Теодор Драйзер

Условности

Theodore Dreiser

CONVENTION

© Перевод. Е. Ильина, 2025

© Перевод. Е. Токарев, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

* * *

Старый Рогаум и его Тереза

Перевод В. Агаянц

На всей Бликер-стрит не было крыльца удобнее, чем у мясника Рогаума, пусть даже первый этаж дома целиком занимала мясная лавка, в которую попадали через главный вход. Крыльцо представляло собой боковую пристройку, откуда в жилые комнаты наверху вела лестница шириной по меньшей мере пять футов. Перед ней выдавалась вперед небольшая, огражденная с обеих сторон терраска, где миссис Рогаум с детьми любила сидеть летними вечерами. Внешнюю дверь терраски никогда не запирали, чтобы не доставлять неудобство мистеру Рогауму, который не смог бы подняться наверх другим путем. Зимой, когда все в доме отправлялись спать, случалось, запоздалые путники находили здесь убежище от снега или дождя. Временами мальчишки-газетчики ночевали на крыльце, пока этому не положил конец полицейский Магуайр, который в два часа пополуночи заметил полуоткрытую дверь и решил заглянуть в нее. Он грубо растолкал мальчишек своей дубинкой, а когда те сбежали, подергал ручку внутренней двери, которая оказалась заперта.

– Вам следует запирать внешнюю дверь, Рогаум, – предостерег он невозмутимого мясника на следующий день, проходя вечером мимо его лавки. – В дом могут забраться. Прошлой ночью у вас на крыльце ночевала пара ребятишек.

– Да и пускай, неважно, – добродушно ответил Рогаум с резким немецким акцентом. – Я ведь держу на замке внутреннюю дверь. Пускай себе спят. Мне все равно.

– А все же лучше запирайте ее, – возразил полицейский в основном из желания утвердить свое главенство. – А то как бы чего не случилось. Так и до беды недалеко.

Однако дверь терраски по-прежнему не запирали, и в этот летний вечер миссис Рогаум с детьми с удовольствием отдыхала в своем тихом уголке, наблюдая, как мимо проезжают трамваи, а порой поздние подводы. Дети играли на дорожке возле дома – все, кроме Терезы, юной цветущей девушки, которой едва исполнилось восемнадцать. Она прогуливалась вдоль квартала с жившей по соседству подругой, хорошенькой дочкой Кенрихана, смеялась, стреляла глазами по сторонам и поглядывала на парней. Старая миссис Кенрихан жила в соседнем квартале, девушки иногда задерживались там. Но чаще всего они притворялись, будто стоят там, а сами разговаривали с молодыми людьми в соседнем переулке. Особым вниманием девиц в здешних окрестностях пользовались два фатоватых сердцееда, юный Конни Олмертинг и Джордж Гуджон. Эти двое познакомились с девушками в обычной своей дерзкой мальчишеской манере, и с тех пор подруг каждый вечер одолевало нестерпимое желание прогуляться вдвоем по улице после восьми и как бы ненароком задержаться там, где юноши могли бы их увидеть и подойти ближе.

Старая миссис Рогаум не подозревала об этом. Это была очень тучная пожилая немка, всецело покорная своему дородному господину и повелителю, а поскольку тот давно решил, что девять часов самое подходящее и благопристойное время для отхода ко сну, она ежедневно в этот час поднималась наверх и укладывалась в постель. Сам старый Рогаум в это время закрывал лавку и шел к себе в спальню.

Но прежде громко звали домой детей – сначала с крыльца внизу, потом из окна наверху; в первый раз кричала миссис Рогаум, во второй – сам мясник. Случалось так, что, в силу некоторой снисходительности отца – не слишком, впрочем, заметной черты его характера, – старшую дочь приходилось окликать дважды, а то и трижды. Теперь же, когда Тереза связалась с девчонкой Кенрихана, ее нужно было звать долго, много-много раз.

Она была в том возрасте, когда бездумная чувственная жизнь неизъяснимо притягательна. Ей нравилось прогуливаться по еще оживленной улице, порой залитой лунным светом, среди шума голосов и смеха. Но как обидно, что в девять ее уже звали домой. Какие же скучные старики ее родители, и вздумалось им так рано ложиться спать! Миссис Кенрихан не была так строга со своей дочерью. Терезу немало раздражало, когда Рогаум, как это часто случалось, требовательно звал ее по-немецки своим грозным хриплым голосом: «Немедленно домой».

В конце концов она возвращалась, хмурая и несчастная, лунный свет манил ее, голоса ночи умоляли остаться. Все в ней противилось строгости родителей, зов юности заставлял ее приходить все позже и позже, и, наконец, к восемнадцатому году ее жизни она стала возвращаться домой едва ли не в десять, что неизменно приводило Рогаума в ярость.

– Я запру дверь и не впущу тебя, – грозил он на ломаном английском языке каждый раз, пока дочь пыталась проскользнуть мимо него. – Я тебе покажу. Ты должна приходить, когда я говорю. Слушайся меня.

– Не буду, – отвечала Тереза, но всегда чуть слышно.

Бедная миссис Рогаум тревожилась, слыша гнев в голосе мужа. Это напоминало ей о прежних суровых и тяжелых временах, выпавших на ее долю. И все же она не обладала достаточной властью в семье, чтобы к ее мнению прислушивались, поэтому Рогаум бушевал, и никто не решался ему возразить.

Однако шли дни, вечера сменяли друг друга, и теперь, когда разбитные юнцы из соседнего переулка привлекли внимание девушек, для Терезы настало поистине нелегкое время. Никогда еще улица не казалась ей такой красивой. Обшарпанные кирпичные стены, пыльные мостовые, широкие, выступающие на тротуар ступени магазинов и чугунные ограды представлялись ей нарядным убранством самого рая. А эти огни, автомобили, луна, уличные фонари! Терезе нравился хлыщеватый красавец Олмертинг, местный молодой бездельник и шалопай, сын торговца писчебумажными товарами, чья лавка располагалась чуть выше по улице. Какой же он славный, в самом деле! Какой у него красивый нос и подбородок! А глаза! И этот важный вид! Всякий раз при ней он появлялся с зажатой в углу рта папиросой и в чуть сдвинутой набок шляпе. Он лукаво подмигивал, дерзко брал ее под руку, бросал что-нибудь вроде: «Привет, красавица!» А еще он был силен, прекрасно сложен и работал (когда ему случалось работать) на табачной фабрике. Собственно, юный Олмертинг собирался заниматься торговлей и почти преуспел в этом, как он уверял, бренчавшие в его карманах монеты подтверждали, что у него водятся собственные деньги. В общем, он был совершенно неотразим.

– Эй, а чем бы вам хотелось заняться? – спрашивал он обычно Терезу, когда старый Рогаум звал ее домой, затем лукаво склонял голову набок, прислушиваясь, и брал ее под руку. – Скажите ему, будто вы не слышали.

– Нет, я должна идти, – говорила девушка, нежная пухлая светловолосая красавица, истинная дочь Рейна.

– Да, но вам не обязательно идти прямо сейчас. Останьтесь еще на минутку. Джордж, как звали того малого, что на днях пытался нас задирать?

– Тереза! – яростно ревел старый Рогаум. – Если ты сейчас же не придешь – пожалеешь! Ты у меня увидишь!

– Мне нужно идти, – повторяла Тереза и делала слабую попытку высвободиться. – Разве вы не слышите? Не удерживайте меня. Мне пора.

– О, как можно быть такой трусихой? Вам вовсе не нужно идти. Ничего он с вами не сделает. Мой старик тоже всегда так кричал. Только пару лет как перестал. Пускай себе шумит! Ах, малышка, какие же у вас прелестные глазки! Такие голубые! А ваш ротик…

– Перестаньте! Слышите? – мягко возражала Тереза, когда он проворно обхватывал ее за талию и притягивал к себе в попытке поцеловать, подчас тщетной, но порой успешной.

Как правило, ей удавалось втиснуть локоть между своим и его лицом, но и тогда он ухитрялся коснуться губами ее уха, щеки или шеи, а иногда и губ, пухлых и теплых, прежде чем она успевала набраться сил и решимости, чтобы его оттолкнуть и вырваться. Тогда она с притворной суровостью отчитывала его или убегала.

– Я никогда больше не заговорю с вами, если вы будете так себя вести. Отец не разрешает мне целоваться с мальчиками!

Пристыженная, Тереза бежала прочь, пряча улыбку, а он смотрел ей вслед или же, если она медлила, изображал гнев или даже негодование.

– Да бросьте! Неужто вы и вправду такая пугливая? Разве я вам не нравлюсь? Да что на вас нашло, ей-богу? Эй!

А тем временем их спутники, Джордж Гуджон и Миртл Кенрихан, любезничали или разыгрывали похожую сценку в сотне футов выше по улице, а то и вблизи. Однако грозный хриплый рев старого Рогаума набирал силу, Терезу охватывало смущение и страх, и она спешила вернуться домой. Часто Олмертинг с Гуджоном и Миртл Кенрихан шли с ней до угла чуть ли не на глазах у старого мясника.

– Пусть себе зовет, – настойчиво уговаривал девушку молодой Олмертинг, сжимая на прощание ее белые нежные пальцы, отчего Терезу бросало в дрожь.

– О нет, – взволнованно задыхалась она. – Я не могу.

– Что ж, тогда идите, – отвечал он, резко поворачивался на каблуках и шагал прочь, а Терезе оставалось только гадать, не оттолкнула ли она его навсегда. Затем она торопливо бежала к отцовскому дому.

– Я должен часами тебя звать, пока ты шатаешься по улицам? – гневно гремел старик Рогаум, мешая немецкие слова с английскими, и хлопал дочь мясистой ручищей пониже спины. – Вот тебе, получай! Почему не идешь, когда я зову? Живо в дом. Я тебе покажу. Попробуй еще хоть раз прийти в этот час, и мы увидим, кто в доме хозяин, так и знай! Если завтра придешь хоть на минуту позже десяти, ты у меня дождешься. Я запру дверь, и в дом ты не войдешь. Попомни мои слова! Останешься за порогом, за порогом! – И он свирепо провожал глазами удаляющуюся фигуру дочери.

Бывало, Тереза жалобно хныкала, бывало, плакала или угрюмо молчала. Она почти ненавидела отца за жестокость. «Грубый толстый дикарь», – ворчала она про себя. Ей так хотелось погулять по светлым оживленным улицам! Отец старый и тучный, уже в десять его тянет спать, но он думает, будто и все остальные должны отправляться в постель так рано. А за стенами дома было темное небо, усыпанное звездами, уличные фонари, автомобили, звон и смех иной, высшей жизни!

«Ох!» – вздыхала она, уже раздетая, и забиралась в свою аккуратно застеленную узкую кровать. Подумать только, что придется жить так до конца своих дней! Однако старый Рогаум был обозлен и настроен весьма решительно. Не то чтобы он подозревал, будто его Тереза попала в дурную компанию, скорее ему хотелось предотвратить подобную возможность. Район этот никак нельзя было назвать спокойным. Вокруг полно было отчаянных молодчиков. Он хотел, чтобы Тереза выбрала себе какого-нибудь славного серьезного юношу из тех немцев, которых подчас встречали они с женой то здесь, то там, – в лютеранской церкви, к примеру. А иначе ей вовсе не следовало выходить замуж. Отец считал, что она просто прогуливается от дверей его лавки до дома Кенриханов и обратно. Разве не так говорила ему жена? Если бы старый Рогаум задумался, куда могли занести его дочь резвые ноги, или заметил, что поблизости околачивается этот бойкий красавчик Олмертинг, вот тогда пришел бы в ярость. Пока же особого беспокойства он не испытывал.

Так и шло из вечера в вечер, и много было этих вечеров. Иногда Тереза приходила вовремя, иногда нет, но все чаще Конни Олмертинг убеждал ее задержаться своим «успокойтесь» и покупал ей мороженое. Они не выходили за пределы тесного квартала и ближайших закоулков, медленно прохаживались по тротуару, поворачивали в боковые улочки и, обойдя несколько домов, шли в обратную сторону, пока не становилось слишком поздно. Тогда провинившаяся Тереза спешила домой, и угрозы звучали вновь. Молодой Олмертинг не раз пытался уговорить ее отправиться на пикник или на загородную прогулку, предлагал всевозможные развлечения, но в ее возрасте нельзя было и помыслить о таком, по крайней мере с ним. Тереза знала, что отец никогда не согласился бы отпустить ее, и не смела даже заикнуться об этом, а уж о том, чтобы сбежать тайком, и говорить было нечего. Стоило ей немного постоять с Олмертингом на углу соседнего переулка, одного этого было довольно, чтобы отец строго ее отчитал, наградил тумаками и пригрозил, что в следующий раз вовсе не впустит в дом.

Тереза искренне старалась слушаться, но однажды светлым вечером в конце июня время пролетело слишком быстро. Луна светила так ярко, а ветерок был особенно нежен. Даже на этой пыльной улице в воздухе чувствовалось приближение лета[1]. Тереза в свеженакрахмаленном белом летнем платье медленно прогуливалась туда и обратно по улице вместе с Миртл, когда, как обычно, они повстречали Олмертинга и Гуджона. Уже настало десять часов, и послышались размеренные окрики.

– Эй, подождите минутку, – сказал Конни. – Постойте. Он не запрет перед вами дверь.

– Нет, запрет, – возразила Тереза. – Вы его не знаете.

– Ну что ж, если запрет, возвращайтесь ко мне. Я позабочусь о вас. Я буду здесь. Но он такого не сделает. Если вы немного задержитесь, отец вас впустит, будьте спокойны. Мой старик тоже пытался проделать со мной такую штуку, но ничего у него не вышло. Я не ночевал дома, и в конце концов он все же меня впустил. Не позволяйте отцу издеваться над вами. – Он позвенел мелочью в кармане.

Никогда в жизни ему не приходилось брать на себя заботы о девушке в неурочный час, но Конни не прочь был похвастаться, вдобавок в кармане у него лежал ключ от клуба «Варик-стрит рустерз», членом которого он состоял. В это время клуб был заперт и пуст, Тереза могла бы, если понадобится, остаться там до утра или переночевать у Миртл Кенрихан. Он отведет ее туда, если Тереза захочет. По лицу его скользнула зловещая усмешка.

К этому времени чувства далеко завели Терезу. Этот юноша со стройным телом, сильными изящными руками, точеным подбородком, правильно очерченными губами и жестким взглядом темных глаз, каким замечательным казался он ей! Девятнадцатилетний юнец, всего лишь годом старше Терезы, он был холодным, искушенным и дерзким. Но каким нежным виделся он ей, каким желанным! Каждый раз теперь, стоило ему поцеловать ее, Терезу охватывал трепет. В его крепких объятиях, в его сильных пальцах было нечто такое, отчего все ее тело будто пронизывало огнем. Временами он так пристально смотрел ей в глаза, что она едва выдерживала его взгляд.

– В любом случае я подожду, – настаивал он.

Тереза все медлила и медлила, но на этот раз впервые крики отца вдруг оборвались.

Девушка тотчас почувствовала: что-то неладно, – и это встревожило ее куда больше, чем голос старого Рогаума, разносившийся прежде широко окрест.

– Мне нужно идти, – сказала она.

– Вот так так! Да вы трусишка, как я погляжу! – насмешливо бросил Конни. – Отчего вы всегда так боитесь? Отец вечно грозит, что запрет дверь и не впустит вас, но никогда не выполняет своей угрозы.

– Да, но он на такое способен, – испуганно возразила Тереза. – Думаю, на этот раз он так и сделал. Вы его не знаете. Он бывает ужасным, когда по-настоящему приходит в бешенство. Ах, Конни, я должна идти!

Она в шестой или седьмой раз сделала движение, порываясь бежать, но Олмертинг удержал ее. Он обнял ее за талию и попытался поцеловать, но девушка выскользнула из его рук.

– Вот вы как! – воскликнул он. – Хотел бы я, чтоб он и вправду не пустил вас в дом!

На крыльце родительского дома Тереза на мгновение задержалась, чтобы немного отдышаться. Внешняя дверь оказалась открыта, как всегда, но не внутренняя. Девушка попыталась войти, но дверь не поддалась. Она была заперта! На миг Тереза застыла, страх ледяной волной прокатился по ее телу, потом постучала.

Ей никто не ответил.

Тереза снова заколотила в дверь, на этот раз встревоженно, и готова была закричать, но ответа так и не последовало.

Наконец она услышала хриплый, равнодушный голос отца, обращенный вовсе не к ней, но к матери.

– Пускай сейчас же уходит, – сурово бросил отец из гостиной, полагая, должно быть, что дочь его не слышит. – Я ее проучу.

– Может, все же лучше ее впустить? – робко взмолилась мать.

– Нет, – упорствовал старый Рогаум. – Ни за что! Пускай уходит. Если она и впредь собирается шататься ночами по улицам, пусть сейчас же идет прочь. Посмотрим, как ей это понравится.

Голос его звенел от гнева: отец готовился задать ей хорошую трепку, она это знала. Придется ждать, ждать и умолять, потом он наконец впустит ее, жалкую и униженную, и изобьет, устроит ей такую взбучку, какой она отроду не видывала.

Тереза снова заколотила в дверь, и снова никто не отозвался. И даже ее крик остался без ответа.

И в этот миг чудесным образом в ее натуре проявилось нечто новое, какая-то доселе скрытая, но неизменно ей присущая внутренняя сила, словно очнулась от долгого сна Диана-охотница в сиянии своей славы. Ну почему отец всегда такой суровый? Она не сделала ничего плохого, просто задержалась чуть дольше обычного. Ему всегда хотелось держать ее при себе и подчинять своей воле. Впервые холодный страх, знакомый ей с детства, покинул ее, она задрожала от гнева.

«Ладно, – сказала Тереза; в ней вдруг проснулось извечное немецкое упрямство. – Я не стану больше стучать. Не хотите меня впустить – не нужно».

В глазах у нее стояли слезы, но она смело вышла на крыльцо и в нерешительности присела на ступени. Старый Рогаум видел, как она отходит от решетчатой двери и спускается вниз, но ничего не сказал. Наконец-то он научит дочь приходить в положенное время!

Стоявший на углу Олмертинг тоже видел Терезу. Он узнал простое белое платье и замер, взволнованный, не в силах унять странную дрожь. Ее в самом деле не впустили в дом! Ну и ну, такого еще не бывало. А пожалуй, это замечательно. Вот она, притихшая, в белом платье, перед запертой дверью, ждет на отцовском крыльце.

Какое-то время Тереза сидела и раздумывала, ее переполняла ребяческая безрассудная злость. Задета была ее гордость, ей хотелось отомстить. Так они вправду прогнали ее? Не впустили в дом? Ладно, она уйдет, и пусть они потом ломают головы, как вернуть ее домой, ворчливые старики. Найти пристанище можно было бы в доме Миртл Кенрихан, подумалось ей на миг, но потом она решила, что в этом нет пока надобности. Лучше немного подождать и посмотреть, что будет, или пойти прогуляться и напугать их. Отец побьет ее, ясное дело. Ну, может, побьет, а может, и нет. Потом она, возможно, вернется, но к чему так далеко загадывать. Сейчас это было не важно. Конни все еще ждал ее на углу. Он страстно любил ее. Тереза это чувствовала.

Она поднялась, прошла по затихшему переулку и медленно побрела по улице, однако прогулка вышла безрадостной: Терезу грызла тревога. Здесь еще ходили трамваи, светились витрины магазинов, сновали поздние пешеходы, но она знала, что скоро все это исчезнет, а ее прогнали из дому. Боковые улочки уже опустели, погрузились в безмолвие, тут не было ни души, одни лишь длинные шеренги тусклых фонарей.

На углу на нее едва ли не набросился юный обожатель.

– Так вас не впустили, верно? – спросил он. Глаза его сияли.

В первое мгновение при виде его она обрадовалась, в ее душу уже закрался невыразимый страх. Дом так много для нее значил. До сих пор в нем заключалась вся ее жизнь.

– Да, – ответила она слабым голосом.

– Что ж, давайте немного прогуляемся, – предложил юнец, еще толком не решив, что делать дальше, но ночь еще только начиналась. Так чудесно было, что Тереза здесь, рядом с ним, в его власти.

В дальнем конце улицы они обогнали полицейских Магуайра и Делаханти – те лениво покачивали дубинками и рассуждали о политике.

– Никуда это не годится, – проговорил Делаханти, но вдруг осекся и прибавил: – А это не дочка старого Рогаума там, с Олмертингом?

– Она самая, – отозвался Магуайр, глядя вслед парочке.

– Ну, думаю, надо бы старику получше за ней присматривать, – заметил Делаханти. – Слишком она юна, чтобы путаться с такими, как этот молодчик.

Магуайр согласился:

– Этот малый тот еще задира. Мне он всегда не нравился. Слишком уж наглый. Он работает здесь, на табачной фабрике Майера, и состоит в клубе «Рустерз». От него добра не жди, могу вас заверить.

– Преподайте им урок; я бы так и сделал, – говорил тем временем Терезе Олмертинг, пока они медленно прогуливались. – Мы еще немного пройдемся; пускай они поймут, что вы не шутите. Тогда уж они больше не запрут дверь. А если вас снова не впустят, когда мы вернемся, я найду для вас другое место, будьте спокойны.

Его пронзительные глаза сияли, когда он оборачивался и встречал ее взгляд. Олмертинг уже решил, что Тереза не вернется домой, если он сможет это устроить. Во всяком случае, он знал место получше, чем ее дом, где можно было бы провести эту ночь, – клуб «Рустерз». По крайней мере, там они могли бы побыть какое-то время.

Тем временем старый Рогаум, видевший, как дочь одна идет по улице, изумлялся ее дерзости, но полагал, что вскоре она вернется домой. Поразительно, что она проявила такое своеволие, но он ей покажет! Уж он задаст ей порку! Однако в половине одиннадцатого он высунул голову из окна и не увидел дочери. Не появилась она и в одиннадцать. Тогда он принялся расхаживать по комнате от стены к стене.

Вначале его обуревала ярость, затем тревога, потом тревога и ярость вместе, и, наконец, тревога вытеснила ярость, от злости не осталось и следа. Его тучная жена села на кровати и в отчаянии заломила руки.

– Ложись! – приказал он. – Мне от тебя тошно. Я знаю, что делаю!

– Она еще у двери? – робко спросила мать.

– Нет, – пробурчал отец. – Не думаю. Ей следовало прийти, когда я ее звал. – Однако нервы его уже начали сдавать и наконец не выдержали. – Она пошла вверх по улице, – обеспокоенно проговорил он какое-то время спустя. – Пойду поищу ее.

Набросив сюртук, он спустился по лестнице и вышел в ночную тьму. Час был поздний, близилась полночь, пора безмолвия и мрака. Терезы нигде не было видно. Старый Рогаум пошел сначала в одну сторону, потом в другую, где только не искал он дочь, и, наконец, горестно застонал, на лбу его выступил пот.

– Ach Gott![2]– воскликнул он. – Какого дьявола? Что это значит?

Он хотел было позвать на помощь полицейского, но никого не нашел. Магуайр давно уже отправился в один из ближайших кабачков посидеть за картами. Приятель его вернулся на время на свой участок. Но старый Рогаум продолжал поиски и все больше тревожился.

Наконец он спохватился и поспешил домой: ему пришло вдруг в голову, что Тереза, наверное, вернулась. А если нет? Миссис Рогаум тоже места себе не находит. Если дочери не окажется дома, нужно идти в полицию. Ну и ночь! А его Тереза… Нет, так больше продолжаться не может.

Он торопливо свернул в переулок, почти бегом бросился к дому и, весь мокрый, задыхающийся, поднялся на терраску, потом, тяжело отдуваясь, повернулся и едва не упал, наткнувшись на лежавшее у его ног тело – белую скорченную фигуру женщины.

– Ach Gott! – вскрикнул он громко, почти проревел в глубоком волнении и ужасе. – Тереза? Что это? Вильгельмина, посвети мне. Принеси скорее лампу, ради всего святого! Тереза hat sich umgebracht[3]. Помоги!

Он упал на колени и перевернул женщину, которая извивалась и стонала в его руках. В бледном свете уличного фонаря он смог разглядеть, что это, к счастью, не его Тереза, как ему со страху показалось вначале, а другая девушка, хотя фигурой и походившая на его дочь.

– М-м, – издала слабый возглас незнакомка. – О-о!

Платье ее было серым, а не белым, как у его Терезы, но тело – таким же округлым и пышным. Мысль о смерти молодой женщины подорвала душевные силы Рогаума, вытеснив и смятение, и страх, но в этой истории было и нечто другое, что заставило его забыть о своих несчастьях.

Миссис Рогаум, испуганная громким окриком мужа, едва ли не кубарем скатилась с лестницы. У подножия она подняла светильник, который принесла с собой: маленькую масляную лампу, – и едва не уронила ее. Перед ней на полу лежала умирающая молодая женщина, совсем еще девочка, довольно красивая, в полной мере наделенная тем особым очарованием, что отличает девушек определенного склада. Мягкие волосы ее падали на мертвенно-бледный лоб. Изящные, унизанные кольцами пальцы корчились в мучительной судороге. Кружевной ворот и синяя шелковая блузка у горла, где руки девушки цеплялись за ткань, были разорваны, на белой коже желтело пятно, похожее на след ожога. В воздухе чувствовался странный едкий запах, а в углу терраски лежал почти пустой флакон.

– Ach Gott! – воскликнула миссис Рогаум. – Это женщина! Она едва не убила себя. Беги в полицию! О господи! Господи! – заголосила она на ломаном английском языке.

Стоявший на коленях Рогаум мгновение помедлил. Почему-то у него возникло чувство, будто существует некая мистическая связь между судьбой этого несчастного создания и судьбой его дочери. Он вскочил на ноги, сбежал с крыльца и принялся громко звать полицию. Полицейский Магуайр, занятый игрой неподалеку, тотчас услышал его крик и поспешил на помощь.

– Что тут у вас на этот раз произошло? – воскликнул он, подбегая, уже готовый встретиться с убийством, грабежом, пожаром или чем угодно из обширного перечня людских бед.

– Женщина! – взволнованно объяснил Рогаум. – Она почти umgebracht себя. Она умирает. Ach Gott! Да еще у меня на пороге!

– Где тут больница? – вмешалась миссис Рогаум, имея в виду санитарную карету, но не смогла выразить свою мысль. – Убила себя, не иначе. Ох! Ох! – Бедная старая мать наклонилась, погладила сведенные судорогой руки девушки, и на синюю блузку закапали слезы. – Ах, зачем вы такое сделали? Ах, зачем?

Полицейский Магуайр, будучи прежде всего человеком действия, выбежал в переулок, где уже собралась небольшая толпа, и громко постучал дубинкой по каменной плите тротуара. Затем поспешил к ближайшей телефонной будке, связался с участком и вернулся, чтобы помочь, чем только сможет. Мимо по пути от парома Джерси проезжал молочный фургон с несколькими бочками свежего молока, Магуайр остановил его и обратился к вознице за помощью.

– Вы не отольете нам кварту? – властно проговорил он. – Тут у нас женщина наглоталась кислоты.

– Конечно, – согласился возница, которому не терпелось узнать причину происшествия. – Кому-нибудь налить стаканчик?

Магуайр сбегал в дом за кувшином, затем вернулся на терраску с молоком. Миссис Рогаум стояла и смотрела с тревогой, как коренастый полицейский наполняет молоком кружку и поднимает белокурую головку девушки.

– Давайте-ка выпейте, – произнес он. – Ну же, попробуйте проглотить.

Девушка-блондинка того сорта, который слишком хорошо известен миру, с тихим стоном открыла глаза.

– Выпейте это, – свирепо крикнул полицейский. – Умереть хотите? Открывайте же рот!

Привычный страх перед законом и его блюстителями заставил девушку подчиниться даже теперь, на пороге смерти. Губы ее приоткрылись, она принялась пить и осушила кружку, лишь немного молока пролилось на шею и щеки.

Пока Магуайр поил девушку, подошел старый Рогаум и встал рядом с женой. Подоспел и полицейский Делаханти, слышавший странный стук деревянной дубинки о камень среди ночи.

– Ох, ох, – растерянно и огорченно восклицал Рогаум, – ее до сих пор нет. Я не смог ее найти. Ох, ох!

С улицы донесся звук колокола, и к дому стремительно подъехала санитарная карета. Молодой больничный врач соскочил на землю и, увидев, в каком состоянии молодая женщина, распорядился немедленно отвезти ее в больницу. Оба стража порядка и Рогаум помогли врачу перенести девушку в повозку. Мгновение спустя лишь неистовый звон одинокого колокола в ночи напоминал о свершившейся здесь трагедии.

– Не знаете, как она сюда попала? – спросил Делаханти, вернувшийся в дом, чтобы записать для полиции свидетельские показания Рогаума.

– Нет-нет, – сокрушенно ответил Рогаум. – Она уже была здесь. Я искал свою дочь. О господи, я потерял мою девочку. Она ушла.

Миссис Рогаум тоже говорила без умолку, отчего отсутствие Терезы приобретало еще более мрачный и зловещий смысл.

Полицейский вначале не уловил всю важность исчезновения дочери стариков. Его интересовали лишь подробности происшествия с неизвестной девушкой.

– Говорите, что она лежала здесь, когда вы пришли? А где вы были?

– Я же говорю: искал свою дочь, – торопливо объяснил Рогаум, коверкая английские слова. – Я пришел сюда, а та женщина уже была здесь.

– Да. В котором часу это случилось?

– Да только что. С полчаса назад.

Подошел полицейский Магуайр, разгонявший собравшуюся горсточку зевак свирепой бранью и угрозами. Теперь он впервые обратил внимание на необычное волнение всегда спокойных супругов-немцев.

– А что с вашей дочерью? – спросил он, услышав конец разговора.

Оба старика тотчас повысили голос:

– Она ушла. Сбежала. Ах, господи, мы должны ее найти. Скорее… Она не смогла войти. Мы заперли дверь.

– Не впустили ее, так? – отозвался Магуайр чуть погодя, выслушав большую часть истории.

– Да, – подтвердил Рогаум. – Я хотел малость припугнуть ее. Чтоб приходила, когда ее зовут.

– Это, верно, та девушка, которую мы видели с молодым Олмертингом, как по-вашему? Та, что была в белом платье, – обратился Делаханти к Магуайру.

– Да, в белом платье, – эхом откликнулся Рогаум и вдруг осекся, словно оглушенный ударом. Его дочь видели на улице с каким-то парнем.

– Ты это слышала? – воскликнул он, и в этот самый миг жена его вскричала:

– Mein Gott, hast du das gehört?[4]

Мясник подскочил на месте и прижал руки к полному багровому лицу.

– Ну а чего вы хотели, когда прогнали ее из дому на ночь глядя? – грубо бросил Магуайр, уловив суть происшедшего. – Но как бы то ни было, не годится юным девушкам бродить по улицам в такой час, да еще с местными молодчиками. Я точно ее видел, почти два часа назад.

– Ох, – застонал Рогаум. – Еще и два часа назад. Хо-хо-хо! – Его голос сорвался на истерический крик.

– Ну, довольно, идите в дом, – произнес полицейский Делаханти. – Что толку теперь кричать. Дайте нам описание девушки, и мы разошлем предупреждение по всем участкам. Вы не сможете ее отыскать, расхаживая по округе.

Родители подробно описали дочь. Блюстители порядка направились к ближайшей полицейской будке, а затем исчезли, оставив пожилых супругов-немцев мучиться страхами и тревогой. Обшарпанные старые часы на церкви неподалеку пробили час, затем два. Удары колокола ранили, будто острые ножи. Миссис Рогаум отчаянно рыдала. Рогаум ходил из угла в угол и бушевал про себя.

– Любопытный это случай, – сказал Делаханти Магуайру, после того как они доложили в участок об исчезновении Терезы, но говорил он о найденной на крыльце бродяжке, чья судьба куда больше занимала обоих полицейских.

Девушка эта, совсем недавно отправленная в больницу, принадлежала к той части общества, что обращает порок в прибыль, и стражам закона хотелось выяснить причину ее попытки самоубийства.

– Кажется, я знаю эту женщину. И думаю, знаю, откуда она. Да и вы тоже… Видели заведение «У Адель», здесь, за углом? Она не сама пришла на крыльцо мясника. Ее туда отнесли. Вы знаете, как это бывает.

– Вы правы, – согласился Магуайр. – Ее явно бросили на крыльце, и она точно из того дома. – Оба они задрали носы и многозначительно переглянулись. – Давайте-ка туда заглянем, – прибавил Магуайр.

Они повернули за угол, приметный красный фонарь над дверью дома 68 красноречиво указывал на род занятий хозяйки. Служители закона неспешно подошли к дому и постучали. Дверь тотчас отворила размалеванная обитательница полусвета.

– Где Адель? – осведомился Магуайр, и мужчины вошли, по обыкновению не сняв шляп.

– Она уже в постели.

– Скажите ей, чтобы спустилась.

Они неторопливо уселись в пышно, но безвкусно обставленной, сплошь увешанной зеркалами гостиной и принялись ждать, переговариваясь шепотом. Некоторое время спустя показалась заспанная женщина лет сорока в кричаще-ярком домашнем платье из тяжелой ткани и красных комнатных туфлях.

– Мы здесь по поводу того самоубийства, что произошло здесь сегодня ночью. Что вы скажете о нем? Кто была та женщина? Как она оказалась на крыльце дома неподалеку от вас? Ну, полно, – прибавил Магуайр, когда мадам изобразила на лице негодование и оскорбленную невинность, – вам все известно. Бросьте ваши увертки! Как вышло, что она приняла яд?

– Понятия не имею, о чем вы говорите, – заявила женщина, разыгрывая полнейшее неведение. – Я не слышала ни о каком самоубийстве.

– Да будет вам, – вмешался Делаханти, – девушку нашли за углом вашего дома. Вы знаете. Мы понимаем: у вас есть связи и влиятельные знакомые, – но все же нам нужно кое-что узнать об этом деле. Ну же, будьте откровенны. Это не получит огласки. Что заставило ее принять яд?

Под пристальными взглядами полицейских женщина мгновение поколебалась и наконец сдалась:

– Ну… ну… ее бросил возлюбленный, вот и все. Она так горевала, что мы ничего не могли поделать. Я пыталась, но она и слушать не хотела.

– Возлюбленный, значит? – протянул Магуайр, будто прозвучало нечто неслыханное. – И как его звали?

– Не знаю. Ни в чем нельзя быть уверенной.

– А как ее звали… Энни? – лукаво поинтересовался Делаханти, делая вид, будто имя ему известно и спрашивает он только ради формальности.

– Нет, Эмили.

– А все же как она оказалась на том крыльце? – осведомился Магуайр самым любезным тоном.

– Джордж отнес ее, – призналась мадам, подразумевая слугу, который исполнял всевозможные ее поручения.

Затем слово за слово перед сидящими в гостиной полицейскими предстала вся печальная история, столь же безрадостная, как все сумасбродства, заблуждения и страдания этого мира.

– Сколько ей было лет?

– О, двадцать один год.

– А откуда она родом?

– Она выросла здесь, в Нью-Йорке. Думаю, однажды вечером родители заперли дверь и не впустили ее в дом.

Что-то в голосе женщины при этих словах заставило блюстителей закона вспомнить старого Рогаума и его дочь. Они совершенно забыли о ней, хотя и объявили розыск. Опасаясь слишком грубо вторгаться в тайны этого широко известного заведения, тесно связанного с политическими кругами, стражи порядка удалились и уже за дверями заговорили о втором происшествии.

– Надо бы как-нибудь рассказать об этой девушке старому Рогауму, – ехидно заметил Магуайр, обращаясь к Делаханти. – Он ведь выгнал из дому свою малышку сегодня ночью.

– Да, неплохо бы ему услышать эту историю, – отозвался второй полицейский. – Лучше будет нам, пожалуй, заглянуть туда и посмотреть, не вернулась ли его дочка. Может, она уже дома. – И они направились к лавке мясника, хотя несчастье родителей пропавшей Терезы мало их заботило.

У дверей Рогаума они снова громко постучали.

– Ну что, вернулась ваша дочь? – спросил Магуайр, когда дверь отворилась.

– Ох нет, – истерически заголосила миссис Рогаум, которая осталась совсем одна и места себе не находила. – Мой муж, он снова ушел искать ее. О боже, боже!

– Ну что ж, не будете в другой раз запирать дверь, – наставительно отвечал Магуайр, невольно вспомнив вторую историю. – Ту, другую девушку, что лежала у вас на крыльце нынче ночью, тоже однажды прогнали из дому. – Магуайр и сам был отцом дочери, и теперь ему отчего-то вздумалось читать нравоучения. – Не надо было вам так делать. А чего вы ждали? Куда, по-вашему, ей было идти, коли ее не впустили в дом?

Миссис Рогаум горестно застонала и объяснила, что в случившемся нет ее вины, да и в любом случае говорить ей такое все равно что возить уголь в Ньюкасл. Подобный совет больше пригодился бы ее мужу.

В конце концов пара полицейских направилась в участок, дабы убедиться, что разосланное ими предупреждение не осталось без внимания.

– Разумеется, – заявил сержант, – само собой. А вы что думали? – и зачитал им вслух запись в лежавшем перед ним блокноте: – «Разыскивается девушка, Тереза Рогаум. Восемнадцать лет; рост приблизительно пять футов три дюйма; светлые волосы, голубые глаза, белое полотняное платье, в волосах голубая лента. В последний раз видели с парнем по имени Олмертинг, около девятнадцати лет, рост примерно пять футов девять дюймов.

Были и другие подробности, даже более точные и важные. Надо полагать, уже больше часа все полицейские от Баттери до Гарлема и далеко за их пределами обходили длинные улицы и заглядывали в самые темные закоулки в поисках девушки в белом платье с юнцом лет девятнадцати… надо полагать.

Холзи, еще один полицейский на том участке, куда входила часть Вашингтон-сквер, заметил немало парочек в этот теплый летний вечер, с тех пор как ему указали по телефону приметы Терезы и Олмертинга, но ни одна не подходила под описание пропавших. Подобно Магуайру и Делаханти он оставался в известной мере равнодушным ко всем подобным случаям, но около трех часов ночи, когда Холзи изнывал от безделья на углу парка, к нему подошел его собрат полицейский, некий Пейзли, и в разговоре случайно упомянул пресловутую пару.

– Готов поклясться, что видел эту парочку не больше часа назад. Девушка была в белом, и мне еще показалось, что ей не хочется бродить по улицам. Тогда я, признаться, не подумал, но теперь припоминаю. Они вели себя как-то странно. По крайней мере, она. Они вошли в парк здесь, в конце Четвертой улицы.

– Так, может, нам стоит поискать их? – предложил Холзи, которому отчаянно хотелось найти себе занятие.

– Конечно, – быстро отозвался второй страж закона, и они вместе принялись внимательно осматривать окрестности, пробираясь в лунном свете между кустами и заглядывая под каждое дерево. Луна клонилась к западу, и в ее лучах блестящие от росы ветви деревьев светились серебром. Полицейские бродили среди цветов и в зарослях кустарника, искали возле фонтана, затем разошлись, и каждый пошел своей дорогой, продолжая поиски. Наконец после долгих блужданий Холзи остановился рядом с густыми яркими кустами, красноватыми даже в лунном сиянии. Тут до него вдруг донесся неясный шум голосов и звуки, похожие на приглушенные рыдания.

«Что это?» – спросил он себя, подобрался ближе и прислушался.

– Отчего вы никак не успокоитесь? – послышался первый голос. – Вас больше не впустят в дом. Теперь вы со мной, верно? Что толку слезы лить? – Ответа не последовало, но рыдания затихли. Должно быть, девушка плакала беззвучно. – Ну же, довольно. Я сумею о вас позаботиться. Мы сможем жить в Хобокене. Я знаю местечко, где мы могли бы переночевать. Все будет хорошо. – Холзи заметил какое-то движение: должно быть, говоривший потрепал девушку по плечу. – Что толку плакать? Разве вы не верите, что я вас люблю?

Полицейский между тем успел незаметно подкрасться к парочке, чтобы лучше ее разглядеть. Ему хотелось удостовериться, что это те самые молодые люди. С безопасного расстояния при свете луны он смог различить, что они сидят. Скамейка почти полностью скрывалась в высоких кустах. Юнец держал в объятиях девушку в белом платье, крепко прижимая к себе. Наклонившись вперед, чтобы лучше видеть, Холзи заметил, как парнишка целует девушку и обнимает – обнимает так, что той оставалось только уступить, хотя и с некоторой неохотой.

В другое время подобная сценка не показалась бы необычной, но теперь, глубокой ночью, заслуживала внимания. Блюститель порядка заинтересовался и подкрался поближе.

– Чем это вы тут занимаетесь? – внезапно появившись перед ними, воскликнул он, как будто сам не видел.

Застигнутая за предосудительным занятием девушка тотчас вырвалась и густо покраснела, не в силах заговорить. Молодой человек поднялся на ноги. Он заметно нервничал, но все еще храбрился.

– Ну, мы просто сидели здесь, – бросил он.

– Да? Ну, тогда назовите свое имя. Думаю, вы те, кого мы ищем. Олмертинг, не так ли?

– Да, это я, – признал юноша.

– А вас как зовут? – обратился полицейский к Терезе.

– Тереза Рогаум, – ответила та надломленным голосом и снова зарыдала.

– Что ж, вам обоим придется пойти со мной, – коротко заключил Холзи. – Капитан хочет видеть вас. – И он торжественно повел их прочь из парка.

– Зачем? – решился спросить какое-то время спустя бледный от страха Олмертинг.

– Неважно, – раздраженно отвечал служитель закона. – Идемте. Узнаете, когда придем в участок. Нам нужны вы оба. Этого достаточно.

В другом конце парка к ним присоединился Пейзли. В полицейском участке девушке предложили стул. Она безутешно рыдала в тоске и унынии, к которому, впрочем, примешивалась и доля облегчения, оттого что ее спасли от опасностей этого бесприютного мира. Приятель ее, несмотря на юный возраст, держался с вызовом, хотя и настороженно, словно дикое животное, у которого отняли добычу.

– Сходите-ка за ее отцом, – распорядился сержант, и к четырем часам утра старый Рогаум, который за ночь не прилег ни на минуту, а все продолжал беспокойно метаться по комнате, уже бежал в участок.

Бешеная ярость, владевшая им вначале, сменилась глубоким, почти невыносимым горем, но теперь мысль, что дочь его, возможно, жива и невредима, вновь подняла в его душе бурю самых противоречивых чувств, смесь гнева, страха, горечи и множества иных мучительных переживаний. Что ему делать с дочерью, если она жива? Задать ей трепку? Расцеловать? Что еще? Но когда он вбежал в участок и увидел, что его прекрасная Тереза в руках полиции, вдобавок рядом с ней подпирает стену какой-то незнакомый молодчик, тоже задержанный, старый Рогаум едва не обезумел от страха, злости и любви.

Когда же ему сказали, что этого молодого человека задержали вместе с его дочерью, в глазах мясника вспыхнула ненависть.

– Ты! Ты! – воскликнул он, испепеляя взглядом невозмутимого Олмертинга. Затем, пораженный внезапным ужасом, повернулся к Терезе: – Что ты наделала? Ох, ох! – И гневно повторил, адресуясь уже к Олмертингу: – Ты! Ты! – Он наконец почувствовал, что дочь его спасена. – Не смей приближаться к моей дочери! Я все кости тебе переломаю, ах ты, дьявол!

Мясник двинулся было в сторону взятого под стражу ухажера, но тут вмешался сержант.

– Прекратите сейчас же, – спокойно приказал он. – Забирайте свою дочь и возвращайтесь домой, или я отправлю в камеру вас обоих. Нам здесь не нужна драка. Вы меня слышали? И впредь держите свою дочь подальше от улицы, тогда она не попадет в беду. Не позволяйте ей шататься с отчаянными парнями вроде этого молодчика. – Олмертинг поморщился при этих словах. – Тогда с ней ничего не случится. Мы сами накажем виновного.

– Эй, да какая муха его укусила? – хмуро бросил Олмертинг, убедившись, что стычка с мясником ему не грозит. – Что я такого сделал? Он прогнал свою дочь из дому, разве нет? Я просто составил ей компанию: мы дожидались утра, только и всего.

– Да, всё это мы слышали, – ответил сержант, – и тебя мы тоже знаем. Ты лучше помолчи, а не то отправишься в центр города и предстанешь перед судьей. Я не желаю слушать твою болтовню. – И все же он сердито велел мяснику уходить.

Но старый Рогаум ничего не слышал. Он вернул свою дочь. Тереза не умерла, и даже, насколько он понял, добродетель ее не пострадала. Он испытывал смешанные чувства и никак не мог решить, что делать.

На углу возле мясной лавки они повстречали бдительного Магуайра, который еще не сменился с поста и по-прежнему томился бездельем. Увидев, что Рогаум нашел свою Терезу, он обрадовался, но его тотчас обуял дух морализаторства.

– Больше не прогоняйте ее из дому! – изрек он важно. – Как раз это и привело ту, другую девушку к вам на крыльцо, вы сами знаете!

– Что, что? – спросил Рогаум.

– Я говорю, что ту, другую девушку не впустили в родительский дом. Вот почему она покончила с собой.

– Ах, я знаю, – пробормотал себе под нос дородный немец, который и не собирался прогонять Терезу из дому. Он все еще сомневался, как поступить, пока не вернулся с дочерью домой, где их встретила безутешная мать. Заливаясь слезами, она бросилась к Терезе. Тогда Рогаум и решил проявить разумную снисходительность.

– Та девушка была похожа на тебя, – сказала старая мать недоумевающей Терезе, которая ничего не знала о трагедии, разыгравшейся у самого порога их дома, об этом наглядном уроке жизни. – Она выглядела совсем как ты.

– Я не стану пороть тебя сейчас, – торжественно произнес старый мясник, слишком довольный, чтобы думать о наказании, после того как ему довелось пережить самые немыслимые ужасы. – Но больше не уходи из дому. И нечего тебе так поздно бродить по улицам. Я этого не потерплю. А тот бездельник пусть только попробует явиться сюда! Уж я с ним разделаюсь!

– Нет-нет, – со слезами на глазах запричитала тучная мать, гладя дочь по волосам. – Она больше не сбежит, нет-нет. – В эту минуту старая миссис Рогаум воплощала в себе всю материнскую любовь и заботу.

– Но ведь вы не впустили меня в дом, и что мне было делать? – возразила Тереза. – Мне некуда было пойти. Чего вы от меня хотите? Я не собираюсь сидеть дома целыми днями.

– Я с ним расправлюсь! – бушевал Рогаум, изливая весь свой гнев на трусливого возлюбленного дочери. – Пусть только покажется здесь! Я живо упрячу его за решетку!

– О, он не такой уж дурной человек, – сказала Тереза матери. Теперь, после благополучного возвращения домой, она превратилась едва ли не в героиню. – Это мистер Олмертинг, сын торговца писчебумажными товарами. Они живут в соседнем квартале.

– И не смей больше докучать той девушке, – напутствовал сержант молодого Олмертинга час спустя, когда решил его отпустить. – А если вздумаешь ослушаться, мы тебя задержим, и ты проведешь полгода в тюрьме. Ты меня слышал?

– Да не нужна мне она, – грубо, язвительно бросил юнец. – Сдалась мне его драгоценная дочка, пускай забирает ее себе. Чего же он хотел, когда выгнал ее из дому? Лучше бы им не запирать больше дверь, вот что я скажу. А мне до нее дела нет.

– Проваливай! – прикрикнул сержант, и юный Олмертинг поспешил прочь.

Пропавшая Фиби

Перевод В. Агаянц

Они жили вместе в краю, который некогда процветал, хотя лучшая пора его миновала, примерно в трех милях от одного из тех маленьких городков, где население не растет, а лишь неуклонно убывает. Места те заселены были негусто: если и попадалось тут жилье, то не чаще, чем одно на пару миль; повсюду кругом тянулись кукурузные и пшеничные поля да пашни под паром, в иной год засеянные аржанцем и клевером. Их дом был наполовину бревенчатым срубом, наполовину каркасным строением; старую его часть сложил из бревен еще дед Генри. Новую же пристройку, теперь обветшалую, источенную временем и побитую дождями, с щелями между досками, в которых порой подвывал ветер, и сыроватую, хотя несколько тенистых вязов и ореховых деревьев придавали ей живописный и трогательный вид, навевая воспоминания о прошлом, соорудил сам Генри, когда ему был двадцать один год и он только что женился.

Было это сорок восемь лет назад. Старая, как и сам дом, тронутая плесенью мебель казалась напоминанием о былых днях. Возможно, вам доводилось видеть этажерки вишневого дерева с витыми ножками и ребристым верхом. Там стояла такая. Была здесь и старомодная кровать под пологом, на четырех столбиках с шишечками и резными завитушками, печальное подобие своего дальнего предка времен короля Якова[5]. Такое же высокое широкое бюро из вишни было сделано добротно, но выглядело потертым и отдавало затхлостью. Свинцово-серый с розовым лоскутный ковер, покрывавший пол под этими стойкими образцами долговечной мебели, истрепался и выцвел; Фиби Энн соткала его своими руками за пятнадцать лет до смерти. Скрипучий деревянный ткацкий станок, на котором его создали, стоял теперь, словно пыльный скелет, рядом со сломанным креслом-качалкой, источенным червями платяным шкафом – бог знает каким древним, – с запачканной известью скамейкой, что когда-то служила подставкой для цветочных горшков на крыльце, и прочими одряхлевшими предметами домашней утвари в восточной комнате, пристроенной к так называемой основной части дома. Здесь хранилась всевозможная старая рухлядь: отжившая свой век сушилка для белья с двумя треснувшими прутьями; разбитое зеркало в старинной раме из вишни, которое сорвалось с гвоздя и раскололось за три дня до смерти их младшего сына Джерри; настенная вешалка для шляп, крючки которой украшали когда-то фарфоровые головки, и швейная машинка, незатейливое устройство, давно уступившее первенство своим молодым соперницам, представительницам нового поколения.

Фруктовый сад за восточной стеной дома был полон узловатых старых яблонь, корявые, изъеденные червями стволы и ветви которых густо заросли зеленым и белым лишайником, отчего в лунном свете деревья мерцали печальным зеленовато-серебристым сиянием. Крыши приземистых надворных строений, где когда-то обитали куры, пара лошадей, корова да несколько свиней, местами покрылись мхом, а со стен так давно облупилась краска, что доски их подгнили, разбухли и сделались серо-черными. Передняя изгородь со скрипучей покосившейся калиткой и боковые ограды из перекрещенных жердей и брусьев пребывали в таком же плачевном состоянии. Собственно, они состарились вместе с обитателями дома, старым Генри Райфснайдером и его женой Фиби Энн.

Эти двое жили здесь с тех самых пор, как поженились – тому минуло сорок восемь лет, – а Генри и того дольше, с самого детства. Его отец с матерью были уже в летах, когда он еще юнцом впервые влюбился и решил жениться. Родители предложили ему привести жену в их дом, так Генри и поступил. Его отец и мать прожили вместе с сыном и невесткой десять лет, прежде чем умерли; Генри и Фиби остались одни со своими пятью стремительно растущими детьми. С того дня много всего случилось. Из семи детей, которых они произвели на свет, трое умерли; дочь переехала в Канзас, сын – в Су-Фолс, и после никто о нем больше ничего не слышал; еще один сын обосновался в Вашингтоне, а последняя из дочерей жила в том же штате, что и Генри с Фиби, их разделяло всего пять округов, но, поглощенная собственными заботами, она редко вспоминала о родителях. Полностью оторванные от родительского дома временем и рутиной обыденной жизни, которая никогда их не привлекала, дети, куда бы ни забросила их судьба, мало задумывались о том, как обстоят дела у отца с матерью.

Старый Генри Райфснайдер и его жена Фиби были любящей парой. Возможно, вы знаете, как это бывает с простыми, бесхитростными натурами, которые прирастают, точно лишайник, к камням жизненных обстоятельств и терпеливо проживают отведенный им срок, пока не обратятся в прах. Большой мир громко заявляет о себе, но им он ни к чему. Разум их не стремится к заоблачным высотам. Фруктовый сад, луг, кукурузное поле, свинарник да курятник – все, что их занимает. Когда созревает пшеница, ее жнут, а затем молотят; когда стебли кукурузы буреют и теряют блеск, их срезают и скирдуют; когда набирают силу посевы аржанца, его косят и складывают в копны. Потом приходит зима, нужно везти на рынок зерно, пилить и колоть дрова, заботиться об очаге и о пище, изредка заниматься починкой и наведываться в гости. Помимо этих забот да перемен погоды – снегопада, дождей и погожих дней – в их жизни нет ничего неожиданного, ничего значительного. Остальной мир представляется им далекой безумной фантасмагорией, мерцающей, как северное сияние в ночи, едва различимой, неясной, словно звяканье коровьих колокольчиков вдали.

Старый Генри и жена его Фиби любили друг друга, насколько это возможно для двух уже немолодых людей, которым не осталось в жизни ничего иного, кроме как любить. Ему сравнялось семьдесят, когда она умерла. Это был сухощавый старик с жесткими черными с проседью волосами и клочковатой неряшливой бородой, чудаковатый и вздорный. Он смотрел на вас своими тусклыми, водянистыми рыбьими глазами с гусиными лапками темно-бурых морщин в уголках. Одежда его с отвисшими карманами и непомерно широким воротом, растянутая и вытертая на коленях и локтях, выглядела, как и у многих фермеров, потрепанной, мешковатой и неказистой. Фиби Энн, тощая как жердь и нескладная, в лучшем своем наряде – видавшем виды черном платье и с черной шляпой на голове – казалась бледной тенью женщины. Шло время, теперь им приходилось заботиться только о себе, и двигались они все медленнее, а работали все меньше. Из пяти свиней, которых они держали, остался один поросенок, а единственная лошадь, которую сохранил за собой Генри, была сонной скотиной, не слишком откормленной и не особенно чистой. Куры, в прежние времена водившиеся здесь в избытке, почти все исчезли, причиной были хорьки, лисы и недостаток должного ухода, что влечет за собой болезни. Некогда ухоженный сад казался теперь жалким бесформенным своим подобием. Вьющиеся растения, цветы и клумбы, украшавшие когда-то окна и двор, превратились в глухие заросли. Было составлено завещание, разделившее маленькое, истерзанное налогами владение поровну между оставшимися четырьмя детьми, так что в действительности оно не представляло интереса ни для одного из них. И все же супруги жили вместе в мире и согласии, разве что порой старый Генри становился уж очень раздражительным, начинал брюзжать по пустякам: дескать, что-то не сделано или лежит не на месте.

– Фиби, где мой секач? Почему ты никак не оставишь мои вещи в покое?

– Лучше замолчи, Генри, – предупреждала его жена скрипучим, визгливым голосом. – А если не замолчишь, я уйду от тебя, так и знай. Вот когда-нибудь соберусь и уйду отсюда, и с чем ты тогда останешься? У тебя никого нет, и некому присматривать за тобой, кроме меня, так что веди себя как следует. Твой секач на каминной полке, где он всегда и лежал, если только ты сам его куда-то не подевал.

Старый Генри хорошо знал, что жена ни за что его не оставит, но временами задумывался, что будет делать, если она вдруг умрет. Только этого ухода он и боялся. Когда Генри по вечерам забирался на стул, чтобы завести старинные часы с длинным маятником, весившие вдвое больше его самого, или отправлялся проверить перед сном, заперты ли передняя и задняя двери дома, его утешала мысль, что Фиби здесь, лежит, как полагается, на своей половине кровати, и, если ночью он беспокойно заворочается во сне, она будет рядом и спросит, в чем дело.

– Лежи спокойно, Генри! Что ты крутишься, словно цыпленок?

– Мне не спится, Фиби.

– И все равно нечего так вертеться. Дай мне поспать.

Обычно подобные разговоры приносили Генри благостное сонное успокоение. Если нужно было принести жене ведро воды, он с радостью приносил, хотя неизменно ворчал, а если Фиби поднималась первой, чтобы разжечь очаг, он замечал, что дрова наколоты и сложены так, чтобы были под рукой. Они жили в согласии, разделив между собой свой незамысловатый мир.

Однако с течением лет в их доме все реже бывали гости. На десять миль окрест они были известны как старые миссис и мистер Райфснайдер, добрые, хотя не особенно ревностные христиане, люди честные, но чересчур дряхлые, чтобы представлять теперь хоть какой-то интерес. Писание писем стало для них почти непосильным бременем, поддерживать связи, даже просто иногда давать о себе знать, было им слишком сложно, хотя временами они еще получали письма от дочери из Пембертона. Иногда к ним заглядывал какой-нибудь старый приятель с пирогом или печеньем, жареным цыпленком или уткой, а то и просто так проведать, убедиться, что все у них хорошо, но даже эти дружеские визиты случались теперь нечасто.

Однажды в начале весны миссис Райфснайдер – ей в ту пору сравнялось шестьдесят четыре года – заболела, а вскоре легкий жар сменился какой-то неведомой хворью, которая, в силу возраста больной, не поддавалась лечению. Старый Генри поехал в соседний городок Суиннертон и привез с собой врача. Собрались добрые знакомые и взяли на себя заботы о Фиби Энн. Потом в одну из холодных весенних ночей она умерла, и старый Генри, окутанный гнетущим туманом тоски и неуверенности, проводил ее до ближайшего кладбища, неприглядного клочка земли с редкими сосенками. Конечно, Генри мог бы перебраться к дочери в Пембертон или позвать ее к себе, но это представлялось ему чересчур хлопотным, а он был слишком измотан, у него не осталось сил на то, чтобы что-то менять в своей жизни. Сразу же после похорон некоторые из друзей предлагали ему пожить у них первое время, но он решил, что это ни к чему. Генри был уже стар и так привык к заведенному порядку, так привязался к месту, где провел всю жизнь, что даже подумать не мог об отъезде. Ему хотелось остаться рядом с землей, где покоилась теперь его Фиби, и его нисколько не заботило, что теперь ему предстоит жить в одиночестве. Он известил детей о смерти матери, и те предложили позаботиться о нем, если он переедет, но Генри отказался.

– Я и один обойдусь, – твердил он старому доктору Морроу, который приходил к его жене, пока та болела. – Стряпать я немного умею, к тому же мне всего-то и нужно, что кофе да хлеб по утрам. Я отлично справлюсь. Просто оставьте меня в покое.

Наконец после долгих уговоров, призывов и советов его все же оставили одного, правда, прежде снабдили запасами кофе, бекона и испеченного хлеба – эту помощь он счел уместной и согласился-таки принять. Какое-то время он бездумно сидел на крыльце под весенним солнцем, погруженный в уныние. Потом попытался оживить в себе интерес к фермерству, заняться делом и избавиться от мыслей, вернувшись к работе в поле, которую в последнее время совсем забросил. И все же тоскливо было приходить вечером или днем в пустой дом, где все напоминало о Фиби, но не было ее самой. Мало-помалу он запрятал подальше кое-что из ее вещей. Поздними вечерами Генри садился возле лампы и читал какую-нибудь газету из тех, что ему изредка попадались, или главы из Библии, которую годами не раскрывал, но занятия эти приносили ему мало утешения. Чаще он просто сидел, прижав ладонь ко рту, смотрел в пол и думал о том, что случилось с женой и как скоро умрет он сам. По утрам он долго возился, готовя себе кофе, а вечером поджаривал немного бекона, но есть ему не хотелось. Раковина, в которой он так долго жил, внезапно опустела, и обступившие ее призраки причиняли неизбывную боль. Так он и жил, погруженный в уныние, пока через несколько месяцев не произошла перемена.

Это случилось однажды ночью. К тому времени Генри успел обойти дом, запереть обе двери, переднюю и заднюю, завести часы, задуть лампу – словом, совершить привычный ритуал, который исполнял годами изо дня в день; затем он улегся в постель – не столько для того, чтобы поспать, скорее чтобы подумать. Ночь выдалась лунная. С кровати, где лежал старый Генри, виден был заросший зеленым лишайником сад, окутанный призрачным серебристым сиянием. Лунный свет вливался в обращенные на восток окна, дрожал на стеклах, бросая отражения на дощатый пол, и в полумраке комнаты проступали очертания старой, так хорошо ему знакомой мебели. Как и всегда, Генри думал о Фиби, о давних временах, когда оба они были молоды, об ушедших детях и о том, какую жалкую жизнь он теперь влачит. В доме и вправду царило запустение. Разбросанное в беспорядке постельное белье не отличалось чистотой, стирка плохо удавалась Генри. Сказать по правде, она внушала ему ужас. Вдобавок протекала крыша, отчего вещи мокли, пропитывались сыростью и не просыхали неделями, а Генри все глубже погружался в уныние и безучастно наблюдал, как хозяйство приходит в упадок, не в силах заставить себя встряхнуться, сделать хоть что-то. Он предпочитал медленно расхаживать от стены к стене или сидеть и размышлять.

Так или иначе, в ту ночь он заснул около двенадцати, а часа в два проснулся снова. Луна к тому времени висела уже над западной частью дома, лучи ее пронизывали окна гостиной и примыкавшей к ней кухни. Темные силуэты мебели – стола, придвинутого к нему стула, на спинке которого висела куртка, полуоткрытой кухонной двери и лампы рядом со свернутой газетой – отбрасывали причудливые тени, складывавшиеся в явственную картину: Генри увидел Фиби. Она сидела, склонившись над столом, – ему часто доводилось видеть ее в этой позе. Его бросило в дрожь. Неужели это она? Или ее призрак? Он никогда не верил в привидения, и все же… Генри пристально вгляделся в окутанную полумраком фигуру и почувствовал в затылке странное покалывание, а его седые волосы встали дыбом. Затем он сел на постели. Фигура не двигалась. Он спустил с кровати тощие ноги и немного посидел, глядя на нее и раздумывая, возможно ли, что это и впрямь Фиби. В прошлом они часто заводили разговоры о призраках, видениях и всевозможных предзнаменованиях, но никогда не верили, что подобные вещи существуют. Жена его вовсе не воображала, будто после смерти душа ее бесплотным призраком станет бродить по земле. Свою загробную жизнь она представляла себе иначе, пусть и довольно туманно, но уж по крайней мере надеялась попасть в рай, откуда праведники не возвращаются. И вот она здесь, склонилась над столом в своей черной юбке, с шалью на плечах, и луна освещает ее бледный профиль.

– Фиби, – позвал он, дрожа всем телом, и вытянул вперед костлявую руку. – Ты вернулась?

Фигура осталась неподвижной. Генри поднялся и нерешительно побрел к двери, не отрывая от Фиби взгляда. Но когда он приблизился, видение распалось на части, предметы в комнате приняли свой первоначальный вид: глазам его предстала старая куртка, висевшая на высокой спинке стула, лампа рядом со свернутой газетой и полуотворенная дверь. Генри замер с открытым ртом.

«Ну и ну, – сказал он себе. – Я готов был поклясться, что вижу ее». Он как-то странно, рассеянно провел рукой по волосам, нервное напряжение немного отпустило его. Исчезнувшее видение навело Генри на мысль, что Фиби может еще вернуться.

Встреча с призраком взбудоражила его до крайности, все его мысли занимала теперь покойная жена, вдобавок и годы давали себя знать, так что когда на другую ночь он посмотрел в окно возле своей кровати, откуда виден был курятник, свинарник и край сарая, где держали телегу, ему показалось, что внизу, в легкой туманной дымке, стлавшейся над влажной землей, он снова заметил Фиби. Это был всего лишь клок тумана, испарения, поднимавшиеся от земли прохладной ночью после теплого дня, одно из тех причудливых облачков, что вырастают, словно маленькие белые кипарисы, и тают в воздухе. При жизни Фиби обычно пересекала двор в этом самом месте, выходила через кухонную дверь к хлеву и бросала свиньям отходы, оставшиеся после стряпни, вот и теперь она снова стояла там. Генри сел на постели и боязливо, настороженно принялся разглядывать призрачную фигуру, его била нервная дрожь. Жизненный опыт убеждал его, что это невозможно, и все же, охваченный радостным волнением, он готов был поверить: духи существуют; должно быть, Фиби думала о нем, тревожилась, оттого что он остался совсем один, и потому вернулась. А что ей было делать? Как еще могла она выразить свои чувства? Надо думать, она поступила так по доброте душевной; Фиби всегда нежно заботилась о нем, вот и решила подать ему знак. Генри трясся, не сводя глаз с неясной тени, пока легкий порыв ветра не отнес ее к изгороди, где она растаяла.

Дней десять спустя, ночью, когда старый Генри спал, жена явилась в третий раз. Она подошла к его постели и положила руку ему на голову.

– Бедный Генри! – произнесла она. – Плохи твои дела.

Генри тотчас проснулся; ему показалось, будто он и вправду видит, как темная призрачная фигура выходит из спальни в гостиную. Он прищурился, силясь рассмотреть силуэт, и вокруг черного пятна перед его глазами заплясали светящиеся точки. Ошеломленный, он поднялся с кровати и принялся расхаживать по холодной комнате из угла в угол, уже не сомневаясь, что Фиби снова приходила к нему. Если хорошенько все обдумать и дать ей понять, как отчаянно она ему нужна, эта добрая женщина вернется и скажет, как быть. Может, она хотя бы станет проводить с ним больше времени по ночам, и ему будет уже не так тоскливо, не так невыносимо одиноко.

Когда вы стары и немощны, легко переступить тонкую грань между обманом чувств и галлюцинацией, это со временем и случилось с Генри. Ночь за ночью он ждал прихода жены. Однажды, увлеченный своими странными фантазиями, он вообразил, что видит, как какой-то бледный свет движется по комнате, а в другой раз ему почудилось, будто Фиби бродит по ночному саду. Как-то утром, когда ему стало совсем уж невмоготу от одиночества, он вдруг проснулся с мыслью, что Фиби вовсе не умерла. Как он пришел к этому заключению – трудно сказать. Генри потерял рассудок. Выдумка заняла место действительности в его голове. Теперь ему ясно представлялось, что у них с Фиби вышла нелепая ссора. Он упрекнул ее за то, что куда-то подевалась его трубка, и жена ушла. В его больном воображении шутливая угроза Фиби уйти, если он не станет вести себя как подобает, осуществилась.

– Уверен, я смогу тебя вернуть, – неизменно отвечал он, а Фиби грозила с кудахтающим смешком:

– Если я когда-нибудь уйду от тебя, ты нипочем меня не найдешь. Уж я выберу такое место, где ты меня не отыщешь.

Проснувшись в то утро, Генри не стал, как обычно, разводить огонь, молоть себе кофе и нарезать хлеб, что за последнее время вошло у него в привычку; он думал только о том, как ему отыскать жену, как уговорить ее вернуться. Не так давно он избавился от единственной своей лошади, рассудив, что та больше ему не нужна, а держать ее слишком обременительно. Генри оделся и снял с вешалки мягкую фетровую шляпу, затем схватил черную гнутую трость, которую всегда держал за дверью, и быстро зашагал в сторону ближайших соседей – поиски Фиби он решил начать с них; впервые за долгое время глаза его блестели оживлением и решимостью. Башмаки его звучно ступали по пыльной земле, а черные с сединой пряди волос, уже изрядно отросшие, траурной бахромой выбивались из-под шляпы и взлетали ореолом вокруг головы. Полы короткой куртки развевались при ходьбе, бледные руки казались высохшими, бескровное лицо осунулось.

– Здравствуй, Генри! Куда это ты собрался с утра? – приветствовал его Фармер Додж, который вез пшеницу на рынок и встретился ему на проезжей дороге. Он не видел старого Райфснайдера уже несколько месяцев, со дня похорон, и теперь удивился, что тот выглядит бодрым и оживленным.

– Ты, случаем, не встречал Фиби? – вскинул голову и вопрошающе посмотрел на него старик.

– Какую Фиби? – недоуменно отозвался Фармер Додж, который в первую минуту не понял, что речь идет о покойной жене Генри.

– Какую? Мою жену Фиби, разумеется. А о какой еще Фиби, по-твоему, я говорю? – Старый фермер одарил соседа жалким колючим взглядом из-под косматых седых бровей.

– Ну, надо думать, ты шутишь, Генри? – спросил здоровяк Додж, мужчина дородный, с грубоватым гладким красным лицом. – Ты ведь не о жене своей говоришь, верно? Она же умерла.

– Умерла? Ерунда! – фыркнул помешавшийся Райфснайдер. – Она ушла из дома нынче утром, пока я спал. Жена всегда вставала пораньше и разводила огонь, а теперь ушла. Вчера вечером мы немного повздорили – думаю, в этом все дело. Но я ее найду, будь уверен. Верно, она у Матильды Рейс, вот куда она отправилась.

С этими словами Генри поспешно зашагал дальше по дороге, а пораженный Додж еще долго в изумлении глядел ему вслед.

– Да будь я проклят! – громко сказал он себе. – Старик совсем свихнулся. Бедняга уже в годах и, как видно, выжил из ума. Придется сообщить властям. – Додж решительно щелкнул кнутом. – Но! Пошла! – крикнул он и поехал прочь.

Райфснайдер никого не встретил в этом малолюдном краю, пока не подошел к выбеленному забору Матильды Рейс и ее мужа, чье жилище стояло милях в трех от его фермы. По пути он миновал несколько других домов, но, увлеченный своей болезненной фантазией, не обратил на них внимания. Его жена хорошо знала Матильду и наверняка скрывалась здесь. Он отворил дощатую калитку, от которой тянулась дорожка к дому, и, тяжело ступая, поспешил к дверям.

– А-а, мистер Райфснайдер! – На стук его приоткрылась дверь, и выглянула сама старая Матильда, женщина тучная, но крепкая. – Что вас привело сюда с утра пораньше?

– Фиби здесь? – строго потребовал ответа Генри.

– Какая Фиби? Что еще за Фиби? – отозвалась миссис Рейс, немало удивленная его невесть откуда взявшейся живостью.

– Моя Фиби, конечно. Моя жена Фиби, какая же еще. Так она здесь, у вас?

– Боже милостивый! – ахнула миссис Рейс и, раскрыв рот, замолчала. – Ах вы, бедняга! Выходит, тронулись умом. Заходите-ка вы в дом и присаживайтесь. Я сварю вам кофе. Понятное дело, вашей жены здесь нет, но вы захотите, посидите. Немного погодя я найду ее и приведу к вам. Я знаю, где она.

Старый фермер переступил порог, взгляд его смягчился. Этот бледный худой мужчина в потертых брюках казался глубоким старцем, и миссис Рейс прониклась к нему острой жалостью. Генри снял шляпу и робко, неуверенно положил ее к себе на колени.

– У нас случилась ссора вчера вечером, и Фиби ушла от меня, – признался он.

– Боже, боже! – вздохнула миссис Рейс, когда вышла на кухню, где ей не с кем было поделиться своим изумлением. – Бедняга! Теперь кто-то должен за ним присматривать. Нельзя позволить ему вот так бродить по округе и искать свою покойную жену. Это ужасно.

Она приготовила ему кофе, выставила на стол только что испеченный хлеб и свежее масло, потом достала свое лучшее варенье, поставила вариться пару яиц и принялась искренне, от чистого сердца сочинять небылицы.

– Вы оставайтесь, дядюшка Генри, пока не вернется Джейк, а тогда я сразу же пошлю его искать Фиби. Думаю, она, скорее всего, уехала в Суиннертон с кем-то из знакомых. Как бы то ни было, мы непременно ее найдем. А вы пока выпейте кофе да поешьте хлеба. Вы, должно быть, устали. Сегодня утром вы проделали немалый путь. – Она хотела посоветоваться с Джейком, «ее мужчиной», и, возможно, попросить его уведомить власти.

Миссис Рейс хлопотала, размышляя о превратностях жизни, пока старый Райфснайдер теребил бледными пальцами поля шляпы, а потом рассеянно ел все, что ему подавала хозяйка. Однако думал он только о жене, а поскольку в доме Рейсов ее не оказалось и она так и не появилась, неясные мысли его перекинулись к семейству Мюррей, чья ферма находилась далеко в стороне от этого места. Немного погодя он решил, что не станет дожидаться, пока Джейк Рейс отыщет его жену, а сам отправится на ее поиски. Он должен найти Фиби и убедить ее вернуться домой.

– Что ж, я пойду, – сказал он, поднимаясь и как-то странно озираясь по сторонам. – Сдается мне, она вовсе здесь не показывалась. Думаю, она отправилась к Мюрреям. Я не буду больше ждать, миссис Рейс. Дома сегодня еще полно работы. – И, невзирая на все протесты хозяйки, старый Генри вышел за калитку и зашагал по пыльной дороге под жарким солнцем, стуча тростью по земле.

Два часа спустя его бледная фигура появилась на пороге дома Мюрреев; запыленный и потный, Генри Райфснайдер был полон нетерпения. Он прошел пешком добрых пять миль, уже наступил полдень. Озадаченные супруги лет шестидесяти, выслушав его странные вопросы, тоже поняли, что он безумен. Они уговорили Генри остаться пообедать, собираясь позже сообщить обо всем властям и решить, что можно предпринять, однако тот, хотя и согласился немного перекусить, не стал задерживаться надолго и снова отправился в путь, уже к другой отдаленной ферме, куда влекли его навязчивые мысли о скопившихся дома делах и мучительная тоска по Фиби. Так прошел этот день, а за ним и следующий, и еще один, и круг поисков Генри все расширялся.

Путь, который приводит человека к положению чудака, чьи выходки нелепы, хотя и безобидны, в подобных сообществах зачастую извилист, жалок и достоин сострадания. В тот день, как уже говорилось, Райфснайдер обошел еще несколько домов, задавая свои странные вопросы, и повсюду тянулся за ним шлейф удивления, сочувствия и жалости. И хотя о старике сообщили властям – самому окружному шерифу, – тот не счел нужным его задерживать. Когда же те, кто знал старого Генри многие годы, задумались о состоянии лечебницы для душевнобольных, где из-за нехватки средств царило чудовищное запустение, а людей содержали в ужасающих условиях, его решили оставить на свободе; вдобавок довольно скоро обнаружилось, что после дневных поисков он мирно возвращается в свое пустое жилище, чтобы посмотреть, не вернулась ли жена, и в одиночестве предается невеселым раздумьям до утра. Кто решился бы упрятать под замок еще бодрого худого старика с седеющими волосами, который только лишь стремился найти свою жену и держался дружелюбно, задавая свои простодушные вопросы, тем более что в прошлом он был хорошо известен как человек славный и надежный, всегда готовый прийти на помощь? Те, кто знал его лучше других, охотно согласились, что следует позволить ему бродить на воле. Беззлобный чудак никому не причинил бы вреда. Многие стремились помочь ему, предлагали еду, старую одежду, всевозможные хозяйственные мелочи – по крайней мере, вначале. Однако со временем фигура его примелькалась, и появления старика стали если не обыкновенным делом, то привычной странностью, а ответы: «Нет, Генри, я ее не видел» или «Нет, Генри, сегодня она не заходила» – звучали все чаще.

В последующие несколько лет его несуразную фигуру, бредущую по пыльным и раскисшим дорогам под солнцем и дождем, временами видели в самых странных и неожиданных местах, где он вел свои бесконечные поиски. Соседи и те, кто слышал историю Генри, охотно делились с ним своими запасами съестного, но со временем недоедание сказалось на его облике, ибо бродил он много, а ел мало. Чем больше скитался он по проезжим дорогам, тем глубже погружался в свои странные фантазии и тем труднее было ему возвращаться из странствий, поскольку с каждым разом он забредал все дальше и дальше. В конце концов он начал понемногу брать из дома кое-какую утварь, собирать ее в небольшой узелок и таскать с собой, чтобы избавить себя от необходимости возвращаться. В довольно вместительный старый жестяной кофейник он положил маленькую жестяную кружку, нож, вилку и ложку, а также немного соли и перца; к ручке кофейника привязал снаружи жестяную тарелку с пробитой на краю дырочкой, в которую продел бечевку. Тарелку эту легко было снять с бечевки и использовать вместо походного стола. Ему не составляло труда добыть ту скудную пищу, которой он довольствовался, об этой малости Генри просил без колебаний и держался со сдержанным, едва ли не монашеским достоинством. Мало-помалу волосы его все больше отрастали, некогда черная шляпа стала землисто-бурой, одежда обветшала и пропылилась.

Три года скитался старый Райфснайдер, и никто не знал, как далеко случалось ему забрести, как удавалось переживать бури и холод. Никто не видел, как он по простому деревенскому разумению и расчету укрывался в стоге сена или устраивался возле какой-нибудь домашней скотины, чье теплое тело защищало его от холода, а вялый ум не противился безобидному присутствию старика. Временами его спасали от дождя выступы скал и кроны деревьев, не обходил он вниманием и приветливые сеновалы или амбары с зерном.

Галлюцинации и навязчивые фантазии принимают порой самые причудливые формы. Бродя от дома к дому и неизменно терпя неудачу, Генри пришел к мысли, что хотя его Фиби, возможно, и не скрывается на одной из ферм, куда он заходил, она все же где-то поблизости и слышит его зов. Поэтому от терпеливых расспросов он перешел к призывам, его печальные вопли оглашали по временам тихие равнины и гряды холмов; тонкий голос Генри разносился гулким эхом: «О-о-о! Фиби! О-о-о! Фиби!» Безумные крики эти звучали так жалобно, что многие фермеры и пахари даже издали узнавали их и говорили: «Вот идет старый Райфснайдер».

И вот еще что смущало Генри: за минувшие годы он не одну сотню раз обошел всю округу, снова и снова заглядывая в каждый дом, и теперь не знал, куда ему податься. Он уже не намечал, где будет искать жену, кого расспрашивать о ней. Больше всего мучений доставляли ему перекрестки, где сходились две, а то и три дороги, ведущие в разных направлениях. Генри приходил в замешательство, сделать выбор становилось со временем все труднее. Разрешить эту сложную проблему помогла ему новая безумная фантазия. Призрак Фиби, а может быть, какой-то добрый дух, божество природы, ветра или воздуха подскажет, куда идти. Если встать на скрещении дорог, зажмуриться, трижды повернуться на месте и дважды прокричать: «О-о-о! Фиби!», а затем бросить трость прямо перед собой, она точно укажет путь к жене; должно быть, одна из тех таинственных сил направит ее полет и заставит упасть! И какое бы направление ни указала трость, даже если, как нередко и случалось, ему приходилось возвращаться той же дорогой, по которой он только что пришел, или идти через поля, старый Генри не настолько повредился рассудком, чтобы не дать себе времени продолжить поиски, прежде чем снова начать громко звать Фиби. Видения уверяли его, что когда-нибудь он непременно ее найдет. Бывало, у него болели стертые ноги, по временам нападала слабость, случалось ему останавливаться, чтобы вытереть изборожденный морщинами лоб в часы зноя или зябко похлопать себя по плечам на морозе. Иногда, бросив трость и обнаружив, что она указывает туда, откуда он минуту назад пришел, Генри устало, с философским терпением качал головой, будто размышлял о непостижимой воле Провидения или о злом роке, а затем торопливо пускался в путь. В конце концов его странную, нескладную фигуру стали узнавать в самых отдаленных уголках трех или четырех округов. Старый Райфснайдер вызывал жалость. Слава его была велика.

Недалеко от маленького городка под названием Уотерсвилл в Грин-Каунти, милях в четырех от этого скромного центра деловой жизни, была густо заросшая деревьями скала, известная в тех местах как Ред-Клифф; обрывистый склон ее, отвесная стена из красного песчаника, наверное, в сотню футов высотой, нависал над лежавшей далеко внизу (в полумиле, а то и больше) долиной, где простирались тучные поля кукурузы и фруктовые сады. С противоположной стороны к обрыву вел пологий косогор с леском из берез, карий и ясеней, который причудливо пересекали под разными углами следы тележных колес. Старый Райфснайдер так привык теперь к открытым просторам, что в погожие дни имел обыкновение устраиваться на ночлег в таких рощицах, как эта, и поджаривать себе бекон или варить яйца у подножия какого-нибудь дерева, прежде чем улечься спать. Временами неглубокий беспокойный сон его обрывался, едва начавшись, и Генри шел всю ночь. Но куда чаще, разбуженный лунным светом, резким шелестом ветра в листве или любопытным ночным зверьком, сидел и размышлял, а после продолжал свои поиски под луной и во тьме. Странное, полудикое, свирепое с виду, но совершенно безобидное создание, он испускал вопли на безлюдных скрещениях дорог, глядел на темные дома с закрытыми ставнями и брел туда, где надеялся отыскать свою Фиби.

То затишье, что наступает в два часа пополуночи, когда биение сердца земного шара ненадолго замирает, неизменно прерывало сон старого Генри, хоть он не всегда пускался в путь, а нередко сидел и предавался раздумьям в темноте или под звездами. Порой в его воспаленном мозгу возникали видения: ему чудилось, будто среди деревьев мелькает фигура его покойной жены, – тогда он вскакивал и бросался за ней, прихватив с собой трость и нехитрую походную утварь, неизменно перевязанную бечевкой. Когда ему казалось, что Фиби слишком уж легко ускользает от него, Генри пускался бежать или умолял ее вернуться; иногда воображаемая фигура внезапно исчезала из виду, тогда он в страхе останавливался и, глубоко огорченный, сокрушался о непреодолимых препятствиях, возникших на его пути.

На седьмой год этих безнадежных скитаний, в начале весны, такой же, как та, что стала последней для его жены, старый Райфснайдер подошел как-то вечером к рощице на косогоре перед скалой Ред-Клифф. Сюда привел его магический жезл – трость, подброшенная в воздух на перекрестке. Генри прошел много-много миль. Был уже одиннадцатый час, и он очень устал. Долгие странствия и недостаток пищи истощили его, он казался тенью прежнего себя. Теперь уже не столько физическая крепость, сколько стойкость духа поддерживала в нем жизнь. В тот день он почти ничего не ел и, измученный, уселся на траве в темноте, чтобы отдохнуть, а возможно, и поспать.

В этом месте его охватило странное, неясное чувство, что жена где-то рядом. Теперь уже недолго осталось ждать, заверил он самого себя, хотя многие месяцы все его поиски были тщетными, скоро он ее увидит, поговорит с ней. Какое-то время спустя он забылся сном, склонив голову на колени. В полночь взошла луна, а в два часа пополуночи, когда сон его был особенно чуток, большой серебряный диск ее сиял между ветвями деревьев на востоке. Свет был таким ярким, что Генри открыл глаза; серебристые тени дрожали на его ногах, призрачные силуэты деревьев мерцали причудливым жемчужным блеском. Как всегда, им овладела навязчивая мысль, будто Фиби здесь, рядом, и он настороженно огляделся, предвкушая скорую встречу с ней. Что привлекло его жадный взгляд? Легкое движение теней на окутанной полумраком тропинке, которая привела его сюда, бледный блуждающий огонек, грациозно скользнувший среди деревьев? Игра теней и лунного света придавала какую-то странную таинственность призрачным болотным огням или танцующим светлячкам. Неужто это и вправду его пропавшая Фиби? Огонек отдалился и исчез, потом снова мелькнул, уже близко, и воспаленному воображению Генри представилось, будто он различил во мраке глаза жены, но не той Фиби, которую он видел в последний раз в черном платье и шали, а удивительно юной, веселой, очаровательной девушки, что он знал много лет назад. Старый Райфснайдер поднялся на ноги. Долгие годы он мечтал об этой минуте, ждал ее, и вот теперь, запустив тощие пальцы в седые волосы, вопрошающе смотрел на слабое пятно света, трепещущее перед ним в листве.

Впервые за много лет ему вдруг явственно привиделась прелестная девичья фигура Фиби, какой он помнил ее в юности, милая, ласковая улыбка, каштановые волосы, голубой поясок у нее на талии во время пикника, ее быстрые, полные грации движения. Генри обошел широкий ствол дерева и, напрягая глаза в полутьме, устремился за призрачной тенью, впервые забыв захватить трость и весь свой скарб. Фиби плыла впереди: его обманчивое видение, весенний блуждающий огонек, голову ее окружало слабое сияние, и, казалось, среди молодых ясеней, берез, вязов и карий с толстыми стволами мелькает ее легкая юная рука, манит его за собой.

– О Фиби! Фиби! – взывал он. – Ты правда пришла? Ты в самом деле ответила мне?

Он торопился, ускорял шаг, по пути упал, с трудом поднялся на ноги и, прихрамывая, поспешил ей вдогонку, но призрачный свет впереди отдалялся и ускользал. Генри шел все быстрее и быстрее, пока наконец не побежал. Он пробирался сквозь заросли, цепляясь одеждой за сучья и натыкаясь на ветви, прутья хлестали его по лицу и рукам. Шляпа давно слетела с головы, ему не хватало воздуха, легкие горели, рассудок помутился; наконец он выбежал на край утеса и увидел ее внизу, среди цветущих яблонь, окутанных серебристой дымкой.

– О Фиби! – взмолился он. – Фиби! Нет, не покидай меня! – Тот прекрасный мир, где любовь была молода, где Фиби явилась ему чудесным видением, счастливым воспоминанием об их ушедшей юности, манил его, звал, и, почувствовав этот зов, Генри радостно крикнул: – Фиби, подожди! – и прыгнул.

Несколько дней спустя мальчишки с фермы, бродившие по этому благодатному, обильному краю, нашли сперва обвязанную веревкой жестяную утварь – она была под деревом, где Генри ее оставил, – а затем и его тело. Бледное, изломанное, оно лежало у подножия утеса, на губах старика застыла умиротворенная, счастливая улыбка. Старую шляпу его обнаружили под молодыми деревцами, она запуталась в густых ветвях. Никто из жителей этих мест не знал, с каким восторгом и радостью нашел Генри свою пропавшую жену.

Вынужденный выбор

Перевод В. Агаянц

«Дорогая Шерли!

Тебе ни к чему эти письма. Их всего шесть, но только подумай: они – все, что у меня осталось. Это напоминание о тебе придает мне сил в моих путешествиях. На что тебе эти короткие записки, где говорится, что ты непременно встретишься со мной? А для меня они… подумай обо мне! Если я отошлю их тебе, ты изорвешь их, если же они останутся у меня, я надушу их мускусом и амброй и буду хранить в серебряной шкатулочке, которую всегда ношу при себе.

Ах, Шерли, милая, ты даже не представляешь, как я восхищаюсь тобой, как ты мне дорога! Все, что мы пережили вместе, предстает перед моими глазами так же ярко и живо, как этот огромный небоскреб, что стоит через дорогу здесь, в Питсбурге, и ничто не доставляет мне большей радости, чем эти воспоминания. На самом деле мысли о тебе, Шерли, – самое драгоценное и сладостное, что у меня есть.

Но сейчас я слишком молод для женитьбы. Ты и сама это знаешь, правда, Шерли? Я пока не нашел своего места в жизни, и, сказать по правде, не знаю, смогу ли когда-нибудь его найти при моем-то непоседливом характере. Только вчера старый Роксбаум – это мой новый наниматель – пришел и спросил, не хочу ли я занять должность помощника смотрителя одной из его кофейных плантаций на Яве. Сказал, что первый год или два денег будет не много, едва на жизнь хватит, но потом мне станут платить больше, и я тотчас ухватился за это предложение. Согласился сразу, лишь только услышал о Яве, стоило мне представить, как отправлюсь туда, хотя и знал, что мог бы добиться большего, останься я здесь. Вот видишь, какой я, Шерл? Чересчур непоседливый и слишком молодой. Я не смог бы заботиться о тебе как полагается, и ты скоро разлюбила бы меня.

Ах, милая Шерли, я с нежностью думаю о тебе! Кажется, не проходит и часа, чтобы краткое, но бесконечно дорогое воспоминание о тебе не явилось мне. О эти чудесные мгновения… Ночь, когда мы сидели на траве в парке Трегор и считали звезды в ветвях деревьев; тот первый вечер в Спарроус-Пойнт, когда мы опоздали на последний поезд и нам пришлось идти пешком до Лэнгли. Помнишь тех лягушек, Шерл? А теплое апрельское воскресенье в лесу Атолби! Ах, Шерл, тебе не нужны те шесть записок! Позволь мне сохранить их у себя. Но помнить обо мне, милая, где бы ты ни была и что бы ни делала, будешь? Я всегда буду думать о тебе и сожалеть, что ты не встретила мужчину более достойного и здравомыслящего, чем я, хотел бы я и правду жениться на тебе и стать таким, каким ты желала меня видеть. До свидания, любимая. Возможно, я отплыву на Яву меньше чем через месяц. Если это случится и ты не будешь против, я отправлю тебе оттуда пару открыток (при условии, что они там есть).

Твой никчемный Артур».

Она сидела молча и в глухом отчаянии вертела в руках письмо. Его последнее послание. Другого уже не будет, в этом она не сомневалась. Артур уехал, теперь уже навсегда. Шерли один лишь раз написала ему: ничего не требовала, не умоляла, только попросила вернуть ее письма, – тогда и пришел этот нежный, но уклончивый ответ. Он не сказал ни слова о своем возможном возвращении, но захотел сохранить для себя ее письма в память о прошлом, о счастливых часах, проведенных вместе.

Счастливые часы! О да, да, да, то были счастливые часы!

И вот она сидит дома после целого дня работы и размышляет обо всем, что случилось за несколько коротких месяцев между его появлением и отъездом; теперь то время представлялось ей волшебным, сказочным вихрем красок и света, который, казалось, перенес ее в иной, неземной мир, но ныне, увы, волшебство рассеялось. В том мире было все, чего она желала: любовь, поэзия, радость, смех. Артур был таким веселым, беззаботным и своенравным, таким по-юношески романтичным, любил игры и не терпел однообразия, мог часами говорить обо всем на свете и чем только не занимался: задорно танцевал, насвистывал, недурно пел и музицировал, знал толк в карточной игре, показывал фокусы. В нем так остро чувствовалась незаурядность; всегда оживленный, приветливый, жизнерадостный, он держал себя вежливо и учтиво, но вместе с тем его раздражали тупость и косность, все скучное и пошлое, обычное для… Но тут Шерли оборвала свои мысли, не желая думать ни о ком, кроме Артура.

Она сидела в крохотной спальне возле гостиной на первом этаже своего дома на Бетьюн-стрит и смотрела на двор Кесселов, за которым тянулись дворы или лужайки Поллардов, Бейкеров, Крайдеров и остальных соседей – на Бетьюн-стрит не было изгородей, – и думала о том, каким скучным все это, должно быть, казалось Артуру с его острым умом, живым воображением и знанием жизни, с его любовью к переменам и веселью, с тем ореолом исключительности, что его окружал; подобных ему людей Шерли еще не встречала. Как мало она ему подходила! Ни ее красота, ни темперамент не искупали различия между ними, его неуловимого превосходства. Как видно, ее скучная работа и дом отпугнули Артура, потому он и уехал. Многие восхищались Шерли и искали встреч с ней, она была молода и по-своему хороша собой, пусть и простовата, ее осыпали знаками внимания, внешность ее волновала мужчин, однако Артур остался к ней равнодушен и бросил.

Теперь Шерли думалось, что унылая картина за окном и все, из чего она складывалась: родители, работа, каждодневные поездки туда-сюда между аптекарским магазином, местом ее службы, и домом на этой улице – составляет суть ее жизни, и ей суждено вечно плестись по наезженной колее. Некоторым девушкам повезло намного больше. У них были изящные наряды, красивые дома, перед ними открывался мир удовольствий и удивительных возможностей. Им не нужно было работать, скупиться и беречь каждый фартинг, чтобы хоть как-то себя обеспечить. Шерли всегда приходилось зарабатывать на жизнь, но прежде – вернее, до появления Артура – она никогда не жаловалась. Бетьюн-стрит, с ее неприметными двориками и домами, похожими один на другой, и этот дом, такой же, как все остальные, простенькая комната и крыльцо, да и ее родители, сказать по правде, люди обыкновенные, каких вокруг множество, – все это представлялось ей довольно сносным и вполне ее устраивало. Но теперь, теперь…

Рядом, на кухне, была ее мать, худая и бледная, но милая, добродушная женщина. Она чистила картошку, промывала салатные листья, бросала на сковороду куски мяса или рыбы, котлеты или печенку, и так изо дня в день, утром и вечером, месяц за месяцем, год за годом. В соседнем доме то же самое делала миссис Кессел. А в следующем доме – миссис Крайдер. А дальше по улице – миссис Поллард. Но до сих пор Шерли не сознавала, насколько все это убого. Теперь же… теперь… ах! И повсюду вдоль улицы на крылечках или лужайках можно было видеть мужей или отцов, в большинстве своем мужчин средних лет или пожилых, как ее отец; перед обедом они читали газеты либо подстригали траву, а после – курили или о чем-то размышляли. Отец Шерли стоял сейчас перед домом, сутулый, кроткий, почти всегда погруженный в задумчивость. Говорил он обычно мало, предоставляя это жене, матери Шерли, однако по-своему любил дочь скучной и тихой любовью. Модельщик по профессии, он годами трудился и откладывал деньги, чтобы приобрести этот скромный домик; жена ему помогала. Они не отличались религиозностью, как часто говорил отец, полагавший, что здравомыслие и человечность служат пропуском в рай, однако временами посещали методистскую церковь на Николас-стрит, и Шерли когда-то ходила туда с ними. Впрочем, в последнее время она не показывалась там, увлеченная иными нехитрыми радостями жизни.

А затем это вялое унылое прозябание (теперь собственное прошлое, как и настоящее, виделось ей таким) нарушило появление Артура Бристоу, молодого, полного сил, красивого, честолюбивого, мечтательного, и тотчас все изменилось; она и сама не понимала, как это вышло. Возник он внезапно, буквально из ниоткуда.

Прежде него был Бартон Уильямс, грузный, флегматичный, исполненный самых лучших намерений. Еще до появления Артура он просил Шерли стать его женой, и та позволила ему почти поверить, будто она согласна. Он ей немного нравился, казалось даже, что она испытывает к нему нежность, ведь согласно представлениям, принятым в ее окружении, из него вышел бы хороший муж, так что, пока на сцене не показался Артур, Шерли в самом деле собиралась выйти за него замуж. Теперь она понимала, что не любила Бартона, но тогда искренне верила, будто вступает в брак по любви, а это, возможно, почти то же, что и сама любовь. Но стоило появиться Артуру, у нее словно пелена спала с глаз! В один миг мир вокруг неузнаваемо преобразился, и увидела она новую землю и новое небо[6]. В ее жизнь вошел Артур, и с ним пришло ощущение чего-то иного, прежде незнакомого.

Мейбл Гоув пригласила Шерли на День благодарения к себе в Уэстли, в предместье города, а поскольку Бартон был занят в диспетчерской железнодорожного вокзала Грейт-Истерн и не мог с ней увидеться, она недолго думая согласилась поехать на два дня в гости. Там она и встретила Артура, темноволосого, с изящной стройной фигурой, с темными глазами и красивым, резко очерченным, словно отчеканенным на монете лицом. При виде его она почувствовала изумление и странный, почти невыразимый восторг. А когда он посмотрел на нее, и улыбнулся, и принялся рассказывать всякие забавные истории из своей жизни, на Шерли нашло какое-то затмение, ее будто околдовали. После ужина все пошли танцевать к Эдит Баррингер, там Артур пригласил ее на танец и каким-то непостижимым образом, без натиска, без видимых усилий, всецело ею завладел. Он привлек ее к себе и сказал, что у нее чудесные глаза, и волосы, и прелестный круглый подбородок, что она очаровательна и танцует бесподобно. Шерли едва не лишилась чувств от восхищения.

– Я вам нравлюсь? – спросил он во время танца, и она невольно заглянула ему в глаза.

С той минуты Шерли совсем потеряла голову, все ее мысли занимали теперь его глаза и волосы, его улыбка и статная фигура, отныне она не могла думать ни о чем другом.

Мейбл Гоув все это видела, и хотя в душе убеждена была, что поступать так не следует, позднее, когда они вернулись к ней в дом и улеглись спать, шепнула подруге:

– Ах, Шерли, я заметила. Тебе, кажется, приглянулся Артур?

– По-моему, он очень милый, – отозвалась Шерли. Мейбл знала о ее романе и тепло относилась к Бартону. – Но не думай, будто я от него без ума. – Совершив это маленькое предательство, она почти всю ночь вздыхала во сне.

На следующий день, верный своему обещанию, Артур снова зашел к Мейбл, чтобы повести их с Шерли в «киношку» неподалеку. Оттуда они пошли в кафе-мороженое, и все это время, стоило Мейбл отвернуться, он сжимал руку Шерли и целовал ее в шею, а она затаивала дыхание, и сердце ее, казалось, останавливалось.

– Вы позволите мне прийти и увидеться с вами, правда? – прошептал он.

И она ответила:

– В среду вечером. – Потом написала адрес на клочке бумаги и отдала его Артуру.

Но все это осталось в прошлом, все было кончено!

Этот дом, который теперь представлялся ей таким унылым: каким романтичным казался он в тот первый вечер, когда зашел Артур! Гостиная с незатейливой мебелью, а позднее, весной, веранда, увитая молодыми побегами винограда, и майская луна. Ах, эта луна в мае, в июне и в июле, когда здесь был он! Как она лгала Бартону, чтобы освободить вечера для Артура, а иногда и Артуру, стремясь уберечь его от случайной встречи с Бартоном. Артуру она ни словом не обмолвилась о Бартоне, потому что… ну, потому что Артур превосходил его во всем, вдобавок (теперь Шерли могла себе в этом признаться) она опасалась, что чувства Артура к ней вскоре угаснут – если он вообще питал к ней какие-то чувства, – а кроме того, говоря откровенно, Бартон был совсем не плох. Он не стал ей противен оттого, что она встретила Артура, вовсе нет. Он по-прежнему чем-то ей нравился. Бартон был таким добрым и преданным, пусть и ужасно скучным, таким искренним и внимательным, каким, разумеется, никогда не был Артур. Шерли хорошо помнила, что до встречи с Артуром Бартон был для нее достаточно хорош, в самом деле; в нем было все, чего она только могла бы пожелать: обходительный, любезный, он часто заезжал за ней, всюду ее водил, дарил цветы и конфеты, что Артур делал крайне редко. Уже за одно это Шерли невольно продолжала любить его и жалеть, вдобавок, она уже призналась себе в этом, если бы Артур ее бросил… Разве родители Бартона не были более состоятельными, чем ее отец с матерью, разве он не добился хорошего положения? Сто пятьдесят долларов в месяц, а со временем, несомненно, и больше – для человека его круга это кое-что значит. Незадолго до появления Артура ей казалось, что Бартон хорошо обеспечен: по крайней мере, его жалованья довольно, чтобы безбедно жить вдвоем, – и временами она подумывала, что рано или поздно решится выйти за него, но теперь… теперь…

А тот первый вечер, когда пришел Артур – о, как отчетливо он запечатлелся в ее памяти, – как преобразилась тогда гостиная рядом с той комнатой, где сидела сейчас Шерли, словно с его появлением в дом вошло нечто неведомое. Изменилось и крыльцо, увитое сухими виноградными плетями, и даже сама улица, скучная, ничем не примечательная Бетьюн-стрит. Днем, пока Шерли работала в магазине, поднялась метель, и к вечеру земля побелела от снега. Соседние дома показались ей необыкновенно нарядными, радостными и приветливыми, когда она шла мимо них, из-под занавесок и в щелях между ставнями сияли полоски света. Шерли торопливо вошла в дом и зажгла в гостиной большую лампу под красным абажуром, одно из ее сокровищ, необычайно изысканную вещицу, как она думала, и поставила ее между пианино и окном, потом переставила стулья и принялась старательно прихорашиваться. Ради него она достала свое лучшее домашнее платье из воздушной полупрозрачной ткани, сделала прическу, которая, по ее мнению, бесподобно ей шла (Артур ее еще не видел), припудрила щеки и нос, подкрасила ресницы, как это делали некоторые другие девушки из аптекарского магазина, затем надела новые серые атласные туфельки и, покончив с приготовлениями, стала ждать. Она так нервничала, что не могла проглотить ни крошки, все ее мысли занимал Артур.

И вот наконец, когда Шерли начала уже думать, что он, возможно, не придет, Артур появился с этой своей лукавой улыбкой.

– Здравствуйте! Так вот где вы живете. А я было засомневался. Боже мой, да вы еще очаровательнее, чем мне казалось. – И затем в маленькой прихожей за закрытой дверью он обнял ее и поцеловал в губы, и все целовал, целовал, а она притворно отбивалась, отталкивала его и твердила, что родители могут услышать.

И сама комната с его фигурой в красноватом свете лампы словно бы стала иной: прекрасное бледное лицо Артура придало ей особую красоту! Он усадил Шерли рядом с собой, сжал в ладонях ее руки и принялся рассказывать о своей работе и о своих мечтах, обо всем, чем думал заняться в будущем, и тогда она вдруг поймала себя на мысли, что ей отчаянно хочется разделить с ним эту жизнь, его жизнь, какое бы занятие он себе ни выбрал. Вот только она по-прежнему сомневалась, что причиняло ей легкую боль, захочет ли этого Артур, ведь он был еще так молод, полон надежд, стремлений и честолюбивых замыслов. Казалось, Шерли намного старше этого юного мечтателя, хотя в действительности была несколькими годами моложе.

А потом наступила та великолепная пора с декабря до самого конца сентября, тогда и произошло все то, ради чего стоит любить. Ах, эти чудесные весенние дни, когда с появлением первых почек и листьев Артур повез ее как-то в воскресенье в Атолби, в край великих лесов. Они искали первоцветы в траве, сидели на склоне холма, глядели на реку внизу и наблюдали, как несколько юношей возятся с яхтой, а затем отплывают на ней. Так же точно и они с Артуром могли бы отплыть куда-нибудь вместе, далеко-далеко, прочь от этой скучной обыденной жизни. О как бы ей этого хотелось! А затем он обнял ее и поцеловал в щеку, а после в шею, легонько ущипнул за ушко, погладил по волосам, и там, на траве, среди весенних цветов, под пологом ветвей с молодыми зелеными листочками она познала совершенство любви, любви столь чудесной, что даже сейчас, при одной мысли о ней, глаза Шерли наполнились слезами. И замелькали дни, субботние вечера и воскресенья в Атолби и Спарроус-Пойнт, на морском берегу, в прелестном парке Трегор, милях в двух от ее дома, где они гуляли по вечерам, сидели в беседке и ели мороженое, танцевали или смотрели на танцующих. Ах, эти звезды, ветерок, свежее дыхание летних дней! Боже мой! Боже мой!

Разумеется, родители Шерли с самого начала задумывались, что у нее с Артуром, смущало их и неясное положение Бартона: тот был увлечен их дочерью, не скрывал своих намерений и как будто ей нравился. Но Шерли, единственное их дитя, умело пользовалась слабостью родителей, которые души в ней не чаяли и даже помыслить не могли о том, чтобы подступиться к дочери с вопросами. В конце концов, такая юная хорошенькая девушка, как Шерли, вправе была передумать. Вот только… только в своих отношениях с Бартоном ей приходилось все больше изощряться во лжи и уловках, поскольку своевольный Артур мог запросто явиться вечером к ней в магазин, когда ему вздумается, чтобы отвезти в центр города в ресторан, а затем в театр или кинематограф.

Артур ничем не походил на робкого, флегматичного Бартона, который послушно и терпеливо дожидался малейшего знака ее расположения. Напротив, властный и настойчивый, он требовал поцелуев и ласк, и всех восторгов любви, дразнил Шерли и играл с ней, как кошка с мышью. Она ни в чем не могла ему отказать. Артур желал распоряжаться всем ее временем и владеть ею безраздельно. Он вовсе не был эгоистичным или жестоким, как некоторые мужчины, просто временами, сам того не сознавая, бывал беспечным и легкомысленным, но в остальное время, почти всегда, – любящим и нежным. Однако он постоянно говорил о своем будущем так, словно ей, Шерли, в нем не было места, и это очень ее тревожило. Артур рассуждал о том, куда, возможно, поедет и чем займется, но почему-то, казалось, думал, будто она не сможет или не захочет разделить его судьбу. Он всегда мечтал когда-нибудь отправиться по делам в Австралию, в Южную Африку или, может быть, в Индию. Но как будто не представлял себе ясной картины своего будущего.

В такие минуты Шерли охватывало гнетущее чувство беспомощности и надвигающейся беды, ее будто затягивало в трясину, откуда ей уже не выбраться, и тогда останется лишь ждать печального конца. Сейчас Артур, несомненно, влюблен и восхищается ею, думала Шерли, но, возможно, так будет не всегда. И вот она начала сперва несмело (да и потом робко, если на то пошло) задавать ему осторожные вопросы об их будущем. Правда ли, что они непременно будут вместе? Действительно ли он любит ее и ему нужна лишь она одна? Он и на другой девушке не хочет жениться или только на ней? Но разве не прелестно она будет выглядеть в свадебном платье из переливчатого атласа, под длинной белой вуалью, в атласных туфельках и с букетом в руках? Ради этого она понемногу, но постоянно откладывала деньги. Шерли удалось кое-что скопить еще до их встречи, тогда она думала о Бартоне, однако с появлением Артура все ее мысли и мечты обратились к нему. Теперь же она начала печально спрашивать себя: «Случится ли это когда-нибудь?» Он был таким беззаботным и ветреным, с готовностью уверял ее: «Да, да», – или: «Ну конечно, конечно! Так и есть! Да, еще бы! Можешь не сомневаться! Говорю же, детка, ты будешь выглядеть очаровательно!» Но почему-то ее всегда не оставляло чувство, что их роман всего лишь блестящая интермедия, которая вскоре закончится. Артур был слишком веселым и беспечным, совершенно не от мира сего, ему не хватало основательности. Его мечты о путешествиях и разных городах уносили его в Нью-Йорк или Сан-Франциско, но никогда не упоминал он о ней, пока она сама его не спрашивала, и это не предвещало ничего хорошего, хотя Артур всякий раз весело отвечал: «Конечно! Само собой!» И все же Шерли никогда не верила его словам, и это крайне ее огорчало. Временами она чувствовала себя глубоко несчастной. Ей часто хотелось расплакаться, хотя она даже не могла бы сказать почему.

А потом из-за страстной любви к Артуру она все же поссорилась с Бартоном, или почти поссорилась, насколько вообще возможно было с ним поссориться. Причиной размолвки стал вечер четверга несколько недель назад, Шерли тогда сильно его обидела. Он заглянул к ней в магазин в начале недели, и Шерли, зная, что Артур заедет за ней в среду, в порыве великодушия пригласила Бартона прийти в четверг, о чем впоследствии пожалела, ибо Артур совершенно вскружил ей голову. Затем настала среда, и Артур передумал, пообещав зайти в пятницу, однако явился в магазин вечером в четверг и пригласил ее поехать в Спарроус-Пойнт. В итоге она не успела предупредить Бартона. Тот пришел к ней домой и просидел с ее родителями до половины одиннадцатого, а через несколько дней появился в магазине, чтобы робко пожаловаться, хотя Шерли написала ему и извинилась.

– Вы не думаете, Шерли, что так поступать не годится? Вы ведь могли дать мне знать. Кто он, этот ваш новый приятель, о котором вы мне не говорите? Вы были с ним?

Шерли тотчас вспыхнула.

– А если и так, вам-то что? Я еще не ваша собственность, верно? Я вам говорила: у меня никого нет, и не желаю больше ничего об этом слышать. В прошлый четверг я ничего не могла поделать, вот и все, и довольно об этом, хватит меня опекать. А если не хотите, можете вообще больше не приходить.

– Не говорите так, Шерли, – жалобно произнес Бартон. – Вы ведь так не думаете. Но если вы не хотите меня видеть, я больше не стану вас беспокоить.

Шерли угрюмо молчала, не зная, что делать, и Бартон ушел. С того дня она его не видела.

После разрыва с Бартоном она обходила стороной железнодорожный вокзал, где тот служил. Но вот какое-то время спустя Артур не пришел в условленное время, не предупредив ее ни словом. Только на следующий день в аптекарский магазин доставили записку, в которой говорилось, что в воскресенье он на весь день уехал из города по делам фирмы и не смог ее известить, но зайдет во вторник. Это был жестокий удар. В ту минуту Шерли живо представила себе, что будет дальше. Казалось, весь мир вдруг выгорел дотла и обратился в пепел, а от ее жизни остались одни обугленные руины. Ей тотчас стало ясно, что этот день лишь первый в длинной череде таких же унылых дней, будут и другие отговорки и извинения, а потом, и случится это очень скоро, Артур исчезнет. Он уже начал уставать от нее, и, возможно, недалек тот час, когда он перестанет даже искать оправдания. Шерли чувствовала, что так и будет, мысль эта пугала ее и приводила в отчаяние.

И вскоре случилось то, чего так боялась Шерли, словно она сама навлекла на себя несчастье горькими размышлениями: Артур стал равнодушен к ней. Сначала оказалось, что у него назначена важная встреча на вечер среды, когда он должен был заехать за ней. В воскресенье ему снова пришлось на весь день покинуть город, а потом он уехал на целую неделю. Отказаться было совершенно невозможно, объяснил он, торговые дела фирмы потребовали его присутствия. А когда-то Артур вскользь обронил, будто ничто не могло бы встать между ними, ничто, он бы этого не допустил! Шерли вовсе не думала упрекать его, не позволяла гордость. Если он решит уйти – пускай уходит. Ей не хотелось бы потом признаваться себе, что она пыталась удержать мужчину. И все же предчувствие, что она может потерять Артура, причиняло нестерпимую боль. Когда они встречались, он казался нежным, как прежде, но временами рассеянно поглядывал по сторонам и как будто немного скучал. Вдобавок теперь внимание его привлекали и другие девушки, в особенности хорошенькие.

И вот потянулись долгие тоскливые дни, наполненные томительным ожиданием, унынием, мучительными догадками. Бывало, Артур не показывался неделю, а то и две подряд, но мысли о нем преследовали ее неотступно. Из-за этого в аптекарском магазине ей случалось ошибаться и выслушивать нарекания, а по вечерам дома она бывала такой рассеянной, что родители ее журили. Должно быть, они заметили, что Артур больше не приходит или появляется уже не так часто, как раньше, думала Шерли. Иногда она притворялась, будто встречается с ним, а сама в это время ходила к Мейбл Гоув. Естественно, от родителей не укрылось и исчезновение Бартона – равнодушие Шерли оттолкнуло его; ясно было, что он не вернется, если только она сама его не отыщет.

Тогда-то ей и пришла в голову мысль, что положение можно спасти: нужно только вернуть Бартона, использовать его, если угодно; любовь, верность и скучные ухаживания давнего поклонника могли бы помочь ей выпутаться из затруднений. Но прежде чем прибегнуть к этой хитрости, она решила написать Артуру. Конечно, это была лишь уловка, ей просто хотелось знать, есть ли хоть какой-то проблеск надежды, вот она и отослала Артуру довольно нежное письмо, в котором просила вернуть те немногие записки, что когда-то ему писала. Они не виделись почти месяц, а в их последнюю встречу Артур сказал, что, возможно, ему вскоре придется на время ее покинуть, уехать в Питсбург по делам. И вот теперь пришел его ответ, письмо, которое Шерли держала в руке. Из Питсбурга! Жизнь без него! Это было ужасно!

Но если бы она вернулась к Бартону, тот никогда бы не узнал, что произошло на самом деле. Шерли не сомневалась, что могла бы заполучить его вновь, несмотря на все восхитительные, чудесные часы, проведенные с Артуром. Она ведь не порвала с ним окончательно, и он это знал. Случалось, Бартон приходил по выходным, когда Артура не было рядом, дарил ей конфеты, или цветы, или то и другое, сидел на ступенях крыльца, говорил о железнодорожном деле, о городских новостях или об их старых знакомых и временами нагонял на нее смертельную скуку. Какой стыд, говорила себе Шерли порой, обманывать такого человека, как Бартон, терпеливого, доброго, полного надежд, да вдобавок еще когда она так несчастна из-за другого. Должно быть, родители обо всем догадались, думала она в такие минуты, но что еще ей оставалось делать?

«Я скверная девушка, – твердила она себе, – это никуда не годится. Разве я вправе предлагать Бартону то, что уже давно потеряно?» Но, так или иначе, она понимала, что Бартон, если удостоить его вниманием, рад будет довольствоваться объедками с чужого стола: стоит ей только пальчиком его поманить, и он тотчас прибежит. Как отличался от Артура этот простодушный беззлобный увалень, всегда невозмутимый и такой приземленный. Бартон любил ее, и любовь его была такой же рабской, безнадежной, какой (при мысли об этом Шерли невольно улыбнулась) она сама любила Артура.

Но шли дни, а Артур больше не писал – то коротенькое послание стало последним. Вначале Шерли отчаянно горевала, потом, охваченная глухим отчаянием, расхрабрилась, как сказали бы иные, и попыталась освоиться со своим новым положением. С чего бы ей страдать? Стоит ли мучиться и терзаться, когда столько мужчин все еще вздыхает по ней, и среди них Бартон? Она молода и хороша собой, даже очень, ей многие это говорили. Она могла бы, если б захотела, вернуть себе прежнюю живость и веселость. Чего ради терпеть дурное обращение Артура и даже не помышлять о том, чтобы с ним поквитаться? Почему бы ей не стать такой же ветреной и бессердечной, разве не может она завести сразу дюжину романов, флиртовать напропалую, танцевать, предаваться удовольствиям и гнать от себя все мысли об Артуре? Кругом полно молодых людей, которые находят ее привлекательной. Долгие дни Шерли уныло размышляла об этом, стоя за прилавком аптекарского магазина, но стоило ей задуматься, с кого же начать, на нее нападала нерешительность. В сравнении с бывшим возлюбленным все остальные мужчины казались ей скучными и бесцветными, по крайней мере теперь.

А потом… потом… ей представлялся Бартон, скромный преданный Бартон, с которым она так жестоко обошлась. Да, Шерли бессовестно его использовала, хотя он действительно ей нравился. Мысли о нем мучили ее все чаще, и она горько себя упрекала. Должно быть, все это время Бартон видел, понимал, как дурно она с ним обращается, но продолжал приходить, пока Шерли сама не затеяла ссору, а теперь всякому ясно: ничего уже не исправить. Однако она невольно вспоминала, в особенности в минуты тоски, как он ее обожал. Теперь он совсем не показывался, безразличие Шерли навсегда оттолкнуло его от нее. Но если поговорить с ним… возможно… Тянулись дни, недели, она ждала, наперекор всему надеясь на чудо, а затем…

Бартона всегда легко было застать в конторе его начальника на вокзале Грейт-Истерн, прежде Шерли часто забегала туда, чтобы испытать на нем свои чары. Он и теперь сидел в комнате помощника железнодорожного диспетчера на первом этаже, где сновали туда-сюда пассажиры пригородного поезда, ходившего порой быстрее трамвая. Достаточно было заглянуть в окно, чтобы его увидеть, вот только Шерли старательно избегала Бартона почти весь последний год. Она могла бы попросить в соседнем окошке телеграфный бланк – отделение телеграфа занимало ту же комнату – и повысить голос, как часто делала раньше, желая привлечь внимание Бартона, если тот ее не видел. Как только он ее заметит, непременно встанет и подойдет, в этом она не сомневалась, Бартон никогда не мог перед ней устоять. В былые дни она часто прибегала к этой уловке или лениво прохаживалась мимо окошка, чтобы дать ему знать о своем приходе. После месяца горестных раздумий Шерли почувствовала, что должна действовать, невозможно и дальше оставаться в унизительном положении брошенной девицы. В самом деле, пора было с этим покончить, она не могла больше смотреть матери в глаза.

Как-то вечером, в четверть седьмого, она вышла из магазина, где служила, и уныло побрела в сторону дома. На душе у нее было тяжело, лицо побледнело и осунулось. Перед тем как покинуть магазин, она зашла в уборную, пригладила волосы и постаралась при помощи пудры и румян придать своему лицу особую прелесть. Она не сомневалась, что сумеет вновь очаровать бывшего воздыхателя, и все же это могло оказаться не так просто. А что, если он нашел себе другую девушку? Впрочем, ей в это не верилось. Прошло не так много времени с тех пор, как Бартон в последний раз пытался ее увидеть, вдобавок уж слишком он был влюблен, слишком предан ей. Нет, этот тихий, неповоротливый, туповатый, постоянный в своих привязанностях поклонник был всецело в ее власти. И все же кто знает? С такими мыслями шла она в вечерних сумерках и впервые испытывала мучительный стыд, оттого что приходится лгать, жгучую боль, знакомую тем, кто, подобно ей, отказался от своего идеала, и чувство безысходности, которое охватывает всякого человека, униженного до положения просителя и вынужденного довольствоваться тем, на что в лучшие дни, сложись судьба счастливее, даже не взглянул бы. И виной всему был Артур.

Когда она подошла к вокзалу, на площади уже царила обычная в этот час толчея. Шерли сразу же бросилось в глаза множество смеющихся парочек, похожих на них с Артуром, которые куда-то спешили, или ей так показалось. Шерли бегло взглянула в зеркальце уличных весов, желая убедиться, что она все так же очаровательна, затем подошла к цветочному киоску у дверей вокзала, за несколько пенни купила крошечный букетик фиалок и, войдя в зал, остановилась рядом с окошком и украдкой заглянула в него, чтобы узнать, там ли Бартон. Он был на месте. Сидел, склонившись над бумагами, глаза его скрывала тень зеленого козырька, в окошке видна была его неподвижная грузная фигура за столом. Шерли отступила на шаг и мгновение помедлила, затем все же решилась, направилась к окошку телеграфа и отчетливо произнесла:

– Дайте мне, пожалуйста, бланк.

Отвергнутый Бартон тотчас вскочил, так велика была его страсть. Тучный, коренастый, двигался он неповоротливо, глаза его светились дружелюбием и надеждой, на губах играла улыбка. Он поспешно вышел в зал. При виде Шерли, бледной, но хорошенькой (по правде сказать, такой бледной и красивой он никогда прежде ее не видел), Бартон онемел от волнения, его била дрожь.

– Как вы, Шерли? – спросил он ласково, наклоняясь к ней и с надеждой заглядывая ей в лицо. Они так давно не виделись, что он изголодался по ней, бледная красота Шерли влекла его сильнее, чем когда-либо. «Почему бы ей не вернуться ко мне?» – спрашивал он себя. Быть может, его любовь, преданность и постоянство все же покорили ее? Возможно, так и есть. – Кажется, я не видел вас целую вечность. А как поживают ваши родители?

– У них все хорошо, Барт, – игриво улыбнулась Шерли, – и у меня тоже. Ну а вы как поживаете? Давно мы не встречались. Я все думала, как у вас дела. Все благополучно? Я уже собиралась послать вам записку.

Весь прошлый год, стоило ему приблизиться к ней, Шерли сначала делала вид, будто его не видит, а потом разыгрывала удивление, хотя на самом деле едва сдерживала тяжелый вздох. Видеть его после встречи с Артуром было не слишком приятно. Сможет ли она теперь почувствовать искренний интерес к Бартону? Возможно ли это?

– Конечно, все у меня в порядке, – ответил он добродушно. – Как и всегда. Вы же знаете, меня так просто не убьешь. Вы никуда не уезжаете, Шерл? – спросил он с любопытством.

– Нет, просто зашла отправить телеграмму Мейбл. Она обещала завтра встретиться со мной, я хотела убедиться, что встреча состоится.

– Вы больше не заходите сюда так часто, как раньше, – нежно пожаловался Бартон. – Во всяком случае, я, кажется, вижу вас намного реже, – прибавил он с улыбкой. – Надеюсь, я ничем вас не обидел? – спросил он, а когда Шерли торопливо заверила его, что вовсе нет, произнес: – Что случилось, Шерл? Вы не заболели?

Шерли призвала на помощь всю свою былую веселость и беззаботность, хотя готова была расплакаться.

– О нет, – отмахнулась она. – У меня все хорошо. Наверное, я просто заходила через другую дверь или ездила на трамвае по Лангдон-авеню. (В действительности так все и было, поскольку она старалась избежать встречи с Бартоном.) По вечерам я почти всегда спешила домой, у меня просто не было времени зайти, Барт. Вы же знаете, как часто нас задерживают допоздна в магазине.

– Да, я понимаю, – тактично согласился Бартон. – И в последнее время вы перестали приходить на наши карточные вечеринки, как бывало раньше. По крайней мере, я вас не встречал. Сам я приходил поиграть раза два или три, думал вас там застать.

И эта перемена в ее жизни произошла по вине Артура: из-за него Шерли потеряла интерес к вечеринкам у знакомых по магазину и соседей, да и к клубу, где играли на банджо и мандолине. Когда-то она часто бывала там, все это ей нравилось и казалось забавным, но теперь… В те времена ее обычно сопровождал Барт, насколько ему позволяла служба.

– Да, – уклончиво ответила она и добавила наигранным тоном, в котором звучали нежные мечтательные нотки: – Хотя я часто воспоминала, как нам было весело. Жаль, что я перестала посещать те вечеринки. Вы давно видели Гарри Сталла или Трину Таск? – осведомилась она больше из желания поддержать разговор – ответ не слишком ее интересовал.

Бартон покачал головой.

– Я тоже давно не заглядывал к ним, но видел их как-то вечером несколько дней назад, здесь, в зале ожидания. Думаю, они ехали в театр. – Лицо его слегка вытянулось при мысли, что в былые дни они с Шерли часто ходили в театр вместе, вспомнилась ему и причина их единственной размолвки. Шерли заметила, как он помрачнел. Ей стало немного жаль Бартона, но куда больше жалела она себя: возвращение к прежней жизни представлялось ей горьким поражением. – Ну, выглядите вы очаровательно, как и всегда, Шерли, – продолжал Бартон, заметив, что она не заполнила телеграфный бланк, а в глазах ее появилось тоскливое выражение.

– Думаю, сегодня даже очаровательнее, чем обычно. – Она печально улыбнулась.

Шерли снисходительно принимала восхищение Бартона, но слова его не вызывали в ней отклика – золото, которое он рассыпал перед ней, было для нее лишь золой.

– А вы бы не хотели пойти на этой неделе на «Мышеловку»? Даже не знаю, когда мы в последний раз ходили вместе в театр. – Он заискивающе, словно собачонка, с робкой надеждой посмотрел ей в глаза.

Итак, она могла заполучить его вновь, какая досада! Обладать тем, что было ей вовсе не нужно и нисколько ее не привлекало! Стоило лишь слегка кивнуть, и он снова оказался бы у ее ног, но его собачья преданность делала затею Шерли едва ли не бессмысленной и навевала еще большую тоску. Конечно, следовало выйти за него замуж, раз уж она вступила на этот путь, на это ей хватило бы месяца, но возможно ли решиться на такое? На мгновение Шерли подумалось, что она не может, не станет. Вот если бы Бартон отверг ее, прогнал или пренебрежительно отвернулся, сделав вид, будто не замечает ее, но нет. Как видно, ее судьба – принимать любовь Бартона, это трогательное униженное поклонение, но не испытывать той любви, которой она хотела бы любить его, которой жаждала. Иными словами, ему нужна была девушка вроде нее, тогда как она… она… Шерли ощутила дурноту – развлекаться сейчас было бы непорядочно, непристойно, – и в голосе ее невольно прозвучало отвращение.

– Нет, нет! – воскликнула она и тотчас заметила, как помрачнело лицо Бартона, казалось, он глубоко огорчен и подавлен. – Я хотела сказать, не на этой неделе, – торопливо поправилась она и едва не произнесла: «Не так скоро». – У меня есть кое-какие дела, вдобавок я неважно себя чувствую. Хмурое лицо Бартона напомнило Шерли о ее положении, и она поспешила добавить: – Но вы могли бы как-нибудь вечером зайти ко мне в гости, а в театр мы сходим в другой раз.

Он тотчас радостно просиял. Удивительно, как страстно ему хотелось быть с ней, как малейший знак ее расположения утешал и воодушевлял его. Однако вместе с тем Шерли сознавала, сколь мало это для нее значит, сколь ничтожна в ее глазах эта связь, пусть даже ему она представляется райским блаженством. Следовало восстановить их прежнюю близость в полной мере, завладеть им уже окончательно, навсегда, но хотелось ли ей этого теперь, когда она была так несчастна из-за другого романа? Пока Шерли раздумывала и самые противоречивые чувства боролись в ее душе, Бартон как будто заметил ее колебания, и ему вдруг пришло в голову, что, возможно, в прошлом он слишком легко сдался, вместо того чтобы добиваться ее любви. Наверное, он все же нравился ей. И казалось, ее внезапное появление это доказывало.

– Конечно, конечно! – согласился он. – Я с радостью приду в воскресенье, как скажете. На спектакль мы можем пойти когда угодно. Мне очень жаль, Шерли, что вы неважно себя чувствуете. Я много думал о вас все это время. Или я зайду в среду, если вы не против.

Она слабо улыбнулась. Все оказалось куда легче, чем она ожидала, но ее победа, пропитанная тлетворным духом, точно красивый, но гнилой внутри плод, грозила впоследствии обернуться жалким поражением. Как она могла после Артура? И как мог он, в самом деле?

– Пусть будет воскресенье, – подтвердила она, радуясь, что удалось отсрочить встречу, и поспешно вышла.

Ее преданный обожатель долго смотрел ей вслед, а Шерли мучила тошнота. Подумать только, чем все закончилось! Она так и не воспользовалась телеграфным бланком, но теперь совершенно об этом забыла. Смущал ее не только обман, но и собственное беспросветное будущее: она не видела иного выхода, однако, как видно, не могла побороть себя, или же ей не хватало решимости. Почему бы ей не увлечься кем-то другим, не Бартоном? Почему она вынуждена вернуться к нему? Почему бы не подождать, пока она не встретит кого-то, а Бартона можно не замечать, как раньше? Но нет, нет, теперь ничто уже не имело значения: не важно, кто это будет, Бартон или любой другой, – по крайней мере, она сделает его счастливым, а заодно решит и свою проблему. Шерли вышла на перрон под свод вокзала и вошла в вагон поезда. Пассажиры, как обычно, толкались и теснили друг друга, занимая места, и наконец состав медленно тронулся в сторону Латонии, пригорода, где она жила. Поезд набирал ход, и Шерли задумалась.

«Что я сейчас сделала? Что я делаю? – спрашивала она себя снова и снова, пока перестук колес по рельсам складывался в танцевальный ритм, а дома бесконечного скучного города проплывали мимо туманной бурой вереницей. – Бесповоротно порываю с прошлым, счастливым прошлым. А что, если, когда я выйду замуж, вдруг появится Артур и захочет меня вернуть? Что, если так и случится?»

Внизу, под навесом, огородники распродавали остатки своего товара. Какая блеклая, унылая жизнь, подумала Шерли. Там начиналась Ратгерс-авеню с вереницей красных трамваев, многочисленными повозками, разъездами и встречными потоками автомобилей. Как часто проезжала по ней Шерли по утрам и вечерам, туда-сюда, словно челнок, и сколько еще таких поездок ее ждет, если только она не выйдет замуж! А здесь неспешно несла свои воды река, по берегам которой тянулись бесконечные склады с углем и причалы, – прочь, прочь, к глубокому бескрайнему морю, которое так любили они с Артуром. О, какое блаженство сидеть в маленькой лодочке и плыть, плыть в беспредельную бушующую неизведанную даль! Почему-то при виде реки в этот вечер, как, впрочем, и каждый вечер, она неизменно вспоминала драгоценные часы, проведенные с Артуром на природе, в Спарроус-Пойнт, длинную цепочку танцующих в зале «Экертс», лес в Атолби, парк, танцы в павильоне… Она подавила рыдание. Однажды в такой же вечер, как этот, они гуляли вместе, и Артур вдруг сжал ее руку и сказал, какая она чудесная. Ах, Артур, Артур! А теперь Бартон снова займет свое прежнее место, и уже, конечно, навсегда. Она больше не станет так безрассудно и глупо играть своей или его жизнью. Какой в этом прок? Но подумать только!

Да, на этот раз уже навсегда, сказала себе Шерли. Она должна выйти замуж. Время ускользает, скоро будет уже поздно, молодость проходит. Единственный выход для нее – замужество. Дом, дети, любовь мужчины, которого она могла бы любить, как любила Артура, – в действительности Шерли никогда не представляла себе иного будущего. О, каким счастливым мог бы стать этот дом! Но теперь, теперь…

Отныне пути назад у нее не было. Выбирать не приходилось. А если вернется Артур? Но об этом не стоило и думать, он никогда не вернется! Ради него она поставила на карту все, но оказалась ни с чем, потеряла его. Шерли отважилась изведать истинную любовь и потерпела горькую неудачу. До появления Артура все шло как будто неплохо. Бартон, простодушный толстяк, честный и прямой, каким-то образом (сейчас она и сама не понимала как) воплощал в себе надежное будущее. Но теперь, теперь… Шерли знала: денег у него достаточно, чтобы построить домик для них двоих, – он говорил ей об этом. Бартон постарается сделать ее счастливой, в этом она не сомневалась. Они займут примерно такое же положение, как и ее родители, или чуть более высокое, хотя и не намного, и никогда не будут терпеть нужду. Несомненно, у них будут дети, потому что Бартон страстно этого желал, несколько детей, и на это уйдет время, долгие годы ее жизни, печальные, унылые годы! Между тем Артур, чьих детей ей так отчаянно хотелось произвести на свет, станет лишь воспоминанием – подумать только! – а Бартон, скучный, ничем не примечательный Бартон осуществит свою заветную мечту, и почему? Потому что в любви ее постигла неудача, вот почему, и теперь в ее жизни никогда уже не будет настоящей страсти.

Она никого больше не полюбит так, как любила Артура. Шерли знала: это невозможно. Он был слишком хорош, такой обворожительный, такой замечательный! Где бы она ни была, за кого бы ни вышла замуж, всегда, всегда, Артур будет вторгаться в ее жизнь, вклиниваться между ней и ее избранником, срывать с ее губ каждый поцелуй. И лишь его одного будет она любить и целовать. Шерли промокнула платочком глаза, отвернулась к окну и стала смотреть вдаль, а когда за стеклом показалась Латония, вновь задумалась (такова великая сила любви): а что, если Артур когда-нибудь вернется или уже вернулся? Вдруг он по счастливой случайности сейчас на станции или нарочно пришел ее встретить, успокоить ее измученное сердце? Раньше он приходил на станцию ее встречать. Как она летела к нему, склоняла голову ему на плечо и тотчас забывала о существовании Бартона. Тогда ей казалось, что они с Артуром не разлучались ни на мгновение. Ах, Артур, Артур!

Но нет, нет, то была Латония: виадук над путями железной дороги, длинная деловая улица, трамваи с табличками «Центр» и «Лангдон-авеню», мчавшиеся обратно, в большой город. В нескольких кварталах поодаль, на тенистой Бетьюн-стрит, как никогда скучной и бесцветной, стоял дом ее родителей, и Шерли вдруг особенно остро поразила серая обыденность их привычной жизни: газонокосилки, лужайки, веранды, похожие одна на другую. Бартон будет ходить на службу и возвращаться со службы, как ходила сама Шерли и ее отец, а она будет заниматься домом, стряпать, стирать, гладить и шить, заботиться о Бартоне, как заботится сейчас ее мать об отце и о ней. И она не будет любить мужа по-настоящему, как ей хотелось бы любить. О, это ужасно! И все же в действительности избежать замужества она не могла, хотя сама мысль об этом казалась невыносимой. Нет, она должна, должна, ради… ради… Погруженная в задумчивость, Шерли закрыла глаза.

Она прошла по улице под ветвистыми деревьями, мимо одинаковых домов и лужаек, в точности таких же, как у нее, и застала отца на веранде за чтением вечерней газеты. Заметив его, она вздохнула.

– Вернулась, дочка? – приветливо окликнул ее отец.

– Да.

– Твоя мать спрашивала, что ты будешь на ужин: бифштекс или печенку. Лучше сама ей скажи.

– О, это не важно.

Шерли торопливо прошла в спальню, сорвала шляпку и перчатки, бросилась на кровать, чтобы немного полежать в тишине, и беззвучно застонала. Подумать только, что все к этому пришло! Никогда больше не встретить Артура! Видеть одного только Бартона, стать его женой, жить на такой же улице, завести четырех, а то и пятерых детей, забыть все дружеские связи юности, лишь бы сохранить лицо перед родителями, спасти свое будущее. Почему все должно быть так? Неужели вправду так и будет? У нее перехватило горло, она задыхалась. Спустя немного времени, услышав, что Шерли вернулась, в дверях показалась мать, сухощавая неприметная женщина, вечно занятая повседневными делами, нежно привязанная к дочери.

– Что случилось, милая? Тебе нездоровится? У тебя голова болит? Дай-ка я пощупаю твой лоб.

Ее холодные худые пальцы погладили виски и волосы Шерли. Мать предложила принести ей что-нибудь из еды или порошок от головной боли.

– Я не больна мама. Просто неважно себя чувствую. Не беспокойся. Я скоро встану. Пожалуйста, не волнуйся.

– Ты хотела бы на ужин печенку или бифштекс, дорогая?

– О, что угодно; пожалуйста, не беспокойся. Пусть будет бифштекс, все равно. – Лишь бы только избавиться от матери, лишь бы ее оставили в покое!

Мать посмотрела на нее, сочувственно покачала головой, затем тихо вышла, ничего больше не сказав. Шерли продолжала лежать и все думала, думала. Горькие, мучительные мысли о прекрасном прошлом и мрачном, беспросветном будущем терзали ее. Наконец, не в силах больше терпеть эту муку, она поднялась, подошла к окну, скользнула рассеянным взглядом по двору и соседнему дому и пристально всмотрелась в свое будущее. Что же ей делать? В самом деле, как ей быть? Вот миссис Кессел у себя на кухне по обыкновению готовит ужин, совсем как мать Шерли, а мистер Кессел в рубашке с коротким рукавом читает на крыльце вечернюю газету. Дальше по улице мистер Поллард подстригает траву у себя во дворе. Повсюду на Бетьюн-стрит стояли такие же дома, где жили такие же люди, простые, ничем не примечательные: клерки, управляющие, преуспевающие рабочие-мастера вроде ее отца или Бартона, по-своему замечательные, но непохожие на Артура, горячо любимого, потерянного Артура. И вот она по воле обстоятельств или в силу необходимости вскоре станет одной из них, поселится на такой же улице, как эта, без сомнения, навсегда и… На мгновение спазм сдавил ей горло.

Нет, решила она, этому не бывать. Нет, нет, нет! Должен быть другой выход, и не один. Она не обязана делать это, если не хочет, не должна и не станет… вот только… Шерли подошла к зеркалу, посмотрела на свое отражение и пригладила волосы.

«Но какой в этом прок? – устало и покорно спросила она себя, чуть помедлив. – К чему плакать? Почему бы мне не выйти за Бартона? Все равно я ничего не добьюсь. Артур не вернется ко мне. Я хотела быть с ним, но вынуждена довольствоваться другим мужчиной или вовсе никем, так какая разница, кем именно? Я слишком высоко вознеслась в своих мечтах, вот и все. Мне нужен был Артур, но он не пожелал остаться со мной. Бартон мне не нужен, и он ползает передо мной на коленях. Я неудачница, вот в чем моя беда».

Шерли подвернула рукава, стянула платок, пышными складками прикрывавший грудь, затем перешла на кухню и поискала глазами фартук.

– Тебе помочь? – проговорила она. – Где скатерть?

Отыскав скатерть в соседней комнате, среди салфеток и столовых приборов в ящике комода, она принялась накрывать на стол.

Ловушка

Перевод Е. Токарева

Стоял душный июльский полдень. Грегори после нескольких месяцев раздумий над предостережением его политического единомышленника, за которые не произошло ничего, что могло бы подтвердить опасения, готовился вернуться в прибрежный отель, который он теперь мог себе позволить ввиду своего нынешнего благополучия. «Тритон» – роскошный отель с видом на море – находился примерно в часе езды от его конторы, среди сосен и песков Айленда. Несмотря на то что против Грегори явно готовился заговор, его жена, «девочка», как он ее обычно называл, из-за болезненного состояния их ребенка была вынуждена уехать в горы к матери, за советом и утешением. Однако вследствие осенней предвыборной кампании сам он вряд ли смог бы уехать. По будням, в выходные, а иногда и ночами, он выискивал и собирал факты недолжного управления городским хозяйством, которые в будущем пригодились бы ему в предвыборной борьбе. Мэра и его так называемое окружение нужно было сбросить любой ценой. Грегори был уверен, что в случае успеха он будет вознагражден, но, несмотря на это, совершенно искренне верил в значимость и даже необходимость того, что делал. Город управлялся совершенно безобразно. Что может быть достойнее, чем раскапывать подробности и выставлять их на обозрение оскорбленных и возмущенных граждан?

Однако и враг не был беспомощен. Один джентльмен, связанный с издательским бизнесом, о котором Грегори слыхом не слыхивал, явился к нему с предложением работы на Среднем Западе, которая потребовала бы его отсутствия в родном городе на протяжении четырех-пяти лет и приносила доход в шесть-семь тысяч долларов ежегодно. После отказа от столь интересного предложения у Грегори стала пропадать часть почты, и ему начало казаться, что некие странные личности проявляют необычно пристальный интерес ко всем его передвижениям. Наконец к нему в контору явился политик, связанный с партией, в которой состоял Грегори.

– Видите ли, Грегори, дело тут вот какое, – сказал он после недолгого вступления, – мы нашли ниточку, ведущую к махинациям с земельными участками в Южном Пеньянке. В них замешан мэр, однако он твердо решил не допустить, чтобы общественность о них узнала, по крайней мере до окончания выборов. Столь же полон решимости и его партнер Тилни. Они готовы действовать жестко, так что будьте начеку. Вы ведь любите свою жену, верно? Так вот, держитесь как можно ближе к ней и к ребенку. Не позволяйте разлучить вас хоть на секунду, где бы вы ни находились. Вам ведь известно, что пару-тройку лет назад случилось с Кротерзом? Он собрался было придать огласке сделку в Йеллоу-Пойнт-Ферри, но никто, конечно же, о ней ничего не знал. И тут вдруг бац! Его арестовали по старому обвинению в дезертирстве, всплыл давний неоплаченный долг, у него конфисковали имущество и заставили жену уйти от него. Не дайте подловить себя подобным образом. Если у вас есть хоть какие-то долги, сообщите нам, и мы посмотрим, что можно с этим сделать. Если вы увлечены другой женщиной, то порвите с ней немедленно, отошлите ее подальше и навсегда избавьтесь от нее.

Грегори посмотрел на него с раздраженной и какой-то сочувственной улыбкой.

– Нет у меня никакой другой женщины, – просто ответил он.

Подумать только – изменить своей «девочке» и ребенку, голубоглазому карапузу с розовыми пяточками!

– Не подумайте, что я пытаюсь сунуть нос в ваши дела, – продолжил политик. – Я просто обрисовываю вам положение вещей. Если вам понадобится совет или помощь, смело обращайтесь ко мне. Но, что бы вы ни делали, будьте все время начеку.

С этими словами он надел отделанный шелком цилиндр и ушел.

После его ухода Грегори стоял посреди своего кабинета, уставившись в пол. Конечно, судя по тому, что он уже знал, Грегори с готовностью готов был поверить, что мэр поступит именно так, как сказал его друг. Что же до дружка мэра, изворотливого торгаша недвижимостью, из слухов о нем следовало, что он не остановится ни перед чем, включая хитрость, обман и даже жестокость. Другой политик как-то сказал о нем, что он не остановится и перед убийством, но при этом никогда на нем не попадется, и это явно походило на правду. Тилни был намного богаче и обладал куда большей властью, чем мэр.

С тех пор как Грегори с женой поселился в этом приморском отеле, произошло несколько событий, заставивших его думать, что что-то может случиться, хотя у него пока не было обоснованных доказательств своих подозрений. Приехала приторная, разодетая в пух и прах, увешанная драгоценностями и с претензиями на спортивность сорокалетняя вдова, деловая женщина, как она себя называла, заправлявшая весьма успешным театральным агентством в большом городе, и, следовательно, как выражался один из друзей Грегори, деньги лопатой гребла. Она наряжалась в коричневые и бордовые шелка, носила коричневые туфли и чулки, у нее были подозрительно пышные каштановые волосы. Ее машина – а она ездила в автомобиле – была престижной марки. Восхищали ее умение играть в вист и готовность рисковать. Гостиничные служащие и бездельники веранды «Тритон» считали ее веселой и щедрой транжирой. Миссис Скелтон приехала, когда в «Тритоне» еще жила миссис Грегори, и вольготно расположилась в двухкомнатном номере с ванной и видом на море. Она быстро сдружилась с управляющим и несколькими закоренелыми бездельниками, с виду биржевыми маклерами и торговцами недвижимостью, живо интересовавшимися гольфом, теннисом и гостиничной кухней. Это была сладкоречивая, энергичная и полная оптимизма дама, которая не могла не понравиться Грегори и его жене. Но перед отъездом жена Грегори как бы невзначай поинтересовалась, а не может ли яркая и эпотажная миссис Скелтон принадлежать к какому-нибудь заговору. Ее искреннее дружелюбие, которое можно было трактовать по-разному, было, в общем и целом, вне подозрений, но она вполне могла выжидать именно такую ситуацию – когда Грегори останется один.

– И все-таки будь осторожен, дорогой, – предупреждала его жена. – Если вдруг слишком засомневаешься, уезжай в другое место. По крайней мере, это заставит их выделить новую команду, и на это уйдет время.

И она уехала, вполне уверенная в том, что муж способен справиться со всем этим самостоятельно.

Вот так, в большей степени против своей воли, Грегори остался один и начал размышлять, не стоит ли сразу уехать или все-таки выждать, пока, по его выражению, не прояснится погода. С какой стати уезжать именно тогда, когда было необходимо остаться, и именно оттуда, где он постоянно встречает большинство своих политических единомышленников, особенно по выходным? Для такого близкого к городу места гостиница обладала массой достоинств: прекрасная площадка для гольфа, несколько теннисных кортов, кухня и номера, на которые было грех жаловаться, а также бодрящий и восхитительный вид на море, до которого рукой подать. К тому же ему было просто необходимо проводить большую часть рабочего времени в городе. Этого требовало его необычное и спешное расследование, а еще ему был нужен уютный уголок, где можно было за ночь как следует отдохнуть и набраться сил.

«Какая здесь красота, – наконец сказал он себе решительно. – Тут я и останусь. Машины у меня нет, а где еще я найду такое удобное место? К тому же если за мной станут следить, то будут следить везде».

В результате этого он курсировал между городом и отелем, сосредоточенно размышляя о том, что с ним может произойти. Когда в результате своих раздумий засомневался в своей безопасности, Грегори решил заехать к своему приятелю Фрэнку Блаунту и все с ним обговорить. Это был старый коллега-газетчик, который потом подался в адвокаты и, наконец, в биржевые маклеры. Явно пребывая большую часть времени без клиентуры, он по-прежнему процветал. Закоренелый холостяк, Фрэнк постоянно появлялся в трех клубах, нескольких отелях и десятке загородных домов, не говоря уже о том, что разъезжал на превосходной машине. Именно в то время он был по горло загружен делами и поэтому часто появлялся на побережье. Он любил гольф, теннис, а еще Грегори, которому от всей души желал успеха и благополучия, хотя и не мог должным образом направить на такой путь. Приехав однажды утром в город, Грегори зашел к Блаунту в контору и изложил ему все как есть.

– Вот так обстоят дела, – заключил он, глядя на розовые щеки и лысеющую голову друга. – Хотелось бы знать, как бы ты поступил на моем месте.

Блаунт задумчиво переводил взгляд с небоскребов на голубое небо, барабаня пальцами по лежавшему на столе стеклу.

– Так, – произнес он наконец, задумчиво то ли почесывая, то ли поглаживая скулу, – на твоем месте я бы не сдавал позиции. А если там вдруг появится женщина, да еще красивая, ты сможешь еще и немного развлечься, не рискуя нажить себе неприятностей. По мне, так это довольно привлекательное летнее приключение. Конечно, надо все время оставаться начеку. На твоем месте я бы обзавелся разрешением на ношение оружия. Если они что-то задумали, уверяю тебя, это известие их не обрадует. Дальше: тебе нужно ежедневно фиксировать каждый свой шаг и заверять все записи у нотариуса. Если они об этом пронюхают, это также их не обрадует, и им придется придумать что-то уж совсем оригинальное. К тому же мне по вечерам и выходным особо нечего делать, так что, если хочешь, я почти всегда буду рядом с тобой на случай возможных неприятностей. Если мы будем вместе, они вряд ли осмелятся что-то предпринять, так чтобы один из нас об этом не узнал, и к тому же у тебя будет свидетель. – Блаунт даже подумывал, не сможет ли дама заинтересовать и его. – Я живу в Сансет-Пойнте, по соседству с тобой, и, если хочешь, смогу каждый вечер приезжать и смотреть, как ты там. Если они выкинут какой-то фокус, хотелось бы глянуть, как они это провернут.

И он улыбнулся – весело и ободряюще.

– В этом-то все и дело, – задумчиво отозвался Грегори. – Я совсем не хочу, чтобы они выкидывали фокусы. Не могу этого себе позволить. Если теперь со мной что-то случится, я никогда не смогу снова встать на ноги как политик. А у меня жена и ребенок, мне осточертела газетная суета.

Он не мигая глядел в окно.

– Ой, да не беспокойся ты об этом, – уверенно проговорил Блаунт. – Просто будь постоянно начеку, а если вечером придется допоздна задержаться в городе, дай мне знать: я подъеду и подхвачу тебя. А если не смогу, лучше оставайся в городе и отправляйся в какой-нибудь большой отель, где окажешься в полной безопасности.

Несколько дней Грегори, чтобы не доставлять Блаунту хлопот, рано возвращался в гостиницу. Он по совету друга обзавелся разрешением на ношение оружия, и теперь задний карман его брюк оттягивал огромный револьвер, который он терпеть не мог, но который все-таки на ночь клал под подушку. Его неуверенность оказала такое влияние на воображение, что он в каждом человеке стал замечать что-то подозрительное. Любое новое лицо в гостинице вызывало у него раздражение. Грегори был уверен, что с миссис Скелтон связана группа следящих за ним соглядатаев, хотя не мог доказать это даже самому себе.

«Это просто смешно, – наконец решил он. – Я веду себя, как пятилетний ребенок в темной комнате. Кто мне думает навредить?»

Он писал жене веселые письма и пытался вновь обрести свою прежнюю беззаботность.

Однако это оказалось не очень-то просто, потому как вскоре с ним случилось нечто такое, что глубоко его встревожило. По крайней мере, он сам себя накрутил, поскольку характерной чертой подобных происшествий является то, что их можно толковать и так и эдак. Несмотря на совет Блаунта, как-то вечером, часов около девяти, он решил вернуться в «Тритон», не беспокоя друга.

«Что в этом пользы? – спрашивал он себя. – Блаунт еще, чего доброго, подумает, что я трус, каких поискать. Ведь в конечном счете ничего еще не случилось, и сомневаюсь, что они решатся зайти настолько далеко».

Грегори утешал себя мыслью, что человечество, возможно, все-таки лучше, чем он о нем думает.

Но все равно, сойдя с поезда и увидев мерцавшие вдали за лугами, на востоке, огни гостиницы, он усомнился в разумности своего поступка. На станции почти всегда было безлюдно, за исключением утра и семи вечера, а теперь здесь вообще не было ни души. С поезда сошел только Грегори. Почти все ездили в отель и обратно на машинах по близлежащему шоссе. Почему он не поступил, как предлагал Блаунт, спрашивал себя Грегори, обозревая окружавшую его пустынную равнину, почему не прибег к помощи друга, которую тот любезно предложил, или вообще не остался в городе? В итоге взять такси было бы не лучшим вариантом, тем самым предоставляя притаившемуся врагу удобную возможность для нападения. Нет, надо было остаться в городе или вернуться с Блаунтом на его машине. С этими мыслями Грегори зашагал по пустынной, пусть и короткой дороге, ведущей к отелю и освещенной лишь несколькими стоящими далеко друг от друга фонарями.

Дорогой он не переставая твердил себе, какое же счастье, что до отеля было всего несколько сот шагов, что он отлично вооружен и крепко сложен на случай нападения. И тут впереди, совсем близко, из-за поворота вынырнула машина и остановилась. Из нее вышли двое мужчин и, держась подальше от света фар, принялись осматривать колесо. Грегори показалось странным, что фары светят так тускло. С чего бы так поздним вечером, и почему эта странная машина остановилась как раз у пустынного поворота, именно тогда, когда он к нему подходил? И еще – почему ему стало как-то не по себе? Приближаясь к машине, он старался обойти ее по максимально широкой дуге. Но вот один из мужчин оставил в покое колесо и направился к Грегори. Тот почти непроизвольным движением вытащил револьвер из кармана брюк и сунул в карман пальто, одновременно остановился и крикнул незнакомцу:

– Стойте где стоите, мистер! Не приближайтесь ко мне! Я вооружен и не хочу, чтобы вы ко мне подходили. Тронетесь с места – стреляю. Не знаю, кто вы: случайный прохожий или враг, но не двигайтесь! А теперь можете спросить, если что-то хотели узнать.

Незнакомец замер на месте, кажется, сильно удивившись, и ответил:

– Хотел попросить у вас спичек и узнать дорогу в Трейджерс-Пойнт.

– Нет у меня никаких спичек, – резко бросил незнакомцу Грегори, – а Трейджерс-Пойнт – это в обратную сторону. Вон там гостиница… Если вы оттуда едете, что ж не разузнали там дорогу, да и спичек не попросили?

Грегори умолк, а стоявший в тени незнакомец, похоже, с любопытством разглядывал его.

– Ну ладно, – ответил он равнодушно, – не хотите говорить, как хотите.

Кажется, волосы у Грегори встали дыбом, как шерсть у кошки. Он задрожал, вытащил из кармана револьвер и, угрожающе помахав им, заявил:

– Так, сейчас я вас обойду, а вы останетесь на месте. Вы у меня на мушке: шевельнетесь – стреляю. Со мной лучше не нарываться, так что стойте смирно.

Он стал поворачиваться так, чтобы все время держать незнакомцев на прицеле.

– Ни с места! – продолжал он кричать, пока не отошел на приличное расстояние. Затем внезапно – а те двое с явным изумлением смотрели на него – развернулся и бросился бежать со всех ног. К дверям отеля он прибежал задыхаясь и весь мокрый.

«В последний раз так езжу», – поклялся он себе.

Когда Грегори рассказал об этом происшествии Блаунту, тот только посмеялся над его страхами. Зачем убивать на открытом месте или устраивать там засаду? Тем же поездом могли ехать еще люди. Заблудившаяся машина могла оказаться там в любое время. Ездокам и вправду могли понадобиться спички, а ехать они могли вовсе не от гостиницы. Есть еще одна дорога, которая проходит мимо гостиницы.

И все же Грегори был склонен думать, что на него хотели напасть. Почему – вряд ли он мог самому себе объяснить. Просто чутье, решил он.

А потом, пару дней спустя – это представлялось уже более значительным, – миссис Скелтон, похоже, стала все больше и больше заботиться о его комфорте и удобствах. Она сидела в ресторане за одним из столиков с видом на море и почти всегда в компании одного-двух приятелей-маклеров или случайных знакомых. Но четвертый стул обычно оставался незанятым, и вскоре Грегори стали приглашать присоединиться, а когда приезжал Блаунт, то ставили для него и пятый стул. Сначала Грегори тушевался, но, поддавшись на уговоры Блаунта, которого миссис Скелтон забавляла, принял приглашение. Блаунт твердил, что она очень забавная, так хорошо одевается, бойкая, велеречивая и добродушная – словом, лучшая спутница для отдыхающего.

– Да ладно тебе, она весьма интересная особа, – твердил Блаунт как-то раз во время вечерней прогулки. – Сорок лет – это еще не век. Она мне определенно нравится, даже очень. Возможно, она и пройдоха, но хорошо играет в бридж, да и в гольф неплохо. Она пыталась что-то из тебя вытянуть?

– Да вроде бы ничего, – подумав недолго, ответил Грегори. – Она, похоже, из простушек. И живет тут всего три недели.

– Так, надо прикинуть, что мы можем о ней выведать. Есть у меня предчувствие, что у нее рыльце в пушку, но я не уверен. Сдается, она может быть одной из подсадных уточек Тилни. Однако давай поиграем в ее игру и посмотрим, что из этого получится. Ради тебя я с ней полюбезничаю, да и сам немного развлекусь.

Под благотворным влиянием этой дружбы события, похоже, развивались весьма быстро. Всего лишь через день-другой после того, как Грегори стал присаживаться за столик к миссис Скелтон, она с чрезвычайно таинственным видом, словно это была сугубо конфиденциальная информация, сообщила, что в гостиницу на некоторое время приезжает ни много ни мало Имоджин Керл, весьма умненькая уроженка Запада, дочь очень богатого Брейтона Керла из Цинциннати. Похоже, миссис Скелтон познакомилась там с ее родителями пятнадцать лет назад. Имоджин, по ее словам, – ее любимица. Сейчас девушка гостит у Уилсона Флетчера в Грей-Коув, на берегу пролива Зунд, однако миссис Скелтон уломала ее родителей разрешить девушке ненадолго приехать сюда. Ей всего лишь двадцать, и поэтому здесь миссис Скелтон станет ее верной компаньонкой. Разве все за столом не одобряют ее желания? А если они будут очаровательны и учтивы (она обвела взглядом сидевших за столом), то могут помочь ей развлекать богатую девицу. Вот было бы чудесно! Девушка просто прелесть: умница, красавица, а как танцует и играет на фортепьяно! Короче говоря, достоинств – как у ангела без крыльев. Но самое главное все же – ее красота: густые каштановые волосы и карие глаза, мягкая шелковистая кожа… Во время этого монолога Блаунт и Грегори так ни разу и не взглянули на миссис Скелтон, но потом, во время встречи на веранде с видом на море, Блаунт спросил у Грегори:

– Ну и что ты об этом думаешь?

– Да, полагаю, вот оно, начинается. Ну, рассказывает она завлекательно. Интересно посмотреть, а она и вправду само совершенство? – рассмеялся Грегори.

Через несколько дней красавица появилась и полностью оправдала все слова миссис Скелтон и даже больше. Грегори впервые увидел ее, когда вечером входил в большую столовую. Она была молода, как и говорила миссис Скелтон: чуть больше двадцати, – глаза светло-карие, а волосы и кожа словно источали свет. Она казалась скромной и простой, веселой, живой, не то чтобы совершенством, но довольной умненькой и очень хорошенькой. Очень. Она сидела за столиком миссис Скелтон, брокеры наперебой ухаживали за ней, и, судя по всему, Блаунту она тоже понравилась.

– Скажи, – начал он, – ну ведь и вправду красотка, а? Чувствую, придется спасать тебя от себя самого. Расскажу, как мы сделаем. Ты спасешь меня, а я тебя. Старая мадам явно знает, кого подбирать, да и Тилни тоже не промах. Так вот, мальчик мой, гляди в оба!

Он подошел к столу с таким видом, словно жаждал пасть жертвой страсти.

Грегори невольно рассмеялся. Как бы насторожен он ни был, прибывшая красавица пробудила в нем интерес, а чтобы подогреть его, девушка уделяла миссис Скелтон и ее друзьям гораздо больше внимания, нежели Грегори или Блаунту. Она была совершенно искренней или притворялась таковой и не ведала о своей роли как сирены, а они в свою очередь делали вид, что принимают все за чистую монету. Лишь Блаунт после ужина весело объявил, что она может очаровывать его сколько заблагорассудится: он к этому готов, – однако мало-помалу даже во время первого и второго вечеров Грегори стало казаться, что очаровать пытаются именно его. Он замечал, что она смотрит на него то лукаво, то робко, или все вместе, и упрямо и даже горделиво твердил себе, что она выбрала его своей жертвой. Когда он поделился этим с Блаунтом, тот лишь рассмеялся.

– Не будь таким тщеславным, – сказал он. – Может, все совсем не так, как ты себе напридумывал. Хотел бы я, приятель, оказаться на твоем месте. Посмотрим, смогу ли я отвлечь от тебя ее внимание.

Он стал ухаживать за ней, как и все, но проницательность Грегори было не так-то легко замутить. Он пристально за ней следил, а она в свою очередь весело щебетала обо всем подряд – о жизни зимой в Цинциннати, о купаниях в Бичемптоне, где недавно гостила, об обещанной ей поездке на яхте, о теннисе и гольфе. В теннис она играла прекрасно, что позже и доказала, гоняя Грегори до седьмого пота всякий раз, когда он выходил против нее на корт, и заставляла его хорошенько попрыгать. В этот раз он решил понять, не делает ли она ему авансов, но ничего подобного не заметил. Она вела себя очень ровно, проявляя к нему благосклонность, и когда в восточной гостиной начинались танцы, сперва танцевала всегда с кем-то из маклеров, а потом с Блаунтом.

У Блаунта, как и у миссис Скелтон и маклеров, была своя машина, и, несмотря на постоянное присутствие друга, она или все они всегда, будь то день или вечер, приглашали Грегори покататься с ними на машине, но он относился к ним с подозрением и отклонял любые приглашения, разве что когда рядом был Блаунт и его тоже приглашали. В гостинице иногда играли в вист, безик или покер, и Грегори, как и Блаунт, после настойчивых приглашений тоже принимали участие в партиях. Грегори не умел танцевать, и Имоджин подтрунивала над ним. Отчего бы ему не научиться? Это же прекрасно! Она его всему и научит! Иногда, когда она проплывала мимо него среди водоворота танцующих, Грегори ловил себя на мысли, что она невероятно грациозна, полна жизни и природных сил. Блаунт это видел и постоянно подначивал приятеля, хотя и тоже находил ее очень общительной и интересной. Грегори ловил себя на мысли, до чего же поразительно и удивительно (если все это действительно правда), что такая темная личность, как Тилни, мог привлечь к столь грязной работе такую дивную девушку. Подумать только, ей всего немного за двадцать, она красавица, несомненно, способная продвинуться в жизни другими способами, и, тем не менее, как он подозревал, хитрая бестия. Что ее к этому толкает, и во имя чего?

– Дружище, ты не знаешь эту публику, – все время говорил ему Блаунт. – Они абсолютно на все готовы. В политике можно заставить людей делать что угодно, вообще все. Там не все, как в обычной жизни или в бизнесе. Это политика, и этим все сказано. Звучит цинично, но это правда. Да ты посмотри на свои расследования! Что они показывают?

– Знаю, но вот чтобы такая девушка… – мрачно проговорил Грегори.

Но, в конце концов, как он настойчиво твердил Блаунту, они ведь доподлинно не знали, кроется там что-нибудь или нет. Может, она и есть коварная соблазнительница, а может, и нет. Возможно, они оба в огромной степени плохо судят о ней и о других.

Пока что относительно миссис Скелтон им удалось узнать лишь то, что она сама о себе говорила: успешная владелица и управляющая театральным агентством. Возможно, она знавала лучшие времена и могла похвастать более престижными знакомствами. Грегори иногда казалось, что у него голова идет кругом, как у человека, окруженного в темноте врагами, неуверенного в себе и нерешительного, однако они с Блаунтом соглашались в том, что лучше всего оставаться в отеле и поглядеть, чем все закончится. Неважно, что произойдет. Даже в таком виде игра была очень интересной. Она показывала, как подчеркивал Блаунт, всю глубину политической мерзости, которую Грегори пытался вытащить на всеобщее обозрение и о которой раньше он даже и не подозревал.

– Стой на своем, ты на верном пути, – азартно твердил Блаунт. – Ты не знаешь, чем это может кончиться. Возможно, тебе в руки попадет тот аргумент, который ты ищешь. А почему бы и нет? Она может втюриться в тебя. Потом увидим, что из этого получится. С открытыми глазами нельзя попасть ни в какую ловушку.

Через некоторое время Грегори с этим согласился. К тому же эта привлекательная девушка каким-то странным образом начала вызывать в нем симпатию. Такой женщины он раньше никогда не встречал, даже не видел. Началась новая увлекательная игра. Он стал пытаться выглядеть лучше и казаться более галантным. Тем не менее каждое утро подшивался ежедневный доклад о его передвижениях. Каждый вечер он возвращался из города или с Блаунтом в его машине, или ранним поездом. Едва ли оставалась какая-то возможность быть скомпрометированным, но все же она существовала. Кто знает?..

В последующие вечера, как это водится в приморских отелях, Грегори и Имоджин познакомились поближе. Он узнал, что она играет и поет, и, слушая ее пение, понял, какая она пылкая и даже чувственная натура. Она была куда утонченнее, чем казалось вначале. Грегори подмечал, как она иногда странно и призывно надувала губки и соблазнительно поглядывала на всех, включая и его самого. Поскольку предположение о внезапном тайном нападении лишилось своей новизны, Блаунт и Грегори начали шутить с ней по этому поводу, точнее – туманно намекали на ее задание.

– Ну-с, как нынче вечером идет большая игра? – как-то раз спросил Блаунт на второй или третьей неделе ее пребывания в гостинице, подходя к сидевшим на большой веранде Грегори и Имоджин и глядя на нее понимающе-циничным взором.

– Какая игра? – спросила она, с самым невинным видом подняв глаза.

– А по загону намеченной жертвы. Разве не этим занимаются все хорошенькие женщины?

– Вы это обо мне? – высокомерно и с видом оскорбленной невинности осведомилась она. – Так вот знайте, что мне нет нужды загонять кого-нибудь в ловушку, особенно женатого мужчину.

Ее зубки сверкнули в зловещей улыбке.

Грегори и Блаунт пристально посмотрели на нее.

– О, конечно же, нет. И уж точно не женатого мужчину. И я не о вас вел речь. Жизнь вообще такая игра…

– Да, знаю, – сладкоголосо ответила Имоджин. – Я ведь тоже пошутила.

Грегори и Блаунт дружно рассмеялись.

– Ну, видишь, она извернулась и даже глазом не моргнула, а? – чуть позже заметил Блаунт, и Грегори пришлось с ним согласиться.

Снова с подобным предположением попытался выступить Грегори. Имоджин подошла к ним после нескольких импровизаций на фортепьяно, где она показалась ему сидевшей с величавой и горделивой грацией… вот только ради кого? Грегори знал, что она заметила, как он на нее смотрит.

– Работа изматывающая, а награды никакой, – непринужденно произнес он.

– О чем это вы? Я не совсем вас понимаю, – вопросительно взглянула на него Имоджин.

– Не понимаете? – с легкой усмешкой осведомился Грегори. – Ну да, я и правда иногда говорю загадками. Веселый намек на невеселые обстоятельства. Не обращайте внимания. Вы ничего не поймете, если не узнаете то, что знаю я.

– А что же вы такого, интересно, знаете, чего не знаю я? – спросила она.

– Ничего определенного. Так, некоторые мысли. Не обращайте внимания.

– Право же, вы с мистером Блаунтом очень странные. Все время говорите непонятные вещи, а потом прибавляете, что это просто пустяки. А что значит «говорить загадками»?

Грегори объяснил, все еще посмеиваясь над ней:

– Знаете, вы чрезвычайно мне интересны как человеческий тип. Я все время за вами наблюдаю.

– Да? – отозвалась она, вскинув брови и округлив глаза. – Как интересно! И вы уже определили, к какому типу я отношусь?

– Еще нет. Но если к тому, о каком я думаю, то вы очень умны. В этом случае пришлось бы отдать вам пальму первенства.

– Право же, вы меня поражаете, – с серьезным видом ответила Имоджин. – В самом деле. Я совсем вас не понимаю. О чем таком вы все время говорите? Если в ваших словах есть какой-то смысл, хотелось бы, чтобы вы высказались прямо, а если нет, то лучше бы вообще ничего не говорили.

Грегори изумленно уставился на нее. В ее голосе прозвучал какой-то странный вызов.

– Пожалуйста, не сердитесь на меня, хорошо? – проговорил он, несколько сбитый с толку. – Я так, просто шучу.

Она встала и ушла, а он зашагал по веранде в поисках Блаунта. Найдя его, он передал ему весь свой разговор с девушкой.

– Ну, возможно, что мы ошибаемся. Никогда ведь точно не скажешь. Дай ей малость развернуться. Скоро что-то да проявится, вот увидишь.

Потом Грегори начало казаться, что миссис Скелтон и еще кто-то незаметно помогают Имоджин, но вот в чем, он не мог сказать с уверенностью. Он не был расположен льстить себе, однако иногда возникало ощущение, что он стал предметом каких-то тонких интриг. Несмотря на случившееся, Имоджин все так же, по-дружески, вела себя с ним и, казалось, не только не избегала его, но и старалась постоянно быть у него на виду.

Где-то в отеле поселился самодовольный, щегольски одетый и пронырливый еврей, который сновал туда-сюда, похоже, не знакомый ни с миссис Скелтон, ни с ее друзьями. Однако как-то раз, прогуливаясь среди окаймлявших залив песчаных дюн, Грегори заметил Имоджин и похожего на муравья еврея, вдвоем шедших по берегу. Грегори был так поражен, что в изумлении остановился. Первой мыслью было подойти поближе и доподлинно в этом убедиться, но поняв, что не мог ошибиться в опознании приближавшихся к нему фигур, он спешно ретировался. В тот же вечер в эту тайну был посвящен Блаунт, и за ужином, увидев севшего за дальний столик еврея, небрежно спросил:

– Новоприбывший, да?

Миссис Скелтон, Имоджин и один из маклеров с любопытством поглядели на незнакомца, но тотчас продемонстрировали странное равнодушие.

– Понятия не имею, кто это, – ответил маклер. – Никогда его раньше не видел. Спорю на тысячу долларов, что он торгует одеждой.

– Похоже, богатенький, кто бы он ни был, – с невинным видом заметила Имоджин.

– Кажется, он в четверг приехал. Похоже, он ничем не примечателен, это уж точно, – рассеянно добавила миссис Скелтон, и тему закрыли.

Грегори так и подмывало прямо там обвинить молодую женщину и ее друзей во лжи, однако он решил выждать и внимательно к ней приглядеться. Всё положительно становилось интересным. Если они могли так врать, значит, что-то точно замышляли. Выходит, она все-таки пройдоха, пусть и такая очаровательная. Его интерес к девушке, миссис Скелтон и их друзьям сразу вырос.

А затем появился таинственный синий гоночный автомобиль, «телега», как потом стал называть его Грегори, огромная неповоротливая зловещая машина, красиво, даже щегольски отделанная и обладавшая особенным звуком двигателя. В нем слышалось какое-то металлическое позвякивание, которое, казалось, разносилось далеко в прозрачном воздухе и даже по приморским пескам. Как Грегори позже узнал от миссис Скелтон, авто владел один из четырех молодых счастливчиков, проводивших лето в соседней к западу гостинице примерно в миле от «Тритона». Владелец машины, некто Каслмен, сын и наследник очень богатого семейства, был знакомым миссис Скелтон по деловой части. Они приехали сразу вслед за Имоджин, пояснила миссис Скелтон, чтобы развлекать ее, и всегда приезжали на этой машине. Каслмен и его друзья, холеные и щеголеватые молодые люди, играли в теннис и в бридж, были в курсе всех театральных, танцевальных и коктейльных новинок. Все они выглядели очень веселыми, по крайней мере трое из них, и были не прочь приударить за Имоджин, хотя, по словам миссис Скелтон, она не намеревалась им в этом потворствовать. Это могло не понравиться родителям Имоджин. С другой стороны, общество Грегори и Блаунта, солидных мужчин безупречного поведения, было более чем желательно!

С тех пор миссис Скелтон почти каждый день отправлялась кататься на своей машине или на автомобиле Каслмена и брала с собой Грегори, если тот соглашался, и Имоджин. Однако Блаунт был резко против подобных выездов, и решительно заявил об этом в самом их начале.

– Говорю тебе, никогда не оставайся с ней наедине или в ее компании вместе с друзьями нигде, кроме этой веранды. Они следят за тобой, работа у них не клеится, и они начинают проявлять изобретательность. Очень скоро они чем-то себя выдадут, это ясно как божий день. Они хотят меня отсечь от тебя, но не давай им такой возможности, а если дашь, то кем-нибудь меня замени. Ахнуть не успеешь, как они тебя достанут. Вот так людей и подставляют. Бери с собой меня, или пусть они берут мою машину, а ты езди еще с кем-нибудь. Тогда ты хоть как-то сможешь влиять на ситуацию.

Грегори твердил, что не имеет ни малейшего желания что-то менять, и поэтому впоследствии, когда бы он ни принимал приглашение, рядом всегда оказывался Блаунт, хотя, как он заметил, остальным это совсем не нравилось. Имоджин не то чтобы возражала, однако миссис Скелтон все время жаловалась: «Надо ли его ждать?» – или же: «Можно ли вообще хоть куда-то поехать без него?»

Грегори пояснял, что Блаунт его давний и близкий друг: они практически вместе проводят лето, и сейчас ему нечего делать… Похоже, они всему этому верили, и потом, Блаунт был всегда готов и выражал желание, чтобы все ехали на его машине.

Но чем чаще возникали эти случайные договоренности, тем изощреннее становились невинные ухищрения, сопровождавшие предложения миссис Скелтон прокатиться или прогуляться. Очень интересно пройтись по сосновому лесу и через дюны к соседней гостинице, где есть чудная беседка, и миссис Скелтон всегда хотела отправиться туда именно с Грегори. Вот только всякий раз, когда он соглашался и они было уже отправлялись, всегда появлялась Имоджин, которую принимали в компанию. Затем миссис Скелтон вдруг вспоминала, что забыла зонт от солнца, ридикюль или платок, и возвращалась за ним, оставляя Имоджин и Грегори гулять вдвоем. Однако Грегори всегда дожидался возвращения миссис Скелтон. Его-то не заманить в такую ловушку.

К этому времени они с Имоджин очень подружились, несмотря на атмосферу подозрительности и неопределенности. Он ей определенно нравился, и Грегори это подмечал. Она глядела на него, чуть выкатив глаза и самую малость раздувая ноздри, что говорило… о чем? А садясь рядом с ним в автомобиль или где-нибудь еще, она кокетливо, благосклонно и смело придвигалась к нему. В последнее время она пыталась научить его танцевать и почти нежно поругивала его выражениями вроде: «Ну-с, негодный мальчишка» – или: «Ой, руки-крюки!» (когда он что-то ронял), а также: «Вы большой и неловкий… Какой же вы сильный. Я едва могу вас вести».

А ему, несмотря на свое темное интриганство, она представлялась настоящей красавицей, да еще какой грациозной! Какой чудесный цвет лица, не раз повторял он. А какие пышные и шелковистые волосы! А глаза: строгие, серо-карие и такие ласковые, особенно, когда она смотрит на него. Такой маленький и прямой носик, губы полные и резко очерченные, как у англичанки, верхняя чуть вытянута вниз. А как она смотрит на него, когда они одни! Все это очень смущало его.

А что же синяя «телега» в эти полные напряжения вечера? Как-то раз, по приглашению миссис Скелтон отправившись за двадцать пять миль в Бейсайд вместе с Блаунтом, не успели они отъехать и десяти миль, Грегори показалось, что он слышит гул необычайно мощного двигателя. Он напоминал отдаленное жужжание пчелы или попавшего между стеклами шершня. Было в нем что-то яростное и дикое. Грегори сразу же вспомнил этот гул, принадлежащий огромному синему автомобилю Каслмена. Почему он всегда его слышит, спрашивал себя Грегори, когда они отправляются кататься? А потом совершенно беспечно заметил Имоджин:

– Похоже, это машина Каслмена, не так ли?

– И вправду, неужели это они? – невинным тоном ответила девушка. – Интересно, это правда их машина?

В тот день ничего не заставляло Грегори думать об этом, но в другой раз, когда они ехали по проселочной дороге, он так же услышал этот двигатель рядом, на соседней дороге, и авто проехало мимо них. И снова в нем к той же гостинице подъехала неизменная группа, в которой были он, Блаунт, Имоджин и миссис Скелтон.

Его вдруг осенило, что все это значит. Грегори вспомнил, что в последний раз, когда он слышал звук этого мотора, и каждый раз до того, за гулом следовало появление машины Каслмена в той же придорожной гостинице или на постоялом дворе, где в одной компании оказывались он, Имоджин и Блаунт. В машине всегда ехало одно и то же сборище молодых людей («веселых ездоков», как они себя называли), по их словам, чисто случайно оказавшихся рядом. Теперь он припомнил (и этот факт подтвердил бдительный Блаунт), что если машину не было слышно и молодые люди не появлялись, то как только прибывали к месту назначения, миссис Скелтон или Имоджин неизменно удалялись в дамскую комнату, после чего вдалеке слышался рев машины и появлялись «веселые ездоки». Но зачем? Как именно они хотели его скомпрометировать, если они вообще хотели?

Как-то вечером, после того как миссис Скелтон оставила их в одной из гостиниц, но перед приездом «веселых ездоков», Грегори сидел у перил балкона с видом на замершую сосновую рощу, когда ему показалось, что издалека слышится приближение огромного злобного животного, захлебывающегося лаем, словно взявшая след гончая. В этом звуке или в самом вечере было что-то странновато-жуткое. Через несколько минут показалась машина, из которой вылезли четверо дружков. Они ввалились внутрь, такие холеные с виду, похоже, удивленные его присутствием там. Грегори почувствовал, как по телу пробежали дрожь и холодок от коварного повторения происходящего. Как же это ужасно, когда тебя вот так нагло и откровенно преследуют! Как глубоко опустились они в бездну политики, как важна власть над миллионами взбудораженных горожан для людей вроде Тилни и его дружков, если они сочли важным подстроить заговор против одного-единственного расследователя вроде Грегори! Их преступления! Их финансовые махинации! Как же хорошо он знал некоторых из них и как близко был от доказательств преступных деяний, которые повлекут их падение с высоких должностей, подальше от государственной казны, благ и привилегий!

Вот почему он теперь так важен для них – независимый журналист во главе независимого бюро расследований. Сколько же там подлости и темных делишек. Что они планируют, эти две улыбающиеся женщины рядом с ним и четверо расфранченных гуляк, розовощеких и учтивых? Что им на самом деле от него нужно? Чем все это кончится?

Когда миссис Скелтон, Имоджин, Блаунт и Грегори собирались уже вернуться в «Тритон», а Каслмен и его дружки садились в свою машину, появилась незнакомая Блаунту и Грегори еще одна компания, разговорилась с женщинами и, наконец, миссис Скелтон уговорила их сесть к ним в машину. Миссис Скелтон пустилась в извинения, объясняя, что это ее старые друзья, с которыми они давно не виделась, и что все они попозже встретятся в «Тритоне» за бриджем. Оставшись одни, Блаунт и Грегори решили сократить путь и поехать проселочной дорогой. Этот путь заинтересовал их, хотя тогда они не могли объяснить почему. Однако когда они проезжали место, где на дорогу падали густые тени деревьев, впереди вдруг сверкнули фары стремительно приближавшегося автомобиля. И хотя Блаунт с какой-то поразительной ловкостью смог бросить машину к обочине на край леса, другая машина мчалась с такой ужасной скоростью и так близко, что задела их заднее колесо.

– Это машина Каслмена! – негромко проговорил Блаунт, когда автомобиль пронесся мимо. – Я заметил его. Они проскочили в дюйме от нас!

– Вот подумать только! – ехидно воскликнул Грегори. – Интересно, вернутся ли они поглядеть на результаты своей работы?

Одновременно вдвоем они услышали, как машина возвращается.

– Смотри-ка, дело серьезное! Что-то мне это совсем не нравится, – прошептал Блаунт. – Эта машина могла бы разнести нас на куски, а сама выйти из переделки без единой царапины. Вон они. Смотри в оба. Хорошо, что у нас оружие. У тебя револьвер с собой?

Машина Каслмена приближалась к ним, и как ни в чем не бывало оттуда прокричали:

– Привет! Если что, мы не нарочно! Просим это учесть! Просим прощенья, если вас слегка зацепили.

И тут же, словно только что заметили Блаунта и Грегори, добавили:

– Ба, да это же наши знакомые! Ну, ребята, вы уж извините: так получилось, честное слово. Руль заклинило.

Грегори и Блаунт еще раньше договорились не отступать и в случае новых поползновений ответить огнем. Ситуация немного разрядилась с появлением третьей машины с четырьмя мужчинами средних лет, которые, заметив в лесу две остановившиеся машины, решили узнать, в чем дело. Грегори, едва сохраняя спокойствие, попросил их задержаться.

– Вы не могли бы подождать, сэр, пока они уедут? – шепнул он на ухо одному из незнакомцев, который пытался помочь Блаунту вытащить машину с обочины. – Думаю, эти люди умышленно пошли на столкновение, но, к сожалению, до конца в этом не уверен. В любом случае нам бы не хотелось оставаться с ними один на один.

Сообразив, что они оказались в большой компании и что новоприбывшие решили остаться, Каслмен и его приятели принялись рассыпаться в извинениях и наперебой предлагать помощь. Они объяснили, что забыли что-то в отеле, поэтому и возвращались туда. Доехав до этого места и заметив огни машины Блаунта, они попытались остановиться, но что-то случилось с рулевым управлением. Они пытались вывернуть руль, но не смогли, и едва не разбили свою машину. Если есть повреждения, они готовы все оплатить. Блаунт заверил их, что повреждений нет, затем они с Грегори с максимальной учтивостью принимали поздравления, настаивая на том, что в помощи не нуждаются. После того как компания уехала, Блаунт и Грегори под охраной новых попутчиков добрались до отеля, где уже не горел свет, а вокруг было пустынно.

Вот ведь удивительно, беспрестанно твердил себе Грегори, весь огромный город погряз в таких преступных кознях. Совершена хладнокровная попытка убийства, и кем? Юной девушкой и компанией молодых людей, которым едва за двадцать, однако уличить их в злых намерениях нет никакой возможности. Он был абсолютно убежден, что совершено две попытки убийства, однако по-прежнему ничего не мог доказать, не мог их ни в чем обвинить! А Имоджин, такая красивая и веселая, делает вид, что питает к нему симпатию, а он почти в это верит, хотя и убежден в том, что она замешана в кознях против него. В своем ли он уме?

Грегори был за то, чтобы уехать из отеля тотчас же, чувствуя, что имеет дело с бандой убийц, которые хладнокровно планировали убрать его в результате «несчастного случая», если им не удастся какими-то кознями или интригами опорочить его. Однако у Блаунта было иное мнение. Ему казалось, что именно сейчас не время выходить из игры, и пока все складывается в их в пользу. В то же время Блаунт пришел к заключению, что девушка – слишком слабое орудие в руках злоумышленников, да и сама по себе не большая интриганка. Аргументировал он это тем, что, по его словам, кое-что о ней разузнал. Когда-то она была личной секретаршей одного известного банкира, чей бизнес был связан с интересами Тилни в Пеньянке. Его карьера кончилась привлечением к суду и бегством. Возможно, существовали документы, которые она подписывала как доверенный секретарь или казначей, и они могли сделать ее жертвой Тилни или кого-то из его дружков политиканов. К тому же сейчас Блаунт хотел помочь в сборе денег для продолжения работы Грегори, если они ему понадобятся. Город нужно защитить от нечистых на руку управляющих. Но Блаунт считал Имоджин немного мягкой и податливой и был уверен, что Грегори смог бы повлиять на нее, переманив на свою сторону. А почему бы и нет?

– Стой на своем, – увещевал его Блаунт. – Стой крепко. Знаю, что дело это серьезное, но нужно помнить, что в другом месте тебе будет не намного лучше, а здесь мы по крайней мере знаем, против кого стоим. Сейчас они уже чувствуют, что мы к ним подбираемся. Они занервничали, вот и все, а время не ждет. Можешь вызвать сюда жену, но это вряд ли тебе поможет. К тому же если ты правильно поведешь игру, то сможешь перетянуть девушку на свою сторону. Несмотря на то что она делает, мне кажется, что ты ей нравишься. – Грегори фыркнул. – Или можешь сделать так, чтобы понравиться, а потом узнать от нее весь план заговора. Ты погляди, как она на тебя все время смотрит! И не забывай, что каждый день по мере приближения выборов ты держишь инициативу в своих руках, склоняя противников к поражению. Если дело затянется надолго, а они ничего не достигнут, у Тилни не будет возможности придумать что-нибудь новое: тут состоятся выборы, а потом будет уже поздно что-либо предпринять. Понимаешь?

Под грузом этих аргументов Грегори согласился еще немного повременить, но отчетливо чувствовал, что у него начинают сдавать нервы. Он становился раздражительным и несдержанным, и чем больше об этом думал, тем хуже ему становилось. Вот и придумай, как быть любезным с людьми, которые на самом деле настоящие убийцы и пытаются тебя уничтожить!

Однако на следующее утро он как ни в чем не бывало снова увидел за завтраком Имоджин, свежую и приветливую, со взглядом, полным доброжелательного интереса, который стал все чаще проявляться, и помимо воли его потянуло к ней, хотя он и пытался это скрыть.

– Почему вчера вечером вы не пришли поиграть с нами в карты? – спросила она. – Мы вас так долго ждали.

– Ой, а разве вы не слышали о новом несчастном случае? – спросил он ее, сделав ударение на последних двух словах и язвительно глядя ей в глаза.

– Нет. А что за несчастный случай?

Похоже, она действительно ничего не знала о случившемся.

– Конечно же, вы не знали, что вчера вечером, после вашего отъезда, в нас чуть не врезалась машина Каслмена?

– Нет! – с неподдельным удивлением воскликнула она. – А где это случилось и когда?

– Ну, сразу же после вашего отъезда, в лесу под Белл-Пойнтом. Вам очень повезло, что вы уехали именно тогда.

Он улыбнулся и рассказал Имоджин о происшествии, сделав несколько едких замечаний о заклинившем руле.

Во время своего рассказа он внимательно рассматривал ее, а она глядела него с болью, неподдельным страхом и ужасом, как ему тогда казалось. Это был взгляд, не скрывавший сочувствия и переживаний, но отнюдь не к ее друзьям или нанимателям, если они таковыми являлись. Ее изумление было столь искренним, трогательным и убедительным, что Грегори неожиданно для себя тоже расчувствовался. Он не мог заставить себя поверить, что Имоджин хоть каким-то образом замешана в кознях против него. Наверное, все обстоит так, как сказал Блаунт, и она, скорее всего, сама является орудием в чужих руках. Возможно, она сама была довольно беспомощна или не знала, на что могут решиться ее так называемые друзья. В ее глазах читались тревога и печаль. Она казалась более слабой и беззащитной, чем за все время, что он знал ее, и это хоть и не в полной мере, но способствовало его к ней уважению и смягчило его враждебность. А еще он понимал, что может увлечь ее настолько, что она станет ему помогать. Он эмоционально довлел над ней, а это уже кое-что значило. Он описал происшествие с максимальной живостью и малейшими подробностями, рассказав, как они с Блаунтом были на волосок от смерти. Грегори сделал особый упор на то, чтобы подчеркнуть, что пассажиры третьей машины посвящены во все подробности происшествия и могут выступить в качестве свидетелей, если на то возникнет необходимость.

– Но мы не предлагаем что-нибудь по этому поводу предпринять, – весело закончил Грегори, – по крайней мере, сейчас.

Именно тогда ей, похоже, стало немного дурно, и она ушла из-за стола.

То ли благодаря этому разговору, то ли самому происшествию, то ли из-за неизвестных Грегори обстоятельств столкновения на дороге, но в активности заговорщиков стал заметен спад. Синяя «телега» исчезла из их повседневной жизни. Миссис Скелтон на несколько дней вызвали по делам в город, как и мистера Даймондберга, которого Блаунт называл галантерейщиком. Этот господин за все свое пребывание в отеле ни разу открыто не вступил с ним в контакт. Миссис Скелтон вернулась такой же, как и всегда, веселой и полной оптимизма, однако в ее отсутствие Имоджин сделала попытку сближения, которая, похоже, обещала изменить положение вещей. Она вела себя свободнее, естественнее и веселее, чем раньше, проводила с Грегори больше времени, улыбалась и веселилась, но в то же время казалась ему чем-то озабоченной. По причине их разговора наутро после происшествия Грегори чувствовал себя в ее присутствии раскованнее, больше доверял ей, словно вскоре мог бы откровенно с ней поговорить и попросить о помощи.

На второй день после отъезда дружной компании они провели вместе два часа, и это позволило им лучше понять друг друга. Все началось после обеда, потому что Грегори надо было просмотреть кое-какие отчеты и он несколько задержался. Она подошла и встала рядом с ним.

– Что вы делаете? – спросила его Имоджин.

– О, выискиваю кое-какие факты, – ответил он с загадочной улыбкой. – Присядьте.

У них завязался разговор сначала о проводившемся там теннисном матче, а затем о его работе, которую он обрисовал в общих чертах, заметив, что она все о ней знает или должна знать.

– Почему вы говорите со мной в таком тоне обо всем, что касается вас? – спросила она после недолгой паузы. – У вас такая странная манера речи, словно о ваших делах я знаю такое, что мне знать не следует.

– Ну а разве это не так? – спросил он мрачно, пристально глядя на нее.

– Ну вот опять. Что вы хотите этим сказать?

– Неужели вам нужно что-то объяснять? – резко и язвительно продолжил он. – Словно вы ничего не знаете и даже не слышали о «Юнион банке» или, к примеру, о Пеньянке? Или о президенте банка мистере Суэйне? Или мистере Тилни, или мистере Мирсе, кассире?

При упоминании этих имен, так же как при разговоре об автомобильной аварии, в ее глазах что-то мелькнуло, как в затворе фотоаппарата, только на этот раз там не было ни следа боли или смущения. Она казалась совершенно спокойной и уверенной в себе, разве что цвет лица ее немного изменился. Она чуть приоткрыла рот, но скорее в некоем подобии снисходительной улыбки.

– «Юнион банк»? Мистер Суэйн? Мистер Тилни? О чем вы говорите? – упрямо спросила она. – Кто этот мистер Суэйн и где находится этот ваш «Юнион банк»?

– Право же, мисс Керл, – сказал он с менторской яростью в голосе, – если вы хотите, чтобы в будущем я сохранил к вам некоторое уважение, перестаньте, пожалуйста, врать. Вы прекрасно понимаете, что и кого я имею в виду. Вы отлично знаете, кто такой мистер Суэйн и почему он уехал из Истриджа. Вы также знаете мистера Даймондберга, хотя говорили, что не знакомы с ним, сразу после того, как три недели назад я увидел вас прогуливавшейся среди дюн в его обществе. Полагаю, вы этого не помните?

При этих словах она чуть вздрогнула. Она таращилась на него, потеряв на какое-то время самообладание, и ее лицо и шея залились краской, но она сразу взяла себя в руки и лицо ее выразило слабость и смущение. Вид у нее был виноватый и одновременно задумчивый.

– Ах, мистер Грегори, – слабым голосом взмолилась она, – что вы такое говорите! Я понятия не имею, что вы имеете в виду, и очень жаль, что вы так мне грубите. Думаю, вы сами не знаете, о чем ведете речь, а если и знаете, то ничего не знаете обо мне. Вы наверняка спутали меня с кем-то еще и приписываете мне то, чего я не знаю.

Она повернулась, словно собираясь уходить.

– Послушайте меня еще немного, – резко проговорил Грегори, – и не торопитесь уходить. Вы знаете, кто я и чем занимаюсь. Я управляю агентством по расследованиям, с помощью которого намерен сместить теперешнее политическое руководство города. У меня есть масса доказательств, которые осенью могут доставить мистеру Тилни и мэру много неприятностей. Они это прекрасно знают, и именно поэтому вы здесь. Мистер Тилни связан с мэром, он также был закадычным дружком вашего друга Джека Суэйна. Даймондберг и миссис Скелтон сейчас работают на него, и вы тоже. Думаете, я не знаю, что Каслмен и его друзья работают с вами и миссис Скелтон, равно как и Даймондберг с маклерами? А еще я знаю, что Каслмен в тот вечер пытался врезаться в нашу машину и убить меня, что за мной все время шпионят и следят. Я это знаю и нисколько не сомневаюсь ни в каком отношении ни на чей счет, в том числе и ваш.

Грегори бросил на нее злобный взгляд.

– Погодите еще минутку и выслушайте меня, – быстро продолжил он, когда она собралась было что-то сказать. – Мне вы все-таки не кажетесь такой изощренной и зловещей, как о вас можно подумать, в противном случае я бы с вами вообще не стал разговаривать. Ваше поведение все время было совсем иным. Вы представлялись столь дружелюбной и доброжелательной, что я временами думал, что, возможно, вы и не знаете, что происходит вокруг вас. Однако я ошибался и теперь вижу, что вы знаете, хорошо все знаете. Ваше поведение в то утро за завтраком заставило думать, что вы вовсе не такая, какой кажетесь. Но теперь я знаю, что вы все время врали мне, я так и предполагал, вот только должен сказать, что до этого момента мне не хотелось в это верить. Однако это не в первый раз, когда кого-то пытаются опутать. Это старый политический прием, и вы пытаетесь снова им воспользоваться, но я уверен, что вы не примените его ко мне, поскольку я постараюсь вам помешать. Скажу проще: вы и ваши подельники ни секунды не поколеблетесь, чтобы убить меня, как не раздумывал Тилни три года назад прикончить Кротерза. Он не станет задумываться, чтобы прикончить меня или любого другого, кто встанет у него не пути, но Грегори он еще не достал и не достанет, так и передайте ему от меня. Он негодяй. Он главарь банды негодяев – помыкает мэром и всеми, кто с ним заодно, – и если вы вместе с ними (а я знаю, что вместе), то и вы тоже негодяйка.

– Ой-ой-ой! Не надо так! – вскричала она. – Прошу вас, не надо! Это так ужасно – все, что вы говорите! Подумать только, как вы со мной разговариваете!

Однако уйти она больше не пыталась.

– Хочу вам еще кое-что сказать, мисс Керл – если это, конечно, ваша подлинная фамилия, – продолжил Грегори, когда она сжала виски пальцами и снова что-то вскрикнула. – Как я уже говорил, вы не кажетесь мне такой плохой, как можно подумать, и именно по этой причине я с вами сейчас говорю. Но вот сами подумайте: вот я, молодой человек, только по-настоящему вступающий в большой мир, и тут вы, пытающаяся погубить меня. Я жил здесь тихо и спокойно с женой и двухлетним сынишкой, пока ей не пришлось уехать в горы, поскольку наш малыш заболел. И тут появляетесь вы, миссис Скелтон, Даймондберг, Каслмен и маклеры. Вы принимаетесь шпионить за мной и всячески отравлять мне жизнь. Теперь я не беспомощен. И не надо думать, что я не был предупрежден о вашем приезде, поскольку меня информировали. На моей стороне столько же влиятельных людей, сколько и на стороне Тилни – или будет, – и ему, как не старайся, не удастся выйти сухим из воды столь легко, как он надеется. Но подумайте о вашей роли во всем этом! С чего вам губить меня или помогать этим людям? Что я вам сделал? Могу понять, почему этого хочет Тилни. Он считает, что у меня есть факты, которые могут навредить ему, и они действительно имеются, а поскольку я не сделал никакого публичного заявления, то доказательства по-прежнему у меня. А если меня уберут с дороги или дискредитируют, все само собой сдуется, и с ним ничего не случится. Но все-таки случится. Теперь иначе не выйдет. Дело продолжится, со мной или без меня. Но суть не в этом. Два месяца назад мне сообщили, что вы тут появитесь, и сообщила не миссис Скелтон, а мои друзья, и что на мою жизнь будет совершено покушение. И вот вы тут в означенное время и делаете то, что вам велено, при этом ничуть не стыдясь. Не думаете ли вы, что столь гнусные игры не делают вам чести?

При этих словах она широко раскрыла глаза, явно пораженная.

Грегори устало посмотрел на Имоджин, а она – на него, но не произнесла ни слова.

– Большая синяя машина, что должна была убить меня, – продолжил он, чуть выходя за пределы своей осведомленности, – была в их плане задолго до вашего приезда сюда. Я понятия не имею, зачем и почему вы работаете на Тилни, но мне хорошо известно, что так оно и есть, и вы мне противны, как и вся эта возня вокруг меня. Вы просто мелкая негодяйка, вот и все. Я не желаю знать ни вас, ни ваших козней. Не хочу с вами больше разговаривать. Более того, из отеля я не уеду, так что можете сообщить об этом Тилни, если хотите, или миссис Скелтон, или кому там еще, кто заправляет вашими делишками по его наущению. Я веду ежедневные отчеты обо всем, что происходит, у меня есть свидетели, и, если со мной здесь что-то случится, они обратятся в газеты и предадут все гласности. Если бы у вас осталась хоть малая толика порядочности, вы не стали бы участвовать в подобных делах, но у вас ее нет. Вы жалкая мелкая негодная врушка, и это вас выдает, вот и все.

Он встал и собрался было уйти. Мисс Керл продолжала сидеть, явно ошарашенная услышанным, затем вскочила и крикнула ему вслед:

– Мистер Грегори! Прошу вас! Пожалуйста! Мистер Грегори, я тоже хочу вам кое-что сказать!

Он остановился и обернулся. Она торопливо подбежала к нему и взмолилась:

– Не уходите так, не сейчас! Погодите минутку. Прошу вас, вернитесь. Я хочу с вами поговорить.

И хотя он посмотрел на нее довольно решительно, он все-таки последовал за ней.

– Ну? – нетерпеливо спросил он.

– Вы не понимаете, как все складывается, – умоляющим тоном произнесла она, глядя на него с искренним огорчением. – Я не могу вам ничего сказать, сейчас не могу, но потом расскажу, если позволите. Но вы мне нравитесь, и я не хочу причинить вам зла. Правда не хочу! Я ничего не знаю про эту историю с автомобилем, которую вы мне рассказали, честно не знаю. Для меня это так жутко и ужасно, и если они пытаются сделать такое, то я об этом не знаю и не хочу иметь к этому никакого отношения, даю вам честное слово. Ой, какой же это ужас! – Она заломила руки. – Признаюсь, я действительно знаю мистера Даймондбергера, но не знала его до приезда сюда, и знаю также мистера Суэйна и мистера Тилни. Я и вправду приехала сюда узнать, смогу ли вызвать у вас интерес, но они не сказали, зачем именно. Они мне сказали… миссис Скелтон… что вы или люди, которых вы представляете, пытаетесь собрать компромат на некоторых их друзей… друзей мистера Тилни, полагаю… они совершенно невиновны, что у вас нелады с женой, и если кто-то, любая женщина, смогла бы влюбить вас в себя или просто завести с вами крепкую дружбу, она смогла бы отговорить вас от этого, понимаете? Насколько мне известно, не было никакого плана нанести вам телесные повреждения, правда не было. Для меня это жуткое откровение. Они лишь сказали, что нужно заставить вас прекратить работу, а если смогу, то предложить вам денег. По-моему, в этом нет ничего уж слишком такого с учетом того, что они сделали для меня в прошлом… мистер Тилни, миссис Скелтон и другие. Но после того, как присмотрелась к вам, я… – Она умолкла, посмотрела на него, потом отвела глаза. – Я не думала, что вы такой, понимаете… А сейчас все по-другому. Я не желаю вам зла, честное слово, не желаю. Я теперь просто не могу…

– Значит, вы признаете, что знаете мистера Тилни, – мрачно, но не без торжества, заметил Грегори.

– Я же вам только что сказала.

Имоджин умолкла, и Грегори подозрительно уставился на нее. Было ясно, что он ей нравится, и в каком-то смысле это отличалось от мимолетного флирта. Что же до него… ну, она ему тоже импонировала. Он откровенно признался себе, что, несмотря на ее хитроумие, она очень привлекательна и лично ничего дурного ему не сделала… то есть ничего, что он мог бы доказать. Даже сейчас она казалась ему такой юной, хотя изощренной и умудренной, и ее правильной формы лицо, мягкая линия волос надо лбом, чуть припухлая верхняя губа обостряли его интерес и заставляли задуматься.

– Ну и что дальше? – через некоторое время спросил он.

– О, только не сердитесь и не бросайте меня! – взмолилась она. – Я ведь вам ничего не сделала, да? Во всяком случае, пока.

– В том-то и дело, что пока…

– Да, но я обещаю вам, что не сделаю и не вознамерюсь. Правда-правда. Вы мне не верите, но это правда. Даю вам честное слово. Отчего бы нам не остаться друзьями? Больше, чем сейчас, я вам о себе не могу рассказать… пока не могу… но когда-нибудь обязательно расскажу и хочу, чтобы мы к той поре сохранили дружбу. Обещаю не доставлять вам никакого беспокойства. Я ведь вам ничего плохого не сделала, правда? Ничего?

– Откуда я знаю? – спросил он грубым испытующим тоном и в то же время думая, что с ее стороны это намеренная попытка увлечь его помимо его воли, не дать ему уйти. – Кажется мне, что вы достаточно сделали лишь тем, что связались с ними. Начнем с того, что вы втянули меня в то, что я все время таскаюсь с ними. Я бы никогда и никуда с ними не ездил, если бы не вы. Разве этого не достаточно? Что вам еще нужно? И почему вы не можете мне сказать, – спросил он с надменностью победителя, – кто все эти люди и что собой представляют? Хотелось бы знать. Это мне бы очень помогло, если вы действительно хотите что-то для меня сделать. Каковы их планы, что за игру затеяли?

– Не знаю. Я действительно ничего не знаю и не могу сказать вам больше, чем сказала, честное слово. Если узнаю, то, возможно, когда-нибудь расскажу, обещаю, но не теперь, сейчас не могу. Неужели вы не можете мне хоть немного поверить? Разве вы не видите, что нравитесь мне? А ведь я вам столько выложила… У меня нет и не было намерений навредить лично вам, честно. Я, так или иначе, обязана этим людям, но ничто не заставит меня зайти слишком далеко. Вы мне все-таки не верите?

От обиды Имоджин широко раскрыла глаза. В лице ее появилось что-то новое, завлекающе-ласковое.

– У меня нет ни одного близкого человека, – продолжила она, – никого, кто был бы мне по душе. Наверное, я сама виновата в этом, но…

Голос ее сделался очень сладостным.

Несмотря на все предосторожности и уверенность, что его жена – самая лучшая в мире спутница жизни и что он души не чает в ребенке и его заботливой матери, Грегори все же был тронут своеобразным обаянием этой девушки. Какой же властью обладает над ней Тилни, если может заставить заниматься подобными делами? Подумать только – такая красивая девушка!

– А что миссис Скелтон? – требовательно спросил Грегори. – Кто она вообще такая? А эти здешние садовники? Что им-то от меня нужно? (В гостинице было три садовника, и когда бы Грегори и Имоджин ни оказывались наедине, всегда каким-то образом сновали неподалеку. При их появлении он тотчас же уходил.) А Даймонберг?

Имоджин уверяла его, что о садовниках ей ничего не известно. Работают ли они на миссис Скелтон или на кого-то еще, она не знает. Что до Даймонберга, то она объяснила, что познакомилась с ним после своего приезда сюда, и он ей сразу не понравился. По какой-то причине миссис Скелтон попросила ее делать вид, что они с Даймонбергом не знакомы. Имоджин уверяла, что миссис Скелтон знает ее давно, еще по Цинциннати, как та и говорила, в последнее время они виделись в городе. Она помогала девушке найти работу, дважды устраивала на сцену. Имоджин в свое время около года работала на мистера Суэйна, да, но как простая служащая. И ей совсем ничего не известно о его планах. Когда Грегори захотел узнать, каким образом Имоджин намеревалась заманить его в ловушку, если таковое вообще замышлялось, она уверяла, что не верит, что его вообще можно куда-то заманить. Все было так, как она рассказала.

Грегори не мог разобраться, говорит ли она ему правду, но все вполне походило на правду, и ему подумалось, что она все-таки не все время лжет. Она казалась слишком откровенной и доброжелательной. В ее поведении и словах чувствовалось что-то нежное и добродушное. Она уверяла, что в будущем узнает все, если захочет, но не теперь, пожалуйста, не теперь. Потом Имоджин спросила его о жене, где она и когда вернется.

– Вы очень ее любите? – наконец, задала она наивный вопрос.

– Разумеется, люблю. А почему вы спрашиваете? У меня двухлетний сын, и я в нем души не чаю.

Она поглядела на него задумчиво, как ему показалось, с некоторым замешательством или неуверенностью.

Они решили остаться друзьями, какими были до ссоры. Грегори признался, что она ему нравится, но все же он ей не доверяет… пока не доверяет. Между ними все пойдет по-прежнему, но при одном условии: с ним не случится ничего такого, что привело бы к ней. Имоджин откровенно сказала ему, что не может контролировать действия других. Они сами себе хозяева и в какой-то степени хозяева ей, но пока что она может защитить его. Она не думает, что они еще продолжат свои попытки. Пусть он с нею не считается и уезжает, если находит нужным. Она сможет увидеться с ним где-то еще, если он захочет. Она не уверена, что это повлияет на планы его противников. В любом случае она не последует за ним, если он уедет, разве что он сам этого захочет, но лично ей этого бы хотелось. Возможно, здесь больше ничего не произойдет. Если она что-то услышит, то тут же предупредит его или попытается это сделать. Но сейчас она больше ничего сказать не может. Возможно, немного позже, как только она отсюда выберется… Есть вещи, на которые она повлиять не может. Имоджин говорила очень загадочно и таинственно, и Грегори понял это так, что она попала в непростую ситуацию, из которой нелегко выпутаться.

– В любом случае я бы не стал на нее уж очень рассчитывать, – заметил Блаунт, когда Грегори все ему рассказал. – Смотри в оба, вот и все. Не делай ничего, что могло бы тебя скомпрометировать. Может, она тебе опять врет. Единожды солгавший солжет снова.

Вот такая была у него философия.

Через три дня после долгого и непростого разговора Грегори с Имоджин вернулась миссис Скелтон. И несмотря на то что они вроде бы еще больше сблизились и даже будто бы заключили дружеский пакт о взаимной обороне, Грегори по-прежнему чувствовал предательство. Он не мог сказать точно в чем: Имоджин казалась дружелюбной, простодушной, веселой, непосредственной и даже соблазнительной, – и все же… что? Он как-то даже предположил, что она может быть жертвой психологической обработки со стороны миссис Скелтон или кого-то еще. В другой раз он счел ее беспринципной политической проституткой. Имоджин, хоть все время и делала вид, что находится, как он выразился, «на уровне», странным образом пересекалась с ним, вселяя в него подозрение: по-прежнему ли, несмотря на все ею сказанное, хочет скомпрометировать его. Как бы он ни старался избежать компромата, его отношения с Имоджин начали обретать очарование игры, в основании которой лежало отнюдь не платоническое влечение.

Так, как-то раз, после того как они допоздна засиделись за картами, Грегори вышел на небольшую веранду вроде балкончика, расположенную в конце коридора, где находился его номер и откуда открывался великолепный вид на море, и увидел у своей двери Имоджин – одну, в прозрачном платье, веселую и приветливую. Теперь, когда они после того разговора снова стали друзьями, в ее поведении появилось нечто приглашающее к более близким отношениям. Она оградит его от всего, при этом взяв все на себя. В то же время Грегори был далек, очень далек от того, чтобы ей поддаться. Он не раз настаивал на том, что не хочет вступать с ней ни в какие романтические отношения, но вот все-таки она здесь, у его двери, в прозрачном платье. И хотя в этом не могло быть ничего тревожного, как он твердил себе потом, ведь он говорил ей, что это может выглядеть, словно она пытается переубедить его и выбить из колеи: так мог сделать любой постоялец гостиницы (ее номер был где-то неподалеку), но установленное Блаунтом правило первое, пока соблюдавшееся Грегори, гласило: никогда, ни при каких обстоятельствах не оставаться наедине с Имоджин. К тому же, когда уходил, что сделал сразу же, шутливо и непринужденно извинившись, он увидел завернувших в конце коридора за угол двух мужчин, и один из них, заметив, что Грегори возвращается, сказал: «Это, наверное, на другой стороне, Джим». Возможно, в этом не было ничего особенного и мужчины могли по ошибке свернуть в коридор, в конце которого на веранде сидела девушка в прозрачном платье, но все же…

То же самое происходило, когда они шли вдоль берега или у дамбы, слушая грохот волн, бьющихся о край волнолома, и размышляя о прелести вечера, красоте гостиницы и убогости политики. Грегори замечал, что, когда вблизи бывали посторонние, Имоджин всегда оказывалась рядом с ним, но когда они на самом деле могли бы спокойно остаться наедине, ее не было. Как-то вечером один из маклеров по фамилии Буллен, казавшийся симпатичным, не в пример собратьям, вышел на прогулку с миссис Скелтон и Имоджин, завидев Грегори, завязал с ним разговор, а потом вдруг оставил Имоджин на его попечении. Грегори, не желавший в подобных обстоятельствах показаться абсурдно подозрительным, искренне забеспокоился, как вести себя в этой ситуации. Теперь его болезненно тянуло к ней, и все же… Он не раз говорил ей, что не хочет оставаться с ней один на один в подобных обстоятельствах, но вот она здесь; она всегда уверяла, что не хочет, чтобы он был рядом с ней, если не желает, но вот поглядите на это! Все ее доводы сводились к тому, что так получилось, что все это чистая случайность или спланировано ими без ее ведома. Она не может предусмотреть все случайности. Когда Грегори спросил, почему она не уезжает, не обрывает все разом, она объяснила, что не может этого сделать без серьезного вреда себе и миссис Скелтон. К тому же для него безопаснее, если она тут.

– Что это такое? – спросил он ее теперь. – Очередные козни? – Почувствовав, что она немного отшатнулась, он устыдился своих слов и угрюмо добавил: – Ну, вы же знаете, о чем я все время вам твержу.

– Пожалуйста, не будьте таким подозрительным, Эд. Почему вы всегда так резко реагируете? Мне что, даже прогуляться тут нельзя? Нынче вечером я не могла этого избежать: честно, не могла. Вы не понимаете, что мне тоже приходится играть роль – по крайней мере пока? Чего вы от меня ждете – чтобы я уехала? Я не могу, и уже говорила вам об этом. Вы мне не верите? Нисколечко не доверяете?

– Ну ладно, – сердито ответил он, злясь на себя. – Давайте вашу руку. Знаете, дурная кличка накрепко пристает.

И он галантно, но твердо повел ее к главной веранде, стараясь быть как можно учтивее.

– Уверяю вас, Имоджин, я не могу этого сделать и не сделаю. Вам нужно найти способы избегать подобных вещей. Если вам это не под силу, я не стану иметь с вами ничего общего. Вы хотите, чтобы мы оставались по меньшей мере друзьями? Очень хорошо. Но как этого добиться?

После приведения подобных аргументов они расстались не совсем дружелюбно, но и не врагами.

По этой причине, к своему огромному неудовольствию, Грегори понял, что оказался ограничен в выборе мест для прогулок и для отдыха в той же степени, как если бы сидел в тюрьме. В конце лужайки стояла открытая беседка со скамейками и вьющимися лозами, которая понравилась ему с самого начала, и он привык к ней как к отличному месту, где можно покурить. Но теперь ему туда хода не было. Он был совершенно уверен, что там его подловят с Имоджин или что она явится туда с миссис Скелтон, которая оставит их вдвоем под пристальными взглядами садовников или маклеров. Он не мог не думать, что оказался в совершенно дурацком положении.

Он даже брал Имоджин на прогулку в машине Блаунта, иногда к ним присоединялась миссис Скелтон. Все было хорошо, пока рядом находился Блаунт: они никогда не заезжали далеко, всегда имели при себе оружие, чтобы быть готовыми к любому столкновению. Это казалось рискованным, но их воодушевляло пока еще успешное развитие событий, к тому же Имоджин решительно нравилась им обоим. Теперь, когда призналась в своей симпатии к Грегори, она была с ним очень мила и много шутила с Блаунтом, поддразнивая его и называя сторожевым псом. Блаунт всегда шумно радовался тому, как хорошо они с Грегори справляются со свалившимися на них обстоятельствами. Он много раз даже в ее присутствии подчеркивал, что во всем этом есть элемент спортивной состязательности или драмы, что она не обведет их вокруг пальца. Все это очень помогало им весело проводить время, хотя на карте стояли их с Грегори жизни, ну или по меньшей мере репутации.

– Продолжай – вот мой тебе совет, – неустанно повторял Блаунт с веселым задором. – Пусть она в тебя влюбится. Заставь ее свидетельствовать в твою пользу. Если сможешь, заполучи ее письменные показания. Это будет сильным аргументом в предвыборной кампании, если тебе придется его использовать.

Несмотря на всю свою веселость, Блаунт был практичным политиком, а вот Грегори не мог представить, что способен так поступить. Для этого Имоджин слишком ему нравилась. Никогда она не была столь отзывчива и близка к нему, как теперь. Когда они с Блаунтом отправлялись с ней на прогулку, то наперебой подшучивали над ее ролью в происходящем: спрашивали, нет ли рядом другой машины, хорошо ли расставлены садовники, или кто там прячется за деревом, за домом.

– Не было бы никакой пользы в прогулках, если бы все было как надо, – шутили они.

Имоджин, казалось, относилась ко всему благосклонно, даже смеялась и подшучивала над ними.

– Осторожно! Вон идет шпион! – иногда восклицала она, увидев торговца в фургончике или крестьянина с тележкой.

Для Блаунта и Грегори все это превратилось в фарс, но они между собой решили, что и в этом есть своеобразное очарование. Они наверняка измучили ее пособников, и те скоро прекратят свои поползновения – по крайней мере, так им казалось.

Но вот однажды вечером, когда они уже решили, что заговор не так уж ужасен и скоро все закончится, а миссис Грегори написала, что вскоре сможет приехать обратно, случилось неожиданное. Они возвращались после одной из коротких прогулок, которые пришли на смену долгим выходам на природу, и Блаунт, верный своему убеждению никогда не создавать никакой системы, которую можно вычислить, проехал в главные ворота и свернул на боковую дорожку, что вела к неприметному подъезду, окаймленному с обеих сторон высокими живыми изгородями и соснами с густыми кронами. Блаунт закрыл машину, чтобы ее не смогли переставить в его отсутствие. Так же верные своему уговору никогда не отдаляться друг от друга, они подошли ко входу. На ступеньках они немного задержались, подшучивая над Имоджин насчет очередного спокойно прошедшего вечера, и только садовники допоздна оставались на ногах и рыскали в темноте. Но Имоджин весело посмеялась над их безрассудностью, сказала, что устала и ей нужно идти.

– Вы оба считаете себя умниками, да? Было бы неплохо, если бы что-нибудь все-таки случилось с вами обоими, ведь вы слишком много знаете.

– Правда? – усмехнулся Блаунт. – Ну, тогда не надо проводить полночных совещаний. В противном случае у вас нарушится сон.

На что Грегори добавил:

– Да, ведь вам каждый день приходится так тяжело работать. Думаю, вам надо поберечь себя.

– Ой, ну все, больше ни слова сегодня, и ступайте по домам, – рассмеялась она, направляясь к двери.

Но не успели они отойти ста пятидесяти футов по тенистой дорожке, как она, запыхавшись, нагнала их.

– О боже, – сладкоголосо сказала Имоджин, приблизившись к ним, когда они обернулись на звук ее шагов. – Этот день, наверное, никогда не закончится. Простите за беспокойство, но кто-то запер боковую дверь, и я не могу ее открыть, не могу ни до кого докричаться. Не поможете мне?

Они оба развернулись в направлении отеля.

– Ах, я забыла, что вы всегда ходите парой.

Блаунт фыркнул, Грегори тоже улыбнулся – удержаться было невозможно. Иногда все и вправду выглядело очень смешно, как, например, сейчас.

– Ну, вы же знаете, как случается, – пошутил Грегори. – Дверь, наверное, закрыли очень плотно, так что понадобятся двое, чтобы ее открыть.

Увидев, что Блаунт и вправду собирается пойти, он передумал.

– Думаю, я один смогу открыть дверь. Не напрягайся. Мне ведь все равно надо войти внутрь.

Ему вдруг невыносимо захотелось побыть с Имоджин наедине… хотя бы несколько минут.

Блаунт ушел, бросив на Грегори предостерегающий взгляд и весело пожелав им спокойной ночи. За все время своего знакомства они никогда так не поступали, но на этот раз им обоим показалось, что их опасения напрасны. Грегори никогда не чувствовал себя таким близким с Имоджин, как в этот вечер. Она выглядела такой открытой, смеющейся и веселой. Вечер выдался душный, но приятный. Они болтали о пустяках, шутили; он чувствовал, что ему хочется побыть с ней подольше. Она каким-то образом стала частью его жизни, или же ему так казалось, а еще веселой и милой спутницей. Он взял ее под руку.

– Как же хорошо было в Беркли, – заметил он, вспомнив постоялый двор, откуда они только что приехали. – Какая там красивая природа, а музыка! Прелесть, не правда ли?

Они там танцевали.

– Ах господи! – вздохнула она. – Как жаль, что лето скоро кончится и придется вернуться домой. Хорошо бы, оно никогда не кончалось! Хорошо бы, остаться тут навсегда, вот так, если бы вы были рядом. – Она остановилась, взглянула на вершины деревьев, глубоко вздохнула и, вытянув вперед руки, воскликнула: – Поглядите на этих светлячков! Они прелестные, правда?

Имоджин замешкалась, глядя на мелькавших под деревьями светлячков.

– Давайте присядем ненадолго, – предложил он. – Еще не очень поздно.

– Правда? – радостно спросила она.

– Понимаете, я становлюсь настоящим дураком, желая верить вам. Ну не идиотизм? Да, я рискну уделить вам пятнадцать минут.

– Не могли бы вы оба хоть на время прекратить свои подначки? – попросила она. – Так хочется, чтобы вы научились мне верить и хоть разок отошли на небольшое расстояние от Блаунта. Ведь я постоянно твержу вам, что не позволю никому вам навредить, не предупредив об этом заранее.

Польщенный этими словами, Грегори поглядел на нее. Он был тронут, жалея ее и чуть больше жалея себя.

Теперь он понимал, что помимо своей воли, несмотря на жену и ребенка, которых любил больше всего на свете, вступил на путь, на который не должен был вступать, к тому же с женщиной, которую, честно сказать, не мог ни уважать, ни почитать, и все же медлил.

– Ну вот мы наконец и одни, – сказал он. – Теперь вершите самый черный замысел, меня некому защитить.

– Вам бы не помешало, если бы я действительно что-нибудь сотворила, мистер Умник. Но если я предложу на минутку присесть, вы бы решили, что лес полон шпионов. Прямо смех, как вы себя ведете. Но вам все равно придется отпустить меня наверх переобуться. Эти туфли мне жутко жмут, я больше в них не выдержу. Если хотите, пройдите на другой балкон, или я приду сюда. Я мигом. Не возражаете?

– Никоим образом, – согласился Грегори, думая, что другой балкон не такой открытый, как этот, к тому же там слишком уединенно. – Конечно, нет. Ступайте. Но лучше бы вы вернулись сюда. В любом случае мне пора покурить.

Он вынул сигару и собрался было расположиться поудобнее в ожидании, пока она вернется.

– Да, но вам же еще нужно помочь мне с дверью, – сказала она. – Я совсем забыла.

– Ах да, верно, дверь.

Грегори подошел к двери, выискивая глазами большой ключ, который по вечерам обычно висел сбоку. Не увидев его, он поглядел на замок. Ключ был в замке.

– Это я пробовала открыть сама. Я его туда и вставила, – объяснила Имоджин.

Он взялся пальцами за ключ, и, к его изумлению, замок открылся без малейшего усилия, что заставило его встревоженно обернуться и пристально посмотреть на нее.

– Помнится, вы сказали, что дверь не открывается, – заметил он.

– Ну да, раньше вот не открывалась. Не знаю, почему сейчас все заработало, но тогда у меня ничего на получилось. Возможно, кто-то еще успел войти внутрь. В любом случае я сбегаю наверх и тотчас же вернусь.

Имоджин побежала вверх по широким ступеням полого поднимавшейся лестницы.

Грегори вернулся на место, повеселев, но не осознавая, что произошло что-то странное или необычное. Все могло быть именно так, как она сказала. Двери иногда заклинивает, или же кто-то мог спуститься и открыть ее. Зачем все время сомневаться? Возможно, она и вправду влюблена в него или же очень им увлеклась, поэтому никому не позволит причинить ему зло. Похоже на правду. В конце концов, повторял он себе, она теперь не та, что была раньше. Она в ловушке собственных чувств и подчиняется ему, поскольку ведет себя не так, как изначально планировалось. Не будь он счастливо женат, интересно, вышло бы из этого увлечения что-нибудь серьезное? Вот интересно.

Все успокаивало и развлекало его – темно-зеленая стена деревьев, вплотную подступавшая к нему, желтый свет, струящийся из украшавшего потолок полукруглого плафона, светлячки и звенящие цикады. Грегори начал думать, что политика не такое уж грязное дело, особенно касательно его, даже когда тебя преследуют. Его работа пока что обеспечивала хороший доход, поставляя превосходные материалы для газет и политических организаций. Самое лучшее припасено напоследок, перед ним открываются более интересные перспективы, чем на прежней работе, в газете, и будущее, за исключением случившегося за последние несколько дней, выглядело достаточно многообещающим. Вскоре он сможет нанести нынешней администрации решающий удар. Он добьется высокого положения в местной политике. Его не так-то легко выбить из седла, как они надеялись, и в него все-таки влюбилась эта очень симпатичная девушка.

Какое-то время Грегори смотрел на черно-зеленую аллею, по которой они пришли, потом лениво перевел взгляд на какое-то созвездие, нависавшее над кронами деревьев. Вдруг – шепот или что-то похожее на шепот – ему показалось, что он слышит какие-то звуки, похожие на шаги в саду, за живой изгородью. Звук был такой тихий, что его можно было принять за шелест травы или потрескивание ветки. Грегори весь обратился в слух, мгновенно напрягся и к чему-то изготовился. Он не то чтобы вообразил себе что-то ужасное, но… неужели они снова взялись за старые фокусы? Это опять милые садовники? Когда-нибудь они остановятся? Вынув изо рта сигару и остановив кресло-качалку, он решил не шевелиться, даже не двигать руками. Он находился в очень выгодной позиции: его прикрывали от кустов стоящие слева и справа столбы. Из такого положения он мог видеть все, оставаясь незамеченным. Знают ли они, что он здесь? Если так, то как узнали? Они до сих пор постоянно следят за ним? Замешана ли она в этом деле? Он было подумал встать и уйти, но мгновение спустя решил, что лучше будет ненадолго задержаться, подождать и увидеть, что произойдет. Если он уйдет, а она, вернувшись, не застанет его… может, это очередной подвох?

Грегори, пока все это быстро обдумывал, напряженно прислушивался к окружающим звукам. Конечно, по ту сторону живой изгороди раздался шажок, даже два, и приближались они слева. Вскоре раздался еще один шажок, еле слышный, совсем рядом, затем другой с той же стороны, будто бы кралась кошка… Шпионы, провокаторы, даже убийцы, как ему было хорошо известно. Эти подкрадывания и преследования поражали Грегори, повергали в такое жестокое отчаяние, что его затошнило. Видимо, все-таки не надо было отпускать от себя Блаунта и задерживаться тут. Грегори собрался было уходить, по спине у него бежали мурашки, и тут он услышал, как ему показалось, шаги Имоджин на лестнице. Все-таки она возвращается, как и обещала. Может, она и правда не замешана в этом, как он боялся? Или замешана? Кто знает? Но уйти сейчас, ничего не узнав, было бы глупо. Имоджин заметит, что он снова весь во власти подозрений, а этот этап они вроде бы миновали. Она не раз обещала оберегать его от этой компании. В любом случае он может сказать ей о прячущихся за живой изгородью, а потом уйти. Он доложит, что они по-прежнему за ним следят, всегда готовые воспользоваться его добрым характером.

Но вот Имоджин дошла до конца лестницы и остановилась, а сама не появлялась. Вместо этого включился плафон у двери, который в это время обычно не горел. Оглянувшись, Грегори заметил ее тень (или ему так показалось) справа на стене напротив него. Она что-то делала… Но что именно? Под плафоном было зеркало. Может, поправляет прическу? Возможно, она принарядилась, чтобы показаться ему в новом образе. Он ждал. Она все не шла. На него вдруг нахлынуло ощущение какого-то предательства, что его загнали в угол и раздавили. Он чувствовал, как по натянутым нервам ринулся леденящий страх и чуть не наяву приказал себе: «Шевелись! Быстрее! Беги!» Он больше не мог усидеть на месте, но потом, словно повинуясь великому гнету, вскочил на ноги и рванулся к двери, одновременно, как показалось, услышав в темноте какое-то движение и даже перешептывание. Что там? Кто? Сейчас он все увидит!

Войдя внутрь, Грегори поискал Имоджин глазами и увидел – но совсем другую! Уходя наверх, она была в легком летнем, очень изящном платье. Теперь же на ней была мягкая обтягивающая домашняя одежда, в которой никто бы не вышел из своего номера, а вместо привычной аккуратности ее наряд находился в нарочито полном беспорядке, словно ей пришлось с кем-то сильно повозиться. Воротник был надорван и распахнут, рукав разорван на плече и на запястье, юбка измята и надорвана до самого колена. Лицо или напудрено до мертвенной белизны, или она переживала испуг и отчаяние, волосы были в беспорядке. Имоджин имела такой вид, будто на нее напали, а она отчаянно сопротивлялась и вышла из столкновения в растрепанном виде и с нервным потрясением.

И хотя Грегори взглянул на нее лишь мельком, его поразила перемена в ее внешности. Он был так ошарашен, что лишился дара речи, но смысл происходящего дошел до него мгновенной вспышкой. Его единственной мыслью было – бежать, поскорее убраться подальше от этого места и не быть замеченным или задержанным тут. Он одним прыжком метнулся к лестнице и помчался по ней, перепрыгивая через три ступеньки. Он торопливо оглянулся, посмотрел на нее и увидел в ее широко раскрытых глазах изумление, злобу и страх. Грегори, не останавливаясь, домчался до своего номера, буквально влетел внутрь и запер дверь на замок. Он стоял, побелевший и трясущийся от страха и негодования, прислушиваясь к каждому звуку вероятной погони. Ничего не услышав, он подошел к зеркалу и стал корчить рожи за то, что оказался таким дураком, которого обвели вокруг пальца и заманили в ловушку после всех его предосторожностей и возвышенных речей. «Господи! – вздыхал он. – О господи!»

И все это после всех ее протестов и обещаний, думал он. Какое яркое свидетельство человеческого предательства и ничтожества! Значит, все это время она ему врала и водила за нос, несмотря на его кичливые предосторожности и подозрения, и сегодня, почти под занавес, все-таки чуть не заманила в ловушку! Значит, Тилни не так-то легко провести! Он требовал от своих подчиненных куда больше верности и изворотливости, нежели Грегори полагал. Что он смог бы ей сказать теперь, если бы они снова увиделись, теперь, когда он знал, кто она такая на самом деле? Она засмеется ему в лицо, сочтет дураком, хотя ему и удалось ускользнуть. Захочет ли он снова ее видеть? Никогда, подумал он. Вот ведь как – такая юная, нежная и, казалось бы, ласковая девушка может быть столь безжалостной, дьявольски хитрой и жестокой! Она куда хитроумнее, чем могли ее считать они с Блаунтом.

Придвинув к двери стол и стулья, он позвонил Блаунту и стал его ждать.

Как Грегори теперь это видел, она на самом деле хотела инсценировать нападение, где он оказался бы в роли преступника, и если бы у нее нашлось достаточно свидетелей, ему пришлось бы здорово попотеть, чтобы доказать свою невиновность. В конце концов, он очень много с ней общался, как и Блаунт, хоть он и не раз давал себе слово, что этого делать не будет.

Ее свидетели ждали совсем рядом в темноте. Даже если Грегори смог бы доказать свое безупречное прошлое, благопристойное поведение, смогли бы присяжные и общественность поверить ему с учетом того подозрительного факта, что он заигрывал с ней при двусмысленных обстоятельствах? Пара каких-то секунд – и она бы заорала на весь отель, что он на нее набросился. Что бы тут началось! Ее тайные друзья могли бы ринуться и избить его. Его могли бы даже убить, кто знает? Их доводы были бы вполне обоснованными. Несомненно, она и ее друзья могли бы предоставить кучу свидетелей. Но она не завизжала – вот что интересно, хотя времени у нее было предостаточно, от нее этого ждали, и она должна была закричать! Почему же она молчала? Что ей помешало? В голове у него зародилась странная и беспокойная мысль, оправдывающая ее, но он изо всех сил заглушил ее.

«Нет-нет! С меня хватит! – сказал он себе. – Она действительно намеревалась меня скомпрометировать – вот и все. И каким способом! Ужасно! Нет, это конец. Завтра же уезжаю, это решено, уеду в горы к жене или привезу ее домой».

А между тем он сидел, весь дрожащий, зажав в руке револьвер и утирая пот с лица, поскольку не знал, проследят ли его до номера и попытаются ли каким-то образом предъявить обвинение в нападении на человека. Придут ли… смогут ли? Тут раздался стук в дверь, и Грегори, спросив, кто там, впустил Блаунта и быстро рассказал ему о случившемся.

– Да, – мрачно и в то же время с ноткой иронии проговорил Фрэнк, – такая уж точно ни перед чем не остановится. Вот ведь хитрая бестия, прямо чудо какое-то! А как она хладнокровна! Ведь она с нами на эту тему постоянно шутила! Я предполагал, что ты рискуешь, но не до такой же степени. Я было начал думать, что с ней все в порядке, и вот на тебе! Согласен, тебе самое время уехать. Не думаю, что ты когда-нибудь сможешь перетянуть ее на свою сторону. Да и незачем: слишком уж она хитрая.

На следующее утро Грегори встал рано, вышел на веранду, закурил и стал обдумывать сложившуюся ситуацию. Конечно, теперь он уедет и, возможно, никогда больше не увидит эту девушку с таким злобным сердцем. Вот это откровение! Подумать только, в мире рядом с такими женщинами, как его жена, обитают красивые, умные и безжалостные сирены! Сравнить их – его жену, верную, самоотверженную, полную терпения, с заботой единственно о благе тех, кого любит, а на другую чашу весов поставить ее – коварную, бесстыдную, полную актерства, без чести и совести, с единственной целью – продвинутся в жизни любыми доступными способами за счет всего и всех!

Он хотел немедленно уехать, не увидевшись с ней, но помимо своей воли продолжал сидеть, внушая себе, что не будет ничего плохого в том, что поговорит с ней в последний раз, чтобы выяснить, действительно ли она намеревалась скомпрометировать его… такая ли она злодейка, как ему виделось сейчас, высказать ей все о ее неимоверном предательстве и уличить в злодействе. Ему стало интересно, какую еще ложь она для него заготовила. Сможет ли она вообще смотреть ему в глаза? Объяснится ли? Сможет ли объясниться? Грегори хотелось снова взглянуть на нее или убедиться, что она постарается скрыться от него. Сегодня утром она наверняка размышляет, как неудачно провалилась и промахнулась, а ведь лишь вчера вечером она держала его за руку, гладила ее и шептала, что она не такая уж и плохая и мерзкая, как ему кажется, и однажды он в этом убедится. А теперь полюбуйтесь!

Он довольно долго ждал, а затем отправил посыльного с запиской, что хочет ее видеть. Ему не хотелось стать свидетелем такого вот скучного финала с невозможностью хотя бы упрекнуть ее и увидеть, как она будет врать. Через некоторое время она спустилась, бледная и вроде бы вымотанная, с усталым взглядом, будто бы и вовсе не спала. К его величайшему изумлению, Имоджин непринужденно подошла к нему, и, когда при ее приближении он поднялся, словно готовый дать ей отпор, просто встала перед ним с беспомощным выражением лица. «Вот ведь актриса!» – подумал Грегори. Он никогда не видел ее такой подавленной, обессилевшей.

– Ну, – начал он, когда Имоджин остановилась перед ним, – какую очередную ложь вы заготовили для меня этим утром?

– Никакой, – тихо ответила она.

– Что? Вообще никакой? В любом случае можно было бы начать хотя бы с наигранного покаяния, а? Вы ведь уже начали каяться, не так ли? Конечно же, вас, бедняжку, снова заставили ваши друзья, верно? Там был Тилни… и миссис Скелтон! Все они ждали вас, когда вы поднялись наверх, и разъяснили вам, что и как надо делать, разве нет? И вам, несчастной жертве, пришлось подчиниться, так? – добавил он цинично.

– Я уже сказала вам, что мне не нужно было ничего говорить, – ответила она. – Я ничего не делала… в смысле – ничего не собиралась делать… кроме как дать вам знак бежать, но когда вы так на меня налетели…

Грегори нетерпеливо взмахнул рукой.

– Ну что ж, хорошо. Я не знаю, что еще сказать, чтобы вы мне поверили. – грустно продолжила она. – Но это все равно правда. Все, что вы думаете, кроме автомобильной аварии, – правда, но я больше не прошу вас мне верить. Слишком поздно. Но мне как-то придется это пережить. Пожалуйста, не смотрите на меня так, Эд, так… жестко. Вы не знаете, насколько я слаба или что заставляет меня все это делать. Но я не хотела вчера вечером причинить вам зло, когда ушла. У меня и в мыслях этого не было, правда. Ой, ладно, ухмыляйтесь, если хотите! Я ничего не могла поделать… хотите верьте, хотите нет. У меня и в мыслях этого не было, когда я вошла, только… ой, вот до чего дошла моя жизнь! – вдруг воскликнула она. – Вы ничего не знаете. Ваша жизнь не полетела кувырком, как моя. Вы никогда не попадали в такое положение, когда вас заставляют что-то делать. Вот в чем беда – мужчины никогда до конца не поймут женщин.

– Согласен! – вставил он.

– Но мне так часто приходилось делать то, что не хочется… Я вас ни о чем не молю, Эд, ни о чем. Я знаю, что между нами все кончено, дальше нет смысла продолжать. Хочется лишь одного – чтобы вы поверили, что, какой бы ни была, я никогда не хотела выглядеть такой плохой, как вам кажется. Не хотела. Честно…

– Ой, да хватит уже! – со злобой бросил он. – Тошнит уже от ваших причитаний. Я не для того позвал вас, чтобы выслушивать всю эту чушь. Причина – мое любопытство. Мне очень хотелось посмотреть ваш новый спектакль, насколько искусно вы станете юлить, и вообще – хватит ли у вас духу, чтобы прийти после вчерашнего, вот и все… Да, а еще послушать, придумаете ли вы очередное вранье, и я вознагражден – вижу, что придумали. Вы, Имоджин, просто чудо природы! Но хотелось бы попросить вас об одном одолжении: пожалуйста, впредь оставьте меня в покое. Я устал, не могу больше: уезжаю сейчас же. Этот субъект Тилни, на которого вы работаете, очень умен, но все игры уже кончены. По-настоящему кончены. Обещаю вам, что больше вы меня никогда не увидите.

Он повернулся и зашагал прочь.

– Эд! Эд! – крикнула она ему вслед. – Прошу вас… всего минуту… не уходите, Эд! Сначала хочу вам кое-что сказать. Я знаю, что все сказанное вами – правда. Нельзя добавить ничего, что я бы уже не говорила себе тысячу раз. Но вы ничего про меня не знаете, вам неизвестно, что я перенесла, как мной помыкали, и этого я не могу вам сказать… по крайней мере сейчас. Наша семья никогда не входила в круг высшего общества, как наговорила вам миссис Скелтон – хотя вы это, конечно же, знали, – и я была не более чем рабыней, причем пережила совершенно жуткие времена. – Она принялась вытирать глаза. – Я знаю, что ни на что не гожусь: прошлый вечер еще раз этот доказал, – но не желала вам зла, даже когда зашла так далеко… правда, не желала. Я делала вид, что хочу его причинить, только и всего. В любом случае, Эд, выслушайте меня! Прошу вас, не уходите! Я думала, что подам вам знак бежать, не будучи ими замеченной… правда! Когда я в первый раз ушла от вас, дверь была заперта, и я вернулась только из-за этого. Думаю, с ней специально что-то сделали, чтобы я не смогла ее открыть. Там были еще другие, они заставили меня вернуться… не могу вам сказать, как, кто и почему… Но они были рядом, как, впрочем, и всегда. Они полны решимости покончить с вами, Эд, покончить так или иначе, даже если я им и не помогу, и прошу вас – будьте начеку! Пожалуйста! Уезжайте отсюда! Не общайтесь больше со мной. Я ничего не могу поделать, честно. Я не хотела, но… ах… – Она заломила руки и устало опустилась на стул. – Вы даже не представляете, как я с ними вляпалась, что это значит…

– Да? Вот что, мисс, довольно, мне все это противно, – мрачно и недоверчиво сказал Грегори. – Думаю, вам велели бегом вернуться и наговорить мне всего, чтобы снова вызвать к вам жалость, не так ли? Ну вы и врунья! Меня от вас, если честно, тошнит. Какая же вы все-таки пройдоха и обманщица!

– Эд! Эд! – Она уже всхлипывала. – Ну прошу вас! Пожалуйста! Неужели вы не понимаете, как все складывается? С самого моего приезда сюда они следили за всеми дверьми каждый раз, когда мы отправлялись на прогулку. Не имеет значения, через какую дверь вы входите. У них везде свои люди. Я ничего об этом не знала, пока не поднялась наверх. Правда не знала. О, как же мне самой хочется из всего этого вырваться! Меня тоже от всего этого тошнит. Я сказала вам, что вы мне дороги, и это правда. О, я почти сошла с ума! Иногда мне хочется умереть, так мне все опротивело. У меня и так вся жизнь наперекосяк, и теперь еще и вы меня ненавидите!

Имоджин со страдальческим видом принялась раскачиваться из стороны в сторону и беззвучно заплакала.

Грегори изумленно смотрел на нее, не веря ни единому слову.

– Да, – произнес он с нажимом. – Знаю, это все тот же ваш старый вздор, но я ему не верю. Сейчас вы врете, так же как врали все это время. Думаете, что слезами и притворной печалью сможете вновь меня провести, но это вам не удастся. Сегодня же покончу со всем этим и с вами тоже. Мне без толку обращаться в полицию при нынешней городской администрации, иначе бы я это сделал, не медля ни минуты. И вот что я вам скажу. Если вы или ваши здешние дружки станете и дальше за мной следить и преследовать, я обращусь в газеты. Найдутся какие-нибудь способы довести дело до суда, и я попытаюсь их найти. Если же вы и вправду хотите быть на высоте и сделать хоть что-то полезное, у вас есть такие возможности, но вы ведь ничего не предпримете, даже если бы вам дали шанс. Ни сейчас, ни через миллион лет. Я это твердо знаю.

– Ах, Эд! Эд! Вы не знаете ни меня, ни того, что я чувствую или что предприму, – простонала она. – Вы не дали мне ни одного шанса. Если вы мне не верите, предложите что-нибудь и поглядите, что из этого получится.

– Ну, это я могу легко сделать, – непреклонно ответил он. – Могу тотчас же назвать это блефом. Сделайте признание во всем, что здесь творилось. Продиктуйте это в моем присутствии стенографистке, затем отправимся к нотариусу или к окружному прокурору, и вы подтвердите все под присягой. Вот тогда увидим, чего стоят все ваши слова о любви ко мне. – Грегори пристально смотрел на нее, а она на него, слезы у нее высохли, а рыдания постепенно стихли. Похоже, она собиралась с духом, задумчиво глядя в пол. – Да? Ну, тут дело совсем другое. Сейчас мне все ясно. Вы не думали, что у меня найдутся возможности разоблачить ваш блеф, так ведь? И как я и думал, вы ничего не сделаете. Итак, я вывел вас на чистую воду, так что прощайте, мисс. Я наконец-то узнал, чего вы стоите. Прощайте!

И он повернулся, чтобы уйти.

– Эд! – крикнула она ему вслед, внезапно вскочив и ринувшись за ним. – Эд! Постойте, не уходите! Я сделаю так, как вы сказали. Сделаю для вас что угодно. Вы не верите, что я решусь, но я решусь. Меня тошнит от этой жизни, правда-правда. Мне наплевать, что потом со мной будет, но все равно я это сделаю. Прошу вас, не будьте так жестоки, Эд! Разве вы не видите… не видите… моих чувств к вам? Я схожу от вас с ума! Честно, я не такая плохая, Эд, не такая… Вот только… только… Хочется, чтобы вы хоть немного меня полюбили, Эд! Ну хоть капельку! Полюбите, если я все сделаю?

Грегори, вернувшись, смотрел на нее со смешанным чувством изумления, сомнения, отвращения, жалости и даже нежности. Вправду ли она это сделает? А если сделает, что он сможет предложить ей в качестве любви, которой она так жаждет? Ничего, и он это знал. Ей никогда не удастся порвать с этой ужасной бандой, которая ее окружала, со своим прошлым, от воспоминаний обо всем, что она пыталась с ним сделать, к тому же у него есть жена и ребенок. А еще есть карьера, будущее, положение в обществе. А ее прошлое… какое оно? Как могут люди управлять другими людьми в той манере, как она говорит, особенно такие подонки, и почему она ему об этом не рассказала раньше? Что она такого сделала, что они обрели столь сильную власть над ней? Даже если бы он ее любил и верил в ее верность, какие были бы у него шансы противостоять множеству тайных и опасных врагов, которые прямо сейчас осаждали их обоих, или ускользнуть от них невредимым? Их безжалостно вытащат на всеобщее обозрение, представив в самом худшем свете со всеми выдуманными подробностями. Тогда уже будет невозможно выступить в роли защитника народа и бросить обвинения клике воров и мошенников. Нет, нет и нет! Но почему, зная, что уже совершила против него, она теперь согласна прийти ему на помощь и ждать от него каких-то действий в знак благодарности?

Грегори улыбнулся сурово – и немного грустно:

– Да. Ну, Имоджин, я не могу с вами об этом говорить, по крайней мере сейчас. Вы или величайшая актриса, или пройдоха, каких свет не видывал, или у вас просто не все дома и вы не отдаете отчет своим словам и поступкам. В любом случае я склонен думать, что вы хорошо понимаете, что едва ли можете ждать от меня симпатии, не говоря уж о любви, с учетом всего происшедшего и особенно того, что еще не выяснено. Вы можете врать мне прямо сейчас, играть роль, как всегда, но даже в этом случае… Сначала посмотрим, что вы с этим сделаете, а потом поговорим.

Он пристально посмотрел на нее, потом перевел взгляд на море с плывущими к берегу лодками.

– Ах, Эд, – грустно произнесла она, заметив его отрешенный взгляд, – вы никогда не узнаете, как я вас люблю, хотя невозможно не понять, насколько сильно люблю вас, если сделаю это. Это худшее, что я могу сделать для себя… возможно, мне настанет конец. Но хочется, чтобы вы попытались полюбить и полюбили меня, пусть хотя бы ненадолго.

– Так, Имоджин, давайте сейчас не будем об этом, – с подчеркнутым недоверием в голосе ответил он. – По крайней мере до разрешения нашего дела. Конечно, этим вы мне уж точно обязаны. Вы не знаете, какая у меня была жизнь: сплошная тяжелая борьба. Но вам лучше поехать со мной прямо сейчас. Не ходите наверх переменить шляпку или туфли. Я раздобуду машину, и можете ехать со мной как есть.

Она посмотрела на него просто, прямо и покорно.

– Хорошо, Эд, я согласна, но хотелось бы только знать, как все это закончится. Сами знаете, мне после всего нельзя будет возвращаться сюда, если они все узнают. Я знаю, что в долгу перед вами, но, боже, какая же я дура! Женщины всегда глупеют, когда влюбляются, и я постоянно твердила, что никогда не позволю себе влюбиться, и вот пожалуйста!

Они вместе отправились в город, к нему в контору, к нотариусу, к окружному прокурору, что само по себе стало для Грегори огромным успехом. Она призналась во всем или почти во всем: как ее в прошлом взял на службу мистер Суэйн, как она познакомилась там с мистером Тилни, как потом, после бегства Суэйна, Тилни давал ей различные поручения: она была секретарем, переписывала бумаги, как стала считать его своим покровителем, где и при каких обстоятельствах познакомилась с миссис Скелтон, и как та по просьбе Тилни (она была не уверена, но считала, что это был приказ) обязала – или, точнее, принудила – ее заняться этой работой, хотя о методах принуждения она отказалась говорить, отложив это на потом. По ее словам, она боялась.

Едва этот документ оказался у него в руках, Грегори очень обрадовался, но все же не перестал сомневаться в ней. Она спросила, что теперь, что еще нужно сделать, и он попросил ее тотчас уехать и некоторое время не искать с ним встречи, пока у него не появится время решить, как им быть дальше. Он заверил ее, что между ними ничего не может быть, даже дружбы, пока он окончательно не убедится, что ему ничто не угрожает, а также его жене, ведению избирательной кампании и всему остальному. Решающий фактор во всей этой истории – время.

Однако спустя две недели Имоджин позвонила к нему в контору и сказала, что им нужно увидеться хотя бы на несколько минут в любом удобном ему месте.

И они снова встретились, на этот раз совсем ненадолго, как он сказал себе и ей. Глупо, не надо было этого делать, но все же… Во время разговора Имоджин каким-то образом сумела заявить права на его чувства, что было нелегко отвергнуть. Они встретились в отдельном кабинете довольно заштатного ресторана «Гриль Парзан», в деловой части города. Уверяя, что позвонила и пришла лишь потому, что хотела снова увидеть его, она рассказала, что раз и навсегда покинула компанию из «Тритона», что не вернулась туда даже за своим гардеробом и будет скрываться в небогатом квартале города, пока не решит, что делать дальше. Имоджин выглядела очень одинокой и усталой, не знала, что с ней теперь станется, что может выпасть на ее долю. Однако она не была бы уж столь несчастна, если только он перестал бы думать о ней плохо. Грегори невольно улыбнулся, видя ее наивную веру в силу любви. Подумать только, как любовь меняет женщину! Это было и потрясающе, и грустно. Он испытывает к ней чисто платонические чувства, твердил он себе, искренне в это веря. Ее интерес к нему льстил Грегори и даже трогал его.

– Но чего же вы от меня ожидаете? – беспрестанно спрашивал он. – Вы же понимаете, что дальше так продолжаться не может. У меня жена и ребенок. Я не сделаю ничего, что навредило бы им, к тому же только начинается избирательная кампания. Даже сегодняшняя наша встреча – непростительная глупость с моей стороны. Я рискую карьерой. Этот обед станет последней нашей встречей.

– Что ж, Эд, – с грустью сказала она ему в конце обеда, – вы приняли решение, верно? Значит, больше не будете встречаться со мной? Вы такой отстраненный со времени возвращения в город. Вы плохо ко мне относитесь, Эд? Я и вправду такая плохая?

– Ну, Имоджин, сами же видите, как все получается, верно? Дальнейшие отношения невозможны. Вас, как бы там ни было, ассоциируют с той шайкой, хотя вы этого, может быть, и не хотите. Вы говорите: они многое о вас знают, – и они не преминут воспользоваться этими знаниями, если на то возникнет причина. Конечно, они пока ничего не знают о вашем письменном признании, если вы сами этого им не сказали, и, полагаю, так и не узнают, если только я им не воспользуюсь. Что же до меня, то жену и ребенка я ставлю на первое место и не хочу никак им навредить. Если Эмили что-то об этом узнает, это ее раздавит, и я этого не допущу. Она всегда стояла за меня, и мы многое вместе пережили. Я все обдумал и убежден, что так будет лучше. Нам нужно расстаться, и я сегодня пришел сюда сказать, что больше не могу с вами видеться. Это невозможно, Имоджин, разве вы не понимаете?

– Пусть даже ненадолго?

– Ни на сколько. Это невозможно. Вы мне нравитесь, и вы, как могли, помогли мне выпутаться из этой дурацкой ситуации, но разве вы не понимаете, что дальше это невозможно?

Имоджин поглядела на него, потом опустила глаза, потом перевела взгляд поверх зданий большого города.

– Ах, Эд, – проговорила она задумчиво, – какая же я все-таки дура! Я не о признании: я рада, что сделала его, а обо всех своих поступках. Но вы правы: я все время предчувствовала, что все закончится именно так, даже в то утро, когда сделала признание, но заставляла себя верить наперекор всему лишь оттого, что в день нашего знакомства подумала, что не смогу причинить вам зло, и, как видите, не причинила. Ну ладно, Эд. Давайте простимся. Любовь – грустная штука, ведь правда?

И она стала одеваться.

Он помог ей, гадая, какое же мудреное переплетение обстоятельств свело их вместе и вот теперь отбрасывает друг от друга.

– Я бы хотел что-нибудь для вас сделать, Имоджин, правда, очень хотел бы, – сказал он. – Хотелось бы сказать что-то такое, от чего вам… нам стало бы легче, но какой в этом толк? Это ведь бесполезно, так?

– Так, – ответила она надломленным голосом.

Он проводил ее к лифту и вышел с ней на тротуар, где они ненадолго задержались.

– Ну, Имоджин… – начал он и умолк. – Все получается не так, как хотелось бы, но… ну… – Он протянул ей руку. – Прощайте, и удачи вам.

Грегори повернулся, собираясь уйти.

Она умоляюще взглянула на него.

– Эд, – проговорила она. – Эд… постойте! Разве вы… не хотите?..

Она подставила ему губы, глаза ее заволокло от наплыва чувств.

Он повернулся, обнял ее и прижался к ее губам. Она прижалась к нему, словно пытаясь вложить весь мир в этот их первый и последний поцелуй, затем отвернулась и быстро пошла не оглядываясь, сразу затерявшись в бурлящей толпе.

Собравшись уходить, Грегори заметил двух кинооператоров с камерами, с разных точек снимавших эту сцену. Он едва верил своим глазам. Пока он ошарашенно глядел на них, они закончили съемку, с шумом сложили штативы и бросились к поджидавшей их машине. Прежде чем он успел собраться с мыслями, их и след простыл…

– Вот это да! – воскликнул он. – Все-таки она меня подставила, а? И это после моих чувств к ней, после всех ее заверений! Негодяйка! И теперь у них есть пленка, где я ее целую! Так глупо попался, черт бы меня побрал! Подставила все-таки эта девчонка или та же шайка, и это после всех моих предосторожностей! Это для того, чтобы сделать ее признание бесполезным! Она сделала это, потому что изменила свое отношение ко мне! Или же она никогда меня не любила. (Унизительная мысль.) Неужели она… могла… знала… и такое сотворила? – гадал он. – Кто же за мной все это время следил? Она вдвоем с Тилни или один Тилни?

Мрачный и беспомощный, Грегори побрел прочь.

Теперь вся его карьера в опасности. Жена вернулась, и все шло вроде бы хорошо, но если он продолжит выступать с разоблачениями, что тогда? Пленку предадут гласности! Он будет опозорен! Или почти опозорен. И что потом? Он может обвинить ее в мошенничестве, заявить, что это киномонтаж, предъявить ее признание. Но сможет ли он все это сделать? Она же обнимала его! А он ее! Два оператора сняли их с разных точек! Как он это объяснит? Сможет ли снова найти Имоджин? Будет ли это разумно? Выступит ли она в его пользу? Если да, то что это даст? Поверят ли, по крайней мере в политике, морально скомпрометированному человеку? Сомнительно. А смех! А шуточки! А издевательства! Никто не поверит, кроме жены, но тут она ничем ему не поможет.

С ноющим сердцем, раздавленный, он брел по улице, уверенный в том, что от его дурацкой доброты вся его многомесячная работа пошла насмарку и что теперь никогда – столь недоверчивы были его политические оппоненты – он уже не сможет даже надеяться попасть на обетованную землю лучшего будущего – по крайней мере, не в этом городе. Будущего, которого он ждал с таким упованием, не будет ни для его жены, ни для ребенка.

«Дурак! Дурак! – снова и снова ругал он себя. – Дурак! Какой же я дурак!» Почему он был до смешного сентиментален и легковерен? Зачем проявил неуместный интерес? Не найдя ответа и должного выхода из создавшегося положения, кроме отрицания всего и контробвинений, он медленно брел к своей мрачной конторе, где так долго работал, но где теперь вряд ли сможет трудиться из-за случившегося, а если и сможет, то без явной выгоды для себя.

«Тилни! Имоджин! «Тритон»!» – думал он. Какие же они ловкие негодяи… или, по крайней мере, Тилни… Насчет Имоджин он был до конца не уверен даже теперь. С этими мыслями Грегори оставил за дверью огромную толпу, безмозглую, необъятную, которую ежедневно и ежечасно Тилни, мэр и политиканы использовали в своих интересах, ту самую толпу, которой он хотел помочь и против которой, как и против него, был затеян заговор, наконец легко увенчавшийся таким успехом.

Брак только лишь для одного

Перевод В. Агаянц

Каждый раз, стоит мне задуматься о любви и браке, я вспоминаю Рея – канцелярскую душу, конторского служащего с умом конторского служащего. Рей был в числе первых, с кем я познакомился, когда только приехал в Нью-Йорк. Подобно миллионам других людей, стремящихся пробить себе дорогу в жизни, он был всецело занят устройством собственных дел. К счастью, как мне представляется, в силу ограниченности, присущей заурядным натурам, честолюбие его не простиралось дальше пределов, доступных заурядному уму. В то время он был связан с одним из тех солидных коммерческих агентств, что подробно исследуют положение и репутацию дельцов, как крупных, так и мелких, а затем за известную плату докладывают о своих изысканиях другим дельцам. Рей был очень увлечен своей работой и, казалось, не сомневался, что, стоит проявить должную настойчивость и упорство, и он непременно добьется завидного положения: возглавит одно из отделений этого огромного учреждения, что обеспечит ему годовое жалованье в пять-шесть тысяч. Помимо веселого нрава и подкупающей благожелательности моего нового знакомого меня заинтересовала в нем и еще одна особенность: обладая по роду своих занятий неисчерпаемым богатством возможностей для изучения человеческого разума, его глубин, гибкости и изобретательности, скованности и раскрепощенности, комизма и трагизма, вечного непостоянства, изворотливости и изменчивости, Рей был озабочен лишь сделками и деловыми операциями тех или иных представителей рода людского, которых ему надлежало изучить. Насколько они состоятельны? Способны ли оплачивать свои счета? Каков размер их капитала? Сколько живых денег у них на руках? Ему нужны были сведения подобного рода, ими он главным образом и ограничивался.

Однако его попеременно то забавляли, то изумляли, приводили в раздражение или заставляли пылать праведным гневом всевозможные уловки, скрытность, просчеты и откровенная низость многих, с кем ему доводилось иметь дело. Что до него самого, он считал себя человеком честным, открытым и прямым, вовсе не таким узколобым и никчемным, как некоторые иные, и пребывал в убеждении, что непременно добьется успеха, как в конечном счете и случилось, в доступных ему пределах, разумеется. Что показалось мне любопытным и теперь заставляет видеть в Рее превосходную иллюстрацию тщетности мечтаний о справедливом или хотя бы достойном воздаянии, так это его беззаветная чиновничья вера в подобное воздаяние, которая бесспорно заслуживает всяческого уважения. Если человек всегда поступал как подобает, усердно трудился, отличался честностью, бережливостью, обходительностью и множеством иных добродетелей, которыми, как известно, всем нам следует обладать, тогда согласно должному, истинному порядку вещей он преуспеет в жизни больше, чем другие. Но что, если некий честный, старательный, осмотрительный и бережливый человек не сумел добиться большего, нежели тот, кто не обладал всеми этими достоинствами, кто откровенно пренебрегал ими? Какой вздор. Должно быть именно так, а не иначе. Конечно, случаются несчастья и болезни, люди идут на воровство – Рею по роду занятий не раз приходилось видеть подобные примеры. Банки терпели крах, создавались тресты и объединения, и отнюдь не всегда интересы обыкновенных людей принимались при этом в расчет. Однако даже с учетом всех этих обстоятельств, полагал Рей, обыкновенный человек, следуй он вышеизложенным правилам, по всей видимости, устроил бы свою жизнь куда лучше, чем тот, кто презирал их. Иными словами, существовало некое подобие справедливости. Добро большей частью торжествовало, а зло бывало наказано, как тому и надлежало быть.

В отношении любви и брака Рей тоже составил определенное суждение. Нельзя сказать, чтобы он был человеком недалекого ума или склонен был осуждать тех, чья жизнь сложилась не столь удачно, как, он надеялся, со временем устроится его собственная, но Рей полагал, что если действовать тонко, проявляя необходимый такт и деликатность в том, что касается взаимоотношений полов, то это верный путь к успеху, как означенные выше достоинства неизменно служат или должны служить прочной основой преуспевания в делах материальных и практических. Необходимо мало-мальски разбираться в женщинах. Начиная ухаживания, нужно быть уверенным, что ваша избранница наделена не только очарованием, но и здравомыслием, что она происходит из хорошей семьи, а потому отличается тонким вкусом и благонравием. Ей не обязательно быть богатой, она может быть даже бедной, но мужчина должен удостовериться, что любит ее. Слишком уж многие бросались ухаживать за женщиной, воображая, будто любят и пользуются взаимностью, принимая за любовь лишь глупую мимолетную страсть. Рей хорошо это знал. А сколько было вокруг хитрых интриганок, распутниц, капризных ветрениц! Такие женщины не помогли бы серьезному мужчине преуспеть в жизни, выбери он одну из них себе в жены. И все же в мире хватало глухих уголков, где встречались весьма здравомыслящие и достойные девушки; всякий мужчина почел бы за честь жениться на подобной особе, и такую Рей собирался избрать для себя. Однако и здесь следовало проявлять осторожность, ведь можно жениться на девице слишком уж твердолобой и чопорной, которая ничего не знает о мире, и потому полна предрассудков. Нет, Рею нужна была девушка умная, дельная, практического склада и вместе с тем мыслящая широко, если таковую возможно было найти; девушка, не уступающая ему в уме и рассудительности.

Рей служил секретарем у некой важной персоны, когда встретил у себя в конторе девушку, воплощавшую в себе, как ему показалось, почти все добродетели и совершенства, которые он полагал необходимыми. Единственная дочь скромно обеспеченных родителей из ближнего пригорода О., она, конечно же, была очень умелой и добросовестной стенографисткой. Если вам доводилось бывать в том солидном предместье, откуда она родом, то поймете. Девушка была по-настоящему хороша собой и, казалось, нередко проявляла практичность и здравомыслие, однако во многом оставалась во власти указаний, наставлений и убеждений, внушенных ей дома, в семейном кругу и в церкви. Три этих мира с их непреложными правилами представлялись ей столь незыблемыми и значительными, столь велико было ее почтение перед ними, что самый строгий ревнитель благопристойности и добродетели не пожелал бы лучшего. Как вскоре поведал мне Рей, поскольку всякий раз при встрече мы рассказывали друг другу обо всех своих делах, она была ярой противницей театров, танцев, ресторанов и всевозможных развлечений в будние дни, как и всего, что у нее дома или в церкви могли бы расценить как осквернение воскресного дня. Я припомнил, что он описывал эту девушку как пока еще косную, но выражал надежду со временем научить ее мыслить шире. Еще он не без удовольствия сообщил мне тоном человека светского, искушенного в делах житейских, что его подругу совершенно невозможно соблазнить даже невинным катанием на лодке в воскресенье по тихой речушке возле ее дома, потому что это было бы дурно; напротив, он вынужден идти вместе с ней и ее родителями в церковь. Рей церковь не посещал, не относил себя ни к одной из конфессий и отчасти интересовался идеями социализма, однако эти подробности он от нее скрыл. О театре как о развлечении он даже заикнуться не смел, а танцевать его подруга не умела и не желала, его же склонность к этому занятию считала не только низменной, но непристойной и греховной. И все же Рей, как признался мне, был немало увлечен этой особой и всеми силами старался изменить ее взгляды и побороть невежество. Эта девушка слишком умна и утонченна, чтобы держаться подобных представлений. Она откажется от них.

Очень не скоро (к тому времени Рей продолжал ухаживать за ней добрых два или три года) ему удалось добиться того, что его подруга соглашалась иногда ужинать с ним в центре города в будние дни и даже посещать вечерние музыкальные концерты и духовные песнопения по воскресеньям, но все это, разумеется, совершалось втайне от ее родителей и соседей. Однако величайшим своим триумфом он считал, что сумел заинтересовать ее книгами, в особенности по истории и философии, которые сам полагал вольнодумными и которые, несомненно, должны были заронить в ее душу семена сомнений. Вдобавок, поскольку обожал театр и всегда видел в нем первейший источник невинных удовольствий, в конечном счете Рей уговорил свою подругу посетить один спектакль, а затем еще один и еще. Иными словами, он пытался, насколько мог, привить ей свободомыслие, и, казалось, достигнутый результат приводил его в восторг.

С заключением брака наступила новая жизнь для них обоих, в особенности для миссис Рей. Супруги переехали в небольшую квартирку в Нью-Йорке, городе, на который прежде избранница Рея смотрела с немалым подозрением, и начали завязывать разнообразные знакомства. Вскоре молодая жена вступила в открывшийся по соседству книжный клуб и встретила там женщин определенного склада, которых Рей не жаловал: суетливых, напористых, бесцеремонных и любопытных, в том числе неких миссис Дрейк и миссис Маншоу. Позже он признался мне, что с самого начала понял: от них добра не жди, но Бесси они нравились и та повсюду следовала за ними и подражала им во всем.

Примерно в это время у меня впервые мелькнуло подозрение, что прежнее семейное счастье моего приятеля чем-то омрачено. Теперь мы виделись с Реем нечасто, но, когда мне случалось бывать в их маленькой квартирке, я невольно замечал, что миссис Рей оказалась, пожалуй, слишком способной ученицей и всерьез увлеклась той областью знаний, которой пытался заинтересовать ее муж. Было ясно: она отбросила все свои былые представления как о греховности сцены, так и о круге чтения, да и о жизни в целом. Очевидно, Рей выступил в роли прекрасного принца, что вошел в заколдованный сад и разбудил спящую принцессу, открыв для нее мир вещей, о которых та прежде и не мечтала. Она уже позволяла себе критиковать некоторых популярных писателей и охотно рассуждала о занимательно изложенной истории Франции, которую читала, и о тех или иных философских и поэтических сочинениях, ставших предметом обсуждения в ее новом клубе. По всему тону и характеру разговора, завязавшегося между нами тремя, я заключил, что Рей начинает понимать: бесхитростная юная девушка, которая не так давно стала его женой, возможно, превзошла его в той сфере, где он надеялся быть ее неизменным наставником. Я не раз замечал, как она подвергает сомнению его слова, а то и возражает ему, и, думаю, Рей был немало поражен, если не взбешен, обнаружив, что ей известно больше его о некоем сюжетном замысле или об условности неких исторических дат. И свои новые воззрения она защищала с тем же пылом и твердостью, с какими когда-то отстаивала прежние свои убеждения. Нельзя сказать, чтобы миссис Рей держалась высокомерно или вызывающе, напротив: обращалась к мужу и советовалась с ним по множеству вопросов в самой любезной и дружеской манере, которая ясно свидетельствовала, что она пока еще не помышляет о том, чтобы прямо заявить о своем превосходстве, да и не чувствует его. «Это не так, дорогой. Его имя – Бентли. Он автор пьесы, которая прошла здесь в прошлом году, «Семь колец Манфреда». Ты не помнишь?» И Рей, помимо воли, вынужден был признать, что она права.

Однако после того случая всякий раз, когда мы встречались вдвоем, он говорил мне о своих растущих сомнениях и растерянности. Бесси уже не была той девушкой, которую он когда-то встретил, и походила на нее столь же мало, как Рей на себя десятилетнего. В ней происходила перемена, великая перемена. Постепенно, мало-помалу она становилась все более воинственной, вздорной и самовлюбленной, все чаще возражала и принималась спорить. Она много читала, чересчур много для той жизни, которую ей приходилось вести. С недавних пор между супругами то и дело возникали долгие и бессмысленные препирательства, которые ни к чему не приводили, как бы ни разрешались, однако если исход не устраивал Бесси, она испытывала досаду или раздражение. Она совершенно забросила домашние дела и все время проводила со своими новыми подругами. Ей не нравились спектакли, которые нравились Рею. Он предпочитал веселые развлекательные постановки, тогда как она выбирала серьезные пьесы, построенные на сложной моральной или психологической коллизии. Теперь она читала только серьезную литературу и ходила на лекции, меж тем как на Рея, как он признался мне, серьезные книги чаще всего наводили скуку. Какой в них прок? Они лишь будоражат мысли и чувства, которые лучше не тревожить. Вдобавок Бесси любила музыку – или делала вид, будто любит, – посещала оперу, концерты и тому подобное, а он не слишком-то интересовался музыкой. Опера казалась ему скучной, и Рей мог бы признаться в этом, но если бы отказался сопровождать жену, та пошла бы с одной из тех мерзких женщин, которые уже вызывали у него отвращение, а то и с обеими. У их мужей водились кое-какие деньги, что давало им известную свободу, позволяло бывать, где им хотелось, и потакать своим вкусам к искусству. У них не было домашних обязанностей, о которых стоило бы упоминать, они вольны были приходить и уходить, когда им вдумается, и Рей теперь утверждал, что это они подстрекали Бесси, всюду водили ее за собой, забивали ей голову всевозможными идеями, формировали ее интересы и увлечения. Что ему было делать? При таком положении дел ничего доброго ждать не приходилось. Супруги часто ссорились, в последнее время Бесси не раз угрожала бросить мужа и найти себе работу в Нью-Йорке, а Рей хорошо знал, что она способна исполнить угрозу. Он теперь прилично зарабатывал, и они могли бы жить счастливо вместе, если бы только удалось избавиться от новых знакомых жены.

Спустя всего месяц или два после нашего разговора Рей зашел увидеться со мной. Он показался мне необычайно рассеянным. После нескольких бесплодных попыток завязать разговор на другую тему он как бы вскользь обронил, что молодая жена ушла от него. Бесси сняла где-то комнату и снова устроилась работать стенографисткой, и хотя он время от времени встречал ее в подземке, она не желала иметь с ним ничего общего: решила окончательно порвать с ним. Ну мыслимое ли это дело? Жена обвиняла его в том, что он недалекий, невежественный и твердолобый и приписывала ему еще тысячу грехов! Нет, вы только подумайте! А три или четыре года назад она сочла его глубоко порочным, оттого что ему захотелось прокатиться на лодке в воскресенье или съездить вечером в город поужинать в ресторане. Как такое возможно? Однако он по-прежнему любил ее, несмотря на все, что произошло между ними. Он ничего не мог с собой поделать. Не мог перестать думать о ней, о том, какой милой, невинной и робкой была его Бесси, когда они только познакомились, как любила своих родителей, как уважала их мнение. И поглядите на нее теперь.

– Господи, как жаль! – воскликнул он вдруг посреди своего рассказа о добрых старых временах, когда Бесси была иной. – Лучше бы я так не старался ее изменить. Она была тогда достаточно хороша; жаль, я этого не понимал. В то время она ничего не знала обо всех этих новомодных штучках, а мне непременно хотелось пробудить в ней интерес к ним. И посмотрите, что из этого вышло. Она бросила меня, заявив, будто я дремучий и неуступчивый, будто я мешаю ее интеллектуальному развитию. И все потому, что я не разделяю ее теперешних увлечений и интересов.

Я покачал головой. Много ли пользы от советов в подобном положении, тем более от человека, убежденного в том, что разгадывать тайны человеческих характеров – удел самой природы, что сталкивает и разводит нас воля случая, влечение или резкое неприятие, подобное тому, что разделило этих двух людей, которые столь мало подходили друг другу? Однако Рей ждал от меня совета, и я осмелился предложить ему глупость, позаимствованную у одного знакомого. Рей уверял, что, если б только мог вернуть жену, постарался бы сгладить все их разногласия, избежать стычек и раздоров, которые заставили ее уйти. Не стал бы препятствовать Бесси вести интеллектуальную жизнь, коли ей того хочется, лишь бы только вернулась. Видя, что он готов на уступки и жаждет примирения, я предложил ему средство, к которому прибегнул другой мужчина в отчасти сходных обстоятельствах. Человек этот смог вернуть жену, предложив ей условия, которые та пожелала принять, а затем, дабы привязать ее к себе, сумел уговорить ее завести ребенка. Весьма вероятно, этот испытанный способ помог бы Рею завоевать расположение Бесси и вдобавок со временем поручить ее нежным заботам крошечное подобие его самого. Семейные пары с детьми редко расходятся – во всяком случае, так я ему сказал.

Мысль эта пришлась ему по душе, потому что как нельзя более соответствовала его практической натуре конторского служащего. Рей ушел от меня, исполненный самых радостных надежд, и несколько месяцев мы с ним не виделись, затем он явился, чтобы сообщить, что у него снова все в порядке. Жена его вернулась, и, дабы закрепить новое соглашение между ними, он снял квартиру попросторнее в более привлекательной части города. Бесси продолжала посещать собрания своего клуба, а он ни в чем ее не стеснял. Спустя год у них родился ребенок и начались простые домашние хлопоты, кажущиеся неудобства и тяготы, неотделимые от воспитания юного существа и заботы о нем.

Но даже в это время, в чем я убедился впоследствии, не все шло так гладко, как мне хотелось думать. Как-то раз в разговоре со мной в отсутствие Рея Бесси заметила, что, хотя быть матерью и восхитительно, она видит в себе нечто большее, нежели дойную корову, обреченную возиться с теленком, пока тот не окрепнет настолько, что сможет сам о себе позаботиться. В другой раз она обронила, что матери, по сути, рабыни, и что хоть она обожает свою маленькую дочурку, но не может не видеть, какой обузой, ярмом становится ребенок для женщины, чьи честолюбивые устремления не ограничиваются пределами материнства. Но Рей, канцелярская душа, пребывал в полнейшем восторге. Невдалеке от их дома был небольшой парк, и там его можно было видеть всякий раз, когда ему позволяла служба: он катал свою малышку в красивой детской коляске. Рей сидел или прохаживался среди других гуляющих с детьми примерно того же возраста, что и его дочь, и имел возможность сравнивать младенцев. Ему нравилось размышлять об очаровании и невинности детства; в собственном ребенке он с умилением находил множество забавных черточек, которых не замечал в других детях. Он уже начинал строить планы будущей жизни маленькой Джанет. Детям тяжело расти в душной городской квартире. Через год или два, если удастся уговорить Бесси, им следовало бы переехать в пригород, где Джанет могла бы дышать свежим деревенским воздухом.

Теперь они были неплохо обеспечены и могли нанять няню, поэтому миссис Рей вернула себе свободу и возобновила свои интеллектуальные занятия. Из всего этого можно заключить, что, хоть Бесси и уважала Рея как человека заботливого, основательного, порядочного и верного долгу, любить его или восхищаться им главным образом из-за разделявшей их интеллектуальной пропасти была не в силах. Пусть Рей и пытался не замечать этих различий, но между теми, кто не привык много думать и мечтать, и теми, чей ум вечно занят, в ком живет стремление к чему-то великому, всегда лежит бездна. Впрочем, на мой взгляд, было бы неверно утверждать, что сложность заключалась исключительно в интеллектуальном превосходстве Бесси, просто она была иной. Вернее сказать, скорость их движения не совпадала, какое-то время они плыли бок о бок по течению жизни, но он отставал, а она выбивалась вперед. И не важно, что его поступки были больше подчинены приличиям, условностям и вкусам большинства. Бесси была вполне довольна своим образом жизни, ее побуждения и желания скорее пугали Рея, нежели отталкивали, однако избранный им путь компромисса совершенно его устраивал. Наблюдая за этой парой, всякий сказал бы, что Рей необычайно гордится своей женой и их браком, что живет в убеждении, будто завоевал бесценный трофей, пусть даже для этого пришлось принять определенные условия; с другой стороны, легко было заметить, сколь ничтожное место занимал муж в мыслях и настроениях Бесси. В обществе она беспрестанно заводила разговоры о вещах, которые, как ей хорошо было известно, нисколько не интересовали Рея и вызывали его неодобрение.

В конце концов она всецело отдалась своим былым увлечениям, которые так тревожили Рея прежде, и теперь он жаловался, что малышка Джанет совершенно заброшена. Бесси не любит дочь так, как следует любить матери, сетовал он, иначе не вела бы себя подобным образом. Но что хуже всего, она с жадностью читала Фрейда, Крафт-Эбинга[7], а также подобных им мыслителей и видных ученых, чьи воззрения и труды Рей считал отвратительными и постыдными, хотя едва ли сознавал подлинное их значение.

Однажды он пришел ко мне и спросил:

– Вы знаете писателя по имени Пьер Лоти?[8]

– Да, – отвечал я. – Мне встречались его книги. А в чем дело?

– Что вы о нем думаете?

– Как о писателе? Ну, я отношусь к нему с большим уважением. А почему вы спрашиваете?

– О, я понимаю: возможно, в интеллектуальном отношении это замечательный писатель. Но что вы думаете о его взглядах на жизнь, о его книгах: подходящее ли это чтение для матери маленькой девочки?

– Рей, – произнес я, – не могу вступать в споры о чьем-то творчестве, опираясь исключительно на соображения морали. Возможно, для одних матерей он хорош, а для других – истинное зло. Те, кого может оскорбить подлинная картина мира, неизбежно будут больно задеты, или же их следует оградить от ее отравляющего влияния; тем же, кто способен извлечь из нее урок, она пойдет на пользу. Я не могу рассуждать иначе ни о книгах, ни о жизни. Для меня достойные внимания книги – те, что в той или иной форме правдиво изображают жизнь, и ничего более. И было бы несправедливо лишать жаждущий познания ум пищи, которая могла бы послужить ему на пользу. Впрочем, я говорю только за себя.

Вскоре после этого я узнал, что между Реем и его женой произошла новая ссора, Бесси снова от него ушла, и на этот раз, как оказалось, навсегда. Вдобавок она забрала с собой ребенка, что было, вероятно, противозаконно или по меньшей мере бесчестно. Я не знал, что привело их к окончательному разрыву, но, по всей видимости, причиной тому было расхождение во взглядах, которое со временем только увеличивалось. Они не могли сойтись в том более полном понимании жизни, которое когда-то Рей столь ревностно ей внушал, его понимании. Бесси давно отошла от прежних своих представлений, ее образ мыслей вызывал недовольство Рея, и, разумеется, согласия между ними не могло быть.

Какое-то время я не получал от него вестей, но однажды заехал к нему и убедился, что он живет все в той же большой квартире, которую когда-то снял. Обстановка его жилища больше подошла бы семье из четырех человек, нежели одинокому мужчине, и все же после семи или восьми месяцев отсутствия жены он оставался в одиночестве там, где всякая мелочь, должно быть, напоминала ему о ней и о Джанет. Что до самого Рея, помимо суровой важности и сдержанности, за которой угадывалась уязвленная, негодующая душа, он напускал на себя безразличие и притворялся, будто вполне доволен нынешним своим положением, однако это никак не вязалось с его прежней любовью к жене. Да, Бесси ушла, но совершила ошибку и в конце концов поймет это. Жизнь не такова, какой она представляется ей. Бесси ушла к другому мужчине: Рей в этом не сомневался, хотя и не знал, кто этот человек. Во всем виновата одна из тех двух женщин, с которыми она связалась, эта миссис Дрейк. Они всегда увлекались вещами, которые его не интересовали, да и не могли заинтересовать. Чуть позже он прибавил, что навещал ее родителей. Я не представлял, зачем это понадобилось Рею: разве только было одиноко, он все еще любил Бесси и надеялся, что ее родители, возможно, помогут разрешить сложную проблему, стоявшую перед ним.

Прошло полтора года, прежде чем мы встретились снова, и все это время, насколько мне было известно, он продолжал жить в той же квартире, которую когда-то занимала его семья. К тому времени он стал главой отделения в своем учреждении и исправно ходил на службу, неизменно возвращаясь вечером домой, чтобы утром снова отправиться в контору. Больше года он жил один, предаваясь тягостным раздумьям, и вот однажды дождливым ноябрьским вечером зашел меня навестить. Выглядел он неплохо, как человек аккуратный, привыкший заботиться о своей одежде, однако заметно похудел, казался напряженным и беспокойным. Усевшись у камина, Рей сообщил, что дела у него идут прекрасно и он подумывает взять долгий отпуск, навестить кое-каких друзей на западе страны. (Он как-то говорил мне, что слышал, будто Бесси перебралась в Калифорнию.) Да, он еще живет на старом месте. Это может показаться странным, но он не видит смысла куда-то переезжать. Тогда пришлось бы подыскивать новое жилье, перевозить мебель, а с ней столько мороки, вдобавок он не любит гостиницы.

Рей заметил, что я внимательно, с любопытством наблюдаю за ним, и им вдруг овладело мучительное беспокойство: он вскочил и принялся расхаживать по комнате, разглядывать картины и изучать корешки книг на полках. Он выглядел неуверенным, потерянным, словно решился наконец вырваться из-под гнета молчания и одиночества, ставшего уже нестерпимым. Потом внезапно он резко повернулся и посмотрел мне в лицо.

– Мне этого не выдержать. Вот в чем дело. Просто я не в силах терпеть. Я пытался, пытался. Думал, что с рождением ребенка все наладится, но нет. Она не хотела ребенка и так и не простила мне, что я убедил ее стать матерью Джанет. А потом это книжное безумие… хотя, честно сказать, я сам виноват. Это я старался заинтересовать ее чтением и театром. Я постоянно твердил ей, что она старомодна, убеждал ее раскрыть глаза и взглянуть на мир, увидеть, что происходит вокруг. Говорил, что ей следует водить дружбу с умными, знающими людьми. Но дело не только в этом. Будь она порядочной женщиной, не поступила бы так. – Он в волнении замолчал и драматически сжал руки. Казалось, он обращается не ко мне, но бросает обвинения в лицо жене.

– Полно, Рей, – возразил я, – к чему эти бессмысленные речи? Кто из нас безупречен? Почему вы говорите так?

– Так позвольте, я расскажу вам, что она сделала! – в бешенстве воскликнул он. – Вы не представляете, что мне пришлось вытерпеть, нет, вы не можете себе представить. Однажды Бесси попыталась прибегнуть к яду, чтобы избавиться от меня. – За этим последовал короткий и печальный рассказ о всевозможных уловках и ухищрениях, на которые в отчаянии пускается женщина, стремясь освободиться от того, кто столь же отчаянно жаждет ее удержать. В заключение он прибавил: – И еще она полюбила другого мужчину, только мне так и не удалось выяснить, кто он. – Рей понизил голос до шепота и продолжил медленно, едва слышно, словно даже теперь пытался разгадать тайну своего соперника. – Мне известно, что она перенесла операцию, хоть я и не могу это доказать. – И он поведал мне подробности загадочных поездок жены, ее исчезновений и появлений, своей слежки за ней, собранных свидетельств и улик, рассказал о ее прихотях и капризах, об обидах и ссорах – словом, о чересчур явных признаках разделявшей их пропасти, которую уже невозможно было преодолеть. – А кроме того, – вскричал он наконец, – она мучила меня! Вам этого не понять. Не понять. Но я любил ее… Я и теперь ее люблю. – И снова эти судорожно сжатые руки, мертвенно-бледное лицо, безумные горящие глаза. – Как-то под вечер я стоял под окнами дома, зная, что она там, в одной из квартир. Мне удалось выведать имя жильца, вот только оказалось (это я обнаружил впоследствии), что он уступил квартиру кому-то другому. Вдобавок она взяла с собой Джанет! Нет, вы только подумайте! Нашу малышку! Я заметил, как она подошла к окну и посмотрела на улицу… я вправду видел ее в квартире другого мужчины. Я взбежал по лестнице и стал колотить в дверь, пытался ее выломать. Я звал Бесси, просил ее выйти, но она не ответила. Тогда я пошел за полицейским, чтобы тот взломал замок. Но когда я вернулся, по лестнице поднималась служанка, которая якобы отлучилась, она отперла дверь и вошла. Я знаю, это была уловка. В квартире никого не оказалось. Бесси успела ускользнуть вместе с Джанет. Потом она уверяла, будто они весь день провели в Уэстчестере. А в другой раз, когда она сказала, что собирается навестить подругу, я проследил за ней до ресторана. Я подозревал, что здесь замешан мужчина. Тот, с кем, как я полагал, она путалась. Но человека, который ждал ее в ресторане, я никогда прежде не видел. Когда они вышли и собрались сесть в такси, я подбежал и высказал им обоим все, что о них думал. Я угрожал убить и ее, и ее любовника. Тогда Бесси велела ему уехать и вернулась со мной домой, но я никак не мог с ней сладить. Она даже не стала разговаривать со мной. Сказала только, что если мне не нравится ее образ жизни, то почему бы мне не отпустить ее. Бесси хотела, чтобы я дал ей развод. Но я не мог позволить ей уйти, даже если б захотел. Я слишком сильно ее любил. Я и теперь слишком люблю ее. Да. Это сильнее меня. Ничего не могу с собой поделать. – Рей помолчал. Его горечь и боль искренне тронули меня. – А однажды, – продолжил он, – я проследил за ней до отеля. Да, до отеля. Но когда я вошел, Бесси уже дожидалась меня, она заметила слежку. Я даже видел, как к ней направился какой-то мужчина… Но не тот, которого я считал ее любовником. Завидев меня, человек этот тотчас поспешил прочь, потому я не уверен, что он собирался встретиться с Бесси. А когда я попробовал заговорить с ней о нем, она не пожелала отвечать, и мы вернулись домой в молчании. Я не мог с ней совладать. Она целыми днями сидела и читала, не обращая на меня ни малейшего внимания. Говорю вам: целыми днями, и без единого слова.

– Да, – произнес я, – но ведь все это просто глупо. Бессмысленно, безнадежно. Как вы могли?

– Я знаю, знаю, – воскликнул он, – но я просто не в силах был бороться с собой! И теперь не могу. Я люблю ее. Что тут поделаешь? Без нее я несчастен. Вижу, как это глупо, но я схожу по ней с ума. Чем больше она презирала меня, тем сильнее я ее любил. Я люблю ее и сейчас, в эту самую минуту. Что делать, здесь я бессилен. Бывали дни, когда она так жестоко терзала меня, что я страдал от приступов рвоты, и все из-за расстроенных нервов. Я был болен и изнурен. Я обливался холодным потом и при ней, и когда она уходила неведомо куда. Я часами бродил по улицам, бывало, целые дни напролет; не мог ни есть, ни спать, не зная, что делать. Боже милостивый! – И снова Рей замолчал и стиснул руки. – Все, что мне оставалось, – это лишь думать, думать и думать. Этим, сказать по правде, я и занят сейчас: все думаю, думаю, думаю. С тех пор как ушла Бесси, я сам не свой. Не могу избавиться от мыслей о ней. Да, я живу все там же. Но почему? Да потому, что надеюсь: вдруг она когда-нибудь вернется. Вдобавок в той квартире мы жили вместе. Я все жду и жду. Понимаю, что это глупо, и все же жду. Почему? Один бог знает. Жду вопреки всему. Ох, – вздохнул он. – Уже три года прошло. Три года!

Рей умолк и посмотрел на меня, а я глядел на него, потрясенный загадкой, которую никто не в силах разрешить. Передо мной сидел тот, кто так хорошо изучил женщин. Но где была она, женщина, чью косность и невежество он стремился побороть, привив ей свободомыслие и широту взглядов? Я невольно задумался, где же миссис Рей и вспоминает ли она о муже хотя бы изредка, принесла ли ей счастье новообретенная свобода. А затем без дальнейших церемоний Рей набросил дождевик, подхватил зонт и угрюмо вышел под дождь, вероятно, чтобы пройтись и поразмыслить. Я же, закрыв за ним дверь, принялся в задумчивости разглядывать стены. Отчаяние, страсть, ярость, безнадежность, любовь… «Верно, – сказал я себе, – это любовь. По крайней мере, для одного из них. И брак этот тоже действителен только лишь для одного. Рей все еще связан духовно брачными узами с той, что его презирает и, возможно, духовно сочеталась браком с другим мужчиной, быть может, презирающим ее». Но любовь и брак, реальные лишь для одного из супругов, я видел здесь, в этой самой комнате, сегодня вечером собственными глазами.

Условности

Перевод Е. Ильиной

1

Эту историю рассказал мне один весьма способный художник-карикатурист, работавший в газете, и, поскольку история эта представляет собой довольно отчетливую картину того, сколь подавляющей может быть сила царящих в американском обществе условностей, зачастую меняющей картину мира, я решил изложить ее в виде некоего документального свидетельства. Со слов моего знакомого, все произошло примерно так.

«Когда-то я работал штатным художником главной газеты одного из городов Среднего Запада, расположенного на реке. Он был и по сей день остается типичным американским городом с населением примерно в четыреста или пятьсот тысяч человек. С годами в нем ничего не изменилось. Все те же клубы, те же церкви, тот же привычный уклад жизни. Прекрасный процветающий промышленный город, не более того.

Со мной вместе работал один репортер, с которым мы общались по долгу службы, но никогда не были на короткой ноге. Не знаю, стоит ли мне утруждать себя описанием его внешности, ибо она не имеет никакого значения для этой истории. Однако, я полагаю, будет весьма интересно и даже важно проникнуть в его внутренний мир и, если возможно, разобраться в том, как устроен заключенный в его голове механизм, и выяснить, как протекают в нем мыслительные процессы. Только вот мне это не под силу, ибо я не обладаю соответствующими навыками. Не считая некоторых поверхностных характеристик, о которых мне еще предстоит упомянуть, психология этого человека была и остается для меня загадкой. Пожалуй, я описал бы его как весьма умного и прилежного работника, которому удавались крепкие, но вполне прозаичные сюжеты из повседневной жизни. Судя по всему, он нравился начальству и с легкостью писал очерки для воскресных выпусков, которые, на мой взгляд, не отличались ни красочностью деталей, ни поэтичностью слога. Он определенно обладал некоторым чувством юмора, хорошо знал свое дело и имел отличный нюх на пикантные новости. Весьма неплохо одевался и был недурен собой: высокий, жилистый, худощавый, я бы даже сказал – худосочный. Он с легкостью одаривал окружающих улыбкой и непринужденно болтал со знакомыми. Люди подобного склада поддерживают деловые и в то же время дружеские отношения со многими из тех, кто обладал связями с коммерческими организациями и клубами по всему городу, что позволяло моему сослуживцу одним из первых узнавать последние горячие новости. А посему руководство газеты считало его весьма полезным сотрудником.

Время от времени нас вместе посылали на одно задание. Он писал текст, а я делал зарисовки. В основном – для воскресных очерков. Порой мы частенько говорили с ним о том, что ждет нас впереди: о работе в газете, политике, о подготовке статьи. Однако беседы эти не пробуждали в нас ни воодушевления, ни особого тепла. Мне казалось, что мой коллега был напрочь лишен артистизма и поэтического взгляда на жизнь. И все же, как я уже сказал, мы были приятелями. Я относился к нему примерно так, как относится газетчик к любому другому газетчику из своей же редакции, находящемуся на хорошем счету.

Как-то раз, то ли весной, то ли летом, на второй год моей работы в газете меня вызвал в свой кабинет редактор воскресных выпусков, которому я был отчасти обязан своей зарплатой. Он сказал, что собирается поручить мне и Уоллесу Стилу подготовить репортаж о так называемых лодках любви, курсировавших вверх и вниз по реке по субботам и воскресеньям, а также будними вечерами на расстояние в тридцать пять миль, а то и больше. Подобные прогулки, если позволяла погода, дарили шести-семи сотням пар возможность сбежать от сухого изнуряющего летнего зноя, делавшего невыносимой жизнь в городе, насладиться прохладным ветерком и танцами в свете китайских фонариков или полной луны. Что может быть чудеснее? Тысячи горожан старались не упустить такой прекрасной возможности в разгар сезона.

Мне, тогда совсем еще молодому человеку, исполненному амбиций, было очень приятно сидеть на навесной палубе – или палубе для поцелуев, как называл ее наш редактор, – и наблюдать не только за юношами и девушками, но и за более зрелыми парами, поднявшимися на борт прогулочного кораблика прежде всего за тем, чтобы предаться романтическим отношениям, и уж только потом насладиться рекой и воздухом, созерцая живописные заросли деревьев и кустов, видневшиеся в отдалении домики и крутые берега, отвесно взбегавшие вверх от воды; понаблюдать за огромным облаком дыма, стелившимся следом за кораблем; взглянуть на половины гигантского балансира, с шумом и пыхтением двигавшиеся вверх и вниз, и прислушаться к плеску лопастей гребного колеса. То было еще до появления автомобилей, и любой, столь же приятный способ выбраться из города ценился гораздо выше, нежели в наши дни.

Однако вернемся к нашему редактору и его поручению. Мне предстояло сделать зарисовки влюбленных парочек или по крайней мере двух-трех групп собравшихся на палубе людей, в отношениях которых присутствовала романтика. На Стила же возлагалась задача описать разнообразные формы любовного флирта. Это невинное развлечение, этот способ отвлечься от повседневной рутины и серости воспринимался с подозрением и даже откровенной неприязнью умниками из нашей газеты и консервативно настроенной частью населения. Истинные консерваторы никогда бы не снизошли до подобного времяпрепровождения, а посему наш редактор воскресного выпуска поставил себе цель устроить своим читателям небольшую встряску. Мы должны были, без всякого преувеличения, шокировать консервативную публику зарисовками о жизни и любви, которая, даже в самом невинном своем проявлении, была в нашем городе под запретом. Насколько я понял, наш репортаж должен был содержать в себе намек на распущенный образ жизни, низменные идеалы и тому подробное. Ведь все эти прогулки не имели ничего общего с деловыми поездками или религиозными собраниями.

2

Итак, продолжу свой рассказ. Получив от редактора задание, Стил немедленно разыскал меня, чтобы обсудить детали. Идея ему самому очень понравилась. Как раз то, что нужно для воскресного очерка. К тому же его явно обрадовала возможность немного развеяться. В восемь часов вечера нам предстояло подняться на борт прогулочного кораблика, отходившего от пристани, расположенной в конце Бич-стрит. Стилу поручили написать текст объемом примерно в полторы-две тысячи слов. И если добавить к нему три хороших рисунка, сделанных мной, получится приличная статья на три четверти полосы. От Стила требовалось приложить все силы к тому, чтобы материал получился как можно более живой и красочный. И я был уверен, что ему немало польстило столь занятное и не лишенное пикантности поручение.

Задание редактора мы получили примерно в половине второго, а около четырех Стил снова подошел ко мне. Ранее мы уже условились встретиться у входа на пристань и затем вместе подняться на борт, но теперь, судя по всему, его планы изменились. Пожалуй, тут мне следует упомянуть, что до того момента я лишь краем уха слышал, что у Стила есть жена и ребенок и что он живет вместе с ними где-то в юго-западной части города. Но в собственном доме или меблированных комнатах – я не мог сказать наверняка, однако смутно припомнил, что он вроде говорил кому-то, будто его жены нет в городе. Как бы то ни было, он сообщил мне, что, поскольку его жена в отъезде, а их квартирная хозяйка очень одинокая и несчастная женщина, редко выбирающаяся из дому, он принял решение взять ее с собой на речную прогулку. И что мне нет необходимости его ждать. Увидимся на борту или все обсудим позже.

Я согласился и уже готов был позабыть об этом разговоре, если бы не одна деталь. Стил сообщил мне об этом таким тоном, что в моей душе шевельнулись смутные подозрения, словно его настроение и мысли передались мне телепатически, заставив меня призадуматься, не воспользовался ли он отсутствием жены, чтобы отправиться на прогулку с другой женщиной. Впрочем, в тот момент я не понял, с чего вдруг мне пришло такое в голову. Ведь, как я уже говорил, Стил не слишком меня интересовал. У меня не было никаких доказательств его нечестивых замыслов, да я и не хотел искать таковых. Я совсем не знал его жену. И мне не было никакого дела ни до нее, ни до него, как не было никакого дела до флирта Стила с посторонними женщинами. И все же эта глупая неодобрительная мысль пронеслась у меня в голове, вложенная туда самим Стилом. Вне всяких сомнений, это случилось от того, что он полагал – ну или мог бы предположить, – что я сочту странным его появление в обществе женщины, не связанной с ним узами брака. Еще до этого случая я не раз замечал, как он увивается вокруг женщин, а однажды и вовсе был свидетелем, как он развязно болтал с девицей на углу улицы близ конторы «Мейл». Имея весьма смутное представление о его семейном положении, я тогда отметил про себя, что этот молодой человек совсем не прочь улизнуть на часок-другой с какой-нибудь красоткой, которую хорошо знал или только что встретил, при условии, что об этом никто не узнает, и в особенности жена. Впрочем, подробности его личной жизни не представляли для меня никакого интереса. Я вообще мало задумывался об этом человеке.

Как бы то ни было, приближался час отплытия. Поужинав около семи в небольшом ресторанчике возле редакции, я направился к пристани. Вечер выдался жарким, но ясным, предвещавшим появление красивой полной луны, и я был рад возможности прогуляться. И все же мне было одиноко и немного не по себе оттого, что у меня не было спутницы, хотя я очень желал обрести ее. Мне так хотелось, чтобы какая-нибудь симпатичная девушка прильнула к моей руке, и мы вместе поднялись на борт прогулочного корабля и устроились на палубе для поцелуев, чтобы полюбоваться на сияющую в небе луну, или танцевали бы на каютной палубе внизу, где все залито светом и играет музыка. Я надеялся и даже верил, что где-то там, на корабле, тоже найду кого-то, кто обратит на меня внимание. И тогда я тоже смогу сидеть вместе со всеми, смеяться и флиртовать. Но этого не произошло. Тщетные надежды. Я никогда не был дамским угодником, и девушки редко удостаивали меня взглядами. К тому же в подобные путешествия они, как правило, отправлялись в сопровождении кавалеров. Я же поднялся на борт корабля в одиночестве и сошел на берег тоже один. Впрочем, довольно обо мне.

Размышляя таким образом, я поднялся на борт в числе первых и, устроившись на каютной палубе, принялся наблюдать за прибывающими пассажирами, ибо мне представилась прекрасная возможность выделить несколько любопытных компаний для своих зарисовок. И таковых оказалось немало. Все эти люди были такими жизнерадостными, такими веселыми. Они поднимались по трапу парами или группами по четыре, шесть, восемь или десять человек: девушки и юноши из съемных квартир и трущоб, среди которых попадались пары и постарше, и все неизменно улыбались и весело болтали. Последние пассажиры взволнованно и торопливо поднимались на борт: каждый парень рука об руку с девушкой – этого я не мог не заметить, и каждая девушка со своим молодым человеком. Я выделил для себя одну компанию, затем другую: один, а потом другой типаж. Я неторопливо делал наброски в своем блокноте – легкие намеки на контуры лиц и головных уборов, жесты, изгибы и повороты тел и тому подобное.

Трап был ярко освещен, и работа продвигалась споро. Картина вырисовывалась очень интересная и красочная, но меня, остро ощущавшего свое одиночество, она не слишком радовала.

Среди этих припозднившихся пассажиров шагал Стил со своей одинокой квартирной хозяйкой, которую он, по его же собственным словам, пригласил на речную прогулку исключительно по доброте душевной. Судя по тому, как он описывал свою спутницу, я ожидал увидеть безвкусно одетую, лишенную привлекательности женщину лет тридцати пяти – сорока, однако, когда они поднялись по длинному трапу, ярко освещенному газовыми фонарями, к своему удивлению, увидел очень хорошенькую молодую даму не старше двадцати восьми лет. Ее головку украшала мягкая кружевная шляпка с широкими полями черного или темно-синего цвета, резко контрастировавшая со светлым кремовым платьем в оборках. Грациозная и пухленькая, она казалась очень, очень милой. «Вот так квартирная хозяйка», – подумал я, с завистью взирая на своего коллегу и всей душой желая оказаться на его месте.

Ну и пройдоха! Подумать только – сумел подцепить такую очаровательную девушку в отсутствие жены! Мне о таком оставалось лишь мечтать. А еще, судя по всему, он успел заскочить домой и переодеться в свой лучший костюм. И соломенную шляпу с тростью не забыл прихватить, в то время как я – вот же болван! – заявился, в чем был. Неудивительно, что ни одна привлекательная девушка не считает меня достойным своего внимания. Вот же глупец! Однако я не двинулся с места, продолжая разглядывать вереницу поднимавшихся по трапу пассажиров до тех пор, пока последняя пара не оказалась на борту, и прислушивался к доносившимся с причала крикам: «Отдать концы! Ослабить страховочные тросы! Эй, на берегу, поберегись! Втаскивайте трап поживее!» И совсем скоро наш пароходик оказался на середине реки. Едва мы отчалили от берега, заиграла веселая зажигательная музыка и многочисленные парочки начали танцевать на каютной палубе, в то время как я в полном одиночестве коротал время возле барной стойки или бродил в толпе пассажиров, высматривая персонажей для своих зарисовок, хотя более всего на свете мне хотелось оказаться на подвесной палубе с какой-нибудь девушкой, которая бы льнула к моему плечу, смеялась, весело шутила и тянула меня на танцпол.

3

Помня о том, что сказал мне Стил, я не ждал, что он ко мне подойдет. И он действительно так и не подошел. Прогуливаясь по палубам в поисках интересных сюжетов, я ни разу с ним даже не столкнулся. Поскольку мне необходимо было набросать по меньшей мере пару сценок на палубе для поцелуев, я наконец остановил свой взор на одной парочке, притаившейся в тени за рубкой. Мужчина и женщина прильнули друг к другу в укромном уголке возле вентиляционного отверстия рядом с двумя дымовыми трубами, где над их головами то вздымался, то опускался балансир. Над горизонтом в восточной части неба поднималась полная луна, и на фоне образованного ею серебристого круга света слившиеся в объятиях влюбленные выглядели весьма романтично. Я не мог разглядеть их лиц – только силуэты. Голова женщины склонилась к плечу мужчины, устремившего на нее свой взгляд. При этом его лицо находилось под таким углом, что было совершенно скрыто от моего взора. Женщина сняла шляпку и прижала ее к колену одной рукой. Я неслышно отошел назад, к освещенному трапу, ведущему на нижнюю палубу, чтобы сделать набросок. Когда я вернулся, мужчина и женщина просто сидели рядом. Ими оказались Стил и его квартирная хозяйка! Как странно, что из всех пар и компаний, привлекших мое внимание, самой романтичной оказалась именно эта. Жену Стила наверняка заинтересовало бы такое проявление внимания со стороны своего мужа к квартирной хозяйке, страдавшей от одиночества и не имевшей возможности бывать на свежем воздухе. Нет, я больше не испытывал зависти, поскольку произошедшее показалось мне довольно любопытным и немного забавным.

На том тогда все и закончилось. Я нарисовал иллюстрации, и статью опубликовали. Поскольку самую лучшую идею рисунка подсказали мне Стил и его спутница, мне пришлось немного изменить фон. Ведь если бы я изобразил на своем рисунке рубку, Стил смог бы сразу себя узнать. Его настолько очаровали колорит и ореол романтики, окутывавший это путешествие, что он, вопреки моим ожиданиям, превзошел самого себя. В своем очерке Стил живописал красоту реки, живительную прохладу, завораживающий свет луны и зажигательные танцы. На мой взгляд, это было лучшее его творение, и, мне кажется, я знал, где именно он черпал вдохновение.

А потом в один из дней, месяц или полтора спустя, зайдя в редакцию местных новостей, я столкнулся с женой Стила и их сынишкой – мальчиком лет пяти. Она решила навестить мужа около трех-четырех часов дня, очевидно, выйдя в город, чтобы пройтись по магазинам. Должен признаться, что после того, как мне довелось увидеть Стила на борту прогулочного кораблика в компании молодой красавицы, я был немало ошеломлен. Супруга моего коллеги выглядела изможденной, невзрачной и блеклой – жалкое подобие женщины, воплотившее в себе все те качества, коими, по имевшемуся у меня в то время мнению, не должна была обладать ни одна представительница прекрасного пола, будь то жена, дочь, мать или возлюбленная. Собственно говоря, в то время темы любви, молодости, брака и счастья воспринимались мной слишком болезненно, чтобы я мог трезво рассуждать о делах семейных. Как бы то ни было, после того как я увидел на палубе рядом со Стилом ту, другую женщину, облик его жены нанес мне настоящее оскорбление.

По сравнению с той, другой, она казалась мне слишком недалекой, слишком приземленной, слишком заурядной, слишком неинтересной. Всю свою прелесть, в чем бы она ни состояла, эта женщина утратила, представ перед алтарем. «Как, скажите на милость, вышло, – недоумевал я, – что такой мужчина, как Стил, связал себя узами брака с такой женщиной, как эта? Он, конечно, и сам не красавец, но все же…» Неудивительно, что он решил пригласить на прогулку свою квартирную хозяйку! Я на его месте поступил бы точно так же. Теперь я понимал мотивы его поступка. Как бы мало ни интересовал меня Стил, мне было жаль, что мужчина его возраста, преисполненный неуемной энергии и желаний, был вынужден нести на своих плечах такое бремя. А ведь, помимо жены, у него есть еще и ребенок, не то чтобы совсем непохожий на него, но все же большей частью унаследовавший внешность от матери, ставший результатом ошибки, из-за которой так сложно сбросить с себя ярмо неудачного брака. Положение Стила мне и впрямь казалось весьма незавидным. А тут еще лето и другая женщина!

Стил представил меня своей жене как коллегу, с которым иногда работает над совместными очерками. Я заметил, что у нее был очень тонкий голос, почти фальцет. Я не увидел в ее взгляде проблеска интеллекта, однако она смотрела на меня вполне добродушно. Конечно же, я был приглашен на обед в одно из воскресений. Памятуя об истории с квартирной хозяйкой, я начал, было, сомневаться в ее правдивости, когда супруга Стила принялась объяснять, что еще несколько недель назад они снимали меблированные комнаты, но теперь переехали в собственный дом и могут приглашать в гости друзей. Я пообещал зайти. Да-да. Но так и не зашел. Во всяком случае, на обед.

4

Прошло еще два месяца. Наступила поздняя осень, приближалась зима. Текущие новости, на мой взгляд, были настолько скучными, что о них и говорить не стоило. Изо дня в день я лишь мельком заглядывал в газеты, да и то для того, чтобы узнать, появились ли в них нарисованные мной иллюстрации и насколько удачными они получились. Но потом совершенно неожиданно произошло такое, что поистине стало новостью дня. Жена Стила оказалась на больничной койке, отравившись конфетами, присланными ей по почте!

Я уже почти позабыл, как новость об этом впервые попала в газеты. Кажется, по соседству со Стилом жил какой-то другой газетчик с женой – то ли скромный редактор, то ли репортер из другой газеты. Именно эту самую жену и позвала к себе миссис Стил, признавшись той, что ее, судя по всему, отравили, и она даже знает, кто – некая миссис Мари Дэвис, с которой, как она заявила, ее супруг давно состоит в любовной связи. Речь шла о даме с парохода «Айра Рэмсделл». Миссис Стил узнала почерк на посылке, поскольку видела ее письма, адресованные мужу. Но произошло это не раньше, чем она съела конфету и ощутила острую боль в желудке. Состояние миссис Стил оказалось довольно тяжелым. Будто бы она даже была при смерти. Поговаривали, что, находясь на больничной койке, она поведала о том, что муж давно уже не обращал на нее внимания, увлекшись другой женщиной, а она, бедняжка, страдала молча, не желая позорить мужа, себя и своего ребенка. И вот теперь такой жестокий удар!

По городу тотчас же прокатилась волна ужаса и сострадания. Эта печальная история никого не оставила равнодушным. Отовсюду раздавались призывы немедленно разыскать разлучницу, арестовать и выяснить, действительно ли она прислала отравленные конфеты. Миссис Дэвис была задержана или даже арестована по подозрению в покушении на убийство. И, несмотря на то что ее вина не была доказана, ее незамедлительно отправили за решетку, где ей предстояло дожидаться дальнейшего развития событий. Ведь миссис Стил могла как скончаться, так и выздороветь. Да и обвинение в покушении на убийство вполне могли снять за неимением доказательств. Вооружившись камерами, репортеры осаждали окружную тюрьму, желая услышать, что скажет в свою защиту обвиняемая.

Услышав новости, я вспомнил о квартирной хозяйке, остававшейся все такой же очаровательной, как и в тот день, когда я увидел ее впервые. Я, оказавшись среди тех, кого немедленно отправили нарисовать ее портрет, одним из первых услышал ее рассказ. Она страстно клялась, что не только не посылала кому бы то ни было отравленные конфеты, но даже и в мыслях ничего подобного не держала. Но при этом не отрицала (и я в то время осуждал ее за это признание), что состояла и состоит в любовных отношениях со Стилом. Более того, она заявляла (это заявление весьма заинтересовало меня тогда и интересует до сих пор), что они со Стилом испытывают друг к другу неподдельную страсть и искреннюю любовь и что их отношения не имеют ничего общего с вульгарной мимолетной интрижкой. Да, да, ими двигала священная любовь – это высокое и искреннее чувство, самое прекрасное, что только могло случиться в ее и его жизни. И Стил скажет то же самое. Ведь до встречи с ней Уоллес Стил был глубоко несчастным человеком. Да и ее собственный брак потерпел крах.

Уоллес, как она фамильярно его называла, признался ей, что эта новая, пусть и тайная любовь значила для него слишком много. Он утратил всякий интерес к собственной жене, поскольку женился на ней в то время, когда сам не ведал, что творит, и еще до того, как стал тем, кем является теперь. Однако эта новая любовь превратила все их невзгоды в нечто абсолютно прекрасное – совершенное и полное счастья. Они решили, что отныне и навечно будут держаться исключительно друг за друга. И что в их поступке не было греха, поскольку ими двигала искренняя взаимная любовь. Конечно же, Уоллес пытался уговорить миссис Стил дать ему развод, но она ни в какую не соглашалась, иначе они с миссис Дэвис давно были бы женаты. И, поскольку миссис Стил не пожелала отпустить супруга, влюбленным приходилось довольствоваться малым. Но чтобы ее отравить! Это было бы чистым безумием! Их связывало такое прекрасное и искреннее чувство любви, что никакие свадебные церемонии не были нужны. Миссис Дэвис говорила об этом с таким жаром и воодушевлением, что я составил впечатление о ней как об очень романтичной и сентиментальной натуре, потерявшей голову от любви.

Но вернемся к Стилу. Выслушав эту оду страсти, репортеры, естественно, бросились к Стилу, чтобы выслушать его точку зрения. В противовес миссис Дэвис и ее громким заявлениям, их взору предстал мужчина, до глубины души потрясенный столь непристойными событиями. Как выяснилось, он был истинным заложником взрастившей его среды. Вероятно, он был действительно влюблен в миссис Дэвис, но – и это сразу бросалось в глаза – его любовь оказалась не настолько сильна, чтобы он готов был пожертвовать ради нее собственным местом в окружавшем его привычном консервативном мирке. Он пребывал в ужасе от того, что правда о его изменах всплыла наружу. Ведь до этого момента он, вне всякого сомнения, заводил романы на стороне, надеясь выйти сухим из воды и, уж конечно, не желая, чтобы собственные грехи сделали его изгоем. Что бы ни говорила его любовница, он не собирался становиться изгоем и сейчас. Наоборот, вскоре выяснилось, что он прикладывал все силы к тому, чтобы успокоить свою жену и заставить молчать, пока он утолял жажду страсти на стороне. Он не испытывал к жене нежных чувств, но и проблем тоже не хотел. И вот теперь, когда его грех стал достоянием общественности, его трясло точно в лихорадке.

Короче говоря, как он признался одному из репортеров, согласившемуся сохранить его признание в тайне, он был не так уж сильно влюблен в миссис Дэвис, как она думала, бедняжка! Какое-то время он действительно был ею увлечен, но не более того. Она, конечно же, хороша собой и, разумеется, уверена, что влюблена. Но Стил и в страшном сне не мог представить себе, что может случиться нечто подобное. И вот тебе на! Они познакомились год назад на пляже. И Стила точно громом поразило. Ну, вы знаете, как это бывает. С женой он не слишком хорошо ладил, но следовало подумать и о сыне. Он никому не хотел навредить. Совсем не хотел. И уж, конечно, он не может теперь бросить жену. Общественность этого не одобрит, и неприятностей не избежать. Но не стоит забывать и о миссис Дэвис. Разве возможно отвернуться от нее сейчас, когда она сидит в тюрьме из-за того, что якобы отправила жене своего любовника отравленные конфеты. Этого общественность тоже не одобрит.

Как это все ужасно! Как душераздирающе! Он и подумать не мог, что Мари опустится до того, чтобы отправить яд его жене, да и не верил, что она действительно пошла на нечто подобное. И все же… В этом «все же» читались некоторые сомнения. Во всяком случае, репортерам так показалось. Как бы то ни было, он понимал, что теперь ему придется оставаться рядом с женой до тех пор, пока не минует опасность для ее здоровья. Этого требовало от него общественное мнение. В целом у репортеров сложилось впечатление, что Стил – обыкновенный трус. Один из них выразился следующим образом: «Ба, мужество буквально испаряется у него из головы!»

Но тем не менее Стил несколько раз посетил миссис Дэвис в тюрьме. В газетах писали, что она рыдала, не переставая признаваться ему в любви, но что произошло между ними на самом деле, я так и не узнал. Стил ничего не говорил, да и ей наказал помалкивать. В газетах также появлялись многочисленные интервью с супругой Стила, которая не умерла и теперь в самый разгар скандала призналась, что время от времени перехватывала письма мужа и его любовницы. Почерк на бумаге, в которую была обернута коробка конфет, так напоминал руку миссис Дэвис, что, съев пару конфет и ощутив симптомы отравления (но никак не раньше), она заподозрила, что угощение прислала любовница мужа.

5

А тем временем, несмотря на печальный рассказ несчастной жены, все внимание газетчиков было по-прежнему приковано к миссис Дэвис. Она была молода, красива и принесла – или, по крайней мере попыталась принести – кровавую жертву на алтарь любви. Чего еще могли желать репортеры ежедневных газет? Она выглядела настоящей героиней даже в этом преисполненном высокой морали, консервативном и очень религиозном городе. Обыватели сгорали от любопытства и сочувствовали героям этой истории. Как, интересно, объяснили бы этот феномен поборники морали? Последствия столь пристального интереса общественности не заставили себя ждать. Миссис Дэвис принялись осаждать репортеры женского пола, специализировавшиеся на слезливых душещипательных историях и ставившие своей задачей провести психологический и психиатрический анализ подозреваемой, не дожидаясь появления каких-либо доказательств вины или официального обвинения, а потом не только докопаться до мельчайших подробностей разыгравшейся драмы, но и вытащить на свет божий все скрытые мотивы ее поступка.

Читая газеты в те дни, я узнавал, что миссис Дэвис являлась и в то же время не была невротичкой и психопаткой, склонной к хитрости, скрытности и расчетливости. В одних статьях она представлялась читателю мягкой, простодушной, страстной женщиной, живущей в мире иллюзий, в других ей приписывались прямо противоположные черты. Конечно же, она виновна – а может, и нет, – хотя, скорее всего, виновна и непременно должна рассказать, как совершила преступление, почему, в каком настроении и так далее и тому подобное. Также выяснилось, что она послала яд намеренно, с холодным расчетом, трезвой головой и целью убить. Ее глаза, руки, форма носа и ушей служили тому доказательством. И в то же время все эти черты говорили как раз о том, что она никак не могла пойти на убийство. Возможно, ею руководили сильные эмоции и неутолимое желание, справиться с которыми ей оказалось попросту не по силам? Была ли она в ответе за свою возвышенную, разрушительную любовь? Определенно! А кто из смертных не несет ответственности за собственные деяния? Великая, всепоглощающая, разрушительная страсть! Ну-ну. Вздор! Она вполне могла с собой совладать. Нет, она не могла с собой совладать. Могла ли она с собой совладать? И так до бесконечности.

Параллельно с этим семейство Стил подверглось тщательному изучению, и нас регулярно потчевали полученными результатами (куда же без этого?). Что они вообще были за люди? Теперь Стила характеризовали как совершенно заурядного, хоть и способного газетчика. Звезд он с неба не хватал, но и в каких-то пороках замечен не был. Словом, вполне себе серьезный и преданный сотрудник. Миссис Стил же женщина славная, но совершенно непривлекательная, да к тому же напрочь лишенная романтических устремлений, воображения и какого бы то ни было очарования. Одного взгляда на нее и исполненную обаяния, привлекательную миссис Дэвис хватало, чтобы понять, почему Стил сбился с пути. В этом извечном старом, как мир, любовном треугольнике присутствовали все три вершины: непривлекательная женщина, привлекательная женщина и мужчина, которого привлекала более привлекательная из них. Ситуация трудноразрешимая, и оттого еще более печальная. Невозможно было не сочувствовать миссис Стил – обманутой жене. И в то же время невозможно было не сочувствовать миссис Дэвис – пленительной, страстной, жаждущей любви беспомощной красавице, – беспомощной, потому что жаждущей любви.

А тем временем за дело взялась окружная прокуратура, и клубок начал постепенно разматываться. Прежде всего требовалось установить, где были куплены конфеты, как их начинили ядом, каким именно ядом и где этот самый яд был приобретен. Химики, детективы и почерковеды принялись за работу. Установить, что в качестве яда использовался мышьяк, не составило труда, однако следствию еще предстояло выяснить, откуда он взялся. А это оказалось гораздо сложнее. Прошло некоторое время, прежде чем было установлено его происхождение. Зато определить происхождение конфет удалось почти сразу. Они были упакованы в фирменную коробку одной известной кондитерской. Только вот как узнать, кто ее купил? В кондитерской этого не помнили. А миссис Дэвис, хоть и признала, что почерк на упаковке действительно очень напоминал ее собственный, всячески отрицала свою причастность к коробке, утверждая, что никогда не покупала конфет в вышеозначенной кондитерской. Она с готовностью согласилась участвовать в опознании, но никто из работников кондитерской не смог узнать в ней женщину, купившую злополучные конфеты. Один или двое припомнили, что вроде бы видели похожую на нее покупательницу, но утверждать этого с уверенностью не могли. Девушка, работавшая в кондитерской в ту неделю, когда были куплены конфеты, уволилась. Эта новенькая продавщица находилась на испытательном сроке и отработала всего неделю, а потом пропала. Имя ее, разумеется, было известно, и посему не только следователи окружной прокуратуры, но и газетчики ринулись на ее поиски.

Поговаривали, будто козни против своей соперницы миссис Дэвис плела вместе со Стилом, а может, в деле и вовсе был замешан он один, поскольку ему явно не терпелось отделаться от жены. А почему нет? Он вполне мог подделать почерк миссис Дэвис или придать сходство с ним своему собственному. Но были и такие – даже в редакции газеты, где я работал, – кто свято верил в то, что, возможно, миссис Стил сама отправила себе те конфеты, чтобы навредить своей сопернице. А почему нет? Ничего удивительного. Женщины, они такие. Разве истории не известны подобные случаи? Споры! Соперничество! Может, она и вовсе хотела умереть, чтобы отомстить той, другой женщине. Неужели это так уж неправдоподобно? – высказал предположение редактор отдела железнодорожных новостей.

– К черту! Что за чушь! – возмущенно возражал другой редактор. – Ни одной женщине не придет в голову свести счеты с жизнью, чтобы освободить место сопернице. Совершенно бредовая идея.

– А что, если, – вопрошал третий, – она попросту не рассчитала дозу отравы? Как знать? Может, она и не собиралась принимать так много.

– Господи ты боже мой! – восклицал четвертый. – Нет, вы только их послушайте! Устроили тут заседание Ассоциации Шерлоков Холмсов! Может, уже хватит?

Спустя еще неделю или около того отыскалась девушка, работавшая в кондитерской. Она уехала из города по окончании испытательного срока, отправившись в Денвер. Когда ей показали фотографии миссис Дэвис, миссис Стил и еще нескольких женщин и спросили, не покупала ли одна из них в означенный день двухфунтовую коробку конфет, она не опознала никого за исключением разве что миссис Стил. Хотя по фотографии трудно было сказать наверняка. Вот если бы посмотреть на нее вживую… В результате, не поставив в известность газетчиков, освещавших это дело, девушку попросили вернуться в город. Там, в здании окружной прокуратуры, ей предъявили для опознания нескольких женщин, подобранных специально для этого случая, среди которых оказалась и миссис Дэвис. Однако, внимательно рассмотрев их всех, девушка никого не узнала. Тогда послали за миссис Стил, которая к тому времени уже выздоровела и снова была на ногах. Она явилась по вызову в сопровождении представителя прокуратуры. И едва только она переступила порог комнаты, где все еще находились и другие женщины, девушка-продавщица воскликнула:

– Так вот же она! Вот эта женщина! Да-да, это именно она.

На этот раз девушка была абсолютно уверена.

6

Как и принято в подобных случаях, миссис Стил, несмотря на всеобщее сочувственное к ней отношение, предстала перед следователями, которые вскоре добились от нее правды. Не выдержав, она истерически разрыдалась.

Именно она купила конфеты и начинила ядом. Ее жизнь рушилась буквально на глазах, и ей хотелось умереть. Она самолично написала адрес на бумаге, в которую была завернута коробка конфет, как и предполагали некоторые умники из нашей газеты, но сначала потренировалась копировать почерк миссис Дэвис, взяв в качестве примера надпись на конверте с письмом, адресованным мистеру Стилу. Конфеты она начинила не мышьяком, а крысиным ядом, который зачем-то купила задолго до этих событий. Желая навлечь подозрения на миссис Дэвис, она положила понемногу яда в каждую конфету – достаточно, чтобы убить крысу, – дабы создалось впечатление, что отравлена вся коробка. На такую мысль миссис Стил натолкнула одна газетная статья, попавшаяся ей на глаза много лет назад. Она ненавидела миссис Дэвис за то, что та украла у нее мужа, и следила за любовниками.

По ее собственному утверждению, съев одну из конфет, она решила, что этого будет достаточно, чтобы покончить с жизнью. Однако, прежде чем положить конфетку в рот, она убедилась, что миссис Дэлримпл, жена одного из газетчиков, которую она первой позвала на помощь, дома, чтобы ей можно было позвонить или послать за ней сынишку. Ее целью было поселить в душе миссис Дэлримпл уверенность в том, что яд прислала миссис Дэвис. После ее кончины миссис Дэвис понесла бы наказание, неверный муж не смог бы воссоединиться со своей любовницей, а сама она избавилась бы от страданий.

Итог: с миссис Дэвис немедленно сняли все обвинения, но против миссис Стил таковых не выдвинули. По мнению окружной прокуратуры и газет, наиболее точно отражавших мнение общественности, она и без того достаточно настрадалась. К тому же настрой местного населения попросту не позволил бы прокурору привлечь бедняжку к ответственности. Ее сломленность и покаянное признание оказали такое действие на горожан, что отныне и навсегда они заняли сторону миссис Стил, как еще совсем недавно готовы были встать на защиту миссис Дэвис. Ведь теперь было доподлинно доказано, что именно миссис Стил, а не миссис Дэвис оказалась настолько эмоционально измотана, что была готова – и даже предприняла попытку – принести на алтарь любви кровавую жертву, погубив не только себя, но и свою соперницу. Как бы то ни было, именно кровавое жертвоприношение или, если хотите, сама мысль о чем-то подобном лежала в основе общественных настроений, заставляя местное население сочувствовать той, что была исполнена решимости убить во имя любви.

Но не думайте, что история на том и закончилась. Как бы не так. Было в ней кое-что еще, причем весьма любопытное, на что я хочу обратить ваше внимание. Как я уже сказал, все газеты отнеслись к миссис Стил весьма благосклонно – это действительно так, – как и авторы слезливых историй, эти неподкупные барометры общественного мнения. Они на разные лады расхваливали миссис Стил, воспевая ее преданность, ее невыносимое безгласное горе, трагизм ее ситуации и намерение принести себя в жертву. Она буквально стала любимицей всех этих журнальных псевдоаналитиков.

Что же до миссис Дэвис, то в ее адрес не было высказано ни единого слова сочувствия, не говоря уже о похвалах или понимании. Хотите верьте, хотите нет, но о ней больше не упоминали, позволив ей вновь кануть в пучину безвестности. Отныне ее словно никогда и не существовало. Кажется, она на несколько недель вернулась в дом, в котором жила раньше, а потом и вовсе исчезла из поля зрения.

Однако вернемся к Стилу. Ведь существовала и третья, весьма примечательная составляющая этой истории. После того как миссис Дэвис была полностью оправдана и бесшумно удалилась со сцены, как, вы думаете, он отнесся или должен был отнестись к происходящему? Куда бы отправился? Что бы предпринял? Какую бы позицию занял? Заявил бы, что вновь предан жене? Или предан миссис Дэвис? Или же заявил бы о своем разочаровании и безразличии ко всему? Я был немало озадачен, хотя считал себя человеком совершенно посторонним, которому не было никакого дела ни до Стила, ни до разворачивавшейся в его жизни драмы, если, конечно, не принимать во внимание общей озабоченности подобными вещами, имеющими важное значение для интимной и общественной сторон нашей жизни. Признаться, озадачен был не только я. Происходящее сбивало с толку и остальных, особенно тех, кто имел отношение к газетам в этом городе: авторов передовиц, редакторов отделов городских новостей, заведующих редакциями, следивших за постоянно меняющейся чередой событий и не знающих при этом, что обо всем этом думать, и, я бы сказал, не способных выбрать какую-то определенную линию поведения. Допуская, что Стил состоял в сговоре с миссис Дэвис с целью избавиться от жены, все эти люди были в равной степени готовы как вздернуть его на виселице, так и полностью оправдать. Теперь, когда выяснилось, что он не имел никакого отношения к попытке отравления и повинен лишь в супружеской неверности, из-за которой его жена была очень несчастна в браке и желала умереть, газетная братия готова была оказать ему снисхождение. В конце концов, его жена ведь не умерла. Да и миссис Дэвис понесла наказание. Можно, конечно, говорить что угодно, но, внимательно взглянув на миссис Стил и миссис Дэвис – пусть не с духовной, но хотя бы с материальной точки зрения, – как бы поступили вы?

Как бы то ни было, разговоры о Стиле в редакциях газет не умолкали. Некоторые из редакторов отделов городских новостей и заведующих редакциями наконец задались вопросом: что делать со Стилом и стоит ли вообще с ним что-то делать? Как с ним быть теперь, когда все неприятности позади? Продолжать подвергать его гонениям? А смысл? К тому же это нечестно, никому не сулит выгоды, да и вообще того не стоит. И теперь, когда гроза миновала, нельзя ли что-нибудь для него сделать? В конце концов, он весьма уважаемый репортер и всегда был в хороших отношениях с коллегами. Почему бы не принять его обратно? А если нет, то как теперь станут относиться к нему его друзья? Разорвут с ним отношения, постараются забыть, или что? Собирается ли он остаться в Г. и бороться за место под солнцем или предпочтет уехать? Но если он уедет или останется, то с кем именно? Этакое полублагожелательное, полуэгоистичное любопытство.

7

Наконец несколько сотрудников нашей и еще несколько сотрудников других газет, более-менее близко знакомых со Стилом, решили поступить следующим образом: отправиться прямиком к нему и поинтересоваться – не для огласки, конечно, а с глазу на глаз, – какие шаги он хочет предпринять, что он сам думает по этому поводу и могут ли местные газеты каким-то образом ему помочь. Хочет ли он восстановиться в должности? Собирается ли остаться с женой? И что говорить о миссис Дэвис, если вообще следует о ней говорить? Словом, они вознамерились побеседовать с ним без всякого злого умысла и не вынося сор из избы, как друзья и коллеги, чтобы далее действовать в меру своих возможностей в соответствии с его пожеланиями.

Выполнить эту миссию вызвались два местных репортера, которых Стил искренне уважал. Явившись к нему, они озвучили все вышеперечисленные вопросы. Как мне потом рассказали, его застали сидящим на крыльце очень маленького, ничем не примечательного домика, в котором они с женой обитали после того, как с миссис Дэвис сняли все обвинения, и читал газету. Сидевшая рядом с ним миссис Стил выглядела еще более исхудавшей, недовольной, бледной и непривлекательной, чем прежде. На прилегавшем к дому участке гулял их сынишка. Подойдя к крыльцу, репортеры попросили Стила переговорить с ними с глазу на глаз, и его супруга поднялась и ушла в дом. По словам одного из репортеров, она выглядела так, словно ожидала очередных неприятностей. Стил же, напротив, беспрестанно улыбался и буквально источал радушие и гостеприимство. Конечно же, он надеялся на лучшее, желая побыстрее покончить с любым источником новых проблем. Было заметно, как нервозно он потирает руки и облизывает губы.

– Заходите, ребята. Поднимайтесь на крыльцо. Обождите минутку, я сейчас вынесу стулья.

Он поспешно удалился, но быстро вернулся назад, как показалось его гостям, полный решимости произвести на них наилучшее впечатление.

Узнав о причине их визита, изложенной в высшей степени тактично и деликатно, Стил вновь расплылся в улыбке, явно желая, чтобы о нем снова думали хорошо. На вопрос о том, собирается ли он остаться в городе, Стил ответил:

– Пока да.

Впрочем, у него попросту не было выбора. За последнее время ему не удалось скопить достаточно денег, чтобы как-то изменить текущую ситуацию, а те сбережения, что у него были, пошли на оплату лечения жены и прочие издержки.

– Ну а если между нами, Стил, – произнес один из репортеров, знавший его лучше, чем остальные, – как насчет миссис Дэвис и твоей жены? Как собираешься с ними поступить? Намерен остаться с женой или со временем уйдешь к той, другой женщине? Ты только не пойми превратно. Мы не хотим создавать тебе проблем и не собираемся предавать огласке твои откровения. Просто парни в редакции пребывают в некотором недоумении. Они не собираются о тебе писать. Никаких порочащих статей. Просто хотят узнать твое мнение о произошедшем, чтобы в случае возникновения очередных спекуляций на неприятную тебя для тему постараться сгладить острые углы.

– Да, я понимаю, – радостно и без особых раздумий ответил Стил. – Полагаю, об этой Дэвис можно забыть. Я разорвал с ней всяческие отношения. Честно говоря, она ничего для меня не значила. Так, обычная…

Тут он употребил эпитет, коим обычно награждают представительниц древнейшей профессии. Что же до его жены, то он, разумеется, останется с ней. Она хорошая женщина. Любит его. Да к тому же у них сын. С походами на сторону покончено. Так что и говорить не о чем. Он хоть и оступился однажды, но впредь подобного не повторится… И так далее.

Впоследствии эти двое посланников рассказывали, что не раз мысленно морщились, слушая откровения своего приятеля, поскольку у них сложилось впечатление, будто Стила и его любовницу связывало нечто большее, нежели банальное утоление плотских потребностей. Как он мог с такой легкостью все перечеркнуть после столь душераздирающих приступов ревности со стороны миссис Стил и страстных признаний в чистой, возвышенной и бессмертной любви со стороны миссис Дэвис? Только представьте! Побеседовав со Стилом еще немного, репортеры ушли, убежденные в том, что, какие бы чувства ни испытывал к жене или миссис Дэвис, он был буквально затравлен царившими в окружающем мире условностями, причем до такой степени, что был вынужден отчаянно искать оправдания. Он был слаб и в сложившейся ситуации старался всеми силами сохранить лицо. Как выразился впоследствии один из тех двух журналистов, было во всем этом что-то неприятное. Отчего он вдруг так изменился? Зачем так легко оскорбил миссис Дэвис? Почему, признаваясь прежде в том, что все же испытывает к ней некоторую привязанность, теперь добровольно выставлял себя грубияном и негодяем, да еще в такой оскорбительной манере? Впрочем, в том, что он негодяй, сомнений не оставалось, ибо миссис Дэвис никак не могла быть столь безнравственной особой, коей он пытался ее выставить. С этим все единодушно согласились. Таким образом, в Г. за Стилом закрепилась репутация негодяя, и его больше не взяли ни в одну из местных газет.

Лично я не мог этого понять. Эта история никак не давала мне покоя. Я не раз задавал себе вопрос, чем руководствовался в своих поступках Стил: общественным мнением, страхом лишиться того ничтожного одобрения общества, коим некогда пользовался, жалостью к жене или чем-то таким, что сделала или, наоборот, не сделала миссис Дэвис? Ведь в итоге стало ясно, что ее вина состояла лишь в любви к Стилу – пусть тайной и незаконной, но все же любви. Память вновь и вновь невольно возвращала меня на борт прогулочного корабля, где возле рубки моему взору предстали неясные очертания влюбленных, слившихся в объятиях в серебристом сиянии луны. Эту исполненную романтики картину я не забуду никогда. И кто бы мог подумать, что она обернется чем-то подобным! А ведь были танцы, и смех, и любовь.

8

Но и на этом история не закончилась, хотя вам, наверное, уже наскучило меня слушать. Хотелось бы придать ей некую завершенность, вроде вишенки на торте. После тех событий, о которых рассказывалось выше, минуло семь лет. К тому времени я переехал в Нью-Йорк и стал карикатуристом. От одних знакомых я узнал, что Стил тоже перебрался в Нью-Йорк и трудился в одной из местных газет на какой-то скромной должности вроде помощника редактора или корректора. И вот однажды, в одно из воскресений, я встретил его у входа в зоопарк в Бронксе прямо перед закрытием. Он был со своей женой и младшим сыном, родившимся уже после отъезда семьи из Г. Старшего мальчика, которому уже должно было исполниться лет двенадцать, с ними не было. Обо всем этом я узнал из короткой беседы со Стилом.

Но его жена! Ее мне не забыть никогда. Такую изможденную, выцветшую, исполненную безысходности. А этот мальчик, цеплявшийся за ее руку, появившийся на свет после ее воссоединения с мужем! Боже! В тот момент я подумал о том, как страх и условности могут опустошить человека, убить его эмоционально. В довершение ко всему Стил принялся не то чтобы извиняться или оправдываться, но как-то слишком заискивающе и многословно объяснять свой добровольный отказ от радостей жизни, свободы и, если хотите, распущенности. Ведь он, разумеется, знал, что я не забыл ту давнюю историю со всеми ее мучительными и пикантными подробностями.

– Моя жена! Моя жена! – поспешно воскликнул он, поскольку я не сразу ее узнал, а потом напыщенно взмахнул рукой, как если бы хотел сказать: «Как видишь, я очень горжусь своей женой. Я все еще женат на ней и ничуть об этом не жалею. Я теперь совсем не тот человек, каким ты знал меня в Г. Совсем, совсем не тот!»

– Ах да, – ответил я, окидывая взглядом стоявшее предо мной семейство. – Я очень хорошо помню твою жену и сына.

– Нет-нет, не этого, – поспешил объясниться Стил. – Ты говоришь о Гарри. А это другой малыш, Фрэнсис. – А потом, словно желая восстановить в моих глазах свой прежний авторитет, он добавил: – Мы теперь живем на Стейтен-Айленде – в северной его части, близ переправы. Ты непременно должен к нам заглянуть. Поездка покажется тебе приятной, и мы оба будем очень рады тебя видеть. Правда, Эстель?

– Да, конечно, – кивнула миссис Стил.

Я поспешил как можно скорее с ними распрощаться. Контраст оказался слишком разительным. Всплывавшие в моей памяти проклятые воспоминания, какими бы недозволенными они ни казались, были слишком яркими. Я никак не мог перестать думать о пароходе «Айра Рэмсделл» и о том, как я завидовал Стилу, танцам, любви, музыке и лунному свету.

– Вот те на! – воскликнул я, спеша прочь. – Вот те на!

Холод и печаль – именно такие чувства охватывают меня теперь при виде того, как угасают любовь и радость».

Старые места

Перевод Е. Ильиной

Он пришел сюда по новому мосту с юга, где раскинулся большой город – вернее, старая его часть – и где оставил свой автомобиль, и остановился на площадке перед мостом, чтобы взглянуть на открывшуюся его взору картину: бурлящую водоворотами реку внизу; новые доки и пирсы, возведенные после того, как он покинул город двадцать лет назад; некогда поросшие травой склоны на противоположном берегу, ныне почти полностью застроенные фабриками, хотя и теперь то тут, то там проглядывали черты старого дальнего пригорода, так хорошо знакомого им с Мари. Район Чаддс-Бридж, ставший неотъемлемой частью большого города и соединенный с ним трамвайными линиями и автомагистралями, раньше был скромной деревушкой, притулившейся на окраине, у самой реки, вдалеке от убегавших на север улиц. Здесь шоссе обрывалось, и дальше следовало идти пешком через мост, чтобы воспользоваться преимуществами сельской тишины и более низкой – гораздо более низкой – арендной платы, что было для него в те времена крайне важно.

Он был тогда очень беден – он и Мари, – простой юноша, мечтавший стать механиком и изобретателем, изучавший аэронавтику, электричество, инженерное дело и прочие подобные области науки, к тому же недавно женившийся и без доллара в кармане, не имевший ни малейшего представления о том, как строить свое будущее, тогда как сейчас… впрочем, ему почему-то совсем не хотелось думать о настоящем. Теперь он был очень богат – хотя понятие богатства, конечно, относительно, – стал старше, мудрее, весьма влиятельный человек в сфере коммерции и во всех других сферах в отличие от тогдашнего неуверенного в себе юнца – такого тщедушного, жалкого, беспокойного и исполненного тоски, чьи идеи, амбиции и мечты совершенно не соответствовали его реальным перспективам и возможностям. Верно сказал кто-то из философов (Эмерсон, кажется): «Прицепи свою повозку к звезде». Некоторые люди так и поступали – или, во всяком случае, пытались, – хотя еще не были к этому готовы. Пренебрегая более медленными транспортными средствами, они вовсе не продвигались вперед, или же им просто до поры казалось, что никакого движения не происходит.

И в этом состояла его ошибка. Нет, он, конечно, развивался, но при этом оставался таким беспокойным, таким не удовлетворенным собой, таким несчастным. Мир вокруг, казалось, был наполнен радостью и смехом. Люди ели, пили, танцевали, каждую минуту становились богаче и счастливее, в то время как он и Мари – равно как и двое появившихся на свет малышей – словно совершенно не двигались с места. Выброшенные за борт, одинокие, они затерялись в этом крошечном замкнутом сельском мирке, и это причиняло такое беспокойство – если не ей, то во всяком случае ему, – ведь за пределами этого мирка было так много всего стоящего: богатство, власть, веселье и слава. Как же страстно, почти неистово он жаждал всего этого в те дни, и каким же бесконечно далеким и недостижимым все это тогда казалось!

Мари была совсем не такой – мягкая, зависимая от него крошка, совершенно неспособная на что-то грандиозное, но при этом очень милая и полезная в мелочах.

Когда он познакомился с ней в Филадельфии, а затем перевез в Нью-Йорк, ему казалось, что лучшей партии не сыскать. Она была такой очаровательной, с такой мягкой, белоснежной, словно восковой, кожей, нежным румянцем, кротким взглядом исчерна-карих глаз, всегда ласково заглядывавших в его глаза, будто бы вопрошая: «Что еще я могу сделать для своего любимого? Чему он может меня научить?» Она никогда не была ему ровней – ни умственно, ни духовно. Он сделал это страшное открытие уже через несколько месяцев после того, как первая страстная влюбленность утратила свою силу, когда лоб оттенка слоновой кости, мягкий искристый свет глаз, шелковистые локоны и изысканные округлости фигуры перестали пленять его тяготевший к поэзии ум. И все же какой прелестной казалась она в своей ветхой убогой одежонке и в еще более ветхой убогой квартирке. А все потому, что ее белое, похожее на изящный цветок личико составляло такой разительный контраст с унылым безрадостным мирком, который оно освещало. Ее отец был простым механиком, а она сама – продавщицей в небольшом отделе огромного универмага «Рэнд» в Филадельфии, где он ее и встретил – тогда еще помощник лаборанта в компании «Калвер электрик» без какого-либо технического образования, лишь мечтавший когда-нибудь пройти технические курсы. Начало его карьеры было весьма туманным.

Его родители тоже были бедны, и уже с четырнадцати лет ему пришлось самостоятельно зарабатывать на жизнь, а в двадцать четыре – как раз в тот момент, когда начал мечтать о чем-то более значимом, размышлять о том, как это осуществить, какие шаги предпринять, какие предметы изучить, что обдумать и на какие тяжелые и мучительные жертвы пойти, прежде чем наконец достичь хоть чего-нибудь, особенно в области электротехники, – он заключил этот нелепый брак. Все эти идеи, начавшие приобретать форму и цвет и выстраивавшиеся в его сознании в определенную систему, должны были впоследствии развиваться при наиболее благоприятных условиях. Нет, его зарплата не выросла в одночасье лишь потому, что он начал задумываться о более значительных вещах. Он не поднялся выше простого сотрудника лаборатории или отдела оборудования нескольких крупных концернов, в которых ему доводилось работать, лишь оттого, что в его мозгу уже вырисовывались смутные замыслы возможных усовершенствований в сфере производства оружия, турбинных краскопультов, электромагнитных пультов дистанционного управления и роторных экскаваторов. Он буквально фонтанировал идеями, но в то же время прекрасно осознавал, что ему предстоит долгий путь самообразования, прежде чем он сможет претворить в жизнь хотя бы некоторые из них. А долгие ночи, воскресенья и праздники, проведенные за учебниками в библиотеках и других подходящих для учебы местах, не делали его более квалифицированным работником и никак не помогали в его повседневной деятельности в корпорациях. Более того, на протяжении долгого времени семье катастрофически не хватало денег. К тому же появились дети, все нуждались в одежде и развлечениях, а зарплату не повышали. Тогда ему казалось, что он представлял для окружающих гораздо меньшую ценность.

Между тем Мари работала ради него и вместе с ним, милое маленькое создание, и хотя поначалу она казалась такой чудесной, такой терпеливой, выносливой и чуткой, позже из-за их бедности и множества других факторов, мешавших его работе и не позволявших двигаться дальше, он начал понемногу от нее уставать. В Филадельфии, когда однажды вечером он наблюдал, как она помогает матери, накрывает на стол, моет посуду, наводит порядок в доме после ужина и идет с ним прогуляться, она казалась ему идеальной, именно такой женой, какую он всегда искал. Позже, когда он в полной мере окунулся в этот мир с его жестокостью и эгоизмом, когда осознал необходимость обладать силой и умением пробиваться, когда понял, что не желает быть рабом и надрываться на тяжелой работе, все эти качества жены, некогда казавшиеся ему такими милыми и очаровательными, вдруг стали вызывать у него отторжение. Бедняжка Мари!

Но он не всегда думал только о работе. Иногда предавался мечтам о чем-то большем. Иногда сожалел о своем глупом безрассудстве, подтолкнувшем его к столь раннему браку, ругая себя за то, что пал жертвой очаровательной невинности и красоты Мари и взвалил на себя это бремя, хотя был не вполне готов строить собственную жизнь на разумной практической основе. Только вот понял он это уже после женитьбы. Его неотступно преследовала мысль, попавшаяся ему на глаза в одном из философских трудов Фрэнсиса Бэкона (в те дни он постоянно читал): «Тот, у кого есть жена и дети, стал заложником судьбы», и эта мучительная мысль с каждым днем все сильнее бередила душу. Ну почему он поступил так глупо – так непростительно глупо, – женившись в столь юном возрасте! Размышляя о собственной недальновидности, он постоянно испытывал раздражение.

Нельзя было сказать, что Мари совсем не оправдала его ожиданий. Вовсе нет. Да и малыши (оба мальчики, подумать только!) были поначалу чрезвычайно ему дороги. Нет-нет, дело было вовсе не в этом, а в том, что, какими бы драгоценными и очаровательными (а поначалу просто чудесными) они ни были, лично он был попросту не готов нести на своих плечах груз ответственности и получать удовольствие от общения с ними. Он был слишком молод и слишком неуемен, имел склонность к мечтательности и весьма туманно представлял себе собственное будущее. Он не раз думал о том, что в те дни попросту не знал, чего хочет, и лишь когда в их семье наступили совсем уж трудные времена, понял, что такой жизни себе точно не желает. И действительно, через год после свадьбы, когда родился Питер, когда значительно улучшились условия в области торговли электротехническим оборудованием и они переехали сюда (в то время он зарабатывал всего двадцать два доллара в неделю), казалось, все пошло наперекосяк. И в самом деле, после переезда все складывалось не так, абсолютно все.

Сначала заболела Мари (это случилось сразу после рождения Питера), заставив его немало понервничать. Все заработанные им деньги уходили на оплату услуг врача, к тому же Мари растеряла половину – если не больше – былой красоты и постоянно выглядела измученной и слабой. И это он тоже ставил ей в вину! Следом за ней разболелся Питер, и его лечение затянулось на многие месяцы. Причиной недуга стал недостаток питания. А все из-за того, что Мари по-прежнему чувствовала себя плохо, хотя все вокруг думали, что она выздоровела. Затем, два года спустя, на свет появился Фрэнк – естественно в результате еще одной ошибки, ведь в ее хрупком состоянии беременность была попросту противопоказана. Да и у него самого начались разногласия с начальником отдела изоляционных материалов компании «Интернэшнл электрик», поскольку он постоянно нервничал и беспокоился, мучаясь сознанием того, что собственные ошибки стоили ему карьеры, а Мари здоровья. Ему казалось, что жизнь от него ускользает, что он не становится моложе, но все складывается совсем не так, как было задумано. Он до сих пор не получил технического образования, а с грузом на шее в виде семьи это вряд ли когда-нибудь произойдет. И все это случилось здесь, в этих самых местах, в этом тихом, богом забытом уголке, столь сильно изменившемся с тех пор, как он видел его в последний раз. Да, все это случилось здесь.

Даже сейчас здесь царило все такое же спокойствие, хотя все вокруг стало другим. Река все так же журчала под мостом, катя свои воды к морю. А этот октябрьский денек напомнил ему тот октябрьский день, когда они впервые сюда приехали, – такой же теплый, чудесный, исполненный красок. Сможет ли он когда-нибудь позабыть тот день? Ведь тогда он полагал, что его жизнь сложится наилучшим образом – молился об этом, – но дела шли все хуже. Сам же он не находил себе места, все более разочаровываясь в себе, в ней и в собственной жизни. Казалось, что хуже уже не может быть, что они медленно, но верно погружаются в небытие. И в самом деле, тучи над головой сгущались до тех пор, пока не разразились бурей. Его уволили из «Интернэшнл электрик» под совершенно надуманным предлогом, обвинив в том, что он якобы забрал с собой на ночь батарею, чтобы проводить эксперименты. На самом же деле причиной послужили разногласия с начальником, которого раздражало его вечно (предположительно) подавленное настроение, недовольный вид, угрюмость и мелкие просчеты в работе, вызванные тогдашним душевным состоянием.

Затем очень быстро и внезапно (возможно, из-за его собственных черных мыслей) умер от пневмонии Питер, а тремя днями позже и Фрэнк. Было двое похорон – очень печальных и с одним-единственным катафалком, он отчетливо это помнил! – поскольку у них совсем не было денег. Чтобы заплатить задаток гробовщику, пришлось заложить часы и продать букинисту семь учебников по химии и электричеству. Еще пять долларов дала мать Мари. Тогда в его душе что-то надломилось. Окружающий его мир и собственная жизнь словно утратили всякий смысл и для него самого, и для всех, кто был рядом. Он больше не мог этого выносить. Не мог выносить усталости, скуки, недовольства собой, собственных неудач и обрушившейся на него череды ужасных событий. И все же…

Именно поэтому он вновь оказался здесь по прошествии всех этих лет – двадцати четырех, если быть точным – и с таким интересом, хотя и с грустью, взирал на эти до боли знакомые старые места. Ну да, вон – вон там! – стая голубей, точно таких же, что жили у старого Эбиджи Харгота. Резвятся в небе, как и тогда. А всего в квартале от моста, над тем местом, где раньше располагалась кузница Танзера, ползет вверх струйка дыма. Как же хорошо он помнил старого Танзера и его горн, его перекатывавшиеся под кожей мускулы и покрытое копотью лицо! Кузнец всегда так дружелюбно кивал ему, когда он проходил мимо, а летом жаловался на назойливых мух и жару. Именно поэтому он остановился сегодня на этом мосту – чтобы еще раз все это увидеть и почувствовать. Стоя в лучах приветливого октябрьского солнца, он смотрел поверх бурлящей внизу воды на новые угольные бункеры, на расширившееся предприятие по производству ламп, принадлежащее компании Джорджа К. Вудрафа, некогда представлявшее собой небольшой навес, притулившийся на углу ближайшей к мосту улицы. Вудраф наверняка обосновался там из-за низкой арендной платы, поскольку только-только начинал, как и он сам двадцать четыре года назад. Время пролетело так быстро. Так же быстро меняются идеалы и представления. Двадцать лет назад он дорого дал бы за то, чтобы стать тем, кем был теперь: богатым и весьма влиятельным человеком. А сейчас… сейчас… Он просто любовался красотой этих старых знакомых мест.

Вдалеке, как и прежде, виднелось темно-желтое здание школы, примостившееся на холме, и широкая, покрытая асфальтом Эджвуд-авеню, ведущая к старому многоквартирному дому в пять этажей – единственному во всей округе и финансово несостоятельному, – где они с Мари сняли свою убогую крошечную квартирку. Да, и этот дом, и многое другое осталось на своих местах: огромные дубы перед домом старика Харгота; маленький красный, а теперь изрядно проржавевший флюгер над его каретным сараем; высокая романтичная башня епископальной церкви Святого Георгия, там далеко, к западу от реки; рангоуты и мачты судов, все еще ненадолго заходивших в местные доки. И все же представшая его взору картина пробуждала и мрачные воспоминания, хотя поначалу казалось, что все вокруг окутывала идиллическая безмятежность. Ибо вслед за царившими здесь миром и благоденствием вскоре пришли горечь и духовное опустошение.

Как же хорошо он помнил, например, тот день двадцать четыре года назад, когда они с Мари прошли по этому мосту почти рука об руку и поднялись вверх по Эджвуд-авеню. Первое время они были так счастливы, лелея скромные мечты о прекрасном будущем, а теперь… Теперь нанятый им частный сыщик сообщил ему все, что удалось узнать о Мари, ее матери и их маленьком мирке, в котором они жили после его отъезда. Судя по всему, они много страдали, и все из-за него. Но ему почему-то не хотелось сейчас об этом думать. Ведь он приехал сюда сегодня совсем не для этого, а для того, чтобы вновь увидеть старые места, вновь помечтать о прежних, лучших, самых первых днях.

Он пересек мост и двинулся дальше по старой дороге, в прежние времена вымощенной булыжником, чтобы по ней могли проезжать телеги, и свернул на Эджвуд-авеню, идущую вдоль череды полузагородных домов, которых он так страшился прежде, ведь на фоне их кричащих о благополучии фасадов, широких лужаек, цветников и посыпанных гравием дорожек жизнь, которую вынуждены были вести они с Мари, казалась еще более убогой и беспросветной. Да, именно здесь находился дом Гейтвуда, процветавшего в те времена дантиста, с кабинетом в центре города. С ним соседствовал особняк доктора Ньютона, к помощи которого ему пришлось обратиться, когда Питер и Фрэнк заболели в последний раз, а также дома аптекаря Темпла и бакалейщика Стаутмейера, которым он остался должен. К слову сказать, Ньютону он тоже задолжал, хотя впоследствии сполна выплатил все свои долги. Теперь на домах Гейтвуда и Ньютона не видно никаких табличек с именами. И от аптеки Темпла тоже не осталось следа. Но бакалейный магазин Стаутмейера стоит на прежнем месте. Как и мясника Бухшпиля. Неужели он все еще жив и в витрине виднеются очертания его дородной, хоть и сгорбленной от старости фигуры? Булочная Ортмана тоже ни капли не изменилась, зато на месте деревенской школы, что располагалась через дорогу, теперь возвышается здание средней школы 261. А прямо напротив нее, чуть вдалеке – узкий пятиэтажный дом, словно оказавшийся здесь по какой-то нелепой случайности. Это сооружение из серовато-белого кирпича построили здесь явно по ошибке, полагая, что город будет разрастаться в этом направлении. Вот там, на пятом этаже, они с Мари и нашли наконец крошечную квартирку, состоявшую из трех комнат и ванной, достаточно дешевую для быстро растущего города и вполне им по средствам. Какие воспоминания пробудил один лишь вид этого здания! Где теперь все те люди, что сновали тут и там в те дни, когда они с Мари жили здесь: мальчики и девочки, взрослые мужчины и женщины – их соседи? Поначалу все было так чудесно. Мари готовила ужин, а он возвращался с работы ровно в семь и иногда насвистывал по дороге домой! Он не всегда был несчастлив, даже здесь.

Да, все осталось таким же, как и в былые времена, когда он еще жил здесь: и этот дом, и школа. Даже вывеска «Сдается» в окне квартиры четырьмя пролетами выше совсем как та, что он увидел теплым октябрьским днем, когда они с Мари пришли сюда в поисках жилья.

Но как изменился он сам: располнел, изрядно постарел и поседел. А Мари… она умерла здесь, в этом самом районе, через несколько лет после его отъезда, и они больше ни разу не увиделись, хотя она писала ему такие трогательные письма. Его отъезд, без сомнения, сломил ее духовно и физически – говорить о тщеславии, увы, бессмысленно, ибо вся эта история слишком печальна. Да, все это сотворил с ней он. Простится ли это ему когда-нибудь? Возможно ли, чтобы хоть кто-то – на земле или на небесах – снисходительно взглянул на его ошибки, продиктованные тщеславием и неудовлетворенностью собой? Ведь в последние время он так мучился угрызениями совести. И правда, теперь, когда он так разбогател и достиг успеха, мысли о содеянном окончательно лишили его покоя. Примерно лет пять назад он начал подумывать о том, чтобы как-то загладить свою вину, но оказалось, что Мари больше нет. Бедняжка Мари!

Но эти стены, такие прочные и крепкие (в этом и состоит преимущество камня перед человеческой плотью) были точно такими же, какими он их оставил, ничуть не изменившись с того самого дня, когда они с Мари переступили порог этой квартирки – веселые и исполненные надежд, – чтобы потом погрузиться на самое дно беспросветного уныния. И он мысленно винил ее – или готов был винить – во всех своих несчастьях и в том, что над их головами сгустилась тьма, словно она могла все это предотвратить!

Какая безжалостность!

Какая невыносимая жестокость!

Какое невежество!

Если бы только она могла увидеть его сейчас, все эти огромные магазины и фабрики, сотни работников, его нынешнюю жену и детей, великолепный новый дом, зная при этом, что он чувствует по отношению к ней! Если бы только он мог позвать ее, поговорить с ней, попросить прощения, все объяснить и как-то загладить свою вину! Но нет, в жизни так не бывает. Двери открываются и закрываются. А запоздалые раскаяния никому не нужны. Ведь они уже ничего не смогут изменить. Он мог бы сейчас с ней поговорить, объяснить психологические аспекты происходящего, объяснить, каким жалким, подавленным и уставшим он был тогда. Но захотела бы она понять, вникнуть, простить? Она так сильно его любила, так много сделала для него, действуя в своей милой смиренной манере. Если бы только она смогла понять, что он попросту не мог поступить иначе, ибо поселившиеся в душе опустошенность, уныние и страстное желание хоть каких-то перемен заставили его убедить себя в том, что он способен лишь на ошибки и обречен на вечные неудачи, хотя успех поджидал его буквально за углом. Если бы только она смогла увидеть, какими незначительными казались ему теперь все его достижения и как много он был бы рад для нее сделать! Если бы… если бы только он мог. Нет-нет, нужно гнать подобные мысли прочь, ведь проку от них никакого. Как и от его приезда сюда и от этой внезапно охватившей его меланхолии.

Но жизнь бывает порой так непредсказуема и так бессознательно жестока. Характер гонит человека вперед, захлопывая и запирая за ним двери, заставляя его нестись вперед, точно загнанное животное, по узкой тропе навстречу своей судьбе. А ведь он мог быть счастлив здесь с Мари и детьми. Так же счастлив, как после своего отъезда из этих мест. Или же, если бы он взял Мари с собой после того, как не стало их малышей, они вполне могли бы обрести счастье вместе. Могли бы! Но нет, нет, в те времена было в нем нечто такое, что не позволило бы ему это сделать. На самом деле он стал жертвой собственных необузданных порывов, мечтаний и страстей, которые со стороны могли бы показаться безумными и лишенными всякого смысла. Он был буквально одержим желанием достичь успеха, отчаянно жаждал занять высокое положение в обществе, которое позволило бы ему высокомерно взирать на всех тех, кто остался внизу. С людьми так бывает. И так случилось с ним. Он вынужден был поступать так, как поступал, иначе терзался бы страшными муками, вопреки всем теориям моралистов, утверждавших обратное. Взгляды и представления, сформировавшиеся в юности, не обязательно проносятся нами сквозь годы и зачастую претерпевают изменения. Именно поэтому он стоял сегодня у моста в столь мрачном и покаянном расположении духа.

Свернув за угол, он направился к боковому входу в старый многоквартирный дом и остановился, ибо там, чуть ниже по улице, почти такой же – хотя и не совсем, – как он ее оставил, возвышался дом старого Эбиджи Харгота – того самого, с голубями, – владельца чугунолитейного завода и пресвитерианца, по сей день живущего здесь, хотя более престижные жилые районы располагалась теперь гораздо дальше, в то время как его со всех сторон окружала бедность, которая наверняка была ему не слишком приятна. В те давние дни они с Мари лишь слышали о паркетных полах, огромных роскошных люстрах, коврах и картинах, украшавших дом, выходивший окнами на широкий газон, спускавшийся прямо на берег реки. А теперь поглядите! Между ним и рекой возник дровяной склад, а на этой стороне газона что-то вроде небольшого цеха или мастерской. В прежние времена Эбиджа держал корову джерсийской породы, щипавшую травку в сени деревьев, и веерохвостых голубей, живших на шиферной крыше его сарая, стоявшего на месте нынешней мастерской. В задней части дома переливалась золотистым сиянием обращенная окнами на восток оранжерея, а внизу, у реки, примостились две пагоды. И где все это теперь? Не осталось ничего. Ну или почти ничего – лишь дом и часть газона. Только кто теперь здесь живет? В прежние дни он и думать не смел, а если и думал, то очень неуверенно и мимолетно, что однажды, много лет спустя, когда станет гораздо старше и печальнее, преследуемый призраками прошлой жизни, сможет вернуться сюда и понять, что обладает гораздо более впечатляющими игрушками, чем те, о которых только мог мечтать старик Харгот при всем его богатстве.

Игрушки…

Игрушки! Да, то были именно игрушки, с которыми поиграешь немного, как с многими другими вещами, а потом убираешь с глаз долой и навсегда забываешь об их существовании.

Игрушки!!

Игрушки!!!

Впрочем, как он впоследствии узнал, жизнь старика Харгота была не такой уж безоблачной, несмотря на все его богатство. Поговаривали, будто его старший сын Люсьен, его гордость и отрада, стройный молодой человек, артистическая натура, превратился в пьяницу, игрока и гуляку. Он волочился за женщинами, подцепил все возможные болезни, а когда отец перестал его финансировать и выгнал из дому, не пуская даже на порог, продолжал, по словам соседей, слоняться поблизости, время от времени – особенно темными или дождливыми ночами – пробирался в дом, чтобы увидеться с матерью и попросить у нее помощи. И, как все матери, она тайно ему помогала, несмотря на страх перед мужем. Во всяком случае, так говорили. Матери такие, и она не была исключением. Соседи утверждали, будто бы не раз видели, как она о чем-то шепчется с сыном в тени деревьев на лужайке или за углом на соседней улице – печальная, погруженная в раздумья, измученная беспокойством за сына женщина, всегда одетая в черное или темно-синее. Да, жизнь для всех уготовила разочарования, даже для старого Эбиджи и для него самого.

Он подошел к двери и снова остановился, гадая, стоит ему подняться наверх или нет: слишком уж печальным было это здание и царившая вокруг атмосфера, слишком остро ощущались отголоски прошлого, милого, давно умершего и полузабытого. И река, бодро катившая свои воды вдаль в самом конце улицы; и школа, возле которой обычно шумно играли дети, в то время, как он работал даже в те дни, когда на фабрике не было работы; и церквушка, расположенная чуть дальше по улице, куда по воскресеньям направлялись местные верующие; и убогий домик водопроводчика здесь же неподалеку, хозяин которого каждую субботу и воскресенье уезжал куда-то на своей подержанной колымаге, скрипевшей и стонавшей на все лады, сколько бы он ее ни ремонтировал.

В тех первых днях их жизни здесь были и краски, и радость, и солнечный свет, несмотря на то что они были так бедны!

Он никак не мог решить, стоит ли ему позвонить в колокольчик: совсем как в тот осенний день двадцать с лишним лет назад, когда они с Мари вот так же стояли перед этой дверью. Как она была тогда весела, исполнена надежд и совершенно не подозревала об уготованной ей тяжелой судьбе… Интересно, что там, внутри? По-прежнему ли маленькая газовая плита Мари стоит у окна кухни, одновременно и столовой, и прачечной, и даже гостиной? По-прежнему ли свисает с потолка над их крошечным обеденным столом (или его призраком) единственный газовый рожок? Как часто после обеда он сидел за этим столом, чтобы сэкономить на обогреве, поскольку так называемая отопительная батарея почти не давала тепла, а керосин стоил дорого, и читал или работал над проектами устройств, которые намеревался усовершенствовать и усовершенствовал – только спустя много-много лет, когда уже уехал из этих мест. Как же печально! Пока он жил здесь с Мари, ему ни разу не улыбнулась удача, ни разу не представилась возможность хоть как-то преуспеть. И все же, если бы только она могла узнать, не испытав при этом боли, сколь блестяще он воплотил в жизнь некоторые из своих проектов и какую прибыль они принесли – пусть не ей, но зато ему.

Он подумал, что теперь совсем не похож на человека, которого могла бы заинтересовать такая крошечная квартирка, – высокий, статный, состоятельный. Хотя… Вдруг он задумал купить это здание? Или снять квартиру для слуги, родственника? Кто знает. И вообще – какая разница, что он тут делает? Почему его так беспокоит, что о нем подумают?

Он позвонил в колокольчик, вспомнив глупую и очень неприветливую женщину невысокого роста, буквально все воспринимавшую в штыки, которая двадцать с лишним лет назад поднялась из подвала, вытирая руки о клетчатый передник и недовольно таращась на них. Как хорошо он ее помнил! Она так и осталась неприветливой, несмотря на все их попытки проявлять дружелюбие. А все потому, что у них никогда не было лишних денег, чтобы дать ей на чай. Вряд ли она живет здесь до сих пор. И правда – открывшая ему дверь женщина ничем не походила на ту, другую, кроме разве что одного: была такой же глупой и грубой. Только вот она оказалась такой грузной и мясистой, что в ней с легкостью поместились бы две прежних.

– Комнаты, – он едва не произнес «квартира», – на верхнем этаже. Можно их посмотреть?

– Фсефо три шетырнатцать в месяц.

– Да, я знаю, – почти грустно произнес он. Стало быть, ежемесячная плата осталась прежней, несмотря на то что город так разросся. Видимо, этого района не коснулись улучшения. – И все же я взглянул бы на них, если вы не возражаете, – добавил он, не в силах отделаться от ощущения, что взиравшая на него туповатая особа гадает, зачем ему вообще сдалась эта дыра.

– Обоштите, принесу ключ. Потниметесь сами.

Ему стоило догадаться, что она ни за что не полезет на четвертый этаж. Разве что по принуждению.

Вскоре она вернулась, и он направился вверх, вспоминая, как дородный супруг тогдашней уборщицы каждый вечер ровно в десять поднимался на последний этаж, а затем спускался вниз, гася по дороге тусклые газовые рожки – все, кроме одного на втором этаже (по распоряжению домовладельца, разумеется), – и при этом громко восклицал на каждой лестничной площадке: «Ах, готт, я патнялся фторой эташ и фыклюшиль сфет», «Ах, готт, я патнялся трет эташ и фыклюшиль сфет», «Ах, готт, я патнялся штферт эташ и фыклюшиль сфет». И так до тех пор, пока не достигал пятого этажа, где жили они с Мари. Как часто он слышал пыхтение и стоны этого с трудом поднимавшегося по ступеням толстяка!

Стены коридора были обклеены точно такими же – или очень похожими на них – ужасными желтовато-коричневыми обоями, которые они так ненавидели. Рассохшиеся ступени скрипели, как и в прежние времена. Лестничные клетки освещались все такими же крошечными газовыми рожками с потускневшими от времени абажурами розового стекла в форме свечей, без сомнения, призванными хоть как-то скрасить убогость жилища. Они с Мари никогда не поселились бы в этом доме, если бы им было важно, как выглядит коридор, или если бы открывавшиеся из его маленьких окошек виды не были так прекрасны. Сколько раз он взбегал по этим самым ступеням в зимние и летние вечера, прислушиваясь к тому, как суетится на кухне Мари и что-то лепечут их дети, спеша навстречу гостеприимному свету (зимой его включали в шесть часов вечера), льющемуся из замочной скважины и из щели под дверью. Его свет! Его дверь! В те темные зимние дни, когда работал далеко в центре города, он возвращался домой в одно и то же время. Мари, заслышав скрежет ключа в замке, всегда выбегала навстречу – густые черные волосы аккуратно заплетены в косу и уложены вокруг головы, симпатичное, собственноручно сшитое домашнее платье на пуговицах ладно облегает изящную стройную фигурку – и с улыбкой произносила: «Привет, дорогой! Вернулся?» Это оставалось неизменным, даже когда дела шли из рук вон плохо и продуктовые запасы в маленькой кладовой были такими же скудными, как и содержимое кошелька. Бедняжка Мари!

Все эти воспоминания нахлынули на него, пока он с трудом поднимался по лестнице, приближаясь к знакомой двери. Господи!

А вот и та самая дверь, ничуть не изменившаяся за прошедшие годы и все так же выкрашенная в желтый цвет. Ей явно пытались придать сходство с панелью из натурального дуба, однако, как он заметил много лет назад, все эти попытки не увенчались успехом. Даже замок остался прежним! Трудно поверить, но его действительно не удосужились поменять. Рядом находилось еще одно отверстие, замазанное шпаклевкой и закрашенное сверху краской. В свое время они с Мари предположили, что оно осталось от другого замка или дверной ручки. Оно до сих пор так и забито бумагой! Мари опасалась, что им могут воспользоваться грабители, чтобы пробраться к ним в квартиру, но он тогда лишь рассмеялся, подумав о том, что у них совершенно нечего красть. Бедняжка Мари!

Но теперь, теперь… двадцать четыре года спустя он здесь совсем один. Мари, Питера и Фрэнка давно нет на свете, а он стал хозяином такого большого количества людей, у него в руках сосредоточена такая власть и такое имущество. Так что же такое жизнь? Что она такое?

Призраки… Призраки!..

Существуют ли они?

Возвращаются ли они иногда, чтобы жить здесь и мечтать о таких старых печальных местах, как это? Может ли здесь обитать призрак Мари? Стал бы он сюда возвращаться? Возвращался ли?

О Мари… Мари! Бедная, маленькая, слабая, побитая бурями и жизнью душа. А ведь он и впрямь был бурей.

Что ж, вот он внутри. Здесь все так же, как и при их с Мари жизни, когда они были так бедны. Да, именно так. Разве что на полу чуть больше отметин от гвоздей, где въезжавшие в эту квартиру семьи меняли линолеум: стелили свой вместо старого, например их, линолеума. Зато в гостиной – ну надо же! – обои все такие же кричаще яркие, как и прежде. Ну что за обои – алые с розоватыми цветами в огромных вазах, расположенных ровными рядами! Но арендная плата была такой низкой, что им с Мари даже в голову не пришло бы просить заменить обои. Хотя домовладелец все равно не стал бы их менять.

А вот здесь, на западной стене, меж двух окон, выходящих на дом Эбиджи Харгота, реку и медленно подбиравшийся к их району город внизу, так и висит незатейливая маленькая картинка – отпечаток с гравюры с изображением морского пейзажа, которым он так восхищался в те давние времена. По случаю купил эту старенькую картинку всего за доллар. В таком доме на берегу залива, как на ней, ему очень хотелось бы поселиться или просто казалось, что хотелось. Ах, эти окна! Более всего им с Мари нравилось то, что севернее, поскольку из него открывался широкий обзор и на запад, и на север. Как часто он стоял перед ним, любуясь то нежным, то унылым, то алеющим закатом над рекой, или в рано сгущавшихся зимних сумерках смотрел на мерцавшие на воде огни или видневшиеся в отдалении дома большого города. Жизнь и впрямь казалась ему тогда беспросветной. Иногда здесь, перед окном, его охватывала невероятная грусть. Он представлялся себе этаким погруженным в раздумья Гамлетом-изобретателем, когда стоял и смотрел на милую речушку, мерцание звезд на отливавшем сталью черном небе, а осенью, когда было еще светло, на холодный красноватый островок облака, плывшего в небе над рекой, гадая, что с ним станется и что уготовила ему судьба! Как же обманчивы подобные воспоминания! Как же бесплодны!

Но здесь все тянулось, и тянулось бесконечно! Его голову переполняли изобретения, изобретения, изобретения и способы их применения в таких областях, которые могли бы принести ему деньги, положение и славу (и впоследствии принесли): например, загадка ионов и электронов, их движения, притяжения и полярности, длины волн и пределов прочности при растяжении, сцепление поверхностей железа, дерева и других материалов. Но, несмотря на столь плодотворную работу мысли, он совершил огромную ошибку, поставив себя в положение человека, которого непременно постигнет неудача, и посему не мог ничего предпринять: лишь мечтал и выполнял обычную повседневную работу – занимался проводкой и изоляцией, составлял электросхемы и тому подобное. Чуть позже, но когда он все еще жил здесь, поскольку после женитьбы постоянно читал, читал, читал, работал и думал, жизнь превратилась в беспорядочную массу противоречивых, но вместе с тем организованных и направленных сил, приводившую его в замешательство, не поддававшуюся ни одному подвластному человеческому разуму объяснению и еще не использовавшуюся в полной мере ни одним, даже самым великим изобретателем, будь то Эдисон, Кельвин или Белл. Все это, как он уже знал тогда и надеялся каким-то образом использовать, было живым, полным силы и даже подверженным так называемой смерти и разложению. Жизнь представляла собой силу, этакую кажущуюся (временами) разумной субстанцию, и, очевидно, нигде не существовало ничего, кроме силы – удивительной, совершенной, нерушимой. (Он размышлял обо всем этом здесь, в этой крошечной комнатке и на крыше дома, где проводил некоторые из своих экспериментов, наблюдая за голубями старика Харгота, резвившимися в небе, шум крыльев которых раздавался порой так близко, что напоминал шелест морского прибоя или шепот мечтаний.)

А те почти неразличимые границы между здоровьем и угасанием, силой и слабостью, равно как и сомнительное постоянство или неизменность вещей, – как много он об этом размышлял в те времена! И, как и все остальные, эти мысли развеялись, словно какая-то нелепая иллюзия, направленная, возможно, на то, чтобы одурачить человека и заставить поверить, будто этот его мир, его физическое и душевное состояние реальны и прочны и являются чем-то гораздо более выдающимся, нежели что-либо во Вселенной, хотя на самом деле это совсем не так, и он не такой – всего лишь тень, иллюзия, ничто… На этой маленькой крыше, сидя в одиночестве по ночам или при свете дня в приятную или пасмурную погоду, по субботам и воскресеньям, если было тепло, и просто потому, что у них не было денег и им попросту было некуда пойти, и, глядя на звезды, огни города, или солнце, отражавшееся в водной речной глади, он размышлял обо всем этом. Здесь пришли к нему все эти мысли – о мимолетности всего сущего, о его ускользающем, переменчивом непостоянстве. Все было живым, и все было ничем, если принимать во внимание кажущуюся реальность вещей. И тем не менее все было всем, по-прежнему поддававшимся разрушению, изменениям и совершенствованию, это все можно было познать каким-то неведомым доселе способом – на это было способно даже такое ничтожное существо, как он сам, изобретатель, – и использовать в качестве укрощенной человеком силы, вот только знать бы, как это сделать. Именно поэтому он и стал великим изобретателем – потому что мыслил подобным образом. Он обуздал силу и использовал ее. Даже он. Он осознал существование как явных, так и скрытых сил, необъятных, бездонных источников мудрости и энергии, хотя подчинил себе лишь ничтожно малую их часть. Но не здесь! Нет-нет. Это случилось позже!

Печальнее всего, как он теперь думал, было то, что бедняжка Мари совершенно не смогла бы вникнуть в суть всех этих его размышлений, даже если бы он вновь и вновь пускался в объяснения, но он даже не пытался ничего объяснить. Жизнь представлялась Мари тайной – трудной для понимания, темной и странной, как, собственно, и ему самому. Только вот он неустанно пытался ее разгадать, а ей это было совсем не нужно. Ей было достаточно просто быть рядом с ним, любить его бесхитростно и безмолвно и не пытаться понять. Он уже тогда осознавал это и мысленно ее осуждал, полагая, что настоящей помощи от нее нет и уже никогда не будет, ведь она всего лишь мать, сама остававшаяся при этом ребенком, домохозяйка, повариха – словом, общественная единица, удел которой все равно остаться за бортом, даже если он когда-нибудь все же добьется успеха. И это было очень печально, хотя и совершенно очевидно.

Но для нее, судя по всему, он был не просто мужчиной, а скорее божеством, мечтой, идеалом красоты, самым чудесным человеком на земле, предающимся странным мечтам и погруженным в странные размышления, которые могли завести его бог знает куда. Но насколько высоко ему удастся взлететь, она и предположить не могла, впрочем, как и он сам тогда. И вот это слепое обожание, это отсутствие непонимания привело к тому, что она ему наскучила, временами просто непереносимо. И теперь, спустя год, два или три, когда ощущение новизны от ее физической красоты и очарования поблекло, появились дети, а их жизнь превратилась в череду забот и тревог, порожденных его неудачами, он, глядя на нее, только и мог думать о том, что она всего лишь честная, преданная, терпеливая, обожающая его маленькая труженица, и останется такой навсегда. Подумать только! Так уж устроена жизнь, так она вознаграждает за любовь! Нет, он не начал испытывать к ней неприязнь – это совсем не так; просто, как сказал известный философ, посредством жены и детей он стал заложником судьбы, а она была не совсем той женщиной, что помогла бы ему двигаться вперед так быстро, как он хотел, и он начал от нее уставать. Собственно говоря, именно это, а вовсе не ее слова или поступки, легли в основу его претензий к ней.

Да-да, все дело было в этом. Именно это заставляло его испытывать ежедневные муки, как если бы он сознательно приковал к собственной ноге цепь с тяжеленным ядром на конце и больше не мог передвигаться быстро, легко и свободно. Вместо того чтобы работать над своими изобретениями, он был вынужден постоянно думать о том, как прокормить ее и детей, где раздобыть лишних десять долларов на новое платье для Мари или ботинки для малышей. Или как добиться повышения жалованья. Проблемы подобного рода терзали его постоянно, пока он жил здесь. В то время он был здоров, полон энергии и невероятно честолюбив, и именно поэтому так яростно противился своему положению и рвался на свободу. Теперь-то он понимал, что был слишком силен и нетерпелив, чтобы влачить столь жалкое существование. Эта постоянная неудовлетворенность жизнью сделала его жестоким, резким, отстраненным и безразличным в последние годы его жизни здесь. И по отношению к ней тоже. А она ничего не могла с этим поделать, бедняжка, не представляла, чем помочь, и вообще никогда не просила его на ней жениться! Именно так звенела у него в ушах жизнь. Она звала его и звала. По сути, в собственных глазах он потерпел неудачу как в качестве мужа, так и в качестве работника, и это его убивало. Мысли о том, что он совершил огромную ошибку, женившись и обзаведясь детьми, постоянно угнетали его сознание, равно как и растущая уверенность в том, что он мог бы вершить великие дела, если бы только смог уехать, поступить в крупный технический университет, в одиночку пробить себе дорогу и занять более высокое положение в другом месте, сменить обстановку. Уже тогда он прекрасно понимал, что со всеми своими идеями он давно готов к свершениям, а с новыми знаниями и опытом и вовсе сможет творить настоящие чудеса! Как часто он размышлял обо всем этом, сидя в своей крошечной комнатке, работая или мечтая на крыше, под открытым небом!

Но нет. Пока он жил здесь, слишком долго ничего не менялось и не происходило. Дни, недели, месяцы и даже годы проходили без каких-либо видимых перемен. Похоже, природа испытывала какое-то извращенное удовольствие, мучая его, насмехаясь над его мечтами и надеждами. Для Америки наступили тяжелые, губительные времена – целых полтора года настоящей паники, – когда каждый отчаянно цеплялся за свое жалкое место, да и сам он боялся лишиться своего ничтожного дохода и даже не допускал мысли, чтобы попросить о повышении жалованья. В то же время сожаления о несбывшихся мечтах, мысли об ускользающей молодости и связавшем его по рукам и ногам непосильном бремени, коим представлялась ему семья, мучили его все сильнее. Мари же, казалось, все вполне устраивало – во всяком случае, пока он был рядом. Конечно, она страдала и переживала, но больше за него, чем за себя, поскольку ее несказанно пугала его непреходящая тревожность и неудовлетворенность. Что, если он ее бросит? Что, если он с ней несчастен? Ее глаза так часто задавали вопросы, коих она не решалась произнести вслух.

Как-то раз им удалось скопить целых семьдесят долларов, чтобы он мог работать над своими изобретениями, но потом малыш Питер упал с бортика ванны, на который зачем-то решил забраться, и сломал руку. Кость срослась, но от семидесяти долларов не осталось и следа – их пришлось потратить на оплату лечения. Потом слегла мать Мари, и Мари пришлось вернуться в отчий дом, чтобы поддержать отца и брата. А еще у них некоторое время жил ее брат Джордж, поскольку оказался на мели и ему некуда было податься. Да и ему самому как-то раз пришло в голову попытать счастья на новой должности, и посему он уволился из «Интернэшнл электрик», чтобы устроиться в компанию «Уинстон Кастро дженерейтор». Однако, когда он получил расчет на прежнем месте, начальника, обещавшего взять его на работу, уволили (как он выразился, «вышвырнули»), а сменившему его начальнику он оказался не нужен, так что три долгих месяца он просидел без работы и уже готов был, подобно Иову, проклясть Бога и умереть.

А потом – прямо здесь, в этой самой квартире – он, как ему теперь вспомнилось, вдруг взбунтовался и сказал себе, что больше не может этого выносить, что губит собственную жизнь и, даже если это причинит страдания Мари – или даже ее погубит, – должен уехать и сделать хоть что-то, чтобы улучшить свое положение. Тогда он совершенно определенно, раз и навсегда пожалел, что женился и что они совершили огромную глупость, обзаведясь детьми. А еще он отчаянно желал, чтобы Мари не была так от него зависима, и он был волен идти куда вздумается, и делать все, что, как ему казалось, он мог и должен был делать. Неважно где, лишь бы только быть свободным. Да, он желал этого яростно и непокорно, словно прося какие-то высшие силы услышать его мольбы, а потом…

Из всех зим, что были в его жизни, последовавшая за этим оказалась самой мрачной и безрадостной. Его последняя зима с Мари. Казалось, и ему, и Мари, и детям она не принесла ничего, кроме несчастий. Очевидно, живя бок о бок с Мари, он был способен зарабатывать не больше двадцати пяти долларов. Дети росли, а с ними и траты. Мари требовалось многое, и она экономила буквально на всем. Как-то раз она сшила себе пояс для чулок и другие необходимые вещи из его старого нижнего белья. Настолько все было плохо! А однажды, когда он остановился на Чаддс-Бридж, чтобы подумать и помечтать, новая шляпа – разумеется, самая лучшая, ибо старую он заносил до такой степени, что от нее почти ничего не осталось, – слетела с головы и упала в воду. Порыв ветра оказался слишком силен, а его руки были заняты свертками, которые он вынужден был нести домой, и шляпу быстро унесло течением. В те дни он был настолько издерган то одним, то другим, что поначалу даже не разозлился, хотя в последнее время это вошло у него в привычку. Вместо этого он просто стиснул зубы и устало побрел дальше, подгоняемый обжигающим ветром, рискуя простудиться и умереть, хотя в тот момент сказал себе, что теперь ему уже абсолютно все равно. И действительно: какая разница ему самому или кому-то другому, умрет он или нет? Неужели кого-нибудь – будь то Бог или кто-то еще – действительно волнует, что с ним станется? Предположим, он все же умрет. И что? Разве может быть еще хуже? К черту жизнь и самого ее Создателя, эти жестокие порывы ветра, холод, мучительное чувство голода, зависть, страхи и жестокость, созданные для того, чтобы сводить с ума и делать несчастными этих пресмыкающихся, жалких тварей – людей! Нет, действительно, что дал ему Господь или какая-то другая высшая сила? Что сделал Господь для него или его жизни, для его жены и детей?

Вот теперь он действительно пришел в ярость: дерзко, открыто, словно бросая вызов.

И тогда жизнь – или Бог, или что бы то ни было – словно наконец нанесла ему удар. Словно какой-то джинн в человеческом обличье или какая-то нечеловеческая сила вдруг произнесла: «Что ж, раз уж ты так недоволен и несчастен, так недостоин всего (возможно), что я тебе дал, твоя воля будет исполнена, а мечты осуществятся. Ты молил о свободе. Посему все, что ты видишь здесь и сейчас, исчезнет. В своих мыслях ты согрешил против любви и верности. Ты обретешь свободу! Вот, смотри! Ты будешь свободен! Твои мечты сбудутся!»

А потом сразу же, словно в ответ на это заклинание джинна, будто бы взмахнувшего рукой, разразилась последняя буря, которая смела все на своем пути. Судьба нанесла удар. Ему показалось, будто черные ангелы спустились на его порог, приникли к окнам, вооруженные мечами разрушения и смерти. Гарпии и фурии заполонили дорогу к дому, уселись на крыше. Однажды вечером, за месяц до того, как умерли Фрэнк и Питер, и за три дня до того, как они заболели в последний раз и на этот раз смертельно, он шел по этому же самому мосту, по своему обыкновению размышляя о жизни и будущем, несмотря на ветер, холод и облако угольной пыли, поднявшейся от проходившей под мостом баржи, его внимание привлекли два огонька, которые, словно танцуя, спустились с холма, где стоял его дом, и направились к реке. Они взмыли прямо перед ним, чтобы пролететь над мостом, и исчезли на другой его стороне. Таинственные огоньки оказались так близко, что едва не коснулись его лица, хотя он не был уверен, что они ему не привиделись, ибо было в них что-то сверхъестественное и зловещее. Огоньки показались ему странными уже в тот момент, когда он заметил их в отдалении. Они легко и грациозно плыли в воздухе, а потом внезапно исчезли. Он заинтересовался ими в тот самый момент, когда увидел их внизу, возле малярной мастерской Тегетмиллера. Что они такое? И что могли означать? Они были такими голубовато-прозрачными, точно тусклые серые звездочки – такие же бледные и водянистые. Внезапно ему показалось, будто что-то или кто-то шепнул ему на ухо: «Смотри! Это души твоих детей. Они уходят и больше не вернутся! Видишь? Твои молитвы услышаны!»

В этот момент его охватил такой ужас и такое немое отчаяние, что он поспешил домой, уже готовый спросить Мари, не умерли ли мальчики или не случилось ли с ними что-нибудь. Обнаружив, что они не спят и привычно играют в своей комнате, он постарался отогнать от себя наваждение и больше о нем не вспоминать. Однако странные огоньки продолжали его преследовать, и он никак не мог перестать думать о них. Неужели его мальчики и в самом деле умрут? Один день и второй прошли без изменений, а на третий оба мальчика заболели, и он понял, что его страхи небеспочвенны.

Мари тотчас же впала в глубокую, почти необъяснимую депрессию, из которой ее невозможно было вывести, хоть она и пыталась скрыть от него свое состояние, ухаживая за детьми и тревожась за них. Им пришлось разместить детей в их крошечной спальне, а самим переместиться в «гостиную», где раньше спали дети, и устроиться на раскладушке. Вызвали доктора Ньютона – единственного врача в округе, молодого и пользовавшегося хорошей репутацией, и миссис Вертцель – немку, жившую по соседству. Старая и одинокая, она очень любила Мари и потому вызвалась помочь. Как они тогда справлялись, одному господу ведомо. Мари готовила еду – старалась как могла. Он же каждый день ходил на работу, словно в полусне, гадая, чем все это закончится.

А потом, однажды ночью, когда они с Мари лежали на раскладушке и делали вид, будто спят, он почувствовал, что она плачет. Заключив ее в объятия, он попытался взять назад все свои темные желания, но, очевидно, было уже слишком поздно. Что-то подсказывало ему, что уже ничего нельзя изменить. Словно где-то, в каком-то темном дворце – в высшем небесном суде, зале света и тьмы, – его мольбу приняли, зарегистрировали и дали ответ – вынесли решение, и отменить его было нельзя. Нет. В этой убогой комнатенке, где они лежали и она плакала, судьба подвела итог, направив к нему своего темного посланника, закованного в черную чешуйчатую броню, подобно древнему рыцарю, с огромным щитом, крыльями и сверкающим мечом, который не собирался уходить до тех пор, пока предначертание не свершится у него на глазах. Возможно, он был в то время немного не в себе – во всяком случае, так ему казалось.

А потом – через несколько недель после того, как он видел огоньки над рекой, и через несколько дней после того, как Мари горько плакала у него на плече, – умер Питер, бедный, очень слабый малыш, а тремя днями позже и Фрэнк. Какие это были страшные часы! Ибо к тому времени его охватили такие странные чувства, такая печаль и ощущение нереальности происходящего, что он не мог ни есть, ни спать, ни плакать, ни работать, ни думать. Он, как и Мари, словно оцепенел от горя и отчаяния. Сейчас, да и тогда тоже, он твердил себе, что не любил детей так сильно, как следовало любить отцу, иначе ни за что не допустил бы тех мыслей, что преследовали его в те дни. И все же тогда, как и теперь, он страдал из-за того, что не дал им той любви, какую должен был дать, и уже не мог этого сделать, разве что в своих воспоминаниях. Он отчетливо помнил, как выглядели мальчики в те последние печальные дни, помнил их измученные маленькие личики и слабые ручонки. Мари была раздавлена, но при этом стала ему дороже, чем когда-либо прежде. Теперь, когда детей не стало, ему начало казаться, будто они пали жертвой его темных мыслей, будто его исполненные злобы и недовольства желания их убили. И тогда его настроение на некоторое время переменилось. Ему так захотелось повернуть время вспять и все изменить, жить с Мари, как и прежде, завести других детей, чтобы они заменили тех, кого она потеряла. Но нет. Очевидно, этому не суждено было сбыться. Никогда. Ибо после смерти малышей те узы, что удерживали их с Мари подле друг друга, заметно ослабли, вместо того чтобы стать крепче, и едва не порвались совсем. Ведь то благоговение, что Мари прежде испытывала перед ним, почти полностью растворилось в той живости, жизнелюбии и интересе ко всему, что излучали эти два болтливых кудрявых малыша. Они были для него обузой, порой ужасно раздражали и высасывали остатки сил, но при этом стали своего рода связующим звеном, привносившим в его отношения с женой чуть больше нежности, вселявшим надежду, помогавшим сохранить хрупкий баланс в семье. Пока они были живы, ему казалось, что, какой бы тяжелой и мрачной ни была его доля, он должен вытерпеть все ради них, ради их растущих интересов, однако с их уходом стало ясно, что изменить прежнюю жизнь очень даже возможно, только вот о том, как это сделать, он пока не смел даже думать или мечтать. Он вполне мог на время уехать и наконец приступить к учебе. Ведь в том, чтобы оставаться здесь, больше не было никакой необходимости, тем более что все вокруг слишком напоминало о пережитых ими страданиях. Возможно, где-то в другом месте, оставшись наедине с собой, он смог бы собраться с мыслями и придумать новый жизненный план. И если он уедет, то их отношения с Мари постепенно наладятся. А она могла бы на время вернуться к родителям в Филадельфию и ждать его возвращения, работая, как и прежде, пока он не будет готов забрать ее к себе. Многочисленные долги подождут до тех пор, пока он не встанет на ноги. А пока будет работать, живя очень скромно и довольствуясь малым, и все те деньги, что удастся скопить, станет отправлять Мари или откладывать на оплату долгов.

Так он себя убеждал.

Однако осуществить все это, конечно же, не удалось. Мари была так убита горем, что оставить ее было очень непросто. Собственно говоря, с того самого апрельского дня, когда он встретил ее, чиня проводку в галантерейном отделе крупного универмага Филадельфии, жизнь Мари оказалась неразрывно связана с его собственной, хотя он сам вовсе не собирался в ней растворяться. Нет. Он отчетливо видел, что без него Мари всегда была, есть и будет никем, в то время как он… он… Словом, уже давно стало ясно, что без нее ему будет гораздо лучше. Во всяком случае, в материальном плане. Но что Мари станет делать, если он будет отсутствовать слишком долго или вообще никогда не вернется? Что с ней станется? Задумывался ли он об этом тогда? О да. Он задумывался и о том, что, оказавшись вдали от этих мест, возможно, не захочет возобновлять отношения, обернувшиеся для него настоящей катастрофой. И Мари, казалось, тоже это почувствовала. И была очень печальна. Правда, тогда он еще не думал обо всем этом настолько открыто. Роившиеся в его голове мысли скорее напоминали ловко ускользавшие тени, таившиеся в отдаленных уголках его сознания и не осмеливавшиеся явить свой облик, хотя позже, когда он благополучно покинул эти места, смело заявили о себе. Только вот в то время, и потом, и даже сейчас он не мог отделаться от ощущения, что, какими бы недостатками ни обладала Мари изначально и сколько бы их ни прибавилось впоследствии, лишь он один был виноват в том, что эти его потаенные мысли возымели такую власть. Ведь если бы он не был настолько глуп, в их с Мари жизни никогда не произошли бы те страшные события. Но сможет ли она жить без него? И захочет ли? Такие вопросы он задавал себе в то время. И отвечал, что ему лучше уехать и попытаться обрести себя в другом мире, чтобы потом вернуться и помочь ей. Так он себя убеждал и мучился от собственных мыслей.

Однако время все решило за него. Он постоянно представлял себе Мари, вернувшуюся в Филадельфию, в бедный маленький дом на Ли-стрит, в котором жили ее родители. Это был даже не дом, а крошечная кирпичная лачуга, ничем не выделявшаяся из череды таких же красных дымных бараков, притулившихся на лишенных растительности участках, тянувшихся вдоль многочисленных заводов, образовывавших так называемый район Реффингтон, где работал ее отец. Но, несмотря на это, он все равно уехал. Он не раз спрашивал себя, что она будет там делать, о чем думать теперь, когда осталась совсем одна, без него, да к тому же потеряла детей, но все равно уехал.

Он так хорошо помнил день их расставания, когда она собиралась отправиться в Филадельфию, а он – предположительно в Бостон. Помнил слезы, подавленность и невероятную грусть, поселившуюся в душах обоих. Догадывалась ли она? Предчувствовала ли? Она была такой нежной, даже тогда, такой доверчивой и такой печальной. «Ты ведь очень скоро вернешься ко мне, дорогой, ведь правда? – очень грустно спросила Мари. – Мы ведь еще будем счастливы?»

Она едва сдерживала рыдания, и он пообещал. О да. За свою жизнь он раздавал так много обещаний – и тогда, и после. И это было одной из самых темных сторон его натуры – умение обещать.

Но сдержал ли он свое обещание?

Однако, сколько бы раз и ни повторял себе в последовавшие за отъездом месяцы и годы, что хочет этого, что должен выполнить обещание, ибо это будет честно, правильно и порядочно, он так и не вернулся. Нет. С течением дней, недель, месяцев, лет возникали новые обстоятельства, новые заботы, новые интересы. Какой-то очередной план, человек или желание вмешивались, увещевали, советовали, мешали осуществить задуманное. Но существовали ли такие советчики на самом деле? В первый год после отъезда он время от времени писал ей, посылал немного денег, хотя сам отчаянно нуждался. Позже был долгий период, когда он полагал, что у нее все хорошо, раз она живет с родителями и вышла на работу, и потому не писал вовсе. Тогда в его жизни уже появилась другая женщина, но пока лишь в качестве друга. А потом…

Он не писал Мари долгие месяцы и даже годы! Закончив обучение в колледже, куда поступил после того, как оставил ее, он уехал из Бостона и поселился в К., чтобы начать карьеру заместителя директора завода и приступить к разработке собственных идей, чтобы впоследствии продавать права на свои изобретения крупной компании, с которой сотрудничал. А затем мало-помалу он начал задумываться о том, чтобы окончательно обрести независимость и лучшую жизнь. Он обнаружил, что стал так силен, так интересен окружающим. Так почему бы не стать свободным раз и навсегда? Почему бы не обрести величие? Почему не пойти дальше и не воплотить в жизнь все то, о чем так давно мечтал? Тот мирок, из которого ему удалось вырваться, был слишком ограничен, слишком узок. О возвращении не могло быть и речи. Старая оболочка уже не смогла бы его вместить. Несмотря на всю свою нежность, Мари оказалась слишком незначительной. А значит… Он уже понял, что сможет сделать очень много, стать совсем другим человеком. Он увидел много новых людей, новый мир и женщин более высокого социального положения, но все равно время от времени продолжал получать короткие трогательные письма, адресованные ему не в этом новом мире (Мари ведь не знала его нового места жительства), а в том, прежнем, в которых она говорила, что преданно его любит и по-прежнему ждет его возвращения, что знает о переживаемых им тяжелых временах, что молится за него и что все еще будет хорошо, и они смогут быть вместе – ведь она работает, откладывает деньги и молится! Впрочем, у него было оправдание. В первые четыре года он не так уж много зарабатывал, хотя все равно мог бы сделать для нее хоть что-то – ведь мог? Например, вернуться, уговорить ее дать ему свободу, помочь ей устроить жизнь, возможно даже перевезти ее ближе к себе. Но вместо этого он боялся, трусил, искал новые оправдания, спорил с собой.

Да, живущий в его душе демон и непомерное тщеславие завладели им окончательно и бесповоротно. Он слишком отчетливо видел, кем может стать, и вскоре начал становиться. Все это, как он убеждал себя тогда и понимал сейчас, нужно было отодвинуть в сторону ради Мари, только вот он слишком сильно желал сделать головокружительную карьеру, обрести славу и прожить лучшую жизнь. Все это у него было сейчас и от всего этого следовало отказаться. И вот… Возможно, он стал более резким, холодным и жестоким, чем когда-либо, готовым пожертвовать кем и чем угодно – ну или почти готов, – сделать все, чтобы добиться того огромного успеха, к которому всегда так стремился. И все же он давно мог бы поступить по совести, но бездействовал и лишь совсем недавно принял наконец решение вновь посетить эти старые милые места.

Между тем он уже давно знал, как завершилась трагедия, коей, по сути, и была вся жизнь Мари. Случилось так, что в какой-то момент она вдруг перестала писать, и прошло много лет – а если точнее, целых десять, когда в нем наконец проснулось любопытство. Поэтому он написал ее соседу в Филадельфию, изменив почерк и не указав имени, и из ответного письма узнал, что двумя годами ранее умер ее отец, а она сама вместе с матерью и братом переехала, но куда – неизвестно. Затем, еще пять лет спустя, став по-настоящему преуспевающим человеком, он с помощью детективного агентства узнал, что она, ее мать и неудачник брат вновь перебрались назад в эти самые места – те старые места, где они прежде жили вместе! – только поселились чуть дальше, близ кладбища, где упокоились их сыновья. Какая простота! Какое наивное желание вернуться в родные края!

Однако по приезде сюда, как он узнал совсем недавно, их с матерью жизнь не стала лучше. Они поселились в крошечной квартирке на самой окраине и в итоге были вынуждены устроиться на работу в прачечную, чтобы хоть как-то свести концы с концами, в то время как он был уже очень богат и процветал! За три года до того, как нанятый им частный детектив сумел раздобыть всю необходимую информацию, мать Мари умерла, а спустя пару лет скончалась и она сама – от пневмонии, как и их дети. Не стало ли причиной его беспокойства в то время некое телепатическое послание от нее? Не потому ли шесть месяцев спустя он, уже женатый тогда человек с двумя дочерьми от повторного брака, не находил себе места до тех пор, пока не выяснил все о бывшей жене и не вернулся сюда, чтобы увидеть все собственными глазами? Может ли быть так, что призраки умерших бродят по земле?

Да, сегодня он вернулся сюда, но лишь для того, чтобы осознать, сколь бесполезной оказалась эта поездка, сколь жестоко он себя повел и сколь безотрадными, должно быть, оказались последние дни Мари здесь, в этом убогом захолустье, где когда-то, пусть и совсем недолго, они были счастливы – он и она.

«Были счастливы!»

– Господи! – внезапно воскликнул он в порыве самоистязания, охваченный нахлынувшими воспоминаниями. – Мне этого не вынести! Как все это неправильно, несправедливо. Зачем я ждал так долго? Мне давно, очень давно, нужно было что-то предпринять. Какая жестокость, какое зло! Какая жестокость и зло во всем этом – в богатстве, тщеславии, в стремлении к славе. Как это все невыносимо жестоко! Мне нужно убраться отсюда! Чтобы больше не думать, не видеть.

Он поспешил к двери, торопливо сбежал по скрипучим ступеням и быстро направился к дорогущему автомобилю, ожидавшему его в нескольких кварталах отсюда, прямо за мостом, к автомобилю, который являл собой столь яркое свидетельство его принадлежности к миру богатых и успешных, которым он теперь повелевал, к тому миру, который так долго черпал свое бессмысленное великолепие из всего, что ему здесь предшествовало: нищеты, одиночества, уныния и отчаяния. В нем он стремительно и подавленно умчался прочь.

Тень

Перевод Е. Ильиной

1

Первые подозрения относительно того, что дома все не так благополучно, как ему казалось, появились после случая с автомобилем. До этого самого момента у него ни разу не возникало тревожных мыслей о ней. Ни одной. Но зато после… Впрочем, прошло уже полтора года, и хотя он по-прежнему терзался подозрениями, они постепенно утрачивали свою силу, однако так и не стерлись из памяти окончательно, при том что его чувства к Берил ничуть не изменились, ведь их связывал Шалун и совместная забота о нем. И все же, несмотря на мрачные мысли и тщетные попытки сложить два и два, он так и не смог ничего понять. Возможно, он был несправедлив к ней, продолжая вновь и вновь мысленно возвращаться к той странной истории… Но возможно ли, чтобы в одно и то же время произошло так много странных событий, которым так и не нашлось объяснения?

Главной помехой была его работа. Он трудился в отделе заказов компании «Три-Стейт пейпер» и, будучи добросовестным сотрудником, не мог покидать рабочее место без разрешения, получить которое было непросто. Он мог по пальцам пересчитать случаи, когда ему пришлось отлучиться. Один раз посетил зубного врача и раза два или три отпрашивался домой, когда болела Берил. Однако случилось так, что в тот самый день его начальник, мистер Бэггот, попросил его сходить в магазин «Дэттс-Скэнлон» вместо Нейгли (он обычно занимался подобного рода вопросами, но сейчас отсутствовал) и поинтересоваться у мистера Пирса, что случилось с последним отгруженным заказом. С заказом произошла какая-то путаница, а прояснить ситуацию по телефону не представлялось возможным. И вот на обратном пути в контору, когда он удобно расположился на мягком сиденье трамвая, следующего по Дейвенант-авеню, и смотрел в окно на скопление машин, у поворота на Блейкли-авеню его внимание привлек автомобиль шоколадного цвета, приближающийся ко входу в парк Бриско, за рулем которого сидел крупный мужчина в светло-коричневом пальто и кепке. Автомобиль пересек дорогу прямо перед трамваем и заехал в парк. Все это заняло долю секунды. Но как раз в тот момент, когда автомобиль поравнялся с вагоном, кого бы, вы думали, он увидел на пассажирском сиденье рядом с шофером? Берил, ну или очень похожую на нее женщину – буквально ее близнеца. Он готов был поклясться, что это была Берил. Но что еще хуже, она улыбалась мужчине так, словно их связывали самые лучшие отношения и они знали друг друга очень давно! Конечно, он видел таинственную женщину лишь мельком и вполне мог ошибиться. В то утро Берил сказала ему, что собирается навестить мать. Она гостила у нее довольно часто, иногда оставляла с ней Шалуна и отправлялась вместо нее за покупками. Или гуляла в парке с малышом и матерью или с малышом и своей сестрой Элис, если та приезжала к матери. Так что да, он вполне мог обознаться.

И все же эта шляпка, украшенная ярко-зеленой гроздью винограда… и пальто в бело-зеленую полоску… и этот особенный поворот головы во время разговора… Неужели в машине и впрямь была Берил? Но если не она, то почему в самое первое мгновение у него возникла такая твердая уверенность в том, что он увидел собственную жену?

Вплоть до этого самого момента между ними никогда не возникало никаких разногласий или недомолвок, если не принимать во внимание историю с фотографией Раскоффского, которая сама по себе ничего не значила. Кто угодно мог заинтересоваться великим скрипачом и написать ему с просьбой прислать фотографию, хотя доказать вину Берил в этом случае не представлялось возможным, тем более что он подписал фотографию для Элис. Но даже если она и писала Раскоффскому, то это не шло ни в какое сравнение с этим последним случаем, когда она ехала в автомобиле с каким-то незнакомцем. И уж, конечно, подобное поведение послужило бы оправданием любым его шагам, которые он предпринял бы в отношении жены, вплоть до развода.

Но что он мог доказать? Ничего. В тот день он попытался разыскать Берил: сначала в их собственном доме, потом у ее матери и, наконец, в конторе по продаже недвижимости «Уинтон и Марко», где иногда подрабатывала Элис. Однако Берил будто след простыл. Но разве это могло служить окончательным доказательством чего-либо? Она вполне могла отправиться на концерт с Элис, как и собиралась. Должно быть, скучно сидеть целый день дома, и он не мог осуждать жену за то, что она позволяла себе небольшие радости, на которые хватало имеющихся у них в распоряжении средств. Он часто пытался связаться с ней по утрам или днем, но она не отвечала. Видимо, действительно была у матери или на рынке, как и говорила. Вплоть до того случая с автомобилем ему и в голову не приходило, что в отсутствии жены есть что-то странное. Когда он позвонил матери Берил, она ответила, что та ушла на концерт с Элис. В то, что миссис Дейна могла ему солгать, верилось с трудом. Хотя, может статься, она и не подозревала, что дочери занимались чем-то таким, чем им заниматься не следовало, или сестра помогала Берил делать что-то неподобающее. Это вполне в духе Элис. Она хитрая. Если Берил и состояла в переписке с этим Раскоффским, то Элис наверняка выступала в качестве посредника. Недаром фотография была подписана для Элис. Вероятно, Элис позволила сестре воспользоваться своим именем и адресом, чтобы та немного развлеклась, если, конечно, он все это не придумал. Вряд ли Берил предприняла бы нечто подобное без помощи Элис, но тем не менее ему так и не удалось найти какие-либо доказательства, что сестры вступили в сговор, ни тогда, ни после. А если что-то и было, то они оказались слишком умны, чтобы позволить ему поймать их с поличным.

В тот день, когда, как ему показалось, он видел жену в машине, он сначала попытался ей дозвониться, а потом зашел к себе в контору, благо это было по пути, чтобы ненадолго отпроситься домой. Ну и что толку? К тому времени, когда он добрался до дому, Берил с матерью уже были там: только-только пришли – во всяком случае, так сказала его жена. И на ней не было тех шляпки и пальто, что он заметил на сидевшей в машине женщине. А ведь именно это он и хотел выяснить. Однако после того, как он позвонил ее матери и успел добраться до дому, у Берил было предостаточно времени, чтобы вернуться домой, переодеться и поспешить к матери, если, конечно, у нее были причины так поступить. Эта мысль никак не давала ему покоя, заставляя сомневаться. Берил запросто могла догадаться, что он пытался ей дозвониться, и наверняка запаслась объяснениями. Возможно, именно так все и было, если предположить, что она действительно была в машине и успела добраться до дому раньше его, а ее мать ему солгала, чего она ни за что не стала бы делать. Только не миссис Дейна. Ибо когда он вошел, раскрасневшийся и взволнованный, Берил воскликнула: «Что стряслось, Гил?» А потом: «Что за нелепость! Бежать домой лишь за тем, чтобы спросить меня об этом? Ну конечно же, меня не было ни в какой машине. Это просто смешно. Спроси у мамы. Ты же не думаешь, что она станет лгать, чтобы меня выгородить?» И чтобы окончательно закрыть этот вопрос, она добавила: «Мы с Элис оставили с ней Шалуна, чтобы сходить на концерт, после того как немного прогулялись в парке. По возвращении Элис осталась у мамы, чтобы та могла прийти к нам. Чего ты так разволновался?» На это он только и смог ответить, что на въезде в парк Бриско видел женщину в шоколадно-коричневой машине, сидевшую рядом с водителем – крупным мужчиной, очень похожим на… Только вот на кого был похож тот незнакомец, он сказать не мог. Зато сидевшая рядом с ним женщина выглядела точь-в-точь как Берил. И на ней была шляпка, украшенная гроздью винограда, и пальто в бело-зеленую полоску – как раз такие, как у нее. Учитывая все это, что он мог подумать? Но Берил лишь рассмеялась в ответ. А он? Что он мог на это сказать? Уж точно не указать миссис Дейне на то, что она сама не знает, что говорит, или обвинить Берил во лжи, если только не будет абсолютно уверен в своей правоте. Слишком уж его жена решительна и упряма. Она согласилась выйти за него замуж лишь после долгих уговоров с его стороны, да и сейчас не слишком-то стремилась сохранить брак, и будет терпеть его лишь в том случае, если он не станет слишком ее донимать.

И все же, если припомнить историю с Раскоффским, задевшую его за живое несколько месяцев назад, и встречу возле отеля «Деминг» накануне (о которой он и не вспоминал до тех пор, пока не увидел Берил в машине), и сгоревшие письма, обнаруженные в камине утром, после того, как он отпросился с работы домой, а еще эта закрытая машина на Бергли-плейс, замеченная им тремя днями позже… Черт возьми! Если сложить все это воедино…

Ему было очень трудно упорядочить все эти события по степени воздействия на него, а вот хронология прослеживалась легко. Встреча возле отеля «Деминг» произошла всего за день до случая с автомобилем и, как отдельно взятое событие, не значила ровным счетом ничего. Просто Нейгли упомянул, что совершенно случайно столкнулся на улице с Берил. Но если добавить к этому остатки сожженных писем, обнаруженные им после того, как он видел ее – или думал, что видел, – в машине с незнакомцем… Словом, он тут же вспомнил об истории с отелем и машиной. Нейгли, пытавшийся ухаживать за Берил еще до ее замужества (она тогда работала стенографисткой у Бэггота), пришел в контору около четырех за день до того, как он видел – или думал, что видел, – Берил в машине, и как бы невзначай обронил:

– Только что встретил твою жену, Стоддард.

– Вот как? И где же?

– Выходила из «Деминга», когда я шел мимо.

Собственно говоря, в этом не было ничего такого, ведь верно? Перед входом в отель располагалась галерея магазинов со множеством входов и выходов, так что Берил вполне могла войти с одной стороны и выйти с другой. Он знал, что она делала так и раньше, так почему на этот раз ему стоило забеспокоиться? Только вот когда он вернулся домой, Берил почему-то не сказала, что ездила в центр города, до тех пор, пока он ее об этом не спросил.

– Что ты делала сегодня примерно в четыре часа дня?

– Была в городе. Ходила по магазинам. А почему ты спрашиваешь? Видел меня? Я ездила к маме.

– Нет, я тебя не видел. Кто-то из твоих знакомых живет в «Деминге»?

– Никто.

При этом на ее лице не отразилось ни тени смущения, и это вновь заставило его задуматься, не раздувает ли он из мухи слона.

– Ах да, теперь припоминаю. Я зашла в галерею, чтобы взглянуть на шляпки в витрине у Анны Маккарти, и вышла через боковую дверь. Но почему ты спрашиваешь?

– Да просто так. Нейгли сказал, что видел тебя возле отеля. Что-то ты в последнее время много гуляешь.

– Господи, ну что за вздор! И почему бы мне не пройтись по галерее «Деминг»? Я бы к тебе заглянула, но ты ведь не любишь, когда я отвлекаю тебя от работы.

И он выкинул этот случай из головы… ровно до тех пор, пока не увидел машину.

В памяти тут же всплыли обрывки писем… и этот Раскоффский.

Берил была просто помешана на музыке, хотя сама почти не играла, только иногда могла подобрать что-то на слух. Ее мать была слишком бедна, чтобы дать ей еще какое-то образование помимо школьного, и в этом они с Берил были похожи. Но его жена обожала скрипку и всех, кто умел на ней играть, а посему, когда в городе гастролировал кто-то из известных скрипачей, она всегда изыскивала возможность сходить на концерт. Русский скрипач Раскоффский – высокий крупный блондин, по словам Берил, играл просто божественно. Они с Элис ходили его слушать и потом неделями не переставали восторгаться его игрой. Даже собирались ему написать: просто посмотреть, придет ли им ответ, но он лишь недовольно хмурился, поскольку не хотел, чтобы Берил писала какому-то постороннему мужчине. Да и к чему ей это? Такой мужчина не стал бы утруждать себя ответом на ее письмо, тем более если женщины действительно так сходили по нему с ума, как писали в газетах. И все же спустя некоторое время он обнаружил в спальне Берил фотографию Раскоффского. Только вот она была подписана для Элис… Впрочем, Берил могла договориться с Элис или вообще послать скрипачу свою собственную фотографию под именем сестры, чтобы просто посмотреть, придет ли ответ. Они ведь это обсуждали. К тому же если Элис действительно ему написала и получила фотографию с автографом, то почему она находилась в спальне Берил? Он прямо спросил их об этом. Во всей этой истории имелся один изъян. Элис была недостаточно привлекательна, чтобы отправить Раскоффскому собственную фотографию, и прекрасно это осознавала. И тем не менее Берил клялась, что никаких писем не писала, а Элис утверждала, что это сделала она, а не сестра. Доказать правдивость их слов не представлялось возможным.

И все же к чему вся эта таинственность? Ведь ни одна из сестер больше не словом не обмолвилась о письме к Раскоффскому после того, самого первого разговора. И он вообще ни о чем не узнал бы, если б не наткнулся на фотографию скрипача в одной из книг Берил. «Моей очаровательной белокурой поклоннице с Запада, которой так нравится «Пляска смерти» в моем исполнении. Когда я буду в вашем городе в следующий раз, нам непременно стоит увидеться». Но Элис не была ни очаровательной, ни белокурой. В отличие от Берил. К тому же вышеупомянутым произведением восхищалась именно Берил, а вовсе не Элис, не слишком увлекавшаяся музыкой. И разве не Берил первой предложила написать скрипачу? Но при этом ответ получила Элис. Как же так вышло? Скорее всего, Берил уговорила сестру написать письмо вместо нее, вложив в него собственную фотографию, и в итоге портрет Раскоффского получила Элис. Кое-что в поведении сестер в тот день, когда он обнаружил фотографию, указывало, что все было именно так. «Да, да, я действительно ему написала», – слишком поспешно ответила Элис. А на лице Берил возникло какое-то странное выражение, когда она поймала на себе взгляд мужа. Она даже слегка покраснела, хотя и старалась держаться как можно безразличнее. Это было еще до инцидента с автомобилем. Но вот потом, после того как ему показалось, будто он видел Берил в автомобиле, ему пришло в голову, что, возможно, за рулем сидел Раскоффский и тот день она провела с ним. Он выступал в Колумбусе, как писали в газетах, и вполне мог заехать в их город. Черт возьми! Теперь он припомнил, что скрипач тоже довольно крупного телосложения. Если бы он только мог найти какой-то способ подтвердить свои догадки!

И все же, если трезво взглянуть на ситуацию, что такого ужасного в поступке его жены, написавшей известному человеку с просьбой прислать ей фотографию? Если, конечно, дело ограничилось только этим. Но так ли это? Но не стоит забывать и о письмах в продолговатых серых конвертах, которые он обнаружил в камине на следующий день после того, как увидел Берил в машине (или подумал, что увидел). Вернее, то, что от них осталось. А как странно она на него посмотрела, когда он заговорил об этих самых письмах и закрытой машине на Бергли-плейс. Она прищурилась, как если бы вдруг погрузилась в раздумья, а потом нервно рассмеялась, когда он обвинил ее в том, что она переписывалась с Раскоффским и даже согласилась с ним встретиться. Эти письма попались ему на глаза совершенно случайно. Он всегда поднимался с рассветом, чтобы, по его собственным словам, «запустить механизмы», поскольку Берил была ужасной соней. Он разводил огонь в камине и ставил кипятиться воду на кухне. Вот и в то утро он склонился над камином, чтобы убрать в сторону обгоревшие поленья и поджечь новые. Тогда-то его взгляд и упал на пять или шесть писем (или, вернее, на то, что от них осталось). Они лежали аккуратной стопкой, как если бы были перевязаны лентой. Судя по их виду, они были написаны на плотной бумаге, какой пользуются состоятельные люди, и вложены в не менее плотные продолговатые конверты. На самом верхнем по-прежнему можно было разглядеть имя адресата: «Для миссис Берил Стоддард…» Он наклонился пониже, чтобы прочесть остальное, но на стопку упало полено и она рассыпалась в прах. Ему удалось спасти лишь небольшой клочок – обгоревший уголок страницы, почерк на которой походил на тот, каким была подписана фотография Раскоффского (а может, ему просто показалось?), и он прочитал: «…увидеть вас». И больше ничего. Только эти два слова, часть предложения, начинавшегося на одной странице и заканчивавшегося на другой. И эта страница, разумеется, сгорела!

Забавно, не правда ли, что при виде этой кучки пепла он сразу же подумал о Раскоффском? И о той машине возле парка. Ведь если подумать, мужчина за рулем чем-то напоминал изображенного на фотографии скрипача. К тому же, насколько он знал, Раскоффский вполне мог находиться в городе – приехал специально, – и Берил с ним тайно встретилась. Ну конечно. В «Деминге». Вот так просто. Неудивительно, что он так и не смог до конца поверить Берил. Все обстоятельства указывали на нечто подобное, хотя он не мог связать их воедино и заставить жену сказать правду.

Но какие же страдания причиняла ему эта мысль! Мир вокруг словно утратил краски. Берил – и неверна? Таскается по городу с другим мужчиной, пусть даже и великим скрипачом? Ведь всем известно, что он за человек. Такие, как он, все одинаковы. В газетах постоянно писали, что женщины буквально сходят по нему с ума. Но чтобы Раскоффский приехал в К., дабы внести разлад между ним и Берил… (Если бы он только смог это доказать!) Только вот зачем ей крутить роман с таким мужчиной, который попользуется ею немного и выбросит за ненадобностью? Ведь у нее есть он, и Шалун, и собственная жизнь – в целом очень даже неплохая. А как же дом? Ребенок? А мать и сестра здесь, в К.? А как же он? Ведь он так много работает, чтобы обеспечить им всем достойное существование. И вот это обиднее всего и очень унизительно. И все это ради небольшого знака внимания со стороны мужчины, который стоит над ней так высоко (или, во всяком случае, верит, что так оно и есть), что не способен надолго увлечься ни ею, ни кем бы то ни было еще. В газетах так и писали. Но в этом-то и состоял секрет. Берил настолько боготворила всех, кто оставил хоть какой-то след в музыке, живописи и других видах искусства, что попросту не умела судить об этих людях объективно, поэтому вполне могла пойти на обман. Но в его глазах вся эта братия и гроша ломаного не стоила, ибо среди них было слишком мало порядочных людей. Но чтобы Берил опустилась до такого банального идолопоклонничества, да еще здесь, в К., где их обоих все знают! О, если бы только он смог это доказать! Если бы сумел сделать это тогда!

В то утро, немного придя в себя от находки, он хотел уже броситься в спальню к все еще спящей Берил, вытащить ее из постели за волосы, поколотить и заставить сказать правду. Да, действительно хотел, настолько, что мог бы даже кого-нибудь убить. Он бы ей показал. Берил не сошла бы с рук эта отвратительная измена, даже если она вынудила мать и сестру ее прикрывать. Эта маленькая проныра Элис вечно ее на что-то подбивает, а его невзлюбила с самого первого взгляда. Но потом ему в голову вдруг пришла мысль, что, возможно, он все же ошибается. А если предположить, что сгоревшие письма не от Раскоффского? Если предположить, что Берил сказала правду и в той машине действительно сидела не она? Ведь у него не было никаких доказательств, кроме собственных предположений и фантазий. Да и отношения у них складывались замечательно, насколько это было возможно. И все же…

Но потом ему в голову пришла другая мысль: если письма не от Раскоффского, то от кого? Он не знал никого, кто мог бы писать Берил на такой дорогой бумаге. И если не Раскоффский, то что это за знакомые, о которых неизвестно ему? И почему она бросила письма в огонь, улучив момент, когда его не будет дома? Все это выглядит очень странно, особенно после случая с автомобилем накануне. Однако, когда он начал расспрашивать о них жену после истории с автомобилем на Бергли-плейс, она принялась все отрицать и пояснила, что письма эти от Клэр Хеггерти – старой приятельницы, переехавшей в Нью-Йорк как раз в то время, когда они только поженились, и писавшей на адрес матери, поскольку в то время у них еще не было своего дома и другого адреса она дать не могла. Берил давно собиралась избавиться от этих писем, да все откладывала, но накануне вечером случайно наткнулась на них в шкафу и бросила в огонь, вот и все.

Но только все ли?

Ведь в тот самый момент, когда он стоял перед камином, размышляя, что делать дальше, ему в голову пришла мысль, что он поступает неправильно. Вероятно, ему стоило в тот же день нанять частного детектива, который будет следовать за ней по пятам и непременно выяснит, действительно ли Берил занималась чем-то неприглядным. Так было бы лучше. И это единственный разумный выход в их положении, но вместо этого он зачем-то продолжал затевать ссоры, набрасывался на Берил с обвинениями и подозрениями, тем самым заставляя ее быть настороже и давая возможность вывернуться. Не в силах взять себя в руки, в тот день он снова с ней поругался. И лишь потом, хорошенько все обдумав, принял решение обратиться в детективное агентство Сола Кона с просьбой установить за ней слежку. Но в тот самый вечер, возвращаясь от мистера Харриса Кона, у которого не нашлось для встречи с ним другого времени, он увидел на Бергли-плейс тот злополучный автомобиль. И рядом с ним Берил.

Бергли-плейс пересекала главную улицу города через два дома от Уинтон, где жили они с Берил. Сразу за поворотом на Бергли стоял пустующий старый дом, заросший со всех сторон кустарником. Прямо перед входом на участок возвышались четыре дерева, ветви которых переплелись наподобие арки, отчего по вечерам здесь было очень темно. В тот вечер он возвращался домой от мистера Харриса Кона (Берил он сказал, что отправился на собрание клуба, чтобы усыпить ее бдительность, а сам вернулся домой пораньше, чтобы застать ее врасплох, если она задумает что-то в его отсутствие). Он как раз выходил из трамвая, следующего по Натли-авеню и затем сворачивающего на Марко-стрит, и кого бы, вы думали, увидел примерно за полквартала от их дома? Впрочем, нет, скажем иначе. Как раз в тот момент или мгновение спустя, когда он направился в сторону дома, автомобиль, ехавший в том же направлении по Уинтон, свернул на Бергли-плейс и осветил необычно яркими фарами большую закрытую машину, стоявшую перед вышеупомянутым заброшенным домом. На углу Бергли и Уинтон, как раз напротив этого дома, было два свободных участка, и поэтому он прекрасно видел все, что происходило на противоположной стороне. Рядом с задней частью автомобиля, как если бы она только что вышла из него и собиралась уходить, стояла Берил – во всяком случае, ему показалось, что это именно она, – и разговаривала с кем-то сидящим в машине, прежде чем попрощаться и отправиться домой. На ней был плащ с капюшоном, который она надевала довольно редко. С некоторых пор плащи с капюшоном ей разонравились, поскольку вышли из моды. И все же он был настолько уверен, что видит перед собой Берил, которую наконец застиг на месте преступления, что поспешил к дому (или, скорее, к стоявшей перед ним машине). Но как раз в тот момент, когда он приблизился к углу улицы, фары стоявшего без света автомобиля на мгновение ярко вспыхнули, потом погасли, и он умчал прочь. И все же этого света оказалось недостаточно, чтобы понять, кто же там стоял – Берил или кто-то другой. Равно как и для того, чтобы разглядеть номерной знак. Машина исчезла, а вместе с ней и Берил. Наверняка успела ускользнуть по переулку и вернуться в дом через заднюю дверь. Во всяком случае, он так предположил. Он был настолько уверен, что она попала домой именно таким образом, что последовал этим же путем. И все же, когда он добрался до задней двери, она была заперта, и свет на кухне не горел. Ему пришлось колотить в дверь до тех пор, пока жена ему не открыла. При этом она выглядела так, словно вовсе никуда не уходила: в ночной сорочке, готовая лечь спать, удивленная, что он решил войти через заднюю дверь! К тому же она попросила его не шуметь, чтобы не разбудить Шалуна!

Подумать только. Ни тени беспокойства на лице. И никакого плаща с капюшоном. В столовой горит свет, а на столе раскрытая книга, как если бы она сидела и читала один из романов этого новомодного писателя Баркли. Словом, никаких признаков того, что она вообще уходила из дому. И это его озадачило. К тому же Берил клялась, что не покидала дома и не видела никакой машины. Ну и что ему теперь обо всем этом думать?

И все же он не выдержал и взорвался. Терзавшие его душу подозрения и гнев вырвались наружу, и он принялся обвинять Берил не только в том, что видел ее возле машины на Бергли-плейс, но и потребовал объяснений относительно ее появления у входа в парк Бриско и у отеля «Деминг», где с ней столкнулся Нейгли, и забросал вопросами о сожженных в камине письмах и ее обращении к Раскоффскому с просьбой прислать ей фотографию. Ведь если у нее и был кто-то, то, конечно же, Раскоффский. Он ничуть в этом не сомневался. Ну а кто еще? Он без колебаний настаивал, что знает, с кем Берил закрутила роман – с Раскоффским, естественно, – и что видел его собственными глазами и узнал по фотографии. Но Берил все горячо отрицала и даже смеялась над ним, утверждая, что он обознался и что никто ее не привозил ни на какой машине. К тому же неделю спустя она показала ему газетную вырезку, в которой говорилось, что Раскоффский гастролирует по Италии.

Но если это был не Раскоффский, то тогда кто? Если вообще кто-то был. «Ради всего святого, Гил, – воскликнула она тогда и примерно так же восклицала потом, – я не встречалась ни с Раскоффским, ни с кем бы то ни было другим! И мне кажется, тебе не стоит вот так врываться в дом и вести себя подобным образом. Мне начинает казаться, что ты сходишь с ума. Я не видела никакой машины и ничего об этом не слышала. Неужели ты думаешь, что я стояла бы сейчас перед тобой и нагло лгала тебе в глаза? Мне не нравится, что последнее время ты постоянно обвиняешь меня в том, чего я не делала. Какие у тебя основания полагать, что я поступила дурно? Сначала ты учинил скандал из-за этой дурацкой фотографии Раскоффского, о которой его попросила Элис. Потом заявил, что якобы видел меня в какой-то машине. Если ты не прекратишь себя так вести и не оставишь меня в покое, я от тебя уйду, слышишь? Уйду, и на этом все закончится. Я не собираюсь терпеть подобное отношение, тем более что все твои обвинения абсолютно безосновательны». Он выслушивал подобные тирады всякий раз, когда пытался припереть Берил к стене.

Кроме того, в тот вечер, когда, как ему показалось, он видел ее на Бергли-плейс, словно в подтверждение ее слов Шалун проснулся и начал кричать: «Мама, мама». Она ушла в детскую, а потом вернулась с ребенком на руках, не переставая говорить. Берил была настроена очень серьезно и упорно защищалась, как и любой другой человек, которого незаслуженно обидели и загнали в угол. И тогда его вновь охватили сомнения – вот уже в который раз, – и он вернулся в столовую. Там все еще горел свет, а на столе лежала книга, которую она читала. К тому же, вешая собственное пальто в шкаф, он увидел ее плащ с капюшоном, как и всегда, висевший на гвоздике в дальнем углу.

И все-таки как он мог так ошибаться? Наверняка хоть что-то такое да было. Ведь, несмотря на все сомнения, его даже сейчас не покидало ощущение, что Берил не совсем с ним честна. Впрочем, за пределами того короткого периода времени, в течение которого произошли встревожившие его события, он не смог обнаружить ничего, за что можно было бы зацепиться, ни одного хоть сколько-нибудь подозрительного обстоятельства. Детективному агентству тоже не удалось ничего узнать. Ровным счетом ничего. Стало быть, деньги – целых сто долларов – были потрачены впустую. Как же так вышло?

2

Проблема состояла в том, что Гил от природы был подозрителен, да к тому же не слишком умен. Типичный клерк – с умом и взглядами клерка. Он никогда не достиг бы больших высот, ибо попросту не мог, и все же Берил не питала к нему неприязни. Он так сильно ее любил, был так великодушен – по крайней мере, по отношению к ней – и прикладывал все силы к тому, чтобы обеспечить ее и Шалуна, а это, согласитесь, тоже немало. Еще одна проблема состояла в том, что он был чересчур нежен и чересчур навязчив, и если не работал, то постоянно вертелся рядом. Ему и в голову не приходило пойти куда-либо без нее, разве что по работе, когда не удавалось отвертеться. Но если он и уходил, то так спешил вернуться домой! Даже когда у нее еще и в мыслях не было стать его женой (он тогда работал экспедитором в «Три-Стейт», а она – стенографисткой у Бэггота), она прекрасно видела, что человек он ничем не примечательный. Он не излучал такой силы, как мистер Бэггот, на которого она тогда работала и чьим помощником стал впоследствии Гил. И действительно, мистер Бэггот как-то раз сказал о нем: «Гилберт хороший малый – трудолюбивый и преданный, но ему недостает широты взглядов». И все же, несмотря на все его недостатки, она за него вышла.

Почему?

Трудно сказать. Он был весьма недурен собой, даже красив, и в то время это было для нее очень важно. Большие карие глаза, бледный лоб, румяные щеки, и такие красивые чистые руки. К тому же для молодого человека его положения он всегда очень хорошо одевался. А еще он был страстным и преданным как пес: всегда у ее ног. Но ей все равно не стоило выходить за него замуж. Это было ошибкой. Он ей не подходил. Теперь-то она это понимала. Честно говоря, она понимала это и тогда, но не позволяла здравому смыслу взять над ней верх. Она всегда была слишком сентиментальной и недостаточно практичной. Не то что теперь. Лишь выйдя замуж за Гила и столкнувшись с проблемами, которые неизбежно влечет за собой жизнь в браке, она начала понемногу прозревать. Но было слишком поздно.

Да, она вышла замуж, а спустя полтора года, когда первоначальное очарование развеялось, у нее появился Шалун, он же Гилберт-младший. С его рождением в ее жизнь вошли совершенно новые эмоции, испытывать которые, как ей раньше казалось, она попросту не способна. По мере того как ее интерес к Гилберту понемногу пропадал, интерес к Шалуну, слабый вначале, вспыхнул с небывалой силой. И в последующие три года лишь возрастал. Она обожала сына и даже помыслить не могла о том, чтобы хоть как-то ему навредить. И все же временами она так уставала от однообразной скучной жизни, которую вынуждена была вести. Гил по-прежнему зарабатывал всего сорок пять долларов в неделю. И на эти деньги приходилось покупать продукты, одежду и содержать дом. Задача не из легких. Она, конечно, предпочла бы выйти на работу, но с трехлетним ребенком на руках это было непросто. К тому же Гил даже слышать об этом не захотел бы. Он был одним из тех молодых супругов, что полагают, будто место жены дома, даже если не могут ей обеспечить должного уюта.

Зато в последние несколько лет у нее появилась возможность больше читать и размышлять, хотя раньше времени на это решительно не хватало. До замужества все ее мысли занимали лишь парни да подружки. Теперь же почти все подруги вышли замуж, и общение постепенно сошло на нет. Зато чтение и размышления занимали почти все свободное время, и благодаря этому в ней начали происходить перемены. Она была уже не той девушкой, на которой женился Гил. Она стала мудрее, знала о жизни куда больше, чем он сам, думала больше и совсем по-другому. Гил же оставался на том уровне развития, как и в день их свадьбы, стремился продвинуться по службе в компании «Три-Стейт» и иногда выкраивал немного времени, чтобы выбраться в загородный клуб и немного поиграть в гольф или теннис. Он ожидал, что она станет заискивать перед доктором Рилком и его женой, а также перед мистером и миссис Стоффт, потому что у них была машина, а мистер Стоффт и Гил любили играть в карты. Помимо этого его совершенно ничто не интересовало.

Время шло, и Берил все больше убеждалась в том, что Гил никогда не добьется успеха. А ведь Элис ее предупреждала. У него совершенно отсутствовала деловая хватка, и ему даже в голову не приходило, что деньги можно зарабатывать не только на производстве канцелярской продукции. Но свое дело требовало вложения средств, которых у него никогда не было. Все их знакомые процветали. И возможно, осознание этого факта подтолкнуло ее к чтению, изучению живописи и других видов искусства. Творческие люди пробуждали в ней неподдельный интерес в отличие от тех, кто просто зарабатывал деньги.

И все же она ни за что не решилась бы на этот опасный роман с мистером Баркли, если бы не невыносимая хандра, захлестнувшая ее с головой, когда Шалуну было примерно два года, а Гил с ума сходил от беспокойства, поскольку мог потерять место в «Три-Стейт». Все деньги, которые им удалось скопить, он вложил в кредитно-строительное предприятие, и когда оно прогорело, им пришлось довольно туго. Денег катастрофически не хватало, а изменений к лучшему ждать не приходилось. Она и раньше не могла похвастаться разнообразием нарядов, а теперь и вовсе денег хватало лишь на самое необходимое. А ведь она моложе не становилась, да и Шалуна нужно было поднимать. Она вновь начала оттачивать навыки стенографии, и если станет совсем худо…

И все же она не ввязалась бы в ту авантюру, которая едва не закончилась катастрофой для нее и Шалуна – ибо, если бы Гил узнал, то непременно отобрал бы у нее сына, – если бы не книга мистера Баркли «Твоя лучшая пора», которая попалась ей на глаза как раз в тот момент, когда она начала утрачивать интерес к жизни, Гилу и всему остальному. В ней так ярко и правдиво описывалась ее собственная жизнь, что она словно предстала перед ней такой, какая она есть, словно кто-то рассказывал Берил о ней самой. Книга повествовала о девушке вроде Берил, пережившей довольно трудное детство и вынужденной с четырнадцати лет зарабатывать себе на пропитание. Но в тот момент, когда начала понемногу пробивать себе дорогу в жизни, она совершила ужасную глупость: вышла замуж за совершенно недостойного ее человека – клерка вроде Гила. Из-за него ей пришлось несколько лет влачить нищенское существование, и вот, вконец устав от такой жизни, она уже готова была отдаться другому мужчине, не питавшему к ней нежных чувств, но весьма состоятельному, способному дать ей то, чего она никогда не дождалась бы от мужа. А потом ее муж внезапно исчез, предоставив ей возможность самостоятельно устраивать свою жизнь. Единственное отличие этой истории от ее собственной заключалось в том, что у героини книги не было малыша Шалуна, о котором ей нужно было заботиться. Да и Гил, разумеется, не собирался никуда исчезать. Героиня книги вновь начала работать, не пожелав поставить на кон собственную репутацию, и со временем встретила на своем пути архитектора, которому хватило здравого смысла или романтики, чтобы влюбиться и попросить ее руки. Словом, эта история, так напоминавшая ее собственную – если не считать Шалуна и архитектора, – закончилась вполне счастливо.

А вот она…

О, как же она тогда рисковала! Тревожное и вместе с тем мечтательное настроение, в котором она тогда пребывала и которое, по сути, руководило тогда ее поступками, побудило Берил написать мистеру Баркли. Она, конечно, сильно сомневалась, что он ею заинтересуется, но ее так влекла к нему описанная в его книге история. Она полагала, что раз уж его смогла заинтересовать героиня, чью жизнь он изобразил так правдиво, то, возможно, его хоть немного заинтересует реальная женщина. Впрочем, поначалу у нее и в мыслях не было его соблазнять, поскольку она попросту не верила, что подобное возможно. Скорее она надеялась, что он мог бы ей как-то помочь, раз уж так сочувственно писал о своей героине Лайле. Ведь она, как и Лайла, не знала, что делать с собственной жизнью, но вовсе не ждала, что мистер Баркли разрешит ее проблему, и всего лишь надеялась получить совет.

А потом, когда он ответил ей, чтобы поблагодарить, Берил испугалась, что больше не услышит о нем, и вспомнила о той фотографии, что сделал доктор Рилк. На ней она заливисто смеялась, и эта фотография очень нравилась всем. Берил сочла, что это фото поможет ей продолжить общение с мистером Баркли – ведь его письма оказались такими интересными и такими своеобразными, – и потому послала его ему с вопросом, похожа ли на нее его героиня. Ведь должна же она была как-то объяснить вложенную в конверт фотографию. В ответ пришло очень теплое письмо, в котором мистер Баркли высказывал свою точку зрения и советовал ей – если, конечно, она не слишком несчастна – не предпринимать ничего до тех пор, пока не обретет возможность самостоятельно заботиться о себе в большом мире. Жизнь представляла собой экономическую проблему. Сам же он слишком привык скитаться, чтобы стать для кого-то чем-то большим, нежели мимолетный прохожий. Да и вообще на первом месте у него всегда стояла работа. Кроме того, он рассказал, что все время блуждает по миру в попытках получить как можно больше от жизни, постоянно навевавшей скуку. А если он все же решится с ней встретиться, то будет рад помочь советом, но при этом она ни в коем случае не должна позволять ему ее скомпрометировать. Ведь в ее и без того сложном положении это весьма нежелательно и неблагоразумно.

Но даже тогда Берил не смогла прервать общение – так заинтересовало ее все, что он ей написал. К тому же спустя некоторое время он приехал в У. – всего в ста пятидесяти милях от ее города – и написал ей, дабы узнать, нельзя ли ему приехать и повидаться с ней. Ей не оставалось ничего другого, кроме как дать свое согласие на встречу, хотя она и понимала, насколько это опасно. Этот визит не стал решением проблемы и принес одни неприятности. Да еще какие! Однако, учитывая ее тогдашнее состояние, любая встряска принесла бы облегчение. Ее не покидало ощущение, что, если хоть что-то не нарушит монотонности ее жизни, она решится на какой-нибудь отчаянный поступок. А потом кое-что произошло. Он все-таки приехал, и это повлекло за собой неприятности, конца которым не было до тех пор, пока он не уехал снова.

Вы можете подумать, что в то время ее и Гила все время сопровождала какая-то невидимая тайная сила, направлявшая его туда, где Берил менее всего хотела бы его видеть. Взять, к примеру, случай с письмами Баркли, которые Гил обнаружил в камине. А ведь она предприняла все предосторожности, чтобы от них избавиться, бросила в тлеющие угли за горящими поленьями. Очевидно, ему удалось разглядеть часть адреса, поскольку он утверждал, что они адресованы ей, только вот кем именно, узнать не смог. И уж конечно, он ошибся относительно имени отправителя. Им овладела безумная идея, к которой его подтолкнула фотография Раскоффского, подписанная для Элис. Он полагал, что письма от него, поскольку считал, будто его жена подговорила Элис написать скрипачу и попросить его фотографию, что, собственно, так и было. Только вот это случилось еще до того, как она прочитала хотя бы одну книгу мистера Баркли. И все же, если бы не безумная убежденность Гила в том, что она состоит в каких-то отношениях с Раскоффским, ей не удалось бы столь решительно ему противостоять. Гил стал таким подозрительным и настороженным, что над ее головой нависла реальная угроза потерять Шалуна, и она жутко перепугалась. Это были ужасные три дня! А если представить, что он не только нашел обрывки их писем, но и смог в них что-то разобрать… Просто ужас!

А тот случай, когда он увидел, как она пронеслась в автомобиле к воротам парка Бриско? Сколько времени это заняло – всего каких-то пару секунд. И тем не менее он успел ее разглядеть. Хуже того: мистер Баркли вообще не собирался ехать этой дорогой. Просто они ошиблись, свернув на Риджли вместо Уоррен. И надо же такому случиться – Гил оказался именно там, в том самом месте, хотя никогда прежде не покидал контору в разгар рабочего дня. К счастью, она как раз направлялась домой, и он ни при каких обстоятельствах не смог бы добраться туда раньше ее, хотя, как выяснилось впоследствии, планировал сделать именно это. И все же, если бы не ее мать, в честности которой никто никогда не сомневался и которая искренне верила, что дочери действительно были на концерте, Берил никогда не хватило бы смелости дать отпор мужу. Она вообще не ожидала, что он заявится домой, но когда это все же случилось, поняла, что, если не даст ему отпор прямо здесь и сейчас, в присутствии собственной матери, которая ей верила, может случиться, что о ее обмане станет известно не только Гилу, но и матери. А посему оставалось только одно: действовать смело и напористо. К счастью, мать не видела ее в том пальто и шляпке, в которых, по утверждению Гила, она сидела в машине. Просто они с Элис отвели Шалуна к матери, а потом она вернулась домой и переоделась. К тому же прямо перед приходом Гила Элис сбегала к матери и попросила ее привести малыша, и это окончательно сбило мужа с толку. Ведь он ничего не знал о смене одежды, равно как и мать Берил. Она вообще сочла, что Гил немного повредился рассудком, коль говорит такое о ее дочери. Мать до сих пор ничего не знала, доверчивая душа.

А какие ужасные часы она пережила, когда Гил решил, будто видел ее на Бергли-плейс, и ворвался в дом, чтобы поймать ее на месте преступления. Сможет ли она когда-нибудь это забыть? Или тот вечер двумя днями ранее, когда он вернулся домой и заявил, что Нейгли видел ее выходившей из «Деминга». Судя по тому, как он это сказал, тогда у него еще не возникло никаких подозрений, ведь ему было известно, что она частенько выходит в город за покупками. Но чтобы Нейгли увидел ее как раз в тот момент, когда ей более всего на свете хотелось остаться незамеченной!

Честно говоря, она действительно очень рисковала, согласившись увидеться с мистером Баркли в отеле, хотя с другой стороны все должно было выглядеть весьма невинно. Почти все в городе пользовались торговой галереей «Деминга» по той или иной причине, и само нахождение там ровным счетом ничего не значило. К тому же там всегда толпилось столько народу, что было совсем не удивительно встретить знакомого и поболтать с ним минуту-другую. Именно по этой причине Берил и оказалась там в тот злополучный день – увидеться с мистером Баркли и условиться о встрече на следующий день. Она поступила так, потому что не могла провести с ним больше времени и знала, что Гил в это время сидит в конторе, но даже если бы ее кто-то случайно увидел, она всегда смогла бы сказать Гилу, что встретила их общего знакомого. Время от времени Гил был довольно покладистым. Но кто бы мог подумать, что Нейгли пройдет мимо отеля как раз в тот момент, когда она оттуда выходила – к счастью, одна, – и сразу же побежит докладывать Гилу. Такая неприкрытая злоба как раз в его духе. Нейгли терпеть ее не мог с тех самых пор, как она отвергла его ради Гила, и с готовностью воспользовался возможностью доставить ей неприятности, только и всего. Люди часто так поступают, испытав разочарование в любви.

Но хуже и необычнее всего оказался последний вечер на Бергли-плейс, когда она в последний раз виделась с мистером Баркли. Вот уж и впрямь странный случай. К тому времени она уже, конечно же, знала, что терзаемый подозрениями Гил вполне мог устроить за ней слежку, и не желала давать ему новый повод для обвинений. Но в тот вечер он собирался в клуб, и с тех пор, как они поженились, еще ни разу не пропускал собрания. К тому же она собиралась отлучиться всего на час и находилась недалеко от дома на тот случай, чтобы видеть, как Гил или кто-то другой подходит к дому. Она даже не стала гасить свет в столовой, чтобы объяснить внезапно вернувшемуся Гилу или любому, кто решит к ним зайти, что выбежала из дому всего на минутку, чтобы заглянуть к миссис Стоффт. Чтобы никто не мог поставить под сомнение данное утверждение, она действительно ненадолго зашла к соседке прямо перед тем, как встретиться с мистером Баркли. Она даже попросила его припарковаться в тени деревьев у заброшенного дома Далримпла, чтобы автомобиль не бросался в глаза. Та улица обычно безлюдна, по вечерам там очень темно. Да к тому же собирался дождь, что делало ее встречу с мистером Баркли еще более безопасной. И все же муж ее увидел – как раз в тот момент, когда она уже собиралась уходить и думала, что все сложилось очень удачно.

Но разве она могла предположить, что на улицу внезапно свернет большая машина с очень яркими фарами? Или что Гил, выйдя из трамвая, посмотрит в ту сторону? Или что вернется домой после собрания клуба на целый час раньше, чего с ним отродясь не бывало? К тому же она вовсе не собиралась уходить из дому в тот вечер. Но позвонил мистер Баркли: сообщил, что должен уехать на несколько дней, и хотел повидаться с ней перед отъездом. Вот она и подумала, что, если они останутся в закрытой машине где-нибудь неподалеку от ее дома, никто ничего не заподозрит. Но нет. Нужно же было той большой машине свернуть на пустынную улицу в самый неподходящий момент, когда Гил выходил из трамвая и зачем-то посмотрел в сторону Бергли-плейс, где она как раз прощалась с мистером Баркли и была внезапно освещена светом фар. Некоторые люди оказываются везунчиками по жизни, но она к их числу не относилась. Ее спасло лишь то, что она успела вернуться домой раньше Гила, повесила плащ на гвоздик, отправилась в свою комнату, быстро разделась и проверила, спит ли малыш. И все же, когда муж ворвался в дом, она почувствовала, что попросту не сможет оказаться с ним лицом к лицу – в таком отчаянии и гневе он пребывал. Впрочем, на этот раз судьба над ней смилостивилась, и все закончилось тем, что его вновь одолели сомнения, и он уже не был уверен в том, что видел именно ее, хотя даже сейчас ни за что не признался бы в этом.

Однако она больше не виделась с мистером Баркли (хотя он приезжал в город еще раз и писал ей, что она очень ему понравилась и что он хочет вновь ее увидеть и оказать ей любую помощь, какую она только пожелает) не потому, что боялась Гила, не потому, что он нравился ей больше, чем мистер Баркли (они слишком по-разному мыслили и воспринимали окружающий мир), и не потому, что ей пришлось бы все бросить здесь и начать жизнь заново где-нибудь еще, если бы Гил все узнал (хотя на самом деле она бы не возражала). Просто всего за день до того, как получить последнее письмо от мистера Баркли, она узнала, что по закону Гил имел полное право отобрать у нее сына и больше не позволять с ним видеться, если бы уличил ее в неподобающем поведении. Более страшного поворота событий она не могла себе и представить, и потому раз и навсегда решила, что ни одно ее желание, ни одна мечта не стоят той боли и страданий, какие непременно выпадут на ее долю, если она лишится Шалуна. Она и раньше не переставала об этом думать. К тому же в тот вечер, когда Гил заявил, будто видел ее на Бергли-плейс, они поссорились, и он поклялся, что если сможет что-нибудь доказать, то отберет у нее Шалуна или убьет ее, ребенка, себя и Раскоффского. Вот тогда она и поняла, что не сможет жить без Шалуна и не расстанется с ним даже на короткое время. Все ее мечты о более счастливой жизни без него лишены всякого смысла, и она это знала. Вот почему она так яростно защищалась. Ей непременно нужно было убедить Гила в том, что он ошибается, даже несмотря на его уверенность, что он видел именно ее. Страх потерять Шалуна придал ей смелости, решимости и спокойствия. Стоять на своем заставляла мысль о том, сколь бесцветной и пустой станет ее жизнь, если она не сможет взять сына с собой, куда бы ни отправилась и когда бы это ни случилось, если вообще случится.

Поэтому, когда Гил ворвался в дом и разбудил своими криками малыша, она взяла его на руки и смело встала на свою защиту. А сын обнял ее за шею своими ручонками и принялся плакать: «Мама, мама!», пока она пыталась сообразить, как выпутаться из этой передряги. Потом, когда малыш снова заснул, положив головку на ее плечо, несмотря на то что Гил продолжал бушевать, она дала себе слово (если, конечно, благополучно переживет этот скандал) вести себя так, чтобы ее поступки никогда больше не смогли поставить под угрозу ее права на Шалуна, и будь что будет. Приняв это решение, она обрела способность разговаривать с Гилом так убедительно и непоколебимо, что он в конце концов начал сомневаться в том, что видел собственными глазами.

Она смогла выстоять и выйти из этого сражения победительницей, а на следующий день позвонила мистеру Баркли и сказала, что больше не может продолжать отношения с ним, и объяснила причину. Шалун слишком ей дорог, так что придется подождать и посмотреть, как сложится дальше ее жизнь. Мистер Баркли повел себя очень тактично: посочувствовал ей и сказал, что, учитывая все обстоятельства, она, по его мнению, поступила очень мудро и заслуживает счастья. И это действительно было так. Вскоре он написал ей еще раз, и она снова была вынуждена ответить отказом. После этого он исчез из ее жизни окончательно. И этот поступок был достоин восхищения. Больше она о нем ничего не слышала, поскольку попросила ей не писать, если только она не напишет первой.

Но с каким же сожалением она это сделала! И какой скучной и однообразной кажется порой ее жизнь, даже несмотря на присутствие в ней Шалуна. А те несколько чудесных дней… и мечта, вознесшая ее так высоко… Но зато у нее был Шалун. А в книге муж исчез, и вместо него появился архитектор.

Пристанище

Перевод Е. Токарева

1

Начнем с того, в каких условиях она росла до пятнадцати лет: переполненные грязные доходные дома, узкие коридоры с выкрашенными зеленой краской стенами, освещенные газовыми рожками, отчего входящему казалось, что он попал в морг, а не в жилище, грязные подъезды и комнаты, выкрашенные зеленой, синей или коричневой краской, чтобы сэкономить на обоях, голые деревянные полы, давным-давно пропитанные жиром, маргарином, салом из дешевой колбасы или мяса, пивом, виски и табачным соком. Иногда какой-нибудь чистюля поскребет их, и считается, что таким образом в комнатах и на лестницах поддерживается чистота.

Ее всегда окружали улицы, похожие одна на другую: квартал за кварталом однообразные коробки красного кирпича, набитые жильцами, в пространстве между которыми носились грохочущие вонючие грузовики да всевозможные повозки. Духота летом, пыль и наледь зимой. Пейзаж иногда оживляли бродячие собаки и кошки, рывшиеся в мусорных баках. За всем этим надзирали всевидящие очи полисменов, всюду суетились люди, люди, люди, бог знает как зарабатывавшие на жизнь и существовавшие так, как к тому толкали окружавшие их дома и улицы.

В этой обстановке жили, то равнодушно существуя, то опустившись и отчаявшись, портовые грузчики, официанты, уборщицы, прачки и фабричные рабочие. Все они перебивались, насколько ей было известно, на загадочное, мимолетное и изменчивое нечто, именуемое еженедельной получкой.

Вокруг нее всегда царили пьянство, драки, скандалы, болезни и смерть. Приходила полиция и забирала то одного, то другого, вваливались газовщики, домовладельцы и торговцы мебелью, колотили в двери и требовали денег, но не получали их. В свое время появлялся гробовщик, встречаемый громкими воплями и причитаниями, словно жизнь была дороже всего на свете.

Совершенно понятно, что при наблюдении подобной жизни и размышления над ней можно было заключить, что ничего хорошего в такой атмосфере вырасти не может. Что? Цветок, распустившийся на мусорной куче? Именно что и частенько – цветок, которому не суждено распуститься в полную силу. Тем не менее цветок духа может по крайней мере зародиться здесь. А если он сморщится и завянет в подобной зловонной атмосфере – ну, понятное дело, это, наверное, нормально, хотя в реальности вянут не все цветы, рожденные на такой почве. Цветы все-таки тоже бывают разные.

Глядя на Мадлен Кинселлу в возрасте пяти, семи, одиннадцати и даже тринадцати лет, можно было охотно согласиться, что она была своего рода цветком. Разумеется, не гордой и пышной орхидеей или гарденией, но все же цветком. Ее очарование было проще, сдержаннее, менее бросалось в глаза, нежели то, что обычно называют красотой. Она никогда не была ни румяной, ни яркой, ни задорной, ни бойкой и всегда, с самого раннего детства, окружающим казалось, что она прячется по укромным уголкам, стараясь убежать от жизни вокруг и глядя на нее широко раскрытыми кроткими глазами, зачастую полными удивления или страха.

Ее лицо, всегда бледное, правильной овальной формы, было не из тех, что с первого взгляда привлекают внимание. Вся ее красота – голубовато-серые глаза, черные волосы, изящные руки с длинными пальцами – вряд ли могла бы привлечь современных молодых людей из ее мира. Ее стройная гибкая фигура бессознательно принимала грациозные позы. Рядом с грубыми яркими, броскими и бойкими соседскими девушками, которые нравились парням, она была не очень привлекательна, однако в иные моменты, по мере взросления, казалась очень миловидной и даже красивой.

Что тяжелее всего повлияло на ее юность и жизнь в целом – так это атмосфера в семье, бедность и совершенная никчемность родителей. Они были так же бедны, как и соседи, к тому же скандальны, несчастны и мелочны. Лет с семи-восьми она хорошо помнила своего отца: низкорослого, сварливого, вечно пьяного и болтливого, всегда или почти всегда сидевшего без работы. Его одним своим существованием постоянно раздражала вся семья – мать, сестра, брат и сама Мадлен. Единственно, чем он, похоже, был увлечен, так это вечными поисками выпивки.

«Врешь! Врешь! Врешь! Врешь! – Как же хорошо маленькая Мадлен запомнила эти назойливые крики, в каком бы подвале или дыре они ни жили. – Врешь! Не делал я этого! Врешь! Не было меня там!»

Мать, зачастую полупьяная или мрачная от вечных болячек, не отмалчивалась и огрызалась в ответ. Старшие сестра и брат, хорошо к ней относившиеся и такие же забитые, всегда прибегали и куда-то снова убегали, чтобы переждать бурю скандала, а она, робкая и всегда немного напуганная, похоже, считала домашние стычки чем-то само собой разумеющимся и даже обязательным. Мир всегда был для Мадлен суровым, загадочным и непостижимым.

Частенько могло быть и бывало так: «Эй, ты, малявка, сбегай-ка принеси мне пива! Да поживее!»

Она быстро вскакивала, преисполненная страха, бежала в ближайшую грязную пивнушку на углу с банкой или бутылью, сжав в тоненьких пальчиках вверенный ей пяти– или десятицентовик, жадно впитывая глазами все чудеса и радости уличной жизни. Тогда она была еще такой маленькой, что не могла дотянуться до стойки, и ей приходилось принимать помощь хозяина пивной или какого-нибудь посетителя. Затем она терпеливо ждала, пока нальют и подадут пиво, и выслушивала насмешки за малый рост.

Однажды – к счастью, всего лишь раз – трое дрянных мальчишек, знавших, куда она идет и какой затюканный замухрышка ее отец, неспособный показать силу за пределами своей комнаты, силой отняли у нее монетку и убежали. А ей, бедняжке, пришлось в страхе возвращаться домой к отцу, вытирая глаза, ожидая, что тот ударит ее и обругает за то, что она не смогла постоять за себя: «Вот ведь дура какая! Ни к черту ты не годишься, если уж дать отпор сорванцам не можешь!»

От более худшей участи ее спасла тогда лишь грубая ругань оказавшейся трезвой матери. Что же до отнявших у нее монетку мальчишек, им досталась лишь брань и ужасные проклятия, которые никому не причинили вреда.

Примерно такое же существование выпало на долю еще двух членов семьи: ее брата Фрэнка и сестры Тины.

Фрэнк был худощавым и нервным подростком, которого, как и отца, одолевали вспышки гнева и который не желал подчиняться диктату отца. Мадлен помнила, что иногда он возмущался окружающей обстановкой, бранился, ругался и даже грозился уйти из дому. Временами он вел себя довольно мирно: по крайней мере, не желал быть втянутым в отвратительные сцены, которые постоянно закатывал отец.

Когда ему исполнилось лет двенадцать-тринадцать, он нашел себе работу на фабрике тары и какое-то время даже приносил домой всю зарплату. Но частенько он оставался без завтрака или без ужина, а когда отец и мать напивались или ругались, все приходило в такой упадок, что даже при более сильных семейных узах человек с мало-мальским житейским опытом не выдержал бы, и Фрэнк сбежал.

Мать все время жаловалась на прострелы и на то, что не может встать, даже тогда, когда Фрэнк и Тина работали и приносили домой получку целиком или большую ее часть. Если она и поднималась, то лишь для того, чтобы повозиться у кухонной плиты и согреть себе чаю, а потом продолжала жаловаться.

Мадлен с ранних лет неумело и боязливо старалась как-то помочь матери, но не всегда знала, как именно, а мать была или слишком больна, или слишком обижена жизнью, чтобы позволить девочке помочь, будь она в состоянии.

С Тиной произошло то же самое, что и с Фрэнком, только случилось это гораздо раньше.

Когда Мадлен было пять лет, Тине уже исполнилось десять. Это была светловолосая девочка с миловидным улыбчивым лицом и уже где-то работала – вроде в кондитерской – за полтора доллара в неделю. Позже, когда Мадлен было восемь, а Тине тринадцать, старшая сестра устроилась на пуговичную фабрику и зарабатывала три доллара в неделю.

У Мадлен сложилось о Тине какое-то смутное впечатление восхищения пополам со страхом: ей чудилось в сестре что-то бунтарское и смелое, чем она сама никогда не обладала и что не могла описать, поскольку неясно представляла себе жизнь. Она видела лишь Тину, хорошенькую и сильную, прошедшую перед ней от девяти до тринадцати лет, отказывавшуюся бегать отцу за пивом. За это сестра была не раз обругана, поколочена и даже попадала под брошенные в нее предметы. Иногда ей влетало от матери за то, что после работы или воскресным днем частенько стояла на крыльце, глядя на оживленную улицу, или гуляла с другими ребятами, когда мать хотела заставить ее что-то сделать по дому: подмести полы, помыть посуду, прибрать постели или выполнить что-то еще, такое же скучное и нудное.

«Опять ты волосы накручиваешь! Опять ты волосы накручиваешь! Опять ты волосы накручиваешь! – слышала она вопли отца, как только подходила к треснутому зеркалу поправить прическу. – Вечно волосы накручивает перед этим проклятым зеркалом! Если ты сейчас же оттуда не уберешься, я тебя вместе с зеркалом на улицу вышвырну! На кой черт ты волосы накручиваешь? Вот скажи! Зачем? Говори! Что? За каким хреном ты волосы накручиваешь?»

Но Тина ничему не поддавалась, лишь отмалчивалась, а иногда пела и ходила по дому с вызывающим видом. Она одевалась как можно наряднее, словно немногими украшениями пыталась сбросить бремя тяжести окружавшей ее жизни, а все свои вещи всегда прятала от остальных не давая никому к ним даже прикоснуться. Она так возненавидела отца, что, став постарше, в горькие минуты называла его алкашом и дураком.

Тина никогда не была послушной девочкой: отказывалась ходить в церковь или делать какую-то работу по дому, а когда отец с матерью пили или скандалили, убегала из дому и оставалась ночевать у какой-нибудь подружки. Несмотря на все убожество и нищету их жизни, на то, что они часто переезжали с места на место, Тина всегда старалась выглядеть опрятно и нарядно.

Мадлен часто вспоминала клетчатую юбку сестры, где-то добытую, которая ей очень шла, и позолоченную булавку на платье. Тина как-то по-особенному укладывала свои золотистые волосы, что тоже хорошо запомнилось Мадлен, потому что отец всегда сестру за это ругал.

2

Неудивительно, что Мадлен доросла до двенадцати-тринадцати лет, не понимая окружающего мира и не имея каких-либо знаний или умений. Ее пьянчужка мать полностью зависела от нее, потому как отец умер от воспаления легких, а брат и сестра сбежали, чтобы начать свою жизнь.

Сначала Мадлен мало что умела, разве что выполняла мелкую подсобную работу в лавках и мастерских или помогала матери, когда та устраивалась стирать и убирать. Миссис Кинселла иногда нанималась на работу в прачечную, на кухню или на уборку с мытьем окон, если не оставалось денег на жилье, продукты или уголь, но обычно это продолжалось недолго: пристрастие к выпивке вскоре лишало ее заработка.

Мадлен помогала матери на подхвате, пока в тринадцать лет не устроилась на кондитерскую фабрику за три доллара тридцать центов в неделю. Но даже при этом регулярном заработке не было уверенности, что мать добавит достаточно, чтобы хватило на еду и на уголь. Иногда, когда Мадлен работала, мать топила свои горести в бутылке, а вечерами и в выходные награждала Мадлен пустопорожней болтовней, отчего становилось еще больнее, поскольку материальных благ от этого не прибавлялось.

Случалось, девочка просто голодала. Обычно, подвыпив, мать начинала плакать и перечислять свои болячки, что повергало ее боязливую и жалостливую дочь в полнейшее уныние. Сокращение на кондитерской фабрике вновь бросило Мадлен в ряды безработных. Сжалившаяся над несчастной девочкой соседка сказала, что на рождественские праздники в универмаг нужны помощники продавцов. Мадлен пошла устраиваться, но к тому времени так обносилась, что с ней даже и разговаривать не стали.

Потом владелец ресторана по соседству взял ее мать и Мадлен в посудомойки, но вскоре ему пришлось уволить мать, хотя девочку и желал бы оставить. Однако из-за жутких приставаний повара той пришлось бежать, даже не получив причитавшихся ей денег. Потом она смогла устроиться служанкой в дом, где они с матерью когда-то убирались.

Те, кому хоть что-то известно о работе прислуги, знают, насколько эта жизнь однообразна и беспросветна. Где бы Мадлен ни работала служанкой – а какое-то время работы получше ей найти не удавалось, – ее главным местом обитания была кухня или каморка под крышей. Там она и должна была постоянно оставаться, если не работала где-то еще или не навещала мать. Ее мир состоял из кастрюль, сковородок, чистки, уборки и застилки чужих кроватей. Если ее хотел видеть кто-то, кроме матери (что случалось редко), ему или ей можно было пройти только на кухню, мрачную и неуютную.

Мадлен вскоре убедилась, что у нее нет никаких прав. Утром ей надо было подняться раньше всех, даже если накануне она работала допоздна, сначала подать завтрак хозяевам, а потом уж поесть самой – что осталось. Далее следовало подметание полов и уборка. В одном доме, где она служила, когда ей шел пятнадцатый год, хозяин так домогался ее, когда жены не было рядом, что пришлось уволиться. В другом доме это был хозяйский сын. К тому времени она уже стала привлекательной, но ни в коей мере не красивой или дерзкой.

Но где бы ни была и что бы ни делала, Мадлен постоянно думала о матери, Тине, Фрэнке и отце, о мрачной нужде, ошибках и пороках, которые, похоже, всецело ими повелевали. Она больше никогда не видела ни брата, ни сестру. Она знала (благодаря чувствительности и отзывчивости, от которых было не избавиться), что мать останется с ней до конца своих дней, если Мадлен не сбежит, как ее брат и сестра.

А мать с каждым днем была все сварливее, все меньше могла сдерживаться и думать о чем-то ином, кроме себя, но как бы эгоистично себя ни вела, Мадлен все время думала, какая тяжелая ей выпала доля. Нигде в силу своего пристрастия она долго не задерживалась и тогда снова и снова разыскивала Мадлен и просила разрешения с ней повидаться. Естественно, ее поношенное платье, истертая шаль и измятая шляпка вызывали отвращение в любом приличном доме. Как только Мадлен встречалась с матерью, та сразу же начинала стенать о своей беспросветной нужде: «Господи, у меня даже масла нет, дров совсем не осталось! – Или хлеба, мяса, но никогда – выпивки. – Ты же не позволишь бедной матери мерзнуть и голодать, ведь нет? Вот молодчина! Дай мне пятьдесят центов, дорогуша, если есть, или двадцать пять, и я долго тебя не потревожу. Хоть десять, если больше нету. Бог тебя вознаградит. Завтра я обязательно устроюсь на работу. Вот молодец дочка, никогда не даст матери уйти с пустыми руками!»

Раздираемая стыдом и жалостью, дочь отрывала от себя то немногое, что у нее оставалось, дрожа от страха, что от этой надоедливой старухи у нее возникнут неприятности. Потом мать уходила, нередко шатаясь уже под хмельком, и исчезала, а какой-нибудь бдительный слуга, заметив это, наушничал хозяйке, которой, конечно же, не хотелось, чтобы старуха появлялась у нее в доме, о чем она немедленно говорила Мадлен или же из соображений практичности просто увольняла ее.

Вот так от четырнадцати до шестнадцати лет Мадлен переходила из дома в дом, из лавки в лавку, всегда тщетно надеясь, что уж на этот раз мать, может, и оставит ее в покое.

В то же самое время жизнь, бурлящая в юной крови, манила все больше – та красивая, настоящая жизнь, что сулила все, но пока не дала ничего. Маленькие радости существования, самые примитивные украшения и незатейливая одежда – то, чем довольствуется юность в своем потаенном желании нравиться, – все это приобрело в глазах Мадлен не соответствующее своей истинной ценности значение. Да, она вступила в возраст, когда юность начинает радостно распевать и когда перекликаются мысль с мыслью, цвет с цветом, мечта с мечтой. Ее коснулись посулы большой жизни.

А потом, естественно, появилась любовь в образе довольно искушенного юноши из совсем иного мира, нежели тот, в котором обитала она, принявшегося от нечего делать ухаживать за Мадлен. Это был симпатичный сынок небедного бакалейщика, торговавшего по соседству с тем местом, где она работала: розовощекий, белокурый, голубоглазый; его самодовольства хватило бы на десятерых. Он от скуки заинтересовался скромной миловидной девушкой.

«Ой, а я вчера видел, как вы мыли окна!» – говорил он с сияющей обаятельной улыбкой, или же: «Вы, наверное, живете где-то на Блейк-стрит. Я иногда вижу, как вы ходите в ту сторону».

Мадлен застенчиво соглашалась, что это так. Как же чудесно, что ею интересуется такой эффектный парень.

По вечерам, да и в любое время, такому смышленому и сметливому молодому человеку было легко высмотреть скромную девушку в оживленной толпе, где она иногда появлялась с поручениями или шла навестить мать в ее убогой каморке, и попросить потом разрешения зайти к ней. Или, получив отказ, поскольку убогость каморки матери не уступала убогости самой пожилой женщины, настаивать, что в воскресенье было бы просто великолепно съездить на один из ярко украшенных шумных пляжей, куда он обычно любит ездить на машине в компании ребят и девчонок.

Одна поездка в страну чудес, один поход в танцзал, где музыка звучала в такт волнам и где он изо всех сил учил ее танцевать, один ужин в шумном аляповатом ресторане, где царят искрометные удовольствия, и надежда расцвела новыми яркими красками, и в ее юном уме поселилась мечта о счастье – казалось, вполне достижимом. Мир стал лучше, чем ей думалось, или его можно было таким сделать, и не все люди дрались и орали друг на друга. Оказывается, была еще и нежность, и теплые ласковые слова.

Однако столь искушенный молодой человек действовал с девицами умело: быстро и напрямик. Его склад ума был таков, что в женщинах он находил лишь свежесть и мимолетную прелесть – то, что можно сорвать и вскоре выбросить. Он принадлежал к той породе людей, которые находят счастье в бурной юности, когда можно похитить чужую юность, юность тех, чья жизнь скучна и бледна настолько, что они готовы отдать что угодно взамен на несколько добрых слов, на небольшую перемену обстановки, на возможность побыть в обществе тех, кто опытнее и сильнее.

И одной из таких была Мадлен.

Никогда ничего не видевшая и не имевшая в жизни, она при одной мысли о красивом юноше, достаточно опытном, чтобы показать ей жизнь, о которой она и мечтать не смела, провести сквозь множество красок и огней, уверить ее в том, что она достойна гораздо большего, пусть и не сразу, доверилась ему, тому, кто заслуживал веры меньше всего. Чтобы добиться своего, он даже поговаривал о скорой женитьбе, что любовь должна быть щедрой и доверчивой, а затем…

3

Детектив Амундсен, с ястребиной бдительностью патрулировавший район Четырнадцатой К-стрит и Блейк-стрит, где одно время жила Мадлен, начал интересоваться новым лицом, показавшимся ему немного подозрительным.

Несколько дней в разное время он видел девушку, то кравшуюся, то дерзко шагавшую по району, сама атмосфера которого была далека от таких понятий, как «добродетель» и «благопристойность». Конечно, он еще не видел, чтобы она с кем-нибудь заговаривала, а в ее взгляде и манерах и намека не было на то, что сможет заговорить.

И все же… с уверенностью в своем служении закону и многолетнем опыте ловли преступников, детектив незаметно шел за девушкой, подмечая, куда она направляется, где пугливо задерживается, а потом возвращается восвояси. На вид ей было не больше семнадцати.

Он поправил воротник и галстук, после чего решил применить свои навыки.

– Прошу прощения, мисс. Прогуляться вышли? Я вот тоже. Не позволите вас немножко проводить? Может, куда-нибудь зайдем и что-нибудь выпьем? Я работаю тут, в автосалоне на Грей-стрит, и у меня сегодня выходной. Вы живете где-то рядом?

Мадлен окинула незнакомца беспокойным взглядом. С того дня, как ее бросил молодцеватый возлюбленный, после перенесенной болезни, но не желая признаваться в этом вечно пьяной матери и уж тем более просить ее о помощи, она безуспешно старалась найти работу. Она находилась в крайней нужде, расходы росли, и ее ухудшающееся положение вкупе с заботой о матери просто вынудили ее, в чем она после долгих терзаний наконец убедилась, заняться этим неприглядным ремеслом – по крайней мере на время. Уличная девица, как-то увидев ее бесцельно слонявшейся и плачущей, взяла под свое крыло и показала ей, как надо работать, после того, как несколько недель фактически содержала ее.

Ее искусственно, но безжалостным криминальным образом избавили от бремени, которого она так боялась, затем обучили работе на улице, пока она не найдет себе новую опору в жизни. Бедняжке Мадлен невероятно трудно было привыкнуть к такого рода промыслу. Душой она была совсем не там. Она и вправду не намеревалась в нем задерживаться, это была просто временная мера, порожденная страхом и тупым отчаянием.

Но ни детектив Амундсен, ни сам закон не готовы были этому поверить. Для сыщика она была такой же никчемной, как множество других увядших цветов, так и не понятых безжалостной и лицемерной толпой обывателей.

В кафе неподалеку Мадлен слушала его разговоры о том, что у него есть номер в соседней гостинице или что он может его снять. Проклиная судьбу, заставившую ее принимать подобные милости, полная решимости навсегда оставить это жалкое поприще и обрести в жизни нечто лучшее, она пошла с ним.

Затем наступило жуткое осознание того, что он блюститель закона, циничный, полный отвращения к подобным ей, ухмылявшийся, глядя на ее слезы и выслушивая оправдания. Ему было совершенно наплевать на то, что она такая юная и едва ли уже закоренелая преступница, какой он ее выставлял. Мадлен пришлось идти за ним в ближайший полицейский участок, а он кивал коллегам на нее и задерживался, чтобы рассказать, какова его самая свежая добыча.

Затем последовала регистрация под вымышленным именем (настоящее она называть не хотела), проведенная бесцеремонно таращившимся на нее сержантом. Потом – камера с деревянной скамьей, первая в ее жизни, обыскавшая ее дородная женщина, поездка куда-то в закрытом фургоне и обычная быстрая и обескураживающая процедура обвинения судьей с холодным и пугающим взглядом.

«Нелли Фитцпатрик, детектив Амундсен, восьмой полицейский округ».

Подруга, что обучала Мадлен работе на улице, предупреждала, что в случае поимки и ареста ей может светить несколько месяцев заключения в каком-нибудь заведении, карательную и исправительную функцию которого она не совсем понимала. Твердо она усвоила одно: это означает лишение свободы и тех немногих жалких вещей, которые она могла назвать своими. И вот Мадлен оказалась в тисках закона, и защитить и спасти ее некому.

Показания полицейского были такими же, как и в сотнях других случаев: он обходил территорию, а она, как всегда, стала к нему приставать.

Поскольку никаких других законных вариантов не было, ее взяли под стражу до вынесения приговора. Следствие доказало, как и следовало было ожидать, что ее жизнь станет лучше после применения к ней исправительных мер. Мадлен никогда не учили ничему стоящему. Ее мать является недееспособной пьяницей. Лучше всего для нее будет провести несколько месяцев в заведении, где девушку обучат какому-нибудь ремеслу.

И вот на срок в один год Мадлен передали на попечение сестринской общины Доброго Пастыря.

4

Холодные серые стены этого заведения возвышались над одним из самых унылых и невзрачных районов города. Его северный фасад выходил на мощенный камнем двор, за которым виднелись стремительные потоки залива и маяк; к востоку – камни и река, неприютные воды которой кишели крикливыми чайками и оглашались ревом сирен бесконечно курсирующих кораблей; к югу – унылые угольные склады, вагонные депо и коробки жилых домов.

Два раза в неделю в плотно закупоренном фургоне, похожем на цирковую кибитку с дырками для воздуха в потолке, привозили приговоренных к исправительным работам преступников: детей, к которым относилась Мадлен, девушек, от восемнадцати до тридцати, женщин – от тридцати до пятидесяти, и стариков – от пятидесяти и старше. Внутри фургона, вдоль стен, стояли голые жесткие скамьи. Там сидела угрюмая старуха, представительница городского управления по контролю за исправительными учреждениями, а также полицейский такой невероятной комплекции, что от одного его вида возникал вопрос: зачем столько ненужного багажа? Для развлечения в опостылевшие служебные часы он вытирал огромный рот красной волосатой ручищей и блаженно вспоминал былые дни.

Самим заведением управляли мать-настоятельница и тридцать монахинь, все из вышеупомянутой общины, все большие специалисты в своих областях: стирке, готовке, закупках, плетении кружев, учительстве и в других хозяйственных делах.

Внутри заведения находились раздельные крылья, или сектора, каждый для вышеупомянутых групп. У каждой из этих групп были свои мастерские, столовая, спальни и игровые комнаты. Объединяло их одно: ежедневные, а частенько дважды или трижды в день богослужения в большой часовне с высоким потолком, росписями, алтарем и кадилами. Тонкий высокий шпиль часовни, увенчанный крестом, был виден из окон почти всех мастерских. Служились заутрени, обедни и вечерни, иногда всенощные по праздникам и дополнительные службы. Для набожных они были утешением, для неверующих – иногда утомительными и нудными.

Изо дня в день – в часы работы и во время однообразного отдыха – над всеми нависала мрачная тень довлеющего закона, карающая десница которого ощущалась во всем: в распорядке дня, в благопристойности и если не в наказании, то по крайней мере в раболепии духа, именующемся там покаянием. Пусть голоса монахинь звучали тихо, шаги были бесшумными, обращение вежливым, разговоры ласковыми, речи убедительными и полными сочувствия – на всем этом лежала тень силы, которая могла вернуть любую из исправляемых в жесткие руки полиции и предать жестокому, неотвратимому и неумолимому суду.

Все это убеждало преступниц или их жертв, в каком бы настроении они ни находились, и успокаивало в моменты буйства гораздо лучше, нежели недовольные и укоризненные взгляды. Как бы они ни старались, им всегда приходилось помнить, что поместил их сюда и против их воли удерживает здесь закон. То, что тут царили мир, порядок, доброта и гармония, было неплохо, иногда утешало, однако жизнь здесь всегда была двойственной: власть закона сочеталась с ласковыми, призывными и сладкозвучными увещеваниями монахинь.

Но для неопытной и неразумной девочки, какой попала сюда Мадлен, все это в то время означало только одно: грубую, жесткую, равнодушную и непримиримую силу закона или жизни, которые, казалось, никогда не спросят, как или почему, а лишь начнут безжалостно наказывать и карать. Словно перепуганный зверек перед жестоким опасным врагом, она могла лишь думать о том, как бы забиться в какой-нибудь темный угол, найти там крохотное и незаметное убежище, куда никогда не сможет вторгнуться дикий и безжалостный мир.

И большинство сестер, особенно те, кому она напрямую подчинялась, понимали направления ее мыслей и настроений. Они знали, что она чувствует, ведь не зря за долгие годы через их руки прошло много подобных ей. И хотя закон был суров, они искренне заботились о ней. Пока она выказывала послушание, оставалось только одно: ее беспокойный, возмущенный, окоченевший и, возможно, жестоко пораненный разум каким-то образом освободить от слепой веры в изначальную несправедливость жизни. Ее, еще такую юную и нежную, нужно было во что бы то ни стало заставить почувствовать, во что они и сами были готовы поверить, что не все так плохо, не все пути для нее закрыты и что не все силы в мире темные и злобные.

Для многих подобных Мадлен это была надежда на то, что они найдут в себе силы и способности выйти в жизнь, возможно, даже лучшую, чем они когда-либо себе представляли.

5

Например, сестра Агнес, заправлявшая мастерской по пошиву блузок, расположенной в безукоризненно чистом, но похожем на сарай мрачном помещении, где стояли сотни швейных машинок, была из тех, кто прожил не очень счастливую жизнь.

Вернувшись в восемнадцать лет после смерти отца из монастыря, где училась вдали от атмосферы дома, которую сам отец называл нездоровой, она увидела мать, светскую даму, ведущую такой образ жизни, который дочь едва ли могла понять, не говоря уж о том, чтобы принять. Испорченность, лживость и эгоистичная праздность быстро стали ей отвратительны, как стали отвратительны улицы для Мадлен.

Разочаровавшись, она очень скоро почувствовала, что не может выносить подобную жизнь, и, убежав из дому, сначала пыталась устроиться в мире, предлагавшем скудный заработок и бедное существование тем, кто не способен на грубые и подчас бесстыдные действия, затем, измученная мытарствами, вернулась в монастырь, где ее учили, и попросила там служения. Тамошняя жизнь ей показалась слишком простой после выпавших на ее долю суровых трудностей, и она попросила, чтобы ее перевели в общину Доброго Пастыря. Просьбу ее удовлетворили, и в этом заведении она впервые увидела обязанности и возможности, соответствовавшие ее идеалам.

Вот и у матери-настоятельницы, сестры Бертона, которая часто заходила в комнаты и расспрашивала о прежней жизни обитательниц, была схожая судьба, только более печальная. Будучи дочерью обувщика, она стала свидетельницей разорения отца, смерти матери от чахотки, пьянства и гульбы любимого брата, который тоже заболел и умер. Смерть отца, которому она посвятила столько лет, и крах собственных надежд на истинную любовь повергли ее в печаль. Она захотела постричься в монахини в надежде, что жизнь в обители станет полезной, чего бы она вряд ли добилась за пределами общины.

Она находила огромное утешение в том, что можно что-то или кого-то полюбить, и отраду оттого, что благодаря ее стараниям чьи-то жизни смогли встать на лучшую стезю. С этими мыслями она ежедневно вставала и работала, отдавая всю себя тем несчастным, вверенным ее попечению, обходя тесные клетушки, следя за тем, чтобы обязанности их были не слишком тяжелыми, чтобы надежды и чаяния, где они еще оставались, не были обмануты.

Поначалу Мадлен казался странным и непривычным строгий вид монахинь, а также надетый на нее серый бумажный передник, темно-серое шерстяное платье, простые грубые башмаки. Подъем в половине седьмого утра, служба, потом завтрак в восемь, работа с половины девятого до половины первого, обед в половине первого и ужин в шесть, молитва в половине пятого, простые игры с другими девушками с пяти до шести и с семи до девяти, затем звучал звонок к отбою, и надо было уходить в общую спальню с маленькими белыми железными кроватями в несколько рядов, освещенную небольшими свечами или лампадками под образами. Все это походило на какую-то кару, наказание, еще более тягостное оттого, что это странным образом помыкало ею, чего она не искала в жизни и что не сразу приняла.

К тому же Мадлен не покидала мысль, что ей суждено еще более суровое наказание, которое может постигнуть ее из-за каких-нибудь неизбежных ошибок. Жизнь всегда так с ней обходилась. Но здесь, в монастыре, со временем оказалось, что не все так плохо.

Большая швейная мастерская с сотней машинок и высокими окнами, откуда открывался безотрадный вид на лежавшие к югу угольные склады и реку с суденышками, стала казаться Мадлен не такой уж и мрачной. Чистые светлые окна, натертые самими исправницами до блеска полы и стены, монахини, не брезговавшие их работой, и одеяния сестер, их отороченные белым чепцы, черные платья и позвякивающие четки, их тихие шаги и негромкие разговоры – все это производило на Мадлен огромное впечатление.

Ее никто никогда не ругал, если она с первого раза не все понимала, ей лишь медленно и терпеливо объясняли самые простые вещи, сами по себе нетрудные. Кроме обычной работы, надо было ходить строем, скрестив руки на груди и подняв голову, стоять на коленях во время службы и при вознесении молитв до и после еды, при подъеме и перед отбоем, при благовесте утром, в полдень и вечером. Это не было притеснением и вскоре даже начало ей нравиться.

Обитавшие вместе с ней девушки сперва держались замкнуто, молчаливо и холодно, погруженные в свой мир прошлых событий, связей и отношений. Однако оказавшись бок о бок за работой, за столом, на молитве, на отдыхе, они не могли понемногу не завязать нечто похожее на дружбу, приведшую в итоге к доверительным разговорам.

Молодая девушка по имени Виола Петтерс, сидевшая справа от Мадлен в швейной мастерской, бойкая и веселая хрупкая блондинка, хоть и перенесла много того, что можно назвать невзгодами, но все же сохранила интерес к жизни.

Постепенно, сидя вместе за работой, они сблизились. Виола призналась, что ее отец, не состоявший в профсоюзе маляр, всегда хорошо зарабатывал, когда мог раздобыть работу, но плохо распоряжался деньгами. Мать ее сильно болела, детей было много, и жили они очень бедно.

Виола сначала работала на заводе тары, где ей удавалось зарабатывать три доллара или меньше на сдельщине – «склейке углов», как она ее называла. Как-то раз, когда ее обругали и даже вышвырнули из-за стола, потому что она что-то напортачила, она взяла и уволилась. Отец, в свою очередь, стал ругать ее за «гордость», и тогда она нашла работу в магазине фиксированных цен за три доллара в неделю плюс один процент комиссии с продаж, что составляло даже меньше доллара. Потом она перешла на работу получше, в универмаг за пять долларов в неделю, и там наконец встретила симпатичного парня, который принес ей столько бед.

Он работал водителем такси, и, когда был на смене, всегда имел в своем распоряжении машину, вот только на смену он выходил очень редко. Хотя он довольно скоро на ней женился, но должным образом жену не содержал, а вскоре после свадьбы его и вовсе арестовали и вместе с двумя подельниками обвинили в угоне и продаже чужого автомобиля. После нескольких месяцев предварительного заключения его приговорили к трем годам тюрьмы.

Все это время он ждал от нее помощи, требовал, чтобы она добывала деньги, о которых и не мечтала, причем любыми способами, умолял, разве что не приказывал, но она по-прежнему его любила. И вот, когда она добывала деньги тем самым способом, ее схватила полиция и направила сюда, как и Мадлен, вот только она никому не рассказывала, даже Мадлен, что полиция так и не узнала, что одним из предложенных ее возлюбленным способов было воровство.

– Только, знаешь, мне плевать, – шепотом закончила она свой рассказ, когда они работали. – В любом случае он был добрый, когда у нас была работа. Он был от меня без ума, ему нравилось водить меня на танцы, в рестораны и в кино, когда он был при деньгах. Да, вот это были времена! А если он захочет, чтобы я к нему вернулась, когда его выпустят, я обязательно вернусь. Вот ты бы послушала, что тут девчонки говорят!

И вот наконец и Мадлен пришлось рассказать свою историю.

Были и другие девушки, которые, после того как лед недоверия был сломлен, охотно делились рассказами о своей жизни – грустной, неудачной и полной мучений. И иногда, когда Мадлен просто слушала эти откровения, в ней снова возрождалось былое чувство веры и интереса к жизни. Истории эти были плохими, но очень жизненными. Ведь, несмотря на несчастливое начало жизни, на грязь, которая с ранних пор помимо их воли окружала ее подружек везде и всюду, откуда почти все из них старались выбраться, они сохранили веру и волю к жизни.

Для всех, очевидно, только любовь была путеводной звездой, но стала проклятием. Они в большинстве своем думали о радостях, которые обретут, соединив свою жизнь с любимым или вырвавшись в свободный мир, возможно, снова найдя работу, по крайней мере, оказавшись рядышком с красотой и радостями жизни, какими они их понимали.

И вот мало-помалу крушение надежд и мечтаний все больше отдалялось от Мадлен, стихала боль от страшного позора и утраты иллюзий. Монотонная размеренность этой суровой жизни, какой бы равнодушной к девушке та ни казалась, успокаивала ее безопасностью и отстраненностью от внешнего мира. Ежедневно, просыпаясь в утренней тиши своей спаленки, повторяя заученные молитвы, молча шагая в часовню, на завтрак и на работу, не слишком шумно играя и, наконец, снова возвращаясь тем же размеренным порядком в кровать, Мадлен успокаивалась и постепенно исцелялась.

И все же – а может быть, и из-за этого – она не могла совсем не думать о лязгающем и грохочущем мире за пределами обители. Он принес ей мрак и боль, но он был живым, пусть даже грубым и жестоким. Ярко освещенные вечерние улицы! Автомобили! Большой танцзал у берегов огромного синего моря, где ее учили танцевать! Стершиеся ощущения от прикосновений рук ее неверного возлюбленного, его поцелуи, такие мимолетные! Где он теперь в том огромном непонятном мире? С кем? Какая она? Наскучит ли она ему так же скоро, как Мадлен? Так же ли он ее обижает? Где Тина? Фрэнк? Мать? Что с ней сталось? Она ничегошеньки о ней не знала.

Через некоторое время, почувствовав искреннюю, полную веры и терпения натуру, Мадлен, расплакавшись на плече сестры Агнес, поведала ей все о себе и своих близких, и та пообещала разузнать, что только сможет. Однако выяснив, что мать Мадлен определили в работный дом, монахиня решила, что лучше всего будет пока что промолчать. Мадлен довольно быстро найдет ее, вернувшись в большой мир. Зачем сейчас омрачать вновь нарождающийся интерес к жизни столь постыдным воспоминанием?

6

И вот в назначенный срок Мадлен снова отправили в большой мир с воспоминаниями о прошлом. Теперь она была не столь слабо оснащена для противостояния судьбе, как прежде, но все же ввиду своего характера не очень-то готова к жизненной борьбе.

После множества благочестивых и мудрых наставлений о ловушках и капканах мирской жизни Мадлен в сопровождении закутанной в черное монахини препроводили в одну высоконравственную и набожную семью, чья строгая приверженность религиозным устоям должна была послужить девушке идеальным примером. Мадлен снова оказалась предоставленной самой себе и обязанной выполнять уже знакомую работу, потому как монахини в своих истовых стремлениях не могли найти для своих подопечных ничего лучшего, чем места прислуги. В обучении и воспитании они не поднимались выше теории морали, требующей не столько умения, сколько веры и слепого повиновения.

Здесь, как и в исправительном заведении, в самом воздухе витала и окружала ее, словно аура, идея религии и веры, хотя сама Мадлен пока не была готова ее принять и никогда всерьез над ней не задумывалась.

Здесь, как и в заведении, повсюду висели образки или цветные картинки святых с обрамленными звездами или коронами ликами, с руками, держащими скипетры или лилии, в одеяниях, изящно ниспадавших вниз и выполненных в белых, синих, розовых и золотистых цветах. Лики у них были ясные, глаза добрые и полные мысли, однако для Мадлен они по-прежнему были лишь картинками – красивыми и изящными, даже успокаивающими душу, но они находились так далеко от современной действительности, что были для нее лишь немногим больше, чем красивые рисунки.

В огромной церкви, которую они посещали и куда уговорили ходить и Мадлен, было еще больше таких же озаренных свечами образов святых, каноны и алтари были окружены большим и малым количеством свечей, на которые она обычно смотрела с удивлением и восторгом. Облачения священников и прислужников, бело-золотые и красно-золотые ризы, епитрахили, золотые и серебряные кресты, кубки и чаши наполняли благоговением ее душу, наивную и впечатлительную, не убеждая ее в вездесущности высших сил, о чьем значении или смысле она не могла догадываться. Бог, Бог, Бог – она слышала о нем, о крестных муках и искупительной жертве Господа Иисуса Христа.

И здесь, как и там, молчание, порядок, чистота, размеренность и простота поражали ум Мадлен и были никак не похожи на ее прежнюю жизнь.

Раньше она не знала и не ощущала значимости всего этого. Теперь же день за днем в ее душе, пусть и негромко, начинали отзываться даже самые простые звуки: как падают капли воды или тикают настенные часы. Однообразная рутина, привычность и блеск огромной, довлеющей над миром религии произвели на нее глубокое впечатление.

И все же, несмотря на периодические визиты из отдела надзора или кого-то из монахинь, Мадлен не только разрешалось, но и необходимо было строить свою жизнь в меру своих сил и жить на то, что она могла заработать. Несмотря на молитвы и внушения монахинь, жизнь была по-прежнему нелегкой и жесткой. Похоже, она мало соотносилась с религией. Вопреки наставлениям церкви, семья, в которой она работала, видела в своих благочестивых обязательствах лишь то, что Мадлен нужно давать кров и кормить согласно ее полезности для хозяев. Если ей хотелось жить лучше, необходимость чего она очень скоро поняла, нужно было самой научиться тому, чего она сейчас не умела. И она хорошо понимала, что если научится чему-то большему, то здесь станет не нужна. В то же время, если проведенные в заведении месяцы и вернули Мадлен к стремлению к лучшей жизни, то внешний мир, удовольствия и надежды, манил к себе столь же настойчиво и мощно, как и прежде.

Но как этого добиться? Как? Вот в чем была главная проблема. Мадлен была не из тех, кто отважен, изобретателен и способен в одиночку изменить свою жизнь к лучшему. Сколько бы она ни думала и ни пыталась, ей казалось, что только любовь и нежная забота любящего человека способны разрешить все ее жизненные трудности.

Но даже если и так, то где найти эту спасительную идеальную любовь? Да, она совершила ошибку, которую придется признать при развитии любых честных отношений. И что дальше? Простит ли ее любовь, сохранится ли восхищение? Любовь, любовь, любовь, мир и покой размеренной и счастливой семейной жизни, которую, как казалось Мадлен, она видела у других. Как же ярко она сверкала – словно путеводная звезда.

И тут снова появилась мать.

Вскоре после выхода из заведения полное одиночество, чувство дочернего долга и жалость заставили Мадлен разыскать мать, чтобы снова создать для себя какое-то подобие дома, каким бы убогим он ни был. «У нее никого, кроме меня, нет», – твердила себе Мадлен. По крайней мере, в ее полной одиночества жизни мать могла выслушать, поговорить с ней и пожалеть. Пусть даже она и станет клянчить, ей будет хотя бы куда возвращаться.

В один из выходных Мадлен пошла на их последнюю квартиру и узнала, что мать определили в «Остров», но она оттуда вернулась, после чего ее отправили на ферму с проживанием для бедняков. После неудачных поисков мать в конце концов сама нашла Мадлен и снова стала для нее обузой до самой своей смерти чуть более года спустя.

Тем временем жизнь продолжала неустанно манить Мадлен, поскольку она по-прежнему была полна надежд и неиссякаемого молодого задора.

Как-то раз, еще до выхода из заведения, где они вместе работали, Виола Петтерс сказала ей в порыве откровенности: «Хотелось бы с тобой встретиться, как только мы отсюда выберемся. Только без толку писать мне сюда: не верю я, что они что-то мне передадут. Не верю я, чтобы они хотели, чтобы мы с тобой дружили. Не верю я, что они любят меня так же, как и тебя. Но все же напиши, куда бы тебя ни занесло, мне по адресу… – И она назвала свой адрес. – Когда выйду, заберу письмо».

Она заверила Мадлен, что обязательно найдет хорошее место, как только избавится от опеки сестер, а потом, если получится, может, найдет что-то подходящее и для Мадлен.

Частенько в невеселые дни после освобождения Мадлен думала о своей подружке, и, очень желая хоть как-то устроиться, наконец написала Виоле, и та вскоре ответила предложением увидеться.

Но, как оказалось, Виола ничем не могла ей помочь в новой жизни. Она, как выяснила Мадлен, работала в компании, занимавшейся ремеслом, которого Мадлен твердо пообещала себе избегать. Виола жила в собственной квартире, чего у Мадлен никогда не было, но ее способ добывания денег Мадлен принять не смогла.

Однако в ее собственной жизни, состоявшей из перемещений с одного места на другое, из магазина на фабрику в надежде на лучшую долю, тоже не было ничего хорошего. Работая день за днем, Мадлен все яснее осознавала, что грубая работа, которой она занималась, ничего хорошего ей не сулит. Мать к тому времени умерла, и ей было как никогда одиноко. За несколько лет, в течение которых она трудилась, ведя полунищенскую жизнь, Мадлен только и делала, что мечтала о большой любви и том, что она могла бы ей дать: тепло заботливой руки, прибежище любящего сердца.

И вот, во второй раз за ее недолгую жизнь, к ней пришла любовь – или ей так казалось, – по крайней мере, сердцем она в это верила.

К тому времени своими усилиями она добилась места продавщицы в большом универмаге с зарплатой семь долларов в неделю, на которые она пыталась прожить. И вот однажды среди покупателей появился один из обходительных и искусных мастеров жить, кое-как выкручиваясь, красавчик, для которых женщины – добыча, которую ловят на приманку из лихо закрученных усов и тщательно уложенных напомаженных волос. Одет он был безукоризненно: его костюм и туфли сверкали новизной, будоража обыденный и будничный мир. Его манеры и взгляд несли в себе привлекательность и то обаяние, которые в полной мере может оценить только женское сердце, не искушенное в блестках внешней мишуры.

Да, привычное изящество ищущего развлечения мужчины, его назойливая и пустая вежливость, блеск глаз и кожи, пошлый полусветский шик, которых она никогда раньше не видела в своем узеньком мирке, сыграли решающую роль, чтобы привлечь ее внимание и поразить воображение.

Он наклонился над прилавком, рассматривая бумагу и карандаши, которые она продавала, вежливо узнавал цены, расспрашивал ее о работе, лукаво улыбался и всем своим видом демонстрировал, что она та, к кому он может проявить живейший интерес. В то же время ее потянуло к нему каким-то животным магнетизмом, природу которого она так же не могла постичь, как природу палки или камня.

Вот он, один из многих, красивый обаятельный мужчина, заинтересовавшийся ею и ее жизнью. Набриолиненные курчавые волосы превратились в корону божества, усы и острый хищный нос стали воплощением изящества. Даже движения мускулистых и цепких рук казались музыкальными и ритмичными. Мадлен едва почувствовала очарование его совершенства, как он ушел, однако назавтра снова вернулся и держался с еще более вкрадчивой развязностью.

В следующий раз он откровенно заявил, что она очень ему понравилась, и они должны стать друзьями. Как-то раз во время обеденного перерыва он дождался ее и повел в шикарный ресторан, о котором она и мечтать не могла, а в другой раз повез ужинать.

Он уверял Мадлен, что она красивая и чудесная. Ее нежная, как цветок, жизнь понапрасну пропадает на черной работе. Она должна выйти за него замуж и забыть все трудности и невзгоды. Он представлялся ей тем счастливцем, кто ухватил фортуну за хвост и зарабатывает много, очень много денег. Он даже пообещал вывозить ее за город, да что за город – в разные места, где они увидят много интересного.

Что же до ее прошлой жизни, о подробностях которой она почти всегда умалчивала, то она, казалось, его и вовсе не интересовала. Не было ее вины в том, что в прошлом ей жилось так плохо…

Любовь, любовь, любовь! Старая история. Наконец, в порыве любви и восхищения, она поведала ему о своей огромной ошибке, что на несколько минут повергло его в мрачные раздумья, после чего он покровительственно произнес, что это совершенно неважно, потому что это была случайная детская ошибка. А затем последовал один из скоропалительных и явно необдуманных брачных союзов, сплошь и рядом случавшихся среди униженных бедняков, движимых стремлением к самосохранению. Нашли какого-то священника, чья вера в моральные устои, похоже, сделала это брак идеальным. Дальше – комната в дешевом пансионе и новая лучшая жизнь, где все начнется с чистого листа.

7

Тем, кому знакомы наглые и беспощадные повадки известного типа ястреба из преисподней, который выхватывает птенцов из гнезда и мышат с полей, считает жизнь лишь местом для охоты, где можно подмять под себя всех, кто физически или морально слабее, данное описание не покажется ни надуманным, ни ущербным. Ловцы чувственных наслаждений, меняющие женщин как перчатки, они ведут беспечную и достойную осуждения жизнь, и их жертвы могут засвидетельствовать, что какое-то время, находясь на их попечении или в их плену, они были вполне счастливы.

Так произошло и с Мадлен и ее возлюбленным. В ее естественных, пусть и неловких попытках создать домашний уют для совместной жизни и построить будущее, которое они разделят друг с другом, вызывали у него лишь снисходительную усмешку. Он считал это пустяками, в то время как для нее словно отворились небеса и она увидела новый мир. Пусть не теперь, не сразу, немного позже – поскольку новоиспеченный муж уже жаловался на обстоятельства, мешающие ему работать, – они объединят усилия, чтобы вместе создать себе лучшую жизнь, которая вскоре наступит в их доме, в их счастливом семейном гнезде. Мадлен даже задумывалась о детях.

Ее совершенно не шокировал тот факт, что муж жалуется на временные трудности, из-за которых им необходимо теперь считать каждый грош, и что на время, пока он не разберется с делами, ей нужно найти какую-нибудь подходящую работу, где она будет получать побольше.

И вправду для нее было неописуемой радостью пойти работать для любимого, ведь наконец она встретила любовь, великую спасительницу от всех земных невзгод, сметающую все непреодолимые преграды. Даже теперь любовь заставила ее жизнь снова распуститься, как цветок. Настал конец одиночеству и давящему равнодушию огромного моря жизни.

Однако, как и в первый раз, пробуждение от прекрасного сна было стремительным и обескураживающим. Уяснив, что она без памяти влюблена в него, восхищается его красотой, а его низкая подлая душонка стала для нее смыслом всей жизни, ему стало куда легче заверять ее, а вскоре и вовсе настаивать, что самый легкий и быстрый способ зарабатывать деньги (способ, к несчастью, ей уже знакомый) – есть наискорейший путь к разрешению всех свалившихся на него огромных неприятностей. Оказалось достаточно обычных россказней о грозящей катастрофе, внезапном проигрыше в карты, который может привести к тюремному заключению и вынужденной разлуке.

Он очень быстро заболтал ее сказками о том, как женщины выручили многих его друзей, оказавшихся в похожих обстоятельствах, о простачках и лопухах, стоящих вдоль дорог и ждущих, чтобы женщины заманили их в свои сети и обобрали. Стоит ли сомневаться? Вспомнить хотя бы жалкие нищенские гроши, которые она зарабатывала раньше, никчемность ее прежней жизни. Зачем теперь рисковать своим будущим счастьем? Зачем быть глупой и ограниченной? По его словам, к их любви это никакого отношения не имело. В конце концов, от нее что, убудет? Такими россказнями и уговорами он ее убедил.

Но теперь Мадлен мучили не стыд и не страх снова попасть под арест, но глубокая рана, которую ей нанесла и продолжала бередить любовь, о рубце, который горел, пылал и жег. Любовь, как она снова начала смутно догадываться, не должна быть такой. Если любовь – это то, о чем она всегда мечтала, то не должна ли она защищать ее и хранить для той же самой любви? И вот пожалуйста. Любовь снова посылает ее на улицу слоняться по подъездам и у витрин, чтобы строить глазки чужим мужчинам.

Эта мысль, словно колесо, крутилась у нее в мозгу и в душе, ибо, несмотря на горький опыт в чувствах, Мадлен твердо верила, что любовь не должна быть такой, и все тут.

Милые черты, которые и теперь, и долгое время спустя, как и черты ее первой любви, казались достойными поклонения, глаза, которые с любовью смотрели на нее, губы, которые так нежно улыбались и целовали ее, руки, которые ее ласкали, не должны принадлежать той силе, что заставила ее выйти на улицу.

Нет, любовь должна быть гораздо лучше. Он ведь и сам вначале ей говорил, что она ему дороже всего на свете, и вот теперь полюбуйтесь!

И вот однажды вечером спустя целых полтора года наступила развязка. Будучи особенно раздраженным очередным проигрышем и необходимостью терпеть Мадлен, пусть она и могла еще послужить ему как рабыня, он набросился на нее в припадке ярости.

– И это всего-то? Убирайся отсюда к черту! Ты что думаешь, я идиот? И отпусти мою руку! И не ной. Ты мне осточертела! Не висни на руке, тебе говорят! Я устал, сил моих нет! Убирайся! Проваливай и больше не возвращайся! Хватит с меня, хватит! Я не шучу! Хватит с меня раз и навсегда! Не приходи сюда больше! Я тебе и раньше говорил, но теперь все! На этот раз все кончено! Забудь сюда дорогу, размазня чертова!

Он оттолкнул ее, одновременно распахнув настежь дверь, но поскольку она все еще цеплялась за него, вышвырнул ее на лестницу с такой силой, что она ударилась о косяк левым глазом и кистью руки.

Она кричала:

– Фред! Фред! Прошу тебя! Пожалуйста!

Дверь с треском захлопнулась, и она в отчаянии повисла на лестничных перилах.

И снова на нее обрушилась жестокость и непостижимость жизни, только теперь меньше, чем прежде, у нее было надежды на лучшее. Все было глухо и безнадежно. В спутанных мыслях Мадлен пронеслись быстрые ледяные воды реки, сверкающие в холодном свете зимней луны, а потом вдруг – мир и спокойствие общины Доброго Пастыря, о ее отчужденной защитой от грубой и жестокой жизни, – единственном настоящем доме и прибежище, которые у нее были. И вот, подавляя рыдания, Мадлен направилась туда по длинным улицам, плача о рухнувшей любви и вспоминая свои мечты о ней, той, которую ей уже больше никогда не суждено обрести.

8

Все так же высились угрюмые кирпичные стены исправительного заведения, серебрясь морозным инеем в свете зимней луны. Было три часа холодного зимнего утра. Она шла долго, низко наклонив голову, погруженная в грустные мысли, заплаканная и полузамерзшая. Несколько раз осознание безнадежности жизни и крушения надежд толкали ее к реке, но она шла дальше лишь благодаря воспоминаниям о спокойном, мрачном и в то же время уютном месте, о сочувствии сестры Агнес и матери-настоятельницы Берты.

Дорогой Мадлен размышляла, примут ее там или нет: настолько трагичным и неприглядным было случившееся с ней. И все же она упрямо шагала вперед, подбадриваемая воспоминаниями о былом, пока не увидела мрачные стены общины, не освещенные ни единым огоньком. Но огонек все-таки был – у боковой двери, а не у огромных массивных ворот, через которые она попала сюда в первый раз. Чуть помедлив, Мадлен направилась к двери и позвонила в колокольчик. Сонная монахиня ее впустила и провела в тихую теплую прихожую. Там она машинально подошла к бронзовой решетке, похожей на тюремную, которая преграждала ей путь, устало опустилась на один из двух жестких стульев и заглянула внутрь дома.

Болели ушибы. На выцветшем жакете и помятой шляпке, надетых кое-как, поскольку от боли она не могла ни думать, ни заботиться о внешности, лежал снег. А когда к решетке подошла, услышав шаги, ночная дежурная монахиня, Мадлен сложила на коленях красные огрубевшие руки и несмело посмотрела на нее.

– Сестра, – умоляюще проговорила она, – можно мне войти?

Затем, вспомнив, что впустить ее может только настоятельница, устало добавила:

– А матушка Берта здесь? Я тут раньше жила какое-то время, она меня вспомнит.

Монахиня с любопытством оглядела Мадлен, чувствуя, что перед ней бесконечно несчастный человек. Видя, что девушка или больна, или в отчаянии, она спешно направилась за матерью-настоятельницей, поскольку впускать кого-либо имеет право только она. В ее отсутствие в комнате царила тишина. Вскоре раздался стук деревянных башмаков, и в квадратном конце появилось усталое морщинистое лицо матери Берты.

– В чем дело, дитя мое? – спросила она мягко и удивленно, с интересом разглядывая ночную визитершу.

– Матушка, – с дрожью в голосе проговорила Мадлен, подняв глаза и узнав настоятельницу, – вы меня не помните? Я Мадлен. Я жила тут четыре года назад. В отделении для детей. Работала в швейной мастерской.

Ее так потрепала жизнь, постоянно разрушая ее нежные мечты, что даже здесь и сейчас она ничего не ожидала, лишь равнодушия, которое снова заставило бы ее уйти.

– Ну да, конечно, я помню тебя, дитя мое. Но что теперь привело тебя сюда, милая? У тебя глаз подбит и рука ушиблена.

– Да, матушка, но прошу вас, не спрашивайте меня пока ни о чем… только пока. Прошу вас, впустите меня! Я так устала! Мне было так тяжело!

– Конечно, дитя мое, – ответила настоятельница, поспешив открыть дверь. – Можешь войти. Но что с тобой случилось? Что у тебя со щекой? И твоя рука!

– Матушка, – усталым голосом взмолилась Мадлен, – можно мне сейчас ничего не отвечать? Мне так плохо! Можно мне просто надеть старое платье и лечь на старую койку… ту, под ночником?

– Да, дорогая, конечно, можно, – ответила монахиня, почувствовав, что перед ней человек в большом горе. – Не надо сейчас ничего говорить. Похоже, я догадываюсь, в чем дело. Ступай за мной.

Она повела Мадлен по слабоосвещенным коридорам с голыми стенами, потом по массивным холодным железным ступеням, где шаги отдавались глухим эхом, пока они снова не дошли до мрачной, но безукоризненно чистой комнаты, где, как и прежде, стояли ванны и высились корзины для грязного белья.

– Теперь, дитя мое, – ласково сказала настоятельница, – можешь раздеться и помыться. А я принесу тебе что-нибудь для глаза.

Наконец-то Мадлен сняла жалкий, пусть и крикливый наряд, который какое-то время украшал и позорил ее: твидовую юбку, совсем недавно купленную в надежде понравиться ему, ничем не примечательную шляпку, за которую она отдала десять долларов, и полосатую блузку, некогда сулившую веру в то, что она придется по душе Фреду.

В каком-то отупелом отчаянии она сняла туфли и чулки и, когда мать-настоятельница ушла, залезла в теплую чистую ванну, которую ей приготовили. Купаясь, она еле сдерживала рыдания, душившие ее, потом вышла, вытерлась и надела лежавшую на стуле простую чистую рубашку, расчесала волосы и принялась ощупывать больной глаз, пока не вернулась настоятельница с мазью.

Затем ее провели по безмолвным коридорам, которые когда-то наводили на нее тоску, но теперь давали ощущение мира и покоя, в большую комнату с рядами простых белых железных коек, застеленных белоснежным бельем и освещенных лишь красными лампадками или свечами перед образами святых, под которыми спали девушки вроде нее. Над койкой, которую она когда-то занимала и по случаю оказавшейся свободной, горела ее (какой Мадлен ее считала) старая лампа с тонким мерцающим огоньком перед образом Пресвятой Богоматери. При виде такого знакомого образа Мадлен едва сдержала слезы.

– Вот видишь, дитя мое, – возвышенно произнесла настоятельница. – Она все это время наверняка ждала тебя. В любом случае кровать свободна. Возможно, она знала, что ты вернешься.

Монахиня говорила тихо, чтобы не потревожить длинные ряды спящих, а потом принялась сама расстилать Мадлен кровать.

– Ах, матушка, – внезапно прошептала стоявшая у койки Мадлен, – а можно мне будет остаться навсегда? Мне больше не хочется выходить отсюда. Мне было там так плохо. Я буду трудиться не покладая рук, если разрешите мне остаться!

Умудренная опытом настоятельница с любопытством поглядела на Мадлен. Ей раньше никогда не приходилось слышать подобных просьб.

– Ну да, дитя мое, – ответила она. – Если захочешь остаться, думаю, это можно будет устроить. Так у нас не положено, но, поверь, ты не единственная, кто вышел отсюда, а потом вернулся. Уверена, что Бог и Пресвятая Дева Мария услышат твои благие молитвы. А сейчас ложись спать. Тебе нужно отдохнуть, я же вижу. А завтра или когда-нибудь еще ты, если захочешь, расскажешь мне, что с тобой случилось.

Она ласково уложила Мадлен в кровать, укрыла одеялом и положила ей на лоб свою прохладную морщинистую ладонь. В ответ Мадлен прижалась к ее руке губами.

– Ах, матушка, – всхлипнула девушка, когда настоятельница наклонилась над ней, – вы ведь не прогоните меня отсюда на улицу? Не прогоните? Я устала, я так устала!

– Нет, дорогая, нет, – успокаивала ее настоятельница, – разве что ты сама этого захочешь. А теперь отдыхай. Тебе никогда не придется выходить отсюда, если не пожелаешь.

И, оторвав ладонь от целовавших ее губ, она бесшумно вышла из комнаты.

Тайфун

Перевод Е. Токарева

Ида Цобель родилась в среде крайне ограниченных и равнодушных людей. Ее мать, строгая чопорная немка, умерла, когда девочке было всего три года, оставив ее на попечении отца и его сестры, людей чрезвычайно сдержанных и благочестивых. Позже, когда Иде исполнилось десять лет, Уильям Цобель обзавелся второй женой, напоминавшей первую своим трудолюбием и уважением к порядку.

Им обоим претила нахальная веселость и распущенность американского мира, в котором они оказались. Будучи заурядными, трезвомыслящими и ничем не примечательными немцами, они всякий раз испытывали раздражение при виде групп неугомонных, рьяно ищущих удовольствий и, как представлялось Цобелю, довольно вызывающих молодых людей и девушек, разгуливавших вечерами по улицам в поисках развлечений. А эти бездельники и их подружки, гонявшие на автомобилях! Их распущенные равнодушные родители! Распущенные и фривольные манеры детей! Что станется с таким народом? И разве ежедневные газеты, которые он едва терпел в своем доме, не свидетельствовали об их делишках? Фотографии полуголых женщин! Джаз! Вечеринки с тисканьем! Школьники с фляжками спиртного в карманах! Девушки с юбками до колен, скатанные вниз чулки, открытые воротники, голые руки, короткие стрижки и вызывающее нижнее белье!

Как! Чтобы его дочь выросла вот такой? Позволить ей ступить на гибельный путь греха? Никогда! Поэтому Иду воспитывали в самых строгих правилах. Ее волосы, конечно же, должны быть естественной длины. Ее губы и щеки никогда не знали помады и вызывающих румян. Простые строгие платья. Простое белье, чулки, туфли и шляпки. Никаких идиотских пышных нарядов, а практичная и приличная одежда. Работа по дому и, когда нет занятий в школе, в небольшой лакокрасочной лавке рядом с домом, принадлежавшей отцу. И наконец, не менее важное – достойное и подобающее обучение, которое отвратит Иду от опасных мимолетных сумасбродств, подрывающих основы добропорядочного общества.

Для этой цели Цобель выбрал частную школу с углубленным изучением Закона Божьего, управляемую пожилой старой девой из немок по имени Элизабет Хохштауффер, которая за многие годы педагогической деятельности произвела самое благоприятное впечатление на более чем сотню немецких семейств в округе. Никаких контактов с легкомысленной и бесстыдной муниципальной школой. Как только ребенок туда поступал, начинались ежедневные беседы и наставления, призванные направить его на должный путь.

«Живее! У тебя осталось десять минут, чтобы добраться до школы. Не теряй времени! Как объяснить, что сегодня вечером ты опоздала на пять минут? Что ты делала? Тебя задержала учительница? Пришлось зайти и купить тетрадь? Почему ты сначала не пришла домой, а потом мы бы вместе ее купили? – говорила мачеха. – Ты же знаешь, что отец не любит, чтобы ты задерживалась после школы. А что ты делала на Уоррен-авеню сегодня между двенадцатью и часом? Отец сказал, что ты была с какой-то девочкой. С Вильмой Балет? Кто это такая? Где живет? И давно ты с ней общаешься? А почему ты раньше о ней ничего не говорила? Ты же знаешь, как у отца заведено. Сейчас мне придется все ему рассказать. Он разозлится. Ты должна его слушаться. Ты еще недостаточно взрослая, чтобы самой что-то решать. Он же тебе это не раз говорил».

Несмотря на все это, Ида, пусть и не обладала ни смелым, ни упрямым характером, тянулась как раз к тем веселым развлечениям, для которых нужны смелость и дерзость. Она жила в воображаемом мире из ярких огней Уоррен-авеню, которые иногда мельком видела. Множество проносившихся мимо автомобилей! Кинотеатры и фотографии любимых актеров и актрис, чьим манерам стараются подражать девочки в школе. Громкие голоса и смех ребят и девушек, прогуливавшихся по многолюдной улице с трамваями и бесконечными магазинам по обе стороны! А какие будущие победы и радости они планировали и обсуждали, когда непринужденно болтали, вышагивая по тротуару в обнимку и покачиваясь из стороны в сторону. Доходили до конца улицы, заворачивали за угол, потом снова возвращались, глядя на отражения своих стройных ног и фигур в зеркалах и витринах или бросая дерзкие взгляды на мальчишек.

Но что до Иды, то, несмотря на пробуждавшуюся чувственность, ни в десять, ни в одиннадцать, ни в двенадцать, ни в тринадцать, ни даже в четырнадцать лет она не могла вырваться из сурового каждодневного распорядка, которому была вынуждена следовать. Завтрак ровно в семь тридцать, потому что отец открывал лавку в восемь, обед ровно в половине первого, чтобы отец был доволен, ужин неизменно в половине седьмого, потому что по вечерам Уильяма Цобеля ждали многочисленные деловые и общественные обязанности. И в обязательном порядке в будни с четырех до шести плюс с семи до десяти вечера, а также весь день в субботу – работа в лавке отца. Никаких гостей, никаких встреч с подружками. Тех девочек, которые ей по-настоящему нравились, мачеха разбирала по косточкам, и, конечно же, ее отношение ко всему как-то влияло на мнение отца. По соседству все только судачили о том, какие строгие у Иды родители: не позволяют ей никаких вольностей. Поход в кино на фильмы, которые тщательно выбирались родителями, иногда поездка в автомобиле с родителями (когда Иде исполнилось пятнадцать, отец купил дешевую машину).

Но у Иды перед глазами постоянно мелькали все радости и прелести молодости. А дома, в их пуританской семье царили подавленность и серость. По мнению Уильяма Цобеля с блестевшими за очками в золоченой оправе серо-голубыми глазами, едва ли мог бы найтись человек подходящий и достойный Иды. Такого же мнения была и ее мачеха с длинным узким лицом, карими глазами и черными волосами. Цобель был отцом, который из-за своего сурового нрава, а также трезвого образа мыслей и правил всегда проявлял диктаторские наклонности, которые никак не сочетались со снисходительностью. Конечно, он мог быть приветливым, выражать признательность, уважительно и тщательно объяснять, втолковывать, увещевать. Иногда они ходили в гости к друзьям или даже в ресторан, но со стороны Цобеля и его жены никогда не было понимания. Он тяготился тем, что имеет дочь, а ее вообще не очень-то тянуло к чужому ребенку. Они не замечали и не хотели знать проблем взросления, которые могли бы одолевать Иду, и поэтому в их семье не было никакой духовной гармонии и понимания, которые могли бы их всех сблизить.

Вместо этого – молчаливая покорность, а временами даже страх, которые с годами приняли форму осторожной вежливости и беспрекословного послушания. Но внутри Ида осознавала свою привлекательность и очарование, которые в глазах отца и, возможно, мачехи всегда были связаны с опасностью – настоящей или грядущей. У нее были светлые шелковистые волосы, блестящие серо-голубые глаза и округлые манящие формы, которые обсуждали даже девочки в школе мисс Хохштауффер. В дополнение к маленькому прямому носу были пухлые, почти капризные губки и округлый подбородок. Разве у нее не было зеркала и разве не заглядывались на нее мальчишки с тех пор, как ей исполнилось семь лет? Это видел и отец, и его вторая жена. Но Ида не могла себе позволить прогуливаться по улице, как другие, и знакомиться с бойкими, веселыми, озорными и завлекательными мальчишками. Ей нужно было спешить домой – к работе по дому или в лавке, а также к занятиям предметами, которые Цобель с женой считали для нее наилучшими. Если и были какие-то поручения, время на них всегда было рассчитано по минутам.

И все же, несмотря на все эти предосторожности, взгляды встречались, и кровь стучала в висках сильнее. Мятежная и вечно ищущая юность говорит с окружающими на своем языке. Когда Иде было двенадцать, в ее жизни появился Лоуренс Салливан, продавец газированной воды в аптеке на углу Уоррен-авеню и Трейси, что в нескольких шагах от ее дома. Он казался ей прекрасным молодым человеком. Набриолиненные гладкие черные волосы, разделенные безукоризненным пробором над чистым белым лбом, тонкие изящные руки (как ей тогда казалось), безупречный щегольской костюм, с которым не могла сравниться даже одежда ребят из ближайшей школы. А как он обходительно вел себя с девушками – всегда улыбчиво и непринужденно.

– Ах, здравствуйте, Делла! Как нынче поживает мисс Макгиннис? Держу пари, я знаю, что вы закажете. Думаю, хорошенькие блондинки берут шоколадное мороженое – оно оттеняет их цвет лица.

Он широко улыбался, пока мисс Макгиннис млела и хихикала:

– Много вы понимаете, что любят блондинки.

А Ида Цобель, находившаяся рядом, так как ей было разрешено съесть мороженое и выпить газировки, жадно смотрела и прислушивалась к этим разговорам. Какой красивый парень! Ему шестнадцать лет. Конечно, сейчас он не обратит внимания на такую маленькую, как она, но вот когда она вырастет… А она будет такой же хорошенькой, как мисс Макгиннис? И сможет ли она так же уверенно держаться? Как же хорошо быть красивой и нравиться такому парню! А что он ей скажет, если вообще с ней заговорит? Что она тогда ему ответит? Много раз она мысленно подражала этим девушкам и вела воображаемые разговоры. Да, несмотря на это безответное обожание, мистер Салливан пошел стезей всех продавцов газировки, устроившись на другую работу в другом районе.

Но с течением времени появлялись и другие молодые люди, приковывавшие ее взгляды и занимавшие мысли. На их красотах она строила фантазии, не имевшие ничего общего с реальностью. Одним из них был Мертон Уэбстер, бойкий, эффектный, тщеславный и честолюбивый сын местного сенатора, живший по соседству с ней и ходивший в школу Уоткинс, куда ее не пускали. Он был такой красивый и обходительный! «Привет, детка! Ай, что за красавица! На днях приглашу тебя на танцы, если захочешь».

И все же, несмотря на возраст и строгий родительский надзор, Ида краснела, опускала голову, как полагается, но тем не менее улыбалась в ответ.

Мысли о нем тревожили ее до тех пор, пока год спустя ее внимание не привлек Уолтер Стаур, чей отец заправлял страховкой и торговлей недвижимостью, недалеко от лавки Цобеля-старшего. Уолтер был высокий белокожий юноша с большим, всегда смеющимся ртом и веселыми глазами; иногда он в компании с Мертоном Уэбстером, Лоуренсом Кроссом, сыном бакалейщика, Свеном Фолбергом, сыном владельца химчистки, и другими ребятами болтался у любимого ими кинотеатра или у аптеки на углу и пытался завести знакомство с проходившими мимо девушками. Сколь ни строг был родительский надзор, Ида хорошо знала их всех по именам и в лицо, поскольку каждый день ходила там в школу или с поручениями отца. Мальчишки время от времени заходили к ним в лавку и даже обсуждали ее внешность: «Гляди-ка, какая красотка из нее получится, а?» А она краснела от волнения и нервно начинала выполнять заказ покупателя.

От Этельки Шомель, дочери соседа-немца, который еще и дружил с ее отцом, Ида много узнавала об этих парнях и девушках. Отец считал Этельку вполне безопасной подругой для дочери, в основном успокаивая себя тем, что та была некрасива. Но через нее, а также из совместных прогулок Ида услышала множество сплетен об этой компании. Уолтер Стаур, который ей сейчас безумно нравился, например, встречался с девушкой по имени Эдна Стронг, дочерью молочника. Отец Стаура был не таким прижимистым, как другие родители. У него была хорошая машина, которую он изредка позволял брать сыну. Стаур-младший часто возил Эдну и ее подружек в лодочный клуб на реке Литл-Шарк. Подружка Этельки рассказала ей, как смешно он пародирует других и хорошо танцует. Она как-то раз была с ним на одной вечеринке. И конечно же, Ида с жадностью слушала все эти разговоры. Ах какая веселая у них жизнь! Какая чудесная! Какая прекрасная!

И вот однажды вечером, когда Ида выходила из-за угла, направляясь в отцовскую лавку, а Стаур стоял в компании мальчишек на своем излюбленном углу, он вдруг крикнул ей:

– Знаю я одну симпатяшку, вот только папаша не велит ей на мальчиков глядеть, верно?

Эти слова относились непосредственно к Иде, которая прекрасно понимала, о ком идет речь, и поэтому заторопилась еще больше. Если бы отец только такое услышал! О господи! Но от этих слов ее бросило в дрожь. «Симпатяшка! Симпатяшка!» – звенело у нее в ушах.

И вот, наконец, когда Иде шел шестнадцатый год, в большой дом на Грей-стрит переехал Эдвард Гауптвангер. Его отец, Джейкоб Гауптвангер, зажиточный торговец углем, недавно купил склад на реке Абсекон. Примерно в то же время Ида осознала, что у нее такая же юность, как и у всех, но из-за родительской опеки она лишена столь необходимого ей общения и что угнетающее отношение отца и мачехи не дают ей дышать полной грудью. Например, весенними и летними вечерами она с удивлением и болью смотрела на сиявшую над ничем не примечательным домом луну, заливавшую светом крохотный, ничем не примечательный сад, где все же цвели тюльпаны, гиацинты, жимолость и розы. А звезды сверкали над Уоррен-авеню, где мчались машины, ходили толпы людей, куда манили ее тамошние кинотеатры и рестораны. Во всем этом она находила какое-то безумие и боль. О, как же ей хотелось удовольствия! Ходить со всеми, танцевать, играть, целоваться – неважно с кем, был бы молодой и красивый. Неужели она так ни с кем и не встретится? Хуже того, соседские ребята кричали ей вслед: «Ой, глядите, кто идет! Вот беда, что ее папаша из дому не выпускает!», «Ида, что бы тебе стрижку не сделать? Было бы классно!» Хоть уже и закончила школу, она, как и прежде, работала в лавке и одевалась тоже как прежде: никаких коротких юбок, стрижек, скатанных вниз чулок, помады и румян.

Но с появлением Эдварда Гауптвангера и в ее жизнь пришли перемены. Ведь это был энергичный и решительный молодой человек, красавец, боец, наверняка коварный в отношении девушек, одевавшийся с безукоризненным вкусом и слывший в своем кругу почти что героем. Разве не жил он в огромном особняке на Грей-стрит? И не разъезжают ли угольные грузовики его отца с яркими надписями по всему району? И в дополнение к этому Гауптвангер, благодаря глупой склонности матери баловать и пестовать свое любимое чадо (чего никак не разделял отец), всегда имел достаточно карманных денег на все свои расходы, подобающие его образу жизни. Он мог водить своих девушек в театры, в кино и в рестораны как в их районе, так и в центре. А лодочный клуб на реке Литл-Шарк сразу стал для него местом свиданий. Как говорили, у него там была собственная байдарка. Он прекрасно плавал и нырял. Ему разрешали пользоваться отцовским автомобилем, и по субботам и воскресеньям он частенько возил друзей в лодочный клуб.

Что еще интереснее, после почти года проживания здесь, успев завоевать репутацию светского гуляки, однажды вечером он впервые увидел Иду Цобель, когда та шла из лавки домой. Ее юная, пусть даже и скрываемая красота была в самом расцвете. Некоторые замечания касательно ее и ее затворнической жизни, услышанные от приятелей, у которых не хватало ни ловкости, ни дерзости нарушить это затворничество, навели его на определенные мысли. Девушка была красивой, что и говорить! Гауптвангер, будучи по характеру натурой авантюристической, сразу загорелся, предвидя трудности, лежавшие на пути к знакомству с этой недосягаемой красоткой! «Ах, эти старомодные немцы с их диктаторскими замашками! Неужели никто в округе не решается что-то с этим сделать? Да, вот уж ситуация!»

Эдвард сразу же начал усиленно изучать обстановку вокруг прельстительной и недосягаемой Иды Цобель. В результате его неодолимо потянуло к ней. Какое хорошенькое личико! Какая грациозная округлая фигура! Эти большие серо-голубые глаза, застенчивые, обманчивые и немножечко грустные.

Поэтому он стал с дерзким видом дефилировать мимо лавки Цобеля, когда Ида была там, несмотря на то что сам Цобель неотлучно сидел на работе утром, днем и вечером, склонясь над кассой и книгами, или обслуживал покупателей. А Ида, привыкшая подавлять свои желания и внезапно остро осознавшая, что нравится ему, привлекала Гауптвангера все сильнее. Он же разузнал, в какое время она, скорее всего, бывает одна. Как правило, это случалось по средам и пятницам, когда ее отец отсутствовал с половины девятого: уходил в кружок пения или в немецкий деловой клуб. Хотя ей иногда помогала мачеха, в эти вечера Ида частенько оставалась одна.

И вот началась кампания по разрушению чар, сковавших спящую красавицу. Однако вначале все просто ограничивалось улыбками в сторону Иды, когда им доводилось встретиться на улице, да похвальбой перед приятелями, что «моя будет девчонка, вот увидите». А затем однажды вечером, когда Цобель отсутствовал, Эдвард явился в лавку. Ида стояла за прилавком и в перерывах между обслуживанием покупателей, как всегда, мечтала о шумевшей за порогом жизни. За последние несколько недель она стала все острее чувствовать, что нравится Гауптвангеру. Какая стройная подтянутая фигура, какие быстрые и энергичные движения, какой смелый и призывный взгляд! О боже! Как и те юноши, что нравились ей до него, Эдвард был из тех пресыщенных самоуверенных повес, к которым льнули застенчивые девушки вроде нее. Он нисколько не колебался. Даже для этого случая он не удосужился придумать предлог. Что-нибудь из старенького сойдет. Допустим, ему хочется посмотреть краски. Возможно, они с родителями скоро соберутся перекрашивать дом… а тем временем он завяжет с ней разговор, а если вернется старик, ну, потолкует и с ним о красках.

И вот однажды на редкость теплым и дивным майским вечером молодой Гауптвангер деловито вошел в лавку. На нем был новенький серый костюм, светло-коричневая фетровая шляпа. Картину, вызвавшую восхищение всей округи, довершали коричневые туфли и галстук.

– О, привет! Наверное, тяжело работать взаперти в такой вечерок, а? – спросил Эдвард с ослепительной улыбкой. – Хочу посмотреть краски, в смысле – цветовые образцы. Старик задумал дом перекрасить.

Тотчас разволновавшись и покраснев до корней волос, Ида отвернулась, чтобы поискать каталоги цветов, а больше всего скрыть вспыхнувшее лицо. Она была заинтригована не меньше, чем испугана. Какой же он дерзкий! А вдруг вернется отец или войдет мачеха? Но он вообще-то покупатель, как и все остальные, хотя по его виду она прекрасно понимала, зачем именно он пришел. Ведь вон там, на другой стороне улицы, как она заметила, стояли трое его веселых дружков и наблюдали за ним, а он тем временем, вальяжно облокотившись о прилавок, продолжал:

– А я ведь вас часто видел: вы ходили из школы домой и в лавку. Я тут уже почти год живу, но с другими девчонками вас не замечал. Вот ведь незадача! Иначе бы мы уже давно познакомились. С другими девчонками я уже подружился. – Тут он небрежным движением поправил галстук, чтобы стало видно кольцо с опалом и манжету в розовую полоску. – Слышал, папа ваш даже не разрешил вам учиться в здешней школе. Строгий он, да?

И он улыбнулся, глядя в серо-голубые глаза стоявшей перед ним юной девчонки, обратил внимание на округлые розовые щечки, полные губы, шелковистые волосы.

– Да, отец у меня строгий, – ответила она, дрожа от волнения.

– Так что же, вам и вправду нельзя никуда сходить? – К тому времени цветовая таблица, которую он брал, лежала на прилавке. – Иногда ведь можно и развеяться, разве нет? Если бы я знал, что вы этого хотите, то познакомился бы с вами раньше. У моего отца большой угольный склад вон там, у реки. Уверен, что он знаком с вашим отцом. У меня есть машина, ну, точнее, у отца, но она вроде как моя. Как вы думаете, отец разрешит вам как-нибудь в субботу или в воскресенье прокатиться со мной на реку Литл-Шарк или на пляж в Пеке? Из нашей округи многие туда ездят.

К этой минуте стало очевидно, что Гауптвангер добивается успеха: его дружки покинули свою наблюдательную позицию, больше не надеясь, что он потерпит поражение. Но взволнованная, испуганная Ида, на седьмом небе от счастья, думала, как же чудесно наконец понравиться такому красавцу юноше. Даже если отец и не одобрит их знакомство, то разве это станет преградой такому храбрецу? Но у нее не было модной стрижки, короткой юбки, губы не накрашены. Неужели она и вправду смогла понравиться такому красавцу? У него упрямые притягивающие карие глаза и такие красивые руки! А как изысканно он одевается! Иде вдруг стало неловко, что на ней простое немодное синее платье с белой отделкой, страшные туфли и чулки. Она как бы со стороны слышала свой твердый голос:

– Ой нет, мне ничего такого не разрешат! Видите ли, мой отец вас не знает. Он не разрешит мне встречаться с тем, с кем не знаком, или же с тем, кого я должным образом ему не представила. Сами понимаете, как ведут себя родители!

– Ну, так в чем проблема? Может, я сам представлюсь? Уверен, мой отец знает вашего. Я просто скажу, что хочу с вами познакомиться, нет? Я его не боюсь, и тут, уж конечно, нет ничего плохого, так ведь?

– Ну, может, это и нормально, только вот отец у меня очень строгий и может не разрешить мне гулять.

– Ой, да ерунда! Но вам бы этого хотелось, да? Или, например, можно сходить в кино? Тут-то уж он ничего не скажет.

Улыбаясь, он посмотрел ей в глаза и чувственно, завлекательно прищурился, что всегда срабатывало с другими девушками. А в юной Иде вдруг забушевали неосознанные и не подвластные ей чувства. Она лишь робко поглядела на него. Какой же он чудесный! Как вообще прекрасна любовь! Как ее к нему влечет! И, собравшись с духом, она ответила:

– Нет, может, и нет. Не знаю. Понимаете, у меня еще не было кавалера.

Она посмотрела на него так, что он понял: победа одержана, – и подумал: «Как легко! Влет! Как нечего делать!» Он пойдет к старику Цобелю и получит у него разрешение, а если нет, то встретится с ней тайно. Вот еще! У папаши нет никакого права не давать дочери веселиться. Надо показать этим тупым и грубым немецким родителям, разбудить их, пусть почувствуют настоящую жизнь.

И вот через два дня он без тени смущения явился в лавку к Цобелю, чтобы познакомиться и заставить признать его кандидатом в кавалеры его дочери. Если роман пойдет не совсем так, как он задумал, он может просто прервать знакомство. С другими разве не так выходило? Цобель, конечно, знал его отца, и, слушая бойкие и уверенные объяснения Гауптвангера, он довольно практично оценивал его красивый костюм и новые коричневые туфли. После визита молодого человека у Цобеля в целом сложилось о нем благоприятное впечатление.

– Так вы говорите, что уже с ней разговаривали?

– Да, сэр, я спросил, можно ли мне с ней познакомиться.

– Да-да! И когда это было?

– Всего два дня назад. Здесь, вечером.

– Да-да, вечером!

В то же время Цобелем вновь овладело недовольство всем и вся вокруг, отчего у глаз и на лбу у него образовалось множество морщин.

– Так-так… Об этом придется поговорить с дочерью. Мне надо подумать. Знаете ли, я очень осторожно отношусь к тому, с кем она общается. – И тем не менее он думал о множестве грузовиков, которые развозили уголь по округе, о немецкой фамилии юноши и, возможно, полученном им немецком, а следовательно, консервативном воспитании. – Я дам вам знать чуть позже. Зайдите на днях.

Затем последовал разговор с дочерью, результатом которого стало заключение, что ей, возможно, даже полезно завести знакомство хотя бы с одним молодым человеком. Ведь ей уже шестнадцать, и до сих пор он обходился с ней весьма строго. Возможно, самое опасное в ее возрасте позади. В любом случае ровесницам Иды разрешалось иногда развлекаться. По крайней мере один достойный кавалер, наверное, даже нужен, а Цобелю понравился юноша, который подошел к нему честно и бесстрашно.

И вот на некоторое время было получено разрешение на один-два выхода в неделю с молодым человеком, Гауптвангером, который сразу же начал лелеять дерзкие и наступательные мечты. Спустя несколько таких выходов при крайне осмотрительном поведении Эдварда был предложен поход в кино, также получивший одобрение. Как только и этот поход удался, стало привычным, что Эдвард проводил с Идой вечера по средам или пятницам, что зависело от ее занятости в лавке. Смелость и упорство никогда не изменяли Эдварду, и вскоре он попросил Цобеля разрешить Иде поехать с ним на пляж на реке Литл-Шарк в семи милях от города. Место там было красивое и пользовалось популярностью у горожан для субботнего и воскресного отдыха. Через какое-то время, когда мало-помалу было завоевано полное доверие Цобеля, Эдвард получил разрешение повести Иду куда-нибудь в кино в центре города, в ресторан или в гости к другу, который вместе с сестрой жил в соседнем квартале.

Несмотря на строгий и неотступный надзор, Цобель не мог помешать возникновению близости, основанной на молодости, взаимном влечении и влюбленности. Ведь для Эдварда Гауптвангера знакомство с девушкой было продиктовано желанием завоевать ее, увлечь и в конечном счете добиться своей цели. Со временем дело подошло к нежным рукопожатиям и как бы сорванным на лету поцелуям. И тем не менее Ида, все еще находившаяся под гнетом отцовской власти и убеждений, оставалась все такой же нервной и закрытой, что стало сущим испытанием для ее возлюбленного.

– Ой, вы просто не знаете моего отца. Нет, я не могу этого сделать. Нет, не могу так поздно задержаться. Нет-нет… туда мне нельзя… я не решусь. Не знаю, что он со мной сделает.

Вот такие или похожие отговорки в ответ на его попытки уговорить ее остаться попозже или пригласить в поездку в таинственный и манящий лодочный клуб на реке Литл-Шарк почти в семи милях от города, где, как он бойко рассказывал, можно было потанцевать, поплавать, покататься на лодках, послушать музыку и вообще вволю повеселиться. Но, как выяснила Ида, которая раньше никуда не ездила, это займет слишком много времени – с утра до полуночи субботы, а то и позже, – в то время как отец наказал, что ей нужно возвращаться под родительский кров не позже половины двенадцатого.

– Ну так ты что, вообще не хочешь развлекаться? Вот это да! Отец ничего тебе не разрешает, а ты и слушаешься. Посмотри на других ребят и девчонок. Никто из них не зашуган, как ты. К тому же что в этом плохого? Предположим, ты не вернешься вовремя, и что? Разве нельзя сказать, что машина сломалась? Что он на это скажет? В дороге все может случиться. Да кто вообще сейчас является домой минута в минуту?

Но Ида нервничала и отказывалась, и Гауптвангер, раззадоренный этим сопротивлением, решил подчинить ее своей воле и в то же время перехитрить ее отца.

А потом романтические летние вечера – зажигательные, с поцелуями, поцелуями и поцелуями под сенью деревьев в парке у озера Кинг-Лейк или в маленькой лодочке, приставшей к берегу у самых корней деревьев. Впечатлительная и порывистая Ида, в то же время сдержанная и неопытная, все больше и больше подпадала под чары юности, лета и любви. Как прекрасен был ее рыцарь! Его одежда, его уверенные и смелые движения! А он, постоянно болтая о том о сем, все время замечал, что если бы она и вправду любила, то ничего бы не боялась. Что им были бы любые преграды? Им открыты все удовольствия мира. И наконец, все там же, на озере, когда она лежала в его объятиях, Эдвард позволил себе такие вольности, о каких она раньше и думать не могла. Она вскочила и потребовала грести к берегу, на что он лишь рассмеялся.

Ой, да что он такого ужасного сделал? Она все-таки любит его или нет? Да или нет? Тогда к чему вся эта застенчивость? Зачем плакать? Ой, ладно, если она так к этому относится.

Пристав к берегу, он быстро зашагал прочь, веселый и самодовольный. А она, одинокая и страдающая от того, что в одночасье изгнана из рая, тихо пробралась домой, проскользнула к себе в комнату, бросилась лицом на подушку и стала в ужасе думать, какой ужасной опасности она подверглась. И все же у нее перед глазами стоял великолепный Гауптвангер. Она снова и снова видела его лицо, руки, волосы. Вспоминала его настойчивость. Его поцелуи. Она сомневалась, разумно ли себя повела, и разозлилась. И на следующий день она потащилась в отцовскую лавку, только чтобы ждать и воображать себе, что он не такой порочный, как кажется… что он не мог заранее подумать о том, что позволил себе с ней, что он был просто одержим и околдован страстью, как и она.

Ах, любовь, любовь! Эдвард! Эдвард! Эдвард! О, он не оставит ее, не сможет расстаться с ней! Она должна его увидеть… дать возможность объясниться. Надо заставить его поверить, что она так сдержанна не оттого, что не любит его, а потому, что боится всего на свете, а больше всего отца, который все время держал ее взаперти.

А сам Гауптвангер, несмотря на свою самонадеянность и опытность, теперь нервничал, не слишком ли поторопился. Но ведь какая красотка! Как манит! Он не может ее вот так просто упустить. До чего же было приятно и чудесно так влюбить ее в себя! Может, еще поднажать, кто знает? Встав на видном месте на углу Уоррен-авеню и Хай-стрит, где она обязательно вечером проходит домой, он делал вид, что не замечает ее. А Ида, тоскующая и бледная от страданий, хорошо видела его, проходя мимо в понедельник вечером, во вторник… Хуже того, она видела, как в среду вечером он проходил мимо их лавки, но даже не взглянул в ее сторону. На следующий день она дала посыльному-негритенку из их лавки записку, чтобы тот передал ее Эдварду на углу в семь вечера, где он наверняка будет.

И чуть позже Эдвард небрежным и покровительственным жестом взял записку у мальчишки и прочел ее. Значит, ей пришлось ему написать, так? Ох уж эти женщины! И все-таки в нем явно что-то шевельнулось, когда он прочитал:

«Эдвард, дорогой, почему ты так жесток со мной? Как ты можешь? Я так тебя люблю! Ты ведь неправду сказал, да? Скажи мне, что нет. Я тоже не хотела ничего сказать. Прошу тебя, зайди к нам в восемь. Я хочу тебя видеть!»

И Эдвард Гауптвангер, торжествуя, сказал посыльному в присутствии четырех своих приятелей:

– Ой, ну ладно. Передай, что попозже загляну.

Ближе к восьми часам он зашагал к дому Цобелей. Один из приятелей заметил:

– Видели? Эта недотрога Цобель уже за ним бегает. Записки ему пишет. Видели, парнишка ее принес? Ну не ловко, а?

А остальные завистливо и пренебрежительно сказали:

– Видели.

И вот еще свидание в июньский вечер под деревьями в парке Кинг-Лейк.

– О, дорогой, как ты мог со мной так обойтись, как ты мог? Милый, милый, дорогой!

Он ответил:

– О, конечно, конечно, все нормально, только из чего, по-твоему, я сделан? Я что, не человек? У меня такое же сердце. Говорю тебе: будь поласковее – у меня точно такие же чувства, как у остальных. Разве я не без ума от тебя, а ты от меня? Ну, тогда… к тому же… ну, скажи…

Дальше, как можно догадаться, – долгие ханжеские и обольстительные речи с намеками на страдания и мучения от воздержания и подавляемого желания, цветисто обставленные… но ничего плохого он не хотел… Нет-нет, ничего такого…

А с ее стороны – снова и снова старая глупая испуганная мольба любви. И твердые уверения с его стороны, что если что-то пойдет не так – тогда конечно. Но что об этом сейчас переживать? Вот ведь дела, она единственная, кто насчет этого переживает. И наконец, свидание на реке Литл-Шарк, куда они приехали на машине его отца. Потом еще и еще свидания. А она сначала слабо и боязливо подчинялась, потом в ужасе думала о последствиях и страстно льнула к нему, что уже начинало ему надоедать. Теперь она была вся его. О, он никогда-никогда не оставит ее, так ведь?

Однако Эдвард, быстро добившись своего, потешив самолюбие очередной победой, движимый лихорадочной и извечной, а в его случае еще и неподвластной ему тягой к новым ощущениям, а также страхом последствий и осложнений, бросился в погоню за другими красавицами, за другими отношениями, где не было таких опасностей. В конце концов, красавица Ида лишь очередная девушка, еще одна связь в его послужном списке, ничем особенным не отличавшаяся от предыдущих. Его победа над ней больше не радовала, исчезло волшебство, исчезла загадка. Он не видел в этом никаких сложностей и уж тем более трагедий. Он этого не понимал. Не мог понять. Он даже не удосуживался думать об этом. Но так уж оно сложилось. Он не то чтобы не осознавал или боялся ранних печальных последствий, из-за которых потребуется жениться, напротив – решил твердо и четко бороться с подобными последствиями всегда и везде.

И все же наконец, после многих упоительных часов в июле и в августе, последовало роковое признание. Она очень боится, что что-то пошло не так. У нее в последнее время странная смена настроений, какая-то тоска, боль, страхи. Неужели? Может, ей грозит опасность, как он думает? Она сделала все, как он сказал. А если вдруг? Что ей тогда делать? Он женится на ней? Он обязательно должен. Другого выхода нет. Ее отец, узнав об этом, рассвирепеет. Как же она боится! Она больше не сможет жить дома. Разве нельзя… разве они не могут пожениться прямо сейчас, если что-то случится? Он же обещал, что женится на ней, если что-то случится, разве нет?

А Гауптвангер, узнав все это, отреагировал нервно и холодно. Жениться! Только подумать – жениться сейчас! Этот невозможно! А отец! А вольная жизнь! А будущее, в конце концов! К тому же откуда ей знать? Отчего ей быть уверенной? А пусть даже и правда! Другие девушки без труда выпутываются из таких неприятностей. Почему бы и ей не попробовать? Разве он не предпринял все известные ему меры предосторожности? Она слишком легко пугалась, была слишком неопытной и несмелой. Он знал много случаев, когда девушки легко избавлялись от подобных неприятностей. Сначала он что-нибудь попробует придумать.

Одновременно с этим Эдвард Гауптвангер вдруг стал проявлять какую-то холодность, какой она раньше в нем не видела, основанную на его твердом решении больше не поддерживать с ней грозивших осложнениями отношений, дабы не увеличивать свою ответственность. К тому же его одолевало острое желание держаться подальше от Иды. Разве других девушек нет? Да полно. Разве он совсем недавно не познакомился с такой, искушенной в удовольствиях, которая вряд ли доставит ему неприятности?

Но, с другой стороны, перед лицом отца, такого же строгого, как Цобель, и матери, верившей в его добропорядочность, судьба Эдварда была совершенно неясной, поэтому он старался как можно быстрее и изящнее выпутаться из сложившейся ситуации. Сначала он не без злости и раздражения пытался найти надежное средство среди своих друзей в лодочном клубе и в городе, но результат был неутешительным: Эдвард Гауптвангер был поставлен перед фактом, что это веселое и удачное приключение закончилось для Иды очень неудачно. Затем последовали намеки, кивки и толкания локтем в бок, когда Ида мимо проходила. А Ида, боясь скандала, теперь как можно реже выходила на улицу, а если и появлялась там, то всячески избегала показываться на углу Уоррен-авеню и Хай-стрит. Только теперь ее обуял настоящий ужас, одолевали самые мрачные чувства, перед ней всегда стояло суровое и неумолимое лицо отца, грозящее в ближайшем будущем разразиться катастрофой. «Никаких «если», никаких «но»! О, что же ей теперь было делать? Ведь пока она принимала это бесполезное средство, не оставалось ничего иного, кроме как ждать. И ожидание закончилось ничем, кроме куда большего ужаса. Между опостылевшей работой в лавке и бесконечной работой по дому предпринимались попытки повидаться с возлюбленным, которого из-за его новых срочных дел становилось встретить все труднее и труднее.

– Но ты же должен что-то сделать с моим положением, ведь правда, дорогой? Я больше так не могу, разве ты не видишь? Ты говорил, что женишься на мне, так ведь? И посмотри, сколько уже времени прошло. Я прямо с ума схожу. Ты должен что-то сделать. Должен! Должен! Если отец узнает, как мне тогда быть? Что он со мной сделает, да и с тобой тоже? Разве ты не понимаешь, как все плохо?

Однако Гауптвангер холодно выслушивал отчаянные мольбы отчаявшейся от любви девушки, что стало выражением даже не равнодушия, а настоящей жестокости. Да черт бы ее подрал! Он ни за что не женится на ней! Не может жениться. Ему нужно сейчас же и во что бы то ни стало избавиться от нее. Он был одержим твердой решимостью никогда больше ее не видеть и никогда не разговаривать с ней на людях, не принимать на себя никакой ответственности за все происходящее. А Ида из-за своей неопытности, молодости и доверчивости никак не могла в это поверить. Этого быть не может. Раньше она этого не чувствовала. Однако его равнодушие можно объяснить лишь одним. Все эти его исчезновения и отговорки… И вот однажды, когда овладевшие ею боль и ужас погнали ее к Эдварду, он спокойно и нагло посмотрел ей в глаза и сказал:

– Но я вообще-то никогда и не обещал на тебе жениться, и ты это знаешь. К тому же ты виновата в той же мере, что и я. Не воображаешь ли ты, что я должен жениться на тебе только потому, что ты не знаешь, как о себе позаботиться?

Его взгляд стал по-настоящему жесток. Было очевидным его намерение сразу покончить с их отношениями. Такой удар был достаточно силен, чтобы чуть не лишить разума романтическую и взбудораженную девушку, которая до этой минуты так глупо верила в любовь. За что, как такое может быть? Вот ведь ужас! Разразится настоящая катастрофа! То ли пытаясь что-то исправить, то ли во власти безрассудства, Ида воскликнула:

– Но, Эд! Эд! Что ты такое говоришь? Это же неправда! Ты же знаешь, что неправда! Ты же обещал. Клялся. Знаешь же, что я не хотела, пока ты меня не заставил. Почему?.. О, что же мне теперь делать? Отец! Не знаю, что он сделает со мной, да и с тобой тоже! О боже, боже!

Она, словно безумная, стала заламывать руки, терзаемая телесной и душевной мукой.

Тут Гауптвангер, твердо решив раз и навсегда отпугнуть ее от себя, вскричал:

– Ну хватит этих сцен! Хватит пороть чушь! Я никогда не говорил, что женюсь на тебе, и ты это знаешь.

Он резко развернулся и пошел прочь, к стоявшей на углу группе молодых людей, с которыми разговаривал до ее появления. И чтобы утвердиться в своем роковом решении, а также показать приятелям, что разделался с ней, добавил, как бы уже для друзей:

– Ох уж эти юбки! Прямо ад какой-то!

Однако теперь он немного испугался, пусть и был тщеславен и высокомерен, поскольку дело принимало опасный оборот. Но все равно, когда Джонни Мартин, одни из его дружков и очередной кандидат на славу местного сердцееда, заметил: «Я вчера вечером видел, как она тебя искала, Эд. Будь начеку. Эти юбки когда-нибудь доведут тебя до беды», он лишь спокойно достал сигарету из серебряного портсигара и, не глядя в сторону едва стоявшей на ногах Иды, проговорил:

– Да ну? Может, и так. Посмотрим.

А затем, небрежно кивнув в направлении Иды, настолько вымотанной, что у нее не было сил даже уйти, воскликнул:

– Эти немки! Папаша вместо того, чтобы учить жизни, вечно от нее все скрывал, а теперь, когда с ней неладно, она обвиняет меня.

Потом, когда еще один дружок подошел и сказал, что две девушки, с которыми они договорились, уже ждут их, вскричал наигранно весело и беззаботно:

– Привет, Скейт! Все как договаривались? Тогда хорошо. Можно двигаться. Пока, ребята!

Он ушел быстрой пружинистой походкой, а разбитая и потрясенная Ида все еще стояла под почти облетевшими сентябрьскими деревьями. Мимо неслись звеневшие и гудевшие трамваи и автомобили, громко переговаривались и шаркали ногами прохожие, в буйстве звуков и красок сверкали вечерние огни. Неужели уже холодно? Или у нее все захолодело внутри? Он не женится на ней! Он никогда такого не говорил! Как он мог ей так сказать сейчас? Еще и с отцом предстоит иметь дело… плюс ее положение!

Она стояла не шевелясь, и перед ее внутренним взором проносились тропинки и скамейки в парке Кинг-Лейк, маленькие лодки, скользившие туда-сюда летним вечером под деревьями, и в каждой – парень и девушка… парень и девушка… парень и девушка… Бессильно плывущие по воде весла… влюбленные головы склонились вместе… влюбленные сердца бешено бьются, отчего трудно дышать. И вот теперь, после стольких поцелуев и обещаний, ее мечты рухнули под ложью. Его слова оказались ложью, ложью были поцелуи, часы, дни, месяцы непередаваемого блаженства… Ее мечты обернулись ложью и никогда не сбудутся. О, лучше умереть… так будет лучше всем.

Ида медленно добрела до своей комнаты, где в отсутствие отца и мачехи рухнула в постель, и все думала, думала. Ее бросало то в жар, то в холод, пронизывала ужасная боль от осознания случившегося. Потом – внезапный всплеск негодования, которого она раньше и вообразить в себе не могла. Какая жестокость! Какая жестокость! И ложь! Он не только соврал, он еще и оскорбил ее. Он, кто еще совсем недавно так добивался от нее взаимности глазами и улыбками. Врун! Подонок! Чудовище! И вместе с этими мыслями ее одолевало острое желание не верить им, отмотать все на месяц, два, три назад… найти в его глазах хотя бы малейший намек на то, что отринет все эти жуткие мысли. Ах, Эд! Эд!

Так минула ночь, и наступил рассвет. Еще один мучительный день. А за ним еще и еще. И не с кем поговорить – ни одной души! Если бы она только могла рассказать все мачехе. А потом снова дни и ночи в полном одиночестве. Ее одолевали слепящие, жгучие, беспорядочные и разрозненные мысли, словно нескончаемая стая демонов. Что с ней станется, если она выйдет в большой мир? Из-за своей неопытности она боялась его еще больше. И эта болтающая и разевающая рты молодежь на углах, знакомые девушки – что они подумают, поскольку скоро все всё узнают. Ее одиночество без любви. Эти и сотни других подобных мыслей отплясывали перед ее глазами фантастический и жуткий танец.

Но даже в этом ужасном состоянии внутри нее росла и крепла надежда, что все услышанное от него – неправда, наваждение, и какое-то время в ней не умирала вера в уговоры и просьбы. Ее прекрасный возлюбленный. Наверное, еще можно убедить его. Однако все более явственным становилось то, что его прежнее отношение к ней не вернуть никакими уговорами или мольбами, поскольку в ответ на записки, ожидания на углу или в конце улицы у склада его отца и рядом с его домом было лишь молчание, увертки, прямые оскорбления и даже насмешки.

– Что это ты за мной все ходишь, а? Думаешь, мне больше нечем заняться, кроме как слушать твое нытье? Значит, так: я тебе сразу сказал, что не смогу на тебе жениться, разве нет? И теперь за то, что с тобой все неладно, ты хочешь выставить ответственным меня. Так вот, милочка: я что, единственный парень в округе? Почему ты требуешь чего-то именно от меня? И все, заметь, это знают.

Тут Эдвард замолчал, поскольку увидел, что его последние слова пробудили в ней дремлющую силу и решительность, которых она раньше никогда не показывала. Его слова повергли бедную Иду в ужас, и он это видел. Она мгновенно побелела, в глазах вспыхнули гневные огоньки.

– Это бессовестное вранье, и ты это знаешь! Это неправда! Какой же это ужас! И ты мне такое говоришь! Сейчас наконец мне все стало ясно! Ты просто подлец и трус! Все это время ты пудрил мне мозги! Ты никогда не собирался на мне жениться, и теперь, потому что боишься, хочешь увильнуть и пытаешься свалить все на кого-то другого. Трус! Да еще и мелкий! И это после всех твоих слов и обещаний! Как будто я могла подумать о ком-то другом! И ты смеешь это мне все заявлять, когда все сам прекрасно знаешь!

Ее лицо было бледным, руки дрожали. В широко открытых глазах отражалась беспредельная, беспомощная мука. И все же, несмотря на ярость, в душе Иды еще таилась любовь – сильная, несломленная, пылающая, но настолько мучительная, что из глаз у нее брызнули слезы.

А он, прекрасно зная, что любовь все еще живет в ее сердце, тотчас ухватился за ее последние слова, чтобы обратить их в оскорбление, в то, отчего можно прикинуться обиженным.

– Вот так? Ах трус, да? Ну ладно, посмотрим, что ты от этого выиграешь, дуреха.

Круто развернувшись, он пошел прочь, думая лишь о том, как бы не пасть в глазах всей округи. Уходя, Эдвард даже не оглянулся.

И тут Ида, доведенная до предела страхом и ужасом, крикнула ему вслед:

– Эд! Эд! Вернись! Ты не смеешь вот так меня бросить! Я этого не допущу! Говорю тебе: не допущу! Вернись, слышишь?

Видя, что он быстро и с равнодушным видом уходит, Ида, почти вне себя, бросилась ему вслед, а он, пораженный и встревоженный новым поворотом событий, внезапно обернулся и крикнул:

– Ну вот что! Брось дурить, иначе я тебе покажу! Я не из тех, кого можно охмурить и обмануть! Сама вляпалась, сама и выпутывайся! Убирайся к черту, пока я тебе не врезал!

Он подошел поближе, в глазах его полыхало бешенство и ярость, так что Ида по-настоящему перепугалась, впервые за все время общения с ним: злое и мрачное лицо, жестокие свирепые глаза. Неужели он и правда в довершение ко всему сможет еще и ударить ее? Значит, она никогда его не понимала. Она остановилась и замерла в страхе перед физической силой, в том же испуге, который заставлял ее беспрекословно подчиняться отцу. Гауптвангер же, видя ее испуг, довольный собой, добавил:

– И близко не подходи ко мне больше, ясно? А подойдешь, получишь то, что тебе очень не понравится. У меня с тобой все кончено, запомни это, кончено раз и навсегда!

Он снова развернулся и зашагал прочь, на этот раз в сторону делового квартала на углу Хай-стрит и Уоррен-авеню, а Ида, слишком потрясенная, чтобы до конца осознать происшедшее и собраться с духом, осталась стоять на месте. Вот ведь ужас! Какой позор! Какой стыд! Теперь ее, конечно, ждет трагедия!

Через некоторое время она несмело и медленно пошла, чтобы не привлекать к себе внимания. Шла она еле-еле, в голове стучали и сталкивались мысли, отчего ее пошатывало. Дрожащая и бледная, она еле добралась до дома, где незаметно проскользнула к себе в комнату. Теперь она слишком измучилась, чтобы плакать, и лишь постоянно снова и снова переживала произошедшее – то мрачно, то гневно, а под конец беспомощно и бессильно.

Отец! Мачеха! Если он… она… они все узнают! Но нет: должно случиться еще что-то, прежде чем произойдет это. Ей нужно уехать… или… или, еще лучше, утопиться, как-то покончить с собой…

На чердаке, куда она в детстве часто бегала поиграть, висела старая бельевая веревка, на которой иногда сушили белье. И теперь… может, когда больше не на что надеяться, может… Она читала, что так кончают с собой. И маловероятно, что кто-то удосужится туда заглянуть, прежде… прежде чем…

Но решится ли она? Сможет ли? Ее пугала зарождавшаяся в ней жизнь. Можно ли с ней так? С собой? С жизнью, дарованной ей? И именно в то время, когда ей так хочется жить? Когда он должен ей по крайней мере помочь… Нет, она не сможет… Пока что не надо об этом думать, особенно когда умереть таким образом значило бы проложить ему путь для новых упоительных побед. Никогда! Никогда! Сперва она убьет его, а потом себя, или предаст все огласке… Его… себя… а потом… потом…

Но, опять же, отец! Мачеха! Позор! И так…

В лавке отца, в ящике стола, лежал револьвер – большой, массивный, тяжелый, – из которого, как он говорил, можно выстрелить восемь раз. Он был черный, тяжелый, оттягивал ладонь, от него веяло холодом. Она его видела, прикасалась к нему, однажды взяла в руки, но с каким страхом! Он всегда ассоциировался со смертью, злобой, но не с жизнью. Но теперь… если предположить – только предположить, – что она хочет наказать Эдварда или себя… Но нет, это не выход. А где же тогда выход? И какой?

Она все думала и думала в каком-то полубезумном исступлении, пока отец, заметив ее состояние, не спросил мрачным тоном, что с ней в последнее время происходит. Она что, поссорилась с Гауптвангером? Что-то он давно его не видел. Может, заболела? Аппетит у нее точно пропал. Она почти ничего не ела. Но получив на оба вопроса твердое «нет», Цобель не успокоился и решил на время отложить расспросы. Что-то, несомненно, случилось, но скоро, как обычно, все само собой рассосется.

Но теперь, когда отец что-то почуял, надо, конечно же, действовать, на что-то решиться. И вот, путаясь в мыслях о самоубийстве и револьвере, Ида решила попытаться пригрозить Гауптвангеру. Она его просто попугает. Может, даже наставит на него револьвер и посмотрит, что он будет делать дальше. Конечно, убить не сможет – она это твердо знала, – но предположим… предположим, она прицелится, только не в него… и… и… Брызнет огонь, сверкнет вспышка, пойдет дым, и смертельная пуля – ему в сердце… а потом, конечно, в сердце ей. Нет-нет! Ведь потом-то что? И куда?

Она меньше чем за два дня с десяток раз подходила к ящику, где лежал револьвер, и глядела на него, пока, наконец, не взяла в руки без всякой задней мысли. Он был такой же черный, тяжелый и холодный. Сама его тяжесть и предназначение повергали в леденящий ужас, хотя все же после двадцатой попытки она смогла пристроить его на груди так, чтобы не съезжал вниз. Вот ужас… холод на груди, там, где летом так часто лежала голова Эдварда.

И вот однажды днем, когда она уже едва могла выносить муку, отец строго спросил:

– Что с тобой такое, скажи наконец! Ты вообще соображаешь, что делаешь? У тебя с кавалером что-то не заладилось? Вижу, он больше к нам не заходит. Пора бы тебе или выйти за него замуж, или вообще больше не встречаться. Мне не нужны между вами всякие глупости.

И эти слова повлияли на принятие решения, которого она больше всего боялась. Теперь ей надо действовать. Нынче вечером… по крайней мере, надо снова с ним увидеться и сказать, что она пойдет к его отцу и все откроет… Более того, если он на ней не женится, она убьет его и себя. Может, показать ему револьвер? Попробовать напугать… если получится? Но в любом случае в последний раз постараться воздействовать на него если не мольбами, то угрозами, если только на этот раз он станет ее слушать, не разозлится… Может, испугается и поможет ей… не будет ругать и не прогонит.

Это произойдет возле угольного склада его отца, в конце ведущего к реке проулка или около его дома. Сначала Ида могла бы зайти в контору склада. Он обязательно уйдет оттуда в половине шестого, в шесть станет походить к дому, а в семь или в половине восьмого опять уйдет, скорее всего, на свидание… с кем? Но лучше всего встретить его у конторы склада. Он будет выходить оттуда один. Так быстрее.

В тот вечер Гауптвангер вышел из конторы с видом человека, у которого все хорошо, но в ветреный ноябрьский вечер, когда вдали светились яркие огни, шумели машины и далекая жизнь, и ветер гнал по земле сухие полузамерзшие листья, из-за штабеля кирпичей, где он обычно проходил, появилась девичья фигурка в знакомой накидке на плечах.

– Эд! Погоди минутку, мне надо с тобой поговорить.

– Это опять ты! Какого черта, я же тебе сказал! Нет у меня времени с тобой болтать и не о чем говорить!

– Послушай, Эд, сейчас же! Я в отчаянии, в отчаянии, Эд, слышишь? Разве ты не видишь? – Голос ее звучал отрывисто, пронзительно и вместе с тем скорбно. – Я пришла сказать, что ты должен немедленно на мне жениться. Должен, слышишь ты это?

Она искала на груди револьвер, уже не такой холодный, каким она его туда клала. Рукоятка торчала сверху. Нужно вытащить его сейчас же… показать… или держать наготове под накидкой, чтобы в нужный момент его выхватить и заставить его понять, что, если он ничего не сделает… Но рука у нее тряслась так, что едва удерживала револьвер. Он был до ужаса тяжелым. Она едва слышала собственный голос, когда сказала:

– В противном случае я сразу пойду к твоему отцу, потом к моему. Мой отец сделает со мной что-то ужасное, но с тобой поступит еще хуже. И твой отец тоже, когда узнает… Но все равно… Она собралась было добавить: «Ты должен на мне жениться, и немедленно, или… или… я убью и тебя, и себя, вот так…», потом выхватить револьвер и угрожающе помахать им у него перед лицом, но в безумном приступе ярости Гауптвангер заорал:

– Да сколько можно! Ну и наглость! Может, хватит уже, а? Ты кем себя возомнила? Я тебе что сказал? Иди к моему отцу, если хочешь. И к своему тоже! Иди куда хочешь! Кого ты испугаешь? Думаешь, они поверят такой… как ты? Никогда у меня с тобой ничего не было, и баста!

И он злобно толкнул ее, чтобы испугать.

Но тут, несмотря на ее желание не причинять ему зла, на Иду навалилась боль и слепая вспышка ярости, перед глазами пошли пульсирующие круги – частые, неровные, алые и в то же время красивые. В центре их было лицо Гауптвангера… ее любимого… но не теперешнее, нет, а окаймленное каким-то странным белым светом, как под деревьями весной. И, несмотря на толчок, она повернулась и прыгнула к нему.

– Ты женишься на мне, Эд! Женишься! Женишься! Понял? Женишься на мне!

И тут, к величайшему удивлению их обоих, не успевших даже испугаться, брызнул огонь, раздался громкий хлопок, револьвер едва не выскочил у нее из руки, и, прежде чем она смогла отвернуть ствол, раздался еще один выстрел, еще одна красная вспышка в вечерней мгле. Гауптвангер, чрезвычайно пораженный, вскричал:

– Господи! Что ты… – Ощутив вдруг острую боль в груди, поднес туда руку и в ужасе пробормотал: – О боже! Меня убило!

И рухнул на землю.

Затем Ида, у которой пред глазами плясали красные искры, спокойно проговорила:

– Теперь… теперь… надо как-то убить и себя. Надо. Надо. Надо куда-нибудь убежать и покончить с собой.

Но больше у нее не было сил поднять револьвер из-за того, что к ней кто-то бежал… Голос… совсем рядом… частые шаги… Она сама побежала… к дереву… к стене… к калитке или к воротам, где можно остановиться и выстрелить в себя.

Но тут чей-то голос крикнул:

– Эй! Держите ее! Убили!

Откуда-то еще один голос:

– Убили! Держи ее!

Шаги, тяжелые и частые, прямо у нее за спиной. Рука схватила пальцы, сжимавшие револьвер, а другая вывернула ей кисть.

– Отдай револьвер!

Затем сильный юноша, которого она раньше никогда не видела, но похожий на Эдди, развернул ее и встряхнул за плечи.

– Эй, ты! Какого черта? Давай сюда. Тебе не сбежать.

И в то же время чужие глаза смотрели на нее сочувственно, прямо в зрачки, сильные руки держали не очень грубо, и она закричала:

– Пусти! Пусти меня! Я тоже хочу умереть, говорю тебе! Пусти!

И разразилась бурными рыданиями.

Вокруг нее очень быстро собралась толпа: огромная, плотная, мужчины и женщины, ребята и девушки и, наконец, полицейские. Каждый полисмен занимался своим делом: кто-то пытался получить от нее как можно больше сведений, кто-то проследить, чтобы раненого отвезли в больницу, а девушку – в участок, взять имена и адреса у свидетелей. А несчастная Ида в полуобморочном состоянии сидела на ступеньках в окружении толпы, и в ушах у нее только звенели голоса:

– Где? Что? Как?

– Конечно-конечно! Вот прямо сейчас, вон там. Разумеется, вызвали «Скорую».

– Похоже, парню конец. Два выстрела в грудь. Не выкарабкается.

– Глядите-ка, он весь в крови!

– Конечно, она. Из револьвера, большого такого. Разумеется, полисмен его взял. Она пыталась сбежать. Конечно. Ее поймал Джимми Аллен. Он как раз домой возвращался.

– Ну да. Это дочка старика Цобеля, который держит лакокрасочную лавку на Уоррен-авеню. Я ее знаю. А он сынок Гауптвангера, который держит угольный склад. Я одно время там работал. Он живет на Грей-стрит.

А тем временем молодого Гауптвангера в бессознательном состоянии доставили в больницу и положили на операционный стол. Случай признали безнадежным, отпустили ему жизни самое большее двадцать четыре часа. Узнав об этом, его родители бросились в больницу. Тогда же измученную Иду доставили в полицейский участок на Хендерсон-авеню, где в задней допросной комнате ее окружили полицейские и детективы, после чего допросили.

– Говорите, впервые увидели этого парня больше года назад? Верно? Он незадолго до того переехал к вам в район? Не так ли?

И безутешная полубезумная Ида кивала. А снаружи стояла огромная, враждебная и любопытная толпа. Красивая девушка! Умирающий молодой человек! Тут какая-то любовная тайна.

Между тем Цобель с женой, извещенные о случившемся дюжим полицейским, бледные и перепуганные, бросились в участок. Господи боже! Господи боже! Они, задыхаясь, влетели туда. У Цобеля на лбу и на ладонях выступил пот, его терзало тяжкое горе. Что? Его Ида кого-то застрелила? Молодого Гауптвангера! Прямо на улице, у конторы! Убийство! Боже праведный! Значит, между ними что-то было. Было. Было. Но как он мог не заметить? Ее бледное лицо. Она была какой-то растерянной и потерянной. Ее предали. Вот в чем дело. Демоны! Демоны! Тысяча чертей! И это после всего, что он ей говорил! А как они с женой о ней заботились! А теперь вот все соседи! Его лавка! Полиция! Открытый суд! Возможно, приговор… смертный! Боже милосердный! Его родная дочь! И молодой негодяй, хлыщ и франт! Зачем… зачем он с самого начала разрешил ей с ним встречаться? Когда мог знать… его дочка такая неопытная.

– Где она? Господи! Господи! Какой ужас!

Он увидел дочь, сидевшую на скамье, бледную, скорбную, глядевшую на него пустыми глазами. Когда он с ней заговорил, она лишь сказала:

– Да, я в него стреляла. Да. Да. Он отказался на мне жениться. Должен был, но отказался… И вот… – Она заломила руки и расплакалась – О, Эд, Эд! Бедный Эд!

А Цобель в ужасе воскликнул:

– Боже! Ида! Ида! Бога ради, этого быть не может. Почему ты ничего мне не сказала? Почему не пришла? Я ведь твой отец! Я бы все понял. Конечно! Конечно, пошел бы к его отцу… к нему. Но теперь… вот это… теперь…

Он тоже принялся заламывать руки, и все-таки больше всего его пугала мысль, что теперь об этом знает вся округа… И это после всех его стараний. Он принялся сбивчиво и многословно объяснять все, что знал, дежурному лейтенанту и оперативникам. Но единственной мыслью в обезумевшей голове Иды, когда она очнулась, было: «Это и вправду ее отец? Он так говорит… чтобы помочь? Что она могла бы прийти к нему… Зачем… когда она думала… что… если бы она знала, что он не будет так суров с ней». Но прошло время, и снова надо подумать об Эде. Какой ужас! Ужасное несчастье! Она ведь не хотела… правда. Не хотела. Не хотела! Нет! Но он вправду умер? Она действительно его убила? Толчок… почти удар… и те слова. Но все же… О боже! Боже!

Потом она начала плакать, тихо и горько, когда Цобель и его жена нагнулись к ней в знак выражения истинного сочувствия. Какая сложная жизнь! И какая ужасная! На этой земле никому нет покоя… нет покоя… нет. Вокруг одно безумие и печаль. Но они не бросят ее… нет-нет, никогда.

А потом еще репортеры… Скандал, раздуваемый газетами, журналистами и фотографами, виртуозами слов и фотографами… А какие заголовки! «Красивая семнадцатилетняя девушка застрелила возлюбленного двадцати одного года». «Сделала два выстрела в мужчину, которого обвиняет в нарушении обязательств». «Собирается стать матерью. Юноша, скорее всего, умрет. Она признает себя виновной. Родители обоих в отчаянии». А все эти статьи день за днем, поскольку на другой день в три часа дня Гауптвангер скончался, признавшись, что обманул ее! Еще через день следователь постановил задержать девушку, чтобы она сразу предстала перед судом присяжных без освобождения под залог. А еще из-за ее красоты и громкости дела – письма в газеты от священников, общественных активистов и активисток, политиков и просто общественности с требованиями, чтобы эта готовящаяся стать матерью девушка, не виновная ни в чем, кроме поруганной безрассудной любви, получила мягкое обращение, была прощена и выпущена под залог. Никакие присяжные не признают ее виновной. По крайней мере, в Америке. Любых присяжных, которые потребуют примерно наказать девушку, которая и так много пережила, ждут неприятности. Ясно, что в данном случае долг судьи – выпустить это бедное и несчастное существо под залог и на поруки, после чего определить в какой-нибудь частный дом или учреждение, где она сможет родить, тем более что одна женщина с изрядным состоянием и политическим весом, глубоко тронутая судьбой несчастной, уже предложила любую сумму в качестве залога, чтобы спасти эту жертву любви и дочернего долга, дабы ее выпустили для поселения в ее доме. Там она сможет дождаться родов и судебного процесса, который должен определить ее будущее.

И вот, к великому удивлению и смущению Иды, ее освободили на попечение этой внешне строгой, но внутренне очень чувствительной дамы, которая с самых первых дней заключения Иды в окружной тюрьме старалась снискать ее доверие и привязанность. Эта женщина средних лет, простая, с приятным голосом и мягким характером, неустанно повторяла, что она все понимает, что она сама страдала, что ее сердце тоже было разбито и что Иде нет нужны беспокоиться. И вот, наконец, Иду – заключенную, выпущенную на поруки и обязанную вернуться по первому требованию, – перевезли в просторную резиденцию с большим участком, некогда загородную, но теперь располагавшуюся в черте города в самом престижном его районе. И там, к ее изумлению и удивлению, несмотря на ее отчаяние, ей предоставили все необходимое для проживания плюс уход в виде горничной и слуг. Еду ей подавали в комнату, когда она пожелает, она по выбору могла наслаждаться тишиной или развлекаться. Родителям разрешалось посещать ее, когда ей захочется. Однако в их присутствии она всегда чувствовала себя некомфортно. Да, они были добры и нежны с ней, говорили о дивной жизни, которая начнется, когда закончатся страдания и родится ребенок (о чем говорилось вскользь), а потом состоится суд. Будет новая лавка в новом районе. Старую уже выставили на продажу. А после всего… возможно, покой или лучшая жизнь. Но разве в глазах отца, когда он говорил, она не замечала бремя заботы, которое он теперь нес? Она согрешила: убила человека и разрушила другую семью, разбила сердца его родителей, как и лишила своего отца покоя, доброго имени и благополучия, – и есть ли ей теперь место в его душе, и может ли она рассчитывать на сострадание? Как почувствовать, что оно есть, за строгостью и мрачностью отца и мачехи?

По большей части оттого, что этого требовали ее физическое и моральное состояние, Ида постоянно размышляла о необъяснимой цепи событий, вызванных ее желанием любить. Она подметила поразительную разницу в отношении к ней родителей до и после ужасного события в ее жизни. Теперь они стали внимательны и сочувственны, они в будущем предлагают уютный дом для нее и ее ребенка, в то время как до перемены они вели себя – или так ей казалось – угрожающе и подавляюще. Ей представлялся странным и необъяснимым поступок этой женщины, такой доброй и великодушной, невзирая на грех и позор Иды.

И все же где теперь для нее таятся мир и покой? Какие жестокие муки она перенесла перед тем ужасным событием! Крик ее Эдварда! Его смерть! А она ведь так его любила! Любила! Любит и теперь! И вот своим жутким упрямством, жестокостью и грубостью он отнял ее у себя. Но все же, все же… Теперь, когда его нет… говорили, что, умирая, он сказал, что сначала запал на нее, что она свела его с ума, но потом из-за родителей, как своих, так и ее, решил, что не женится на ней… Сейчас она помимо воли смягчилась по отношению к нему. Да, он был с ней жесток. Но разве он не умер? От ее руки. Она убила его, застрелила. О да, убила! О! О! О! И в связи с той жуткой сценой разве она не помнит, как кто-то крикнул, что у него вся рубашка красная от крови? О! О! О! И когда она тогда в сумерках подскочила к нему, в ее сердце, вне всякого сомнения, бушевала ярость, и даже ненависть. О, да! Но как он вскрикнул: «О боже! Меня убило!»

И даже в тишине богато обставленных комнат, где на ее зов немедленно являлся слуга, ее сотрясали горячие безмолвные рыдания, когда вокруг никого не было, и одолевали мысли, мысли, мысли – мрачные и унылые… У нее не хватило разума, воли и мужества покончить с собой в тот страшный вечер, когда это было легко сделать. А тут она дала слово, что не станет делать ничего необдуманного, не станет пытаться покончить с собой. Но ее будущее! Будущее!.. Чего она только не пережила с того жуткого вечера! Отец и мать Эдварда на следствии! Как они на нее глядели! Гауптвангер-старший с широким напряженным лицом, искаженным тоской. А миссис Гауптвангер – маленькая, вся в черном, с огромными темными кругами под глазами. Она почти все время беззвучно плакала. Оба они показали под присягой, что ничего не знали о поведении Эдварда или о романе с ней. Он был очень своевольный, рано повзрослевший и беспокойный мальчик. За ним трудно было уследить. И все же он был неплохим… упрямым, но стремившимся работать… веселым… их единственный сын.

В одном месте на обширном участке, обсаженном по периметру теперь уж облетевшими пирамидальными тополями, стоял фонтан со спущенной на зиму водой. На постаменте, на бронзовой скале, у подножия которой плескались бронзовые волны Рейна, стояла с гордо поднятой головой рейнская дева, златовласая германская Лорелея, мечтающая о юности и любви. У ее ног на коленях стоял немецкий рыцарь – отважный, в доспехах, светловолосый, с глазами, поднятыми на деву, чьи бедра он обнимал руками, со взглядом ищущим и нетерпеливым. На его светлых бронзовых волосах лежала ее правая рука, голова ее была чуть наклонена, и отвечала она ему ищущим и покорным взглядом. Ах, Эдвард! Ах, ее любовь! Весна! Ей больше нельзя сюда приходить. И все-таки каждый вечер в начале декабря, когда стихли первые порывы ужасной бури и она видела мир не в столь мрачном свете, она принялась ходить к фонтану. И иногда, даже в январе, сиявшая над головой новая луна напоминала ей о парке Кинг-Лейк, о скользивших тут и там по воде лодочках! В одной из них они с Эдвардом. Она откинулась назад и мечтает, вот как теперь… теперь… дева на скале. А он… он… он у ее ног. Конечно, он оскорблял ее: говорил холодные жестокие слова, которых она не заслуживала и которые все-таки довели ее до безумия. Но когда-то он все-таки любил ее. Там, у фонтана, и только там она находила духовное утешение в своем горе…

В означенный срок родился ребенок и всецело занял ее мысли и помыслы. А потом – суд и ожидаемый оправдательный приговор, заранее вынесенное решение. Вердикт присяжных вызвал шумное одобрение общественности, поскольку в деле присутствовала любовь и душещипательная драма. После этого отъезд из огромных комнат и прощание с добродетельницей и ее трепетным отношением, которым Ида долгое время пользовалась. Ведь, в конце концов, решились проблемы с законом, а личные остались. А поскольку ее отец был небеден и не принимал благотворительности, последовало предсказанное возвращение в новый мир. Ее ждали новый дом и новая лавка, расположенные в дальнем районе города. Родился мальчик. Это хорошо, поскольку он сможет о себе позаботиться, когда вырастет. Она ему не понадобится. Новая лакокрасочная лавка находилась неподалеку от оживленной деловой улицы и кинотеатра. Ребята и девчонки, как и везде, стояли на углу и разгуливали под ручку друг с другом, а она снова дома: готовит, шьет и убирается, как и раньше. А миссис Цобель все такая же сдержанная и подозрительная. Ведь, в конце концов, разве Ида не поломала себе жизнь, и чего ради? Что теперь? До скончания века торчать дома? Пусть даже Цобель, несмотря на всю свою мрачность, начал привязываться к ребенку. Какая же на самом деле жизнь гнусная и ничтожная!

А где-то далеко остаются парк Кинг-Лейк и старый район. И ее мысли постоянно возвращаются туда. Она была так счастлива прошлым летом. И вот снова лето! Их будет много… хотя, возможно, когда-нибудь, когда малыш Эрик подрастет, у нее появится новая любовь, не знающая возражений… Но нет, нет-нет. Никогда! Ей это не нужно. Она этого не вынесет… не сможет вынести.

И вот, наконец, как-то в субботу она под предлогом того, что надо съездить в центр купить кое-что для Эрика, на самом деле отправилась в парк Кинг-Лейк. Оказавшись там, она снова увидела лодочки, знакомую тропинку и укромный уголок под сенью ветвей, так хорошо ей знакомый. Это тут она потребовала, чтобы он высадил ее на берег, чтобы она могла отправиться домой одна – потрясенная и сгоравшая от стыда. А сейчас она снова искала этот уголок.

Миру не понять таких вещей. Он очень занят многим другим.

Сумерки. Ей давно бы пора вернуться. Ее мальчик! Он будет звать ее! Легкий ветерок и последняя красная полоска заката на западе. И звезды! Почти весь мир собрался ужинать. Парк почти опустел. Вода такая замершая, блестящая и темная, как агат. (Мир, огромный мир – он никогда этого не поймет, правда?) Где теперь Эдвард? Увидятся ли они где-нибудь? Поздоровается ли он с ней? Простит ли, когда она ему все расскажет… если, случаем, найдет? (Мир – занятой, шумный, равнодушный, скучный и прозаичный мир – как мало он о них знает!)

И вот девушка молча, из тени, добралась до того места, где их лодка пристала к берегу прошлым летом, спокойно вошла в воду, зашла по колено… по пояс… по грудь в мягкую ласкающую воду… Вот она дошла до рта и выше… и, наконец, намеренно, решительно, без крика или вздоха девушка скрылась под водой.

Миру этого не понять. Жизнь течет слишком быстро. Столько прекрасного… ужасного… пролетает мимо… мимо… мимо… без мысли… незамеченным в бурном потоке.

Ее тело все-таки нашли, ее историю пересказали в огромных кричащих заголовках: «Ида Цобель, убившая Гауптвангера, совершила самоубийство», – а потом… потом забыли.

Примечания

1

В Соединенных Штатах другой подход к определению временных границ сезонов: астрономический, а не календарный. Астрономическое лето начинается 20–21 июня – в день летнего солнцестояния. – Примеч. ред.

2

О боже! (нем.)

3

Покончила с собой (нем.).

4

Боже мой, ты это слышал? (нем.)

5

Яков I (1566–1625) – шотландский король (под именем Якова VI) с 1567 г., английский – с 1603 г.

6

Аллюзия на Откровение Иоанна Богослова, 21:1: «И увидел я новое небо и новую землю; ибо прежнее небо и прежняя земля миновали, и моря уже нет».

7

Крафт-Эбинг Рихард фон (1840–1902) – австрийский и немецкий психиатр, невролог, исследователь человеческой сексуальности.

8

Пьер Лоти (Луи Мари-Жюльен) (1850–1923) – французский офицер флота, писатель и коллекционер.

Content

Теодор Драйзер
Условности

Старый Рогаум и его Тереза Перевод В. Агаянц

Пропавшая Фиби Перевод В. Агаянц

Вынужденный выбор Перевод В. Агаянц

Ловушка Перевод Е. Токарева

Брак только лишь для одного Перевод В. Агаянц

Условности Перевод Е. Ильиной

Старые места Перевод Е. Ильиной

Тень Перевод Е. Ильиной

Пристанище Перевод Е. Токарева

Тайфун Перевод Е. Токарева

Примечания