявлялось полное перемирие и беспошлинное движение торговых караванов из Дарполя в столицу Макрии и обратно. Особо оговаривалось никак не использовать друг против друга ни больших, ни чёрных, ни малых ордынцев. Из полутора тысяч пленных домой возвращались двенадцать сотен, сотня раненых за эти дни скончалась и две сотни макрийцев, в основном наёмных булгар и словен захотели остаться на дарпольской службе. За возвращённых пленных Дарполь получил сто кутигурских детей-заложников, пятьсот кольчуг и семь тысяч дирхемов частью монетами, частью весовым серебром: блюдами и кубками, что собрали в макрийском лагере. Также было договорено о присылке двадцати трёх тысяч дирхемов, триста пудов зерна, пятьдесят пудов воска, двести рулонов льняного полотна и двадцать бочек мёда. Отдельно триста чешуйчатых броней обменяли на десять рулонов шёлка и пуд пряностей. При желании это можно было подать, как успешное завоевание макрийцами торгового пути в Персию и Хорезм.

В качестве дополнительного утешения Дарник приказал выдать новоявленным «союзникам» десять повозок съестных припасов: колбас, сыров и лепёшек, лишь бы скорей уходили. Уходящее шеститысячное войско сопровождала лишь одна дозорная дарпольская сотня, но за её безопасность можно было не беспокоиться — всех своих коней макрийцы использовали почти исключительно как упряжных лошадей. Следом вверх по реке поплыли «Романия» и «Хазарией» с двумя лодиями, восстанавливать Вохну. «Калчу» князь отправил на юг возобновить снабжение Секрет-Вежи зимними припасами.

Настало время прощаться и с Ислахом, который мог теперь везти в Кят полный отчёт о могуществе и возможностях яицкого князя. Дарник подтвердил арабскому визирю ранее данное обещание пропустить через свои земли магометанское войско (за мзду, разумеется, по пять дирхемов с носа), а если за военное союзничество, то и ещё по сорок дирхемов за каждого ратника. Последнее уже совсем не удивляло Ислаха, он лишь шутил:

— Как только тебе удаётся за деньги громить даже бывших своих союзников и при этом всегда держать своё честное слово?

— Моё честное слово для меня главная опора, — признался ему Дарник. — Мне всегда интересно извернуться так, чтобы было и по моей воле, и чтобы я не нарушил обещания. Просто никто не пытался нанять меня на долгий срок.

— А не боишься, что когда-нибудь обиженные тобой «союзники» соберутся и вместе тебя накажут?

— Для меня тогда настанет главный день изворотливости, — весело отвечал князь.

10.

Кажется, чего очевидней: сильный враг разбит и несолоно хлебавши уползает восвояси — пляши и радуйся!? А вместо этого на Дарполь опустилась густая вязкая хмарь, название которой: брожение умов и чувств. Все мысли десятитысячного города теперь были только о жалованье и добыче, о добыче и жалованье. Тот прежний стройный порядок распределения добычи (князю 1 десятую долю, на нужды войска 4 десятых и ратникам 5 десятых) уже не казался правильным и справедливым, пошли разговоры о добавлении в княжескую десятину всего воеводского жалованья, а нужны войска урезать до 2 десятых долей, ведь город уже построен, оружия в избытке, продуктов тоже хватает. Отчасти причина ропота была понятна: жалованье бойникам и гридям за год было выдано не больше одной пятой части, писари, якобы, ведут учёт долгам, но те только всё время увеличиваются. А как быть вдовам, им что, уже никогда не получить мужнее жалованье?! А калекам — им что, пожизненно быть привязанными к бесплатным поварням?!

— Открой, князь, оружейницы, раздай в счёт жалованья трофейные мечи и брони и разреши их свободно продавать!

— А когда потом на рать пойдёте, из оружейниц вам другое оружие выдавать потребуете? — сердился Дарник.

Но делать нечего — приходилось уступать. И видеть потом, как кольчуга в пятьдесят дирхемов уходит за двадцать пять, а то и за двадцать монет. Хорошо ещё, что истинная цена выданных трофеев остаётся в казначейских списках. Вдов обижать тоже не годится — им всем было выдано мужнее годовое жалованье в полном объёме. А калеки стали получать по три дирхема в месяц. В княжеских мастерских и на верфи мечи и брони брать отказались — хотели хоть половину заработанного! Единственные обладатели живых денег — заморские купцы, стало быть, спустить им за полцены тот немногий шёлк, янтарь и жемчуг, что ещё оставался в княжеской сокровищнице. Хорошо ещё, что Олова вовремя отговорила Дарника от его намерения награждать фалерников ещё и денежной наградой, а всех ополченцев, участвовавших в Речной битве, перевести в бойники с жалованьем.

— Надо было перебить всех макрийцев камнемётами и забрать у них всё оружие и доспехи! — раздавались обозлённые голоса одних.

— Так у нас есть дети «чернецов», с них точно нужно слупить полной мерой! — вторили им голоса других.

И против этого тоже не возразишь! И когда Калчу привела к князю сотских и тысячских «чернецов» — отцов детей-заложников, Дарник мог только развести руками:

— Мы меняли их на макрийцев один в один, выходит, выкуп каждого из них стоит пятьдесят дирхемов.

— Вся Чёрная Орда хочет стать под твоё начало, признать тебя своим каганом, — пыталась защищать своих соплеменников воительница.

— Как только заплатят выкуп, тогда поговорим и об этом, — решил Рыбья Кровь. — Скажи им, все их дети будут у нас в сытости и тепле, держать их под караулом никто не будет и, бегая по Дарполю, они через полгода станут отличными толмачами.

Так и расстались, воеводы «чернецов» вместе со своим войском, освобождённым от службы макрийцам, отправились на север в свои улусы, а князь отдал распоряжение переписать всех детей-заложников, распределить их по гарнизонным хоругвям и приставить к обучению словенской грамоте и ратному делу.

После всех выплат обе казны, княжеская и войсковая, опять почти полностью опустели. Приходилось уповать лишь на 23 тысячи макрийских дирхемов и 5 тысяч дирхемов «чернецов», без чего о почётном звании наёмных воинов приходилось забыть и заняться уже чистым грабежом магометанских эмиратов на южном берегу Хазарского моря. Зимой намечалось новое венчание на каганское правление и с добавлением трёх улусов «чернецов» это могло вылиться в существенное пополнение княжеских хлевов и хранилищ скотом, шерстью, мехами и кожами, хоть ты им заранее намекай, что Князьтархану нужно не это, а полновесные монеты любого достоинства.

Корней, узнав о сей озабоченности Дарника, потешался:

— Чем богаче становятся твои подданные, тем бедней становишься ты! Пора уже всех начинать обкладывать поборами.

— С тебя первого и начну! — огрызался князь.

Выход из положения нашла Эсфирь, подговорив Милиду напрямую обратиться за помощью к хемодским старейшинам. Дарник, узнав об этом, как следует отругал обоих матрон, но дело было сделано: хемодцы на зависть иудейским и ромейским ростовщикам согласились выдать Князьтархану на два года 40 тысяч дирхемов без всякого роста лишь попросив уравнять в правах дарпольских и хемодских торговцев. На деле это означало, что за обиду хемодских купцов где бы то ни было Рыбья Кровь должен отвечать всей военной мощью Яицкого княжества. Дарник ничего против этого не имел, тем более, что главные торговые устремления хемодцев были в сторону Репейских гор.

— Ну так я вам что и все гостевые дома с отхожими местами построить должен, — говорил он старому знакомцу Гадору, привёзшему две шкатулки серебра. — Сами давайте участвуйте.

Хемодцы и участвовали: те две сотни латников, что сражались в Речной битве, домой съездили только, чтобы покрасоваться фалерами и наградным оружием и почти в полном составе да ещё с жёнами вернулись на княжескую службу, уверяли, что в Дарполе им гораздо интересней и веселее, чем в строго упорядоченном ремесленном граде. К ним присоединилось ещё столько же молодых парней, желающих выйти из-под опеки строгих отцов и завести собственные мастерские. За мужчинами потянулся устойчивый ручеёк аборикских невест — избыточному женскому населению Хемода тоже требовалась яркая новая жизнь, а словенские и ромейские ратники прекрасно доказали, что они и в мирной жизни само дружелюбие, и из военных походов возвращаются живыми и денежными: два-три гостевания в Дарполе у бондарской гильдии — и можно уже договариваться о собственной свадьбе с охочими до светловолосых невест полусотскими.

Почти так же обстояло дело и с Кятским посадом. Все украденные дарпольцами невесты были «прощены» их строгими родителями и постепенно входили во вкус, регулярно посещая не только своих дочерей, но и городское торжище и снова переместившееся на Правобережье ипподром-ристалище. А княжеский указ, не наказывать убийц нерасторопных похитителей перевёл это увлекательное воровство в нормальное сватовство. Четырём из пяти женихам обычно отказывали, но ведь пятому давали же согласие!

Единственные, кто после Речной битвы понёс заметный урон, были кутигуры — Яицкое княжество избавилось от своей второй столицы. Калчу хоть и вернула бывшую Ставку на прежнее место, но теперь Золотая юрта в ней досталась самой тарханше. Виной тому стало чисто вспомогательное значение кутигурской конницы в столкновениях с макрийцами, все воочию увидели разницу между выученной пехотой с камнемётными колесницами дарпольцев и легкоуязвимыми для вражеских стрел конниками кутигур. А чтобы пресечь среди степняков лишние разговоры, их тарханам в Дарполе были переданы пять отдельных Длинных домов, в которых могли останавливаться старейшины каждого из улусов.

По мере того, как всё дальше на север уходило макрийское войско, вслед ему отправлялись сотни дарпольцев с жёнами, скотом и нагруженными скарбом повозками — восстанавливать Ватажную гоньбу на Вохну. Большие обозы с жёнами ратников и со скотом выехали также в Заслон и Эмбу.

Сам Дарник оставался в столице, не решаясь отправляться в Заслон, пока окончательно всё не определится с макрийцами, был почётным гостем на почти ежедневных свадьбах с непременным подарком молодым, вершил свой княжеский суд и разбирался с ополченческим пополнением.

Ну, а по вечерам у него через день был Курятник. Каждый день терпеть возле себя шесть языкастых, занозистых женщин — это для самоубийц, а через день так и ничего. Самым замечательным на этих посиделках была полная осведомлённость «куриц» во всех городских делах, даже Корней с его соглядатаями уступал им в сём знании. Более того, Лидия в связке с Эсфирь с лёгкостью выстраивали всю цепь возможных княжеских решений. Как ни странно, Дарника это скорее забавляло, чем раздражало. Но что он действительно ценил в своих советчицах, так это их суждения о видных мужах. Из каких-либо пересудов на торжище, обрывков разговоров ратников, услышанных секретов других жён и наложниц они составляли свой отзыв о том или ином воеводе столь точно, что князю оставалось лишь соглашаться с ними.

Как-то размышляя, что могло бы быть, если бы в «Курятнике» были ещё мужи, кроме бессловесного Наки, Рыбья Кровь пришёл к выводу, что непременно бы получилась тоска смертная: стал бы он им что-либо рассказывать о своих тайнах или мечтаниях. С женщинами же запросто — всегда подобные откровения можно выдать за его мужские обольщения. Да и произнесённые вслух они порой сами по себе приносили какие-то открытия.

— А что было для тебя самой большой неудачей? — спрашивала, например, Эсфирь.

— Чума, что случилась два года назад.

— А какой самый счастливый день в твоей жизни? — любопытствовала простодушная Олова.

— Сегодняшний, — со смехом отвечал он, — я ещё не знаю, чем он кончится.

— Чего самого большого ты хотел бы достичь здесь, в Дарполе? — это уже провоцировала Лидия.

— Стать воротами между Севером и Югом, Западом и Востоком. Обо всём знать и на всё оказывать воздействие.

Высказанные ради красного словца эти слова каким-то непонятным образом тут же превращались в нужное убеждение.

Желая услышать их мнение, он однажды рассказал им о голосе Ырас, заставившим его спасительно оглянуться во время поединка с Ялмари и о том, что сама юница наотрез отказывается признавать, что предупреждала его.

«Курицы» выслушали его с озабоченной серьёзностью, даже не допуская усомниться в самом происшествии.

— Всё очень просто, — взялась растолковать Эсфирь. — Это был просто твой Ангел-хранитель. Ты сам говорил, что в детстве у тебя не было отца, зато было две матери, которые каждый день молились лесным богам по твою душу. Ещё ты рассказывал про хазарку Адаш, что спасла тебя от вражеского копья. Вот и получился женский голос, который упредил тебя.

Против подобного объяснения Рыбья Кровь ничего не имел. Ангел так ангел.

В отличие от «куриц» мужскому населению Дарполя предсказывать поступки князя почти не удавалось: то он ко всему окружающему предельно снисходителен, то требователен и придирчив к мелочам, то объявляет новые неукоснительные правила, то будоражит народ просочившимися сквозь советчиц громкими высказываниями.

«Жизнеописание словенского князя» отца Паисия несмотря на запрещение Дарника, а скорее благодаря этому запрету давно было переведено на словенский и готский языки, многими, в том числе и в Хемоде, прочитано и остальному населению пересказано, но даже это мало помогало в предвидении поступков Князятархана.

Несколько раз на Курятнике речь заходила о такой вот его «ветренности». Рыбья Кровь легко соглашался с обвинением:

— Ничего не поделаешь, вот такой у меня непостоянный женский характер.

— А всё же, — настаивала стратигесса, — почему ты так легко можешь отказываться от своих же решений?

Однажды под настроение, Дарник признался:

— Упорно бить в одну точку не для меня. По-моему, очень глупо тратить свою жизнь на достижение трудной цели. Лучше вильнуть хвостом и перенацелить себя на что-то другое. Если такая ловушка для медведя, толкачка называется. Над приманкой вешается бревно с заострёнными сучьями. Медведь её отталкивает — она его ударяет, он отталкивает сильней — бревно колет ещё больней, он начинает бросаться на бревно, а оно снова и снова наносит ему раны. Старый медведь может остановиться и уйти, молодой останется и погибнет.

— А за этот год у тебя какая-нибудь новая большая цель появилась? — не преминула тотчас поинтересоваться Лидия.

— Конечно, — был как всегда невозмутим князь. — Я понял какая моя главная миссия на этом свете.

— Ну и какая же, какая?!.. — нетерпеливо загалдели матроны.

— Разве я раньше не говорил?.. Освобождать окружающие земли от самых лютых преступников, буду просто забирать их в своё войско, чтобы они убивали и грабили не для себя, а с гораздо большим размахом для будущих песен и былин.

Вести приходящие из Заслона успокаивали: Янар на лодиях потихоньку выжигал ближайшие острова и с избытком производил древесный уголь. «Милида» точно так же промышляет в Змеином. В Эмбе Гладила вовсю скупает шерсть у местных степняков и уже завёл свои прядильные и ткацкие мастерские. «Калчу» завезла в Секрет-Вежу макрийскую сотню и благополучно вернулась в Дарполь уже на зимовку.

Тем временем Ватажная гоньба на север приобретала отчётливые черты. Примчавшийся по ней гонец так вкусно рассказал про леса вокруг Вохны, что Рыбья Кровь не выдержал и, несмотря на наступающие зимние холода, снарядился в путь — вспомнил, что уже несколько лет не видел ни берёз, ни сосен.

Рассчитывал, что весь набег со сменными лошадьми займёт дней восемь, а прогулялся полных три недели. В каждой веже-яме надо было чуть задержаться, как следует всё осмотреть, поддержать и похвалить их сторожевых людей. Дважды пришлось пировать и с возвращающимися с верховий «Романии» и «Хазарии», каждая вела за собой по пять-шесть плотов четырёхсаженных дубовых брёвен. Всё-таки какая эта была хорошая вещь Ватажная гоньба! День непрерывной скачки, зато вечером баня, горячая еда, весёлые разговоры со старыми знакомцами, мягкая постель в натопленном доме и ласковая Ырас на этой постели.

Наконец на десятый день княжеская ватага добралась и до Вохны. Рядом с пепелищем на обрывистом речном берегу воздвигнуты были уже две из четырёх трёхярусных башен. Дома не из жердей с глиняной засыпкой, а настоящие деревянные из пахучих сосновых брёвен. Поверху земляного вала не мешки с землёй и даже не дубовый тын, а сплошная линия деревянных камор с бойницами наружу и окошками вовнутрь крепости. Тут во дворе и конюшни с хлевами, и кузни с сараями для повозок и колесниц. Ко всему этому приложили руки и старание не только двести ратников гарнизона, но и триста моряков с бирем и лодий.

Радим сам напросился в наместники Вохны, хотел исправить своё первое воеводство в здешних местах. С гордостью показывал санную мастерскую и большой навес, под которым шла незатихающая распилка брёвен на брусы и доски, мол, по первому снегу ждите в Дарполе санные обозы с готовым строительным материалом. Просил только дополнительных людей:

— Триста ратников и двадцать камнемётов — и никакая орда меня отсюда не скинет! Хорошо учёл опыт обороны Дарполя, всюду приготовил вдоль вала и колышки и ямки, а вместо «чеснока» прикрытые землёй доски с толстыми гвоздями. Придумал даже тайные проходы в обе стороны от крепости, крытые брёвнами со слоем земли. Это он подсмотрел у местных речников-гремов, что ловко умели прятаться в береговых землянках от любых набегов степняков, да и дарпольцев не сильно жаловали. Увидеть и то издали их было весьма трудно. Тем не менее какой-то обмен с вохновцами уже происходил, на маленьком пятачке внизу берегового обрыва каждое утро появлялись вязанки вяленой рыбы, деревянные ведёрки с икрой, мёдом и воском и рисунки на бересте, чего они хотят взамен. Естественно им требовалось любое мелкое железо, включая иголки, ножи и ножницы, не отказывались они и от отрезов сукна, сапог и овчин.

От Вохны Яик резко уходил на восток, тут же проходила и пешая дорога дальше на север, по которой ушло макрийское войско. Каждый день из крепости по всем четырём сторон света отправлялись конные полуватажные разъезды и ворота в крепости держали открытыми лишь со стороны реки. В общем, наместничеством Радима князь остался вполне доволен.

Немного отдохнув среди сосен и берёзок с облетевшей листвой, он уже совсем намерился проехаться дальше по берегу на восток вёрст на сто, как прискакавший из Дарполя гонец привёз послание от Ратая: «Я знаю, как подобраться с тудэйцам по тонкому льду».

Делать нечего — только разворачивать коней в обратную сторону, да ещё как следует пришпоривать, чтобы никому не пришло в голову, что удовольствия мирного путешествия дороже князю звука боевой трубы.

ТРЕТЬЯ ЧАСТЬ

1.

В Итильский поход выступили с первым снегом. Вперёд в полном составе с семьями и скотом двинулся улус Сагыша, верного помощника Калчу. Его целью было разбить кочевья на левом берегу Итиль-реки напротив хазарского Ирбеня, с тем, чтобы направлять купцов под охраной к Дарполю. Тремя днями позже из столицы выступило двухтысячное словенское войско. Шли с разбивкой на четыре хоругви с тем, чтобы в Ватажных Ямах ночевало не больше одной хоругви, где, впрочем, тоже на пятьсот ратников юрт и «корзин» не хватало, зато имелась ограждённая стоянка для купеческих караванов и не надо было тратить сил на установку походного фоссата. Спешить особо не спешили, устойчивый лёд на Итиль-реке мог появиться не раньше, чем через две недели.

Князь с воеводами ехали в головной хоругви. Главным их развлечением было наблюдать, как по мёрзлой земле скользят двадцать санок, каждую из которых тащили по четыре собаки. Это и являлось главной придумкой чудо-мастера — санки способные безопасно везти по тонкому льду до десяти пудов оружия и припасов. Увы, собаки не привычные бегать в упряжке слушались из рук вон плохо, больше норовили вырваться и сбежать, чем налегать на постромки.

— Привыкнут, и всё будет хорошо, — оправдывал их неумение Ратай, ехавший рядом с князем.

Воеводы откровенно посмеивались над ним:

— Ты их ещё кусать тудэйцев хорошо научи, чтобы нам ничего делать не пришлось!

— А если у них заяц перед носом выскочит, что станешь делать?!

— Или за сучкой с течкой все погонятся!

Князь воевод не осякал — пусть забавляются. Сам был занят другим: придумывал, что делать, если из зимнего нападения на тудэйцев ничего не выйдет.

На стоянках он приказывал заготавливать в береговых зарослях двухсаженные жерди. На вопрос: зачем, усмехался:

— Кто первым догадается, получит дирхем.

— Это для тех, кто провалится под лёд, чтобы утонуть не могли, — на пробу предположил Корней.

— Тепло, но не горячо.

— Это чтобы впереди себя большой щит по льду толкать, — заметил ещё кто-то.

— Холодно.

— Для заборов-рогаток.

— Совсем не то.

Но Ратай не был бы Вторым После Князя, если бы на третий день не сообразил:

— Хочешь мостки по льду прокладывать?

— Получай заслуженную награду, — протянул князь оружейнику монету.

Холодные ветры со снегом и дождём порядком отравляли походное настроение. Но выручали напросившиеся в поход мамки и четыре ватаги «юниц» нового набора, закутанные в одеяла и войлочные полости по самые глаза, они стоически переносили трудности пути, лишая мужчин возможности жаловаться. Да и то сказать, двойной запас тёплой одежды и котлы с горячей мясной похлёбкой делали холод вполне сносным. Даже ночёвка по тюргешскому обычаю в войлочных мешках обшитых кожей на снегу болезненных последствий не оставляла. Чтобы показать пример, Рыбья Кровь сам тоже укладывался спать на земле. Правда среди ночи всё же просыпался и шёл погреться под тёплый бочок Ырас, ночевавшей в его колеснице. Но кто такое поставит князю в вину?

Хуже всех переносил поход Буним, князь сжалился, позволил ему ночевать в ямном доме вместе с самыми простуженными воинами.

Зато по прибытию в Заслон всё войско ожидали натопленные бани и ночлег под крышами.

Гарнизон городища встретил походное войско со всем радушием, на которое был способен — ещё бы, конец однообразному обустройству и впереди нечто боевое и молодецкое. За истёкшие месяцы тудэйцы лишь дважды делали попытки проникнуть на полуостров, чтобы как-то поквитаться с дарпольцами, но оба раза сторожевые псы поднимали тревогу и тудэйские вылазки благополучно отбивались. Вестей со Змеиного доставить было некому — «Милида» уже месяц как была вытащена на берег в восточной бухте Заслона. Но мало кто сомневался, что его двухсотенному гарнизону с шестнадцатью камнемётами и двумя Большими пращницами может что-то угрожать, разве что все фелуки Хазарии пойдут на его приступ. Беспокоились больше за Сосед-Вежу.

Одновременно с войском в Заслон прибыл большой купеческий караван из Ирбеня, привёзший помимо товаров, молодых рабынь и последние новости западных земель: Хазария собирается заново отвоевать у арабов Дербент, Романия воюет в Таврии, чтобы расширить фему Таврику на весь полуостров, Словения раскололась на две половины, полянское и уличское княжества отказались платить полюдье словенскому кагану.

— А мои княжичи как? — спрашивал Рыбья Кровь у старшины словенских охранников каравана.

— Пока с Яика приходят вести о победах их отца, князья Смуга и Тур никому не прикосновенны, — заверил тот Дарника.

Такой ответ хоть и обнадёживал, но одновременно вызывал и тревогу: при первом поражении Князьтархана словенские князья сполна отыграются на его сыновьях. Не пора ли их перевести сюда, на Яик, отдать Смуге лесной Север, а Туру всё Итильское левобережье, размышлял Рыбья Кровь. Мысль об Итильском левобережье пришла ему не случайно. Соглашаясь полтора года назад на поход против кутигур, он мечтал о том, как раз и навсегда покончит с вторжениями степняков с востока, просто по хорошей цене скупая у них шерсть и кожи. За прошедшее время он в этом не шибко преуспел, что служило поводом для шуток за его спиной собственных воевод. Ну, а почему тогда ему самому не стать таким кочевым хищником, у которого весь правобережный Итиль будет задорого покупать сукно, войлок и кожи? Так что, если не получится с тудэйцами, надо срочно посылать в Дарполь за повозками с сукном и кожами и двигаться к Ирбеню.

Дав всему войску немного отдохнуть, князь с тремя хоругвями двинулся вверх по реке, туда, где необъятная дельта сужалась до двух речных рукавов, и где очередной ям превращался в опорное городище Озерцо.

Надежды Ратая потихоньку стали сбываться: к прибытию в Озерцо собаки в упряжках потихоньку освоили то, что от них требовалось, и уже послушно везли на санках одного, а то и двух ратников.

В Озерце князя поджидал гонец от Сагыша, сообщивший, что его улус достиг Ирбеня и, как Князьтархан указывал, расположил свои кочевья вдоль реки на двадцать вёрст так, чтобы все с реки и правого берега видели развевающее над ними Рыбное знамя Яицкого князя. Ещё Сагыш спрашивал, можно ли после установления ледостава сделать пробные набеги на правый берег. Требование было весьма щекотливым, ведь полностью без набегов пребывание там кутигур утрачивало всякий смысл. И назад с гонцовой ватагой Дарник послал опытного сотского-словенина, который должен был правильно направлять эти набеги и при необходимости вести переговоры с хазарской стороной.

Озерский воевода подробно рассказал князю о тудэйских вылазках. Оказалось, что они вовсе не боятся выходить в открытую степь и дважды за последнее время по ночам пытались подойти к Озерцу со стороны пастбищ, ранили троих пастухов, подстрелили с десяток коней и захватили пару дюжин овец. Их наскоки порядком озадачили князя: как по тонкому непрочному льду сумели они переправиться со своих островов? Оказалось, что у камышовых людей есть специальные маленькие лодочки на одного человека, сшитые из тюленьих шкур и при помощи вёсел-лопаток и вёсел-крючьев этот человек спокойно может передвигаться по любому льду и полыньям. Перебравшись на таких челнах на коренной берег, лазутчики закрепляли на каком-либо могучем пне конец длинной верёвки, по которой потом ромейской лебёдкой подтягивали большой плот с двумя десятками воинов. Ратай пришёл в полный восторг от сей придумки и стал требовать, чтобы ему непременно добыли хоть один такой плот и тюленью лодочку.

Дожидаясь крепких морозов, ратники занимались непривычным делом: плели по ратайским образцам из веток снегоступы, связывали из жердей мостки, опробовали собачьи упряжки нагруженные припасами. На некоторые из санок Ратай с помощью подпорок установил большие пехотные щиты на случай, если придётся приближаться к отстреливающимся из луков тудэйцам.

Пять дней на замёрзшем озерце-старице ратники по очереди упражнялись в ходьбе на снегоступах и прокладыванию сплетённых из веток и жердей мостков. Поглядев на их действия, Дарник распорядился сделать связки по четыре человека, с тем, чтобы если провалится кто-то один, трое остальных могли по привязанной к нему верёвке легко вытащить бедолагу. Заодно велел вместо щитов навались на санки войлочных полостей и одеял, а на шести собачьих упряжках поставить малые железные печки с горящими углями, с тем, чтобы можно было тут же, на острове быстро разжечь костёр и дать обогреться тем, кто провалится под лёд. Чтобы приободрить заметно робеющих воинов, Рыбья Кровь на себе показал, как всё может быть: прыгнул в специально вырубленную полынью и даже без помощи верёвки сам выбрался из неё, вылезая на лёд не передом, а спиной, опыт по этой части он приобрёл ещё в родной Бежети. Следом даже без костра разделся, обтёрся полотенцем и влез в сухую одежду.

Со смотровой вышки Озерца были определены по дымам места нахождения двух ближних жилых островов и четырёх-пяти дальних. До ближайшего из них было не более двух вёрст. Туда и решили нанести первый удар.

И вот дождавшись середины по-настоящему морозной ночи, первые четыре сотни двинулись в путь. Как воеводы не отговаривали князя от участия в нападении, он их не послушался:

— Я всех в это дело втравил и не мне отсиживаться позади?!

Пожалел лишь панически боявшегося ледяной воды Афобия и героически рвавшуюся вместе с князем Ырас:

— Сиди в колеснице и грей мне ложе. Будешь лечить меня лучше горячей печки.

Связал себя с тремя липовцами, тем такое хождение по льду в снегоступах было вполне привычным делом. Из оружия взял с собой клевец, два метательных ножа, а вместо страховочной жерди лепестковое копьё, из доспехов: лёгкий шлем, безрукавку из бычьей кожи на войлочной подкладке и один стальной наручь в замену локтевого щита. Ещё надел тёплый шерстяной плащ, который сбрасывался одним движением плеч.

Разумеется, оголтело рисковать князь не собирался, поэтому вперёд пропустил длинную цепочку из полусотни ратников, взглядом и жестом подбадривая их. Первыми пошли на лёд десять собачьих упряжек, за ними сорок ратников с мостками в руках. Затем двинулись ещё десять упряжек, за которыми зашагал во главе сорока пешцев и Дарник. Снегоступы были величиной с локтевой щит, ноги на них крепились посередине, отчего идти приходилось в сильную раскоряку. Но ничего, все так шли, и чувство опасности не давало никому потешаться над собственной неуклюжестью.

До ближайшего острова было саженей сто. Дошли без помех. Небольшая передышка и дальше. Князь остался на острове проследить, как перейдут по выложенным мосткам вторая и третья сотни и прямо по льду волоком перетянут большие мешки с харчами и одеялами.

Нарушая его распоряжение, на первый остров перебрался Ратай с лебёдкой, слишком загорелся по тудэйскому примеру перетягивать по льду верёвками собственные большие плоты-волокуши с грузами (когда только успел). Предъявленные чуть позже Дарнику два «плота» представляли собой каркас из жердей обтянутый кожей, на который действительно можно было нагрузить вчетверо больше, чем на собачьи санки.

Провалы под лёд начались уже при переправе на третий остров. Осмелев, некоторые ратники стали снимать снегоступы и тут же поплатились за это, около десятка из них оказались в воде. Но обошлось: жерди в руках не дали уйти под лёд, а привязанные к поясу верёвки живо вытащили купальщиков на твёрдый лёд. Железные печки уже пылали на всех трёх островках, помогая обогреться и готовя горячую похлёбку для внутреннего согрева.

Жилой остров в череде островов оказался пятым. Его достигли, когда уже стало светать. Никакого сопротивления оказано не было. Разбуженные собачьим лаем тудэйцы спешно покинули своё неказистое селище, оставив всю скотину, имущество, несколько больных стариков и пяток малых детей. Старики были допрошены, после чего по приказу князя их закололи и спустили в проруби под лёд, детей сказано беречь и перевозить в Озерцо. Дома тудэйцев не жгли, просто встав в них на постой.

Не останавливаясь, двинулись ещё дальше к следующему жилому острову. Там передовую дарникскую сотню поджидали с полсотни молодцов с луками и копьеметалками. Терять даже несколько ратников не хотелось, поэтому Рыбья Кровь велел двигаться в обход — занять два нежилых островка сбоку и со спины и разжечь там большие костры. Как он и ожидал, едва вокруг появились дымы от жарко горевшего тростника, тудейцы покинули своё селище, отступив в последнем оставшемся свободном направлении. Этот второй жилой остров тоже был взят со всем оставленным имуществом, правда, часть коз и овец были тудэйцами уведены, зато все коровы и свиньи сполна достались дарпольцам. Для Ратая это явилось новым заданием: в связанном виде доставить сие поголовье плотами-волокушами на коренной берег.

Теперь главным делом стало сохранить захваченное. Проложенные между островками мостки создавали сносную тропу, по которой можно было безопасно перемещаться уже без снегоступов, но её ночной порой также легко было и разрушить. Приходилось заботиться и обо всех соединённых ею островках. На каждом в возводимых шалашах, крытых войлочными полостями, находились по две-четыре ватаги ратников и, зная воинственность камышовых людей можно было ожидать ночного нападения на любой из них. Хорошо, что почти все островки были покрыты невысоким кривоватым лесом. Вспомнив о лесных завалах в родных местах, через которые не мог пробраться ни конный, ни пеший воин, Дарник приказал по окружности каждого островка рубить деревья так, чтобы они вершиной падали к воде, а часть собак из упряжек была переведена на более привычную сторожевую службу, дабы ночью никто чужой не мог незаметно приблизиться к островным гарнизонам.

Когда первый страх перед провалом под лёд прошёл, необычные боевые действия пришлись дарпольцам по вкусу, особенно от того, что можно было с бывалым видом обучать новоприбывших по «веточной тропе» ратников, что и как тем следует делать. Выходя в поход с четырьмя хоругвями, князь сильно беспокоился, что ему не удастся всем двум тысячам воинам найти подходящее применение. Сейчас это беспокойство исчезло, он даже послан гонца в Заслон за четвёртой оставленной там хоругвью. По её прибытию стал даже отправлять «ветеранов» на недельный отдых в Озерцо, стараясь пропустить через новый военный опыт, как можно больше ратников. Разрешил ступить на лёд и «юницам», к их полному удовлетворению от собственной отваги.

Движение вглубь реки, между тем, продолжалось. На хазарской карте указывалось, что где-то здесь широкий треугольник большой дельты переходит в дельту узкую, которая потом тянется на триста вёрст до самого Ирбеня. И было бы просто замечательно своими островными крепостицами перерезать её здесь, располовинить, так сказать, тудэйские земли и заодно проложить более короткий путь в столицу Хазарии, без долгого объезда через Ирбень.

На каждом захваченном жилом острове дарпольцы сооружали небольшую сторожевую вышку, чтобы видеть вдаль выше шапки деревьев. И дозорный, влезший на такую вышку на третьем острове сообщил, что видит конников. Это могло означать лишь правый коренной берег Итиль-реки. Удвоив усилия, передовая сотня двинулась дальше на юго-запад и наткнулась на большое тудэйское городище, которое решились защищать все его жители. Издали хорошо было видно до трёх сотен вооружённых луками, копьями, вилами и косами мужчин и женщин, что спешно рубили по краю острова завал из деревьев и кустов. Протоки в пятьдесят саженей отделяла их остров от остальных островов, что делало прямой приступ весьма кровозатратным.

Впрочем, нападать Рыбья Кровь не спешил — для этого у него имелся Ратай, пускай сооружает Большие пращницы и берётся за неторопливое и последовательное разрушение тудэйского городища. Не беда, что под рукой нет хороших камней, зато вокруг сколько угодно напиленных чурбанов, которые со страшной силой могут обрушиться на хлипкие дома тудэйцев. Несколько отрядов тем временем заняли боковые не жилые острова.

Действия двух пращниц в течение трёх часов хватило, чтобы из городища был послан белобородый переговорщик с вопросом, чего хочет грозный Князьтархан Дарник.

— Ничего. Вы только все должны покинуть свой остров, оставив в целости весь свой скот, припасы и имущество, — отвечал старцу по-хазарски князь, с любопытством глядя на обувку посланца. Вместо неуклюжих снегоступов к подошвам войлочных сапожек тудэйца были прикреплены тонкие дощечки, лишь вдвое увеличивая площадь его ступнёй, но и этого было достаточно, чтобы он уверенно и быстро вышагивал по льду.

— Если мы всё оставим тебе, то мы погибнем от холода и голода.

— У вас есть свой князь, который должен о вас позаботиться. Если вы не уверены, что он даст вам кров и еду, то тогда переходите в мои владения, где каждый получит кров и еду. Целый год будете жить и работать в моём княжестве, а потом сами решите, оставаться со мной, или вернётесь назад на свои острова. Непокорные люди работают очень плохо, поэтому силой удерживать вас никто не будет.

— Но мы умеем только ловить рыбу и выращивать свои сады.

— Мне нужны хорошие работники, поэтому я найду занятие, которое вам подойдёт.

— А что будет с нашими женщинами?

— Замужних женщин никто из моих воинов тронуть не посмеет, на незамужних они возможно захотят жениться, но только с разрешения родителей невесты, — заверил переговорщика Рыбья Кровь.

— И никому руки рубить не будешь? — всё ещё сомневался старец.

— Я рублю руки только тем, кто сопротивляется.

Чуть подумав, переговорщик попросил Дарника дать клятву при своих воинах и воеводах, что не причинит вреда уходящим из селища жителям.

— Клянусь всеми моими победами и походами, что ни я, ни мои воины не причинят вреда тем, кто уйдёт с острова без имущества, — пообещал князь.

Старец удалился, а Рыбья Кровь послал по отрядам строгий приказ уходящих тудэйцев не трогать. Вскоре от жилого острова отделилась группа стариков и старух человек в двадцать, которые держа в руках вилы и косы осторожно прошествовали речным рукавом мимо двух островков, с которых на них пялились дарпольцы.

Едва скрылись старики, из селища выступил полусотенный отряд людей семейных: вооружённые копьями, острогами и топорами мужи тонкой цепочкой охватывали идущих в середине жён и детей. За вторым отрядом последовал ещё более многочисленный третий отряд. И не успел он ещё миновать дарпольские «ворота», как им вслед потянулся последняя, самая большая группа жителей.

— Неужели так никому ни одной руки не отрубим? — мрачно шутил за спиной князя Корней. — Или ты всех тудэйцев уже совсем простил?

— Хорошую месть вынашивают как ребёнка девять месяцев, немного потерпи и всё увидишь, — в тон ему отвечал Дарник.

В захваченном городище добыча оказалась неожиданно богатой. В описи составленной дотошными писарями присутствовали даже шёлковые ткани с серебряными блюдами, не говоря уже о большом количестве самого разного скота. Особый праздник был для Ратая: полсотни тудэйских снегоступов, две ромейских лебёдки с железными шестернями, полдюжины тюленьих лодочек, три вёсельных струга и аж пятнадцать больших плотов с постройками — передвижные летние жилища камышовых людей. А самое главное, что противоположная сторона острова выходила ни много ни мало на главное русло Итиль-реки, за которой лежала уже Хазария. Сам остров протянулся узкой полоской вдоль реки на добрую версту, тут было достаточно места и для пастбищ и для огородов. А полсотни свайных домов убедительно намекали, что лучшего места для собственного городища и не придумать. Самое замечательное, что воеводы сами указали князю на это.

— Тут даже колесницы с камнемётами можно посылать из края в край, — высказался хорунжий Потепа.

— И своё собственное торжище можно открыть, — поддержал Корней.

— Ну тогда бери и воеводствуй, — предложил Дарник Потепе.

— Оставишь мне пару ватаг юниц, так запросто, — согласился хорунжий.

Корней сходу и название крепостице придумал: Потеповка.

Так, зубоскаля, они определили стратегию всего зимнего похода: вгрызаться в острова и никому не уступать ни пяди захваченной земли. Разногласия были лишь по количеству войска. Для полной надёжности на линии Потеповка-Озерцо необходимы были не меньше тысячи воинов, но расчёт показывал, что припасов едва хватит на одну хоругвь и то при постоянном снабжении из Заслона. Но Потепа не унывал:

— Здесь нужно иметь два кулака: три сотни ратников в Потеповке и две сотни в Озерце, промежуточные малые гарнизоны можно до весны убрать. Потом ты мне пришлёшь десять лодий и ещё людей, и летом мы закрепим уже всю линию.

Князю оставалось только согласиться. Его подсказка касалась малого:

— Чтобы не было праздного времени занимайтесь углежогством. Уголь и Заслону и Дарполю всегда будет нужен в любом количестве. И помни о половодье, возводи насыпи.

В Потеповке были также собраны все захваченные плоты с челнами и стругами и обратным ходом были переправлены все коровы со свиньями, козами и овцами. Возражений от новых зимовщиков почти не было: сколько той зимы вообще осталось, да и восемьдесят юниц с двумя десятками мамок вполне могли взбодрить две с половиной сотни островитян.

Дарник тоже был рад подобному обустройству Потеповки, которое позволяло ему вполне достойно завершить зимний поход и вернуться в столицу. Да и повод имелся вполне уважительный. Гонец привёз сообщение о возвращении к Дарполю трёх улусов Чёрной Орды, которые сполна выплатили залог за своих сыновей и изъявили готовность к переходу под руку яицкого Князьтархана.

— Так и наши пять улусов Калчу должны тоже определиться, ведь ты давал им на раздумья год, который, между прочим, и закончился, — напомнил князю Корней. — Те же тюргеши не сегодня-завтра тоже могут нагрянуть.

И всё равно покидать потеповскую хоругвь было крайне совестно. С повышенным усердием весь световой день носился Дарник по Потеповке, указывая, где возводить гнёзда для камнемётов и Больших пращниц, следил, как переправляют на остров пять колесниц с десятью лошадьми, смотрел за возведением кузницы, причала для лодий, первого Длинного дома на сваях. Корней, понимая настроение князя, подначивал:

— Ведь скучаешь же по своему Курятнику. Так и скажи, и все тебя поймут.

Князь действительно скучал, причём не только по жене и наложницам, но именно по всему Курятнику, накопив немало слов и признаний, которые он мог высказать только своим незаменимым «курицам».

К окончательному отъезду его подтолкнула, впрочем, по-настоящему третья причина: прибытие тайного посольства ромеев. Скрытно от хазар они переправились по льду через Итиль много выше Ирбеня, попали прямо в руки сагышцев и с приличной охраной были препровождены в Озерцо к Князьтархану. Среди сотни ромеев немало оказалось старых знакомых во главе с комитом Макариосом, участвовавшими прошлой осенью в осаде Хемода, дарникцы их встретили как боевых товарищей.

Посол Сабинос, обладатель самых выбритых щёк, как за глаза охарактеризовал его Корней, рассказал, что в Таврике мор скосил почти всё поголовье овец. А положенное количество сукна и пергамента для отправки в Константинополь с Херсонеской фемы никто не снимал, вот и вспомнили старый договор о присылке сукна и пергамента с Яика.

Но Рыбья Кровь рано радовался сему успеху своих княжеских мастерских. В тот же вечер, когда они остались с послом с глазу на глаз, посол заговорил иначе:

— Разве можно прилюдно говорить о военных союзах. У тебя каждый четвёртый — это хазарин, да ещё полно толмачей-иудеев. А в Хазарии полно арабских соглядатаев.

Оказалось, что слухи о биремах на Хазарском море уже достигли столицы Романии и вызвали там большой интерес. И у Сабиноса было два задания: нанять Князьтархана для простого пиратского набега на Персию, или чтобы он там захватил какой-либо город, дабы сковать на несколько месяцев десяти-двадцатитысячное магометанское войско. За первое задание полагалось сорок тысяч золотых солидов, за второе — аж сто тысяч. В пересчёте на более привычные дирхемы это была вообще заоблачная сумма, которая позволила бы князю не только расплатиться со всеми своими войсковыми долгами, но и на год вперёд о новых доходах не заботиться.

Полному счастью Дарника мешало лишь сомнение, как будет доставлено ему это золото, за простое обещание он воевать не собирался. Посол заверил, что сорок тысяч у него с собой, а ещё шестьдесят припрятаны на берегу Итиль-реки и в три недели могут быть доставлены в Дарполь.

Через два дня часть посольских стратиотов в сопровождение двух конных сотен дарпольцев тронулись в обратный путь выкапывать спрятанное золото, а днём позже вместе с остальным посольством выехал в столицу и князь с оставшейся половиной своего войска.

2.

По дороге выяснились дополнительные условия будущего военного союза с Романией: на окончательном договоре вместе с печатью и подписью князя должны были стоять подписи его главных архонтов, на случай если с князем что-то случится. Дарника это дополнение порядком позабавило.

— Думаешь, без меня они смогут сделать как надо? — со смехом спросил он у Сабиноса.

— А на это у нас есть свой архонт, который сделает всё как надо. И в нашем договоре будет записано, что в случае твоей смерти всем твоим войском и флотилией в течение года будет распоряжаться именно он.

— Ты считаешь, что без меня мои воеводы станут его слушаться?

— Если они не будут слушаться, их имена будут преданы огласке, и это покроет их таким бесчестием, что они дальше Яик-реки своего носа не покажут. Да и хазары с магометанами не упустят случая их как следует наказать.

— А хазары за что?

— Хазары считают Яицкое княжество своей неотъемлемой частью и то, что здесь позволено тебе, никогда не будет позволено и прощено другому князю.

О подобном раскладе событий после своей смерти Дарник как-то прежде не думал. Слегка удивляло, что Сабинос ни слова не сказал о нарушении договора самим князем, но позже он понял почему — Новолипов находился совсем рядом с Херсонской фемой, а там одиннадцатилетний княжич Смуга был вполне доступным заложником за своего отца. Такое неприкрытое управление его волей вызывало в нём сильнейший гнев, но приходилось терпеть и делать весёлое лицо, ведь на кону стотысячный золотой куш.

В качестве замены князя ромеи прочили комита Макариоса, и это несколько сглаживало ситуацию. После гибели мирарха Леонидаса Макариос возглавил у стен Хемода ромейскую миру и показал себя толковым и исполнительным воеводой без всякой ромейской спесивости, а раз, зная словенские порядки, соглашается на такое своё архонтство, значит, уверен, что у него это получится.

— А с мирой кутигур тоже справишься? — подначивал Дарник комита, а теперь уже полноправного мирарха.

— Наверно, не страшнее хазар будут, — с улыбкой отвечал Макариос.

Он действительно вёл себя вполне по-свойски, со знающим видом расспрашивал не только о своих бывших комитах с илархами, но и о Калчу и других кутигурских тарханах. О войне Дарполя с макрийцами ромеи услышали уже на Левобережье Итиля и тоже хотели знать всё в подробностях. Особенно изумило их, что двести пленных макрийцев захотели вступить в дарпольское войско.

— Это для вас, ромеев, война — прежде всего всплеск ненависти и ожесточения, — с лёгкой улыбкой объяснял им Рыбья Кровь. — Я же своих воинов приучаю относиться к войне, как к большому состязанию в молодечестве и доблести, чтобы после боя можно было запросто выпить и посмеяться с побеждённым противником. Ну почему бы ко мне, такому великодушному и приятному не пойти на службу.

— А ну как выведают, князь, все твои военные секреты и сбегут к себе домой?

— Так я самый простодушный воевода на свете, — ещё пуще веселился он, — готов хоть вам, хоть хазарам, хоть кому рассказать про все мои секреты. Вот только потом, раз, и придумаю, что-нибудь ещё. А вы все останетесь с носом.

— Если ты такой приятный и великодушный, то почему пленным тудейцам отрубаешь руку? — не удержался от язвительного замечания Сабинос.

Но такие штуки ни на фельс не могли поколебать благодушного настроения князя.

— Только из шкурного интереса, чтобы тудэйцы больше тратились на их прокорм.

Расспрашивали послы и о походах Дарника в Хорезм и в хазарскую столицу. Особенно их заинтересовал ответный визит на Яик кятского визиря.

— Да обычное соглядатайство, — всё так же беспечно отвечал князь. — Хотел посмотреть, что у нас тут и как. Напросился на моё сражение с макрийцами, много потом мне цветистых похвал говорил. Думаю, понял, что не десятью тысячами, ни пятнадцатью нас не захватить. А какой глупец захочет погнать через пятисотверстную пустыню двадцать тысяч конницы? Уверен, что с Кятом мы будем только торговать.

— А как насчёт тюргешей? — пытливо вопрошал Сабинос. — Тем-то через степь, да зимой гнать двадцать тысяч конницы не в диковинку?

— Из богатств у моего княжества пока только хорошее войско. Вряд ли тюргеши захотят нести большие потери. Скорее всего, попросят у меня клятву в верности и чтобы вместе идти на Хазарию.

— На Хазарию и Херсонес? — добавил главный посол.

— Полагаю, Херсонесу будет легко откупиться от меня с тюргешами. Обещаю много золота с вашей фемы не брать.

— Ты даже не скрываешь своей готовности на предательство своего главного союзника, — упрекнул не привычный к такого рода разговорам посол.

— Я лишь хорошо усваиваю уроки, которые мне даёт Романия.

— Это какие же? — Послы озадаченно переглянулись между собой.

— Наверняка Романия десятки раз подписывала с магометанами мирные договоры, при этом втихаря нанимает меня или хазар напасть на них. Значит, польза в таких делах для вас важнее честного перемирия. И будет только справедливо, если и другие будут следовать вашему примеру. К тому же, я никогда не скрывал, что богатые страны всегда должны делиться с бедными. Макариос тебе может это подтвердить. Разве нет?

— Ты говорил, что своими закупками шерсти ты хочешь лишить степняков повода воевать, — вспомнил мирарх.

— Ну это и будет моя скрытая выплата им дани.

Ватажные ямы-вежи, в которых сменные лошади имелись уже для двух ватаг, привели ромеев в полный восторг: вот он секрет быстроты кутигурской, а теперь и дарпольской конницы. Обратили внимание и на непривычное разнообразие в яицком вооружение: кистени, клевцы, булавы, перначи, короткие мечи, копьеметалки, пращи-ложки, пращи на шесте, боевые цепы, кулачные скобы, самострелы, двуручные секиры, не говоря уже про камнемётные колесницы.

— И твои воины всем этим хорошо владеют? — не мог поверить Сабинос.

— Конечно, нет. Зато у воевод всегда есть повод сказать им, что они не достаточно обучены и должны обучаться ещё и ещё, — с оглядкой и шёпотом, как самую свою большую тайну сообщил им Дарник.

На настойчивую просьбу главного посла показать камнемётные колесницы в действие, князь сначала ответил отказом, но потом, по подсказке Корнея, согласился в обмен на показ, где в посольском поезде хранится сорок тысяч солидов. Чуть помявшись Сабинос согласился.

На очередной стоянке установили мишени, выстроили в линию семь колесниц, достали песочные часы и трубач дал сигнал. Колесницы рванули вперёд, промчались полста саженей, дружно развернулись, и камнемётчики сделали подряд три выстрела. На проезд, разворот и первый выстрел у них ушло по два переворота песочных часов, на два остальных выстрела по одному. Поехали смотреть мишени. «Яблоки» и «орехи» не оставили на них живого места.

— Наконец я понял, почему ты любишь только маленькое количество воинов и одерживаешь с ним победы, — сделал заключение Сабинос.

— Мы показали, теперь ты показывай, — нетерпеливо потребовал Корней.

Чтобы не вводить в грех рядовых дарпольцев, посольский отряд отъехал на версту в сторону и уже там открыл князю с воеводами свои тайники.

Золотые монеты извлекали буквально изо всего: из хлебных лепёшек и бочонка с мёдом, из колбас и щитов стратиотов, из голенищ сапог и перьевых подушек.

— А каким образом вы добились, чтобы стратиоты сами не украли эти солиды, или не выдали эти тайники чужим людям? — удивлялся Дарник.

— Просто воины у нас не совсем простые. Это особые монахи, которым епископ Херсонеса назначил сие послушание. Им ради этого на время посольства разрешено не только носить, но и пользоваться оружием, — объяснил главный посол.

Немало занимало высоких гостей так же присутствие в войске мамок и юниц. Если с мамками было ещё более-менее понятно — жёны десятских и полусотских, то десяток юниц державшихся особняком вблизи князя вызывал острое любопытство.

— Каждой из них ты можешь приказать лечь к тебе в постель, и они лягут? — спросил, не выдержав, на третий день путешествия главный посол.

— Для этого их и держу, — с серьёзным видом пошутил над ромеями Дарник.

— А бывает, что кто-нибудь из них изменит тебе с другими воеводами или воинами?

— Бывает. Тогда изменницу велю живьём закопать в землю, а воина повесить.

Афобий с Корнеем, едущие как обычно чуть позади, кисли от смеха, что не укрылось от чутких ушей Макариоса. И на следующее утро, расспросив Афобия, он упрекнул князя:

— А говорят, что ты вообще стараешься этих юниц, кроме Ырас стороной обходить?

— В моём гареме и так четыре женщины, и для меня самый большой праздник, когда удаётся хоть на одну ночь уклониться от исполнения мужских обязанностей. Увы, гораздо чаще приходится навещать их всех в течение одного дня. Только на войне и могу отдохнуть от этого кошмара.

— А нам хоть на одну ночь ты можешь предложить этот кошмар? — вроде бы шутя, но весьма определённо попросили послы.

— Юницам слишком зазорно подчиняться мужской воле, они сами выбирают, кого ночью согревать. Наберитесь терпения, скоро уже Дарполь. Там вас в весёлых юртах и обогреют и приласкают. Скажите: за счёт князя и даже платить не придётся.

В таких беседах время бежало быстро и вот уже показался впечатляющий своими стенами, обитыми белым нержавеющим металлом Хемод, а час спустя куда менее представительный Дарполь с его земляным валом и гребнем из мешков с песком. На обширном торжище полно было торговцев и покупателей, а на ристалище проходили обычные состязания гарнизонных ратников в пехотных сшибках стенка на стенку. Посланный заранее Дарником вперёд Корней предупредил наместника, чтобы всё на западной стороне шло своим чередом — ведь первое впечатление самое важное, поэтому пусть послы увидят не праздничную встречу, а кусочек Дарполя повседневного, уже не военного лагеря, а полноценного города.

И лишь, когда княжеско-посольская кавалькада, оставив далеко позади передовую хоругвь, приблизился к ипподрому, на сторожевой вышке зазвучало било, и из Хазарских ворот навстречу гостям повалила с приветственными криками толпа разодетых горожан. Тут уже не надо было ничего заранее заказывать — кто же не любит победителя-князя, да ещё с послами, наверняка привёзшими богатую казну. При этом Корней умудрился выкинуть особую штуку, послав вперёд навстречу Князьтархану всех беременных женщин столицы, а таких оказалось не меньше двух сотен. Двумя ручейками они шли и шли, обтекая коня князя с двух сторон, и каждая, проходя мимо, обязательно дотрагивалась до колена или бедра Дарника, якобы на счастье будущему ребёнку, смысл же в итоге получился немного иной.

— Это все твои наложницы? — изумлённо спросил у князя Сабинос.

— Конечно, только воины мне и в этом деле сильно помогают.

Этот вопрос и ответ немедленно разлетелись по всему городу, вызвав нескончаемый смех и удовольствие. И ничего не поделаешь — из лёгкой шутки Речного воеводы возник ещё один непременный ритуал встречи князя из славных походов.

Правда имелась шестёрка женщин, которая сему новшеству не слишком обрадовалась. Взирая на приближение Дарника сначала с надвратной башни, а потом прикладываясь губами к его плечу уже возле хором, «курицы» были сама приятность и улыбчивость, зато сполна отыгрались, когда князь чуть позже попал в их язвительные словесные когти.

— Твой любимый Корней тебя выставил не воином, а каким-то колдуном-знахарем, — досадливо заметила стратигесса.

— Я бы на месте их мужей и полумужей как следует отколотила бы их за такое к тебе поклонение, — высказала Евла, поглаживая себя по выпирающему животу.

— А потом тебя запросто заставят ещё крестить их младенцев, — предрекла Эсфирь.

— Противный Корней всё напутал, первой тебя должна была коснуться я, а не чужие девки, — укорила Милида, тоже с трудом передвигая своё отяжелевшее тело.

— Теперь тебе и в кочевьях придётся также благословлять всех беременных, — пригрозила Калчу.

— Я не слышала, чтобы хоть в одном словенском селище был такой обычай, — согласна с ними была и Олова.

Впрочем, до их бурчания Рыбья Кровь добрался как водится лишь к вечеру. Сначала провёл послов по городу и по крепостному валу с его камнемётами и Большими пращницами. Съездили и в Затон посмотреть на зимующие там «Хазарию» с «Романией» и строящуюся пятую бирему. Все камнемёты с судов были сняты, но даже без них боевые суда имели грозный вид. Не поленились послы заглянуть и на вытащенные на берег лодии. По недосмотру на одной из них остался камнемёт с отвесными луками. Послы только что не обнюхали его, тщательно осматривая.

— Это всё он придумал, — указал на Ратая Дарник.

Съездили и к мосту, который, правда, на зиму был разведён и как следует закреплён на берегу Петли.

— Это тоже придумка нашего Ратая, — сказал князь, объясняя, как течение само разворачивает мост в нужное положение.

После того, как несколько конников провалилось под лёд, по реке конно ездить было запрещено, но пешие дарпольцы свободно переправлялись на противоположный берег, некоторые даже тащили за собой санки с грузами. Послы пеше ходить по льду не рискнули, и отправились на подготовленное для них Посольское дворище.

Князя же срочно поджидал Ближний Круг совмещённый с Тарханским советом, чтобы определиться с новым венчанием на каганство с учётом трёх улусов «чернецов», желающих вступить в Яицкую Орду. К крайнему изумлению Дарника почти все советники и тарханы высказывались против этого дела, то есть, пять малордынских «верных» тарханств пускай съезжаются и сколько угодно приподносят своему Князьтархану подарки, а вот «чернецов» лучше не принимать — выгода небольшая, а предать могут весьма легко. Даже Калчу предпочла помалкивать, не говоря ни «за», ни «против». И Дарник уже был готов согласиться с воеводами и тарханами, когда вдруг прозвучали слова «эта нищета». Выяснилось, что союзничество с макрийцами и сбор средств на выкуп детей не прошли «чернецам» даром, они лишились почти всех своих стад и имущества: «В колчанах стрелы только с костяными наконечниками и по одной лошади на две семьи».

— Так вот почему вы их не хотите к себе! Ничего не желаю слушать, сам с ними разберусь, без вашей корысти! — не на шутку рассердился Рыбья Кровь.

Со сбором «верных» улусов попросил тоже повременить до весны, когда стрижка овец не приведёт к уменьшениям отар — главному подношению кутигур своему кагану.

Агапий смягчил настроение князя сообщением, что из Вохны движется большой обоз с макрийским зерном, льном и мёдом, да и вообще торговые пошлины принесли существенную прибавку в войсковую и княжескую казну.

В свою очередь и советникам не терпелось узнать у Дарника про ромейское посольство, много ли те привезли казны, и за что? Князь, как мог, уклонился от ответа, не желая связывать себя опрометчивыми признаниями и обещаниями. Спрашивали и про тудэйцев. Тут, разумеется, особой прибыли Дарполю никто не ждал, просто любопытствовали, доволен ли он своим зимним походом.

— Доволен и даже очень, — отвечал Дарник. — Теперь у нас надолго есть место, где каждый дарполец может добыть себе воинскую славу. Завтра же будет объявлено, что любой желающий может отправиться туда и заслужить там двойное жалованье.

Наместник регулярно снабжал князя своими посланиями, поэтому Дарник был хорошо осведомлён о текущих делах столицы. И после общего заседания ещё долго беседовал с тиунами с глазу на глаз, не столько вынося решения, сколько получая от служивых людей задания на эти решения.

До своих хором он добрался уже в темноте. Княжеские горницы сияли от множества восковых и сальных свечей. «Курицы» смотрели с напряжённым ожиданием, кроме света хоромы преобразились и со своей обстановкой — добавились резные лари, сиденья с подушками, ковры, шёлковые ткани, серебряные кубки и блюда, мечи и секиры с золотой и серебряной инкрустацией, всевозможные безделушки из дорогих поделочных камней, бронзы и кости. «Ну как??!» — был безмолвный вопрос шестиголового «исчадия добра», как он про себя стал недавно называть Курятник.

— Всё очень красиво и замечательно, — уступчиво похвалил князь. — Вот только этим богачеством вы лишили моё войско скромности. Окружая себя самыми простыми вещами, я тем самым не давал богатеть и тщеславиться моим воеводам. Теперь же, глядя на мои хоромы, все они тоже захотят жить в роскоши. А дорогое оружие точно нужно убрать. Я верю, что все вещи имеют свою память. Поэтому любое трофейное оружие это оружие проигравшего, и я его никогда при себе держать не должен.

— Но ты же хотел, чтобы все в Дарполе старались быть богатыми? — первой опомнилась Эсфирь.

— Да, тиуны, землевладельцы, мастера и купцы. Про богатых воинов и себя богатого я никогда не говорил.

— А твоё собственное мнение на этот счёт никого не интересует, — сердито заговорила стратигесса. — Будешь богатеть вровень со всем городом и войском. Через два года станешь жить в мраморном дворце и есть на золоте. А для твоих заумных бредней мы выроем тебе рядом с дворцом землянку и будешь рассуждать об этом там.

Первой захохотала Олова, за ней навзрыд засмеялись остальные «курицы», да так что по лестнице загремели сапоги караульных и в дверь всунулись их испуганные головы.

Рыбья Кровь и сам не удержался от смеха:

— Всё, всё, сдаюсь! Ваша взяла! Имею право на свою полную глупость!

Дальше их посиделки в тот вечер продолжались в не менее весёлом и увлекательном ключе. По завершению, когда стали расходиться, Милида шепнула мужу:

— Ты должен проводить Лидию, но потом обязательно, чтобы вернулся.

Самое замечательное, что и стратигесса ничуть не удивилась, что он проводил её до дома, и вела себя в его объятиях без обычной холодности. Получалось, что в его отсутствие «курицы» не только украсили хоромы, но и перевели его из разряда подростка, бегающего околицей по своим полюбовницам, в разряд солидного многоженца, которым можно и нужно управлять, дабы обезоружить любые злые языки.

Засыпал он, бережно обнимая Милиду за её огромный живот.

3.

На весь следующий месяц жизнь в Дарполе под влиянием херсонеского посольства приобрела ярко выраженный ромейский оттенок. Вся ромейская община, ученики детской и воеводской школ, толмачи-иудеи, сами воеводы, продавцы на торжище — все заговорили или пытались говорить на чистом ромейском языке. Жёны и наложницы ромеев стали у остальных женщин пользоваться особым почётом, только из-за того, что могли научить двум десяткам новых ромейских слов. У посольских людей за бешеную цену раскупалось всё, что было изготовлено в Херсонесе: одежда, обувь, любые вещицы. Даже причёски и острижка бород стали один к одному, как у херсонесцев. А на ипподроме специально для гостей были проведены состязания по бегу, прыжкам и метанию вдаль копий и дисков.

Вершиной сего поветрия стала трагедия «Царь Эдип», которую перед князем с воеводами и высокими гостями показали подростки из школы стратигессы. В Воеводский дом в тот день набилось больше ста человек, для тех, кто не поместился, показ пришлось повторить ещё на следующий день.

Эту трагедию Лидия обнаружила в сундуке, подаренном князю Ислахом. Каким образом связка древних свитков из Романии оказалась в Хорезме, понять было затруднительно, впрочем, как и то, как ромейские свитки с религиозными и военными трактатами очутились тридцать лет назад в дарникской Бежети. Вот уж поистине кто-то развозит по миру шёлк и золото, а кто-то за неменьшую ценность считает сундуки с людскими сочинениями.

По настоянию стратигессы Рыбья Кровь дважды ещё летом прочёл эту трагедию, но совсем не обнаружил того высокого смысла, который Лидия находила во всём этом обмене высокопарными словами. Не ждал ничего хорошего и от зрительного показа трагедии, тем более от словенских мальчишек-сорванцов, которые правильно произнося заученные слова, мало понимая их смысл. Однако результат вышел неожиданным. Собравшиеся ромеи слушали тонкие мальчишечьи голоса, затаив дыхание. Что это было: воспоминание о прежней херсонеской жизни, гордость за знаменитый древний миф, или, в самом деле, увлечённость самим показом-пересказом? А как в конце все они восторженно хлопали и кричали одобрительное.

— Вот уж никогда бы не подумал, что попаду у вас здесь в театр! — с чувством произнёс, выходя из Воеводского дома, Сабинос.

Позже в узком кругу с воеводами, послами и «курицами» все насели на князя, чтобы он тоже высказался по увиденному. Он и высказался:

— Думаю, эта трагедия написана скорее женщиной, чем мужчиной. Только женщина может так въедливо обращаться к давно прошедшим событиям. Мужчина, что винит себя и кается за прежние дела, на мой взгляд, вообще не мужчина. Ему положено идти только вперёд, не слишком оглядываясь на свои просчёты. А уж выкалывать самому себе глаза!.. Наверно это всё-таки была комедия, а не обещанная трагедия?

Сабинос с Макариосом помалкивали в силу своего посольского положения, Корней с Ратаем никак не могли подобрать подходящих шуток, поэтому Лидии самой пришлось вступиться за великое сочинение.

— А тебе не кажется, что ты не можешь понять всего, что увидел и услышал просто в силу недостаточного развития собственного образования?!

— Ну для меня оно вполне достаточное, просто, наверно, уложено в моей голове немного иначе, чем в твоей, — с улыбкой признал Дарник. — Да и в чём вообще вина этого Эдипа, ведь всё это ему предсказано, так что он сам, можно сказать, и ни в чём не виноват. Знаете, какое место в вашем Священном Писании мне нравится больше всего? О том, что в Иудее были отдельные города, где мог укрыться от наказания самый страшный преступник. Разве для всех людей и стран это не был бы самый лучший выход?

— Значит, ты считаешь, что человек не должен сам раскаиваться за свои преступления? — продолжала допытываться стратигесса.

— Ну да, стряхнуть чужую кровь со своих рук и двигаться по жизни дальше.

Все присутствующие словене весело рассмеялись — так им понравился ответ князя. Остальным пришлось, как всегда смириться с их дикостью и бесцеремонностью.

Главный же посол, оказавшийся заядлым театралом, выразил ко всему этому своё отношение иначе. Узнав, что у Лидии больше нет под рукой никаких трагедий и комедий, он сам основательно засел в Посольском доме за воссоздание по памяти трагедии про дочь царя Эдипа Антигону. И две недели спустя на суд просвещённой дарпольской публики была представлена новая трагедия в исполнении учеников детской школы.

На этот раз мнение Дарника в кругу «театралов» резко поменялось:

— Вот это совсем другое дело! Молодец девчонка! Делай что должно — и будь что будет! Это по-нашему.

Развлекая с «курицами» и воеводами заморских гостей, князь не забывал и о делах, главным среди которых были «чернецы». Их положение оказалось ещё хуже, чем следовало из слов тарханов «верных» улусов. Под конец зимы там начался настоящий голод и мор. Но не брать же на прокормление десять тысяч чужих ртов. И на встрече с тарханами «чернецов» Рыбья Кровь определил условия их мирного соседства с Дарполем: по сто безлошадных юнцов с улуса в яицкое войско и по сто девиц, можно без приданного, в жёны дарпольцам. За каждого из этих юнцов и девиц родичи могли набрать в княжеских лавках любых товаров на двадцать дирхемов.

— А что потом? — угрюмо спрашивали тарханы и старейшины «чернецов».

— Через три года служба юнцов закончится, и они вернутся домой. А девицы будут радовать родителей своей приятной и сытой замужней жизнью в нашем княжестве.

— К нам всегда будут относиться с пренебрежением?

— Если ваши улусы согласятся перенести свои кочевья на Левобережье Яика, никто не посмеет относиться к вам с пренебрежением.

На Левобережье хоть уже и стояли Кятский и Хемодский посады, но для кутигур переселиться туда по-прежнему означало подставляться под набеги тюргешей. Однако восстановление чести и достоинства вынудило их всё же согласиться на этот переезд.

Больше всего недовольны решением Дарника были «верные» кутигуры:

— Спасая их, ты, князь, допускаешь следующее повторение их предательства.

Ворчали и воеводы:

— Это выглядит, как скрытая выплата «чернецам» дани.

Но Рыбья Кровь не желал никого слушать. Более того, с первого же месяца стал выплачивать прибывшим юнцам небольшое жалованье: «На сладости». Так как заниматься одними пешими боевыми учениями скучно, решено было приставить юнцов на полдня к какому-либо делу. Но какую найти работу вольным степнякам, чтобы они не чувствовали себя униженными? Выход нашёл Ратай:

— Пускай возьмутся за изготовление оружия. Ведь это не обязательно ковка мечей и секир. Могут выстругивать щиты, делать повозки, даже возводить каменную крепость.

Сказано — сделано. Скоро на Левобережье вовсю закипела работа новоявленных плотников вдогонку за боевыми учениями. Безлошадное положение лишало юнцов претензий на конную службу, но уже через месяц они уже молодцевато вышагивали в тяжёлых доспехах по 5-10 вёрст, а пращами пользовались, как исконным своим оружием.

Со свадьбами на девицах получилось менее слаженно. Женихам приходилось самим как-то добывать отдельную юрту, «корзину» или камору в Длинном доме, что было совсем не просто. Многим из них Дарник тоже вынужден был в долг выдавать необходимое количество войлока, сукна, ковров, одеял и подушек.

Это вообще стало для него настоящим ужасом: беспрерывно давать разрешения на выдачу всевозможных хозяйских мелочей, включая даже съестные припасы, и знать, что по всему городу ходят слухи, как здорово князь со своими тиунами на всём этом наживается. Успокаивал себя лишь мыслями и подготовкой к новому летнему походу.

С Итиля, тем временем, с некоторой задержкой прибыл «золотой обоз», как его назвал Корней, ещё один торговый обоз пришёл из Макрии, привезя к общему удивлению, кроме нужных товаров и обещанные двадцать три тысячи дирхемов. И Рыбья Кровь дал отмашку для нового большого дела: чеканки собственных денег. Давно уже были заготовлены нужные клейма, собрано весовое золото, серебро и медь, а самое главное в княжеской казне часть ромейских солидов обменено у хемодцев и иудейских менял на пятьдесят тысяч серебряных дирхемов — все хорошо понимали, что успешно чеканить монеты можно лишь в том случае, если в казне достаточно других разновидностей денег, чтобы не давать новым монетам быстро дешеветь.

Теперь казна была полна как никогда, и очередное жалованье дарпольцы получали уже в сребриках и медных векшах. Всего монет чеканили шести видов: простой и двойной златник, простой и двойной сребрик, медные векша и полувекша. Княжеский боковой лик имелся лишь на златниках, сребрики или просто сребки ограничились изображением рыбы, а на векшах и вовсе одна буква «Д». С обратной стороны на всех монетах отчеканены были перекрещенные мечи — знак воинственности Яицкого княжества.

Многие дарпольцы, правда, получив в хоругвях горсть серебра и меди, тут же направлялись к княжескому казначею, дабы обменять их на привычные дирхемы и фельсы и, о чудо! — сполна получали равную сумму. По совету хемодцев и менял с количеством новых монет и с полной выплатой долгов по войсковому жалованью не спешили, давали возможность ратникам привыкнуть к обращению с живыми, не «записанными» деньгами и чтобы они научились не слишком быстро тратили полученное.

В честь этого события стараниями стритагессы был устроен праздничный пир в Воеводском доме, на котором священник Георгос, прибывший с посольством, освятил новые монеты. Впрочем, как вскоре выяснилось, это было не только освящение денег. Когда Дарник, стоя с воеводами, скучающее выслушивал монотонное богослужение длиннобородого священника с чёрными мерцающими глазами, вдруг один словенин-полусотский кинулся на земляной пол и стал судорожно корчиться, издавая собачий лай. Следом за ним упал один из сотских-луров, издавая шипение и тонкий свист. Обоих вытащили из большой трапезной немного охолониться на морозном воздухе и преспокойно приступили к самому пиршеству.

Лишь на следующий день в постели с Лидией Дарник узнал, что заодно с освящением злата-серебра, Георгос прочёл молитва по изгнанию бесов.

— А что эти бесы могли сделать с этими воеводами?

— Да всё что угодно.

— Ведь они даже не хорунжие и не тиуны. Разве что зарезать меня или отравить? — недоумевал князь.

— Вообще-то это изгнание бесов было направлено специально на тебя, — призналась стратигесса, пристально глядя на него.

— На меня?! — Дарник не мог сдержать смеха. — Изгнать из меня бесов?! Да зачем же изгонять? Я бы с удовольствием их ещё себе прикупил!

— Не богохульствуй! Не богохульствуй! — Лидия принялась кулаками колотить ему в грудь, князю с трудом удалось её утихомирить.

— Ну почему ты такой противный! Почему ни во что верить не желаешь!! — бессильно продолжала взывать высокородная наложница.

— Как же так: сначала вы даёте мне деньги на войну, а только потом интересуетесь, есть во мне бесы или нет? — продолжал удивляться Дарник.

— В Дарполе нет ни одного человека, который бы сомневался в том, что ты настоящий колдун.

Как ни старались ромеи скрыть тайну этого богослужения, слух о его истинном назначении всё же распространился по городу, сыграв князю только на руку: раз бесов в нём нет, стало быть, всё с ним правильно и верно.

Посольство уезжало восвояси в первый весенний день, увозя с собой на тридцати повозках изрядное количество сукна и пергамента — надо же было как-то перед хазарами прикрыть главную цель посольства. Сабонис собирался даже торговую пошлину платить не монетами, а тем же сукном и пергаментом. Два десятка стратиотов выразили желание остаться в Дарполе, а к «золотому обозу» присоединилось около сотни дарпольцев, захотевших съездить в родные места на побывку. Князь отпускал их с лёгким сердцем: во-первых, выплатил им лишь половину положенного жалованья (которое за год службы было и так заоблачно), во-вторых, не сомневался, что сам их вид и рассказы о Яицкой Орде подвигнут на приезд в Дарполь не только ополченцев, но и ремесленников со смердами, а в-третьих, полтора десятка «отпускников» везли с собой нужные послания княжичам и должны были стать дарпольскими глазами и ушами, как в Хазарии, так и в Словенском каганате.

Перед отъездом Сабонис попытался переманить на херсонесскую службу Ратая, обещая ему пятьсот серебряных милиарисиев за переезд и по пятьдесят милиарисиев жалованья в месяц. Когда Второй После Князя отказался: «У вас там скучно», главный посол обратился к Дарнику, посулив тысячу милиарисиев, чтобы он на год направил Ратая в Херсонес «узнать о новых изобретениях». Дабы немного угомонить оружейника, который принялся везде хвастать, как высоко его ценят заморские гости, князь «немного пошутил», приказав Ратая с его женой-хемодкой связать и поместить на повозку в посольском поезде. И лишь через пять вёрст их развязали и вернули в столицу к общему веселью всех дарпольцев, исключая лишь самих виновников веселья.

Вместо же чудо-мастера Сабонис повёз с собой вторую часть «Жизнеописания словенского князя», которую передала ему Лидия в надежде, что её продолжение будет иметь не меньший успех, чем первая часть «Жизнеописания» Отца Паисия. Перед отправкой связки свитков она попыталась дать их прочесть Дарнику, но он, к её разочарованию и даже обиде, отказался:

— Почитаю, когда твои свитки пришлют уже в виде книги.

— А вдруг там будет то, что тебе не понравится. Ещё можно успеть исправить.

— Не лишай меня возможности посмеяться потом над твоими несуразностями.

За поддержкой стратигесса обратилась к Эсфири и Корнею. Те, прочитав, придрались лишь к самым мелочам, в остальном уверив Лидию, что всё в порядке.

С отъездом посольства в Дарполе на несколько дней установилось некоторое затишье, за которым вдруг вспыхнул целый месяц «войны верований», как это впоследствии назвали. Все: христиане, тэнгрийцы, маздейцы, иудеи, магометане, поклонники Перуна, Леса и Рек захотели вдруг иметь в Дарполе свои капища и молитвенные дома. Более того, пошла самая яростная охота на князя с требованием выбрать в качестве основного то или другое верование. Все понимали, что только в этом случае у их веры будет несомненное первенство.

Рыбья Кровь как мог отбивался:

— Я просто не понимаю, что такое есть Бог. Ну не хватает у меня ума понять это.

— Мы тебе объясним! — с готовностью отвечали рьяные проповедники и в самом деле начинали ему что-то важное объяснять.

— Вы мне обещаете за праведную жизнь лишь глупые райские сады, а я больше всего на свете люблю лесные и степные дали.

— Ничего, в Раю ты про свои дали забудешь и тебе будет хорошо, — говорили ему.

Наседали и ближние советники, желая услышать о его сокровенном веровании.

— Ты потому такой, что у вас, словен, всегда было много богов: от кровавого Перуна, до Солнцебога, разных Леших и Водяных, — пускался в рассуждения Агапий. — Всегда хотел спросить: почему так? Чем ты сам объясняешь словенское многобожество, причём в каждом селище своё отдельное?

— Мне ещё в детстве это объяснил ромей Тимолай, — охотно отвечал князь. — Что кроме воинов и торговцев есть ещё горячие головы, кто с готовностью покидает родные края — это проповедники. Если им что-то такое открывается во сне или бреду, они тут же начинают это проповедовать. Но так как среди родичей прослыть самым умным и прозорливым никогда не получается, то они отправляются в дальний путь и пытаются нести свою веру чужакам. За это их, случается, убивают, но бывает, что с их приходом происходит какое-то чудо, или, согласившись на мучительную смерть во имя своей веры, они сами превращаются в такое чудо, и тогда окружающие признают их учение за что-то истинное и нужное. А так как в лесной части Словении все очень сильно отделены друг от друга, то и получается, что в соседних селищах поклоняются разным богам.

Корней гнул своё:

— Наверно, мы действительно жили до сих пор по законам разбойной ватаги. Раз сам вожак ни во что не верит, то и остальные душегубы невольно подстраиваются под него и тоже, хотя бы вслух, ни во что не верят.

— Ну а теперь, когда ты богатый и почти знатный, самое время выбрать что-то определённое, — делал вывод Ратай. — Твоё войско и Дарполь требуют именно этого.

Похожие суждения высказывали и другие воеводы. Всем вдруг захотелось дознаться, чья вера самая главная и самая лучшая. Началось со споров и уличных проповедей, потом дошло и до драк со смертоубийством, благо, что вялотекущие военные действия проходили лишь возле далёкого Озерца, а трём тысячам воинов, обретших хорошее ратное крещение, заняться в столице особо было нечем.

Общее настроение передалось и Курятнику.

— Сильная единая вера только укрепит твоё княжество, — уверяла Лидия.

— Хазария тоже была степным сбродом, пока не приняла иудейскую веру, — доказывала Эсфирь.

— Магометане из-за сильной веры уже полмира завоевали, — с умным видом рассуждала Евла.

— Твоя удачливость тебе рано или поздно изменит, и тогда опереться будет совсем не на что, — утверждала Олова.

— Кутигурам твоя вера тоже не безразлична. Всё чаще спрашивают об этом, — добавляла свою толику Калчу.

— А мне так больше всех словенский Перун нравится, — хотела поддержать мужа Милида.

Рыбья Кровь крепился, ёрничал:

— Не могу брать ничего со стороны, проще придумать свою собственную веру.

— Тогда тебе придётся сочинить отдельную тысячелетнюю историю, со всеми обычаями и чудесами. За основу всё равно возьмёшь иудейское сотворение мира, — уверена была Эсфирь.

Хорошо, что у князя всегда имелся проверенный способ отвертеться от досадных разговоров: сел на коня — и с проверкой на дальнюю вежу.

Из одной из таких поездок он и привёз ответ на интересующий всех вопрос:

— Письменно опросим всех мужей княжества, за какую веру выскажется большинство, ту и примем.

Сказал — и надолго закрыл всем рты. Мол, давайте объезжайте с именными списками всё тысячевёрстное княжество и собирайте нужные подписи.

— Как, и кутигурские кочевья?!

— Их — в обязательном порядке!

От такого распоряжения завяли самые ярые краснобаи, знали, что кутигур (считая с «чернецами») больше, чем дарпольцев с хемодцами и кятцами вместе взятыми. Да и сделают они так, как им через Калчу прикажет Князьтархан. Так это всё к весеннему половодью и пригасло. Одновременно развеялись и ожидания зимнего прихода тюргешей, которого все очень сильно опасались.

Если бы не эти небольшие волнения, то можно сказать, что вторая зимовка проходила в Дарполе гораздо более слаженно и благополучно. Хотя многие из пришлых ополченцев ещё продолжали ютиться в юртах и «корзинах» в Петле и посадах, однако все они уже стали менее переполненными, были увешены и устланы коврами, а каждая железная печка обложена большими камнями, что позволяло сохранять тепло почти всю ночь. В Длинных же домах и бревенчатых избах уют и удобства было ещё больше. Везде окошки с бычьими пузырями, сальные свечи и масляные светильники, сундуки и полки, лари и кровати на ножках. Зимней одежды и обуви на всех с запасом. У жён сотских и хорунжих по две-три шубейки, по нескольку платьев и головных уборов. Ещё богаче выглядели наряды жён-хемодок. Серебряная и золотая посуда вся, правда, ушла на чеканку монет, но хороши были глиняные миски и деревянные ложки, расписанные цветной глазурью. Простые доспехи, выдаваемые из казённых оружейниц даже у младших воевод, сменились доспехами собственными с добавлением украшений. Большое распространение получила мелкая подёнщина, когда свободные от караулов и боевых занятий ратники, сойдясь в небольшие артели возили на повозках камни и глину, заготавливали древесный уголь, закупали в кочевьях овец для войсковых поварен и княжеских прядилен, подряжались строить Длинные дома и избы, разделывали брёвна на корабельной верфи. Заметно богатели кятские и хемодские ремесленники, и те, кто рискнул заняться более прибыльным делом. Увеличилось количество грамотеев. Повсюду можно было купить заморские фрукты и сладости, ячменное и виноградное вино.

Деятельно и напряжённо шла подготовка к новым летним походам. Достраивалась пятая бирема, а вместо 12-вёсельных лодий, первый 20-вёсельный дракар. Большого приплода ожидали от косяков лошадей с породистыми арабскими жеребцами. Мастерские Ратая переделывали повозки и колесницы, делая их разборными, с тем, чтобы можно было по три повозки и колесницы укладывать друг на друга в трюмы бирем.

К воскресным развлечениям помимо торжища, скачек и боевых состязаний добавились собачьи и петушиные бои, ряды жонглёров и акробатов пополнились канатоходцами и фокусниками. А были ещё загонная охота и подлёдная рыбья ловля, гостевание у друзей в ближних вежах и Воеводская школа, Книжный дом, где три писарских ватаги каждый месяц выдавали по шесть новых книг в количестве ста штук, которые раскупались как женские украшения, бесконечные оружейные придумки Ратая, торги невольницами, которые поставлялись из Ирбеня, а теперь ещё и из Макрии. Если в первую зиму жёнами и наложницами разжилось около четверти дарпольцев, то теперь таких было уже три четверти. По княжескому примеру появилось немало двух— и троеженцев, как доказательство собственной мужской и денежной состоятельности. Ещё больше ратников и воевод обзавелись походными наложницами. Что, в конце концов, вызвало ответную реакцию их дарпольских жён. Явившись к князю целой ходатайской группой, они потребовали, чтобы им тоже было предоставлено право на время долгого отсутствия мужа обзаводиться дружком. Дарник порядком был озадачен:

— Да как же я вам дам такое право?

— А как кутигурским юницам дал. Сказал, кого хотите выбирайте, они и выбрали.

— Так юницы у меня в ратниках. Они клятву на воинскую службу давали.

— Ну и мы дадим. Нам главное, чтобы наши мужья к нам драться потом не лезли.

Князь засмеялся:

— А если они к дружку драться полезут?

— Ты и его защитишь!

Ну что было с такими поделать?! После обсуждения с воеводами, в городе было объявлено: «Все, кто хочет, может письменно оформить расторжение прежнего брака и заключение временного, который потом может быть также письменно расторгнут по требованию мужа или жены».

Вынося такое решение, Дарник не подозревал, что скоро оно коснётся его самого. Как-то Калчу с глазу на глаз рассказала ему о некой молодой вдове Дьянге, которая год назад, во время приезда Князьтархана в их кочевье провела с ним ночь в гостевой юрте и с тех пор словно сошла с ума, говорит только о нём и что ей теперь без него нет никакой жизни. Сколько он не пытался вспомнить эту вдову, ничего не получалось.

— Ну а мне что прикажешь с ней делать?

— Её семья уговорила меня взять Дьянгу с собой. Сказали, что ты сам должен всё с ней решить: либо взять в наложницы, либо сделать так, чтобы она про тебя забыла. Может быть, ты сначала посмотришь на неё, а потом уже будешь что-то решать?

— Зачем мне смотреть на сумасшедших? Я не настолько любопытен.

— Ну это я так сказала, что она сумасшедшая. Дьянга всё говорит и делает, как нормальная женщина, просто у неё все мысли и чувства направлены только на тебя. Сейчас её охраняют мои воины. Если её отпустить, она обязательно попытается пробиться к тебе, и твои стражники убьют её. Может быть, так для всех будет лучше всего.

— Ты хоть с ума не сходи! Отправь её в другой улус, пусть там её выдадут замуж. Тогда и успокоится, — рассудил он.

— Пока она ничего не совершила, наказывать её нельзя. Я пообещала, что ты сам ей скажешь своё решение. Если ты дарпольским женщинам позволил выбирать себе временных дружков, то почему нельзя позволить такое и Дьянге.

Разумно на это ответить было невозможно.

— Я сказал, нет! Выкручивайся сама, как знаешь! — в сердцах бросил Дарник, не слишком задумываясь, как женщины могут выкручиваться в подобных делах.

Перво-наперво Калчу сообщила о Дьянге Курятнику. Разумеется, все советницы сильно возмутились сей женской дерзостью и полностью одобрила княжеский отказ даже видеть нахалку. Но уже через пару дней любопытство победило, и «курицы» по очереди прогулялись на подворье Калчу, чтобы взглянуть на Дьянгу со стороны. Темнолицая, коренастая, медлительная — она меньше всего походила на героинь светских ромейских книг и не вызывала ревнивого чувства даже у Евлы. Затем Эсфирь, научившаяся за полтора года бегло говорить по-кутигурски, устроила вдове основательный допрос. Дьянга ничего не скрывала: да, князь во всех её мыслях и чувствах, да, если одну ночь страстно любил её, то почему не может любить ещё и ещё, да, другие мужчины вызывают у неё стойкое отвращение, да, после князя ещё трое мужчин побывали на её ложе, но это только укрепило её в привязанности к князю.

Теперь разговоры о Дьянге среди «куриц» шли день за днём. Затем они взялись за князя.

— Почему ты не можешь сам поговорить с ней?

— Если сам найдёшь ей мужа, то она тебя наверняка послушается.

— Неужели она так противна тебе, что ты и смотреть на неё не хочешь?

Рыбья Кровь терпеливо пытался их вразумить:

— Мне вас всех хватает выше темечка. Вы же знаете, что слишком горячая женская любовь не для меня, взамен я такой любви дать не могу и буду всегда чувствовать себя виноватым. Да и времени на это нет. Хотите, чтобы воеводы на меня пояс верности надели, чтобы я больше войском занимался?..

Добило же его новое сообщение Калчу в Курятнике о том, что в кочевьях имеются три беременных женщины, которые утверждают, что беременны от Князьтархана: как быть с ними?

Вот теперь Дарник разозлился по-настоящему. Выставил жену с Евлой за дверь и держал гневную речь уже только перед Калчу, Лидией, Эсфирью и Оловой.

— Объясните раз и навсегда этим безмозглым девкам, что да, я согласен их всех взять к себе в наложницы, но только на определённых условиях. Буду посещать их два-три раза в год, и за это они не смеют ни на миг оказываться с другим мужчиной наедине. В случае измены будут обезглавлены. Я так уже делал когда-то, буду делать и впредь.

— А как быть с детьми, если они действительно от тебя? — осведомилась Калчу.

— Когда детям исполнится по три года, всех их заберу в Дарполь, в особый княжеский приют. Матери смогут видеться с ними не больше двух дней в неделю.

— И девочек? — уточнила Эсфирь.

— И девочек.

После таких слов разговоры о внебрачных княжеских детях надолго прекратились. С претензией была лишь одна Евла:

— А моего второго ребёнка ты у меня тоже в три года заберёшь?

Было от чего уже прямо лезть на стену.

— Твоего заберу, как только он родится!!! — прорычал он.

По весне в Дарполе начались массовые роды, в день по пять-шесть чад. Не обошло сие счастье и княжеский гарем. Второго мальчика родила Милида и вторую дочь Евла. На этот раз имена им выбирал Дарник. Сына назвал Вышеславом, а дочь — Любославой, или просто Любашей — именами для настоящих наследных словенских князей.

4.

Как не готовился Дарполь к весеннему половодью, оно всё равно принесло немало бед. Сильно пострадала Петля и Кятский посад, с его саманными домами. Зато все свайные постройки хорошо выдержали водный натиск. Забавно было видеть со сторожевой вышки, как хозяева перемещаются между своими жилищами на малых челнах и плотиках и загоняют на крышу коз и собак. Убытки потом возмещали, делая займы в княжеской и войсковой казне, что превратило в должников очень многих, но тоже стало ещё одним знаком основательного городского управления. Зато вырытые обширные ямы вдали от реки на всё лето наполнились водой, давая жизнь густой траве по своим берегам.

Как только река вернулась в своё русло, Рыбья Кровь выступил в долгожданный поход. Для серьёзного вторжения в Персию ему необходимо было трёхтысячное войско с шестьюдесятью повозками и таким же числом камнемётных и стрелковых колесниц, впрочем, тридцатью стрелковыми колесницами он мог и пожертвовать, но тридцать камнемётных колесниц ему нужны были непременно. Спустили на воду и опробовали пятую бирему, но даже все четыре имеющихся в Дарполе биремы могли загрузить в свой трюс в сложенном виде не больше двенадцати повозок и шестнадцати колесниц. Стало быть, им предстояло совершить через малонадёжную тысячевёрстную морскую гладь не меньше пяти ходок. При самых лучших погодных условиях на переброску к южному берегу Хазарского моря необходимо было, по крайней мере, восемь месяцев. Только и оставалось воскликнуть: «Сколь велики вы мои морские владения!»

Некоторые воеводы во главе с Макариосом предлагали другой выход: гнать повозки, колесницы и конницу вдоль восточного побережья, а припасы, в том числе пресную воду, подвозить им биремами с лодиями. От этого, правда, терялась неожиданность набега, но прибавлялся слух: «Словене идут!» и персидские эмиры должны были срочно собирать и готовить большое войско — за что, собственно, и плачены ромейские солиды. В конце концов, решили совместить оба этих замысла: пока войско идёт берегом и две биремы снабжают их чем надо, сам Дарник с двумя остальными биремами сделает простой пиратский набег на Гурган.

В речных тугаях не успели распуститься ещё все листья, как Дарполь опустел. В нём остались крепостная хоругвь, ремесленники и жёны ратников. Двухтысячный конно-повозочный полк под управлением Макариоса (как же ему хотелось совершить то, что не удавалось даже Александру Македонскому) двинулся на восток, а флотилия из четырёх бирем, шести лодий и одного дракара с тысячью гребцов-ратников, выбравшись из устья Яика, разделилась надвое: две биремы с пятью лодиями направились вдоль берега к Эмбе, а две биремы с лодией и дракаром повернули на юг в открытое море к Секрет-Веже.

Впрочем, как только северный берег превратился в узкую линию, Рыбья Кровь велел поворачивать своим биремам на запад.

— Заберём «Милиду» из Заслона с собой, — так он объяснил воеводам свой манёвр.

Нетерпение переполняло князя, всё время хотелось делать что-то сильное и ловкое. Целую смену отсидел с гребцами на вёслах, даже через рукавицы до водяных волдырей натерев свои ладони, с деловым видом немало сделал кругов по всей биреме, якобы занимаясь её осмотром, слазил и на мачту, с удовольствием пару часов посидел там на наблюдательной жёрдочке, подставляясь и солнцу и приятному ветерку, дважды закрывался в своей каморе, три на три аршина, с Ырас, чтобы утомить себя ещё и любовными утехами.

Часто посматривал в сторону пятой биремы, вспоминая, сколько было среди «куриц» волнения из-за её названия. После «Милиды» и «Калчу», каждая из советниц жаждала, чтобы и её имя досталось грозному кораблю. Пришлось выкручиваться и объяснять, что «Романия» — это скрытое имя всех ромеек, а «Хазария» — имя Эсфири. Многие предлагали назвать бирему «Любашей», но Дарник в последний момент отказался — слишком рискованное дело, а ну как ребёнок не доживёт и до года, как треть других младенцев? Поэтому пятую бирему назвали «Русия», как персидские купцы называли Словенский каганат, так сказать в честь всех дарпольских женщин-словенок.

С весёлым злорадством косился Дарник и на Дьянгу. Стараниями Калчу и Ырас влюблённая кутигурка была всё же взята на «Романию» при условии полного овладения ратным ремеслом, дабы иметь право всегда находиться при Князьтархане. Едва вышли в море, как несчастную вдовицу стало сильно тошнить, и, найдя укромный уголок, она сидела возле борта биремы с головой накрывшись мешковиной. Ырас время от времени подносила ей какое-либо питьё, но это помогало мало. Надо оставить её в Заслоне, решил он, вот только не знал, следует ли ему там хотя бы разок допустить её до себя, или всё же уговорить безумную вернуться в родное кочевье без любовных игрищ.

Весь путь ветер был либо встречный, либо боковой, но общая воодушевлённость походом и избыток сил были столь высоки, что на одних вёслах, меняя гребцов каждый час, домчались до Заслона в два дня. Там уже дожидались отправки в Дарполь зимовщики со Змеиного острова. Наместник Заслона Янар «Милидой» и своими двумя лодиями благополучно произвёл смену Змеинского гарнизона. По рассказам зимовщиков, их служба была тяжёлой лишь из-за ледяных ветров. Сосед-Вежа тоже нисколько не пострадало. Поздней осенью возле их островов случилось два крушения персидских фелук и спасённые купцы зимовали вместе с дарпольцами, а теперь ожидали решения своей участи в Заслоне.

Дарник был великодушен: оплатил купцам товары доставшиеся зимовщикам и дал им повозки добираться под охраной в Дарполь, мол, там ваши единоплеменники заберут вас с собой в Персию. Зимовщики получили все обещанные фалеры с двойным жалованьем вдобавок. Многие из них рвались поучаствовать в набеге на тудэйцев. Нет, осадил их князь, сидите пока в Заслоне или в Дарполе, дайте отличиться другим ратникам.

Два дня отдыха с погрузкой на суда снопов сухого камыша, заготовленного заслонцами, и снова в путь, теперь уже тремя биремами в Озерцо. Занятый делами князь совсем забыл про Дьянгу, и когда снова поднялся на борт «Романии» обнаружил её снова затаившуюся у борта, близ рулевого. Ырас разводила руками:

— Ни за что не хотела оставаться на берегу.

На реке качка была совсем иной, и вдовица почувствовала себя значительно лучше.

До Озерца добирались мирно, не подчёркивая своей силы, со стороны можно было подумать, что вверх по реке плывёт купеческий караван. Впрочем, тудэйцев их вид не слишком обманул, и у самого городища флотилия подверглась яростному обстрелу горящими стрелами, да так, что на «Милиде» и «Романии» загорелись связки камыша, пришлось от опасного груза срочно избавляться. Князь тудэйским обстрелом остался доволен — теперь никто не сомневался в справедливости их карательного набега, или «наплыва», как шутили гребцы.

Озерцо выглядело как настоящая осаждённая крепость. За три месяца на него было совершено больше десятка нападений. Ещё сильней досталось Потеповке, она была в полной осаде, так что и сейчас к ней не могли пробиться две озерищинских лодии. Промежуточные острова постоянно переходили из рук в руки, так что превратились в полную пустошь. Но сигнальная вышка в Потеповке действовала и по ночам световые мигания с неё указывали, что гарнизон там держится.

Выслушав доклад воеводы Озерца, Дарник, не давая флотилии отдыха, сразу направил её в сторону Потеповки. Биремы не лодии, обстрелы из луков и копьеметалок на них никак не отражались, а вот дружные залпы камнемётов сметали вокруг всё живое на добрую сотню шагов. Худые и оборванные потеповцы встречали моряков как своих освободителей, да так оно было и на самом деле. Из двухсот человек в живых осталось чуть больше половины, много было раненых, все островные постройки разрушены и сожжены, завезённая скотина осталась целой, только та, что была укрыта в самом городище. Сам Потепа был ранен аккурат в тот бок, что и в Вохне.

— Тебе на этом месте отдельную броню носить надо, — шутил князь, награждая хорунжего серебряной фалерой.

Уже со следующего дня под Потеповкой развернулись широкие военные действия. Окружающие островки подверглись вторичному ещё более полному разорению и сожжению. Так как хазарский берег тут был ближе, чем озерцовский, то за камнями для камнемётов отправлялись туда. Вскоре сборщиков камней посетил небольшой отряд вооружённых хазар. Посылать переговорщика в Потеповку они наотрез отказались, Дарник интереса ради сам отправился к ним, объяснять кто они и зачем здесь. Больше всего хазарского сотского интересовало, будут ли «яицкие люди» останавливать торговые суда и требовать с них пошлину и вздохнул с облегчением, когда князь заверил, что ничего такого не будет, а вот покупать у хазар зерно и коров они готовы в любом количестве.

Превратив в пепелище с полдюжины соседских островков, флотилия развернула свои носы вниз по течению, и стала делать однодневные заплывы вглубь дельты. На сами острова почти не высаживались, старались поджечь их издали, пуская вперёд бирем горящие плотики и забрасывая на острова камнемётами снопы подожжённого тростника. Снова весь горизонт заволокло густым белым дымом. На воде обозначились бесчисленные змеиные извивы, поплыли дикие и домашние свиньи, коровы и козы. Улепётывали как могли и жилые плоты тудэйцев. При виде их биремы прибавляли ход и врезались в хлипкие судёнышки своим тараном, легко разрушая скреплённые верёвками тонкие брёвна. Оказавшихся в воде тудэйцев забрасывали камнями из пращей-ложек, а баграми и «кошками» цепляя за одежду тех, кто представлял интерес как пленник: молодых женщин и подростков. От дыма и гари уже самим было трудно дышать, что уж говорить о камышовых людях, которым доставалось ещё больше.

Слабые попытки тудэйцев стрелять из кустов и камышей по наглухо укрытым мокрыми кожаными полостями биремам, тут же пресекались ответными залпами «орехами» и «яблоками» из камнемётов. Не оказывали сопротивления даже островные селища. Не сумев справиться с могучими пришельцами обычным способом, камышовые люди прибегли к более гибкому военному приёму. По речным протокам постоянно проплывало немало вымытых течением кусков дёрна с травой, а то и с целым кустом. Прирождённые пловцы и ныряльщики, тудэйские парни приспособились прятаться в воде за этими дерновыми ошмётками и сближаясь с биремой или лодией поражать из простого детского лука зазевавшегося бойника. После чего нырок в сторону и только стрелка и видели, а на воде лишь ивовая палка, изогнутая тетивой. Дарпольцы не остались в долгу, тотчас придумав пудовые камни на верёвке. Точный бросок — и вместо дернового одеяльца лишь грязно-зелёное пятно нередко с красным кровяным оттенком.

Всё бы ничего, если бы на третий или четвёртый день такой охоты одна из этих детский стрел не угодила в Дьянгу. Дарник в тот момент как раз смотрел на влюблённую вдовицу, и она отвечала ему неуверенной улыбкой, когда, что-то мелькнуло, и голова девушки резко дёрнулась назад — стрела угодила ей в щёку.

Князь в два прыжка соскочил с носовой башенки и бросился к ней. Схватившись за лицо, Дьянга издавала тонкий писк боли, из глаз её потоком катились слёзы, а на губах проступала кровь. Опустившись на палубу, Дарник как ребёнка обнял её и стал говорить ободряющие слова. Через толпу обступивших их гребцов уже пробирался ромейский лекарь. Рядом находилась и Ырас.

— Надо стрелу достать, — сказал лекарь по-ромейски. Но от его попытки дотронуться, вдовица лишь испуганно прижалась к князю.

— Надо одним рывком, — лекарь понимал, что достать стрелу может только Дарник.

— Скажи ей, что сейчас будет больно, а потом станет легче, — попросил князь Ырас.

Та перевела. Дьянга продолжала горько с детским подвыванием плакать, но уже послушно опустила свои руки, целиком ему доверяясь. Наклонившись, Дарник несколько раз поцеловал её в другую щёку, потом поцелуем закрыл ей рот, и резким движением вырвал стрелу. Раненная сильно дёрнулась, из разреза обильно потекла кровь, и маленькое женское тело в объятиях князя затряслось от бурных неудержимых рыданий. Он низко склонил голову, чтобы никто не увидел его собственных слёз навернувшихся на глаза. Ырас передала от лекаря чистую тряпицу с голубоватой мазью и вдвоём с князем они наложили повязку Дьянге на голову, после чего Дарник подхватил раненую на руки и отнёс в свою камору. Дождавшись, когда плач Дьянги чуть уляжется, он оставил её на Ырас и лекаря и вернулся на свою башенку. Флотилия без помех продолжала свой дрейф по речным протокам, не требуя от князя никаких новых указаний и можно было вполне предаться совсем не ратным мыслям. Как же бесконечно было жаль несчастную кутигурку! Вспомнилось, как нечто подобное он испытывал, когда привёз домой из Хемода заболевшую Милиду. Только к жене он всегда относился ласково и заботливо, а к Дьянге до сих пор выказывал лишь безразличие и издёвку, отчего теперешняя жалость отзывалась в нём ещё сильней.

Солнце уже сильно клонилось на запад, и Дарник отдал команду флотилии возвращаться в Потеповку. Свернули чуть в сторону, чтобы на обратном пути пожечь, пострелять по свежим островкам. Буквально через версту показался большой жилой остров. Ратники уже нетерпеливо потирали руки, когда от острова к головной «Романии» двинулись два небольших струга с безоружными переговорщиками.

— Сами к нам, князь в лапы плывут! — хищно осклабился, подходя за распоряжениями, кормщик. — Живыми брать будем?

— Живыми и целыми, — не принял его весёлости Рыбья Кровь.

Была сброшена верёвочная лесенка и двое пожилых переговорщика поднялись на палубу. Второй струг с пятью молодыми тудэйцами, готовыми в любой момент нырнуть в воду, остановился в десяти саженях от биремы.

Переговорщики держались скованно, не слишком уверенные в своей безопасности. Взглядами отыскивали и определяли самого главного на вражеском судне, что было не просто, потому что князь не носил ни особых доспехов, ни роскошной одежды.

— Можно ли говорить с каганом Дарником? — наконец спросил один из них по-хазарски.

— Я Дарник, — коротко произнёс князь. По его знаку подали три малых бочонка, и он вместе с переговорщиками уселся на них.

— Чем мы заслужили твой гнев и расправу? Хотим говорить с тобой о вечном мире.

— А где мои послы, которые год назад хотели говорить с вами о вечном мире?

— Они не оказали должного почтения нашему князю, и горячие парни их убили.

— Разве горячие парни могут не спеша приготовить плоты и распять на них троих человек, сперва как следует их изуродовав?

— Их распяли, после того, как они были убиты, — поправил князя переговорщик.

— Надругательство над мёртвыми то же самое что и над живыми. Разницы нет, — Дарник не собирался смягчать своё обвинение.

— Чем мы сможем искупить свою вину перед тобой, каган Дарник?

— Хорошим договором о вечном мире.

Лица тудэйцев чуть просветлели.

— Мы желаем этого всей душой.

Рыбья Кровь сделал знак кормщику и чтобы не терять времени, флотилия двинулась дальше к Потеповке, правда, уже не разбрасывая огонь и камни. А князь тем временем излагал переговорщикам свои условия будущего договора:

— Год назад я вам предлагал поделить со мной всю прибыль от прохода купеческих судов по Ахтубе. Сейчас вся эта прибыль будет моей. Проход через Итиль-реку из Озерца в Потеповку должен быть безопасным и открытым для моих посольских и торговых людей. Взамен я обязуюсь больше ваших островов не захватывать. И вашим купцам будет открыт беспошлинный вход на торжища моего княжества.

Переговорщики внимательно слушали.

— В сражениях с вашими воинами, я потерял двести ратников. Взамен мне нужны двести ваших преступников, они должны быть со своими харчами, по одной свинье или две козы на человека. Я думаю, эта дань будет вам даже выгодна — ведь всегда найдутся парни с плохими наклонностями, от которых лучше избавиться, чем пытаться их исправить.

— А что ты собираешься с ними делать? — осторожно поинтересовался второй переговорщик.

— Кто-то будет в военном обозе собирать кизяк и сено, кто-то в Дарполе копать землю и заготавливать дрова.

На этом первые переговоры были закончены. Тудэйцы обещали обо всём сообщить князю и старейшинам и просили до конца переговоров ничего не жечь и не уничтожать, на что Дарник легко согласился — перелищ вокруг было и без того предостаточно, самое время заняться земляными и строительными работами.

После ухода переговорщиков воеводы поинтересовались:

— А в чём, князь, будет твоя страшная кара за смерть наших распятых послов?

— Сто дирхемов тому, кто догадается, каким будет это моё наказание.

Озадачил так озадачил! Кому не хочется получить пару увесистых кошелей серебра? До сотни ратников все дни переговоров приходили к княжескому писарю, чтобы закрепить княжеской печатью записки со своими догадками о мести Князьтархана.

На следующих переговорах речь зашла об уже взятых в плен тудэйцах. Тут князь тоже был готов с ответом:

— По сорок дирхемов выкупа за каждую женщину и по двадцать за каждого юнца. Можете послать своих послов в Дарполь, они увидят, что тудэйцам там живётся вполне неплохо. И тудэйским купцам будет к кому приезжать в гости. Поэтому можно никого и не выкупать.

В доказательство Рыбья Кровь предъявил переговорщикам двух тудэек, которые уже почти год были замужем за двумя лурами, и которых специально для такого показа привезли вместе с мужьями в Озерцо. Гладкие спокойные лица и нарядные полотняные платья соплеменниц произвели на переговорщиков должное впечатление.

Значительно осмелев, они попытались вести торг. Чтобы сделать им приятное, князь чуть уступил: согласился брать преступников без свиней и коз. И насчёт пленных разрешил выкупать не всех и сразу, как вначале требовал, а поодиночке, но чтобы тудэйские купцы с выкупом непременно приезжали в Дарполь, мол, так и у нас и у вас появится больше доверия друг к другу. Чего он держался твёрдо, так это, чтобы тудэйский князь сам пожаловал подписывать договор в Озерцо и привёл бы туда преступников.

— Будет ли он в безопасности? — был едва ли не самый главный вопрос переговоров. — Может ли князь дать своих заложников?

— Никаких заложников не получите! Ваш князь как придёт в Озерцо целым и невредимым, так и уйдёт оттуда целым и невредимым. В этом моё княжеское слово перед всеми моими воинами. — Дарник широким жестом указал на слушавших переговоры ратников.

После ухода переговорщиков воеводы снова не удержались от лукавого вопроса:

— А в чём же тогда, князь, твоя страшная кара, если их вождь останется жив и цел?

— Продолжайте угадывать. Или никому уже сто дирхемов получить не охота, — продолжал секретничать Дарник, ведь как рекомендовалось в «Искусстве войны» Сунь-Цзы, некоторые решения полководец должен скрывать даже от близких советников.

Пока шли переговоры, из Заслона был привезён ещё один тудэец — тот заложник, которому не удалось ускользнуть с «Милиды» год назад: тихий приятный парень, который уже бойко говорил на дарпольском толмачском наречии.

Перебравшись из Потеповки в Озерцо, князь разместился в воеводском Длинном доме, возле которого по его просьбе огородили высоким плетнём небольшой квадратный дворик, здесь под камышовым навесом Дарник и ночевал. Навес полотняной перегородкой был разделён на две половины: в одной спал князь, в другой Ырас с Дьянгой. Вдовица поправлялась с большим трудом, тудэйская стрела, пробив щёку, раскрошила два зуба и повредила язык так, что её невнятную речь могла понимать лишь Ырас, заботливо ухаживая за раненой, иной раз даже среди ночи покидала княжеское ложе, чтобы сбегать проведать её. Рыбья Кровь и сам заходил к ней, чтобы посидеть рядом и погладить по руке. Дьянга при этом прятала от него своё обезображенное лицо за цветным платком, но как только он вставал уходить, невольно делала движение, словно стараясь его удержать рядом. На третий вечер её движение завершилось лёгким прикосновением к его руке. Дарник вопросительно глянул на Ырас, та понятливо тут же удалилась на «мужскую половину».

Это было самое странное и неловкое соитие в его жизни. Он всегда немного стеснялся какой-либо необузданной страстности, которая совсем скоро превращается в беспомощную телесную опустошённость, поэтому стремился обычно, как следует распалить свой «источник наслаждения», чтобы и его уравнять с собой по конечной любовной утомлённости. А как развернуться с поцелуями и ласками, если целоваться вообще нельзя, а любое движение болезненно отзывается Дьянге в раненое место? И был весьма удивлён, когда и за такую осьмушку от того, что могло бы быть, удостоился от неё счастливых вздохов и сияющих глаз.

Пять переговорных дней, между тем, миновали и в Озерцо прибыла целая флотилия тудэйских стругов, украшенных причудливой резьбой и цветным орнаментом. На берег сошла целая толпа тудэйцев: князь с двумя старейшинами в нарядных балахонах и матерчатых шапках, несколько слуг, с дюжину воинов вооружённых длинными ножами и короткими копьями с крючьями и двести преступников-невольников.

Рыбья Кровь принимал князя со старейшинами в своём шатре, превращённым в широкий навес, дабы дать простор освежающему ветерку.

Высокие гости привезли с собой сундук с дарами: небольшой свёрток парчи, серебряные и бронзовые чаши и кувшины, пять кинжалов с ручками, украшенными драгоценностями, две книги на ромейском языке в роскошных медных обложках, два горшочка: один с перцем, другой с благовониями. В ответ князь отдарил гостей шкатулкой со всеми видами дарпольских монет, связкой мехов и тремя макрийскими мечами, украшенными драгоценными камнями.

Так как своего письменного языка у тудэйцев не было, договор составляли на ромейском языке. Толмач-тудэец перевёл вождям содержание договора, после чего те согласно кивнули и вслед за подписью Дарника поставили свои знаки там, где требовалось.

После этого невольников отвели в подготовленное для них место, а остальные тудэйцы были приглашены к пиршеским столам. Стражников вождей тоже усадили за столы, предварительно забрав их ножи и копья: «Вам будет неудобно во время пира». Позади них прямо на травке сидела ватага специально отобранных княжеских гридей, развлекая друг друга забавными побасёнками, при этом не спуская глаз с тудэйцев. Виноградное вино, орехи и фрукты были поданы вовремя, а вот с едой вышла небольшая заминка. Княжеский повар в открытой железной печке шевелил угли, добиваясь не пламени, а жара и подрумянивая на жару пшеничные лепёшки.

Рыбья Кровь велел привести прошлогоднего тудейского беглеца.

— Знаете ли вы кто это такой? — спросил Рыбья Кровь, указывая на безмятежно стоявшего парня. — Это ваш прошлогодний заложник. Остальные сумели уплыть, а он нет.

Князь со старейшинами молчали, чувствуя недоброе. Следующий вопрос по-ромейски был лекарю:

— Можешь ли ты отрезать ему левую руку по плечо, но так, чтобы он остался жив?

Лекарь с сомнением посмотрел на парня.

— Если по плечо, то он истечёт кровью. Если по локоть — останется жить.

— Хорошо отрезай по локоть, — распорядился князь, строго глядя на лекаря. Ещё утром он предупредил ромея, что потребует от него неприятного дела, и взял с него клятву, что он непременно подчинится.

На глазах изумлённых тудэйцев, заложнику влили в рот сонного зелья, после чего перетянув левое предплечье верёвкой, секирой на плахе отрубили по локоть руку и стали хлопотать по остановке хлещущей из раны крови. Княжеского повара сменил специально отобранный ратник. Он кинул отрубленную руку на железные прутья над печкой с горящими углями.

Двое тудэйцев охранников вскочили из-за стола и метнулись к воде, видимо, рассчитывая на своё умение быстро плавать и хорошо нырять. Но четверо гридей перехватили их, не дав сделать и десяти шагов. Остальные гриди подошли и встали за спинами тудэйских стражников. Те сидели в оцепенении, понимая, что их жизнь висит на тонком волоске. Да и свои дарпольцы были не в меньшем изумлении от происходящего.

Лекарь с помощником сумели справиться с заложником, прижиганием и мазями остановив кровь и наложив на культю хорошую повязку.

Заложник открыл глаза и стал приходить в себя как раз, когда его рука уже была хорошо прожарена. Князь нашёл глазами нужного человека и кивнул ему. Тот выложил на широкое блюдо приготовленное мясо и сначала поднёс его заложнику со словами:

— Видишь, это твоя рука.

Потом он на плахе разрубил руку на три одинаковых части, переложил их на три блюда и отнёс их на пиршеский стол, поставив перед князем и старейшинами.

— Самое лучшее блюдо, которое я могу вам предложить, — обратился Дарник в вождям. — Это ваша тризна по моим послам. Если вы откажетесь, вам это затолкают силой в рот. Не пойдёт в рот — разрежут живот и засунут мясо вашего заложника туда.

Князь со старейшинами мрачно переглянулись между собой.

— Ты перед своими воинами поклялся, что мы будем живы и невредимы, — напомнил один из старейшин.

— Если съедите, тотчас отправитесь домой.

Второй старейшина сказал князю что-то по-тудэйски, и они стали есть.

Заложник тупо смотрел на них, только не ясно было, понимал ли он что тут и как.

— Этого достаточно? — спросил второй старейшина, показывая свою наполовину съеденную порцию.

— Можешь поделиться ею с собаками, — разрешил князь.

Вождь со старейшинами один за другим подзывали собак, бегавших вокруг шатра и бросали своё недоеденное мясо.

— Двоих воинов оставить, остальным отдать их оружие и отпустить, — приказал Дарник.

Гриди жестами показали десяти тудэйским стражникам, что те могут уходить. Они не заставили себя упрашивать, поспешив к своим стругам, вытащенным на берег.

Чуть погодя, угостив вождей ещё лепёшками с мёдом, князь разрешил им с двумя стражниками тоже уплыть.

— Надеюсь, наше сегодняшнее пиршество плохо не скажется на нашем вечном мире, — выразил на прощание надежду Рыбья Кровь.

Князь не ответил.

Едва чёлн с гостями растворился в зелёном камышовом мареве, Потепа поинтересовался:

— Не пойму: почему ты сперва отпустил стражников, а только потом вождей?

— Если бы они поплыли вместе, вожди могли взять с них клятву, чтобы те никому не рассказали, как они ели своего заложника, — разъяснил князь.

— А что будем делать с этим одноруким?

— Беречь изо всех сил. Он теперь для тудэйцев и для нас главнее всех их вождей.

Сто дирхемов за отгадку, разумеется, так и остались в княжеской шкатулке. Поди такое отгадай!

5.

Из Озерца до Дарполя плыли, почти не останавливаясь. Лишь в Заслоне задержались ровно настолько, чтобы кого-то спустить на берег, а кого-то прихватить с собой. Тудэйцев одна сотню везли с собой, вторая должна была под охраной хоругви кутигур идти сухопутным путём.

В столице князя с воеводами ждали вести из походного войска Макариоса. Уже месяц оно двигалось по восточному берегу моря, но из-за сильного солнцепёка покрывало не более чем по двадцать пять вёрст в день. Двух бирем Корнея оказалось недостаточно, чтобы снабжать их нужными припасами. Необходимо было и «Романии» с «Русией» присоединиться к этому делу. Но «Романия» по дороге умудрилась сильно повредить свой таран, и Дарник на время починки решил задержать в Дарполе и «Русию» с «Милидой».

Несмотря на то, что биремы на несколько дней опередили кутигурскую хоругвь с тудэйцами, в Дарполе уже всё было известно про «Озёрское застолье».

— Ты это сделал просто потому, что не хотел быть предсказуемым? — первой накинулась на князя стратигесса.

— Конечно, только поэтому, — невозмутимо ухмыльнулся в ответ Дарник.

Заседание Курятника проходившего как обычно во дворике княжеских хором обогатилось новыми лицами: ревнивый муж-лур Оловы отсутствовал, зато в наличие были оба младенца в пелёнках на руках у Милиды и Евлы, да ещё двухлетний Ольдан, как его уже переназвали из Альдарика на словенский лад, строил рядом из камешков и земли свою крепость. Сия семейственность весьма забавляла князя, удивляло, как сами советчицы не замечают этого.

— А сколько раз сам говорил, что кровная месть не для тебя! — поддержала Лидию Эсфирь.

— Ну так я великий обманщик, разве вы не знали?

— А почему сам человечины не попробовал? — вставила своё замечание Евла.

— Всё ждал, что их вожди скажут: только вместе с тобой, князь, — продолжал насмешничать Рыбья Кровь. — А они не сказали. Подумал, им самим полруки мало будет.

— Какой ты всё же мерзкий! — угрюмо молчавшая Олова вдруг вскочила из-за стола и стремительно выбежала из дворика княжеских хором.

«Курицы» испуганно замерли, ожидая гнева князя. Но Дарник был скорее восхищён, чем взбешён брошенным вызовом. Попытался настроиться на серьёзный лад:

— Никто во всём княжестве не знает лучше вас про все мои мысли и чувства и удивительно, как вы ничего не хотите видеть и понимать. Я не добрый и не злой, не хороший и не плохой. Просто стараюсь сделать всё как можно проще и выигрышней. Наверно никто бы не осудил меня, если бы я всё тудэйское посольство подвергнул самой мучительной смерти. Мне же нужно было самое сильное унижение именно для их вождей. Дабы сами тудэйцы увидели их страх и покорность. Не знаю, что бы я делал, если бы они предпочли умереть, а не есть своего заложника. Но они были так ошеломлены таким поворотом, что просто не догадались об этом.

— А каково было самому заложнику смотреть, как вожди едят его руку? — посочувствовала Милида.

— Заложник на то и заложник, чтобы страдать за чужое предательство. А если ему нынче так плохо без руки, то никто не мешает ему пойти и повеситься. Я его привёз на «Русии», сама у него и спроси, — огрызнулся он на жену.

После посиделок Калчу чуть задержалась во дворике, чтобы заметить князю:

— Юницы уверены, что ты так поступил с вождями из-за ранения Дьянги.

— Пускай и дальше продолжают так думать, — не возражал он.

Чуть позже, уже отходя ко сну, Милида поинтересовалась, как он собирается поступить с Оловой.

— А никак не собираюсь. Вы женщины хуже комаров, те, когда пьют кровь, хоть не жужжат, а вы и кровь пьёте и жужжите.

Своё наказание Олова всё же получила и тоже не самое ожидаемое.

Вышеслав в отличие от Ольдана оказался на редкость беспокойным младенцем: днём мирно спал, зато по ночам заходился от крика. Так что Милида, укачивая сына, сама предложила мужу идти досыпать в думную горницу. Он и пошёл, но и там плач младшего княжича был слышен. Поворочавшись на узком топчане, он оделся и отправился ночевать на «Русию». Ырас отпросилась на побывку в своё кочевье, и в княжеской судовой каморе находилась только Дьянга. При виде князя она повела себя как соскучившийся щенок: радостно попискивала, суетилась, и почти подпрыгивала. Кроме неё на биреме находились лишь двое стражников, да ещё четверо караулили на берегу у костерка.

Скинув одежду, он жестом позвал её искупаться, она тут же разделась, оставив на голове платок-повязку. Так и вошли в воду: он в шумном прыжке, она в тихом скольжение. Дьянга почти не умела плавать и была отважной лишь рядом с князем. Заплыв на противоположный берег бухты, они прямо в воде занялись любовью. Говорить ни о чём не приходилось. Он просто касался её рукой, и она всё понимала, что он от неё хочет и с готовностью подчинялась.

Три дня по ночам продолжалось это их купание, пока Дарника возле Судебного двора не перехватила Эсфирь:

— Хватит, князь, дуться на жену и на Курятник. Мы и так всё поняли. Олова хочет извиниться перед тобой. Возвращайся домой. Ольдан всё время о тебе спрашивает.

Ну за женскими извинениями он всегда с великой охотой, когда ещё такая редкость случится!

Олова в качестве извинения предложила ему чуть растрясти княжескую казну: каждому приезжему в Дарполь, будь это купец, ополченец или рабыня вручать по одному сребку, чтобы новая жизнь для них начиналась с такого вот приятного подарка. Как следует подумав, Рыбья Кровь согласился, дополнив свой дар указанием, что никто другой под страхом наказания не смеет отбирать эту монету. Чего только не сделаешь, чтобы слух о твоей щедрости и гостеприимстве не пошёл по всем окружающим землям!

Лидия, как главный знаток государственных уложений, не осталась в долгу, тотчас придумав ещё один расход княжеского богачества: по одному сребку каждому дарпольцу, который придёт в Писчую лавку стратигессы и даст о себе все сведенья: о своём роде-племени, где был и что делал, и даже кем хочет быть дальше.

— Зачем это, да ещё за деньги? — искренне недоумевал князь.

— Если тебе нужно знатное сословие, то у него должно быть и благородное жизнеописание.

— Но ради монеты придут все и что это будет?

— Будет внимание к каждому из них, умные захотят ещё большего внимания и славы, а до глупых нам и дела нет. В эти опросные листы можно также вносить потом их награды и наказания, все долги и всю службу на дальних вежах.

Последний довод понравился Дарнику больше всего, и он немедленно выдал стратигессе первых три сотни сребков.

Если в Курятнике осуждение «Озерского застолья» было общим, то дарпольские воеводы больше пеняли на слишком малую прибыль от самого княжеского набега: «Что это такое всего двести преступников-трудяг?» Пришлось князю и их вразумлять:

— Вы что забыли, что год назад мы уже за это получили от хазар сорок тысяч дирхемов?! А ещё свободный и только наш путь по Ахтубе, а четыре крепости: Заслон, Змеиное с Сосед-Вежей, Озерцо и Потеповка, а то, что никто до нас вообще не мог справиться с камышовыми людьми, и что теперь эта война уже не связывает нам руки, и мы знаем, как можем вновь, если что, усмирить тудэйцев?

Приятнее же всего для князя оценили «застолье» простые дарпольцы. Для них это было не только местью тудэйцам за убийство послов, но и наказание их вождям за то, что они наплевали на собственного заложника. Даже то, что заложник остался жив, воспринялось не как зверство, а как своеобразное человеколюбие.

Многих интересовало, что думают по этому поводу сами тудэйцы. Выяснить это было не просто, несколько слов по-хазарски — всё, что знали прибывшие парни. При этом главным толмачом у них пока был сам однорукий заложник. Что он им говорил о своей съеденной руке, так и осталось неизвестным, но какого-либо волнения среди тудэйцев это не вызвало. Видимо, подействовала речь, сказанная им Дарником ещё в Озерце:

— Я просил у вашего вождя двести воинов для моего войска, он же решил дать не воинов, а преступников, которые ни на что не пригодны. Через десять дней вы придёте в Дарполь и сами решите, кем вам там быть: воинами, которых будут вешать за трусость или землекопами, которых за неповиновение будут только пороть плетьми.

Насмотревшись по дороге на порядки среди ратников, тудэйцы, прибыв в столицу, единодушно попросились в дарпольское ополчение и тотчас были направлены частью в Эмбу, частью в Вохну для прохождения княжеской службы. Безрукий же заложник остался в Дарполе, где за свои муки стал главным любимцем у женщин.

Починка «Романии» закончилась, но мелкие дела продолжали удерживать князя в столице — не хотел заниматься управлением с чужих слов, всё нужно было видеть своими глазами. Одних судебных рассмотрений накопилось более сотни, потоком шли обиженные тиунами и воеводами чужеземцы, не принятые в войско новички-ополченцы, побитые мужьями за измену жены. К этому сильно добавилась делёжка земли под дворища, пашню, пастбища и вырубки в тугаях. А споры на торжище, а женские драки, а потрава посевов, а кражи гусей и уток?! Про дневной обход наложниц ему пришлось тоже почти забыть — добрести бы до хором и провалиться в короткий беспокойный сон!

Спасло ото всего этого Дарника лишь прибытие из Секрет-Вежи лодии, сообщившей, что «Калчу» выбросило на мель, а «Хазария» лишилась одной из своих мачт, и теперь в походном войске уже не хватает не только харчей и древесного угля, но и простой воды. В один день на «Романию», «Милиду» и «Русию» погрузили всё необходимое, и они прямо в ночь отчалили из Дарполя. Два тудэйских чёлна плыли впереди бирем, указывая фонарями путь по извивам Яика. Когда вырвались на морскую зыбь, пошли дальше на юг уже по звёздам. Что за чудо было плыть после дневной жары в ночной прохладе под усыпанным звёздами небом!

В Секрет-Вежу плыли три дня. На середине пути встретили идущие в Дарполь на починку и за припасами «Хазарию» без одной мачты и «Калчу». Прямо с борта на борт обменялись новостями. Войску Макариоса приходилось совсем туго. Кроме редких кочевников-пустынников, пытавшихся украсть у походников лошадей, вокруг всю дорогу никого не было. Каждые три-четыре дня макариосцы оставляли за собой земляной фоссат с обессиленными ратниками и брошенными повозками. Рыбья Кровь приказал корнеевским биремам разворачиваться и плыть следом за собой, мол, наших припасов вполне будет пока достаточно. Так пятью биремами и прибыли в залив Секрет-Вежи.

Разросшееся селище успело превратиться в крупное городище, вальяжно раскинувшись на обеих сторонах залива. Правда, живность крепости была изрядно подъедена войском Макариоса, но её вполне заменяли для секретцев горы вяленой рыбы, а полдюжины выкопанных колодцев позволяли зеленеть посевам ячменя и овса.

Для ратников городища у князя был особый подарок. Пятьдесят новосёлов со своими жёнами сошли на берег, дабы заменить пятьдесят холостых ратников гарнизона, которым надлежало вернуться на Яик. Впрочем, их возвращение пришлось тут же отложить на неопределённое время. На воеводском совете было признано, что поход Макариоса по пустыне полностью провалился. Не согласен с этим был один Дарник:

— Пока войско может двигаться, оно непобедимо. Я не удивлюсь, если навстречу ему из Гургана выйдет двадцать тысяч магометан. Никому просто не придёт в голову, что на них собирается напасть пятьсот или шестьсот дарпольцев.

— И ты думаешь, что без повозок эта несчастная хоругвь сможет отбиться от двадцати тысяч гурганцев? — Корней прямо вскинулся от возмущения. — Или ты хочешь их в этой пустыне оставить на зимовку, не пойму тебя?

— Если зимовка будет, то только в самом Гургане.

— Хочешь повторить «Дикейское сидение»? Но магометане не ромеи, они с тобой переговоры вести не станут.

— А это смотря какие переговоры, — усмехнулся в усы князь.

Воеводы недоумённо переглянулись между собой: а не сошёл ли он с ума от своего зазнайства.

— В общем, так, — посерьёзнел Дарник. — На всех биремах ссадить на берег половину команд, оставить только по шестьдесят гребцов и по двадцать камнемётчиков. Всю воду из колодцев вежи перелить в бочки, весь уголь тоже забрать, обойдётесь пока кизяком. Там на месте уже будем решать, что делать: вывозить войско сюда, или переправлять его для набега в Гурган.

Суточный отдых моряков на твёрдой земле и снова в путь. Выйдя из глубокого залива на морской простор, поплыли дальше сначала на запад, а потом за остроконечным мысом свернули на юг, поймали попутный ветер и стали сильно удаляться от берега. «Хазария» на одной мачте скоро отстала от других бирем, но о ней не слишком беспокоились — у «Хазарии» было своё собственное задание: прижиматься на вёслах к берегу и посещать все оставленные макариосцами у кромки моря фоссаты.

На хазарской карте указывалось, что кругом только чистое море и нет никаких препятствий, поэтому с попутным ветром плыли весь день и всю ночь, даже приблизительно не ведая сколько вёрст покрыли за это время. Утром уже на вёслах повернули на восток и к полудню показался наконец и берег.

Дарник с жадным интересом вглядывался в постоянно меняющие береговые виды. Желание найти подходящее место и основать ещё один могучий город переполняло его. Какое там христианство, магометанство или иудейство! Он сам себя хотел чувствовать богом, способным создать из ничего свой собственный избранный разбойный народ.

Дарполь как столица уже мало удовлетворял его — слишком сытно, благостно и пуповина от Хазарии и Хемода не оборвана! Здесь же на безмерном пространстве царила и властвовала оглушающая и испепеляющая пустыня, которую хотелось покорить. Ну что ж, и высадятся, найдут воду, возделают землю и построят жилища, и все плывущие мимо суда будут дивиться такому чуду! Если в Дарполе он строил улучшенное подобие других городов, то здесь будет создавать что-то совсем необычное. Увиденный год назад возле Секрет-Вежи Провал, на дне которого прекрасно укрывались от жары местные жители, давно не давал князю покоя. Вот и в новом городе они все уйдут под землю. Узкие дворики глубиной в четыре-пять сажен, а из них во все стороны рукотворные пещеры — дёшево и надёжно! Из этих двориков и до воды проще докопаться.

Вот только где же остановиться: здесь, здесь или здесь?! Уже почти выбрал, но там вдали виднеется что-то ещё более скалистое и укромное, посмотрим ещё там! А вдруг дальше будет гораздо лучше?

Так четыре дня и плыли, нигде не останавливаясь. Несколько раз видели береговые фоссаты с Рыбным знаменем, но не причаливали, полагаясь на «Хазарию». Наконец на пятый день пути заметили сразу три небольших костёрных дымка. Это могло быть только походное войско, так оно и оказалось.

Измученное и истощённое, оно требовало от Макариоса и воевод прекращения похода и возврата домой. Прибытие бирем с князем и бочками с водой утолило жажду восьми оставшихся сотен походников, но общего настроения поменять уже не могло. «На юг больше не стронемся ни на шаг».

— Ну и отлично! — одобрил Рыбья Кровь. — Первых четыре сотни готовьтесь к погрузке на биремы.

— И что назад, не солоно хлебавши?! — не могли поверить воеводы.

— Почему же назад, когда можно и вперёд.

Расчёт князя был прост: плыть назад уже бессмысленно, в Секрет-веже воды на всех всё равно не хватит, а до Яика и Эмбы слишком далеко. Гораздо ближе до южного или западного берега, там везде по рассказам были горы, а, значит, и горные речки.

— Ты ведь знал, что по берегу войско всё равно не дойдёт? — накинулся на Дарника с упрёками на военном совете Макариос. — Если бы с доставкой воды всё было бы в порядке, мы сейчас шли бы и шли. А ты отправился добивать тудэйцев. А теперь хочешь пиратским набегом исправить положение. Но за него мы тебе платили сорок тысяч, а не сто. Выходит, ты просто Сабониса обманул? Заодно обманул и тех двести воинов, которые по пути погибли.

Обвинения ничуть не смутили Дарника. Он сделал знак Афобию, и тот подал князю серебряную фалеру.

— Всегда удивлялся, когда умные люди чёрное принимают за белое. Ты и твои походники сделали то, что никто и никогда здесь не делал. Прошли по выжженным пескам и такырам там, где до вас никто не проходил. Есть подвиги военные, а есть подвиги походные, которые иногда дороже любых военных побед. Своим походом ты нагнал на гурганцев великий страх. Сейчас они собирают большое войско, чтобы выйти нам навстречу. И второе — никто кроме тебя не провёл бы войско на пятьсот вёрст по пустыне и не сумел бы основать здесь опорную крепость, из которой мы теперь можем присматривать за всем Хазарским морем.

— Какую крепость?! — Макариос растерянно смотрел на вручённую ему фалеру. Воеводы недоверчиво улыбались, пытаясь понять княжеские слова. Сразу после совета полсотни медных фалер были розданы и другим походникам, что здорово всех приободрило и придало новых сил. Оставалось самое малое — найти место для опорной крепости. Его отыскали в десяти верстах южнее, где была закрытая песчаной косой бухта и два каменистых взгорка с пересохшим ручьём и островками пожухлой травы. А где трава, там на глубине и вода.

— Я могу назвать эту крепость Макарсом, но тогда тебе придётся остаться в ней первым наместником, хотя бы на год, — предложил ромею Дарник.

Тот немного покряхтел, потом всё же уронил:

— Называй.

Окружающие воеводы и ратники дружно рассмеялись — умеет их князь сыграть на простом человеческом тщеславии.

Пока возились с этим переездом и большой рыбалкой сетями с бирем, прибыла и «Хазария», правда, уже и без припасов и без воды — всё роздано было на пяти береговых фоссатах.

Вырытые в Макарсе колодцы воды давали совсем чуть-чуть, не слишком помогали и два десятка бочек с выпариванием морской воды. Подсчёт показывал, что из-за этого гарнизон крепости никак не может превышать двух сотен человек, к тому же полностью безлошадных.

Значит, снова на корабли и быстро искать и везти в крепость воду, зерно, коз и зимнюю одежду. Куда плыть ни у кого сомнений не было — конечно, на юг, пиратствовать так пиратствовать. Поэтому отплыв, берега уже не держались, плыли открытым морем, так меньше было вероятности, что их заметят какие-либо купцы или рыбаки.

Набранные на биремы ратники позволили установить вторую и третью смену гребцов, что дало возможность бодро и неутомимо продвигаться вперёд полные сутки.

Лёгкое плаванье, впрочем, продолжалось не долго. На третий день флотилию накрыла сильная буря, так что было уже не до вёсел, трюмы не могли вместить всех желающих спрятаться, часть гребцов пришлось привязать на палубе к мачтам и стойкам камнемётов, а кормщика к собственному рулю. Тем не менее, троих гребцов и двух матросов только с княжеской «Романии» всё-таки смыло за борт. Видимо, сие жертвоприношение вполне удовлетворила морского бога и скоро море из бурного стало просто волнительным и можно было снова браться за вёсла. Как ни странно, ни одна бирема не потерялась и выстроившись клином продолжили свой путь.

Ещё через день всё же повстречали купеческий караван, идущий в сторону Дербента. Среди купцов были и знакомцы, которые сообщили, что в Гургане действительно в ожидании дарпольцев собрано не только большое войско, но и несколько десятков военных фелук.

Дальше поплыли более осторожно, самая быстрая «Русия» выдвинулась вперёд, в качестве передовой хоругви, другие биремы отстали от неё на пару вёрст. К вечеру восьмого дня пути различили вдали полоску гор. Всех охватило тревожное волнение: какой выйдет встреча с местными обитателями и не будет ли опасности от прибрежных скал? Ночь застала их на воде в двух-трёх верстах от берега. Чтобы не потеряться в темноте друг от друга, выставлены были сигнальные фонари с маслеными светильниками. Утром снова двинулись к берегу, высматривая место для причала. Взметающие вверх брызги прибоя заставляли биремы держаться на отдалении и плыть дальше вдоль берега.

Рядом с Дарником теперь постоянно находился Рушан, купец из Гургана, зимовавший на Змеином. Не дождавшись в Дарполе попутной купеческой фелуки, он решил добраться домой на «Романии», заодно заработав приличное жалованье в качестве переговорщика и проводника яицкого князя. Пока плыли вдоль восточного побережья, пользы от Рушана особой не было — он сам был там впервые. Но на южном берегу узнал знакомые места и уверенно направлял биремы на восток.

Наконец увидели выступающий в море остроконечный мыс, а за ним небольшое селище: одноярусные каменные домики с плоскими крышами, окружённые двух-трёхаршинными стенами, сложенными из камней — ограда, больше не дающая скотине разбежаться, чем для чего-нибудь другого. Тут же вытащенные на галечный берег узкие рыбачьи лодки и — о радость! — ручей, впадающий в море.

При виде приближающихся невиданных морских громадин в селище возникла изрядная суматоха: женщины загоняли в селище детей, мужчины хватали и уносили с берега сети, корыта и развешенную на солнце рыбу, в разные стороны поскакали конные гонцы и двуколки с женщинами и детьми.

Пришельцам до их волнений не было никакого дела, кое-как приткнувшись к берегу и выставив небольшую вооружённую охрану, они спускали с бирем пустые бочки и катили их прямо к ручью. Отдельная ватага рубила топорами кустарник по берегам ручья — дрова для корабельных железных печек, и повара уже растапливали их, собираясь готовить основательную горячую похлёбку.

Воеводы с ратниками были недовольны запретом князя на грабёж.

— Мы же пираты! Чего должны стесняться? — поддержал их возмущение Корней.

— Сначала поедим, как следует, потом пограбим, — распорядился Дарник.

— Так потом все разбегутся.

— И очень хорошо. Не придётся за грабёж никому ничего платить.

— Хочешь, чтобы нас все приняли за мирных торговцев? — догадался Речной воевода.

Грабёж действительно прошёл при полном отсутствии жителей селища. Скотина за исключением кур и немногих коз тоже отсутствовала. Зато всё съестное дарпольцы подмели подчистую. Не обошли вниманием ковры, медную и глиняную посуду, подушки и одеяла, зимнюю одежду и обувь, топоры, лопаты и мотыги — всё, что могло пригодиться зимовщикам Макарса.

За этим увлекательным и полезным занятием «стеснительных пиратов» застали звуки било с «Романии» — дозорный на мачте увидел приближающуюся гурганскую флотилию из двадцати-двадцати пяти военных фелук. Тотчас же вопрос к князю:

— Вступаем в переговоры, сражаемся или спасаемся бегством?

— Разумеется, спасаемся бегством, — расплылся в довольной улыбке Рыбья Кровь и объяснил кормщикам и хорунжим бирем, в чём именно будет заключаться их бегство, и велел всем им достать свитки с перечнем сигналов, чтобы они ничего не перепутали в приказах, исходящих от «Романии».

Какое-то время понадобилось ещё для того, чтобы пополнить запас камней для камнемётов и без того довольно солидный. Поэтому когда вышли в море, фелуки были уже совсем близко, часть из них забирала к северу, дабы закрыть биремам путь в открытое море. Рыбья Кровь ничего против этого не имел, направив свою флотилию на запад, заодно можно было больше рассмотреть персидского побережья.

Отступление дарпольцев только ещё сильней раздразнило гурганские суда, ветер дул с востока, и, распушив свои паруса, фелуки устремились в погоню. Желая проверить быстроходность противника, Рыбья Кровь скомандовал вывесить сигнал «Делай как я», убрал на «Романии» вёсла и пошёл под одними парусами, затем и вовсе спустил парус с главной мачты, оставив только на малой мачте. Тяжелогруженные биремы тут же утратили своё преимущество в скорости и россыпь из двух дюжины фелук начала их постепенно нагонять. Слышны стали даже торжествующие возгласы на арабском и персидском языках. Затем с расстояния в полтора стрелища засвистели магометанские стрелы. С попутным ветром большая часть из них долетала до бирем. На «Романии» был даже ранен один из мачтовых матросов.

— Ну, что же, вы сами напрашиваетесь! — И князь велел разворачиваться к противнику правым бортом с восемью камнемётами. Защитные навесы были подняты на биремах ещё раньше, так что отсутствие видимых лучников делало дарпольскую флотилию довольно беззащитной добычей, и все фелуки двумя линиями ринулись на абордаж, под прикрытием своих продолжающих стрелять лучников.

Быстро летели напряжённые мгновения. Лишь когда расстояние сократилось до двадцати сажений, камнемёты выстрелили: один раз, второй, третий. Затем гребцы резко налегли на вёсла, и биремы стали уходить от неизбежного столкновения. Немного не повезло «Русии» — две фелуки с опустошёнными палубами и порванными парусами почти врезались в неё, поломав ей два десятка вёсел. Застопорившийся ход передней линии фелук привёл к тому, что в них стали врезаться более целые фелуки второй линии.

Чуть отойдя в сторону, биремы остановились, просто посмотреть, что будет дальше. Шесть фелук, вырвавшись из общей сутолоки, попытались продолжить свою атаку, но были остановлены новым залпом камнемётов. Корней на «Калчу» решил немного пошалить и направил свою бирему и последовавшую за ней «Хазарию» так, словно отсекал гурганскую флотилию от берега. Это вызвало у фелук настоящую панику. Торопливо развернувшись, они бросились назад, дабы не дать себя окружить.

Разгром был полный. Из двадцати пяти фелук на плаву оставались не больше дюжины, семь, изрядно изрешечённые стояли на месте, не имея возможности двигаться, ещё шесть медленно, но верно шли ко дну. Часть тонущих моряков устремилась вплавь к своим обездвиженным судам, а часть поплыла прямо в загребущие объятия «Калчу» и «Хазарии», предпочитая больше не испытывать судьбу, а просто сдаться. Речной воевода им в этом «счастье» не отказал: с борта сброшены были верёвочные лестницы и «вороны» и по ним на бирему было поднято не меньше полуста человек.

Затем «Калчу» подплыла к «Романии» и Корней, указывая на пленников, весело прокричал:

— Что с ними делать: утопить или выкуп взять?!

— Сначала будешь их за свой счёт кормить и поить, — откричал ему в ответ по распоряжению князя кормщик головной биремы.

На «Романии» подняли второй парус, взялись за вёсла и развернулись носом на восток. Следом это сделали и другие биремы. Легко догнали удирающие фелуки, но нападать и обстреливать их не стали, просто прошли мимо. Криками, жестами и свистами дарпольцы всячески призывали гурганцев посостязаться в скорости. Но те на призывы не откликнулись.

6.

Рушан с беспокойством спрашивал всё снова и снова:

— Неужели князь Дарник собирается напасть на Гурган?

— Ты же видел сам — гурганцы сами напали на нас, — отвечал ему на хазарском языке Рыбья Кровь. — Нам просто надо успеть первыми к гурганскому эмиру, чтобы легче было перед ним оправдаться.

— Но твои воины говорят только о предстоящем сражении, — не верил купец.

— На то они и воины, чтобы говорить о сражениях. Ты же видел, как я остановил их в рыбацком селище.

— Его всё равно разграбили.

— Потому что не было у кого всё это купить. Ты всё видел и будешь лучшим судьёй перед эмиром. Можешь прямо сейчас прикинуть, какую сумму за захваченные съестные припасы и одеяла нам следует заплатить.

Полдня подумав, Рушан назвал сумму в семьсот дирхемов. Дарник с удовольствием с ним поспорил и снизил сумму до пятисот дирхемов. Ещё они обсудили сколько может стоить триста рулонов сукна и четыреста макрийских лисьих и соболиных шкур взятых на биремы для продажи, и князь пообещал, что захваченные гурганцы будут переданы эмиру без всякого выкупа. После этого Рушан чуть успокоился и даже внёс некоторые исправления на хазарской карте. По его описанию Гурган располагался у входа в большой залив, отделённый от моря узкой и длинной косой, заросшей лесом. Сам залив полусолёный, но по его берегам есть ручьи и родники с хорошей водой.

К ночи того же дня флотилия достигла основания этой косы. Дарник выслал к берегу вплавь ватагу дозорных с надутыми воздухом бурдюками. Вернувшись, они сообщили, что да, версты через две они вышли через лес к заливу, где на воде даже ряби нет. Признаков селищ они вокруг не обнаружили.

С восходом солнца гребцы взялись за вёсла и, сменяясь каждый час, уже к полудню достигли входа в Гурганский залив, посреди которого имелся небольшой островок. Первоначально направились было к нему, но потом князь передумал и велел сворачивать в сам залив, а оттуда уже к косе.

Входя в залив, на восточной стороне увидели белый город с внушительной стеной и множеством каменных домов на пологом склоне.

— Это и есть Гурган, — объявил Рушан.

К косе по тихой воде причалили как-то совсем по-домашнему. Внезапно разразившийся тёплый ливень с молниями и ветерком привёл всех в радостное настроение — хорошего дождя не видели почти два месяца. Ратники, кроме сторожевой сотни, живо скинули доспехи и одежду и как мальчишки голышом бегали по песку и всласть купались.

После такого взбодрения и костры разжигать и фоссат выставлять было одно удовольствие. При отсутствии повозок стены возводили из мешков с песком. Помимо основного стана были выставлены ещё три малых (на одну ватагу) сторожевых фоссата: у входа в залив, на противоположном морском берегу и ещё один дальше на восток по берегу залива.

— И что теперь дальше? — спрашивали воеводы.

— Дальше — отдыхаем! — шутил Дарник. — Наша стрела на их стороне, чем ответят, то и ладно будет.

Вместе с Рушаном он проведал пленных гурганцев. Успокоил их насчёт возвращения домой и каждому вручил по дирхему, а трём кормщикам и по два дирхема. Воеводы удивлялись:

— За что им такое жалованье?

— За приятное сражение, за что же ещё? — князю это было очевидно.

Не обнаружив от чужаков враждебных действий, несколько рыбачьих лодок приблизились к вытянутым на песчаный берег биремам. Рыбаков звали сойти на берег, те не соглашались. Тогда князь написал послание эмиру на ромейском языке, одному из пленных кормщиков свиток закрепили на голове и послали к лодкам вплавь, не забыли и к шее привязать кошель с двумя дирхемами. Кормщика подняли на одну из лодок, после чего она направилась в сторону города.

Корней, тем не менее, выглядел крайне озабоченно:

— На этих лодках они спокойно могут подплыть ночью и поджечь наши биремы.

— Ратай бы тебе на это сказал: построй десять плотов и выставь их со сторожами у бирем со стороны залива, — заметил ему на это Дарник.

— Ох уж этот проказник Ратай! Везде меня найдёт! — под смех воевод воскликнул Корней, отдавая распоряжение о срочном строительстве плотов.

Всех, конечно, интересовало, что же такое князь написал эмиру.

— Да просил сильно меня с вами не наказывать, — снова повеселил соратников Рыбья Кровь.

Утром дозорные с северного и восточного сторожевого фоссата доложили князю о проходе в город остатков гурганской флотилии.

— Может стоит им на хвост сесть и тоже в город войти? — на всякий случай предложил Корней Дарнику.

— Будем надеяться, что эмир уже успел выслушать нашего пленника.

— А чего ты решил, что наш пленник стал ему говорить о нас хорошо?

— Если эмир умён, то он всё в любом случае поймёт как надо, а если не умён — то горе Гургану.

Полдня в дарпольском стане прошли в напряжённом ожидании. Затем, когда полуденное пекло немного спало, показалась большая лодка с переговорщиками. Рыбья Кровь принял их в своём княжеском шатре, где были расставлены стол, лари и седалища с подушками. Гурганцам было предложено виноградное вино, от которого они отказались и квас, который они с любопытством попробовали.

Переговорщики на взгляд воевод вели себя странно: расспрашивали князя о Дарполе, какие там живут племена и народы, какой веры и обычаев придерживаются, насколько склонны к вину, имеют ли ограничения в пище, сколько по числу у них христиан, магометан и иудеев, скромны ли их женщины. Князь на все вопросы отвечал невозмутимо и по возможности точно. О пленниках гости упомянули лишь однажды и Дарник подтвердил, что да, присылайте фелуки и забирайте их: по одному апельсину за каждого пленника. Перед уходом переговорщиков он написал эмиру второе послание, запечатал их своей печатью и передал гурганцам.

Ближе к вечеру прибыли три фелуки привезли две корзины с апельсинами и забрали с собой своих моряков.

Воевод буквально разрывало неуёмное любопытство:

— Что же такое ты, князь, написал эмиру??? И во второй раз тоже???

— В первый раз я написал, что хотел бы принять магометанскую веру, но для того, чтобы сделать окончательный выбор, мне надо совершить путешествие в Дамаск и встретиться там с халифом, — на голубом глазу признался Дарник. — Во втором написал, что для того, чтобы магометанскую веру оценил и принял не только я один, а вся моя земля, я должен совершить это путешествие со своими воинами.

Воеводы очумело смотрели на своего князя.

— С какими воинами? — наконец решился на вопрос ромейский сотский.

— Со всеми вами, других воинов у меня здесь нет.

— И как, положим в котомки полпуда сухарей и зашагаем по персидской дороге? — Корней, как и все, с трудом это мог представить.

— В трюмах у нас пятнадцать повозок и двадцать колесниц, купим коней и пойдём по дороге обычной военной колонной, — разъяснил Дарник.

Воевод словно прорвало, все заговорили одновременно.

— Да как такое вообще возможно?

— На первой же ночёвке нас окружат и в темноте не помогут никакие камнемёты!

— Какая могучая страна позволит, чтобы по её земле двигалось чужое войско?

— Скажут сдать всё оружие!

— Назад мы точно не вернёмся!

— Успокойтесь, успокойтесь! — князю невыносим был их ор. — Никто ещё никуда не идёт! Нам просто надо выиграть время. Чтобы к нам все немного привыкли, начали торговать, разрешили здесь оставить своё торговое подворье.

— А если они возьмут и согласятся с твоей прогулкой в Дамаск? — предположил Корней.

— Если сразу согласятся — это и будет для нас ловушкой. Никакой эмир сам нам такое разрешение не даст, сперва пошлёт к халифу за согласием. По словам Рушана, самому быстрому гонцу до Дамаска отсюда надо скакать десять дней. Значит, три полных недели у нас точно есть. А если согласятся, то и пойдём. Кто не захочет посмотреть южные страны, тот может вернуться в Дарполь, насильно я никого с собой брать не буду.

— Всё хорошо, но скажи, пожалуйста, почему дамасскому халифу должно быть какое-то дело до маленького Яицкого княжества? — не отставал Речной воевода.

— А молва? — усмехаясь, отвечал ему и всем Рыбья Кровь. — Вы недооцениваете силу молвы. И тридцати лет не прошло, как пять сотен иудейских менял сумели принудить принять свою веру сильнейший Хазарский каганат. Неужели дамасские халифы не грызут себе локти, что не их вера торжествует на Итиле? Не забудьте, что они с хазарами беспрерывно воюют уже лет пятьдесят, никак не меньше. Неужели им не захочется иметь сильного магометанского союзника на Яике? Тем более, что они наверняка уже знают о всех наших победах.

Воеводы молча слушали.

— Ну и уничтожат они обманом нашу хоругвь со мной во главе, и что? На весь подлунный мир станет известно, что к ним пришли доверчивые чужеземцы, чтобы разобраться, что есть истина, а что нет, а они их просто перебили? Будь в Дамаске дикие кочевники — никакого с них спросу, но магометанской вере уже сто лет, там выросло пять поколений воинов, убеждённых в своей высшей небесной миссии и эмиров, наладивших великолепное управление своих бескрайних владений.

Понятно, с каким нетерпением воеводы после такого объяснения ожидали нового приезда переговорщиков. И этот приезд никого не разочаровал. Если в первый приезд переговорщиков было лишь двое, во второй — пятеро, то в третий раз прибыла большая фелука, с которой на берег сошло целых восемь разодетых переговорщиков — похоже, посмотреть на дерзких северян пожаловали главные городские вельможи. Они начали с того, что пригласили Дарника с ближними воеводами перебраться в Гурган, где им уже отведено лучшее посольское подворье, мол, там будет гораздо удобней, чем в палатках на сыром песке. Князь вежливо поблагодарил за такое щедрое приглашение, но сослался на то, что не может оставить своих воинов без должного надзора и попросил выделить место, куда бы он мог переехать со своими биремами и тысячью воинов. Эта его просьба сильно смутила переговорщиков. Они оторопели ещё больше, когда Дарник подал им уже готовый договор на ромейском языке о выделении под Яицкое торговое подворье того места, которое сейчас занимает их стан:

— Здесь мы не будем никому мешать, а приезжать в Гурган обязуемся уже без оружия. Если же вас смущает, что нас здесь слишком много, то завтра я собираюсь отправить две биремы на север.

— С какой целью будут отправлены эти биремы? — последовал осторожный вопрос.

— Они привезут подарки для великого халифа и повозки для путешествия в Дамаск.

Воеводы навострили уши — будет ли возражение? Возражения не было. Более того, в следующий раз переговорщики привезли разрешение на возведение на косе Яицкого подворья. Потом и вовсе сообщили, что да, в Дамаск отправлен запрос насчёт словенского «похода за верой».

Одновременно князь обстоятельно переговорил и с Рушаном, объяснял ему, что путь в Дарполь вдоль восточного берега будет втрое короче, чем путь вдоль западного берега, то есть за весну, лето, осень на Яик из Гургана можно обернуться не один, а три раза. А меха из Макрии получше, чем из Булгарии, янтаря и речного жемчуга, правда, нет, зато есть самоцветы с Рипейских гор. И пошлины хазарам за торговлю платить не понадобится.

— Да что там! Ты же сам видел в Дарполе Кятское подворье. Можешь сам опередить всех других купцов и открыть у нас Гургантское подворье.

— Западное побережье более освоенное, там всегда можно найти и еду, и питьё, -возражал Рушан. — На востоке одна выжженная пустыня.

— Ты же видел Секрет-Вежу и Макарс, там купцам будет и еда и питьё.

— До Макарса отсюда на биреме шесть-восемь дней пути, на фелуке будет все двадцать.

— Так в чём же дело? Подговори других купцов, я дам две биремы и построим вместе ещё одно или два опорных селища до Макарса.

— А кому они будут принадлежать?

— Конечно Гургану. Но без пошлин для моих купцов. Если гурганские купцы не начнут плавать в Дарполь, то самому мне эти опорные селища вовсе не нужны.

И Рушан загорелся. Провёл переговоры с нужными людьми в Гургане. И когда «Калчу» с «Милидой» отплыли в Макарс, у них на борту был с десяток бывалых купеческих работников, дабы оценить возможности восточного пути по Хазарскому морю — ведь до этого в Хемод купцы добирались кружным западным путём.

В Заливе, так теперь называлось их городище, развернулось привычное большое строительство. К удивлению дарпольцев гурганские визири его только поощряли. Загадка вскоре разрешилась просто, Рушан сообщил, что эмир больше всего боится, как бы предприимчивые гости в один прекрасный день не сели на свои биремы и не уплыли к себе на север, поставив его в глупое и чреватое наказанием положение перед Дамаском.

Оставшиеся три биремы беспрепятственно шныряли по западной части залива, добывая на безлюдных, большей частью болотистых берегах лес и гальку, нашли даже каменоломню, откуда принялись перевозить к себе большие известковые глыбы. Из подходящего леса соорудили для «Хазарии» новую мачту и возводили привычные для себя бревенчатые избы. Рядом со станом расчистили ристалище, где стали устраивать боевые игрища на радость рыбакам и знатным гурганцам, которые вместе с рыбаками подплывали близко к берегу, чтобы полюбоваться на военные забавы северян.

Рушан окончательно перешёл на княжескую службу, его стараниями было нанято пять лодок, на которых дарпольцы уже сами ездили в Гурган людей посмотреть и себя показать. Понемногу, чтобы держать высокие цены, продавал на городском торжище дарпольские меха и сукно, а взамен то, что требовалось для долговременного проживания, включая мелкий скот и с десяток лошадей. На выделенные князем две тысячи дирхемов было куплено сорок рабынь, в основном тех же словенок. На шестьсот здоровых мужчин это было совсем ничего, поэтому приходилось вводить особые законы.

— Повального скотства не будет! — грозно объявил Рыбья Кровь, как только в Залив были привезены первых десять рабынь. — И весёлых юрт тоже. По нашему городищу будут судить обо всём Дарполе, поэтому держите себя в руках, как бы тяжело это не было. Бросайте жребий и становитесь недельным мужем для своей наложницы. Потом передаёте её другому недельному мужу. Так конечно не очень разгуляешься, зато хоть чуть-чуть вспомните нормальную семейную жизнь. За насилие над наложницами будет виселица.

Настороженность постепенно уходила и у гостей и у гурганцев. Особый перелом произошёл, когда Дарник отправил эмиру послание с просьбой прислать учителей арабского языка, мол, как иначе читать ваши священные книги. Учителя тотчас и прибыли: двое учить с хазарского, двое с ромейского и пятый со словенского. А князю пришло приглашение посетить дворец эмира. Воеводы обеспокоились:

— А что если они тебя захватят в плен, а то и казнят?!

— Справите по мне хорошую тризну, делов-то! — беспечно ухмылялся Дарник.

— Если казнят, то да, справим. А если захватят как заложника, что делать?

— Сразу нападать! Быть заложником ещё большее бесчестие, чем быть убитым. Начнут меня у вас на глазах рвать — не останавливайтесь, а рвите их сами.

— А если выкуп за тебя захотят?

— У вас что, камнемётов нет?! Я же сказал: не раздумывайте, нападайте и рвите!

Таким было княжеское повеление воеводам и ратникам перед отъездом в Гурган.

Едва рассвело, большая гребная фелука появилась возле пристани Залива, специально уже построенной для бирем. С Дарником помимо десяти гридей в праздничных вышитых рубахах и вооружённых короткими пехотными мечами в свиту были взяты Рушан и сотский Ерухим, знающий персидский язык.

Пристань Гургана была сложена из больших тёсаных камней, имелись даже причальные столбы для верёвочных концов, что прежде князь видел только в Романии.

На берегу дарпольцев встречала разодетая встречающая свита и не менее тридцати стражников с копьями и круглыми щитами. Но их задачей было скорее сдерживать набежавшую толпу зевак, чем что-то ещё.

Навстречу дарпольцам выступил осанистый визирь, назвавшийся Техелом, и предложил гостям свои услуги по показу города и торжища. Рыбья Кровь почти ни о чём не спрашивал, за него все нужные вопросы задавал Афобий, внимательно перехватывая взгляд князя. Покупать почти ничего не покупали, так, самую мелочь: сладости, фрукты, горячие лепёшки. Удивились дешевизне перца, корицы и гвоздики. Техел же говорил, что если торговаться, то можно купить ещё более задёшево. Из северных товаров лучше всего шли меха, янтарь, речной жемчуг. Воск, мёд и пенька тоже были в почёте, а вот сукно и войлок почти не спрашивали.

Больше всего Дарника, естественно, интересовало, как выглядит городская стена изнутри. Напрямую спрашивать считал зазорным, но к одной из башен с воротами всё-таки попросил подвести, так как эти ворота назывались Ханьскими.

— Неужели отсюда дорога ведёт прямо в империю Тан? — не мог сдержать он своего любопытства. — И сколько дней пути?

— Гонцы преодолевают этот путь за полтора месяца, караваны — за три-четыре месяца, — был ответ.

Не преминули заглянуть и на невольничий базар. Торговля здесь шла самая бойкая: под навесами и в тени деревьев находилось примерно сотни полторы рабов и сотни три покупателей. Впрочем, больше торговались, чем покупали. Как ни странно женщин, даже молодых почти не брали, в основном, приценялись к мальчикам и крепким мужчинам.

Техел объяснил это тем, что женскую работу в городских домах выполняют в основном собственные жёны, а наложниц для гаремов торговцы содержат отдельно и показывают только известным богатым покупателям. Остальных женщин разбирают обычно сельские жители, кому нужны работницы на полях. Самые же не востребованные невольницы через какое-то время продаются в «Дома отдохновения».

Действительно продаваемые женщины особой красотой, молодостью и изяществом похвастать не могли. За них требовали от тридцати до семидесяти дирхемов. Цена же спрятанных наложниц начиналась обычно со ста арабских сребков.

Солнце было уже в зените, торговые лавки одна за другой закрывались на полуденный отдых, и дарпольцев повели во дворец эмира. За спиной князя гриди тихо, по-словенски сетовали, что, может, их хоть у эмира кто-то догадается накормить. Дарнику это и самому хотелось узнать.

Увы, никаких особых яств во дворце эмира Газвана ибн Лейс они не получили, всё те же сладости, фрукты, лишь с добавлением риса с изюмом. Сначала вообще казалось, что не будет даже этого. В предбаннике приёмного зала вышла небольшая заминка с тем, что нужно сдать свои мечи и поклониться эмиру, стоя на коленях. На что Рыбья Кровь ответил, что становиться на колени для словен страшное оскорбление и лучше им вообще не встречаться с эмиром, или пусть тот сам выйдет из дворца, чтобы и ему не было неуважения. На том и договорились. В большом внутреннем дворике места сполна хватило и на княжескую свиту с мечами и на эмирскую охрану со щитами и копьями.

Сам эмир оказался темноликим сорокалетним дородным мужчиной с умными глазами и небольшой чёрной бородкой, одетым в цветистую одежду, сандалии и с головным платком, закрывающим всю голову кроме лица.

Хозяин и гости приветствовали друг друга только поклонами: более глубокий у князя и гридей и лишь слегка обозначенный у эмира. К удивлению Дарника, на его приветствие по-хазарски эмир ответил приветствием на ромейском языке. Положительно ромейский язык был главным языком всех властителей того времени.

Отказавшись от услуг толмачей, эмир с князем в сопровождении всего лишь одного телохранителя с бешеными чёрными глазами отошли в дальний конец двора, где имелся журчащий фонтан и под каменным навесом с вьющимися растениями было более прохладно. Жестом эмир указал на подковообразное возвышение, устланное пёстрыми коврами и сам полуприлег на него на мягких подушках. Дарник был в некотором затруднении, как усаживаться ему, наконец, сел с прямой спиной, делая вид, что это ему привычней всего, хорошо ещё, что можно было ноги не поджимать под себя, а опустить вниз.

— Князь Дарник очень смел раз после своего нападения на фелуки великого халифа посмел сам явиться в наш город, — неожиданно холодно произнёс эмир.

Гость и бровью не повёл.

— Я просто хотел на деле показать, какого сильного союзника в моём лице ты, эмир, можешь получить. Разве став могущественным эмиром, ты приказал казнить тех мальчишек, с которыми дрался в детстве? Думаю, многие из них стали твоими самыми верными подданными. Пять моих бирем никак не могут угрожать покою магометанского халифа. Зато теперь в твоих руках ключи от всего Хазарского моря. Великий халиф Мухаммад ибн Марван должен высоко оценить твою прозорливость.

Сказав это, Дарник понял, что попал, в глазах эмира что-то словно мигнуло. Жестом он пригласил гостя угощаться стоящими на резном столике фруктами и сладостями.

— Осталось только узнать, зачем тебе нужно союзничество с халифом и Гурганом? Насколько я знаю, ты даже не человек Писания, а самый упрямый идолопоклонник.

— Ну вот и настало время для меня с этим как-то определиться, — с обезоруживающей простотой принялся разглагольствовать князь. — Моё княжество уже не может жить без настоящей веры. А союзник мне нужен, потому что я нахожусь на самом выгодном перекрёстке торговых путей. И вечно побеждать там всех невозможно. А лучшая и надёжная помощь от союзника может прийти только по морю.

Тонкая улыбка промелькнула на лице эмира, мол, кто может так серьёзно уповать на своих союзников.

— Это не обязательно должна быть военная помощь, — откликнулся на неё Дарник.

— А какая ещё?

— Зерно, оружие, дирхемы.

В чём-то сильно убеждать Газвана не входило в намерение князя. Сказанного и так достаточно, чтобы эмиру на досуге было о чём поразмышлять.

— Могу ли я ещё что-то обсудить с великим эмиром? — решил переменить разговор Дарник.

Эмир благосклонно кивнул.

— Я хотел бы обсудить положение дел в том случае, если халиф откажет мне в поездке в Дамаск. Очень хотелось бы, чтобы наше дарпольское подворье осталось в Гурганском заливе и после того, как биремы уплывут на север. Сегодня я видел в городе Хорезмское и Индийское подворье, ваши купцы свободно плавают в Хазарию и Булгарию, бывают и в Хемоде. Будет правильно, если и наши купцы будут приплывать в Гурган.

— Я думаю, больших препятствий к этому не будет, — согласился Газван.

Когда по его приказу гостям были вручены подарки: гридям и толмачу по маленькому бронзовому масляному светильнику, князю — Коран и кривой кинжал с рукояткой из слоновой кости, Дарник поздравил себя с тем, что предусмотрел и такой поворот событий. Каждый из гридей положил на поднос перед эмиром по крупному янтарю, а сам князь высыпал туда целый кошель с двадцатью мелкими рубинами, сапфирами и изумрудами, чем порядком впечатлил Газвана и его приближённых.

Второй вызов во дворец князь получил уже через неделю. На этот раз эмир разгневан был не понарошку, а на полной серьёзности — до ста беглых рабов-словен всеми правдами и неправдами, кто вплавь, кто в обход по берегу добрались до дарпольского стана, желая вырваться на свободу из гурганской неволи.

— Увы, великий эмир, я заложник своей славы, — оправдывался перед Газваном Дарник. — Десять лет я не давал вывозить невольников из Словении, поэтому мои воины взбунтуются, если я прикажу наших беглых соплеменников возвращать их хозяевам. Прикажи выставить стражу вокруг нашего стана, пусть они ловят беглецов. Но если рабы всё же доберутся до нашего подворья, то назад мы их выдать уже никак не можем.

— А если я сейчас посажу тебя в темницу? — пригрозил эмир.

— Будет лучше, если я сам поговорю с владельцами беглых рабов и договорюсь с ними о выплате нужного выкупа.

Немного подумав, Газван согласился. Раз уж заговорили о темнице, то Рыбья Кровь воспользовался случаем и предложил, чтобы ему отдали половину подлежащих казни преступников: зачем их просто так гурганцам кормить?

— Я знаю, у вас в городе только и говорят о том, что яицкий князь заставляет своих врагов поедать друг друга. Отрубать на площади головы хорошо, но однообразно. Зато когда мои воины в цепях проведут на пристань этих преступников и для них и для гурганцев это будет хуже, чем топор палача. Можно ещё пустить слух, что многие преступники у нас сходят с ума от ужаса перед тем, как их начнут по частям жарить и есть.

— А это на самом деле так? — с интересом спросил эмир. — Можно попробовать.

Три дня спустя по главной улице Гургана десять ратников в красных масках провели на цепях от тюрьмы к пристани четверых преступников, на которых взбудораженная зрелищем толпа смотрела как на жертв особой людоедской казни.

Да и сами «жертвы» лишь дней через десять смогли прийти в себя и поверить, что их есть никто не собирается, и с усердием втянуться в очистку выгребных ям.

Ещё веселее вышло с выкупом беглых рабов. Лишь половина хозяев рискнула приплыть в Залив за деньгами. Да и они были подвергнуты тщательному допросу князя, а рабов заставили показывать все следы от побоев. Часть причин побоев Дарник признал справедливыми, а часть чрезмерными. Соответственно и общую цену выкупа снизил. Да и ту, с которой согласился, разделил надвое: половину хозяевам заплатили дирхемами, а половину — долговыми расписками, мол, скоро из Дарполя придут княжеские торговые лодии, с них эти долги и будут оплачены.

Но как князь не ловчил, выложить больше тысячи дирхемов всё же пришлось. Ещё и за разграбленное рыбачье селище заплатили пятьсот дирхемов. Их в присутствии Рушана Дарник передал Техелу, не слишком интересуясь, оставит эти деньги визирь себе или, в самом деле, отправит в селище.

7.

Последний день лета выдался на редкость жарким и душным. В полуденное время всё живое в Заливе пряталось в тень: куры, собаки, козы. Не отставали от неразумных тварей и люди. Лагерные караульные и те стояли под небольшими специально для них установленными навесами.

Дарник лежал на топчане с книгой в руках. Два противоположных края шатра были приоткрыты, давая доступ лёгкому сквозняку. Со своего места князю был виден навес, под которым Ырас учила Дьянгу словенскому языку. Эта учёба велась лишь в сторону простого понимания — вдовица по-прежнему внятно говорить не могла. Платок закрывал нижнюю часть лица Дьянги, рядом находилась деревянная миска, на случай если её снова вырвет — на днях Ырас сообщила, что «любимая наложница» князя беременна.

У этой новости была лишь одна приятная сторона: в войске и Дарполе прекратят называть вдовицу колдуньей намертво очаровавшей князя — колдуньи беременными не бывают. Сначала Дарник даже обрадовался всему этому, как возможности занять Дьянгу будущим ребёнком. Но потом его мысли на этот счёт приняли другой оборот. Он представил себе, каково будет этому ребёнку в десять-двенадцать лет смотреть на такую мать. Что почувствует и подумает он, осознав себя сыном или дочерью великого князя и изуродованной немой матери? Была, правда, надежда, что ни князь, ни мать, ни дитя десять лет никак не протянут, а ну как протянут?

Мысль о том, что он сам рано или поздно вздрогнет от уродства и немоты Дьянги и ему порой приходила в голову, но долго там не задерживалась. Он и так умом понимал, что у вдовица нет ничего такого, что он больше всего ценил в женщинах: весёлости, интересной умной беседы, какого-либо особого умения и яркой к чему-нибудь устремлённости. Даже любовные соития с ней продолжали быть неполными и ущербными. И тем не менее, каждый вечер он с нетерпением ждал того мгновения, когда может лечь в постель и после соития тесно прижаться к её обнажённой спине, повторяя собой все изгибы её тела.

Ему вдруг вспомнилось, как Лидия рассказывала апокрифическое предание, что в древности мужчина и женщина были одним существом, которое потом разделилось на мужскую и женскую половину и с тех пор эти половины обречены всю жизнь искать свою потерянную часть. Тогда этот делёж пополам хоть с одной женщиной показался ему крайне неприятным и несправедливым. Он всю жизнь стремится к чему-то великому и сильному, завоёвывает города и страны, а приходит симпатичненькая мордашка и хочет называться его половиной?! Разве в слиянии с Дьянгой по своему объёму, силе и разуму он может составлять половину? Нет, не меньше чем три четверти, стало быть, Дьянга и всякая другая женщина тянут не более чем на одну четверть.

Мысль показалась ему весьма забавной, какие всё-таки молодцы магометане, мало того, что именно четырёх жён предусмотрели для мужчины, так и самого мужчину соблазнили и успокоили этим, чтобы глядя после своего гарема на стороннюю женщину его с души воротило бы! А заодно ещё и работать женского угодника как следует подстегнули в их расслабляющих южных землях, чтобы он из кожи вон лез, дабы прокормить и одеть своих четырёх «гурий»!

Князь громко захлопнул книгу. Ырас услышала, повернула голову, потом встала и направилась к шатру. При входе чуть приостановилась, чтобы понять, на правильном ли она пути. А какой может быть неправильный путь, если Дьянге достаются все ночи, а ей лишь дневные игрища. Она опустила полу шатра со стороны «любимой наложницы», скинула рубаху и шаровары и скользнула к Дарнику на топчан. Вот уж с кем ему всегда было весело и приятно! Только никуда не спешить, медленно и верно подбираться к обоюдному сладостному изнеможению!..

— Где князь? Биремы пришли! — послышался голос гонца.

— Ну пришли и пришли! Чего голосить-то? — отозвался ленивый голос караульного.

— Так не две, а три биремы идут!

Ну вот, что с таким народом поделаешь? Не дадут князю полного удовольствия! Только одеваться и выходить из шатра!

Дарнику подвели коня, и он вместе с полудюжиной гридей и знаменосцем поскакал за гонцом к восточной сторожевой веже.

Три биремы гордо входили в Гурганский залив. Таможенная фелука вертелась перед носом «Калчу», но оттуда её просто никто не замечал. При виде группы всадников под Рыбным знаменем со всех трёх бирем послышались радостные крики и звон железа.

Князь внимательно рассматривал новую бирему. Она имела кое-какие отличия от двух своих сопутников. К носовой башенке добавилась башенка на корме, а между ними по центру палубы по всей длине шёл узкий навесной мостик. Два рулевых наклонных весла превратились в весло отвесное идущее от верха кормовой башенки. Да ещё на носу, перед башенкой установлена мощная баллиста на скрученных сухожилиях — всё-таки ромейские оружейники преодолели сопротивление Ратая с его лучными камнемётами. По размеру новая бирема не отличалась от других, но выглядела заметно тяжелее. Новшеством было и присутствие на новичке большой группы юниц — неужели и их на вёсла усаживают?!

Восторженная встреча бирем стала ещё восторженней, когда с «Макрии», как назвал Ратай шутки ради новое судно, скатили две бочки виноградного и три бочки ячменного вина. Князь пиршеству не препятствовал, на тысячу человек пяти бочек было только усы помочить. Уединившись с Корнеем, он выслушал от него все новости. Приятной среди них было лишь то, что из Секрет-Вежи в Макарс была налажена малая сухопутная гоньба из лёгкой колесницы и четырёх конников охраны. А из Секрет-Вежи в Дарполь и обратно каждых пять дней отправлялось по лодии.

Неприятностей оказалось гораздо больше. Тудэйское племя присягнуло на верность хазарскому кагану и теперь в дельте свой порядок наводят итильские тудуны. Вот он результат «Озерского застолья»! Вторая неприятность была ничуть не легче: воспользовавшись отсутствием Князьтархана на Сагышский улус в верховьях дельты напала Большая Орда кутигур и тоже заставила себе принести клятву верности. Из-за чего торговый путь вдоль Ахтубы возле Ирбеня оказался полностью перерезан, по нему уже не идут ни купеческие караваны, ни ополченцы для дарпольской службы.

— А самую большую напасть ты, наверняка, приготовил напоследок, — заметил Дарник своему любимцу.

— Угадал, — вздохнул Корней и протянул князю три свитка в кожаных мешочках.

На вопросительный взгляд князя, с какого начинать, два свитка забрал.

В оставшемся на ромейском языке было написано замысловатое послание, в котором говорилось о необходимости выплатить князю Дарнику тридцать тысяч дирхемов выкупа. Ничего толком не поняв, Рыбья Кровь протянул руку за вторым свитком.

Он был от княжича Смуги. Сын коротко и толково объяснял, что его на охоте захватили в полон тарначи и продали хазарскому тархану Улешу, а тот в свою очередь перепродал Смугу князю дигоров Карсаку. И теперь князь Карсак готов вернуть княжича отцу после выплаты выкупа в тридцать тысяч дирхемов. У четвёртой строчки послания Смуги была поставлена неприметная точка, свидетельствующая о полном правдивости написанных слов, и ещё одна точка стояла в середине третьей строки, призывая отца к вызволению из смертельной опасности.

Дарник ещё раз пробежал глазами первое послание, теперь смысл его был ясен: давай серебро и забирай своего сына хоть к себе в Дарполь, хоть назад в Новолипов на его собственный княжеский стол.

Третий свиток был от Агапия. Наместник писал, что с посланиями от князя Карсака он ознакомился, но решил пока держать их втайне от других воевод и тиунов. Знает только княжеский казначей, который потихоньку стал собирать эти тридцать тысяч дирхемов, которых и в княжеской и в войсковой казне осталось не больше десяти тысяч. Полно дарпольских златников и сребков, но вряд ли их примут в качестве выкупа, вот и стараются как-то обратно выменивать дирхемы.

— Что ещё? — обратился князь к Речному воеводе за дополнением.

— На словах гонец сказал, что можно серебро передавать или через Семендер, или через Ирбень.

— А почему не через Итиль или Змеиный остров? Ближе и безопасней.

— Так передали на словах. Наверно, если через Итиль, то тогда хазарский каган становится невольным соучастником князя Карсака.

Дарник чуть подумал.

— А далеко ли княжество князя Карсака от Семендера?

— Так я и думал, что ты это спросишь! — усмехнулся своей догадливости Корней. — Вёрст триста, да все по горам! А сейчас ты скажешь: «Давно я по горам не ездил»!

— Умный когда не надо! — не принял его шутку Рыбья Кровь.

Больше они в этот день об этом не говорили. Прошли на новую бирему смотреть что там и как. Кормщик «Макрии» давал все нужные объяснения, заметно было, как он гордится своим судном. Кормовая камора поразила своими размерами: полторы на две сажени. Тут не только было большое ложе, но и стол, за которым могли усесться десять человек, лари и сундуки для вещей и оружия, и три окошка-бойницы на три стороны. Рулевые вёсла были намертво закреплены скобами из белого металла на задней стороне кормы. Мостик на нос был хоть и не привычен, но весьма удобен, предполагалось, что в случае абордажного сражения с него можно метать топоры и сулицы, если противник ворвётся на палубу. Носовая баллиста тоже была с секретом. Кормщик показал четырёхлапую «кошку» на тонкой белой цепи, которой из баллисты можно было выстрелить на двадцать-тридцать саженей, а потом прочно закреплённой лебёдкой подтягивать к «Макрии» зацепленную «кошкой» фелуку или лодию.

— А ты пробовал уже это делать? — спросил у него князь.

Кормщик чуть смутился:

— В море нет, в Затоне пробовали. Из десяти выстрелов три раза лодию зацепили. Главное, цепь прочная, её простым топором не перерубить.

Агапий с Ратаем, снаряжая «Макрию» в плаванье, оказались на редкость предусмотрительными, помимо харчей, воды и вина, были не забыты зимняя одежда и одеяла, кузнечный горн и железные печки, товары на продажу, целая шкатулка самоцветов (мол, меняй их, князь, на дирхемы, если сочтёшь нужным) и пять тысяч дирхемов для походных расходов. С удовольствием похвастал кормщик и двумя кожаными челнами, которые легко поднимал один человек. Просмолённая кожа была натянута на деревянный каркас, усиленный железными стержнями. Челны могли перевозить по два человека и в затопленном виде оставались на плаву.

— Это очень хорошо для береговой разведки, — пояснил кормщик.

— Я понял для чего, — улыбнулся князь. — Жаль, что только два чёлна, а не шесть. Один передашь на «Романию».

Что и говорить — всем была хороша новая бирема! Вот только привезённым товаром и шкатулке с самоцветами Дарник радовался ничуть не меньше. С ними уже можно было не только оставлять в Заливе зимовщиков, но даже купить для каждого из них по рабыне.

На вопрос кормщика, сгружать ли привезённые в разобранном виде повозки и колесницы, князь приказал пока с этим повременить. И сказав так, понял как ему3 дальше действовать. Поездка в Дамаск последнее время нравилась ему всё меньше и меньше, он понимал, что съездить туда и не принять магометанскую веру уже никак не получится, а принимать не хотелось, особенно пугало обязательное обрезание крайней плоти — целое измывательство над собственным телом. Поэтому похищение старшего сына было наилучшим поводом отказаться от «похода за верой».

О полученных посланиях из Дарполя и о своём решении отправляться за княжичем в Хазарию он объявил воеводам на следующий день, уже всё хорошо продумав.

— Здесь останется «Милида» и двести ратников, каждому из них будет куплена рабыня. Не знаю, как сложатся дела в Хазарии, поэтому не могу обещать, что до зимы я сюда вернусь. В Макарсе останется «Калчу». Зимы тут говорят почти нет, поэтому совсем брошенным Залив не будет.

— Боюсь, твоему отъезду эмир Анвар не слишком обрадуется, — заметил на это Корней. — Халиф наверное уже все глаза проглядел, ожидая тебя. Может лучше эмиру говорить о нападении на Дарполь Большой Орды? Ведь это почти так и есть. За сына выкуп и княжеский казначей может заплатить.

— А кто сказал, что я собираюсь платить выкуп. Я сыновей на невольничьем рынке не покупаю.

Воеводы только крякнули и тревожно переглянулись от такого заявления: уж не собирается ли князь нападать на подвластное хазарам племя дигоров в самом центре Хазарии?! Мрачный вид князя, однако, не располагал к разумным отговариваниям, оставалось только выслушивать распоряжения о подготовке к отплытию.

Особый разговор состоялся у Дарника с тридцатью учениками арабского языка.

— Мой отъезд на север эмир может расценить как коварный и предательский поступок. Я хочу предложить ему, чтобы он послал в Дарполь своих проповедников, но этого может показаться мало. Поэтому прошу вас постоять за честь Дарполя, пойти в Дамаск не с повозками и оружием, как мы собирались, а мирными послами-паломниками. Каждый, кто пойдёт, получит чин сотского, а тот, кого вы выберете себе вожаком, нашьёт себе нашивки хорунжего. Только учтите, ловчить и обманывать магометан ни в коем случае нельзя. Они это сразу почувствуют, и это для вас закончится плохо. Вы действительно должны стать правоверными магометанами и истово поверить в их Аллаха. Тем самым вы не только отстоите честное имя Дарполя, но и поможете ему обрести Гурган как верного и сильного союзника.

Из тридцати учеников двадцать пять согласились на «поход за верой» и с удовольствием стали нашивать на свои кафтаны знаки сотских, дабы предстать перед эмиром в ранге видных дарпольских воевод.

Три дня в Заливе кипела работа: спешно заготавливался уголь, доски, тёсаные брёвна, закупалось зерно, крупы, сладости, орехи, фрукты, овцы и козы, на невольничьем набирались рабыни не только для заливцев, но и для Макарса, укреплялся и сам стан, превращаясь в городище с крепостным валом, камнемётными гнёздами, деревянными домами и пристанью.

Промашка вышла только с эмиром. Когда флотилия была подготовлена к плаванью, и Рыбья Кровь отправился в Гурган на встречу с Газваном, оказалось, что эмир отправился на дальнюю охоту и вернётся не скоро. Пришлось князю ограничиться разговором с визирем Техелом и подробным письменным посланием эмиру.

— Да, — согласился Техел, — отогнать от твоей столицы Большую Орду очень важно и это хорошо, что ты отправляешь в Дамаск своих лучших воевод.

И всё же отплывал из Залива Дарник с тяжёлым сердцем. Уповать приходилось лишь на трезвый ум гурганцев — с шестью биремами дарпольцы были уже полными хозяевами Хазарского моря.

Своё княжеское знамя Дарник, разумеется, перенёс на «Макрию». Как он и предполагал, ход у неё был чуть тяжелее, чем у других бирем. Но в этом имелось и своё преимущество, замешкавшись с манёврами, остальные биремы легко могли наверстать упущенное.

Княжескую камору плотным занавесом перегородили на две половины: днём укрывшись на одной стороне Ырас с Дьянгой, совсем не мешали трапезничать за столом князю с воеводами биремы, ночью же Ырас отправлялась спать на воеводскую скамью.

Плыли вдоль восточного берега только в дневное время, на ночь останавливаясь, развернувшись носами к ветру. На пятый день попали в бурю, но тут же нашли почти полностью закрытую песчаную бухту, где спокойно переждали ненастье. Пока пережидали, ратники сложили из камней курган на десяток саженей с деревянным крестом на макушке. Почитание христианство здесь было не при чём — крест просто лучше всего бросался издали в глаза. Заодно и площадку расчистили под будущее опорное городище, названное Песчаным.

Ещё два дня пути с попутным ветром и вот он Макарс! В нём простояли лишь день, нельзя было позволить восемьсотголовому морскому воинству объедать скудные припасы пустынного городища. Да и оставшихся бочек с водой на всех не хватало. Поэтому разгрузились, ночь проспали на земле и, добрав три сотни ратников, снова за вёсла.

— Ты что решил воевать с Хазарией? — удивлялся перед отплытием Макариос.

— Вовсе нет. С чего ты взял? Просто пройдём по её земле и накажем князя Карсака.

— Так, как ты наказал тудэйцев?

— Надеюсь придумать что-то другое.

— То-то хазары обрадуются, — с вполне словенской насмешливостью съязвил ромей.

— А не обрадуются, так заставим обрадоваться, — Рыбья Кровь как всегда ни в чём не видел для себя особых затруднений.

— А Гурган?

— Возле Гургана поставлено наше опорное городище и ждёт, когда магометане его захватят. Ну не могу же я нападать на них без всякого повода?! Следующей весной Гурган будет наш. Пока собирай и чини брошенные повозки и колесницы и свози из береговых фоссатов часть ратников для переброски в Хазарию. Мне нужна ещё одна хоругвь.

Судя по карте, Семендер располагался как раз напротив Макарса, поэтому плыли в три смены гребцов и днём и ночью и смогли уложить весь путь в трое суток. Правда, Семендер был непонятно где, да и «Романия» в последнюю ночь потерялась, но это было как бы и неважно. Пройдя вдоль плоского берега, за которым возвышались верстовые горы, с десяток вёрст, они увидели остроконечный мыс, за которым волны были чуть слабее и, не мудрствуя, причалили к берегу, только чудом не налетев на выпирающие из воды камни. Здесь же был и небольшой ручей. Чего лучше!

Перво-наперво, нарубили приречных кустов и бурьяна и на самой высокой береговой скале соорудили сигнальный костёр: днём в него побольше сырой травы для дыма, ночью хворост посуше для яркого огня.

Затем уже выгрузка повозок и колесниц, установка палаток-бань (наконец-то как следует помыться), возведение ограды из мешков с землёй, сбор двенадцати колесниц с установкой на них камнемётов, и собирание для Макарса сухих дров по всей округе — топливо после воды было на восточном берегу вторым наиважнейшим припасом. И «Калчу» с «Хазарией», оставив на берегу две три своих гребцов, легли на обратный путь в Макарс за новым пополнением ратников.

Корней, великий мастер по названиям, решил назвать новый фоссат-городище Бунимском: «А что, это хазарская земля, и их визирь немало для нас сделал!» Для Дарника, после названия головной биремы «Макрией» это было уже сущим пустяком.

Он был рад, что в Гургане как следует поскопидомничал и не всё серебро спустил. И когда к их стану потянулись осмелевшие местные жители — мнение о дарпольцах по всей Хазарии уже сложилось весьма благоприятное, у них за звонкие дирхемы удалось купить не только лепёшки, фрукты и куриц с овцами, но и три десятка лошадей, а седла с упряжью у дарпольцев и свои имелись в наличие. Выяснилось, что Семендер находится гораздо южнее, но Дарник туда особо и не рвался — пусть сами присылают своих тудунов и визирей. Просто разослал вдоль берега два дозора найти и направить к Бунимску заблудившуюся «Романию». Также несколько надёжных таврических хазар и луров были под видом мирных путников отправлены вглубь Хазарии, выведать возможность прохода войска в Дигорское княжество.

Пожелание Дарника увидеть местного тудуна исполнилось уже на следующий день. Правда, сначала прибыл не сам тудун, а поднимая облако пыли с севера пожаловало целое конное войско, не менее двух тысяч всадников в сопровождении тысячи вьючных лошадей, что издали только увеличивало их мощь.

Дозорный на вышке из жердей вовремя заколотил в било, поэтому конников встретили, облачившись уже в доспехи с приготовленными камнемётами, луками, самострелами, пращами и копьеметалками. Что это были не местные пастухи, а опытные обстрелянные воины свидетельствовало то, как конники согласованно распределились вдоль ограды фоссата, соблюдая стосаженную безопасную прогалину. Стена из мешков с землёй между повозок и колесниц не превышала двух аршинов и с коней легко можно было перепрыгнуть через неё и двенадцать камнемётов вряд ли могли помешать этому.

Конники и дарпольцы настороженно изучали друг друга. Чуть выждав, Дарник выслал на переговоры хорунжего Наку с княжеским знаменосцем. Сам не поехал — предводитель хазар мог оказаться слишком мелким воеводой. На середине прогалины Нака задержался, поджидая переговорщиков с противной стороны. Те скоро и появились: двое разодетых в разноцветные халаты ладных воинов. Коротко переговорив с мужем Оловы, конники разъехались в разные стороны: хазарские переговорщики двинулись к фоссату, а Нака со знаменосцем в качестве заложников к «союзному» войску.

Первые переговоры получились непродолжительными. Князь объяснил, что ему нужно передать два важных послания: одно — хазарскому кагану, другое — князю Карсаку. На вопрос, зачем они сюда прибыли, ответил, что будет об этом говорить лишь с их тудуном. После чего в его шатёр, спустя какое-то время, прибыл уже сам тудун со своим помощником.

Тудун Гилел оказался крепким светловолосым иудеем, и чтобы он чувствовал себя более свободно, Рыбья Кровь позвал в шатёр кроме двух хорунжих Ерухима. Его приём оправдался — тудун в присутствии сотского-иудея и в самом деле заговорил более свободно и благожелательно. Он, разумеется, знал и о пленении сына яицкого князя и о запрошенном выкупе. Чего он не мог понять, так это намерения Дарника идти на князя Карсака малой вооружённой силой. Дважды даже переспросил, не собирается ли князь просить у их кагана войсковой помощи.

— Пока нет, — отвечал ему Рыбья Кровь. — Прошу лишь доставить кагану Эркетену моё прошение разрешить пройти через хазарскую землю.

— А что будет делать князь, если такого разрешения дано не будет? — осторожно поинтересовался Гилел.

— Я не думаю, что великий каган нам откажет. Ведь он сам отец и понимает, что такое, когда сын в беде. Словенское войско дважды помогало хазарам. Сначала остановить кутигурское нашествие за Итиль, потом — усмирить тудэйцев.

— Ну а как быть с обстрелами твоими судами нашей столицы?

— Это было временное недоразумение, которое уже давно разрешилось.

В разгар их переговоров в шатёр заглянул дозорный и сообщил, что к берегу подходит припоздавшая «Романия». И тудун стал свидетелем как шестидесятивёсельное судно не спеша и важно причаливает и начинает разгружаться. Особенно сильно его впечатлило, как прямо на его глазах из колёс и досок собрали четыре колесницы и тут стали прикреплять к ним камнемёты со стальными луками. Пока шла разгрузка, Рыбья Кровь в своём шатре написал на ромейском языке два послания: для Эркетена и для князя Карсака, после чего прочитал их вслух тудуну и тут же запечатал своей княжеской печатью.

Если послание к кагану было весьма учтивым и основательным, мол, позволь, великий каган, мирно пройти через твои земли и освободить моего сына, то в послании князю Карсаку тон был совсем иной: «За нанесённую обиду ты, князь, должен не только вернуть княжича Смугу в целости и сохранности, но и заплатить виру в десять тысяч дирхемов».

Присутствующие воеводы, слушая это, нисколько не удивлялись — вытаращенные глаза были лишь у тудуна. Он с изумлением оглянулся на Ерухима, сотский лишь пожал плечами — да, с нашим князем скучно не бывает.

— А знает ли Князьтархан, что народ Карсака может выставить до пяти тысяч конных воинов? — счёл нужным заметить Гилел.

— Если чужое войско меньше чем в десять раз превосходят число моих ратников, то у нас это даже за сражение не считается, а как обычная боевая разминка, — ещё раз повеселил воевод Рыбья Кровь.

Понял ли тудун, что это в равной степени относится и к хазарам было не совсем понятно, хотя, скорее всего, понял, глаза были достаточно умные.

На этом первые переговоры были закончены. Конники Гилела никуда не ушли, просто разбив свой стан в версте от стана дарпольцев. А их разъезды постоянно стали вертеться поблизости. Впрочем, для Дарника самым важным было, что до получения приказа из Итиля их мирное соседство полностью обеспечено.

Утром «Макрия» и «Романия» с ополовиненной командой отчалила от берега, но направились не на восток, а на север: к Змеиному острову и Заслону — там и ратников и припасов можно было получить гораздо больше, заодно сообщить в Дарполь, что Дамаска князю Дарнику оказалось мало, захотел ещё и хазарского кагана как следует взбодрить.

Состояние ожидания для дарпольского войска мало чем отличалось от походного или боевого — работа по возведению очередной крепости прекращалась лишь с наступлением полной темноты. Не забывали и о бухте. Две сотни ратников непрерывно перетаскивали носилками и волокушами камни к двум только обозначенным мысам, превращая их в мысы вытянутые, а десятки ныряльщиков выбирали или дробили ломами особо опасные подводные камни. В помощь им были собраны две Больших пращницы, которые успешно забрасывали пятипудовые валуны по краям бухты.

Между станом и берегом Рыбья Кровь приказал построить из жердей и тонких брёвен стену высотой в шесть саженей и раз за разом заставлял преодолевать её ратников с длинными лестницами.

— Учимся захватывать крепости князя Карсака, — объяснил он заглянувшему в стан тудуну.

Хазары посмотреть на дарпольские боевые игрища тоже допускались, но только малым числом и без оружия. Недели не прошло, как нашлись удалые молодцы и среди гилельцев, желая посостязаться в стрельбе, метании сулиц и единоборствах. Следом пошли в ход и конные состязания.

Где дарникцы взяли коней? Ну конечно у тех же «союзников». Подученный князем Ерухим смог убедить Гилела продать дарникцам сотню лошадей, мол, всё равно каган прикажет оказывать содействие яицкому князю, так лучше оказать её с личной выгодой, чем потом совершенно бесплатно. Была устроена целая многоходовая сделка, когда пятьсот конников отправились восвояси по двум разным дорогам, а их вьючные и запасные лошадей двинулись следом, но до места не дошли. Из их придуманного падежа и образовалась проданная дарпольцам сотня вполне упитанных и крепких коней.

С разрешения тудуна были предприняты несколько поездок в горы за брёвнами и сеном, заодно купили у горцев ещё пару десятков лошадей с овечьей отарой и небольшим коровьим стадом. Так что налаживалась не только военная жизнь, но и жизнь мирная.

Особый оттенок лагерной жизни придавало присутствие ватаги юниц. Отказавшись остаться в Заливе и Макарсе — «только вместе с князем» — они в Бунимске превратились в настоящих княгинь и тарханш. С гордым и уверенным видом прохаживалась по всему стану, во главе с Ырас выбирались даже к морю, где всласть купались в одежде, а то и голышом на радость плескавшимся рядом голым ратникам. Но все заигрывания словами и заканчивались — по установившемуся порядку юницы сами вольны были выбрать себе дружка на ночь, чем они от души и пользовались, редко ограничиваясь постоянным полюбовником. Попытки ратников просчитать, кто именно из них окажется счастливчиком на ближайшую ночь обычно заканчивались ничем — выбрать могли как самого весёлого и дерзкого, так и молчаливого и скромного.

Местные рыбаки и землепашцы, совсем осмелев от присутствия своего войска, тоже всё чаще наведывались к стану пришельцев. Образовалось целое торжище, на котором можно было что-то купить или обменять. Увы, дарпольцам мало что можно было предложить для обмена, а собственные деньги почти ни у кого не сохранились. Войсковые же тиуны покупали лишь самое необходимое из пропитания: муку, овёс, молоко, сыр, кур, овец и ещё коней тайком от Гилела! Рыбу и самим в море ловить получалось.

8.

Обе флотилии вернулись в один день. Сперва дозорные доложили об идущих с севера на всех парусах «Макрии» и «Романии», а не успели те ещё войти в бухту, как показались мачты идущих на вёслах с востока «Русии», «Калчу» и «Хазарии». Особого интереса удостоились северные биремы, привезя помимо ратников и припасов полсотни юниц. Правда, называли их юницами больше по привычке, большинство из них были зрелыми вдовами, решившими поменять унылую степную жизнь на славные ратные походы, немало было и своих дарпольских жён, соскучивших по мужьям. Корней, как не смотрел, Эсфирь обнаружить среди них так и не сумел.

Дарпольские новости тоже были лучше прежних: Большая Орда ушла на север, тудэйцы ведут себя тихо, пропуская по Ахтубе торговые суда, ещё до пятисот ополченцев приплыло в Заслон из Ирбеня на простых плотах. Янар отправил их дальше в Дарполь, но после прихода бирем послал за ними гонца, чтобы они возвращались в Заслон и готовились к переправе на помощь князю. В самой столице всё спокойно, народ только волнуется из-за магометанской веры князя, но Янар уже послал туда сообщение, что Дарник не в Дамаске, а в Хазарии. Весть о требовании выкупа за княжича Смугу всё же просочилась в Дарполе и Заслоне, и там начался общий сбор денег на выкуп. Кормщик «Макрии» привёз с собой торбу с пятью тысячами дирхемов, то, что удалось собрать в Заслоне. Князь был глубоко тронут как порывом дарпольцев, так и помощью заслонцев. Из Макарса вести были не менее приятными: туда пришёл первый торговый караван из Гургана из пяти фелук, купцы сообщили, что в Заливе всё спокойно, также объявились малым числом местные «пустынники» желающие торговать верблюдами и овцами.

Прибытие второй очереди колонистов, как их теперь называли на ромейский манер, ещё сильнее упрочило положение бунимчан. Теперь в распоряжение князя было помимо команд бирем восемь сотен ратников с двадцатью камнемётами, с которыми за выкопанным рвом и возводимым крепостным валом можно было отбиться от любого войска. Но для пешего похода требовалось гораздо большее количество воинов, поэтому, денёк передохнув, четыре биремы отплыли в Заслон за новой хоругвью.

Оставшейся «Макрии» предстояло особое задание. «Макрийцы» слишком вкусно рассказывали, как им удалось дважды использовать свою баллисту, зацепив и подтянув «кошкой» вздумавшие удирать от них дербентские фелуки и теперь им было велено заниматься тем же самым вблизи Бунимска, благо, что через день вдали появлялись торговые суда, идущие на юг или на север. Южные приказано было не трогать, а северные останавливать и досматривать.

Не успели ещё биремы скрыться в морской дали, как Гилел привёз в Бунимск ответ кагана, который гласил: «Князь Карсак, выкупив княжича Смугу, ничем не оскорбил князя Дарника, а спас его сына. Поэтому князь Дарник должен заплатить выкуп, получить сына и удалиться с Хазарской земли». Рыбья Кровь такой ответ предвидел и отправил второе послание кагану с объяснением, что здесь, в походном лагере после долгого плаванья у яицкого князя таких денег не имеется, посылать за ними в Дарполь означает ждать ещё два месяца, не могут ли визири кагана помочь раздобыть тридцать тысяч дирхемов у итильских ростовщиков.

— Ну ты и нахал, однако! — так отозвался о послании Корней на воеводском совете. — Ты что надеешься, что так и будет, или просто хочешь выиграть время?

— Время нужно не мне, а итильским тудунам и визирям, чтобы сообразить, что войско без денег рано или поздно для своего прокорма вынуждено будет заняться обыкновенным грабежом.

— И что будем делать дальше? — растерянно вопрошал сотский Ерухим.

— Пока что ждать прибытия остального войска, — отвечал Дарник.

— И что будет потом?

— Они упустили момент, когда нас легко можно было сковырнуть в море. Сейчас у нас неприступная земляная крепость с тысячным войском и пять бирем, что могут высадить ещё две хоругви на всём хазарском побережье. Если бы итильские грамотеи-тудуны были чуть поумнее, они бы дали нам возможность разделиться на походное и крепостное войско и разбили бы нас по частям. Теперь же нам не остаётся ничего другого, как прорываться на Яик с боем.

— Значит, о походе на князя Карсака можно уже забыть? — решил уточнить Корней.

— Я так не сказал, — улыбаясь, заметил Дарник.

Отдельный разговор у князя состоялся с хорунжием Накой. Тот ещё в первый день высадки на берег обмолвился, что до его родных мест отсюда не больше двухсот вёрст — о двуконь полтора дня пути. Теперь Дарник напомнил хорунжему об этом:

— А можешь ли ты съездить в свой аул на побывку и выполнить заодно одно поручение?

Всегда суровый лур весь просиял от такой возможности. Поручение заключалось в следующем: переговорить по пути с другими горскими селениями, рассказав там о необходимости спасти сына Яицкого князя, и заручиться их поддержкой и помощью при переходе дарпольского войска в земли дагорского племени. Выслушав Дарника Нака помрачнел:

— В наших краях похищение людей не является большим преступлением, вряд ли кто сильно осудит князя Карсака.

— Если бы князь Карсак сам похитил моего сына, я бы на него тоже не сердился, — возразил Дарник. — Но он поступил не как молодец, а как последний работорговец и ему за это нет прощения. Причём работорговец, который уверен, что ему ничего не угрожает, то есть дважды трус и негодяй.

— То же верно, — согласился хорунжий.

— А ещё я хочу, чтобы ты захватил с собой ватагу луров из тех, которые могут красиво рассказать про свою молодецкую службу в степях и на море и каждый сосватал бы сюда по три-четыре новых ополченца.

Нака чуть призадумался.

— А если мы сюда и жён с собой приведём?

— Ну это будет совсем замечательно! — обрадовался князь.

— Но с пустыми перемётными сумами это вряд ли удастся.

Делать нечего — пришлось войсковому казначею расставаться с двадцатью отрезами гурганского шёлка, двумястами дирхемами, двадцатью драгоценными камнями и двадцатью предметами из наградного оружия. Грабёж коснулся и войсковых щёголей, своими рубахами, кафтанами и сапожками им пришлось меняться с лурскими «женихами», дабы те сподручней могли пустить пыль в глаза своим родичам. Сверх того сам Нака был снабжён дополнительными княжьими дарами.

Помимо земляных работ и боевых упражнений были в Бунимске и свои развлечения. Главным из них стала охота «Макрии» на купеческие фелуки. В качестве зрительских мест наилучшим образом подошла учебная стена для осадного войска. Облепив её верх, ратники с азартом следили за морской погоней. Кому не хватило мест на стене, занимали места на береговом земляном валу. Дарник принял участие в этих охотах лишь в самом начале, хотел посмотреть носовую баллисту в действии. Она вполне оправдала расточаемые ей похвалы. Правда, хорошо зацепить спасающуюся бегством фелуку удалось лишь с третьего выстрела: первый просто прошёл мимо, второй отщепил от борта кусок дерева, зато на третий раз «кошка» настолько глубоко вошла в судовое ребро, что её потом пришлось вырубать долотом. Лебёдка тоже сработала как надо, медленно, но верно подтянув фелуку к биреме. Досмотр был быстрым и деловым. На сундуки и ящики не отвлекались, смотрели лишь на живой товар: восьмерых женщин (пять словенок и три булгарки), семерых парней-словен и троих маленьких девочек-булгарок.

— Завидую вам — новые страны увидите! — судьба мужчин как всегда мало заботила Дарника. А вот женщин он забрал у персов полностью. Предложил им на выбор: за каждую или сейчас по пятнадцать дирхемов, или по тридцать позже в Заслоне или Дарполе по княжескому договору, за девочек и вовсе без торга отдал по пять дирхемов. Купцы, разумеется, предпочли получить по пятнадцать монет сейчас.

Таким образом, был установлен порядок для всех будущих досмотров. Сам князь больше этим ребячеством не занимался, передоверив грабёж Корнею с его подручными.

Затянувшееся соседство двух войск играло дарпольцам только на руку. Если они с местными жителями аккуратно расплачивались за всё полновесным серебром и медью, то собственное хазарское войско такими пустяками себя не утруждало, брали что им нужно под видом военных поборов. И вот уже помимо съестных продуктов местные исподтишка начали снабжать пришельцев запрещёнными товарами: конями, железом, одеялами, зимней одеждой и сапогами с тёплыми портянками.

Во время объездов ближайших мест Дарник отметил для себя верстах в пяти среди невысоких предгорий небольшой лесистый распадок. В распадке был свой хороший ручей, а замыкающие его с трёх сторон холмы имели обрывистые склоны, позволяющие спускаться вниз лишь по нескольким извилистым тропам. Здесь жители ближнего селища выпасали своих коров, не слишком опасаясь ни воров, ни волков. И однажды в предрассветные часы из южных ворот Бунимска, которые были подальше от хазарского стана под предводительством князя выехал отряд из ста конников, десяти колесниц и десяти повозок. Копыта лошадей и колёса повозок были обёрнуты толстой материей, дабы уменьшить их шум. Пройдя с версту ещё дальше на юг и сделав порядочный крюк, отряд вышел к распадку, куда жители селища только что загнали большое стадо коров. Пастухов никто не трогал, просто выход из распадка быстро перегородили колесницами и повозками, а промежутки между ними стали заполнять рогатками из тут же вырубленных жердей. Обычно в полдень к коровам приходили женщины из селища на дневную дойку. Но на этот раз в присутствии чужаков они не рискнули пройти к стаду, так что коров доили сами дарпольцы. Травы в распадке хватало не только на коров, но и на лошадей дарпольцев. К полудню с полусотней воинов прискакал к распадку крайне озабоченный происшествием Гилел.

— Что это за захват такой?

— Я же говорил, что у меня с собой денег нет, а кормить ратников надо, — объяснил Рыбья Кровь. — Я готов каждую из коров купить за десять дирхемов, в долг, конечно.

Тудун хмуро смотрел на возводимое ограждение.

— А это зачем?

— Просто хочу построить зимнее селище для своих воинов. На берегу слишком голо и ветрено. Здесь хороший лес и нет ветра.

— Как же вы будете здесь зимовать?

— Мои воины очень неприхотливы, сделаем землянки и перезимуем.

Чтобы на что-то решиться, Гилелу надо было получить согласие из Итиля. Ну, а пока хазары лишь с неудовольствием наблюдали, как между Распадком и Бунимском по три раза в день челноками снуют дарпольские разъезды, сопровождая по три-четыре гружёных повозок. В береговое городище везли лес, сено, купленные у жителей аула баранину, творог и сыр, а в Распадок свежую и вяленую рыбу, железо для кузницы, сукно и войлок. Дело было даже не в этом взаимном снабжении, а в самом независимом перемещении чужих вооружённых людей, тем более что возле Распадка проходил главный путь из Семендера в Итиль. Пересекаясь с хазарскими обозами, ратники вели себя предельно учтиво, насколько могут быть учтивыми своевольные бывалые воины, подчиняющиеся только князю, что всякий раз оставляло у путников тревожный осадок.

Разумеется, подобное равновесие долго продолжаться не могло и через две недели после отправки кагану второго послания к Бунимску прибыло ещё одно двухтысячное войско во главе с Бунимом и старшиной итильских ростовщиков длиннобородым Ароном.

Буним с Дарником встретились в княжеском шатре как старые друзья. Чувствовалось, что приязнь визиря достаточно искренняя — именно успех в тудэйских делах помог Буниму укрепить своё положение при дворе кагана. Всё было по высшему разряду: и приветствия, и угощение, и здравицы, и обмен подарками. Узнав, что береговое городище названо в его честь, Буним сперва почувствовал себя весьма польщённым, но вскоре его довольство сменилось испугом:

— В Итиле это могут расценить, как награду за те услуги, которые я тебе оказал.

— Ничего не могу поделать, это название уже нанесено на все дарпольские карты, — весело посочувствовал ему Дарник. — А на свои карты вы можете нанести его под названием ближайшего рыбацкого селища.

Арон с неудовольствием слушал их словенскую речь, плохо её понимая. Цель его приезда была проста: гильдия итильских ростовщиков согласна была предоставить князю тридцать тысяч дирхемов на один год под рост в одну треть. В качестве залога Дарник должен был предоставить Змеиный остров и Потеповку.

— Слишком большой рост, — воспротивился Рыбья Кровь, перейдя на хазарский язык. — В Константинополе, на который мы все равняемся, ростовщики берут не больше одной десятой или даже одной двенадцатой части.

— Где Константинополь, а где мы, — глубокомысленно вздохнул Арон.

— Я думал, каган Эркетен будет более щедр по отношения ко мне. Мне с большим трудом удалось отклонить предложение эмира Гургана поразбойничать на хазарском берегу.

— Но ты уже и так разбойничаешь на нашем берегу, разве нет?

— Пока здесь не убит ни один воин: ни наш, ни ваш. Но в любой момент всё может измениться.

— Ты угрожаешь нашему каганату? — удивлённо поднял брови старшина.

— Вовсе нет. Я просто стараюсь показать, что со мной не надо разговаривать как с бесправным подчинённым. Победа вашего замечательного войска над нами будет стоить очень дорого, гораздо разумней и дешевле обойтись без крови.

Это были лишь первые переговоры в череде дальнейших споров и уступок. С дарпольской стороны в них принимал участи лишь Корней. Когда Буним несколько раз просил князя расширить состав переговорщиков, включив в него хотя бы Гилела, Дарник со смехом отвечал ему:

— Мне и двух иудеев-спорщиков достаточно. Если вас будет трое, я обязательно буду чувствовать себя проигравшим, а я очень не люблю это чувство.

Про сам выкуп уже почти не вспоминали, всё сводилось к безусловной передаче Итилю Потеповки и Змеиного острова, да ещё с обязательством не обкладывать пошлинами караваны из Итиля в Хорезм. За всё это «щедрые» рахдониты обещали выплатить шестьдесят тысяч дирхемов: тридцать на сына и тридцать за беспошлинную переправу через Яик.

В разгар их споров в Бунимск прибыла четвёрка бирем, привезя с собой не только целую хоругвь ратников, но и тридцать тысяч дирхемов. Об этом быстро узнали Буним с Ароном и даже поспешили поздравить князя с благополучным разрешением выкупного затруднения.

— Это не княжеская казна, а войсковая, — остудил их радость Дарник. — Она только на жалованье воеводам и ратникам. Им нужны эти деньги, чтобы купить в Хазарии всё то, чего не достаёт в Дарполе. Теперь мы можем останавливать купцов, что плывут в Итиль и Ирбень и покупать то, что ратники захотят. У меня, сами знаете, княжество не мирное, а разбойничье, податей и налогов взять неоткуда. Если я не заплачу ратникам их жалованье, они примутся грабить купцов и местные селища. Это ни для кого не будет хорошо.

Убедившись, что князь действительно намерен сам отправляться за сыном в Дигорскую землю, Буним с Ароном, оставив войско, выехали в Итиль. Тем временем в Бунимске шла усиленная подготовка к полевому походу: изготавливались новые повозки и колесницы, докупались кони, полный день обучалась хоругвь ополченцев из Заслона.

Всего в распоряжении князя было, включая команды бирем, неполных две тысячи воинов. Из них двенадцать сотен он намеревался двинуть в путь, по сотне оставить на биремах и три сотни для охраны Бунимска и Распадка. С каждым днём становилось всё холодней, ветреней и дождливей. Зима в этих местах, по рассказам, хоть и была малоснежная, но случались и морозы. Да и в зимнее время Хазарское море слишком опасно для плаванья, недаром же в ромейском морском уложении говорилось, что кормщик-навклир, вышедший зимой в плаванье, заслуживает смертной казни.

Несмотря на громкие распоряжения Дарник с выступлением в поход медлил, и биремы тоже не отпускал, обсуждая с Корнеем и кормщиками бирем их возможное нападение с моря на один из хазарских городов, кроме того, хотел дождаться Бунима, Наку с его «женихами», флотилию из десятка лодий, что собирались прислать из Заслона или ещё чего.

Это «ещё чего» первым и пришло. Сначала к Бунимску отважно завернула с юга фелука из Гургана, посланный с нею гонец преподнёс князю роскошный свиток на великолепном пергаменте с шёлковыми шнурками, скреплёнными арабскими печатями. Это было высочайшее разрешение халифа Мухаммада ибн Марвана на прибытие в Дамаск Князьтархана Дарника с его тысячным почётным войском. Причём, гонец плыл через Дербент и эмир Дербента снабдил его ещё одним посланием, позволяющим яицкому князю идти в Дамаск через Дербентские ворота.

Следом не из Итиля, а прямиком от князя Карсака пришло второе послание, написанное рукой Смуги. Сын умолял отца выплатить выкуп и освободить его, говоря, что иначе его переведут в неприступные горные крепости. Точка на четвёртой строке указывала, что так оно и есть на самом деле. Затем стали возвращаться лазутчики, посланные в дальнюю разведку. Они докладывали, где есть самый удобный путь и какие племена там могут встретиться, но предупреждали, что во многих местах дорога проходит узкими ущельями, где дигорам легко устроить большой камнепад, и камнемёты там окажутся совершенно бесполезны.

Смотр своему войску Рыбья Кровь провёл особый. Однажды рано утром, когда половина хазарских коней ещё находилась на выпасах, все четверо ворот дарпольского фоссата распахнулись, из них вырвалось наружу всё тысячное войско в полном вооружении и устремилось к хазарскому стану. На каждой колеснице зацепилось для скорости по семь человек, на каждой лошади ехали по двое. Гилельцы и опомниться не успели, как рядом вся тысяча и выстроилась: восемьсот ратников — зрителями, двести — участниками большого учения. Тут же установили многочисленные мишени — и понеслась! Ватаги пеших лучников, самострельщиков, пращников и копьеметателей бегом сменяли друг друга, следом помчались конные лучники и метатели арканов, катафракты показали на увесистых куклах действие своих таранных пик с «пяткой», привязанной к корпусу лошади, а подытожили состязание десять камнемётных колесниц, которые «яблоками» и «орехами» разнесли в щепки все мишени.

Хазары, сами бывалые конники, смотрели на это зрелище глазами знатоков, и оно произвело на них неизгладимое впечатление. Конечно, заранее выложить свои наиболее сильные боевые приёмы было рискованно, но желание устрашить возможных противников перевесило.

Ещё через день, когда их уже перестали ждать, в Бунимск прибыл большой, в полторы сотни копий отряд луров. Почти все на конях, а кто не на конях так на высоких четырёхколёсных арбах, мало чем уступающих большим повозкам дарпольцев. Причём не только все «женихи», но и многие луры-новичков были с молодыми жёнами, которые застенчиво укрывались под матерчатым навесом арб. Добрую треть пополнения составляли зрелые тридцатилетние мужчины, их дополняли два десятка седобородых горцев и тринадцатилетних мальчишек с озорными глазами.

— Это что такое? — вопрошал Наку удивлённый Дарник, указывая на арбы.

— Наши женщины не менее отважны, чем словенские мамки и кутигурские юницы, — отвечал хорунжий. — Тоже хотят увидеть заморские земли.

— А со стариками что?

— Никто из них по пятьдесят лет из своих аулов не выезжал, вот и решили…

Про мальчишек уже и спрашивать не приходилось.

Разумеется, отправляться с таким довеском в рискованный поход было слишком беспечно. Поэтому, как луры-мужья не противились, всех женатиков и мальчишек решено было оставить в Бунимске.

Тем временем вернувшиеся из Итиля Буним с Ароном объявили, что каган Эркетен подтвердил свой запрет на поход в княжество Кайсака.

— Очень хорошо, — ответил на это Рыбья Кровь. — На князя Кайсака не пойдём, пойдём на Дербент.

— Как на Дербент?! — в один голос воскликнули замечательные переговорщики. — Зачем на Дербент?!

— Халиф разрешил моему войску дружескую поездку в Дамаск. Надеюсь для нашего мирного похода на юг, спрашивать разрешения у кагана Эркетена не понадобится? — невозмутимо поинтересовался князь, предъявляя арабские послания.

Буним с Ароном не знали, что и делать, разве что послать в Итиль гонца о новом сумасшествии яицкого князя.

Дальше чего-то ждать уже не имело смысла и дарпольское войско выступило в поход, направившись действительно не на запад, а на юг. Все повозки и колесницы двигались двумя колоннами рядом с ними вышагивали пешцы. Конники двигались с восточной стороны походного поезда, ведя своих коней в поводу, так что с западной стороны их почти и видно не было.

В Бунимске и Распадке, как и предполагалось, осталось три сотни воинов и пять бирем с малыми командами. Четырёхтысячное войско Гилела тоже снялось с места и пошло следом за дарпольцами. Арон судьбу не испытывал, оставаясь со своим войском, зато Буним мотался с небольшой охраной по пять раз на дню между обоими войсками, пытаясь уговорить князя одуматься, при этом сознавая полную тщету своих уговоров. Непоколебимая уверенность Дарника в том, что для него нет ничего невозможного, способна была кого угодно привести в ужас и благоговение.

— Ты что действительно хочешь свой Дарполь в магометанскую веру обратить? — растерянно вопрошал визирь.

— Почему бы и нет? Изнутри посмотрю, как всё там устроено и решу.

— А дальше что?

— Попрошусь воевать на Ромейское море. Надеюсь, не откажут.

— Против кого воевать? Против ромеев?

— Зачем же? Есть дальние западные страны: франки, латиняне, испанцы. Хочется и там повоевать.

Поняв, что так толку от князя не добьёшься, Буним сменил подход.

— А как же Смуга? Ты сына на произвол судьбы оставишь?

— Почему на произвол судьбы? На кагана Эркетена оставлю. Князь Кайсак, как не крути союзник и данник вашего кагана, следовательно, ваш каган тоже за это отвечает.

— Ты хочешь сказать, что если со Смугой что-то случится, ты будешь мстить не Кайсаку, а Эркетену??! — поражён был в самое сердце визирь.

— Это ты решил, я об этом пока не думал, — уклонился от прямого ответа Дарник.

Даже не попрощавшись, испуганный Буним поскакал восвояси.

— Неужели они нас просто так и пропустят?! — удивлялся Корней.

— А почему нет?

— Ты действительно собираешься воевать в западных морях?

— Для начала попрошу эмира Дербента о пяти тысячах воинов для освобождения сына.

— Если эмир даст нам пять тысяч войска, мы такое здесь натворим! — восхитился Речной воевода.

А потом случилась первая стычка. Из трёх видов пращей праща-ложка была наименее убойной, камень из неё летел не более чем на сто шагов и для одетого в хорошие доспехи воина равнялся удару простой палкой. Именно их было приказано использовать при излишнем приближении хазарской передовой сотни. Приказано, значит, будет использовано. Пять упредительных камней засвистели в сторону назойливых преследователей: два упали под ноги хазарским коням, два попали в коней, слегка их поранив, а третий — точнёхонько угодил в висок снявшего шлем конника.

Среди хазар тотчас возник воинственный переполох, многие уже натягивали луки и разворачивали коней для конной атаки. Дарпольцы в долгу не остались. Вышагивающие у повозок пешцы мигом сдвинули в неприступную стену щиты, лучники за их спинами изготовились для стрельбы, а ближайшие две колесницы, тоже развернувшись, спешно крутили натяжные колёса и засыпали на ложе камнемётов железные «орехи» и каменные «яблоки». Лишь вмешательство Наки и Ерухима немного разрядило обстановку. Затем приехал князь, дабы ответить на гневные вопли хазарского сотского. Пятьдесят дирхемов виры за убитого, и десять дирхемов за раненых лошадей кое-как успокоили хазар.

Второе недоразумение возникло на следующий день, когда южная дорога оказалась зажата между двух обрывистых холмов. Сказать зажата было не совсем верно — между обоими обрывами расстояние было саженей в десять, достаточно, чтобы разминуться самым большим обозам. Однако посланные Гилелом вперёд конники сумели перегородить её двухсаженным валом из камней и земли и стояли наверху в полной готовности с луками и сулицами. С собой у дарпольцев была лишь одна Большая пращница на колёсах, но и её хватило, чтобы продемонстрировать превосходство боевой машины над военным отрядом, такой машины не имеющим. Дарник порядком опасался, что её сила будет слишком смертоносной для защитников вала, поэтому просил застрельщиков не слишком усердствовать. К счастью доблестные хазарские молодцы всё поняли правильно. Когда первые пять пудов камней приземлились с небольшим недолётом, они тут же покинули вершину вала и уже с безопасного расстояния взирали, как новые порции булыг с каждым ударом на пядь, а то и на локоть уменьшают высоту их вала. После десятого выстрела вперёд выехала передовая сотня княжеской хоругви и преспокойно заняла гребень покинутого вала. Им на помощь пришли две сотни ратников с кирками и лопатами, довольно быстро проделав в валу брешь, достаточную для прохода походной повозки.

Снова как ни в чём не бывало появился Буним.

— В Семендере тебя ждёт большое хазарское войско, оно не пустит тебя в Дербент!

Князь будто и не слышал.

— Каган Эркетен разрешает тебе идти на князя Кайсака.

Дарнику и это было нипочём.

— Княжича Смугу уже везут сюда.

А вот к этому можно было и прислушаться.

9.

Княжича Смугу привезли в Бунимск через три дня, и у Дарника было достаточно времени, чтобы разобраться в последовательности событий. Получалось, что из далёкого горного княжества в Итиль его должны были отправить сразу после получения каганом Эркетеном первого княжеского послания, никак не позже. Стало быть, все остальные переговоры лишь простая проверка решительности яицкого Князьтархана. Ну, хорошо, проверили и что дальше? Видимо, необходимо снова готовиться к разговору о выкупе, просто так ему сына вряд ли отдадут.

Каково же было изумление Дарника, когда к фоссату в сопровождении небольшой кавалькады во главе с Бунимом подкатила крытая, украшенная медными бляхами четырёхколёсная арба и расторопный слуга подставил к ней двухступенчатую подставку, по которой на землю важно спустился сперва Арон, а затем стройный подросток в кафтане инкрустированном бисером. Дарник с трудом узнал в нём сына. За два прошедших года Смуга сильно вытянулся в рост, а детское лицо превратилось в маску высокомерного княжеского сына.

Рыбья Кровь и раньше не умел тепло встречаться с сыновьями, теперь же и вовсе не знал, что делать: обнимать или ограничиться приветственным кивком. Выход нашёл сам Смуга.

— Здрав будь, великий князь! — И поклон, и медленное поднимание на отца глаз.

— И ты будь здрав, княжич! — Что ещё можно было сказать под пристальными взглядами набежавших ратников и высоких гостей.

Чуть заметный приглашающий жест, и князь с сыном и Ароном вошли в фоссат. У шатра Буним вопросительно взглянул на Корнея, тот широко ухмыльнулся и утвердительно кивнул: мол, мы с тобой тут не последние люди, нам туда тоже можно.

В шатёр позвали ещё шестого человека — войскового казначея, Рыбья Кровь не сомневался, что речь пойдёт о выплате выкупа. К его большому удивлению речь о деньгах почти не шла. На прямой вопрос князя: кто заплатил? Арон так же прямо ответил: «Заплатил я». И все, словно за лепёшку на торжище расплатился!

Дальше речь зашла о том, как скоро князь намерен возвращаться на Яик.

— Дня через три-четыре, — отвечал Дарник.

Всё происходило так просто и обыденно, что как-то даже не осмысливалось. После небольшого угощения хазарские переговорщики и вовсе ушли, покинули шатёр и Корней с казначеем, оставив отца наедине с сыном.

— Ну как тяжело быть пленным князем? — с улыбкой поинтересовался Дарник. Смуга уже вполне освоился в новой обстановке и смотрел на отца даже с неким особым прищуром, как смотрят подростки на взрослых, мол, я в твоём возрасте достигну ещё больших высот.

— Сначала было тяжело, а потом уже и ничего.

— Связанным приходилось быть?

— Нет. Почти нет.

— А бежать не пробовал?

— Я всё время вспоминал тебя в ромейском плену. Как ты вместо побега собирался заставить ромеев тебе служить.

— Ну и как? Получилось?

— У тебя ведь тоже тогда не получилось. А ведь это было на земле твоего княжества, — с вызовом сказал Смуга.

— Что дальше собираешься делать?

Вопрос застал сына чуть врасплох.

— Наверно, как ты решишь?

— А самому чего хочется? Новое княжество тебе подарить или на старое вернуть?

Смуга молчал, чувствуя подвох.

— Тебе оруженосец нужен или сам себя досмотришь?

— На первых два дня нужен, а там посмотрим.

— Молодец, хорошо ответил, — похвалил отец.

Позвал Афобия и приказал обеспечить Смугу палаткой и временным оруженосцем, чтобы перемещаться по фоссату более уверенно.

После ухода сына Рыбья Кровь крепко задумался. В том, что в бескорыстном возвращении княжича есть свой расчёт, сомневаться не приходилось. Вот только в чём он? Неужели сами поняли, что платить за сына выкуп — не совместимо с его честью и гордостью? И выбрали самый верный на него способ воздействия — сделать своим должником?

Тревожило и само возвращение на Яик. Что он предъявит в Дарполе после девяти месяцев походных действий? Десяток разбросанных по морским берегам никому не нужных селищ и городищ? Сохранившихся почти в полном составе ратников? Своего сына? Растраченных двадцать тысяч дирхемов, а с товарами и самоцветами и все сорок? Кругом получалось, что это первый его поход, в котором он не обогащался, а только тратил. Можно конечно ещё успеть накупить здесь, в Хазарии, полные биремы зерна и виноградного вина, но это будет лишь дополнительный расход. И неизвестно ещё чего он может хазарам посулить.

Утром, выйдя из шатра, князь с досадой увидел, как всё вокруг покрыто лёгким инеем. При подъёме солнца иней, разумеется, исчезнет, но намного теплей всё равно не станет. Видно было, как ратники, кому не хватило палаток, спали на своих войлочных тюфячках, укутавшись с головой во все одежды и одеяла. Чуть позже воеводы подтвердили, что среди ратников появились простуженные больные.

Новый разговор со Смугой прояснил для Дарника желания сына.

— Я бы хотел судить своих воевод за то, что они меня не стали выкупать, — заявил княжич на повторный вопрос отца о намерениях.

— Ну так поезжай и суди, — не возражал князь.

— Ты же прекрасно знаешь, что сам я это не смогу сделать. Ты должен поехать в Новолипов вместе со мной.

— Думаешь, никак по-другому не получится?

— А как ещё? Послать им приказ самим себя выпороть? — выдал шутку Смуга.

Его слова расставили для Дарника всё по своим местам и когда в фоссат пожаловали Буним с Ароном, он уже знал что им сказать. Переговорщики предложили часть войска отправлять в Заслон биремами, а часть пешим порядком через Потеповку, тем более что хазарские купцы этим путём летом уже дважды отправлялись из Итиля в Заслон и Дарполь. И надо было видеть их изумление, когда князь объявил, что полностью покидать Бунимск не намерен:

— Этот фоссат главный ключ к обладанию восточным берегом моря, и никто в Дарполе меня не поймёт, если я его потеряю.

— Ведь это само собой разумеется, что ты должен уйти с хазарской земли, — мягко, но настойчиво принялся возражать Буним. — Мы даже не осмелимся передать твой безумный вызов нашему кагану.

— А вы не вызов передавайте, а моё предложение за этот крошечный клочок земли платить каждый год по две тысячи дирхемов. Тут даже козы не пасутся, а так будете из ничего получать полновесное серебро.

— Если две тысячи за каждый месяц, то тогда об этом можно ещё подумать, — решил поторговаться Арон.

— На восточном берегу моря мной заложено три больших городища. Снабжать их всем необходимым из Дарполя слишком далеко, зато отсюда — в самый раз. Я ни при каких обстоятельствах не могу лишиться этого опорного селища. Зато у меня есть, что предложить вашему кагану взамен.

Переговорщики замолкли и заинтригованно уставились на князя. Чтобы ещё сильней разжечь их интерес, Дарник жестом указал Корнею покинуть шатёр, что, впрочем, не помешало Речному воеводе снаружи слышать весь их разговор.

— Я хочу продать Хазарии своё Гребенское княжество.

— Как продать?! — изумился Буним.

— Обыкновенно. Земля, не способная защитить своего князя, нуждается в другом хозяине, который такого отношения к себе не позволит. Берите и владейте ею.

Переговорщики всё ещё не могли опомниться.

— Ты хочешь, чтобы мы пошли и завоевали её? — уточнил Буним.

— Зачем завоёвывать? Получите от меня договор и будете там править от моего имени — и всё. Подробности договора мы можем оговорить особо.

— Сколько же ты хочешь за своё княжество? — пробно спросил Арон.

— Две цены: или пять лет по пятьдесят тысяч дирхемов, или сразу двести тысяч.

— Ты хочешь сказать, что продаёшь княжество только на пять лет? — легко обнаружил уловку Буним.

— Я хочу сказать, что пять лет я вряд ли ещё проживу, а через пять лет вы спокойно сможете утверждать, что я продал вам княжество на вечные времена. Но это при условии, что выплатите сразу двести тысяч. А если по пятьдесят, то все будут знать, что это всего лишь ежегодная дань.

— Но мы знаем, что такое твои словене, они обязательно сразу взбунтуются.

— Это если им сказать, что их всех продали с семьями и пожитками, — согласился Дарник. — Ну мы же им этого говорить не будем?

— Тогда как? — продолжал выяснять Буним.

— В договоре будет сказано, что я предоставил хазарским рахдонитам беспрепятственно ездить по Гребенской земле и мои подданные должны их снабжать едой и ночлегом, а также, что рахдониты будут собирать княжеские подати для отправки в Дарполь и принимать нужные меры для защиты княжества от внешних врагов… Или вы хотите ещё чего?

Переговорщики переглянулись.

— Ты же понимаешь, что сами всё это решить мы не можем. Пока что нам поручено подписать с тобой большой торговый договор.

Это и была расплата за щедрый подарок. Визирь просил немного-немало как беспошлинный проход по Яицкому княжеству хазарских торговых караванов и строительство по восточному пути десятка торговых дворищ.

— Харчи и фураж, конечно, бесплатно? — пошутил Дарник.

— Вовсе нет. Но плата должна быть самой малой, иначе такие караваны выйдут для нас золотыми.

С этим можно было вполне согласиться, и через два дня был составлен список с ценами на мясо, хлеб, крупы и молоко. Правда, особо низкие цены на вино и услуги «весёлых юрт» князь со смехом отверг:

— Воздержание для купцов полезней безудержных удовольствий — иначе они никогда ни до Хорезма, ни до Индии не дойдут.

Отдельно назначил плату и за торговые подворья рахдонитов:

— С каждого проживающего там хазарина по два дирхема в месяц, чтобы не было желания слишком раздувать их количество. А для чёрной работы на подворьях можете нанимать местных жителей.

Ещё один договор составили по Бунимску, плата за который была определена в три тысячи дирхемов за год. Взамен более высокой цены за землю Дарник внёс в договор все те цены на мясо, хлеб, крупы и молоко из первого договора, а также право беспошлино торговать на Бунимском торжище любыми дарпольскими товарами.

— А не получится ли так, что твои биремы будут нарочно приплывать в Бунимск, чтобы снабдить нашими дешёвыми товарами весь Дарполь? — резонно усомнился Арон.

— Я думаю, их дешевизна никак не окупит жалованья биремных гребцов.

— Ты же говорил, что хочешь снабжать свои городища на восточном берегу, значит, приплывать сюда они всё равно будут. И очень часто, — уличил князя в лукавстве Буним.

— Вы не жалеете моих простолюдинов, я не буду жалеть ваших — только и всего, — отвечал им на это Рыбья Кровь.

Третий договор касался уже Гребенского княжества и был написан рукой Корнея. Там тоже всё называлось торговыми условиями, дополнительно предоставляя рахдонитам право сбора половину всех податей, налогов и судебных поступлений для отправки их князю в Дарполь.

— Ты же говорил, что будет полное взимание всех поборов, — ворчал Буним.

— А тамошние воеводы и тиуны чем питаться будут? Тогда они точно разнесут все ваши рахдонитские подворья.

Для приличия указывалось, что во все города княжества князь назначает своих наместников, которые вершат суд и управление от его имени.

— Ведь правда всё равно рано или поздно просочится, — попрекал Дарника Корней, ещё раз переписывая договор для лучшей сохранности. — Сейчас ты для всей Словении главный герой, а будешь главным изменником. Каково это княжичу Туру в Липове отзовётся?

— Вот и проверим, чего стоило всё моё геройство. Если оно чего-то стоило, то никто в Новолипове в моё предательство не поверит, во всём обвинят лжецов-рахдонитов, если ничего не стоило, то и пусть всё катится к лешему. Невмоготу мне уже во всём быть правым и честным. Иногда хочется побыть и самым низким. Аж душа болит, как хочется! Только боюсь, что когда в Новолипов придёт шёлк от ханьцев, пряности и благовония из Индии, хлопок и серебро из Персии, а в гавани будет не протолкнуться от ромейских торговых судов, все словенские князья будут произносить моё имя с ещё большей завистью и почтением. И все посланные мне деньги будут рассматриваться как плата за защитную яицкую линию против тюргешей. А ведь так оно и есть на самом деле.

— Как ты умеешь всё чёрное называть белым! — сдавался перед таким раскладом Речной воевода.

Одновременно с выехавшими в Итиль переговорщиками отплыла в Заслон и половина дарпольцев на пяти биремах и восьми пришедшим им на помощь лодиям. «Хазария» с «Калчу» из Заслона потом должны были вернуться: «Хазария» зимовать в Бунимске. А «Калчу» с припасами из Бунимска отправляться на зимовку в Макарс.

В самом Бунимске оставался гарнизон из пятисот мужчин и двухсот женщин. Всем ратникам сполна было выплачено их жалованье на три месяца вперёд: женатым на обзаведение хозяйством, «женихам» на предстоящий у местных жителей выкуп жён. Войсковая казна разом опустела ещё на восемнадцать тысяч дирхемов.

Во время всех этих сборов Дарник сына старался ничем не беспокоить: не расспрашивал о пережитом, не занимался нравоучениями, и это оказалось самым верным. Смуга сам начал задавать острые вопросы.

— А правда, что ты не хотел платить за меня выкуп и собирался уехать в Дамаск?

— Ну да, именно так, — с улыбкой отвечал князь.

— Мне сказали, что в Гургане ты отдал распоряжение, чтобы войско, если тебя захватят, не платило выкуп, а только мстило?

— Да, что-то такое припоминаю, — ещё шире ухмылялся Дарник.

— Ты меня будешь держать при себе, или отошлёшь на дальнюю крепость?

— Как ты сам захочешь.

— Почему я должен захотеть ехать в дальнюю крепость?

— Потому что, оставаясь со мной, ты обрекаешь себя быть весьма слабым моим наследником, а достигнув успеха в дальней крепости, ты въедешь в Дарполь наследником сильным.

На «Макрии» во время плаванья Смуга в княжеской каморе лишь трапезничал, на ночь отправляясь в трюм ночевать вместе с гребцами, что тоже у него особой радости не вызвало.

— Почему ты предпочитаешь двух узкоглазых кутигурок своему сыну?

— Если сам не поймёшь, объясню, когда придём в Дарполь, — сердито отвечал отец.

Не менее приставучим был и Корней:

— А чтобы ты делал, если бы эмир Дербента тебе войска не дал, а просто отправил в Дамаск?

— В Дамаск и поехал бы, — от души развлекался князь.

— А если бы оттуда не вернулся, что бы в Дарполе стали делать с выкупом Смуги?

— Как решили, так бы и сделали.

— А Милида с мальчишками, наложницы — с ними как? Ты бы хоть какое распоряжение на такой случай оставил.

— Это было бы самым глупым и последним делом.

— Это почему же?! — злился Корней. С возрастом он всё больше не выносил, когда не мог угадать самых простых княжеских решений.

— Вы моё распоряжение всё равно не исполните, и я буду выглядеть в ваших глазах наивным и глупым.

Несмотря на холодные ноябрьские ветра и ледяную воду заливающие биремы, на Змеиный остров, а потом в Заслон все суда прибыли в полном составе, отделавшись лишь десятком смытых за борт моряков.

Весь Заслон с изумлением и восторгом приветствовал освобождение Смуги.

— Как это удалось?.. Неужели даже без выплаты выкупа?.. Каган Эркетен приказал — и похитители послушались?.. Или сам князь Кайсак попросил прощения?.. — вопросы обрушивались не только на Дарника, но и на морских воевод с ратниками.

— Ни у меня, ни у кагана Эркетена лишнего серебра не оказалось, поэтому все расплатились друг с другом чернильными записями, — отшучивался князь.

Была и ещё одна приятная неожиданность, помимо присланных из Дарполя четырёх сотен ратников и полутысячи конников Калчу, отдельным станом с палатками и повозочным кругом на полуострове расположилась хоругвь липовцев, посланная на Яик княжичем Туром, с собой хоругвь привезла тридцать тысяч дирхемов на выкуп Смуги.

Как выяснилось, всего в Гребенскую землю, узнав о похищении Смуги, прибыли три хоругви липовцев во главе с княжичем Туром и воеводой Бортем, родным дяди обоих княжичей. Они, обезглавив десяток новолиповских воевод, стали собирать дополнительное войско с целью захвата хазарского Калача. Калачский тудун сумел отговорить их от этого дела, сообщив, что князь Дарник уже ведёт переговоры с итильскими ростовщиками о ссуде для выкупа Смуги. Не слишком доверяя этим сведеньям, липовцы обложили всех гребенцев большим побором и, собрав тридцать тысяч дирхемов, под охраной одной хоругви отправили в Дарполь.

— Чтобы тебе, князь не приходилось одалживаться у итильских обирал, — объяснил хорунжий липовцев Тригор.

— Что же теперь в обратный путь тронетесь? — на всякий случай спросил Дарник.

— Только если ты нас назад отошлёшь. Хотя это будет и обидно, ведь мы знаем, ты берёшь на службу всех, кто к тебе приходит.

Смотр, устроенный липовцам, тоже порадовал князя. Такого полного соответствия хоругви воинскому уставу ему самому никогда не удавалось достигнуть: 250 пехотинцев, 150 конников, 75 камнемётчиков при 25 колесницах, не считая нужного числа возниц, знаменосцев, трубачей, поваров и лекарей, да ещё завидное единообразие и определённость в вооружении и знаках различия. Если у дарпольцев на одну ватагу приходилось по одной мамке, обычно полюбовницы полусотского, то у липовцев на ватагу было по две мамки, то есть к пятистам ратникам великолепный довесок из полусотни бойких, весёлых молодых женщин, присутствие которых, как известно, поддерживает бодрость и отвагу ратников лучше любых приказов и наказаний — ватажных мамок они защищают яростней, чем знамёна хоругви.

А главное все липовцы выросли на десятилетних рассказах о славном князе Дарнике, который и в огне не горит, и в воде не тонет, а сейчас, смотрите, ещё и хазарского кагана вон как взнуздал! Освобождение Смуги было воспринято ими даже с некоторым разочарованием — столь дальний путь проделан, а тут уже всё замирилось! Морские походники, среди которых тоже было несколько липовцев, со смехом их утешали: мы тоже почти в сражениях не участвовали, а заставили себя опасаться две самых могучих империи.

Глядя на выучку, порядок и дисциплину царящие у липовцев Дарник снова невольно подумал о том, как его заветы действуют результативней его прямого управления. Единственную претензию он мог предъявить к круглому фоссату отменной хоругви — квадратный ромейский фоссат выставлять было сподручней и ловчее.

— Какой Тур, однако, молодец оказался! — с похвалой отзывался о младшем княжиче Корней. — Так вот он — готовый наместник над Гребенской землёй!

— Я сам не умел усидеть на двух княжествах, не получится и у него, — возражал Дарник. Впрочем, его и без Корнея, грызло уже сильное смущение от тайного сговора с хазарами. Немного успокаивало лишь то, что, по словам хорунжего Тригора, Тур не собирался оставаться в Новолипове, хотел вернуться в своё лесное княжество, да и была надежда, что каган Эркетен с договором покупки Гребенского княжества не согласится. В общем, как будет так будет.

Привезённые для выкупа тридцать тысяч отсылать назад тоже конечно не стали, их решили потратить частью на жалованье самим липовцам, частью на ответный торговый караван в Новолипов. Прямо в Заслоне по богатым дворищам было выкуплено всё то, что за два года приобрели у проезжих купцов их хозяева, а так как для себя покупается всегда самое лучшее, то и товары собраны были на редкость разнообразные и изысканные. Сопровождать двадцать повозок назначили полсотни луров и полсотни дарпольцев, вполне достаточная охрана от мелких степных разбойников. Большие же улусные дружины степняков трогать дарпольских купцов вряд ли решатся.

Отослав караван и определив флотилию на зимовку, Рыбья Кровь пешим порядком двинулся в Дарполь. «Калчу» и «Хазария» отправились в Бунимск, три других биремы остались зимовать в Заслоне. Большая часть их гребцов направилась на заслуженный отдых в столицу вместе с княжеским войском.

10.

В столице, как всегда, после долгих отлучек что-то опять изменилось. И дело было даже не в ещё большей пестроте городского населения и возросшем достатке тиунов, воевод, лавочников и ремесленников. Сама жизнь приобрела размеренный упорядоченный характер, когда каждый дарполец (не новичок, конечно) знал, что с ним будет в ближайшую неделю или месяц, к кому идти в гости, а для кого готовить застолье в своём доме, мог не только искать себе покровителя, но и сам кому-то покровительствовать, находил, не особо утруждаясь, дополнительный источник заработка, не боялся и разоряться, уверенный, что, если не друзья, то князь поможет ему выбраться из нужды.

Но у этой сытой и спокойной жизни обнаружился и недостаток — лютое злословие. Чтобы доказать собственную значимость и остроумие, беспощадно вышучивалось всё и всех. Когда же предмет издёвок хватался за нож (единственное допустимое оружие в городских стенах) или палку, неизменно следовала невинное: «Ты что, простых шуток не понимаешь?»

На одних из первых посиделок Курятника коснулось это и Дарника, когда речь зашла о всякого рода злопыхателях, которым не нравится любое княжеское распоряжение, особенно высмеивают, что Дарник так и не стребовал с князя Карсака свои десять тысяч. Советчиц интересовало, почему Дарник так к этому терпим и снисходителен. Лучшего предлога для высказывания любимой княжеской мысли было не придумать.

— Когда-то мой учитель Тимолай сказал то, что я запомнил на всю жизнь. Что вокруг нас одновременно живёт сразу два народа: один народ сиюминутный, тот, что всем завидует, хочет беды для своих соседей, всячески наговаривает на них и всё время уверен, что и соседи ему желают только плохого, и есть народ коренной, тот, каким те же самые люди станут через два-три года, когда с них осыпится вся эта шелуха и обо всем окружающем они начнут судить более здраво и разумно. Поэтому я знаю, что этот коренной народ всегда будет на моей стороне, оправдает и даже полюбит все мои мелкие промахи и даже станет говорить, что он всегда хорошо обо мне думал. Поэтому пока эти злопыхатели в глаза мне не скажут обидное, или пока, которая из вас не прибежит ко мне со слезами на их ядовитые слова, я могу позволить им делать их чёрное дело.

«Курицы» выслушали его в глубоком молчании и вопросительно стали переглядываться в ожидании, кто первый захочет поспорить с князем. Когда никто не решался говорить, слово брала обычно стратигесса. Не подвела она товарок и на этот раз:

— Мысль о двух народах может быть и верна, но тогда добавлю, что у нас в Романии есть ещё и третий одновременный народ… — Лидия сделала выразительную паузу. — Это две-три тысячи старцев и иноков, которые живут в пустынях и пещерах и день и ночь молятся о благополучие ромейской страны и народа.

— Какой же это третий народ, обыкновенные монахи, — возразила Эсфирь.

— Обыкновенные в монастырях живут, а эти в пустынях, — убеждённо продолжила стратигесса. — Только незримым присутствием великих молитвенников можно объяснить, почему Романия продолжает успешно столько столетий выживать в окружении бесчисленных врагов.

Ну сказала и сказала. «Курицы» знали, что лучше о вере с князем разговор не затевать, поэтому легко перешли на другое кудахтанье. Но Дарника слова Лидии задели. Ночью он долго лежал без сна, обдумывая их. Действительно ни в магометанстве, ни в иудействе, ни в маздаимстве, ни в тэнгрийстве ничего подобного с христианскими пещерами нет. Дело было даже не в пользе таких молитвенников для собственного княжества. Замечательный выход-лазейку в этом он нашёл для себя самого.

С приездом Смуги ему теперь приходилось с тревогой задумываться о будущем — неужели он обречён ещё много лет тащить эту лямку: заключать союзные договоры, добывать в казну деньги, готовить себе наследников, просчитывать, как будут отзываться среди подданных его действия. Спрятаться ото всего и от всех в какую-нибудь землянку или пещеру и при этом заслужить славу святого старца — ничего лучше этого и представить невозможно. Но вот когда случится это счастье? Проклятые женщины — он же ещё много лет не сможет без них!

Среди приятных изменений было то, что впервые ему не приходилось задумываться о деньгах. Княжеские мастерские наконец прекратили бесплатно работать на войско и стали поставлять сукно, войлок, одежду, сапоги, шапки, ковры, книги, сёдла, колесницы, повозки, одеяла, подушки, деревянную и глиняную посуду, плуги, топоры, лопаты, кирки на продажу, что потихоньку стало наполнять княжескую казну. И дарпольские сребки держались один в один с дирхемами даже у иудейских менял.

«Устав воеводы» и опросные листки стратигессы за истёкших полгода сделали своё дело — шло активное размежевание на чистых и нечистых, на тех, кто хотел возвысится, и тех, кому это было лень. У опросных листков оказалось ещё одно побочное свойство: запись каждого дарпольца на словенском языке помогла одержать окончательную победу словенскому языку над другими языками — записанные словенскими буквицами ромейские и хазарские слова тут же становились словами словенскими.

Воеводская школа подготовила десятки грамотеев, которые не только умели читать и писать, но и покупали книги, что выходили из-под перьев переписчиков стратигессы. Пока князь с соратниками бороздили морские воды, воеводы и тиуны Дарполя общались с купцами и заезжими странниками, разглядывали на хазарских картах путь княжеской флотилии, спорили о достоинствах и недостатках разных верований, заказывали себе изысканную одежду и более дорогое оружие, учили боевым умениям пришлых ополченцев, и, в конце концов, превратились в «новую знать», которая уже свысока посматривала не только на любых новичков, но и на «морских ветеранов» прибывших с князем. Этому высокомерию не могло помешать, даже двойное жалованье выплаченное всем походникам.

Ещё одной напастью в связи с возросшей грамотностью стали бесчисленные письменные доносы, ожидавшие Дарника по приезду — то самое злопыхательство, от которого остерегали князя «курицы» только в письменном виде. Тут хорошо выручил Дарника Корней, объявив, что всегда по почерку можно определить автора доноса, и провёл два показательных дознания, найдя по почерку жалобщиков, оказавшимися двумя полусотскими.

При дальнейшем дознании, выяснилась полная чепуха их жалоб. По княжьему приговору их просто лишили воеводских званий и жалованья, переведя в разряд рядовых ополченцев — мол, начинайте свою службу с самого начала. И потянулись оба горделивых полусотских на кормёжку в ополченские поварни и весь Дарполь смотрел, как они тащат из поварни миски укутанные в полотенца с едой для своих жён. Урок для всей «новой знати» вышел самым поучительным.

Ну, а для более простых насильников и убийц по-прежнему существовали «Удачный полёт» и «Белая вдова», если не находилось желающих заплатить за них 100 сребков виры, то они быстро оказывались в петле или с отрубленной головой. Рыбья Кровь охотно шёл навстречу кровожадным пожеланиям горожан и раз в неделю обязательно устраивал им такое отсекновение глупых бедовых голов.

А казнить уже было за что. Указ о расторжении браков хорошо выглядел на пергаменте, но на деле, когда вернувшиеся ратники обнаружили, что их жёны живут в их домах с другими мужьями, обернулось настоящей резнёй — мало нашлось добряков смиренно принимающих измену своих половин, да ещё переселяться из отдельных камор в многоместные гридницы. В этом смысле подбросила соломы в костёр и хоругвь липовцев — никто об их зимнем жилье не позаботился, прямо по живому пришлось их размещать во всех гостиных дворах, школах и даже поварнях.

Ещё одной заморочкой для князя стали оруженосцы. Почти полное отсутствие людей для услужения (невольники работали на город), надоумило столичных воевод превращать в таких слуг своих оруженосцев с их жёнами, селили их прямо рядом с собой в Длинных домах и требовали, чтобы те во всём помогали по хозяйству. Ропот об этом оруженосцев князь слышал ещё в Заслоне, но только на месте оценил размах происходящего. Распорядился без всяких церемоний:

— Войсковым казначеям изымать деньги из воеводского жалованья и выплачивать их помесячно «услужникам»: с сотского по три сребка оруженосцу и два — его жене, с хорунжего по шесть и четыре, с тысячского по девять и шесть сребков.

Не забыл и себя, положил Афобию двенадцать сребков, а его жене по восемь сребков, хотя те к княжеским хоромам касательства не имели.

— Это вам за Ырас и Дьянгой, — ответил он на возражения оруженосца.

Разумеется, воеводам такое изъятие из жалованья понравиться не могло, некоторые даже попытались своих оруженосцев отселить от себя, но князь своего указа исправлять не стал: хочешь — не хочешь, а плати! И недовольство прекратилось, наоборот, воеводы даже вошли во вкус от такого своего командирства, ведь теперь они могли это делать на полном основании.

— Смотрите, не переусердствуйте, — счёл нужным предупредить их Рыбья Кровь. — Оруженосец не раб, в бою ему придётся прикрывать вам спину, так что сами думайте.

По сравнению с двумя сребками в месяц, которые платили ратнику-второгодку и полной бесплатности ополченца, это была огромная сумма, но никто особо не возмущался, ибо находились уже такие ополченцы и второгодки, что ухитрялись зарабатывать больше любого полусотского, а то и сотского.

Прибытие княжича Смуги, сначала всех сильно взволновавшее, быстро вошло в привычную колею: ну, княжич, ну, наследник князя, ну, приятный отрок, прошедший несколько пленений и продаж, ну, много знает и ведёт себя по-княжески… Но ему только двенадцать лет и трудно судить, что из него получится.

Рыбья Кровь испытывал к сыну двойственное чувство: и доволен был, что Смуга прошёл нелёгкое пленение, и злился от того, что пришлось столько всего предпринимать для его освобождения. Настораживало и отношение Смуги к Милиде и сводным братьям. Три года назад княжич с юной тервижкой были лучшими друзьями, сейчас же только вежливость и отстранённость, как со стороны Смуги, так и со стороны жены, ревнующей к своим сыновьям великовозрастного пасынка. С Ольданом и Вышеславом княжич чуть поиграл и тотчас отправился к новым друзьям-ровесникам из приюта. Живо вспомнились князю слова Евлы насчёт наследников, убивающих друг друга. А самое главное непонятно было, что делать с княжичем дальше. Предлагал даже ему вернуться назад в Новолипов. Но тут сын оказался достоин своего родителя:

— К тем, кто предал меня, никогда не вернусь!

— Что же ты так и будешь бегать по Дарполю княжеским недорослем?

— Отдай мне детский приют. Я хочу расти и учиться с теми, кто потом станет моими тиунами и воеводами.

— Поставить тебя там верховодом? — не очень понимал отец.

— Нет. Просто сделай вид, что отдаёшь меня в приют за что-то наказывая.

Князя приятно удивило такое лукавство, и он сделал, как просил сын: привёл прямо в трапезную приюта и объявил, что на год Смуга лишается права жить и столоваться в княжеских хоромах, а пусть поживёт пока здесь при школе и стал выделять сыну помесячно по десять сребков, хорошо понимая, что тому это первое дело.

Два с половиной года княжения в Новолипове принесли княжичу нужные навыки, так что он едва ли не с первого дня занял в приюте главенствующее положение: назначил себе телохранителей и писарей и завёл с полусотней юных головорезов игру в «Наше будущее княжество». В боевых игрищах особо не блистал, зато аккуратно выдавал медные векши за заслуги всем победителям из своего княжьего содержания.

— Да он тебя ещё переплюнет, — отзывался князю о Смуге Корней.

— Всё правильно, — смеялся Дарник. — Лес для княжича Тура, Степь для княжича Смуги. Мне сирому — только пару бирем и острова Хазарского моря.

Отношения с женой у князя то ли под влиянием времени, то ли из-за осознания своего высокого положения в эту третью зиму обрели черты полной взрослости, если можно так выразиться. Дарник как и прежде ночевал исключительно в княжеских хоромах, хотя громкоголосый и беспокойный Вышеслав и отправлял иногда отца досыпать в думную горницу. Не отказался он и от дневных посещений Евлы и Лидии, что Милида принимала уже совершенно спокойно. Её ревность теперь перенеслась исключительно на Ырас с Дьянгой, которых князь поселил в Длинном доме под присмотром Афобия.

Ревность жены имела все основания, Дарник действительно скучал по своим немногословным кутигуркам. Но то, что было хорошо на биреме или в походном шатре, совсем не получалось в Длинном доме. С Лидией или Евлой он мог совершенно спокойно раздеться и лечь в постель, а со своими боевыми наложницами почему-то нет. С Дьянгой это можно было объяснить её беременность на последних месяцах, с Ырас вообще объяснения не имело. Он даже попытался вновь выдать юницу замуж с хорошим приданным, и она снова ему отказала, мол, сколько осталось той зимы, а на биреме я тебе точно сгожусь, да и Дьянга без меня никак ни с чем не управится.

Хорошо, что у великого князя в отличие от простых смертных всегда есть способ ускользнуть от любой суетности — придумать себе дело государственной важности. Например, созвать на пир к себе тарханов и старейшин кутигурских улусов. Они все скопом и явились: от четырёх улусов Малой и трёх улусов Чёрной Орды. Не хватило лишь Сагышского улуса, уведённого осенью на север Большой Ордой. Но и семи улусов получилось более чем предостаточно. Прошлогодние дары конями, овцами и коровами сменилось подношением мехами, серебром, драгоценными украшениями, а то и кошелями с монетами, что неплохо оживило княжескую казну и сокровищницу.

С особой весёлостью на великом пиршестве вспоминали о тюргешах, мол, где эти хвалёные победители Великой Степи. Ну, как водится, и накаркали. Едва тарханы со старейшинами разъехались по своим кочевьям как прибывший из Эмбы гонец сообщил:

— Идёт тюргешское войско, от двух до трёх тысяч, с лёгкими колесницами и вьючными лошадьми и верблюдами. Тысячский Гладила выехал с переговорами им навстречу.

Больше всего всполошились левобережные «чернецы», тут же запросились на правый берег Яика. Посоветовавшись с Калчу, Рыбья Кровь дал им разрешение перенести свои кочевья и ставки на тридцать вёрст выше по течению реки, мол, оттуда, если что, сможете перебраться на Правобережье.

Днём позже прискакал другой гонец, рассказавший об итогах переговоров. Среди тюргешей старый знакомец бек Удаган и двое наших посланцев к тюргешского гурхану. Спрашивали об оставшихся у нас тюргешах и очень обрадовались, узнав, что те тоже живы и здоровы. Прибыли на серьёзные с тобой, князь, переговоры. Удаган вперёд войска уже выехал к Дарполю.

В столице выдохнули чуть спокойнее и принялись гадать, против кого будет совместный с тюргешами поход: Хорезма или Хазарии?

Встреча с Удаганом произошла в Левом Фоссате, так называлась крепость на двести ратников, прикрывающая Кятский и Хемодский посады. Тюргешский бек, впрочем, даже бровью не повёл, осматривая правильную квадратную ромейскую крепость с башнями и входными колодцами, но от словенской бани, о которой помнил ещё с прошлого раза, не отказался. Дарник намеренно послал прислуживать ему в бане обоих дарпольских тюргешей, что после Ватажного боя выздоровели и несли ратную службу наравне с прочими макрийцами и тудэйцами, один из них поучаствовал в Речной битве с макрийцами, а второй прошёл весь морской поход, так что им было что рассказать Удагану. Сам князь тем временем беседовал с дарпольскими посланниками, привезённым беком. Соглядатаи подробно рассказали и о тюргешском войске и о их столице Суябе. Больше всего Дарника заинтересовало Арал-море. Но ответ его разочаровал: море-то большое, вот только по его берегам не растёт ничего крупнее кривых кустов.

Затем после торжественных приветствий и обмена подарками, Дарник с Удаганом, толмачем и Корнеем уединились в хоромах фоссатского воеводы. Удаган начал с шутки. Мол, два года назад ты, князь, предлагал боевое состязание тысяча на тысячу, сейчас я привёл такую тысячу. Готовы ли твои воины померяться с ней силой и удалью?

— Почему нет? Всегда готовы, — с улыбкой откликнулся на вызов Дарник.

Бек рассказал, что в Суябе наслышаны о битвах и походах яицкого Князьтархана и Великий Гурхан Таблай захотел породниться с великим князем, поэтому прислал ему в жёны свою дочь Болчой.

Вот уж удружили, так удружили!! Дарник со всей возможной учтивостью стал отказываться от столь высокой чести. Толмач тут же объяснил, что от этого отказываться невозможно и даже посоветовал сперва взглянуть на невесту, мол, ни один молодой мужчина не сможет отказаться от такой красавицы. Князя так и подмывало спросить: «А если бы у меня было ранение, не допускающее любовных соитий?» Но всё же не спросил.

Через два дня прибыло само тюргешское войско, для которого уже приготовлены были юрты и палатки с железными печками и запасом древесного угля. Увы на все двенадцать сотен тюргешей всего этого не хватило, но они в особой претензии не были, спокойно, по походному устраивались на ночлег прямо на снегу, влезая в свои войлочные мешки. Вели себя почти спокойно, лишь огненно зыркая в сторону любой женщины. Дарнику пришлось втрое усилить охрану левобережных посадов.

Перебираться на правый берег пешком тюргешское посольство отказалось. Выход нашли, отправив их через реку в санях, что тащили лебёдочные цепи, а их коней в поводу перевели по льду корнейские дозорные в снегоступах. В сам Дарполь тюргеши въезжали уже в сёдлах. Весь город, раскрыв рты смотрел только в сторону новой невесты князя. К их огорчению, лицо Болчой было прикрыто шёлковой материей, тело толстыми одеждами, но даже они не могли полностью скрыть изящества пятнадцатилетней суженой.

Своё личико она открыла только в приёмном зале Воеводских хором в присутствии лишь воевод, тарханов и «куриц». Тюргешский толмач был прав: поразиться было чему. Вроде бы такое же луноликое лицо, как у тех же кутигурок, но с удивительно красивыми чертами: миндалевидные таинственные глаза, изящный крупный рот, тонкая золотистая почти прозрачная кожа придававшая лицу особую прелесть.

Ночевало посольство в Посольском дворище, куда собраны были лучшие ковры, перины, подушки и одеяла.

А в княжеских хоромах шли нестихаемые споры, сначала с воеводами, потом с «курицами». Воевод прежде всего интересовало: а что дальше? Ведь не просто же так и невеста и тысяча лучших воинов. Кто-то высказал мысль о схватке тысяча на тысячу, все почему-то были уверены, что победят свои поединщики.

Дарник охладил их самонадеянность:

— В чистом поле наши конники тюргешам точно проиграют. Какой там удар катафракским клином? Они просто рассыпятся в разные стороны, затем окружат и всех расстреляют из луков. Без камнемётов и пешцев наши конники с ними никак не справятся.

Калчу дала разъяснение и воеводам и «курицам» насчёт Болчой:

— Для тюргешей это самый надёжный способ покорять степных правителей. Отказ от невесты — смертельная обида их гурхану, за которую тюргеши будут сражаться, как за своё родовое бесчестие. Особого значения будет Болчой первой или последней женой у своего мужа для них не имеет. Главное, что благодаря ей гурхан и князь породнятся. Даже убийство посла можно как-то замять, предательство же родственника смывается только кровью.

— Стало быть, если я попрошу гурхана о помощи, он тоже не может мне отказать? — заинтересовался Рыбья Кровь.

— Да. И эта тысяча после свадьбы обязана выполнить для тебя любое поручение. Если же ты этим не воспользуешься, то уже сам обязан с тысячью своих лучших воинов прийти гурхану на помощь, куда он скажет.

Такой расклад здорово восхитил Дарника.

— И князь тоже может их послать против кого угодно? — Корней опередил его собственный вопрос.

— При условии, что с этой тысячей пойдёт, князь и твоя тысяча, — печально сказала Калчу. — Но в следующий раз гурхан пришлёт тебе пять тысяч воинов и ты должен будешь присоединить своих пять тысяч уже по его воле.

— Теперь я понимаю, как можно было собрать и подчинить себе всю Великую Степь! — воскликнул Дарник.

В Курятнике обсуждали другое.

— Ты действительно должен жениться на этой жёлтой кукле? — Милида чуть ли не впервые напрямую проявила свою ревность.

— Он может жениться, но вовсе не становится её мужем, — пояснила Калчу.

— А если она пожалуется на это своему отцу? — Евла испытывала не меньшую озабоченность.

— Это не будет иметь никакого значения. Единственное, когда гурхан пригласил тебя посетить свою столицу, ты обязан прибыть туда, только с его дочерью, — пояснила тарханша.

— Как ни старайся, а от постели ты, князь, не отвертишься, — почти со злорадством подытожила Эсфирь.

— А отвертеться можно очень просто, — вдруг сказала Лидия.

Все изумлённо на неё уставились.

— Ведь князь может не сам жениться на Болчой, а выдать её за Смугу.

— Верно! И тогда к гурхану поедет не князь, а Смуга, — обрадовалась Евла.

Теперь все взоры обратились на Калчу.

— Наверно, так и в самом деле можно сделать, — не уверенно произнесла она.

— Ему двенадцать лет, ей пятнадцать, — с улыбкой заметила Олова. — Захочет ли княжич жениться на такой старухе?

Дарник, а следом и «курицы» громко расхохотались.

Удаган на такую замену жениха откликнулся не сразу, полдня думал, а потом всё же дал согласие, при условии, что дарпольское войско поведёт сам Дарник.

Смугу князь уговаривал по-своему:

— Ты ведь понимаешь, что оставаясь здесь, в Дарполе, ты навсегда обречён оставаться в моей тени. С Болчой же у тебя есть отличный шанс отправиться в Суяб и стать там великим воителем.

— И ты отдашь мне всё своё войско? — загорелся княжич.

— Половину. Но тебе и этого хватит за глаза. Я с одной тысячью готов был идти и к Дамаску и через всю Хазарию с боем прорываться. Тюргеши, как и я ценят людей только за их смелость и умение. А рядом будет Империя Тан, где богатств, порядка и достижений ещё больше чем в Романии. Так что я, старый, ещё волосы буду рвать от зависти к своему великому сыну.

Смуга понимал, что это всего лишь шутка, но это была весьма приятная и поощрительная шутка.

Уяснив дела свадебные, стали интересоваться делами военными: может ли князь использовать тюргешскую тысячу прямо сейчас? Удаган слегка удивился, но дал утвердительный ответ:

— Однако будет не очень хорошо, если ты целиком погубишь эту тысячу. Потому что потом она сильно понадобится тебе для другого похода.

Этой второй мишенью был поход на Хорезм.

— Но двумя тысячами его не завоевать, — возражал Рыбья Кровь.

— Так возьмёшь столько, чтобы завоевать, — последовал невозмутимый ответ. — На каждого твоего молодца гурхан Таблай добавит своего батыра.

— А почему гурхан Таблай эмирам Хорезма своих дочек не послал, ведь если у него тридцать жён, то и дочерей должно быть много?

— Они их не приняли, и теперь обречены на гибель, с твоей помощью или без неё.

Такие расчёты возбуждали невероятное любопытство и служили лучшим вызовом пресыщенному победами князю. На Воеводском Круге он с согласия Удагана объявил поход на Большую Орду. Калчу с другими тарханами тут же стали его от этого всячески отговаривать. После долгих просьб, князь чуть смилостивился:

— Шлите им своих гонцов, пусть каждый улус пришлёт мне по сто преступников на лошадях и с оружием тогда будет мир и доброе соседство.

И гонцы поскакали с устрашающей вестью о соединении дарпольской пехоты с камнемётами с непобедимыми тюргешскими конниками. Ну, а пока для зимних походников усердно шились войлочные мешки, готовились сани, ковались наконечники стрел. Недостатка в добровольцах не было, ибо князь объявил, что каждый походник будет передвинут на разряд выше: ополченцы станут бойниками, бойники — гридями.

В Курятнике Дарник повторял теперь одно и то же:

— Не хочу ни на Запад, ни на Юг, ни на Север, хочу на Восток. Там теперь решаются судьбы мира. Там сошлись в Великой битве магометане, ханьцы и тюргеши, там рождаются новые законы и новые империи. Воевал я в той Романии, первой на Западе и что? Крошечные победы, крошечное продвижение, зато много золота и серебра. Много золота и в Империи Тан, и в Суябе, и в Дамаске, но там и огромные победы, и переделка стран и народов. Это моё! Для меня! И по мне!

Состоялась свадьба княжича. Корней подобрал толкового паренька из приюта на три года старше Смуги, чтобы тот давал княжичу нужные советы, так что и на праздничном пиршестве и в свадебной опочивальне всё прошло без каких-либо шероховатостей. Болчой была в высшей степени покладиста и невозмутима, и уже через неделю про высокородную чету все уже почти забыли. Им выделили отдельный Длинный дом, где с молодыми смогли разместиться служанки принцессы и телохранители юного княжича. Всё своё время чета проводила либо в спальне, либо в катаниях верхом и на санях. Два подаренных Удаганом молодым ловчих беркута и вовсе лишили дарпольцев возможности лицезреть своего наследника престола.

Каждый день теперь на большом ристалище проходили боевые игрища, где тюргеши обучались взаимодействию с дарпольскими ратниками.

Не обошлось и без мелкого вмешательства высших сил. Князю приснился почти в готовом виде его поход на Восток, только в этом походе он ехал не верхом, а плыл почему-то на биреме. Поразмыслив над этой загадкой, он вызвал к себе своих корабелов.

— Вы построили уже шесть бирем и полтора десятка лодий. Не можете ли вы так рассчитать количество брусов и досок, чтобы можно было их перевезти к другому морю и собрать там одну бирему и дракар?

— Можем, — ответил старшина корабелов Никанор.

Удаган, наслушавшись рассказов про биремные плаванья тоже не возражал, чтобы ворваться в Хорезм с моря и с их главной реки.

В разгар этих приготовлений явилось посольство из Итиля во главе с Бунимом. Визирь привёз в Дарполь главный ходовой товар: 70 молодых рабынь и оговорённые Гребенским договором 50 тысяч дирхемов. Рыбья Кровь испытал лёгкое замешательство, которое, впрочем, быстро прошло, когда он прочитал договор, подписанный каганом Эркетеном. Договор был на двух языках: на иудейском и на ромейском. Иудейский князь проверять не стал, ему хватило и ромейского. Весь прежний порядок договора был переставлен, добавились ещё два условия: суд над тяжёлыми преступлениями вершить совместному рахдонитско-словенскому суду и почитать как словенские, так и иудейские праздники. Хорошо, что под рукой была копия, написанная Корнеем.

— Увы, такой договор я подписать не могу, — с облегчением заявил Дарник Буниму. — Он не соответствует тому, о чём мы с тобой договаривались. Да и обстоятельства за это время сильно изменились. Тюргешский гурхан теперь мой родственник и хорошо собирается платить за победы моих воинов.

В тот же день на запад в Новолипов через Ирбень был отправлен большой торговый караван, в котором со своей семьёй ехал Гладила — ему предстояло стать наместником Гребенского княжества.

Буниму, чтобы не возвращаться совсем порожняком, пришлось в спешном порядке добавлять к своим пятидесяти тысячам дирхемам пять тысяч, вырученных за рабынь и на всю сумму закупать дарпольских и хемодских товаров, вкидывая столь необходимое серебро в дарпольский монетный оборот.

Установленный большеордынцам месяц ещё не закончился, как с севера стали прибывать заказанные преступные сотни. Из десяти улусов Большой Орды подчинились семь, остальные три улуса, как потом выяснилось, ушли дальше на север к булгарскому хану. Ещё три сотни конников дали «чернецы». Хоть и на плохих лошадях и почти без оружия, но это всё равно была полная тысяча, а вооружить её и макрийских трофеев вполне хватило. Малую Орду Дарник решил не трогать — их луки должны были служить Дарполю.

Улаживая свои княжеские дела, он решил возвратить из ссылки дядю Милиды. Но опоздал, гонец из Эмбы сообщил, что Сигиберд месяц назад умер. Ещё одна смерть случилась в конце зимы, во время родов, родив мёртвую девочку, скончалась Дьянга. Её похоронили со всеми почестями княжеской жены, «курицам» помешать не удалось.

И вот по весне, ещё до вскрытия реки, из Дарполя выступило объединённое войско: тысяча тюргешей, две тысячи дарпольцев и тысяча кутигур. Шестьдесят больших повозок были гружены досками и брусами пригодными для строительства одной биремы и одной лодии. Предполагалось на Арал-море их собрать и вместе с сухопутным войском пройтись на всей Окуз-реке. Тюргеши находили это решение очень удачным.

На прощание Дарник дал наказ княжичу:

— С тринадцати до пятнадцати лет я каждый день говорил себе: жизнь хочу прожить интересную и не глупую, и это у меня получилось. Попробуй и ты.

Чуть позади князя рядом с Афобием ехала Ырас — это был её полноправный поход. Прощаясь с женой, сыновьями и «курицами» Рыбья Кровь клятвенно обещал, что к следующему снегу непременно вернётся домой. На самом деле все его мысли и желания были направлены совсем в другую сторону. Собственная воля уже порядком измучила и измотала его, хотелось узнать, как это жить и действовать в подчинении, по чужой указке.

— Чему ты улыбаешься? — ворчал едущий рядом Корней. — У кого есть союзник, у того есть хозяин.

— Как раз этому и радуюсь.

Конец

Примечания

1

Гридница — большое помещение в княжеском дворце для дружинников, палата для гридей, помещение дружины князя. Гридь — рядовой воин княжеской дружины.

2

80 см.

3

75,5 см.

4

Аршин — 0,71 м.

5

Фоссат – воинский лагерь без особых укреплений.

Content

Морской царь

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9.

10.

ВТОРАЯ ЧАСТЬ

1.

2.

3.

4.

5.

6.

7.

8.

9.

10.

ТРЕТЬЯ ЧАСТЬ

1.

2.

3.

4.

5.

6.

7.

8.

9.

10.

Примечания