Даг Гротхайс

Философия в семи предложениях

Д-ру Гордону Р. Льюису,

профессору Денверской семинарии,

чей вклад в христианскую философию

и христианское богословие

на протяжении более шести десятилетий

был настоящим падарком для церкви

и вызовом для неверующего мира.

Douglas Groothuis

Philosophy in Seven Sentences

Originally published in English under the title: Philosophy in Seven Sentences

Copyright © 2016 by Douglas Groothuis,

Published by InterVarsity Press, 430 Plaza Drive, Westmont, IL 60559, USA.

www.ivpress.com. All rights reserved.

© Религиозная Организация «Евангельский Христианский Центр Апостола Павла», перевод на русский язык, оформление, 2024.

Отзывы читателей

«Философы иногда говорят запоминающиеся слова. И размышление над их высказываниями часто приносит большую пользу. Даг Гротхайс предлагает оригинальное краткое введение в философию, рассматривая семь высказываний, которые нашли отклик в веках. Чтение этой книги похоже на долгую беседу с живым проводником мудрости веков».

Том Моррис, автор книги «Если бы Аристотель управлял General Motors»

«В эпоху, когда статус «профессионального философа» затмил реальную практику философии – стремление к добру, истине и красоте, чтобы жить хорошо, – «Философия в семи предложениях» Дага Гротхайса – глоток свежего воздуха. Слишком часто те из нас, кто считает себя философами, думают о своем ремесле как об упражнении в интеллектуальных играх с собственным набором инструментов и узким списком «проблем», с которыми мы должны иметь дело. В этой небольшой, но сильной книге Гротхайс напоминает нам, что Сократ сказавший, что «жизнь без исследования не стоит и называть жизнью», совершил нечто гораздо большее, чем прорыв в метаэтике, повлиявший на его карьерный рост. Он действительно занимался философией».

Фрэнсис Дж. Беквит, профессор философии, Бэйлорский университет.

Предисловие

Вдохновение – странный зверь, просветляющий здесь и обманывающий там. Иногда оно приходит через озарение, казалось бы, из ниоткуда и поражает оригинальностью и красотой. Так появляются некоторые произведения великой музыки. Фридрих Ницше написал свое анти-Евангелие, «Так говорил Заратустра», в приступе литературного выплеска, длившегося всего две недели. Результат озадачил миллионы людей на целое столетие.

Книга «Философия в семи предложениях» появилась довольно быстро после того, как я всю жизнь занимался философией: после многочисленных дискуссий и споров о философии, после получения трех ученых степеней по философии, после посещения (слишком) многих конференций по философии, после оценки многих работ по философии (как хороших, так и плохих), после публикации многих работ по философии, после изменения некоторых своих взглядов на философию и после того, как я иногда сомневался в собственной способности хорошо заниматься философией.

Меня вдохновили популярные в последнее время книги, в названиях которых фигурируют числа и предметы, такие как «История мира в 100 предметах» Нила Макгрегора, «История мира в шести стаканах» Тома Стэндаджа и «История Америки в 101 предмете» Ричарда Курина. Моим объектом для организации и введения в философию был не физический объект, а объект мысли: предложение. Число семь показалось мне подходящим, учитывая аллитерацию, и потому, что меня привлекали именно такие философски насыщенные предложения. Я надеюсь, что эта книга познакомит новичка с философским ремеслом. Опытный читатель, возможно, найдет идеи, с которыми стоит ознакомиться заново или даже впервые.

Философия – это многогранная дисциплина. Миниатюрные книги, подобные этой, не смогут охватить все и оставят много мечущихся по пастбищу безымянных и неухоженных животных. Если говорить по существу, то «Философия в семи предложениях» больше всего посвящена эпистемологии (как и что мы можем знать) и метафизике (изучению бытия). Путешествующие по страницам этой книги также прочтут кое-что о моральной философии и эстетике.

У философов есть биографии, но их философия не ограничивается биографией. Поэтому каждая глава отчасти касается их жизненного пути. (Поскольку философы спорят и соглашаются с другими философами, я рассматриваю их интеллектуальные отношения с другими членами гильдии, особенно с теми философами, чьими предложениями мы занимаемся. Диалоги и споры на протяжении веков – это философские разговоры. Слушая их, мы можем зажечь истину в наших душах или, по крайней мере, избавиться от некоторых ошибок мышления.

Я не занимаюсь непосредственно теологией, но каждое из семи предложений затрагивает вопросы, касающиеся Бога, Вселенной и человечества. Не думаю, что кого-то заинтересует философия без этого.

Хочется поблагодарить многих, но ввиду краткости книги, упомяну лишь нескольких. Джейсон Краудер нашел ссылки на Августина и Паскаля, которые (к моему стыду) прошли мимо меня. Коллега Сара Гейс дала прекрасный комментарий к Декарту. Элизабет Джонсон великолепно отредактировала мой черновик. Ребекка Меррилл Гротхёйс молилась за этот, как и за все остальные мои книжные проекты. Спасибо также администрации Денверской семинарии за предоставленный мне творческий отпуск, во время которого была проделана большая часть этой работы.

Введение

Изложить философию всего в семи предложениях?

Можно ли охватить ключевые вопросы и ответы философии с помощью всего семи изречений семи известных философов? Думаю, можно! В этот список могло бы войти много других предложений (или отрывков, или книг). А потому некоторые будут утверждать, что мой выбор был предвзятым, невежественным или необъективным. Если это так, то пусть они сами пофилософствуют на эту тему. В конце концов, в этом и заключается цель книги: мыслить и действовать философски.

Я не утверждаю, что книга «Философия в семи предложениях» охватывает все вопросы философии. Я выбрал этих авторов и их предложения по нескольким причинам. Во-первых, я был знаком с их трудами. Как я уже неоднократно отмечал, многие из этих идей имеют для меня глубокое автобиографическое значение. Во-вторых, они поднимают вопросы, актуальные для нашего времени. В-третьих, каждое предложение достаточно широко известно; здесь нет тайных изречений доступных только ограниченному кругу . Я также выбрал этих авторов, потому что их аргументы были достаточно ясными и хорошо подходили для философского анализа, даже на популярном уровне .

Кто-то может подумать, что популярная философия – это оксюморон, глупое противоречие, не заслуживающее серьезного отношения. Ведь философия – это удел экспертов, тех, кто набрал кучу кредитов для получения образования, а потом провел долгие и одинокие годы в аудитории, занимаясь изучением предметов и споря с другими философами о философии. Эти странные души можно назвать глубокомысленными, потаенными, неудобовразумительными и многими другими пафосными прилагательными, не предназначенными для широких масс. Философы пишут друг для друга, спорят друг с другом и часто ставят в тупик или утомляют незадачливых студентов, которые вынуждены общаться с ними, только чтобы выполнить академические требования.

И это, действительно, касается многих философов, но не всех. С самых древних времен философия была призвана посвятить нас в «лучшую жизнь», обучить нас накопленном знаниям и добродетели. Поскольку какую-то жизнь проживает каждый человек, философия исследует способности разума жить в согласии с реальностью. В лучшем случае она помогает «снять зуд» в вопросах человеческого существования, а в худшем – натирает рану. Хотя этимология (изучение происхождения слов) бывает обманчива, она прекрасно объясняет происхождение слова «философия», которое состоит из двух греческих слов – любовь (philos) и мудрость (sophos). Философы не всегда любят мудрость, но таково происхождение их дисциплины. Еврейская Библия предупреждает в книге Притчей, что и мудрость, и глупость требуют размышлений и преданности. Мудрые прилежно учатся, серьезно смотрят в лицо фактам, а глупцы жертвуют характером ради невежества и наивных удовольствий. Но тяга к знанию все же перевешивает, по крайней мере в лучшие моменты жизни. Как писал Аристотель, «все люди по природе своей стремятся к знанию». (Мы рассмотрим эту фразу очень скоро).

Любой мыслящий человек может присоединиться к философской дискуссии, звучащей из глубины веков. Такова цель этой небольшой книги, которую, я надеюсь, смогут с пользой прочитать как неофиты в философии, так и опытные философы, независимо от их мировоззрения. Мои цели универсальны, какими бы ограниченными ни казались мои подборки.

Философия – это не закрытый клуб или тайное общество. Все мы можем размышлять о конечных вопросах. Так давайте займемся этим! Я вообще считаю, что каждый философ (хороший или плохой, крупный или мелкий, профессионал или любитель) должен иметь сильную и живую склонность к поиску истины путем строгого использования человеческих рассуждений, причем делать это с определенным интеллектуальным мастерством. Но, к сожалению, есть философы, которые отказываются от поиска истины. В книге «Что толку от истины?» французский философ Паскаль Энгель пишет: «Никто не обязан говорить или верить в то, что истинно» . Если это так, то почему мы должны читать его труды или труды любого другого философа?

Так неужели каждый может стать философом? С одной стороны, каждый человек немного размышляет о том, откуда мы пришли, кто мы и куда идем. Но не все делают это достаточно хорошо. Так, хотя Джонни Роттен (р. 1956) из группы Sex Pistols в своих панк-рок-композициях и выступлениях затрагивал некоторые философские темы, звание философа ему присваивают неохотно. Потому что «философ» – это своего рода знак отличия, предназначенный для немногих. Недавно десятилетний ребенок по имени Лиам спросил меня, философ ли я? Я ответил, что да. Тогда он спросил: «А чем вы занимаетесь?» Я ответил: «Я много размышляю над аргументами людей». Затем мы обсудили природу аргументации. Немного погодя, он сформулировал, что такое аргумент: приведение доводов в пользу того, во что вы верите, часто в разговоре с теми, кто считает иначе. Я предложил ему (когда подрастет) серьезно подумать о поступлении на философский факультет нашего университета.

Для того, чтобы вызвать интерес к обсуждению философии, я обращусь к семи коротким, но далеко не тривиальным предложениям. Некоторые из них довольно известны. Есть даже пара знаменитых. Нельзя сказать, что это какие-то туманные высказывания, способные сбить с толку неопытного исследователя своей таинственностью, маскирующейся под глубокий смысл. К сожалению, не так уж мало философов маскируют свои идеи идиосинкразией и ненужным жаргоном. Но не таковы Сократ или Иисус, которые говорили на обычном языке и необычными способами с обычными и необычными людьми. Публичная площадь была их классом, а все желающие – их учениками. Ни один из них не написал ни слова, но их слова, как мы увидим, незабываемы. Их идеи подтверждают и опровергают самые простые и самые изощренные мыслители.

Хотя мы не можем напрямую встретиться с Сократом или Иисусом – или с более книжными философами, такими как Платон, Аристотель, Августин, Декарт и другими, – мы можем расспросить их и исследовать вечные вопросы, которые они затрагивают: природа истины, как мы получаем знания, смысл человеческого существования, смерть, источник морали и многое другое. За многие годы работы преподавателем и учеником этого древнего искусства я с ужасом обнаружил, что многие студенты слишком часто сдаются слишком быстро. Они сталкиваются с интеллектуальными затруднениями, с требовательным чтением или с разногласиями во взглядах и сходят с дистанции, несмотря на мои провокации, уговоры и (иногда) гнев. Так не должно быть, и этого можно избежать. Т. С. Элиот должен разжечь в нас пламя: «Но мы, любя и плоть, и кость, хотим лишь с метафизикой обняться» .

Впервые я прочитал эту фразу Элиота в 1977 году и никогда ее не забывал. Да и кто, прочитав, мог бы ее забыть? Мартин Хайдеггер, несмотря на свою мутную прозу, был прав, называя нашу жизнь «бытием-к-смерти», потому что наша окончательная гибель – постепенная или мгновенная – отбрасывает все, что мы думаем, делаем или чего надеемся. «Никто не уйдет отсюда живым» – это, к сожалению, не устаревшее клише. Сэмюэль Джонсон хорошо сказал об этом: «Хотите или нет, сэр, но когда человек знает, что в полночь его повесят, это замечательно концентрирует его ум» . Наша смертность накладывает ограничения на все наши начинания, в том числе и на философствование. Нравится нам это или нет, но впереди на дороге нас ждет мигающий знак «Стоп». Так почему бы не подумать о хорошем сейчас? Или хотя бы попытаться? Мы можем взять или украсть немного спокойного времени, чтобы поразмышлять о главном, и у нас есть несколько проводников – в виде их изречений, – чтобы освещать путь или, по крайней мере, обличать нашу интеллектуальную лень. Позвольте мне представить их в историческом порядке.

Обзор семерки

Протагор – не самое известное имя. Наберите его в поисковике и узнаете кто он. (Первой записью, что неудивительно, будет популярная онлайн энциклопедия.) Вы также не найдете много академических изданий, анализирующих его идеи, хотя его часто объединяют с софистами. Некоторые острословы считают эту философскую группу непорядочной и даже используют оскорбительную присказку: «Ах ты софист!» Софистов обвиняют в корысти, в том, что их заботила не истина, а плата за философствование. Подробнее об этих наемных философах мы поговорим позже. Тем не менее, в этом древнегреческом изречении оформилась мысль некоторых философов и многих простых людей. Вот как звучит это изречение:

Мера всех вещей – человек, существующих, что они существуют, а несуществующих, что они не существуют .

Протагор создает пространство для идеи, над которой многие задумываются: при всем нашем желании мы не можем освободиться от самих себя: наших чувств, наших взглядов, наших ценностей, даже наших «вещей». Мир – это наше суждение и ничего больше. Он не ожидает нашей оценки, он и есть наша оценка. Не существует объективной истины, есть лишь различные взгляды, высказанные разными людьми в разных местах в разное время. Вещи не являются нашей мерой, но мы являемся мерой вещей. Таким образом, Протагор – это представитель релятивизма, который иногда называют нереализмом или перспективизмом. Дело не только в том, что мы не имеем (или имеем ограниченный) доступ к объективной реальности. Об этом говорит скептицизм. Реальность в значительной степени исчерпывается нашим восприятием и мыслями о ней. Реальный мир – это наш мир, мир, как мы его видим. Бессчетное число людей считали Протагора неправым, по крайней мере, в этом, но никто из тех, кто стремится к знаниям и мудрости, не может его игнорировать. Его злой дух преследует нас до сих пор. Найдется ли для него философ-экзорцист?

Следующее предложение мы часто слышим, но редко усваиваем. Я неизменно цитирую его на первых занятиях по введению в философию: «Жизнь без исследования не стоит и называть жизнью». Я пытаюсь убедить своих студентов жить именно так – ради них самих и ради меня. (Так говорил Сократ, овод (или зануда) древних Афин. Как и Протагор, Сократ известен нам только благодаря тем, кто знал его речи, но в отличие от Протагора у нас есть более основательные источники, в частности Платон.

А Сократ – имя нарицательное. Неслучайно человек, который ничего не писал, в итоге стал вдохновителем плодовитого Платона, который был первым в мире систематическим философом. Как заметил философ Альфред Норт Уайтхед: «Самая безопасная общая характеристика европейской философской традиции состоит в том, что она состоит из ряда ссылок на Платона» . Одни Платона хвалят (Августин), другие порицают (Аристотель), но ссылки на его работы, да и целые работы по его философии можно найти повсюду.

Принять философский вызов Сократа – значит исследовать. Что же означает его знаменитое предложение само по себе и что оно значит для нас. Какой может быть исследованная жизнь, учитывая отвлекающие факторы и чрезмерное раздражение постмодернистского времени? Сократ считает, что успокоить ум и докопаться до истины возможно. Но есть ли место сократовскому диалогу сегодня, вне сократовского метода многих юридических школ? Кроме того, старый Платон, летописец и ученик Сократа, может предложить нам мудрые мысли в отношении наболевших вопросов философии, поскольку он отвергает работу филодоксов (любителей мнений) и поддерживает призыв философов (любителей мудрости). Еще хуже были мизологи (одно из самых удачных слов платоновского корпуса), те, кто сыграл активную роль в раздувании ненависти к применению разума как такового. Сегодня мы можем встретить таких людей даже в образованных анклавах и даже в списках бестселлеров.

Но Аристотеля можно найти и в популярных книжных магазинах, в разделе философии (наряду с менее престижными изданиями, такими как «Led Zeppelin и философия», которые мы оставим без дальнейших комментариев). Когда Аристотель писал: «Все люди по природе своей стремятся к знанию», он имел в виду не только ученых или учителей, но и «людей» вообще – весь род человеческий во всех его обстоятельствах и вариациях. Это означает каждого человека, независимо от его социального положения, профессии или интеллекта. Хотя Аристотель не был эгалитаристом (он считал, что женщины уступают мужчинам и что некоторые рождаются для того, чтобы быть рабами), он, тем не менее, апеллирует к универсальному человеческому состоянию: желанию правильно понять реальность за время, которое у нас есть.

Августин, первый великий христианский философ, как и Сократ до него, подчеркивает важность личного опыта для правильного понимания реальности. Исследовав себя и ведущие философии своего времени (включая Платона и ссылки не него), он с криком сердца, обращенным к Богу, признается: «Ты создал нас для Себя, и не знает покоя сердце наше, пока не успокоится в Тебе».

Этот возглас не тривиален, как, например, «Моя духовность наполняет меня смыслом». Напротив, это начало аргумента, представленного им с помощью автобиографии. По сути, это, возможно, первая автобиография в истории. Это, несомненно, первая философская автобиография (если не считать книгу Екклезиаста). Несдержанный Жан-Жак Руссо также известен своей автобиографией, но его короткая книга мало что изменила .

Пропустив большую часть истории философии (сохранив при этом уважение к ее персоналиям, но не роняя лишних слов), мы приходим к Рене Декарту, столь оклеветанному, но редко понимаемому «отцу современной философии». Декарта беспокоили мнения, не имеющие под собой основы, – идеи о конечных вещах, не привязанные к определенности. Скептицизм был его врагом, как и в той или иной мере для любого философа. Потому что возникает вопрос: «Откуда вы знаете то, что утверждаете? Простое социальное положение или историческая традиция не помогут этому философу и ученому решить проблему. Говоря нашим языком (который сам нуждается в исследовании), этот человек «требовал доказательств». Хотя ответ «я не знаю» часто бывает наиболее обоснованным, он не должен быть ответом по умолчанию, считал Декарт. Эти опасения привели его к поиску, который начался с него самого. Подобно Августину, но в более кратком объеме, он изложил это в автобиографической форме в книге «Рассуждение о методе» и, в некоторой степени, в книге «Размышления о первой философии». Но, в отличие от современной литературы по саморазвитию, поиски Декарта не закончились на нем самом. Он знаменит фразой «Я мыслю, следовательно, я существую». Но Сам Бог был никак не связан с этим изречением. Для Декарта в нем также не было прыжка веры. Разум был проводником. Но далеко ли может завести нас разум?

У современника Декарта на этот счет была идея. «У сердца свой рассудок, который рассудку недоступен», – писал Блез Паскаль, который умел выражать свои мысли лучше всех наших философов. Это высказывание – окно в мировоззрение. Человек способен методично вычислять и рассуждать, но некоторые вещи он может познать, опираясь только на природу и ресурсы «сердца» – еще одного органа познания. Философы изучают многих мыслителей, но далеко не всех любят. (Я как-то проводил семинар по «Критике чистого разума» Канта, но наши отношения нельзя назвать любовным романом). Паскаль, напротив, любим многими. Его любят настолько, что даже любят то, чего он на самом деле никогда не говорил, например: «У каждого человека есть пустота в форме Бога, которую может заполнить только Бог». Но этот парафраз не так уж далек от истины, хотя его следует рассматривать в более широкой перспективе философии Паскаля.

Философия французского эрудита гораздо увлекательнее, и ее трудно уложить в краткий пересказ. Паскаль не ставил веру на место разума и не был узколобым философом (пари Паскаля ). Клевета и злословие испортили ему имидж, затушевав его утонченный подход к вопросу о том, насколько выгодно верить или не верить в религию. Однако он не был ни плутом, ни позером. У основателя теории вероятностей и изобретателя первой работающей вычислительной машины были причины верить. Как и Декарт, он спорил со скептицизмом, и, как и Декарт, он обращался к человеческой природе, чтобы начать дискуссию.

Последнее предложение в этой книге не так известно, как предыдущие, но оно открывает перед нами дверь для исследования:

Худшая из опасностей – потеря своего Я – может пройти у нас совершенно незамеченной, как если бы ничего не случилось.

Ее написал уникум – знаменитый меланхоличный датчанин по имени Сёрен Кьеркегор, философ, которого очень интересовала проблема самости по отношению к конечной реальности. Это должно звучать знакомо, поскольку все философы так или иначе проявляли интерес к этому вопросу. Но путь Кьеркегора был в некотором смысле не только психологическим, но и философским. Используя философские категории, он смело описывал внутреннюю работу Я, сознания человека. Как и Паскаль, Кьеркегор хотел с помощью экзистенциального анализа отбросить наслоения и динамику Я, которые удерживают реальность на расстоянии. В отличие от Паскаля и других философов, он был больше заинтересован в анализе самости, чем использовании Я для представления доводов в пользу абстрактной объективной реальности. Такой подход может показаться недостаточно философским, но это не так. Но для того, чтобы разобраться в этом понадобится время, которое, я надеюсь, у вас найдется.

Наши семь предложений можно рассматривать как несколько дверей в ранее неизведанные миры. Или же они могут сыграть роль триггеров, которые заставят нас уйти от поверхностных советов – «Занимайся своим делом», «Следуй за своим счастьем», «Сохраняй спокойствие и двигайся дальше» – к более трезвым размышлениям . Или, возможно, эти предложения суть мосты в отдаленные уголки философской мысли. Эти философские изречения не являются итогом жизненного труда представленных здесь философов, поскольку философия этих мыслителей гораздо глубже. Семь предложений также не ставят своей целью подвести итог истории философии. Заявлять такое было бы напыщенно и смехотворно. Есть вопросы, которые невозможно передать ни в семи, ни в семижды семидесяти изречениях. Но определенно – желание изучить философию эта книга вполне может зажечь – и кто знает, к чему это желание вас приведет?

Глава первая

Протагор

Мера всех вещей – человек.

Протагор, «Теэтет»

Греки любили философствовать! Основные вопросы бытия были всегда интересны человеку, но древние греки преуспели в этом особенно. Их размышления – порой фрагментарно, из вторых рук – дошли до нас в письменных текстах. Как бы ни развивалась философия в исключительно устных культурах, греки ценили письменность в дополнение к устной памяти и преданию. Сократ, как вы помните, ничего не написал, но своими диалогами создал огромный пласт литературы. Менее известный человек, живший после него, кое-что все же написал, и его знаменитое изречение заслуживает нашего внимания.

Протагора (V век до н. э.) не следует путать с Пифагором и Парменидом, древнегреческими философами, которые, в числе многих, жили до Сократа. (То, что жизнь Сократа делит историю философии на две эпохи, говорит о его значимости). Эти мыслители также заслуживают внимания, и я помню, как в свое время с огромным удовольствием изучал их творчество на курсе античной философии. Однако Протагор выделяется среди них благодаря своему изречению об абсолютной оценке:

Мера всех вещей – человек, существующих, что они существуют, а несуществующих, что они не существуют .

Он утверждает, что люди не просто измеряют или оценивают вещи – такие, как характер, колесницы, лодки и рыбы, – но что каждый человек сам является мерой. Каждый человек сам по себе есть оценка или суждение. Что же это значит? Ни один человек не является линейкой, весами или счетчиком Гейгера, хотя мы и пользуемся такими измерительными приборами.

Что есть мера?

Обычно считается, что люди пользуются некими абсолютными, объективными стандартами для измерения. Даже такие неадекватные и одномерные показатели, как IQ, не определяются нашим субъективным отношением, а Менса  очень придирчиво относится к этому вопросу.

С другой стороны, с Протагором согласен шекспировский Гамлет, по крайней мере в том, что касается этики: «Ибо нет ничего ни доброго, ни худого, а только мышление делает его таковым» . То есть этика не имеет объективной основы; разные люди оценивают ситуацию по-разному. Эти слова появляются в разговоре о Дании, которую Гамлет, в отличие от своего собеседника Розенкранца, называет «тюрьмой». Если Гамлет прав, то и он и его собеседник правы в отношении Дании.

Что же тогда хотел сказать Протагор? (Отложим пока серьезные трактовки Шекспира). Чтобы выяснить это, нам нужно окунуться в греческую философскую среду и не спешить с критикой или с похвалой. (Протагор одобрил бы такой подход.)

Протагор считался главным среди софистов – интеллектуалов, которым платили за отстаивание взглядов их спонсоров. Они были искусными ораторами и глубокими мыслителями. Первоначально слово «софист» означало что-то вроде нашего «профессора», но позже софистами стали называть наемных интеллектуальных убийц, философов по найму, не имеющих собственных принципов. Их аргументы, якобы, были лишь орудием воли их спонсоров. Можно много спорить об этической стороне этого занятия, но сама по себе плата за философствование не отменяет качества аргументации. С другой стороны, если мы будем считать софиста кем-то вроде спичрайтера публичного политика, наше отношение к нему изменится в лучшую сторону. Какова бы ни была здесь нравственная составляющая, Протагор был прежде всего лектором, который формулировал и обсуждал вопросы, возникающие на рынке идей, который, кстати, все еще существует. Давайте же присоединимся к этой дискуссии.

Мифология и философия

Протагор был одним из той смелой группы дотошных мыслителей, которые устали от – или, по крайней мере, стали скептически относиться к – греческой мифологии с ее пантеоном богов. Да, истории о богах часто были захватывающими и достойными повторения. Недавно опубликованная книга Люка Ферри так и называется «Мудрость мифов: как греческая мифология может изменить вашу жизнь» . В мифе всегда присутствовала мораль. Геркулес, последний сын Зевса, был лихим и драматичным персонажем, который начинал как простой (хотя и могущественный) смертный, но после смерти стал богом. Да, он был несколько импульсивен, лишен рассудительности, но он был настоящим героем. Зевс считался апофеозом власти, но не обладал моральным авторитетом. Даже сила Зевса не подтверждает идею о том, что «прав тот, кто сильнее», поскольку невиданная сила может привести к бедам божественного масштаба. Моя цель – не исследование или психоанализ обитателей греческого пантеона, а общий вывод: мифология, в некоторой степени, может формировать и определять, наше отношение к суровым фактам семейных отношений, жизни, смерти и сексуальности (и некоторые боги были склонны к безнравственному поведению).

Тем не менее, проблема греческой мифологии (или любой другой мифологии, восточной или западной) заключается лишь в том, что это именно мифология; не вполне история, и не вполне философия. Слишком часто боги, несмотря на драматичное происхождение и магические способности, были не более чем полупрославленными смертными. Именно это порицала растущая группа греков, которые были обычными людьми, любившими размышлять над смыслом жизни, метафизикой и моралью. А что делать разуму, когда у него появляется возможность исследовать жизнь и ее процессы в отрыве от почитаемых всеми греками освященных веками историй? Разуму остается только философствовать – что он и делал.

Протагор и его соратники искали объяснения более абстрактного, но и более убедительного характера, чем те, что предлагали древние мифы. Они искали универсальные принципы, выстраивающие факты в логическую, связанную цепочку. Хотя сравнение не совсем корректное, попробуем понять их подход на примере веры в зубную фею. Когда у ребенка выпадает молочный зуб, этот зуб следует положить под подушку, и тогда зубная фея проявит к ребенку благосклонность и неким магическим образом превратит зуб в денежку. Это забавная сказочная история, которая нравится детям, но она ничего не сообщает ни о природе благосклонности, ни о значении зубов, ни о значении людей, у которых эти зубы растут и выпадают по естественным причинам или от кариеса.

Так, например, Фалес Милетский пытался найти первооснову всего сущего. Он считал, что такой первоосновой является вода, которая была чем-то большим, чем дождь, океаны, озера и лужи. Она была везде и потому могла быть корнем и первопричиной всего сущего. Воду, или влагу, можно найти в облаках, в растениях, в животных (водных, сухопутных или земноводных) и в жаждущих смертных. Она конденсируется и испаряется, но никогда не покидает планету. Учитывая распространенность и важность воды, Фалес пришел к выводу, что вода – это не просто одно из необходимых для жизни веществ на земле. Скорее, вода – это объединяющий принцип существования. Как бы мы ни относились к Фалесу, его мышление не абсурдно, и оно указывает на стремление, отвергнув мифологические хитросплетения, объяснить устройство мира с помощью философии. По крайней мере, он пытался это сделать.

Определяем ли мы реальность?

И здесь нам стоит обратить внимание именно на Протагора. Вместо того чтобы искать первооснову в природе (что-то типа воды Фалеса), Протагор перешел от природы к человеку. Скептики сомневались в способности простых смертных приобретать объективные знания об окружающем мире. В конце концов, мы всегда смотрим на мир предвзято. Дети видят то, что не замечают взрослые. Взрослые иногда ошибаются – но, возможно, они просто видят то, что большинство людей не замечает. Одному человеку холодно при 20 градусах, а другому – жарко. Возраст меняет слух, зрение, память и может исказить суждения. В итоге получается, что видеть мир таким, какой он есть человеку не под силу. Объективная истина, не зависящая от нашего восприятия, постоянно и беспощадно ускользает от нас.

Мы еще вернемся к скептицизму при обсуждении Декарта и Паскаля, но Протагор не был скептиком. Он не отказывался изучать факты лишь потому, что мы не в состоянии их познать. Признавая, что скептики подорвали нашу уверенность в постижении объективной реальности, он исходил из того, что нам известны наши собственные точки зрения, суждения и убеждения. То есть оценку вещам даем мы; сами по себе вещи себя не измеряют и не оценивают. Например, по моему мнению, большинство картин Фрэнсиса Бэкона уродливы и, соответственно, малопривлекательны. Меня они отталкивают. На этом история, а точнее моя история, заканчивается. Это мой мир, моя система координат. Вас же, напротив, могут радовать искаженные фигуры и цветовые решения Бэкона. Это ваша система координат, границы вашего мира.

А теперь вернемся к высказанной ранее скептической точке зрения. Одному человеку в комнате холодно, а другому – жарко. По мнению скептика, из-за изменчивости восприятия, мы не можем достоверно знать, насколько холодно в комнате. Но Протагор не видит противоречия в том, что одному человеку холодно, а другому – жарко. Противоречие исчезает, как только мы рассматриваем индивидуальное восприятие. Есть два суждения, каждое из которых по-своему достоверно. Так, мне картины Бэкона кажутся дикими, а вы получаете от них эстетическое удовольствие, и это лучшее, чего мы можем достичь. А может быть и так: пройдет время, и я стану обожать картины Бэкона, а свое прежнее суждение буду презирать. В любом случае, это будет мое суждение.

На первый взгляд, выглядит это довольно привлекательно. В конце концов, как говорится, De gustibus non est disputandum – «О вкусах не спорят». Авангардная игра саксофониста Петера Брётцмана может вознести меня на вершину эзотерического восторга, в то время как другие, заткнув уши, выбегут из комнаты. Но Протагор вывел этот принцип далеко за пределы художественных суждений. Обратите внимание на референтный диапазон (или размах) его утверждения: «Мера всех вещей – человек» – и вкусов, и фактов, и принципов, и даже сущности сущего. То есть буквально всего.

Давайте проследим за ходом его мысли. Если довести это утверждение до крайности, древнее высказывание покажется очень современным. Если Протагор прав, то и в вопросах морали не может быть никаких споров. Человек сам решает, что правильно, а что нет, что есть добродетель, а что порок, что следует любить, а что следует ненавидеть – как и утверждал Гамлет. Сегодня эти же рассуждения принято излагать на языке выбора, а не оценки, но идея остается той же. Если вы решили поступить так-то и так-то, то этот ваш выбор. Точка. Или, говоря словами Протагора, если вы решили, что такое-то дело – стоящее, значит, оно того стоит. Это верно независимо от того, что у вас за дело: плавание, воровство или перегон скота поближе к детскому лагерю.

Вопрос «Кто решает?» некорректен. Никто из нас не может возвыситься над всеми и быть объективным? Да, мы в ужасе от некоторых идей – таких, как пытки невинных ради удовольствия или хирургические операции, калечащие женские половые органы. Но что это говорит нам о реальности, если таковая действительно существует? Утверждение, что «человек есть мера всех вещей», само по себе является всеобъемлющим суждением. Ответ на вопрос «Кто решает?» заключается в том, что мы сами являемся мерой всех вещей. Иными словами, помимо человеческого суждения, других источников оценки не существует. Но почему Протагор (или любой, кто придерживается его точки зрения) считает, что мир устроен так?

Что сказал бы Протагор Теду Банди

Тед Банди был серийным убийцей, но он также был философом протагоровского толка. Примечательно, что свои философские идеи он записал на пленку перед тем, как изнасиловал и убил молодую женщину. Она была одной из десятков его жертв. Как сообщается в статье Луи Поймана «Моральная философия», Банди сказал:

Я узнал, что все моральные суждения – это «оценочные суждения», что все оценочные суждения субъективны и что ни одно из них не может быть доказано как «правильное» или «неправильное». Я даже прочитал где-то, что председатель Верховного суда Соединенных Штатов написал, что американская Конституция выражает не что иное, как коллективные ценностные суждения. Хотите верьте, хотите нет, но я выяснил для себя – то, что, видимо, не смог выяснить для себя председатель Верховного суда, – что если рациональность одного ценностного суждения равна нулю, то умножение его на миллионы не сделает его ни на йоту более рациональным. Также нет никаких «причин» подчиняться закону тем, кто, подобно мне, имеет смелость и «силу характера», чтобы сбросить его оковы….

Я обнаружил, что для того, чтобы стать по-настоящему свободным, по-настоящему раскрепощенным, я должен стать по-настоящему раскованным. И я быстро обнаружил, что величайшее препятствие на пути к моей свободе, величайший блок и ограничение для нее заключаются в неподъемном «ценностном суждении», согласно которому я обязан уважать права других. Я спросил себя: «Кто эти “другие”»? Другие человеческие существа, обладающие человеческими правами? Почему убивать человека нельзя, а любое другое животное – свинью, овцу или бычка – можно? Неужели ваша жизнь для вас важнее, чем жизнь свиньи для свиньи? Почему я должен быть готов пожертвовать своим удовольствием ради одного из них больше, чем ради другого? Конечно, вы не станете в наш век научного просвещения заявлять, что Бог или природа обозначили одни удовольствия как «этичные» или «хорошие», а другие – как «аморальные» или «плохие»?

Когда я преподаю этику студентам старших курсов светской школы, я часто предлагаю им прочитать эту цитату Банди, не указывая при этом автора. Затем я прошу студентов написать абзац о том, согласны ли они с основной идеей этого высказывания. Большинство студентов одобряют настроения неизвестного автора. Затем я сообщаю, что это высказывание было философией одного из самых известных серийных убийц в американской истории – философией, которая позволяла и даже подталкивала его к вопиющим преступлениям. Затем я прошу их пересмотреть свои суждения. Результаты, как правило, неоднозначны, но большинство студентов с тревогой и удивлением обнаруживают, что были согласны с мнением, оправдывающим серийные изнасилования и убийства.

И все же сегодня о серийном убийце по имени Декстер снимается телесериал – пусть даже комедийный. В довершение всего даже вышла книга под названием «Декстер и философия: мнение о брызгах [крови]» (Dexter and Philosophy: Mind over Spatter). Можно ли так легко перенести подобные кровавые зверства в нейтральную сферу развлечений? Для многих – да, и поэтому они согласны с Протагором, по крайней мере, косвенно: нет объективного добра и зла, ничего святого или кощунственного, ничего выше нас и ничего ниже нас. Само по себе все нейтрально, оценку всему ставим мы. «Человек – мера всех вещей».

Что же это предложение говорит нам о философии и о ее значимости? Философские утверждения, если они четко сформулированы, дают нам значительные поводы для логических и экзистенциальных размышлений. Часто они несут в себе некую истину и на этом основании соблазняют нас. Но утверждение не может быть истинным, если оно не согласуется с тем, как на самом деле устроен мир и как на самом деле устроены мы. Протагор действительно улавливает некоторые истины о вкусах и взглядах. Например, на основе своих вкусов я оцениваю качество пищи. По крайней мере, в этом вопросе я сам себе судья. И не важно, что думает обо мне гурман. Я выношу суждение на основе того, что чувствую в данный момент. В этом смысле я – судья, но можно ли назвать меня экспертом?

Из взглядов Протагора можно сделать странный вывод. В «Теэтете» Протагор даже утверждает, что ошибиться невозможно . Хотя он был учителем, но, по его собственным представлениям, он сам не может никого учить. На это Сократ спрашивает:

Ведь если для каждого истинно то, что он представляет себе на основании своего ощущения, если ни один человек не может лучше судить о состоянии другого, чем он сам, а другой не властен рассматривать, правильны или ложны мнения первого, но – что мы уже повторяли не один раз – если каждый будет иметь мнение только сам о себе и всякое такое мнение будет правильным и истинным, то с какой же стати, друг мой, Протагор оказывается таким мудрецом, что даже считает себя вправе учить других за большую плату, мы же оказываемся невеждами, которым следует у него учиться, – если каждый из нас есть мера своей мудрости?

Афинский овод вскоре расправится с этим опровергающим самого себя философским феноменом. Но об этом мы поговорим в следующей главе, где главную скрипку будет играть Сократ – наберитесь терпения.

Что такое относительность?

Языки отличаются разнообразием звуков и начертаний. Например, кошка – она и в Китае кошка. Однако, по-китайски и по-русски слово «кошка» пишется по-разному. И произносится «кошка» на разных языках по-разному. В результате долгого и хаотичного процесса, не сдерживаемого каким-либо централизованным планированием, каждая культура вырабатывает собственные конвенции общения. Можно ли считать, что эти две системы письма по-разному оценивают реальность? Вовсе нет.

Обе письменные системы (как и другие средства коммуникации) делают заявления о реальности, которая находится за пределами самих систем и за пределами людей, использующих пиктографические или идеографические методы. Но в обоих случаях речь идет об одном и том же референте – о кошке. Различия в языковых конвенциях не являются различиями в содержании. Кошка – это кошка на любом языке, и она не станет лаять, как бы ее ни оценивали. Более того, хотя местами и возникают трудности, можно перевести книгу с русского языка на китайский. Не все при переводе теряется; даже больше находится, чем теряется. Так что работы у переводчиков всегда будет предостаточно.

Продолжая говорить о вкусах (пока только о вкусах, а не об этике), спросим: все ли оценки одинаково экспертны? Поэт и литературный критик Т. С. Элиот выступал за воспитание «просвещенного вкуса». Вспомните, какую музыку и литературу вы предпочитали в юности. Скорее всего, теперь ваши вкусы поменялись. Возможно, вам по-прежнему нравятся детские стишки, и вы также смеетесь над ними, но ваши вкусы расширились. Да, вы по-прежнему любите смотреть мультфильм про Винни-Пуха (я имею в виду наш, не диснеевский мультик), но теперь вы понимаете и цените его более глубоко. Если это так (вы можете расширить список собственными примерами), то с возрастом ваши вкусы как минимум изменились, а скорее всего, стали изысканнее. Ваши прежние суждения, вероятно, соответствовали возрасту, но были ограниченными и (скорее всего) детскими. Апостол Павел отмечает это в известной фразе: «Когда я был младенцем, то по-младенчески говорил, по-младенчески мыслил, по-младенчески рассуждал; а как стал мужем, то оставил младенческое» (1 Коринфянам 13:11; см. также Евреям 5:11–14).

Более того, само понятие улучшения или прогресса (а не просто изменения качества) требует и предполагает наличие объективного стандарта, по которому можно измерить улучшение (или ухудшение). Если бейсбольный бэттер бьет.250 в 2013 году и.310 в 2014-м, он стал лучше, если исходить из наилучшего возможного среднего показателя 1.000. Существует объективный показатель, и он определяется не восприятием бьющего. Так же обстоит дело и в искусстве. Мало кто из знатоков джаза будет спорить с тем, что саксофонист Джон Колтрейн за время работы в квартете пианиста Телониуса Монка стал играть лучше, или что его игра получила дальнейшее развитие в «классическом квартете» Колтрейна (1961–1965) . Здесь оценка не количественная или статистическая, а качественная. Кто-то может возразить, что это чисто субъективное суждение (как, например, жарко или холодно), зависящая от слушателя. Тогда кто же должен судить? Ответ прост: тот, чей опыт, знания и мудрость заслуживают одобрения. Хотя многие пьют вино, экспертов-дегустаторов мало. Один мой студент настолько поднаторел в этом деле, что может сказать, из какой части страны привезено то или иное вино. Я не способен на это, потому что не обладаю столь высоким уровнем мастерства. Но я и не утверждаю, что мои суждения о вине так же экспертны, как и суждения Марка. А однажды мне было даже неловко, когда один из моих студентов сказал мне, что вино, которое мне нравится – Кенни Джи винного мира. Поклонники джаза поймут, что это не было комплиментом ни вину, ни моему вкусу .

Художественные предпочтения – тема довольно широкая и основательно рассмотреть ее здесь не представляется возможным; я даже не привел четких эстетических критериев . Но моя мысль заключается в том, что красоту определяет не только эксперт. Иначе нас преследовали бы только объективные критерии, которые не обращали бы внимания на простые предпочтения.

История, добро и зло

Но Протагора еще может спасти Геродот. В своей «Истории» античный историк отмечает, что Дарий, царь древней Персии (который был своего рода антропологом премодерна, поскольку изучал культурные различия), созвал нескольких греков и спросил их, что нужно сделать, чтобы съесть своих мертвых отцов. Грекам не требовалось времени на обдумывание этого предложения, поскольку ничто не могло подвигнуть их на столь одиозное осквернение отцовства. Они практиковали кремацию, которая, по их мнению, была лучшим способом почитания умерших. Тогда Дарий пригласил нескольких каллатиан (выходцев из Индии) и спросил их, что заставило бы их кремировать умерших отцов. Каллатиане были в таком же ужасе, как и греки, и попросили Дария не обсуждать подобные зверства.

Протагор рукоплескал бы этой истории, если бы мог ее услышать, ведь она предоставляла еще одно доказательство правоты его мировоззрения. Но не все достойно аплодисментов. Хотя греки и каллатиане следовали принципиально разным погребальным обрядам, в обеих культурах почитали умерших. То есть в обращении с трупами только определенные (а не все подряд) практики считались правильными и уместными, и эти практики не применялись в отношении живых. Другими словами, смерть была наделена уникальным смыслом, и поэтому требовала, чтобы живые относились к мертвым с ритуальным уважением. Таким образом, греки и каллатиане разделяли глубинный принцип, согласно которому к умершим нужно относиться с глубоким почтением. Они расходились во мнениях относительно практик, вытекающих из этого принципа. Таким образом, культурные различия ни в коем случае не противоречат существующему глубинному моральному согласию между культурами. К. С. Льюис в книге «Просто Христианство» говорит именно об этом:

Я знаю, некоторые думают, что у закона порядочного поведения, знакомого всем нам, нет твердого основания, потому что в разные века разные цивилизации по-своему смотрели на нравственность.

Это неверно. Различия были, но они всегда касались частностей. Если кто-нибудь возьмет на себя труд сравнить нравственные учения, господствовавшие, скажем, в Древнем Египте, Вавилоне, Индии, Китае, Греции и Риме, то его поразит, насколько эти учения похожи друг на друга и на наше, сегодняшнее понятие о нравственности .

Доводы против Протагора сводятся к следующему. Если мы хотим чему-то научиться, если мы хотим совершенствоваться как человеческие существа, если мы хотим осудить Тедов Банди этого мира, если мы хотим иметь хоть какой-то изысканный вкус, если мы хотим понять и уважать человечество, то мы должны отвергнуть идею о том, что «человек есть мера». Каждый человек действительно является мерой некоторых вещей. Иногда он дает вещам правильную оценку, а иногда – нет. И понимание этого помогает отличить одно от другого в этом мире и даже за его пределами.

Глава вторая

Сократ

Жизнь без исследования не стоит и называть жизнью.

Сократ, «Апологии Сократа»

Некоторые люди сверх меры болтливы, причем без видимых причин. Возможно, они нервничают, не знают, чем заняться, или ненавидят тишину. Или им нравится слушать себя, даже если другие не разделяют эту страсть. Некоторые просто не знают, что неясный ум и открытый рот – опасное сочетание. Другие говорят очень мало либо потому, что им нечего сказать, либо потому, что боятся, что их мнение проигнорируют, опровергнут или осудят. Полагаю, что большинство или, по крайней мере, многие люди находятся где-то посередине. Есть и профессиональные ораторы – политики, учителя и продавцы. Их заработок зависит от способности говорить нужные слова в нужном ключе в нужное время – независимо от того, насколько правдивы и разумны их речи. А есть еще Сократ (469–399 гг. до н. э.), который как собеседник не имеет себе равных. Он всегда ценил слова и никогда не тратил их попусту. Эти слова мы помним и продолжаем размышлять над ними даже две с половиной тысячи лет спустя.

Сократ и философы

Все, что мы знаем об этом добродушном скромняге, который любил гулять по улицам Афин, почерпнуто из вторичных источников, в основном из рассказов Платона. Ранние диалоги Платона, вероятно, содержат больше сведений об историческом Сократе, чем поздние, что порождает научные дебаты об «историческом Сократе», в ходе которых достоверные источники отделяются от легенд. Вымышленные персонажи, которых мы встречаем в произведениях Шекспира и Достоевского, могут многому нас научить, но в некоторых случаях вместо вымысла нам нужна реальная историческая фигура, которая существовала где-то и когда-то. Сократ как раз представляет собой такую фигуру, поскольку он представлен нам как реальный человек, живой, дышащий и неповторимый. Отбросив споры, я рассмотрю небольшой отрывок из Сократа, чтобы понять, какие требования он предъявляет к своим собеседникам, живым и мертвым.

Сократ всегда считался типичным философом, хотя никогда не зарабатывал на жизнь преподаванием или написанием философских трудов. В отличие от софистов он не вступал в споры и не писал речей по заказу. Он не создал ни одной философской школы, и не имел официальных учеников. Овод не обитает в группах. Однако у него были враги. По сути, он стал первым философом-мучеником – его казнили за отрицание афинских богов и развращение молодежи. На первый взгляд, он был неудачником. Ведь философы вполне себе обеспеченные люди. У них всегда есть ученики, они пишут книги и статьи в научные журналы. А если они приобретают популярность, то получают школы, здания или именные стипендии?

Но так было не всегда. На Западе философия стала профессией, а сами философы стали получать статусные должности всего лишь несколько столетий назад. Ни Барух Спиноза, ни Дэвид Юм не зарабатывали себе на жизнь философией. Тем не менее, без этих исторических фигур не может обойтись ни одни более-менее толковый курс по истории философии.

Сегодня философ может размахивать визитной карточкой: «Финеас Когитатор, доктор, профессор философии, Университет Уайзекр» – и получать чеки и льготы от учебного заведения. Среди современных философов есть маститые профессора с бессрочным контрактом, есть доценты, стоящие на ступеньку ниже, есть ассистенты, которые работают не так давно и еще не доросли до бессрочного контракта. Далее следуют преподаватели, которые получают регулярное жалование, в отличие от приглашенных лекторов, о бедственном положении которых ходит много слухов. Эта иерархия довольно сложна и часто вызывает споры, вплоть до судебных разбирательств, но как бы там ни было, сегодня в академической среде существует строгая система статусов, которой во времена Сократа еще не было. Он был странствующим, свободным философом, его аудиторией был рынок, а студентами – его собеседники. Поиск истины был его главной задачей, какой бы трудной она ни казалась. Многие современные профессиональные философы полагают, что истина непостижима, тривиальна или несущественна, и что в философии есть рыба покрупнее. Или, как выразился философ Ричард Рорти (своими словами, но довольно точно): «Истина – это единственное, что мои коллеги позволяют мне обходить молчанием». (На что его коллега, Элвин Плантинга, возразил: «Я ваш коллега, и я не позволю вам молчать»). Но у Сократа не было коллег (он был единственным в своем роде), и он не позволял ни себе, ни своим собеседникам замалчивать что-либо. Чем же он занимался?

Сократ задавал вопросы о природе вещей. Он не был ни догматиком, ни скептиком, но любил задавать глубокие вопросы и часто оказывался занозой в той или иной части тела. Он предпочитал приобретение знаний философским спорам. Он был искателем, а не снобом. Он был готов следовать доводам, куда бы те ни вели, и совершенно не заботился о приобретении последователей, и уже тем более подхалимов. А. К. Грейлинг хвалит Сократа за его

…неустанные поиски сущности – абстрактного определения справедливости, непрерывности, истины, мужества, добродетели, знания, блага и т. д., которые в ранних диалогах обычно заканчиваются для участников апорией – состоянием незнания, что делать или думать по этому вопросу .

Сократ не столько приводил заранее подготовленные аргументы, сколько добивался отклика, чтобы прояснить вопросы и найти ответы (если это возможно). Поэтому его часто называют акушером и оводом.

Акушер не рожает, но делает рождение возможным. В «Теэтете» Платона он говорит: «бог понуждает меня принимать [быть акушером], роды же мне воспрещает» . Сократ не столько высказывал идеи, сколько использовал вопросы, чтобы получить ответы. Это называется диалектикой или диалектическим методом. Более технический термин – эленхус . Сократовская диалектика была средством достижения знания через дискуссию. Цель такого подхода в том, чтобы победила лучшая идея, а не лучший оратор (как это часто случалось с софистами). В этом Сократ был за миллион верст от теории Протагора «мера всему – человек». Ни Сократ, ни его собеседники не были мерой всех вещей или даже мерой чего бы то ни было. Напротив, все мы измеряемся истиной и должны стремиться к ней со всей честностью, независимо от того, находим мы ее или нет.

Овод сократовского толка побуждает к диалогу тех, кто довольствуется простым мнением. Платон призывает их к поиску знаний – убеждений, которые действительно согласуются с реальностью, и к мужеству опровергнуть чужие мнения, если они не необоснованные. Овод побуждает их додумать все до конца. Он или она не отвергает и не принимает традиции слепо, а исследует их в поисках истины. Овод – не оппортунист и не карьерист. Озорство необходимо для получения знаний; оно не банально и не продиктовано эгоистическими мотивами, оно служит цели – поиску истины путем проверки всего.

Метод человека

Для метода Сократа необходимы интеллектуальная честность и искренность. Отсюда знаменитая фраза: «Жизнь без исследования не стоит и называть жизнью» . Но что это значит? Как мы можем исследовать жизнь? Рассмотрим несколько ситуаций, при которых используется слово «исследовать». Нас может исследовать, а точнее обследовать врач, чтобы определить, здоров или болен наш организм. В этом случае эксперт исследует нас извне, хотя мы сами сообщаем врачу о некоторых беспокоящих нас симптомах.

В школе мы сдаем экзамены, которые призваны определить (в идеале), насколько хорошо мы усвоили знания. Нас ставят перед необходимостью представить доказательства наших знаний предмета. Например, «Объясните, почему Платон отстаивал идею форм. Обязательно объясните, в чем заключается различие между формой и материей в философии Платона». Таким образом экзаменатор обследует наши знания.

Нас также может обследовать психолог или психиатр, чтобы выявить расстройства и варианты лечения. В этой ситуации профессионал пытается раскрыть тот аспект нашего Я, который может быть опасен для нас, если оставить его без внимания. Это подводит нас к утверждению Сократа, поскольку понимание нашей психодинамики помогает нам узнать, почему мы думаем и чувствуем то, что думаем и чувствуем. Тем не менее, пациент, прошедший тщательный анализ, тоже может в некоторой степени расти в самопознании, хотя и не исследует жизнь по-сократовски. Пациент может знать, что у него есть нарциссическое расстройство, которое необходимо устранить различными способами, но при этом он не будет задумываться о природе человеческого состояния в целом или о том, почему с нарциссизмом следует бороться. Некоторые философы, которые придают большое значение человеческому Я, не считая это чем-то трансцендентным (например, Фридрих Ницше и Айн Рэнд), могут быть менее критичны к тому, что Диагностическое и статистическое руководство по психическим расстройствам  называет нарциссизмом – расстройством, от которого, к сожалению, страдают многие люди на высоких политических постах и артисты.

Это подталкивает нас к максиме Сократа, но не доводит дело до конца. В случае с врачебным осмотром, академическим экзаменом и психоанализом нас исследует кто-то другой. По мнению же Сократа, мы сами должны исследовать собственную жизнь – изучать установки, убеждения и поступки, которые делают нас теми, кто мы есть в мире объективных фактов и смысла. Никто не может сделать это за нас, но, по мнению Сократа, диалектика – лучшее средство для такого внутреннего анализа.

С Сократом, однако, связан один парадокс. В то время как Дельфийский оракул утверждал, что Сократ был мудрейшим человеком Афин, этот самый человек, искавший истину, утверждал, что ничего не знает. Его утверждение в какой-то мере созвучно словам апостола Павла: «Кто думает, что он знает что-нибудь, тот ничего еще не знает так, как должно знать» (1 Коринфянам 8:2). Однако Павел не отказывается от знания, а предостерегает от гордыни, которая запирает человека в темноте. Смирение Сократа отражало не крайнюю степень скептицизма, а стремлением к знаниям, которое закончилось лишь после его скоропостижной смерти. Сократ согласился бы с изречением Честертона из «Ортодоксии»: «Думать в одиночестве и гордыне – это путь к идиотизму» . Сократ был скромным мастером по разрушению ложных и неразумных убеждений, но делал он это не ради забавы. Он не думал в одиночестве или гордыне. Он искал нечто более прочное, чем мнение. Он искал сущности – справедливости, добра – а находил лишь невежество.

Эта неисследованная жизнь

Свою знаменитую фразу «Жизнь без такого исследования не стоит и называть жизнью» Сократ произнес на суде в Афинах, где его обвиняли в том, что он развращал молодежь своими философскими изысканиями. Его судебная речь – одна из самых известных в своем роде. Немногим философам – да и вообще кому-либо – выпадал шанс подвести итог всей жизни и отстоять правоту, заведомо находясь на краю гибели. Философы, как известно, часто попадают в неприятности, но редко принимают мученическую смерть или страдают физически. (Однажды я подслушал, как два философа, последователя учения Хайдеггера, сетовали на гонения со стороны представителей аналитической философии). Сократ был первым философом-мучеником. Но зачем потребовалось применять такие радикальные меры к скромному человеку, который жаждал знаний настолько, что был готов следовать за аргументами, куда бы они ни вели?

История эта, записанная в «Апологии» Платона, немного запутанная. Неустанные вопросы Сократа обо всем на свете – в том числе и о греческом пантеоне богов – не понравились афинскому обществу. Его приговорили к смерти за то, что он был атеистом и развращал молодежь гордых Афин. Сократ был атеистом в той же мере, что и первые христиане, которых тоже иногда называли атеистами. Они совершили одно и то же мыслепреступление: отрицали народные верования, не отрицая при этом идею высшего существа. И христиане, и Сократ считали это существо высшей инстанцией, которую нельзя было принудить или сбить с толку условностями. Конечно, Сократ жил до Христа и, вероятно, почти ничего не знал о Боге иудеев. Тем не менее, иногда он был охвачен духом (или даймоном), который говорил с ним. На этом процессе и в других случаях он говорил не о каком-то боге, а о единственном Боге, и о том, какое отношение это существо имеет к человеческой жизни. Однако афинский овод никогда не претендовал на роль пророка, не основывал религию и не писал священную книгу. Его философией были сама его жизнь и его смерть.

Сократ придерживался жизненных взглядов, которых мало кто придерживается сегодня. Он всегда был убежден, что ничто не может причинить вред хорошему человеку. Говоря иначе, Сократ утверждал, что лучше страдать от зла, чем причинять зло другим. Страдать за правое дело – благородно. Причинение вреда несправедливо, но, если страдалец ставит моральные принципы выше личной выгоды, он может непоколебимо сопротивляться злу. Это также дополняет убеждение Виктора Франкла, который незабываемо написал о своем опыте пребывания в нацистских концентрационных лагерях в книге «Человек в поисках смысла». Подвергаясь самым бесчеловечным пыткам, Франкл и некоторые из его товарищей по заключению пытались быть «достойными своих мучений» . Если человек достоин своих страданий, он сохраняет человеческое достоинство даже тогда, когда другие люди теряют его, творя зло в ответ.

Сократ, несмотря на наши весьма скудные знания о нем, не только один из самых узнаваемых философов и первый мученик философии, для многих он также является источником вдохновения. Философ Питер Крифт написал множество умных и часто нелицеприятных книг с диалогами, которые рассказывают о гипотетических встречах Сократа с разными людьми, например, «Сократ встречает Иисуса» или «Сократ встречает Декарта» . Когда я рассказывают студентам о Сократе, я пытаюсь представить им образец, героя философской трезвости и страсти. Как мы видели, история его жизни и смерти гораздо убедительнее историй других великих философов, таких как Иммануил Кант (1724–1804), который, несмотря на свой огромный вклад в философию, был чистой воды ученым, чья единственная драма происходила в аудитории. Что же тогда может сказать предложение «Жизнь без исследования не стоит и называть жизнью»?

Исследование нашей жизни

Во-первых, это утверждение – гипербола, провокационное завышение или преувеличение. Если воспринимать его буквально, то получается, что люди, не склонные к самоанализу, ведут никчемную жизнь. Это не так, поскольку мы все можем вспомнить добрых, умелых и любящих людей, чья жизнь имеет ценность, несмотря на отсутствие у них философских знаний или навыков или и того и другого. Когда я учился на философском факультете, моя парикмахерша спросила меня, что я изучаю. Когда я ответил, что философию, она спросила: «А что такое философия?» Мой ответ не был глубоким, но для нее он был в новинку. Было бы нелепо говорить, что из-за своего невежества эта женщина прожила жизнь, не заслуживающую внимания.

Честертон как-то пошутил, сказав, что достойное слово не грех преувеличить. Это тоже преувеличение, но факт остается фактом. Говоря: «Жизнь без исследования не стоит и называть жизнью», Сократ перегибает палку, но только чтобы шокировать нас и, конечно, побудить к размышлениям. Некоторым, просто невдомек, что они живут без исследования жизни, потому что они никогда не занимались самоанализом. Сократ имеет в виду, что размышления о трудных вопросах наполняют жизнь смыслом. Это также означает, что жизнь, лишенная интеллектуальной страсти, беднеет, потому что потенциал получения знаний пресекается. Как такое может произойти?

В худшем случае человек может не только избегать сложных рассуждений о тяжелых вопросах, но и возненавидеть саму логику. Сократ предупреждал об этом в диалогах Платона «Федон», «Лахет» и «Государство». Если мизантропия – это ненависть к людям, то мизология – это ненависть к логосу, или разумному рассуждению и диалогу. Сократ считал это постыдным и враждебным для познания истины.

Мизология может возникнуть, когда люди неоднократно слышат рассуждения с обеих сторон и не могут определить победителя. Их реакция может быть такой: «Рассуждения ни к чему не приводят» или «Логику можно закрутить в крендельки». Вряд ли они скажут: «Я ненавижу логику», но подтекст ясен: если логика не может решить спорные вопросы, то какой в ней смысл? Или, как говорят некоторые: «Жизнь не поддается логике».

Сократовский ответ заключается в том, что логика – наш лучший инструмент, даже если ее результаты неясны или неопределенны. В конце концов, какова альтернатива? Разве отсутствие логики может привести к истине? И если кто-то считает, что «жизнь не поддается логике», то в чем состоит логическая основа этого утверждения? Нет, мудрее искать недостатки в себе, чем в самом рассуждении.

Как сказал Сократ в «Федоне»: «…Охраним же себя от этой опасности и не будем допускать мысли, будто в рассуждениях вообще нет ничего здравого, скорее будем считать, что это мы сами еще недостаточно здравы и надо мужественно искать полного здравомыслия» .

С ним согласился гораздо более книжный философ Иммануил Кант. Противоядием от интеллектуального недомыслия является не отказ от рассуждений (мизология), а, скорее, улучшение рассуждений, какими бы трудными ни были эти поиски. И это несмотря на то, что те, кто высоко ценит разум, иногда сожалеют о своих поисках, когда они, похоже, заканчиваются неудовлетворенностью .

Мизология возникает и в другом месте: в мистицизме. Этот неоднозначный термин может означать самые разные вещи, многие из которых являются мистическими. Одна из школ мистицизма, не встречающаяся ни в еврейской Библии, ни в Новом Завете, считает, что рациональный ум – прямая помеха просветлению, поскольку он суетится вокруг различий, определений, аргументов, контраргументов и прочей гнили . Эти махинации препятствуют осознанию единства реальности; поэтому их нужно убирать, как мусор на улице. В этом может помочь йога или другие виды медитации.

Один восточный гуру, творчество которого я когда-то изучал – но не у которого учился, – написал: «Разум всегда ошибается» . Он, очевидно, хотел, чтобы люди поверили в это, и, предположительно, использовал свой разум, чтобы найти концепции, сформировать их в предложение и написать или продиктовать это утверждение для книги. Затем люди должны были прочитать и воспринять это утверждение, как предполагается, своим разумом. К данному моменту бессвязность этого утверждения должна быть очевидна.

Те, кто обращаются к некоему единству или сущности, выходящей за рамки рациональных понятий и человеческого языка, жестко подавляют и заглушают себя. Они стремятся заставить себя замолчать. Такие иррационалисты не способны спорить; они могут только указывать на ничто или на Ничто.

Но не все мистики мистичны. Сократ утверждал, что слышит «бога», но то, что он слышал, не было иррациональным; встреча также не освобождала его от строгости построения аргументов и контраргументов. Это был рациональный мистицизм, который Сократ не считал оксюмороном. Не считал его таковым и Блез Паскаль, с которым мы познакомимся в шестой главе.

Еще одно препятствие на пути к исследованной жизни – акедия. Этот изящный латинский термин обозначает нежелание стремиться к достойным целям – в данном случае интеллектуальным – из-за необходимости прилагать усилия. Буквально это означает «беззаботность». Акедия – это не неспособность. Мы вряд ли ожидаем, что десятилетний ребенок освоит эпистемологию Канта, хотя недавно я учил десятилетнего ребенка концепции дизъюнктивного силлогизма. Акедия отказывается от добра из-за лени. В каком-то смысле это слабость воли: человек знает, что такое добро, знает, что нужно сделать, чтобы добиться его, и (выражаясь современным языком) говорит: «Мне все равно». Много лет назад я случайно наткнулся на рекламу на MTV. (Прошу прощения.) Молодой человек пытался читать книгу, но, судя по выражению его лица, без особого успеха. Тогда он использовал пульт дистанционного управления, чтобы включить MTV. Это решило все проблемы. Вскоре выражение его лица сменилось на довольное.

Акедия – умное чудовище. Она не обязательно проявляется в каком-то одном виде действия или бездействия и может нанести удар с разных сторон. В книге «Акедия и я» Кэтлин Норрис рассказывает, что в юности ее увлечение романами было вызвано акедией. Она активно увлекалась литературой (не только дешевыми триллерами или романами), но при этом избегала тех вопросов, которые, как она знала, были самыми важными .

Отцы-пустынники (раннехристианские монахи), опираясь на Псалом 91:6, говорили об акедии как о «полуденном бесе», что понятно, если учитывать их строгий распорядок дня, состоящий из уединения, молитвы и чтения. Они старались защитить себя от «заразы, опустошающей в полдень». Другие грехи, такие как гнев, обжорство и скупость, быстро выявляются, и их следует избегать, но, как писал в IV веке богослов Евагрий Понтийский: «Бес уныния, который также называется «полуденным», – тяжелее всех» .

Если человек поддается акедии, у него нет мотивации бороться с пороками, которые мешают нашему познанию; нет стимула додумывать вещи до конца. Другими словами, акедия в применении к интеллекту отказывается от дисциплины, когда та предъявляет к нам слишком высокие требования. Лениться проще, легче, более преемлемо – и, наверно, веселее.

Учитывая плотность и специализированную лексику многих философских произведений, студентам, изучающим философию, приходится часто бороться с акедией. Я предупреждаю своих студентов, начинающих изучать философию, что они должны подготовиться к медленному чтению, а затем к медленному перечитыванию прочитанного. (Джеймс Сайр написал замечательную книгу, противоречащую общему тренду, под названием «Как читать медленно») . Я часто убеждаю их: «Философию невозможно изучать в многозадачном режиме. Включите режим монозадачности».

Акедия встречается и в устной речи. Прерванные фразы стали нормой даже для профессиональных ораторов, выступающих по радио и с трибуны. Это может свидетельствовать о том, что мысль так и не была до конца сформирована, не стоила того, чтобы ее излагать, или о том, что ход мыслей оратора был прерван. Кроме того, появилась привычка завершать предложение восходящей интонацией, при этом не задавая вопроса. Это превращает простое индикативное утверждение, которое должно отвечать факту, в вялую инсинуацию. Подумайте также о небольшом словарном запасе даже самых разговорчивых людей, которые полагаются на стандартные фразы и слишком часто употребляемые слова, такие как класс, супер, круто, отлично. Эти излияния обычно сводятся к «мне это нравится», этаким эмоционально заряженным акустическим взрывом, который практически ничего не утверждает об описываемой вещи. Акедия может быть очень шумной.

Наконец, Сократ бросил вызов акедии своим настойчивым стремлением докопаться до истины, лежащей в основе этики. Его не устраивало признание обычаев и традиций ради них самих. В знаменитом диалоге «Евтифрон» Сократ требует от своего собеседника найти основание для святости. Свято ли что-то, только потому, что так говорят боги? Или что-то свято, потому что боги признали это святым? Первое не может быть правдой, потому что боги часто ссорятся и ведут себя непристойно. Они не в том положении, чтобы устанавливать святость. Святость также не может быть просто признана богами, поскольку это выявит их нравственное несоответствие и покажет, что они подчиняются некоему высшему закону.

В этом диалоге (повествовательный сюжет которого я опустил) проблема не решена. Но, следуя сократовской манере, мы можем продолжить диалог и предложить решение. Сократ представил дилемму. Столкнувшись с любой дилеммой, можно спросить, есть ли выход? Нужно искать то, что принято называть «третьей альтернативой» . Но сначала мы должны увидеть, как аргумент Сократа был использован против теизма. Проблема Евтифрона якобы опровергает и монотеизм (заменяя святость благостью): либо Бог (как и все боги) действует произвольно, либо нравственность не нуждается в Боге. В любом случае, Бог проигрывает. Вот и все.

Но сам Сократ иногда говорил о едином Боге. На суде его обвинили в том, что он не верит в афинских богов. Как отмечает Пол Джонсон: «В моменты наивысшего духовного подъема Сократ всегда говорил “бог”, а не “боги”. Он был монотеистом» . Если это так, то Сократ мог предложить спасение, основанное на его собственном монотеизме. Этот Бог (уместно писать это слово с большой буквы) не подвержен слабостям богов, которые являются лишь идеализированными образами людей. Бог – это высшее существо, чей характер последователен. (В платоновской философии постоянство обнаруживается в неизменном мире идей). Такое неизменное существо не может быть непостоянным или произвольным, поскольку эти пороки отрицали бы его природу. Поэтому в основе нравственности лежит характер единого Бога. Вечный разум Бога подводит основу под идею добра.

Правда, Сократ не приводил этого аргумента. И данное рассуждение в том виде, в котором я его изложил, также не является достаточным для решения проблемы Евтифрона. Это потребовало бы более прочного монотеизма, чем тот, который мог предложить Сократ . Тем не менее, существует надежная третья альтернатива, которая зависит от некоторых убеждений самого Сократа.

Научные труды о Сократе огромны и не лишены значимости, и здесь я коснулся их лишь поверхностно. Но что делает фигуру Сократа столь убедительной, так это его рвение к истине, несмотря ни на что. Следующее предложение из эссе философа Фрэнсиса Бэкона «Об истине» имеет сократовский оттенок:

Разве кто-либо усомнится в том, что если бы умы людей были освобождены от суетных мнений, лестных надежд, ложных оценок, свободной игры воображения и тому подобного, то они у многих людей сжались бы и обеднели, исполнились бы меланхолии и отвращения и стали бы неприятны им же самим?

Однако Сократ говорит нам, что поиск истины стоит того. Исследование жизни может временами приводить к сомнениям в себе и даже к ненависти по отношению к себе, но для Сократа Я человека должно быть подчинено истине. Пусть эта мысль вдохновляет нас на ее поиски.

Глава третья

Аристотель

Все люди от природы стремятся к знанию.

Аристотель, «Метафизика»

Аристотель (385–322 гг. до н. э.), как и его наставник Платон, был философом-систематиком. Но в его время не было сильного разрыва между философией и другими науками. Поскольку Аристотель изучал все: логику, риторику, мораль, политику, биологию и многое другое, его следует считать и философом, и ученым. Он оставил нам огромное количество работ. Если вся философия – это ряд сносок к Платону (как считал Уайтхед), то Аристотель упоминается в большинстве этих сносок. Он был человеком, который хотел знать все, что только можно знать, и был одарен достаточным количеством свободного времени, чтобы этого достичь. Это стремление было для него естественным, поскольку «все люди от природы стремятся к знанию» .

Это первые слова его опуса «Метафизика», в котором он рационально исследует сущность или природу вещей, чтобы получить знание о реальности. Для этого философа люди были уникально пригодны для этой задачи, поскольку являлись «разумными животными». В отличие от Платона, Аристотель укоренил человека в животном мире, но не оставил его там, как это делает современный натурализм и большая часть современной науки. Напротив, люди рациональны, и именно это делает их уникальными среди живых существ. Более того, эта их способность не появилась случайно или в результате развития из предыдущих форм жизни. Нет, рациональность – это уникальная сущность человека. У животных есть свои прелести, но абстрактное мышление не входило в их число.

Знание согласно Аристотелю

Именно потому, что люди – разумные животные, они также являются политическими животными, существами полиса или города. В то время как другие животные в силу инстинкта и условий жизни объединяются в довольно предсказуемые, хотя иногда и очень сложные схемы, разумные животные обдумывают свою собственную природу и то, как они могут жить вместе, чтобы способствовать процветанию человечества. Как мы убедимся позже, это самая что ни на есть аристотелевская идея. Кроме того, они не согласны с тем, как организовать свою совместную жизнь. Речь идет не о том, что виды, движимые инстинктами, конкурируют друг с другом в борьбе за выживание, а о том, что существа одного вида обсуждают, как им жить вместе. Это касается таких общих вопросов, как религия, брак, семья, война, налогообложение, собственность, рабство, власть и многое другое.

Желая приобретать знания и желая, чтобы другие знали то, что знает он, неустрашимый Аристотель писал работы по всем этим вопросам. Он не страдал акедией – пороком, о вреде которого я предупреждал вас во второй главе. И потому его идеи – как и многие другие многих других философов – не были похоронены историей. Рассмотрим, к примеру, идею аристократии, которая на Западе почти повсеместно осуждается, учитывая присущее ей элитарное представление о правлении самых талантливых. Идею аристократии вряд ли можно назвать эгалитарной или демократической, а мы живем в демократических государствах. Но Аристотель считал демократию худшей формой правления, поскольку она попросту дает толпе возможность властвовать. К нему стоит прислушиваться и по большинству других вопросов, даже когда он ошибается, например, когда утверждает, что женщины – это ущербные мужчины (такого мнения придерживался и Фрейд, учитывая его концепцию «зависти»). Как сказал Фридрих Ницше: «Заблуждения великих людей достойны уважения, поскольку они плодотворнее истин людей маленьких» , – довольно аристократичная эпиграмма, не так ли? Да и Ницше, надо сказать, не был демократом.

Но ученик Платона переиначил многие учения Платона. Основное различие между Платоном и Аристотелем можно выразить в одной картине, которую, я подозреваю, видели почти все мои читатели: «Афинская школа» (1509–1511) Рафаэля. Если нет, то ее можно легко найти в Интернете. Каждый из них держит в одной руке книгу. Аристотель – справа (если смотреть на картину), указывает вниз. Платон – слева, указывает вверх. Кажется, что они вступают в дискуссию друг с другом, поскольку возвышаются над всеми остальными фигурами не пространственно, а драматически. Философов окружают различные мыслители, в том числе Пифагор и Птолемей. Мы тоже их окружаем, поскольку их идеи преследуют нас, пугают и заставляют серьезно задуматься о главном.

Аристотель указывает вниз. Его философия была направлена снизу вверх. Он утверждал, что все знания приходят через органы чувств и что никакие знания не хранятся в душе, ожидая, когда их вспомнят. Последнему как раз учил Платон, философия которого была направлена сверху вниз. Он считал, что нематериальный, неизменный и вечный мир обладает наивысшей ценностью. Правда это не означает, что Аристотель отрицал существование нематериального или вечного. Он не был современным материалистом, как, например, биолог Ричард Докинз или философ Сэм Харрис. Хотя Аристотель был более приземленным (в буквальном смысле), он не отрицал реальность вещей, находящихся за пределами чувств, и не отрицал загробную жизнь. Он даже утверждал, что каждая вещь имеет внутреннее предназначение в общей схеме вещей. «Нервы!» – могут заявить многие современные ученые и философы, давно изгнав подобные наивные представления из бездумной природы. Один философ-атеист, Луиза Антони, написавшая в книге с не слишком благозвучным названием «Философы без богов», защищала представления Аристотеля о человеческой цели и развитии в рамках своей атеистической метафизики – философии бытия, которая не допускает никакой цели за пределами нейронных импульсов полностью материального человеческого мозга . Аристотель не согласился бы с этим, как бы он ни восставал против Платона.

Приобретение знаний с помощью логики

Но мы собрались здесь не для того, чтобы восхвалять или хоронить мышление Аристотеля в целом, а чтобы исследовать его фразу «Все люди от природы стремятся к знанию». Как же все-таки человек стремится к знанию? Более фундаментального вопроса и быть не может, и все семь наших предложений так или иначе затрагивают эту тему. Во-первых, если мы хотим достичь истины с помощью разума, нам нужно знать, что такое истина. В «Метафизике» Аристотель дал знаменитый ответ: «Говорить о сущем, что его нет, или о не-сущем, что оно есть, – значит говорить ложное; а говорить, что сущее есть и не-сущее не есть, – значит говорить истинное» .

Несмотря на свой эмпиризм (все знания проистекают из чувственного опыта), Аристотель сформулировал и отстаивал принцип, который, по его мнению, был истинным во все времена и для всех людей, независимо от того, признавали они это или нет. Поскольку Аристотель пытался докопаться до истины практически во всем, ему пришлось задуматься о том, как рассуждать или спорить о чем-либо рационально. Без основных правил невозможно соревнование ни в спорте, ни в бизнесе, ни в философии. Но Аристотель утверждал, что открытое им правило не было создано человеком или культурой; оно не было принято большинством голосов и на него нельзя было наложить вето. Сегодня, он бы сказал, что его нельзя отменить, обнулить или пересмотреть с помощью правительственного постановления.

Это был закон непротиворечия, который также иногда называют законом противоречия. Может показаться, что противоречие появляется уже в самом названии закона. Но это не так. Это просто два способа сказать об одном и том же. Если называть его законом противоречия, то все, что ему противоречит, будет ложным. А если называть его законом непротиворечия, то все, что ему не противоречит, будет истинным. Для простоты остановимся на названии «закон непротиворечия» и поговорим о сути самого закона.

Итак, закон непротиворечия гласит, что предмет, который находится в одном месте, в одно и то же время и в одном и том же отношении, не может быть А и не-А одновременно (где А – это некая абстрактная характеристика предмета или сам предмет). Или, как выразился мудрец в «Метафизике»: «Невозможно, чтобы одно и то же в одно и то же время было и не было присуще одному и тому же в одном и том же отношении» .

В той же книге он сформулировал это следующим образом: «противолежащие друг другу высказывания не могут быть вместе истинными» . Утка не может быть не-уткой. Не-утка – это все остальное во Вселенной, кроме утки. Что же, пока звучит довольно глубокомысленно.

Здесь важно разобраться, о законе какого рода идет речь. Некоторые законы можно нарушать, хотя этого не следует делать, например, уголовный кодекс, запрещающий убийство. Убийцы нарушают этот закон независимо от того, поймают их или нет, но тем самым они не делают само убийство законным. Таким образом, мы видим два рода законов. Одни законы можно нарушить, другие – невозможно. Убийца нарушает закон правильного поведения, но не может нарушить нравственный закон, который не зависит от человеческих прихотей и оправданий. Теперь мы вплотную подошли к вопросу о том, какого рода законом является закон непротиворечия.

Этот закон определяет, какой может и какой не может быть объективная реальность. Он не запрещает, а описывает. Закон относится не к психологии (не к фактам сознания), а к онтологии (к фактам бытия). Аристотель дает другую версию закона, которая несколько двусмысленна. «Конечно, не может кто бы то ни было считать одно и то же существующим и не существующим, как это, по мнению некоторых, утверждает Гераклит» . Имеет ли Аристотель в виду, что нельзя утверждать одновременно А и не-А психологически, или что нельзя одновременно утверждать А и не-А резонно или логически? Трудно сказать, что он имел в виду, но последняя мысль кажется правильной. Возможно, здесь поможет следующая история. Около тридцати лет назад у меня завязалась дискуссия с молодым человеком, который только что посетил лекцию о религии. Религию порой сложно обсуждать цивилизованно особенно с незнакомыми людьми. Тем не менее, по его просьбе мы начали разговор. Через некоторое время он без колебаний и сомнений, но с некоторым негодованием заявил, что никто не вправе утверждать, что все религии ошибочны, кроме его собственной. Тогда я спросил, считает ли он ошибочными взгляды довольно специфических или исключительных религий, таких как христианство.

«Конечно», – категорично ответил он.

«Ну, тогда, – сказал я, – вы сами себе противоречите».

«Почему?» – спросил он.

«Потому что вы говорите, что некоторые религии ошибочны, но при этом утверждаете, что называть какую-либо религию ошибочной неправомерно. Вы не в праве это утверждать».

«А я утверждаю» – повысил он голос. А потом крикнул: «Я утверждаю!»

Неудивительно, что на этом разговор закончился. Да, он «говорил», то есть издавал акустические взрывы, слабо связанные с мыслью. Это вряд ли можно отрицать. Но казалось, что он не понимает, о чем говорит, поскольку высказывал противоречащие друг другу утверждения. Предположу, что никому из нас не захочется попасть в такую ловушку.

Некоторые, даже очень известные люди, запросто, без стыда и даже с гордостью делают противоречивые заявления. Нет лучшего примера, чем поэт Уолт Уитмен, который написал об этом в поэме «Песня о себе»:

По-твоему, я противоречу себе?

Ну что же, значит, я противоречу себе.

(Я широк, я вмещаю в себе множество разных людей.)

Я не очень вспыльчивый человек, но не могу ожидать слишком много от стихотворения, которое начинается со слов:

Я славлю себя и воспеваю себя,

И что я принимаю, то примете вы,

Ибо каждый атом, принадлежащий мне, принадлежит и вам.

Тот, кто начинает славить себя в итоге окажется занудой на собственном празднике. Как писал Г. К. Честертон в книге «Ортодоксия», люди, которые по-настоящему верят в себя, находятся в психушках, считая себя Наполеонами или Христами. Нельзя знать о себе почти ничего, пока не знаешь чего-то вне себя, с чем можно было бы себя сравнивать . Когда доблестное Я отваживается выйти за пределы себя, оно может столкнуться с суровым даром факта . Оно действительно может приспособиться к реальности, но реальность не будет приспосабливаться к нему. Как писал К. С. Льюис в трактате «Человек отменяется»:

До недавнего времени все педагоги и вообще все люди верили, что мир может вызвать и правильную, и неправильную оценку. Они принимали как данность, что внешние явления не только получают ту или иную оценку, но и заслуживают ее .

Но разве мы отклонились от закона непротиворечия и его роли в поиске истины? Нет, потому что этот закон удерживает нас в рамках реальности. Если мы не придерживаемся его, он все равно работает. Без него мы блуждаем в бесцеремонных празднованиях наивного Я; без него мы восхваляем то, что нужно проклясть, и проклинаем то, что нужно восхвалять; без него мы теряемся в самих себе «растрачиваем жизнь и не можем найти дорогу домой» (если перефразировать слова из песни «Слепая вера») .

Старик Аристотель хотел расставить все по местам и направить нас по верному курсу, хотя и он порой с него сбивался (например, говорил, что некоторые люди рождаются, чтобы быть рабами.) Мы равны перед судом разума. Да, разум – это нечто большее, чем закон непротиворечия, но без этого закона нет разума – нет веских аргументов и нет причин для всего, включая существование мира.

Но не все с этим согласны. В разное время и разными способами мыслители делали все возможное, чтобы опровергнуть закон непротиворечия. Вот несколько показательных попыток.

Некоторые постмодернисты утверждают, что максима Аристотеля не была абсолютной, универсальной, объективной истиной. Она была всего лишь результатом изживших себя предрассудков белых мужчин. В конце концов, он писал свои слова в культуре мужской иерархии, рабства и общей премодернистской мерзости и невежества. Более того, эта дихотомия «или-или» ведет к угнетению тех, с кем мы не согласны. Как таковая, она является двигателем угнетения и поэтому должна быть отвергнута.

Это отрицание, хотя и распространенное в некоторых кругах (особенно академических), на самом деле, ведет к катастрофе. Исторический контекст, в котором жил Аристотель, и его пол не имеют никакого отношения к истинности или ложности закона непротиворечия . Таблица умножения была истинной во времена Аристотеля, а позже даже самые злые преступники верили в нее. Место и время здесь не имеют значения. Закон непротиворечия ведет к угнетению «другого» (в постмодернистском понимании) не больше, чем таблица умножения. Вопросы справедливости и несправедливости зависят от конкретных утверждений о личности, правах, ответственности и так далее. Базовая логика не угнетает никого, кроме нелогичных людей, которые, тем не менее, пытаются уйти от нее, когда им это нужно, а затем используют ее для нападок на тех, с кем они не согласны.

Но бывает и хуже. Некоторые постмодернисты, например Мишель Фуко (или его единомышленники), утверждают, что закон непротиворечия неверен или представляет собой лишь условности общества . Другими словами, мышление по принципу «или-или» следует вообще отвергнуть. То есть, мы либо принимаем постмодернистский отказ от закона непротиворечия, либо принимаем закон непротиворечия. И если мы отвергаем постмодернистскую точку зрения, то мы ошибаемся. Бумеранг возвращается и поражает того, кто его запустил. Как отмечал сам Аристотель, отрицание закона непротиворечия, его утверждает. На это следует указать скептикам, чтобы им нечем было крыть.

Это очень скользкая дорожка. Если закон непротиворечия не является обязательным принципом реальности, то любое слово может означать что угодно. Почему бы и нет? Без рамок логики добро может означать зло, правильное – неправильное, сильное – слабое, квадрат – треугольник, а красивое – уродливое. Другими словами, слова теряют всякую ценность, и мы можем с таким же успехом хрюкать, плеваться или чихать, как и строить ясные и логичные фразы. Это означает полную потерю всякой осмысленности в идеях, словах или действиях. Никто не сможет жить так очень долго. Это рецепт безумия. С другой стороны, Аристотель в «Метафизике» говорит нам, что закон непротиворечия «необходимо уже знать тому, кто познает хоть что-нибудь». Или ты его принимаешь, или заблуждаешься.

Есть еще одна попытка оспорить закон Аристотеля. Некоторые говорят: «Жизнь шире логики», подразумевая, что все перипетии жизни не могут быть сведены или обобщены логическими формулами. Если мы с этим не согласны, значит, мы потеряли связь с необъятностью и сложностью жизни.

Этот ответ путает правила логики с применением этих правил к конкретным ситуациям. Закон непротиворечия не подразумевает, что простые смертные могут логически разобраться во всех вопросах. Мы слишком ограничены и часто ошибаемся (об этом стоит прочитать книгу Екклесиаста). Логика также не исключает поэтических озарений, не сводимых к строгой логической форме. Но закон, тем не менее, настаивает на том, что:

Два противоречивых утверждения не могут быть одновременно истинными (это я уже доказывал).

Мир не может противоречить самому себе. Это утверждение истинно независимо от наших знаний о мире.

Нам не стоит переживать о том, может ли объект быть длиннее, чем он есть, или о том, могут ли части целого быть больше, чем целое.

Некоторые считают, что убийственный удар по логике Аристотеля наносит современная физика. Считается, что в этой странной, заманчивой области научных знаний можно обнаружить много противоречий. Это стоит принять как данность, так как это следует из эмпирических наблюдений. А если хотя бы одно противоречие окажется истинным, закон непротиворечия перестанет быть универсальным законом, поскольку один контрпример (черный лебедь) опровергает универсальное утверждение, которое, по определению, не имеет исключений. Но что же представляют собой эти многообещающие убийцы древнегреческого высокомерия? Освободят ли они нас от рамок традиционной логики?

Некоторые считают, что, поскольку свет ведет себя и как волна, и как частица, закон непротиворечия обречен. Но это неверно. Квантовая электродинамика говорит нам, что свет состоит из частиц, но эти элементарные частицы способны вести себя волнообразно. То есть в одном контексте свет ведет себя как частица, а в других – как волна. Эта идея позволила разрешить досадную загадку дуализма волны и частицы. Загадки, подобные этой, однажды заставили физика Нильса Бора заявить: «Глубокая истина – это такая истина, противоположность которой – тоже глубокая истина».

Если бы это было так, то противоположное утверждение Бора также было бы истинным; а именно, противоположность каждой глубокой истины не является также истиной. Нелепость быстро всплывает, стоит только опрокинуть науку и вместе с ней и все остальное  .

Можно привести и другие примеры из квантовой физики, которые вызывают недоумение; они могут быть даже парадоксальными. Однако парадоксы могут быть разрешены. Противоречия – нет. Но даже если парадокс не разрешается, это не означает, что он является противоречием. Быть озадаченным – не то же самое, что найти противоречие. Более того, допускать противоречия в объяснении реальности – значит отрицать самый главный принцип анализа. История науки и философии утверждает, что теория, противоречащая сама себе или чему-либо в мире, ложна по определению. Допуская противоречия в научное объяснение, наука совершает самоубийство. Ни ученые, ни простые люди не должны этого допускать.

Некоторые, пытаясь свести закон непротиворечия на нет, наоборот, уходят от науки. Они апеллируют к религиозным учениям и мистическим переживаниям, которые не имеют ничего общего с научными экспериментами или теориями. Дзен-буддизм, в частности, учит, тому, что одинокий путь к просветлению (постижению высшей реальности) требует выхода за пределы всех концептуальных или категориальных различий, включая моральные. Основная идея заключается в том, что ум не различает реальность, а заслоняет ее своими рамками, категориями, парадигмами, мировоззрениями и так далее. Единственный способ постичь реальность как она есть (докопаться до «сущности») требует изгнания всех стандартных способностей. Эта важнейшая идея была высказана мистиком, поэтом и художником Уильямом Блейком в «Бракосочетании рая и ада»:

Если бы каналы, через кои наши чувства воспринимают окружающий мир, были расчищены, то все сущее предстало бы перед человеком в своем истинном виде, то есть как бесконечная субстанция.

А пока что человек уходит в себя все глубже и глубже, и весь сущий мир он может видеть лишь сквозь узкие щели в своей пещере  .

Олдос Хаксли взял пример с Блейка и расширил эту идею в своей влиятельной книге «Двери восприятия», которая поощряла использование наркотиков, изменяющих сознание (самонадеянно названных психоделиками), для достижения этого состояния.

Но вернемся к дзен-буддизму. В стремлении к просветлению дзен предписывает одни практики и запрещает другие. Одна из сложных практик называется дзадзэн, во время которой ученик несколько часов подряд смотрит на черную стену. Если он задремлет, учитель стукнет его палкой. Это продолжается столько, сколько нужно. (Не могу не вспомнить старую песню Конни Фрэнсис: «Если это займет вечность, я буду ждать тебя») . Другой подход требует, чтобы ученик размышлял над загадками, типа «Хлопни в ладоши – получится звук. Прислушайся к звуку хлопка одной ладонью». Это так называемые коаны: загадки, не имеющие рационального решения. Их нельзя разгадать; скорее, они уничтожают разум и эго с помощью парадокса. Только когда коан выполнит свою работу, реальность или таковость, будет интуитивно понята .

Теперь подумайте о том, что побуждает к таким практикам. Дзен учит, что если вы занимаетесь практикой Х, то вероятность достижения сатори – внезапного духовного пробуждения – выше, чем если бы вы ею не занимались. Учитель дзэн никогда не порекомендует ученику, стремящемуся к просветлению, изучать, например, модальную логику, ведь модальная логика очень логична. Это тщетное занятие заслонило бы чистую реальность. Давайте рассмотрим предположения, которых придерживаются сторонники дзена. Выходят ли они за рамки закона непротиворечия? Не буду предлагать здесь коан, но проведу небольшой анализ.

Чтобы опровергнуть дзен, я покажу противоречивость его аргументов (и да поможет нам Аристотель).

Дзен отрицает закон непротиворечия.

Дзен пытается устранить ущерб, нанесенный законом непротиворечия (и логикой в целом), с помощью медитации, ведущей к просветлению.

Дзен подчеркивает, что разум мешает просветлению.

Поэтому (a) не следует делать то, что мешает просветлению.

Но должно быть ясно, что (1) противоречит (3) и (4). То есть дзэн утверждает: «Чтобы достичь просветления, нужно делать это и не делать того».

Следовательно (б), дзен не отрицает закон непротиворечия. Он должен предполагать его, чтобы отрицать.

Следовательно (в), дзен ложен.

Аристотель не стал бы петь коан.

В качестве последней попытки учитель дзен может указать не необходимость приобретения опыта: единственный способ испытать просветление – заняться практикой, ибо рациональных аргументов здесь быть не может. (Но если нет рациональных аргументов в пользу дзен, то не может быть и причин заниматься практиками дзен. И многочасовое сидение перед глухой стеной, вероятно, не будет столь привлекательным, если нет возможности получить сколь-нибудь значимый результат. Но даже вероятность выиграть в лотерею выше, чем возможность получить что-либо таким образом. Ведь нет абсолютно никакой уверенности в том, что вы что-то получите.

Я только что привел аргумент, в котором в полной мере проявился закон Аристотеля о непротиворечии, в отношении одной религии – дзен-буддизма. Но этот неизбежный закон применим к центральным истинным утверждениям (или определяющим учениям) всех религий мира. Во всех мировых религиях есть святые (пророки или мудрецы), все религии предписывают ритуалы (относящиеся к жизненному циклу, празднованию религиозных событий), используют символы и пропагандируют определенные практики (молитва, медитация, паломничество). На этом основании некоторые говорят о религии вообще. Они считают, что религия служит для того, чтобы дать людям ощущение смысла и надежды; на этом можно бы и остановиться, если только вы не атеист, считающий все религии ложными. Некоторые идут дальше и верят, что все религии – от Бога и ведут к Богу. Здесь на помощь приходят многочисленные метафоры: все воды ведут в океан, все дороги ведут к вершине горы, разные языки (или диалекты) говорят об одном и том же. В итоге получается, что все религии на каком-то уровне едины, или, по крайней мере, что все они служат одной цели. Поэтому нельзя заявлять о превосходстве одной религии над другой – делать это так же высокомерно и необоснованно, как настаивать на том, что свое (законное и безопасное) хобби лучше, чем хобби другого.

Как Аристотель может помочь нам в этом? Он не занимался сравнительным религиоведением в том смысле, в котором мы его знаем. Отчасти это объясняется тем, что христианство и ислам в его время еще не существовали. Однако нам поможет закон непротиворечия, который – по крайней мере, изначально – не будет принимать сторону какой-то одной религии. Скорее, он даст нам необходимый инструмент для анализа и различения.

Все религии объясняют, как все обстоит на самом деле и как нам ориентироваться в этой реальности через учения данной религии. Но именно здесь они в корне расходятся. Можно привести много примеров, но мы проведем только один краткий сравнительный анализ. Возьмем ислам и буддизм.

Ислам утверждает, что существует только один истинный Бог – Аллах. Аллаху нет равных. Ему нет равных как Творцу, но Он послал посланников или пророков, чтобы те передали священные книги человечеству, дабы оно покорилось Аллаху и подчинилось Его законам. Слово «Ислам» означает «покорность». Последний пророк – Мухаммед, а последняя книга – Коран, которая превосходнее Писаний иудаизма (еврейскую Библию) и христианства (Ветхий и Новый Заветы). Мусульманином можно стать, просто подтвердив, что есть один Бог и что Мухаммед – его пророк. На последнем суде Аллах отправит одних в рай, а других в ад. Единственная надежда – повиноваться Аллаху, признавая его верховенство, молиться пять раз в день, раздавать милостыню, совершить хотя бы одно паломничество в Мекку и соблюдать Рамадан. Второго шанса после смерти нет.

Буддизм был основан не пророком, а человеком, который, как считается, стал мудрецом. Он не предлагал никаких книг для чтения и не требовал поклонения ни себе, ни какому-либо богу. Когда Сиддхартха Гаутама достиг просветления, он стал «Буддой», тем, кто пробудился от сна иллюзий. Он преподал Четыре благородные истины, которые все буддисты считают истинными. Во-первых, жизнь – это страдание. Во-вторых, страдания вызваны тягой (желанием). В-третьих, только устранив желания, можно преодолеть страдания. В-четвертых, путь к освобождению лежит через восьмеричный путь правильного мышления и правильных действий, как предписывает буддийская этика. Цель – не рай, а нирвана, которая не является человеком, местом или вещью. «Нирвана» означает «то, что остается после задувания свечи». Для достижения нирваны может потребоваться множество перерождений. В конце концов, чтобы достичь ее, человек должен выйти из колеса сансары (круговорота перерождений и страданий).

Конечно, я многое опустил в своем резюме, но суть такова: учитывая, что А не может быть не-А, и ислам, и буддизм не могут быть истинными на своих глубочайших уровнях веры. Высшая реальность не может быть одновременно нирваной (чем-то безличным) и Аллахом (Кем-то личным). Нельзя обрести освобождение, повинуясь Аллаху и следуя буддийскому пути, который не требует поклонения монотеистическому Богу. Мухаммед утверждал, что он не мудрец, открывший истину путем медитации, а пророк, которому было велено «пересказать» слова Аллаха, переданные через ангела Гавриила.

Конечно, обе религии могут быть ложными, если, например, материализм истинен и не существует никакой священной реальности (личной или безличной). Поскольку нирвана и Аллах считаются нематериальными реальностями, материализм не оставляет для них места. Это может показаться довольно грубым, но тем не менее это правда. Аристотель называл это отношением противоположности: противоположные утверждения могут быть оба ложными, но они не могут быть оба истинными. Выявление противоположных отношений А и Б, конечно же, зависит от закона непротиворечия. Это просто один из способов его применения к противоположным утверждениям. Закон непротиворечия не приемлет противоречия, но приемлет истину. Его нельзя уговорить отказаться от своих убеждений; он также не приемлет компромиссов.

Аристотель снова помогает нам, когда мы логически оцениваем другие утверждения. Рассмотрим следующее утверждение: либо некая священная реальность существует (Аллах, нирвана, Троица, Брахман, Дао), либо она не существует (материализм). Это исчерпывает все альтернативы и, как таковое, является дихотомией, для которой нет третьего варианта. Это называется отношениями противоречия: если одно из противоречий истинно, то другое – ложно. «Или-или».

В книге «Ортодоксия» Честертон в ответ на утверждение «Религии земли различаются по обрядам и формам, но они одинаковы в том, чему учат» ловко подводит итог:

Это ложь, это полностью противоречит фактам. Религии не очень отличаются обрядами, они страшно различны в уче-

нии… Все наоборот. Механика у них одна, почти все религии земли используют одни и те же приемы: у них есть священники, тексты, алтари, братства, праздники. Способ учения похож, но разница в том, чему они учат… Верования, которые стремятся уничтожить друг друга, вооружаются священными текстами, как враждующие армии – ружьями .

Под «уничтожить друг друга» Честертон подразумевает «логически противопоставить друг другу». Как это было в его манере, он преувеличивает ради эффекта, в данном случае для того, чтобы очертить образ.

Философия Аристотеля о знании, истине и логике завела нас в этой главе довольно далеко. Чтобы знать (верить с достаточным основанием), мы должны избегать противоречий. Это касается всех сфер жизни, таких как мораль, наука и религия. Большинство философов (как восточных, так и западных) подтвердили закон непротиворечия. А если и не подтвердили, то приняли его, несмотря на свои немые и спорные протесты. Аристотель не изобрел этот закон, так же как Ньютон не изобрел гравитацию. Но он систематизировал его. Чтобы почтить его наследие, нужно использовать его в поисках знаний, к чему мы все должны стремиться как разумные животные, кем бы мы ни были.

Глава четвертая

Августин

Ты создал нас для Себя, и не знает покоя

сердце наше, пока не успокоится в Тебе.

Августин, «Исповедь»

Аврелий Августин (354–430), впоследствии известный как Августин блаженный, писал: «Ты создал нас для Себя, и не знает покоя сердце наше, пока не успокоится в Тебе» . Это простое предложение – больше, чем психологическое описание, философское рассуждение или догматическое изречение. Напротив, оно отражает философию жизни замечательного человека, обладавшего выдающимся умом.

Биография и философия

Августин был тем редким философом, чья жизнь стала средством выражения его мысли. Несомненно, жизнь любого философа влияет на его мысли. Да и может ли быть иначе? Однако для многих философов самыми важными событиями в жизни остаются их собственные мысли, и на их фоне остальная жизнь блекнет. Возьмем знаменитого профессора Иммануила Канта, который обожал пешие прогулки, но при этом не отваживался отойти более, чем на сотню километров от родного Кенигсберга. Он не давал советов главам государств (как Аристотель, который учил не кого-нибудь, а Александра Великого), не тратил время на женщин (он так и не женился) и всю свою страсть вкладывал только в свои лекции и в служении своим идеям. И философия Канта бросила вызов всем областям философии: эпистемологии, метафизике, эстетике. Он считал свой подход «коперниканской революцией» (правда у нас нет возможности разбираться с этим сейчас). И Кант, разумеется, не стал писать автобиографию, и тому было две причины: во-первых, она была бы скучной («Я отправился на свою ежедневную прогулку в обычное время»). Во-вторых, этого не требовала его философия. Но Августин все же написал автобиографию, «Исповедь», и тоже по двум причинам: во-первых, потому что она не была скучной; во-вторых, потому что этого требовала его философия.

Августин родился на севере Египта. Несмотря на то, что его долгое время величали (или дразнили) отцом западной философии и теологии, он жил не на западе, а в Африке. Цвет его кожи, вероятно, был темнее, чем у типичного жителя Запада. В детстве он был умным мальчиком и преуспевал в учебе. Хотя его воспитывала благочестивая мать Моника, он не пошел по ее стопам и, достигнув совершеннолетия, оставил христианство. Августин считался очень одаренным учителем риторики. Он принимал эту похвалу и, как писал позже, очень гордился своими способностями и достижениями. Будучи человеком сильных страстей, Августин не остался безбрачным. Не сдерживаемый христианской моралью, он завел любовницу, которая родила ему ребенка. К великому стыду Моники, которая продолжала молиться за него сквозь слезы. Августин говорит об этом времени:

Когда-то в юности горело сердце мое насытиться адом, не убоялась душа моя густо зарасти бурьяном Темной любви, истаяла красота моя, и стал я гнилью пред очами Твоими, – нравясь себе и желая нравиться очам людским .

Августин был неутомим в учебе и очень любил философствовать, изучая ведущие философские направления своего времени. Но, по словам Сократа, он все еще жил неисследованной жизнью. Поначалу это привело его к общему скепсису: он начал сомневаться в том, что реальность вообще можно познать. После этого он на некоторое время связался с манихеями. Эта религия давно престала существовать, но ее основные постулаты до сих пор остаются привлекательными. Манихейство было формой дуализма, утверждавшей, что материальный мир – это зло. Поэтому он неискупим. Спасение можно обрести, лишь отрекшись от мира и стремясь выйти за его пределы, чтобы достичь чисто нематериального (или духовного) состояния. Хотя интеллектуально Августин был склонен к этой точке зрения, его телесные потребности говорили против нее. Это противоречие доставляло ему немалое беспокойство.

В конце концов Августин услышал христианское учение Амвросия Медиоланского, мыслителя, который произвел на Августина глубокое впечатление в интеллектуальном плане. Амвросий понимал дух и философию того времени и выступал против манихейства в пользу христианства. Однако внутри Августина, которому тогда было около тридцати лет, все еще шла война. Он не хотел отказываться от жизни, полной удовольствий, хотя она никогда не приносила ему удовлетворения. Однажды он взмолился: «Даруй мне целомудрие и непорочность, но не сейчас». (Возможно, кто-то свяжет эти слова с дилеммой, которую Аристотель называл «слабостью воли»).

События обращения

Но голос ребенка в конце концов все изменил и помог измученному человеку всем своим существом шагнуть в христианство. Однажды на улице, ломая голову над своим положением и мучаясь, он услышал голос мальчика или девочки, который напевал: «Возьми, читай! Возьми, читай!». Это побудило Августина взять в руки Библию, открыть ее наугад и прочитать то, на чем впервые остановился его взгляд. Как он рассказывает в «Исповеди», прочитанное им было из Послания к Римлянам:

«Как днем, будем вести себя благочинно, не предаваясь ни пированиям и пьянству, ни сладострастию и распутству, ни ссорам и зависти; но облекитесь в Господа нашего Иисуса Христа, и попечения о плоти не превращайте в похоти» [Римлянам 13:13–14]. Я не захотел читать дальше, да и не нужно было: после этого текста сердце мое залили свет и покой; исчез мрак моих сомнений .

Эта ситуация и текст настолько глубоко затронули его сердце, что он воспринял их как призыв Бога отречься от мятежной и буйной жизни. Конечно, кто-то может посчитать реакцию Августина суеверием или актом простого отчаяния, но за этим может стоять нечто большее.

Некоторые цепочки событий передают нам послание; они происходят не просто так. Мы не вкладываем в них значение, а скорее делаем выводы и открываем их. Если я вижу надпись «Существующее существует» на мокром песке на пляже в Ньюпорте, штат Орегон, и знаю, что в этом городе проходит съезд объективистов, я могу сделать обоснованный вывод, что объективист (последователь философии Айн Рэнд) написал эту невпечатляющую тавтологию. Мне не придет в голову, что эти слова были начертаны случайными силами: приливом, ветром или птицами. Точнее говоря, некоторые цепочки событий имеют интеллектуально-вербальную ценность, выходящую за рамки простого описания физических объектов и отношений. Именно к такому выводу пришел Августин, хотя это заняло всего одно мгновение. Для объяснения этого события существовало два варианта: случайность и провидение.

В этом событии сошлись психологическое состояние Августина, изучение христианства, разочарование в других философиях, слова ребенка и библейский отрывок, к которому он обратился. Возможно, это была случайность или случайное стечение обстоятельств. Невероятные события происходят постоянно, некоторые из них заслуживают нашего внимания и разжигают любопытство. До нас доходили слухи о том, как Дева Мария появлялась в супермаркете или в закусочной, но мы отвергали их, считая, что кто-то выдает желаемое за действительное или просто мошенничает. Но возможен и другой вариант: эти события были скоординированы разумным посредником, чтобы передать Августину послание. Какой вариант вам кажется более вероятным?

О том, стоит ли ему стать христианином, Августин размышлял еще до этих событий. То есть смысл события был предписан, а не сфабрикован. Сфабриковать событие – это все равно, что воткнуть дротик в стену сарая и потом нарисовать вокруг него мишень, чтобы казалось, что дротик попал в яблочко. Предписанное событие, по которому можно достоверно судить о существовании разумного замысла, происходит, когда дротик попадает в «яблочко» заранее установленной мишени. Иными словами, здесь нет обмана. Эти примеры применимы и к ситуации Августина. Он сделал вывод, что это удачное стечение обстоятельств было задумано и направлено на него. Альтернатива в виде простой случайности не имела смысла, учитывая разнообразие факторов, их предшествующую маловероятность и конкретное послание, которое передавалось через эти маловероятные события .

Исповедь

Мы узнаем об этом событии из классического труда Августина «Исповедь». В современных терминах мы могли бы назвать его духовной автобиографией или мемуарами. Но это не совсем подходящие названия, учитывая, что в таком случае сравнивать придется с такими легкомысленными, эгоцентричными и богословски бессодержательными книгами, как «Путешествие милосердия: Некоторые размышления о вере» Энн Ламотт, «Грустный как джаз» Дональда Миллера (книга, в которой, по иронии судьбы, нет никакого понимания джаза) и «Ешь, молись, люби» Элизабет Гилберт. «Исповедь» – это не травелог, и ее не так легко читать. Она была написана не для заработка и не для построения карьеры. Августин не стал бы делать селфи на мобильный телефон или позировать со знаменитостями, чтобы ее продвинуть. По сути, книга написана не для людей, а для Самого Бога. Обратите внимание на название – «Исповедь». Это не автобиография в современном понимании, так как он упустил многие важные происшествия своей жизни. Вместо этого, Августин описывает события, которые показывают присутствие и силу Бога в его жизни. Подробное исповедание греха – постоянная тема книги, которая представляет собой философски насыщенную молитву. (В этом ключе в молитве передан онтологический аргумент святого Ансельма в пользу существования Бога). Но исповедь перед Богом, по мнению Августина, должна быть услышана и другими. Как он сказал в своей более поздней книге «Опровержения»: «Тринадцать книг моей исповеди, касаются ли они злого или доброго во мне, восхваляют справедливого и благого Бога и побуждают сердце и разум человека приблизиться к Нему» .

Почему Августин начал свою философскую и богословскую молитву с памятной фразы: «Ты создал нас для Себя, и не знает покоя сердце наше, пока не успокоится в Тебе»? Конечно, он говорил о себе как о христианине. Но его обращение универсально: наше сердце. Имеется в виду весь род человеческий, а значит, Августин предлагает философскую антропологию. Короче говоря, с людьми что-то не так, и только Ты можешь исцелить их. Этот Ты — существо, отличное от простых смертных, чьи сердца не знают покоя.

Самоанализ Августина был пронизан непрекращающейся самооценкой. Углубляясь в себя, он обнаруживал собственные недостатки, в первую очередь гордыню, которую впоследствии считал источником всех грехов. Поскольку современная культура редко использует слово «грех» в том смысле, который был бы понятен Августину, нам следует немного разобраться в нем.

Грех в понимании Августина

Во-первых, грех затрагивает и разлагает всю личность. Августин воспринимал грех не как совокупность случайных ошибок, а как состояние сердца, которое влияет на всю личность. Самым близким человеком для него был он сам. Но его сердце было неспокойно. Под сердцем Августин подразумевал самую глубину личности, средоточие интеллекта, привязанностей и воли. (Как мы увидим, это сходно с результатами исследований Паскаля).

Во-вторых, грех является грехом только в глазах святого Бога. На некоторые виды поведения накладывается социальное клеймо, вызывающее чувство вины и стыда. Социологическая аудитория, так сказать, вызывает моральную реакцию, иногда справедливо, иногда нет. Но Августин понимал грех гораздо глубже, шире и выше. Грех – это неправильная склонность (гордыня), которая выливается в неправильное поведение, направленное против Бога и людей. Но именно Бог есть конечный цензор и судья, что бы ни говорили люди или культуры. В книге «Чистота сердца» Кьеркегор называет это «судом вечности».

Если современному читателю трудно понять или принять эту идею, ему может помочь другая концепция. Философы, и не только они, писали о жизни sub specie aeternitatis (лат. «с точки зрения вечности»). Бог может быть, а может и не быть частью этой концепции. Однако она призывает воображение рассматривать все, что связано с нами самими, в свете совершенной оценки и вечных последствий. Это хорошо отражено в Оксфордском словаре: «Наречный оборот: рассматриваемый в отношении вечного; в глобальной перспективе». Призыв помнить или культивировать эту перспективу не требует ухода от мира умов, материи и памяти, но требует осмысления его заново и в свете высших категорий. Эта идея важна для понимания подхода Августина к жизни и истине.

В-третьих, для Августина в корне греховного поведения лежало идолопоклонство. И вновь понятие идолопоклонства может оказаться чуждым для нас, что затрудняет понимание того, что имел в виду Августин. Популярное шоу «Голос» в США называется «Американский идол», ведь идолами мы часто называет звезд сцены и кино. Участники подобных шоу стремятся стать идолами развлечений, а зрители болеют за своего любимого артиста. Некоторые считают идолами иконы в церкви. Но с исторической точки зрения икона – это представление Бога, а не Его замена. Идол же – это по сути замена Бога. Августин утверждал, что идолы заставляют часть творения выполнять дело Творца, то есть предоставлять подходящий объект для поклонения и нравственного исправления. Другими словами, идолопоклонство путает Бога с творением. Можно использовать пищу для питания тела и удовлетворения вкуса, но неправильно делать из нее идола, ценить ее выше, чем она стоит того на самом деле. Апостол Павел, оказавший большое влияние на Августина, говорил о тех, у кого «бог – чрево» (Филиппийцам 3:19).

Августин использует категорию идолопоклонства для рассказа о своем прошлом. Вспоминая юность, он приводит случай, произошедший, когда ему было шестнадцать лет. Он кажется достаточно безобидным, и его интерпретация Августином озадачивает многих людей – в том числе и большинство моих студентов:

По соседству с нашим виноградником стояла груша, отягощенная плодами, ничуть не соблазнительными ни по виду, ни по вкусу. Негодные мальчишки, мы отправились отрясти ее и забрать свою добычу в глухую полночь; по губительному обычаю наши уличные забавы затягивались до этого времени. Мы унесли оттуда огромную ношу не для еды себе (если даже кое-что и съели); и мы готовы были выбросить ее хоть свиньям, лишь бы совершить поступок, который тем был приятен, что был запретен .

Конечно, это не более чем детская шалость – неугомонные дети озорничают. По крайней мере, так всегда утверждают мои студенты. Но Августин не согласен с этой оценкой. Его феноменология очень глубока. Используем здесь это хорошее философское слово, обозначающее внутреннее наблюдение и оценку чего-либо с точки зрения первого лица. Согласно «Стэнфордской философской энциклопедии»:

Феноменологию можно определить как исследование структур переживания, или сознания. В буквальном смысле феноменология есть исследование «феноменов», проявления реалий, или того, как эти реалии проявляются в нашем опыте, или способов нашего переживания этих реалий, а значит, и смыслов, которые эти реалии привносят в нашу жизнь .

Исповедь Августина – это упражнение в философской и религиозной феноменологии.

Как ему объяснить внутреннюю мотивацию такого поступка? В нем не было ни эстетической, ни практической пользы. Груши не были ни красивыми, и в них не было никакой необходимости. Свиньи, которые ими лакомились, не голодали. В этом поступке не было ни альтруизма, ни какой-либо видимой цели. Но действия (в отличие от рефлексов) должны иметь какую-то причину. Для Августина это было загадкой, которую, как и все хорошие философы, он хочет как можно быстрее разгадать.

Размышляя над случившимся, он вдруг понимает, что он согрешил исключительно ради самого греха. Сам поступок не был чудовищным, чего не скажешь о побудительной причине его совершения. Августин сказал:

Я украл то, что у меня имелось в изобилии и притом было Гораздо лучше: я хотел насладиться не тем, что стремился уворовать, а самим воровством и грехом .

…прекрасны были те плоды, но не их желала жалкая душа моя. У меня в изобилии были лучшие: я сорвал их только затем, чтобы украсть. Сорванное я бросил, отведав одной неправды, которой радостно насладился. Если какой из этих плодов я и положил себе в рот, то приправой к нему было преступление .

Августин пытается объяснить проблему слабости воли. Это происходит, когда мы знаем, что должны совершить какое-то действие, но не делаем этого. Но если мы знаем, что должны сделать Х, что может убедить нас в обратном? Сократ отвечает, что этого не происходит. Если бы у нас было достаточно знаний, мы бы никогда не поступали неправильно. Августин с этим не согласен. Он знал, что не должен красть груши. Он знал, что этому нет оправдания (красота, голод или человеколюбие). Тем не менее, он украл их. Он решает эту дилемму, объясняя свой злой поступок пороком – пороком, который может быть объяснен только в связи с неким стандартом, находящимся вне его самого. В увлекательном отрывке Августин приводит множество примеров пороков и объясняет их в связи с совершенством Бога. Это иллюстрирует его утверждение о том, что зло – это извращенная имитация Божьей доброты. Люди тщетно пытаются играть в Бога и всегда терпят неудачу. Обращаясь непосредственно к Богу, Августин пишет:

Лень представляется желанием покоя, – но только у Господа верный покой. Роскошь хочет называться удовлетворенностью и достатком. Ты – полнота и неиссякающее изобилие сладости, не знающей ущерба. Расточительность принимает вид щедрости, – но ведь все блага в избытке раздаешь Ты. Скупость хочет владеть многим; Ты владеешь всем. Зависть ведет тяжбу за превосходство, – что превосходит Тебя? Гнев ищет мести, – кто отомстит справедливее Тебя?

Я процитировал лишь часть его размышлений, но мы видим, что для Августина такие пороки, как гордость, властолюбие, любопытство, лень, роскошь, расточительность, любостяжание, зависть, гнев и страх, являются жалкими подражаниями совершенному Божьему стандарту. Противостоя добродетели, порок, тем не менее, делает ей комплимент в виде неумелого подражания.

Далее Августин формулирует самую глубокую причину грехов, которые он перечислил ранее. Все наши пороки проистекают из добродетелей, которые находятся в Боге. Но эти божественные блага испорчены существами, которые хотят добра от Бога, но без Бога. Августин рассматривает все это на примере кражи груш:

Так блудит душа, отвратившаяся от Тебя и вне Тебя ищущая то, что найдет чистым и беспримесным только вернувшись к Тебе. Все, кто удаляются от Тебя и поднимаются против Тебя, уподобляются Тебе в искаженном виде. Но даже таким уподоблением они свидетельствуют о том, что Ты Творец всего мира, и поэтому уйти от Тебя вообще некуда. Итак, что же было мне мило в том воровстве? И в чем искаженно и извращенно уподоблялся я Господу моему? Или мне было приятно хотя бы обмануть закон, раз уж я не мог сокрушить его в открытую, и я, как пленник, создавал себе куцее подобие свободы, безнаказанно занимаясь тем, что было запрещено, теша себя тенью и подобием всемогущества? Вот раб, убегающий от господина своего и настигший тень. О тлен, о ужас жизни, о глубина смерти! Может ли быть любезно то, что запретно, и только потому, что оно запретно?

Современный человек может счесть это мелодрамой, неврозом или тем и другим. Подобная ненависть к себе нас не привлекает. Да, мы совершаем ошибки, мы эгоистичны, но большинство людей, не говоря о шестнадцатилетнем мальчишке, не так плохи, чтобы предавать их «тлену» и обитанию в «глубине смерти». Это похоже на занижение самооценки. Правовед Оливер Уэнделл Холмс писал, насколько «неприятно видеть, как человек превращает кучку груш, которые стащил шестнадцатилетний подросток, в целую гору воровства» . При публичном признании проступка (мягкая формулировка того, что называется грехом), виновные часто используют пассивную оправдательную конструкцию «Были допущены ошибки», не называя при этом того, кто эти ошибки совершил. Виртуозов этого искусства часто можно встретить на пресс-конференциях.

Когда пороки оправдывают, называя их просто ошибками или проступками, которые порой случаются (то есть, когда человек их совершает), теряется ощущение самостоятельности и ответственности. В книге «Жизнь на дне» тюремный врач Теодор Далримпл пишет о тех, кто погряз в хронической бедности, жестоком обращении и преступности. Общей чертой, объединявшей этих людей, была потеря самостоятельности и ответственности. Вот в каких терминах молодой человек рассказывал доктору Далримплу о своем преступлении: «Тогда в него вошел нож» . Вспоминается также психиатр Карл Меннингер, написавший в 1973 году книгу «Что случилось с грехом?»  Меннингер и не был богословом, но, будучи весьма уважаемым человеком (его семья основала клинику Меннингера), он предупреждал, что без глубокого понимания греха моральная ответственность и нравственный прогресс растворятся в облаке отговорок, условностей и нытья. Был ли он прав?

В следующей цитате из богословского трактата «О заслугах и отпущении грехов и о крещении младенцев» Августин подводит итог положению человека перед Богом:

Есть на земле праведники, есть великие люди, храбрые, благоразумные, целомудренные, терпеливые, благочестивые, милосердные, которые ради праведности переносят все

виды временного зла с ровным сердцем. Однако если и есть правда – нет, потому что есть правда – в следующих словах: «Если говорим, что не имеем греха, – обманываем самих себя» (1 Ин. 1:8) и в этих: «Не оправдается пред Тобой ни один из живущих» (Пс. 142:2), то и они не без греха. И нет среди них такого гордого и глупого человека, который не считал бы, что молитва «Отче наш» [с ее прошением «Прости нам долги наши»] необходима ему по причине его многочисленных грехов .

Феноменология Августина, касающаяся самости и морали, очень глубока как с психологической, так и с философской точки зрения. Что касается вопроса о том, где следует искать моральные нормы, то он предлагает Бога в качестве их основания. Августин указывает на самостоятельность и ответственность человека, рассматривая человеческие проступки как извращение прежнего добра людьми, погрязшими в глубоких заблуждениях. Его подход субъективен и автобиографичен, но этот метод выводит его за пределы самого себя, к совершенному и личному Существу.

Теперь мы начинаем понимать, почему философия Августина нуждалась в автобиографии именно такого рода. Не каждый религиозный философ нуждается в личном повествовании. Августин сделал это, по крайней мере, по двум причинам. Во-первых, его история паломничества от приверженности пустой и обманчивой философии к той, которая удовлетворяет его сердце и разум, является идеальным средством для объяснения его мировоззрения, которое заключается в искуплении греха. Вместо того чтобы просто порицать свои прежние взгляды, он рассказывает о том, как он преодолел их интеллектуально и духовно. Во-вторых, его философия была также и теологией, которая коренилась в высшем благе. Как грешник и как взрослый новообращенный, Августин хотел рассказать о своей многогранной жизни со зрелой точки зрения, а главное – похвалить Того, в Ком теперь покоится его сердце.

Как именно беспокойное сердце может обрести покой? До сих пор мы больше слышали о трудностях греха, чем о каком-либо пути спасения. Нам нужно больше узнать об этом от Августина.

Когда Августин заигрывал с манихейством, он считал, что мир пространства, времени и материи не подлежит искуплению. Спасение можно найти, полностью покинув этот мир. Когда Августин принял христианство, он пришел к выводу, что мир был создан изначально благим Богом. Поэтому, хотя между Творцом и творением существует дуализм, дуализма материи (зла) и духа (добра) не существует. Зло также не может успешно противостоять всемогущему и всеблагому Богу. Как мы уже видели, зло паразитирует на добре; оно искажает и извращает добро, не подчиняясь источнику всякого добра, которым является Сам Бог. Зло не является силой, равной силе добра. Поэтому для тела и материальной вселенной есть надежда, поскольку они не являются злом по своей сути.

Эта надежда для Августина заключалась в личности, а не в принципе, силе или даже философии. Этой личностью был Христос. Некоторые считают Августина платоником или неоплатоником в христианской одежде. Но это не так. Его миссия заключалась в том, чтобы соотнести христианство с другими мировоззрениями того времени и проработать все выводы своего собственного мировоззрения. Он искал точки соприкосновения с другими философиями, особенно с платонизмом. Это вполне логично, поскольку платонизм утверждает действительность вечной, нематериальной и изначальной реальности в царстве Форм или Идей. Августин считал это отчасти правильным. Реальность не исчерпывается материальным миром. Существует и духовный мир. Однако тоска души Августина не могла быть удовлетворена никакой Идеей, даже самой высокой – идеей Блага. Его знаменитая фраза «Ты создал нас для Себя, и не знает покоя сердце наше, пока не успокоится в Тебе» говорит об отношениях Я – Ты (выражаясь термином Мартина Бубера), о чем-то неустранимо личном, межличностном и благоговейном.

В платонизме отсутствовали учения о творении и воплощении. Платон и более поздние платоники (например, Плотин) не очень-то любили материальный мир (как и индуизм или буддизм), учитывая пронизывающие его смерть и разложение. Но Августина привлекала идея посредника между высшей реальностью (Богом) и простыми смертными.

Августин считал свою вину – за груши и многое другое – реальной, причем не только экзистенциально реальной (чувство вины), но и объективно реальной. Оно тянуло его вниз, терзая и разрушая его совесть. Куда он мог обратиться?

Манихейство учило, что Иисус был духом, но у него не было тела. Он был посланником света, но не посредником. Для Августина такой Иисус не давал освобождения от чувства вины и мучений из-за внутренних побуждений, которые, как он знал, были неправильными. Однако он обнаружил, что христианское учение исповедует Иисуса как истинно человеческого, так и истинно божественного. Богочеловек предлагал то, чего не могла предложить ни одна философия его времени: посредника, который понимал нашу участь, будучи человеком, и мог примирить нас с Богом, будучи Богом.

Благодать Божия через Господа нашего Иисуса Христа, – [это та благодать], которой единственно освобождаются люди от зла и без которой вовсе не делают ничего доброго, мысля ли, желая, любя или действуя; ибо не только познают по ее указанию, что надлежит делать, но и благодаря ее присутствию с приятностью делают то, что знают .

Краткое изложение аргументов Августина

Приведенный здесь аргумент Августина – не единственный его крупный философский аргумент. Его богатые идеями труды охватывают обширную область знаний, поднимая философские, исторические и пастырские вопросы. Начав с самости, он на этом не останавливается. Резюмировать его подход можно следующим образом:

Люди знают о существовании в них нравственного закона и о своей неспособности подчиниться ему в достаточной степени, чтобы умиротворить свою совесть.

Это порождает чувство вины за грех и тоску в чувствительной душе.

Главная форма греха – идолопоклонство, которое опирается на представление о совершенстве Бога. Его питает гордыня, а не любовь.

Бог – лучшее объяснение осознания нравственного закона, поскольку Он является его совершенным источником.

Бог позаботился о мятежном и погрязшем в идолопоклонстве человечестве, послав посредника – Богочеловека.

Поэтому наши сердца могут найти покой в благодати, предлагаемой только Богом.

Августин предлагает самое разумное экзистенциальное объяснение состояния человека. Независимо от того, согласны мы с ним или нет, он открывает окно в мир философии, в котором ясно очерчены недуги смертных.

Глава пятая

Декарт

Я мыслю, следовательно, я существую.

Рене Декарт, «Рассуждение о методе»

Чтобы перейти от Августина к Рене Декарту (1596–1650), нам придется проделать долгий путь по стране Философии. Многое можно было бы написать о величайшем философе Средневековья Фоме Аквинском, о мусульманской философии, о Ренессансе или Реформации. Но поскольку это не история философии, а скорее личное знакомство с предметом и мышлением в целом, я надеюсь, что читатель простит меня. Мы обнаружим неразрывную связь и некоторые интересные сходства между Августином и Декартом, а также существенные различия.

Проблема имиджа Декарта

У Рене Декарта проблемы с пиаром и у него мало адвокатов для борьбы с негативными отзывами в прессе. Французского философа, математика и ученого обвиняют почти во всех проблемах современного мира: в сухом, оторванном от природы, рационализме; в дихотомии между разумом и телом, которая распиливает несчастных людей надвое; в философии, требующей абсолютной уверенности там, где ее нет; и во многом другом.

Его изречение «Я мыслю, следовательно, я существую», пожалуй, слишком хорошо известно, при том, что мало кто знает контекст этой фразы или ее место в ряду некоторых аргументов. Рок-группа The Moody Blues включила эту строчку в одну из своих песен: «Я думаю, поэтому я существую, я думаю» . Декарт не стал бы аплодировать. Существует даже анекдот о Декарте, в котором используется его максима: Декарт заходит в бар и заказывает много напитков. Через некоторое время бармен, видя, что он совсем опьянел, говорит: «По-моему, вы уже достаточно выпили». Декарт отвечает: «А по-моему, нет!» И исчезает.

Эта шутка довольно забавная, но Декарт в ней ошибается, потому что он считал, что мышление – это достаточное условие существования (кто мыслит, тот существует), а не необходимое условие (существование требует мышления). Таким образом, можно «перестать думать» и при этом не переставать существовать. Или я слишком придирчив к словам?

Я не собираюсь хоронить Декарта (в очередной раз), а напротив хочу похвалить его, хотя бы в какой-то мере. Я воскрешу некоторые из его известных и несправедливо опороченных аргументов. Декарт – человек на все времена и на все эпохи, потому что он решал самые сложные вопросы философии. Как вообще можно что-то знать? Что есть человек? Откуда я знаю, что Бог существует? Как бы кто ни относился к этому философу, его влияние неоспоримо, и не случайно его называют отцом современной философии.

Поиск знания в условиях неопределенности

Книга Декарта «Рассуждение о методе», где он делится историей своей жизни, не столь откровенна, как «Исповедь» Августина, но его жизненный опыт все же имеет отношение к его философии. В молодости Декарт был прилежным студентом и получил лучшее образование того времени. Философские поиски заставили его много путешествовать по Европе. Вспомните книгу Джека Керуака «В дороге», только скорости были ниже, а путешественник гораздо умнее и трезвее . Образование и путешествия Декарта были не развлечением или подготовкой к профессии, а подлинным поиском знаний. Некоторые воспринимают это повествование как драматический ход, призванный оживить историю. Это слишком цинично. Милосердие должно побуждать нас верить человеку на слово, если нет веских доказательств обратного.

Декарт предстает перед нами как искренний и скромный искатель истины. Он приветствует любую форму обучения, но не удовлетворен ее неопределенным статусом. Хотя в молодости он получил хорошее образование и много путешествовал, его сердце не находит покоя в авторитетах и традициях. Он достигает ясности и определенности в математике, но не видит философской ценности, построенной на ее основах. Так что он недоволен. Декарту не удается найти определенности в традиционных областях. Поэтому необходим новый, революционный метод. Декарт стремится обрести уверенность в реальности. И тогда в качестве объекта исследования он выбирает собственное существование. Но не потому, что он самовлюбленный нарцисс. Он просто хочет понять себя в связи со всем тем, что можно по праву принять за истину.

Возможно, многие из нас с этим согласятся. Кому можно доверять? От кого исходит истина? Чтобы тщательно проанализировать свои мысли, Декарт отправляется в Германию, где уединяется в комнате с дровяной печью. Своего рода философский ретрит с единственным участником. Здесь он начинает открывать свой метод.

Метод познания

В результате философских поисков Декарт обнаруживает четыре логических принципа (четыре правила метода), которые решает никогда не нарушать: (1) не верить ничему, кроме того, что ясно и очевидно, (2) делить задачи на соответствующие подзадачи, (3) идти от простого к сложному и (4) следить за тем, чтобы ничего не упустить . Этот метод, по мнению Декарта, может обеспечить своего рода математическую точность. Однако он считает себя слишком молодым и неопытным, чтобы приступить к реализации проекта. Он решает подождать, когда станет более зрелым.

Чтобы «отыскивать только то, что ясно и очевидно», Декарт проверяет все, в чем можно усомниться. (Он делает это не для того, чтобы прослыть философом-скептиком, а скорее для того, чтобы обрести неоспоримую уверенность. Затем он дает краткое описание вопросов, которые позже и более подробно были рассмотрены в «Рассуждении о методе». К этому моменту Декарт с успехом рассказывает философскую автобиографию. Рассказывая истории, он привлекает читателей, которые обычно не интересуются философией. Он передает ощущение интеллектуального приключения и персонализирует положения, делая их своими собственными, основанными на его перспективе, и не позволяя им оставаться лишь абстрактными умозрениями.

Автобиографическая форма соответствует предлагаемой философии. Из-за недоверия к традиции он должен как бы заново начать философию с самого себя, как автономного рассудка. Отправной точкой позитивной философии Декарта является не абстрактная пропозиция, а экзистенциальное утверждение: «Я мыслю, следовательно, я существую». Сделав себя начальным объектом исследования, он демонстрирует, что философия и автобиография неразрывно и неизбежно связаны. Изложение его философии требует в качестве основания историю самого себя. Как и у Августина, самосознание Декарта является основой его метода. Для Августина философский самоанализ стал толчком к поиску искупления, который в итоге привел его к «себе», нашедшему покой в Боге. Подобным образом, исследование Декарта было неотделимо от его экзистенциального поиска философии, которая стала бы достойным руководством для жизни.

Реакция Декарта на скептицизм и неопределенность не появилась из-за недостаточной осведомленности. Он не довольствовался утверждением традиции или привычным скепсисом (чего придерживались многие философы прошлого и современности). Напротив, Декарт осмелился найти выход из лабиринта и прийти к определенности. Как и у Августина, его подход был субъективным. Но в отличие от Августина, его недомогание было скорее эпистемологическим, чем нравственным. Августин искал путь прощения и истинной любви, которые соответствовали бы объективной реальности, Декарт же искал место, с которого можно было бы взглянуть на мир и открыть его сокровища с помощью науки.

Рассматривая философию Декарта, изложенную в «Размышлениях», мы можем найти некоторые подсказки для создания последовательной жизненной философии и для себя. Несмотря на злословие и непонимание, Декарт остается не просто исторической фигурой, но и своего рода наставником. Как мы вскоре увидим, с признанием заслуг Декарта приходит и интеллектуальная ответственность.

Вот первая проблема, которую решает Декарт в «Первом размышлении о том, что может быть подвергнуто сомнению»:

Вот уже несколько лет, как я приметил, сколь многие ложные мнения я принимал с раннего детства за истинные и сколь сомнительны положения, выстроенные мною впоследствии на фундаменте этих ложных истин.; а из этого следует, что мне необходимо раз и навсегда до основания разрушить эту постройку и положить в ее основу новые первоначала, если только я хочу когда-либо установить в науках что-то прочное и постоянное .

Декарт должен был изгнать демона скептицизма, который преследовал философов в течение всей истории. Философы задавались вопросом не только о том, что можно знать, но и о том, можно ли вообще что-либо знать. Поверить в утверждение легко, но познать его (приобрести веские основания для веры) гораздо сложнее, а по мнению некоторых даже невозможно. Древнегреческий философ Пиррон, например, утверждал, что вещи вообще непонятны и непознаваемы. Следовательно, нужно просто отбросить убеждения и культивировать благодушное незнание, которое просто следует традициям, поскольку это легче всего сделать. Мы вернемся к скептицизму в шестой главе, посвященной Паскалю, но здесь нам нужно обратить внимание на опасность скептицизма и на то, как Декарт справился с этой опасностью.

В «Первом размышлении» Декарт предоставляет скептику широкую свободу действий. Он решает сомневаться во всем, в чем можно усомниться, поскольку любое из его убеждений может оказаться ложным. Дело не в том, что он активно сомневается во всем, а в том, что в поисках надлежащего основания для знания он будет заниматься систематическим сомнением как отправной точкой своих поисков.

Но так как сам разум побуждает нас столь же тщательно воздерживаться от признания вполне достоверных и безусловных истин, сколь и от явно ложных, то, чтобы отвергнуть все эти мнения, будет довольно, если для каждого из них я найду причину в нем усомниться .

В чем же может сомневаться Декарт? Помните, что он должен сомневаться во всем, что только вероятно, поскольку вероятные убеждения могут быть ложными. Он не безумен, как те, кто считает себя королем, или человеком, сделанным из стекла. Однако его чувства кажутся одинаковыми, когда он спит и когда бодрствует. Как отличить одно от другого? А как быть с математическими убеждениями, такими как 2+3=5? Они кажутся несомненными, несмотря ни на что. Но хуже всего – теологическая вероятность. Он находит в себе концепцию Бога, который, как считается, всеблаг и всемогущ. Однако это существо может быть всемогущим и не быть добрым. Если это так, то Декарт может быть обманут во всем, если этот «злой демон» пожелает того. Он поставил себя в крайне неловкое положение.

В поисках основы: я мыслю, следовательно, я существую

Но поставив под сомнение все, что только можно представить, он возвращается к самому сомневающемуся. Независимо от того, во что Декарт верит или в чем сомневается, у него есть мысли. Он может думать, что существует внешний мир, даже если тот оказывается иллюзией. Он может думать, что у него есть физическое тело, даже если это не так. Но несмотря на все это, он мыслит. А раз так, то он должен существовать. Даже злой демон не смог бы обмануть его, заставив думать, что он существует, когда он не существует. Вот как он это формулирует.

А раз он [демон] меня обманывает, значит, я существую; ну и пусть обманывает меня, сколько сумеет, он все равно никогда не отнимет у меня бытие, пока я буду считать, что я – нечто. Таким образом, после более чем тщательного взвешивания всех «за» и «против» я должен в конце концов выдвинуть следующую посылку: всякий раз, как я произношу слова «Ego sum, ego existo» [Я есмь, я существую] или воспринимаю это изречение умом, оно по необходимости будет истинным .

Отметим, что здесь Декарт не говорит: «Я мыслю, следовательно, я существую», как он утверждает это в «Рассуждении о методе». Ученые пролили немало чернил по поводу того, одинаковы ли эти формулировки и что это за утверждение. Я не отмахиваюсь от этих споров, поскольку в свое время вел семинар по Декарту для студентов магистрантов. Можно с уверенностью считать, что приведенное выше высказывание Декарта почти синонимично фразе: «Я мыслю, следовательно, я существую». Для целей нашего разговора важно увидеть, как из пройденного Декартом пути вытекают два основных момента.

Во-первых, Декарт занимается систематическим и методологическим сомнением, но с определенной целью. Для него это не игра, он не демонстрирует свои философские способности. Он стремится к уверенности, то есть к знанию, а не к догадкам, домыслам или предположениям. Я отмечаю это, потому что слишком много вводных курсов по философии озадачивают неопытных студентов скептицизмом – из работ Декарта или из другого источника – и не помогают им двигаться дальше. Я был ассистентом преподавателя на вводном курсе по философии, где из всех «Размышлений» проходили только первое! Это интеллектуально безответственно. Возможно, из скептической ямы, которую вырыл Декарт, нет выхода, но почему бы не попытаться выбраться из нее, прежде чем в этой мрачной и темной пещере вас постигнет отчаяние? Декарт глубоко погружается в сомнения, чтобы подняться над ними.

Во-вторых, хотя Декарту еще не удалось вытеснить скептицизм из своей системы, он нащупал важную истину, которая фактически опровергает несколько других систем мышления. Придя к выводу, что фразы «Я есмь, я существую» или «Я мыслю, следовательно, я есмь, или существую» обязательно истинны всякий раз, когда они выражаются мной или возникают в моем сознании, он утверждает, что мысли свидетельствуют о существовании мыслителя. Другими словами, если мышление имеет место (или мысли существуют), то должен существовать и мыслитель, в голове которого оно появляются. При этом не имеет ни малейшего значения, какого рода это мышление. Далее Декарт говорит, что он сам является «мыслящей субстанцией или вещью», независимо от того, есть у него физическое тело или нет. Заметьте, что утверждение Декарта – это утверждение несомненности, а не вероятности. Если утверждение несомненно истинно, оно не может быть ложным. Например, треугольник должен иметь три стороны, иначе он вообще не треугольник. Таким образом, утверждение «У треугольника три стороны» несомненно истинно. Нам не нужно обращаться к социологическим опросам, чтобы понять это. Даже если бы каждый человек на планете утверждал, что у треугольника две стороны, все они были бы неправы. Несомненные истины обладают своего рода властью над нашим мышлением, и когда наше мышление находит их, оно должно подчиниться, нравится нам это или нет, чтобы не отвергнуть саму реальность.

Пока что аргументы Декарта убедительны. Но на мгновение мы можем направить их в сторону, которую он не рассматривал. Одно из главных утверждений буддизма заключается в том, что индивидуального Я как субстанции (того, что сохраняется во времени и пространстве) не существует. Скорее, мы являемся совокупностью разрозненных состояний (называемых скандхами). Одна из книг, написанная буддистом, так и называется – «Мысли без мыслящего» . Это означает, что мысли (о чем угодно: деревьях, собаках, лошадях) не требуют мыслящего человека, у которого эти мысли возникают. Это соответствует буддизму, как бы странно это ни казалось некоторым .

Но интересно, кто написал книгу, если не было мыслящего, который был бы ее автором. Мысли кто-то генерирует, иначе они вообще не являются мыслями. Утверждать, что мысли могут существовать без мыслящего – все равно что говорить о треугольнике, у которого не три стороны, или говорить о муже, который не женат. Как такое возможно? При этом в сфере религии многие отказываются от критического мышления. Но Декарт не был таким человеком.

Этот вывод уже сам по себе важен для современной мысли, которая заразилась субъективизмом (это все обо мне) и релятивизмом (все относительно меня или моей культуры). Некоторые утверждают, что, поскольку у нас есть свобода слова, которая проистекает из свободы мысли, наши мысли полностью принадлежат нам, потому что, в конце концов, «у нас есть право думать то, что мы хотим». Да, и у нас также есть «право ошибаться», как говорил один из моих преподавателей по литературе. Мыслящие люди, если они хорошо соображают, понимают, что они связаны с вещами вне себя, как с идеями, так и с объектами. Как я не могу отмахнуться от пули, летящей в мою сторону, так и я не могу отмахнуться от несомненной истины. Я связан с реальностью ее силой. Обсуждая Аристотеля, мы столкнулись с еще одной несомненной истиной: законом непротиворечия. Это не просто хорошая или полезная идея, это закон, и как таковой он тверд, как бетон – он не допускает никаких исключений.

Если Декарт прав, говоря, что он может познать хотя бы одну, причем несомненную, истину, исходя только из мышления и совершенно не опираясь на свидетельства чувств, то это показывает, что философия эмпиризма ложна. Эмпиризм, который почти безраздельно господствует в науке, уверяет нас, что все знания о мире мы приобретаем исключительно из опыта, получаемого из пространственно-временного мира объектов, событий и процессов. Абсолютно все. Но если хоть какое-то знание приобретается иначе, эмпиризм нужно исправлять. Это значит, что существуют знания, которые человек приобретает независимо от внешнего мира. Это означает, что существует объективное знание, независимое от физических объектов. Значение этого тезиса мы увидим очень скоро.

От себя к Богу

Но на этом Декарт не остановился. Это была лишь вторая из шести остановок, названных «Размышлениями», и до конечного пункта мы с ним не доедем. Однако следующие два аргумента жизненно важны для его тезиса, цель которого – найти прочный фундамент получения любых знаний, научных и философских. Полезно знать, что во времена Декарта эти две дисциплины не делили, как сейчас. Натуральная философия охватывала вопросы науки и философии, которые можно было познать независимо от Библии или церковной традиции. Декарт ясно дает понять, что он не отрицает свою католическую веру. Он лишь пытается найти универсальный и объективный метод мышления. Выдвинув четыре условия для своего исследования, он говорит в «Рассуждении о методе», что, кроме религиозных истин, «которые всегда были первым предметом моей веры, я счел себя вправе избавиться от всех остальных своих мнений» .

«Третье размышление» – это связующее звено «Размышлений». Пока что Декарт знает, что у него есть мысли, а значит, знает, что он существует как мыслящее существо. Но он еще не знает, есть ли у него тело и можно ли доверять его чувствам. Он может доверять своему разуму в той мере, в какой он знает, что существует, но за пределами этого он все еще барахтается в море скептицизма. Но он не тонет в нем. Из всего сущего Декарт теперь обращается к Богу – не в молитве, а к идее Бога и ее последствиям для его мышления. Декарту еще предстоит изгнать из себя злого демона, который, возможно, обманывает его по поводу всего, кроме того, что он существует как мыслящая субстанция.

Проводя инвентаризацию своих идей в «Первом размышлении», Декарт находит идею о всеблагом и всемогущем Боге. Но это не приносит ему утешения, поскольку он считает, что, возможно, Бог – шутник, который обманет его относительно всех вещей, находящихся в Его власти. Но, закрепившись в тезисе «Я мыслю», Декарт пересматривает идею Бога и обнаруживает, что Бог занимает в его мыслях уникальную категорию. В каком-то смысле мы можем проанализировать мысли, которые у нас возникают о предметах, и составить их список:

камни

цветы

собаки

лошади

люди

телефон и так далее.

А затем подумать:

Бог

Бог входит в список идей, но он отличается от обычных идей (с первой по шестую) тем, что является Богом. Камни также существенно отличаются от цветов. Камни неживые, а цветы живые, но не чувствующие. Собаки разумны, но не наделены интеллектом, которым обладают люди. Телефон не является ни живым, ни чувствующим, но создан живыми, чувствующими существами и для них. Кто-то может счесть это банальным, но это базовая онтология (изучение бытия, его сущности и атрибутов). Все перечисленные виды существ (пункты 1–6) – как бы они ни отличались друг от друга – конечны. Их бытие ограничено пространством, временем и материей. А что же Бог? Независимо от того, взял ли Бог на Себя труд существовать, сама идея Бога титанически отличается от идеи чего-либо конечного. Скептический ответ может быть примерно таким: «Да, идея Бога отличается, как и идея зубных фей, единорогов и ангелов». Они, наряду с Богом, представляют собой невидимые существа, которые обладают странным свойством несуществования. (Если что, это резкая критика Канта – специально для вас, фанаты философии). Чем Бог отличается от этих несуществующих существ, этих жалких концепций, не имеющих материального существования? Есть одно отличие: Бог бесконечен. Это ключ к разгадке.

Мы должны четко определиться с самой концепцией. Что мы ищем? Декарт сделал «ясные и очевидные» идеи необходимой частью своего метода. Теисты всегда описывали Бога так же, как Декарт, хотя говорили и многое другое, например, что Бог – это Троица. Поэтому, Декарт опирается на ортодоксальную теологическую традицию, согласно которой идея «всевышнего Бога» «вечного, бесконечного, всеведущего, всемогущего, творца всех сущих, помимо него самого вещей» .

Если говорить немного подробнее, то Бог вечен (не ограничен временем), бесконечен (не конечен ни в чем), неизменен (не подвержен изменениям), всеведущ (обладает всеми возможными знаниями об истинном и ложном), всемогущ (способен сделать все) и Бог есть Творец (создатель всего сущего вне себя) . Мы могли бы уточнять и обсуждать эти моменты, как это делают многие современные философы. Однако суть заключается в том, что понятие Бога представляет собой категорию, отличную от всего остального. Если говорить кратко: Бог бесконечен, а все остальное – конечно. Это уже должно быть ясно и понятно. Но как же быть с этим метафизическим анализом идеи Бога? Неужели это не больше, чем пустые слова? Декарт находит эту идею в своем сознании, а затем задается вопросом о возможных источниках этой идеи. Рассматривая происхождение идей, он говорит: «одни кажутся мне врожденными, другие – благоприобретенными [то есть пришедшими ко мне извне], третьи – образованными мною самим» .

Здесь требуется некоторое уточнение. Врожденная идея (если таковые существуют) – это идея, которая глубоко заложена в нас. Если теория лингвиста Ноама Хомского верна, то базовые грамматические структуры являются врожденными. В сущности, он назвал эту теорию «картезианской лингвистикой». Благоприобретенная идея – это идея, полученная извне, например идея саксофона или змеи. Надуманные идеи создаются самостоятельно, как, например, идея единорога (в которой сочетаются черты благоприобретенных идей: лошади и рога другого животного).

Декарт считает, что он охватил все источники приобретения идей, и, похоже, так оно и есть. Откуда еще браться идеям?

Откуда взялась идея Бога?

Вернемся к Богу, этому назойливому партнеру любых философских начинаний, независимо от того, причем независимо от того, к какому лагерю принадлежит философ: к сторонникам Бога, противникам Бога или агностикам. (Частично этот вопрос поднимается в книге Джеймса Коллинза «Бог в современной философии») . Идея Бога, похоже, также стара, как и человечество. Даже анимистические религии говорят о далеком боге на небе, до которого нам не добраться .

Тем не менее, как можно проследить идею Бога в сознании Декарта и в нашем сознании? Начнем в обратном порядке. Может ли идея о высшем существе исходить только от меня? Дэвид Юм (скептик) и Джон Локк (теист), которые были эмпириками, говорят, что да. Мы просто берем идеи извне, такие как власть и знание (которые есть у людей и животных), и раздуваем их с помощью воображения до бесконечности. Таким образом, идея Бога – это что-то вроде супер-пупер единорога в свете нашего примера. Значит эта идея уже отчасти благоприобретенна, поскольку приходит к нам извне. Но критик может пойти дальше и сказать, что эта идея просто получена через традицию. Декарт обладает идеей Бога, потому что он, как и многие другие, получил ее в результате религиозного воспитания.

Декарт возражает, спрашивая: что в нашем опыте (субъективном или объективном) соответствует бесконечности? Что является безграничным? Он, будучи теперь конечным и сомневающимся во всем, не лишен предела или границ. То есть он не может предложить идею бесконечного, исходя из ресурсов простого смертного. Ничто в опыте Декарта о внешнем мире (независимо от того, существует он или нет) также не является бесконечным. Итак, Декарт устраняет себя как источник идеи Бога, а также устраняет все, что находится за пределами его самого во внешнем мире. Что же тогда остается? Остается только один вариант, и именно: что идея Бога является врожденной, подобно врожденной грамматике Хомского. Но в отличие от системы грамматики Хомского, идея Бога – это позитивная концепция, относящаяся к конкретному и несравнимому существу. Декарт говорит: «Ведь хотя некая идея субстанции присутствует во мне по той самой причине, что и сам я – субстанция, тем не менее у меня не может быть идеи бесконечной субстанции в силу того, что сам я конечен, – разве только идея эта будет исходить от какой-либо воистину бесконечной субстанции» .

Декарт рассматривает и другую возможность – что понятие Бога возникает из ничего. Заметьте, я не назвал это объяснением, поскольку ничто никогда не может ничего объяснить. Для объяснения необходимы два элемента: то, что должно быть объяснено (в нашем случае – идея Бога), и то, что объясняет то, что должно быть объяснено (какова бы ни была причина этой идеи). Но если что-то возникает из ничего, то не может быть никакого объяснения, никакого отчета о том, почему идея Бога существует. Латинская фраза: ex nihilo nihil fit («Из ничего ничто не возникает») прекрасно передает это .

Приводя этот аргумент, Декарт отказывается от понятия причинной обусловленности (или каузальности). Он ищет источник особой идеи, бесконечного существа. Он отрицает, что какой-либо земной источник может обосновать или объяснить эту идею в его сознании или в сознании кого бы то ни было. Центральная идея заключается в том, что причина должна обладать достаточной силой, чтобы произвести определенный эффект. Вы не можете получить кровь из репы; вы также не можете получить интеллект из камня. Эти объекты не обладают каузальной силой, чтобы произвести нечто радикально отличное от себя. Нам также не придет в голову, что книга по высшей математике была написана двухлетним ребенком, поскольку малыш не обладает способностью создать такое произведение. Вот как это формулирует Декарт:

Благодаря естественному свету разума ясно, что в совокупной производящей причине должно быть, по меньшей мере, столько же реальности, сколько в действии этой же самой причины. Ибо, спрашиваю я, откуда еще может получить действие свою реальность, если не от причины? И каким образом причина сообщает ее действию, если сама она ею не обладает?

Мы не стали разбирать некоторые специальные термины и особенности философии Декарта, но его основные положения заслуживают внимания и имеют рациональную силу. Его аргументы исходят из стремления к определенности и после серьезного рассмотрения скептицизма мы можем с уверенностью сказать:

Мы представляем себе Бога как бесконечное существо.

Эта идея в нашем сознании нуждается в объяснении.

Существует только три возможности объяснить существование идеи в нашем сознании:

Она исходит из нашей природы (врожденная).

Она приходит извне (благоприобретенная).

Она рождается в наших мыслях (надуманная).

Идею Бога нельзя объяснить ни через (B), ни через (C).

Следовательно (а), идея Бога должна быть врожденной (А).

Следовательно (b), врожденная идея Бога должна быть заложена в нас Самим Богом, поскольку Бог – единственный достоверный источник этой идеи.

Следовательно (c), Бог существует.

Этот аргумент обоснован. Предпосылки логически приводят к заключению. Чтобы спорить с аргументом, необходимо опровергнуть одну или несколько предпосылок. Кто-то может возразить, что мысли не могут быть вызваны нематериальным существом, Богом или кем-то другим. Но мысли – это на самом деле тоже род материи. Хотя это сложно представить, но в целом это называется материализмом или физикализмом. Многие мыслители находят это привлекательным – Декарт же счел бы эту мысль ироничной .

Вопрос о разуме и материи

Декарт считал, что идеи не происходят из материи и не могут быть описаны в буквальных физических терминах: высота, длина, вес и так далее. Известно его знаменитое утверждение о том, что разум и тело суть разные субстанции, то есть разные базовые реальности, которые несут в себе свои собственные уникальные характеристики и способности. Разум мыслит; материя простирается. Материя не мыслит; разум не простираются в пространстве. Разум (как мыслящая субстанция) сам по себе не может быть измерен линейкой или даже магнитно-резонансным томографом. (Я не буду останавливаться на этом аргументе, хотя он лучше, чем многие полагают, а многие полагают, что он плох, никогда не читая его).

Язык, которым мы описываем наши мысли, метафоричен. Мы называем мысли тяжелыми, веселыми или запутанными, – то есть прилагательными, которые описывают материальные состояния. Для описания интеллектуальной жизни (изнутри) мы можем привлекать только метафоры. Никто не скажет: «Я чувствую, что в моем мозгу отключился нейрон». Хотя нейроны вполне могут давать сбои и человек мог бы сообщить о том, что нейрон работает неправильно, но это именно то, что мы не испытываем, говоря от первого лица. С другой стороны, мы вполне можем сказать: «Я запутался» или «Я потерял мысль». Одним словом, сообщения от первого лица о мыслях или чувствах не могут быть сведены к описаниям от третьего лица – к тому, что можно описать только со стороны.

Если эти рассуждения верны, то Декарт может с полным правом утверждать, что по крайней мере некоторые из наших мыслей имеют нематериальный источник, будь то другой конечный разум или разум Самого Бога. Следовательно, у появления той или иной мысли могут быть как нематериальные, так и материальные причины. Похоже, что Декарт все еще работает над формулировкой достойного аргумента в пользу существования бесконечного Бога.

Но даже зайдя так далеко в аргументировании против скептицизма и в поисках истины с помощью твердых рассуждений (то, что он называет «естественным светом»), Декарт, все еще не выбрался до конца из ямы. На данный момент он знает только следующее: (1) он есть мыслящее существо; (2) у него есть идея бесконечного Бога; и (3) поскольку он обладает идеей Бога, Бог должен быть источником этой идеи. Учитывая то, с чего начал Декарт (а это как-никак систематическое и методологическое сомнение), это не такое уж маленькое достижение в философском плане. Однако Декарт еще не знает, есть ли что-то промежуточное между ним самим (только как мыслящим существом, а не как телом) и Богом. А вдруг ни одно из его представлений о вещах в этом мире, таких как деревья, камни, лягушки и цари, не имеет привязки к материальному миру. Вдруг не существует никаких физических вещей, соответствующих его мыслям. И все это не более, чем гигантская галлюцинация. Что же тогда делать философу? Следующий ход в шахматной партии против скептицизма – обосновать наши знания о физическом мире характером Бога, Который не стал бы скрывать от нас этот мир. Я не могу развивать этот аргумент здесь, а лучше подведу итог.

Вклад Декарта

Можно и дальше продолжать рассказывать о Рене Декарте, и к шестой главе узнать, что Блез Паскаль был не в восторге от этого человека. Что бы мы ни думали о Декарте, он был внимательным и серьезным мыслителем. Кроме того, он прочно обосновался в каноне классических философов, а его влияние ощущалось на протяжении многих поколений. Фраза Декарта «Я мыслю, следовательно, я существую» многое говорит нам о его философии и философии в целом. Он пытался противостоять скептицизму (древнему врагу познания), а не уклоняться от него. При этом он утверждал, что мысли требуют мыслящих, которые, в свою очередь, должны существовать.

Кроме того, он показал, что разум и материя не тождественны. Суть разума в том, чтобы мыслить; суть материи в том, чтобы занимать пространство (а не мыслить). Оттолкнувшись от этого, он разработал достойные внимания аргументы в пользу существования Бога, ни один из которых не опирается на существование или природу внешнего мира. Итак, если Декарт прав, то из этого можно сделать, по меньшей мере, три вывода. Во-первых, эмпиризм ложен, поскольку любой мыслитель может знать, что он существует, независимо от существования внешнего мира. Во-вторых, материалисты ошибаются, полагая, что мышление можно рассматривать как своего рода материю. В-третьих, внимательный мыслитель может даже знать, что бесконечное существо существует, исходя из идеи Бога в его собственном сознании. Хотя мы не обсуждали это подробно, Декарт также утверждает, что, Бог, будучи благим, не стал бы скрывать от нас мир, который кажется нам объективным и физическим. Следовательно, такой мир существует.

В 1649 году Декарт переехал из Нидерландов в Стокгольм, получив приглашение от молодой шведской королевы Кристины стать ее наставником по философии. (Насколько мне известно, главы государств больше не поступают подобным образом). Философ любил подольше поспать и пофилософствовать, лежа в кровати. Он поднимался не раньше 11, а королева требовала проводить уроки в 5 утра. Декарт, у которого и без того было слабое здоровье, был вынужден выполнять ее требования и пробираться к месту занятий по утренней темноте, в промозглую погоду. Через несколько месяцев, 11 февраля 1650 года, он заболел пневмонией и умер.

Глава шестая

Паскаль

У сердца свой рассудок,

который рассудку недоступен.

Блез Паскаль, «Мысли»

Блез Паскаль любим многими читателями, в том числе и мной. Я прочитал «Мысли» в 1977 году и с тех пор с ним не расставался – написал докторскую диссертацию по его работам, цитировал его в своих книгах, научных статьях и популярных изданиях. Его влияние простирается дальше, чем влияние многих философов. Это не связано с систематическим характером его работ, поскольку, в отличие от Аристотеля и Декарта, он не был систематиком. Это также не связано с его высоким положением среди современных философов. Паскаль появляется в книгах и на веб-страницах с цитатами чаще, чем другие философы, но авторы книг по истории философии часто опускают его или упоминают лишь вскользь, как, например, Бертран Рассел в своей известной «Истории западной философии». Рассел сказал, что Паскаль «принес свой великий интеллект в жертву своему Богу» . Тем не менее, в недавно вышедшей книге «Паскаль-философ» отстаивается утверждение, что он все-таки был философом . Я никогда в этом не сомневался, но некоторые считают иначе, возможно, из-за религиозного мировоззрения Паскаля или из-за его выдающихся достижений в других областях.

Паскаль находит отклик в остроте и язвительности его эпиграмм, притч и диалогов, большинство из которых включены в «Мысли» . Поскольку Паскаля цитируют чрезвычайно много, я буду цитировать его чаще, чем других философов, о которых пойдет речь в этой книге. Одно из самых известных высказываний Паскаля – это фраза, которая нас волнует:

У сердца свой рассудок, который рассудку недоступен .

Как мы увидим, это высказывание Паскаля, как и другие памятные слова философа, к сожалению, понимают неправильно. Но в правильном контексте это предложение проникает в самую суть рождения мысли и того, как мы приходим к знанию чего-либо.

На протяжении почти сорока лет в своей преподавательской и писательской деятельности я занимаюсь идеями Паскаля. Я с огромным интересом слежу, как люди воспринимают Паскаля. Однажды один философ спросил меня, где Паскаль написал: «У каждого человека есть пустота в форме Бога, которую может заполнить только Бог», поскольку сам он не мог найти это место. Я ответил, что Паскаль никогда этого не говорил. Это предложение было парафразом отрывка из Мыслей. (Позже я встретил человека, который принял христианство во многом благодаря этому предложению). К моему негодованию Интернет изобилует цитатами, которые Паскаль никогда не писал. Однако его подлинные слова стоит отыскать. Они гораздо лучше, чем карикатуры и выдумки. В качестве примера приводим полную цитату о вакууме в форме Бога:

О чем же кричат нам эта жажда и это бессилие, как не о том, что было у человека некогда истинное счастье, от которого ныне ему остался лишь знак и призрачный след, и он тщетно пытается наполнить эту пустоту всем, что его окружает, а не найдя опоры в том, что имеет, ищет ее в том, чего у него нет; но ничто не может ее дать, ибо эту бездонную пропасть способен заполнить лишь предмет бесконечный и неизменный, то есть сам Бог .

Короткая жизнь великого человека

Как и Кьеркегор, Блез Паскаль прожил короткую, но наполненную смыслом жизнь. Он был ученым, полемистом, мистиком и философом. Паскаль родился в 1623 году во Франции. После смерти матери с раннего возраста этот вундеркинд находился на домашнем обучении у своего отца.

Юный Блез быстро проявил выдающиеся способности в математике и в инженерном деле. Он сконструировал первую счетную машину (по сути, калькулятор), чтобы помочь своему отцу определять сумму налога. Позже он задумал эксперимент, опровергающий утверждение, что «природа боится пустоты», а также написал работу по философии науки. Паскаль также написал новаторскую работу по теории вероятности. Он был воспитан в римско-католической традиции и проникся особой набожностью, когда его семья познакомилась с двумя членами католического движения янсенизма. Эта группа подчеркивала человеческую испорченность, необходимость Божьей благодати для спасения и серьезное отношение к честной христианской жизни.

Однако, позднее начинается мирской этап его жизни, когда Паскаль сближается со многими скептиками. При этом он не оставляет католицизм и не становится неверующим. После его смерти в его пальто был найден «мемориал» – памятная записка, повествующая о его личной встрече с Богом в 1654 году. Паскаль никому об этом не говорил, но это короткое высказывание часто цитируется. Я привожу его полностью, поскольку редактировать его будет несправедливо.

Приблизительно от половины одиннадцатого до приблизительно половины первого ночи.

Огонь.

Бог Авраама, Бог Исаака, Бог Иакова, а не Бог философов и ученых. Уверенность, уверенность, волнение, радость, мир. Бог Иисуса Христа. Deum meum et deum vestrum. [[Будет] твой Бог – моим Богом (Руфь 1:16)]

Твой Бог будет моим Богом.

Забвение мира и всего, кроме Бога.

Его находят только на путях, указанных в Евангелии

Величие человеческой души.

Отче праведный! И мир Тебя не познал; а я познал Тебя.

Радость, радость, радость, слезы радости.

Я был разлучен с Ним.

Dereliquerunt me fontem aquae vivae. [Меня, источник воды живой, оставили (Иер. 2:13).]

Боже мой, неужели Ты меня покинешь.

Да не разлучусь с Ним вовеки.

В том жизнь вечная, что они знают Тебя, единого истинного Бога, и Того, Кого Ты послал, Иисуса Христа.

Иисус Христос.

Иисус Христос.

Я был с Ним разлучен, я бежал, отрекся от Него, я Его распял.

Да не разлучусь с Ним никогда.

Его хранят только на путях, указанных в Евангелии.

Полное и кроткое отречение.

Полная покорность Иисусу Христу и моему духовнику.

Вечная радость за день испытаний на земле. Non obliviscar sermones tuos. [Не забываю слова Твоего (Пс. 118:16)]

Аминь .

Эта памятная записка о полученном им мистическом опыте, снабженная библейскими цитатами и аллюзиями, и есть то, что делает Паскаля мистиком. Однако в свое время он не считался мистиком и никогда не использовал этот опыт в своих философских рассуждениях или научных выводах.

Хотя Паскаль никогда официально не вступал в орден, он находился под влиянием янсенистов. Его сестра была монахиней в этом движении. Паскаль написал классическое французское сатирическое произведение «Письма провинциалу» – книгу, направленную против иезуитов, врагов янсенитов. Наиболее известная работа Паскаля – сборник «Мысли», о котором мы должны знать несколько фактов, прежде чем рассматривать то, что он называл «рассудком сердца».

Паскаль хотел написать основательную книгу в защиту христианства. Для этого он записывал фрагменты, отдельные предложения и оставлял себе заметки о том, что нужно написать. К этому его подтолкнул религиозный опыт, а также общение со многими заблудшими душами которых он встретил на своем коротком земном пути. Он заботился об их благополучии и хотел обратить их к истине. Но смерть вмешалась прежде, чем он успел закончить этот великий труд. После его смерти (он умер в возрасте тридцати девяти лет) семья обнаружила большую коллекцию фрагментов этой работы. Некоторые из них были довольно хорошо проработаны, а другие – были лишь черновыми набросками. С тех пор эти записи не перестают перепечатывать. Из-за того, что работа так и осталась незавершенный, а отдельные фрагменты не были систематизированы, возник целая плеяда толкований паскалевских «Мыслей». Несмотря на это, внимательный читатель легко заметит некоторые основные темы и линии аргументации.

Стремление к знанию

Как и Декарт, Паскаль сильно интересовался скептицизмом, поскольку в то время это было чем-то вроде философской чумы. В качестве примера можно привести радикальный скептицизм известного эссеиста Мишеля де Монтеня (1533–1592). Однако подход Паскаля значительно отличался от подхода Декарта. В «Мыслях» можно найти следующее лаконичное высказывание: «Декарт бесполезен и сомнителен» . Но более того, Паскаль был озабочен методами познания, которые пренебрегали интересом к человеку познающему, его интересам и способам познания. Некоторые выступали за эмпирическую науку как верный путь к получению знаний. Религия – это вопрос простой веры (что в принципе не плохо), но материальный мир – это область научных наблюдений. Только из этого наблюдения мы можем извлечь надежные и поддающиеся проверке убеждения. Как же тогда Паскаль мог одинаково отвественно обращаться и к скептику, и к ученому?

Бертран Рассел утверждал, что Паскаль никогда не отказывался от науки в пользу веры. Однако в последние годы жизни все его время было занято защитой христианства. Философия науки Паскаля бросала вызов прежним подходам, основываясь на потребности в составлении эмпирических вопросов и получении на них эмпирических ответов. Априорные рассуждения о том, какой должна быть природа (например, что она должна бояться пустоты), были неуместны. Вместо этого нам нужно закатать рукава, применить логику и открыть глаза. Притяжение традиций не должно перевешивать все остальное, особенно в том, что касается природных явлений. Паскаль писал:

…какой бы силой в итоге не обладала древность, истине, хотя бы и едва открытой, всегда следует отдавать предпочтение, ибо истина всегда древнее любых мнений о ней, и полагать, будто она начинает существовать вообще лишь после того, как начинает существовать в качестве нам известной, – значит не понимать ее природы .

И у медиевистов [поклонников культуры Средних веков], и у картезианцев [последователей Декарта] были свои аргументы против существования вакуума в природе. Природа не могла допустить такого! В космологии времен Паскаля господствовали два противоположных взгляда, которые, тем не менее, объединяло отрицание существования вакуума.

Аристотелевские и более поздние средневековые представления утверждали, что природа представляет собой иерархический континуум, лишенный каких-либо разрывов. Иногда это называли «великой цепью бытия». В этой качественно ориентированной космологии считалось, что вещества обладают «тайными качествами» или свойствами: тяжесть заставляет свинец падать быстрее, чем перо, определяющим свойством которого является легкость; дерево горит, потому что оно имеет свойство горючести. Позже эта огненная субстанция была ошибочно названа флогистоном.

Вторая причина, подтверждающая максиму «природа боится пустоты» стала новая революционная теория Декарта. Вместо качественной концепции природы Декарт попытался объяснить материю (которую он определял как протяженность) в строго количественных терминах. Математика и механика могли бы объяснить физические явления во всех их формах без обращения к качественным терминам. Этот взгляд позволил бы упростить и объединить науки в соответствии с физическими законами, дедуктивно выведенными в соответствии с априорными принципами, не зависящими от экспериментов. Материя взаимозаменяема с геометрическими точками, или пространством, в котором она находится. Материя, понимаемая как протяженность, тождественна физическому пространству. Поэтому идея пустого пространства (или вакуума) – это противоречие в терминах.

У Паскаля хватило смелости и ума, чтобы счесть эту идею подозрительной. Поэтому он придумал оригинальный эксперимент, чтобы проверить свой тезис о том, что в природе может существовать вакуум. Избавлю вас от подробностей (хотя они очень увлекательны) и просто скажу, что Паскаль был прав. (Подробности эксперимента см. в статье Pascal’s New Experiments Concerning the Vacuum [Expériences nouvelles touchant le vide]). Он не придерживался материалистического взгляда на природу, но противостоял ее романтизации. Он писал:

…Мне нелегко было поверить, будто природа, неодушевленная и бесчувственная, вдруг может испытывать боязнь. Ведь страсти предполагают наличие души, способной их чувствовать, и посему причиной всех упомянутых явлений я весьма склонен считать вес и давление воздуха как частные случаи всеобщего принципа равновесия жидкостей .

Этот краткий экскурс в науку и философию науки показывает, что Паскаль не был враждебен научным поискам, даже когда они бросали вызов общепринятым традициям. Он почитал эмпирические данные необходимым свидетельством для получения знания. Однако получение знаний – это нечто большее. Паскаль не был эмпириком. Некоторые вещи можно познать и без эмпирических доказательств. Он также верил, что Бог открыл многие истины через Библию. Давайте рассмотрим его эпистемологию подробнее.

Во-первых, Паскаль, в некотором смысле, отдавал должное скептицизму. Люди по своей природе не предназначены для того, чтобы проникать в абсолютную суть вещей. Мы слишком ограничены в своем восприятии, познании и характере. В длинном эссе из «Мыслей», посвященном пределам нашего познания физического мира, Паскаль писал:

Ему [человеку] остается только ловить какую-то видимость вещей срединных, навсегда отчаявшись познать их начала и цель. Все вещи вышли из небытия и стремятся к бесконеч-

ности. Кто проследит эти удивительные пути? Творец всех чудес их знает. Больше этого не может никто .

Возможно, Паскаль был бы поражен, узнав о наших знаниях в области космологии, биохимии и физики, но, несомненно, он задал бы те же вопросы, основанные на тех же представлениях. Научные знания развиваются, но они никогда не будут полными, учитывая природу человека в свете вселенной. Более того, наука по своей природе ограничена в возможности раскрытия реальности. Несмотря на огромные достижения в науке, Паскаль считал ее весьма ограниченной в своей способности объяснить нас самих.

Я провел много времени в занятиях отвлеченными науками, и их удаленность от нашей жизни меня от них отвратила. Когда я стал изучать человека, то увидел, что эти отвлеченные науки чужды человеку и что, погружаясь в них, я оказался дальше от познания своего удела, чем другие, в них несведущие .

Паскаль не был ни мракобесом, ни мизологом (см. главу 2). Он просто пытался расставить все по своим местам в нашем мире знаний. Наука (то есть эмпирическое наблюдение и построение теорий) должна знать свое место. Она хорошая служанка, но плохая хозяйка. Написав, что «отвлеченные науки чужды человеку», Паскаль не отрицает их правомерность, а скорее сомневается в их эффективности для объяснения состояния человека. В этом Паскаля не убедили бы те, кто сегодня, например Ричард Докинз и Сэм Харрис, утверждают, что наука может рассказать нам все, что нам нужно знать о себе и о том, что такое настоящая жизнь. С точки зрения Паскаля, они путают порядок бытия и порядок познания. То есть они считают, что только эмпирическое наблюдение может дать нам истину и смысл. За пределами этого нет ничего. Кроме того, эти атеисты считают, что бытие исчерпывается физическим миром. Эпистемологические вопросы, которыми задавался Паскаль, обитают в глубоких водах сознания, но даже погружение в них должно смыть значительную часть философской грязи.

Познание сердца

Паскаль, как и Декарт, верил в метафизическое различие тела и разума. Но он пошел дальше Декарта, обратившись к рациональному органу – сердцу. Согласно Диогену Аллену, тело, разум и сердце суть три порядка, каждый из которых «имеет свою собственную способность к восприятию, свои собственные объекты важности и свои собственные принципы суждения» .

Порядок тела связан с постижением предметов и явлений органами чувств (например, боится ли природа пустоты). Он работает с эмпирическими принципами и наблюдениями. Те, в ком преобладает телесный порядок, не интересуются интеллектуальными или духовными вопросами: «Величие работников разума невидимо царям, богачам, полководцам, всем сильным по плоти» . Но сферу тела нельзя забывать: «Все тела, небосвод, звезды, земля с ее царствами не стоят малейшего из умов. Ибо он знает все это и себя самого, а тела – нет» . В этом Паскаль согласен с Декартом: разум мыслит и знает. Тела же сами по себе ничего не знают.

Удел разума – рациональные принципы и вычисления. Те, кого определяет порядок разума, не нуждаются в физическом или социальном величии. «У великих гениев свои царства, своя слава, свое величие, своя победа и свой блеск, и нет нужды в плотском величии» . Однако те, кто одарен разумом, могут упустить реалии религиозного знания, которые, хотя и не противостоят разуму, исходят из сферы, недоступной для понимания неоснащенной человеческой рациональности. Паскаль утверждал, что разум, правильно использующий свои возможности, познает свои собственные ограничения: «Высшее проявление разума – признать, что есть бесконечное множество вещей, его превосходящих. Без такого признания он просто слаб» . Под вещами, которые превосходят разум Паскаль подразумевает то, что открыто нам Богом, а не что-то иррациональное или нерациональное.

Разум и сердце

Когда Паскаль пишет о значении и роли разума, он обычно использует этот термин для обозначения аргументативного дискурса, то есть метода аргументации, при котором истинность вывода устанавливается из истинности предпосылок. Частые замечания Паскаля о необходимости «смирения» разума для познания Бога и сверхъестественного имеют в виду именно этот метод аргументации. Разум нужно смирить, а не уничтожить. Разум – это один из способов познания. Он проверяет истинность утверждений, но не может дать или раскрыть всю истину; ни эмпирическое наблюдение, ни теоретические выкладки не могут этого сделать. Некоторые знания находятся в сердце.

Порядок сердца (или милосердия) касается таких предметов знания и мудрости, которые не поддаются наблюдению или рациональному расчету, таких как недоказуемые, но несомненные первые принципы (априорные интуиции), касающиеся чисел, пространства и времени. Сердце также является каналом для эмоционального, эстетического и религиозного опыта. Этот фрагмент, в частности, имеет отношение к «разумности сердца».

Мы познаем истину не только разумом, но и сердцем. Именно сердцем мы познаем начальные понятия, и тщетно рассудок, к этому непричастный, пытается их оспорить. Пирронисты [скептики], которые только этим и заняты, стараются напрасно. Мы знаем, что живем не во сне. Как бы ни были мы бессильны доказать это с помощью рассуждений, такое бессилие означает лишь слабость нашего разума, но никак не зыбкость всех наших знаний, как они утверждают. Ибо знание первоначал – пространства, времени, движения, числа – столь же твердо, как любое из тех, что даются нам рассудком; на эти-то знания, добытые сердцем и инстинктом, и должен опираться разум и основывать на них все свои рассуждения .

Несмотря на то, что эти знания, «добытые сердцем», не доказуемы с помощью разума, они от этого не становятся менее достоверными. Если только нам не доставляет удовольствие бесконечный регресс в бездонную яму, наши рассуждения должны с чего-то начинаться. Есть дно или его вообще нет? Кроме того, наши базовые знания о «пространстве, времени, движении, числе», хотя и применимы к эмпирическому миру, не являются чем-то, что мы выводим из него. Эти понятия должны существовать, чтобы мы могли что-то знать. Если я утверждаю, что Колорадо-Спрингс находится примерно в часе езды от Денвера, я уже должен понимать концепты пространства, времени, движения и числа. Они суть данность. Некоторые идеи являются врожденными – в этом Паскаль согласен с Декартом, хотя они и расходятся во мнениях относительно содержания и объема этих идей .

Например, вопросы любви не являются ни предметом научного наблюдения, ни предметом рационального расчета. Для Паскаля сердце также является тем органом, с помощью которого мы можем узнать о сверхъестественных вещах, относящихся к Богу и спасению. Ни наука, ни разум без посторонней помощи не могут привести нас в эту сферу. Паскаль восхищается способностью Иисуса просто и ясно преподавать глубокие истины. Он никогда не преуменьшает разум. Несмотря на это, Паскаль видит в Иисусе сверхъестественное раскрытие порядка сердца.

Иисус Христос, без богатств и без всяких подвигов в чем-либо кроме премудрости, пребывает в Своем порядке святости. Он не сделал никаких изобретений. Он не царствовал, но Он был смиренный, терпеливый, святой, святой, святой для Бога, страшный для бесов, безгрешный. О, в какой сверкающей пышности и несказанном великолепии является Он очам сердца и умеющим видеть премудрость .

Однако разум по-прежнему играет важную роль в защите веры. Сам Паскаль был мастером в этом деле, хотя мы не будем рассматривать здесь эту его способность. Разум, утверждал он, необходим для того, чтобы убедить в христианстве нежелающего верить, но сам по себе он недостаточен для того, чтобы привить человеку религиозное изменение жизни, которое является даром Божьим и делом сердца.

У сердца свой рассудок

Теперь мы готовы вновь обратиться к начальному предложению Паскаля, но теперь прочитаем его в контексте:

У сердца свой рассудок, который рассудку недоступен: это видно по множеству вещей.

Я говорю, что сердце от природы любит и бесконечное существо, и самого себя, в зависимости от собственной прихоти, и ожесточается против того или другого по своему выбору. Вы отбросили одно и сохранили другое; по рассудку ли вы любите самого себя?

Обратите внимание, что в первом предложении Паскаль использует слово «рассудок» или в двух разных смыслах. У сердца есть рассудок. Но он недоступен нашему рассудку. Паскаль не противоречит себе. Просто он говорит о порядке сердца (или рациональной интуиции) и порядке разума (дискурсивного мышления). Итак, мы любим себя не потому, что мы логически пришли к такому умозаключению. Мы любим себя, потому что так нам велит рассудок сердца. Это – факт, не требующий никаких доказательств . Паскаль говорит здесь примерно то же самое: «У сердца свой порядок, у разума – свой, основанный на правилах и доказательствах. У сердца порядок другой. Вы не станете доказывать, что вас следует любить, рассуждая по порядку о причинах любви; это было бы смешно .

Одна из причин, по которой Паскаль пытается разглядеть эти способности в людях, заключается в том, что он знает, насколько сложным может быть познание. Если мы спрашиваем у сердца то, что может знать только разум, мы ошибаемся в одну сторону. Если мы спрашиваем у разума то, что может знать только сердце, мы заблуждаемся в другом. Если мы думаем, что телесные желания сами по себе могут привести к истине, мы неправильно понимаем тело, или, по выражению Паскаля, «машину». Механические действия, такие как регулярное чтение вероучения, могут помочь нам углубить веру в то, что говорит нам разум или сердце, но они не могут породить эту веру.

Надеюсь, мы начинаем понимать значение «рассудка сердца» для философии. Паскаль был гением своего времени, почти эрудитом. Он не отрицал силу разума или его место в религиозной вере. Скорее, он хотел определить средства и способы познания и способы познания вещей. Если мы ошибемся в этом, мы ошибемся и во всем остальном. Я приведу один пример такой ошибки, а затем расскажу о некоторых трудностях поиска сердечного рассудка и о том, как правильно соотнести его с разумом и телом.

Материалисты иногда ругают нас за то, что мы верим в такие вопросы бытовой психологии, как единое Я. Согласно материализму (в широком понимании), люди – это организмы, состоящие из отдельных органов и систем; кроме того, эти организмы довольно радикально меняются с течением времени. Разум – это не что иное, как мозг, а мысли суть его материальные состояния. Если это так, то не может быть никакого Я, которое сохраняло бы свою идентичность в течение долгого времени. Не существует души, которая обеспечивала бы такую непрерывность при переменах. Нет никакого Я в обычном смысле этого слова. Это ловушка, в которую заманивают нас наши тела.

Такой материалистический взгляд на человеческую личность может быть подвергнут критике с помощью разума. Спасибо Декарту. Но для его опровержения достаточно обратиться к базовому интуитивному знанию. Даже если разум сильно пострадал от психических заболеваний и наркомании (или других подобных психических травм), самость (осознание своего Я) – вчера, сегодня и завтра – просто присутствует в нашем сознании.

Сильно пострадавшая женщина может не знать, кто она, но она определенно знает, что она есть. Недавно я упомянул кое-что о самости в соцсетях. Один из моих «друзей» написал: «Я сомневаюсь в существовании самости». Я спросил: «Чье это мнение?» Респондент ответил: «Мое. Это написал я…» Надоедливое Я, которое так хорошо знал Декарт, снова показало себя во всей красе. Вопрос был задан не набором несвязанных друг с другом состояний и не машина из плоти и крови. Нет, Я спрашивает себя, есть ли у него самость. Иногда рассуждения, оторванные от сердца (которое, напомним, является источником знаний, а не только чувств), могут привести к абсурду.

Другие элементы Я могут затруднить или замедлить процесс познания, и Паскаль увлечен изучением всех этих элементов. Так он продвигает то, что сейчас называется «эпистемологией добродетели». Грубо говоря, этим термином обозначают идею, что нравственные черты человека, которые помогают или мешают ему приобретать и правильно использовать знания. Паскаль хочет не только убедить своих читателей с помощью аргументов, но и вызвать должную моральную реакцию на свои истинные утверждения. Без этого семена самых лучших аргументов, которые может предложить разум, будут падать сухую почву рассудка. Он говорит:

Я хотел бы пробудить в человеке желание ее [истину] обрести, быть готовым и свободным от страстей, чтобы следовать за ней, где бы она ни была, сознавая, насколько замутнены страстями его суждения; я хотел бы, чтобы он ненавидел в себе правящую им похоть, дабы она не ослепляла его в миг выбора и не останавливала его тогда, когда выбор уже сделан  .

Интеллектуальный порок можно удержать в узде с помощью значимых причин, исходящих из «рассудка сердца» в сочетании с правильным использованием дискурсивного мышления (то есть разума или рассудка). Паскаль, как и Кьеркегор, как и все философы, знает, что познающий– это не развоплощенный разум, и не логическая машина. Поэтому он разоблачает наши попытки избежать истины и ее последствий. Для этого он мастерски использует риторические формы, такие как притчи, эпиграммы и диалоги. Паскаль разбирает несколько интеллектуальных пороков, но я упомяну только два: воображение и развлечения.

В одном длинном и занимательном фрагменте Паскаль исследует обманщиков человеческого воображения. Он не дает определения этому термину, но приведенные примеры делают это за него. Воображение у Паскаля – это не рождение новых идей и не видение того, что могло бы произойти, а привычки, которые через эмоции или ошибочные ассоциации вводят человека в заблуждение . Паскаль говорит о его соблазнительной природе:

Воображение. Эта главенствующая способность человека, эта госпожа обмана и заблуждения, тем более коварная, что не всегда она такова: она была бы непогрешимым мерилом истины, если б не грешила ложью. Но будучи чаще всего ложной, она никак себя не выдает, помечая одинаковым знаком истину и ложь .

Мы начнем с довольно банального примера и углубимся в философское значение его трактовки.

Окажись величайший философ в мире на доске через пропасть и будь эта доска много шире, чем требуется, – как бы ни убеждал его разум, что он в безопасности, воображение возьмет верх. Многие не могут и подумать об этом, не бледнея и не обливаясь потом .

Эта шутка с подвохом. Интуитивный отклик, который на самом деле является ошибочной реакцией сердца, может взять верх над разумом. Я испытал это на собственном опыте. Поднявшись на вершину бывшей башни Сирс-тауэр (ныне Уиллис-тауэр) в Чикаго, я обнаружил, что там есть укрепленный прозрачный карниз, по которому можно пройтись высоко над землей. (Можно даже заплатить за то, чтобы вас сфотографировали в подвешенном состоянии над Чикаго). На веб-странице, рекламирующей этот аттракцион, говорится: «Самым впечатляющим аттракционом на небоскребе является «карниз» – стеклянный балкон, выступающий на 4,3 фута, с которого можно смотреть прямо вниз. Поначалу большинству людей будет не по себе, но с балкона открывается захватывающий вид на Уэкер-драйв и реку Чикаго».

Пока я со своим другом Крейгом стоял в очереди на балкон, шутка Паскаля не выходила у меня из головы. Будь разумен, сказал я себе. Это совершенно безопасно. Но когда подошла моя очередь, я так и не смог сделать шаг. Крейг так и не смог убедить меня присоединиться к нему. И это понятно, ведь он не был профессиональным философом. Я не боюсь обсуждать онтологический аргумент, но я боюсь высоты. (По иронии судьбы, в мае 2014 года на площадке были обнаружены трещины. Но никто еще не упал).

Паскаль приводит множество наглядных примеров того, как воображение уводит нас от правильных рассуждений и истины. Он не рассматривает художественную литературу или произведения искусства (хотя в других местах критикует театр). Вместо этого, он применяет свои открытия к вопросу, имеющему огромное значение.

Наше воображение так преувеличивает настоящее, поскольку мы постоянно о нем думаем, и так умаляет вечность из-за недостаточного размышления о ней, так что мы делаем вечность из ничего и ничто из вечности; и все это пустило в нас такие крепкие корни, что весь наш разум не в силах нас от этого защитить .

Воображение раздувает всякие мелочи и заполняет ими нашу душу из-за прихотей в оценке, а вещи великие из-за безрассудной дерзости умаляет по своей мерке, – когда говорит о Боге, к примеру .

Многие писали о силе воображения, которое способно донести до нас истины без подробных аргументов. Паскаль с этим согласен. Но воображение смертных под солнцем не всегда проницательно. Оно легко может сбить нас с истинного пути. Паскаль называет это «войной разума и страстей» .

Приведу последний пример.

Вы говорите, что этот сановник, чья почтенная старость вызывает всеобщее уважение, во всем следует разуму чистому и возвышенному, что он судит о вещах по их сути, а не по внешним признакам, способным лишь поразить воображение глупцов. Вот он входит в храм послушать проповедь, и его ревностная набожность подкрепляет твердость его разума пылкостью благочестия; он готовится выслушать проповедь с беспримерной почтительностью. Но вот появляется проповедник, и если природа наградила его скрипучим голосом и забавными чертами, если цирюльник плохо его побрил, если к тому же он случайно испачкался в грязи по дороге, – какие бы глубокие истины он ни возвещал, держу пари: наш сенатор утратил свою серьезность .

Можно представить, как воображение может обмануть тех, кто ищет истину. Но осознание проблемы может способствовать поиску ответа – внутренней бдительности. Без этого знания постоянно будут от нас ускользать. Нам это хорошо известно. Да, у сердца есть рассудок, но сердце не является непогрешимым, поскольку может быть испорчено.

Развлечения также интересовали Паскаля, который обращал особое внимание на человеческие недостатки и на то, как они раскрывают состояние человека. Он заметил, что даже богатые короли не могут спокойно наслаждаться властью и богатством. Боясь скуки, они постоянно искали развлечений. Паскаль не возражал против хобби или отдыха как таковых; скорее, он рассуждал о том, как развлечения могут свидетельствовать об отсутствии интереса к обретению необходимых знаний. Они способны отложить или даже приостановить познание истины.

Невзирая на все свои беды, он [человек] хочет быть счастливым и не может этого не хотеть.

Но как за это приняться. Для счастья ему надо бы стать бессмертным; поскольку этого он сделать не может, то счел за благо не давать себе думать о смерти .

Паскаль считает, что многими нашими действиями, мы, по сути, уклоняемся от поиска истины в вопросах, которые имеют наибольшее значение. Нам не хватает внутреннего покоя, чтобы правильно относиться к самым важным вопросам:

Когда я стал думать о разнообразных треволнениях, подстерегающих людей, о трудах и опасностях, которым они подвергаются при Дворе, на войне, где родится столько стычек, страстей, отчаянных и зачастую неудачных начинаний, и так далее, – я говорил нередко, что все человеческие несчастья имеют один корень: неумение спокойно оставаться у себя в комнате .

Философы, конечно, должны тихо сидеть в своих кабинетах, но даже там они могут отказаться от поиска истины ради менее важных целей. Хайдеггер провел много времени в своем кабинете – и стал нацистом .

Против равнодушия и развлечения

Паскаль особенно критикует (и даже презирает) тех, кто довольствуется развлечениями и стал безразличен к вопросам истины, хотя термином «акедия» (нежелание учиться, см. гл. 2) он не пользуется. Вот как он описывает жизнь человека, подход которого к философии и поиску смысла мы бы сегодня назвали «пофигистским».

Я не знаю, ни откуда пришел, ни куда иду; я знаю только, что, уходя из этого мира, я попадаю навсегда либо в небытие, либо в руки разгневанного Бога, не зная, какой из этих уделов навеки мне уготован. Вот мое положение, исполненное слабости и неуверенности. И из всего этого я заключаю, что должен прожить все свои дни, не помышляя искать ответа о том, что со мною случится. Быть может, какой-то ответ сыскался бы в моих сомнениях; но я не желаю прилагать к тому усилий и делать какие-то шаги для таких поисков .

Затем Паскаль задает четыре острых вопроса: «Кто захотел бы иметь своим другом человека, который рассуждает подобным образом? Кто выбрал бы его среди прочих, чтобы делиться с ним своими заботами? Кто просил бы его помощи в невзгодах? Наконец, кто придумает, на что мог бы он употребить свою жизнь?»

Эти вопросы – не просто нападки ad hominem [личного характера]; они образуют аргумент. Если хорошо быть надежным другом и если такой друг никогда не будет, подобно скептикам, наплевательски относиться к своей судьбе, то быть нерадивым, скептически настроенным человеком плохо. Такие скептики не смогли отменить главную обязанность человека: исследовать вопросы чрезвычайной важности. Этого требует рациональный интерес к себе или благоразумие. Несмотря на то, что скептик не считает христианство рациональным выбором, относя все к стечению обстоятельств, Паскаль побуждает этого человека продолжить изучение вопроса. Тщательно объясняя это пари, Паскаль апеллирует к страсти своих друзей к азартным играм .

В итоге Паскаль отводит место всем видам знания, как интуитивному, так и дискурсивно-рациональному. Рассудок сердца дает знание и не является иррациональными. Чистый разум имеет свои пределы, но он необходим. Мы живем в телах и не можем отказаться от нашей «машины», поскольку она влияет на наши способности к познанию. Хотя я не стал развивать здесь эту идею, а остановился на собственно эпистемологии, Паскаль считает, что самого Бога можно познать через сердце, и это познание не противоречит порядку разума. Он пишет:

Вот почему блаженны и тверды в убеждении те, кому Бог дал веру через сердечное чувство; но тем, кто ее не имеет, мы можем ее дать лишь через рассуждение, пока Бог не даст им ее через сердечное чувство, без чего вера остается делом всего лишь человеческим и бесполезным для спасения души .

Но сердце должно быть в правильном месте, чтобы различать Божественное, поскольку «Он дал достаточно света тем, кто жаждут видеть, и достаточно мрака тем, у кого желания противоположные» . Более того, наши физические привычки и поза во время молитвы также влияют на наше знание.

Внешнее должно присоединяться к внутреннему, чтобы стяжать милость Божию; то есть надо становиться на колени, шевелить губами и т. д… Ожидать помощи от этих внешних вещей – суеверие; отказываться присовокупить их к внутренним – гордыня .

Коленопреклоненная молитва, например, вызывает чувство благоговения. Лежание ниц вызывает чувство благоговения еще сильнее. Крестное знамение, если оно совершается целенаправленно, может усилить осознание Троицы. И, конечно, принятие причастия дает физическое присутствие истинам о смерти и воскресении Христа.

Если бы современные мыслители более серьезно относились к «рассудку сердца» в связи со всем интеллектуальным настроем человека, они могли бы в итоге узнать гораздо больше. Я уверен, что Паскаль согласился бы с этим. А я согласен с моим давним наставником и вдохновителем.

Глава седьмая

Кьеркегор

Худшая из опасностей – потеря своего Я —

может пройти у нас совершенно незамеченной,

как если бы ничего не случилось.

Сёрен Обье Кьеркегор, «Болезнь к смерти»

Датчанин Сёрен Обье Кьеркегор (1813–1855) серьезно относился к себе, о чем свидетельствует большой объем оставленных им дневников. Говоря нашим языком, он был глубоким интровертом и сильно страдал меланхолией (в эпоху до появления антидепрессантов). Если бы Кьеркегор не принимал лекарств, он, возможно, так и остался бы в тумане истории. В последнее время в литературе, например в бестселлере «Тишина: сила интровертов в мире, который не может перестать говорить», предпринимаются попытки показать сильные стороны интроверсии в культуре, которая обычно поощряет экстравертов . Но внутренние трудности Кьеркегора не лишили его смысла жизни. Он был воспитан в христианской вере и никогда ее не оставлял. Однако, особенно во взрослой жизни, он никогда не воспринимал ее как нечто само собой разумеющееся или просто как часть датской культуры. Лютеранство было и остается теологией Датской церкви, но Кьеркегора больше волновало состояние самого себя, чем статус церкви.

Молодой Сёрен готовился к приходскому служению, но так и не был рукоположен. Он был помолвлен с Региной Ольсен, но через несколько лет разорвал отношения. От этой травмы он так и не оправился. После смерти он завещал все ей, так и не женившись. Некоторые гадают, как эта романтическая травма повлияла на его книги, но для нашей темы это не имеет особого значения.

Кьеркегор, несмотря на высокий уровень интеллекта и грамотности, не был ученым по призванию. Он унаследовал от отца значительную сумму денег, которую использовал для финансирования своей писательской деятельности, иногда оплачивая публикации своих книг из этого источника. Можно много рассказать о личной жизни Кьеркегора, его отношениях с церковью, литературных распрях и многом другом. Этому посвящены целые книги. Жизнь великих мыслителей часто стоит изучать, независимо от их характера. Но для наших целей его писательская деятельность имеет приоритет над биографией. Еще одна биографическая заметка показательна. В книге Уолтера Лаури «Краткое описание жизни Кьеркегора» утверждается, что Кьеркегор умер довольным человеком.

Племянник Кьеркегора, Трольс Лунд, вспоминает о том, как он общался с ним, когда Лунд был маленьким мальчиком:

Он взял мою руку в обе свои – как же они были малы, тонки и бледно-прозрачны – и сказал только: «Спасибо, что

пришли, Трольс, а теперь прощайте»; но эти простые слова сопровождались взглядом, подобного которому я никогда не видел. Он сиял возвышенным и благословенным великолепием, от которого, как мне кажется, светилась вся комната: искренняя любовь, блаженное растворение печали, пронизывающая ясность ума и шутливая улыбка .

Мне это показалось трогательным. Кьеркегор сделал то, что задумал: к сорока трем годам он написал около сорока книг. Кто еще может с полным правом утверждать, что прожил жизнь не только ради себя?

Но какую цель преследовал Кьеркегор, издавая свои книги? Это сложный вопрос, но можно ли усмотреть ключевую причину? Частично ответ на этот вопрос дает высказывание, найденное в его объемных дневниках, которые многое сообщают об этом человеке и его идеях.

Что мне действительно нужно, так это ясно представлять себе, что я должен делать, а не то, что я должен знать… Речь идет о том, чтобы понять свою судьбу, увидеть, чего на самом деле хочет от меня Божество; дело в том, чтобы найти истину, которая затронет меня, идею, ради которой я готов жить и умереть. И что толку, если я открою так называемую объективную истину или если я пройду через все философские системы и смогу призвать их к ответу, указывая на противоречивость каждой?…

Что толку, если истина будет стоять передо мной, холодная и обнаженная, равнодушная к тому, признаю я ее или нет, вызывающая скорее тревогу и трепет, чем доверие и преданность? Конечно, я не стану отрицать, что все еще принимаю необходимость знания и что обретение его все еще влияет на человека, но тогда мною оно должно быть воспринято как

нечто живое, и именно в этом я теперь вижу главную задачу. Именно этого жаждет моя душа, как жаждут воды африканские пустыни .

Обратите внимание на взаимодействие истины и смысла. Кьеркегор не отрицает возможности или необходимости подлинного знания, уверенности в истине. Скорее, он задается вопросом, как истина может побудить его следовать ее настоятельным требованиям. Кьеркегор стремился к истине, которая предъявляла жесткие требования к его существованию и к другим людям, которые, как он боялся, могут потерять самих себя, если не займут правильное место перед Богом.

Изречение Сёрена Кьеркегора, выбранное в качестве эпиграфа к этой главе, не такое запоминающееся и не такое остроумное, как другие, рассмотренные до сих пор, но от этого оно не менее философское. К Кьеркегору нужно привыкать медленно. Итак, в книге, которой не суждено попасть в раздел самопомощи в любом книжном магазине, мы находим это заманчивое предложение:

Худшая из опасностей – потеря своего Я – может пройти у нас совершенно незамеченной, как если бы ничего не случилось .

Это странное предостережение включено в книгу «Болезнь к смерти», произведении, которое особо посвящено вопросу человеческого Я и его возможностям. Кьеркегор был философом самости. Его волновали метафизика и психология человеческого сознания, но в решительно личном плане. Вместо того чтобы обратить внимание на закономерности мировой истории (как Гегель), аргументы в пользу существования Бога или абстрактные моральные принципы, Кьеркегор стремился побудить своих читателей примириться с собой перед окружающей реальностью. Для меланхоличного датчанина это была нелегкая задача. Она заняла всю его короткую, но плодотворную взрослую жизнь.

Все выбранные в этой книге философские предложения затрагивают или провоцируют Я, но под разными углами. Протагор возвращает все к Я, которое является мерой всех вещей. Я показал, что он ошибался. Сократ призывает Я исследовать себя в поисках истины столько, сколько потребуется. Его нужно похвалить и последовать его примеру. По мнению Аристотеля, поиск знаний заложен в природу человека. И он прав. Декарт обретает определенность в неоспоримом факте мышления: он мыслящее и, следовательно, реальное существующее Я, в разуме которого обитает концепция бесконечного Бога. Разум человека – не самое худшее место для начала исследований. Паскаль призывает нас рассмотреть рассудок сердца, тот аспект себя, который получает знания непосредственно и интуитивно. Я уверен, нам стоит прислушаться к его призыву.

Перейдем теперь к взглядам Кьеркегора. Как он смотрел на человеческое Я? Он сделал дерзкое заявление о том, что человек может потерять свое Я и даже не знать об этом. Что он имел в виду? Он не имел в виду то, что человек может перестать быть человеком, но то, что он может перестать быть правильным человеком. Прежде чем мы попытаемся разобраться в этом, давайте немного рассмотрим жизнь и основные идеи Кьеркегора.

Кьеркегор и экзистенциализм

Кьеркегора часто считают «отцом экзистенциализма», но мало кто придает такому его «отцовству» большое значение. Например, будучи студентом, я знал одного профессора-атеиста, который читал курс по экзистенциализму, включавший Кьеркегора. Следуя ошибочному примеру Альбера Камю и Жана-Поля Сартра, профессор не придавал никакого религиозного значения работам Кьеркегора, сохраняя при этом его экзистенциализм. Это все равно что преподавать философию Карла Маркса, забывая о его взглядах на политику. (Тот же профессор, преподавая философию Георга Ф. В. Гегеля не упомянул его концепцию Мирового Духа, без которой Гегель не мыслим. Будучи его ассистентом, я безуспешно пытался компенсировать это его упущение). Является ли экзистенциализм неизменно атеистичным? Если да, то как Кьеркегор, лютеранин, мог быть его отцом?

Кьеркегор занимался не столько метафизическими или политическими системами, сколько жизнью, проживаемой изнутри наружу, то есть нашим существованием как субъектов в объективном мире. Не то, чтобы предыдущие философы игнорировали эту тему или не писали о ней подробно. Однако у Кьеркегора Я (субъект) становится объектом пристального и серьезного изучения (как бы иронично это не звучало). Таким образом, экзистенциалист может быть теистом (как Кьеркегор) или атеистом (как Сартр). Экзистенциализм глубоко озабочен метафизикой Я в мире и склонен игнорировать или оттеснять на второй план такие темы, как философия науки или история. Экзистенциалисты начинают с себя и направляются вовне, вместо того чтобы начать с концепции или принципа и вернуться к себе. По сути, это как раз то, что Кьеркегор отвергал в философии Гегеля, которая также (в некоторой степени) повлияла на богословие датской церкви в его время.

Мы почти готовы рассмотреть в деталях опасность потери самости. Но прежде – неприятная деталь авторства Кьеркегора. В отличие от многих писателей, которые просто ставят свое имя на своих книгах (как, например, ваш покорный слуга), Кьеркегор разработал сложную и запутанную схему написания книг под разными псевдонимами. Он делал это для того, чтобы достичь различных целей, которые, как ему казалось, он не мог достичь, если бы просто писал книги сам. Это затрудняет восприятие авторского голоса. Если вы наберете в поисковике «Кьеркегор книги», то найдете длинный список книг. Однако изначально все они были изданы не так. Кьеркегор использовал псевдонимы, например Иоганнес Климакус. Свой метод он называл «непрямой коммуникацией». Грубо говоря, это глубоко философский риторический метод, в котором прямая экспозиция и аргументация отвергаются или, по крайней мере, отодвигаются на задний план, в пользу использования различных литературных жанров, чтобы вызвать открытость к определенным идеям и способам существования в мире. Возможно, стоит вспомнить о разнице между притчей и силлогизмом. Притча не является ни дидактической, ни аналитической, а скорее наводящей, образной, аллюзивной и иногда поэтической. В книге Томаса Одена «Притчи Кьеркегора» раскрывается его литературная хватка . В конце своей короткой жизни Кьеркегор написал небольшую книгу под названием «Точка зрения на мою писательскую деятельность». В ней он заявил, что его литературная цель – защита христианства. Но чтобы понять это, мы должны рассмотреть более широкие проблемы, рассмотренные Кьеркегором.

Фоном для творчества Кьеркегора послужили, во-первых, влияние философии Гегеля и, во-вторых, деловитость и суперофициальность датского общества. Сначала рассмотрим герра Гегеля.

Против Гегеля и его системы

Гегеля (по крайней мере, для меня) практически невозможно постичь, не говоря уже о том, чтобы обобщить. В связи с этим существует обширная вторичная литература по интерпретации Гегеля, что не всегда красит философа. Но мы остановимся на том, как Гегеля толковал Кьеркегор. Кьеркегор утверждал, что гегелевская философия принесла два беды.

Во-первых, в ней абстрактное преобладало над конкретным до такой степени, что индивиды перестали иметь значение как индивиды; они были скорее эфемерными эпизодами в самораскрытии Geist, или Мирового Духа. Кьеркегор считал, что Гегель смотрит на мир не под тем ракурсом.

Во-вторых, Гегель утверждал, что «рациональное есть реальное». История была воплощением идей, которые развивались упорядоченно и неумолимо, и Гегель – назначенный неумолимой Судьбой – пришел, чтобы раскрыть нам эту философию. Кьеркегор, напротив, ставил индивидуальное выше универсального. Никто не может быть уменьшен или поглощен какой-то высшей категорией. Каждое отдельное человеческое существо проживает жизнь уникально и неповторимо. Кроме того, Кьеркегор отрицал, что реальность прозрачна для человеческого разума, даже (или особенно) для разума Гегеля. Реальность густо покрыта тайнами, парадоксами и загадками. Гегель отказался от всего этого ради «Системы», то есть своей системы. По мнению Кьеркегора реальность является системой только для Бога, но не для нас. Выступая против такой философии, Кьеркегор, таким образом, высмеивал один из аспектов культуры. Но какой?

Против толпы, за индивидуальность

Кьеркегор говорил о датском обществе как о находящемся в плену толпы. Он называл этот недуг «толпой», а толпа всегда была неправа. (Ницше говорил нечто подобное о «стадном чувстве», но с совершенно иной точки зрения). Именно толпа распяла Христа и плюнула Ему в лицо. Кто, спрашивает Кьеркегор, стал бы плевать в этого человека, стоя к нему лицом к лицу и один на один?

Существует взгляд на жизнь, согласно которому, где толпа, там и истина, и что у самой истины есть необходимость в том, чтобы толпа была на ее стороне. Есть и другой взгляд на жизнь, согласно которому там, где толпа, там и неправда, так что… даже если бы каждый человек, сам по себе, обладал истиной, все равно, соберись они в толпу… неправда сразу же стала бы очевидной .

В толпе шумно, и в этом шуме Я может затеряться. Таким образом, Кьеркегор просит о тишине, чтобы восстановить себя, способного слышать то, что должно быть услышано.

В своей иеремиаде «Нынешний век» Кьеркегор сетует на то, что люди утратили страсть. Под страстью он подразумевает стремление к смыслу, а не к простому знанию, социальному конформизму или экономическому успеху. Он начинает книгу следующими словами: «Наш век – это, по сути, век понимания и размышлений, без страсти, мгновенно вспыхивающей в энтузиазме и проницательно возвращающейся в покой» .

Кьеркегора также беспокоили самодовольство и суеверия, царившие в датской церкви. Эти работы были собраны в книге «Нападение на христианство». Он был редким типом интеллектуального агитатора, но не был ни шутником, ни позером. Его университетская диссертация была посвящена Сократу . Неисследованная жизнь была для него неприемлема. Он хотел разбудить спящий мир, о чем свидетельствует притча:

В театре за кулисами вспыхнул пожар. Клоун вышел предупредить публику; они подумали, что это шутка, и зааплодировали. Он повторил ее, и аплодисменты были еще сильнее. Я думаю, что именно так и наступит конец света: под всеобщие аплодисменты умников, которые считают это шуткой .

Исходя из этих соображений, Кьеркегор считал, что Я находится под угрозой. Философия пыталась выкачать из него жизнь. Культура утратила страсть к личному смыслу. Необходимо было отрезвляющее осмысление самости через «болезнь к смерти».

Познание себя

Рассмотрим, как Кьеркегор понимал проблему самоосознания, на основе его книги «Болезни к смерти». Эта книга была написана под псевдонимом Анти-Климак. На первом курсе колледжа мой профессор философии задал книгу «Болезнь к смерти» в качестве литературы для курса истории современной философии. Параллельно нужно было прочитать другую книгу Кьеркегора «Страх и трепет». Эти книги не были примерами силы позитивного мышления. Выполняя задание, я написал довольно пренебрежительное эссе о Кьеркегоре, при этом не прочитав первоисточник. Мне стыдно признаться в этом, поскольку я не хочу, чтобы мои студенты были такими ленивыми. Но когда я потрудился прочитать самого Кьеркегора, я открыл для себя психологически интересного писателя, который глубоко проник в человеческое состояние. Его короткая книга была сложной по стилю, но стоила затраченных усилий.

Однажды поздно вечером, в одиночестве в своей маленькой комнате в общежитии, прочитав значительную часть книги, я понял, что книга читает меня. Она объясняла мне меня так, как я никогда не предполагал, и не в самых лестных выражениях. Тем не менее я продолжал читать, потому что никогда не читал ничего подобного. Спустя годы я читал эту книгу страница за страницей студентам старших курсов Орегонского университета. Редко когда я так усердно готовился к преподаванию чего-то настолько сложного (а философию Иммануила Канта я преподавал много раз). Но труд был сполна вознагражден проницательностью Кьеркегора.

Термин «болезнь к смерти» взят из перевода Евангелия от Иоанна 11, где Иисус говорит, что болезнь его друга Лазаря не закончится смертью. Это потому, что Иисус воскресит его из мертвых. Однако Кьеркегор использует этот термин идиосинкразически [по-особому], определяя отчаяние как самовнушение, не имеющее естественного конца. «Вовсе не утешая отчаявшегося, неспособность отчаяния его уничтожить, напротив, оказывается пыткой, что постоянно возобновляет свою боль, свои укусы; ибо только беспрестанно собирая в настоящем прошлое отчаяние, он отчаивается в том, что сумеет поглотить себя или же избавиться от своего Я, уничтожить себя» .

Болезнь к смерти – это феноменология Я, заданная в терминах отчаяния. Как я уже говорил, феноменология изучает жизнь изнутри наружу – то, как она субъективно проживается. Книга проясняет внутреннюю работу Я – Я, которое не в ладах с самим собой. Как таковое, оно не может достичь того, чем должно быть.

Таким образом, мы снова обращаемся к самости. На этот раз нас интересует не то, существуем ли мы как Я (Декарт), а то, какого рода существованием мы обладаем или должны обладать.

Болезнь к смерти

Кьеркегор не стал бы терпеть тех, кто говорит: «Я духовен, но не религиозен», поскольку это замечание свидетельствует о том, что человек не желает подчиняться последовательной философии или школе религиозной мысли. Хотя Кьеркегор изучал Я под микроскопом, его задачей было не раскрытие человеческого потенциала и не повышение самооценки. Напротив, он хотел заставить человека осознать себя как Я, даже если для этого придется пройти через отчаяние. Рассмотрим нашу ситуацию. Постоянная рассеянность отдаляет нас от самих себя. Вы ужинаете с близким другом в переполненном ресторане с громкой фоновой (или основной) музыкой, а также мигающими экранами, странно освещающими помещение. В это время ваш друг много раз проверяет свой смартфон, часто отправляет смс или даже звонит кому-то. Вы получаете два текстовых сообщения, но не отвечаете на них. Проходит два часа, и вы задаетесь вопросом, что происходит? Кажется, вас не было там, где вы были. Вы хотели побыть рядом с другом, который только что развелся. Но вы так и не смогли достойно провести это время. Что же пошло не так? Чтобы выяснить это, нам нужно немного терпения, чтобы освоить несколько тяжеловесный слог датчанина.

Вот как Кьеркегор начинает книгу «Болезнь к смерти»:

Человек есть дух. Но что же такое дух? Это Я. Но тогда – что же такое Я? Я это отношение, относящее себя к себе самому, – иначе говоря, оно находится в отношении внутренней ориентации такого отношения, то есть Я – это не отношение, но возвращение отношения к себе самому.

Человек – это синтез бесконечного и конечного, временного и вечного, свободы и необходимости, короче говоря, синтез. Синтез – это отношение (Forhold) двух членов. С этой точки зрения Я еще не существует .

Один из комментаторов мудро назвал это «пугающим началом». Оно, конечно, не завлекает вас ловким оборотом речи или обезоруживающе простым утверждением, как, например, «Жизнь трудна» М. Скотта Пека в книге «Непроторенная дорога» или «Дело не в вас» Рика Уоррена в книге «Целеустремленная жизнь». Это не путь Кьеркегора. Он с самого начала заставляет нас усердно трудиться, а, по мнению некоторых, так слишком усердно. Но Кьеркегор считал, его работа должна быть сложной для прочтения, поскольку концепции, к которым он обращался, не были простыми. Он стремился сделать христианство более трудным.

Хотя многие современные читатели не замечают этого, Кьеркегор тонко высмеивает гегелевское понимание диалектики. Но вместо того, чтобы применить диалектику к эпохам мировой истории, он сосредоточивается на самом себе. Это не просто пародия. Это, скорее, портал в глубь человеческой личности. Кьеркегор словно спрашивает, «Будем ли мы бродить по мелководью как дети или нырнем в глубину как взрослые?» Но позвольте вернуться к той заманчивой цитате про Я.

Кьеркегор хочет сказать, что Я всегда находится в диалоге с самим собой. Именно это подразумевается под «отношением двух членов». Он считает это взаимодействие с самим собой диалектическим – термин, который нуждается в некотором пояснении. Сократовский метод был диалектическим в том смысле, что философские дискуссии Сократа были направлены на поиск истины через дискуссию. Карл Маркс утверждал, что история разворачивается на основе «диалектического материализма». Он утверждал, что перевернул гегелевскую концепцию диалектического развития, лишив ее Мирового Духа. На его место Маркс поставил класс экономических сил, который породит новые политические государства, что приведет к бесклассовой, безгосударственной утопии (которая никак не хочет наступать). Но диалектика Кьеркегора – это борьба внутри себя. Она не может быть снята в синтезе («синтезирована», по выражению Кьеркегора) или разрешена человеческим умом и мудростью. Люди могут игнорировать проблему или просто жить в напряжении, не обращаясь за помощью за пределами собственного Я.

Я – это не простая идентичность, а постоянная борьба с ней – даже, порой, гражданская война. Вспомните, как мы говорим: «я был сам не свой» или «я в раздумьях». Это раскрывает внутреннее неравновесие, спор Я с самим собой по поводу некоторых фиксированных и неизбежных факторов человеческого сознания. Можно сказать: «Я был не в себе» после неприятного разговора с супругом или супругой. То есть не был достигнут какой-то идеал или не соблюден какой-то принцип. Возможно, муж был нехарактерно груб с женой по поводу пропущенного платежа. Когда ценности борются за внимание и преданность, у нас «двоится в голове». Должен ли я остаться дома с семьей или отправиться в путешествие, чтобы достичь продвижения по работе? Как совместить эти противоречия? Если человек не может этого сделать, то, по мнению Кьеркегора, мы еще не являемся Я в идеальном смысле этого слова.

Кьеркегор помещает эти напряжения на самый глубокий метафизический (а значит, и психологический) уровень, обнаруживая в самости неумолимый конфликт между бесконечным и конечным, временным и вечным, свободой и необходимостью. На первый взгляд это кажется абстрактным, но для Кьеркегора это не так. Конфликт лежит в глубине души каждого смертного. Я остановлюсь лишь на одном из этих противоречий: конфликте между необходимостью и возможностью.

Отчаяние возможности заключается в том, что мы теряемся в имеющихся вариантах. Студенты в начале обучения в колледже входят в ступор, когда их спрашивают: «Какая у вас специальность?» То же состояние возникает, когда человек решает, стоит ли добиваться конкретного представителя противоположного пола, просто дружить или игнорировать его. Отчаяние необходимости – это полная противоположность. Мы чувствуем сокрушительный пресс неизбежного, как в случае болезни или когда мы сталкиваемся с пределом наших умственных способностей, остроумия или силы. В любом случае возникает отчаяние: неспособность примириться с возможностью или необходимостью или приемлемо их синтезировать. Это отчаяние имеет нравственный оттенок, поскольку мы вольны реагировать либо на возможность, либо на необходимость, и ни один ответ не дает прочного спокойствия совести.

Кьеркегор не просто размышляет о себе. Он призывает нас отнестись к делу предельно серьезно. Мы можем потерять себя, если не будем уделять должного внимания Я в нашей окончательной реальности. Как сказал Иисус: «Какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит? или какой выкуп даст человек за душу свою?» (Матфея 16:26). В человеке есть нечто вечное, к чему необходимо прислушиваться в этой жизни. Чтобы объяснить это, Кьеркегор обращается к нашему другу Сократу.

Сократ доказывал бессмертие души тем, что болезнь души (то есть грех) не может ее разрушить подобно тому, как болезнь разрушает тело. Можно аналогично доказать вечность человека тем, что отчаяние не может разрушить Я, самим этим жестоким противоречием отчаяния. Без вечности, которая заложена в нас самих, мы не могли бы отчаиваться; однако если бы это отчаяние могло разрушить мое Я, не было бы также самого этого отчаяния .

Мы не будем рассматривать вопрос о том, прав ли Кьеркегор в отношении Сократа. Вместо этого мы сосредоточимся на двух последующих предложениях. Это состояние отчаяния выходит далеко за рамки желания быть кесарем и невозможности быть кесарем. Оно проникает во внутренние ресурсы человека по отношению к тому, что такое Я.

Бог и Я

Хотя Кьеркегор отвергал открытые аргументы в пользу существвания Бога, в предыдущей цитате содержится довольно тонкая причина для веры в Бога. Кьеркегор излагает феноменологию отчаяния, но само отчаяние может говорить о чем-то, что стоит за пределами самости. Однако он говорит, что мы можем «доказать вечность человека». Эта мысль имеет открыто этический оттенок. Мы ответственны перед высшим стандартом, который мы не можем ни поколебать, ни подчинить. К ужасу и чести Кьеркегора, вот как это выглядит аналитически:

Если бы в человеке не было вечного, он бы не отчаивался.

Человек отчаивается.

Отчаяние не может поглотить себя, в отличие от смерти.

Поэтому: вечное находится внутри человека.

Вечное внутри человека – это непрерывное присутствие Бога.

Следовательно, Бог существует.

Это называется дедуктивной формой аргументации. Если предпосылки истинны, то и заключение должно быть истинным. Используется особая форма дедукции – отрицание следствия (modus tollens). Это довольно эффективная форма аргументации. Следовательно, если мы хотим поставить под сомнение аргумент, мы должны атаковать истинность одной или нескольких посылок.

Но Кьеркегор не остановился на пункте 6, и в «Болезни до смерти» (или где-либо еще) он не хотел предлагать формальный аргумент в пользу существования Бога. Давайте проследим за его проницательностью.

Утверждение (1) смелое и даже дерзкое. Конечно, отчаяние можно объяснить без идеи «вечного». Не слишком ли это нелепо? Наверняка подойдет какое-нибудь психологическое или нейронаучное объяснение. Для Кьеркегора подобные натуралистические объяснения не имеют никакого значения, поскольку он говорит о пережитом изнутри опыте, который является уникальной категорией бытия. Как утверждал Декарт, чем бы мы ни были, мы – мыслящие существа, а мысль не сводима к материи. Кьеркегору не было дела до Декарта, но нам есть.

Декарта и Кьеркегора редко рассматривают вместе, поскольку Декарт был архетипическим рационалистом, а Кьеркегор – экзистенциалистом. Я никогда не видел, чтобы они объединялись в пары для создания общего аргумента. Но в этом вопросе они могут пожать друг другу руки. Помните, как Декарт правдоподобно утверждал, что идея бесконечного была найдена в его собственном разуме и что ничто в нем самом или его окружении не могло адекватно объяснить ее. Но Бог, как бесконечное существо, мог бы объяснить ее. «Бесконечное» Декарта и «вечное» Кьеркегора имеют одинаковые референты: неограниченное существо, которое не тождественно ничему конечному. Поэтому это существо не является чем-то, что мы могли бы создать с помощью субъективного или эмпирического опыта. Оно существует само по себе.

Кьеркегор не спрашивает, что послужило причиной его идеи Бога, как это делал Декарт. Его внимание привлекает борьба Я с самим собой в связи с идеей «вечного». Под этим он подразумевает вечное присутсвие Бога, поскольку только Бог вечен для сознания Кьеркегора. Этот Бог неизбежен, нравится нам это или нет.

Кьеркегор о грехе

Наконец, Кьеркегор готов захлопнуть ловушку. Он говорит, что «отчаяние – это грех». Оно принимает две формы.

Грешат, когда перед Богом [for Gud] или же с идеей Бога, отчаявшись, не желают быть собою или же желают быть таковым. Таким образом, грех – это либо слабость, либо вызов, доведенные до высшей мощи, стало быть, грех – это сгущение отчаяния. Ударение ставится здесь на том, чтобы быть перед Богом или же иметь идею Бога; это и создает из греха то, что юристы называют «определенным отчаянием»; его диалектическая, этическая, религиозная природа состоит в идее Бога .

Я выступает против себя двумя способами, которые являются двумя сторонами одного и того же Я. Первое состояние греха – это отказ от желания быть самим собой. Это сильная «слабость», что может звучать странно, но странным не является. Человек может отказываться от любой задачи (внутренней или внешней), прячась в оправданиях, таких как «Человеку свойственно ошибаться» или «Совершенных людей нет». Эти утверждения верны, но это не та истина, которой должно быть удовлетворено Я. Я– это движение, и оно не статично. Мы знаем, что такое ошибка, и не превозносим ее. Мы знаем, что такое несовершенство, и не восхваляем его. Мы воплощаем в себе и ошибку, и несовершенство в отношении моральных намерений и действий. Кьеркегор не позволит нам успокоиться, бросив популярную фразу: «были допущены ошибки». Интересно, как все эти ошибки произошли сами по себе, без участия агентов, которые их совершают. Слабость усиливается, когда мы разыгрываем из себя жертву, которой не являемся. Однажды в детстве во время матча я нечаянно толкнул мальчишку из противоположной команды. Сам он не считал это серьезной травмой, пока не появилась его мать. Только тогда он вдруг осознал несправедливость, увидел нанесенный вред и закатил истерику. Его слабость усилилась.

Второе состояние греха – это когда мы в отчаянии хотим быть самими собой. Мы продолжаем вести образ жизни, который не является идеальным, без надежды на исправление или обновление. Люди могут говорить: «Я просто люблю поесть» или «Я никогда не стану организованным», но они хотят быть такими – и это безнадежно. Однако совесть не чиста, ее не устраивает хроническое напряжение и разочарование. Она смиряется со своим состоянием, но все равно испытывает чувство вины. Вспомните вызывающую хвастливость Фридриха Ницше в книге «Так говорил Заратустра», где он рассказывает о жизни, которую, по его мнению, он прожил хорошо. Жизнь оказалась настолько хорошей, что ее можно было бы повторять вечно. О всей жизни можно сказать: «Так я захотел». Ницше сказал «да» побеждающему Я, свободному от оправданий, но также свободному и от внешнего контроля. Для Кьеркегора же Я Ницше – это вообще не Я. Произошло это потому, что сущностная динамика отчаяния рассеялась в чистой, ничем не ограниченной воле. (Апостол Павел называет это «самовольным служением» или «служением воле», и это, таким образом, форма идолопоклонства .) Но, конечно, воля может ошибаться. Если это так, то воля сама по себе не может исправить волю.

Ницше умело иллюстрирует идею Кьеркегора о «неповиновении». Игнорировать или подавлять – это не значит бросать вызов. Бросая вызов, человек противопоставляет себя чему-то. Ницше, голосом «самого безобразного человека» в «Заратустре», говорит:

Но он – должен был умереть: он видел глазами, которые всё видели, – он видел глубины и бездны человека, весь его скрытый позор и безобразие.

Его сострадание не знало стыда: он проникал в мои самые грязные закоулки. Этот любопытный, сверх-назойливый, сверх-сострадательный должен был умереть.

Он видел всегда меня: такому свидетелю хотел я отомстить – или самому не жить.

Бог, который все видел, не исключая и человека, – этот Бог должен был умереть! Человек не выносит, чтобы такой свидетель жил .

Это вызывающее отчаяние встречается не только у Ницше или других мыслителей. Я знаю его изнутри. Как я уже упоминал, я проходил «Болезнь к смерти» на занятиях по истории современной философии. Когда я начал читать эту книгу, то обнаружил, что она раскрывает самые глубинные движущие силы моей души. Изучая атеистов – таких, как Ницше, Фрейд и Маркс, – я думал, что избавился от Бога. Однако я не мог полностью подавить в себе осознание Бога (см. Римлянам 1:18–21). При этом я не хотел подчиняться этому Богу. Скорее, я хотел быть самим собой в своем отчаянии. Бунтуя против Бога, я хотел выступать против Него. И Кьеркегор мне это ясно, хотя и болезненно, разъяснил, что и послужило причиной создания его книги. Этот литературный, философский и духовный опыт открыл плотно закрытую дверь, которая через несколько недель привела меня к тому, что я признал себя грешником, а Христа – Господом (см. Римлянам 10:9; Иоанна 1:12–13).

Мы все еще часто слышим слово «грех», и большинство слов из этого жаргона не слишком убедительно. Августин уже углубил наше понимание, но нам предстоит решить сложную задачу, чтобы правильно понять эту концепцию. Большинство упоминаний об аде в наши дни – легкомысленные и бездумные. Несколько лет назад один карикатурист нарисовал полосу под названием «Жизнь в аду», которая не имела ничего общего с местом, о котором предупреждал Христос. С чего такое легкомыслие? Это старое, страшное слово было выселено из своего дома и теперь ведет себя как бродяга, ищущий пристанища вдали от родной страны. Призрачное слово «грех» теперь притягивает к себе такие понятия, как ошибка, оплошность, ложное чувство вины и ненужный стыд. Оно перестало считаться чем-то весомым. Если верить Интернету, существует даже группы под названием «Грешники» или «Грешник». Но подход Кьеркегора отличается даже от рассуждений Билли Грэма или Рика Уоррена, хотя все трое придерживаются исторического христианского учения о грехе. Кьеркегор также не похож на Джонатана Эдвардса, который прочитал проповедь «Грешники в руках разгневанного Бога» вызвавшей много споров (и много недопонимания).

Кьеркегор стремится объяснить и рассмотреть грех в экзистенциально-психологических категориях, но не отрицая и не ставя под угрозу историческое исповедание церкви о том, что люди – грешники. (Он рассматривает проблему первородного греха в книге «Понятие страха», которая является дополнением к «Болезни к смерти») . Кьеркегор стремился заглянуть внутрь человеческого состояния, чтобы озвучить его часто скрытые глубины: его желания, отчаяние и возможности. Он опасался, что люди могут легко потерять себя в лабиринте популярных тупиков, но при этом получать аплодисменты толпы и деньги инвесторов и потребителей.

Потеря или обретение себя

Кьеркегор считал, что люди, или, по крайней мере, определенный тип людей, могут выдержать пристальный взгляд Бога. Но такие люди должны признать свое отчаяние грехом перед «таким свидетелем». Для этого человек должен восстановить и сохранить твердое чувство собственного достоинства. «Худшая из опасностей – потеря своего Я – может пройти у нас совершенно незамеченной, как если бы ничего не случилось. Ничто не вызывает меньше шума, никакая другая потеря – ноги, состояния, женщины и тому подобного – не замечаются столь мало» .

Но вот дилемма: либо ты треяшь свое Я из-за отсутствия обеспокоинности, либо обретаешь Я, но Я невозможное, потому как оно должно жить в отчаянии от того, что никогда не достигнет что должно. В отличие от более поздних экзистенциалистов, таких как Жан-Поль Сартр, считавших человека «бесполезной страстью», Кьеркегор предлагает решение. Это вера. Но это не вера в веру, как говорит теолог Пауль Тиллих в книге «Динамика веры». По началу это вера в «cилу, которая создала “я”». Хотя Кьеркегор часто известен выражением «прыжок веры», подразумевающим иррациональное решение, вера, к которой здесь призывают, основана на «вечном» в человеке и является единственным ответом, который может разрешить неизбежные напряжения в себе; это если только человек не хочет быть «страстью абсурда» или списать все на игру природных инстинктов. Многие писатели (особенно биологи-эволюционисты) поддержат эту материалистическую позицию, но не предлагают никакого утешения уязвленной совести, этому разделенному Я, запертому в отчаянии.

Для Кьеркегора объектом веры является Иисус Христос. Но вера в Христа требует напряженной субъективности, сформированной суровыми условиями бытия «перед Богом». Он выражает это в своей неподражаемой манере:

Я перед лицом Христа – это Я, возвысившееся до высшей мощи благодаря огромной уступке Бога, огромного дара, которым наделил его Бог, пожелав и для него также родиться, сделаться человеком, страдать и умереть. Наша предшествующая формула возрастания Я, когда возрастает идея Бога, здесь также вполне пригодна: чем больше возрастает идея Христа, тем больше увеличивается Я .

Хотя Кьеркегор считал, что Бог существует объективно и помимо нашей веры в Бога, вера в Бога должна быть подлинной и страстной внутренней верой. Кьеркегор бросил эту философскую бомбу в книге «Заключительное ненаучное послесловие»: «Субъективность и есть истина» . Скорее всего, он преувеличил, поскольку считал, что Церковь его времени ставила факт доктрины выше акта веры. Кьеркегор не рассматривал причины веры вне рамок психологического анализа и увещеваний, которые он давал в своих многочисленных книгах. Его бремя заключалось скорее в том, чтобы подготовить себя к познанию себя «перед Богом».

У меня есть большие претензии к Кьеркегору по поводу его религиозной эпистемологии. У тех, кто воспитан в философской традиции четких определений, тщательно сформулированных аргументов и изысканных выводов (аналитическая философия), Кьеркегор может вызвать головную боль. Но я отброшу эти сомнения и буду аплодировать его прозрениям о внутреннем мире каждого из нас, которые начинаются с этого странного предложения: «Худшая из опасностей – потеря своего Я – может пройти у нас совершенно незамеченной, как если бы ничего не случилось».

Все экзистенциалисты непреклонны в том, что каждый из нас должен напряженно размышлять о месте своего Я в мире. Ницше, Кьеркегор, Сартр и другие предупреждали о потере Я в имперсональности и неаутентичности масс. Но Кьеркегор также беспокоился о потере самости перед высшей реальностью, перед «судом вечности», как он выражается в своем шедевре набожности «Чистота сердца – это желание одного» . Он согласился бы с Сартром в том, что конечное Я не имеет объективного и трансцендентного смысла без бесконечной точки отсчета. Без нее наше Я конечно, ибо двигаясь вглубь, не имеет якоря, за который оно могло бы зацепться. Но и двигаясь вверх, без этой бесконечной точки наше Я конечно, ибо не имеет звезды, которая бы его вела. Для Сартра это все, что есть в нашем распоряжении, и мы должны иметь мужество встретиться с этим. Для Кьеркегора есть нечто гораздо большее. Бог безграничен, неизменен и личностен. Самосознание и безжалостная честность позволяют познать реальность изнутри и стать от этого лучше. Я чувствует себя удовлетворительно и свободно от отчаяния только в том случае, если оно честно опирается на Бога.

Пройдя через отчаяние, Я может обрести высшую реальность личного и любящего Бога, который закрепляет Я в божественной реальности. Достижение этой цели есть то, что Кьеркегор называет «делом любви».

Заключение

Что делать с этими семью предложениями? или последняя провокация

Итак, мы познакомились и обсудили семь предложений – не так чтобы глубоко, но и не наспех. Возможно, вы узнали что-то новое, а может быть рассердились. В любом случае, предложения носили провокационный характер. Надеюсь, каждое их них затронуло темы и помогло прояснить широкий круг вопросов, близких вашему сердцу и часто волнующих ваш разум. Это один из несколько необычных способов, впервые или заново, познакомить человека с философией – искусством правильно мыслить о главном.

Если мы считаем, что «стремление к истине» – это желание сродни поступкам Дон Кихоту, то давайте найдем ветряные мельницы, чтобы начать поединок. Тем самым мы узнаем, как мы противостоим им. Если оставить их без внимания, они, безмятежные, самодовольные и неприступные, будут смеяться над нами. Зачем признавать интеллектуальное поражение перед реальностью, не приложив никаких реальных усилий? Поиск истины стоит того. А вдруг, нам удастся одержать победу? Как сказал Честертон в «Ортодоксии»: «Даже плохой стрелок имеет право выйти на дуэль» .

В этом кратком заключении к короткой книге я не предлагаю грандиозных выводов; и даже пытаться не буду вместить их в пресловутую ореховую скорлупу . Жизнь, как я понимаю, слишком велика, чтобы уместить ее в ореховую скорлупу. Эту идиому, кажется, придумал Шекспир, ведь именно у него Гамлет сказал:

О Боже! Заключите меня в скорлупу ореха, и я буду чувствовать себя повелителем бесконечности. Если бы только не мои дурные сны!

Однако коллекция правильных ореховых скорлупок – не гнилых, не отравленных, – расположенных правильным образом, может послужить своего рода дорогой к большим открытиям. И мы можем избежать дурных снов, если отбросим стремление стать «повелителем бесконечности» и вместо власти будем искать истину, несмотря ни на что. Захват власти (любого рода) редко способствует познанию истины, поскольку порок превзойдет добродетель, если за веревочки будет дергать только эго. Есть ли в наших предложениях хоть что-то, от чего можно оттолкнуться, чтобы найти лестницу к истине? Рассмотрим несколько уколов в сторону реальности, заложенных в конструкцию «если – то».

Если прав старина Протагор, утверждавший, что «мера всех вещей – человек», то истины создают убеждения людей. Но какие это будут крошечные истины – не больше, чем блуждающий ум смертного. По мнению Сократа, для того чтобы найти правильное определение таким понятиям, как справедливость, необходимо изучить себя и мир.

Если мы находим сущностную основу справедливости, то она не зависит от человеческих убеждений, прихотей и страстей. Для Протагора и всех его последователей реальность определяется убеждениями человека. Каждый человек сам определяет меру и не измеряется ничем вне себя. Это может показаться безопасной и уютной гаванью – «Всего превыше: верен будь себе» (снова Шекспир) – но такая лодка не годиться для плавания, она плохо отражает реальность, поскольку именно наши ошибки выводят нас за пределы самих себя. Паруса должны ловить ветер, чтобы лодка плыла. Сами по себе паруса ничего не двигают, их вешают не ради украшения.

Если Аристотель прав в том, что «все люди от природы стремятся к знанию», то все, что мешает знанию, подрывает человечность. А если логика (закон непротиворечия) является основополагающей и необходимой для познания, то нелогичность антигуманна. Когда человеческий дух борется с логикой, а затем освобождается от нее, взлетая в порывах фантазии и неуправляемого воображения, он может лишь подражать Икару. Разве логика не является другом мудрого человека? Или жизнь каким-то образом «выше, чем логика»?

Если «Ты создал нас для Себя, и не знает покоя сердце наше, пока не успокоится в Тебе» (Августин), то беспокойство смертных – это то, на что стоит обратить внимание, вместо того, чтобы бежать от него. Если человеческое Я говорит таким образом, то, возможно, конечная реальность обеспечивает самый надежный покой, и стремление к этому покою рационально. При этом, конечно, можно покоиться и во лжи и испытывать дискомфорт от истины. Так что здесь есть над чем поразмыслить.

Если изречение: «я мыслю, следовательно, я существую» (Декарт) истинно и может быть доказано, то некоторые знания не зависят от наблюдения за внешним миром. Это не просто особенность эпистемологии, а портал к возможному знанию, не мыслимому иначе. Не нужно будет доказывать все, апеллируя к каким-то наблюдаемым свидетельствам. В самом деле, содержание наших собственных мыслей может быть продиктовано чем-то реальным за пределами наблюдаемого (пространственно-временного, материального) мира. А может быть, Декарт не сделал ничего большего, чем произнес трюизм: где есть мысль, там есть и мыслящий. В любом случае, этот великий мыслитель заслуживает всех наших размышлений.

Если «У сердца [есть] свой рассудок, который рассудку недоступен» (Паскаль), то мы должны понимать термин «рассудок» по меньшей мере в двух смыслах, и оба они являются правомерными для здравого мышления. Когда мы подсчитываем и взвешиваем эмпирические данные, мы используем один вид рассуждений. Когда мы формулируем утверждение: «Если P, то Q», мы используем дедуктивное рассуждение. Но Паскаль утверждает, что существует еще один источник знаний, который по праву можно назвать разумом или рассудком, – это разум или рассудок сердца, который ближе к интуиции, чем к мышлению по принципу «от предпосылки к выводу». Если Паскаль прав, то перед нами открывается целое царство потенциального знания. Но как много мы можем узнать благодаря «рассудку сердца»? Не допускает ли это странных убеждений, не закрепленных в мире обычного рассудка? И снова мы находим много ценного, над чем можно поразмыслить.

И наконец, согласно Кьеркегору, если «худшая из опасностей – потеря своего Я – может пройти у нас совершенно незамеченной, как если бы ничего не случилось», то мы должны заботиться о своем Я, чтобы не ошибиться со своим бытием и не лишиться освобождающей жизни, которая, в противном случае, так и не станет нашей. Для Кьеркегора вычленение основы и смысла отчаяния – единственный способ вырваться из его постоянных (и, возможно, вечных) тисков. Как мастер психологии, Кьеркегор исследует темные настроения и глубинные течения души, которых избегают мудрецы от позитивного мышления и гуру повышения самооценки.

Если вы прочитали книгу «Философия в семи предложениях», то, возможно, вы вдохновитесь на дальнейшие поиски истины – и даже самых важных истин – через правильные рассуждения. Если это произойдет, то я достиг своих целей.

Отзывы о книге

«Философы иногда говорят запоминающиеся слова. И размышление над их высказываниями часто приносит большую пользу. Даг Гротхёйс предлагает оригинальное краткое введение в философию, рассматривая семь высказываний, которые нашли отклик в веках. Чтение этой книги похоже на долгую беседу с живым проводником мудрости веков».

Том Моррис, автор книги «Если бы Аристотель управлял General Motors».

«В эпоху, когда статус «профессионального философа» затмил реальную практику философии – стремление к добру, истине и красоте, чтобы жить хорошо, – «Философия в семи предложениях» Дага Гротхёйса – глоток свежего воздуха. Слишком часто те из нас, кто считает себя философами, думают о своем ремесле как об упражнении в интеллектуальных играх с собственным набором инструментов и узким списком «проблем», с которыми мы должны иметь дело. В этой небольшой, но сильной книге Гротхёйс напоминает нам, что Сократ сказавший, что «жизнь без исследования не стоит и называть жизнью», совершил нечто гораздо большее, чем прорыв в метаэтике, повлиявший на его карьерный рост. Он действительно занимался философией».

Фрэнсис Дж. Беквит, профессор философии, Бэйлорский университет.

Об авторе

Дуглас Р. Гротхёйс (д-р философии, Орегонский университет) – профессор философии Денверской семинарии (Денвер, штат Колорадо). Он написал несколько книг, в том числе «Распад истины», «В защиту естественной теологии» (соредактор), «Иисус в эпоху противоречий», «Душа в киберпространстве» и «Христианская апологетика».

Content

Даг Гротхайс
Философия в семи предложениях

Отзывы читателей

Предисловие

Введение Изложить философию всего в семи предложениях?

Обзор семерки

Глава первая Протагор

Что есть мера?

Мифология и философия

Определяем ли мы реальность?

Что сказал бы Протагор Теду Банди

Что такое относительность?

История, добро и зло

Глава вторая Сократ

Сократ и философы

Метод человека

Эта неисследованная жизнь

Исследование нашей жизни

Глава третья Аристотель

Знание согласно Аристотелю

Приобретение знаний с помощью логики

Глава четвертая Августин

Биография и философия

События обращения

Исповедь

Грех в понимании Августина

Краткое изложение аргументов Августина

Глава пятая Декарт

Проблема имиджа Декарта

Поиск знания в условиях неопределенности

Метод познания

В поисках основы: я мыслю, следовательно, я существую

От себя к Богу

Откуда взялась идея Бога?

Вопрос о разуме и материи

Вклад Декарта

Глава шестая Паскаль

Короткая жизнь великого человека

Стремление к знанию

Познание сердца

Разум и сердце

У сердца свой рассудок

Против равнодушия и развлечения

Глава седьмая Кьеркегор

Кьеркегор и экзистенциализм

Против Гегеля и его системы

Против толпы, за индивидуальность

Познание себя

Болезнь к смерти

Бог и Я

Кьеркегор о грехе

Потеря или обретение себя

Заключение Что делать с этими семью предложениями? или последняя провокация

Отзывы о книге

Об авторе