Сергей Анатольевич Носов

Колокольчики Достоевского: записки сумасшедшего литературоведа

© Носов С.А.

© Бондаренко А.Л., художественное оформление.

© ООО “Издательство АСТ”.

[0]

Евгения Львовна, прошу прощения!

Вы повелели уложиться на двух-трех страницах. Боюсь, не получится.

Все-таки заявку на книгу пишу не совсем о себе, то есть совсем не обо мне (как мне видится), а о нем, предмете наших долгих разговоров с Вами, хотя… хотя Вам, очевидно, интереснее было бы обо мне почитать, это я хорошо понимаю. Кому как не мне понятен Ваш сугубо профессиональный интерес, и кому как не мне хорошо понятно, что Вас растрогать нельзя этим моим пониманием. Но с другой стороны, вспомните наши прежние споры у Вас в кабинете, где растет мирт, – отнюдь не дилетантский взгляд Вы тогда обнаруживали на творчество классика. Я это ценил. Есть у меня подозрение (ой, какое нехорошее слово!..), есть догадка, и догадка такая: интерес Ваш к нему, дорогая Евгения Львовна, безотносительно ко мне интересу, далеко не формален.

Вы ведь тоже неравнодушны к объекту. Это заразно.

(Ай, опять!..) Но как со мной получилось, того Вам не грозит. Не тревожьтесь. Не надо.

Помилосердствуйте! Дайте еще три-четыре листочка, а лучше пять! (Лучше десять, конечно…) И карандаш – подлиннее! Хотя бы тупой…

А за “Преступление и наказание” большое спасибо! Здешняя библиотека поистине хороша!..

Кроме этого тома за нумером шесть, был бы рад получить еще том седьмой с рукописными редакциями романа. А также тома, содержащие письма, – хотя бы двадцать восьмой (предпочтительней книгу первую, том двадцать восемь – сам в двух томах); в идеале же доступ хотел бы иметь ко всему собранию сочинений.

Со своей стороны обещаю не быть многословным, держать себя в рамках и не предаваться сильным эмоциям, в корень глядеть (и помнить: когда в корень глядишь, знай, что корень сам глядит на тебя).

Обещаю придерживаться духа моих прежних литературоведческих трудов, не вызывавших ни у кого нареканий (по части каких-либо расстройств известного рода). Намерен также обозначить между мною и им четкую демаркационную линию: никто не дождется от меня утверждений, что я его инкарнация (вспомните, вспомните – я никогда не утверждал этого!..)!

Ни слова не скажу о метемпсихозе. (А Вы бы хотели?)

Обещаю быть обстоятельным, дисциплинированным. В меру возможностей не отвлекаться ни на что постороннее, и особенно, и особенно – об этом и говорить, наверно, не стоит – и особенно не отвлекаться на лично мой Случай, заставивший познакомиться с Вами (при обстоятельствах для меня роковых).

Не знаю, разочарую ли Вас или нет, но здесь буду явлен перед Вами образцово здоровым (и точка). Здоровым и рассуждающим здраво. Увидите сами.

Отчет себе отдаю, что речь ведь идет всего лишь о заявке на книгу… Я не забыл!

Так и пусть. Книга быть интересной нам обещает, обещает быть просветительской книгой. Надеюсь, кое в чем сумею Вас убедить (помня прежние наши беседы). Причем уже в этой заявке! В заявке на книгу!

Достоевский forever!

Вот и начало заявки! Уже чуть-чуть заявил. Чем-то подобным, но проще, но лапидарнее, можно было бы книгу начать (заявляю по ходу заявки). Могло бы так называться начало в заявляемой книге – с учетом того, что это именно Вам:

ПОСВЯЩЕНИЕ

Часть первая

[1]

Безусловно, Вы сейчас насторожитесь, Евгения Львовна, я провожу рискованную аналогию: мы оба – Достоевский и Ваш покорный слуга – соответственно тогда и сейчас – оказались в одинаково сложных условиях. Ладно, на одинаковости не настаиваю, да и не обо мне замышляется книга. Параллель допущена с одной только целью: хочу Вам показать, что в отличие от многих других знатоков именно я владею мерой его злоключений.

А все-таки жалко, что Вам не случилось забрести на мою лекцию в октябре прошлого года. Я был в ударе, я читал о Раскольникове. Мне бы не пришлось объяснять у Вас в кабинете некоторые простые вещи, прежде уже разъясненные. Помните, Вас название заинтересовало? Лекция называлась “Как у Достоевского получается”. Я еще говорил Вам (у Вас в кабинете, где растет мирт) о самоосуществлении текста, Вас еще интересовали принципы личностного подхода, которых я придерживался в работе. Жаль, жаль, что не слышали меня в естественных условиях. Но тема не закрыта, у меня было достаточно времени ее развить, целый сонм мыслей по ней ждет своей проработки. Полагаю, в задуманной книге, заявку на которую Вы мне любезно разрешаете написать, “Как у него получается” будет одной из важнейших тем, если не главной. Но в первой главе ее называть прямо не следует – рано, хотя в уме держать надо. В первой главе у Достоевского ничего не получается. Или получается своеобразно.

Он проигрался в рулетку.

Так и назвать можно первую эту главу:

НЕ ПОЛУЧАЕТСЯ

[2]

Август и полсентября 1865 года – в биографии Достоевского ужас-ужас. Это Висбаден. Одним словом все сказано. Весь в долгах – с ног до головы – приехал поправить финансовое положение, – разумеется, посредством рулетки и, разумеется, вдрызг проигрался. В первый же день.

История хорошо известная. Детали в письмах самого. Разные авторы, описывая сей исторический казус, пользовались письмами Достоевского, что совершенно естественно, других источников мне не припомнить навскидку.

Я не собираюсь писать биографию, но надо с чего-то начать, для заявляемой книги необходимо выбрать точку отчета. Берем эту: Висбаден, август 65-го – шок.

Хвастаться нечем тут, но вряд ли кто-нибудь лучше меня понимает, в каких он оказался тисках.

Как с ума не сошел – не представляю.

Часы заложил. Золотые. К теме часов будем не раз возвращаться. Сейчас мало кто носит часы. Я вот носил на руке, и мне не забыть, с каким чувством их отдавал должностному лицу, отвечающему за наши вещицы. Лежат, поди, в какой-нибудь ячейке хранения, а сами идут, питаемые батарейкой, лежат-идут (у меня электронные). Нет-нет, а руку, бывает, к глазам поднесу, глядь на пустое запястье… Привычка! Вот так и он наверняка лез в карман за часами…

Мне иногда кажется, он умел управлять временем; буквально – распоряжаться. А может, не умел, и это оно им распоряжалось как хотело. Но в любом случае между ним и временем (и с большой буквы, и с маленькой) отношения сложились особые. Может, напишу как-нибудь.

Я тут, знаете ли, словечко “задержанец” от одного услышал. Не знал прежде. Слово точное, емкое. Достоевскому бы понравилось.

Стал задержанцем. Почти как я. Не отпускали, потому что не заплатил за гостиницу. Давно бы умотал из Висбадена, когда бы не этот отель.

Еще бы мне не понимать Федора Михайловича, Евгения Львовна!.. Смотрите, Достоевскому лучше всего работалось по ночам. Отказ хозяина гостиницы свечи ему выдавать, как неплатежеспособному должнику, означал, по сути, запрет на работу. Так ведь и у меня то же. Ночью нам спать надлежит. Не попишешь. Режим-с.

При этом он большую часть дня вынужденно просиживал в гостинице, лишь днем выходил поболтаться час-другой по городу, и догадайтесь – зачем? Если не знаете, догадаться нельзя. Я, может быть, и позавидовал бы его свободе передвижения, когда бы не были столь бессмысленными его променажи. Так вот слушайте: покидал он гостиницу с тем, чтобы, опять же, хозяин не заподозрил его, что он не обедает. Для респектабельности выходил – намекал, что еще на плаву. Интересно, питался ли он вообще чем-нибудь? Получается, мы в лучшем еще положении – у нас хотя бы гарантированное трехразовое питание, при всех его кулинарных нюансах.

На пятый же день стал письма писать с мольбами о помощи, а главное, к чьим сердцам взывал? – Герцена и Тургенева, отнюдь не друзей, не единомышленников! Ну, в Петербурге со всеми, кто был к нему ближе, он перессорился. Будучи издателем лопнувшего журнала, не до конца расплатился с авторами. Это плохо. Знакомо. И мне бывало, это еще в лучшие времена, не платили положенное. Негодовал. Так нельзя. Гонорар святое. И какое мне дело до проблем издателя? Должен – плати. Вот он и полез в кабалу к Стелловскому (про тот договор Вы погуглите сами…). А потом еще и на рулетку понадеялся, безумец…

Я, как видите, рассуждаю здраво: по мне, так и хорошо, что Герцен не дал ему денег, а то проиграл бы. От Тургенева получил половину просимого, и судьба той суммы лично мне неизвестна (не интересовался вопросом) – может, проел, а может быть, фонду развития казино посильную жертву принес. Часы, во всяком случае, оставались невыкупленными.

Сильно зацикливаться на этом не надо, вторая глава не резиновая. Это я Вам для контекста, а в книге компактно все это надо представить. История, говорю, в целом известная. В конце концов помог И.Л. Янышев, местный православный священник. Он и за часы заплатил, и самого автора “Мертвого дома” выкупил из отеля, и дорогу ему оплатил, и багаж – в общем, одолжил денег под конкретные цели. А отправился Федор Михайлович не в Петербург вовсе, а, на радостях, в Копенгаген. В гости к другу своему, еще к семипалатинскому, – к барону Врангелю, Александру Егоровичу.

Но не будем забегать вперед. Нам важнее, что до того еще он определился с замыслом романа. Полагаю, безденежье – да и вообще невзгоды – сильно дисциплинировали Достоевского. Этому качеству мне остается только завидовать. Не знаю как Вы, Евгения Львовна, а я так не умею. Тебя бубух в яму, а ты хвать перо и скорее новую повесть писать – иначе сказать, выкарабкиваться…

Очень уж хотелось ему аванса.

Написал письмо в “Отечественные записки” – предложил задуманное сочинение. Не заинтересовал – отказали вежливо.

Тогда он Каткову написал, в “Русский вестник” – рассказал о бедах своих, попросил 300 рублей аванса и кратко пояснил, за что. В те времена слово “заявка” для подобных сношений не употребляли, это мы всё – “заявка”, “заявка”! А то и была, по сути, заявка. Как у меня сейчас, но покороче.

Ну так вот: цель моя здесь показать – со всей остротой понимания – безумство этого замысла.

Почему безумство, сказал? Да потому что безнадежное дело – такой роман написать.

Вот об этом и должна быть наша книга. О безумии замысла.

Оригинальных мыслей у меня сверх головы.

А главу эту, по неизбежности компилятивную, я бы назвал так:

ЗАПАДНЯ

[3]

Благодарю. Кратко, сдержанно: мерси и спасибо. Вашими молитвами действительно располагаю сто двадцатью пятью пронумерованными листами бумаги формата А4, – более чем достаточно, почерк у меня мелкий. Спасибо за тома подготовительных редакций и писем классика, – не смел рассчитывать на такое. Особая благодарность за карандаш вполне приличной длины. И хотя от меня этого не требуется, охотно клянусь: не воспользуюсь карандашом не по предназначению.

Одним словом, главное спасибо мое – за доверие.

Евгения Львовна, хочу посоветоваться.

Начал я с заклинаний, что не будет в книге обо мне ничего, потому что не обо мне книга. Кроме того, обещал не касаться моего личного Случая. Теперь в сомнениях. Поначалу я действительно хотел скрыть правду – о себе (не от Вас, конечно, Вам и так обо мне все известно, но от гипотетического читателя заявляемой книги…). Теперь вижу: это обман. При всем желании обойтись без честного изъяснения исключительного значения моей персоны ничего у нас не получится, коль скоро будет продолжаться разговор о конкретном романе Федора Михайловича Достоевского. Ибо Вам хорошо известно, что собой моя персона представляет. А стало быть, и о персональном Случае не избежать разговора.

Так вот в том и вопрос, – а не рассказать ли честно и откровенно, как это все со мной приключилось? Не объяснить ли моему гипотетическому читателю – причем здесь, в самом начале, – в чем этот случай мой заключается?

Не приподнять ли забрало? Не показать ли лицо? Не показать ли прямо – кто я есмь; ну и почему я тут, как следствие?

Иначе, во-первых, предвижу путаницу, а во-вторых, так было бы честнее по отношению к читателю. А то получается, скрывая правду о себе (оk, часть правды), я благодарного читателя за нос вожу. Нехорошо как-то.

Нет, я понимаю, излагал бы другой кто-нибудь мысли свои о Федоре Михайловиче, тогда бы и вопросов не было, но на мне, мне видится, лежит особого веса ответственность в силу хотя бы того, что Вы называете моей “проблемой” (и что я как “проблему” практически не воспринимаю).

Мне кажется, небольшую главу следовало бы посвятить некоторым разъяснениям касательно моего состояния, чтобы читающий мог самостоятельно сделать вывод об особенностях метода изложения – и! – о самом предмете.

Помню: именно этого Вы мне и не рекомендовали касаться (равно как и вообще думать об этом), но логика повествования требует радикальной коррекции.

По трезвому размышлению, стало мне думаться о пользе возвращения к воспоминаниям (в мягких, спокойных тонах) об уже упомянутой здесь лекции, мною прочитанной в Музее Ф.М.Достоевского в октябре прошлого года. Вы лучше кого-либо осведомлены о духовном преображении, постигшем не готового к тому лектора в один из моментов его выступления. Я не эпилептик. Но случившееся со мной соотносимо с известными описаниями в произведениях классика (в первую очередь в “Идиоте”).

Это пришло внезапно. Помню их лица, помню всё, что говорил. Я рассказывал, “как у него получается” – конкретно говорил про тот злополучный камень, и тут на меня снизошло – я понял, что рассказываю о себе.

Вспышка самосознания.

Я понял, почему мне известно это – “как у него получилось”. Я понял главное о себе.

У меня перехватило дыхание. Я сбился. Мне сказали потом, что мой взгляд внезапно стал ошалелым. Необыкновенные ощущения испытывал я, когда нашел в себе силы продолжить, – слова были те же, обычные, но рассказывая о классическом романе, я теперь понимал: он мне рассказывает обо мне.

Литературоведам свойственно, более чем представителям иных наук, что-либо открывать, любое интерпретационное новшество соблазнительно интерпретировать как открытие, но это было реальным, убийственным, судьбоносным открытием, внеположным предмету исследования и касающимся меня непосредственно. Помню это сногсшибательное ощущение – весь мир в один миг изменился и стал чем-то другим, отвечающим моему внезапному восприятию и тому, что я узнал о себе.

Вот тут и надо, мне кажется, что-то такое поведать возможному читателю, а может быть, лишь намекнуть – на некое событие, преобразившее автора заявляемой книги; пусть знает, с кем дело имеет, но в самых общих чертах!

Притом проявить осторожность.

О психике читателя нельзя забывать. Мы всегда в ответе за тех, кто нас читает.

Не хватало еще, подумали чтобы, будто я вообразил себя Достоевским.

Вы знаете, кто я и что я.

Не Достоевский. Не Наполеон. Не Раскольников. Не Свидригайлов.

Было бы так просто, не получилось бы у меня писать заявку на новую книгу.

Кто я и что я – между нами, между мною и Вами и Вашими коллегами, дорогая Евгения Львовна. Ну так что скажете? Идет?

А главу эту можно было бы так назвать:

НЕКОТОРЫЕ

ПОЯСНЕНИЯ,

НЕОБХОДИМЫЕ

ДЛЯ ПОНИМАНИЯ

ВСЕХ МОИХ

МЫСЛЕЙ

[4]

Хорошо. Я усвоил, не спорю. Нельзя ни о Случае, ни о “проблеме”. Заметьте, любое собеседование с Вами идет мне на пользу. Прошу прощения, предлагаю забыть. Очень уж мне нравится формула миролюбия, выведенная Ф.М., ну разве не блеск? – “Может быть, я был отчасти виноват, может быть, был – отчасти и прав. Всего вернее, что и то и другое было. Теперь же скорее готов обвинить себя в капризе и заносчивости.

Я забыл подробности этого дела. Могу ли я надеяться, что и Вы, многоуважаемый Мих<аил> Ник<ифорович>, не захотите их теперь припоминать?”

Вот и я забыл подробности предыдущей главы. Могу ли я надеяться, что и Вы, многоуважаемая Евгения Львовна, не захотите теперь припоминать мою непредвиденную инициативность?

Итак, продолжим. Речь у нас шла о “заявке” Ф.М., но я отвлекся на рассказ о себе. Так вот, письмо Михаилу Никифоровичу Каткову от 16 (28) сентября 1865-го – в Москву из Висбадена (кстати, только что приведенная выписка – это оттуда) известно нам исключительно по случайно сохранившемуся черновику, но и этого для наших нужд более чем достаточно.

Мне-то хорошо, я беззаботный, набело Вам тут пишу, а Достоевский, на что спонтанен был в своих обращениях, это письмо Каткову… хочу глагол подобрать… антиципировал черновой репетицией в заветной тетради – он каждое слово продумал. Там и сохранился этот черновик с подготовительными материалами к осуществляемой прозе. Важное письмо, спору нет. Литературоведы его часто цитируют.

Письмо немаленькое, львиная доля посвящена изложению идеи повести (еще не романа).

В нашем случае, полагаю, цитировать необязательно.

Ну, я не знаю, вроде бы тут и так все ясно.

Пунктиром:

Молодой человек, исключенный из студентов… в крайней бедности… по шаткости понятий… убить старуху… глупа, глуха, больна, жадна… “никуда не годна…” “для чего живет?..” вопросы… сделать счастливою мать… избавить сестру… быть честным… в исполнении “гуманного долга”…

Положим, в явном виде мотив право имею еще не задан, но постановка вопросов уже та, студент-то мыслитель.

Перейду сразу к невозможности героя.

Это и раньше замечалось другими.

Вот, скажем, Юрий Корякин в конце перестройки (он был ее “прорабом”) даже так поставил вопрос: “Мог ли убить Раскольников?” Пожалуй, не мог. Ибо далеко не типично сочетать в одном лице физиономии идеолога и исполнителя. Идеолог лишь обосновывает, топором не замахивается, с него взятки гладки, а исполнитель лишь исполняет, что обосновала теория, следует правилу (выполняет приказ), “грязную работу” кому-то надобно выполнять… То есть ответственность обоих, по взаимной их логике, как бы минимальна, потому и осуществляются с легкостью преступления, отвечающие такой парадигме.

Согласен. Но можно проще на это смотреть. Или ты то, или другое. Или грабитель, или идейный.

Деньги нужны? Пошел, зарубил, ограбил. Можно и “вошью” оправдать содеянное, но это так, ситуативная отговорка, на теорию совсем не тянет.

Или бомбу бери и кидай. Но тогда не придет в голову еще и ограбить.

Экспроприации начала двадцатого века – другая песня; это уже боевые действия.

Видите, как я рассуждаю здраво, даже не прибегая к случаю моего Случая (стоп, молчу!).

А вы посмотрите, Евгения Львовна, на все те криминальные случаи, о которых знал Достоевский.

Именно что криминальные! Убийства ради денег. И только. И никаких теорий, никаких идей!

Герасима Чистова обычно называют прототипом Раскольникова. Впрочем, это московское убийство, при всем его (предполагаемом) влиянии на замысел романа, осталось по существу нераскрытым, вина Чистова в суде не доказана. Но кто бы ни убил двух женщин топором, цель у преступника была одна – ограбление.

Девятнадцатилетний князь с грузинской фамилией, “с хорошими наклонностями” образованный молодец, что грохнул в Петербурге ростовщика Бека и его кухарку, он что – идейный был? Сейчас бы назвали резонансным убийством, обостренное внимание к себе привлекло, газета “Голос” отслеживала процесс, Достоевского интересовали подробности – и в чем идея? Нет идеи. Психанул, зарезал, ограбил.

И еще один громкий, снова московский случай, связанный уже тем с романом, что никакой связи с ним не имеет: молодой человек перед публикацией первых глав, то есть вне всякой зависимости от уже написанного убийства, порешил ростовщика и его служанку, и прошу заметить, Евгения Львовна, – не иначе как топором!.. Оставим потрясающие совпадения и спросим себя: в чем идея убийства? А ни в чем. В ограблении.

Родную сестру Достоевского, московскую домовладелицу, уже после смерти писателя тоже убили.

Там такая жуть и такие совпадения, что мистикам праздник!.. Может, подельники “Преступлением и наказанием” вдохновились и хотя бы в этом обнаружили идейность? Нет, Евгения Львовна. Банальное ограбление.

Герой сконструирован, придуман, жизнь подобных не знала. Я такие заявления делать моральное право имею – Вы знаете почему. (Это Набокову не очень прилично, про коллегу-то, да еще в свете соперничества, а мне более чем пристойно – сам Бог велел…) Но шляпу снимаю. Вообще – шляпу снимаю. И в частности – по тому, как он убедительным мог оказаться, особенно в критический момент жизни. Катков, конечно, проникся замыслом. Старую обиду забыл и тут же расщедрился на аванс в 300 рублей, да и гонорар положил удовлетворительный – 125 рублей за лист, по нижнему пределу автором ожидаемого.

Короче, поверил.

Я бы так и назвал эту главу:

АВАНС —

ЧТО ДАЛЬШЕ?

[5]

А что дальше? А то дальше – что получилось. Так вот: получилось! – и это самое удивительное. По всем моим задним числом прикидкам роман не должен был получиться. Начальные условия немыслимы. Тенденциозность неизбежна. Неправда неисправима.

Овладей другим кем-нибудь этот замысел – сломался бы автор в два счета. А у Достоевского получилось. Положим, не в два счета, а в три (по числу предварительных редакций), но, Евгения Львовна, Вы ж не будете придираться к числам; фигурально мое выражение.

Имеет смысл (осторожно!) вернуться к моей достопамятной лекции. Неплохо бы сообщить было здесь, как она называлась. А называлась она, напомню, так: “Как у Достоевского получается”.

Вот этот вопрос – без знака вопроса – меня сильно волнует. И сейчас волнует. И не менее чем тогда – в момент моего (одно только слово!) прозрения…

Как у Достоевского получается? В смысле не “Как сделано «Преступление и наказание»?”, а как удается роману осуществиться, состояться, не стать неудачей – при всей рискованности и сложности замысла?

Иначе – как осуществляется творение.

Не столько как творится, сколько как вытворяется!..

Говорить об этом будем и дальше, а в этой главе хорошо бы найти яркую краску для моего пафоса и ограничиться постановкой вопроса в самом общем виде. Можно так и назвать:

ПОСТАНОВКА ВОПРОСА

[6]

Многие, едва ли не большинство из прикасавшихся к Достоевскому думают, что “Преступление и наказание” он так и писал – с ходу, кусками, отправляя сразу в печать согласно журнальному графику. Да нам так и в школе, помнится, рассказывали, причем это подавалось как пример образцовой собранности классика.

О двух черновых редакциях публика (словечко, кстати, из первой редакции) практически не осведомлена. И это естественно, черновое хозяйство автора ее волновать не должно. Притом не худо бы знать уважаемой публике, что за предъявленным ей каноническим текстом скрыт напряженнейший труд, что и подчеркивает Л.Д.Опульская, публикатор черновых редакций. Том 7 передо мной; в связи с этим пользуюсь возможностью (оцените уместность этого оборота) выразить Вам благодарность, Евгения Львовна, за предоставление необходимых изданий; Вы не поверите, но этот том из нашей казенной библиотеки, закономерно относящийся к “Преступлению и наказанию” (“Рукописные редакции”), до меня никто не открывал. Хотя уверен: поверите.

Не могу не отметить тираж: 200 тысяч. Это “Рукописных редакций”!.. Так вся первая половина собрания этим тиражом выходила (относительно скромным по тем временам (год 1973-й)), потом тираж несколько сократился (кажется, на рукописных редакциях романа “Подросток”), можете сами проследить по выходным данным, но уверяю Вас, он того же порядка… При том что продавалось всё это в специальных отделах книжных магазинов только при предъявлении абонемента – издание-то подписное!.. А что Вы хотите? – книжный бум, страна литературоцентричная, самая читающая в мире!.. Знаете, с чем у меня “300 спартанцев” ассоциируются? Да уж конечно, не с Голливудом… Спустя почти полвека после того первого полного Пушкинский Дом берется за второе – с дополнениями, исправлениями и тому подобным, – аналогичный седьмой том на этот раз выходит тиражом 300 (триста) экземпляров. По мне, каждый экземпляр рукописных редакций романа “Преступление и наказание” в прочных латах примечаний и комментариев это стойкий боец в Фермопильском ущелье. Не меньше!

А наш седьмой том, один из тех двухсот тысяч, мой брат-близнец залил кофе – долго ему простить не мог этого.

Ну так вот, первую черновую редакцию публикаторы назвали “краткой”.

Краткая она, конечно, краткая, но с учетом того, что начало потеряно, связанного последовательного повествования листов пять было, в принципе, небольшой такой современный роман. У Достоевского – “повесть”.

Обрывается на незаконченной фразе. (Почему – я Вам еще расскажу; я-то знаю…) И нет начала, как я сказал. Но по правде, не жалко.

Текст сыроват. Прямо скажем. Ну так на то он и черновой.

Я бы не позволил себе дерзость давать здесь оценку, но это касается напрямую заданной темы: классиком допускается стратегический промах, и он грозит творческой неудачей. Повествование ведется от первого лица.

Убийца рассказывает о себе, причем в письменной форме. Это дневник.

Убил. Через пять дней – в горячечном стиле – описывает свое состояние после убийства; главный мотив – забытье и объяснение себе самому, почему не записал сразу. А что – должен был записать?

Еще через день – по избавлению от лихорадки – он приступает к весьма методичному изложению событий этих дней, и знаете, в нем пробуждается беллетрист!

Ну вот навскидку.

“Лавиза Ивановна уторопленно, и с любезностью, и с достоинством, и приседая дошла до дверей. Но в дверях наскочила сзади на видного офицера с открытым свежим лицом и с превосходными смоляными бакенами…”

Ну и при чем тут повадки какой-то Лавизы Ивановны и достоинства бакенбард офицера, если собрался говорить о главном?

Зачем он создает этот текст? Зачем он пишет? И зачем он пишет так, словно заботится о читателе? У него нет и не может быть читателя, кроме него самого. Может, он намерен доказать самому себе, что он способен владеть пером? Способен замечать детали, призванные оставлять впечатление достоверности, изображать долгий диалог, снабжая прямую речь обстоятельными ремарками?

И вместе с тем изображает болезненность своего состояния, озноб, бледность, “не знаю, не помню”, того гляди в обморок упадет, сообщает о неспособности описать переживаемое, что несколько противоречит достаточно уверенному письму. “Дальше я не буду рассказывать. Одно ощущение – сумасшествие”.

А может, он и есть сумасшедший?

Это бы многое объяснило. Вот в записной книжке помеченная нотабене запись – вроде предписания для персонажа: “Во все эти шесть глав он должен писать, говорить и представляться читателю отчасти как бы не в своем уме”. И этот убийца старается. Следует инструкции. Представляется – “как бы”. Только, дорогая Евгения Львовна, никакое это не сумасшествие. Поверьте мне, я вижу. Одна симуляция.

Но зачем, зачем? Зачем он говорит от своего имени? (Имя, к слову, у него Василий, и он еще не Раскольников.) Зачем повествование в первом лице?

Не работает.

То, что работало в “Записках из подполья”, не работает в “повести”, ведь повествует убийца!

Не собирается же он, в самом деле, напечатать в “Русском вестнике” о своем жестоком преступлении?

Уж это точно. О бытовой стороне писательства своего героя автор позаботился больше всего. Дневник, разумеется, тайный. А тайному нужен тайник.

“Этих листов у меня никогда не отыщут. Подоконная доска у меня приподымается, и этого никто не знает. Она уже давно приподымалась, и я давно уже знал. В случае нужды ее можно приподнять и опять так положить, что если другой пошевелит, то и не подымет. Да и в голову не придет. Туда под подоконник я всё и спрятал. Я там два кирпича вынул…”

Смею предположить, что ФМ описывает подоконник в висбаденской гостинице, пленником которой стал. Уж очень подробно; хочется сказать – зрелищно.

Ситуация любопытная. Смотрите: убийца, в порыве внезапного авторствования, навязанного ему Достоевским, пишет и прячет в подоконнике дневниковую повесть, в ином измерении представляющую собой художественное произведение самого Достоевского. Если не менять пропорций, это равносильно тому, как если бы сам Достоевский, написав “Преступление и наказание”, спрятал бы рукопись под подоконником у себя в Столярном переулке – или хотя бы эту черновую редакцию в подоконнике висбаденского отеля, не поставив в известность Каткова…

Забавно, забавно… А Вы могли бы вообразить меня, прячущего от Вас… ну допустим, некоторые странички этой заявки? Допустим, я тайно на отдельных листках что-то пишу мелким почерком, что-то, к примеру, личное, к делу не относящееся и хуже того – недозволительное с позиций Ваших методик. И разумеется, прячу. От Вас. Только где? Да вот за тумбочкой этой, там со стороны стены внизу перекладинка, потрескалась краска и за этой дощечкой наметилась узкая щель, – аккурат, как в нагрудный кармашек, если пополам их согнуть, две-три странички вставляются. Никто не заметит.

Способны ли Вы представить меня за подобным занятием?

Сам себя вполне представляю.

Представляю и спрашиваю: в чем же цель манипуляций? Где мотив? Для чего? Кто прочтет?

Чтобы потом перечитывать самому?.. Очень сомнительно.

Вопросы, понятно, к Василию (не к Родиону даже).

Обо всем об этом и хотелось порассуждать в этой главе; я предложил бы название

ПОДОКОННИК

И ТУМБОЧКА

[7]

Хитрость не очень хитрая, но обещает сработать. На самом деле про тумбочку я нарочно придумал. Как говорится, для отвода глаз. Предыдущую главу следовало бы назвать “Подоконник и матрас”. Но Вы это название не прочтете. Куда важнее: Вам не прочесть, что сейчас пишется мною.

Именно под матрасом, со стороны стены, я спрячу от Вас эту страницу.

А что остается мне делать, если Вы, дорогая Евгения Львовна, своими ограничениями стесняете память мне и рассудок? Я тоже в некотором смысле человек образованный и тоже кое-что почитывал в областях, не обязательно относящихся к моей основной специальности, и поверьте, с областью Ваших научных интересов я знаком несоизмеримо лучше, чем Вы с моей. Откровенно говорю, меня Ваша методика категорически не устраивает. Более того, она представляется мне вредной. Если бы я лечил Вас – вздорную самоуверенную дуру! – я бы не стеснял Вас бессмысленными запретами!.. Да что говорить, Вы все равно не прочтете!..

Ощущаю необходимость вернуться к теме моего персонального Случая и удалить неопределенность касательно моего состояния и моего статуса.

Без этого дальнейший разговор невозможен.

Речь о вспышке самосознания, перенесенной моим существом в то самое время, когда я читал лекцию о романе Достоевского.

Потом мне говорили, что это вызвано сильным переутомлением, накопленной усталостью, перенапряжением сил сверх возможностей организма. Я действительно много в то время работал, плохо спал, не давал отдыху мозгу… или нет, это мозг мой вместо того, чтобы думать об отдыхе, читал наизусть мне страницы из Достоевского. Полифонию по Бахтину я понимал как полифонию по-моему – это когда в моей голове одновременно звучали голоса персонажей книг Достоевского. Да, всё это было. И все же это другое. Во-первых, что-то подобное, пускай и в менее жестких формах, мне доводилось испытывать раньше. Во-вторых, я держал себя в рамках, во всяком случае внешне. В-третьих, я знаю, чем чревато переутомление. Только не этим. Я испытал просветление. Я как бы преобразился. Усталость мгновенно прошла. Я стал другим. Прямо во время прочтения лекции!

Я почувствовал, кто я. Почувствовал и осознал. Я предмет моего выступления. То, про кого и про что говорю глядящим на меня ценителям Достоевского…

Потому что я и есть роман Достоевского.

Повторю: я есть роман Достоевского “Преступление и наказание”.

Вот что открылось мне в тот вечер, когда я читал лекцию о романе. Вот что меня тогда потрясло. Вот суть моего открытия.

Нет (еще раз), не Достоевский сам, не Наполеон, не Раскольников, не Свидригайлов, а все вместе и сразу – и главное, сверх того!

Я есть “Преступление и наказание”!

Я есть Преступление! Я есть Наказание!

“Преступление и наказание”!

Оно воплотилось во мне!

Я не знаю, с чем это сравнить. Я остаюсь человеком, две руки, на каждой по пять пальцев, у меня конкретное Ф.И.О., уникальные данные паспорта, пользуюсь ложкой и зубной щеткой, способен общаться с людьми, брат-близнец меня навещает, и вместе с тем я безусловно оно, то самое – “Преступление и наказание” Федора Михайловича Достоевского. Роман, но не только роман. Еще идея романа.

Не книга в смысле предмет – скорее, дух книги. Что-то похожее у античных богов, у древних греков в первую очередь. Бог реки – он и река, но он и ее божество, способное являть себя в человеческом облике.

А может, Афина? Она родилась из головы Зевса. Вот так и я родился из головы Достоевского (что не мешает оставаться рожденным обычным порядком). И мне присуще могущество античного бога – в пределах его ответственности.

Как сын моей матери я человек, но как рожденный из головы Достоевского я “Преступление и наказание”.

Сейчас я немного мудрствую, но тогда я осознал это без слов и выручающих образов. Конечно, это был шок, но шок просветления.

Отдаю отчет в том, что это странная ситуация. Но лично меня она вполне устраивает.

Доставляет некоторый дискомфорт чтение чужих работ по “Преступлению и наказанию”, далеко не всегда приятно читать о себе самом. Но я способен дистанцироваться от этой стороны своего воплощения. Могу смотреть на себя со стороны и воспринимать вполне диалектически свое двуединство.

В целом, коммуникативных проблем за собой не знаю. Иногда общение с другими затрудняет понимание, что тебя хотят прочитать. Я не против. Сколько угодно. Я даже рад чужому интересу к роману. Беда не во мне, а в убыстряющемся падении культуры чтения. Читатель мой опрощается, перестает воспринимать текст, это пугает.

Пугает, что читают не так. Пугает угроза не прочитаться (впрочем, и радует тоже). Вот вы все, в моих мозгах ковыряясь, много ли там обнаружили полезного, верного, вечного?.. С вашим-то всепроникновением, с вашей-то прозорливостью… с вашим всезнанием?..

Мне смешно даже думать об этом.

А хорошо ли я сам понимаю “Преступление и наказание”? Иногда мне кажется, лучше всех – задавайте вопросы – знаю все досконально. Но и сомнения посещают порой. А иногда даже страх – будто в тебе самом раскрывается бездна. Вопрос в той степени справедлив, в какой субъект сам себя понимать или не понимать может и насколько он сам готов к самопознанию. Да, есть такое. Каждый ли из нас хвастаться будет абсолютным пониманием себя самого? Разве что сумасшедший.

Еще меня пугает мысль, что я в этом роде не единственен. Плохая мысль, я ее отгоняю. Не хочу верить ей. Иначе мне трудно представить встречу с тем существом. Это тяжелее, чем увидеть своего двойника. Не буду об этом.

Так что и без Вас, дорогая Евгения Львовна, я себе запрещаю думать о некоторых предметах. Например, о собственной гениальности. ПиН гениально? Безусловно. Значит и я гениален, коль скоро я ПиН?

Вам не нравится ПиН? Мне тоже. Больше не буду. Много бумаги – нет надобности сокращать.

То же с бессмертием. Но здесь я даже мысль не хочу формулировать. Можно додуматься до безумных вещей.

(Бессмертен ли я; если да, то насколько; что есть бесконечность; и есть ли она…)

Довольно. Пора завершать. Я был обязан написать эту главу. Я в рамках. Пора убирать под матрас, а нет ей даже названия, пусть так и будет

БЕЗ НАЗВАНИЯ

[8]

“Я под судом и все расскажу. Я все запишу. Я для себя пишу, но пусть прочтут и другие и все судьи мои, если хотят. Это исповедь, полная. Ничего не утаю”.

Таково начало “Второй (пространной) редакции”, как называют публикаторы материалы, относящиеся к “Преступлению и наказанию” из другой записной книжки писателя (в 7 т. ПСС). Черновой автограф озаглавлен так: “Под судом”. Это название Достоевского.

Видите, какой радикальный поворот.

Подоконник останется в целости и сохранности, два кирпича пребудут на месте, необходимости что-нибудь прятать больше нет – автор лишает убийцу желания вести дневник и правильно делает, фальшивый дневник выходил какой-то. Теперь герой повествует не сразу после убийства, а спустя восемь месяцев – времени у него было достаточно, чтобы разобраться в каких-то важных вещах, кое-что вспомнить. Теперь за ним будет числиться, если верить подготовительным заметкам, подвиг на пожаре и недвусмысленное раскаяние (автору на данном этапе так благостно виделся финал этой истории).

Прежде было для себя (или не для кого), теперь для всех (и для себя тоже). Возможностей больше.

А проблемы – те же.

Вспоминается знаете кто? Андрей Романович Чикатило, Ваш любимец. Он, будучи осужденным, собирался воспоминания написать о своей трагической жизни. Мыслил себя исключительной индивидуальностью, полагал, что эти мемуары должны представлять большой интерес – уж не знаю, общественный или медицинский, ему наверное все равно было. Говорят (читал где-то), уже приговоренным он не верил, что его могут казнить, столь высоко ценил свою уникальность. А что? Любопытный мог бы получиться текст, как Вы находите?

Филолог, между прочим. В школе-интернате преподавал русский язык и литературу. Мне бы очень любопытно было посидеть на его уроке, послушать, что он о Раскольникове, о Свидригайлове говорит, о проблематике романа в целом.

Принцип “право имею” ну не мог же он на себя не примерить? – принцип “право имею”, как понимаю, в его случае действовал безотказно. Он-то, со своей уникальностью и неповторимостью, “право имел” – в меру вменяемости (а он, согласно экспертизе, действительно был вменяемым при всех психических отклонениях). А вот взрослому сыну в этой исключительности, похоже, отказывал. Когда того на уголовщину потянуло, вмешался, нагоняй сыну устроил – справедливо так, по-отцовски (тот для первого раза двумя годами условно отделается), – это все обсуждалось в печати, даже телепередача была… Но может быть, тут другое – высота полета, понимаете ли. Одно дело зверское убийство с потрошением, выколотые глаза, поедание отрезанных фрагментов тела, бурный оргазм – необузданные страсти, жар, и другое – какое-то заурядное ограбление несчастных вьетнамцев.

А не кажется ли Вам, Евгения Львовна, обладание редчайшей фамилией может побудить к чему-то особенному в поведении человека, ему ж на роду так написано? Вот и Свидригайлов – тоже фамилия из уникальных… А Раскольников? Мать Раскольникова не только статьей сына гордилась, она и о своей фамилии (в подготовительных материалах) с гордостью говорила, дескать, двести лет этой фамилии, – а ведь нам в жизни не попадались Раскольниковы… Чикатило тут вне конкуренции… А тут еще и отчество не из самых распространенных – и что? – когда Андрей Романович о Родионе Романовиче своим ученикам рассказывал, не возникало ли у него ощущение, подсознательно пусть, кровного родства с персонажем?..

У Достоевского вполне мог появиться Чикатилин какой-нибудь, он такое любил…

Да что я на Чикатило этого переключился? Ну его. В заявленной книге случай его стоит лишь упомянуть как параллель авторствованию “под судом”. Психотип же совсем другой.

Хотя относительно Раскольникова тоже вопрос можно поставить ребром: сам-то он мог бы стать серийным убийцей?

И знаете, как, Евгения Львовна, отвечу… А вот утвердительно Вам отвечу. Если бы у Раскольникова первый опыт вполне успешно прошел (то есть подтверждено эмпирически было бы, что “право имеет”), неужели остановился бы? Нравственные убеждения просто требовали бы продолжения. Тех деньжат, что добыл по первости, явно не хватило бы для крупных гуманитарных проектов, стартовый капитал маловат. Отказ от продолжения равносилен признанию бесполезным первого акта, стало быть, вся идея ставится под сомнение. Да что ж останавливает? Всяких “вшей” в Петербурге хоть пруд пруди – расширяй свои возможности во благо человечества, раз у тебя такая программа благородная.

В окончательном тексте герой проговаривается. Он говорит Соне вскоре после признания: “Пойми меня: может быть, тою же дорогой идя, я уже никогда более не повторил бы убийства”. Вот ведь как!.. Значит, и другое “может быть” мысленно допускалось?.. Значит, мог все-таки, “тою же дорогой идя”, и “повторить”, получается? Если бы сумел доказать себе, что не “тварь дрожащая” и “право имеет”?

Я к тому, что в случае успеха первого дела (на что и был расчет) Раскольников непременно стал бы на тропу серийного убийцы (чего хоть и не было в планах, но по логике “проекта”, по целеполаганию, непременно должно было б случиться). Альтернатива тому: неудача “проекта” – убийца не выдержал, сломался.

Вы скажете, о том и роман – в обязательном порядке убийца не выдержал бы. Иного варианта будто бы Достоевский и допустить не может. Ну да, коль скоро он именно этому человеку поручает убийство двух женщин, иного исхода ждать не приходится. А если бы поручил иному герою? У кого нервы покрепче? Таким головорезам счету нет. Да и в подготовительных материалах встречаются имена исторических и литературных преступников… Да вот целый тип – благородный разбойник! Благородный разбойник – он же идейный! Знаете, как Достоевский любил Шиллера? “Разбойники” – юношеский восторг. В молодости сам драму написал в подражание, – не сохранилось ни строчки… А Дубровский? Жизнь заставила. Подался в разбойники. Вроде бы и наш тот же тип, – разве он не благородный разбойник?.. Только не по лесам шныряет, а лежит на диване. Замыслил устроить разбой и благими делами кровь искупить. И в чем проблема? Да ни в чем. Одна только. В том, что поручает автор топором орудовать неврастенику. Конечно, у него ничего не получится.

Иными словами, в этой главе мне хотелось бы выразить мысль вот такую: если уничтожать старушек исключительно ограбления ради, ничего оригинального в этом не будет, но если зарубать их во благо всему человечеству, то это уже Ваш клиент, Евгения Львовна. Получилось у него или нет (то есть стал ли серийным или же сразу обломался), особого значения не имеет – Ваш клиент.

А вот в желтый дом Достоевский не хотел его упекать, пусть идет на каторгу, причем по своей воле. Писателя не психиатрия интересует, а психология: как тут у нас представитель молодого поколения со своим заблуждением справляться будет.

Трудную задачу ставит перед собой автор будущего романа – побудить такого новоиспеченного убийцу рассказывать о своем преступлении – и теперь уже всему свету, да так, чтобы, демонстрируя ситуативное помешательство, не выдавал он в себе маньяка логикой осмысления своих же мотивов.

Вот об этом должна быть глава. Чтобы с названием не мучиться, позаимствуем заглавие из второй рабочей тетради, пусть так и будет названа:

ПОД СУДОМ

[9]

Евгения Львовна, почему Вы не пишете, не сочиняете, не литературствуете? Если бы на Вас нашло чего-нибудь этакое и Вы бы надумали писателем стать, я бы вам как начинающему автору такие бы чудесные уроки преподал бы! Жаль, что писать не намерены…

Нет в том заслуги моей, что я такой; это Федор Михайлович меня сотворил, это он написал “Преступление и наказание”.

Не напрягайтесь, пожалуйста. Ничего крамольного я не сказал. Я скромный, и мания величия мне не угрожает; но все-таки не мешало бы ценить природу моего существа. Я об этом.

Вынужден снова намеками – а что делать, когда не даете прямо сказать?

Потому что правильно говорит мой брат: кем бы ты ни был, пишущий, от последнего графомана Васи Пупкина до Толстого, Достоевского, Набокова, – все вы решаете, конечно, с разным успехом, но одни и те же задачи. А уж у кого что получится, это другой вопрос.

Написали бы рассказик хотя бы какой-нибудь плохонький, уже что-то почувствовали бы, а иначе – что Вы понимать в психологии можете, если ничего не кумекаете в психологии творчества? Как Вы лечите меня, когда я Вам в принципе не понятен? Недоступно пониманию Вашему, как я получился…

“Преступление и наказание” можно читать, но лечить его невозможно!

Всё. Достаточно.

Надеюсь, “Постороннего” хотя бы читали?

“Посторонний” Альбера Камю. Это я для сравнения. Автор, известно, под влиянием Достоевского находился. Тем более интересно сопоставить.

То же – “под судом” (во всяком случае – до казни героя). Смотрите: под судом и от первого лица – прям как у Достоевского в новой редакции! Казалось бы, то же самое. Нет? Я не о содержании, а о способе изъяснения – как субъект восприятия себя проявляет… Так нет же, нет! Все по-другому.

То же герой рассказывает о себе. Он застрелил другого – по крайней мере, его рука застрелила без внятно объяснимой причины, – за секунды до первого выстрела сам не знал, что станет убийцей. Язык его довольно сух; никакими бытовыми причинами мотив его выступления перед читателем не обусловлен – уж точно он не пишет в тетрадь, как наш.

Но у нас нет вопросов к его голосу. Почему? Да вот по тому са мому. Потому что этот голос – это не совсем его голос. Вроде бы его, а подумать – не может он так говорить гладко. У меня чуткое ухо – я слышу. Он как бы поручил свой голос кому-то другому – профессиональному рассказчику, имитатору чужих интонаций, настроений, повадок, короче, некой инстанции, чей образ мы, упрощая, называем образом автора. Поручают же свою судьбу адвокату – лицу, способному разбираться в законах. Вот и здесь я героя выражается голосом уверенного в себе субъекта, владеющего законами прозы. Словно кто-то невидимый исполняет роль персонажа; а сам персонаж просто находится рядом, подобно тому как рядом с адвокатом сидит подсудимый – сидит и помалкивает. Обладай этим голосом сам персонаж, он бы заслуживал Нобелевку по литературе. Премию получает автор, записавший этот монолог, будто бы от лица персонажа, тогда как персонаж, уступивший свое выступление, остается в ожидании казни.

А теперь взгляните на нашего душегуба, каким он себя обнаруживает в новой редакции Достоевского: он убил, и он сам за себя говорит. Сам. За себя. Он пишет конкретно в тетрадке.

Какой там адвокат!.. Какой там представитель!..

То есть они оба пишут в тетради – персонаж и автор его Достоевский – каждый как бы в своей, но по факту в одной. А посредника между ними нет. Идея тетради отменяет посредничество.

И не получается – причем у обоих! Условностей маловато. Чтобы такое о себе рассказать, нужен герою посредник. Незаметный такой. Как в повести у Камю. А этот сам. Сам с усам. Исповедь решил написать. Документ оставить. Памятник литературный.

Когда еще о состоянии психики – в целом получается правдоподобно. Как не поверишь такого рода переживаниям? Вот он вспоминает, что было с ним до. (До убийства, добавлю.) “Я ходил как сумасшедший”. Охотно верю! Дальше: “Я был в полном уме”. И этому верю… Дальше: “Я говорю только, что ходил как сумасшедший и это правда было”. Нет возражений. Ходи! Он и ходит на протяжении двух страниц в каком-то полубезумии, с этого начинаются записи его “под судом”. Рассказал о своем беспамятстве и вдруг признается, что единственно помнит “хорошо и отчетливо”, как встретился с Мармеладовым. Это он в распивочную зашел. И началось. Он в распивочной слушает Мармеладовы речи. Хорошо – слушай. Но зачем рассказываешь об этом? Никто не спорит, эти блестящие монологи важны для понимания идеи романа, создаваемого Достоевским, но тебе-то, осуждаемому за убийство, какого лешего их “под судом” вспоминать и воссоздавать по памяти во всей полноте и артистическом блеске? Откуда вдохновение это у тебя “под судом”, когда ты изображаешь, как самозабвенно выкладывал о своем – исключительно о своем – пьяненький Мармеладов?

Надо сказать, что от этой редакции, первой полной (второй черновой), – в отличие от первой черновой – сохранилось только начало: именно эпизод в распивочной с Мармеладовым, немаленький по объему, близкий к тому, что появится в окончательном тексте, но только рассказанный от первого лица.

Остается догадываться, с какими трудностями автор дальше столкнулся, заставляя героя “под судом” излагать эту историю письменно – исповедь, видите ли. Ага, исповедь!

Чем больше Достоевский принуждал сочиненного им убийцу к исповеди, тем более очевидным становилось: не хочет это существо исповедоваться. Ему бы роман написать. Но нельзя. Написать роман – прерогатива автора, сам пишет.

И понимает автор: надо не так писать, по-другому…

Трудная судьба у меня, Евгения Львовна. Все мы трудоемко на свет появлялись, а я особенно. Память о родовых травмах во мне всегда живет.

Боюсь, Вам не понять этого. Как я получаюсь.

В этой главе должны быть разработаны сходные мысли. Назовем ее

ПОД СУДОМ. ОКОНЧАНИЕ

[10]

Итак, по-другому. А по-другому – как? Повествовать надо в третьем лице (Достоевский говорит – “от себя” (то есть он и говорить “от себя” собирается (как рассказчик), и метод называет выражением “от себя”, Евгения Львовна, Вы поняли смысл моей фразы?)).

Казалось бы, чего проще – откажись от повествования в первом лице, перейди к третьему. Я на он замени.

Нет, Евгения Львовна, дело далеко не простое. Положим, в эпизоде как раз с Мармеладовым так и поступает автор (сохранились варианты), я на он да окончания изменяет, но здесь просто все: Мармеладов – объект наблюдения героя, это театр одного актера, а бывший студент – зритель. Да и потом, когда провожает пьяненького до дому, все равно остается пассивным участником происшествия. Но вообще говоря, механической заменой я на он не отделаешься. Взгляд изнутри поменять на сторонний – это не шутка. Тут дело не столько во взгляде и не столько в расширении знания о событиях, – для такой метаморфозы мировоззренческий переворот в своей голове надо устроить. Совсем иное (про автора речь), совсем иное реальности восприятие. Уж я-то это лучше других понимаю – между нами, Евгения Львовна.

Вообще, с повествованием от первого лица забавные штуки выходят.

Сегодня спроси читателя, он ведь убежден будет: если повествование от первого лица, значит, автор о себе пишет. А иначе зачем он кем-то прикидывается? Что ли нас обмануть хочет? Не, не обманет. Написал бы кто-нибудь другой мой текст, что сейчас пишу, был бы я персонаж его выдуманный, все бы сказали, что это он о себе, что это он и есть псих ненормальный!.. Ну а как же!.. Вы, кстати, со своим долбаным психоанализом и вообще психиатрией долбаной-передолбаной сами с панталыку людей сбиваете – причем образованного читателя в первую очередь!.. А я ведь на Вашей стороне был, Евгения Львовна, Фрейда и Юнга едва ль не за родителей своих почитал, пока Ваши рученьки до меня не дотянулись… Ладно, я сейчас о другом… и все же об этом чуть-чуть, вот подумалось: а не воспринимаете ли Вы только что мною сказанное в том примечательном духе, что Достоевский будто бы обвинений в двойном убийстве боялся, потому и отказался от повествования в первом лице? Разве я такое сказал? У Достоевского другие на то были причины, о них и речь. А вот современный читатель, если бы у Достоевского от первого лица так осталось, точно решил бы, что за автором два трупа числятся. Ибо слишком низко упала культура чтения.

В подготовительных материалах новое себе поручение автор обозначает четко.

Полагаю, в этой главе полезно привести цитату, хотя место довольно известное (тем, кто интересовался вопросом).

“Исповедью в иных пунктах будет не целомудренно и трудно себе представить, для чего написано”.

Вот! А я что говорил!.. Про целомудренность – это с позиций писателя позапрошлого века, для современных здесь нет вопроса, но! – вот главное: “трудно себе представить, для чего написано”.

И сразу дальше:

“Но от автора. Нужно слишком много наивности и откровенности”.

Заметьте: от автора – это он сам подчеркнул у себя в тетради. Будет годно Вам оценить сей выдел, – дойдено до него, милостивая государыня Евгения Львовна, трудным путем опыта!

И сразу дальше:

“Предположить нужно автора существом всеведущим и непогрешающим, выставляющим всем на вид одного из членов нового поколения”.

Всеведущий, он же всезнающий автор, полагаю, вопросов не вызывает. Он будет знать, о чем Раскольников думал, в любой момент этой истории, когда понадобится залезть тому в голову, будет знать, как Дуня в Свидригайлова стреляла без свидетелей, как сам Свидригайлов застрелился. На самом деле его всеведенье несколько преувеличено, но это уже, Евгения Львовна, высшая математика: то, что не знает “автор” (повествователь), а он многое не знает, поверьте, многое, – он просто умело скроет от читателя. Авторы часто так поступают, даже не отдавая себе в этом отчета. И возможно, мы коснемся того, только не в этой главе, здесь нет места для погружений в такие глубины…

Больше вопросов непогрешающий вызывает. Безошибочный? Точный во всем? Пожалуй. В чем точность? Когда ему надо, он уверенно передаст состояние персонажа. Например, уверенно передаст саму неуверенность персонажа, его сомнения, страх. Возможна такая фраза (навскидку!): “И хотя он чувствовал, что не в состоянии всего ясно и здраво обсудить в эту минуту, но мысль ему показалась безошибочною”. Это Раскольников только “чувствовал” и мысль ему лишь “показалась”, какой показалась (зато какой – “безошибочной”!); автор же не “чувствует”, но знает точно, как и что Раскольников чувствовал, и что и как ему показалось, и как одно с другим соотносится, и в чем ошибка. Или знает, что не знает этого (что тоже знание!). В любом случае он не даст повода сомневаться в своих авторских словах, он уверен – и это главное – в точности своих высказываний, пусть они будут даже касаться неуверенности и сомнений героя.

Вот поэтому и выставляет автор “одного из членов нового поколения”, по своему выражению, “всем на вид”. Он приглашает читателя в черепную коробку Раскольникова. Он, извините за выражение, прилипнет как банный лист к своему герою – никуда от него герою не деться. Это от обитателей окрестностей Сенной будет прятать топор под полой Раскольников, будет петлять и оглядываться, они-то и не заметят – от нас же ему никуда не деться.

Думаю, в настоящей главе можно будет об этом поговорить подробнее.

В подготовительных материалах есть еще одна запись, подводящая своеобразный итог уже сказанному: “Полная откровенность вполне серьезная до наивности, и одно только необходимое”.

Да, безусловно. Под наивностью призываю понимать наивность банного листа, уже упомянутого, а он всегда серьезен. Если Вы, конечно, понимаете меня, Евгения Львовна.

О необходимости необходимого надо бы сказать два слова. Может показаться, что это о самоограничениях рассказчика: никаких авторских отступлений, никаких оценок поступков – от повествователя; точность и последовательность в изображении, к чему бы ни относилось это. Где-то так, но этот принцип сплошь и рядом нарушается, давайте заметим. Между тем всё проще. “Необходимое” надо понимать буквально: ничего не должно быть лишнего.

Поразительно, здесь всё работает! Может складываться впечатление, что много “воды”, много необязательного, переизбыток подробностей, но это не так: работает буквально всё! Мы с братом моим близнецом даже игру затевали: открываешь роман на любой странице, тыкаешь пальцем в любую строчку – и вспоминаешь (кто быстрее), с чем это в тексте связано. Или это отклик на нечто прежнее, может, и не примечательное совсем с первого раза, или на это будет отклик еще впереди – в любом случае обязательно с чем-то “зарифмовано” это. “Преступление и наказание” можно издавать как Библию – с параллельными местами.

Всякие чрезмерности, которыми богат роман, тоже по-своему необходимы. Например, словоизвержение Мармеладова, казалось бы избыточное, – это же необходимая экспозиция всего романного действия, и здесь важна любая подробность. Словоохотливый Свидригайлов ничего не говорит лишнего: всё у автора к делу идет, всё к месту, всё со значением. Нетрезвый Разумихин при знакомстве с Дуней и Пульхерией Александровной начинает вести себя как заводной, пускается в беготню, чтобы упредительно помочь дамам, туда-сюда между ними, Раскольниковым и доктором Зосимовым, и явно сверх меры, – но зачем методично указывать на эти перемещения? Так ведь это ж любовь! Любовь к Дуне с первого взгляда! Автору требуется влюбить персонажа, вчерашнего посетителя борделя, в красавицу Дуню – прямо сейчас же, в кратчайшее время, на малом пространстве текста и главное – по уши! Беги, Разумихин, беги! (Между прочим, персональный прием Достоевского по доведению героя до крайности – так, он заставит в “Идиоте” несчастного князя Мышкина носиться по городу в поисках Рогожина, чтобы потом натурально положить обоих безумцев в постель рядом с трупом Настасьи Филипповны…) Голоса из толпы, сами толпы статистов – всё к месту, всё должно появляться и вовремя исчезать…

Зоны умолчаний тоже элементы необходимого. Достоевский мастер не сказать лишнего (когда лишнее способно вредить). С другой стороны, болтовня, коль скоро она допускается для героя, обязана быть по-своему содержательной, ну или ближе – функциональной. Это как, например, генератор тумана, техническая мера супротив однозначности.

Достоевский понял: только так можно изложить эту историю.

Без секретных подоконников и общедоступных откровений под судом – ну, уж это само собой, – но, кроме того, с необходимой настройкой особых параметров (о чем я сейчас говорил).

А с другой стороны (и этого никто не видит!) – сам метод изъяснения, им разработанный для этого романа, эксклюзивен, неповторим, уникален, только здесь применен и нигде больше, если Вы, конечно, способны присмотреться к точности настроек, Евгения Львовна. А Вы: “Плохой стилист, плохой стилист!..”

У меня нет примеров для сравнения. Как отдаленный пример по части непогрешаемости – с поправкой, однако, на тонус и другие факторы – мог бы предложить эту главу, хотя признаю натяжку; и тем не менее в заявляемой книге она могла бы называться – по Достоевскому – так:

СЕРЬЕЗНАЯ ДО НАИВНОСТИ

[11]

Откуда что берется?

Частный случай вопроса Как у него получается?

Постараюсь ответить на конкретных примерах (каждому свой черед). В этой главе необходимо заявить о важности – нет, сверхважности – одного дня, одной даты. Назову ее: 15 октября 1865 года.

В этот день Достоевский возвратился в Петербург – морским путем, из Копенгагена (помните, я говорил, что, получив деньги от священника Янышева, он не сразу отправился в Россию, но решил навестить в Копенгагене своего старого друга барона Врангеля).

Утверждаю: исследователями романа этот день недооценен по достоинству – равно как и биографами Достоевского.

Что, собственно, произошло? Да, вернулся – остальное вроде бы и не так важно? О, еще как важно, Евгения Львовна!

Достоверно известно (то есть подтверждено документально), что:

• в самом деле возвращение состоялось: через Кронштадт – туда пришел пароход “Vice-roy”, и далее – пароходиком (мы бы назвали “подкидышем”) непосредственно в Петербург;

• не сходя на пирс, еще в Кронштадте (без чего невозможно было бы покинуть борт), послал Врангелю извещение о том, что издержался на один фунт по мелочам, включая на пиво, – просил оплатить (и не подумайте, что это пустяк, Вы увидите, что это никакой не пустяк, он стоит отдельной главы!);

• уже в Петербурге успел посетить ростовщика Готфридта и заложил часы (те самые, счастливо выкупленные в Висбадене);

• ночью пережил сильнейший припадок падучей.

Разумеется, в заявляемой книге надо об этом рассказать ярче, живее.

Хотите меня проверить – отсылаю к “Хронике жизни и творчества Ф.М.Достоевского”, том второй, – под соответствующей датой найдете упоминания этих событий. Но и это не все. Авторы “Хроники”, кроме того, полагают, что именно в тот же день Достоевский приступил к работе над вторым вариантом будущего романа (“вторая черновая редакция” или “первая (полная)” – как угодно), ну, Вы меня поняли – “под судом”. Не знаю, чем в точности обусловлена их уверенность, но лично мне было бы странно сомневаться в этом, даже не имея формального подтверждения; убежден, так и было (так и было, Евгения Львовна!).

Я больше скажу. Вероятно, в этот же день – прежде чем открыть вторую тетрадь, – он завершил повествование в первой – это тот самый, неизвестно зачем создаваемый текст, который убийца должен был прятать в секретном подоконнике. Слово “вероятно” употреблено исключительно для Вас, Евгения Львовна, чтобы Вас не смущала моя убежденность (корень ее Вам не по нраву); мне-то, повторю, сомневаться не в чем. Все так и было.

Вот об этом подробнее.

Помните, я говорил Вам, что сохранившийся текст первой черновой редакции начинается с конца оборванной фразы и тем же образом завершается – корешком незаконченного предложения? С началом все ясно – оно просто утрачено. А что случилось с концом?.. Да то и случилось, что плюнул и не стал даже фразу дописывать. Понял: надо все заново – без подоконника.

И понял именно в день возвращения!

Можно для выразительности (некоторый оживляж не помешал бы этой главе заявляемой книги) упомянуть те обрывочки фраз, торчащие с двух сторон исходного повествования.

Первый:

<…> на улице.

(С маленькой буквы, понятно.)

Последний:

В газете

(Понятно, без точки; какая там точка, когда обрыв, пустота?)

Только не надо приписывать мне открытий каких-то тайных закономерностей! Если смысловых рифм не видно Вам, я не настаиваю. Пример приведен ради В газете, потому что смысловым аттрактором последнего эпизода (в первой черновой редакции) предметно выступает газета. Именно газета “Голос”, издаваемая Краевским.

Следим за убийцей.

Этот Василий (еще не Раскольников), придя в себя после приступа нервной болезни, вылезает из дома с мыслями о газете. “На углу Садовой и Вознесенского я набрел на одну гостиницу, и так как я знал, что в ней есть газеты, то и зашел туда, чтобы прочесть в газете, под рубрикой ежедневных событий, о том, что́ там написано об убийстве старухи”.

Герой повести (еще не романа) встречает знакомых – Разумихина и письмоводителя из полицейской конторы Заметова с “каким-то очень толстым господином” (обещающим в окончательном тексте стать Порфирием Петровичем); он убеждается, что увиден Заметовым, и тем не менее, отзываясь на внезапное влечение к риску, просит номер с первой статьей об убийстве (вторую, свежую статью он уже демонстративно прочитал).

Аналогичный эпизод есть в каноническом тексте романа. Там сцена осложнена драматическим разговором преступника с письмоводителем из полиции, тогда как здесь обрывается в самом начале, до разговора.

Хорошо. Эпизод как эпизод. Запомним, заложим закладочкой и отмотаем назад на день-другой-третий уже в нашей с Вами реальности, а не в условной действительности героев художественного произведения. Чему соответствует перемотка?

Достоевский на борту парохода. Он весь в работе. Очередная запись – подготовительная, черновая – отмечена в записной книжке фиксацией даты предпоследнего дня плаванья: “14 октября (на пароходе «Vice-roy»)”. Это второй случай датировки за время сочинения “повести”, факт говорит за себя: происходит важное нечто. Записи – ладно, материал рабочий, расходный, черновик и есть черновик, тут другое важно: Достоевского накрыла волна самоосуществления замысла. А для этого даже писать необязательно. Это состояние, когда надо слушать, что в голове происходит, и… говорить, говорить! Про себя или вслух… Наяву и во сне… Существовать в тобою создаваемом мире… Вот что значит – Достоевский работает!

(А если не верите мне, то вот Вам пример, Евгения Львовна, – специально для Вас, в скобках. Известно, если что, от племянницы Достоевского. Летом будущего года, когда уже роман по большей части написан будет, ее родители заманят писателя к себе на подмосковную дачу. Ему уступят за полцены целый дом, чтобы мог творить ночами, он обустроится на втором этаже, а на первом подселят для подстраховки своего лакея, а то мало ли что – вдруг случится припадок. И знаете, чем затея с лакеем закончилась? После первой же ночи он отказался жить под одной крышей с Достоевским. Потому что страшно. Потому что Федор Михайлович кого-то хочет убить. Всю ночь говорит сам с собой и все про убийство. Ужас, и только. Да я бы сам испугался. Лучше подальше держаться… “Писатель работает!” А Вы еще что-то против меня имеете…)

И вот в таком состоянии он плывет весь в трудах в Петербург.

Но я самое главное не сказал. Воображение Достоевского, без всяких сомнений, подстегнул слух о двойном убийстве, случившемся как по заказу. О нем 30 сентября (по юлианскому календарю) сообщила газета “Голос”. Девятнадцатилетний князь Микеладзе убил некоего Бека и его кухарку. В устном ли, или уже в печатном виде, эта новость застала Достоевского, когда он был в Копенгагене. Предлагаю исследовать Вам самой, Евгения Львовна, в какой мере и когда узнал Достоевский о второй статье на тему того же убийства, если соответствующий номер “Голоса” вышел в свет 6 октября (подсказка: пароход делал остановку в Ревеле).

Тут надо заметить, что “Голос” помимо того взялся информировать своих читателей о проходящем суде над молодым приказчиком Герасимом Чистовым, обвиненным в убийстве (еще в январе) кухарки и прачки богатой мещанки ради ограбления последней. Биографы Достоевского в том двойном убийстве находят особую ценность – дескать, подтолкнуло оно мысль писателя к творческим поискам в известном направлении. Так-то оно так (топор, убийца – раскольник!..), но слушайте меня, Евгения Львовна: сейчас Достоевского больше интересовал свеженький Микеладзе, и знаете почему? Ну то, что он в Петербурге отличился, тогда как тот Чистов – в Москве, это дело десятое. А главное вот. Убитый им был ростовщиком. Самое то! Среди закладчиков, услугами которых пользовался Достоевский, выделялся один, чаще других им посещаемый. Александр Карлович Готфридт. И как раз, пока тут дела такие творились, а сам Достоевский творческий порыв (и прорыв) переживал, лежали в закладе у того кой-какие вещицы писателя… Им срок приближался.

А? Понимаете, к чему клоню?

Да уж, наверное, когда узнал Федор Михайлович об убийстве ростовщика Бека, сразу же своего Готфридта представил, – как Вы думаете?

И что первым делом должен сделать наш автор… ценитель криминальной хроники… по возвращении в СПб?

Как любил и ценил Достоевский газетные новости, рассказывать, полагаю, не надо. (В этой главе – точно, за неимением свободного места, но с другой стороны, как же без этого?..)

Понятно, чего ему больше всего хотелось, как только вернулся, – поскорей, поскорей дорваться до свежих газет, до известий по делу об убийстве закладчика Бека и его несчастной кухарки, – соотнести фантазмы собственного воображения с реалиями петербургского неблагополучия.

Какая разница, на извозчике он или пешком отправлялся в четырехверстовый путь от пристани у Горного института в Столярный переулок (выпившему пива за чужой счет запросто могло не хватить на извозчика – но и багаж, с другой стороны, был заблаговременно отправлен поездом, – чем же он обладал из вещей, представляющих тяжесть? – сменой белья, рабочей тетрадью, машинкой для заварки кофе?..)! В любом случае, жадный до впечатлений, он обворовывал глазами город, который после разлуки словно впервые разворачивался перед ним, – взгляд искал новизны, и город с щедрой снисходительностью делился ею. Ну не мог он не видеть с Николаевского моста купол Исакия и не мог не смотреть на него иначе, как незамыленным, свежим взглядом. “Так и сиял, и сквозь чистый воздух можно было разглядеть даже каждое его украшение…” Про “великолепную панораму” и веющий от нее “необъяснимый холод” у Раскольникова еще все впереди, но послушайте: “духом немым и глухим полна была для него эта пышная картина” – что это как не впечатления возвращенца, негостеприимно встречаемого “нашим самым европейским городом”!.. До сих пор Петербурга почти что и не было в “повести”, но той редакции приходит конец – автор вернулся, и Петербург напрашивается в герои, а по-другому и быть не может, он же видит сейчас этот купол, и весь он в романе, он сам был роман, будущий роман “Преступление и наказание” (он, я сказал, прошу отметить, не я! – напрасно руки потираете, Евгения Львовна!..)!

Сила, именуемая творческой одержимостью, просто обязана была привести на угол Вознесенского и Садовой. Он мог сделать небольшой крюк, отклонившись от кратчайшего пути, а мог сначала добраться до дома в Столярном и уже отсюда, не задумываясь, рвануть к тому заведению, – посмотрите сами на карту и выберите вариант, который Вам по душе. В черновой редакции это гостиница, в окончательном тексте – трактир “Хрустальный дворец”. Вижу в нем Достоевского. “Водки прикажете-с? – спросил половой. «Чаю подай. Да принеси ты мне газет, старых, этак дней за пять сряду, а я тебе на водку дам»”.

Положим, у возвратившегося Достоевского в тот момент деньги на чай были, но вряд ли на чай за водку, а вот Раскольников, по сюжету, легко деньгами сорил (получил от матери).

“Старые газеты и чай явились”.

А тут прямо Джойс какой-то, словно кусок из “Улисса”:

“…уселся и стал отыскивать: «Излер – Излер – Ацтеки – Ацтеки – Излер – Бартола – Массимо – Ацтеки – Излер… фу, черт! А, вот отметки: провалилась с лестницы – мещанин сгорел с вина – пожар в Песках – пожар на Петербургской – еще пожар на Петербургской – еще пожар на Петербургской – Излер – Излер – Излер – Излер – Массимо… А, вот…»”

Нет, не “Улисс” – хуже: “Поминки по Финнегану” – впрочем, не читал, признаюсь, – так, понаслышке…

Это, конечно, Раскольников – из канонического текста готового романа. Газеты просматривает.

Кто такой Излер и кто такие прочие, и какое значение имели в тот год “ацтеки” для петербуржцев, – это всё к комментаторам.

Герой романа – то есть Родион Романович, стало быть, Раскольников – про учиненное им убийство пожелал прочитать. Так же, как предшественник его, герой черновой редакции, сюда приходил читать про то же (чтобы о том написать в тетради и спрятать опять в подоконник… но нет – автор текст оборвал… на В газетах…).

А внимательней всех и точно так же – и имея, в отличие от персонажей, вполне практический интерес – читал газету “Голос” в тот особенный день сам Достоевский. Без него бы и те не читали.

Боже, как я понимаю Федора Михайловича!

Я ведь тоже, тоже так же читал!.. Причем те же самые номера газеты “Голос”!..

Ничего страшного, Евгения Львовна, я просто предавался своим профессиональным занятиям. Интересовался вопросом. В газетном зале Публичной библиотеки (что на Фонтанке) я заказал “Голос” за 1865 год. Меня поразила сохранность. Брат мой, как Вам известно, литератор, автор всяких там книг, он однажды – независимо от меня и для своих целей – тоже “Голос” в Публичке заказывал, только уже за 1881-й. “Голос” в тот год уже загибался, ему недолго осталось, печатали они на плохой бумаге, со временем она обветшала и превратилась в труху. Брату так и не выдали эту труху 81-го года (он об этом где-то писал). А я листал, наслаждаясь, газеты из подписки за 65-й.

Там все так и было, этот навязчивый Излер, антрепренер… и живые (но мнимые) ацтеки, на которых можно было прийти полюбоваться в Пассаже… вспоминаю рекламные картинки этих как бы “ацтеков”

(какое-то шарлатанство)… Где-то дома лежит тетрадка с выписками… Изучал газеты – вдруг что-нибудь еще обнаружится, что имеет отношение к тексту романа, вдруг ключик найдется от какой-нибудь тайны… Я тогда еще не знал, кто я… Помню, поймал на мысли себя, что не удивлюсь, если увижу сообщение об убийстве ростовщицы Алены Ивановны и сестры ее Лизаветы. Мне даже показалось, что только для того и листаю газеты – чтобы про это найти. Ощутил себя Раскольниковым и недоделанным Василием, и их обоих создателем, истинным автором их преступлений, который, по моим убеждением, занят был тем же – в свой час газеты листал… Ощущение было столь ярким, что стало не по себе. Я оглянулся и увидел: на меня смотрят. Я подумал: как на убийцу. Откуда-то бравада взялась (совсем как в романе), мне захотелось показать им язык, расхохотаться…

Как хотелось в романе Раскольникову – расхохотаться, показать им язык…

Только он сдержался.

А я…

Страшно вспомнить.

Вы улыбаетесь… Нет? Мне суровым лицо представляется Ваше…

Главу можно так назвать – просто:

ГАЗЕТЫ

[12]

Теперь о пиве.

Это важно. А что до газет… до газет еще, о которых прошлый раз говорил… видите ли, тут какая идея? – Достоевский вернулся, попытался писать и сразу же на эпизоде с теми газетами оборвал повествование. Понимаете? Сломался герой на газетах… Достоевский их отложил как бы, а сам начал с начала – в новой тетради. И тем начало новой редакции ознаменовалось, что герой пиво выпил.

А ведь это рубеж, и еще какой – бросить написанное и начать сызнова!

Как уже говорилось, пассажир парохода “Vice-roy” Федор Михайлович Достоевский позволил себе в течение пятидневного плаванья непредусмотренные траты на общую сумму один фунт. Будучи неплатежеспособным должником, он предоставил оплатить счет своему другу Врангелю, для чего, сходя на кронштадтский берег, оставил на борту адресованный ему чек, дополненный кратким объяснением и, надо полагать, извинениями. Бумажка не сохранилась. О том, что была таковая, мы знаем исключительно из письма Достоевского Врангелю, написанного через четыре недели после расставания в Копенгагене.

Вероятно, Врангель оплатил счет молча, оставив без внимания содержание той краткой записки; вероятно, этим был Достоевский слегка задет. “Странно: по Вашему письму вижу, что Вы как будто и не получили мою записочку с парохода из Кронштадта. Так ли? Напишите. Я Вам лишний фунт задолжал. Это была не записка, а несколько слов на пароходном счете. Не хватило фунта, а между тем на карманные мои расходы пошло всего 5 шиллингов (на пиво. Вода была сквернейшая). Явились такие рубрики счета, которых и подозревать нельзя было и избежать тоже”.

Далее Достоевский, что в целом свойственно его выступлениям в эпистолярном жанре, начинает несколько повторяться, но мы для полноты картины продолжим этот абзац: “Я и написал на счете Вам несколько строк, прося заплатить этот фунт в Копенгагене, потому что у меня уже ни копейки не было. Неужели они не явились. Переход был спокойный, но притащились мы только на шестые сутки”.

Достоевский оправдывается. Переход оказался дольше ожидаемого. Без лишних трат обойтись было нельзя. Надежда на понимание.

Есть неловкость за один пункт расходов – на пиво. Достоевский знает, что Врангель видел эту строку. Мелочь, но как-то не очень. Дело не в мелочи, дело в том, что мелочь эта, 5 шиллингов – на пиво. Да и мелочь ли – в расчете на пиво? В Копенгагене, поди, дешевле, чем на пароходе “Vice-roy” – “Вице-король”. Достоевский чувствует: автограф в виде (не)принужденных слов объяснений, украсивших счет, по-видимому, не оценен по достоинству. Надо еще что-то сказать.

Посмотрим внимательнее:

“…на карманные мои расходы пошло всего 5 шиллингов (на пиво. Вода была сквернейшая)”.

Вся неловкость положения выражается неловкой конструкцией, заключенной в скобки.

Если строго, замечание “Вода была сквернейшая” не тянет на фразу, потому что не завершается точкой. Это вписка какая-то, вставка – вербальный жест супротив недосказанности, словесная гримаса. Нет чтобы после (на пиво закрыть скобки, так ведь в нарушение синтаксических правил Достоевский точкует (скажите лучше) и добавляет про сквернейшую воду.

Но по смыслу – это про что?

А про то, что на корабле была плохая вода, не справлялся желудок, но нельзя ж без воды человеку, пивом ее пришлось заменить. По необходимости.

Прошло двадцать три дня после записки на счете, а Достоевский все не выбрасывает из головы эти несчастные пять шиллингов на пиво; другие долги, покрупнее, его беспокоят как будто бы меньше.

Здесь предлагаю дать краткий обзор долгов пассажира фешенебельного парохода “Vice-roy”. Двумя-тремя штрихами – достаточно. Денежных сумм даже не буду касаться, с этим и так понятно. Но вот часы… Натурально, они пребывают в кармане, но в полной ли мере это собственность Достоевского? За выкуп их еще предстоит заплатить. И кстати, “в кармане” – чего? Костюм был приобретен в Петербурге, перед отъездом в рассрочку – пиджак, брюки, жилет; расписка у Гофмана, хозяина английского магазина одежды; срок оплаты истек, когда Достоевский куковал в Висбадене. Кто ж знал, что он там застрянет, проиграв в рулетку. А на Балтике осенью холодно в летнем костюме: на Достоевском пальто и плед – и то и другое одолжено Врангелем. Надо будет возвратить, но с этим делом какая-то канитель начнется, – Врангель перезимует без пальто и пледа (хотя будет просить вернуть как можно скорее…). Помню, когда обсуждали ситуацию с братом, он воскликнул: “Человек-долг!” Воистину. И во всех отношениях – и в смысле финансов, и в нравственном. Если службу высоким идеалам считать исполнением долга. Аллегория долга – хоть ставь с него статую в Летнем саду!.. А ведь за ним еще числится ненаписанный роман для Стелловского по кабальному договору – бесплатный. Долг из досаднейших: двенадцать листов и год на работу. Он же занят другим, за который заплатят, романом. Но и здесь он покамест в долгу – еще не отработан задаток. А надо бросать, что написал, и начинать заново.

Вот таким Человек-долг обнаруживает себя на палубе парохода.

Ему хочется пива.

Нельзя.

Или можно?

Но как-то надо еще подойти – попросить пива в кредит, хорошо ли (не знаю), или это в порядке вещей… на таком пароходе?

Что-то сказать, сделать лицо – чуть-чуть обмануть, как недавно обманывал владельца отеля.

Ах как я понимаю Федора Михайловича, которому нельзя, но очень хочется пива.

Мне тоже нельзя, но очень хочется пива.

Почему так устроена жизнь? Мы оба в трудах, он – тогда, я – сейчас, вдохновение нас окрыляет едино обоих!.. Мы пива хотим!..

Нам слышатся голоса (в рабочем порядке!.. в рабочем порядке!..), нам видится нечто (в рабочем порядке!..), миры открываются нам в развертках немыслимых комбинаций… и мы… и мы реально пива хотим… пива – реально – хотим!..

Ему повезло. Он все ж испытал наслаждение это.

Я представляю. Я вижу. Я чувствую вкус.

Это незабываемо!

И он запомнит это, он хорошо запомнит…

Когда столько долгов и когда в голове такой замысел, много ли меняет какой-то фунт, прибавляемый к общей сумме убытков?

Ну а то, что строчка о пиве, как заноза, в память воткнулась… смирись, гордый человек!.. ты выдерживал не такое!..

Чек в Копенгаген был ему как выходной билет с корабля на волю, подобно янышевскому поручительству, освобождающему из плена висбаденского отеля.

А что бы с ним сделали, не окажись палочки-выручалочки в лице заморского друга?..

Простили бы пиво? Запретили бы впредь всходить на борт парохода “Vice-roy”? Прогнали бы по трапу на пристань взашей?

В день возвращения он, мы знаем уже, нашел в себе волю начать все сначала – как ни зашло у него далеко черновое повествование, тайный рассказ убийцы оборвал, едва начав новую фразу (…В газете). Идея секретного подоконника изжила себя целиком. В этот же день – под влиянием свежих впечатлений – он начинает роман в другой тетради (теперь уже точно роман, а не повесть), это открытая исповедь преступника “под судом”, и о чем же в первую очередь вспоминает судимый убийца?

Первый содержательный эпизод начинающегося романа: герой пьет с наслаждением пиво.

Он вошел в распивочную; за серебряное колечко, доставшееся от матери, покупает бутылку пива… Это стоит цитаты.

“Затем я сел, и, как выпил первый стакан, мысли мои тотчас, в одну минуту какую-нибудь, прояснели, и затем весь этот вечер, с этого первого стакана, я помню так, как будто он в памяти у меня отчеканился”.

Несомненно, написано по свежим впечатлениям. Вот так он и сидел, блаженствуя, только не в какой-то распивочной, а в красивой зале “Вице-короля”, возможно, на палубе.

Тут главное, думаю, момент просветления – “мысли мои тотчас… прояснели”, – эхо внезапной радости, испытанной на пароходе, которая осчастливливает отнюдь не каждого сочинителя, но того непременно, перед кем раскрывается “даль” (“даль свободного романа”, Евгения Львовна). А что запомнилось автору в свой “весь этот вечер” – его личное дело.

Смотрите, прелесть какая! Ради этого просветления Достоевский угощает пивом героя! Убийца, находясь “под судом”, вспоминает, что́ было накануне убийства, – и всё как в тумане. Но Достоевскому надо, чтобы герой встретился с Мармеладовым, выслушал его монологи и, важнее всего, – чтобы запомнил. Необходимо для этого просветление. Ровно на вечер. И оно достигается с помощью пива!

Пиво здесь действует отрезвляюще!

Это трезвым ходил он, как пьяный, в бреду, а пиво – трезвит!

Похоже, Федор Михайлович знал о пиве, чего не знают другие.

И ведь лучше о пиве не скажешь. Разве что лучше – в каноническом, окончательном тексте. Исповедальный рассказ о себе – спустя известное время – обратится в повествование “от себя” – уже от автора – в третьем лице. Не побоимся цитировать уже готовый роман:

“Долго не думая, Раскольников тотчас же спустился вниз. Никогда до сих пор не входил он в распивочные, но теперь голова его кружилась, и к тому же палящая жажда томила его. Ему захотелось выпить холодного пива, тем более что внезапную слабость свою он относил и к тому, что был голоден. Он уселся в темном и грязном углу, за липким столиком, спросил пива и с жадностью выпил первый стакан. Тотчас же всё отлегло, и мысли его прояснели. «Всё это вздор, – сказал он с надеждой, – и нечем тут было смущаться! Просто физическое расстройство! Один какой-нибудь стакан пива, кусок сухаря, – и вот, в один миг, крепнет ум, яснеет мысль, твердеют намерения! Тьфу, какое всё это ничтожество!..» Но, несмотря на этот презрительный плевок, он глядел уже весело, как будто внезапно освободясь от какого-то ужасного бремени, и дружелюбно окинул глазами присутствующих”.

Это уже второе эхо; исходные впечатления (те, морские) немного размылись (мы их представляем), но различимы, а в чем-то усилились (кажется нам).

Не в том беда, что время притупляет исходное впечатление, а в том радость, что придает оно гибкость инструментальным возможностям автора.

Кажется, антураж петербургской пивной сам просочился в прозу. (Наши приветствия, “липкий столик”, любимый школьный пример по теме “Деталь у Достоевского”!)

Но просветление – то же! Всё как должно: “крепнет ум, яснеет мысль, твердеют возможности”.

Сумрачное сознание Раскольникова после первого же стакана пива отчетливо просветляется – насколько необходимо по времени трезво воспринимать Мармеладова. Как это ни удивительно, пиво, выпитое Раскольниковым, придает яркости выступлению Мармеладова.

Пиво по-прежнему функционально. Пиво работает на сюжет.

Большую ошибку допустит тот, кто пренебрежет этим будто бы незначительным эпизодом, читая, тем паче изучая, меня. Очень важная сцена. Едва ли не единственное место, где Раскольников по-настоящему переживает радость. И знаменательно, что сцена эта – в начале романа. Потом он испытает еще скачки настроения от страха к надежде не быть разоблаченным, например когда поймет, для чего был вызван в контору квартального надзирателя, или когда освободится от награбленного, придавив камнем добычу; те настроенческие флуктуации в общем-то ситуативны. А здесь не так. Здесь – радость сопричастности миру. Кратковременная, да и мир не таков, – но она как робкий прообраз того внезапного счастья, которое накроет героя в последних строках Эпилога. Эти две сцены – в начале и конце романа – как скобки, заключающие в себе безрадостную историю заблудившегося героя. Правда, перед первой еще есть эпизод – важная сцена: Раскольников приходит к Алене Ивановне – “проба”. Что ж, будем считать ее увертюрой.

Еще раз: если б не пиво, если б не выпил он тот первый стакан, не вошел бы в жизнь его Мармеладов, не было бы романа. Пиво, как триггер, запустило роман.

Как же я понимаю их всех!

Почему нам нельзя? Что за порядки? Что за херня, Евгения Львовна? Что Вы делаете со мной, человеком?

Вот Вам название:

ПИВА! ХОЧЕТСЯ ПИВА!

ПИВА! ПИВА! ПИВА!

[13]

Спокойно. Я спокоен. Все хорошо. Все спокойны.

Я спокоен, и Вы будьте спокойны, Евгения Львовна, Ваше левое веко немного дергается.

Всем стоять!

Вольно.

Пятнадцатого октября, в день возвращения, произошло еще одно событие, одно из важнейших.

Достоевский посещает ростовщика Готфридта и закладывает часы.

Вам известно, Евгения Львовна, у меня есть брат-близнец, он сочинительствует, небезуспешно, член союзов и ассоциаций и т. п., навещает меня, недавно (с Вашего разрешения) книги принес, Гроссмана, Шкловского, Бахтина, спасибо, что допустили. В некоторых точках наши литературные интересы пересекаются. Одна из них – Достоевский. Мой брат не филолог, не историк, как беллетрист он ощущает мое влияние. Есть у него рассказ “Проба”, публиковался несколько раз. Рекомендую, я был консультантом. Погуглите, что ли, сами, найдете, коль скоро мне не полагается интернет.

Так вот, там как раз о том посещении – Достоевский приходит к Готфридту и прикидывает, что да как, здесь дверь, там комод, полы начищены, – он же по своим следам хочет привести в подобное жилище героя! Идея моя. (Имею в виду идею рассказа.)

Меня давно беспокоил казус: вот Достоевский, погостив у Врангеля, возвращается в Петербург, без денег, но 300 рублей, аванс от Каткова, отправленные в Висбаден, священник Янышев, по договоренности с Достоевским, отбывшим в Копенгаген, посылает ему в Петербург. Итак: Москва – Висбаден– Петербург. По числам все сходится: деньги в Петербурге ждут Достоевского. А он – в день возвращения – несет закладчику свои золотые часы – те, которые с таким трудом были выкуплены в Висбадене.

И даже если допустить, что требовалось перекантоваться самое короткое время, почему он отдает часы? Не потому ли, что?.. Да, да, Евгения Львовна, потому именно!.. Вывод напрашивается сам собой: Достоевский моделирует ситуацию для будущего романа (который – в новой редакции – он начнет сегодня же, 15 октября!.. можно сказать, уже начал…).

Вы возразите: но в новой редакции как таковой “пробы” нет, там действие сразу начинается с распивочной (активное действие) – вошел, купил пива бутыль, выпил стакан… Ну и что из того, Евгения Львовна? Новая редакция такая же черновая, как и первая, но в отличие от первой она по большей части утрачена, – Достоевский сам признавался в письме Врангелю, что “все сжёг”, – до нас дошло только начало: распивочная, эпизод с Мармеладовым. Кто знает, может, “проба” была после Мармеладова?.. Да и почему должно сразу всё попадать на бумагу? Яркие впечатления последних часов (пароходное пиво… газеты… “проба”…) в одну копилку пошли, а уж как там получится, никто не знает… И потом, “проба” и есть проба. Попробовал – и оставил. А в окончательный текст вошло!.. Вошло же!

Кстати, “пробе” автор сам дает определение в тексте романа: “визит с намерением окончательно осмотреть место”.

Готфридт живет совсем близко, на углу Вознесенского и канала, против ныне не существующего храма.

Мне это видится так: Достоевский читает об убийстве в газете, воображение ему рисует картину, он прямо видит мысленным взором, как бывший студент идет с отцовскими часами к своей будущей жертве… к ювелиру?.. ну конечно же к Александру Карловичу Готфридту, знакомцу Федора Михайловича Достоевского… рукой до него подать (Достоевский, едва вернувшийся, читает газеты в гостинице на Вознесенском… он, быть может, и до дому-то еще не добрался… со своим саквояжем… ай, тогда не было саквояжей!..)… и ноги сами несут писателя… увидеть сцену, прочувствовать, поймать мимолетно-важное что-то…

Какие там 300 рублей, тут покруче замес!..

А фамилия Готфридт могла тоже кое-что подсказать… “Бог”… “мир”… У Алены Ивановны свои отношения с Богом. Деньжата она не просто так копит, а чтобы пожертвовать в монастырь – на вечный помин души. Любит парадоксы Федор Михайлович, ведь он так и заставляет Раскольникова вписаться в проект Алены Ивановны…

Последний раз, между прочим, (до отъезда) Достоевский побывал у Готфридта 10 июня, мелкое серебро приносил, – на другой день, как тот же “Голос” напечатал его же объявление о прекращении журнала “Эпоха”, им с братом издаваемого… Нехорошие ассоциации вызывал у писателя ювелир этот. Да и вообще Достоевский ростовщиков терпеть не мог.

А уж если посмотреть на расписки, до нас дошедшие, – какие вещи закладывались… Ну мелкое серебро это да, по весне золотые булавки в два приема – одна просто, другая с бриллиантом, запонки (те совсем дешевые – по два рубля), а то еще через мать племянника – меховую шубку закладывал.

Это из того, что одному Готфридту. Плюс часы золотые – сейчас.

Раскольников, когда угробил Алену Ивановну, первое, что обнаружил у нее в комоде, – заячью шубку. А потом и часы золотые. А потом Раскольников булавки приметил – в числе “золотых вещей”, когда набивал ими карманы. “Всё заклады – выкупленные и невыкупленные, – браслеты, цепочки, серьги, булавки и проч.”. Вот так! “И проч.”! Наверняка и запонки были там по два рубля. В обертках, футлярах…

Мне нравится, что Достоевский руками героя возвратит свои вещи. Не совсем возвратит, но символически восстановит, боюсь сказать справедливость, но если буквально – то восстановит порядок вещей: не место им в окаянных ростовщических тайниках.

Больше всего я рад за золотые часы, экспроприированные Раскольниковым. Хочется сказать – специально для автора. Так получится, что золотые часы в подобающем описании добычи Раскольникова значиться не будут, хотя трудно допустить, что, вынув из комода, он не положил их в карман. Всё правильно. На момент публикации первой части романа со сценой убийства их вещественный прототип будет все еще в закладе у Готфридта: срок выкупа часов – 15 февраля 1866 года, тогда как публикация состоится в конце января. Это в реальности; символически – они возвращены владельцу.

Не знаю, был ли Александр Карлович читателем “Русского вестника”, но если он все же прочитал начало романа, мог бы и поежиться, обнаружив “привет” от своего клиента. Что-то мне подсказывает, не по себе ему было и в день возвращения Достоевского из-за границы, когда тот, взбудораженный, полный замыслов (кровавых, кровавых!..), заявился к нему с часами.

В 38 рублей оценил. Оно стоило того, – полагаем мы, знакомые с результатом.

Ибо.

Ибо, многоуважаемая Евгения Львовна, часы Достоевского – это залог Александру Карловичу в том, что Раскольников придет за часами и другими вещами к Алене Ивановне, чтобы ее убить. Вы это понимаете, Евгения Львовна? То есть это залог того, что сюжет состоится, что роман напишется.

Напомню, итогом этого дня, перенасыщенного впечатлениями, был сильнейший припадок падучей. Сильнейший!

Главу в заявляемой книге можно так, наверно, назвать:

НА ПРОБУ

[14]

Евгения Львовна, прежде чем доказать Вам Ваше соучастие в преступлении Раскольникова (это дело ближайшего будущего), нахожу правильным дать Вам представления базовые, чтобы Вам глубже виделся наш с Вами предмет.

Взаимные отношения автора со своим персонажами – это краеугольный камень всего. Начну с очевидного. (Тема стоит отдельной главы; тут тезисы.)

Вот есть автор, есть персонажи, или герои иначе. Есть, кроме того, читатель, – без него тоже никак. В принципе, его может и не быть, но он все равно есть, потому что автором подразумевается, даже когда автору мнится, что пишет сам для себя.

Автор и читатель с одной стороны и персонажи с другой принадлежат разным мирам. Раньше я утверждал, что авторский мир превосходит мир персонажей одним измерением, но ныне стараюсь не злоупотреблять метафорой мерности: было бы так, персонажи были бы плоскими, а в общем случае это не верно. Но: бог, демиург, создатель – как угодно назовите автора: по отношению к своим героям он действительно всегда таков – обладает властью над ними; только они ничего не знают об этом. О существовании автора им неведомо. Такие безотчетные атеисты – не верят в автора, поскольку о нем не задумываются.

Другое дело читатель – если он пораскинет мозгами, вполне адекватно увидит картину всех отношений. То есть, в принципе, он способен на правильный взгляд: с автором он одного поля ягодка, а персонажи – увы.

Но и с персонажами не все так просто.

Иногда (достаточно редко) герой начинает ощущать зависимость от неведомой воли, тогда он испытывает тревогу, не предусмотренную автором, но зрелый автор умеет ее стушевать, чтобы не заметил читатель (а Вы догадались, почему я выделил слово курсивом?). В особых случаях персонаж идет на контакт – непосредственно с автором или читателем (тогда уже по авторскому попущению), но это территория уже постмодернизма. Вещи в общем-то очевидные. В заявляемой книге можно поговорить подробнее, а сейчас – движемся дальше.

У каждого автора свой подход к объектам своего сочинения – диапазон возможностей здесь широк – от дарования полной свободы до жесточайшего подчинения.

Есть авторы, которые, берясь за перо, вообще не представляют, как себя поведут их персонажи, они целиком доверяются едва изобретенным героям и, радуясь их свободе, извлекают из нее известную выгоду. В крайнем виде это писатель-либертарианец, тип сочинителя относительно редкий, но я бы мог назвать Вам несколько известных имен. Другая крайность – писатель-диктатор. Классический случай – Флобер. Его метод – подолгу, бывает годами, часто болезненно-скрупулезно прорабатывать подробнейший план действий, чтобы потом не отступать от разработанной схемы по принципу: “роман готов, осталось написать”. Героям в таком романе рассчитывать на свободу бессмысленно. Независимости от авторской воли – ноль.

Эти две крайности задают широкий диапазон возможных отношений. Чаще всего писатель знает, что́ хочет от персонажа, но позволяет ему ту или иную степень самостоятельности. Промежуточные варианты отношений могут допускать взаимную выгоду сторон: автор предоставляет герою относительную независимость, допускает возможность инициативы, чтобы персонаж, по своей воле, сам подсказывал сюжетные ходы, не злоупотребляя свободой.

Главный же вопрос, и он многогранен – это вопрос о распределении ответственности. В какой мере автор отвечает за поступки персонажа? И перед кем – перед читателем, перед самим персонажем? В какой мере персонаж отвечает за автора – и перед кем – перед читателем, перед самим автором? По отношению к своим героям автор часто выставляет себя провокатором, но и герои способны провоцировать автора, – какова цена провокативности каждого? И т. д., и т. п.

О проблеме произвола обеих сторон предлагаю, Евгения Львовна, подумать самостоятельно.

Можно также поразмыслить на досуге о моральном аспекте таких взаимоотношений: насколько это этично – пользоваться автору своим “божественным” преимуществом перед сотворенными им же героями.

Подумайте о правах персонажей: не нуждаются ли они в защите. Я иногда допускаю необходимость создания “профсоюза литературных героев” – могут же авторы создавать свои объединения вроде Литфонда и Союза писателей, – чем хуже герои?

Не только автор помнит о читателе (хотя помнит о нем не всегда), но и персонаж по-своему ощущает читательское присутствие. Читатель не пассивный участник драмы. Герои чувствуют взгляд его на себе. Иногда персонажу хочется понравиться читателю, что не входит в авторский расчет, – автор, скорее всего, будет гнобить героя, но повернувшись к читателю спиной. Иногда (и это чаще) наоборот – сколько бы автор ни пытался выставить персонажа в выгодном свете, герой изо всех сил сопротивляется этому.

Автор обязан быть убедительным; в противном случае грош цена его трудам. Но убедительность – лишь одна сторона медали.

Другая – не должно быть запаха пота.

Не дело читателя знать, каких усилий автору стоил порядок в им созданном мире. Свою власть над персонажем, а наипаче насилие над ним (чаще всего неизбежное) автор обязан скрывать. И насилие – в самом широком смысле: над текстом, над своим воображением, над героями сотворенного мира…

Несамостоятельность героев автор – в общем – должен скрывать, во всяком случае, контролировать, но точно так же он должен скрывать, во что обходятся ему эти сокрытия и контроль. Даже в том случае, когда он автор-диктатор.

Возьмем упомянутого Флобера.

При всем сопротивлении натиску автора покоренная им “Мадам Бовари” не пахнет потом (с кавычками она или без).

Ни роман (текст), ни персонаж (личность) не должны пахнуть потом (кроме особых случаев авторского произвола).

Автор за это отвечает и перед читателем, и перед героем – во благо обоим.

Как бы сильно ни сопротивлялся персонаж автору, как бы автор ни давил на героя – запах пота должен быть исключен.

Автор должен скрывать следы борьбы со своим персонажем (он много что обязан скрывать, но это – прежде всего).

Внесите в свои мне посвященные записи в Вашем журнале (который в столе) мой афоризм:

– Мадам Бовари не пахнет потом.

Обдумайте, что я сказал, и Вам многое станет понятно.

Лично я никогда не потею.

И вы никто, ну никто не замечаете, что я не потею. Не о том думаете, не туда смотрите. Мне бывает смешно рядом с вами. И грустно.

Обращаю внимание – открытым текстом: не пахнет потом, не пахнет “Преступление и наказание”!..

Вы хоть это способны понять?

Ладно, проехали. Соответствующую главу на этом месте можно будет назвать

ЕЩЕ РАЗ

ОБ ОТНОШЕНИЯХ

[15]

Предлагаю отвлечься от моей персоны с ее сложным самоощущением и представить роман в ином свете, более Вам, надеюсь, понятном – как кочковидный ландшафт (во всяком случае, начало первой главы, о ней речь и пойдет).

Будем, как с кочки на кочку, перепрыгивать с абзаца на абзац – только медленно, паря, зависая в воздухе, пусть наш неторопливый темп отвечает медленному чтению. В заявляемой книге, когда напишу, будет еще медленнее, а здесь, в неторопливой нашей заявке, – медленно, но не совсем…

Степенность нам позволит кое-что усмотреть – усмотреть и высмотреть.

Итак, начало романа.

Берем окончательный текст. Канонический.

В первом же абзаце появляется главный герой.

И точно: появляется. Возникает.

Ну вот, знаменитое:

“В начале июля, в чрезвычайно жаркое время, под вечер, один молодой человек вышел из своей каморки, которую нанимал от жильцов в С-м переулке, на улицу и медленно, как бы в нерешимости, отправился к К-ну мосту”.

Обратите внимание: “один молодой человек”, то есть некто.

Знаете, что мне напоминает это возникновение? Или нет: что похоже на это возникновение?.. Появление из ничего, из какого-то ниоткуда героев пьесы Томаса Стоппарда “Розенкранц и Гильденстерн мертвы”. Если не читали, могли видеть одноименный фильм, который Стоппард сам и поставил. Два молодых человека, разбуженные неведомой силой, обнаруживают себя Розенкранцем и Гильденстерном и, побуждаемые наведенным извне влечением, отправляются в “этот” мир, посланными выполнять какие-то несформулированные задачи, чтобы, ничего не совершив и тем самым выполнив свою миссию, оказаться вздернутыми на виселице. Стоппард уловил странную функциональность героев, друзей Гамлета, их несамостоятельность, зависимость от авторского замысла, демонстрирующего свою непреклонную волю. В фильме они тоже выходят “из своей каморки” (что-то вроде сарая) и тут же оказываются на свету.

Вот и Раскольников – на свету нашего внимания – сам не понимает, зачем он здесь, “и медленно, как бы в нерешимости” делает первые шаги в романе.

Нас интересует, как этот некто становится кем-то.

Причем как будто помимо воли автора, сам по себе. На самом деле воля автора проявляется в осторожности: он словно опасается спугнуть этого едва обозначенного призрака – осмотрительно будет ему дозволять потихонечку-полегонечку воплощаться, искусно умалчивая об одном и отвлекая внимание от другого…

Герой еще не вполне материален, он не назван по имени; о прошлом его, есть ли оно вообще, мы узнаем лишь о наиближайшем: что с ним случилось минуту назад – собственно, ничего особенного, “он благополучно избегнул встречи со своею хозяйкой на лестнице”, – дается контрастное изображение лестницы, подчеркивающее незримость, чаемую героем:

“мимо хозяйкиной кухни” он пытается проходить незаметным. “Каждый раз”. То есть прошлое как бы есть, но в размерности, заданной повторяемостью.

“Каждый раз” относится к “проходя мимо”… “И каждый раз молодой человек, проходя мимо, чувствовал какое-то…” – “какое-то”! – первым “какое-то” начинается тихий парад неопределенных местоимений, – “чувствовал какое-то болезненное и трусливое ощущение, которого стыдился и от которого морщился”.

Надо ли говорить, насколько живы еще у автора впечатления от висбаденского отеля?

“Он был должен кругом хозяйке и боялся с нею встретиться”.

Необходима коррекция положения героя: “Не то чтоб он был так труслив и забит, совсем даже напротив…” – с поясняющей оговоркой: “но с некоторого времени он был в раздражительном и напряженном состоянии, похожем на ипохондрию”.

И снова все дано как-то размыто: “не то чтоб… с некоторых пор… похожем на…” – но этого вполне достаточно, чтобы ожидать от такого двуногого как раз чего-нибудь этакого… Важное дополнение (автор знает, что впереди): “Он до того углубился в себя и уединился от всех, что боялся даже всякой встречи, не только встречи с хозяйкой”. А также встречи с читателем. О котором, конечно, не знает, но подсознательный страх есть. Вот об этом и заботится автор, представляя героя в облаке неопределенности. Автору скрытность героя куда нужнее, чем самому герою. Неверный жест в сторону персонажа – и вопросы уже к автору будут: по своей ли воле пойдет на убийство? Должен ведь по своей. А попробуйте-ка заставить. И чтобы не в ущерб достоверности… Ясное дело: авторское принуждение должно быть мягким. Гибким, спокойным… незаметным для внешнего наблюдателя… или, вернее, едва-едва заметным и только в силу рефлексии героя, которую следует ему позволить, придав ей направление и интенсивность… Доброжелательным, если угодно, должно быть принуждение… участливым (помните, каким видится авторское “существо” самому автору? – “непогрешаемым”, “всеведущим”, “наивным”…).

Мы так и не узнаем причину “состояния, похожего на ипохондрию”. Бедность? Вроде бы названа бедность. Но из дальнейшего видно, что это не главное. Если опасения Раскольникова действительно ипохондрические, то относятся они прежде всего к состоянию мозга. Убедите меня, что это не так.

“Он был задавлен бедностью; но даже стесненное положение в последнее время перестало тяготить его”. Сказано так, что не хочется спрашивать почему. Но: “Насущными делами своими он совсем перестал и не хотел заниматься”. Так почему все-таки перестал и не хотел заниматься? Не оттого ли бедность задавила, что отказался, как дальше узнаем, от любой позитивной деятельности? Уроки потерял и не ищет. А не нужны ему, и так хорошо! Друг его Разумихин в таком же положении (“очень беден и решительно сам, один, содержал себя”) – пожалуйста: зарабатывает переводами, даже на публичный дом хватает; только наш-то откажется от переводов, когда Разумихин предложит часть своей, сказали бы мы, халтуры. “Работает же Разумихин!

Да я озлился и не захотел”, – это он уже потом Соне признается, ближе к финалу; тогда определенности больше будет, а сейчас, на первой странице он сам не понимает, что у него в голове.

“Никакой хозяйки, в сущности, он не боялся, что бы та ни замышляла против него”. Тут снова коррекция отношений с хозяйкой. Автору необходимо отметить смелость только что явленного героя, хотя бы потенциальную – ввиду перспективы. И далее – тут сочинителю нет нужды фантазировать, достаточно вспомнить унижения в висбаденском отеле: “Но останавливаться на лестнице, слушать всякий вздор про всю эту обыденную дребедень, до которой ему нет никакого дела, все эти приставания о платеже, угрозы, жалобы, и при этом самому изворачиваться, извиняться, лгать, – нет уж, лучше проскользнуть как-нибудь кошкой по лестнице и улизнуть, чтобы никто не видал”.

Достоевский, как помним, в обеденное время предпочитал выходить из гостиницы на глазах владельца отеля, дабы тот не подумал, что даже нет на обед у этого неплатежеспособного постояльца; в иных случаях он, конечно, старался избегать встречи с хозяином, – так что сказано от души, много личного. Замечательно: оба они, Достоевский и его персонаж, спускаясь вот таким макаром по лестнице, думали об одном и том же – об убийстве. Знаете, очень часто про то говорят, как читатель отождествляет себя с героем; поверьте мне, это все ерунда по сравнению с тем, как с героем отождествляет себя автор – во время работы над повестью или романом; уж я-то знаю, не обману. Достоевский, весь в работе, незаметно спускаясь по лестнице, думал, как грохнет кого-то руками своего героя, был он сам в это время своим персонажем (в известных пределах, конечно, но поверьте, в очень широких…), героем, которого сам же толкал на мокрое дело; а персонаж, спускаясь по лестнице, думал о том, что надумала ему всевластная сила – автор, о котором он и не знал ничего в своем измерении…

Добавлю, что жертвой намечен изначально был кредитор – тип, одинаково нелюбимый обоими. Тот, кому оба должны.

Ну и до кучи, раз упомянут мнимый обед: оба отлучены от стола. Нашему-то хоть иногда Настасья щей приносит помимо чая спитого, а вот многоопытному автору их образов значительно хуже: “…не приказано давать ни обеда, ни чаю, ни кофею…” (из письма Сусловой в десятый день по рулеточной катастрофе). “Иногда отказывают в свечке по вечерам…” (оттуда же). “Свечи у него не было”, – узнаём чуть позже о Раскольникове (в шестой главе); да ладно, этот переживет – не писатель.

“Впрочем, на этот раз страх встречи с своею кредиторшей даже его самого поразил по выходе на улицу”.

Четвертый абзац я привел полностью – одна фраза. Образец рефлексии. Герой поражается собственным ощущениям, что в свою очередь чревато тем, что потом назовут потоком сознания (о нем ниже). А кроме того, автору необходимо вывести героя снова на улицу, чтобы он поспешил догнать сам себя на К-ном мосту, к которому уже подходил в первом абзаце.

А теперь – с козырей. Это пятый абзац с начала романа. Нас приглашают в черепную коробку героя. Он думает. (“Со странною улыбкой”.) Целый абзац заключен в кавычки. Мы читаем путаные мысли молодого человека (выставленного “всем на вид одного из членов нового поколения”), тогда как сам он от нас вроде бы прячется.

Евгения Львовна, это уже по Вашей части. Согласитесь – подарок для изучения. Не о том ли мечтаете Вы, чтобы так вот с листа читать наши мысли?

Понимаю. Человек, скажете Вы, мыслит иначе – не текстом. Без развернутых фраз, без кавычек, а это всё – литературный прием (позапрошлого века!). Допустим. Только о герое чуть ниже сказано будет, что склонен он к бормотанию. Кто знает, он, может, только думает “со странною улыбкой”, что думает, а на самом деле бормочет. Бубнежу-то Вы поверите больше, не так ли?

Оно все-таки стоит того, чтобы в заявляемой книге остановиться на этом подробнее.

Этот абзац – резервуар намеков. В настоящей заявке на будущую книгу я разрешаю коснуться себе только главного: в мыслях героя звучит указательное местоимение это.

“Ну зачем я теперь иду? Разве я способен на это? Разве это серьезно? Совсем не серьезно. Так, ради фантазии сам себя тешу; игрушки! Да, пожалуй что и игрушки!”

Нам еще, по сути, ничего не сообщено о герое – ну, бедный студент-ипохондрик, – а кто он, что он, зачем и откуда? – но мы уже знаем мысли его, причем самые сокровенные. Впрочем, тоже явленные нам в самой неопределенной форме. Как будто. А на самом деле вполне пригодные к расшифровке читателем… Герой как будто что-то хочет скрыть от себя, но от нас-то скрыть ему трудно…

Автор таким образом задает правила отношений между читателем и героем. Иногда мы будем проникать в голову персонажа, причем чаще всего в минуты его сомнений, возражений себе самому, укоров, когда он чувствует, что здесь что-то не то – за ним как будто следят из нашего измерения (мы с автором на одной стороне бытия).

А самое интересное – читатель знает больше героя!.. Герой еще способен сомневаться, станет ли он убивать. “Ну зачем я иду? Разве я способен на это?” Конечно способен. Не просто способен, а обязательно убьешь!.. И откуда же это знает читатель, Евгения Львовна?.. Вы-то знаете сразу – и не потому, что Вам рассказали или показали в кино… А откуда, откуда?.. Ну как же! Да оттуда, матушка, что прежде чем книгу открыть, вы, читатель, прочли название, а оно – “Преступление и наказание”!.. А не “Три мушкетера”… Это герой еще не осведомлен, что убьет, а мы-то заранее знаем! Не отвертеться ему.

Шестой абзац. Следует яркая картина этой части СПб – “…известка, леса, кирпич, пыль…” – но ключевое слово “вонь”; на общем фоне контрастнее различается облик героя – общий план: у героя, оказывается, “тонкие черты” – это на них мелькнуло “чувство глубочайшего омерзения”.

Появился повод (возможность) коснуться внешности.

“Кстати, он был замечательно хорош собою, с прекрасными темными глазами, темно-рус, ростом выше среднего, тонок и строен”.

Будто солнечный луч скользнул по герою. Об этом промолвлено между делом (сказано ж: “кстати”), словно нарочно для будущих экранизаторов и экзаменаторов-садистов; нормальный же читатель волен забыть эту фразу, тем более что сам герой уже в следующем предложении демонстрирует пример беспамятства: “Но скоро он впал как бы в глубокую задумчивость, даже, вернее сказать, как бы в какое-то забытье, и пошел, уже не замечая окружающего, да и не желая замечать его”. И далее – о той самой манере думать вслух: “Изредка только бормотал он что-то про себя, от своей привычки к монологам…”

Вот-вот, бормотал…

Задержимся на бормотании. Прямые мысли героя будут нам подаваться двояко – когда герой “думает” и когда “бормочет”. Так, он будет бормотать “в смущении” прямо через абзац, сетуя на свою приметную шляпу. (Ее описанию уделяется больше красок, чем внешности героя, хотя справедливости ради: шляпа ведь тоже элемент внешности…) Скоро его бормотанием, едва ли не на полглавы, прозвучит монолог о печальном положении семьи и безвыходности своего положения. “И какой случай навсегда потерял!” – пробормочет он, не сумев добыть топор в хозяйкиной кухне. “Боже мой! Надо бежать, бежать!” – пробормочет, уже убив. Будет панически бормотать, собираясь в полицейскую контору. Будет еще бормотать и еще… И “думать” пространными монологами. Вопрос: всегда ли он “думает” не бормоча? Он, может быть, постоянно бормочет?

Описание красивой внешности героя, данное короткой проходной фразой, контрастное мерзостям окружающих декораций, летней вони и тому подобному, прицеплено к более ёмкому сообщению о бормотании. В романе, ближе к концу, будет дан еще поведенческий портрет героя – проницательным Свидригайловым, и тоже, как это ни удивительно, в связи с бормотанием: “Я уже несколько раз смотрел на вас сбоку. Вы выходите из дому – еще держите голову прямо. С двадцати шагов вы уже ее опускаете, руки складываете назад. Вы смотрите и, очевидно, ни пред собою, ни по бокам уже ничего не видите. Наконец, начинаете шевелить губами и разговаривать сами с собой, причем иногда вы высвобождаете руку и декламируете, наконец, останавливаетесь среди дороги надолго. Это очень нехорошо-с. Может быть, вас кое-кто и замечает, кроме меня, а уж это невыгодно”.

Примечательно, что читатель проницательным свидригайловским взглядом не наделен, хотя бормочущим герой объявлен в самом начале. Казалось бы, видь, раз глядишь на него, как он губами шевелит, декламирует, руками размахивает, ан нет – не замечаем.

Читатель вообще представляет героя более адекватным; согласитесь, бормотание и “думанье” для нас как бы одно – лишь бы кавычки были!.. Но если прав Свидригайлов (а он прав, конечно), таким ли мы представляем героя, каким его видят жители Петербурга? Надо ли что-нибудь расследовать было наихитроумнейшему Порфирию Петровичу, когда герой все сам набормотал и выбормотал?

Фокус, однако, в том, что Свидригайлов, столь выразительно изображая Раскольникова, объясняет его постоянный бубнеж как бы задним числом. Дело не в нашей невнимательности – на первых страницах романа никто не мог таким ярким видеть Раскольникова. Он еще просто не материализовался. Он был для всех почти привидение, и для повествователя – тоже. Узелок ощущений, не совсем человек. Человек без имени, не то чтобы невидимка, но в рыжей циммермановской шляпе какая-то неопределенность.

“«Если о сю пору я так боюсь, что же было бы, если б и действительно как-нибудь случилось до самого дела дойти?..» – подумал он невольно, проходя в четвертый этаж”.

Подумал или пробормотал?

“Должно быть, молодой человек взглянул на нее каким-нибудь особенным взглядом, потому что и в ее глазах мелькнула вдруг опять прежняя недоверчивость. – Раскольников, студент, был у вас назад тому месяц, – поспешил пробормотать молодой человек с полупоклоном, вспомнив, что надо быть любезнее”.

Что любезнее надо быть, это правильно вспомнил. Важнее другое. Он также вспомнил свое имя. Вернее, фамилию. Произнес ее. Он Раскольников.

Этапный момент материализации.

Для одной главы многовато, пожалуй. Смотреть в лупу на текст – глава разрастется!.. Продолжим в следующей, а эту я бы назвал в заявляемой книге:

ВОЗНИКНОВЕНИЕ ГЕРОЯ

ИЗ НИЧЕГО

[16]

Ну что ж, Евгения Львовна, Вы внимательный читатель, это меня радует! Отвечаю на Ваш вопрос, почему я пропустил известное место с подсчетом шагов до дома Алены Ивановны. Это девятый абзац с начала романа. Отвечу охотно.

Пропустил по ряду причин. Во-первых, место слишком известное, а жанр моего выступления – заявка на книгу (всего лишь), тогда как душа лежит к вещам, не затронутым прежде. Во-вторых, мой брат, близнец, уже высказывался по вопросу публично, – разумнее всего Вас отослать к его незаурядной работе. В-третьих, к теме Как у Достоевского получается вопрос о шагах, подумалось мне, добавляет немного. По третьему пункту, на свежую голову, я изменил свое мнение, чему помогло замечание Ваше.

Необходима цитата.

“Идти ему было немного; он даже знал, сколько шагов от ворот его дома: ровно семьсот тридцать.

Как-то раз он их сосчитал, когда уж очень размечтался”.

Брат мой разглядел здесь противоречие. Счет шагов требует сосредоточенности; нельзя быть сосредоточенным, размечтавшись. То есть думая о постороннем.

Раскольников в таком состоянии – в состоянии задумчивости – не мог считать шаги. И уж точно их не считал Достоевский. Достоевский “вышагивал” сцены романа, мысленно – текст, монологи героев; какая тут шагометрия, когда в голове это? Считать же отдельно зачем-то шаги была для него слишком непозволительная роскошь. “Делать ему было нечего?” – спрашивает мой брат саркастически. И здесь я с ним совершенно согласен. Меньше всего Достоевский мечтал угодить будущим литературным краеведам.

Откуда же взялись 730 шагов? Взял навскидку. Прикинул и написал. Если рассмотреть других числовых “конкурентов” того же порядка, 730 окажется в более выгодном положении (благозвучность, ритм фразы и даже – в известном приближении – скрытая аллюзия на “Пиковую даму”: “тройка, семерка, туз”…); брат мой, близнец, изучил вопрос в различных аспектах – да, 730 предпочтительнее других чисел.

Я со своей стороны проверял расстояния по карте Гугла (интернет предлагает возможности, о которых в прошлом даже мечтать не могли знаменитые краеведы, озабоченные шагометрией) и должен Вам доложить: не сходится. Даже варьируя в разумных пределах коэффициент шага… Нигде не получается 730 шагов полностью. Можете сами проверить, это легко.

В одном я с братом не совсем согласен.

Обращаясь к своей читательской аудитории (а я немаловажная часть ее), он восклицает – по смыслу так: давно ли вы сами считали шаги – допустим, от дома до торгового центра или до автобусной остановки, и вообще, как вы представляете это – “четыреста восемьдесят семь, четыреста восемьдесят восемь, четыреста восемьдесят девять”?.. То есть, по его мысли, занятие мало того что бессмысленное, но еще и невозможное: чтобы не сбиться и верно считать, надо плестись неестественно медленно.

Ошибка симптоматичная. Похоже, человечество действительно теряет навыки. Наверное, так бы сегодня считал шаги любой пешеход, если бы ему того захотелось; интересно, далеко бы он ушел? – но в прошлом, во времена Достоевского, шаги считали технично.

Знаете ли Вы, что в русской классической литературе есть другой персонаж, озадаченный тем же? Пьер Безухов, взятый французами в плен!.. Примечательно, что Толстой и Достоевский заставляли своих героев считать шаги примерно в одно и то же время, – не случайно же оба романа “пересеклись” на страницах “Русского вестника”!.. (Правда, задолго до пленения Пьера и всего лишь в одном номере.)

Но как получается у Безухова это!..

“Пьер шел, оглядываясь по сторонам, считая шаги по три, и загибал на пальцах. Обращаясь к дождю, он внутренно приговаривал: ну-ка, ну-ка, еще, еще наддай”.

Понимаете, Евгения Львовна? Была отработана техника счета! Это же элементарно, когда знаете правило!.. И если Пьер Безухов, человек сугубо гражданский, умел считать шаги, то уж военный инженер Достоевский тем более! Другое дело, что не было у него времени (и необходимости!) заниматься глупостями такими; истинный подсчет шагов для условного персонажа не входил в число его художественных задач. И здесь мой брат уже правильно говорит: 730 шагов – это просто деталь, маркер достоверности, такой же, как липкий стол в распивочной и “слишком неприметная” шляпа Раскольникова – “высокая, круглая, циммермановская” – “вся в дырках и пятнах”.

А если шагать в соответствии со стихотворным ритмом, имея в виду какой-нибудь поэтический образец, счет шагов значительно облегчается. Но думать при этом о постороннем не получается – проверял экспериментально. Для справки (может, Вам интересно): расстояние от меня до Вашего кабинета, где растет мирт, – 52 шага.

Но у меня теперь к Вам вопрос, Евгения Львовна. У Толстого дальше:

“Ему казалось, что он ни о чем не думает; но далеко и глубоко где-то что-то важное и утешительное думала его душа”.

Так думал он или не думал, считая шаги? По-моему, когда думает душа, причем “глубоко”, это не совсем то, что думаешь ты. Нет, я нахожу, что не думал. Был сосредоточен на шагах. Так и Раскольников должен был думать исключительно о шагах, а не о чем-то мечтать.

С другой стороны, сам Достоевский в какой-то необычайной эйфории летом 1866-го – это когда сроки с ненаписанным романом для Стелловского припекать стали, – сразу два романа писать вознамеривался, утром – один, вечером – другой… До этого вроде бы не дошло, историю “Игрока” мы знаем, но ведь верно же – собирался: два романа и одновременно!.. “Я хочу сделать небывалую и эксцентрическую вещь…” Как это? Возможно ль такое? Или в самом деле мозги у них у обоих, у Раскольникова и автора его, какими-то небывалыми способностями обладали – одновременно думать о разном?

А вот если в действительности исторически соблюлась линейная последовательность в написании текстов, без всякого подобного параллелизма, без всякой одновременности, не подтверждает ли это косвенно как раз невозможность Раскольникову одновременно считать шаги и мечтать о чем-то, а?

Хотелось бы услышать мнение специалиста.

Главу как-нибудь так можно будет назвать:

ЧИСЛО ШАГОВ

[17]

Евгения Львовна, вы меня удивляете! Вы действительно заинтересовались моими суждениями о расстоянии в 730 шагов, мне это ужасно приятно. Поздравляю! Вам привелось разглядеть, что 730 – это по числу дней ровно два невисокосных года! Восхищаюсь Вашей прозорливостью. Надеюсь, Вас не сильно расстрою, сказав, что Вы не первый, кто это заметил. Беды никакой здесь нет. Суть, конечно, не в том, что оно лежит на поверхности; Вы – Вы, дорогая Евгения Львовна, – самостоятельно обнаружили это – вот что важно чрезвычайно. А то, что приходит в разные головы, способно притязать на правду.

Вся проблематика этой версии числа 730 – в интерпретации ее календарной природы. Ну, два раза по 365 дней – и что? Что это значит? Убедительных доводов в пользу концепции я не встречал. С братом моим близнецом, помню, тоже об этом говаривали.

Он, если память не подводит меня, грешил на Михаила Михайловича Достоевского – тот занял девять тысяч рублей у их богатой тетушки на издание совместно с Федором Михайловичем журнала – взял в долг и умер, – а брал он в долг аккурат на два года, и будто бы этот срок застрял в подкорке Достоевского, озабоченного долгом брата. Но тут, не вдаваясь в подробности, кое-что притянуто за уши (лично на мой взгляд). Так и не пришли мы к определенному убеждению. Знаете, если честно, я давно не вспоминал об этом; даже забыл, что 730 это два раза по 365. И вот Вы напомнили, и как-то у меня сейчас прояснилось, мне кажется…

Смотрите. Безотносительно конкретных случаев. Да все с теми же долгами и прочими обязательствами – Достоевский постоянно держал в голове сроки: полгода, год, полтора, два года. Это действительно у него в подсознании было. Но из перечисленных знаковых величин только последняя – два года – выражается круглым числом: 730 (можете также учесть, что годы работы над романом невисокосными были). Вот собственно и все. А большего и не надо. Прикинул порядок в нужный момент изобретения фразы, и круглое число 730 само из подсознания выскочило. А что? Хорошо: 730 шагов.

Получается, расстояние в шагах соотносится с временны́м интервалом, выражающим идею срока (в самом широком ее понимании), а стало быть, выражает ни много ни мало идею долга – вообще, по любым обязательствам. Можно и так сказать: каждый шаг – это шаг к расплате.

И Вы знаете, мне это нравится. Лучшего объяснения я не встречал. Без ложной скромности говорю. Надо же, как мы с Вами придумали!.. Спасибо, что напомнили. Нет, хорошо, хорошо…

Что касается Ваших других наблюдений за числом 730, здесь я восторгов не тороплюсь выражать. Согласен, 73 – простое число, делится только на себя и на единицу. Да и пусть, если ему так нравится! При чем тут Достоевский?

Я Вам другое скажу (если уж думать в этом направлении): проводилось исследование, – ссылку дать не могу, но факт, – да и сами Вы это разузнать можете[1]. Просили прохожих на улице назвать любое двузначное число до ста, выбор оказался довольно неравномерный по распределению, и знаете, в лидерах кто, число какое? – ну, называйте! – жаль, не догадался Вас раньше проверить… Да, 37. Почему-то чаще других выбирают. А следом за ним – 73. Для нужд Достоевского 37 мало подходит – слишком близко от дома 370 шагов, а вот 73 раза по десять – самое то. Заметьте, эксперимент проводился вне всякой связи с Достоевским, просто Ваши коллеги, Евгения Львовна, да будет Вам известно, уже давно к числу 37 интерес проявляют – что-то оно значит в мозгах наших.

И да, в ту же копилку. В кошельке, экспроприированном Раскольниковым, как выясняется в Эпилоге, число рублей было 317. Видите, у Достоевского снова выскакивают тройка и семерка. Анаграмма числа 731, что по счету шагов всего на один шаг дальше. А если вспомнить, что туз – это и есть единица, то тут чистой воды те заветные карты, правда в другом порядке – может быть, чтобы не бросалось в глаза?

Главное не увлекаться… От чего бы я Вас хотел предостеречь, Евгения Львовна, – от увлечения нумерологией, оно до добра не доводит.

А вот двухлетний срок – это дело. Тут, мне кажется, мы в корень зрим.

Не думал, что займусь в этой книге шагами. Но раз мы коснулись темы пространственных перемещений, давайте всё же абстрагируемся от числовых выражений и отметим качественную природу движений героя – ведомость.

Он тот, кто ведом. Персонаж, не принадлежащий себе. Все остальные самодостаточны, а он нет. Он чувствует сам, что есть некая сила, руководящая им.

Ведомый – и вместе с тем наделен интуицией: предчувствует существование высшей силы (воли автора).

Не будем пренебрегать этой непреднамеренной заметкой, так и назовем главу, ей соответствующую в заявляемой книге, – ГЛАВА-ПРИМЕЧАНИЕ

К ПРЕДЫДУЩЕЙ

ГЛАВЕ

[18]

Достоевский ходил на “пробу” к ростовщику Готфридту, чтобы послать по своим следам Раскольникова. И вот Раскольников по следам Достоевского – в своем уже преображенном писателем мире – доходит до дома Алены Ивановны. Он поднимается по лестнице. Он не знает, чьими впечатлениями сейчас живет.

Колокольчик и все такое…

Понимаете, Евгения Львовна, он не знает, что все это было уже с кем-то, с неким неведомым ему Достоевским, – как-то так и не так, но все-таки было.

Я предлагаю Вам ключ к пониманию эпизода.

Представим: Раскольников приходит к Алене Ивановне не как ее будущий убийца, а как сочинитель, замысливший роман о бывшем студенте, который собрался убить процентщицу, а в данный момент приходит на “пробу”. Та же линия поведения, что и у Достоевского, посетившего 15 октября ничего не подозревавшего Готфридта. Два охотника за впечатлениями – Раскольников и Достоевский.

Нам понятно волнение Достоевского, поймавшего, что ли, волну, – автор видит, ощущает, чувствует – и видимое, ощущаемое, чувствуемое, преображаясь, обещает удачу; ее страшно спугнуть.

“Звонок брякнул слабо, как будто был сделан из жести, а не из меди”. (Надо увидеть, услышать, запомнить, прийти домой – записать…)

Порог… перегородка… крошечная кухня…

Раскольников представляется… “с полупоклоном, вспомнив, что надо любезнее”. (Надо исполнить определенную роль, – как вел бы себя будущий убийца в сочиняемом романе…)

Вот и у Готфридта, наверно, была подобная реакция – смущенный необычным поведением Достоевского, глядел, “не отводя своих вопрошающих глаз от его лица”.

“…Как бы в раздумье…”

Желтые обои, герани, кисейные занавески на окнах…

Раскольников-литератор – “быстрым взглядом окинул он всё в комнате, чтобы по возможности изучить и запомнить расположение” (вот, вот: “изучить и запомнить” – пригодится все это будущему герою).

“Но в комнате не было ничего особенного”.

Ничего особенного, но мебель обозначается подробно, хотя и без литературных красивостей (сейчас не до них).

Подробности фиксируются, пожалуй, избыточно. Будущему убийце не надо запоминать, желтые рамки “двух-трех грошовых картинок” (так двух или трех?), изображавших “немецких барышень с птицами в руках” (заметим: немецких! – Достоевский у Готфридта отметил бы обязательно, ох как это он не любил!), – убийце не надо, но писателю грех пропустить, а Раскольников в этот момент как бы замещает автора, который пишет роман.

“Всё было чисто: и мебель, и полы были оттерты под лоск; всё блестело”.

Раскольников “с любопытством покосился на ситцевую занавеску перед дверью во вторую, крошечную комнату…” – там “постель и комод”, и туда, говорится, “он еще ни разу не заглядывал”. Создается впечатление, что мы знаем больше Раскольникова – о постели и комоде нам сообщено сверх его знания, ведь он туда еще не заглядывал; или Раскольников знает то, чего не знает (такое бывает); впрочем, может и догадаться.

Далее происходит знаменательный разговор.

“– Заклад принес, вот-с! – И он вынул из кармана старые плоские серебряные часы. На оборотной дощечке их был изображен глобус. Цепочка была стальная”.

Мы знаем прототип этих часов. Те золотые – с цепочкой. Вряд ли у Достоевского к золотым часам цепочка стальной была, это уж он герою такую – к серебряным – для бедности…

“– А с пустяками ходишь, батюшка, ничего, почитай, не стоит. За колечко вам прошлый раз два билетика внесла, а оно и купить-то его новое у ювелира за полтора рубля можно”.

То “маленькое золотое колечко, с тремя какими-то красными камешками, подаренное ему при прощании сестрой, на память”, принесло Раскольникову два рубля (“билетика”). Позже мы узнаём, что на обратном пути платежеспособный Раскольников нашел возможным зайти в “один плохонький трактиришко” и заказать чаю; там он и услышал знаменательный разговор студента и офицера, предопределивший цепь дальнейших событий. Таким образом, заложенное колечко – это больше, чем обыкновенный заклад, это залог завязки романа. Литературный герой приносит память о сестре в жертву намечающемуся сюжету литературного произведения.

Между прочим, подобным залогом завязки, но еще в рукописной редакции, становится приносимая в жертву намечающемуся сюжету память о матери – “серебряное крошечное колечко, из какого-то монастыря, от матери еще досталось”, – им герой расплачивается за пиво – поступок, предопределивший встречу с Мармеладовым. Вот Вам нюанс: сначала герой просто, подойдя к застойке, “снял свое серебряное кольцо”, но Достоевскому показалось этой жертвы мало, он это вычеркнул (перед глазами том 7, стр. 98, сноска), вычеркнул и написал иначе, усилив значение жертвы упоминанием монастыря и матери; попутно “кольцо” превратилось в “крошечное колечко”, каковым оно и будет существовать в окончательном тексте. А то, что станет золотым и сестриным, пусть Вас не смущает, Евгения Львовна, другого кольца у Раскольникова быть не могло, это всё то же.

“– Рубля четыре дайте, отцовские. Я скоро деньги получу”.

Ну да: “Я скоро деньги получу” – универсальная формула; ею Достоевский пользовался неоднократно – по печальной необходимости (висбаденские впечатления свежи). А если это отголосок посещения Готфридта, то чистая правда: деньги от Каткова уже здесь.

“– Полтора рубля-с и процент вперед, коли хотите-с”.

Недорого. Готфридт оценил золотые часы Достоевского в 38 рублей на руки. Ну так то ж золотые. То автор, а то персонаж… Любопытно, что, убив старуху, Раскольников обнаружит в комоде (мы говорили об этом) золотые часы, судя по всему, самого автора (ну так получается!..), вместе с тем его собственные, серебряные так и не попадутся ему на глаза, так и останутся в квартире покойницы закладом.

Оскорбленный Раскольников хочет уйти, но вспоминает, что “идти ему некуда и что он еще за другим пришел” (в самом деле, пришел “за другим”, коль скоро он, по-нашему, литератор…).

Старуха уходит за занавески в другую комнату, и внимание Раскольникова еще сильнее обостряется. Он прислушивается к тому, как отпирается комод; его мысль – о ключах, которые “в правом кармане носит” (“на одной связке, в стальном кольце…”), он догадывается о существовании “еще какой-нибудь шкатулки”, для которой предназначен ключ, рисующийся в его воображении крупным планом – “всех больше, втрое, с зубчатою бороздкой, конечно, не от комода…”

“– Вот-с, батюшка: коли по гривне в месяц с рубля, так за полтора рубля причтется с вас пятнадцать копеек, за месяц вперед-с”.

Жестоко. Но если по факту – так ли несправедливо?.. Он же не собирался через месяц расплачиваться!

Куда милосерднее – за более дорогие часы – Готфридт рассчитывался с Достоевским: во-первых, не брал вперед, как эта скряга, а во-вторых, набрасывал пять копеек с рубля (тогда как старуха – десять). К середине февраля будущего года тридцать восемь рублей, полученные нашим классиком в октябре, обернутся на выкупе суммой в сорок пять рублей шестьдесят копеек.

(Я здесь, пересчитав, учел ошибку Достоевского: в списке заложенных вещей, им для себя составленном и опубликованном Т.Н.Орнатской, выкупная цена часов 45 рублей 70 копеек, тогда как пересчет нам дает 45 рублей 60 копеек…)

Получается, 7 рублей 60 копеек – это плата Достоевского за впечатления, столь необходимые для работы над эпизодом.

“Да за два прежних рубля с вас еще причитается по сему же счету вперед двадцать копеек”.

За то самое колечко. Два рубля – “пустяк”, по выражению Алены Ивановны. Примечательно, что в середине января 1866-го Достоевский сам, будто следуя по стопам своего персонажа, заложит у того же Готфридта за два рубля запонки. Двухрублевый “пустяк” покажется еще выразительней, если учтем, что в тот же день истечет срок по векселю бумажной фабрики прямо-таки на величину катковского аванса – всё те же 300 рублей. Интересно, вспоминал ли Достоевский, закладывая запонки, такой же двухрублевый заклад колечка Раскольникова, уже осуществившийся в тексте? А ведь он еще не знал, как это ни покажется удивительным, что роман поставлен в номер “Русского вестника” и до выхода первых глав остается всего две недели!

“…Приходится же вам теперь всего получить за часы ваши рубль пятнадцать копеек. Вот получите-с.

– Как! так уже теперь рубль пятнадцать копеек!

– Точно так-с”.

А вот и не точно!.. Алена Ивановна сама себя обсчитала. “Молодой человек спорить не стал и взял деньги”. Еще бы! Он нагрел ее на двадцать копеек!

Евгения Львовна, сосредоточьтесь! Покажется невероятным, но я не знаю случая, чтобы кто-то на это обратил внимание!.. Или я с ума сошел и не умею считать?

Смотрите: прежде, закладывая на месяц колечко, Раскольников получил с процентщицы две “бумажки”, то есть два рубля. Об этом говорится в романе три раза. Сейчас, продлевая просроченный заклад на месяц, она вычитает наперед свои 10 %, т. е. 20 копеек с двух рублей. Но тогда-то, при закладе, она не вычла вперед за месяц, иначе дала бы один рубль восемьдесят копеек, в романе же точно речь идет о двух рублях. Она бы могла исправить оплошность и вычесть сейчас те 20 копеек за прошлый месяц, но она вычитает за месяц вперед, а те 20 копеек за прошлый месяц так и забываются ею. По идее, Раскольников за свои часы должен был бы получить еще на 20 копеек меньше, т. е. за вычетом денег за оба месяца (а не за один – будущий) не рубль пятнадцать, а всего 95 копеек. Или отказаться от выкупа колечка.

Что скажете, Евгения Львовна? Прав я в расчетах? Согласен, Алена Ивановна не могла ошибиться, но Достоевский, тут возражу, – мог. Я ж Вам показал выше, как он себя обсчитал на десять копеек в расчетах с Готфридтом (по крайней мере, в записке для самого себя). Он с деньгами вообще как-то лихо обходился, нельзя не признать. Захотите потренировать себя в арифметике, откройте 83-й том “Литературного наследства”, там в записной тетради на 1864–1865 гг. по долгам бесчисленным прорва приводится цифр, можете проверить вычисления. Лично мне недосуг. Да и книги нет под рукой.

Но не будем мелочиться… Мысль моя такова – для вывода. Раскольников, когда на “пробу” идет, имеет в голове замысел, суть которого читателю не раскрывается прямо, хотя читатель и сам уже все понимает. Эпизод написан, однако, так, что нельзя определить строго, готовится ли Раскольников к убийству старухи или же он готовится роман написать, как ее убивает некто похожий на него самого; в обоих случаях “проба” отвечает одной цели – подготовке задуманного. Получается, что в этом эпизоде герой и автор как бы взаимозаменяемые субъекты. Достоевский сам побывал в похожей ситуации – посетителя, замыслившего роман об убийстве. Его реальный случай, видится мне, спроектирован на романную ситуацию.

Главу можно было бы так назвать:

РУБЛИ И КОПЕЙКИ

[19]

Раскольников – персонаж с поручением; оно включает три пункта: 1) убить; 2) раскаяться; 3) донести на себя.

Самый проблемный пункт 2. Одним поручением тут не отделаешься.

Проще всего отправить на убийство.

Автор играет с Раскольниковым в кошки-мышки. Он и принуждает героя идти на убийство, он же позволяет герою сопротивляться, и верно: подчинись герой авторскому поручению беспрекословно, получится из него просто хладнокровный мясник – Достоевскому такого героя не надо. Его герой трепетен.

Миролюбивая часть Раскольникова, желающая предотвратить роковой шаг, могла бы себя почитать независимой сущностью, тогда как остальное в Раскольникове подчинялось бы неопознанной воле, – только нет, как бы не так, – как бы ни двоился и ни троился Раскольников, все его составляющие во власти автора.

И все же герой сопротивляется. Реально сопротивляется. Но не когда, готовясь к убийству, думает: “Господи!.. покажи мне путь мой, а я отрекаюсь от этой проклятой… мечты моей!” – (эти мысли автор ему и навел), а когда затрудняет создателю свое воплощение, материализацию себя из эфемерных интенций и флюидов замысла. Чем живее Раскольников, тем труднее сообразовать его с авторским поручением – тем больше возникает “почему”, на которые как-то надо ответить.

И соответственно, тем меньше Раскольникову хочется на себя доносить. Раскаиваться тем больше не хочется.

Парадокс в том, что полноценность жизни главного героя этому роману вредна.

Может быть, поэтому Раскольников как персонаж оставляет ощущение недовоплощенности.

Вы дочитаете роман до конца, а многое ли узнаете о главном герое? Прошлое его как было в самом начале, так и осталось в тумане. Шутка ли сказать, но только в Эпилоге мы узнаём, что за ним числится подвиг. Оказывается, убийца двух женщин полтора года назад спас на пожаре двух детишек. И сам обгорел. А мы и не знали. Об этом сообщила суду хозяйка, у которой Раскольников и прежде квартировал – еще у Пяти углов. А что же автор молчал? Такой факт биографии!..

Понятно, что Достоевский выгораживал героя, хотел ему срок скостить в Эпилоге. Но сказать, что придумал он это по ходу работы – в самом конце, когда дело коснулось суда, – не совсем будет точно. Финал с самого начала виделся героическим (мы уже говорили об этом): пожар, спасение, обгоревший герой… А уж потом и раскаянье – на эмоциональном подъеме. Наметки того – в подготовительных материалах. Но вариант не прошел. Слава Зевесу!.. Так и не могло получиться – с пожаром-то. Уж очень бы фальшиво пошло, случись настоящий пожар и прояви себя герой Дядей Стёпой… (Евгения Львовна, Вы моложе меня, Вы “Дядю Стёпу” читали?..) К тому же герой стал сам получаться, стал сам оживать… И только в Эпилоге Достоевский о давнем подвиге вспомнил – и то для суда. Мол, молодец, кто б мог подумать!..

Но как же могло получиться, что в основном тексте романа даже намека на это нет?

И про чахоточного университетского товарища с его дряхлым отцом тоже узнаем в Эпилоге: Раскольников, оказывается, “из последних средств своих помогал… чахоточному… товарищу… и почти содержал его в продолжение полугода”. А после смерти того “ходил за оставшимся в живых старым и расслабленным отцом умершего… поместил наконец этого старика в больницу, а когда тот тоже умер, похоронил его”. Это откопал для суда Разумихин. Этого никто не знал (интересно, знал ли Раскольников)… Положим, Раскольников не желал вспоминать и думать об этом, но всеведущий автор – он-то знал, он-то мог нам сообщить.

Не захотел. Не стал нам давать здорового, жизнерадостного Раскольникова, на чье недавнее прошлое есть лишь намеки, а дал нам больного, ипохондрика и депрессанта, только таким мы и знаем его, хотя впал он в состояние это совсем недавно – что ли, месяц назад…

Да о том ли мы человеке читали роман? Не подменил ли автор в самом начале героя кем-то на него не похожим?..

Нет, такое бывает: что-то с человеком стрясется, и узнаём о нем много хорошего, о чем и не догадывались раньше. Только есть ощущение, тут какой-то иной вариант. Попробуем перечитать роман, держа в голове, что главный герой спаситель двух маленьких детей (спас с риском для жизни), – ух как нам будет мешать это знание!.. Быстро покажется: врет автор!.. Оно и Раскольникову будет мешать, оно загрязняет его теорию посторонним, как раз “арифметическим” мотивом: коль я двух детушек спас, право имею двух теток грохнуть (ну, допустим, одну… хотя бы одну!.. но по факту двух, раз так получилось…), типа того, да?.. а ведь не в этом идея была, не во взаимозачете. Вот и не помнит он о спасенных детишках, а может, даже не знает, потому что автор от него самого утаил и вообще отказался от этой идеи с пожаром, когда работал над окончательным текстом, – так бы и не вспомнил, когда б не суд в Эпилоге.

А что Вы хотите? Недовоплощенность – родовое пятно Раскольникова, он с ним как появился на свет в романе, так и живет. Ноги его на “пробу” привели к старухе – узнаем фамилию героя и что был у него отец (часы-то отцовские). Зашел в распивочную – еще черта человеческая: подвластен воздействию пива. Очень дозированно “человеческое” в нем подается. Мармеладов уже всю подноготную про себя выдал – узнаём, как дочь проституткой стала, и всё-всё-всё самое-самое, а главный герой затаился, слушает, а самого как бы и нет. Он такой никакой и до дома проводит яркого Мармеладова, и поприсутствует на сцене семейного скандала в чужом углу, а себя разве что подаянием проявит – да, добрый, но маловато как-то по сравнению с теми, кто себя уже вовсю проявил – с этим пьяницей искрометным…

И так далее, я ж только заявку составляю, негоже мне углубляться, Вы уж сами задумайтесь… будут идеи – рад обсудить.

И да, пока не забыл. Вы мне тут сказали, что научились технично измерять расстояние шагами, это похвально. Не совсем понимаю, в чем смысл исследования: число шагов от моей палаты до Вашего кабинета, где растет мирт, и число шагов от Вас до процедурной в сумме 73, по Вашему утверждению.

Хорошо. Я Вас услышал.

Но как бы главу назвать? Как-нибудь вроде этого:

ЗЫБКОСТЬ

[20]

Старуха, взяв “заклад”, уставилась на Раскольникова.

“Она смотрела внимательно, злобно и недоверчиво. Прошло с минуту…” Для читателя в отличие от Раскольникова эта минута прошла незаметно.

Но далее читатель и Раскольников соприсутствуют одновременно. Долготе переживания героя отвечает длина читаемого текста, это соприсутствие описывающего (от начала второй минуты до первого жеста Раскольникова):

“…ему показалось даже в ее глазах что-то вроде насмешки, как будто она уже обо всем догадалась. Он чувствовал, что теряется, что ему почти страшно, что кажется, смотри она так, не говори ни слова еще с полминуты, то он бы убежал от нее”.

На чтение этого фрагмента уходит примерно четверть минуты, затянись он еще на столько же – как на чтение вот этой фразы, – и Раскольников, не выдержав взгляда, бросился бы, сказано, вон, – роман завершился бы, практически не начавшись.

Или это был бы другой роман – о человеке, который чуть не убил. Тоже открываются неплохие возможности.

Но Раскольников нашел в себе силы произнести некоторые слова – оба как будто опомнились.

И снова длительность короткого разговора соответствует числу печатных знаков.

Время начинает замедляться, когда старуха поворачивается спиной к Раскольникову.

“Стараясь развязать снурок и оборотясь к окну, к свету…” – (Шкловский когда-то описал подобный прием, названный им “замедлением”); тут вот и тормозит автор, сообщая в скобках об окнах, словно о важном о чем-то: —

“…(все окна у ней были заперты, несмотря на духоту), она на несколько секунд совсем его оставила и стала к нему задом”.

Между тем текст, сообщающий о возне старухи со “свертком”, читается уже больше десяти секунд, а каждая секунда на вес золота.

Раскольников “расстегнул пальто и высвободил топор из петли, но еще не вынул совсем, а только придерживал правою рукой под одеждой…”

Кино. Замедленная съемка.

“Руки его были ужасно слабы; самому ему слышалось, как они, с каждым мгновением…”

Вот так: мгновениям счет пошел, – во всяком случае, мгновения различимы.

“…всё более немели и деревенели”.

Слыша руки свои, он ощущает различия в ощущениях: “неметь” и “деревенеть” – не одно и то же; Вы не согласны, Евгения Львовна?

“Он боялся, что выпустит топор… вдруг голова его как бы закружилась”.

(И да, – о мгновениях в этом романе. “Наступило мгновенное молчание”. Такое только у Достоевского могло быть – вот кто не думал о мгновеньях свысока.

“Он несколько мгновений молча и пристально в нее вглядывался…” – здесь мгновение как единица времени, их множество счетное.

А вот мгновение имеет вполне конкретную продолжительность, причем немалую: “В это мгновение кто-то три раза стукнул в дверь”. Это к Соне пришел Лебезятников.

Еще нестандартные случаи мгновений из “Преступления и наказания”:

“На мгновение ответа не было”.

“Было одно мгновение (самое последнее)”.

“Прошло еще мгновение”.)

“– Да что он тут навертел! – с досадой вскричала старуха и пошевелилась в его сторону”.

Это последние слова в ее жизни. Ну и к кому же они обращены? Явно не к Раскольникову. Вы скажете: к себе. Да вот не совсем к себе. К себе – можно себе под нос буркнуть или про себя подумать… а тут – более чем сдержанная в общении – она прокричала.

Последние слова обращает старуха – нет, не к себе, а к Вам, Евгения Львовна. К Вам – читателю!

Она, конечно, не думает о Вашем присутствии, но тут уже все само по себе происходит; в такой миг и догадка может мелькнуть. Это у нее само вырвалось.

И не в том смысл этих слов последних в ее жизни, что они бессмысленны, а в том, что, обращаясь к Вам с ними, она не знает, что Вы с ним, с Раскольниковым, заодно.

И это главное: она не знает, что Вы заодно.

А Вы заодно!

А как же иначе?

“Ни одного мига нельзя было терять более”.

И правильно. Сколько он уже этих мгновений потерял, слушая, как руки немеют и деревенеют. Хватит. За дело!

Нет, Вы чувствуете, что фраза обращена к Вам, Евгения Львовна, лично к читателю, и предполагает как минимум с Вашей стороны понимание?

“Он вынул топор…” О да, только нет: оцените, как “тягуче и долго” (сказал бы поэт) длится выражающее главное действие предложение; как здесь визуально фиксируется в стиле замедленной съемки, казалось бы, стремительное движение:

“Он вынул топор совсем, взмахнул его обеими руками, едва себя чувствуя, и почти без усилия, почти машинально, опустил на голову обухом”.

Одним пониманием Вам не отделаться…

“Силы его тут как бы не было. Но как только он раз опустил топор, тут и родилась в нем сила”.

Потому что Вы помогли, потому что вы – вместе.

Вы уже давно соучастник. Как Вы там говорите? – читатель должен отождествлять с героем себя? Вот, вот! Да Вы соучастником стали раньше, чем он сам решение принял. Он еще сомневался, а Вы уже знали: убийству быть! И когда вместе с ним топор у дворника слямзили, и когда поднимались по лестнице, “поминутно прислушиваясь”, и когда вместе с ним в колокольчик звонили. Это ему вроде поддержки, не мог он знать о ней, но что есть, то есть – ведь только что топор сил не хватало держать, и вдруг – “родилась в нем сила”.

А дальше, без пропуска, дается удивительный – по уместности – портрет Алены Ивановны.

“Старуха, как всегда, была простоволосая. Светлые с проседью, жиденькие волосы ее, по обыкновению жирно смазанные маслом, были заплетены в крысиную косичку и подобраны под осколок роговой гребенки, торчащей на ее затылке”.

Вроде бы такому описанию самое место при первом появлении персонажа; портрет и о характере кое-что говорит – волосы-то не целой гребенкой подобраны, а каким-то ее обломком, “осколком”, – но подождите, когда это и кто так ее затылок разглядывает? Неужели, грохнув топором, Раскольников? Возможно ли такое? Или это, открутить назад несколько мгновений, таковой она сзади представляется тому, кто замах уже сделал, но еще не “опустил топор”? Микроретроспекция такая…

Так это Вы и видите, Евгения Львовна, это Вам все показано. С подробностями. Только крестиком не обозначено, куда – тюк!..

Герой уже видел всё это несколько мгновений назад, топор он опустил, и силу почувствовал, и всё такое, а теперь Вам надо увидеть, – в повествовании, предназначенном для Вас (оно по всяку для Вас), действует линия задержки: Вам показано с запозданием. Знаете ли, на этом участке цепи Вы на какую-то секунду-другую не совпали с героем; наблюдается небольшой фазовый сдвиг ваших с ним восприятий. И неспроста: больше ведь не увидите, а это важно – “жиденькие волосы”, “крысиная косичка”, – чтобы потом не испытывать жалости, не санкционированной автором, к персонажу.

Ах, Евгения Львовна, Евгения Львовна!.. Вы не согласны?.. Говорите, Вы ни при чем?.. Это он, дескать, сам рассматривает, без Вашего участия?.. Просто удар был не сильный… Вот она и стоит на ногах, а упадет позже… и крови нет… а он просто смотрит… и ждет… Он, а не Вы… Так? Скажите еще про осколок гребенки – что это и есть результат удара!.. Топором раскололо… Ага, гребенку… А про фазовый сдвиг, про линию задержки это я персонально для Вас придумал… чтобы Вас посмущать… Хорошо, хорошо… Я придумал. Если Вам так приятнее… Дальше идем?

Следующая фраза и есть то верное, то самое всамделишное:

“Удар пришелся в самое темя, чему способствовал ее малый рост”.

Точно: малому росту благодаря случилось по темечку. Не поспоришь. Только Раскольникову сейчас меньше всего интересно, что способствовало удару в самое темя, явно не для него про малый рост пояснение. А для кого же сказано, кого достоверность факта волнует?

“Она вскрикнула, но очень слабо, и вдруг вся осела к полу, хотя и успела еще поднять обе руки к голове”.

Не кажется ли Вам, Евгения Львовна, что уступительный союз “хотя” придает особо зловещую обстоятельность этому предложению? В самом деле, откуда “хотя”? Разве она осела к полу вопреки тому, что успела поднять к голове руки? То есть, в общем случае, ей можно было и не оседать к полу, коль скоро она успела поднять обе руки к голове?

Извините, что Вас спрашиваю, но Вы – там, Вам виднее, понятнее…

А что? Всё как хотели: читатель к седьмой главе свыкся с героем, благо он продемонстрировал успехи в материализации, стал на человека похож, на одного из нас, грешных, – поступками отличился, доброту проявил, сочувствие вызвал – в тех или иных ситуациях; отождествление, как Вы любите, состоялось – в том смысле хотя бы, что видеть мир его глазами Вам не зазорно, и при всей мрачности перспективы доверие к нему определенно испытывается, вместе по городу бродите, слезы сыновней любви проливаете, пьяненькую девочку спасаете, видите один кошмарный сон, а пережить вместе один кошмар это уже почти интим, – ладно, вестимо, убьет он старуху, таков сюжет, будем читать, – сами-то, поди, во дворе переждете или как-нибудь Вас, автор даст, оповестят о содеянном… На присутствие при убийстве и тем более на соучастие Вы не подписывались… Только что ж получается? Это подстава тут получается!.. Да Вас тут вместе, что ли, скрестили?.. Глядь, и топор один на двоих… и один теперь взгляд… – и не отвернуться!..

“В одной руке еще продолжала держать «заклад». Тут он изо всей силы…”

Да, да, Евгения Львовна, это Вы, читатель, силы ему придаете!..

“…ударил раз и другой, всё обухом и всё по темени. Кровь хлынула, как из опрокинутого стакана, и тело повалилось навзничь”.

Не имею учеников ноне, а то бы им всяких тем позадавал для курсовых по роману, – например: “Стакан в «Преступлении и наказании». Предметность и мера”. Помните первый стакан пива, какое он принес Раскольникову наслаждение!.. А теперь – стакан крови. Другие эмоции.

А скоро он будет свидетелем другой гибели и услышит обстоятельный комментарий некоего проходного чиновника: “…это чахотка-с; хлынет этак кровь и задавит. С одною моею родственницей, еще недавно свидетелем был, и этак стакана полтора вдруг-с…” Да уж: эхо-событие, таких в романе много отзвуков. Тут не столько ему, главному герою, напоминание (кто его знает, слышит он или нет), сколько нам… сколько Вам, Евгения Львовна, – Вы же тоже “свидетелем” были и тоже “недавно” – не тогда же?

“Он отступил, дал упасть и тотчас же нагнулся к ее лицу; она была уже мертвая. Глаза были вытаращены, как будто хотели выпрыгнуть, а лоб и всё лицо были сморщены и искажены судорогой”.

Стало быть, больно было. Только с третьего удара завалил. Боль-то дикой была, куда уж без этого… Только о кратковременности не говорите. Ее переходный опыт не предполагает длительности. Как мгновение и вечность тут сопрягаются, мы не знаем. Ибо времени нет, – говорится в другом романе у того же автора (впрочем, это из Откровения). Это для тех, кто натурально жив, для тех, кто здесь еще, для кого пока время худо-бедно идет – для Раскольникова, для Вас, Евгения Львовна, как свидетеля и соучастника, для Лизаветы, поднимающейся по лестнице… в эту минуту живой пока. Назначил себя судией, не подумав, что суд намечается – Страшный. Боль и страдания в этот мир он привнесет с неизбежностью. А что на том свете бабусю ждет, не нам судить, – ад ей, какой бы она ни была, он здесь приготовил… Удивительно, что в его умственных построениях фактор боли вообще не учитывался. Но простите, Евгения Львовна, вот Вы медик, – допустим, его теория совершенно верна – и что? – исполнение топором, да еще при отсутствии опыта, это ж Вам не эвтаназия посредством укола.

(Всё забываю спросить вас, что думаете о лоботомии…)

А хотите, Вам скажу по секрету. Между нами. В книге, думаю, об этом не надо. Вы там выпученные глаза разглядели… которые словно выпрыгнуть собирались… и другие детали. Знаете это что? Он потом скажет сестре: ты думаешь, я старуху убил, я себя убил… Так то и есть. Это он. Он – мертвый.

Передохну и продолжу.

Главу так бы назвал:

КАК ЧИТАТЕЛЬ

СТАЛ СОУЧАСТНИКОМ

[21]

Евгения Львовна! А я так и думал, что роль соучастника Вам не понравится. Только зря Вы так энергично у себя в кабинете, где растет мирт, мне возражали – будто я Вас в чем-то обвинить собираюсь. Упаси боже мне Вас винить! Я совсем о другом. Я писал лишь о силе приема. Как у него получается. Федор Михайлович еще тот провокатор. И Ваши оправдания тому свидетельство.

Да, о свидетельстве, к слову… Ваше одно замечание мне показалось вполне остроумным. Я Вас давеча назвал “свидетелем и соучастником”. А может только одно быть – или ты свидетель, или ты соучастник. Нет, правда, замечено тонко – спасибо!

Могу на это ответить: с юридической точки зрения, наверное, действительно так, или – или. Но по ситуации немножко не так. Смотря с какой стороны посмотреть. Вы – читатель. Вы не просто свидетель, Вы свидетель единственный (автор не в счет)!

А кто ж как не Вы? Не мебель же!.. И теперь знание о происшедшем ляжет тяжким бременем на Вас.

Ваше присутствие в романе автору необходимо, Евгения Львовна, но задается оно не прямо, как, допустим, могло бы обозначаться прямыми апелляциями к читателю или хотя бы выраженным пониманием Вашего читательского существования, нет, Евгения Львовна, Вам навязывается не учтенная поверхностной стороной сюжета роль единственного свидетеля и сверх того – соучастника, нравится Вам или нет, – я бы назвал эту ситуацию пассивной интерактивностью.

Ваше право, не хотите, чтобы подробно сцену обыска, то есть грабежа, разбирал, – не буду. Но почему не хотите, не скажете? Жутковато вспоминать, как лихорадочно комод вместе с ним потрошили да ту укладку из-под кровати? Говорите, он – сам. А Вы-то где были? Ладно. Хорошо. Я скажу, где были. Да Вы там везде были. Везде. Помните, Раскольникову послышалось вдруг, что “в комнате, где была старуха, ходят”. Вам же не нравится в чужих вещах копаться, да? “Он остановился и притих, как мертвый”. Оцените “как мертвый” – это в присутствии мертвеца-то – натурального, свежего!.. “Все стало тихо, стало быть, померещилось”. Сколько времени прошло, не говорится, – но “вдруг” (известно: Достоевский очень любил “вдруг”) “…вдруг явственно послышался легкий крик” – ну, дальше известно: Лизавета и все такое. Казалось бы, связь между тем “померещилось” и этим “вдруг” однозначная – явление Лизаветы в квартире. А я утверждаю, что ничего на однозначность не указывает. Я утверждаю (и Вы знаете, почему есть у меня моральные права на утверждения), что вот что. Что шаги, которые ему тогда “померещились”, вовсе не Лизаветины были – она вошла позже. Кто же там был? – спросите Вы. А я отвечу: Вы-то и были! Вы, Евгения Львовна, в известный момент персональный читатель!.. Это Ваше присутствие ему “померещилось”, это Ваше присутствие безотчетно он ощутил в сей “момент истины”. Это Вы “ходили” в его представлении. Это Вы напугали его своей невозможностью в мире его измерений. Потому он и замер не иначе “как мертвый” (безотчетно – заметьте). Мертвяками в живой природе многие в момент опасности прикидываются. Страшнее Вас, вестника иных измерений, быть никого для него не может. Вы – немыслимое. А “легкий крик” Лизаветы – это уже потом…

Вам самой-то не страшно?

Мне страшно. По природе моей, Вам хорошо известной, мне страшно – мне страшно в себе это всё ощущать.

Но я догадываюсь, эта картина Вас не вполне устраивает. Слишком абстрактна. Нет осязательности. Рыться в чужом комоде как-то понятнее. И привычнее. В том смысле привычнее, что привычнее, чем “ходить” привидением. Да я ж не настаиваю. Я ж только и отталкиваюсь, что от текста. Хотите другую аналогию, попроще? Извольте.

Вы читали “Белые ночи”? Знаю, Евгения Львовна, не читали. Ну так вот. Там слепая бабушка прикалывает к себе булавкой девушку Настю за платье. Чтобы при ней все время была. Рукоделием обе занимаются рядом – одна слепая, другая зрячая. Вот и Вас, Евгения Львовна, добросовестного читателя “Преступления и наказания”, автор в этих эпизодах прикрепил булавкой к Раскольникову. Вы с ним заодно.

И нет противоречия в двояком существовании Вашем. Оно и трояким может быть, и каким угодно множественным. Читатель и антропоморфным субъектом способен бытийствовать, и распыленным облаком…

И это Ваше счастье, что Ваше присутствие, по большому счету, герою неведомо. А представьте, он бы Вас на самом деле узрел. Силой, допустим, извращенного воображения автора. Ведь замочил бы топором, глазом не моргнув. Он бы любого убил – окажись там свидетелем. Соня бы вошла, крестовая сестра Лизаветы (крестами обменялись), – так он бы Соню. Мармеладов – Мармеладова бы. Наверное, мать не стал бы и сестру. И то не уверен. Мог бы и их, от стыда непомерного да по любви – чтобы спасти от переживаний убийственного позора.

И Разумихина, войди он… хотя не знаю… “Кох обеими руками крестится: «Если б я там, говорит, остался, он бы выскочил и меня убил топором». Русский молебен хочет служить, хе-хе!..” Это я Никодима Фомича процитировал. Смешно Никодиму Фомичу, квартальному надзирателю. “Хе-хе!” А как бы повел себя Раскольников, останься там Кох на лестнице, – ждал бы у моря погоды, действовал бы?.. Уж Вас бы точно, Евгения Львовна, – вы не просто опасный свидетель, Вы – метафизически опасный свидетель, и свидетель, кстати, умышленности, ирреальности, сочиненности его несвободного существования… И опять же, закончилось бы повествование на этом, потому что кто же читать будет, когда читатель в крови со сдвинутым черепом на полу распластался?.. Извините, представил. Меня-то лично это всё не касается. Я ведь сам по себе. Но с кем бы я тогда сейчас разговаривал, когда бы Вас вдруг не стало? Кто бы воспринимал меня в лучшем из моих воплощений? Никто. Впрочем, это уже я фантазирую, что никто. Увлекся. Пост-, знаете ли, – модернизм. Не моё-с.

Но с другой стороны, сам текст предлагает такие возможности!.. Раскольников мог ей мертвой уже голову отрубить!.. Это когда заметил снурок – шнурок – у нее на шее, как верно он догадался, с кошельком… “Дернул его, но снурок был крепок и не срывался”. Вот тогда он и “взмахнул было опять топором, чтобы рубануть по снурку тут же, по телу, сверху, но не посмел”. Две минуты ушло на возню по разрезанию топором снурка (“к тому же намок в крови”) – без прикосновения к телу. Справился. И так, наверное, лучше, чем рубить махом, но скажите мне, это ж по Вашей части, – всё ж инстинкт отвращения у него… правда же, притупился?.. “Крови между тем натекла уже целая лужа”. Это ж Вам вместе с ним одинаково зримо показано.

А до того хотел ее еще разок – в порядке контроля. “Схватил топор и намахнулся еще раз над старухой, но не опустил. Сомнения не было, что она мертвая”. Хорошо, что сомнения не было, и так, на мой вкус, перебор. “Нагнувшись и рассматривая ее опять ближе, он увидел ясно, что череп был раздроблен и даже сворочен чуть-чуть на сторону”. И это Вам тоже вместе с ним крупным планом видится. (Особенно “даже”.) Но признайтесь, Евгения Львовна, Вам ведь не хочется, как ему, пальцем потрогать? “Он было хотел пощупать пальцем, но отдернул руку; да и без того было видно”. Не было бы видно – потрогал бы. Вдруг зашевелится – так, что ли?.. Как медику опять же вопрос: а действительно было “видно” – с профессиональной точки зрения?.. точно она уже мертвой была? Я понимаю: на 99,9 % мертвой была, но может быть, на 0,1 % еще не совсем? И особенно в первый раз… когда она на пол повалилась и Вы вместе с ним в вытаращенные глаза заглядывали, точно ли уже тогда была мертвой?.. Ведь он же засомневался потом… хотел добить… Вы-то как медик должны были смерть констатировать безошибочно… по глазам… как там у вас полагается… по помутнению роговицы… Помутнились ли роговицы или в них еще что-то оставалось живое?..

А Вы на “соучастника” обижаетесь.

Всё для Вас-то хуже на самом деле. Не хочу пугать: Вы не просто соучастник, Вы больше того… Скоро я Вам докажу – с помощью одного мысленного эксперимента, – что Вы, что Вы… И самое главное – Вы со мной согласитесь. Не верите? Ну подождите, потерпите чуть-чуть.

Вы меня попросили сцену убийства Лизаветы подробно не анализировать. Сказали, что сами. Я понимаю. Нервишки. Флаг в руки. Дерзайте. Не буду мешать (и внушать постороннее). Обращу только Ваше внимание на что следовало бы обратить – на это: на дальнейшее замедление времени. Еще немного – и совсем остановится будто. Это я о непосредственном убийстве Лизаветы. Действие на самом деле стремительное, но текст словно разбух на изрядный абзац – Вы читаете, а он всё разбухает и разбухает, и словно сами растягиваете этот кошмар…

“Среди комнаты стояла Лизавета, с большим узлом в руках, и смотрела в оцепенении на убитую сестру, вся белая как полотно и как бы не в силах крикнуть.

Увидав его выбежавшего, она задрожала как лист, мелкою дрожью, и по всему лицу ее побежали судороги; приподняла руку, раскрыла было рот, но все-таки не вскрикнула и медленно, задом, стала отодвигаться от него в угол, пристально, в упор, смотря на него, но всё не крича, точно ей воздуху недоставало, чтобы крикнуть. Он бросился на нее с топором; губы ее перекосились так жалобно, как у очень маленьких детей, когда они начинают чего-нибудь пугаться, пристально смотрят на пугающий их предмет и собираются закричать. И до того эта несчастная Лизавета была проста, забита и напугана раз навсегда, что даже руки не подняла защитить себе лицо, хотя это был самый необходимо-естественный жест в эту минуту, потому что топор был прямо поднят над ее лицом. Она только чуть-чуть приподняла свою свободную левую руку, далеко не до лица, и медленно протянула ее к нему вперед, как бы отстраняя его. Удар пришелся прямо по черепу, острием, и сразу прорубил всю верхнюю часть лба, почти до темени. Она так и рухнулась”.

Да, о кошмарах тоже следовало бы поговорить. Мне эта тема очень близка. Кошмары мне от природы свойственны.

А Вам – давно ли Вам был показан сон с избиением упавшей клячи? Это был не Ваш сон, от чего он не переставал быть кошмаром для Вас тоже. Сейчас кошмар наяву – в равной степени – принадлежит обоим участникам… соучастникам… Достоевский как будто уступает обоим вам авторские права на этот кошмар. В том кошмаре с убийством заезженной лошадки вы оба были пассивными свидетелями безобразной сцены – в этом кошмаре, который уже наяву (как бы), оба Вы убиваете, и тяжело убиваете. А Вам не нравится, Вы не хотите… Раскольникова заставляет Достоевский, с этим понятно, у них отношения, но Вас-то за что? За то, что читаете и не оторваться. И невозможно выпрыгнуть из кошмара!..

Ловко Вас автор обработал, однако. После этого он может с Вами что хочет предпринимать.

Так и можно было бы назвать при соответствующей доработке эту главу:

КОШМАР НАЯВУ

[22]

Евгения Львовна, Вас беспокоит мое обещание предъявить Вам доказательства в сообщничестве с Раскольниковым… Да, Вы правы, сговора не было и быть не могло, но давайте не по закону – по совести.

Хотя в данном случае с совестью сложновато. Совесть Раскольникова совершенно чиста. Он и убил-то по совести. Можно сказать, из нравственных убеждений. Чтобы исправить погрешность мироустройства. Но давайте не будем играть словами. Убил и убил.

Я обещал Вам умственный эксперимент (а вовсе не следственный, как Вы меня неправильно поняли). Пожалуйста.

Представьте себе ситуацию. У Вас на лестничной площадке живут две соседки в квартире напротив. Однажды их убивает некто – совершает разбой. Убивает топором, грязно – мозги на полу, лужи крови и тому подобное. И все это ради каких-то безделушек, украшений, мелочи какой-то. Одна из них предположительно беременна (хотя и без этого можно – и так достаточно). Ну и вот – а Вы, допустим, выносили мусор во двор, когда убийца выходил из квартиры, Вы видели, кто это, и он Вам знаком – живет на параллельной улице, встречаетесь в овощном магазине. Вопрос: в полицию сообщите?

Нет, даже проще спросим: если к Вам полиция обратится, сообщите ли Вы ей, кто это?

Думаю, да.

Все, кого я опрашивал, говорят: да. Пусть злодей отвечает.

А теперь представьте, что Вы, читатель “Преступления и наказания”, внутри романа живете. И что дело еще не раскрыто. И что у Порфирия Петровича сомнения есть. И что вас он так прямо и спрашивает: Евгения Львовна, сдается мне, Вы можете знать истину, скажите, это Раскольников?

Сомневаюсь, что ответите утвердительно: да!

Кого бы я ни спрашивал из прочитавших роман, выдавать Раскольникова Порфирию Петровичу никто не желает. Вилять начинают. Пытаются уйти от ответа. Говорят: а я тут при чем? Мол, пусть сам ищет. Могут и соврать откровенно.

Но что ж это значит, как не укрывательство!

Вот Вы и сообщник! (Если не вдаваться в тонкости юриспруденции касательно терминологии…)

Но не спорьте, не спорьте, сообщник же – по самоощущению так и есть. А если будете утверждать, что по нашему законодательству уголовная ответственность за несообщение о совершённых тяжких преступлениях предусмотрена не во всех случаях, я Вам назову эти случаи: это когда Вы супруг или близкий родственник преступника. Если так, то конечно – Раскольников и есть почти что родственник наш! Так нам он Достоевским предъявлен!.. Не то чтоб сильно любимый, но все же не посторонний нам, из серии “в семье не без урода”; за недолгое романное время мы с горемыкой свыклись уже и в самом деле почти породнились… Вам так по душе? Только давайте, Евгения Львовна, наше теперешнее либеральное законодательство отличать от законов времен Достоевского. Да и не в юриспруденции дело, в конце концов!.. Говорю же, читатель романа становится по самоощущению, пускай и навязанному авторской волей, кем? – укрывателем преступника, совершившего двойное убийство при отягчающих обстоятельствах!..

Видите, в какое положение Достоевский поставил читателя?

То-то!

Не знаю, что Вы думаете о нейролингвистическом программировании, но я не виноват; это всё он, дорогая Евгения Львовна.

И все же согласитесь: ваши, не конкретно Ваши, а вообще ваши читательские симпатии к Раскольникову весьма специфические. Если позволите, я все-таки себя исключаю из неисчислимого коллектива читателей, – я ж, Вам известно, могу под читателя канать только в плане самопознания, как читатель себя самого; ибо я Вы знаете кто.

А вы – каждый сам по себе и все вместе? Каково вам дружить с Раскольниковым? Вот Вы, Евгения Львовна, которая сама по себе, Вы как?.. Чем сильнее Вас пытается Достоевский сблизить с Родионом Романовичем, тем сильнее Вам хочется обозначить дистанцию, не так ли? Есть что-то в Раскольникове фатально чужое, инородное – не из Вашей породы (а ведь “родственничек” почти – по интимности-то сближений). Каторжане эту чуждость почувствуют остро – различат опасность для всех чего-то нечеловеческого в нем, другого. От такого или подальше держатся, или при случае от таких избавляются. Неприязнь к нему объяснят в Эпилоге тем для себя, что в Бога будто бы не верует (с этим на самом деле сложнее). Характерно, что нападут на него “все разом… с остервенением” после того, как будет в церкви “молиться вместе со всеми”. Разберитесь-ка, убить “на второй неделе Великого поста” – великий то грех или, наоборот, подвиг, коль скоро убийство “безбожника”… В голову того каторжного, что бросился на Раскольникова “в решительном исступлении”, проникнуть читателю не дано, а ведь там ну если не “теория” (тот и слова такого не знал), то свое соображение было, определенно “идейное”, и не потому ли Раскольников ожидал удара “спокойно и молча”, что встретился с родственным чем-то?..

Хотя отличие очевидное: сам он приговор выносил индивидуально, здесь ему – сообща. Тоже “по совести”, а стало быть, справедливо. Удалась бы попытка убить его (в Эпилоге), и был бы он тогда, по сути, казнен – только по куда более суровому приговору, чем вынес суд, и не за преступление, им совершенное, а за роковое, независимое от него самого отклонение, обособляющее от других в популяции.

Не в том тут главное, что “безбожник”, и уж совсем не в том, что “барин”, а в том, что – меченый.

Он – меченый. Мечен он прежде, чем появился на свет – то есть на тот К-н мост в первом абзаце романа. Избранник, он авторское получил поручение, и нельзя не исполнить. Он для того и появился на свет, чтобы избранником быть – чтобы исполнять порученное. В мире героев романа – людей “нормальных” – он совершенный чужак. (Про Розенкранца и Гильденстерна писал в этих заметках, если читали.) Нездешний он. Из инобытия.

Да Вы сами попытайтесь осмыслить свое восприятие Раскольникова. Вы же к нему как к смертнику относитесь, причем на всем романном протяжении, кроме последней эпиложной страницы; не в том смысле, что необратимо приговорен еще до приговора, а в том, что действительно предвечный мертвяк – конченный… еще до начала.

“Кто я? Я поконченный человек, больше ничего. Человек, пожалуй, чувствующий и сочувствующий, пожалуй, кой-что и знающий, но уж совершенно поконченный”. Это Порфирий Петрович Раскольникову говорит о себе, а можно было бы так Раскольникову о самом себе сказать. С большим основанием.

Только Порфирий Петрович иначе на героя смотрит: “А вы – другая статья: вам Бог жизнь приготовил”. И здесь Достоевский на светлый финал намекает, еще немыслимый на странице их странного разговора.

Но это еще когда будет, светлый финал – очищение, признание, слезы… Духовное воскресение и т. п. А пока – мертвяк. Живой, но мертвяк.

Поэтому читательское сострадание к нему на уровне почти физиологическом – как к существу, способному переживать всякое вроде страхов, включая по-человечески понятные страхи быть разоблаченным. Но чтобы с вами случилось что-то подобное, вы не допускаете возможности, одновременно боитесь ее для себя представить, недопускаемую-то, отсюда вам близки эти страхи-ужасы, но с поправкой на то, что это вам не грозит.

Тут о боли шел разговор. Сомневаться можно во всем, кроме боли. Боль и есть безусловная, истинная реальность – “данная нам в ощущениях”. В этом мире ей предоставлена полнота выражения. Когда Вас трясет электрическим током, Вы никто, Вы не личность, у Вас нет мыслей, Вы и есть – боль, равновеликая всей Вселенной, потому что кроме боли сейчас нет ничего.

Мы об этом часто с братом моим говорили, с братом моим близнецом. Для него боль во вселенской своей полноте выражает червяк на рыболовном крючке. Не образ боли, но сама боль, отрицающая реальность всего остального, включая нас с Вами, Евгения Львовна, ее в этот момент не чувствующих. Пусть будет так.

А есть болезненность. Не боль, но болезненность – применительно к индивиду.

Ей тоже свойственна полнота выражения, коль скоро будет найдено тому вместилище. Достоевский нашел: Раскольников. Живой мертвяк.

По-настоящему живые герои, не отягощенные сверхмерно поручением, способны у Достоевского на радикальный жест в конечном итоге, могут и убить себя – Свидригайлов, Ставрогин, инженер Кириллов (самый идейный из всех)… Или сделать гибельный шаг в бездну – Рогожин, Мышкин… Отдаться последним страстям…

Живому мертвяку самоубийство противоестественно. И физическая гибель ему не грозит – по крайней мере, в таком состоянии. Знал бы Раскольников, что он береженый. У Достоевского он же единственный в своем роде. Не для самоубийства его уготовил автор, не для гибели. Наоборот. Он бережется для чуда – на последней странице. Воскресение. Новый Лазарь. “Он плакал и обнимал ее колени”. И она тоже… “Их воскресила любовь, сердце одного заключало бесконечные источники жизни для сердца другого”.

Вот для этого и написал роман. И на убийство для этого автор послал Раскольникова.

А Вы пособник его. Хоть и боитесь в том признаться себе.

Он-то воскреснет в конце Эпилога, духовно воскреснет, а Вам с этим жить: Вы пособник убийцы, Евгения Львовна, пособник!

Это важная мысль, я бы выразил ее в названии этой главы:

ЧИТАТЕЛЬ-ПОСОБНИК

[23]

Вас так беспокоит, была ли беременна Лизавета?

Что за вопрос?! Конечно была.

Об этом в журнальной редакции говорится прямо – словами Насти, обращенными Раскольникову: “А ведь ребенок-то лекарский был!” Из первых рук вести: “Сама сказывала”.

В книгу это не вошло, Достоевский вычеркнул – ну и что? – в журнальной публикации все равно осталось.

Он просто скрыл факт беременности, и не только от Вас, Евгения Львовна, но и от персонажей, и от Насти даже – она ничего больше не говорит об этом, стало быть, не знает, а то бы сказала, потому что болтушка. Хотя от слуха о “поминутной беременности” никуда не уйти, это и в книге осталось: Раскольников подслушивает разговор в трактире – студента и офицера.

Знаете, Лизавета – жертва, абсолютная жертва, безусловная. Это Соня к самопожертвованию склонна – в предельных формах самоотдачи. Миколка, маляр, пострадать за благо считает – во искупление тайных грехов. То есть жертвенность с их стороны – дело выбора. А Лизавета – жертва по жизни, по слабости своей и неустроенности.

“…от смирения своего терпела. Всяк-то озорник над ней потешался”, – это из рукописной редакции слова всезнающей Насти, они в роман не вошли, но ими не пренебрегаем сейчас – потому что по смыслу их и в состоявшемся тексте подразумевается то же.

Мы с братцем моим близнецом маленькими были, нас родители отправили в пионерский лагерь “Орлята”, в младший отряд, это еще до пионерского возраста – после второго класса, не дайте соврать. Вдвоем легче, конечно. И мир постигать – тоже. Так вот, у нас в нашем отряде девочка была, крупная такая, старше всех, в общем дылда, и у нее с головой что-то. Всего боялась. Купаться для всех праздник, всем отрядом к реке ходили, там купальня была для нас, у берега. Мы в воде резвимся, она на травке сидит, на нас смотрит. Близко к воде не подходила. Идем назад, нам обоим запомнилось, она выше всех на две головы, а девочки “фокус” показать решили, мол, смотрите, смотрите, что будет. “Женя, скажи: я дура”. Она говорит: “Я дура”. “Женя, ты кто?” “Я дура”. Нас оторопь берет, помню, мне страшно стало, а они еще всех подбивают, чтобы сами спрашивали, – спроси ее, спроси!.. я дура, скажет.

И были, кто спрашивал. А она отвечала. У нее было, сколько помню, обыкновенное лицо, не какое-нибудь, но впрочем, плохо помню ее, разве что это…

Я и не думал о ней никогда, а потом мы вспоминать стали с братом моим близнецом, и виноват Достоевский в этом. Чем больше думаю о Лизавете, тем больше мне кажется, что это она в детстве. А потом из нашего детства попала в мир за пределами пионерского лагеря, и оказался он жестче, жесточе, гаже, чем Женя-ты-кто-я-дура.

В английской телеверсии романа (Би-би-си, 2002) наших зрителей возмутила сцена убийства Лизаветы (читал отзывы): Раскольников на нее с топором, а она, глядя на него, платье задирает, себя предлагая ради сохранения жизни. В романе ничего подобного, разумеется, нет. Там так: “И до того эта несчастная Лизавета была проста, забита и напугана раз навсегда, что даже руки не подняла защитить себе лицо, хотя это был самый необходимо-естественный жест в эту минуту, потому что топор был прямо поднят над ее лицом. Она только чуть-чуть приподняла свою свободную левую руку, далеко не до лица, и медленно протянула ее к нему вперед, как бы отстраняя его”. Да уж, это не платье задрать. И это движение рукой, отнюдь не случайное в тексте романа, оно позже отзовется схожим жестом у Сони, так же смотрящей в глаза Раскольникову в момент ее убийственной догадки: “…так же бессильно, с тем же испугом, смотрела она на него несколько времени и вдруг, выставив вперед левую руку, слегка, чуть-чуть, уперлась ему пальцами в грудь…” Но кино не до таких нюансов. И все же, по трезвом размышлении, я бы не стал сурово судить авторов фильма. Давайте исходить из того, что экран, при любом раскладе, это сильное упрощение книги. Придумайте, как одним кадром, без лишних слов, показать забитость, наивность Лизаветы, показать, что “чуть не идиотка” она, какой жест надо изобрести, чтобы выдал в ней ее принудительную доступность, отвечающую состоянию “поминутно беременна”, когда ею без труда способен овладеть любой желающий. Да она и предлагает убийце, по этому фильму, за сохранение жизни то, что другими от нее бесплатно берется. Почти рефлекторно. Право, эта сцена настолько дика, что в ней что-то есть. Только “она”, когда говорю, не она, конечно, а ее теледвойник, – “реальная”, книжная Лизавета не способна даже рукой защититься, куда там платье задрать!..

По отношению к Лизавете Достоевский предельно жесток.

До такой степени жесток, что убийца, главный герой, ни разу не сподобился ее пожалеть. Убил и убил.

“Она Бога узрит”. Ну да, утешение.

Что до конкретной, дежурной беременности Лизаветы, выданной Настей читателям “Русского вестника” и скрытой автором от всех в окончательной, книжной редакции, самое невероятное здесь это фигура отца. Доктор Зосимов, приятель Разумихина, приведенный им осмотреть больного Раскольникова, как-то уж совсем вдруг – по совпадению! – оказался отцом нерожденного ребеночка, убитого вместе с матерью тем, кого он лечить как раз и пришел. Ну что сказать, Достоевский любил совпадения, причем с узлами, петельками. В рукописной редакции автор тем повязал доктора с убийцей, что обоим убитая, оказывается, белье чинила, причем оба с ней не расплатились (Настя знает), а всего она будущему убийце на рубахе заплат на десять копеек “в пяти местах наставила”, да тонкой иглой, какой Настя шить не умеет (и это правильно: чем больше подробностей, тем должно выглядеть достовернее), доктор же с Лизаветою, как Настя сказала, жил. На том этапе осуществления текста и убийцу звали иначе, и доктора, и о сожительнице последнего, сразу – неотвратимо! – названной Лизаветой, можно было еще сказать “девка была сговорчивая”, – правда, с добавочкой: “И не то чтоб так своей волей, а так уж от смирения своего терпела”. Но все же – было: “сговорчивая”. Да только было – в рукописи. Что в рукописи, мы не будем считать. А вот что читать нам пришлось (пускай только в журнале), уже не вырубишь топором.

А там – устами Насти, наедине с Раскольниковым – прямо: отец – лекарь.

И ничего про сговорчивость Лизаветы, и ничего про их продолжительное сожительство. (Это в “Русском вестнике” так…)

Бац! Убитая-то беременна… Бац! Отец – лекарь (это который к убийце только что приходил!..). Каково такое услышать Раскольникову (в “Русском вестнике”)?.. Лежит на диване, в потолок уставился… Это я представляю. А у Достоевского (там): “Посмотрел на нее задумчиво, как бы не совершенно ее понимая; прежнее нетерпение блеснуло в глазах его”.

А теперь подумаем, получилось ли. Читатель “Русского вестника” мог бы сказать: не верю. Не верю, что доктор!

Я, помню, тоже, узнав о такой коллизии, не поверил сразу. Как-то чересчур нарочито, мне показалось.

А теперь я вижу всю картину событий. И чтобы мне была дана она во всей ее достоверности, мне единственно было дано до того самому докумекать, – и вот очередной парадокс: Достоевский достоверности ради все детали те убирает, все маркеры достоверности!

Как образованный лекарь мог с Лизаветой сойтись? С “почти идиоткой”, с “юродивой” (Раскольников скажет), с той, которую любой, кто хотел, мог поиметь?.. В романе этого нет. Но всё ж очевидно. Необходимость однажды заставила пойти к доктору. И скорее всего, по женской части… Он ее осмотрел. Вот и вся история. А как могло быть по-другому?

Разумеется, способен на такое должен быть человек, обладающий определенным характером – им Достоевский и наделяет доктора. “Ты малый славный, но ты, кроме всех твоих скверных качеств, еще и потаскун, это я знаю, да еще из грязных”, – по-дружески говорит Разумихин герою.

В итоге об отцовстве доктора в книжную редакцию не вошло, а вот то, что он потаскун, перешло из журнальной.

Так создаются репутации персонажей!

Трудно сказать, кого пожалел Достоевский – доктора ли, Лизавету ли, может, Раскольникова, и без того убийцу двоих, а скорее всего – Вас, Евгения Львовна.

А скорее всего – мастерски упростил задачу. А то много ненужных вопросов.

В конечном итоге грех детоубийства с Раскольникова как бы снят.

Как бы.

Но осадок остался.

Главу в заявляемой книге можно было бы так назвать:

ПРО

БЕРЕМЕННОСТЬ

[24]

О! Мне Гоголь позволен? Принят библиотечный заказ!.. Дело моё на поправку пошло?

Хотите со мной “Записки сумасшедшего” обсудить? Думаете, поведусь? Нетушки, дорогая Евгения Львовна, разбирайтесь без меня со своим Поприщиным, лечите его по своим методам. Примерять чужие безумства на мне у Вас не получится.

А давайте-ка лучше о повести “Нос” покалякаем. Это пользу Вам принесет. Потому что прямое имеет касательство к преступлению Родиона Романовича, точнее – к способам и обстоятельствам сокрытия следов преступления. Вам как пособнику Раскольникова должно быть интересно, мне кажется.

Благодарности не принимаю! – уроки эмпатии даром даю (Вам – исключительно Вам!..).

Итак, о наших баранах.

Никогда ничего не видел смешного в повести “Нос”.

Евгения Львовна, вы только себя представьте на месте героя. Нет, я не о майоре Ковалеве и не о носе, которого он лишился. На месте Ивана Яковлевича себя представьте, на месте цирюльника, с пробуждения которого начинается повествование. Жуть ведь нечеловеческая. Разрезаете хлеб на завтрак, а там он. Объект. И вы, онемев, понимаете, что стали преступником. А всего ужаснее, что содеяли нечто непостижимо чудовищное не по своей воле – будто кто-то Вами его совершил. У вас не бывает такого? По утрам особенно… Лежишь, в потолок уставившись, и ощущаешь себя рабом необратимости, достойным сурового наказания; ужас понимания этого обдает твои члены холодом, грудь словно панцирем скована, язык онемел… Прежней жизни больше не будет. Чужой нос, Вами отрезанный, – точка невозврата. Только не математическая точка, а вполне материальная, не символ.

Говорите, не надо так серьезно подходить к невозможному случаю, повесть юмористическая, сам Пушкин шуткой назвал?

Шутка шуткой, но это на обычный читательский, то есть внешний взгляд шутка и парадокс, а изнутри на ситуацию взглянуть попробуйте, Вы себя все же Иваном Яковлевичем вообразите, – вот каково ему… Вам каково?.. при всем понимании Вашем невозможности того, что, однако, случилось… Каково, сударыня, осознавать непоправимость свершившегося, когда Вы этот объект из хлеба пальцем выковыриваете? Способны ли Вы хоть как-то сопротивляться новым совершенно чудовищным обстоятельствам?

Ну конечно, с Вами ничего подобного случиться не может, отрезанный нос это из области иррационального. А мы такие рациональные все. И всё-то в жизни у нас рационально, закономерно, выверено, продуманно…

Хрен с ним, с носом. Не хотите Иваном Яковлевичем, давайте… давайте к рациональному обратимся, где причинно-следственные связи не дают в себе усомниться: представьте себя Раскольниковым. Вот Вы проснулись, и в отличие от того беспамятного цирюльника Вам определенно есть что вспомнить – всю кровавую баню вчерашнюю. Я о масштабах ужаса. И чем же тогда левый носок с пятном застывшей крови отличается от отрезанного носа? Как улика – ничем. Ничем – как источник ужаса. Окровавленная бахрома, но прежде всего – футлярчики и свёрточки, вся добыча вчерашняя, – чем же это всё не собирательный нос? Оба преступника потрясены. Оба боятся разоблачений. Оба – вполне рационально – желают избавиться от улик. И практически одним способом.

“Наконец пришло ему в голову, что не лучше ли будет пойти куда-нибудь на Неву? Там и людей меньше, и незаметнее…” Это Раскольников.

“Он решил идти к Исакиевскому мосту: не удастся ли как-нибудь швырнуть его в Неву?..” Это Иван Яковлевич, удрученный своим приобретением, – лет за семь до рождения Раскольникова.

Одинаковые соображения приходят в голову обоим, когда они – с разницей в тридцать лет – плетутся по одному и тому же Вознесенскому проспекту. Оба озадачены одним и тем же – не засветиться…

Уже это совпадение поразительно, но давайте поближе приглядимся к поведению обоих героев.

Настроение у Раскольникова паническое, у Ивана Яковлевича при схожих обстоятельствах – такое же. Обоих можно понять. Ивану Яковлевичу перед выходом из дома “мерещился алый воротник, красиво вышитый серебром, шпага… и он дрожал всем телом”, то есть предвидел встречу с квартальным надзирателем. Так и у Раскольникова то же настроение, та же дрожь: “Боялся он погони, боялся, что через полчаса, через четверть часа уже выйдет, пожалуй, инструкция следовать за ним”. Тут, заметим, ситуация обратной симметрии: Раскольников только что имел разговор с квартальным надзирателем в полицейской конторе и, забежав к себе за уликами, сразу поспешил с ними из дома – всё у него по сюжету романа в этот раз получилось, а вот Ивана Яковлевича прямо из дома с его страшной уликой так и направляет шальная судьба под бдительный взор квартального надзирателя – хуже ему, чем Раскольникову.

Или вот: Раскольников, отметим еще, только что претерпел в полицейском участке обморок, то есть он только что вернулся сюда, в эмпирическую нашу действительность, здесь оказался, а вот Иван Яковлевич, уличенный в избавлении от чужого носа, наоборот, отсюда и вовсе исчезнет. С концами. “Что далее произошло, решительно неизвестно”.

Прежде чем повернуть на проспект, убийца двух женщин “с полчаса, а может и более” бродит по набережной канала, не смея спуститься к воде, – прачки на плотах полощут бельё, “и везде люди так и кишат”. Мнится ему, что “уже все так и смотрят, встречаясь, оглядывают, как будто им и дело только до него”. И далее по тексту романа: “Отчего бы так, или мне, может быть, кажется”. Вот Ивану Яковлевичу в аналогичной ситуации не казалось. Ему с чужим носом, завернутым в тряпку, когда вышел из дома, в самом деле досаждали встречные-поперечные с глупыми приветствиями и вопросами (цирюльника здесь все знали).

Иван Яковлевич по части целеполагания вел себя четче: он сразу по Вознесенскому проспекту пошел в сторону Невы, не то что Раскольников, блуждавший по каналу сначала, – так оно и понятно: Иван Яковлевич жил, как сказано, непосредственно на Вознесенском. И вероятно, ближе к Неве, чем к Екатерининскому каналу, раз отправился с носом в том направлении. Об этом еще Михаил Золото-носов писал в связи с тем, что памятник установили неправильно. Имею в виду памятник Носу майора Ковалева. Ну конечно, знаете, на Вознесенском проспекте… Нос такой, не то мраморный, не то гранитный, на доске мемориальной – по ту сторону канала, а надо было его по эту сторону и ближе к Неве. Не будем о нем, а то зароемся. Там с ним много всякого… несообразного… Одно только скажу: если так, то Нос должен быть установлен в непосредственной близости… нет, хватит… Сделаем вдох. Выдох.

Вдох. Выдох.

В непосредственной близости от…

Достаточно!.. Рука не слушается, а я заставлю, заставлю… Не обращайте внимания, Евгения Львовна!

От места, где Раскольников свою добычу под камень прятал…

Понимаете? Вот там должен быть установлен каменный нос!.. Где-то там и жил Иван Яковлевич.

Вы здесь, Евгения Львовна?.. Я хочу сказать, что если надо чему подивиться, то вот: Раскольников полчаса болтался по набережной канала со своими злополучными уликами, Петербург словно насмехался над ним… так то же самые гоголевские места!.. и в той же мере – самые достоевские!

Ну как не удивляться этому? Гоголь и Достоевский по Столярному переулку были практически соседями… если, конечно, пренебречь временным промежутком более чем в тридцать лет. Мы о пространстве, а если времени не касаться, тут еще веселее: Гоголь вообще, получается, Достоевского с двух сторон в клещи берет – по Столярному-то!.. Смотрите: переулок небольшой, одним концом упирается в Казанскую улицу, в тот дом на Казанской, где недолгое время “понаехавший” Гоголь жил (Достоевскому тогда было семь лет и он в Москве благоденствовал), а в другом конце переулка – знаменитый дом Зверкова, упомянутый, кстати, в “Записках сумасшедшего” (почитайте, полезно), там Гоголь “Вечера на хуторе близ Диканьки” писал, это Вам любой экскурсовод расскажет. Нельзя исключать, что фантазии с носом уже там посещали Гоголя, по крайней мере тема ринопластики именно в те времена входила в моду.

Кстати, на Казанской мемориальная доска есть, хотя там Гоголь жил всего четыре месяца, а на более “гоголевском” доме Зверкова нет доски. Зато в нем сразу три гостиницы, в названиях которых имя Гоголь. (Всё меняется, но число гостиниц фиксирую на пике тамошнего гостеприимства.)

Дом Зверкова для своего времени был одним из самых высоких (и громоздких!) зданий в городе, смотрит он углом на Кокушкин мост, Гоголь по первости Кукушкиным называл… “у Кукушкина моста” адрес указывал (случались ведь, наверное, ассоциации какие-то у него в голове, как Вы думаете?). Вот отсюда, “от Гоголя” и повернул со Столярного герой Достоевского, чтобы от улик избавиться… Да ладно, от улик избавиться!.. А как Вам это нравится? – он ведь в первой же фразе романа “как бы в нерешимости” к этому К-ну мосту направляется, чем и запускает с ходу сюжет… помните, мы говорили?.. “ниоткуда”… и вдруг – раз!.. а получается, что прямо “от Гоголя”!..

Причем Достоевский мог и не знать, что там Гоголь когда-то жил. Думаю, и не знал о соседстве. И тем не менее…

Помните, меченый еще говорили?..

Топографически прямо “от Гоголя” запускается всего романа действие!..

Не будем, однако, топтаться на месте, у нас не экскурсия. Раскольников (предметы грабежа по карманам распихнуты) наконец на Вознесенский проспект сворачивает с той самой мыслью о Неве… И что Вы видите своим читательским взором по моему наущению? А то, что убийца двух женщин идет по следам ринатомиста… ринатоматра?.. ринатома?.. (короче, того, кто носы отрезает… только в этом случае не по медицинским показаниям). Мысли их относительно Невы я выше цитировал, посмотрите, они почти одинаковы, суть различия в неопределенности наречий – “куда-нибудь” и “как-нибудь”. Раскольникова тянет “куда-нибудь на Неву” – выбрать место надо ему, по обстоятельству цели, – а цирюльник Иван Яковлевич годами раньше был сразу нацелен на выполнение задачи – по обстоятельству образа действия: “швырнуть” этот нос ему надо было “как-нибудь” – не “куда-нибудь”, а “как-нибудь”, проблемы “куда” для него не существовало, он знал уже, куда и откуда: ясно, в Неву – с Исакиевского моста, с наплавного. Фокус в том, что во времена Раскольникова Исакиевский мост уже не существовал. Понимаете?

А то бы, конечно, Раскольников на Исакиевский мост пошел, а не “куда-нибудь”.

Иван Яковлевич там и попался – промахнулся он с этим “как-нибудь”, – засек его квартальный надзиратель в момент избавления от улики. Я не хочу утверждать, что отсутствие Исакиевского моста спасло Раскольникова, но ведь что-то его заставило передумать, что-то заставило повернуть назад и пойти во двор, чтобы спрятать свои улики под камень…

Что-то там было у него… в подсознании?

Понимаете, что хочу сказать: если бы повесть “Нос” была написана после “Преступления и наказания”, в поведении Ивана Яковлевича можно было бы различить элементы пародии на Раскольникова. Но это ж не так.

Вы уж меня извините за постановку вопроса, Вам про подсознание больше меня известно. Я так рассуждаю. Достоевский и Раскольников, конечно, читали “Нос” Гоголя. Вы, догадываюсь, читали не больше одного раза, но этого достаточно. Вот и Раскольников тоже. Но ни тот ни другой – в смысле ни автор, который водил пером по бумаге, ни ведомый им персонаж, то есть ни Достоевский, ни Раскольников о повести “Нос” тогда не думали – и вместе с тем столько сближений!.. Вот и говорю: подсознание. У Достоевского и Раскольникова (причем у второго независимо от воли первого) повесть “Нос” в подкорке сидела… или, не знаю, Вам виднее, в какой части головного мозга… Ноги сами понесли Раскольникова по следам того, кто “и кровь отворяют” (нам-то вывеску ту не забыть, но затерялась фамилия…). По следам пошел и вдруг передумал. Что-то “помнило” в Раскольникове о печальном опыте бесфамильного Ивана Яковлевича. Разве не так?

То же рассуждение применимо к Достоевскому. Тут автор и персонаж взаимозаменяемы.

Мне кажется, я Вас немного развлек, а то уж Вы совсем расстроились из-за своего пособничества. Ну да, у Достоевского так получается: читатель – пособник Раскольникова, и ничего не попишешь; только зачем же расстраиваться? Хотел Вам показать другую возможность. Случай похож и переживания сходны, но что Вам до того, что этот цирюльник нос кому-то отрезал и теперь намерен избежать наказания? Хоть десять раз перечитайте “Нос”, хоть пятьдесят (как я), соучастником Ивана Яковлевича себя не почувствуете. С Раскольниковым иначе, не так ли?.. Трудно, я понимаю. Вы человек совестливый, впечатлительный. Хотя и жестокий в иных проявлениях, несправедливый во многом (смело Вам говорю). Слушайте! Подобное подобным не пробовали вытеснять? Как-то у вас называется это… А Вы попробуйте. Читайте, мадам, читайте и перечитывайте повесть “Нос”, это Вам моя терапия…

Знаю, что не будете. Ну и пеняйте тогда на себя.

Я не виноват. Это Вы виноваты.

Главу назвать можно

ПРЕДШЕСТВЕННИК

[25]

Не ожидал от Вас такой впечатлительности.

Задело, задело!.. Вовсе не в моих намерениях выводить Вас из душевного равновесия, но, позвольте справедливости ради заметить, ход самооправданий Ваших никакой критики не выдерживает. Аргументы изобретать изволите. Совесть, видите ли, Ваша чиста и себя упрекнуть Вам не в чем, потому и никакой не пособник Вы, не соучастник страшного преступления. Это Вы так, Евгения Львовна, к совести своей прислушались выгодно. Ну право, нашли арбитра!.. Так ведь и Раскольников не со зла убивал, а “по совести”, мы ж говорили об этом; как раз “по совести”!.. Уж от ее-то угрызений он мучений не знал. Другое мучило. Нераскаянный, он себя в том упрекал, что высоким критериям собственной теории не сумел соответствовать, потому и прав не имел черту переступать, как показал опыт. А совесть у него, повторюсь, чиста была. Как у Вас. Если так рассуждать, это Вы, это Вы – нераскаянный соучастник!

Совесть у нее молчит!.. Нашла за что зацепиться!..

А почему Вы решили, что молчание совести непременно должно Вас – в ком совесть молчит – оправдывать?

Да и не молчит она… Молчала бы – и разговора не было бы. А Вам поговорить хочется. И меня послушать.

Я бы еще понимал, когда бы у Вас там внутри (сказать “в душе ”?.. да пойди разберись в вашей терминологии!..), говорю, когда бы там внутри действительно всё атрофировалось… Только Вы ж не совсем уж такая… Посмотрите-ка… других-то как осуждаете!..

Может, это я Ваша совесть – как Вы на это посмотрите?

Но я про Лужина, про Петра Петровича. Конкретно. Вспомнили?

Как Вас лужинские мерзости возмущали! Какое вызывали они справедливое негодование!.. Помню, Вы аж в лице менялись, когда в кабинете у Вас, где растет мирт, я о Лужине Вам сказать что-то пытался… Так на меня Вы глядели, будто корень лужинской мерзости скрыт во мне, – я тогда подумал еще: ведь знает прекрасно, кто и что перед ней, видит же, что я “Преступление и наказание”!.. Только да, я с Вами согласен: он редчайший говнюк. Кто же спорит об этом? Невозможно представить субъекта, которому бы Лужин симпатизировал. Всеобщее омерзение он вызывает. И в романе, и снаружи романа. У меня самого всё бурчит в животе, стоит Лужина вспомнить … Вы снаружи романа, я уверен, читали когда, аплодисментами гордой Дуне воздали, лишь на дверь ему показала… А как Вам самой не терпелось наперед Лебезятникова разоблачить Лужина, когда этот мерзавец бедную Соню в воровстве при всех обвинял, сам же в карман ей сторублевку подсунув!.. А потом, когда разоблаченного гада всей толпой с поминок гнали, Вы, поди, тоже мысленно чем-нибудь бросить хотели в него, подобно тому назюзюкавшемуся чиновнику, который в романной реальности в него запустил стаканом!.. И он того заслужил. Хотя, справедливости ради, никого не убивал топором. Но заслужил. Бесспорно. Мы с Достоевским всецело на Вашей стороне, Евгения Львовна. В отношении Лужина…

А в отношении Раскольникова… ну ведь правда… ничего не закипает в душе Вашей похожего…

А почему? То-то и оно. По кочану, Евгения Львовна.

Лужин хотя и не убивал никого, но бессовестный. Его осудить хочется.

А Раскольникова – нет, Вам осуждать его что-то не хочется.

Представьте, судили бы Лужина за клевету, за подлог, за ложный донос, ну или как там оно называется, вот бы наслушался про себя Петр Петрович, мерзавец.

Раскольникова, убийцу, в Эпилоге судят – и говорят о нем только хорошее.

И у Вас на душе как-то лучше становится: он по минимуму получил, да и Вас не коснулось – вроде бы сообщница, а всё без участия Вашего обошлось. Спасибо автору.

Лужин – это экран. Вот что Вам скажу. Это важно. Он экранирует Раскольникова. От окаянства. Конкретнее мне трудно выразиться. От гнусности окаянства объективной вины. Берет на себя всю неприглядную дрянь окаянства, позволяя Раскольникову оставаться нравственно чистым.

А иначе бы не получилось то, что получилось у Достоевского.

Заметьте, бессовестность Лужина проблематична. Он гиперблагонамерен. Уродливая, гипертрофированная благонамеренность толкает его на подлость. Тогда как Раскольников исправлял мировую погрешность в лице вредной никчемной старухи, Лужин исправляет мировую погрешность в лице Раскольникова. Первый – через убийство, второй – через подлог с клеветой; Соня для Лужина лишь инструмент.

Сони для Лужина нет. По убеждению Петра Петровича, ее падение абсолютно, и в столь безусловный порок, что уже не имеет значения, действительно ли она воровка или только ее таковой можно прилюдно представить. Номер с подлогом и есть представление. Петру Петровичу полицейские меры не столь интересны, расчет у него на публичный эффект.

Не получилось.

(У Лужина – не получилось; у Достоевского еще как получилось!..)

Инициативы Лужина неудачны фатально. Кажется, в свою обреченность он не способен поверить. Потому что не знает, что тоже ведомый, только ведомость его не обозначается автором явно, как ведомость Раскольникова. Ему бы после разрыва с Дуней взять по-хорошему и исчезнуть с этих страниц, а он вон какой! Задумал Соню опозорить, чтобы опозорить Раскольникова, – приготовил ловушку, не зная, что ловушка здесь исключительно для него уготовлена всевластным, но затаившимся автором. Вот и попал.

Разоблачительная речь Раскольникова прекрасна.

Вы не просто ей мысленно рукоплескали, но рукоплескали ей мысленно стоя.

Речь Раскольникова – приговор.

Осудили Лужина вместе с Раскольниковым – Вы! Теперь Вы с Раскольниковым совсем заодно – теперь заодно по совести.

Не могу лишь понять, почему Вас это смущает.

Чего Вы стесняетесь, Евгения Львовна?

О соучастии Вашем никому неведомо. Кроме меня. Кроме нас с Вами. Вы бы и сами не догадались, если бы я Вам не заметил.

Я ж не Порфирий Петрович… Дело совести, сами ж сказали.

Как мне только главу вот назвать, напишись она по этим заметкам?

Так? —

ЭКРАН

[26]

Гром среди ясного неба. Вы намерены увольняться? Вот это новость… Вместо Вас мною будет заниматься будто бы некто Кира Степановна… я ведь правильно говорю?

Не подумайте, что узнал от брата (впрочем, он еще сам не знает, и Вам известно, что это ему неизвестно).

А я, кстати, со своей стороны знаю, что Вы с моим братом регулярно беседуете обо мне в дни посещений. Теперь уже “беседовали”… И опять же не от него, как могли бы подумать. Братьям-близнецам совсем не обязательно друг друга оповещать о происходящем, ментальные наши каналы еще никто не отменял; аль не верите в такие материи, Евгения Львовна?

Убежден на все сто, он Вам говорил о Диоскурах как идеальном примере неразлучности – о Касторе и Полидевке, братьях-близнецах, правда (в отличие от нас) от разных отцов, от бога и царя; один был бессмертным, другой смертным, что не мешало им жить не разлей вода, пока не умер Кастор.

Потом Полидевк, что ли, с ним свое бессмертие на двоих поделил… Так ведь бессмертие это штука такая, – как его ни дели, всё будет бессмертие. Если бы ему Зевс разрешил свое бессмертие на все человечество поделить, все бы мы бессмертными были – или нет, не так говорю? Слушайте (в голову сейчас пришло), любое бессмертие это ведь только полвечности! Бессмертие это вектор в будущее, а в прошлом до рождения – это уже без него совсем другая вечность… Помните, Вы меня донимали деревенской баней с пауками по углам, ну свидригайловской-то? Спрашивали, не представляется ли мне вечность в виде моей комнаты с тумбочкой? А я встречно спрашивал: не представляется ли Вам, Евгения Львовна, вечность Вашим кабинетом, где растет мирт?.. Вы делали вид, что не понимаете вопроса.

Мало кто помнит, что у Раскольникова был младший брат. Он его сам не помнил, но помнил, что в детстве почтительно целовал могилку. Ну и вон как вышло-то у нас: в детстве, значит, землю на могилке целовал, а в конце романа нашего – грязную землю на Сенной площади. (Там еще на этом месте через сто тридцать семь лет вырос объект, так называемая Башня Мира, семь лет возвышалась, теперь уже всеми забыта, а брат мой близнец о ней писал в свое время очерк культурологический – “Поцелуй Раскольникова” называл…)

Кроме земли в детстве, что на могилке брата, и кроме земли уже на наших глазах, на Сенной площади, Раскольников, мы видели, еще целовал: письмо матери, ногу Сони (это поклонившись “страданию человеческому”), саму мать – сначала “в глубокой задумчивости”, потом – при прощании – ноги ей обнимая, плача… еще – портрет покойной невесты на слоновой кости… ничего не забыл?

Его же поцеловала Поленька, маленькая дочь Катерины Ивановны. “Я сейчас у мертвого был, один чиновник умер… я там все мои деньги отдал… и, кроме того, меня целовало сейчас одно существо, которое, если бы я и убил кого-нибудь, тоже бы…” А что “тоже бы” – так и не договорил Разумихину.

А что “тоже бы”?

С братом моим близнецом тут недавно о гендерной, так сказать, балакали проблематике… ну в том плане, что писатели теперь писательницы преимущественно, а читатели, которых все меньше и меньше, сплошь читательницы теперь… Но кто ж подумать мог, что и по вашему ведомству те же тенденции… Нет, я не против. Но Кира Степановна!..

Заинтригован и несколько удивлен…

Ай!

Сестра-хозяйка (или горлица в клюве – как хотите считайте) мне только что весть принесла, что Вас будто бы нету – три дня уже как. Вот те раз. Правда, что ли? С кем же я тогда разговариваю?

Н-да…

Место для главы обозначим условным названием

О БРАТЬЯХ

И ВООБЩЕ…

Часть вторая

[27]

Дорогая Кира Степановна! Рад Вас приветствовать в обстоятельствах исполнения Вами новых служебных обязанностей! Жду с нетерпением очной встречи с Вами. Искренне надеюсь, что наши отчасти служебные отношения перерастут в плодотворное сотрудничество.

Насколько я информирован, Евгения Львовна ушла в отпуск. Говорю честно, без экивоков, ее хотя бы временное отсутствие мною воспринимается как творческий праздник. Объяснюсь, это несложно. Как вы сами видите, я занят составлением заявки на литературоведческое исследование, посвященное классическому роману Федора Михайловича Достоевского (1821–1881) “Преступление и наказание” (1865–1866). В настоящей работе я опираюсь на различные положения моих прежних исследований, но в первую голову – на оригинальные тезисы публичной лекции, прочитанной прошлой осенью в Музее-квартире писателя в Кузнечном переулке; она называлась “Как у Достоевского получается”.

Работа над заявкой, в той мере, в какой она замышляется, требует жертвенной самоотдачи, бескомпромиссность которой в данных условиях мне, боюсь, не по плечу. Я благодарен Евгении Львовне за принципиальное разрешение излагать свои мысли на предоставленной ею бумаге. Меня больше радует, чем смущает, профессиональный – отдаю себе в этом отчет – интерес Евгении Львовны к моим представлениям о предмете (было бы странно, будь оно по-другому); благодарный за любые знаки поощрения, все это время я не терял надежды увлечь ее некоторыми неизученными аспектами, в известных пределах открытыми мне, и представьте себе, увлекал, это достоверно известно, однако одно серьезное (для меня серьезное!) ограничение, к сожалению, оказалось непреодолимым препятствием в моих поисках. Евгения Львовна, следуя какой-то методе, не дозволяет мне рассуждать и мыслить с позиций того, кем я на самом деле являюсь. Мне запрещено изъявлять мое истинное существо по широкому спектру всевозможных практик. Вообще говоря, под ограничение попадает всё, что так или иначе связано с моей жизнедеятельностью; вот и эта работа над заявкой книги, к сожалению, не является исключением. Я понимаю, таков лечебный метод Евгении Львовны, но позвольте выразить к нему отношение: метод порочен, по-своему репрессивен, короче, я против.

Говорю об этом с болью в сердце, потому что честно пытался приспособиться к оздоровительной системе Евгении Львовны. Не получилось! Не вышло!

А ведь мне труда не представляет большого поставить себя на место Евгении Львовны, ее коллег – на Ваше место, Кира Степановна, – я способен посмотреть на себя чужими глазами. Зачем отрицать? – есть, есть особенность, на себя обращающая внимание. Вопрос, какую ценность ей придавать. Глядя на себя взглядом позиционированно сторонним, я не вижу в себе того, что моему самосознанию вменяется как сверхценность. Здравое рассуждение по этой проблеме, сейчас демонстрируемое для Вас, по-моему, лишь подтверждает верность моего взгляда.

В широком смысле мы ведь тоже с Вами коллеги. Вы кандидат наук и я кандидат наук – кто ж виноват, что науки разные? Евгения Львовна, если верить ее словам, доктор наук – допустим, оставим в стороне субординацию, мы же не в армии. Что-то мне подсказывает, Вы должны понять меня, Кира Степановна.

Вот Вы, я в этом почти уверен, не станете на манер Евгении Львовны высматривать гипертрофию там, где ее нет, – рассматривать в этом ключе, например, мою память. Память у меня вполне обычная, и напрасно Евгения Львовна находит нечто исключительное в том, что я способен цитировать километрами Достоевского, а “Преступление и наказание” знаю почти целиком наизусть; особенно впечатляет ее моя память на рукописные редакции романа и на то, что принято называть подготовительными материалами – свод их, достаточно полный, издан в седьмом томе Полного собрания сочинений ФМД, а также в “Литературных памятниках”, но вряд ли Вам эта книга знакома (толстая-толстая книга…) – в известные времена она изымалась из библиотек за участие в ней художника-невозвращенца. А то, что древние греки знали наизусть “Илиаду”, это Евгению Львовну совсем не смущает? Была такая профессия, не знаю, есть ли сейчас, актер-декламатор, – в юности самому довелось побывать на одном выступлении: актриса средних лет, сидя на сцене в кресле, читала наизусть роман какого-то финского автора, поверьте, далеко не уровня Достоевского, – я сам был поражен, как она сумела все это запомнить, и главное, зачем!.. Теперь меня это не изумляет. Хорошо, пусть мои доскональные знания текста называются теперь “гипертрофия памяти” – да, память моя избирательна, но мало ли гипертрофий в живой природе, отнюдь не считающихся отклонением? Не помню слово, каким называется это: хвост павлина, гигантские рога оленя-самца… Из той же области – величина, вернее, речь идет конкретно о длине, и это за последние годы меня больше всего поразило в естествознании, – длина сперматозоида мухи дрозофилы. Вы, конечно, относитесь к этому просто как к научному факту, и слово то, мною забытое, разумеется, знаете, но я, далекий от биологии специалист в других областях, был искренне поражен, когда прочитал в Википедии: пять сантиметров. У мельчайшей из мух!.. Пять сантиметров! Сантиметров! – В тысячу раз длинней человеческого! – это не укладывается в голове!.. (Простите за отклонение, Кира Степановна, видите сами: Достоевским не исчерпан мой интерес к тому, что творится вокруг…) Да, возможно, пример некорректен. Одно дело видовые или родовые свойства, а другое дело – индивидуальные, как в моем Случае. Пусть будет так: я индивид. И хотел бы видеть к себе полноценное отношение, обусловленное моей индивидуальностью, Кира Степановна.

В свое время Василий Васильевич Розанов, величайший знаток Достоевского и волею судьбы законный супруг его эксцентричной подруги, не побоюсь добавить любовницы, писал, что чувствует литературу как штаны; я мог бы повторить то же самое о “Преступлении и наказании” – я ощущаю как две брючины их: одна – “преступление”, другая брючина – “наказание”, – то есть в совокупности те же штаны, аналогично! – и все же не буду так говорить, потому что мой Случай сложнее.

Позвольте Вам заметить, что Магометом или Наполеоном я себя не считаю… ни кем бы то ни было из подобных лиц. Довелось мне здесь повидать всякого: и Ленина, и Солженицына, и Горбачева… Кем я себя полагаю, Вам, должно быть, известно, Вы ведь читали предыдущие пункты заявки на книгу. Мои записи на отдельном листке, изъятые из-под матраса, Вам тоже, уверен, доставлялись для ознакомления (оцените, до чего можно довести человека!..).

От человеческого облика, особо подчеркиваю, я не открещиваюсь. Но это не мешает мне оставаться при убеждении, нет, при знании того, чем я являюсь в первую голову, – романом Достоевского “Преступление и наказание”. Объяснить трудно. Считайте, я что-то вроде среды обитания образов Достоевского, я то, в чем образы Достоевского находят свое бытие. Идеи, замыслы, помыслы его персонажей и даже не обозначенных сущностей оживают во мне при первом же обращении к ним внутреннего моего взгляда. Я населен, помимо всего, даже теми из эфемерных, кому иным вниманием суждено заметиться лишь промельком возможности смысла, но во мне им всем предоставляется свой ранг бытия, потому что, я повторюсь, я чувствую пульс жизни этого организма.

“Преступление и наказание” до конца непостижимо, как до конца непостижим (без скромности) я сам в лучшей, в этой своей ипостаси. Я и есть – в лучшей своей ипостаси – “Преступление и наказание”, роман Достоевского. И вместе с тем – не сочтите за манию величия – вместе с тем нет на земле никого, кто бы лучше меня разбирался с этим. Потому что я знаю, как у него получается. Как получился я.

Заметьте, не автор романа и не герой Ваш покорный слуга, но “Преступление и наказание” как таковое – в самом широком, и глубоком, и, конечно, в самом высоком понимании смысла. Знаю, что есть в этом странное что-то, но ничего не в силах в себе изменить, – да и надо ли что-то менять? Я таков.

Порой мне кажется, вся беда в сложном названии текста. Был бы я “Идиот”, или “Игрок”, или даже “Подросток”, это воспринималось бы проще.

Простите, я немного устал, да и Вашего времени отнимать не хочется.

Надеюсь, мы скоро встретимся у Вас в кабинете, где растет мирт.

Моя просьба проста: позвольте хотя бы здесь, на письме, оставаться тем, кем себя ощущаю. Вам самой интереснее дело иметь с таким существом – с живым “Преступлением и наказанием”, разве не так?

Единственно, чем занимаюсь я тут, – составлением заявки на книгу. Мое обращение к Вам, по правде сказать, сбивает с ритма меня; в заявляемой книге этому тексту я места не вижу. Но сбить себе шаг я не вправе себе же позволить. Пусть настоящим прибережется место для чего-то иного, что пока не открылось, но непременно откроется мне.

Главу в заявляемой книге обозначил бы соответственно так:

О ВАЖНОМ

И НЕ СОВСЕМ

ОЧЕВИДНОМ

Часть третья

[28]

Кира Степановна (или кто Вы на самом деле).

Не более часа как мне возвратился дар речи. Я, кажется, снова способен писать. Сказать, что я был потрясен, это ничего не сказать.

Полагаю, для Вас не будет сюрпризом, если я признаюсь Вам, что по итогу очного знакомства с Вами я второй день пребываю в шоке.

Я впервые по-настоящему ощутил себя в сумасшедшем доме.

Возможно, Вы бы хотели продолжить наш разговор в том же русле, но, с Вашего позволения, предпочитаю эту тему сейчас закрыть.

Мне есть чем заняться.

Правда, рабочее настроение, похоже, утрачено.

Ненадолго, надеюсь.

Буду тезисно, без лишних слов.

Хотя действительно словоохотливость, бывает, находит. Можно долго об этом качестве. Но не сейчас. Не хочется забывать, что я пишу всего лишь заявку на книгу. В заявляемой книге будет глава… короче, будет глава. О принуждении к крайностям персонажей.

Сосредоточимся на теме. Итак.

Довести до крайности. Это своего рода метод. Вернее, его первая часть.

Раскольников склонен к фантазиям, теориям, обобщениям? Прекрасно. Пусть возьмет топор и докажет идею экспериментом.

Соня. Если жертвовать собой ради семьи, то сразу телом.

Мармеладов. Если пьяница, то запойный, и чтобы всю семью обобрал. Да еще потом исповедовался всем подряд с редким артистическим даром.

Лужин – патентованный мерзавец. А уж если мерзавец, тогда во всем. Это же сразу понятно – хотя бы по манере его говорить; странно, что Дуня имела силы терпеть этот голос.

Дуня тоже хороша. На встречу со Свидригайловым идет с заряженным револьвером (у него же украденным). Промахнулась, однако, – только задела висок. А если б попала? Была бы семейка убийц. Бедная мать!

Алена Ивановна. Уж если процентщица, приговоренная к топору, то такая, чтобы ее никому не было жалко (с ее-то “крысиной косичкой”).

Лизавета – тоже материал штучный. “Чуть не идиотка тридцати пяти лет”, “юродивая”, “поминутно беременна”.

Свидригайлов. Если “в Америку”, то с концами.

Иными словами, герои Достоевского – со сдвигом.

Говорят про человека: со сдвигом. Ну вот они все со сдвигом – в крайность.

Оказались бы Вы в мире героев романа, я бы Вам сказал, Кира Степановна или кто Вы на самом деле: будьте настороже. Здесь может произойти все что угодно и всюду опасность. За промежуток времени немногим более двух недель пять человек на наших глазах покидают сей мир, плюс Марфа Петровна, шестая, но только “за кадром”, плюс попытка утопиться, свидетелем которой оказался Раскольников, плюс Дуня стреляет в Свидригайлова.

На некоторых участках повествования сходные, но не связанные друг с другом события спрессовываются до чрезвычайной плотности: только что видел, как Афросиньюшка с моста кидается, часу не прошло, а уже Мармеладов под колеса попал, – да и этот час промежуточный (или меньше того) не из легких: со двора тебя самого взашей вытолкнули (и не просто со двора, а с места твоего преступления).

Вторая часть метода: теперь эти крайности надо замаскировать, чтобы не бросались в глаза читателю, чтобы оставляли ощущение достоверности.

То же с совпадениями. Берутся невероятные, но с помощью изощренной системы мотивировок вероятность повышается до вполне возможного.

На достоверность мотивов работают зоны неопределенности, как созданные автором преднамеренно, так и самовозникаемые.

Достоевский повязывает героев тайными нитями отношений.

Примеров много.

Потом как-нибудь.

Черт! Похоже, я выбит из седла.

А Ваш метод – он в чем? В том, что мне вчера показали?

Название для главы быть могло бы такое:

ЛИНИИ ПЕРЕГИБА

[29]

Милостивая государыня Кира Степановна, раз Вы действительно по документам Кира Степановна (что не вижу пользы для себя обсуждать)!

Вас, как мне показалось по ряду признаков, расстроила моя реакция на так называемое наше знакомство.

Вы моей реакцией удивлены.

И даже немного задеты – не хочу фантазировать, но это же Ваш был вопрос: “Я вам не понравилась, да?”

Нет. Дело абсолютно не в этом.

С оторопью (верное слово), с оторопью замечаю, что моя Вам реакция показалась неадекватной; “с оторопью” я сказал, потому что более адекватным я себя просто не помню. Нет, это меня пугает Ваша реакция.

Вы делаете вид, что не понимаете что-то. Что-то во мне, тогда как спектакль не мною, а Вами затеян. Сегодня Вы попросили меня объяснить Вам, что же странного я увидел в нашем знакомстве. Вы что, правда не замечаете ничего странного?

Допустим, не замечаете. Что ж, сегодня у Вас в кабинете, где растет мирт, я счел правильным уклониться от объяснений. (Тогда Вы стали спрашивать о Достоевском; я отвечал неохотно.) Но сейчас во избежание недоразумений, совершенно невыгодных для меня в моем положении, я хочу Вам помочь увидеть ситуацию моими глазами.

Итак.

Четыре дня назад мне стало известно (только не спрашивайте откуда), что Евгении Львовны больше не будет, а вместо нее начнет заниматься мною Кира Степановна, кандидат наук и все такое, отличные рекомендации, интересуется литературой. Я сглупил. Надо было дождаться очной встречи, а я на радостях, несколько в возбужденном состоянии, опережая события, поторопился написать заявку на очередную главу книги о Достоевском в виде письма к Вам, Кира Степановна, если Вы Кира Степановна. В письме я себе разрешил войти в оценку методики Евгении Львовны, о чем скоро пожалел, но было поздно. Опустил письмо, как у нас заведено, в мой почтовый ящик, установленный персонально для меня в коридоре на тумбочке. Собственно, я рассказываю Вам, что Вам и так известно, – письмо Вы читали, равно как и все остальные выпуски моей заявки на книгу.

На другой день, после обеда, меня вызывают в знакомый мне кабинет (где растет мирт). Слыша, как сердце стучит, дверь открываю. И кого я там вижу? Я вижу Евгению Львовну. Она делает вид, что видимся мы впервые, сдержанно приветствует меня и представляется Кирой Степановной. Я верно рассказываю, не так ли?

Далее Вы говорите, что Евгения Львовна Ваша сестра, вы близняшки, вы обе выбрали одну профессию, работаете по одной теме, в одной лечебной структуре и что я как никто другой должен Вас понимать в сложившемся положении, потому что у меня у самого брат-близнец, регулярно меня посещающий. Можете ли Вы представить кого-нибудь, кто бы на моем месте не выглядел потрясенным? У меня хватило сил Вам возразить, я сказал, что розыгрыш слишком очевиден, цель его мне пока неясна, этот спектакль – пародия на мою ситуацию с братом, это немыслимо, невозможно, не бывает таких совпадений, – Вы, сказал я, всё та же Евгения Львовна, и наверное, хотите меня испытать, но я всё уже понял. Тогда Вы показали мне пропуск в наше богохранимое учреждение – там было действительно: Кира Степановна. Фокус, однако, может быть в том, что Евгения Львовна пропуск мне никогда не показывала, – почем мне знать, кем была Евгения Львовна на самом деле; почему ж не Кирой Степановной, изображающей Евгению Львовну? Нет, правда, рассказываю, преодолевая неловкость (чувствуя себя идиотом…)… Неужели надо объяснять это: гораздо легче поверить, что Вы одна женщина, изображающая двоих, чем в то, что вас действительно двое?..

Я спросил, почему больше не будет Евгении Львовны. Кира Степановна ответила: всё из-за вас. Из-за меня!.. Только я, видите ли, не должен себя упрекать; ее сестра в последние дни, видите ли, была глубоко расстроена, она тяжело переживала свое соучастие в преступлении Раскольникова, доказанное мною. Я спросил (саркастически), не пошла ли она с повинной, раз дело такое. Ответа мне не было.

Тогда я обратил Ваше внимание на то, что у Вас, близняшек, разные отчества. На это Вы мне стали втюхивать о Диоскурах, о которых я сам же писал Евгении Львовне. Дескать, близнецы братья, но отцы разные – Кастор по факту был смертным, а Полидевк бессмертным, т. е. практически в статусе бога, что не мешало братьям дружить и быть неразлучными. Если бы в Древней Греции были отчества, как у нас, то у Кастора и Полидевка, по Вашей логике, отчества были бы разные.

(Интересно, какие: Зевсович и Тиндареевич? Хе-хе, – просится добавить междометием Порфирия Петровича…)[2]

Я хотел напомнить, что у нас с моим близнецом братом отчества одинаковые, но воздержался. Решил больше ни о чем не спрашивать.

Вы же, вероятно желая ободрить меня, приступили к обстоятельному разъяснению новых особенностей моего положения. Я узнал от Вас, что отныне мне предоставлен доступ без предварительного утверждения заявок и прошений к фондам библиотеки по моей теме. И хотя по-прежнему я не допускаюсь к информационным вместилищам интернета, бумаги мне будет выдаваться столько, сколько потребуется для моей работы. Посещение меня братом допускается не только по четным понедельникам, но и по нечетным четвергам; право снабжения меня с его стороны дополнительной литературой предоставляется ему под личную ответственность по принципу уведомления. И еще – знает ли об этом Евгения Львовна?.. – на меня более не накладываются ограничения, противоречащие моему самосознанию, – я волен не только себя представлять романом “Преступление и наказание”, но и закономерно быть им.

В другой бы раз, услышь я такое, счастью не было бы моему предела, но сейчас я вышел из кабинета, где растет мирт, с тяжелым чувством.

Свидетельством моей удрученности стал предыдущий выпуск заявки на главу, которая по готовности книги, видимо, сохранит первоначальное название “Линии перегиба”. О ней мы говорили с Вами сегодня.

Теперь два слова об этой, второй нашей встрече (сегодняшней). Кем бы Вы ни были, Кира Степановна, по размышлению должен признать, что Ваш по крайней мере демонстративный или, мягче сказать, видимый интерес к моей работе превзошел всё, что я смел ожидать от Евгении Львовны (при условии, что она это она). Возможно, я выглядел букой, когда отвечал односложно на Ваши вопросы о Достоевском. Вопрос о призраке Марфы Петровны, столь заинтересовавший Вас, признаю, повис в воздухе – и не напрасно, – давайте отложим до другого раза; он не так прост, как может показаться с первого взгляда. А вот что касается темы совпадений, задетой в заявке к предыдущей главе, Вы спрашивали, какое из них я нахожу в романе самым эффектным, – я предпочел у Вас в кабинете, где растет мирт, тогда отмолчаться, но теперь должен все-таки два слова вымолвить.

Выразительно Вы вопросы ставите. Кто бы Вы ни были… Выразительны они своей некорректностью. Давайте для начала условимся, что наше с Вами, так сказать, совпадение ничего общего не имеет с тем, что совпадает в романе, – как бы и с чем бы там что ни перехлестывалось и ни соприкасалось. Наше – вернее, Ваше – сомнительное совпадение это насмешка над Случаем, Кира Степановна, над Случаем с большой буквы. Может быть, оно Вам кажется эффектным – что ж, получайте эстетическое наслаждение!.. В прозе эффектными бывают совпадения только в особых казусах, связанных со спецэффектами, когда достоверность приносится в жертву каким-либо другим добродетелям. Проза, которая не чурается достоверности и помнит о ее значении, сюжетообразующие совпадения маскирует, “стушевывает”, без них автору обойтись трудно, но когда они на виду, обнаруживается авторский потуг, а это не есть хорошо.

Обращаясь к помощи случая, рискуешь потерять в правдоподобии. Это аксиома, и уж где-где, а у Достоевского на фабрике совпадений вся техника безопасности на этом построена.

Свидригайлов три дня в Петербурге, ему нужно повстречаться с Раскольниковым, которого он никогда не видел. Адреса у него нет. Но он идет по улице, видит компанию молодых людей, стоящих в воротах дома (Соня, Раскольников, Разумихин), и слух его “нечаянно на лету” ловит фамилию “Раскольников”. Он видит этого Раскольникова и понимает, что Раскольников живет здесь. Большего и не надо. Скоро он будет к нему с визитом, чего и требует авторский замысел. Эффектное совпадение? Боже упаси Достоевского от таких эффектов. Он нарочно маскирует маловероятность события. Смотрите, Свидригайлов, впервые выводимый сейчас на сцену, о существовании которого Вы уже осведомлены, не называется по фамилии. Он некто. Просто “незнакомый господин”, некий “прохожий” – “человек лет пятидесяти, росту выше среднего, дородный, с широкими и круглыми плечами” и т. п. – очень подробно описанный, но не названный по имени (так факиром отвлекается внимание от самого главного). Теперь совпадение выглядит загадочным, но не более того, отнюдь еще не провиденциальным, каким его скоро ощутит читатель, поняв задним числом, что этот “незнакомый барин” был Свидригайлов, – но как раз “эффект” невероятности в читательском восприятии окажется сглаженным. Другой мотив, маскирующий совпадение, – неслучайность появления “незнакомого господина” именно здесь, на этом месте: Свидригайлов (еще “незнакомец”), как выясняется, проживает поблизости: он идет за Соней и обнаруживает, что они соседи. Удивление читателя уже этому совпадению автор упреждающе нейтрализует удивлением самого персонажа, тем как бы санкционируя совпадение, а кроме того, на эту случайность бросается тень закономерности: “незнакомый барин” узнает, что его незнакомка “у Капернаумова стоит” – у хромого портного, который вчера ему перешивал жилет. При чем тут жилет? Ну как при чем… Мы живем в мире, в котором все связано.

Совпадений в романе случается много; Достоевский, их единственный организатор, с ними работает, используя свои технологии малозаметности. (Нечто вроде аналога технологии стелс.)

Важнейшее совпадение может подаваться как простая бытовая случайность, на которую и внимание читательское тратить не стоит, – масштаб событий, ею вызванный, просто заслоняет сам факт совпадения. Так, чтобы произошла бурная сцена на поминках Мармеладова с разоблачением мерзости Лужина, сей несостоявшийся шурин Раскольникова должен был остановиться у одной с Мармеладовым квартирной хозяйки, и не то чтоб случайно, а как будто бы и неслучайно – тут связующим звеном стал Лебезятников, с одной стороны сосед Мармеладовых, с другой – надо же как бывает! – бывший воспитанник Лужина… Но надо ли удивляться? Сказано же было в одном старом фильме: “Ленинград город маленький”.

Но бывает особый случай, когда уже не совпадение, но Случай с большой буквы демонстрирует себя во всей своей преобразовательной, перезагружающей мощи. Таков, за гранью вероятного, Случай задержанного маляра Миколки, сорвавшего своим внезапным признанием план Порфирия Петровича, учиняющего изощренное испытание Раскольникову. Или невероятное стечение обстоятельств, позволившее Раскольникову улизнуть незамеченным с места преступления. Случай промаха при стрельбе с трех шагов: пуля, выпущенная из револьвера Авдотьей Романовной, всего лишь царапнула висок Свидригайлову, а если бы отклонилась роковым образом на сантиметр, почти написанный роман и целиком состоявшийся в голове автора рассыпался бы весь, не выдержать ему двух убийц сразу – родных брата и сестру. Мой брат-близнец (вне подозрений – близнец) об этом так высказался: “Роман спасен, только этого никто не заметил”. Он предметно изучал этот феномен – Случай-с-большой-буквы; читайте его сочинения.

От себя добавлю одно: у Достоевского, и не только в “Преступлении и наказании”, Случай в ранге такого уровня становится сам персонажем повествования подобно тому, как в этом романе другим неантропоморфным героем, по общему признанию, являет себя Петербург. Но Петербург – один из главных, а Случай – всегда герой эпизода, каким бы ярким он ни был. Случай случился, и что его поминать?! – далее все мы – автор, герои, читатель – дело имеем с последствиями. Что бы то ни было – всё идет своим чередом при новых начальных условиях.

К эффектам, которых некоторые ждут от совпадений, это всё отношения не имеет.

Только зачем я Вам это говорю, кто бы Вы ни были, Кира Степановна?..

А затем, – отвечаю себе, – что работаю над заявкой на книгу и соответствующую главу следовало бы назвать так:

О СОВПАДЕНИЯХ

[30]

Кира Степановна!

Рад сближению наших позиций, ощущений и восприятий. Рад, что заявка предыдущей главы с Вашей стороны встретила живой отклик.

Вы внимательно читали все выпуски моей заявки на книгу, адресованные Вашей сестре. Этому рад еще больше. Они бережно хранятся в Общей папке, мне посвященной, что тоже радует.

Утренний наш разговор касается темы, которую поднимать даже не думал.

(Говорю, призывая деликатность на помощь.)

Вас заинтересовала моя несколько смелая фраза из прежних записей: “Мадам Бовари не пахнет потом”, – Вы спросили меня: “А Раскольников?” – и я ответил: “Он тоже”.

Мне, когда я так отвечал, показалось, мы думаем об одном. Что хотел я сказать этим ответом? То, что усилия автора не должны быть заметны читателю;

в частности, образ героя, созданный определенным старанием, не должен выдавать трудоемкость работы, на то затраченной; классика и в этом всему образец… Но тут я услышал возглас Вашего изумления: “Так он же не мылся!”

Надо было видеть Ваше лицо – оно выражало всё, что Вы об этом думаете.

В этот миг я поверил, что Вы – Кира Степановна; потому что Евгения Львовна (и это укор ей, а вовсе не Вам) такого простодушия себе бы ни за что не позволила.

Мне даже стало несколько обидно за Раскольникова.

Но вопрос по существу.

Постараюсь на него ответить.

Да, не мылся. Со всеми вытекающими из этого последствиями.

Кира Степановна, Вы морщитесь?

А что делать мне, имеющему феноменальное обоняние?

Вы первая, кому признаюсь в этом. Простите, что говорю опять о себе, но дело касается одной исключительной особенности восприятия текста, – именно этого и только этого текста: когда я погружаюсь в роман, в этот роман… я слышу запахи. Не просто читаю о них (там запахов много), но реально их обоняю.

Допустим, если читаю: “…летняя вонь, столь известная каждому петербуржцу, не имеющему возможности нанять дачу”, – я слышу действительно вонь, причем именно ту, которую вроде бы знать не должен, – вонь, извините, того Петербурга, с выгребными ямами во дворах и прочими прелестями. В романе много запахов, и почти все неприятные. И я вынужден слышать их. Причем… что хуже всего… я слышу запахи эти внутри себя самого… Ну, в силу специфики самосознания… Отсюда неизбежна некоторая тревога, Вы понимаете верно меня: я действительно небезразличен к тому, как воспринимаем другими… в одорологическом отношении… Как-то это у Вас называется… по-медицински… А впрочем, не надо преувеличивать мои страдания, – я умею эту особенность у себя отключать. Могу включить, могу отключить. Отключка – и я обыкновенный читатель, как все… Но когда включаю, тогда, уж извините, прекрасно слышу всё это в себе – вонь лестниц, кухонный чад, винный запах распивочной, запах масляной краски в полицейской конторе, куда пришел Раскольников…

А кроме того, я слышу запахи контекстуальной природы, отнюдь не маркированные в тексте ключевыми словами, но задаваемые самой ситуацией. Понимаете? Вот так.

Никому из Ваших коллег о том не рассказывал. Так ведь и не спрашивал никто. Вы медик, с Вами можно свободно об этом… Речь идет о несовпадениях восприятий – читателем, повествователем, другими героями – того или иного персонажа, и наконец, самим персонажем – себя самого.

Оставим в покое Мадам Бовари, это здесь ни при чем, и отметим с участием, что, объективно говоря, не мог не исходить от Раскольникова запах, как минимум потовыделения. Вы правы, причина не столько в жаре того несносного лета, почти аномальной, сколько в образе жизни героя. При полном безразличии к внешности и пренебрежении гигиеной он не мог не источать запаха, во всяком случае, всю первую часть романа и почти половину второй – пока Разумихин лично не озаботился переменой его гардероба. (Об отношении Разумихина к своему белью отмечается в романе по другому поводу: “На это счет он был особенно чистоплотен”, – и звучит это, похоже, Раскольникову в укор.)

Исходный гардероб Раскольникова описывается звучным словом “лохмотья”. “Он был до того худо одет, что иной, даже и привычный человек, посовестился бы днем выходить в таких лохмотьях на улицу”. И знаете ли, это позиция – если угодно, выражение “злобного презрения”, накопившегося в душе: “он менее всего совестился своих лохмотьев на улице”.

Раскольников спал не раздеваясь. Может быть, не каждую ночь, но “часто”. “Без простыни”. Покрывался ветхим пальто. Носил одну рубашку, другую – “совершенно развалившуюся, старую, немытую” – держал (вместе с тем, “что имел белья”) под “тощей и затасканной” подушкой, “чтобы было повыше изголовье”.

“Трудно было более опуститься и обнеряшиться”, – сказано в самом начале романа.

Что до “теперешней рубашки” Раскольникова – “теперешней” на момент вмешательства со стороны, – то Разумихин, по версии рукописной редакции, переодевая беспомощного товарища, советует пустить ее на портянки. “Ты ее до того заносил, до того в ней потел и проч., и проч., что, пожалуй, болезнь от того три дня лишних продержится”.

В окончательном тексте автор не дает читателю прямого повода обонять Раскольникова. Трудно сказать, кого больше щадит Достоевский – опустившегося героя или Ваш, Кира Степановна, эстетический вкус. Возможно, он вообще не берет в расчет этот деликатный аспект гигиены, но простите, ведь от этого главный герой романа не становится чище.

Другие персонажи при первой встрече с главным героем испытывают, как правило, изумление, причем эта реакция у них опережает, похоже, осмысление визуального образа. Вот и Разумихин, не встречавшийся с ним месяца четыре, успевает при неожиданном его появлении неосознанно удивиться чему-то и лишь после этого берется осмотреть внезапного гостя с ног до головы – не говорит ли это о том, что первая реакция была на запах?

Показательно знакомство героя с Мармеладовым – стоило Раскольникову впервые в жизни войти в распивочную, как к нему, по-видимому приметив что-то родное, подсаживается отставной чиновник, о котором среди прочего сказано: “очень вероятно было, что он пять дней не раздевался и не умывался”.

Баня в романе упоминается один только раз. Это слово Раскольников слышит от Свидригайлова, когда тот излагает свои представления о посмертном существовании – знаменитую фантазию о вечности в виде комнаты вроде закоптелой бани, а “по всем углам пауки”. К сиюсторонним гигиеническим процедурам баня-вечность отношения не имеет.

Почему об этом не говорится прямо? Потому что это Достоевский, а не… ну не кто-нибудь… уж сами обозначьте видного автора, имя ему легион. Ко всему очевидному добавлю только одно небанальное предположение. Мы с моим братом-близнецом полагаем, что Достоевский, кроме прочего, не желал уподобляться своему успешному литературному конкуренту Всеволоду Крестовскому. У того в “Петербургских трущобах” от блаженного Фомушки с паперти Спаса на Сенной (храм, кстати, ни разу не упомянут в романе Достоевского) вообще “разило на три шага невыносимым смрадом”, – Вы скажете, это совсем другой типаж, и вообще он никогда не мылся, – разумеется; тем и произвел впечатление на читателей “Отечественных записок”. “Трущобы” начинали издаваться еще до рождения замысла “Преступления”, одно время оба романа публиковались практически параллельно; взаимная оглядка была неизбежна, особенно это относится к Достоевскому, относительно задержавшемуся “на старте”.

А что повествователь в “Преступлении и наказании” замечает больше, чем высказывает, можно судить по такому случаю: на поминках Мармеладова среди гостей обнаруживает себя “плюгавенький канцелярист без речей, в засаленном фраке, в угрях и с противным запахом”, – больше о нем ничего неизвестно.

Для Раскольникова ситуация – в бытовом измерении – должна измениться с его облачением (против воли, заметьте) как бы в свежую одежду, а на самом деле в старье, по-нашему секонд-хенд, приобретенный для него Разумихиным по дешевке. Собственно, в бытовом отношении так и происходит – скажем, несколько упрощается коммуникация с внешним миром (трудно представить Раскольникова в прежних лохмотьях у Порфирия Петровича и тем более в комнате Сони), но недаром некоторые исследователи различают в сцене перемены одежды символический смысл: новое старье на Раскольникове ничего в нем не меняет. Что до символизма, в комментариях Б.Н. Тихомирова к этому эпизоду найдете много интересного по теме, но меня интересует другой аспект. Не будем отвлекаться от быта. Нет, против символизма я ничего не имею. Наоборот, по моему убеждению, иногда символично отсутствие символизма. О том и речь. Надо лишь понять – отчего он отсутствует.

Итак, Разумихин с узлом свежей, но поношенной одежды предстал перед расслабленным Раскольниковым. Он устраивает выразительную презентацию приобретенного гардероба. Соответствующий монолог Разумихина это, по сути, выраженный в разговорном стиле каталог покупок с указанием точных цен и поясняющими замечаниями. Отметим смысловую разновекторность эпизода: всё, что касается нового облачения Раскольникова, в устах Разумихина читается разоблачением его (хотя и в дружеских тонах) как человека весьма опустившегося. Надеюсь, после сказанного о Раскольникове самим Достоевским я не заслуживаю обвинений в выдаче интимных тайн героя. И носков это тоже касается. Именно!

Прошу прощения, если что не так…

Смотрите (вижу, вижу, как неуместен здесь этот глагол в повелительном наклонении!.. не надо смотреть!.. не смотрите… Кира Степановна!..).

Слушайте… Вы, наверно, заметили, что в романе уделяется внимание левому носку Раскольникова, именно левому (а не носкам в паре). Этот носок, на месте преступления замаранный кровью (он выглядывал из дырявого сапога), оказался потенциальной уликой, пугающей преступника разоблачением; с ним связаны сильные переживания Раскольникова. Состояние носка передано скупо, но колоритно:

“Пятна есть, но не совсем приметно; всё загрязнилось, затерлось и уже выцвело. Кто не знает заранее – ничего не разглядит”. Вызванный повесткой в контору квартального надзирателя Раскольников отчаянно надевает левый носок, думая такими словами: “еще больше затрется в пыли, и следы пропадут”. Правый же носок примечателен лишь тем, что он составляет пару левому; конкретно о нем в романе нет ничего. Других носков у Раскольникова не имелось. Разумихин, переодевая очнувшегося от беспамятства друга, ему говорит: “Заметов сам по всем углам твои носки разыскивал и собственными, вымытыми в духах ручками, с перстнями, вам эту дрянь подавал”. Фокус, однако, в том, что обновление гардероба Раскольникова, устроенное Разумихиным, не коснулось почему-то носков – задачу их приобретения он предоставил решать Раскольникову самостоятельно, что оговорил особо. Обратите внимание: облачившись в обновы (и обувшись в новые сапоги), Родион Романович отправился в трактир “Хрустальный дворец” – читать газеты; носки же на нем были, очевидно, те самые. Не похоже, что тема приобретения новых носков его хоть как-нибудь беспокоила позже – во всяком случае, в первые после беспамятства дни, перенасыщенные событиями, встречами, разговорами и описанные почти пошагово.

Только не говорите, что Достоевский просто забыл о тех носках. Ага, забыл!.. Это вы, читатели, это Вы, Кира Степановна, забыли (лично Вас не виню), хотя было прямо вам сказано, что эта часть гардероба обновлению не подвергалась – новых не куплено! А иначе какого лешего так демонстративно вычеркивались носки из числа покупок?.. Просто дальше автор тактично молчит. И я, кстати, тоже молчал… пока Вы не спросили. Ну тут, знаете ли, надо уже на собственное чутье полагаться. А ведь было бы небесполезно представить для понимания ситуации – эти знаменитые эпизоды, встречи там, разговоры: он по умолчанию в новой одежде, в новых сапогах, всё чин-чинарем относительно внешности (что особенно ценит кинематограф), а носки-то на нем старые, та самая “дрянь”, и на левом по-прежнему кровь… Ничего, ничего, думает (разве можно об этом не думать?), обойдется, никто не заметит… И никто не заметит, здесь он прав…

Вот это и есть, что я называю, скрытый символизм.

Весь он в свежем, но не чист – грязь с него никуда не делась.

Неожиданная, не предусмотренная замыслом намечается в заявляемой книге глава; вот уж не думал писать об этом. Как-нибудь так:

СКРЫТЫЙ СИМВОЛИЗМ

И ГИГИЕНА

[31]

О грязных носках больше не будем; давайте о чем-нибудь более приятном. О блеске глаз, об их сиянии!..

Трудно не заметить, что с глазами героев романа происходит что-то особенное – они постоянно сверкают!.. Любое сильное чувство, да нет же – просто резкая реакция на что-либо вызывает блеск или сверкание глаз!..

Чаще всего сверкают у Дуни и Раскольникова. У Дуни сверкание глаз вообще их обычное состояние – в особые мгновения в них вспыхивает “огонь”. Глаза Раскольникова сверкают то злобой, то гневом, то так, что Соня думает о нем: “Как полоумный!” У нее у самой глаза сверкают огнем и “энергетическим чувством” (“таким огнем, таким суровым энергетическим чувством”, что Раскольников со своей стороны твердит: “Юродивая! юродивая!”). Письмоводитель Заметов способен сверкнуть глазами. У Катерины Ивановны глаза сверкают, как в лихорадке, – впрочем, лихорадка действительно не за горами. Совсем уж экзотически сверкают глаза у Порфирия Петровича, хотя им вроде бы в этом должно быть природой отказано: следователя отличает “выражение глаз с каким-то водянистым блеском”.

Это сверкание можно было бы принять за риторическую фигуру, своего рода литературный штамп, несколько оживленный литературным темпераментом Достоевского, если бы в некоторых случаях этому глазному блеску не придавалось в романе значения фактора, имеющего серьезные последствия. Речь идет как раз об огне, который вспыхивал теперь уже в глазах Свидригайлова и который, по словам героя, был главной причиной разрыва с ним Авдотьи Романовны: ей “несколько раз и прежде (а один раз как-то особенно) ужасно не понравилось выражение глаз моих, верите вы этому?” Рекомендую верить Свидригайлову, – о себе он склонен рассказывать правду. Сейчас, в трактире “Хрустальный дворец”, он говорит Раскольникову: “Одним словом, в них всё сильнее и неосторожнее вспыхивал некоторый огонь, который пугал ее и стал ей наконец ненавистен”. Нет, Свидригайлов не рисуется перед братом Дуни. Он ведь не мог знать, что несколько ранее всезнающий повествователь уже отмечал близкими словами впечатление от подобного взгляда, излучаемого Разумихиным: “Авдотья Романовна хоть и не пугливого была характера, но с изумлением и почти даже с испугом встречала сверкающие диким огнем взгляды друга своего брата”. А через какой-нибудь час после этого трактирного разговора с Раскольниковым Свидригайлов сам приведет к себе Авдотью Романовну для последних объяснений, и теперь уже всезнающий повествователь отметит, как блещет в глазах Свидригайлова “тот же самый пламень, который так испугал когда-то Дунечку”.

В этом эпизоде у Авдотьи Романовны самой глаза огнем загораются – тем самым, который всегда сводил с ума Свидригайлова, а сейчас, когда она наставляет на него револьвер… “Никогда еще он не видал ее столь прекрасною. Огонь, сверкнувший из глаз ее в ту минуту… точно обжег его…”

Знаете, когда-то Илью Глазунова упрекали за огромные глазищи, которыми он одаривал героинь Достоевского в своих иллюстрациях, – дешевый, дескать, прием, – но простите, разве это не отвечает тому, что изображено у классика? Извольте: например, Поля, ребенок, смотрит на несчастную мать “большими-большими темными глазами, которые казались еще больше на ее исхудавшем и испуганном личике”, а вот Дуня, с револьвером в руке, глядит на Свидригайлова “сверкающими, как огонь, большими черными глазами”.

Слово “огонь”, несколько раз употребленное в романе, преимущественно относится к блеску глаз, в остальных случаях – к душевному состоянию (“огонь в груди”), но никак не к обычному пламени.

“Ох, если бы вы видели, Родион Романыч, хоть раз в жизни глазки вашей сестрицы так, как они иногда умеют сверкать!” Ну и увидел бы Раскольников хотя бы раз в жизни… и что? Здесь эмоция захлестнула логику… Что характерно: и тот, кто говорит это, и тот, кому говорится, и та – о ком, сверкают глазами постоянно, но, видимо, Свидригайлов знаком с особым, исключительным сверканием Дуниных глаз, случавшимся в те иногда-мгновения, которые – всегда – вне опыта ее брата. Где-нибудь через час-другой после сказанного Свидригайлову представится удовольствие наблюдать это сверкание глаз при наведенном на него револьвере.

Причем интересно: глаза блестят независимо от их цвета. А Достоевский уделяет внимание цвету глаз.

Помните ли, какие глаза были у Раскольникова? Он был не просто с темными, а “с прекрасными темными глазами”. С черными глазами. И у сестры его – черные глаза (или “почти черные”). И у хозяйки его тоже черные глаза. У Сони, например, и Свидригайлова – голубые. “Красноватые глазки” пропойцы Мармеладова (“крошечные, как щелочки, но одушевленные”) тоже ведь сияют, так и сказано: “сияют” (при том что – из-за “припухших век”!)!.. В противоположность ему другая владелица “красноватых глаз”, решившаяся на самоубийство пропойца Афросиньюшка, глазами закономерно не сияет, они у нее “впалые”.

В современной прозе, догадываюсь (плохо знаком с предметом), глаза ни у кого не блестят, прошло время героев с сияющими глазами. Литературная традиция как-то приучила нас к тому, что блестеть должны черные глаза, – поправьте, если не прав, но: “Очи черные, очи страстныя, Очи жгучие и прекрасныя!.. Вижу пламя в вас я победное, Сожжено на нем сердце бедное”.

Во всяком случае, выражение “блеск глаз” первым делом заставляет представить именно темные глаза, те самые “очи черные, очи страстные”…

(Подумал сейчас, что этот романс точно о Свидригайлове – у него какое-то влечение к черным очам, – вот и “сенная девушка” Параша была “черноокая”, что он не преминул подчеркнуть в разговоре с Раскольниковым…)

А у Сони и у Свидригайлова сверкают голубые глаза… это мне труднее представить. Вероятно, у них сверкало по-разному.

Зеркала нет у меня, про себя ничего не скажу, Вам виднее. Евгения Львовна говорила мне о моем состоянии, что всё по моим глазам видно. А у самой веко дергалось.

Почему у них вообще глаза сверкали? Может, как-то с тогдашним освещением связано? Не отражались ли свечи в глазах?.. Я думал об этом. Текст, однако, гипотезу не подтверждает. Освещение мало влияло на блеск глаз.

Раньше, когда доступ к интернету был у меня, я читал о медицинских аспектах блеска глаз. Тема не моя; сколько помню, все зависит от каких-то гормонов, ну Вы это наверняка знаете; для Вас же блеск глаз, поди, уже симптом, не так ли?.. Короче, там такая телега была, что будто бы на какой-то гормон сегодня человечество чувствует дефицит – экология там, химия в пище, стрессы, не знаю, – короче, якобы поэтому глаза уже не блестят, как раньше, и эта проблема едва ли не планетарная. Если вру, поправьте. Потому и говорю, что это всё не так. Просто я сейчас уверен, что дело не в медицине, не в физиологии, не в биохимии и тому подобном – по крайней мере, у Достоевского в этом романе.

Литературные влияния не стал бы я тоже преувеличивать. Отмечу, что Н. Н. Вильмонт (в работе “Достоевский и Шиллер”) различал в глазах процентщицы, “сверкавших из темноты”, не что иное, как один из Дантовых “атрибутов пороков” – волчий огонь в глазах. Я грешу на импровизатора из пушкинских “Египетских ночей” – уж слишком заразительно сверкал глазами и в итоге мог повлиять как-то на Дуню, – “Египетские ночи”, высоко ценимые Достоевским, в романе упоминает Свидригайлов. Но не это главное.

Тут что-то другое. Пример опять же Свидригайлова, чьи “глаза были как-то слишком голубые, а взгляд их как-то слишком тяжел и неподвижен”. Что значит “как-то слишком голубые”? Светились, что ли, обработанным светом, словно его через какой-то поляризатор пропустили? Где Достоевский мог видеть что-то подобное, неужели у этих глаз есть прототип? Совершенно потусторонний взгляд представляется – нечеловеческой природы. Взгляд этих глаз предвосхищает находки, а в конечном итоге штампы кинематографа, когда у псевдочеловеческих персонажей фильмов ужасов обнаруживается нечеловеческая, нездешняя, инфернальная сущность – вот тогда и появляется в глазах это сияние.

Другой пример нестандартного самоприсутствия взгляда предлагает нам хозяйка Раскольникова. Она предпочитает не маячить на виду, а с Раскольниковым они вообще, как знаем, избегают встреч друг с другом. Она боязлива, подглядывать предпочитает “из дверей”. О ней сказано, что она черноглаза. Вот мать и сестра Раскольникова поднимаются к нему по темной лестнице, следуя за Разумихиным: “когда уже поравнялись в четвертом этаже с хозяйкиною дверью, то заметили, что хозяйкина дверь отворена на маленькую щелочку и что два быстрые черные глаза рассматривают их обеих из темноты. Когда же взгляды встретились, то дверь вдруг захлопнулась, и с таким стуком, что Пульхерия Александровна чуть не вскрикнула от испуга”.

Вопрос: как можно заметить два черных глаза, глядящие из темноты?

Темнота (поправьте, если я ошибаюсь) это отсутствие видимого света. Что могут отражать глаза, если отражать нечего? Глаза, которые нарочно прячутся в темноте!.. Дамы, к слову, тоже поднимаются далеко не на свету, но и хозяйка, глядящая из темноты, тоже уловила встречный взгляд. Дуня тоже черноглаза – две черноглазые женщины глядят в глаза друг другу в отсутствие света. Ну хорошо, на лестнице худо-бедно какой-то свет был, наверное, но хозяйка-то точно пряталась в темноте!..

А ведь прежде то же самое видел Раскольников, когда пришел к старухе на “пробу”: в щели приоткрывшейся двери он видел “сверкавшие из темноты глазки”. И когда с топором пришел, ощущение повторилось “опять”: “два вострые и недоверчивые взгляда уставились на него из темноты”. Странно уже, что два взгляда, а не один, – может быть, блеск каждого глаза отличался чем-то особенным?

И вот я Вам что скажу… Всем этим странным сияниям, сверканиям и блеску глаз есть у меня свое объяснение. Все пространство романа наполнено особым невидимым светом. Вот он и отражается – совершенно по-разному – в глазах героев.

А может быть, так. Этот невидимый свет сродни какому-то полю высокой напряженности, которое, освобождая внутренний свет людей, в их глазах этот же свет возбуждает – отсюда и блеск, и сияние. Вроде жа ра в печи, не дающего остыть углям.

Главу как-нибудь так назовем в будущей книге:

БЛЕСК

И СВЕРКАНИЕ

[32]

Тему можно продолжить.

Однажды, в лучшие для меня времена, я побывал, хочется вспомнить, на презентации книги, представлявшей собой весьма нетривиальную обработку эпоса чукогиров – да будет нам всем известно, это один из народов Севера, ныне уже не существующий. Раньше я ничего о чуко-гирах не слышал, да и сейчас не знаю, тема народов Севера определенно не моя. Однако меня заинтересовал сам подход исследователя к предмету. Сразу отметим, автор книги Александр Секацкий – философ, метафизик. Говоря о фрагментарности сохранившихся сведений о чукогирах, он коснулся вопросов, представьте себе, космологии – он напомнил о темной энергии и темной массе, которые, согласно современным представлениям, и составляют большую часть содержания Вселенной, тогда как вещество и излучение, так или иначе доступные (хотя бы в теории) нашему восприятию, это лишь совсем ничего – несколько жалких процентов от всего состава мироздания. Он это к тому говорил, что, собственно, чукогирский эпос в реальности остается за пределами постижимого, а то, что нашему вниманию предлагается, – это лишь видимая малая часть, которая сохранилась опосредованно в эпосе и свидетельствах других народов, но и она в себе выдает влияние темной энергии всего остального.

Возможно, я не совсем точно передаю мысль. Меня не чукогиры заинтересовали, но сам ход оригинальной мысли.

Эта космологическая метафора применительно к художественному тексту притязает, мне кажется, на продуктивность, и я был бы рад воспользоваться ею по-своему.

Смотрите. Вот текст, – чукагирский ли эпос, или “Улисс”, или “Преступление и наказание” – буквы, текст, вещество; шире возьмем – характеры, образы, смыслы. И все равно – вещество. Добавим сюда излучение (электромагнитные волны… потоки элементарных частиц…), но все равно – материя только та, которая нам доступна. Что можно “потрогать”. И вот: это всего лишь малая часть чего-то огромного, что представляет собой настоящее целое. А мы-то за целое принимаем лишь видимое это. А там ведь – вне текста, за текстом, текста помимо – темная масса, скрытая масса с темной энергией, и этого больше всего – нам оно недоступно.

И это не текст. Ближе всего к истине подходит слово “подтекст”, но это, конечно, шире и глубже “подтекста”, и по существу здесь про другое… Главное – есть оно, есть, и оно-то как раз определяет главные свойства того, что мы принимаем за целое.

Причем и то и другое – и видимая, или потенциально зримая часть, и тайная незримая масса – это не то, что могло бы возникнуть по отдельности, всё возникало единовременно – в едином акте творения, – может быть, даже помимо воли Творца, просто иначе не могло получиться.

О темной энергии космологи заговорили в конце прошлого тысячелетия, когда обнаружилось, что Вселенная не просто расширяется, но расширяется с ускорением. Понимаете? Существует неведомая энергия, ответственная за это – за ускоренное расширение пространства.

Вот и здесь. “Преступление и наказание” это не то, что мы читаем глазами. Вернее, то, что читаем, всего лишь видимая нами часть; часть того, что мы не способны постичь. Но читая непосредственно текст, мы способны воспринимать его в расширениях смыслов. Это темная энергия всей “вещи” так воздействует на него – на текст: расширяет смыслы его!.. Придает событиям определенный порядок движения…

Она же структурирует текст – вплоть до построения фразы, до порядка слов.

Иными словами, она осуществляет нам предъявляемое.

И только этим выдает себя.

Допуская возможность задуматься нам, как и что получается.

Рабочее название будущей главы —

СКРЫТАЯ ЭНЕРГИЯ

И СКРЫТАЯ МАССА

ТЕКСТА

[33]

Так вот в чем дело!.. Теперь я понял, чего добивалась Евгения Львовна!

Она пыталась заставить меня забыть “Преступление и наказание”!.. Забыть полностью – и текст целиком, и имена героев… Уколами не помогло, так своими изощренными методами добивалась… А вон как вышло!.. Не вынесла моральной тяжести вины пассивного соучастника преступления… А я предупреждал…

Значит, говорите, на себя донести собралась… Закономерно! Было бы куда… Была бы только инстанция!..

Кира Степановна, я не знал, что Вы с сестрой на ножах; среди близнецов такое редко бывает.

Спасибо Вам за понимание – за понимание не столько того, что это значит, сколько того, что это значит для меня – быть, по самоощущению, “Преступлением и наказанием”.

Спасибо за разрешение; большего мне и не надо! Я ведь не собираюсь афишировать свою проблематичную самость.

Хотите расскажу, в какой момент моего выступления меня накрыло это знание: кто я?

Я лекцию читал, заговорил о камне. О том самом.

В какой-то момент я почувствовал, что мне открывается нечто. И это лишь тем объяснимо, что я говорю о себе, а не о чем-то мне внеположном.

Ну вот тогда и осенился догадкой.

Рассказать?.. Только сразу предупредить обязан: оно, конечно, может курьезом показаться, но, если просите, я призываю к этому отнестись ответственно, тут не до шуток. Коснемся одного ныне достаточно известного эпизода из творческой биографии Достоевского. Говорю “ныне известного”, потому что помню еще доинтернетовские времена, когда знания вроде этого были достоянием тех немногих, кто находил нужным обращаться к редким книгам, малодоступным первоисточникам, не переиздававшимся более полувека. Сейчас этот эпизод опопсовился (не хочу подыскивать слово), о нем даже рассказывают на городских экскурсиях по “местам Раскольникова”; обмусоленный в интернете, он уподобился пикантному анекдоту, а я помню радость знатока, обладателя едва ли не тайны, обнаружившего в гросс-манском “Семинарии по Достоевскому”, изданному в 1923-м, это свидетельство Анны Григорьевны. Речь идет о том, как Достоевский зашел по малой нужде в один из дворов на Вознесенском проспекте.

Собственно, было так. Гроссман попросил вдову писателя прокомментировать сочинения мужа, изданные в собрании сочинений, и в частности – “Преступление и наказание”; Анна Григорьевна охотно откликнулась на просьбу и, ничтоже сумняшеся, поведала о случае с камнем Раскольникова.

Вкратце – если Вам неизвестно. Случай относится к первым неделям их брачной жизни. Гуляли, – Достоевский завел жену во двор показать, где Раскольников спрятал украденное. Анна Григорьевна удивилась, зачем Ф.М. в такой пустынный двор заходил. Ответ был (дословно): “А за тем, зачем заходят в укромные места прохожие”.

На внешний взгляд, анекдот и есть анекдот, особенно в переложениях. Но я предлагаю взглянуть на ситуацию изнутри романа. Это может помочь нам кое-что понять в творческой кухне Достоевского. Серьезно.

Давайте-ка перечитаем соответствующий эпизод, вооружась этим знанием.

И давайте-ка обратимся к первой черновой редакции, наиближайшей по времени к тому заурядному случаю из жизни автора.

Случай, конечно, простецкий, самый настоящий пример обыденности, но пережит был автором со всей полнотой творческих впечатлений.

Представьте, что Раскольников – литератор (и мы уже представляли такое, когда он ходил на “пробу”), голова у него озабочена тем, как распорядиться герою украденным. А тут ему надо по малой нужде, вот он и зашел в пустынный двор, где глухая стена и соответствующее для этого дела приспособление – желоб. Уринирует, осматриваясь, и понимает, что лучшего места ему не придумать: да вон и камень что надо лежит!.. Тут я замолкаю, – ведь все уже есть в тексте. Вот же.

“…я вошел во двор и тут же сейчас, пройдя в черные досчатые ворота, растворенные настежь на улицу, я увидел на дворе слева деревянный забор, который начинался от самых ворот и шел дальше шагов на двадцать и потом уже делал перелом влево. Справа же, сейчас от ворот, тянулась глухая задняя небеленая стена соседнего четырехэтажного дома. У забора же, только что пройти ворота, прилажен был деревянный желоб (как и везде в тех домах, где много фабричных, извозчиков, артельных), и, как бывает во всех подобных местах, тут же над желобом на заборе было как следует написано кем-то мелом: «Сдесь становитца воз прещено».

Несмотря на то, это именно такое место и было; но так всегда уж делается. Стало быть, уж и тем хорошо, что никакого подозрения, что зашел и остановился у желоба.

Я огляделся – никого. Да, именно! тут всё, всё, так разом и сбросить в кучу и уйти.

Огляделся я еще раз и уже руку в карман, как вдруг у самой стены между воротами и желобом (где всё расстояние было шириною аршина в два) увидал большой камень, примерно, может быть, в пуд весу. За этой прилегавшей прямо к наружной (уличной каменной стене) стеной была улица, тротуар, и слышно было, как шныряли прохожие, которых здесь всегда множества, но тут меня никто не мог из них увидать, разве зашел бы кто к желобу, что очень могло случиться, и потому надо было спешить. Со двора тоже никто не показывался. Дело минуты!”

Это же не что иное, как впечатления от соответствующей процедуры, запечатленные с протокольной точностью. Случай, когда побуждения литератора и героя, им направляемого, совпадают абсолютно.

Оба, зайдя во двор, имеют тайную цель. Оба рады тому, что этот двор подходящее место. Оба с умыслом к стене подошли. Оба тревожатся, не застиг бы их кто. Литератор, как водится, воображает себя своим же героем, – запомнить впечатления надо ему, чтобы персонажу их подарить: пока он стоит перед стеной, видит стену, и желоб, и надпись, и, главное, камень… Так и герой то же самое видит, хотя подошел он к этой стене с иной целью – нечто найти, что и нашел уже для него занятый собою (и им!) вдохновившийся автор: камень лежит!

Все это считывается элементарно, если знаешь, какими глазами читать текст.

И наоборот, даже в голову не придет, ка́к авторская фантазия порождает эту дворовую сцену, если нам не предъявлен ключ, – так вот: это замечание с большей уверенностью отношу к окончательному тексту эпизода. Выписывать не буду цитату. Соблаговолите сами найти в шестом томе (или в любом другом издании). Там тот же двор, та же стена с надписью, тот же желоб, ощущения те же и весьма характерные (тревога, скрытность, торопливость…), разве что текст покомпактнее; при этом (что главное) не ясно совсем, зачем повествователь здесь оказался. Может быть, в задуманной книге есть смысл привести – для сравнения.

Анна Григорьевна, конечно, не ведала, что, сообщая эту подробность, предоставляла нам ключ в святая святых – творческую лабораторию своего мужа. Мы видим буквально, из какого сора, не ведая стыда, растет первоклассная проза – буквально из-под забора с лопухами. Буквально! А главное, видим – как. Прямо на наших глазах. По сути, читая текст, мы присутствуем при акте его же создания. Это драгоценное, единственное в своем роде свидетельство, переоценить его невозможно.

Вот это знание, что здесь получается так, и заставляет нас предполагать, как получалось в иных случаях. Например, когда Достоевский шел к Готфридту закладывать часы, а Раскольников соответственно – к Алене Ивановне…

Ну как? Сильно?

Умыкнуть кусок реальности это любому литератору за милую душу. Только бы плохо лежало. Брат-близнец мой вообще утверждает, что писатель в первую очередь клептоман, он только и ждет, чтобы обворовать действительность (а во вторую, кстати, психотерапевт). Как посмотреть, как посмотреть!.. Клептоман похищает для себя ненужное, бесполезное, а писатель на этот счет всегда себе на уме. По-моему, так. Ему надо, чтобы краденое на него работало. А для этого надо краденое оживить (если оно изначально было мертво…). Или не удушить хотя бы (если живым уворовано…).

Для справки. Дома того и соответственно двора с глухою стеной давно уже нет. При Анне Григорьевне уже всё перестроили. Так что если камень тот найти захотите, дело напрасное. А то знаем таких, увлечетесь – голову потеряете.

В задуманной книге можно было бы так назвать главу:

В ПУСТЫННОМ ДВОРЕ

[34]

Правда? Со школьной скамьи не брали Достоевского в руки? Потрясающе. Но Вы блестяще это скрывали… и знаете, это признание Вам делает честь!

Тем интереснее Вам будет со мной.

Тем интереснее мне быть для Вас открытой книгой. Я ценю Ваш непосредственный взгляд.

Мы оба зрим в корень: я – перегруженный знаниями, Вы – обладатель свежего взгляда.

Ваше замечание о том эпизоде заслуживает аплодисментов. Мы говорили вчера… Ну где Раскольников и Мармеладов, в самом начале…

Это нормально, что часто возвращаемся к одним эпизодам. Они открываются по-новому нам.

Ну так вот, мы обсуждали встречу Раскольникова и Мармеладова в распивочной (то есть мы – у Вас в кабинете, где растет мирт, а в распивочной – это, конечно, были они). Я развивал свою давнюю мысль о недовоплощенности главного героя романа. Я утверждал, что главный герой в этом эпизоде критически никакой, почти пустое место – он всего лишь пассивный очевидец ярчайшего выступления откуда-то взявшегося Мармеладова. Раскольников – самозамкнутый зритель, человек-черный-ящик, тогда как Мармеладов в этом эпизоде – чудодей самораскрытия. Меня занимала (о чем уже было в этих заметках) ситуация, когда главный герой романа, во многом еще невнятный и, похоже, обделенный вменяемостью, волею автора должен воспринимать беду кого-то другого – причем через самораскрытие этого другого до степени “как на ладони”. Меня интересовала ситуация с позиции недовоплощенности героя, его “недоделанности”, приблизительности… но Вы, Кира Степановна… но Ваше дерзкое замечание изумило меня и заставило глубоко задуматься…

Дерзкое, другого не подобрать слова.

Вы как-то просто, легко, по-своему (даже мне показалось: не задумываясь…) объяснили страдательную вовлеченность Раскольникова в патетическое представление Мармеладова. Вы заметили, что Раскольников увидел в Мармеладове не кого-нибудь, но отца!..

Отца!.. В Мармеладове!..

Нет, что Мармеладов в той сцене воплощает собою фигуру отца, это понятно. Непутевый, горемычный, слабовольный отец-алкоголик, истязающий себя (не без специфического наслаждения) острым чувством вины перед бедствующей семьей. Отец дочери, которая принесла себя в жертву этому ущербному отцовству… Самого-то отца дочерняя жертва возвышает в падении, если так допустимо сказать … во всяком случае, пыл его горячечной речи, услышанной Раскольниковым, возвышен до пафоса религиозной проповеди… Отец-Мармеладов – дело понятное. Тут ничего нового. Но – Раскольников, Раскольников!.. что важно здесь для него! – да, именно для него чрезвычайно важно: идея отцовства!

Это нам с Вами стало понятно – “идея отцовства”! – сам же он не воспринимает главного в том, что слышит. Хотя кто его знает, что он там воспринимает сейчас!.. Молчит. Слушает и молчит.

Но для ясности – чтобы было проще потом: у Раскольникова был свой отец, и у нас нет оснований сомневаться в биологическом отце Раскольникова. (Обойдемся без постмодернизма.)

Только что он такое, биологический отец Раскольникова? Что он сделал, по тексту романа, для Раскольникова? А вот что.

Он умер.

С отцом Раскольникова любопытная ситуация. Сказать, что нам о нем почти ничего неизвестно, будет ничего не сказать; он отсутствует демонстративно.

Тот случай, когда выражение “присутствие отсутствия” вовсе не шутка. То есть хочу сказать, автор преднамеренно демонстрирует присутствие отсутствия отца Раскольникова в романе, и это при том, что тема отцовства звучит постоянно.

Знаем, что был. Знаем, что умер. Знаем, что брал маленького Родю на кладбище – посетить родную могилу, причем это воспоминание Родиона Романовича не столько об отце, сколько о детском страхе перед кабаком, мимо которого проходили по дороге на кладбище.

Никаких подробностей. Изредка – как-то к слову – его поминают то мать Раскольникова, то сестра, но безлично, туманно, просто как маркер прошлого (“вспомни, милый… как при жизни твоего отца…”). Правда, нет, одна подробность есть: ближе к концу романа неожиданно выясняется, что он стихи посылал в журнал и даже повесть, которую супруга заботливо переписала, только ирония в том (ну конечно, ирония!), что об этих литературных опытах Пульхерия Александровна бегло сообщает читателю – именно читателю, именно Вам, Кира Степановна, – на последней встрече с любимым своим Родей, уже ближе к финалу: сын-то как раз мимо ушей всё пропускает, он с повинной собрался идти сдаваться, ему сейчас не до таких подробностей. Этим только усиливается эффект белого пятна в семейной памяти об отце – не странно ли, что, прожив двадцать три года, сын впервые слышит (хотя и не слушает) о поэтических опытах родителя, высоко ценимых матерью, – еще и при том, что тетрадь со стихами и повесть она, оказывается, сохранила?

Если верить Раскольникову, дешевые часы – это все, что осталось от отца. О существовании тетради со стихами, припрятанной Пульхерией Александровной, упоминается только под занавес, и то – между делом. И что такое тетрадь со стихами? – в отличие от часов, ее не продашь и не заложишь – так, бумага. Где-то Пульхерия Александровна оставила эту тетрадь, с собой она ее точно не возит. Скорее всего, после ее смерти тетрадь затеряется. Жив будет Раскольников, он вряд ли вспомнит когда-нибудь, что отец не чужд был поэзии. Да и те серебряные отцовские часы – станет ли их по установленным правилам возвращать себе Авдотья Романовна после всего пережитого? Нет, конечно. Не об отце теперь они память, а о чем-то совсем другом – о чем не хочется вспоминать. Уж если на то пошло, с самого начала понятно было любому из вас, читателей, что тю-тю, объект обречен, Кира Степановна, ведь так? Посмотрите, как я много слов про часы нагородил и даже про ту никем не увиденную тетрадку, хотя сам повествователь предметы эти удостоил беглых упоминаний всего лишь. Но мне действительно странно, и даже не то, что больше ничего от отца не осталось – одни часы, а то, что единственно этой реалией он здесь вообще обозначен – самим автором, который всеведущ…

Смотрите, Кира Степановна, Вы знаете, как погиб товарищ отца Раскольникова поручик Потанчиков – белая горячка, упал в колодец, “на другой день только могли вытащить”. Ярко, запоминается. Этим он и хорош; да и то верно – хоть откинул коньки, но как выразительно зацепился в романе!.. А теперь скажите, от чего умер отец Раскольникова?.. Вот именно. Обстоятельства смерти отца Раскольникова Вам неизвестны. Умер и умер. Вы зачем-то осведомлены, как зовут другого приятеля покойного отца Раскольникова – Афанасий Иванович Вахрушин. Информация избыточная – достаточно знать о нем: кредитор Пульхерии Александровны, взяла пятнадцать рублей у него взаймы (для сына). Однако Афанасий Иванович, друг отца… Разве что год рождения не указан… Только вот отчество самого отца Вам неведомо. Хорошо, что родовое имя есть – Роман, коль скоро отец он своего сына Родиона Романовича.

Вы можете представить, пусть и в карикатурном виде, с ее слов, внешность покойного отца такого второстепенного персонажа как Амалия Ивановна, но Вам никто не расскажет о внешности покойного отца главного героя.

Вы знаете, что покойный отец Катерины Ивановны был надворным советником, но чин или звание покойного отца Раскольникова Вам знать не дано.

Или взять, например, покойного отца детей Катерины Ивановны; сказано, как там с женитьбой было у этих двоих – сбежала с ним из дома родителей; в общем, история. Но как у Раскольникова мать за покойного отца вышла, того мы не знаем.

Достоевский охотно обозначает детали, когда речь заходит о прошлом кого-нибудь из героев, включая второстепенных, но это не относится к отцу Раскольникова, да и, вообще говоря, к самому Раскольникову, часть прошлого которого можно озаглавить словами его матери: “При жизни твоего отца”. И знаете, ввиду выразительных подробностей, касающихся других персонажей, эти умолчания, неочевидные на поверхностный взгляд (лучше: слух), при внимательном изучении различаются как действительно предумышленные. Они и есть таковые. Предлагаю всё же придерживаться зрительных ассоциаций. Вспомним, что распространением в русском языке глагола “стушеваться” мы обязаны Достоевскому. Как известно, “стушеваться” впервые появилось в “Двойнике”, а “тушевать” возникнет потом в “Идиоте”, причем в контексте отношений сына и отца – “сократить как-нибудь родителя, хоть на время, и стушевать его…” Вот Вам и прием – тушевание (тушевка). Только тут не один герой “стушевать” другого мечтает (как в “Идиоте”), а сам автор предъявляет нечто, что при внимательном разглядывании выдает нечто другое, исходное и вместе с тем как бы в деталях умаленное – как бы подвергнутое тушеванию.

Образ отца Раскольникова (условный, гипотетический) словно над собой испытал тушевание. То есть автор предъявляет читателю образ уже как бы в стушеванном виде. Таким он запечатлевается в памяти родных покойного – вдовы и детей. Они и помнят, и не помнят дорогого им человека. И сами не догадываются, почему у них так с памятью.

Зачем это надо Достоевскому? Если я Вам скажу: чтобы не натягивать пружины дополнительных архетипов и не давать повода будущим фрейдистам выискивать признаки эдипова комплекса, – Вы мне не поверите. Хорошо. Не верьте. Тогда так. Для того чтобы заданная недовоплощенность Раскольникова (о которой мы уже говорили) не перевешивалась перевоплощенностью его отца. Не нравится? Ладно. Тогда просто для красоты. Из понимания автором чувства меры. Просто потому что – так у него получается.

Правда был сон. И в кошмарном том сне был отец осязаем – маленький Родя его обнимал, спрашивал, за что мужики “бедную лошадку… убили”; отец вынес сына из толпы, то есть что сделал? – спас от кошмара. Но ведь сон – когда воля и сознание спят. А когда наяву…

Смотрите. Во сне давно умерший отец спасает сына от кошмара, в котором сам же снится ему. Наяву спасителя не окажется. Этот сон с участием отца, скорее, воспроизводит ситуацию безотцовщины, в которой себя ощущает герой, не отдавая в этом отчета.

И снится это на другой день после того, как Раскольников отдает в залог отцовские часы. (Если уж совсем вдаваться в подробности, этот дневной сон в кустах под открытым небом предварялся рюмкой водки с подсчетом копеек от рубля за опять же отцовские часы, заложенные у старухи…).

Интересный момент. На упоминания об отце (матери и сестры) Раскольников ни разу не отзовется в романе, – вспоминает отца исключительно в связи с унаследованными часами, когда избавляется от них или уже избавился. И только.

А теперь – немного назад. Распивочная. Входит разбогатевший на рубль пятнадцать копеек Раскольников.

Но прервем на время выпуск заявки, а то слишком большой глава стать обещает. Название ей —

БЕЗ ОТЦА

[35]

Вот Джойс (уже упоминаемый нами). Он, как известно, читал “Преступление и наказание”, и очень внимательно – и не без пристрастия… Трудно мне освободиться от ассоциации, весьма рискованной, но всё же… Блум и Стивен, условные “отец” и “сын”, а в символическом плане – Одиссей с Телемаком, – их романные блуждания по Дублину в конечном итоге завершаются встречей-знакомством, они друг друга нашли… Вот и здесь, в Петербурге, задолго до них, только в самом начале романа, двое друг друга находят, даже не поняв всё значение встречи…

Ну это так, в сторону… Кира Степановна, это можно забыть.

Итак, чуть назад отмотали: Мармеладов в распивочной. Раскольников, разбогатевший на рубль пятнадцать копеек, сюда забрел после “пробы” (в каноническом тексте романа). Забрел – выпил пива – ожил (мы помним). Подсел Мармеладов к нему поближе, прочтя в лице молодого человека “как бы некую скорбь”. Встреча провиденциальная, суждённая, наиважнейшая. Смотрите. Речь Мармеладова обращена к нему лично; в этой распивочной Раскольников новичок.

Не просто впервые он здесь – он вообще, сказано, зашел впервые в распивочную. Зашел – и тут ему сразу: “А осмелюсь ли, милостивый государь мой, обратиться к вам с разговором приличным?” И далее: “…служить изволили?” Раскольников вякает: “Нет, учусь…” И потом преимущественно молчать будет. Но слушать. А что как тут инициация намечается… нашего новичка?

Да. В определенном смысле, я бы сказал, инициация, но особенная – скрытая и непреднамеренная. Вы, конечно, меня спросите: а бывают такие? Отвечу, может быть, и не столь уверенно, но твердо: так вот же! – И во что же посвящают его? – спросите меня, Кира Степановна. – Вероятно, в ту часть общности грешных людей, к которой принадлежат и “пьяненькие”, и “слабенькие”, и “соромники”, как их называл сам Господь согласно мармеладовской проповеди. – Тогда Вы меня спросите: в качестве “слабеньких”, что ли? – Ну почему же, отвечу, я ж говорю, в дополнение к тем, в ту же общность, которой принадлежат перечисленные, кого Господь к себе позовет только за то, что знают они, что сего недостойны (так говорил Мармеладов). – Вы, конечно, воскликнете: это Раскольников с его-то гордыней себя недостойным чего-либо будет считать? Смешно! – Я ж смеяться не буду, но Вам возражать не стану, потому что не знаю ответа.

Но есть ощущение: что-то важное должен сказать Мармеладов, наиважнейшее, и именно этому человеку. И этот человек должен услышать… А услышав, что сделать? Понять?.. и запомнить?.. И это, предназначенное для него, – то́ ли оно, что слышите Вы, соприсутствуя? То ли это, что слышите Вы, – что на самом деле слышит Раскольников?..

Он, положим, сам не поймет, но, безусловно, что-то почувствует. Главное не то, что непогрешаемый автор сообщит ему через своего запойного персонажа в грязной одежде и с черными ногтями… а то – как.

Исподволь. Вне букв текста…

Есть ощущение чрезвычайности происходящего в этой убогой распивочной. И вместе с тем – необычности, такой необычности, что хочется спросить: это всё что?

Исповедь, переходящая в проповедь.

Заметим-ка: это, по сути, предсмертная исповедь, – до гибели Мармеладова каких-то пять дней (а по ритму жизни Раскольникова, если вычесть время его беспамятства, Мармеладов умрет совсем скоро…). Больше того, это не только предсмертная, но и, по-видимому, последняя осознанная исповедь. (Со священником-то ведь отпущение грехов сложится как? – а вот так: “Умирающий вряд ли понимал что-нибудь”.)

Исповедь завтрашнему убийце, прошу заметить. А проповедь – она о чем?

Мармеладов за всех говорит – и за пьяненьких-слабеньких-соромников, и за “дщерь, что отца своего земного, пьяницу непотребного, не ужасаясь зверства его, пожалела”:

“…пожалеет нас Тот, Кто всех пожалел и Кто всех и вся понимал, Он Единый, Он и Судия”.

(Тут уж я восстанавливаю Его с прописной буквы, как в “Русском вестнике” было, а то в академическом полном, как и во всех советских изданиях, это все со строчной печаталось…)

“И всех рассудит и простит, и добрых и злых, и премудрых и смирных…”

Всех.

И убийц? Хотя бы из премудрых и смирных? Вот нашему-то завтрашнему – так и льется в уши все это. О всеобщем прощении нам слышится речь. Но тут я молчу. Начнем разбираться с этим – и потеряемся в концепциях и проблемах. Первые христиане, Ори-ген, Григорий Нисский, русская религиозная философия, народная вера, отраженная в духовных стихах, и дальше, дальше – вплоть до Константина Леонтьева, обвиняющего Достоевского в изобретении “розового христианства”… не говоря уже об отношении (и отнюдь не одобрительном, коль скоро об этом) Церкви к сложной проблеме апокатастасиса. Вам это надо, Кира Степановна? Мне нет. Иначе бы писал заявку на другую книгу… Только как же отвернуться от этого… если Страшный суд, по Мармеладову, в самом деле не такой уж и страшный – милостивый?.. Это сейчас на земле ему жить (и нам) неуютно, и страшно, и тяжело, а время придет, и Судный день будет чуть ли не всеобщим праздником… по Мармеладову… так, что ли?.. Для чего это всё произносится здесь и сейчас? В изложении обстоятельств горестной жизни (то есть в исповедальной части мармеладовского выступления) необходимость легко объяснима; ну правда ведь, как это удачно у автора получается, когда есть возможность махом одним в начале романа выдать всю экспозицию в избыточной полноте (вру, не всю – письмо матери будет еще Раскольникову, очень информоемкое…)!.. А для чего эта проповедь о спасении всех, да еще на таком эмоциональном подъеме?.. Не ради же того она только, чтобы показать вот таким диковинного персонажа?.. Тут что-то большее, да? Но сам я Вам опять не отвечу.

Я могу наговорить много (тем паче самосознание мое к тому меня побуждает), но любой ответ здесь приблизительным будет, если не отдаляющим от истины. Правда – не знаю. Я даже не знаю, слышит ли Раскольников… а если да, то что?.. “Слушал внимательно”, – это и мы про него услышали. А что,́ что́ он услышал?

“…И прострет к нам руце свои, и мы припадем… и заплачем… и всё поймем! Тогда всё поймем!.. и все поймут…”

Что это за “всё”, которое еще предстоит понять? И почему “тогда”? Он же об этом будущем “тогда” сейчас говорит, значит, уже сейчас понимает?..

А Раскольников, понимает ли он… вернее, не так: есть ли ощущение у Раскольникова, что это о нем?

Однажды на каторге будет кошмарный сон ему о планетарной гибели человечества и спасении нескольких “чистых и избранных”, предназначенных “начать новый род людей и новую жизнь, обновить и очистить землю…” – вот тогда бы и вспомнить Мармеладова с его верою во всепрощение. Не так язва страшна, убившая этот мир, как на нее человечества осуждение.

А потом мы знаем, что будет… он воскреснет – духовно, на каторге, в кандалах, и будет личное его воскресение – перед вольным земным простором, на Поминальную неделю, “вторую после Святой” – здесь, на земле, в этой жизни посюсторонней – много прежде Судного дня. Тогда и заплачет, тогда и поймет. И Соня заплачет и поймет. Как там поймут и что, и что с ними будет – уже без нас.

Но я о физике текста.

Тут ведь что происходит.

А происходит здесь вовсе не “здесь” – что бы здесь ни происходило. Происходит оно “там” – то есть здесь и везде – на уровнях темной энергии и темной массы текста романа (о которых мы говорили прежде). Вот там и протекают скрытые от нас процессы, внешнюю сторону которых – по смысловым проломам и турбулентностям – мы наблюдаем в обозреваемом пространстве чуть более внимательно и чуть более заинтересованно, чем местная публика этой пивной.

Это одна из тайн романа. Разгадывать можно ее, но разгадать невозможно.

(Уж поверьте мне, Кира Степановна! – и оцените мое доверие к Вам!)

Понимаете?.. Здесь же, на нашей стороне, Мармеладов, сказать простым языком, заряжает Раскольникова. Причем оба они могут не понимать, что происходит.

Один важный момент. Оказывается (никогда не задумывался об этом, а узнал из книги Б.Н. Тихомирова), этот эпизод – первое упоминание Христа в художественных произведениях Достоевского (второе – здесь же в романе, когда Соня читает Раскольникову о воскрешении Лазаря).

Сильно. Значит, впервые… у себя в прозе… и сразу – Страшный суд. И сразу – тема спасения. А рядом – справедливости… Высшей.

Ну так что ж – во всех ее представлениях, включая провозвещенное Мармеладовым, тема справедливости способна создать в тексте романа смысловые поля высочайшей напряженности. Хотя заботы о спасении в пониженном понимании, в обиходном – вроде спасения от разоблачения, – будут беспокоить героя куда больше и чаще, но сейчас в этой распивочной со стороны пьяненького Мармеладова идея спасения другого порядка внушается ему со всей энергетической мощью. Или не внушается. Что-то герой наш приумолк. Да нет, зарядка идет, вернее, перезарядка. Мармеладов выскажется и обессилит. А Раскольников, да и мы с Вами, даже не поймем, что получилось. Знаете, что получилось? А вот то (я-то чувствую). Так же точно, подобно своему главному герою, сейчас зарядился от возбужденного Мармеладова сам роман (то есть я, Кира Степановна), в котором пьяненький Мармеладов живет и гибнет. Этот скрытый потенциал будет с неизбежностью сохранен (во мне) до самого финала “Преступления и наказания” – до начала новой жизни воскрешаемого Раскольникова – за последней точкой повествования.

…Удивительная сцена: настолько исчерпывающе проявил себя один из ключевых персонажей, что больше делать ему в романе ничего не осталось – осталось только до дома дойти, быть женой за волосы оттасканным, а потом под лошадь попасть и Богу душу отдать.

Можно сильнее сказать: в этом была романная миссия Мармеладова – сообщить Раскольникову, что сообщил, и умереть.

А сообщал он помимо воли своей, говоря в целом, гораздо больше, чем адресат сообщений воспринять был способен. Мармеладов сам по себе – сплошное сообщение, да только сразу его не прочесть. Поэтому не будем принижать значение выходки Мармеладова – пьяно бухнуться перед женой на колени, с наслажденьем приняв поношение – по безмерной вине. Тут, знаете ли, собственная будущность Раскольникову демонстрировалась – сам падет через две недели каких-то на Сенной на колени и поносим будет…

А первое, что от него услышал Раскольников, – про ту сакраментальную надобность: “чтобы всякому человеку хоть куда-нибудь можно было пойти”. Слова хоть и затерты бесчисленным повторением, а сказано оно не просто так, и мы еще коснемся этого…

Короче, Мармеладов говорит – Раскольников слушает. Раскольников единственный здесь, кто не смеется над Мармеладовым. И мы с Вами знаем, что́ происходит: он распознает в нем отца.

Я не тороплюсь сказать: своего. Хотя вопреки вышеприведенным собственным замечаниям чувствую, как просится на язык. Но нет, не скажу.

Потому что того никто не знает.

И прежде всего – он сам, Раскольников. И никто другой. Только мы с Вами знаем, что происходит, и то в общих чертах.

А как же не знать-то, Кира Степановна?.. Вот он слушает Мармеладова, а в кармане медь с разменянного рубля за часы отцовские. Отцовские! Скоро он вынет медь из кармана, не глядя, и положит на подоконник (за часы-то отцовские!) в жилище Мармеладова, когда плачущая жена под плач детей будет таскать бедолагу за волосы.

Внешне-то главным могло показаться в том кабаке – хозяину, мальчикам за стойкой, выпивохам, всем, кто там был, – как поведет он домой пьяненького – ну прям-таки с сыновней заботой. Не, тут всё тоньше гораздо… относительно сыновней чувствительности.

Две встречи посылает ему судьба с Мармеладовым – так надобно Достоевскому. Одна – первая – в распивочной, вторая и последняя (встречей назвать ее как-то не очень…) – это на улице через несколько дней, когда Мармеладов будет раздавлен колесом коляски. Прошу внимания: “Раскольников назвал и себя, дал свой адрес и всеми силами, как будто дело шло о родном отце, уговаривал перенести поскорее бесчувственного Мармеладова в его квартиру”. Ну так не зря же сказано: “будто дело шло о родном отце”. Это сторонним взглядом замечено: “будто”. И снова Раскольников деньги дает – на сей раз почти двадцать пять рублей, всё, что осталось от присланных матерью. Только эти денежки, если быть внимательными, часть пенсиона за отца опять же. Как ни поверни, всюду тень отца покойного, о котором мы почти ничего не знаем.

Оставляя новоиспеченной вдове все свои деньги, Раскольников назовет Мармеладова “другом”. Поразительно, что Мармеладов за всю их необычную “дружбу” не услышит от Раскольникова ничего, кроме, может быть, нескольких слов, прозвучавших какими-то обрывочными репликами ни о чем, с пустым переспрашиванием, и все это в начале их странного знакомства, тоже, надо заметить, весьма условного: Раскольников даже не нашел нужным представиться. Зато он был свидетелем “решительного вдохновения” Мармеладова, когда тот демонстрировал редкое красноречие за кабацким столом ему – молчаливому (по-нашему: недовоплощенному!) “собеседнику”. Какая полифония?! Сплошной монолог!.. И в противоположность этому красноречию, во второй раз, при совсем уже скорбных обстоятельствах, до слуха Раскольникова (как и всех присутствующих) доносятся мычания и стоны умирающего, и только перед самым концом, перед тем как дух испустить, Мармеладов членораздельно обращается к дочери – просит прощения.

А на другой день Раскольников, посетив Соню, обещает ей, что завтра скажет, кто убил Лизавету.

“Знаю и скажу… Тебе, одной тебе! Я тебя выбрал. Я не прощения приду просить к тебе, я просто скажу. Я тебя давно выбрал, чтоб это сказать тебе, еще тогда, когда отец про тебя говорил и когда Лизавета была жива…” Соня натурально в ужасе, не знает, что подумать. И мы ее понимаем. “Как он знает, кто убил Лизавету?.. Что это он ей говорил?” – это всё вопросы естественные, не задать их нельзя.

Но мы к ним свои добавим. Вы заметили, как тут “отец” прозвучало: как будто говорит об их общем отце?.. Словно забыл, что отцы у них разные… И потом, Соня не знает, что конкретно отец ее “тогда” ему говорил, и как же ей понять после этого, почему Раскольников “еще тогда” ее “выбрал”?.. Читатель, конечно, больше Сони знает, но и он не поймет, полагаю, что значит “выбрал” – “еще тогда”. В самом деле, “еще тогда”, в распивочной – это сразу после “пробы”, когда к своему кровавому замыслу Раскольников испытал “чувство бесконечного отвращения” (“И неужели такой ужас мог прийти мне в голову?”), – так что монолог Мармеладова слушал он в настроении вполне миролюбивом. Лизавета не просто “была жива” – ей пока еще вообще ничего не угрожало, – так в чем же тогда состоит выбор Раскольникова? Как он Соню мог выбрать, “чтоб это сказать”? “Это” – что? Что убьет Лизавету? Так не мог же, не мог он сказать этого!

Перечитайте эпизод в распивочной и покажите мне то место, где Раскольников, слушая Мармеладова, “выбирает” Соню. Не просто узнает о ней, но “выбирает” ее (для чего-то…).

Он просто слушал. Молчал и слушал. Ну вот же: “Не отвечал ни слова”. “Слушал внимательно”. “Слушал напряженно, но с ощущением болезненным. Он досадовал, что зашел сюда”.

И не более того.

Или, может быть, автор что-то скрыл от нас о Раскольникове? Что-то важное не сообщил? Нарочно отвлек внимание на Мармеладова, на его словесный дивертисмент, тогда как основные события как раз в голове Раскольникова происходили? А нам-то уже казалось, мы в эту голову доступ имеем…

Вот, вот, про это я и говорил…

Кстати сказать, дополнительный аргумент в пользу моего тезиса о ранней, причем принципиальной недовоплощенности героя. Недосказанность – вот знак, под которым он существует.

Кира Степановна, это я к Вам обращаюсь как к вдумчивому читателю. И специалисту в своей области.

Сам я не могу Вашими читательскими глазами воспринимать самого себя, потому что я и есть то самое, ну Вы в курсе. Я слишком в теме… Будучи “Преступлением и наказанием”, по самоощущению своему, Вам хорошо известному, я воспринимаю коллизию эту как тайну. Внутренняя тайна моя.

И разгадать ее, боюсь, ни у кого не получится. Если не подскажу сам.

(Кстати, вот. Возвращаясь к детоубийству. Спрашивают, зачем Достоевскому так надо было Лизавету беременной сделать. В журнальной публикации была точно беременна. Настасья даже говорит, от кого ребеночек должен был родиться – Кира Степановна, Вы не забыли, от кого? – от лекаря, от Зосимова то есть. Но в отдельном издании, Вам напомню, ничего этого не было уже – вычеркнул. Почему вычеркнул, есть разные мнения, я свое авторитетное убеждение оставляю при себе, потому что сейчас не о том, почему вычеркнул, а о том, зачем вообще ему это понадобилось.

А я скажу зачем.

Затем, что тема была важна для него – несостоявшегося отцовства.)

И только в Эпилоге узнаем, как убийца-то наш, будучи законным студентом еще, за чужим больным отцом долго ухаживал… И похоронил сам же!.. (Тут мы представить должны, что нам не показано, но чего не быть не могло, – картину эту: Родион Раскольников на свежей могиле чужого отца, мысли его, с неизбежностью, – об отце собственном…)

Отдохну и продолжу. Что-то длинной глава быть обещает, если книга напишется; а ведь еще не все наметил, что сказать следует. Коль книга будет, хорошо бы и главе тогда так назваться:

БЕЗ ОТЦА. ОКОНЧАНИЕ

[36]

Вот зачем Раскольников пошел к Соне с признанием в убийстве, ей что – своих проблем не хватало?

И момент выбрал еще тот. Только что, несколько минут назад, она, едва не опозоренная на весь мир клеветником-негодяем, убежала в истерике с поминок отца… семью, ради которой на панель пошла, хозяйка на улицу выгоняет, крова лишив… чахоточная мачеха стремительно с ума сходит – всё рушится со скоростью состава, летящего под откос, – и тут он собственной персоной в съемное убежище ее заявляется с непременным желанием сознаться в убийстве ее крестовой сестры.

Ему это, видите ли, было надо. “Он должен был объявить ей, кто убил Лизавету, и предчувствовал себе страшное мучение, и точно отмахивался от него руками”, – курсив, если что, автора. Страшного мучения, которое ей принести могло это известие, он не предчувствовал. А между тем на каторгу идти вроде бы не собирался еще. Стало быть, что ж это другое, как не уступка своей ответственности невинному человеку, о котором заранее ясно: не выдаст?.. А как иначе к этому относиться? Облегчить душу хотел тем, что проблему свою вешал на постороннего, – объективно это выглядит так. Ну так что ж? Он ее – “выбрал”.

Лично мне ситуация напоминает, когда самоубийца подбивает кого-нибудь покончить с собой за компанию. Или когда какой-нибудь зачумленный хочет еще кого-нибудь на тот свет прихватить.

Ведь, по сути, узнавший тайну Раскольникова автоматически становится его сообщником. (Как Евгения Львовна… что с ней, не знаю… или как, собственно, Вы, Кира Степановна, если Вас не пугает…)

Но фишка в том, что обычному читателю мысль такая в голову не придет. (И Вам бы не пришла, если б я не сказал.) А мне – да, потому что я по самоощущению и не читатель вовсе, а знаете сами кто.

Фишка в том, что о читателе позаботился Достоевский. У Достоевского не так получается, как по логике вещей должно было бы.

А чтобы читатель не успел об этом подумать, Раскольников сам его упредит покаянным вопросом к себе, мол, зачем только пришел… Соня запретит сомневаться.

У Достоевского получается так, что он действительно должен был; что так вообще должно было быть.

У Достоевского получается признание обоюдоострым. А лучше сказать, вообще обоюдным.

Начнем с того, что она еще вчера предупреждена была: он ей скажет, кто убил Лизавету (правда, с оговоркой: если приду); так что Соня ждет “чего-то такого”. А подсознательно ждет именно этого (просто боится именно этого ждать). Потом: Раскольников – он помогал ее отцу, он друг отца (по собственному признанию), дал деньги на похороны (она знает: последние), он, наконец, ее личный спаситель от клеветы и позора, – не просто герой, а для нее полубог, идеал благородства и вместе с тем… была же вчера догадка: “Сумасшедший!” – мучитель мозгодёрный со своими необъяснимыми загадками – ногу вчера целовал ей… короче, страшно представить, что “вместе с тем”… это и вслух произнести нельзя. Они и не произносят. Сцена так представлена, что потрясенная в прозрении Соня сама догадывается: глаза, лица выражения, голос – всё об одном, и прямо как по еще не реализовавшемуся Ницше – глядь в бездну, а та – на тебя.

И как же должна поступить героиня Достоевского, узнав, что герой (герой романа) и есть убийца Лизаветы, ее крестовой сестры?.. Правильно: героиня Достоевского должна увидеть в герое немыслимо несчастного, обрекшего себя на запредельное одиночество человека… Обнять его.

Почувствовать себя спасительницей, нет, той почувствовать себя, кого гибнущий мог бы спасительницей лишь еще посчитать, – ну как у человека сердце сжимается, когда к нему приходит раненый зверь, надеясь на помощь.

И даже не так: не спасительницей себя почувствовать (она ж недостойна таких возвышений, по ее убеждению), но глубоко сопричастной чужому неимоверному горю.

Она бы, конечно, сказать могла, что не его обнимает, а запредельное одиночество человеческое, отчужденность от всех и всего, – так же, как он вчера выразился, что не ей поклонился (это в ногу-то поцеловав), “а всему страданию человеческому поклонился”. Но Достоевский к словам строг – лишнее он вычеркивает.

Во всяком случае, из журнальной публикации…

“…О, Господи! – вскрикнула она и всплеснула руками, вся волнуясь и мучась: – ведь он уже знает, ведь он уже это всё знает сам, ох, я несчастная! Милый! милый! – бросилась она к нему: – ну, пришел ли бы ты ко мне, если бы можно было одному с кровью жить? Вот уж и понадобился тебе человек, а как же без человека-то прожить. Милый! я любить тебя буду… Милый! воскресни! Поди, покайся, скажи им… Я тебя во веки веков буду любить, тебя, несчастного! Мы вместе… вместе… вместе и воскреснем… И Бог благословит… Пойдешь? пойдешь?

Рыдания остановили ее исступленную речь. Она обхватила его и как бы замерла в этом объятии, себя не помнила”.

Так вот это Достоевский все вычеркнул. В книге нет, а в журнальной публикации было.

Да, первая публикация романа – журнальная, в “Русском вестнике” – заметно отличалась от последующих, книжных. Кое-где Достоевский текст сократил.

Если Вам неудобно исправления отслеживать по седьмому тому академического издания (что первого, что второго), рекомендую найти в интернете “Русский вестник” за 1866 год, августовский номер – LXIV, там есть эта сцена, – почувствуете себя первым читателем романа.

Так вот, первые читатели романа воспринимали сцену в более эмоциональной подаче. Чувства герои выражали поярче, пооткровеннее, это прежде всего относится к Соне.

Нет, он “знал”, кому сознавался, – “знал”, конечно, в кавычках. Разоблачая себя перед ней, встретил ответное: она же перед ним разоблачила себя. Тут уж откровенность – взаимная, и дальше некуда. Он ей в убийстве признается, она ему – в способности понимать – всем своим существом, безоглядно сочувствовать ему же, умертвляющему, по ее прозрению, самого себя, – признается в сострадании его несчастной душе, в которой открылся провал, в самозабвенном участии в его поражении (но участие – это совсем не то, что сообщничество Ваше читательское, Кира Степановна, это Вы понимаете?). В общем, Раскольников, который сам еще в показаниях путается, напоролся на искренность в совершенной ее обнаженности… во взрывной наступательности переживаний, в свою очередь провоцирующей на ответ… По откровенности оголения чувств и по тому, как это крупным планом показано – крупным! – сцена мало сказать интимная – тут уже, без осуждения говорю Вам, без осуждения! – или нет?.. не сказать?.. есть что-то в этом от… нет, не скажу… не так буду понят… речь, поймите верно меня, о жанровых признаках действия… Только!

Характерен и резкий ее переход на ты – столь внезапный, что Раскольников даже попытался в журнальной публикации эту непроизвольность отрефлексировать как-то: “Вот ты мне вдруг ты стала говорить. Знаешь ли, что… я этому рад… да, Соня, – бормотал он, силясь выразить беспорядочные свои ощущения”. В отдельной книге рассуждений уже не будет, не до них сейчас, и так все понятно: ты значит ты, предвещающее разрядку. Именно!.. Не потому говорит ему ты, что право теперь получила (или – совсем уж не отсюда – власть над ним…), а по факту естественной близости – без “потому что”.

“Ты” – это как к себе уже (мы с собою всегда же на ты).

Свидригайлов за стенкой усугубляет общее впечатление демонстрируемого. На старинной китайской эротической миниатюре всегда изображен некий третий – свидетель всего, – хотя при чем тут Китай? – просто часто стали думать мы о Китае, но жанр, вообще говоря, всегда предполагает зрителя, а то как же без вас? Зритель тут – или читатель-подглядыватель непосредственно, или он же с добавкой своего двойника, персонифицированного в какого-нибудь постороннего вуайериста, ну вот же – в Свидригайлова, таящегося за дверью. Правда, наш не подсматривает, а подслушивает – второй день подряд; ему есть что оценить, даже стул к стенке подвинул. Замечательно, что эпизод отзовется другим эпизодом, карикатурой на этот – в последнюю ночь жизни, перед самоубийством, случится Свидригайлову подглядывать за соседями в гостинице – два содомита будут выяснять свои отношения (в подготовительных материалах он через дверь “наблюдает офицера с блядью”, в окончательном тексте “блядь” стала мужчиной (“в соседней клетушке”)).

Ладно. Прямо скажем: загадочные у них отношения, у Сони Мармеладовой и Раскольникова. Но это если задуматься. А хитрый Достоевский делает все, чтобы Вы, Кира Степановна, не задумывались.

На то у него свои приемы. А всё же согласитесь, чем ярче проявляют себя эти двое в своих разговорах, тем сильнее ощущение чего-то здесь недоговорённого.

Возьмем ту сцену, ключевую во многом, когда он к ней первый раз внезапно приходит, это за день до похорон ее отца, ну и там он о воскресении Лазаря хочет услышать, она Евангелие читает – с волнением всё возрастающим, переходящим в трепет. Это уже Достоевский переделал эпизод, а то, что “Русскому вестнику” предоставил, в редакции страшно не понравилось, так что литературоведческому сообществу оставалось только печалиться, что чистовик не сохранился, а есть то, что есть, – в окончательном печатном виде. Так вот я о том, что́ до нас в конечном итоге дошло. Она читает, а Раскольников заводится, но не от того, что она читает, а от того – как. Заводится до исступления почти. Да и она тоже. Понятно, что там о другом. И все ж… Знаете, если посмотреть с консервативных “высоконравственных” позиций Каткова, его осторожничанье будет нетрудно понять – думаю, даже этот, автором переделанный эпизод он допустил к публикации скрепя сердце. И дело не в содержании, не только в нем (убийца и блудница обсуждают Новый Завет), но в самой форме этой конференции, в экзальтации, во взаимовозбуждающем трепете их обоих – чем бы по виду он ни был вызван… В предельной интимности сцены…

Видите ли, это со срамом как-то можно поладить, технически неизбежным при ее заработке, но оголение чувств до предела… сокровенного… тайны (в романе курсивом)… и всё на Ваших глазах!..

А вот, Кира Степановна, признайтесь, – когда Вы узнали, что Свидригайлов подслушивал Соню и Раскольникова, не появилось ли у Вас ощущение… как бы это сказать… не неловкости даже, а как бы страха – за себя персонально?.. Вы же в той комнате тоже присутствовали, притом скрытно, тайно. И вдруг оказывается, был еще кто-то другой, не предусмотренный ни теми двумя, ни Вами, тайным свидетелем их сокровенных встреч, вдруг он – раз, и засёк?.. Ах да, вы молчали, не шевелились – так вот я и спрашиваю: когда узнали, что он все это время за дверью сидел, не стало ли за себя боязно?..

Видите ли, “Преступление и наказание”, каковым я себя ощущаю во всей моей познавательной полноте, штука загадочная, но ведь и самоощущение, подтверждающее мою самость, дается мне в полноте не иначе как именно познавательной, – а то, что за пределами познания, мне недоступно; лишнего брать на себя не хочу… В.Я.Кирпотин – был такой советский литературовед, ортодоксально советский, застегнутый на все пуговицы, – так вот даже он относительно этой главы предположил, что в исходном чистовике, до нас не дошедшем, который так напугал Каткова, могли их узы вполне определиться – как муж стали жить и жена; предпосылкой тому виделось литературоведу великое самопожертвование Сони, которое в редакционном выступлении “Русского вестника” уже после смерти Достоевского отразилось будто бы в дорогой сердцу писателя характеристике героини – как “женщины, доведшей самопожертвованье до жертвы своим телом”. Об этом упомянула Л.Д.Опульская, чтобы возразить Кирпотину, дескать, нет оснований так думать; статья ее в седьмом томе (сейчас передо мной) Полного собрания сочинений классика, она и готовила для ПСС (великий текстологический труд!) публикацию романа и рукописных материалов к нему. Но коль скоро проблема рассматривается в столь авторитетном издании, это говорит само за себя, не так ли?

Но меня не то, что в рукописи было, а что он с опубликованным текстом сделал, заботит сейчас. Вот эти его вычеркивания из журнальной осуществившейся публикации. Уж к этому точно не принуждали издатели. Сам.

На самом деле понятно. В подробности чувственных отношений Сони с Раскольниковым Достоевский с иной стороны входит, не со стороны эроса.

Поубавил экзальтации в импульсивных переживаниях Софьи Семеновны. Ну может ли женщина, распознав перед собой убийцу близкого человека, броситься обнимать его, восклицая: “Милый! милый!.. я любить тебя буду… Милый! воскресни!..”? Эта – да, может. В журнальной публикации смогла. Но все же… как бы это… нет ощущения?.. Достовернее оставить обращение “милый” за матерью (“милый Родя”) и сестрой (“Родя, милый!”), да и все, что про любовь, вычеркнуть или… стушевать.

“И это ты любя меня говоришь?” “Да, да, любя, любя говорю”. – Вычеркнуть к лешему.

Или то место, где “заметил он тоже и два раза повторенное: «ведь мой! ведь мой!» «Как верит она в мою любовь!» – подумал он”. – Не надо, не надо – вычеркнуть!

Также отказано героям в тактильных ощущениях, где можно без этого; вычеркнуты нежности: “…рука его была в ее руке, и она тихо пожимала ее”.

Короче, любой намек на эрос в книжной редакции убирался. А если что и оставалось, то в форме побочного несанкционированного проявления.

Если Вас, Кира Степановна, мое мнение интересует, как существа духовно-материального, так, по моему самопониманию, это вроде разовой очистки поджелудочной полости – процедура необходимая и несомненно улучшающая здоровье, испытана мною (хорошо: тем, кем себе представляюсь) так давно, что воспринимается моей несовершенной памятью не более как исторический факт. Но чего не могу я Вам простить, Федор Михайлович, это, при всем уважении, зачем Вы убрали “как бы озарение” Сони при ее же словах “разве ты мог не прийти?”?

Убрали! А это мне как здоровый зуб вырвать…

Я что имею в виду.

Раскольников восклицает в окончательном тексте: “И зачем, зачем я пришел! Никогда не прощу себе этого!”

На это следует ответом: “Нет, нет, это хорошо, что пришел! – восклицала Соня, – это лучше, чтоб я знала! Гораздо лучше!”

Так всегда издают в книгах, начиная с отдельного издания 1867 года.

А в “Русском вестнике” было иначе:

“Нет, нет, это хорошо, что пришел! Это лучше, лучше!.. – восклицала Соня, стараясь его успокоить, складывая руки, упрашивая, ободряя его, и сама наивно пугаясь, что он уйдет от нее: – лучше, чтоб я знала! гораздо лучше! и… и разве ты мог не прийти? – прибавила она, вдруг как бы озаренная”.

Отлично. Было отлично, и теперь этого нет.

Еще бы ей не испытать озарения (пускай даже “как бы”) – мысль отца своего повторяет: “Ведь надобно же, чтобы всякому человеку хоть куда-нибудь можно было пойти. Ибо бывает такое время, когда непременно надо хоть куда-нибудь да пойти!”

Соня, конечно, знать не могла, что эти слова ее отец говорил Раскольникову, – если Вы поэтому их убрали, то напрасно, простите, напрасно! Ушла магия текста на этом участке повествования, как ни тяжело говорить мне такое, Федор Михайлович… вернее, Кира Степановна, прошу прощения… Вы же сами понимаете мое состояние…

С этих слов, можно считать, началось знакомство Раскольникова с отцом Сони, с этих слов, по сути, начинается горестный рассказ Мармеладова; произнеся их, пьяненький Мармеладов берет быка за рога и повествует сразу о Соне. “Когда единородная дочь моя в первый раз по желтому билету пошла, и я тоже тогда пошел… (ибо дочь моя по желтому билету живет-с…)”. Вот к чему относятся к ней обращенные слова Раскольникова: “Я тебя выбрал… Я тебя давно выбрал… когда отец про тебя говорил и когда Лизавета была жива…”

И это можно было бы объяснить двойной интуицией – разнонаправленной по шкале времени. Он, впервые услышав о Соне, ее “выбирает”, не зная еще, что будет впереди – что убьет Лизавету, Сонину крестовую сестру. Соня же, не зная, что было прежде – что говорил ему ее отец, по сути, повторяет отцовские слова, те самые, после которых Раскольников ее “выбрал”. И в центре магии этой – пьяненький Мармеладов.

А что не случайны изъятия по теме куда пойти, следует из факта еще и такой купюры: “…ну, пришел ли бы ты ко мне, если бы можно было одному с кровью жить?”

Впрочем, про кровь и любовь вычеркивалось приоритетно.

Любовь осталась, но не такая, чтобы совсем уже тили-тили-тесто, никакие не жених и невеста они, не муж и жена, не любовники, да и не видно, чтобы как женщина она его привлекала или волновала хотя бы (эта сторона его пристрастий вообще за кадром). А кого он в ней увидел, так это сестру. Сестру по несчастию, по проклятию (сам сказал про проклятие). Он и пришел к ней как к сестре. И вместе предложил идти дальше – как сестре, отнюдь не невесте. А все порывы, которые и возможны между мужчиной и женщиной, Достоевский действительно стушевал после первой же публикации. Эрос в этом союзе ему явно мешал. Собственно, он просто обошел тему.

Стало быть, как с Раскольниковым получается? Распознав отца в лице Мармеладова, выбрал сестру в лице его дочери.

Главу можно было бы назвать

БЕЗ СЕКСА

[37]

Неожиданно. Что ж, спасибо. Прочитал. В целом, понравилось. Особенно о встрече двух сквозняков… это в душе человеческой, как я понимаю?.. Тронут Вашей благосклонностью ко мне. Неужели правда мне первому?.. Честно говоря, никогда бы не подумал, что психиатр может писать стихи. Кто угодно другой – пожалуйста. Дипломат, вор в законе, парикмахер, футболист… классический тунеядец… но чтобы психиатр!.. это, наверное, у меня персональный стереотип сложился такой. Вы его сегодня разрушили.

Так что благодарю за доверие.

Ну что, дальше пойдем? Я обещал Вам ответить. Вопрос-то хороший. А как у него вообще с женщинами?

Тут надо бы поподробней.

Секс, прямо скажем, это не то, что Раскольникова как-то заботит. Грубо сказать: не самец. За самцо-вость в романе отвечают два героя: Свидригайлов и Разумихин. Причем Разумихин, пожалуй, в большей степени. Свидригайловские-то предпочтения, как ни крути, это в основном предмет разговоров, а Разумихин действует напропалую – за три дня беспамятства Раскольникова успевает как минимум дважды (“раза два”) посетить бордель Лавизы Ивановны да еще вступить в загадочные отношения с хозяйкой Раскольникова. (После чего целиком отдается страсти к Авдотье Романовне, но тут уже любовь с первого взгляда (не совсем трезвого, правда).)

Это в подготовительных материалах намечалось прото-Раскольникову пойти к героине “по-блядски”. Ничего подобного в рукописных сводах романа уже не просматривалось. Все, что хоть как-то намекало на чувственность Раскольникова в отношении к Соне-женщине (последняя страница Эпилога не в счет), осталось в журнальной редакции, не добравшись до книжной, – мы уже сказали об этом. Повторимся: как женщина Софья Семеновна его не влечет совершенно, – и добавим: скорее отталкивает. А в Сибири и вовсе ее присутствие, на расстоянии даже, Раскольникова тяготит; она и в Сибирь-то за ним пошла как сестра, мы сказали. Ведь верно сказали? Вроде бы ясно. Или все же сомнения есть? Было ли у них что-нибудь помимо… помимо того, что было в сфере духовного? С женами декабристов в целом понятно – они все-таки жены. А как здесь? Вообще-то нелепый вопрос. Он как бы неуместен в силу забот Достоевского о тушевании проблематики. Как бы это всё не нашего собачьего ума дело, да и автору неинтересно – как бы. Мол, речь не об этом в романе. Почему интересуетесь, господа?

А потому интересуемся, что чувствуем: недоговорено что-то… И что значит – не об этом? Как раз об этом.

Эх, Кира Степановна, Кира Степановна!.. Так это ж Ваша проблема, мало ли что Вы чувствуете… Автор не обязан всё договаривать.

Но хорошо. Если интересуетесь… то вот Вам ответ: нет, конечно! А когда бы это могло с ними случиться? Речь о теоретической возможности. Ситуативно – ее просто не было. Все встречи у нас на глазах. И предъявлены нам со стенографической точностью. Были еще по смерти Катерины Ивановны – короткие, до похорон: к Соне “он заходил как-то без цели, но всегда почти на минуту”, застигая у нее Свидригайлова, который “распоряжался похоронами и хлопотал. Соня тоже была очень занята”. Похоже, повествователь ненавязчиво заботится о своеобразном алиби Раскольникова… Арест. Сибирь. Воскресение Раскольникова на последней странице романа, понимание Сони, что “он бесконечно любит ее”, – это уже, по существу, за скобками всего повествования, включая Эпилог, – другое, совсем другое: сказано же “но тут начинается новая история”. Может, и начинается, но уже без нас. За горизонтом событий.

А в этой истории близость между ними могла быть только метафизическая, никак не физическая.

В силу Сониной новой профессии плотская близость между ними двумя категорически недопустима. Особенно с учетом денежного вспомоществования со стороны Раскольникова ее мачехе, бывшей со всей семьей у нее на содержании. Было бы ее собственное самопожертвование не столь радикальным, было бы никак не связано с телом, тогда бы куда ни шло, а так – нет, любовь только горняя, не омраченная подозрениями в стиле Лужина. И что бы у Достоевского получилось, если бы у них там получилось? В ее-то комнате (практически на месте ее рабочем)!.. Если бы получилось у них, у Достоевского точно бы не получилось, будьте уверены. Получалось бы, что Раскольников, дав деньги на похороны отца, попросту заплатил – авансом. Или она – возместила аванс. Пришлось бы простоту отношений осложнять подпорками тяжелых объяснений и мотиваций. Мерзкий Лужин получил бы козыри на руки, их надо было бы чем-то бить. Это бы усложнило роман, отвлекало бы Вас, Кира Степановна, от всего того, что главным полагал Достоевский… Извините, что говорю очевидные вещи, но наверное, надо, так ведь?

Достоевский поступил хитро и мастерски верно в конечном итоге: он сделал вид, что эта сторона их отношений его не касается. Ведь он о другом.

О другом так о другом, а чтобы ничего не бросалось в глаза, он вообще сделал Раскольникова в этом плане, что ли, неинициативным – в отличие от Свидригайлова и Разумихина. За ним числится какая-то странная, полуторалетней давности влюбленность в дочь хозяйки, и всё. Знаем мы об этом немного, – известно, что “невеста” была больной, некрасивой, что в чувствах к ней со стороны Раскольникова преобладала жалость, что перспектива брака не устраивала матерей с обеих сторон (интересно, почему мать “невесты”?), что отношения эти казались всем странными (включая Разумихина), что, по-видимому, в них преобладало интеллектуальное начало (Раскольников обсуждал с ней свою теорию), что умерла она, и на этом, похоже, все с женщинами у него завершилось; по крайней мере, никаких больше намеков.

Что касается неприязни Пульхерии Александровны к невестке сына, здесь на странность отношений молодых особая тень падает, – на брак Дуни с монструозным Лужиным мать смотрела вполне благосклонно, предоставив дочери самой решать. А что же тогда?

Вот спрашивается, зачем Достоевскому надо было в недавнем прошлом сводить Раскольникова с той невнятной девицей, да так, что сам герой не понимает, что это всё значило – то ли в самом деле любовь (Дуня сказала), то ли “какой-то бред весенний был” (сам говорит). А за тем (в частности), что сходство Вами угадывается, не так ли, Кира Степановна? – между покойной невестой и Соней, есть у них общее что-то… Это ж опять к вопросу о выборе, – стало быть, тянется к женщинам он таким, примерно такого склада… Вот Вам и мотив. Обе, отметим, религиозны. О религиозности покойной невесты то лишь известно, что о монастыре мечтала. Хорошее дело – выбирать себе в невесты девушку, которая, оказывается, “хотела идти в монастырь” (так ведь и сказано); тут и мать жениха понять можно. Кстати, не в тот ли монастырь мечтала податься невеста Раскольникова, которому убитая им старуха завещала все свои деньги? При любви Достоевского к совпадениям вопрос вполне правомочный.

Он хранит “маленький портретик, акварелью, на слоновой кости” той девушки, хозяйкиной дочки. Целует его перед тем, как передать на хранение Дуне. Раскольников не лишен сантиментов. Не хранит ли он вместе с портретом верность своей бывшей невесте?

Альфа-самец Разумихин, рассказывая о посещении публичного дома, спрашивает у пришедшего в себя после забытья Раскольникова: “Лавизу-то помнишь, Лавизу Ивановну?” Некоторым представляется, что здесь намек на знакомство Раскольникова с близрасположенным заведением. Нет, конечно. Лавизу Ивановну, содержательницу борделя, первый и единственный раз ему случилось увидеть в полицейской конторе, где за четыре дня до разумихинского вопроса она претерпевала публичный распекай со стороны начальства. Сцену наблюдал письмоводитель Заметов, он же был свидетелем подозрительного обморока Раскольникова. С ним же на другой день познакомится Разумихин, и они вдвоем навострятся на посещения (“раза два”) “Лавизы Ивановны”, о чем Разумихин и доложит Раскольникову, когда тот очнется от трехдневного беспамятства. Так что, задавая свой вопрос Раскольникову, помнит ли он Лавизу Ивановну, Разумихин просто-напросто щеголяет своей осведомленностью: он прекрасно знает от Заметова (“много мы с ним о тебе переговорили…”), что́ было в конторе, – Раскольников имел уже случай повстречаться там с Лавизой Ивановной, ну так вот – та самая… “Лавизу-то помнишь, Лавизу Ивановну?” Из чего только и следует, что Раскольников не ходок по борделям.

Любопытно, что Раскольников на вопрос Разумихина промолчал и все, что касалось разумихинских походов к Лавизе Ивановне, оставил вроде бы без внимания, да только не совсем так: выразительность этого молчания мы способны оценить постфактум – когда через несколько часов в трактире “Хрустальный дворец” он встретит Заметова. Вот тут уже он сам отыграется на Заметове, демонстрируя ему свою осведомленность: “А знаете, Разумихин от вас без ума, говорит, что вы с ним к Лавизе Ивановне ходили…” И через несколько реплик: “А хорошо вам жить, господин Заметов; в приятнейшие места вход беспошлинный!” Вот и прекрасно – речь о том же: этой эскападой Родион Романович выражает свое отношение к любви продажной, по крайней мере и к ней тоже. Но не только! Здесь тоньше всё: тут ведь читается персональный упрек отсутствующему Разумихину, прежде не высказанный лично ему. Раскольников задет тем, что друг его Разумихин не упустил своей выгоды из нового знакомства:

в заведениях к господам из полицейских контор отношение особое, поди с преференциями, а тут и Разумихин за компанию рядом. Усекаете? Это поверхностный читатель может удивиться, с чего бы им, едва познакомились, сразу вместе в бордель, – так вот слабость у Разумихина такая – не упускать своего… при всём уважении. Вот и в “Хрустальном дворце”, по наблюдению Раскольникова, Заметову шампанского подливают, а на выходе из трактира он встретит спешащего сюда Разумихина… не случайно же, да?.. Да и странное обольщение квартирной хозяйки Раскольникова в характере Разумихина:

за свое к ней отношение он вознагражден угощениями. “Я, брат Родя, у вас тут теперь каждый день так обедаю… от всей души меня чествует. Я, разумеется, не настаиваю, ну да и не протестую”. (Сказано это с полным ртом говядины, – и зачем, спрашивается, голодает Раскольников?) Разумихин Раскольникову его же хозяйку – и, минутку, несостоявшуюся тещу! – аттестует как “авенантненькую”, а свои отношения с ней называет “алгеброй”, для него она – Пашенька, “и очень даже в порядке, во всех статьях”, а для Раскольникова она всего лишь опасный объект, на глаза которому лучше не попадаться, но всего замечательнее, женщина эта сама словно побаивается Раскольникова, скрывается от него, максимум, что позволяет себе, – за ним робко подглядывать. Странные у них отношения, еще более странные, чем у нее с Разумихиным. О том, что она эксцентрична, стыдлива, застенчива сверх меры и очень ревнива, мы узнаем опять же от Разумихина, знающего ее три дня. Раскольников знает ее три года – три года живет у нее, соседствует с ней по второму адресу уже, но не ему замечать особенности этого женского характера (“совершенно неожиданного характера”, по определению Разумихина).

Похоже, Разумихин слегка подтрунивает над ним, сообщая о своих похождениях, – знает, с кем говорит. И уж точно знает, с кем говорит, Свидригайлов, когда нещадно дразнит Раскольникова невыносимыми для его слуха откровениями. Подобные опыты (моделируя ситуацию?..) вроде бы допускал сам Достоевский, – и не только над благопристойным Тургеневым, но и над вечным холостяком Страховым, чей образ жизни резко стал уподобляться монашескому. Не зря же в известном письме Толстому Страхов сравнивал Достоевского со Свидригайловым… Вспомним, как Свидригайлов искусно выводил из себя Раскольникова – к вящему своему удовольствию: что значит “побеждающая откровенность”!.. А вот у самого Раскольникова, когда за секунды до знакомства с Порфирием он пыжился принять перед следователем непринужденный вид, смущая Разумихина шуточками по части его сердечной тайны, получилось как-то коряво, фальшиво… Порфирий Петрович, конечно, взял на заметку.

Справедливости ради надо сказать о Разумихине, что финальное преображение Раскольникова (в конце Эпилога) предвосхищено метаморфозой его любвеобильного товарища: в мгновение ока он стал однолюбом… Надо было только увидеть Дуню. Но и прежним похождениям как бы цель допускалась нравственная: сближение с Заметовым, знаменуемое льготными походами к Лавизе Ивановне, сам он объяснял общим стремлением обоих помочь Миколке, чей арест они считали ошибочным, а что до отношений с хозяйкой Раскольникова, так тому ж одна польза от них была – финансовый конфликт улажен, двумя подушками и ватным одеялом снабжен, говядиной угощаем и даже бутылкой пива, о которой сам автор не меньше мечтал на раннем этапе работы над текстом!..

Трудно представить, что бы без Разумихина делал Раскольников с его пониженным уровнем тестостерона.

Короче, пока роман осуществлялся от замысла до последней редакции (послежурнальной, книжной), главный герой все больше обращался в девственника. В конечном итоге завуалированно, неявно дается в романе поведенческий портрет девственника. А что? Достоевский любил парадоксы. Сама невинность убивает двух женщин…

“Аскет, монах, отшельник”, – в устах помощника квартального надзирателя, удрученного падением нравов, это звучит как высшая похвала. Достоевский заставляет Илью Петровича так восхититься Раскольниковым, разумеется, для контраста: через несколько минут этот “аскет” и “монах” признается Илье Петровичу Пороху в убийстве “старухи-чиновницы и сестры ее Лизаветы…” – и да: “…топором”. Но мы сейчас внимание обращаем на то, насколько показательна сама репутация героя, сложившаяся в полицейских кругах под конец романа: монах!..

В этом смысле любопытен эпизод встречи героя с проститутками у входа в уличный притон. Событие бытовое, но с обороткой вполне символической, как и всё в этом романе. Женщины эти, на взгляд Раскольникова, “отвратительны”, кроме одной. Та “хорошенькая”, с ним словечками перебросившись, выдает такое: “Я, милый барин, всегда с вами рада буду часы разделить, а теперь вот как-то совести при вас не соберу. Подарите мне, приятный кавалер, шесть копеек на выпивку!..” Три пятака вынулись у Раскольникова. Товарки поражены ее бессовестностью. Деньги берут за дело (за тело), а не просто так. Но у меня к Вам вопрос, Кира Степановна, Вы психологию изучали, – ведь что-то она поняла в Раскольникове, раз позволила себе обратиться к нему с такой неприличной просьбой, да еще, по сути, на рабочем месте? И не платит ли герой с готовностью символическую пеню за свою невинность?

Не помню, говорил ли об этом. Знаете, что у Свидригайлова и Раскольникова больше всего общего? Оба стремятся избавиться от денег.

Вопрос интересный, но не для этой главы.

А эту можно было бы так назвать:

НЕВИННЫЙ

[38]

Ну нет, Кира Степановна, Вы загибаете. Судя по нашему последнему обсуждению этих заметок, тема Вас увлекла, видеть это мне лестно. И повлекла еще дальше – в такие дали я, признаться, не заглядывал. Но всё же вопрос Ваш касательно безотцовщины как важной темы романа прозвучал чересчур для меня радикально:

– А был ли отец? – спросили Вы у себя в кабинете, где растет мирт, и наша беседа на этом прервалась: Вы погрузились в задумчивость (глубину ее выдавали поза и взгляд), а я, со своей стороны подождав немножко и не желая мешать Вам, тихо и, кажется, незаметно вышел за дверь, к сожалению не попрощавшись, за что приношу извинения. Напомню, что речь перед этим шла о поминках Семена Захарыча Мармеладова, конкретнее – об омрачившей поминки безобразной ссоре его вдовы Катерины Ивановны со своей хозяйкой Амалией Ивановной, – эпизод, по Вашему наблюдению, затрагивает тему отцовства в плане его биологической необязательности (виноват, коль Вашу мысль излагаю коряво).

Постановка вопроса иному покажется, мягко сказать, необычной (с Евгенией Львовной я бы не рискнул обсуждать вопросы подобного рода), но Вы совершенно правы, этот мотив действительно задается в тексте романа! Катерина Ивановна, затевая ссору с хозяйкой Амалией Ивановной, гордо сообщила о своем отце, будто бы полковнике, и далее позволила себе оскорбительный выпад против предполагаемого отца Амалии Ивановны, допустив колкую оговорку, которую повествователь, излагающий выступление Катерины Ивановны несобственнопрямой речью, заключил в скобки, и в этом вся соль:

“(если только у ней был какой-нибудь отец)” – сказано так.

“Если только… был…” Превосходно. Допускается вероятность отсутствия биологического отца? Вроде бы, но спорить не буду. Вам в этом видится намек на возможность партеногенеза. Допустим. Я не специалист. Но этим, по-Вашему, задается тема безотцовщины в весьма своеобразном ключе, и тут у меня сомнения относительно таких обобщений. Знаете, я бы не стал преувеличивать остроту проблемы. Мне кажется, Вам было бы полезно отвлечься, переключиться на что-нибудь другое.

Нет, серьезно. Так и выгореть можно.

А я-то как раз комплимент хотел сделать – как Вы легко освоились в незнакомом кабинете, где растет мирт. И вдруг узнаю от Вас, что Вам здесь неуютно.

Не ожидал.

Хотите, поговорим о сумасшествии? В заявляемой книге, мне кажется, будет пора обсудить эту тему.

Только давайте без тех специфических тонкостей, по которым диагностируется всякое, согласно вашим классификаторам… МКБ-10 или МКБ-11… или какой там по счету? Я хочу о сумасшествии в нашем, общепонятном отношении. Раскольникова многие в сумасшествии подозревают. Письмоводитель Заметов, например, в лицо ему произнес: “Вы сумасшедший” (“и почему-то отодвинулся вдруг”). Разумихин – сильно колеблясь (“…не сумасшедший ли был ты у чиновника?” – или: “Да разве помешанные не говорят со смыслом?” – а то: “Он помешанный! Неужели вы этого не видите?”). Мать встревожена насчет “будто бы некоторых подозрений в помешательстве”; доктор Зосимов вообще ставит диагноз, правда щадящий: мономания; Свидригайлов, вероятно, за “полусумасшедшего” почитает… Городовой принимает “за помешанного или за что-нибудь еще хуже”. Даже Соня, а когда он пришел к ней впервые – тогда уж точно!.. Да и второй раз тоже… Ну, что до Сони, их подозрения взаимными были. Да и верно, ситуация симметричная: “Соня смотрела на него как на помешанного; но она и сама была как безумная и чувствовала это”.

В одном из прежних выпусков моей заявки, адресованном еще Евгении Львовне, я отмечал, что в рукописной черновой редакции Раскольников сумасшедшим определенно не был, он, скорее, симулировал свое безумие. Перед нами готовый роман, и теперь я в неуверенности; вопрос не простой. Мог ли он свихнуться на промежутке становления текста между черновиком и окончательным вариантом? Почему бы и нет… Да запросто!

Сам он свое сумасшествие отрицает. Все сумасшедшие поступают так, Вам это лучше других известно. Но вот и автор изображает его больным, но не сумасшедшим. И читатель, покорный автору, тоже видит: больной, нервный, издерганный, но не сумасшедший, конечно.

А вдруг герои правы: он сумасшедший?

Вопреки желанию автора.

Да и читатель – в силу эмоциональной солидарности с героем – разделяет с ним его сумасшествие, сам того не замечая, конечно… Было бы по-другому, разве бы себе позволил читатель роль пассивного сообщника, нет, не просто убийцы, а вот такого убийцы?

По намекам Вашим я понял, что Евгения Львовна с повинной пошла. Не удивлен. Так она ж сумасшедшая! Не потому, что на себя доносит, а потому, что в этом – вот именно в этом – нельзя в здравом уме пособничествовать! А как по-другому? Нет ответа, не знаю. В одном уверен: не в полицию ей надо, а в наше гостеприимное учреждение – Вам под крылышко, под сестринское!

И вот что еще скажу. Поскольку читатель с героем в известном смысле заодно, оба они не согласятся со своим сумасшествием. У героя в критические моменты еще могут относительно себя вспыхивать подозрения, что “совсем помешался”, – то рассмеется “как помешанный”, то еще что, – но это скоро проходит, чисто ситуативное; читатель же себе такого никогда не позволит.

А между тем, Кира Степановна, Вы сами себя, читая роман, не подозреваете в сумасшествии?

Вернее, так. Первое. Не кажется ли Вам, что герой – это клиника? Знаю, что многим писавшим о романе Раскольников казался психически нездоровым, но у меня вопрос к Вам – к специалисту. И второе – уже к Вам как читателю. Коль скоро Вы, читая роман, находите Раскольникова достаточно вменяемым, не сумасшедшая ли Вы сами – в той же мере хотя бы, в какой отрицаете его невменяемость (если Вы ее отрицаете (а Вы ее отрицаете!..))?

Вопрос о пособничестве я сейчас не рассматриваю. Евгения Львовна за всех пострадает.

Но представим, эту историю нам расскажет кто-нибудь другой – не Достоевский. И что о Раскольникове мы подумаем? То и подумаем – сумасшедший! Уверяю Вас, Вы первая скажете.

Сумасшедший и есть.

А чтобы придерживаться альтернативной точки зрения, нам надо получить пропуск в мозг Раскольникова, и не просто пропуск, но еще и дорожную карту со строгой регламентацией, куда нельзя, а куда только и надо. Документы эти выдает один Достоевский, больше никто.

По-моему, надо в заявляемой книге порассуждать на эту тему. А главу так назвать:

ПРОБЛЕМА ДИАГНОЗА

[39]

Говорите, чары на Вас действуют. Неплохое признание. Только не понимаю, чьи. Текста ли, который в школьные годы Вы читали поверхностно, или через мое воплощение вне-текстуальной данности, по моему самопознанию Вам предоставленной и преступлением, и наказанием по отдельности, и тем и другим вместе – “Преступлением и наказанием” – в лице Вашего собеседника и пациента (а то и “учителя”, как Вы обронили нечаянно тут, – ну что у меня учитесь; я ж правильно понял?..).

Верю, представляю, знаю: с нашей стороны всё это внушабельно. А мы с Федором Михайловичем, не просто с одной стороны, мы и есть одна сторона. Вы знаете. А иначе бы меня и не было здесь.

Даже представить не можете, сколько у меня учеников было!

Были бы Вы в лучшие времена моей ученицей, я бы Вам тему предложил по общему направлению “суггестии у Достоевского”.

Тут куда ни ткни, всё то же – как у него получалось.

Совершенно неисследованный аспект: как у него получалось выпрашивать в долг. Суггестия – это ж по Вашей специальности? Подумайте на досуге. Есть в этом исследовании польза практическая. Кто знает, как жизнь еще сложится. Вдруг пригодится.

Материал богатейший – письма. Будет достаточно (достаточно много и достаточно, чтобы не обращаться к другим источникам). Начиная с юношеских писем из Главного инженерного училища – с жалобами “любезнейшему папеньке” на отсутствие денег и необходимые траты – и дальше, дальше: безденежье одна из основных тем его эпистолярного наследия…

А вот уже у меня вопрос. Как Вы думаете, не обладал ли наш классик способностями гипнотизера? Не использовал ли он их, добиваясь того или иного от своих корреспондентов? И не передавал ли он их в той или иной степени своим персонажам?

Смотрите, Порфирий Петрович натурально ведь гипнотизирует Раскольникова (или это не так называется?), он ведь им как хочет, так и манипулирует. Один раз не получилось по внешним не зависящим от него обстоятельствам, а ведь все уже на мази было – Раскольников доведен был до необходимого Порфирию состояния. Психотерапевт классный, я правильно понимаю?

Говорили о встрече с Мармеладовым. А если посмотреть на нее с этих позиций? Страницу-другую назад Вам разрешалось читать заветные мысли Раскольникова, наслаждаться вместе с ним пивом, почти ощущая вкус, не правда ли, Кира Степановна? – но вот перед ним возник пьяненький Мармеладов, и при первых же его словах сознание Родиона Романовича словно отключается, Вы теряете с Раскольниковым контакт. Он вырубился, погас. Мармеладов своим особо выстроенным монологом просто подавил волю Раскольникова, поэтому и молчит, поэтому и бездействует главный герой романа, слушая эту суггестивную речь. Затем, не задавая вопросов, он послушно провожает домой Мармеладова, безмолвно и несколько отстраненно наблюдает скандальную семейную сцену с элементами мрачного гротеска, будто созданного чужим воображением, оставляет свои копейки на окне, о чем сразу жалеет, как только выходит наружу, – и с этим вновь просыпается его сознание: читателю вновь предъявляются мысли Раскольникова…

А возьмем Лужина. Он своей нечеловеческой речью просто заворожил Дуню и Пульхерию Александровну. Иначе трудно представить, почему они могли положиться хоть как-то на это внеземное чудовище. У Лужина ничего не получилось ни с кем – хотя бы на страницах повествования, но ведь какое-то время над этими двумя бедными женщинами (где гордость Дуни?) он власть определенно имел. Только заботой о брате и материальной выгодой жертву Авдотьи Романовны не объяснить, тут обволакивающий смысловой туман – основное, что сопутствует холодной словесной лаве, испускаемой речевым аппаратом Лужина. Порядок слов, синтаксические конструкции, слова ключевые… Возможно, Лужин говорит только так, как умеет, но это и говорит о том, что он не умеет не манипулировать людьми.

Или Разумихин: как он сумел стремительно убедить Дуню и Пульхерию Александровну инвестировать тысячу рублей из наследства от Марфы Петровны в наивыгоднейший издательский проект (не так ли сам Достоевский выцыганил деньги на аналогичное предприятие у своей богатой тети?)! “У Дуни глаза блестели.

– То, что вы говорите, мне очень нравится, Дмитрий Прокофьевич, – сказала она”.

Пример из другого произведения – Фома Опискин. Власть над обитателями села Степанчиково, преимущественно женщинами, тоже обрел благодаря дару внушения.

Да и князь Мышкин, не похожий ни на кого из этих господ, легко заставлял слушать себя, когда произносил монологи. Даром что идиот (как представился сам), при первой же встрече заворожил вкрадчивым своим дискурсом все дружное семейство Епанчиных.

Но не будем уходить далеко от Раскольникова. Его не только гипнотизировал Порфирий Петрович. Персонажи когда – один другого, – это еще полбеды. А когда ты персонаж, и тебя сам автор? “…Он просто не верил себе и упрямо, рабски, искал возражений по сторонам и ощупью, как будто кто его принуждал и тянул к тому”. Все же сказано этим.

И это пример не единственный.

Он долго ворожил над образом повествователя для “Преступления и наказания”, подбирал его именно для этой истории. Получилось. И теперь читатель волен испытать на себе силу его внушения.

У меня есть еретическая гипотеза. Проверить ее при нынешних обстоятельствах не могу, но Вам дарю, будет досуг – проверяйте.

Известно, многим не нравится Достоевский. Так вот он не нравится тем, кто не подвержен гипнозу.

Писатель Григорович был, по-видимому, высокогипнабельной личностью. Некрасов – пожалуй, подвергался гипнозу в меньшей степени. Белинский – еще хуже, хотя и не без того все-таки…

Бунина и особенно Набокова отличала низкая гипнабельность.

Набоков просто не слышал Достоевского. Случай, когда мимо ушей.

Посмотрите, какой был дебют!.. Знает ли мировая литература что-нибудь подобное вот такому успеху первого выступления в прозе?.. Молодой Достоевский только закончил “Бедные люди”, буквально точку поставил, вышел из своей комнаты с рукописью в руках и стал читать Григоровичу, с которым снимали они две комнаты на двоих, а тот давай рыдать от восторга!.. История известная. Сразу оба к Некрасову, посреди ночи!.. А потом уже и Белинский возликовал!.. Ну и так далее, стремительно!.. Вы это знаете… Да так и пошло всё, так и пошло…

Вы можете возразить: Белинскому “Двойник” не понравился. Да мало ли кому что не нравилось! Многим не нравилось многое, но была “Двойника” читка, по-нашему – квартирник, и тот же Белинский – ну просто полный восторг!.. а уж это потом… когда чары прошли…

Кстати, когда в “Русском вестнике” вышло только начало “Преступления”, Достоевский стал выступать с публичными читками, и знаете, что выбирал? – встречу Раскольникова с Мармеладовым, вторую главу. Полагаю, не один Раскольников подвергался гипнозу со стороны пьяного проповедника, но и вся реальная публика вне пространства художественного вымысла подчинялась Достоевским-чтецом эмпатической интервенции Мармеладова.

Вспомним Пушкинскую речь – невероятный триумф на закате жизни. Достоевский один из многих, кто выступал тогда в Благородном собрании. Но нечто неслыханное, невозможное случилось на его выступлении. Публика впала в экстаз. Люди в обморок падали от восторга. Двое точно лишились чувств. Ладно бы один, был бы случай, эксцесс, но двое! – известны их имена, а может, их больше было, кто знает. Выбегали на сцену, лишь бы коснуться рукой. Плакал Тургенев, упомянутый в речи… Грандиозные чествования Пушкина – действительно грандиозные, – собственно и запомнились выступлением Достоевского. А через месяц читали в его же “Дневнике писателя” и не совсем понимали, что же в нем такого, при всех достоинствах, чтобы плакать, кидаться в объятия друг друга, грохаться в обморок…

Может, действительно установки давал… или как вы называете это… “Смирись, гордый человек…” А я вот в зале сижу, я и не знаю, что я гордый, что гордый я человек… и вдруг мне “на ты”… вернее, ему, который во мне… это же он не мне, а тому, который во мне… чтобы он, значит, во мне смирился… или не так?..

В “Преступлении и наказании” прямых обращений нет. Субъективно Ваш покорный слуга ощущает себя достаточно цельным объектом. И все же не могу освободиться от ощущения: “Преступление и наказание” – многосерийная сессия особого гипноза. Для меня это, пожалуй, самогипноз. Да, я такой. Признаю. Немножечко в трансе.

Одно понять не могу: почему Вы с такой категоричностью отрицаете, что это Ваша сестра отдыхала в пионерском лагере “Орлята”? А мне казалось, я вспомнил… Женя… Ну как же?.. Не она разве?

Да. Иначе бы Вы были вдвоем. По отдельности трудно представить, Вы правы.

Как мы – с братом моим близнецом.

Вдвоем ведь и проще, и веселее.

Всё так.

В книге, которую надеюсь написать, главу, по наблюдениям вышеотмеченным, назвать можно было бы:

ЕСЛИ НЕ ГИПНОЗ,

ТО ЧТО?

[40]

Человек-предвестник. Эхо-человек. Предвестник-событие. Эхо-событие. Эхо-явление. Эхо-ситуация…

Как бы назвать это всё одним словом… Можно представить звуковой образ, предупреждающий о приближении к такому текстовому объекту, – то может быть, например, звук миноискателя, сопутствующий чтению романа. Или просто звоночек. Так лучше, так ближе. Тем более звук входного колокольчика мы уже слышали и запомнили. Но звоночек, или, как тут у нас колокольчик, это синоним предупреждения – вроде неожиданных и немыслимых звуков прежде не страдавшему галлюцинациями; звоночек это именно об опасности, которую можно еще предупредить. И надо же, именно в этом значении слово “колокольчик” употреблено Свидригайловым, помните? – когда он рассказывает Раскольникову о втором приходе привидения Марфы Петровны с предложением погадать в карты, – он тогда убежал: “Убежал, испугавшись, а тут, правда, и колокольчик”. Вот и читателю – то же. То громче, то тише, то чаще, то надрывнее – все зависит от конкретного сюжетообразующего объекта, в какой степени он предвестник чего-то или сам уже отзвук чего-то. Так что пусть эти сюжетообразующие (в той или иной степени) объекты так и называются колокольчиками. Их много. Их великое множество. Если так читать роман, нескончаемый звон будет стоять в ушах – то громче, то тише…

Вот Раскольников в минуту умопомрачения едва не попадает под лошадь на Николаевском мосту. Динь-динь. Это нам колокольчик.

Ибо собственное непопадание под лошадь через четыре дня отзовется ему погибелью Мармеладова под копытами и под колесами.

На мосту он тогда получил кнутом от извозчика. “И за дело! – Выжига какая-нибудь. – Известно, пьяным представится да нарочно и лезет под колеса; а ты за него отвечай”. Это из хора сопровождения голоса. И тут с колокольчиком! Смотрите! Через четыре-то дня, когда он в сомнамбулическом состоянии приходит на место своего преступления, история повторяется: его снова обзывают выжигой и снова применяют к нему насилие – дворник, схватив за плечо, вышвыривает Раскольникова со двора на улицу. “Как есть выжига! Сам на то лезет, известно, а свяжись, не развяжешься… Знаем!” И это в то самое время (с точностью, наверное, до минуты), когда Мармеладов попадает под лошадь где-то в двухстах шагах от Раскольникова.

Если кто надумает новую экранизацию отчебучить, я бы посоветовал извозчика, который угостил Раскольникова кнутом, и дворника, который выкинул его со двора, сделать братьями, причем близнецами. В романе об этом ничего не сказано, но я просто убежден, что они близнецы. У меня нюх на близнецов, ну Вы знаете.

(Более того, отмечу в скобках: извозчик, хлестнувший Раскольникова кнутом, и сбивший Мармеладова – одно лицо. Можете не возражать, я просто знаю, и мне достаточно. Когда лошадь калечила Мармеладова, дворник (брат-близнец извозчика) вышвыривал Раскольникова из подворотни… Считайте это, если хотите, гипотетическим допущением; оно вполне законно для романа, где всё переплетено.)

То есть что мы имеем? Колокольчики на мосту отзываются перезвонами сразу в двух эпизодах, следующих один за другим (двор старухи и раздавленный Мармеладов). И на мосту, и во дворе убитой старухи Раскольникова принимают за выжигу – темную личность, промышляющую жульническим самопожертвованием: “сам на то лезет… а ты за него отвечай”. (Понимаете? – выворачивается наизнанку важнейший мотив романа!..) Оба раза, пускай и за мнимое в обоих же случаях преступление, он удостаивается наказания: кнут извозчика и мускулы дворника приведены в действие. Добавьте к этому, что сам Раскольников по ходу действия, случай от случая, угрожает применить силу к другим, однако физически наказывают только его, причем, как видим, дважды. Но тут колокольчик совсем уж тихий.

Хотя как сказать – можно и прислушаться. Помните, один раз он уже “драться хотел” с неким франтом, который, по его убеждению, представлял опасность для пьяненькой девочки? – тогда вмешался городовой (иначе бы число оскорблений действием, нанесенных Раскольникову, равнялось бы трем, – сказано ведь: “плотный господин мог управиться и с двумя такими, как он”). Любопытно, что все три эксцесса, начиная с этого, как-то соотносятся с денежными операциями – вернее, пожертвованиями.

В этот раз Раскольников дает городовому 20 спасительных копеек (из своих последних) на извозчика для невменяемой девочки. А через день на мосту, едва не попав под копыта и получив кнутом от извозчика, он удостаивается сам подаяния: “пожилая купчиха, в головке и козловых башмаках, и с нею девушка, в шляпке и с зеленым зонтиком, вероятно дочь. «Прими, батюшка, ради Христа». Он взял, и они прошли мимо. Денег двугривенный”. Ага! Те же 20 копеек! Они вернулись ему. Раскольников не принимает пожертвование – бросает 20 копеек в Неву, “он как будто ножницами отрезал себя сам от всех и всего в эту минуту”. Но подождите, чуть-чуть назад – что это за минута была? Минута какого-то особенного переживания, верно? Оно не выражается внутренним монологом героя, на этот раз Достоевский поступил тоньше: он предъявил взгляду героя пышную панораму города в каком-то внезапно ярком, совершенно необычном, почти (скажу я сейчас) поляризованном свете, отвечающем остроте и необычайности переживания. “Небо было без малейшего облачка, а вода почти голубая, что на Неве так редко бывает”. Да никогда не бывает!

Свинцовая, какая угодно еще, но только не голубая! Это мозг Раскольникова, когда “боль от кнута утихла”, пожелал воспринимать мир в иной светимости и контрастности, когда можно “отчетливо разглядеть даже каждое… украшение” на куполе собора. Давние впечатления соотнесутся с новыми, “дико и чудно” покажется ему то, что и должно по замыслу автора показаться, и через несколько секунд дарованный двугривенный полетит в воду, но прежде чем принести жертву волнам, Раскольников должен испытать еще одно потрясение, и связано оно с этим подаянием. Оно настолько нетипично, что автор считает необходимым допустить рациональное объяснение случившемуся – как возможность такой причинно-следственной связи: “По платью и по виду они очень могли принять его за нищего, за настоящего собирателя грошей на улице, а подачей целого двугривенного он, наверно, обязан был удару кнута, который их разжалобил”. Сказано между прочего разного, но мы услышали. Достоевскому важно, чтобы Раскольников получил не сколько-нибудь, но именно 20 копеек. Читатель волен не задерживать на этом внимание, но Раскольников, извините, уронил челюсть. А как иначе? Ладно, “могли принять его за нищего”, – сколько дали!.. Много, двугривенный это много. Отнюдь не гроши!.. И не пятак. Не гривенник, если на то уж пошло. Именно 20 копеек. И это при его внимании к совпадениям!.. А вот совпадение ли оно? То, что для автора не совпадение, конечно, вне всяких сомнений. Иначе бы не приходили Раскольникову на ум в иных эпизодах (их два) те двадцать копеек, отданных городовому: один раз пожалел, другой – просто вспомнил. Их ему не хватало. А купчиха – она, что ли, знала про те 20 копеек?.. Нет, конечно. Но знал автор. А чтобы не выпячивался этот его замысел (хотя, конечно, не только для этого), он маскирует его простым приемом: прежде утраченная Раскольниковым сумма обозначалась в тексте как номинал – “двадцать копеек”, а в этом эпизоде ей придается предметность: “двугривенный”.

Смысловые цепочки задаются автором, но могут несанкционированно удлиняться с концов или допускать отростки. Если я прав в расчетах и старуха (как писал раньше) действительно обсчиталась на 20 копеек в пользу Раскольникова, то вот Вам и 20 копеек, откуда взялись изначально. Положим, сам Раскольников недокумекал до этого, положим, не знал того сам автор – хотя я больше склонен думать сейчас, что это был тайный подарок Достоевского своему герою, – как бы там ни было, двадцати этих лишних копеек могло бы у Раскольникова не оказаться, и тогда бы не произошло с ними связанного. Был момент, когда себя корил за жертвенность: “И как я смел отдать эти двадцать копеек? Разве они мои?” Все уверены, что “разве они мои?” относится к родным, его содержащим, а ведь в некотором смысле – извращенном с нашей точки зрения, но вполне логичном с точки зрения Алены Ивановны, задумайся она об этом, – это ж ее 20 копеек. Которые она забыла вычесть вперед за то колечко его сестры… Вот он их и отдал на извозчика для пьяненькой девочки. А потом извозчик его кнутом! И тут вдруг 20 копеек обратно – подаяние от купчихи. Он от них опять избавляется – бросает в воду двугривенный. Всё – бери себе, умышленный город. Так отрезал себя от мира людей. Но не совсем…

Извозчик потом сбивает Мармеладова, и снова Раскольников жертвует деньги – попытка вернуться к людям, – все, какие есть у него, на этот раз двадцать пять рублей из материнских сбережений – с пенсиона за отца. Опять не его (что, впрочем, заботит, похоже, исключительно одного человека – негодяя Лужина).

Вот что, Кира Степановна, в моем кино – при таких совпадениях – извозчиком, что повез пьяную дурынду за 20 копеек, отданных Раскольниковым, окажется тот же извозчик, что кнутом ударил героя, а потом сбил Мармеладова. Да, да, этого нет в романе, но нет и того, что этого нет. А я вижу, что есть.

И Вы глядеть между строк учитесь.

Название главы:

ДИНЬ-ДИНЬ

[41]

А вот интересно, в какую дверь уходило привидение Марфы Петровы из комнаты Свидригайлова, – там ведь две было двери: одна обычная входная, другая в пустую комнату, в которой имелась другая дверь, глухо закрытая, эта вела в другую квартиру, в комнату Сони. Согласитесь, уж если куда уходить привидению, то, конечно, предпочтительнее в пустую комнату. И перемещаться через глухо закрытые двери сподручнее, чем через обычного предназначения, нет? Свидригайлов, напомню, говорил Раскольникову, что покойная Марфа Петровна “всегда в дверь” уходит. Просто если привидение, посетившее Свидригайлова “после дряннейшего обеда из кухмистерской”, удалилось действительно через ту дверь, ведущую в комнату Сони, становится понятен его интерес к этой запертой двери и к тому, что за ней. Вот Вам пример неочевидной мотивации поступков героев: ясно тогда, почему Свидригайлов подслушивал.

А взгляните-ка на ситуацию глазами Свидригайлова. Привидение ушло туда – любопытно ведь знать, что там? Конечно любопытно, не будем лукавить. Ночь наступает, и вдруг из-за двери в Сонину комнату слышится знакомый голос – подождите, да этому человеку чуть более трех часов назад Свидригайлов как раз о привидении Марфы Петровны рассказывал – и про то, между прочим, как покойница как раз туда удалилась. Да тут самый порядочный человек прислушается, если он, конечно, свихнуться не хочет. Ради того хотя бы, чтобы удостовериться, что это не галлюцинация.

Достоевский ненавязчиво хронометрирует события. Разговор с Раскольником завершается в восемь часов. Свидригайлов, рассказывая о последнем визите покойной Марфы Петровны, говорит, что произошла их встреча два часа назад. К Соне Раскольников приходит в одиннадцать. Свидригайлов простоял у двери, подслушивая, “целый час на ногах”. То есть все закончилось в полночь. В полночь! Вот где мистика.

Если соотнести одно с другим, получится, что с “клочками и отрывками других миров” (свидригайловское выражение) оба они соприкасались практически одновременно… или с минимальным сдвигом порядка каких-то минут. Практически одновременно каждый переживал свой кошмар: один – бурно, другой – тихо, по-бытовому. Один спал, другой наяву одновременно с этим бодрствовал – каждый в своей комнате, снимаемой у своей хозяйки. Примечательно, что сразу после общения с покойной Марфой Петровной Свидригайлов поспешил к Раскольникову и застал его еще спящим – во власти своего кошмара.

Для Раскольникова причиной провала в глубокий сон было тяжелейшее потрясение от встречи с человеком “из-под земли”, сказавшим ему “убивец”; Свидригайлов, отравленный обедом, мучился желудком, возможно, поэтому к нему в сей час явилась Марфа Петровна. Оба, каждый по-своему, контактировали со своими жертвами, соответственно – с безусловной, как у Раскольникова, жертвой и, в общем-то, предположительной, как в случае Свидригайлова (тайна смерти Марфы Петровны известна ему одному, – ну и ей, коль приходит…): Раскольников, стало быть, бил топором и не мог убить смеющуюся над ним старуху, а Свидригайлов чуть раньше вел вполне милый бытовой разговор с Марфой Петровной. Под ударами топора старуха издевательски смеется над своим убийцей, страшнее не придумать дразнилки, а Свидригайлов сам находит уместным дразнить Марфу Петровну, сообщает ей, что надумал жениться, от чего она, впрочем, шутя отмахивается, но трудно сказать, кто кому дал фору по части умопомутнения – Раскольников все-таки спал, тогда как Свидригайлов общался с покойницей “наяву”.

“Наяву?” – это, между прочим, вопрос. Выслушав отчет Свидригайлова о встречах с привидением, Раскольников спрашивает: “Наяву?”

Вопрос закономерный, естественный, просто обязанный слететь с языка, так что читатель может проскочить реплику без внимания, но он оценит глубину подтекста этого “наяву”, если вообразит себя сам Раскольниковым, – вот Вы, Кира Степановна, слушаете сообщение Вашего двойника, каковым признают Свидригайлова дружно литературоведы, слушаете сообщение о милых беседах его с привидением жены, будто бы им в гроб отправленной, а сами только что, тем же часом буквально, топором во сне безрезультатно мочили уже однажды Вами убитую, – ну и можно ли Вам не спросить “Наяву?” – когда он про свое рассказывает… или так точнее: можно ли спросить “Наяву?” про опыт контактов его со своим мертвецом, не держа в уме своего только что просмотренного кошмара? Да уж конечно, это “наяву” не простое “наяву”, а того кого надо “наяву”. Однако ж заметьте, Достоевский не делает никаких уступок скорочтению, никак не артикулирует реплику, и это вообще характерно для романа: Достоевский сплошь и рядом создает ситуации, не очевидные для поверхностного и быстрого восприятия. Вот и Свидригайлов солидарно с поверхностным и скорым читателем не замечает глубины подтекста вопроса Раскольникова – впрочем, ему-то как раз простительно, он ведь ничего не знает о содержании кошмарного сна Родиона Романовича.

Или знает?

Может, потому и рассказывает о своем привидении, что знает, что снилось тому, кого пристально рассматривал, когда стоял на пороге?.. (Представляйте их первую встречу, вспоминайте, глядите!..) Возможно, Свидригайлов тем и спас его от кошмара, что разбудил, появившись в дверях… А может быть, он появился на пороге давно – так и смотрел на спящего, “пристально его разглядывал”, а долго ли, одному ему известно. Характерно, что первая мысль проснувшегося была: “сон это продолжается или нет”. Минут десять прикидывался, что спит, когда посетитель сидел рядом. Подглядывал за нежданным гостем и не знал, что через несколько часов (заметьте!) тот его подслушивать будет (колокольчики-то все позвякивают…). А когда закончилась игра и выдал, что не спит, и когда Свидригайлов как положено представился, у Раскольникова та же мысль, уже у сидящего на кровати: “Неужели это продолжение сна?” Так я к тому, Кира Степановна, что сколько он там в дверях стоял и разглядывал спящего, никому не известно, только ему известно, а вот нет ли такого, что если ты только что с привидением пообщался, то по лицу того, кто еще спит, кое-что прочитать можешь… про его сновидения?.. Ну, что ли, по той же свидригайловской теории ты, будучи специфически нездоровым, к остаткам иного мира большее отношение имеешь… и что-то ведаешь, а?.. Если даже Вы, Кира Степановна, человек, без обид, посторонний, знаете, спасибо автору, что Раскольникову снилось, да еще с подробностями, так может быть, Свидригайлов и подавно осведомлен о сновидениях им разглядываемого?.. В последней фазе сна виделось Раскольникову, как из прихожей и с лестницы в отворенные двери на него смотрят, так вот Свидригайлов и смотрел – только ведь наяву.

Очень актуальный вопрос для Раскольникова – он ведь недавно сам перенес галлюцинацию, правда слуховую, и не мог поверить, что “наяву”. А если это и был сон (когда били хозяйку), то сон во сне, с ложным просыпанием. Вот и последний сон Свидригайлова в этой жизни – скоро приснится – будет с ложным просыпанием, – ты проснулся, а это во сне. Так что кто знает, может, вопрос Раскольникова “неужели это продолжение сна?” вполне себе правильный, и не было никакого пробуждения, а все, что дальше, это продолжение сна? Да и не факт, что всё, что до этого, не было сном… Сон так и длится, а прежнее пробуждение от предыдущего сна не было никаким пробуждением, и все происходящее в романе – продолжение все той же галлюцинации с избиением хозяйки… Не смею настаивать на безукоризненности этого взгляда, но почему бы и нет – мой брат-близнец, например, допускает вообще правомерность прочтения, когда весь роман они взаимно снятся друг другу – Раскольников и Свидригайлов. Мы, конечно, оба, как здравомыслящие, хорошо представляем цену подобным теориям (убийца не Раскольников – из той же серии), но ведь сам Достоевский, наделив обстоятельства текста валентными связями и уплотнив его до предела, сам, говорю, побуждает к фантазиям.

Чтобы понять состояние Раскольникова, внимающего Свидригайлову у себя в каморке, прибавьте еще и такое. Не далее как этим утром в этой же комнате его мать и сестра говорили о тех же вещах – и отнюдь не в светлых тонах вспоминали Свидригайлова и будто бы жертв его – и Марфу Петровну, и удавившегося дворового человека. И вот через несколько часов, Вы только представьте, Свидригайлов сюда же является сам (случайно узнав, где живет Раскольников), да еще с теми же историями, больше того – о привидениях тех двоих. И это при том, что при любом раскладе он даже адреса Раскольникова не должен был бы знать (случайность ему помогла – из разряда невероятных). Читатель этого практически не замечает, – между этими двумя разговорами, утренним и вечерним, куча событий случилась, – а каково Раскольникову? Для него Свидригайлов, ниоткуда явившийся, сам как привидение. Тут и самому усомниться можно, наяву ли это.

Главу надо будет в книге так назвать:

О ПРИВИДЕНИЯХ

[42]

Преступление и наказание” как факт бытия, знаете ли, имеет некоторую параллель с нашими представлениями об античной культуре. Я про что сейчас? Про это. Возьмем, к примеру, Софокла. До нас дошло всего семь трагедий, и то не все целиком сохранились, а всего он сотворил более ста. Взять Троянский цикл – из него лишь три трагедии известны нам в целостном виде, а остальные восемнадцать – лишь по упоминаниям да в цитатах и пересказах. Вот и роман в шести частях с Эпилогом “Преступление и наказание” подобен той, по обстоятельствам сохранности, как бы трилогии: уцелевшие “Аякс”, “Филоктет” и “Электра” – нечто цельное, крупное, но для полноты картины надо же представлять и другие трагедии, о которых мы мало что знаем, слышали о них краем уха, но без них, составляющих важный контекст, немыслимо понимание известного нам целого.

Скажем, была у Софокла “Свадьба Елены”, от которой сохранилось только две строки, но и по этому двустишию мы можем о чем-то догадываться. А представьте, что был, но не сохранился роман о судьбе четырнадцатилетней девочки, утопившейся в проруби, – и все, что мы знаем о той трагедии, – упоминания о невнятном слухе в другом романе – в “Преступлении и наказании”, да еще кошмарный оттуда же сон Свидригайлова, бросающий тень на мрачное прошлое сновидца. А что там было на самом деле… одни догадки. Или вот, опять же, Софокл. Побуждают нас к смутным догадкам редкие отрывки, хочется сказать обрывки, трагедии “Поликсена”, названной так по имени дочери троянского царя. В частности, мы способны в четырехстрочном фрагменте узнать голос тени Ахилла, стало быть, явившейся над царской могилой, – но что говорилось в трагедии о судьбе Поликсены, из конкретно этого текста понять очень трудно, да и о самом Ахилле ничего не поймем, кроме того что он не живой, – но подождите, много ли мы знаем о Марфе Петровне, что там на самом деле случилось в несохранившемся романе “Марфа Петровна” и до какой степени можно доверять ее привидению, навещающему Свидригайлова?

Или Гомера возьмем – еще нагляднее. По тем же соображениям “Илиада” и “Одиссея” это и есть “Преступление и наказание”, но ведь там же еще было с десяток других, соизмеримых по объему поэм из троянского цикла, известных нам в лучшем случае по кратчайшим изложениям, а чаще всего – по упоминаниям в других источниках. Но все эти поэмы связаны друг с другом общими героями и общими событиями, в каждом отдельном случае определяющими свой сюжет.

Когда читаешь “Преступление и наказание”, складывается впечатление, что помимо этого романа создано еще несколько, автор отсылает нас к ним между делом, словно они доступны нам, только мы их, увы, никогда не прочтем.

Будто бы есть роман, условно сказать, “Наталья Зарницына”, и вот там-то и описаны по-настоящему странные отношения (странные – на взгляд героев и читателей “Преступления и наказания”) Раскольникова со своей невестой – дочерью хозяйки. Это словно из прошлой жизни героя. Может, там и не было ничего странного. Но по умолчанию, там вся эта правда и должна быть, отнюдь не в обрывках, – так что к тому тексту вопросы, Достоевский как будто со страниц базового романа сам нас к нему отсылает, не считая нужным вдаваться в подробности отношений, составляющих то – то! – содержание… как, скажем, Гомер не упоминает в “Илиаде” известное из других источников, например суд Париса, без которого Троянской войны не понять.

Можно представить, что существует отдельный роман “Лизавета”, или так – “Юродивая”… Из него должно быть понятно многое, что у читателей “Преступления и наказания” вызывает вопросы. Почему она вечно беременная? Что это значит? Следствие ли то забитости ее, незащищенности, жертва ли она банальных посягательств или в этом что-то тоже от самопожертвования (как у Сони)? Не за это ли била ее старшая единокровная сестра, у которой она была почти что в служанках?.. Отношения с сестрой отдельный, для нас скрытый сюжет… А что с детьми?.. Где они?.. Ведь рождались же дети?.. “Чуть не идиотка”, о ней сказано, а как дети – здоровы ли?.. Не заикаются ли, не косноязычны ли, как дети Капернаумова?.. Согласно журнальной версии романа, ребенок, убитый Раскольниковым в чреве матери, – от лекаря Зосимова, так Настя говорит. Откуда знает она, что от Зосимова?.. Когда он-то успел?.. А что думала Соня обо всём этом, человек Лизавете, наверное, самый близкий?.. Всё-таки крестами обменялись… это не шутки – крестовые сестры. Евангелие вместе читали, не было тайн друг от друга… Лизавета значительно старше Сони… Они ж вдвоем не могли не обсуждать “грех”, “мужчин”, может быть, легкость – в техническом смысле – сего (ну раз просто так у нее, у Лизаветы?)… – нет ли в том подоплеки Сониного самопожертвования, помимо безвыходности положения?.. Сказанное Катериной Ивановной “чего беречь? Эко сокровище!” – не слышала ли еще раньше Соня от Лизаветы?.. Это же те “тайны”, о которых не догадывался Мармеладов-отец, когда повествовал Раскольникову, как дочь решилась с пол-оборота на такой промысел…

От драмы “Пехотный офицер” – про первого мужа Катерины Ивановны – остались в романе глухие упоминания. Увод невесты из родительского дома. Проигрался в карты, попал под суд и умер. Сохранился бы этот первоисточник – может быть, развеялось наше подозрение, что проиграл он тогда не кому-нибудь, а шулеру Свидригайлову, промышлявшему как раз тогда (не менее семи лет назад) картишками. Я-то со своей стороны просто уверен, что Свидригайлов, о своих картежных подвигах вспоминая, имеет в виду и тот (впрочем, им уже позабытый) случай. Задумывался ли над этим Достоевский? А он и не обязан задумываться. Когда так, так оно уже само получается.

А ведь в самом деле… Кабы с первым мужем Катерины Ивановны грех шулерства Свидригайлова связывал, это бы многое объяснило в отношении Свидригайлова к семье Мармеладова…

Впрочем, и без личных пересечений тоже… Не мог же забыть Свидригайлов, как краплеными картами вот такие же семейства пускал по миру. Тут и дополнительных намеков от автора не надо, потому что и так получается.

Потому что когда само получается, это уже получается самоосуществляющийся роман.

Пузыри неопределенности содержатся в романном теле “Преступления и наказания”. Но они таковыми выглядят для внешнего наблюдателя, читателя вроде Вас, Кира Степановна. Кабы это было возможно, Вы бы проникли в такой пузырь и вошли бы в иное измерение предполагаемой истории, с новым ее масштабом, – и многое бы тогда прояснилось, только Вам это зачем?.. Оно и прекрасно, что нет туда хода.

Держал ли Достоевский в уме эти истории, понимал ли четко, что там у него и к чему, нам того знать не дано. Почему бы и нет. Они могли возникать и забываться тут же. Куда важнее, что генератором неопределенности (представьте такой аппарат) пользовался он сознательно и мастерски.

Многим, особенно товарищам по перу, хотелось посокращать Достоевского, убрать “воду”. Что вы там ему в упрек ставили? Словоохотливость? Необязательность?.. Это Федору-то Михайловичу?!. Тогда как он даром обладал не сказать лишнего?!. Не сказать лишнего – это, знаете ли, мастерство!.. Уж кто-кто, а он точно знал: недосказать вернее будет, чем проговорить всё.

Из непроговоренного – а по-нашему: будто бы до нас не дошедшего – еще ряд примеров.

Роман “Мадам Ресслих”, из которого могли бы узнать (если был бы написан) секреты отношений героини со Свидригайловым, темные связи ее, влияния, намерения, да еще с учетом наших знаний о ее прототипе, попившем крови у автора. Роман “Портной Капернаумов”, в котором насыщенность библейскими символами и медицинской проблематикой должна была бы удовлетворить наше желание постичь загадки невозможного семейства хромого портного, что сдавал комнату Соне. Роман “Филипп” – о дворовом Свидригайлова, которого он будто бы замучил.

Последний случай разберу подробнее – ради примера, в отдельной главе.

А эту бы я так назвал:

ФОНОВЫЕ РОМАНЫ

ГИПОТЕТИЧЕСКОГО

ЦИКЛА

[43]

Как известно Дуне, “этот Филипп сам удавился”. Согласно Лужину, “склонила его к насильственной смерти беспрерывная система гонений и взысканий господина Свидригайлова”. Дуня этого мнения не разделяет, – по ее сведениям, “этот Филипп был какой-то ипохондрик, какой-то домашний философ, люди говорили «зачитался», и что удавился он более от насмешек, а не от побоев господина Свидригайлова”. К тому ж, добавляет Дуня, противореча лужинской характеристике, Свидригайлов при ней “хорошо обходился с людьми, и люди его даже любили, хотя и действительно тоже винили в смерти Филиппа”.

Очевидно, было что-то такое особенное в отношениях между этим барином и этим дворовым.

Достаточно сказать, что после смерти Филипп не пренебрег возможностью предстать перед Свидригайловым в качестве привидения. Этим визитом он предвосхитил позднейшие приходы Марфы Петровны, каковых, как известно, было три. И кто знает, может быть, Филипп не ограничился бы одним посещением, если бы Свидригайлов его не прогнал за непотребный вид – “с продранным локтем”?..

У Свидригайлова своя теория привидений, он ее излагает Раскольникову, но мы касаться этих идей не будем – отметим только, что не на ровном месте они возникли: Б.Н.Тихомиров, например, в отдельно изданных комментариях к роману указывает на возможный источник свидригайловских умствований – Жуковский, его эссе “Нечто о привидениях”. Понимаете, к чему я клоню? К тому и клоню – к металитературным связям.

Смотрите.

Свидригайлов, рассказывая Раскольникову (сразу при знакомстве) о своей позитивной деятельности в деревне, как-то к слову замечает, что “книги тоже выписывал”. И сразу: “Марфа Петровна сперва одобряла, а потом всё боялась, что я заучусь”.

Вот это уже интересно. Ну-ка, ну-ка, нельзя ль поподробнее?..

А вот нельзя. Больше об этом нет ничего.

Единственное: напрашивается параллель – с тем, что уже упомянуто нами: “домашний философ” Филипп, по мнению людей, “зачитался”.

Читал, стало быть, серьезные книги.

А что мог читать дворовый человек, как не книги барина?.. Наверняка Свидригайлов давал ему читать то, что сам же выписывал. Зачем? Ну, это мы бы знали, когда бы имели возможность прочесть гипотетический роман “Филипп”, существовал бы такой в самом деле, но понятно, нам это удовольствие не грозит. Так что лишь догадываться остается, что бы там на этот счет могло быть сказано. Может быть, Свидригайлов ему давал книги развлечения ради – от скуки, может, хотел посмотреть, какое впечатление они на Филиппа окажут, при его-то охоте к чтению. Свидригайлов склонен к экспериментам – не проводил ли он образовательный эксперимент какой-нибудь над своим дворовым человеком?.. Тем более что замечал в нем способности “зачитаться”… А может быть, Свидригайлову поговорить в деревне не с кем было (вон как он с разговорами на Раскольникова набросился, при том что тот был намерен отмалчиваться…), может, и обсуждали прочитанное барин и крепостной, может быть, спорили даже?.. Могли противоположных мнений придерживаться. Тут ведь и власть мог, в самом деле, показать Свидригайлов, отстаивая свою правоту… Свидригайлов признался Раскольникову, что они “крепко поссорились”, причем как раз перед самой смертью этого дворового Фильки. Уж не из-за прочитанного ли?

И уж коль скоро ссора из-за прочитанного могла привести к самоубийству, не было ли в прочитанном чего-либо такого, что предопределило трагедию?

Сам к философствованию склонный барин Свидригайлов сумел избежать опасности, прозреваемой Марфой Петровной, – не “заучился”, а вот дворовый Филька, Филипп, “домашний философ”, не избежал этой беды – “зачитался”, да так, что удавился в итоге.

При том минимуме, сообщаемом Достоевским об их отношениях, эта параллель, когда ее разглядишь, чересчур выразительной кажется, чтобы быть ей случайной. Нет, тут определенно что-то есть… Не случайно и то, наверное, что когда после своих похорон явился удавившийся Филипп к барину, первая мысль того была (как он сам признался Раскольникову): “Это он мне отомстить”.

За что? – вопрос. За прочитанное?

А вдруг отомстил? Годы спустя – в конечном итоге – уже на страницах “Преступления и наказания” осуществилась Филькина месть?.. Поманил за собой, так, что ли?.. Получилось, что все-таки да, вслед за тем, как дворовый его “зачитался”, “заучился”, умствующий Свидригайлов – “уехал в Америку”, по собственному выражению. Один когда-то набросил веревку на шею, другой годы спустя пустил пулю в висок. Вот и вся философия.

Базовый роман “Преступление и наказание” с гипотетическим романом “Филипп”, как и с прочими условными романами этого мнимого цикла, соприкасается едва-едва, – вроде бы и не показано ничего этим соприкосновением, а начнешь рассуждать – и как будто действительно проясняется что-то…

Ну правда же!.. Или Вас правомочность этих рассуждений смущает? Вот что отвечу Вам: нет, далеко не слишком (Вы же спросить хотите, не слишком ли за уши притягиваю). Вы себя только представьте на месте следователя, этакого условного Порфирия Петровича, озабоченного причинами давнего самоубийства и возможной причастностью к оному подозреваемого в доведении до суицида. Зацепка нужна. Хоть какая-нибудь. А она есть. И только одна: “зачитался” – “заучился”, остальное всё мутные слухи, без всякой конкретики, к тому же противоречивые. Но если эту зацепку, единственную в своем роде, следователь сумел бы разглядеть, то он просто обязан был бы за нее зацепиться. Другого нам не дано. Не дано нам другого со стороны автора. Значит, автор нас в рассуждениях наших (коль скоро мы на них сподобились) лишь в одном направлении подталкивает. Иной ход мысли при внимательном сопоставлении показаний попросту невозможен, но есть, есть что есть!.. И это, Вам доложу, очень характерно для Достоевского – оставлять на последних планах событий зацепочки для тех, кто ими не побоится воспользоваться.

Иными словами: а нельзя ли узнать, что именно читал Свидригайлов и вслед за ним его дворовый Филипп?

Раскольникова он Шиллером дразнит, упоминает по прихотливости ассоциаций пушкинские “Египетские ночи”… А что еще?

Тут, конечно, надо прислушаться к Свидригайлову. Начитанность Свидригайлова выдается его речью, а он поговорить горазд и порассуждать любит. Ведь должен чем-то выдать себя!.. Хорошо бы специальное исследование провести на предмет обнаружения в дискурсе Свидригайлова аллюзий на им прочитанное, возможно, скрытых цитат. Богатейшая тема, скажу Вам, сударыня. Я бы Вам ее подарил, когда бы знал, что Вы справитесь, но вижу, что не возьметесь. Не Ваш профиль. А мне уже не потянуть.

Между тем кое-что и без нас обнаружено.

Во-первых, отмеченное выше эссе Жуковского, где “возможность другого мира” объясняется приближением к нему заболевающего организма. Развивая ту же идею, Свидригайлов выдает знакомство с первоисточником. А на практике подтверждает догадки Жуковского персональным опытом своего общения с привидениями. Давал ли он эту статью читать несчастному Фильке? Думайте как хотите, но посмертным визитом к Свидригайлову дворовой Филипп в любом случае эту статью иллюстрирует.

Во-вторых, В.А.Туниманов (в комментариях 25-го тома ПСС) называет среди возможных источников свидригайловских рассуждений Эдгара По:

тот случай у американского писателя, когда болезнь “изощряет” герою слух. “Я слышал всё на небе и земле. Я слышал многое в аду”. Наблюдение исследователя относится к рассказу “Сердце – обличитель”, опубликованному, между прочим, Достоевским в журнале “Время” (январь 1861), но мы обратим внимание на другой рассказ Поэ из той подборки – “Черный кот” (всего там было напечатано три рассказа, причем Достоевский написал предисловие к публикации). Рассказ в прямом смысле о преступлении и наказании, ни много ни мало. Как Вам нравится: герой убивает жену, орудие преступления – топор?!. Раскольников, кабы читал этот рассказ, непременно оценил бы хладнокровие, с каким убийца избавляется от трупа, а потом еще уверенно ведет полицейских в подвал, где замуровано мертвое тело, – парень явно из “избранных”, не “вошь”. И кстати, оба они склонны к браваде, – только у этого бравада от уверенности в своей безнаказанности, а у Раскольникова, напротив, от страха быть разоблаченным…

Или вот: рассказ ведется от лица убийцы, уже приговоренного к казни, – вспомним, что во второй черновой редакции романа герой Достоевского исповедуется, находясь “под судом”.

Получается, “Черный кот”, опубликованный Достоевским, чем-то предвосхищает “Преступление и наказание”, разве не так? Герой рассказа, между прочим, убил двоих: человека, но прежде еще – кота, и убийство кота с точки зрения здравого смысла необъяснимо: кот был повешен на дереве, но сначала хозяин, который на самом деле кота любил (а кот со своей стороны любил хозяина), вырезал во гневе, обусловленном пьянством, своему питомцу глаз ножичком (“медленно” – сказано в журнальном переводе), – с этого и усложнились отношения между хозяином и покалеченным котом, завершившиеся казнью последнего. Любопытно, что герой, склонный к рефлексии, способен давать оценки своим поступкам. При этом он считает, что желание творить зло ради зла и получать наслаждение от принесения вреда собственной природе, то есть покоряться “духу упорства”, свойственно всем людям… Обсуждалась ли эта литературная коллизия Свидригайловым и его дворовым Филькой, и нет ли тогда связи между удушением кота и тем, что “зачитавшийся” Филька сам удавился?..

Свидригайлов читал январский номер журнала “Время” за 1861 год – это столь же очевидно, как и то, что рассказы Эдгара Поэ читал Достоевский, сам же их опубликовавший и написавший к ним предисловие. Марфа Петровна тоже, по-видимому, читала рассказ (отчего ж не читать, раз журнал приходит в деревню?) – о том, что Филипп умер “от истязаний”, Лужин слышал будто бы от нее, – не под впечатлением ли от “Черного кота” передала она ему какие-то сведения о своем муже? История не могла ей понравиться: не могла же она не вообразить себя на месте убиваемой жены!.. Вопрос в другом: читал ли Филипп? Не от такого ли чтения он “зачитался”?

Вот тут проблема. Дело в том, что о времени самоубийства Филиппа в романе говорится дважды: он удушился шесть лет назад. То есть за полтора года до публикации рассказов в журнале братьев Достоевских. И Лужин (“лет шесть назад”), и Свидригайлов (“шесть лет тому”), словно сговорившись, зачем-то указывают на время трагедии. Но не могли же они действительно сговориться!.. А между тем эти отрывочные сведения они (ну действительно же, не сговариваясь!) передают Раскольникову один за другим – с разницей всего в полтора часа романного времени!.. Достоевский как будто нарочно устами героев-антагонистов хочет отвлечь наше внимание от той публикации в журнале “Время”. Но возможно ли такое? Неужели он взаправду мог предположить, что кто-нибудь станет так глубоко копать?.. А представьте, не было бы этих уточнений, и мы бы соотнесли дату самоубийства Филиппа со временем публикации этих трех рассказов, и восхитились бы… восхитились бы тайной изобретательностью Достоевского: ведь если бы трагедия случилась сразу по прочтении свежего номера журнала, это бы произошло в последние дни крепостного права, а может быть, сразу по объявлению Манифеста!.. Но именно от этой возможности хочет Достоевский увести са мого – невообразимо – дотошного читателя!.. Но почему, почему?

У меня есть некоторые соображения на этот счет. Я постараюсь высказать их в книге, подготовку которой знаменую настоящей заявкой, а сейчас давайте о более очевидных вещах, и Вам, Кира Степановна, рекомендую не сильно включаться в проблематику этой главы – опасно, опасно; я бы назвал ее в книге так:

ФИЛИПП УДАВИЛСЯ

[44]

Би-би-си в 2002-м фильм выпустило “Преступление и наказание”, я посмотрел с некоторым опозданием. Думал, будет хуже. Предубеждение свое оцениваю как чрезмерное. Они старались. Уже за это достойны похвалы. Снимали в Петербурге. Такой диккенсский Петербург получился. Уже неплохо. Собственно, может, я бы и не стал смотреть, но меня сподвиг на это предприятие один отклик – уж очень занятные несоответствия отмечались, и в их числе явная “голубизна” Порфирия Петровича. Неожиданное решение. Заинтересовался.

В общем-то, да. Порфирий Петрович там такой вроде бы. Со своими ужимками, подмигиваниями… Раскольников рядом с ним на диване сидит у него в кабинете, он ему на колено ладонь кладет, не прекращая кудахтать (глагол из романа), – Раскольников вскакивает, Порфирий сам сконфужен… В романе он действительно ему ладонь на колено положил, но в другой раз – когда к нему лично в каморку заявился, – и Раскольников не реагировал. Вероятно, это жест доверительности, по меркам тех времен… Ну и ладно.

Но вот штука какая, – стал я перечитывать, и не могу освободиться от впечатления, что англичане угадали что-то в Порфирии. Или это болтовня его настолько перенасыщена всевозможными намеками, что за ними можно любое содержание нафантазировать?

Понятно, что кудахтанье – прием, что есть у этой вкрадчивой болтовни цель, что игра в кошки-мышки идет, это всё очевидно, но ведь игра-то двойная. Он не только на чистую воду вывести преступника хочет, но что-то о себе сообщить Раскольникову, который ему симпатичен, и весьма. Холостяк и свое холостячество подчеркивает. Манифестирует, если угодно. Но может и не прямо, а от противного: вспомним, как переполошил знакомых, объявив шутя, что хочет жениться, тогда как всего лишь костюм сшил. “Мы уже стали его поздравлять. Ни невесты, ничего не бывало: всё мираж!” – горячился Разумихин, рассказывая. А ведь шуточка характерная – человека, который знает о себе, что никогда не женится. Равно как и эта: “Прошлого года уверял нас для чего-то, что в монахи идет”. По Разумихину – характер такой: “только чтобы всех одурачить”, – это, конечно, работает на читательское представление о методе Порфирия-следователя, но согласитесь, за юмором такого рода мерцает что-то серьезное, какое-то знание о себе самом.

“К тому же законченный человек, законченный человек-с”. В другой раз: “Поконченный человек” (и тоже дважды). То есть: и семьи-то у меня не будет. И: “больше ничего”.

(Совсем не до юмора: “А вы – другая статья: вам Бог жить приготовил…” – это уже искренне, без игры, – последняя встреча, и знает он все о Раскольникове! – только что ж он так о себе?.. почему “статьи” у них разные?.. почему человек он “поконченный”? – ему ж тридцать с хвостиком всего?.. он еще не знает, какой срок ждет Раскольникова, – может, будет, когда отбудет, старше его самого сейчасошнего… – отчего ж Бог жить Раскольникову приготовил, а ему самому уже нет?..)…

Ну да, разоблачает Раскольникова, но разоблачает как-то двояко – во всяком случае, в кабинете своем, когда наедине? – словно что-то хочет высмотреть у Раскольникова дополнительно…

Оговорочки… поправочки…

“…заметили ль вы, Родион Романович, что у нас, то есть у нас в России…”

“…среднего рода люди, как мы, – все конфузливы и неразговорчивы… мыслящие то есть”.

“Среднего рода люди” – прямым же текстом сказано. Один шаг к Розанову остается – к “Людям лунного света”.

Кстати, в сторону: он ведь левша. Не думаю, что до меня на это обращали внимание. Как он бегал по комнате? “Засунув правую руку за спину, а левою беспрерывно помахивая и выделывая разные жесты, каждый раз удивительно не подходившие к его словам”. Или неправ я?.. Левша, левша!.. Ни о чем не говорит это, только о том говорит, что не такой, как все…

Фиксации своеобразные… О своем геморрое Раскольникову сообщает…

Раскольников слушает настороженно, “нахмуренно”, а как иначе? – монолог о “среднем роде” автор помечает мыслью героя: “Да что он в самом деле, что ли, хочет внимание мое развлечь глупою своею болтовней?” Разумеется – развлечь внимание хочет, да похоже, не только… Вот и повествователь (не забыли про его откровенность, “вполне серьезную до наивности”?), предвосхищая мысленный вопрос героя, “от себя” назвал “болтовню” Порфирия “сбивчивой и глупой”. Возразим: совсем не глупа, да и не сбивчива, если следить за логикой. Но похоже, Порфирий Петрович так и остался непонятым.

Двойственность Порфирия Петровича его трудам во благо. Удается держать подопечного в двойном напряжении. Вас прощупывают, и вы настороже вроде бы, но сколько бы ни держали ухо востро, безотчетно что-то еще ощущаете – рассредоточивающее… И неважно, нарочно он так, не нарочно… Может, просто так у него получается, когда поток сознания сам включается – в заданных рамках, однако же, управляемый…

А заметили ли Вы, что говорком он жертве Раскольникова уподобляется? Ни от кого, кроме как от него да от убитой Алены Ивановны, так часто не слышал наш герой обращение “батюшка”?.. Уж очень хорошо к “фигуре” его подходит, о которой, заметьте, сказано, что имеет “в себе даже что-то бабье”.

“Али вы, может, не любите, чтобы вас называли почтеннейшим и… батюшкой?” (Накоротке.) Неужели прием? Ну конечно, прием. Тут вопрос, как угадал он манеру покойницы…

И вообще, он больше нас с вами понимает Раскольникова. Нам ведь предъявлен Раскольников в определенной подаче, сугубо авторской. А Порфирий Петрович имел возможность познакомиться с Родионом Романовичем без посредника. Он ведь единственный, кто читал его оригинальную статью; мы-то знаем ее в пересказах. А уж там наш герой наверняка проговаривается (глагол из порфирьева лексикона). Порфирий-то Петрович все про него вычитал. Уж будьте уверены – больше о нем самом, авторе статьи, чем о его отношении к Наполеону.

“…ужасно люблю вообще, то есть как любитель, эту первую, юную, горячую пробу пера. Дым, туман, струна звенит в тумане. Статья ваша нелепа и фантастична, но в ней мелькает такая искренность, в ней гордость юная и неподкупная, в ней смелость отчаяния; она мрачная статья-с, да это хорошо-с”.

Сказано в каморке у Раскольникова, куда Порфирий пришел для последнего объяснения.

“А как начали мы тогда эту вашу статью перебирать, как стали вы излагать – так вот каждое-то слово ваше вдвойне принимаешь, точно другое под ним сидит!”

Это Порфирий – о своем, служебном: подступает к тому, как раскусил орешек.

Вот и мы с Вами перебираем монологи Порфирия в дословной передаче автором и каждое-то слово его вдвойне понимаем… Как у Порфирия получается…

Как у автора получается, что у Порфирия получается…

Смотрите! Закономерно речь о Миколке-маляре зашла, который под арестом сидит и все факты против работника. Только Порфирий уже все знает. Он объясняет ошеломленному истинному убийце, почему вопреки надеждам того Миколка чист, и как-то вскользь выдает Миколкину тайну, на что сверхвнимательный Раскольников, похоже, не обращает внимания… Мы и вовсе ее не замечаем.

Мы – это я о себе. Про других не буду, знаю по себе: со школьных лет мне невероятным казался поступок Миколки – взял и оговорил себя добровольно, сознался в преступлении, которого не совершал. С чего бы вдруг? Захотел пострадать, объясняют, сам из сектантов… ну и вот. А что вот? Ну из сектантов? Из бегунов. И что из этого? Вся история с Миколкой притянутой за уши казалась. Какой-то кульбит авторского воображения.

И не только я так думал. Да почти все! Не спорьте… Пока Игорь Волгин не разъяснил в конце прошлого тысячелетия этот случай Миколки. Волгин исследователь въедчивый, умеющий читать медленно, он, похоже, первый узрел, что́ стоит за словами Порфирия о неком художнике… никто и не замечал художника этого. Волгин сам отмечает: неизвестно ему, чтобы кто-нибудь до него говорил об этом. И мне неизвестно. Это ж как надо было всем нам читать, чтобы не видеть, что типографским шрифтом набрано в хрестоматийном романе!..

Спасибо администрации нашего замечательного учреждения за то, что выписывала журналы для библиотеки. Спасибо, что не повыбрасывали из того, что обветшало и устарело на вид внешний. Спасибо, что заявку мою рассмотрели и доступом я обеспечен к четверть века невостребляемому журналу (прошу простить выражение). Вот он передо мной – журнал “Знамя”, с работой Волгина “Пропавший заговор”. Могу цитировать, не искажая мысль.

Короче, Игорь Волгин обратил внимание на фразу, которую читатели романа благодушно проскакивали на протяжении почти полутора столетий, – Порфирий Петрович, рассказывая о Миколке, говорит Раскольникову: “Известно мне, его художник один здесь полюбил, к нему ходить стал, да вот этот случай и подошел!” То есть подошло убийство двух женщин, а куда подошло – это о чем сказано вскользь, но однако же да услышит имеющий уши: к греху содомскому.

“Персонаж, к которому автор относится с видимой теплотой”, – говорит о Миколке Волгин. Так и есть – потому что “с видимой теплотой” рассказана Порфирием Петровичем история Миколки Раскольникову. С теплотой, но пунктирно. Это и мы помним… Балагур, сказочник… Из деревни приехал, от духовного начала некоего старца освободился, Петербург соблазнами увлек, женщины, вино… а потом и художник… вот где звено поступков Миколки, которого нам в цепи не хватало: “к нему ходить стал”. Ну а дальше всё само собой уже объясняется… “Этот случай” с убийством… Подозрение… Арест… Да попытка самоубийства перед арестом. “Муки пробудившейся совести”, – выражением этим обобщает Волгин меланхоличные слова Порфирия Петровича, которые в романе так звучат: “Старец опять начал действовать, особенно после петли-то припомнился”. Муки сии в потрясенном сознании молодого работника напрямую соотносятся с грехом – с тем, что было с художником тем у Миколки. Слово “грех” Порфирий Петрович не употребляет, у него об этом – до незаметности – вскользь.

Одним словом – “сюжет” (как Порфирий Петрович выразился).

(“Если не ошибаемся, – говорит Волгин о Миколке, – он никогда не рассматривался в интересующем нас смысле”. Однако же для полноты картины стоит припомнить, что еще Н.Н.Вильмонт в работе “Достоевский и Шиллер” (1966) усмотрел “патологический мотив” в отношениях Миколки с художником, но там – бегло. У Кулиджанова, кстати, в фильме из монолога Порфирия Петровича о бедах Миколки и вовсе про художника убрано, зато вставили объяснение: “всё от книг”; это Миколке в кино от неупомянутого Филиппа досталось, ну который зачитался и удавился у Свидригайлова… Со своей стороны, пополню список подразумеваемых романов, составляющих смысловой фон базовому, еще одним – отметьте иронию Достоевского! – “Маляр и художник”!..)

А нам казалось, что линия Миколки не очень прописана. Так она и не прописана, ибо чего ей прописанной быть?.. Наоборот, припрятана, потому и пунктир едва проступает.

И снова так получается, что у Достоевского в подтексте целая история. Да не одна: тут к подтексту еще подподтекст, и в каждом слое своя драма. Случай Миколки, а за ним – как Порфирию Петровичу расколоть сей орешек случилось. Ведь для того, чтобы выведать про художника, надо было особым образом допросить маляра несчастного – стал бы он другому о себе рассказывать и такие тайны свои выдавать, поведи следствие не Порфирий Петрович!.. А прежде надо было в Миколке увидеть эту коллизию, то есть распознать в нем “своего” и только с этой стороны подойти к делу. Монолог Порфирия о Миколке, обращенный к Раскольникову, исполнен не только глубокого сочувствия, но и понимания. Той же глубины, что и “батюшки Родиона Романовича” понимание, хотя и в ином ключе. Потому и ясно Порфирию, вопреки “фактам”, что не виновен в убийстве Миколка, что сам на себя он клевещет; видит Порфирий Миколку насквозь, ну понятно ж ему, это свой. Порфирий Петрович и в Раскольникове “своего”, кажись, подмечал вначале, да потом разглядел в нем что-то другое. Отсюда, похоже, и это: “вы – другая статья: вам Бог жить приготовил…”

Ну как-нибудь так:

ЛЮДИ СРЕДНЕГО РОДА

[45]

У киношников это, кажется, групповкой называется – слов не произносят, но лица вполне различимы и держатся вместе. В этом романе для групповки хорошие роли прописаны.

Некоторые персонажи этой категории странным образом имеют свойство множиться – или изначально задаются некоторым множеством. При том один из группы выделяется как-то, может даже что-то сказать, а другие как будто неразличимые клоны его.

Вот Раскольников приходит в контору на другое утро после убийства. “Во второй комнате сидели и писали какие-то писцы, одетые разве немного его получше, на вид всё странный какой-то народ”. Это ему демонстрируется автором группа клонов одной из возможных реализаций его самого, добывай он трудом себе хлеб насущный. Полагаю, для Раскольникова зрелище неприятное. Заметим общее качество подобных групп, обозначаемых в романе: все они – “странные”. А что странного в этой? Может, они на одно лицо?.. Раскольников показывает повестку одному из них. “Это был какой-то особенно взъерошенный человек с неподвижной идеей во взгляде”. Ну так ведь двойник же, нет разве? “Человек с неподвижной идеей во взгляде”, даром что про себя не бормочет… “«От этого ничего не узнаешь, потому что ему всё равно», – подумал Раскольников”. Мысль в общем-то трезвая, потому что кроме оценки ситуации содержит еще и самооценку. Пускай даже если Раскольников не узнал в нем себя.

Другая странная группа – дети портного Капернаумова, у которого Соня снимает комнату. Их семеро. Там вся семья странная, но родители уже тем выделяются, что они родители. Мармеладов так восклицал в кабацкой проповеди: “Капернаумов хром и косноязычен, и всё многочисленнейшее семейство его тоже косноязычное. И жена его тоже косноязычная…” Сей коллективный портрет на Раскольникова произвел впечатление, он запомнил, спросил потом Соню: “Это косноязычные-то?” – когда услышал от нее о детях, что “они очень добрые” и к ней “часто ходят”. Оказалось, нет: “…только старший один заикается, а другие просто больные…” Боюсь предположить, что это за болезнь даже. Вы-то наверно знаете. А мне и не представить, кому из них легче – старшему, который заикается, или остальным, что просто больные… А еще они все “очень ласковые”. Это говорит о чем-нибудь? А это? Кира Степановна, это ж по Вашей части? Здесь уже сам повествователь такими словами изображает Капернаумовых, начиная со старшего: “хромой и кривой, странного вида человек с щетинистыми, торчком стоящими волосами и бакенбардами; жена его, имевшая какой-то раз навсегда испуганный вид, и несколько их детей, с одеревенелыми от постоянного удивления лицами и с раскрытыми ртами”.

Что это значит: “одеревенелые от постоянного удивления лица и раскрытые рты” – есть ли визуальные различия между детишками этими? Похоже, отличаются они только размерами, в соответствии с возрастом: старшие – покрупнее, младшие – помельче… А как иначе? Страшновато писать мне об этом. Я и сам порой за собой замечаю, даже не имея доступа к зеркалу, одеревенелость лица от постоянного удивления… и рот открытый… Вот и Вы тоже… Брат мой близнец как-то заметил, когда меня посещал… сходство мое с Вами… У Вас тоже… след… одеревенелости некоторой… наблюдается на лице. Может, и мы, знаете ли… втроем… образуем странную группу… невольно… Нет?.. Так Вам не кажется?.. Только не бойтесь, не бойтесь… Разговор исключительно между нами… Кроме того… коль скоро повод появился сказать об этом… Кира Степановна… Вы бормочете часто… Без всякого телефона… Идете и бормочете себе под нос… Нехорошо. И когда не бормочете – рот открыт… Это я уже от себя Вам. Надо бы Вам последить за собой. Могут быть… непонятки… Ну, Вы меня понимаете… Извините.

Так вот, мы с моим братом-близнецом в прежние времена, для меня более благоприятные, обсуждали эту проблему: как объяснить нагромождение странностей на отдельных участках текста реалистического романа. Брат мой близнец полагает, что вся наша Вселенная – одна сплошная странность, а уж мир наш земной всем странностям странность, и будто бы это лучше других понимал Достоевский. Возможно, читая Достоевского, мы читаем не то, что им написано. Роман изначально странный. Но странность он предусмотрительно стушевал – на всем протяжении текста. Лишь в некоторых местах она проступает явно. Как здесь.

Со своей стороны я бы добавил, что не надо представлять это как порчу идеального сверхсодержания (сколь бы странным ни было оно), – у него это комплексно получалось, неразделимо: самораскрытие сверхсодержания с одновременным его затушевыванием. Понимаете?

То есть в принципе я готов поддержать онтологический взгляд на “Преступление и наказание”, ибо в этом для меня много личного (сам себя ощущаю романом), но вопрос всё равно остается открытым (и чем глубже взгляд устремляю в себя, тем более темным): а зачем он затушевывал это всё и почему именно здесь не прибег к тушеванию?

Заметьте, я не касаюсь фамилии Капернаумов. Капернаум – город в Галилее, его жители слышали первые проповеди Христа и были свидетелями первых чудес, Христом творимых. О библейском подтексте необычной образности семьи Капернаумовых довольно много – обращаю Ваше внимание на книгу-комментарий Б.Н.Тихомирова “Лазарь! гряди вон”; в другом аспекте найдете у С.В.Березкиной – в частности, подробно о бытовавшей манере называть капернаумами кабаки, публичные дома и пр. Это все интересно, но не снимает вопрос о чрезмерной ущербности Капернаумовых, – Тихомиров сам примечает в ней нарушение “художественной нормы” (не забыв подчеркнуть, что ущербность – физическая). Так ведь того Достоевскому мало – физической ущербности, он и поведенческий портрет семейства дает достаточно странный.

Вживую, непосредственно в эпизоде, мы встречаем портного Капернаумова единственный раз – роль бессловесная, но какая!.. Вот уж точно актер “групповки” – он находится в толпе, сопроводившей умирающую Катерину Ивановну в комнату Сони. Некий чиновник распорядился послать за доктором. Так и сказано: “распорядился послать”. И кого посылают? “Побежал сам Капернаумов”. Это тот самый Капернаумов, о котором десятью строками выше было сказано, что он “хромой и кривой”. Но мало того – он еще и заика. Побежал гонцом, вестником – с устным важным сообщением – хромой заика!

Отсюда шаг один до Ионеску. В финале “Стульев” является глухонемой оратор, которого ждали герои пьесы.

Екатерина Ивановна умерла раньше, чем пришел доктор. Да и пришел ли он вообще, читателю знать необязательно. Похоже, что нет.

Менее эффектно, но по-своему показательно личное появление – или лучше сказать проявление – жены Капернаумова-портного: проявляется она не то на лестничной площадке, не то в галерее перед своей дверью. Ее присутствие, почти виртуальное, обозначается в монологе другого персонажа: Свидригайлов ведет к себе Раскольникова и в репортажном стиле, заботясь, по-видимому, о читателе, почему-то оставленном в эти минуты повествователем, говорит, подобно гиду, о том, что видит. Он только что упомянул Капернаумова, тут-то – в его словах – и проявляется жена упомянутого: “Вот она и сама madame de Капернаумов, а? Что? (она глуха немного) ушла? Куда? Ну вот, слышали теперь? Нет ее и не будет до глубокого, может быть, вечера. Ну, теперь пойдемте ко мне”. Вот и всё, что касается этой призрачной женщины. Похоже, она появилась лишь для того, чтобы читатель узнал наперед: в соседней квартире никого не будет, ведь у Свидригайлова на уме привести к себе Дуню (о чем читатель покамест не знает). Но это ничего не меняет. Вошли. А Вы, Кира Степановна, возьметесь ли утверждать, что мадам Капернаумова действительно здесь была, а не померещилась Свидригайлову? Даже призрак Марфы Петровны, тоже явленный нам через сумрак свидригайловских слов, выглядел не столь эфемерным.

Но мы говорили о странной группе детей (или, если угодно, детской подгруппе семьи Капернаумовых). Когда Свидригайлов приходит к Софье Семеновне, он застает ее не одну, но в обществе “четверых маленьких детей Капернаумова”. “Софья Семеновна поила их чаем”. Она почтительно встречает Свидригайлова, а дети тотчас убегают “в неописанном ужасе”. Почему не просто убегают, а в неописанном ужасе, это вопрос особый. Но и без “ужаса” несколько странной выглядит сама ситуация этого детского праздника. “Выглядит” – это, конечно, для тех, кто не просто глядит, но вглядывается, как мы с Вами. Попробуем-ка вглядеться.

Заметим для атмосферности, что в комнате еще утром находился гроб с Катериной Ивановной. Не исключено, что стоял на столе, для этого надо было стол передвинуть от стены на середину комнаты, – вообще-то, по обычаю, это привилегия покойника лежать в гробу на столе, а гроб с покойницей вроде бы устанавливали на лавке. Но, во-первых, в городской комнате Сони нет лавки, а во-вторых, коль скоро покойница от исповеди отказалась, так ли важны условности?

Вспомним описание комнаты, – в свое время Раскольников, придя сюда, окинул комнату беглым взглядом, зато сам повествователь посвятил ей обширное описание на минуты полторы чтения вслух. В комнате Сони, мы узнали тогда, всего три стула. Значит, у Сони и старшего из присутствующих детей на коленях должны сидеть по малышу. Иначе, даже если бы Соня уступила место за столом (кстати, придвинутым к стене, когда приходил Раскольников), кому-то все равно пришлось бы стоять на ногах, а для чаепития это не очень удобно. Ну что ж, на коленях друг у друга, мило – вполне. Но вот проблемка: в тексте местоположение детей обозначено относительно Сони: сказано, что они были “кругом нее”. А такое за столом невозможно. Но мизансцена получилась бы, если бы все расположились в другом месте – на кровати. Все пятеро! Кто же пьет чай на кровати? Никто. Но это – по-настоящему. А понарошку? Они ж невзаправду пьют чай, это во что-то играют они – вроде как в дочки-матери… Тогда понятно, почему здесь только четверо младших, – да потому что трое постарше уже эти игры переросли!.. Всё сходится! (Кровать Софьи Семеновны, заметим, достойна отдельного разговора.) Вы, конечно, спросите, Кира Степановна: почему, раз так, Достоевский не взял поила их чаем в кавычки или как-нибудь иначе не показал, что чай тут понарошку. Да потому что нельзя всё разжевывать! А воображение на что?..

Уже то одно о чем-то говорит, что при виде Свидригайлова они “тотчас убежали в неописанном ужасе”. Слишком сильный акцент на этом побеге сделан, будто что-то большее подразумевается под этим. Вряд ли просто чужого дяди испугались, даже если дядя весь мокрый из-под дождя, – ужас неописанный тем вызван, что в их мир вторгается посторонний… Тут ведь отношения какие-то тонкие, сокровенные, с тайной. На это Достоевский только намек дает, но мы ж способны его уловить. Не того ли рода у Сони отношения с Лизаветой были? Она ж сама была как дитя. “Вы как робенок малый”, – говорит жена торговца на Сенной, а Раскольников, убивая Лизавету, зрит “совершенно детский испуг в лице”, и “губы ее перекосились так жалобно, как у очень маленьких детей”, – и вся ее детскость обусловлена робостью, страхом и предсмертным ужасом в конечном итоге… Так ведь она на детей Капернаумова больше всего и похожа. “Чуть не идиотка”. А они сами? С их одеревенелыми лицами… Может быть, Соня в них угадывает будущую Лизавету, дорогого ей человека, одного из самых… тех, кто так же как Лизавета… кто тоже “Бога узрит”?.. Может, вот сейчас, когда чай как бы пьют… понарошку, вот сейчас и сходит с их лиц одеревенелость… Может, и нет ничего страшнее, чем оказаться кем-то застигнутым в этот сокровенный момент?.. Да хотя бы Вами, Кира Степановна, а? Может, оттого и не подпускает Вас Достоевский, читателя, к тайне близости их, к этому чаю, в кавычках он или без…

А тут Свидригайлов… вошел. Он ведь решился уже – на нем маска смерти, дети видят ее…

Да и как не ужаснуться, когда в кармане у него револьвер!.. Кстати, да – револьвер. Так ведь правильно сделали, что убежали: вошел человек с револьвером в кармане (по факту?). И не важно, откуда известно. Эти знают, и всё.

Капернаумовы как пришельцы на этой земле. Константы нашего мира им не подходят, калечат их. Или это вечность в них издержалась?.. Есть что-то в них безусловно ангельское. Не подлежащие ассимиляции в человеческом мире. Есть чему удивляться на этой земле, есть от чего робеть… А кто сказал, что пугливость не свойственна ангелам… когда они как голуби на помойке?..

Или вот: в противоположность им другая странная группа – из разряда уже бесовщины мелкой…

Да-с, Кира Степановна, обращаю Ваше внимание на “каких-то писаришек”, что добавили мрачного абсурда к впечатлениям Свидригайлова последних часов его жизни. Непосредственное присутствие этих существ обозначается всего в пяти отнюдь не длинных предложениях, составляющих лишь фрагмент абзаца, величиной меньше страницы, в котором описывается последний вечер Свидригайлова вплоть до прихода в комнату к Соне, столь ужаснувшего деток. Это шестая глава последней части романа. На коротком участке текста писаришки, которых было вначале всего двое, успевают размножиться, подраться друг с другом, заварив кашу из-за дележа дохода от украденной ложки, и вовлечь в свои разборки Свидригайлова. Он соглашается быть им судьей и пятнадцать минут из остатка своей жизни посвящает поиску смысла в абсурде – потом расплачивается за ложечку и уходит.

Экономность Достоевского восхитительна: происшествие с писаришками подается минималистичной раскадровкой, в буквенном выражении это занимает не больший объем текста, чем мой предыдущий абзац, а так много случается!.. И заметим, случай с писаришками предвосхищает “Случаи” Хармса. Ну как Вам нравится? – сказано: “С этими писаришками он связался, собственно, потому, что оба они были с кривыми носами: у одного нос шел криво вправо, а у другого влево. Это поразило Свидригайлова”.

Поразило настолько, что он их стал угощать за свой счет.

Притом Достоевский успевает дать картинку увеселительного учреждения, где вместе с “хором скверных песенников” публику развлекает “какой-то пьяный мюнхенский немец вроде паяца, с красным носом, но отчего-то чрезвычайно унылый”.

Вот здесь так и вижу: все вы насторожитесь, психоаналитики долбаные!.. Опять нос!.. Ну конечно!.. Явная фиксация на носах!.. Ну давайте, давайте валяйте, как вы умеете!..

Какие же вы все бестолковые!.. Дальше носа своего ничего не видите. В отличие от Свидригайлова, который знал, чему поражается.

А поражается он… нет, не тому, что они близнецы-братья, того, может, и нет… хватит нам близнецов… Поражается он тому, как симметрично они биты (и конечно, заслуженно!). Свидригайлов в этом толк знает. Помните, Раскольников спрашивал – по поводу шулерства: “Что же, вас бивали?” – на что Свидригайлов так отвечал: “Случалось. А что?” А то, что разговор этот был только что, всего часа три назад, и вот глазам Свидригайлова предъявляется не то воспоминание о былом, не то просто картинка на тему – два свороченных носа!

Разнонаправленность носов знающему в этом толк Свидригайлову говорит о некоторых обстоятельствах побоев. Досталось жуликам с двух сторон.

Одному урок преподносился по традиционной схеме, а другому свернул нос левша.

Обнаружив такое, поневоле начнешь обращать внимание на носы остальных присутствующих. А тут как раз красный нос того пьяного немца из развлекателей. Как по заказу!

И всё это естественно и психологически точно мотивируется, без нажима, без каких-либо объяснений, без лишних звеньев соединений. Без психоанализа, Вы удивитесь!

Знаю, о чем думаете. Вы, конечно, перебираете сейчас, кто в романе левша. Ну что ж, для романа, в котором всё со всем связано, направление мысли верное.

Но мы, кажется, уже говорили об этом. Нет? Порфирий Петрович.

Ба! Порфирий Петрович!.. Он, конечно, имеет отношение к правопорядку… Но Порфирий Петрович… он не способен на это!..

А я и не сказал, что способен.

Я только спросил: что вы знаете о нём, о Порфирии этом Петровиче?!.

Да ничего!

Короче,

СТРАННЫЕ ГРУППЫ

[46]

В знаменитом фильме Кулиджанова Соня узнает от Раскольникова, что ее отец рассказал ему про то, как она пошла “на панель”. Разговор происходит в Сониной комнате, Раскольников здесь впервые, всё так, только у Достоевского нет про “панель”, есть: “И про то, как вы в шесть часов пошли, а в девятом назад пришли, и про то, как Катерина Ивановна у вашей постели на коленях стояла”.

Вероятно решили, что кинозрителя время только собьет, неясно будет ему, про что Мармеладов Раскольникову говорил, пусть уж сразу: “Про то, как на панель пошли…” Между тем для Раскольникова время имеет значение. В размерности суток оба “преступали”, возможно, одновременно – немногим ранее восьми. Он ведь тоже, прикинуть, в девятом часу возвратился (хотя и в другой день). И в девятом часу, еще трупы остыть не успели, Миколка уже оброненную убийцей коробочку “с золотыми сережками и с камушками” оперативно в трактир принес (о чем осведомлен Раскольников). Да и о памяти Раскольникова выкинутые слова свидетельствуют: слушал, оказывается, внимательно Мармеладова…

Ну да ладно, выкинули и выкинули. Из той же сцены чтение о воскресении Лазаря выкинули и не стали вообще связываться с темой духовного воскресения Раскольникова – довольно с него прийти и сознаться.

Я просто о том, что нет звучных слов в романе, относящихся к сфере деятельности Сони. Не только “на панели”, даже слово “проституция” и однокоренные с ним слова в романе отсутствуют. За все это отвечает казенное выражение “желтый билет”, трижды употребленное Мармеладовым и дважды прозвучавшее на его поминках. Еще один раз произносится слово “блудница”, и отнюдь не в принижающем личность значении – скорее наоборот, возвышающем до символа весь эпизод: “Огарок уже давно погасал в кривом подсвечнике, тускло освещая в этой нищенской комнате убийцу и блудницу, странно сошедшихся за чтением вечной книги”. И тут внимание: подтекст! “Эта нищенская комната” не просто жилье Сони, а место, где дано ей в дежурном порядке себя ощущать “бесчестной… великой грешницей” (по ее же самоопределению), той самой блудницей.

О комнате, ее символическом значении, уже много написано. Не будем о ней.

Только сфокусируем взгляд на одном участке пространства.

Так вот в той особенной комнате есть особенное место. Это кровать. Почему кровать здесь место особенное, объяснять, думаю, не надо. Всё потому же. Но и кроме того. И вот тут изумляешься: неужели Достоевский подгадал так нарочно? Как это ни удивительно (для тех, кто не помнит), признание Раскольникова в убийстве (а точнее, угадывание Соней убийцы в Раскольникове) происходит на этой кровати, – герои просто сидят на ней – Соня подле Раскольникова. Ну что ж, сидят и сидят, надо же на чем-то сидеть, скажете Вы. Да, но событие наиважнейшее. А вот другое событие. На этой же кровати умирает Катерина Ивановна, мачеха Сони. Ее доставляют с улицы, умирающую, она и умирает в чужой постели, можно сказать, на рабочем месте своей падчерицы, которую сама и послала на эту работу.

Это что касается скрытого символизма.

А если Вы скажете, что никакого символизма нет, а так само получилось, тогда я Вас попрошу приглядеться к происходящему.

Вот Раскольников впервые пришел к Соне, напугав ее “неожиданным посещением”. Мизансцена: он сидит на стуле, Соня со свечой стоит перед ним, точно “перед судьей и решителем своей участи”, и видит, как он бесцеремонно осматривает ее комнату. Этому осмотру отвечает большой абзац – с подробным описанием комнаты, ее неправильных форм и находящейся в ней мебели, которой, впрочем, “почти совсем не было”. Почти, да не совсем почти. Кое-что было. И начинается перечень мебели ни с чего-нибудь, а с кровати: “В углу, направо, находилась кровать…” (стало быть, на нее первым делом бросает взгляд Раскольников), упомянуты стул, потом снова кровать – служебно, для ориентации: “По той же стене, где была кровать…” и т. д. – там нам представится стол. Еще два стула. Комод. Пора завершать описание. Обобщающий вывод, и заметьте, снова кровать, – ведь нас еще Штирлиц учил: запоминается последняя фраза. “Бедность была видимая; даже у кровати не было занавесок”.

Бедность отражается на всей мебели, но представительствует за бедность именно кровать. Она центр безотчетного внимания читателя, а стало быть, и Раскольникова. Или наоборот – как Вам угодно.

Короче, образ кровати отложился у Вас в подсознании. Так ведь это ж нейролигвистическое программирование какое-то, нет?

Второй приход к Соне. Сцена признания. Следим только за сменой мизансцен – за перемещениями по комнате.

Он входит, она сидит, встает, сходится “с ним среди комнаты”. Стоит “перед ним в двух шагах”.

“Подошел к столу и сел на стул, с которого она только что встала”.

“Соня в мучительной нерешимости присела на стул”.

“Встал со стула, посмотрел на Соню и, ничего не выговорив, пересел машинально на ее постель”.

Вообще-то странно сесть на заправленную постель другого человека в его комнате, забыв о наличии стула, на котором только что сидел. Разве что в сильнейшем волнении такое возможно. Поэтому он и пересел у Достоевского – “машинально”.

“Она тихо подошла к нему, села на постель подле и ждала, не сводя с него глаз”.

Вот этого от них и добивался автор.

Сначала герои поочередно присаживались на стулья, а потом – на кровать. Сразу ведь никак нельзя, но Достоевскому необходима строго продуманная мизансцена, поэтому целенаправленно – через промежуточные положения – ведет их именно к этому.

Теперь они могут глядеть в глаза друг другу на минимальном расстоянии; переживания их взаимо-усиливаются до состояния обоюдного ужаса, речь обоих становится сбивчивой, спазматической – в общем, теперь возможно всё, что и происходит у Достоевского, – не столько даже признание Раскольникова в убийстве, сколько признание Соней убийцы в Раскольникове. Только здесь Достоевский может доверить Соне особенный жест самозащиты убиваемой Лизаветы, усиленный тактильным контактом: если Лизавета под занесенным топором “только чуть-чуть приподняла свою свободную левую руку, далеко не до лица, и медленно протянула ее к нему вперед, как бы отстраняя его”, то Соня теперь “так же бессильно, с тем же испугом… выставив вперед левую руку, слегка, чуть-чуть, уперлась ему пальцами в грудь и медленно стала подниматься с кровати, всё более и более от него отстраняясь…”

(Да простится нам повторное цитирование, ведь и в романе этот жест обозначается дважды…)

Потом она упадет лицом в подушки – то есть в ту самую подушку, на которую через два дня “грохнется головой” умирающая Катерина Ивановна, впервые оказавшаяся в этой комнате. Здесь же Соня обнимет сидящего на кровати Раскольникова, который, по его будущему признанию, “убил себя”; на этой же кровати через два дня она будет обнимать мертвое тело Катерины Ивановны. “Соня упала на ее труп, обхватила ее руками и так и замерла, прильнув головой к иссохшей груди покойницы”.

Между прочим, умирающая на этой кровати – на этой кровати – Катерина Ивановна отказалась от исповеди. (Ох, отказ от исповеди… вот это тема… нет, я не знаю, почему умирающий Мармеладов пропустил мимо ушей вопросы священника, а Катерина Ивановна сознательно не захотела исповедоваться… то есть, конечно, знаю – у Достоевского это мотивировано роковыми обстоятельствами… но зачем Достоевскому именно такие обстоятельства понадобились, это, по правде, вопрос… и тут как-то само на ум приходит, что было и в его жизни что-то такое… пренебрежение исповедью в ожидании смерти… ну когда он на эшафоте стоял… и знаете ли, из двадцати одного приговоренного лишь один ответил священнику согласием, и это был не Достоевский…) Так вот…

Так вот, Катерина Ивановна, положенная умирать в постель Сони, отказалась от исповеди: “Не надо… Где у вас лишний целковый?..” Лишний или не лишний целковый, но деньги Соня зарабатывала именно здесь, на этом месте, и на эту печальную практику именно Катерина Ивановна сгоряча “благословила” падчерицу. Вот и целковый упомянут не зря: помните рассказ Мармеладова, как Соня тридцать целковых принесла, первый раз – на той квартире, а потом “легла на кровать, лицом к стенке, только плечики да тело всё вздрагивают”? Та кровать так и осталась там, а здесь – другая; мебель Капернаумов предоставил, а раз так, то и кровать – по своей доброте, отмеченной Соней, – не в пример Лебезятникову, который вообще Соню с квартиры прогнал, не пожелав себе соседства с “таковской”. Ладно, Лебезятников свой грех искупил… Я о том, что сцена прощания Сони с умершей Катериной Ивановной, если разглядеть это, как-то до жутковатости симметрична картинке в мармеладовском изложении, когда всю ночь Катерина Ивановна перед Соней, к стене отвернувшейся, на коленях стоит и ноги целует…

(Да и сам Мармеладов, не далее как позавчера умирая, так же просил у Сони прощения… Вот вам и эхо…)

А помните? – недавно совсем Раскольников предрекал Соне: “На улицу всей гурьбой пойдут, она будет кашлять и просить, и об стену где-нибудь головой стучать, как сегодня, а дети плакать… А там упадет, в часть свезут, в больницу, умрет, а дети…

– Ох, нет!.. Бог этого не попустит!”

И ведь прав оказался Раскольников, про улицу-то, – так и было всё, и случилось это не далее чем через день, – и “всей гурьбой” пошли, и кашляла, и просила, и плакали дети, и было безумие под стать “стуканию головой”, хотя и не таким буквально… И упала, и после улицы умерла скоро. Только не в больнице, а прямо здесь, на этой кровати без занавесок, рядом с которой всё это и произносилось Раскольниковым, даже не представляющим, насколько он прав и не прав одновременно. Тут уже не динь-динь, а просто предвещание какое-то, и жуткое как раз в самой своей неточности: не больничная койка случится, а эта кровать, до чего додуматься невозможно было, не говоря уже об отказе от исповеди.

Всего поразительнее, что всё это скрыто, стушевано, никаких выпячиваний нет, никаких оттенений, никакой акцентировки. Само не прочтется, это прозреть надо. Чтобы как-то заметить хотя бы, надо сильно глаза протереть, одним взглядом весь роман увидеть и настроиться на волну – вот того же волну Мармеладова (это ничего, что о волнах нет у него представления…). Тогда и скрытые символы смогут проявиться, и параллели, и случаи симметрии… У Мармеладова, например, в его пьяной исповеди, перенасыщенной внезапными подробностями, любому слову в перспективе романа отклик найдется или будет развитие… Вот уж поистине – “только необходимое”!.. Говорил о недавнем прошлом, а предвосхищал каждой деталью будущее… уж Раскольников это просто обязан был оценить… И в этом смысле Мармеладов, ни одного слова зря не сказавший, натурально пророк какой-то – в отношении фабулы. Так, может, он и в высшем смысле соврать не способен? – как там будет с “пьяненькими”, “слабенькими”, “соромниками”?.. и не все ли спасутся?

Далеко от заявленной темы ушел…

Разговор о кровати – как еще об одном скрытом символе – затеян в этой главе; могла бы так и назваться —

КРОВАТЬ

[47]

А давайте допустим коррекцию ситуации с двойным убийством, ничуть не влияющую на конечный результат – на признание Раскольниковым личной своей неудачи. Пусть Лизавета придет на минуту-другую раньше. Раскольников только старуху завалил, а тут и Лизавета в незапертую дверь входит. Ну он и ее – как в романе. Разница в том, что в нашем случае между этими двумя убийствами он не успевает обворовать старуху – даже по тому минимуму, который позволил ему Достоевский. После второго убийства, непредвиденного, у него уже сил на обыск нет, он сломался – надо бежать. Он бы точно уже не полез искать все эти цепочки и броши. Сделал бы ноги. И что бы получилось? А что-то абсурдистское. Те же, по Стоппарду, Розенкранц и Гильденстерн (помните, говорил?), только наоборот. Те пришли ниоткуда, чтобы их зачем-то повесили, а этот явился, чтобы самому ни с того ни с сего двоих топором грохнуть. И всё. Понимаете? Это нелепое ограбление хоть как-то объясняет убийство – и не только в глазах убийцы, но и в глазах общественности, так сказать, не исключая читательскую. Достоевскому не надо убийство совсем уж абсурдное, все ж оно со смыслом должно было быть ну хоть каким-то житейским, потому он и задержал чуть-чуть Лизавету, а убийце позволил карманы набить всякой мелочью. Как добычей потом убийца распорядится, это уже другой вопрос (да пусть хоть в канал выбросит, уже не важно), – главное, на месте убийства не забывать о цели всего предприятия. Нет, и с бессмысленным по всем раскладам убийством роман мог бы, наверное, тоже получиться, но совсем другой и про другое.

Ну Вы же согласны? Одно дело: пришел, убил одну, обокрал ее (хоть как-нибудь), убил другую, не к месту подвернувшуюся, и смылся… И другое дело: пришел, убил одну, тут же другую – и смылся… В первом случае Достоевский. Во втором – эпигон Хармса.

Цена вопроса: когда Лизавета придет – минутой раньше или минутой позже.

Во втором случае Порфирию Петровичу труднее пришлось бы – а ну-ка разберись с мотивом; да и сам убийца постеснялся бы излагать свою теорию на публике (потому что он и в реальном романе боялся посмешища).

А ведь и в этом романе, каким он написан, есть коллизия, абсолютно обессмысливающая криминальную затею Раскольникова. Странно, что не замечают ее значения. Речь о трех тысячах, которые Дуне завещаны Марфой Петровной и которые она может “теперь получить в самом скором времени”. Раскольникова о наследстве извещает Свидригайлов в час их знакомства, а через полтора часа примерно, если не раньше, радостную весть в присутствии Лужина теперь уже от Раскольникова узнают Дуня, Пульхерия Александровна и примкнувший к ним Разумихин. Было бы известно это днями раньше, и ни за что бы не пошел на убийство старухи герой романа; все-таки не по голой теории и не ради самоутверждения прятал он топор под полой своего старого пальто. В противном случае он был бы сродни юным отморозкам из другой эпохи, забивающим до смерти бомжей из чувства собственного превосходства.

Эти внезапные три тысячи, завещанные Дуне, ставят ее (ввиду отношений с Лужиным) в трудное положение, но куда в более трудное – автора. Ему надо устроить разрыв Дуни с Лужиным, но так, чтобы три тысячи оставались бы ни при чем. А они “при чем”, если вспомним, что брак не по любви. Так вот сама эта мысль о причастности трех тысяч к разрыву должна выглядеть и для Дуни, и для читателя оскорбительной (читатель целиком на стороне Авдотьи Романовны), а кто выразит эту мысль, тот негодяй (ну мне-то можно в силу моей исключительности…). Вот ее и выражает Лужин, что не мудрено, его это лично касается. Но он такой негодяй, такой негодяй…

Вы, думаю, меня не поняли. Задача у автора почти невыполнимая. Ведь если посмотреть глазами негодяя Лужина, он формально прав: только что узнали о завещании, какие-то минуты прошли – и дают ему от ворот поворот. Задача невыполнимая, но Достоевский справляется: читатель вообще не задумывается об этой коллизии, он только радуется за Дуню, единственно, может, чем огорчен, – что Лужина не спустили с лестницы, как того хотелось мужской половине оставшихся. Что значит автору владеть ситуацией!..

Это что касается Дуни.

Но и с Раскольниковым проблема. По идее, он должен примерно так подумать: зачем же я двух женщин убил и одну из них слегка обокрал, если сестра моя Дуня, о финансовой независимости которой я беспокоился, получила в наследство три тысячи? Помимо радости за сестру, должна ведь и мысль о своем преступлении быть… Что делает Достоевский? А ничего. Раскольников у него не задает подобных вопросов. Он вообще о скользких проблемах предпочитает не задумываться (что совершенно правильно с позиций осуществления всего романа). Вот и сейчас весть о наследстве для Дуни воспринимает спокойно. Он просто не замечает, что его преступление было по факту абсолютно лишено какого-либо прагматического смысла. А если б заметил, вот это был бы удар: он в самом деле мог бы выглядеть дураком, выставленным на посмешище.

Но по Достоевскому он не дурак.

Хотя на самом деле дурак. Это я Вам говорю.

Ну вот по-человечески. Представьте, Кира Степановна, у Вас брат есть (но только не Евгения Львовна, ее не представляйте, всё запутает!..). Брат. Хороший брат, любимый. Не псих, не маньяк какой-нибудь, кошек не мучил, птичек кормил… Три года его не видели. И вдруг Вы узнаёте, что он топором двух женщин угробил и обокрал по-мелкому. Что бы Вы сказали, когда бы тому поверили: “Дурак, – сказали бы, ужаснувшись. – Господи, какой же дурак!” А если бы Вы еще узнали, что он посторонних женщин порешил главным образом из-за Вас – чтобы в жертву себя не приносили его благополучию, – что бы Вы сказали, Кира Степановна? Что хуже, чем дурак, он, – вот что бы сказали. Что дурак он в квадрате. А когда бы узнали, что под это дело он еще и теорию сочинил и до сих пор ее верной считает, Вы бы, глаза проплакав, сказали бы, что он дурак в кубе. И правильно.

Но Достоевский с этих позиций судить не может Раскольникова, иначе роман не получится. У него Дуня так ни за что не скажет. У него Раскольников должен под умного косить. И все остальные должны ценить его ум и образованность, включая Свидригайлова, который разбирается в людях.

Свидригайлов говорил Раскольникову, что Петербург город полусумасшедших.

Раскольников сумасшедшим считал Свидригайлова.

Знаменательный у них разговор получился, с их взаимными подозрениями, – один двух женщин грохнул от большого ума, другой сам через несколько часов застрелится. Свидригайлов как полемист ситуативно в более выигрышном положении: он знает все о Раскольникове и о себе – что случится с ним (решение о вояже, в принципе, принято), а Раскольников ничего не знает, вообще ничего, ни о себе – что с ним завтра будет, ни с чем едят Свидригайлова, кто он такой и на что способен, одно точно знает – что всё о нем Свидригайлов знает, и весь вопрос Раскольникова, как еще Свидригайлов своим знанием распорядится.

Кто бы из них ни был сумасшедшим, а кто полу-, Свидригайлов знает о безумии больше других, и уж тем паче больше Раскольникова. Даром что привидения его навещают. Тут важно, что ситуацию с привидениями, как и все иные, он способен отрефлексировать. (И в этом отношении на него Ваш покорный слуга похож.)

А Раскольников просто не умный человек. Ну вот назовите мне хоть одну умную мысль, высказанную Раскольниковым. Только давайте его “теории” не будем касаться, она уже тем глупа, что претендует на теорию без кавычек. А всего хуже, что он ее на полном серьезе стал доказывать экспериментально. И дурак он не потому, что эксперимент провалился, а потому, что возомнил себя мыслителем, чьи мозги способны родить что-то оригинальное, и в этом его главная беда, а вовсе не в том, что он не “особенный человек”.

Но каков, каков!.. Себя вообразил мыслителем и заставил всех ему же поверить!.. Посмотрите, что пишут… Пишут, он ставит проблемы по глубине вровень с теми, что сам Достоевский ставит… Да нет, друзья мои, это Достоевский ставит проблемы, а он сбоку припека. А если и он, так что ж из того? Ставят и ставят, но решают по-разному!

Что-то я сердитый сегодня…

Да с ним даже поговорить не о чем. Ну, представьте Раскольникова преодолевшим депрессию и способным к человеческому общению – ну и чем интересна будет эта персона, если за все время нашего знакомства она даже повода не дала заподозрить в ней что-нибудь большее, чем тупое однодумство? Вот! Сказано же: “мономан”! А убрать это “моно” – и что останется? Да ничего. Пустое место.

Ладно, спишем это на недовоплощенность, на принципиальную недовоплощенность образа, – только так и могло получиться, что предначертано авторским замыслом; окажись Раскольников посложнее, наделись Раскольников способностью хотя бы к самоиронии, не будь образованным дураком, не вообще дураком, но амбициозным дураком, и не получилось бы, что должно получиться. Ну ведь дурак же! Давайте своими именами называть. Дурак.

Хуже того: упрямый дурак. Никогда не признается себе в том, что дурак. “Мысль была вовсе не так глупа, как теперь она кажется, при неудаче…” – это он перед явкой с повинной говорил сестре. “Не так глупа” – мысль. И тут же добавлял – в скобках: “(При неудаче всё кажется глупо!)” Он может признаться, что “подлец”, что “вошь”, а в том, что дурак, ни за что не признается. Впрочем, он и не знает, что дурак. А если бы узнал, всё равно не поверил бы. Где-то в обещанном будущем, за гранью Эпилога, Соня будет жить с дураком – счастливо, как обещано, так то ж этому не помеха.

Видите ли, то, что дурак, это еще одна тайна романа. Причем нераскрытая.

Кому тайна откроется, изумляться долго придется, отчего со всей очевидностью это раньше ему не открылось.

А Свидригайлов, конечно, сложнее. Свидригайлову, интереса к жизни не терявшему аж до выстрела себе в висок (устроил же он прощальный спектакль несчастному свидетелю самоубийства), конечно, интересен Раскольников как нечто необыкновенное, исключительное, феноменальное – да ведь попросту невозможное, – как чье-то авторское изобретение. Свидригайлову интересно нечто общее в них увидеть, что выдает, кстати, ум Свидригайлова, тогда как Раскольников любое сходство отрицать готов…

Свидригайлов, знаете ли, он как будто со стороны попал в чужой роман – в роман о Раскольникове – и теперь удивляется увиденному. А вот это он умеет – увлекаться новым. Скуки боится, а удивляться он хочет… и любит… Кстати, так и есть, что попал в чужую историю: он ведь продукт позднего замысла – в подготовительных материалах и черновых редакциях духа его там и близко не было…

Что-то скверное у меня настроение. Не помню, ел ли сегодня. “Преступление и наказание”, в смысле текст, наизусть помню, а ел или нет – нет.

Зато почему-то вспомнилось, как сестра Ваша меня расспросами изводила о деревенской бане с пауками в углах – как это я всё представляю, хотелось ей знать. Не напоминает ли мне моя комнатка с тумбочкой ту, с пауками. А вам ваш кабинет, я в ответ спрашивал, не напоминает того же?.. Мы с ней о вечности говорили, у нее веко дергалось.

Муху при мне поймала. Помните, Свидригайлов перед самым концом в гостинице муху ловил и поймать не мог. А она – хвать на лету, и поймала. И убила – по-своему. Не так как все мы… Так хорошие люди не убивают мух… как она.

Да и Вы мне тоже рассказывали…

Ладно. Обозначить надо главу как-нибудь. Например:

УМ

КАК

ПРОБЛЕМА

[48]

Смотрите.

Свидригайлов и Лужин ненавидят друг друга. Если верить Свидригайлову (а почему не верить?), ссора с Марфой Петровной произошла, когда он узнал, что “она эту свадьбу состряпала”. Вследствие ссоры, или во всяком случае после нее, Марфа Петровна умерла. Дуня, уже после разрыва с Лужиным, обвиняет Свидригайлова в убийстве Марфы Петровны. Но ведь роковая ссора из-за того и произошла, что благодаря Марфе Петровне Дуня выходила замуж за Лужина, с которым теперь счастливо порвала. Круг. (Заколдованный Достоевским!)

Создаются положения, в которых посторонним разобраться принципиально нельзя. То есть можно, как в любой другой истории, известной по слухам и по всяким там бла-бла-бла отдельных личностей.

Из трех непосредственных виновников тех событий одна умерла (Марфа Петровна), другая (Дуня) ограничивается противоречивыми фразами при сильно отличающихся обстоятельствах, и лишь Свидригайлов рассказывает “как есть”, слегка забавляясь над собеседником. Всё остальное просто слух.

Здесь еще тем всё осложняется, что Марфа Петровна имела личный мотив вывести из игры Свидригайлова, мужа своего, когда сватала Лужина за Дуню. О Лужине, родственнике своем, она имела исчерпывающее представление, однако свинью Дуне подкладывала (в лице Лужина – поросенка). Конечно, Свидригайлову вся эта затея не могла понравиться.

Иными словами, Достоевский – сплошь и рядом – запускает ситуации в режиме самоусложнения. И это, между прочим, защита от посягательств ваших – Вас, Кира Степановна, и Вашей сестрицы (ну и прочих читателей). Потянете за одну ниточку – всё перепутается; дернете за другую – перепутается по-другому.

Со своей стороны признаюсь, что меня эстетически восхищает затаенность подобных этому ходов повествования: не замечали? – будущее духовное воскресение Раскольникова, с “постепенным перерождением” героя и беззаветной любовью к Соне предвосхищаемо пародируется эпизодом в отношениях Свидригайлова с Дуней – во всяком случае, в свидригайловском изложении. “Пропащий человек” Свидригайлов в характерных для него тонах рассказывает Раскольникову о случившемся желании Дуни персону его – “и «спасти» (в романе – в кавычках), и образумить, и воскресить и призвать к более благородным целям, и возродить к новой жизни и деятельности, – ну, известно, что можно намечтать в этом роде”. Не срослось.

Небольшое замечание это так бы назвал:

ПОТЯНУТЬ НИТОЧКУ

[49]

Кира Степановна, мы с Вами эксперимент проводили в дверях кабинета, где растет мирт, – пора какой-нибудь итог подвести. Ну и как Вы считаете, отвечает ли блеск наших глаз тому, что предлагает Достоевский в романе?

Там у Вас было темно, Вы не только погасили свет, но и задернули занавески. Сверкания глаз “из темноты” я, стоя по эту сторону двери, не обнаружил. Сколько бы Вы ни варьировали размер дверной щели.

Мы поменялись местами, и Вы тоже не нашли с моей стороны блеска глаз.

Темнота она и есть темнота, как я и предупреждал. Отметим, что даже при погашенных лампах коридор отличался от пространства Вашего пребывания относительной освещенностью – однако никак она не отразилась на результатах опыта.

Теперь о зеркале. Мы смотрели на наше общее отражение. Да, у Вас определенно блестели глаза. Мне трудно оценить особенности этого блеска.

Я волновался. Я давно не видел себя. Я себя не узнал. Мне стало страшно.

Не могу точно объяснить мое состояние. Вроде бы я регулярно вижу брата-близнеца и по его внешности способен судить о своей. Ничего нового рассмотреть в зеркале я не мог и между тем перенес потрясение. Вероятно, вина тому – утрата привычки смотреться в зеркало. Одной лишь возможности моего отражения было достаточно, чтобы я занервничал. Там был не я и не мой брат, а кто-то третий. Мне так показалось. А какие глаза у меня, я не помню. Но Ваши глаза определенно блестели.

Я давно наблюдаю за прихотливой изменчивостью Ваших глаз, и это помимо экспериментов. Возможно, составлю таблицу. У Вас бывает теплый, а бывает холодный взгляд.

У Вашей сестры Евгении Львовны взгляд исключительно был холодным.

Но не хочу об этом.

Лучше о холоде, раз речь о нем. Вы просили прокомментировать один фрагмент. Свидригайлов только что о вечности, какой ее представляет, сказал, – в виде той самой бани закоптелой с пауками по углам… И:

“– И неужели, неужели вам ничего не представляется утешительнее и справедливее этого! – с болезненным чувством вскрикнул Раскольников.

– Справедливее? А почем знать, может быть, это и есть справедливое, и знаете, я бы так непременно нарочно сделал! – ответил Свидригайлов, неопределенно улыбаясь.

Каким-то холодом охватило вдруг Раскольникова при этом безобразном ответе”.

Откуда холод? Почему так испугался? Свидригайловская баня с пауками это посмертное заключение в одиночке, – стало быть, это и есть наказание – по здешним земным стандартам. Посмертное, бесконечно превосходящее пожизненное, которым заменяют смертную казнь. Только за что? За какое же преступление? А просто – за жизнь. По сути, за то, что родился.

Получается так.

Раскольников сам в минуту тоски чает вечности – хоть “какой-то”; готов поверить “в какую-то вечность на «аршине пространства»” (вычитанную у кого-то; говорят – у Гюго), – лишь бы так, лишь бы не пустота, не окончательность, не ничто. Лишь бы крохотная площадка скалы, пусть бездна вокруг и мрак…

(Вы, может быть, скажете, что это не его вера… а надежды уличной проститутки, в самую грязь погруженной, которые он пытается угадать? Возражу. Слишком много личного здесь – и сочувствия, и понимания, и, говоря в целом, того всего, что выражаться способно лишь “с болезненным чувством”.)

Только это ведь… не наказание, так получается… это, наверное, дар – “аршин пространства”. Спасение. От наказания. А за что наказание, от которого такое спасение? Не за грехи персональные, а за то же – за то, что родился.

Свидригайловская баня (хотя пространством побольше аршина) страшна наказанием. Но хуже того – справедливостью наказания… Справедливость вечной комнаты с пауками в углах – той же степени, что и справедливость, например, закона всемирного тяготения. Свидригайловская баня с пауками не допускает радости, возможной от спасения на “аршине пространства”.

А помните “все расстояние было шириною в аршин” – где это, а? “У самой наружной стены, между воротами и желобом”. Где лежал “большой неотесанный камень”. Под который Раскольников спрятал то, за что “себя убил”, убив старуху. Вот вам и визуализация “аршина пространства”. В тексте же есть! Место, где ссут у стены. Встать ногами на камень. И стоять вечность.

Назовем

ЕЩЕ РАЗ О КАМНЕ

[50]

Был сон мне. Сказать, что совсем ужас-ужас, наверно, несправедливо будет, однако – кошмар. Не такой, где бесконечно истязают несчастную лошадь, а ты ребенок, но все же сон страшноватый – в моем понимании, по классу “кошмаров”.

Проснулся и вспоминал всё утро Ваши жалобы на несправедливость. Вашу каторгу в кабинете, где растет мирт. (Вы же “каторга” сказали, я не забыл…) А помните, я посочувствовал, что Вам досталось мной заниматься? Вы тогда мне сказали, что это не приговор. Или приговор не это? Короче, не во мне дело, ага.

Ну так вот. Сон из серии профессиональных. Брат мой близнец считает, что профессионализм людей пишущих подтверждается снами: если ты подвизался на поприще словесности и тебе не снятся непосредственно тексты, тобой сочиняемые или кем-то другим сочиненные, то ты, считай, еще не достиг определенного профессионального уровня. Это признак. Я литературовед высоких профессиональных качеств: мне постоянно снятся буквы, слова, фразы, абзацы, страницы… Это тяжелые сны, рутинные, – во сне все-таки хочется отдохнуть. А этот сон был совсем уж пудовый. Мысли с трудом ворочались, трудно вспомнить о чем. Кажется, меня занимало что-то вроде семантики мебели, и больше всего кровати, в романах Достоевского. Я ж маялся во сне, над чем реально работаю, – над этой заявкой на книгу. Лист бумаги лежал передо мной, исписанный вроде бы мною, но не моим почерком, – я с трудом разбирал его, пытался прочесть. Наконец я разобрал слово “Сизиф”. И тут я понял, что я и есть тот самый Сизиф и что толкание камня в гору мне заменено на это. И мне стало страшно, что теперь так будет всегда. Я хотел в гору толкать камень. Хотел закричать, чтобы меня возвратили к моей горе. Закричал. И проснулся.

Нет, Кира Степановна, Сейчас я рад, что занят тем, чем занят; это лучше, чем камень в гору толкать, – думается мне наяву. Как там говорил Свидригайлов? “Может быть, это и есть справедливое…”

Справедливость вспоминается часто, но как мне ответить Вам, есть ли она?

Справедливость по логике офицера и студента, чей разговор подслушал в трактире Раскольников, лежит в основе их теоретического эксперимента. Позиция студента (абстрактная): убить вредную жадную богатую старуху во благо и счастье честных людей – это справедливо. Позиция офицера (конкретная): нет справедливости, если не способен убить сам.

Справедливость на стороне Раскольникова: он способен. Он и убивает по этой справедливости.

Порфирий Петрович взывает к справедливости, когда призывает Раскольникова сознаться в преступлении. “Коли сделали такой шаг, так уж крепитесь. Тут уж справедливость. Вот исполните-ка, что требует справедливость”.

Больше всех справедливости желает Катерина Ивановна. Жизнь ее семьи – апофеоз несправедливости.

Лужин находит справедливым своевременно покинуть семейный совет ввиду нанесенной ему обиды со стороны Раскольникова (в самом деле, была), но, к своему несчастью, задерживается. Есть между ними сходство? Конечно. Оба пытаются восстановить по своим понятиям справедливость схожими способами – преступно: один – через убийство, другой – через подлый подлог с клеветой.

Мать Раскольникова в душевном порыве обнаруживает справедливость в отказе от брака Дуни с Лужиным; справедливость здесь выражена через ее же отрицание: “Мы сами виноваты, что на несправедливое дело пошли, а всех больше я…” Ситуативная коррекция, повышающая уровень достоверности.

Соня справедливой считает Лизавету. И другую, которая “как ребенок”, – Катерину Ивановну.

Свидригайлов – приговор к вечности в виде деревенской бани с пауками по углам.

Казалось бы, справедливости нет – по тому, ка к об этом говорится в романе.

Но по факту – как получается – есть.

Дуне внезапно достается наследство, и она находит по любви вторую себе половину (антипода прежнего многоподлого жениха). Мармеладовские сироты устроены заботой Свидригайлова. Соня спаслась и получила опять же от Свидригайлова финансовый бонус – на будущее; когда-нибудь это оценит Раскольников. И приговор Раскольникову, к вящему удовольствию читателей, получился вполне справедливым. К еще большему удовольствию дочитавших до конца, “кандалов он даже на себе не чувствовал”.

И финал – последние страницы Эпилога: апофеоз справедливости. Стоит обдумать этот вопрос – в главе

О СПРАВЕДЛИВОСТИ

[51]

Вы попросили дать отзыв на Ваши стихи. Я было собрался, но потом передумал. Нет, воздержусь. Ограничусь приветствием Вашей склонности к этим порывам… Извините, я в поэзии не Копенгаген (как шутили во времена моей бабушки). Мягче скажу: не настолько хорошо разбираюсь в стихах, чтобы судить о показанных мне по секрету (и да: благодарю за доверие; простите, что в скобках, но сами сказали, что это всё между нами, – где ж как не в скобках, когда о сокровенном?..). Ну честно – я же не литературный критик, я другое, я литературовед; от современного лит. процесса очень далек, особливо от современной поэзии; мне проще творения капитана Лебядкина разбирать… Вы знаете, кто такой капитан Лебядкин?.. Евгения Львовна, думаю, знала.

Капитан Лебядкин поэт гениальный. Спросите Заболоцкого. (Надеюсь, понятно, что фигура речи…) Вы любите вокал? Рекомендую в исполнении Нестеренко опусы Шостаковича на стихи капитана Лебядкина. Правда, там стишок Минаева приписан Лебядкину – то ли по ошибке, то ли для количества… Это я Вам говорю, чтобы не заблуждались касательно моих поэтических пристрастий.

У Достоевского и “от себя” лично стихи имеются. Трех его полноценных стихотворений у нас настолько стесняются, что даже в ПСС напечатали петитом. Считаются верноподданническими. Из ссылки в Петербург отправлял, питая надежды. Не оценили. При жизни не публиковались.

Так он вообще со стихов начинал – драмы писал в духе Шиллера, еще в Инженерном училище. Ну, это юношеское. Ни одной строчки не сохранилось.

Вы не знали?

Вот говорят, Чехов романы не писал. Да все: Чехов романы не писал, Чехов романы не писал!.. Да есть у него роман. Большой. Вполне добротный. Даже фильм по нему снят. Но нет же: Чехов романы не писал!.. Хотя при чем здесь Чехов…

Давайте-ка лучше о другом классике… Интересное тут у меня наблюдение. И отчасти по Вашей части…

Короче, в книге, которую Вашими молитвами предполагаю написать, намереваюсь коснуться темы…

чуть-чуть, ну самую капельку… Достоевский и Лермонтов. В основном – стихотворения “Сон” (“В полдневный жар в долине Дагестана…”). Катерина Ивановна, как Вы наверняка заметили, умирает на той самой кровати с мыслями о чужой смерти. “Я до обожания любила этот романс, Полечка!.. знаешь, твой отец… еще женихом певал… О, дни!.. Вот бы, вот бы нам спеть!..” Ей удается вспомнить полторы строки, с тем в полубреду и уходит. Стихотворение “Сон” принято считать пророческим, поэт предсказал свою скорую гибель, ну это Вы всё знаете…

Не рискую претендовать на оригинальность, просто не знаю, кто-нибудь сравнивал это стихотворение с лентой Мёбиуса? По-моему, на поверхности… Да, я как раз о поверхности – двояко предъявленной… Он убит, лежит на речном песке, видит “смертный сон”: “Вечерний пир в родимой стороне”, а на пиру говорят о нем, и одна, погруженная “Бог знает чем” в свой сон, видит “долину Дагестана”, “знакомый труп”, и кровь “хладеющей струей”. Стало быть, еще жив все-таки – у мертвых кровь не идет (спросите Раскольникова). Тут ведь продолжить можно: мы знаем, что ему в ее сне снится – она и снится, которая видит его, который видит ее… Всё как в зеркалах, обращенных друг к другу, кинематограф на такое способен, а вот стихотворение может состояться лишь оборванным на первом периоде (это же не “у попа была собака”, правда?). Вроде бы тут переход с одной стороны на другую, только никакой другой стороны нет, всё одно… и перехода тоже никакого нет соответственно… Чистой воды лента Мёбиуса. А знаете, что будет, если ленту Мёбиуса на две ленты разрезать – вот так прямо по продольной линии, отступив от края (не до середины только)? Если не знаете, не догадаетесь. Будет звено для цепи: две ленты – два кольца – одно в другом. Понимаете? Цепь из двух лент, короче. Из двух колец… Это я к тому, как хорошо петь “В полдневный жар…” на два голоса, мужской и женский, или как у них там бывало, у Катерины Ивановны с первым-то мужем ее, – просто быть им вдвоем хорошо получалось – он поет, она внимает. Он, взяв проникновенную ноту, сам себя представляет убитым, видящим ее на пиру; она видит себя, видящей его убитого… “Ах, как я любила…” И можно ли не понять эту “до обожания” любовь к романсу?.. И кто их знает, влюбленных, не сблизило ли больше всего их сердца это прорицание гибели поэта, положенное на музыку?.. Только жизнь штука такая… А что в итоге? Он умрет под судом за растрату; она – спустя годы – “Уездили клячу!”

Нет, нет, в книге всё глубже будет и обстоятельнее, тема достойна отдельного разговора, а в настоящей заявке – в заявке на эту главу – я бы хотел поделиться с Вами одним рискованным соображением, весьма меня беспокоящим.

Касается оно всего предсмертного выступления Катерины Ивановны (про “долину Дагестана” это уж последний аккорд). Начинается представление на набережной “канавы”, где Вы, Кира Степановна, то есть читатель, вместе с Соней и Раскольниковым застаете ее в полном расстройстве рассудка: изгнанная (равно бежавшая) из своего жилища, она пытается заставить петь на публику своих обездоленных детей, Поленьку, Коленьку, Лидочку, – то незатейливый “Хуторок”, то “что-нибудь гораздо более благородное” – разное на французском в укор всему свету и в доказательство их благородного происхождения, – я правильно говорю? Согласитесь, тяжелая сцена. И какая-то чересчур долгая. Это и представление для здешних уличных зрителей, и репетиция для главного концерта, замышляемого на Невском… Мое мнение Вам известно: в романе нет ничего лишнего. Но тогда вопрос, чего ради такое предметное внимание к песенному репертуару, – зачем перечисления эти, зачем “Мальбрук в поход собрался” и прочее – с какими-то отчаянными комментариями слетевшей с катушек женщины?.. Всё закончится максимум через час, но уже на смертном одре, нашим Лермонтовым родным. Преимущественно всё это дается через монолог обезумевшей Катерины Ивановны. В чем смысл этих финальных подробностей?

Конечно, теоретически можно ответить, если вообразить художественную задачу автора и с этой точки зрения рассмотреть там всякое такое – проблемы композиции и тому подобное. Но вот меня лично не оставляет ощущение, что тут еще что-то.

(Ну вы понимаете, у меня к тексту романа слишком личностное отношение. Я его, текст, как самого себя ощущаю. Но и в человеческом воплощении, Вам, безусловно, более вразумительном, я себя ощущаю, так сказать, не совсем правильно – по части собственной анатомии, например. Вы смеяться будете, Вы медик, но я правда не знаю, зачем мне селезенка (не мне лично, а вообще человеку). Остерегаюсь я в себя заглядывать. Есть минимальное понимание о месте ее, ну и достаточно… Вот так и здесь. Не может самопознание моё быть всепостигающим, исчерпывающим, совершенным. Есть вопросы по тексту, по конкретно этому. Другое дело, секреты вот именно текста меня волнуют куда больше, чем назначение селезенки, в чем и признаюсь откровенно.)

Ну так вот. Сдается мне, тут не обходится дело без фактора г-на Стелловского.

Смотрите. Я что хочу сказать? Достоевский над этими эпизодами работал на даче в Люблине, сейчас это территория Москвы, летом 1866 года. События он инспирировал наиважнейшие: Раскольников Соне в убийстве под его пером признается, Катерина Ивановна с ума сходит и надо ее умертвить бескомпромиссной авторской волей – ответственные всё эпизоды, со страстями, с надрывами, требуют от автора самоотдачи, а над ним долг висит – написать новый роман по злополучному договору со Стелловским, и на это остается три-четыре месяца. Срок – первое ноября. И конь не валялся…

Опоздаешь – литературное рабство тебе обеспечено. Понятно, коварный Стелловский из головы у него не выходит, и это не предположение, это факт, – сам писал Милюкову в июле: “Стелловский беспокоит меня до мучения, даже вижу во сне”. Хорошо, если только во сне, – признание-то почти свидригайловское, – а не являлся ли “наяву” коварный мучитель Стелловский, подобно Филиппу или Марфе Петровне, беспокоившим Свидригайлова? То есть так: о тех привидениях уже в романе всё сказано, а не посещает ли двойник Стелловского по их следам самого Достоевского?.. Что значит “беспокоит меня до мучения”, а?.. Федор Михайлович спал, когда другие бодрствуют (ночью работал), ох сдается мне, в мучительных дневных снах случались ему не простые явления!.. Ночью-то и спать не обязательно, чтобы всякое видеть?.. Не мне Вам об этом рассказывать… А ведь условия почти идеальными были. Каменный дом за полцены, второй этаж целиком ему принадлежит – пиши не хочу. С первого-то этажа, помните? – лакей сбежал, на случай припадков приставленный, – не выдержал профессиональных фантазий громкоговорящего затворника на втором: Федор Михайлович де кого-то убить хочет. Нам, конечно, смешным кажется простодушие это. Мы, конечно, знаем, о каком убийстве Достоевский сам с собой разговаривал. Только… знаете ли, иногда я думаю… вдруг прав лакей? С Аленой Ивановной руками Раскольникова Достоевский давно уже разобрался – а вдруг он там наверху представлял себе другие возможности? Не казнил ли он вербально, слегка заговариваясь, ненавистного мучителя своего Стелловского? Не ему ли посылал проклятия и угрозы?

Вы можете спросить: а при чем здесь вообще Стелловский, когда мы о музыке тут и о поэзии?.. А при том, что Стелловский книгоизданием не так давно стал заниматься, а больше он известен как издатель нот, публикатор и распространитель наследия русских композиторов, и всего прежде – Глинки, права на которого купил у наследницы за копейки (за 25 рублей, если быть точным). Отдадим должное Федору Тимофеевичу, многие русские романсы благодаря ему известными стали. И на стихи Лермонтова тоже, что отметим особо. Вот я и подумал, не выразил ли через предсмертное безумие героини Федор Михайлович своеобразный привет Федору Тимофеевичу?.. Августовский номер “Русского вестника” выйдет в конце сентября, до чаемого порабощения Достоевского Стелловскому чуть больше месяца останется – конечно, Достоевский знает, что Стелловский прочтет обязательно; конечно, Достоевский знает, что Стелловский руки уже потирает в предвкушении упаковать Достоевского и надо же ему полюбопытствовать, что там свежего изобрела очередная жертва его издательских приемов. Ведь, по убеждению Стелловского, то, что он в “Русском вестнике” у Достоевского читает, это без пяти минут его собственность. Однако идти на заклание Достоевский не намерен. Он еще повоюет, и пусть знает литературный фабрикант, что рано раскатал губу. Чем ближе срок, тем воодушевленнее Достоевский (в критических ситуациях с ним так всегда происходит): помните, он собирается писать сразу оба романа, один утром, другой вечером? Похоже на безумие. Даже с учетом его победы в итоге (всё ж будет “Игрок” отдельно сварганен). Правда ведь – ничем не обеспечен оптимизм, кроме эмоциональных всплесков. “Безумству храбрых поем мы песню”, – скажет ненавистник Достоевского из другой эпохи. Ну вот я и пою. А Вы слушайте. Смерть обезумевшей Катерины Ивановны, говорю Вам истинно, помечена отсветом странной эйфории автора.

Так или иначе, но умертвлял писатель свою героиню с мыслями о Стелловском. По крайней мере, именно в этом эпизоде прямо или косвенно мысль о Стелловском нашла возможность себя обозначить. Кто-нибудь рассматривал смерть Катерины Ивановны в этом ракурсе?

Надо признаться, интуиция меня подвела. Не будучи специалистом по музыкальной части, я полагал, что романс “Сон” издать должен был непременно Стелловский – тогда бы всё красиво сошлось. Ан нет. Романс композитора Гауфлера Х.Г. на стихотворение Лермонтова “Сон”, оказывается, выпустил в свет другой нотоиздатель – Бернард – в 1854-м. Поразмыслив, я решил, что это даже к лучшему. Так ведь это даже правильней получается: умирая, Катерина Ивановна в любви признается к романсу, изданному конкурентом Стелловского!

Со стороны Достоевского тут укол Стелловскому, понимаете?

Для Стелловского момент, полагаю, болезненный. К Лермонтову он относился трепетно. Он еще при жизни поэта в 1840 году издал “Молитву”, романс Титова Н.А., чем способствовал популярности композитора. А незадолго до публикации “Преступления и наказания”, чтобы далеко не уходить от темы, выпустил из печати романс Балакирева М.А. “Слышу ли голос твой”. К тому времени на стихи Лермонтова Стелловский издал порядка двадцати романсов (а нотопечатание было делом весьма затратным, рискованным). Отсылаю Вас к справочнику “Лермонтов и музыка”, там всё есть. Самого Глинки лермонтовскую “Молитву” издал Стелловский, романс и сейчас в концертных программах известных певцов. Почему бы умирающей героине не вспомнить “Молитву”? Слишком светлая, да? Ах да, она ж и от исповеди отказалась… Нет, Федор Тимофеевич, предсмертную хвалу Катерина Ивановна воздаст другому романсу, изданному не Вами, а Вашим конкурентом.

Приятно вам это читать? (Это я ему, Стелловскому.)

Короче, умертвляя Катерину Ивановну, Достоевский внедряется в сферу интереса Стелловского, своего потенциального поработителя, и в то самое время, когда день порабощения приближается со всё более вероятной необратимостью и устанавливается между ними двумя что-то вроде напряженной ментальной связи.

Этот “привет” от Достоевского – своего рода такой, что ли, жест независимости.

Но всего удивительнее – привет для Стелловского роковой, посмотреть в перспективу… Почти как “черная метка”!..

Вы ждете моих объяснений? Не буду томить. Что мы имеем.

Итак. Сфера интересов и увлечений Стелловского (он своевременно это прочтет и по-своему оценит) обрекла Катерину Ивановну, к сему прикоснувшуюся, на форменное безумство. Вопрос. А не закодировал ли Достоевский Стелловского, читателя этого эпизода? Или как полагается выражаться на Вашем профессиональном языке, чтобы звучало корректнее?.. Финт в том, что скоро Стелловский, подобно Катерине Ивановне, свихнувшейся на почве романсов, сойдет с ума сам! И разорится! Да, дорогая Кира Степановна, он дни свои закончит под опекой Ваших исторических коллег – в сумасшедшем доме! Удивлены? Биографический факт. Но может быть, здесь другое: Достоевский, хорошо понимавший Стелловского, невольно поддавшись своей интуиции, и здесь обнаружил себя пророком? Если одно соотнести с другим, интересные вещи у нас получаются…

А Вы говорите, поэзия…

Или это я говорю, что поэзия?..

Но Вы мне сами дали Ваши стихи.

А я хотел рассказать, почему Свидригайлов смеется.

Хорошо, как главу назовем. Ну если только с вопросительным знаком, тогда соглашусь:

О ПОЭЗИИ?

[52]

На отцовских часах, отданных Раскольниковым в залог, с обратной стороны изображен глобус.

Слово Америка прозвучит – и динь-динь колокольчик. Америка по фабуле, по тексту романа, первому Раскольникову на ум приходит, а по сюжету, по порядку событий – прежде того, оказывается, Свидригайлову. Мотив Америки задается в романе через ужас убийцы, когда ему мерещится травля: “Лучше совсем бежать… далеко… в Америку, и наплевать на них!” – но это минутное переживание Раскольникова, а вот Свидригайлову Америка запала давно и по-настоящему. Он и Авдотье Романовне, оказывается, еще раньше, в деревне, предлагал в Америку с ним бежать, чтобы “обоюдное счастье устроить”, – о чем и доложил в свой час ее брату в трактире (кстати, сидящему перед ним в американских, с чужой задницы панталонах, купленных Разумихиным), да и непосредственно Раскольникову сам эту Америку рекомендует, даже деньги готов дать на дорогу. Америка – это не то, куда “можно пойти”, это куда можно “бежать”. Или “уехать”. Америка – это другой свет. Это, конечно, спасение. Но своеобразное. От этого света. В конечном итоге – пуля в голову, вот тебе и Америка.

“Да вы, впрочем, может быть, всё лжете?” – не верит Раскольников Свидригайлову. И напрасно. Таинственности у него не отнимешь, а говорит Свидригайлов, и сразу видно – не врет. Самый открытый персонаж романа.

Говорить о себе правду он, по-видимому, находит выгодным. Недаром его откровенность названа “побеждающей”. Марфа Петровна в свое время оценила ее, заключив при замужестве договор, регламентирующий сторонние связи супруга. Есть, правда, эпизод, когда Свидригайлов по ходу действия надувает Раскольникова, но это чтобы не препятствовал встрече со своей сестрой, – ха-ха-ха, взял извозчика и не поехал, и никакой это не обман, а тактический ход, маневр, – такое, наравне с былым шулерством, мы в расчет не берем.

О том договоре, довольно сомнительном, Свидригайлов по забывчивости рассказывает Раскольникову дважды – разными словами, но говорит, по сути, одно, – вот Вам и наглядное доказательство его правдолюбия.

Есть у нас основания Свидригайлову верить. Голос, что ли, у него такой. Чем-то располагает эта фигура. Достоевский о том позаботился, так у него получилось, чтобы Вы ему верили, Кира Степановна. А Вы, нечаянный подельник Раскольникова, на всё его глазами глядите, и как же так – диссонанс когнитивный! – Вы верите, а Раскольников нет!..

Ловко я Вас подловил?

После смерти человека вспоминают всякие штришки… колокольчики… Ну вот и вспомним. Когда впервые намекнул на уход? А при первой же встрече с Раскольниковым. Сказал, что намерен в вояж отправиться, – мимоходом сказал. И не обманул – по факту.

Понимаете, от него все пакостей ждали, он же будто бы ради пакостей в Петербург приехал, а у него этот вояж, получается, с самого начала уже в подкорке сидел – вот цель поездки, – он для того и приехал в Петербург, чтобы отсюда отбыть “в Америку”.

“Впрочем, еще в Москве воображал, что еду добиваться руки Авдотьи Романовны и соперничать с господином Лужиным”. А то, что “всё это вздор”, говорит Свидригайлов, “стал замечать еще прежде” (не совсем ясно когда); “окончательно же убедился… почти в самую минуту приезда в Петербург”.

Тут можно вспомнить, о чем прежде рассказывал: между Москвой и Петербургом была Малая Вишера, где на станции ему явилось привидение Марфы Петровны с предложением погадать на картах. Убежал, испугавшись. О других путевых событиях нам ничего не известно. Что там щелкнуло в голове Свидригайлова, никогда не узнаем, но уже в Петербург с мыслями о предстоящем “вояже” приехал.

Все, что “на Америку” работает, у Достоевского выдается как-то походя, затушеванно. С мыслями об Америке или еще не совсем, он отправляется в Петербург, заметьте, на другой день после похорон жены (которая за эти два дня к нему дважды приходит). Похоронил и самоубиваться поехал, только Вы ж этого не знаете, когда читаете роман, Вас на пакости свидригайловские настроили, того и ждете.

(Кстати, зачем он в деревне искал свой револьвер, который слямзила – специально с мыслью о нем! – очаровательная Дуня?.. Искал револьвер, а револьвер его сам нашел – уже здесь, в Петербурге…)

Глядите на Свидригайлова глазами Раскольникова, а Свидригайлов над Вами посмеивается, потому что забавно ему, когда Вы с Раскольниковым даже не догадываетесь, что́ они уже знают с Достоевским вместе. Потому что они с Достоевским заодно. Оба скрывают, что решение по проекту “Свидригайлов” уже принято, и не позже того дня, когда отпел Свидригайлов Марфу Петровну. Как же Свидригайлову с его-то характером над Вами не посмеиваться, Кира Степановна, и над Вашим Раскольниковым, когда Вы мнение свое на этот счет за умное держите, будучи неосведомленными по части решений.

Раскольникова, например, прямо корежит в трактире от откровений старого развратника, когда тот сладострастно рассказывает о своей малолетней невесте. А ведь вся эта история с юной невестой как раз доказывает, что ничего другого, как покончить с собой, на уме Свидригайлова не было. Иначе бы он хотя бы месяц еще подождал. Вроде бы жизнь налаживается. Ведь через месяц шестнадцать лет стукнет юнице и можно будет по закону на ней жениться, чего ее родители ждут не дождутся, да и сама она любить его обещала, лишь бы от него к ней “уважение” было, – ан нет, дарами и деньгами ее оделил и поехал “в Америку”.

Получается, она и нужна ему была только, чтобы помочь от денег перед “Америкой” избавиться!.. А Вы как думали, Кира Степановна?

Петербург для Свидригайлова промежуточный пункт на пути в “Америку”.

Зачем ему Петербург?

Деньги раздать, вот зачем.

Это непросто.

В десяти тысячах для Дуни, чтобы “облегчить разрыв с господином Лужиным”, Раскольников сразу ему отказал (отказался принять). “Не примет Авдотья Романовна, так я, пожалуй, еще глупее их употреблю”. Ага, Свидригайлов еще не видел невесты, которую сватают за него, но мысль уже, похоже, о ней.

А тут как раз дети Екатерины Ивановны сиротами становятся – вот и хорошо, есть куда потратить: каждому по полторы тысячи капитала до совершеннолетия.

“Три пятипроцентные билета, всего на три тысячи” – Соне (по секрету), чтобы ей “из омута” уж окончательно выбраться, впрочем, без устроенных детей Катерины Ивановны она и сама себя теперь обеспечить способна. А тогда для Раскольникова. Коль ему в Сибирь дорога. “Давая вам, я всё равно что ему даю”. Вот это ход! Знал бы Раскольников, как “Дунины” деньги теперь ему возвратятся!..

На полторы тысячи (бриллианты, жемчуг, серебро) – юной невесте – на третий день после знакомства.

Ей же – пятнадцать тысяч – все, что осталось, – самый крупный подарок – перед самым самоубийством, это когда вымокший под дождем пришел сказать про предстоящий “вояж”, – все деньги разом скинуты.

Итого двадцать четыре тысячи.

Не считая относительно мелких затрат, как-то: на помещение сирот в “весьма приличные для них заведения” (помимо для них же – на будущее), на панихиды по Екатерине Ивановне по два раза на дню (самоличное распоряжение Свидригайлова! – человека слабо верящего, не сказать не-…), на похороны ее и сопутствующую им “всю эту возню”, опять же, по выражению Свидригайлова.

А мне из благодеяний Свидригайлова последнего дня его жизни особенно по душе оплата двум “писаришкам” входа в увеселительное заведение и возмещение стоимости ложки, украденной, возможно, одним из этих двоих.

Дед Мороз, решивший застрелиться по выполнении миссии…

Всех обманул, а больше всех – Раскольникова.

Да нет же, это не обман, это розыгрыш.

А Вы еще спрашиваете, почему Свидригайлов смеется.

А почему бы ему не смеяться, если он человек такой иронический?

Вы заметили, как много известно Свидригайлову? Склад тайн. Видите ли, пониманием вещей он сильно отличается от тех персонажей, чье знание опосредовано “неполнотой контекста” (категория, которой пользовался Б.В.Аверин, говоря о восприятии реальности героями Набокова). Свидригайлов – самый информированный персонаж. Он знает всё о Раскольникове, о Софье Семеновне, о себе (единственный кто!), о Марфе Петровне и всем том, что за эти семь лет случилось в деревне, то есть в некотором смысле он знает больше Достоевского. Как же ему не смеяться, когда при нем говорят другие?

Так ведь всех разыграл, никто из персонажей и представить не мог, что у него на уме. Разве что в последние секунды всё понимал пожарный в ахиллесовой каске, пытавшийся протестовать, – но ведь его тоже “разыграл” со своей Америкой. Там на Съезжинской и сейчас пожарная часть. Только мемориальной доски нет.

Кира Степановна, признайтесь, Вы, как и все поверхностные читатели, полагаете, что Свидригайлов уехать “в Америку” решил после той драматической сцены с Авдотьей Романовной, когда она ему отказала, едва не застрелив из его же собственного револьвера?.. Так я ж Вам и говорю, что с мыслью об “Америке” он уже в Петербург приехал, и уже тогда другой, более важной задачи, чем раздать деньги, у него не было. А на Авдотью Романовну у него надежд уже никаких не осталось, и не врал он Раскольникову, когда о бескорыстии передачи денег ей говорил, а что встречи с ней хотел, то да – просил же открыто, да брат того не позволил. Так что эксцесс в комнате, куда он Дуню привел (кстати, в той же, в которой ему Марфа Петровна являлась, – помните, как Дуня кричала: “Не твой револьвер, а Марфы Петровны, которую ты убил, злодей!” – прежде чем пульнуть в него, а?..), эксцесс в той комнате, говорю, только подтвердил, что и без того Свидригайлову ясно было: пора в вояж. На решение в “Америку” отбыть свидание уже никак не влияло, хотя, возможно, ускорило сборы, но и в этом уверенности нет: скорее, просто поторопился под финиш повидаться, ну как бы для успокоения совести, а вдруг? – иначе как этот свет покидать без последнего шанса, объяснений, без блеска глаз?

Нехорошо Вы о Свидригайлове думаете. Он, конечно, не подарок и репутация у него гнилая (именно что – репутация!), но что же он такого здесь натворил, кроме раздачи денег?

В общем, “Апологией Свидригайлова” в книге главу называть не стану, а как-нибудь так можно:

РАЗДАЧА ДЕНЕГ

[53]

Вы хотите посвятить мне стихотворение и спрашиваете мое разрешение?.. Тронут. Весьма. Но в чем вопрос? Стихотворение – Ваше; вы вольны посвящать кому захотите или не посвящать никому. Сам-то я безмерно рад, для меня это высокая честь, посвящение Ваше. Единственное, в чем могу усомниться (коль скоро прозвучал вопрос), – действительно ли достойна моя персона всегда для меня лестного Вашего посвящения…

Тут ведь тонкий момент… Чтобы потом не было разочарований…

Да вот мой собственный пример… Эту заявку я поторопился посвятить Вашей сестре Евгении Львовне… Да еще как поторопился!.. Еще ни одного выпуска не осуществил, а уже позволил себе посвящение… Собственно, с него и началась моя работа над пространной заявкой на книгу… Был ли я искренен, посвящая, по сути, еще не начатую работу человеку, от которого во многом зависел?.. Да, иначе быть не могло. Я был благодарен Евгении Львовне и за минимум той бумаги, которой она меня обеспечила, и за карандаш, и просто за наши беседы в ее кабинете, где растет мирт… по крайней мере, за первые наши беседы… Однажды работа тем прервалась, что ко мне применили один из методов физического стеснения. У меня нет черновиков, – по-моему, я потребовал пива… не помню. Уверен, Евгения Львовна не вполне в себе. Ей непременно хотелось узнать, что я думаю о вечности. Она не понимала, почему я не представляю вечность в виде моей комнаты с тумбочкой… Я уже не говорю про тот нелепый запрет… Она ревновала меня к роману Достоевского. Она боялась моих знаний. Мечтала, чтобы я забыл роман, как если бы его не было… Отношения серьезно ухудшились, когда мне пришлось ее уличить в пособничестве преступлению… Пыталась протестовать… Потом, похоже, смирилась… Но не только искренность возбудила мой душевный порыв – был в посвящении том, к сожалению, еще и наивный расчет… Стыдно вспоминать, я ж приспосабливался… льстил ей нередко. С какой бы радостью я снял посвящение!.. Только все мои выпуски, начиная с того вводного, подшиты в Общую папку, уже посвященную мне… Как говорится, что написано пером, то… ох, опять про топор…

Я человек сложный… Мало ли вдруг…

Да что далеко ходить… Достоевский!.. Он, как известно, имел печальный опыт снятия посвящения. “Идиот” в “Русском вестнике” выходил с посвящением племяннице писателя. Потом отношения с родственниками, увы и увы, по ряду тяжелых причин очень сильно испортились, и книга отдельным изданием вышла без посвящения.

Всем нам урок.

Ну уж если вопрос коснулся родственных дрязг, добавлю не совсем к месту, что там роковую роль сыграл слух о завещании богатой тетки писателя, на чье наследство у каждого был свой расчет. Будто бы она перед смертью 40 тысяч завещала монастырю. Ничего не напоминает? Федор Михайлович, когда без подробностей, на ситуацию отреагировал очень болезненно и всё усугубил. Всего досаднее, что то был слух всего лишь, подчеркиваю – слух, сплетня. Я специально вопросом не занимался, но мы же знаем, как слухи образуются. Или не знаем. Что в данном случае значения не имеет. По мне, так ноги прямо из романа растут, из “Преступления и наказания”. Страшная месть Алены Ивановны. Или просто привет от нее – с посвящением как бы: автору – от персонажа.

Литературные герои на нашу реальность сурово воздействуют. Особенно на своих творцов. Авторам необходимо себя ментальным облаком окружать, от воздействий. И психиатрам, кстати, тоже. Я с Евгенией Львовной говорил об этом, она не верила. А как сестру Достоевского, уже после смерти его, в Москве убили, домовладелицу… Как по писаному!.. И об этом говорил Евгении Львовне…

Опять о ней… Вам не кажется, что когда мы вдвоем, всегда присутствует кто-то третий? Вот и сейчас: Вы мне о личном – стихотворение посвятить мне хотите, а я Вас Вашей сестрой гружу… Посвящайте, посвящайте, дорогая Кира Степановна, мне стихотворение! Не просто разрешаю, но горю желанием быть Вашего посвящения покорным приобретателем!..

Слушайте! Я как раз хотел этот выпуск заявки на книгу посвятить проблеме присутствия третьего. Вопрос о треугольниках, короче.

Так, тезисно.

Первое. В романе “Преступление и наказание” важную роль играет фактор подслушивания.

Раскольников дважды слышит очень важные для него разговоры посторонних.

Студент и офицер в трактире обсуждают никчемность жизни Алены Ивановны.

Мещанин со своей женой (с одной стороны) за прилавком на рынке уговаривают Лизавету (по другую сторону) зайти к ним завтра в конкретное время – Раскольников узнает, что в семь часов Алена Ивановна будет одна.

Другой мещанин, Порфирием Петровичем за дверью спрятанный, слышит всё, что в комнате следователя происходит.

Теперь Свидригайлов. Он дважды подслушивает сокровенные разговоры Раскольникова и Сони. Ему вообще свойственен своеобразный интерес к жизни: перед тем как застрелиться, бессмысленно подслушивает разговор двух гостиничных соседей (и подглядывает за ними) – ну это на автомате.

Второе. Если посмотреть на проблему шире – при разговоре двоих часто присутствует третий. Раскольников, лежа на диване, практически безучастно слушает содержательный разговор Зосимова и Разумихина;

Лебезятников, стоя в стороне, присутствует при разговоре Лужина с Соней и т. п.

Третье. Можно еще расширить взгляд на проблему. Свидригайлов и Раскольников – двойники, об этом не писал только ленивый. Также общее место, что роман кишит двойниками (чуть-чуть утрирую, Кира Степановна). Но я о другом. Тут всё похитрее.

Заметьте, в отношениях двоих обычно обозначается третий.

Вроде бы двое, а строится треугольник.

Из очевидного. Дуня – мать – Раскольников: треугольник равносторонний.

А вот равнобедренный: в основании Соня – Раскольников, третья вершина – Свидригайлов (объяснять почему, наверно, не надо?).

Другой равнобедренный: в основании Алена Ивановна – Лизавета, третья вершина – их убийца Раскольников.

Еще один. Основание: Дуня – Соня, вершина – Раскольников, тот, для кого они обе одинаково дороги. Треугольник становится равнобедренным, когда Раскольников сажает падшую Соню рядом со своей сестрой – жест, которому в романе придается значение.

А вот прямоугольный. Два катета. Первый: Раскольников – Соня. Второй: Соня – Лизавета. Вершина, стало быть, при прямом угле – Соня, а гипотенуза, соответственно, соединяет убийцу и жертву: Раскольников – Лизавета… С иной точки зрения можно и Раскольникова при прямом угле определить. Вспомним, к примеру, что обеих мыслил юродивыми (был момент), и тогда же о себе думал: “Тут и сам станешь юродивым! Заразительно!”

Много неочевидных, даже скрытых. Например, в основании Соня – Свидригайлов, третья вершина – Капернаумов. Портной Капернаумов сдает комнату Соне, он же чинит жилет Свидригайлову.

Подобных треугольников много, потому что персонажи у Достоевского повязаны всевозможными соответствиями.

И не только персоналии норовят образовывать треугольники отношений, символические объекты могут становиться вершинами таких же треугольников. Смотрите. Основание: Африка, которая снится Раскольникову перед убийством, – Америка, своего рода пароль самоубийства Свидригайлова; и равноудаленная от основания вершина – глобус на отцовских часах Раскольникова, заложенных под убийство.

Глобус может быть заменен на “географию и всемирную историю” – то, что Мармеладов пытался преподавать Соне, будучи некрепким в познаниях, – вот Вам новый треугольник образовался. Заметьте, все эти вершины не формальные точки, но действительно символы, по-своему раскрывающиеся в романе при внимательном чтении. И что получается? Оба треугольника имеют общее основание. Теперь, если соединить вершины “глобус” и “география”, образуется объемная фигура тетраэдр – четырехгранная пирамида (с двумя новыми треугольниками: Африка – география – глобус и Америка – география – глобус). Четыре вершины, четыре грани – и как будто он сам образовался, смысловой тетраэдр этот. Так ведь и в природе похоже. Алмаз! В природе крепче нет минерала. Кристаллическая решетка алмаза – тоже тетраэдры, причем вершина каждого в середине другого…

Остановимся… А то занесет.

Итак, треугольник как таковой.

Мы подошли к его наиважнейшему свойству – жесткости.

Треугольник фигура жесткая, то есть, грубо говоря, он не подвержен деформации. Все остальные многоугольники легко деформируются. Квадрат, например, надави на него с двух сторон, легко превращается в ромб (если объяснять на пальцах). И только треугольник обладает свойством жесткости. Это следует из третьего признака равенства треугольников (по равенству трех сторон).

Достоевский, военный инженер, лучше других знал о жесткости треугольников. Свойство это широко применимо на практике – например, при создании ферм, – соответственно, при строительстве мостов, всевозможных каркасов, кранов, башен, опор; здесь в основе всего – треугольник. Это всё изучал он еще в Инженерном училище.

Не буду говорить, что дисциплинирующее свойство жесткости треугольника он сознательно использовал в межличностных отношениях персонажей. Просто это всё было у него в подкорке, в подсознании, на уровне внутренних, неосознанных побуждений. Знание, которое невозможно забыть.

Ох, если бы кто-нибудь, в известном объеме, изучил предметы, которые преподавали Достоевскому в Главном инженерном училище (фортификацию, начертательную геометрию, тактику и т. п.), много бы нового, прежде не замечаемого, открылось в произведениях нашего классика.

Мне уже программу ту не поднять. А жаль. Тот бы труд, кабы мною был написан, я Вам посвятил, Кира Степановна.

Позвольте, что ли, этот выпуск заявки на книгу о том, как у него получается, дорогая Кира Степановна, Вам посвятить.

А глава, что заявлена выпуском этим, будет так называться:

О ТРЕУГОЛЬНИКАХ

[54]

Кира, милая. Что касается той записки, подсунутой мне под матрац. Можешь не сомневаться, она уничтожена. Классическим способом. Да не предадим мы хранению, что не надо хранить.

Обнаружил еще там две записки, которые не замечал раньше.

Впрочем, на большинство вопросов уже ответил. Отвечаю на неотвеченное.

По поводу твоего дежавю.

Ну там много чего. И да – поздний Булгаков. Знакомство с ним бросает отблеск и на Достоевского (или тень бросает – так, может, вернее). Конечно же, “вечный дом” ма стера – венецианское окно, вьющийся виноград – прямая аллюзия на свидригайловскую баню с пауками в углах, но, разумеется, с поправкой на более оптимистическую вечность (хотел сказать “жизнерадостную”), светлую. У Булгакова ведь после лунной ночи по закруглению сюжета в том инобытие рассвет начинается… Дальше счастливая неопределенность. Встречи с приятными людьми, разговоры, пение, улыбка на губах, добрый сон, который будет беречь Маргарита… О вкусах не спорят, но для кого-то не плохо. Не уверен, что понравилось бы Свидригайлову (вечность Марфу Петровну рядом терпеть?), не знаю, не знаю, – этот окончательный итог он бы, возможно, не нашел справедливым.

У Булгакова лунный свет изливается на площадку, окруженную скалами, где в каменном кресле, глядя на луну, избывает вечность Понтий Пилат, изобретенный мастером, которого измыслил Булгаков. Своего рода модель вечности по представлениям Раскольникова об “аршине пространства”.

А теперь вспомни наш квест, милая Кира: мы допущены в кошмар Раскольникова. Он спит; только что наяву он пережил жуткую встречу с мещанином, сказавшим ему: “Убивец!” – а проснется он, когда в дверях каморки появится Свидригайлов. И вот он видит страшный сон, как идет по улице за тем же мещанином, как поднимается, ведомый, по лестнице, оказывается в той самой квартире, “вся комната была ярко облита лунным светом”, – старуха сидит на стуле, опустив голову, – он бьет ее топором, ей хоть бы что, она смеется… Ну и как же обойтись тут без дежавю? Одна луна и там и там светит. А забрел Раскольников к старухе в ее “вечный дом”, если воспользоваться образностью еще не родившегося Булгакова, – но не с венецианским окном, а с желтым диваном. И конечно, смешно старухе, когда ее топором… – “зачем же гнаться по следам того, что уже окончено?” – спросит мастера Воланд. Ну да, попробуйте-ка убить уже убитое – смех, да и только.

Короче, Кира, мысли о вечности до хорошего не доведут. Завязывай.

Тебе одной называю понятно:

ПЫХ!

[55]

Дорогая Кира Степановна, Вашу записку, подсунутую мне под матрас, я прочитал. Предложение Ваше обдумал. Разумеется, съел – это лучший, проверенный опытом способ уничтожения документов. Надеюсь, и моя настоящая записка той же участи не избежит.

Вы мне план спасения предлагаете. Я тронут, взволнован. Настолько взволнован, что впервые за последние годы усомнился в здоровье своего рассудка.

Предлагаете нам вместе бежать. И уехать… куда?.. в Америку, нет?

Нет, до Америки нам не доехать, боюсь. Вместе – нет. Хотя… чего тут бояться.

Относительно моей персоны Ваш план чрезвычайно смел. И безумен. Простите.

Я ведь в некотором смысле и так в Америке. Как же это из Америки и в Америку? (И чего это она прицепилась!..)

А Вам и правда надо бежать, здесь Вам не место. Пока.

Но почему бы пока – пока Ваш рассудок относительно здрав (простите мое здравомыслие) – не совершить Вам побег… ну, как бы официально? Подать заявление… Вам выдадут это… лист обходной… Справку оформят о сумме заработка… Нет? Уже нет таких справок?.. Но существует же определенный порядок.

Это называется, если правильно помню, “по собственному желанию”.

У Вас есть желание, Кира Степановна. Оно Ваше собственное, несомненно. Вас отпустят, но без меня.

Иначе и быть не может. Ну, подумайте сами.

Мне будет Вас не хватать.

Бегите, бегите.

Без меня Ваш побег не безумен, а полубезумен.

Помните, Свидригайлов говорил, что Петербург город полусумасшедших? Так весь мир наш – это и есть Петербург. Мы льстим нашему миру, называя его безумным. Он полубезумен. И это хорошо. Это нормально.

А за меня беспокоиться нет оснований. Я свой полупобег уже совершил.

Может, мое признание скрасит Вам горечь от разлуки со мной. Я ведь уже наполовину разлучен с Вами. Причем давно. Вы просто не знаете этого.

Помните, о Диоскурах мы говорили. О Касторе и Полидевке – неразлучных братьях-близнецах от разных отцов, один был смертным, другой бессмертным. Когда погиб смертный Кастор и попал в царство Аида, Полидевк, которому был уготовлен Олимп, сумел поделиться бессмертием с братом: в царстве мертвых и на Олимпе они пребывали посменно, поочередно, вернее сказать пребывают – речь ведь идет о непреходящем, о вечности, о бессмертии, хотя и одном на двоих…

Ну и на небе – в созвездии Близнецов.

Наше с братом полубезумие сродни их полубессмертию, в этом наша общая тайна. Мне кажется, Вы догадались, к чему я клоню…

(Что бессмертного от божественного Олимпа сегодня осталось? Не “аршин ли пространства” где-нибудь далеко от Олимпа?..)

Свидригайловская баня с пауками мне всегда казалась отображением не вечности, а полувечности, потому что порождена она не безумным, а полубезумным воображением. Но вечность может понять только безумец… Подождите, я хотел не об этом.

Короче, мы с моим братом-близнецом уже давно подменяем друг друга. С того благословенного раза, когда разрешили впервые меня посещать. Он принес мне дозволенные книги, мы поговорили о погоде, потом… можно не буду касаться технических подробностей? – всё это оказалось гораздо проще, чем можно было представить… я удалился туда, а он здесь остался… потом я принес ему книги… и сам с ними работал, пока он не пришел мне на смену…

Вы же знаете это, Кира Степановна, здесь прекрасная библиотека, но нам этого мало.

Так что Вы правильно догадываетесь, читая эти слова, – заявку на книгу мы пишем с братом моим близнецом вместе и поочередно. А то можно так: новый субъект, созданный нашей двоякостью, пишет заявку на книгу. И поскольку мой брат нормальный по всем показателям нормы, а я то же самое, но с обратным знаком, этот наш усредненный субъект – полубезумный (полоумный, что то же). Вот он и ощущает себя романом Достоевского с максимальной ясностью.

Вероятно, я Вас удивил, но надеюсь, совсем не расстроил. Наоборот, облегчил тяжесть Вам – на целую половину! – разлучения… с нами… (надеюсь). Потому что если подумать – какая разница, он или я?

Или Вы не верите… нам? Мне вот сейчас не верите?.. Дорогая Кира Степановна, я Вас никогда не обманывал.

Ну посмотрите же, Кира Степановна, как у нас хорошо получается! – ведь получается опять треугольник, причем равнобедренный: именно Вы придаете жесткость нашей двоякости в его основании (всё как мы говорили!). Теперь от этой жесткости никуда не уйти.

По-моему, это и есть справедливость.

Я никогда не скажу, что справедливости нет.

Знаю, что эту страницу Вы уничтожите, а все равно привычка заставляет придумать название…

МЫ ВСЕ СПАСЕМСЯ,

ДОРОГАЯ КИРА

СТЕПАНОВНА,

А ВАМ ВСЕ РАВНО

НАДО ОТСЮДА

БЕЖАТЬ

[56]

Понимаете, Кира Степановна, действительно все спасутся, получается так. Роман, конечно, со счастливым концом. Более чем. Если, конечно, считать последнюю страницу принадлежащей телу романа. Всё-таки обещание трудного счастья обращено во внероманное будущее героев…

Но и без того всё говорит о спасении. Даже если сам Достоевский об этом молчит.

Мармеладов, он-то как раз спасется в первую очередь, ибо “по вере вашей да будет вам”, а в справедливость Господню у него вера истова; хотя, конечно, не в первую очередь, а в последнюю – после “премудрых”, “разумных” и прочих достойных позовет Господь и “пьяненьких” тоже, и “слабеньких”, и “соромников” – за то, “что ни единый из сих сам не считал себя достойным сего…” – все как есть по мармеладовской вере.

Лизавета, безусловно, спасется, и это аксиома; сказано же о ней: “Бога узрит”.

Соня – то же самое, но по умолчанию.

Свидригайлов спасется по-своему: деревенская баня с пауками в углах ему предначертана – по вере и отчасти надежде его. То, что сам справедливым считал. Признавался, что смерти боится. Нет, больше всего он скуки боялся. Вот и обменял одну на другую – теперь уже на максимально предсказуемую.

Алена Ивановна и та. Ну а чем она других хуже? Что мы знаем о ней вообще, кроме слуха про нее и впечатлений героя от полутора встреч (вторую ведь, в смысле последнюю, нельзя назвать целиком состоявшейся…). Автор сделал все, чтобы ее не жалели, даже Соне запретил ее вспоминать… Поминать!.. Та панихиду по Лизавете служила, а про сестру ее и слова ни-ни… Забыла, что их вместе грохнули?.. Старуха все достояние монастырю отдает по духовному завещанию, а сестре – ничего. Это плохо. А что плохо? Что всё монастырю – ну, не нам судить, плохо это или хорошо. Тут всё зависит от выбранной логики… Ага, плохо, что сестре – ничего. А религиозной сестре ее, еще более богобоязненной, это надо? А получит она долю, как распорядится ею, не точно ль так же – всё в тот же монастырь отдаст или вообще не выбросит ли, раз “чуть не идиотка”? А вдруг в том монастыре вечный молебен обещан за них обеих, ну что ли, это их общий – словечко из романа – проект; Лизавета потому и отдает заработанные копейки, что на общее дело, мы ж не знаем подробностей духовного завещания… И не есть ли в отношениях старухи к сестре, очень своеобычной персоне (“юродивой”, по Раскольникову), чего-то от неформального опекунства? Я не хочу Алену Ивановну оправдывать. Может, там всё хуже у них и страшнее, чем побои и содержание в черном теле, – вы ничего про это не знаете, господа читатели. Вы только видели вместе с убийцей косичку ее змеиную, вам того и хватило, чтобы никакого сочувствия к старухе не проявлять. А вдруг в ней что-нибудь человеческое есть, кроме страха и осторожности?.. Вам бы какую детальку, ну хоть черточку какую показать в пользу ее человекости – и уже бы, глядь, по-другому гляделось… Только щедрый на детали автор в этом случае обратную задачу ставит: вас разжалобить не должно у него получиться. Ни в коем случае!.. Ни словечка из молитвы ее не услышите, если вдруг за кого-то молится… Одним словом, не жалко. Ну и ладно. Не ваше дело. Спасется ли или нет… И даже не автора дело. Там разберутся. Там уже разобрались.

И потом опять же, по справедливости, да хоть по формальной… Как же убитой не спастись, когда убийца спасается? Именно авторским замыслом спасется. А он реально уже спасен – только здесь, на земле. Воскресение состоялось. В конце Эпилога. А дальше-то что? Знать бы нам, как дальше Лазарю жилось-можилось – по совершению чуда… Только, знаете ли, Лазарь, как ни крути, никого не убивал в прошлой жизни – ему проще. Да и Лазарь ли он, взявший свой одр?.. И свой ли одр он взял?.. Не того, кого уже нет?.. Может, тот всё ж того?.. А это новый Лазарь, другой?.. Вот и Раскольников – может, так духовно воскрес, что переродился полностью? Вот буквально стал другой человек, и теперь не важно в счастливом далёко, сколько прежде тот людей топором зарубил – та история позади и она про другого?.. А главное, к любому ответу на любой вопрос тут же вопросительный знак прицепляется. Переживешь роман десять раз от первой до последней строчки, а потом себя – раз, и огорошишь вопросом: про что притча?.. Так то ведь и с жизнью так, хотя она одноразова. По себе скажу, есть у этого текста неисправимое качество – непрочитабельность, способность непрочитанным оставаться.

А знаете что, Кира Степановна, давайте-ка еще помянем, кого без нас никто никогда не помянет. Младшего братика Родиона Романовича, безымянного. Всё, что знаем о нем, что старший его не мог помнить, умершего шести месяцев, но когда был маленький, “религиозно и почтительно крестился над могилкой, кланялся ей и целовал ее”. Да и то проведали о братике контрабандно – через беглое пояснение всезнающего повествователя к изложению кошмарного сна Раскольникова (где убивали лошадку). Брата он “совсем не знал и не мог помнить; но ему сказали, что у него был маленький брат…”. И нам точно так же “сказали” – “сказали, что у него был маленький брат”; мы-то про брата не знали тем более. Ему в детстве сказали, – поди, забыл; а нам сейчас (между делом) – и мы запомнили… Вот взрослый Раскольников, человек с опытом убийства других, у гроба Катерины Ивановны стоит, служба идет “тихо, чинно, грустно” (это Свидригайлов – Свидригайлов! – распорядился “панихиды служить два раза в день, аккуратно”). Стоит Раскольников, и нам сообщается, что “в сознании о смерти и в ощущении присутствия смерти всегда для него было что-то тяжелое и мистически ужасное, с самого детства”. А про детство мы помним – что был братик. И вот дети Катерины Ивановны стоят на коленях у гроба матери, Раскольников глядит на Полечку, которая плачет. А на младших вроде бы не глядит, но повествователь нам здесь и не нужен, мы и сами способны увидеть всех вместе – детей с Раскольниковым: Коленька-то Мармеладов и есть он сам, Родя Раскольников, из его ж детства, перед могилкой братика, которого совсем не помнит (или могилой бабушки, или гробом отца…).

Какая-то ниточка от целованной могилки братика через тот сон кошмарный сюда протянулась, потому и тоска эта – из “самого детства”. Достоевский ли ниточку протянул или ею текст сам по себе прошился? А и не важно. Умом Раскольников от братика так далек, что, может, не вспомнит о нем никогда, разве что снова сон какой-нибудь не приснится… А все равно, как это?.. Не скользила ли в часы тоски тень братика по душе?.. Не казалось ли, что жизнь не свою живет?.. Это да: детская смертность высокой была, это понятно; у Достоевского самого дочь умрет в младенчестве и сын трех лет… И все ж, Кира Степановна, может, это личное у меня, мне порой кажется, что Родион Романович старше того младенца на один час всего… что они близнецы… были. Жуть тогда меня накрывает – как же ему живется одному за обоих?..

И отца Родиона Раскольникова помянуть надо – больше некому, нас кроме… Он стихи посылал в журнал, “а потом уж и целую повесть”. “Я сама выпросила, чтоб он дал мне переписать”. Почему-то не сразу дал, раз пришлось выпрашивать, может, жёнины глаза берег: переписать повесть – не шутка. А кому, как не Пульхерии Александровне, знать, что сотворить целую повесть – это как совершить чудо… И со стихами тоже – сохранила тетрадку. “Уж как мы молились оба, чтоб приняли – не приняли!” И какая разница, какого достоинства рукопись не взяли в журнал!.. (Хорошо, кстати, что не в журнал “Эпоха”, – братья Достоевские не издавали журналов еще…) Главное, был у Романа Раскольникова свой идеальный читатель (Бога если не трогать), свой домашний ангел-хранитель. Вы заметили, Кира Степановна? Пульхерия Ивановна, что из “Старосветских помещиков”, это она отзывается в Пульхерии Александровне – и не только редким именем: ну так то ж как на ладони, неужели не видно?.. А сама-то Пульхерия Александровна никого не предвосхищает – из грядущего века?.. Ну и чем же Пульхерия не Маргарита?.. Некоторым невезучим мастерам везет с женами. А иногда и с вдовами даже.

Сочинитель Роман, отец Родиона Романовича, насколько могу я судить, скончался не в скорбном доме. Это жена его Пульхерия Александровна ближе к смерти умом повредилась. Сыну спасибо. Но там вроде бы ремиссия ближе к кончине была… Слушайте, да не на одном же безумии свет клином сошелся!.. Рукописи редко горят, истлевают – да, просто теряются, исчезают, на самокрутки идут, на подтирки… Превращаются в цифры… “ноль” и “один”… там обнуляются… Где-то не здесь Пульхерия Александровна в плетеном кресле сидит против мужа своего Романа, чье отчество мы не знаем; он дремлет, она сон его бережет, повесть читает, переписанную своею рукой, и не надо им другого признания.

Вы меня спрашивали, можно ли сегодня рифмовать “кровь” и “любовь”. Я сказал: нельзя. Я Вас обманул, Кира Степановна. Всё можно. Я вот всегда считал, что засовывать полную луну в прозу это великая пошлость, а сейчас мне этот кругляк прямо в окно светит, угрожая беспардонно аллюзиями…

Вы, говорят, подали заявление… Не хотел бы я, чтобы Ваша сестрица мною заниматься вернулась… Жестоковата со мной. Предается странным фантазиям. Веко дергается у нее. Ох, как дергалось, помню, левое веко у Евгении Львовны, когда пыталась меня убедить, что брат мой близнец будто бы умер в младенчестве… Я тогда ей расхохотался в лицо.

Вы, конечно, скажете, что и у Вас веко и что тоже левое, – нет, Кира Степановна, у Вас не сравнить элегантнее… И глаза иначе блестят.

Но хватит болтать. Заявка на книгу готова. Буду теперь над книгой работать. Впереди много дней и трудов. Счастливых дней и трудов.

АВОСЬ, ПОЛУЧИТСЯ

Примечания

1

Дерек Мюллер, популяризатор науки. (Примеч. на полях.)

2

Впрочем, о чем я? Диоскуры – это и есть “отчество”: “сыновья Дия”, то бишь Зевса, несмотря на то что Кастор – сын царя Тиндарея, хотя Вы, конечно, будете утверждать, что Диоскуры скорее “фамилия”… (Примеч. на полях.)

Content

Сергей Анатольевич Носов
Колокольчики Достоевского: записки сумасшедшего литературоведа

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Примечания