Сару Брайерли

Долгая дорога домой

Посвящается Гудду

Пролог

Никого.

Об этом дне я мечтал двадцать пять лет. Я рос через полсвета отсюда в другой семье, под другим именем, не зная, увижу ли еще когда-нибудь мать, братьев и сестру. И вот стою здесь, у двери хлипкого дома в бедняцком районе пыльного городка в Центральной Индии – месте, где провел первые годы жизни, – и никого здесь нет. Пусто.

Последний раз я стоял на этом месте, когда мне было пять.

Дверь со сломанными петлями намного ниже, чем мне представлялось в детстве, – теперь пришлось бы наклониться, чтобы пройти. Стучать незачем. Сквозь окна и щели в осыпающейся знакомой кирпичной кладке видна комнатушка, где ютилась наша семья, с потолком едва выше моего роста.

Этого я больше всего и боялся, только прятал леденящий страх на задворках сознания. Боялся, что спустя годы поисков найду родной дом, а семьи там не окажется.

Чувствую себя потерянным, не знаю, что делать, – и не впервые в жизни. Мне теперь тридцать, в кармане лежат деньги и обратный билет, но я будто снова стою на той платформе много лет назад: дышать трудно, мысли мечутся, хочется изменить прошлое.

И тут открывается соседняя дверь. Из явно жилой части дома выходит девушка в красном с ребенком на руках. Мой вид ее, конечно, заинтересовал. Выгляжу я как местный, только одет по-западному, вещи слишком уж новые, а прическа модная и аккуратная – значит, иностранец, чужак. Дело осложняется еще и тем, что языка я не знаю, так что, когда она заговаривает, мне остается только догадываться: она спрашивает, что мне тут надо. Хинди я почти совсем забыл, даже не уверен, как произнести то немногое, что могу.

– Не говорю на хинди, говорю по-английски.

К моему изумлению, девушка отвечает:

– Я знаю английский – немного.

Показываю на дверь опустевшего жилища и перечисляю имена его бывших обитателей: Камла, Гудду, Каллу, Шекила. Потом показываю на себя и говорю:

– Сару.

На этот раз девушка не отвечает. Я вспоминаю, что в Австралии мама дала мне кое-что как раз на такой случай. Роюсь в рюкзаке и достаю мои детские цветные фотографии, распечатанные на листе А4. Снова указываю на себя и говорю «маленький», ткнув пальцем в мальчика на фотографиях – Сару.

Пытаюсь вспомнить, кто жил с нами по соседству в то время. Не было ли там малышки, которая, повзрослев, стоит теперь передо мной?

Она всматривается в фотографии, поднимает глаза на меня. Не уверен, понимает ли, но на этот раз неуверенно заговаривает по-английски:

– Люди… не живут здесь… больше.

Хотя в этих словах нет для меня ничего нового, они ранят. Голова идет кругом. Я стою как вкопанный, не в силах пошевелиться.

Я всегда понимал, что, даже если мне удастся разыскать дом, семья могла уже и переехать. Ведь и за то недолгое время, что я жил с ними, мы успели переселиться сюда. Бедняки не выбирают, где жить, матери приходилось браться за любую работу, какая только подвернется.

Глубоко запрятанные некогда мысли роятся в голове. И только одну – о том, что матери нет в живых, – я гоню прочь.

К нам направляется еще какой-то мужчина, и я повторяю свои расспросы, как мантру. Называю имена родных: матери – Камлы, братьев – Гудду и Каллу, сестры – Шекилы – и собственное – Сару. Он уже собирается что-то ответить, как к нам не спеша подходит еще один.

– Что тут? Вам помочь? – спрашивает он на чистом английском.

Первый раз с момента прибытия в Индию я могу с кем-то нормально объясниться и торопливо повторяю рассказ: мальчиком я жил здесь, но уехал с братом и потерялся, вырос в другой стране, не мог вспомнить даже названия деревни, но вот наконец нашел ее, Ганеш-Талай, и теперь разыскиваю мать, братьев и сестру. Камлу, Гудду, Каллу, Шекилу.

Рассказ мужчину как будто озадачил, так что я называю имена снова.

– Подождите. Вернусь через пару минут, – произносит он мгновение спустя.

Я лихорадочно соображаю: куда он? За кем-то, кто знает, где они? Может, даже даст адрес? Но понял ли он, кто я? Ждать приходится недолго. И слова этого мужчины я не забуду никогда:

– Идем. Я отведу тебя к матери.

Сквозь дебри памяти

В доме, где я рос, в Хобарте, на стене моей комнаты висела карта Индии. Моя мать – приемная мать, мама – повесила ее, чтобы я мог чувствовать себя как дома, когда меня усыновили в возрасте шести лет, в 1987 году. Ей пришлось объяснять мне, что изображено на карте, так как до этого я в школу не ходил и даже не знал, что такое карта, не говоря уж о том, чтобы представлять себе очертания Индии.

По всему дому мама расставила индийские безделушки: индусских божков, латунные фигурки и колокольчики, статуэтки слонов. Я тогда еще не понимал, что в обычном австралийском доме таких не увидишь. Еще она украсила шкаф в моей комнате драпировками с индийским узором и принесла вырезанную из дерева марионетку в цветастом наряде. Каждая вещица казалась смутно знакомой, даже если точно таких же я никогда раньше не видел. Иной родитель решил бы, что я еще совсем маленький и могу начать жизнь в Австралии с чистого листа, что незачем растить меня с оглядкой на родину. Но ведь цвет кожи всегда служил бы мне напоминанием о корнях, да и не просто же так мама с папой решили усыновить мальчика из Индии.

Все детство я разглядывал карту, на которой мельтешили сотни названий. Еще задолго до того, как научился читать, я знал, что внушительный треугольник Индостана испещрен городами и деревнями, пустынями и горами, реками и лесами. Ганг, Гималаи, тигры и боги! Они меня завораживали. Я подолгу рассматривал карту, раздумывая о том, что среди всех этих названий есть место, откуда я родом, где появился на свет. Я знал, что называется оно «Гинестлей», но относится ли слово к городу, деревне или даже улице и где искать его на карте – не имел понятия.

Я даже не знал толком, сколько мне лет. В бумагах значилось, что я родился 22 мая 1981 года – год вычислили индийские власти, а дату выбрали по дню, когда я попал в приют, откуда потом меня и усыновили. Что может рассказать напуганный неграмотный мальчишка о том, кто он и откуда?

Поначалу родители даже не знали, как именно я потерялся. Им сказали только – да больше никто ничего и не знал, – что меня подобрали на улице в Калькутте и после безуспешных поисков семьи отправили в приют. К радости всех нас, я попал в семью Брайерли. Так что сначала родители показали мне на карте Калькутту и сказали, что я оттуда, хотя на самом деле это название я впервые услышал тогда от них. И только спустя год, когда я более-менее освоил английский, смог объяснить, что вовсе я не из Калькутты, – туда меня привез поезд с железнодорожной станции неподалеку от «Гинестлея», а сама станция называлась не то «Брамапур», не то «Берампур»… точно не помнил. Знал только, что от Калькутты это далеко и что никто не сумел помочь мне отыскать то место.

Конечно, когда я только приехал, думать надо было больше о будущем, чем о прошлом. Мне предстояло влиться в новую жизнь в мире, совсем не похожем на тот, что был мне знаком. И родители приложили немало усилий, чтобы помочь мне преодолеть все возникавшие трудности. Мама не настаивала, чтобы я как можно скорее выучил язык, понимала, что это случится само собой. Чем понукать меня, она больше думала о том, как окружить меня теплом и заботой, завоевать доверие. А для этого слова не нужны.

Еще она была знакома с живущей по соседству индийской парой, Салин и Джейкобом, мы частенько ходили к ним в гости, где нас угощали индийской едой. Они говорили со мной на родном языке, хинди, задавали простые вопросы, переводили просьбы родителей и их объяснения о том, как мы теперь будем жить вместе. В силу бедняцкого происхождения я и на хинди-то говорил еще не особо хорошо, но то, что теперь хоть кто-то меня понимал, весьма помогало освоиться в новых обстоятельствах.

Мы знали, что все, что родители не могли объяснить жестами и улыбкой, переведут Салин и Джейкоб, так что языковой барьер не мешал.

Как и всякий ребенок, новый язык я учил быстро. Но о прошлом в Индии поначалу рассказывал мало. Родители не настаивали и ждали, пока сам созрею, а я как будто и не слишком о том задумывался. Мама вспоминает, что однажды лет в семь я ни с того ни с сего вдруг захныкал и закричал: «Я добыл!» Как позже выяснилось, я расстроился из-за того, что забыл дорогу от своего индийского дома до школы – прибегал туда посмотреть на учеников. Мы тогда решили не придавать этому значения. Но в глубине души я это пустяком не считал. Кроме воспоминаний, меня с прошлым ничего не связывало, так что, оставаясь в одиночестве, я проигрывал их в голове снова и снова, пытаясь убедиться, что ничего не «добыл».

Не сказать, что я когда-либо забывал о корнях. По ночам воспоминания вспыхивали особенно ярко, и потом еще было непросто успокоиться, чтобы уснуть. Днем было проще – столько всяких дел! Но и тогда мысленно я возвращался в Индию. Из-за этого, и еще собственной решимости не забывать, я сберег четкие воспоминания о детстве там, они складывались в почти полную картину: семья, дом и трагические обстоятельства, которые нас разлучили, ничуть не поблекли в моем сознании, некоторые даже сохранились во всех подробностях. Часть из них приятна, часть – болезненна, но одно неотделимо от другого, и я бы ни от одного не отказался.

Привыкание к новой стране и культуре шло не так уж трудно, как можно подумать, в основном потому что жизнь в Австралии была куда более устроенной, чем та, что я вел в Индии. Конечно, больше всего на свете я мечтал найти маму, но, осознав, что это невозможно, понял, что теперь главное самому не пропасть. Родители с первого дня приняли меня со всей душой, часто обнимали, чтобы я чувствовал себя защищенным, любимым и главное – желанным в их доме. А для ребенка, который потерялся и знал, каково быть никому не нужным, это многое значило. Я быстро к ним привязался и вскоре стал полностью доверять. Даже в шесть лет (будем считать, что я родился в 1981-м) понимал, какая редкая удача мне выпала. Так я стал Сару Брайерли.

Почувствовав себя в безопасности в новом доме в Хобарте, я, наверное, решил, что неправильно зацикливаться на прошлом, что новая жизнь должна вытеснить старую, а потому ночные размышления держал при себе. Все равно поначалу мне бы и не хватило языка обо всем рассказать. К тому же я не совсем понимал, насколько мой случай необычен, – грустил, конечно, но думал, что такое случается. Только потом, когда стал рассказывать людям о себе, по их реакции понял, что история моя необыкновенна.

Порой ночные мысли находили отражение и в жизни днем. Помню, как родители меня взяли на индийский фильм «Салам, Бомбей!». Его сюжет о мальчике, который в одиночку борется за выживание в кипящем жизнью городе и надеется вернуться к маме, так сильно напомнил мне собственную судьбу, что я начал всхлипывать прямо в зале, а родители не могли понять, в чем дело – они-то хотели как лучше.

Воспоминания вызывала к жизни даже любая печальная музыка (в особенности классическая). Меня мог растревожить вид плачущего ребенка и даже просто звук детского плача, но сильнее всего кошки скреблись, когда я видел семью с оравой ребятишек. Думаю, даже осознавая, насколько мне повезло, я видел в них то, чего лишился.

Но постепенно стал рассказывать о прошлом. Уже через месяц после приезда я описал Салин мою семью: мать, сестру, братьев – и как разлучился с братом и потерялся. Вдаваться в подробности не было сил, но Салин только тактично слушала то, что я был готов сказать, и не давила. Постепенно, по мере того как осваивал язык, я начал рассказывать родителям больше, например, что отец бросил нас, когда я был крохой. Но по большей части я жил настоящим: ходил в школу, заводил друзей, открывал в себе любовь к спорту.

И вот как-то в дождливый выходной, примерно год спустя после моего приезда, я удивил маму – и самого себя, – начав рассказывать о жизни в Индии. Наверное, пообвыкся на новом месте, да и выразить себя уже было легче. Я вдруг понял, что еще никогда не был так разговорчив: рассказывал, что мы были настолько бедны, что часто ходили голодными, и о том, как мама посылала меня с кастрюлей обходить соседские дома, выпрашивая каких-нибудь остатков со стола. Рассказ давался нелегко, так что мама меня все время обнимала. Она предложила вместе нарисовать карту моей родной деревни, и, пока она рисовала, я показывал, где на улице стоял наш дом, как пройти к реке, где играла вся детвора, а где мост, под которым шла дорога до станции. Мы водили пальцем по маршруту, а потом рисовали обстановку в доме до мелочей. Обозначили, где спал каждый из членов семьи, указали даже, в каком порядке ложились спать. Потом мы еще не раз возвращались к карте и дополняли ее, по мере того как мой английский становился свободнее. Но из-за того вихря воспоминаний, который пробудился во мне в первый раз, когда мы сели за карту, я стал рассказывать маме о том, как потерялся, а она потрясенно смотрела на меня и записывала. Она нарисовала на карте волнистую линию в направлении Калькутты и подписала: «очень дальняя дорога».

Спустя пару месяцев мы отправились в Мельбурн на встречу с другими ребятами, которых усыновили из того же калькуттского приюта. Бойкая болтовня на хинди с такими же, как я, неизбежно воскресила во мне яркие воспоминания. Я тогда впервые сказал маме, что место, откуда я родом, называется Гинестлей. Когда же она спросила, где это, ответил невпопад, но уверенно:

– Отвези меня туда, и я тебе покажу. Я знаю дорогу.

Впервые со времени приезда в Австралию произнести название родного места было огромным облегчением. Вскоре после этого я даже еще подробнее рассказал обо всем любимой школьной учительнице. Не менее пораженно она записывала за мной добрых полтора часа. Насколько странной мне казалась Австралия, настолько же маме и учительнице казался диковинным рассказ об Индии, они как будто слушали о другой планете.

* * *

Я им поведал о местах и людях, о которых не переставал думать с тех пор, как приехал, и о которых буду думать еще не раз. Нет ничего удивительного в том, что память сохранила не все. Иногда я путаю какие-то мелочи, например, в каком порядке происходили некоторые события или сколько дней между ними прошло. А еще бывает сложно отличить, что я действительно думал и чувствовал в тот момент и какие мысли и чувства наложились на воспоминание за следующие двадцать шесть лет. Я бесконечно гонял их по кругу, чтобы выудить из прошлого хоть какую-нибудь подсказку, так что кое-какие детские воспоминания могли исказиться, однако большая их часть будто стоит у меня перед глазами. А тогда я просто испытал облегчение, рассказав свою историю, как сам ее понимал. Теперь же, когда два года назад моя жизнь круто изменилась, я с трепетом думаю, что мой опыт может заронить зерна надежды и в других.

Как я потерялся

В первую очередь мне вспоминаются дни, когда приходилось приглядывать за сестренкой – Шекилой, ее смеющееся чумазое личико, когда я играл с ней в «ку-ку». И долгие теплые вечера в жаркие месяцы, когда наша семья собиралась вместе с соседями по дому во дворе. Кто-то играл на местной разновидности фисгармонии, остальные пели. Мне было так хорошо, я чувствовал себя своим. Женщины выносили лежанки и одеяла, мы укладывались, тесно прижавшись, и перед тем, как закрыть глаза и уснуть, смотрели на звезды.

Так было заведено в нашем первом доме, где я родился. Его мы делили еще с одной семьей. Каждая из семей занимала свою часть большой главной комнаты с кирпичными стенами и полом из коровьего навоза, земли и соломы. Жилище было простым, но это точно не был чоул – типичный трущобный дом в мегаполисах вроде Мумбаи и Дели, разбитый на отдельные клетушки для нищих семей.

Несмотря на тесноту, жили все дружно. Воспоминания о тех днях – для меня одни из самых счастливых. Мама исповедовала индуизм, а папа – ислам. Такой брак – редкость по тем временам, и долго он не продлился. Отец проводил с нами мало времени: потом я узнал, что он взял вторую жену. Так что маме пришлось растить нас одной. Хотя мы не были мусульманами, она перевезла нас в исламскую часть городка, где я и провел большую часть детства. Мама была очень красивой, стройной, с длинными блестящими волосами, мне она запомнилась как самая прекрасная женщина в мире. А кроме мамы и сестренки у меня было двое братьев, я их обожал и на них равнялся.

После переезда мы жили уже одни, но в жилье потеснее – в одной из трех каморок на нижнем этаже здания из красного кирпича. Пол был такой же – из земли и навоза. Правда, в одном углу единственной комнаты стоял небольшой очаг, а в другом – глиняный чан с водой, откуда мы брали воду для питья и иногда – стирки. Полка была всего одна, там мы хранили одеяла. Стены осыпались, так что мы с братьями иногда забавы ради вынимали кирпич и выглядывали на улицу, потом возвращая его на место.

Климат в этой местности был в основном сухим и жарким, не считая сезона дождей, когда шли затяжные ливни. В отдалении виднелась гряда холмов, где брала начало река, протекавшая за старыми городскими стенами. В сезон дождей она выходила из берегов и наводняла окрестные поля, а когда дожди прекращались, постепенно возвращалась в русло, так что мы выходили половить рыбешку на мелководье. В сезон дождей вода заливала и переход под железной дорогой, так что пройти было невозможно. В сухое время мы обожали играть там, даже не обращая внимания на пыль и щебенку, иногда осыпавшие нас при проезде состава.

Наш район считался очень бедным. В те годы, когда я носился по его кривым немощеным улочкам, он служил обиталищем множества железнодорожных рабочих нашего города. В глазах состоятельных и уважаемых горожан мы были во всех смыслах худыми людьми. Там почти ничего не строилось, а некоторые дома того и гляди могли рухнуть. Те, кто жил не в муниципальных домах, ютились в таких же крошечных, как и мы: с узкими извилистыми коридорами, в одной-двух комнатах, обставленных лишь самым необходимым – парой полок, низкой деревянной кроватью и, может, краном над сточным отверстием.

Кроме стаек нас, детей, по всему городу вальяжно бродили коровы, даже в самом центре, где они могли разлечься и спать на самой оживленной улице. По ночам на углах улиц вповалку спали свиньи, которые днем разбредались, ища, чем поживиться. Они будто работали по графику с девяти до пяти, и в урочное время шли домой спать. Никогда нельзя было сказать, был ли у них хозяин, они просто бродили по округе. А мусульманские семьи еще держали коз и кур, вечно возившихся в пыли. Увы, собак тоже бегало много, их я боялся. Некоторые были беззлобными, но многие – злющими и непредсказуемыми. Особенно я стал бояться собак после того, как одна за мной погналась с рычанием и лаем. Убегая, я споткнулся и ударился головой о кусок битой плитки, торчащий из старого тротуара. Повезло, глаз уцелел, но я сильно рассек бровь – сосед наложил мне повязку. Наконец, отправившись домой, я столкнулся с Бабой, человеком, которого мы почитали как местного святого, дервиша, и он сказал мне больше никогда не бояться собак – они кусают, только если чувствуют страх. Совету я старался следовать, но, видя собаку на улице, все же нервничал. От матери я знал, что некоторые еще и разносят смертельные болезни, которые можно подхватить, даже если они лишь слегка цапнут. Собак я не люблю до сих пор, а шрам все еще виден.

После ухода отца маме пришлось работать, чтобы нас прокормить. Вскоре после рождения Шекилы она начала работать на стройках, с рассвета до заката носила на голове тяжести под палящим солнцем шесть дней в неделю. Так что видел я ее не слишком часто. Часто искать работу приходилось в соседних городках, тогда она не возвращалась домой по несколько дней. Случалось, что мы видели ее пару раз в неделю. И все равно ей не удавалось заработать достаточно на себя и четверых детей. Чтобы помочь нам сводить концы с концами, Гудду лет с десяти стал подрабатывать в ресторане посудомойщиком. Но и тогда мы нередко оставались голодными.

Мы жили одним днем. Не раз нам приходилось выпрашивать еду у соседей и попрошайничать на улице у рынка или станции, а все же с трудом, но как-то день за днем выживали. Каждый раз по утрам все покидали дом в поисках хоть чего-нибудь: еды или денег. В конце же дня возвращались, выкладывали на стол, кто что смог достать, и всё делили. Помню, что почти всегда у меня сосало под ложечкой, но странное дело: меня это как будто не особенно волновало. Я просто привык и принимал все как должное. Мы были тощими детьми с распухшими от голода животами. Недоедали, конечно, но так было тогда с детьми бедняков по всей Индии, ничего необычного.

Как и всем детям в округе, нам с братьями приходилось проявлять изобретательность, чтобы добыть себе пропитание. Иногда просто сбивали камнями манго с чьего-нибудь дерева. Но бывало, ввязывались и в авантюру покрупнее.

Однажды, возвращаясь домой, мы решили пойти окольным путем через поля и наткнулись на большой курятник метров 50 в длину. Его охраняли сторожа с ружьями, но Гудду решил, что в него все равно можно безнаказанно запустить лапы. И мы придумали план: посидим в засаде, пока сторожа не пойдут гонять чаи, и тогда я проникну внутрь – я ведь мал ростом, не заметят. А Гудду и Каллу – за мной. Гудду велел нам подвернуть передние края рубашек и набрать как можно больше яиц, потом выскочить и нестись домой.

Из укрытия мы наблюдали за сторожами, выждали, пока они с работниками пойдут обедать лепешками роти, запивая их чаем масала. Нельзя было терять ни минуты. Я прошмыгнул внутрь и стал сгребать яйца. Подоспевшие Гудду и Каллу тоже принялись за работу. Но куры всполошились, раскудахтались и привлекли внимание сторожей. Они ворвались в сарай, оказавшись всего метрах в двадцати, и мы дали стрекача.

– Деру! – крикнул Гудду.

Мы кинулись врассыпную. В скорости охранникам было с нами не тягаться, а они, на наше счастье, не стали стрелять. Спустя несколько минут я понял, что удрать удалось, и спокойным шагом направился к дому. Увы, но забег яйца не перенесли. Из девяти целыми доехали всего пара, остальные только заляпали мою рубашку. Оказалось, братья меня опередили, и мама уже поставила на огонь сковороду. Спасти удалось десяток яиц – достаточно, чтобы всех накормить. Я коршуном наблюдал, как мама положила первую порцию на тарелку Шекилы, и не удержался – схватил кусок и бросился вон, не обращая внимания на оглушительный плач сестры.

В другой раз я рано проснулся от голода, но обнаружил, что дома ни крошки. Вспомнил, что приметил неподалеку поле недозрелых помидоров и отправился туда в надежде утолить голод. Утро было прохладным, и я так и пошел, завернувшись в одеяло. Добравшись до поля, протиснулся в дырку в ограде с колючей проволокой, и спустя мгновение уже срывал помидоры, заодно уплетая часть прямо на месте, впиваясь в терпкую мякоть. Вдруг раздался громкий свист, и я увидел пять-шесть парней, несущихся ко мне через поле. Я стремглав бросился к ограде и юркнул в дыру, понимая, что для них она окажется слишком мала. И тут столь ценное для меня красное одеяло зацепилось за колючую проволоку. Преследователи нагоняли, так что ничего не оставалось, кроме как бросить его. Когда я вернулся, мама обрадовалась принесенным помидорам, но из-за одеяла мне сильно влетело. Однако она не побила меня, как сделали бы большинство родителей на ее месте; она никогда не поднимала руку ни на одного из нас.

А в другой раз попытка достать еду чуть не стоила мне жизни. Я подрядился перетащить по главной улице десять крупных арбузов до развала на городском рынке. Торговец пообещал немного денег, а я надеялся, что он еще и угостит меня кусочком, когда я управлюсь. Но арбузы были большими, а я – маленьким, и на оживленной улице не успел увернуться. И вот я уже лежу на выпачканной смолой дороге, из головы сочится кровь, а валяющийся рядом арбуз превратился в алое месиво. Повезло, что сама голова также не раскололась, – я попал под колеса мчавшегося мотоцикла. Нога тоже болела. Мотоциклист меня пожалел и довез до дома. Я проковылял внутрь. Мама чуть с ума не сошла, тут же отвела к доктору, и меня перебинтовали. Не знаю, как она с ним расплатилась.

Чем старше становились братья, тем меньше времени они проводили в Гинестлее – осваивали новые охотничьи угодья, спали на вокзалах и под мостами. Изредка наш дервиш, Баба, присматривал за мной и Шекилой в мечети или брал меня на реку рыбачить с помощью длинной бамбуковой палки и лески. В остальное время за нами приглядывали соседи либо мы оставались с Гудду в ресторане, где он драил в тазу кастрюли и сковородки.

* * *

Рассказ получился невеселый, но, думаю, мы были вполне счастливы, хотя, конечно, мечтали о лучшей жизни. Часто по утрам я первым делом отправлялся к местной школе, слоняясь у ворот, смотрел, как идут ученики в форме, и мечтал стать одним из них. Но семья не могла себе позволить отправить меня в школу. Я немного стыдился своей бросавшейся в глаза неграмотности. Не умел ни читать, ни писать, слов тоже знал мало, а потому говорил односложно и редко.

Больше всего я был привязан к сестренке Шекиле. Когда малость подрос, стал о ней заботиться. В мои обязанности входило присматривать за ней, кормить и купать. Мы спали на одной кровати, а когда просыпались, я приносил все, что только смог раздобыть на завтрак. Мы вместе играли в «ку-ку» и прятки. Шекила была такая маленькая и очаровательная! Ей тоже нравилось проводить со мной время, и она бегала за мной хвостом, а я ее защищал и всегда был готов кинуться на помощь, если кто-то ее обижал. Я ни о ком так не заботился, как о Шекиле, и проявлял всю ответственность, на которую только способен такой маленький ребенок. Хотя старшим был Гудду, Каллу относился к нему примерно так же. Временами Гудду брался за некоторые подработки, чтобы помочь семье, и Каллу заботился о нем, как об одном из наших добытчиков. Младший брат следил за тем, чтобы старшему всегда хватало еды, а если тот не приходил домой – за тем, что он спит в безопасном месте. Отца у нас не было, мама часто была на заработках, так что приходилось заботиться о себе самим.

Большую часть времени я проводил в доме или нашем дворе. Целыми днями сидел на земляном полу в одиночестве, не особенно прислушиваясь к разговорам, наблюдая за жизнью вокруг, а рядышком спала Шекила. Иногда присматривавшие за нами соседи разрешали мне отойти немного подальше, чтобы насобирать хвороста для очага, и тогда я притаскивал охапки и сбрасывал их у стены. Временами удавалось заработать монетку, пайсу, а то и две, на леденец, помогая местному лавочнику перетаскать деревянные рейки. Их следовало складывать за оградой у входа в магазин. Но чаще я просто сидел один во дворе. Телевизора или радио у нас не было. Книг и газет тоже, хотя я, конечно, и прочесть их все равно бы не смог. Вот такое нехитрое существование.

Рацион наш тоже был прост: лепешки роти, рис и похлебка дал, в которую изредка добавляли немного овощей, если получалось их раздобыть. В наших местах фрукты выращивали, но они считались роскошью, и их обычно продавали за наличные. Деревьев же, откуда фрукты можно было стянуть, в округе было немного. Как и городские огороды, их хорошо охраняли. Мы настолько привыкли к голоду, что уже сроднились с ним.

Днем ребята из школы выходили поиграть после уроков, и меня отпускали гулять с ними. Иногда мы играли в крикет на любом свободном клочке земли. Еще мне нравилось ловить бабочек, а когда темнело – светлячков. А кроме того, я обожал запускать воздушных змеев. Их мастерили из того, что было под рукой: бумаги и палочек, – но даже на самого простого нужно было немного денег. Так что, если мне хотелось себе воздушного змея, приходилось высматривать застрявшего на дереве и лезть за ним, насколько опасным бы это ни было. Зато можно было устраивать захватывающие воздушные битвы. Для этого нить облепляли песком, и она могла перерезать нити соперников. Если сделать это удавалось, змей неприятеля улетал. Еще дети играли в шарики, но чтобы купить шарик, нужны были деньги.

По-настоящему близких друзей у меня не было, может, потому что в этот район мы переехали или я сам не спешил доверять незнакомцам. И потому почти все время увязывался за братьями, в которых души не чаял.

По мере того как я подрастал, мне разрешали уходить от дома подальше, и приятелей-сверстников у меня прибавлялось. Иногда я оставлял Шекилу одну, понимая, что какое-то время она спокойно может обойтись и без меня. Уверен, на Западе это даже запрещает закон, но в нашем городишке такое было в порядке вещей, если родители были заняты. Меня и самого нередко оставляли одного, так что совесть меня не мучила.

Как и всякий ребенок, поначалу я боялся далеко отходить: случись что, я пробегу улицу, поворот – вот уже и дома. Однако постепенно стал доходить до центра городка. Иногда мы с братьями спускались к реке за плотиной, а путь был неблизким – за городскую черту. Там мы смотрели, как рыбаки закидывают неводы.

К тому времени Гудду и Каллу было по четырнадцать и двенадцать лет, дома они почти не появлялись. Я их видел не чаще двух-трех раз в неделю. Они жили своим умом, рыскали по улицам в поисках пропитания, а ночевали в основном на вокзалах, где иногда можно было разжиться едой или деньгами, подметая полы. Большую часть времени они проводили в соседнем городке в нескольких остановках к югу от нашего, примерно в часе езды. От них я слышал, что Гинестлей – захудалое местечко, а сами они предпочитали какой-то «Берампур», я потом не мог точно вспомнить название. Там с едой и деньгами было полегче, и там же у них появились друзья, с которыми они вместе ездили туда-сюда зайцем.

Случалось, братья и меня брали в возрасте лет четырех-пяти. Когда кондуктор требовал билет, мы соскакивали, а после запрыгивали на следующий поезд. Мы проезжали пару полустанков – простых платформ посреди полей – и прибывали на вокзал Берампура, который был поменьше нашего в Гинестлее и располагался на окраине города. Но дальше него братья меня не пускали – в город, где я мог потеряться, мне было нельзя. Так что, пока они работали, я ошивался на вокзале, а после мы ехали домой. Пусть еды у нас не хватало, зато свободы было вдоволь, и нам это нравилось.

Однажды вечером – мне тогда было пять – я, уморившись после целого дня беготни и игр, сидел дома в предвкушении ужина, на который соберется почти вся семья. Мама пришла с работы, и даже Гудду на удивление приехал нас проведать. Не хватало только Каллу. В тот раз мы ели все вместе, но Гудду провел с нами всего час. Он был старшим из нас, так что больше всего я подражал ему. Перед тем он какое-то время не появлялся дома, так что мне не хватало наших с ним и Каллу вылазок. Тогда я уже чувствовал себя достаточно взрослым и не хотел оставаться дома, пока они путешествуют.

Когда мама вышла, видимо, хотела достать еще еды, Гудду заявил, что уходит, – возвращается в Берампур. Мысль о том, что снова придется остаться дома, как маленькому, была невыносима.

– Я с тобой! – вскочил я.

Уже вечерело, так что вряд ли бы Гудду успел вернуть меня домой в тот же день. Пришлось бы держаться вместе. На мгновение он замешкался, но согласился. Я был вне себя от нетерпения! Шекилу мы так и оставили сидеть на полу, а сами смылись еще до возвращения мамы. Но она бы, наверное, не слишком волновалась, я ведь был с братом.

И вскоре я уже заливался смехом, сидя перед Гудду на набиравшем скорость арендованном велике. Мы мчались по тихим улицам к вокзалу. Лучше не придумаешь! Я и раньше путешествовал с братьями, но в тот вечер все было по-другому. Мы сорвались, не думая, когда вернемся домой или где придется ночевать, так Гудду прежде делал только с Каллу. Я не знал, сколько Гудду разрешит мне пробыть с ним, но, пока мы неслись по улицам, и не задумывался о том.

До сих пор помню ту поездку во всех подробностях. Я сидел на раме прямо у руля, свесив ноги почти до оси колеса. Дорога была тряская, вся в выбоинах, но это ничуть моей радости не омрачало. В воздухе летало множество светлячков, и мы проехали мимо ловивших их детей.

– Привет, Гудду! – крикнул какой-то мальчик, но мы помчались дальше.

Я гордился тем, что весь город знает Гудду. Однажды я даже слышал, как о нем говорили в поезде, – вот каким он был знаменитым, как мне казалось. Пока мы ехали по темноте, приходилось смотреть во все глаза, чтобы не сбить никого, особенно под низким железнодорожным мостом. Гудду сказал, что остаток пути придется пройти пешком. Может, везти меня ему было тяжеловато. Так что я спрыгнул, а он повез велосипед к вокзалу по главной улице мимо торговцев чаем. Подойдя ко входу, Гудду затолкал арендованный велик в кусты, и мы пошли по переходу ждать ближайшего поезда.

К тому времени, как он со скрежетом подъехал и мы вскочили на подножку, меня уже клонило в сон. Мы постарались поудобнее устроиться на жестких деревянных сиденьях, но запал начал таять. Когда поезд тронулся, я положил голову на плечо Гудду. Было уже довольно поздно, а ехали мы примерно час. Не знаю, пожалел ли Гудду о своем решении взять меня с собой, но я успел раскаяться: обычно, когда мама уходила на работу, я должен был следить за Шекилой, а теперь не знал, когда вернусь.

К тому времени, как мы сошли в Берампуре, меня настолько клонило в сон, что я повалился на деревянную скамейку на платформе и сказал, что никуда не пойду, пока хоть немного не отдохну. Гудду согласился – все равно у него еще были какие-то дела в городе.

– Только сиди здесь, и с места ни шагу. Я скоро вернусь, и тогда вместе поищем ночлег.

Наверное, он собирался раздобыть еды или поискать монеток у платформы. Я улегся, закрыл глаза, и должно быть, тут же провалился в сон. Когда проснулся, вокруг было очень тихо, станция вымерла. С трудом разлепив глаза, я огляделся в поисках Гудду, но не нашел. На том же пути, по которому мы приехали, стоял состав, дверь в вагон была открыта, но я понятия не имел, тот же ли это поезд и сколько времени я проспал.

Потом я не раз пытался вспомнить, о чем же именно думал в тот момент. Я еще не отошел от сна и испугался, оставшись на станции один. Мысли мешались. Гудду не вернулся, но он говорил, что идти ему недалеко, – может, он в поезд вернулся? Я поплелся к вагону и забрался по лестнице, чтобы проверить. Помню, что увидел каких-то спящих людей и попятился – они могли проснуться и позвать кондуктора. Гудду велел сидеть на месте, но он, наверное, просто работал в другом вагоне, выметал грязь из-под сидений. А что, если я снова засну на темной платформе, поезд тронется, а я так и останусь один?

Я заглянул в другой вагон, но там никого не оказалось. Впрочем, идти мимо пустых деревянных сидений было не так страшно, как сидеть на безмолвной станции. Гудду скоро придет, улыбнется и заберет меня, может, даже угостит чем-нибудь, что он нашел во время уборки.

Состав был длинный, обыскать предстояло немало. Иногда я снова сладко засыпал.

И, видимо, в какой-то момент меня сморило надолго. Когда я проснулся, уже наступило утро, солнце вовсю светило мне прямо в глаза. И по тряске я понял, что поезд едет, слышался мерный перестук колес.

Я вскочил. В вагоне по-прежнему никого не было, за зарешеченным окном быстро проносился пейзаж. Брата нигде не было. И никто меня не разбудил – маленького мальчика, в одиночестве спящего в движущемся поезде. Вагоны третьего класса между собой никак не сообщались, чтобы попасть в свой, пассажиры входили и выходили через двери в начале и конце вагона. Я бросился в хвост и попробовал открыть двери с обеих сторон, но обе оказались заперты или, во всяком случае, не поддались. Побежал в другой конец – и там заперто!

До сих пор помню, как душа в пятки ушла, когда я понял, что оказался в ловушке. Бессилие, нервное возбуждение, неверие – я чувствовал все разом. Не могу сказать, что именно я стал тогда делать: кричать, колотить по окнам, плакать, ругаться. Я потерял голову, сердце колотилось как бешеное. Не мог даже прочесть никаких надписей в вагоне, чтобы понять, куда еду или хотя бы как из него выйти. Я метался по вагону, оглядывая все полки в надежде, что там спит еще хоть кто-то. Я был один. Но продолжал бегать туда-сюда, выкрикивая имя брата, умоляя прийти и забрать меня. Звал маму и Каллу, но тщетно. Никто не пришел, и поезд не остановился.

Я потерялся.

И стал оседать от осознания ужаса происходящего, пока наконец не свернулся клубочком. Еще долго я то начинал плакать, то затихал в оцепенении.

Спустя несколько часов бесплодной беготни по вагону я забрался на сиденье у окна – не узнаю ли пейзаж? Виды были похожи на привычные мне дома, но глазу не за что было зацепиться. Я не знал, куда направляюсь, но досюда еще явно никогда не добирался. Дом уже остался далеко позади.

Я впал в какое-то подобие забытья – видимо, психика не выдерживала нагрузки и уже не справлялась. Я хныкал и спал, иногда вглядывался в окна. Есть было нечего, но можно было попить из-под крана в грязных туалетных кабинках в хвосте вагона – того рода, в которых при открытии заслонки все содержимое смывается прямо на пути.

В какой-то момент я проснулся и понял, что состав стоит, мы подъехали к станции. Тут я приободрился – можно же привлечь чье-нибудь внимание на платформе. Но там было ни зги не видно. Входные двери открыть так и не получилось. Я молотил по ним кулаками и кричал, кричал, а поезд дал гудок и тронулся.

В конце концов я окончательно выбился из сил. Невозможно все время пребывать в состоянии паники и ужаса перед неопределенностью, и оно отступило. С тех пор, как мне кажется, я понял, почему мы плачем: тело пытается справиться с тем, перед чем пасуют разум и сердце. Это и стало результатом моих рыданий – я пропустил через себя все эмоции и от этого даже почувствовал себя лучше. Меня сморила усталость, и я то и дело проваливался в беспокойный сон. Оглядываясь назад, я заново переживаю то жуткое чувство, похожее на ночной кошмар: будто попал в западню, остался один-одинешенек, не знаю, где я и куда еду. Помню отдельные эпизоды: вот я у окна, поджилки дрожат; вот свернулся калачиком, поминутно забываюсь тревожным сном. Думаю, поезд где-то останавливался, но двери все равно не открывались, и никто меня не видел.

Впрочем, чем дальше, тем больше во мне просыпалась сметливость, зародившаяся в городских вылазках с братьями. Решил: раз мне не выбраться, дождусь, пока кто-нибудь меня выпустит, а там разберусь, как вернуться домой. Буду поступать, как братья. Они не появлялись дома по нескольку дней, значит, и я смогу. Показали же они мне, как найти ночлег, да я и сам мог о себе позаботиться, раздобыть еду и выпросить немного денег.

А раз поезд меня от дома увез, он же сможет и привезти обратно. Я уселся и стал смотреть в окно, стараясь ни о чем, кроме проплывающих пейзажей, не думать. Поглядим, что из этого выйдет.

* * *

Пейзаж, между тем, менялся: столько зелени я сроду не видел. Тучные поля, высокие деревья без веток, но с огромными пучками длинных листьев на верхушках. Когда из-за облаков выглядывало солнце, все озарялось сочно-зеленым светом. Я смотрел на обезьян, скачущих вдоль путей по зарослям подлеска, и птиц с оперением дивной красоты. Повсюду виднелась вода: в реках, озерах, прудах и на полях. Я будто попал на другую планету. Даже люди казались немного чудными.

Постепенно поезд стал чаще заходить в разные городки, и я видел, как играют у путей дети, пока их матери готовят или стирают на ступенях крыльца. Казалось, никто не замечает одинокого ребенка в окне проезжающего поезда. Города становились крупнее и попадались чаще, поля пропали – обширных пустых пространств теперь не было, только все больше и больше домов, выстроившихся длинными рядами, а еще дорог, машин и рикш. Здания становились выше – и намного выше тех, что я видел в своем городе. Вокруг тянулись вереницы машин и грузовиков, а еще составов на других путях, но главное – всюду были люди, великое множество, больше, чем я когда-либо видел, больше, чем мог представить живущими в одном месте.

Поезд стал сбавлять ход, и стало ясно, что он приближается к какой-то станции. Неужели путешествие подходило к концу? Поезд все замедлялся, пока не стал плестись с черепашьей скоростью, потом дал протяжный гудок и наконец остановился. Во все глаза я смотрел в окно на толпящихся на перроне людей, снующих по нему с багажом в руках. Толпа заполонила станцию, сотни, если не тысячи людей сгрудились у поезда, когда вдруг кто-то открыл одну из дверей моего вагона. Ни секунды не раздумывая, я бросился по проходу и выскочил на платформу. Свобода!

Только когда приемные родители в Хобарте указали этот город на карте, я узнал название места, куда приехал. Даже если мне бы кто-нибудь объяснил это раньше, название ни о чем бы мне не говорило – я его никогда не слышал. А прибыл я в Калькутту – разраставшийся невиданными темпами мегаполис, известный перенаселенностью, загазованностью и чудовищной бедностью, один из самых безжалостных и опасных городов в мире.

Я был бос, а одет лишь в пару замызганных черных шорт и белую рубашку без нескольких пуговиц и с короткими рукавами. Кроме этой одежды, у меня не было буквально ничего. Ни денег, ни еды, ни документов. Я немного проголодался, но это состояние было привычным, так что голод особого беспокойства не доставлял. А вот помощь бы не помешала.

Я, конечно, обрадовался свободе от вагонного заточения, но от напирающей толпы на огромной станции не на шутку струхнул. С дикими глазами я озирался вокруг в надежде увидеть продирающегося сквозь вокзальную сутолоку Гудду, спешащего мне на помощь, будто он мог приехать тем же поездом. Но знакомых лиц не было. Я оторопел, понятия не имея, куда идти и что делать, только инстинктивно уворачивался от людей.

– Гинестлей? Берампур? – выкрикивал я, надеясь, что кто-нибудь подскажет мне, как туда добраться. Но никто в этой толкотне не обращал на меня ни малейшего внимания.

Видимо, в какой-то момент поезд, который меня сюда привез, снова поехал, но не помню, чтобы я это заметил. Да и если бы заметил, запрыгивать в него снова не хотелось – и так я слишком долго был в нем заперт. От страха я застыл на месте, боялся, что, если куда пойду, сделаю только хуже. Не покидая платформы, кричал иногда: «Берампур?» Звуки вокруг меня смешались: люди перекрикивались, звали друг друга, говорили, не переставая, – не разберешь даже, кто что говорит. Большинство были настолько погружены в собственные дела, что ничего вокруг не замечали, только протискивались сквозь эту суматоху к нужным поездам, пытаясь поскорее попасть, куда им нужно.

Изредка кто-нибудь все-таки останавливался послушать меня, но я ничего толком не мог сказать кроме: «Поезд, Гинестлей?» Люди качали головами и проходили мимо. Один прохожий спросил:

– А где это, Гинестлей?

Я вопроса не понял: ну как… это дом. Как мне ему объяснить, где это? Мужчина нахмурился и пошел дальше. По вокзалу слонялось немало детей-попрошаек, выискивающих, чем поживиться, совсем как мои братья. И я был всего лишь одним из них: бедный ребенок, что-то выкрикивающий, слишком маленький, чтобы кто-то остановился его выслушать.

От полиции по привычке старался держаться подальше. Боялся, что меня запрут, как Гудду однажды. Его арестовали за продажу наборов для чистки зубов на станции и посадили в тюрьму. Там Гудду провел три дня, прежде чем мы выяснили, где он. Кондукторы, полицейские, любые люди в форме – после того случая мы их всех сторонились. Мне и в голову не пришло, что сейчас они-то как раз могли помочь.

Я остался на платформе, даже когда она обезлюдела, никто мною так и не поинтересовался. Засыпал, просыпался, не мог придумать, куда идти и что делать. На следующий день, устав и потеряв надежду, я бросил попытки попросить о помощи. Те люди были вовсе и не людьми, а необъятной единой стихией, как река или небо, до которой было не докричаться.

Однако я был твердо уверен, что раз приехал сюда на поезде, на нем же можно и уехать обратно. Дома я знал, что, чтобы куда-то вернуться, надо сесть в поезд на противоположных путях. Но эта станция оказалась конечной, поезда приходили и останавливались, а после отправлялись с того же пути. Раз никто мне не может сказать, куда они идут, сам выясню.

И я забрался в первый же подошедший к платформе поезд. Неужели так просто? Когда поезд тронулся, я смог лучше разглядеть станцию: здоровенное красное здание со множеством арок и башенок, никогда такого большого еще не видел. Размер меня восхитил, но уезжал я с надеждой больше никогда не увидеть ни его, ни его толпы. Однако спустя час или около того поезд дошел до конечной где-то в пригороде. Затем состав перевели на другие пути, и он вернулся на исполинскую станцию.

Я пересел на другой, но все повторилось. Может, нужный поезд отходит с другого перрона? Здесь их было намного больше, чем в нашем городе. И с каждого уходили поезда нескольких разных типов: некоторые внутри имели купе, а проводники помогали пассажирам подняться, в других люди теснились на деревянных сиденьях – я приехал как раз на таком. Число их пугало, но один непременно шел туда, откуда приехал я, значит, надо продолжать попытки.

И я продолжал. Каждый день – день за днем – садился на новый поезд, покидающий город. Чтобы снова не попасть в ловушку запертого вагона, путешествовал только днем. В начале каждой поездки я прилипал к окну с обнадеживающей мыслью: вот, вот, этот отвезет домой! Это здание, эти деревья я видел! Иногда поезд доезжал до конечной и возвращался. А иногда оставался на ней стоять, и тогда я мог застрять в пустом незнакомом месте до следующего дня, когда состав начинал обратный путь. На конечных я отваживался выходить только с наступлением ночи. Крался под ряды кресел на станции, чтобы не заметили, и ложился спать, сворачиваясь для тепла. Повезло, что тогда еще не было холодно.

Я выживал за счет подобранных с земли объедков: арахиса, оставшегося в брошенных пассажирами пакетиках, или недоеденных початков кукурузы. К счастью, хотя бы кран с водой найти было несложно. Да это и не слишком отличалось от моей прежней жизни, так что, хотя я нередко пугался и чувствовал себя несчастным, я знал, как выжить, а желудку было не привыкать. И я учился жить один.

Так я и ездил туда-сюда, перепробовал много платформ и путей, порой казалось, что я узнаю места, а бывало, понимал, что уехать на этом поезде уже пробовал, но, в конце концов, всегда приезжал обратно.

За все поездки никто ни разу не спросил у меня билет. Конечно, я и сам не садился в вагон, если сразу видел в нем кондуктора, – так мы делали дома – но, если кондуктор приходил потом, у меня билет никогда не проверял. Если бы какой-нибудь человек в форме остановил меня, может, я бы и набрался смелости попросить о помощи, но никто этого не делал. Однажды проводник сообразил, что я потерялся, но тогда я этого не понял и поспешил отстать. Мир взрослых казался недосягаемым, так что спасать себя решил сам.

Однако постепенно – где-то через пару недель – я стал впадать в отчаяние. Дом остался где-то вдалеке, но, может, ни один поезд оттуда назад не идет. Или была какая-то другая препона, разгадать которой я не мог. О городе за стенами вокзала я знал только то, что видел из окон отправляющихся и прибывающих поездов. Может, там был кто-то, кто мог мне помочь, объяснил бы, как попасть домой, или даже просто дал еды.

Зато красную бурлящую станцию узнавал все лучше. Она казалась единственным связующим звеном с местом, откуда я приехал, хотя по-прежнему трусил перед толчеей. Каждый раз, побывав в новом неизведанном месте, я радовался возвращению на громадную станцию, где уже освоился, знал, где переночевать, а где легче найти еду. Конечно, я больше всего на свете хотел найти маму, но к жизни на станции стал привыкать.

А еще приметил кучку детей, которые, похоже, всегда околачивались в конце одной из платформ, а по ночам сбивались друг к дружке спать под старыми одеялами. Мы были похожи: им тоже некуда было идти, только они под лавками или в поездах не прятались. Я смотрел на них, а они, вероятно, видели меня, но интереса не проявляли. Мне не хватало смелости подойти, но желание попасть домой перевешивало робость. Раз от взрослых помощи не дождешься, может, хоть дети сжалятся? По крайней мере, они могут разрешить остаться с ними, а в компании будет безопаснее.

Радушия дети не проявили, но и не прогнали, когда я устроился рядом с ними на жестком деревянном сиденье и положил голову на руки. Беспризорники здесь не были редкостью, так что на еще одного прибившегося к ним мальчишку никто внимания не обратил. Устав после очередной дневной поездки, я все же ощущал некоторое облегчение и решил, что на следующий день останусь здесь, где чувствовал себя поспокойнее, и моментально заснул.

Однако вскоре что-то меня разбудило – я даже сначала решил, что увидел кошмар. Детские голоса кричали:

– Уйди! Пусти!

Крики не стихали, я различил детские и взрослые голоса, яркий свет фонарей станции слепил. Кажется, какой-то мужчина шипел что-то вроде «пойдешь со мной!».

– Беги-и-и! – истошно крикнул ребенок.

Я вскочил, поняв, что никакой это не сон. В замешательстве смотрел, как взрослые хватают детей, на краю перрона девочка вырывалась из рук мужчины.

Я как рванул! Побежал что есть мочи в слабо освещенную часть платформы, спрыгнул, сиганул через пути и в темноте был таков.

Сломя голову бежал буквально вслепую вдоль большой стены, оглядывался, чтобы посмотреть, гонятся ли за мной, но, даже решив, что никого там нет, ходу не сбавил. Я не знал, что случилось на станции и почему мужчины хватали детей. Зато одно знал наверняка: меня им не сцапать.

Но опасность таилась не только позади, но и впереди. Пути повернули направо, и я увидел, что прямо на меня несется слепящий фарами поезд. Я успел отпрыгнуть в сторону, когда он с оглушительным ревом промчался в опасной близости от меня. Пришлось вжаться в стену, насколько только смог, и, казалось, поезд ехал мимо целую вечность. Голову пришлось повернуть так, чтобы вовремя увидеть: не заденет ли меня что-нибудь, торчащее из вагона.

Когда поезд проехал, я смог отдышаться. Хотя опасности нового города и пугали меня, я достаточно наловчился жить один и теперь сдаваться не собирался. Думаю, одно из преимуществ пятилетнего возраста для меня заключалось в том, что я не особенно задумывался, что случилось с остальными детьми и что вообще там случилось – главное, сам не попался. Что еще было делать, кроме как идти дальше?

Я продолжил идти по путям, только теперь осторожнее. Когда показалась дорога, с путей ушел и так покинул станцию. С тех пор как приехал – впервые пешком. Машин было много, и это успокаивало. Вскоре дорога вывела меня к берегу широченной реки, через которую перекинулся колоссальных размеров мост, темнеющий на фоне серого неба. Я отчетливо помню, как у меня дух захватило. Правда, из окон поездов мне уже доводилось видеть мосты больше того единственного, что был в нашем городе, переброшенного через речушку, у которой мы играли с братьями. Здесь же между вытянувшихся вдоль берега прилавков я видел широкую гладь воды, запруженную лодками. Мост возвышался над нею, на пешеходной части было не протолкнуться от людей, а по дороге медленно, но шумно двигался поток велосипедов, мотоциклов, легковушек и грузовиков. Невероятное зрелище для деревенского мальчишки. Сколько же там людей? Это самое большое строение в мире? Открыв для себя город за стенами станции, я растерялся еще больше.

Какое-то время я остолбенело таращился на мост, но хоть и чувствовал себя невидимкой, начал беспокоиться о том, что могу привлечь внимание людей вроде тех, от кого только что сбежал, а может, и тех же самых – они могли погнаться за мной. Эти размышления придали мне храбрости, чтобы пройти вдоль торговых рядов и между каких-то строений побольше прямо к берегу. Заросшие травой крутые склоны утопали в тени пышных древесных крон. У кромки воды берег становился илистым, и там яблоку было негде упасть от людей. Кто-то купался, кто-то сидел у небольших костров, женщины мыли на мелководье котелки и кастрюли, из длинных лодок с невысокими бортами носильщики перетаскивали вверх по склону товары.

Дома я был очень любопытным ребенком: как только меня стали отпускать из дома одного, я никогда на одном месте не засиживался. Всегда интересно было узнать, что там, за следующим углом. Потому я и стал так охотно подражать образу жизни братьев – легких на подъем, независимых, – и потому в тот вечер ушел с Гудду из дома. Но на многолюдном вокзале этого пугающе огромного города это стремление притупилось – я хотел поскорее на знакомые улицы родного городка. Так что далеко уходить от исследованного уже вокзала передумал. Я разрывался между желанием вернуться на вокзал и прилегающие к нему тесные пугающие улицы и отправиться к неизведанному, но открытому пространству у речного берега. Город тянулся во все стороны, насколько хватало глаз. Я был совсем без сил от приключений этого дня, недоедания и недосыпа, так что отошел с дороги, чтобы не путаться у людей под ногами, а что делать дальше, не представлял. Я потерся у торговых лавочек, высматривая, не угостит ли кто чем-нибудь, но оттуда меня быстро шуганули.

Так что я немного побродил вдоль берега и наткнулся на спящих людей, напоминающих дервишей. Дома у нас тоже такие были. Они не были похожи на нашего Бабу из мечети: как и многие мужчины в наших краях, Баба носил белый сальвар-камиз – длинную рубаху и штаны. У этих же были бороды и шафраново-оранжевые одежды, некоторые имели устрашающий вид из-за оборачивающих голову прядей длинных грязных волос и красно-белой краски на лицах[1]. От жизни на улице вид у них был такой же неряшливый, как у меня. От взрослых я старался держаться подальше, но ведь никто плохой не найдет меня здесь, среди святых людей? Я прилег рядом с ними, свернулся и положил голову на руки, как на подушку.

Утром проснулся уже один. Святые люди ушли, солнце поднялось высоко, мимо спешили прохожие. Так я пережил первую ночь на улицах Калькутты.

Выжить

В животе, как всегда, урчало, но хотя бы раздобыть еды на берегу широкой реки оказалось проще, чем в красных стенах вокзала, куда меня забросило несколько дней назад.

Поскольку торговцев очередной маленький попрошайка, похоже, ничуть не трогал, я пошел вдоль кромки воды, прикинув, что там наткнусь на кого-нибудь, кто готовит еду. При свете дня я окончательно убедился, что еще никогда таких больших рек не видел. Эта, правда, еще была грязная и вонючая, по поверхности плыли трупы животных, человеческие экскременты и мусор. Я прокладывал себе путь вдоль берега, когда вдруг с ужасом увидел в горе мусора два тела. У одного было перерезано горло, у другого отрезаны уши. Мне уже доводилось видеть мертвых, когда в родном городке кто-нибудь умирал, но там следили, чтобы все делалось честь по чести. А чтобы просто наткнуться вот так на улице… Здесь, похоже, до них прохожим дела было не больше, чем до плывущих тушек животных, хотя эти люди умерли явно не своей смертью. Тела лежали на виду под палящим солнцем, их уже облепили мухи и, как оказалось, начали глодать крысы.

От такого зрелища меня замутило, но больше всего поразило другое. Увиденное только подтверждало то, о чем я уже стал догадываться: в этом городе борьба за жизнь идет каждый день. Опасность ждала на каждом углу, и любой мог оказаться грабителем, похитителем и даже убийцей. Все страхи проснулись разом. Неужели в таком мире жили братья? Не поэтому ли они никогда не разрешали мне покидать станции, когда мы путешествовали вместе? Что же случилось с Гудду на том вокзале? Во что он влип, почему не пришел, когда я проснулся? Может, и он так же меня искал повсюду? А что родные думают, со мной случилось? Ищут ли или думают, что я погиб, пропал навсегда?

Больше всего мне хотелось к маме, Гудду, к семье, чтобы меня защитили, обо мне позаботились, но я знал, что придется собрать все силы, чтобы иметь хоть призрачную надежду на возвращение. А не то пропаду или даже умру на берегу этой широкой мутной реки. Здесь рассчитывать можно только на себя. И я взял себя в руки.

Повернувшись спиной к мосту, я направился к спускавшимся к воде каменным ступеням, на которых люди купались и стирали. Вдоль ступеней спускалась вниз широкая ливневка, по которой с улицы стекали грязь и дождевые потоки. В воде плескались и дурачились дети, и я побежал к ним. Как и многие туристы, теперь я сам удивляюсь, как можно купаться или стирать в реке, превратившейся одновременно в канализацию и кладбище, но в то время мне эта мысль и в голову не приходила. Где же еще стирать и купаться, как не в реках. Как я позже узнал, это еще и подходящее место для героизма.

Другие дети были совсем не прочь принять меня в компанию, и мы вместе играли в воде – лучшем спасении от палящего солнца. Некоторые без малейшей опаски спускались по ступеням на довольно приличную глубину, но я заходил не дальше, чем по колено. Плавать я не умел, хотя братья и учили меня у плотины за городом. За исключением сезона дождей, наша река оставалась спокойной и неглубокой, как раз для детей. Но купаться мне нравилось. И никогда я не получал от воды такого удовольствия, как в тот день, – здорово было снова стать обычным ребенком, играющим с другими детьми.

Ближе к полудню они ушли домой. Я остался на ступенях, мечтая, чтобы день длился вечно. Но река была полна неожиданностей. Я не заметил, что уровень воды, по-видимому, в течение дня менялся, и, когда прыгнул на безопасный до этого участок, вдруг погрузился с головой. Течение было сильным, и меня понесло дальше по ступеням. Я отчаянно забултыхался и забарахтался, отталкивался от дна, пытаясь выбраться на поверхность и глотнуть воздуха, но поток бросал меня то вверх, то вниз. В какой-то момент до поверхности оказалось слишком далеко. Я тонул.

И вдруг услышал всплеск рядом, какая-то сила потянула меня вверх и вытащила на ступени. Оказавшись на них, я стал откашливать грязную воду и отфыркиваться. Меня спас бездомный старик, который прыгнул в воду и ухватил в последний момент. А потом молча повернулся и пошел вверх по ступеням к берегу, где, видимо, и жил.

Наверное, доброта незнакомца усыпила мою бдительность, а может, просто потому что мне было всего пять, но, когда на следующий день я пошел купаться на реку, то по глупости прозевал прилив и усилившееся течение и вновь попал в передрягу. Как ни странно, спас меня тот же бездомный. Наверное, он приглядывал за мной, когда заметил, что я вернулся. На этот раз на нас обратили внимание прохожие. Люди смотрели, как мужчина помог мне выбраться на ступени, где я откашливался еще дольше прежнего. Нас обступили, и, судя по обрывкам фраз, люди считали это спасение божественным провидением – мол, не пришло еще его время.

Наверное, я стушевался от множества сгрудившихся и глазеющих на меня людей или устыдился и разозлился сам на себя, оттого что второй раз чуть не утонул, но, так или иначе, вскочил на ноги и просто сбежал, только пятки сверкали. Остановился, только когда окончательно выбился из сил, и клятвенно себе пообещал, что к реке больше – ни ногой.

Так что я так и не поблагодарил того бездомного, моего ангела-хранителя, спасшего меня не один, а два раза.

Убегая от толпы, я очутился в незнакомом районе, а на улице темнело. До наступления ночи на привычное место на берегу я бы не успел вернуться, так что ночлег надо было искать поскорее. Я набрел на какую-то заброшенную фабрику, на темных задворках которой высилась куча мусора. Чувствуя, что совсем устал, я нашел себе картонку и улегся за кучей. Пахло там скверно, но теперь я к этому почти привык – зато место было укромное.

В ту ночь меня разбудил лай своры бродячих собак, гавкающих в свете уличного фонаря неподалеку. Я схватил булыжник, подобрал еще несколько камней, до которых смог дотянуться, но так, видимо, и заснул, потому как проснулся от жарких солнечных лучей, бьющих прямо в глаза. Камни лежали рядом, но собак нигде видно не было.

В скором времени я уже знал все окрестности вокзала, прилегающие к нему магазинчики и киоски, где можно было поживиться. Запахи от них разносились дурманящие: манго и дыни, жареные пряные закуски, а от палаток со сладостями – ароматы гулаб джамуна и ладду[2]. И куда ни глянь – везде люди ели: вот мужчины беседуют и щелкают арахис, там пьют чай, отщипывая по виноградинке от грозди. В такие минуты меня терзал голод, и я шел попрошайничать к лавочникам. Меня всегда прогоняли, как и еще с полдюжины детей, – слишком нас было много, чтобы проявлять милосердие.

Я подолгу глядел на евших – они были не богаче моей семьи, так что годной еды после себя не оставляли, но что-то могли уронить или доесть не до конца. Урн здесь не было, так что, когда есть заканчивали, остатки просто бросали на землю. Я быстро смекнул, какими отбросами вполне можно питаться, мы же и дома с братьями знали, какую еду подбирать на станции. Жареные кусочки, например, самосы[3] можно есть без опаски, надо только отряхнуть от налипшей грязи. Но их все хотят – надо опередить стаю других голодных детей. Я больше выискивал то, что чаще всего просыпают: орешки или острую ореховую смесь бхуджу с нутом и чечевицей. Иногда везло на кусок лепешки. Острое чувство голода мучило нас всех, так что за объедки приходилось бороться. Меня нередко отпихивали, а могли и огреть. Мы, как голодные псы, грызлись за кость.

Хотя обычно ночевал я поближе к реке и станции, близлежащие улицы тоже начал исследовать. Может, во мне снова проснулось врожденное любопытство, но еще меня вела надежда найти за новым поворотом что-нибудь съестное, а может, доброго лавочника или ящик с рыночными отбросами, до которых еще не успели добраться другие бродяжки. В большом городе – большие возможности!

А еще город был полон опасностей. Помню, во время одной из вылазок я очутился в квартале теснившихся друг к другу ветхих домов и лачуг, держащихся лишь на бамбуке и изъеденной ржавчиной арматуре. Вонь стояла невыносимая, будто кто умер. Я заметил, что люди как-то странно на меня посматривают, создалось ощущение, что мне сюда нельзя. Встретил парней, куривших самокрутки, – они так на меня глянули, что я почувствовал себя не в своей тарелке.

Один из парней, размахивая сигаретой в руке, встал и направился ко мне, что-то громко говоря. Остальные заржали. Я ни слова не понимал и стоял, не зная, что делать. Тут он подскочил и зарядил мне две оплеухи, не переставая мне что-то говорить. Я огорошенно замер и расплакался. Тот меня снова с силой треснул, я повалился на землю и заревел под гогот мальчишек.

Поняв, что дело пахнет жареным и надо бы отсюда выбираться, постарался взять себя в руки. Встал, развернулся и пошел твердым шагом, как уходят от злой собаки. Лицо пылало. Может, если дать им понять, что я на их территории оставаться не собираюсь, меня оставят в покое? Но, когда они двинулись за мной, я бросился бежать со всех ног. Сквозь слезы углядел узкий проход между домами и влетел в него, как раз когда брошенный одним из преследователей камень ожег мне руку.

Я протиснулся в проход и очутился в замкнутом дворе. Выхода не было, а по другую сторону кричали мальчишки. Во дворе было море мусора, и одна мусорная волна поднималась как раз у дальней стены – по ней можно было бы взобраться и сигануть через стену. Пока я прокладывал путь через двор, шайка появилась из другого хода, который я не заметил. Они стали выуживать будущие снаряды из ржавого бака, а главарь все на меня кричал. И вот первая бутылка взмыла в воздух и врезалась в стену позади меня. За ней последовали другие, пушечными снарядами свистя совсем рядом, – рано или поздно какая-нибудь попадет точно в цель. Спотыкаясь и пригибаясь, я добрался до мусорного холма, к счастью, мой вес он выдержал. Вскарабкавшись, я вылез на стену и побежал вдоль по ней, молясь, чтобы никто за мной не погнался. Бутылки продолжали лететь в стену и свистели у моих ног.

Наверное, сам вид того, как я улепетывал, повеселил шайку. Они изгнали чужака со своей территории и гнаться не посчитали нужным – я и без того уносил ноги как можно скорее. Чуть позже я нашел прислоненную к стене бамбуковую лестницу, по которой спустился на чей-то задний двор. Прокрался через дом к входной двери и прошмыгнул мимо сидящей женщины с ребенком. Похоже, она меня даже не заметила, и я тут же смешался с толпой, желая поскорее вернуться к мосту.

Даже у реки я не только искал себе пропитание, но и приглядывал безопасные места для ночлега. Довольно часто, когда я возвращался на уже освоенное место, оно оказывалось занято, так что приходилось искать новое. Зато иногда находилось что-нибудь получше. Поскольку спать приходилось под открытым небом, да еще и у всех на виду, нормально отдохнуть не получалось. Однажды в полнолуние я брел по берегу и так впервые оказался под массивными опорами моста. Там обнаружились несколько сдвинутых вместе небольших деревянных настилов, на которых вместе с подношениями вроде кусочков кокоса и монеток стояли изображения и фигурки богини-воительницы Дурги, ее я узнал. Великая богиня, Магадеви, сидела верхом на тигре, а в ее многочисленных руках было зажато разящее оружие, которым, как я помнил из рассказов взрослых, она победила демона. Подсвеченный мерцающими огоньками терракотовых ламп, ее лик внушал страх. Но в этих разгоняющих тьму вокруг меня огоньках было и что-то успокаивающее, так что я уселся прямо под мостом, глядя на реку. Я, как всегда, был голоден, так что не мог устоять перед искушением: схватил несколько кусочков фруктов и кокосовой мякоти и съел. Прихватил и немного монет.

Уходить не хотелось. Казалось, здесь со мной ничего не случится. Помимо небольших алтарей над водой нависали какие-то балки. Я проверил их на прочность и вскарабкался. Похоже, я попал в место культа, куда люди приходили молиться богине. Лежа на жестких балках и слушая журчание реки под ними, я думал о семье, о том, как они теперь живут, и том, что они, должно быть, точно так же волнуются обо мне.

Вспоминая те минуты, я понимаю, что тогда чувства уже немного отличались от тех, что я испытывал, только попав в город. Они притупились, было уже не так больно, но они стали глубже. Даже если дома все осталось как прежде, я теперь стал другим. Я все так же отчаянно мечтал вернуться, но чувство уже перестало быть всепоглощающим. Я не терял надежды найти родных, хотя думал в основном о том, как выжить здесь, прожить очередной день. Казалось, я уже лучше приспособился к такой жизни, чем жизни дома, который не мог отыскать. Дом – потерянный дом – теперь казался еще дальше. Наверное, я даже начал думать, что теперь мой дом здесь, пусть и временно.

На следующее утро я проснулся и увидел, что неподалеку медитирует один из нищенствующих монахов-садху в шафрановом одеянии. Вскоре к нему присоединились и другие, некоторые были обнажены по пояс, часть несла узорчатые посохи[4]. Я тихонько ушел. Понял, что спал на их месте и даже взял кое-что из подношений, а на балках они, наверное, хотели соорудить еще один маленький алтарь богини Дурги. Но меня никто не тронул, даже не разбудил, и в тот момент я чувствовал себя в безопасности рядом с ними, как будто наши пути ненадолго соприкоснулись.

Иногда, когда заняться было нечем, я возвращался к железной дороге и бродил среди множества путей. Там всегда были и другие люди, которые что-нибудь искали или просто убивали время, как я. Может, они тоже потерялись и гадали, по какому из путей можно уехать домой. Изредка проходил поезд, гудком предупреждавший о своем приближении.

В один из тихих, но душных дней я слонялся там, пока не одурел от жары, присел на рельсы и едва не заснул. Ко мне подошел мужчина в засаленной белой рубашке и штанах и спросил что-то вроде чего это я болтаюсь в таком опасном месте. Я пробормотал что-то нечленораздельное в своей обычной манере, а он не просто меня понял, но и сам стал говорить медленнее и четче, чтобы его понял я. Он сказал, что детей здесь нередко насмерть сбивают поезда, а другие лишаются рук или ног. Сказал, что вокзалы и сортировочные станции опасны, это не место для игр.

Я ответил, что потерялся, и, воодушевившись тем, что незнакомец достаточно терпелив, чтобы меня слушать и даже разбирать мою речь, стал объяснять, что я из Гинестлея, но никто, похоже, не знает, где это, и вот я остался один, без семьи, и идти мне некуда. Выслушав рассказ – а я впервые смог объяснить все кому-то толком, – мужчина сказал, что может взять меня к себе, накормить, напоить и приютить на ночь. Я был вне себя от радости. Неужели кто-то наконец остановился мне помочь и хочет спасти меня! Я пошел с ним без раздумий.

Незнакомец оказался железнодорожным рабочим, который жил в хибарке у путей у того места, где они все сходились в единую связку и шли к величественному красному вокзалу. Самодельная бытовка была собрана из гофрированных железных листов и толстой фанеры, крепившихся к деревянному каркасу. Там же жили и другие работяги, и меня позвали ужинать со всеми. Впервые с тех пор, как потерялся, я сидел за столом, ел приготовленную кем-то еду, и она еще даже не успела остыть. Ели мы чечевичный дал с рисом, который приготовил один из рабочих в небольшом очаге в углу лачуги. Рабочие, похоже, не возражали против моего присутствия и ничуть не возмутились тому, что трапезу пришлось разделить. Они сами были очень бедны, но благодаря скудному заработку разительно отличались от бродяг. У них была крыша над головой, достаточно еды, чтобы не голодать, и работа, какой бы трудной она ни была. Пусть много мне дать не могли, но отличала их сама готовность накормить и приютить незнакомца. Я будто попал совсем в другой мир, а разделяли эти миры всего лишь железные листы и пригоршня чечевицы. Второй раз я почувствовал, что жизнь мне спасло милосердие постороннего.

У дальней стены хибары нашлась свободная лежанка из сена, и так мне там сладко и спокойно спалось, будто я домой вернулся. Мой рабочий упомянул, что знает кого-то, кто мог бы мне помочь, и обещал позвать этого человека на следующий день. Я испытал несказанное облегчение, все это злосчастное приключение уже казалось мне ночным кошмаром. И скоро я буду дома. На следующий день все ушли на работу, а я остался дожидаться своего спасителя.

Как и было обещано, назавтра пришел человек, который тоже говорил медленно и просто, чтобы я понимал. На нем был хороший, аккуратный костюм, и он рассмеялся, когда я указал на его примечательные усы: «Капиль Дев!» – имея в виду капитана сборной Индии по крикету, на которого тот был похож. Он присел на мою лежанку и сказал:

– Иди-ка поближе и расскажи, откуда ты взялся.

И я поведал ему о том, что со мной случилось. Он как можно подробнее расспрашивал о моем городе, обо всем, что могло помочь определить место, и, пока я как мог старался объяснить все в подробностях, он улегся и меня пригласил лечь рядом.

За время приключения со мной случилось много чего хорошего и плохого, я принимал и удачные, и неудачные решения. Инстинкт самосохранения меня иногда подводил, но за недели скитаний по городу он обострился, в случае опасности приходилось принимать решения и головой, и интуицией. На улице без чуйки не выжить. Наверное, ни один пятилетка не чувствовал бы себя спокойно, лежа рядом с незнакомым мужчиной. Ничего особенного не происходило, мужчина меня не трогал, но, несмотря на радужные, усыпляющие бдительность обещания, что я вот-вот отправлюсь домой, я понимал, что дело неладно. И еще знал, что нельзя было показывать свое недоверие, – пока сделаю вид, что все в порядке. Пока он рассказывал, что на следующий день мы пойдем в какое-то место и он постарается отправить меня домой, я кивал и поддакивал. В то же время я не просто знал, что с этим человеком водиться опасно, но и что нужно готовить план побега.

Вечером после ужина я мыл посуду в старом облезлом тазу, стоявшем в углу хибары у двери, как и в прошлые два вечера. Мужчины снова пошли курить и чаевничать и вскоре увлеклись разговором и шутками. Самое время. Я выбрал подходящий момент и рванул к двери. Бежал, как от смерти, хотя сейчас понимаю, что, возможно, так и было. Я надеялся, что мужчины от неожиданности замешкаются, и это даст мне фору в погоне. И снова я бежал в ночь по путям и незнакомым улицам, не разбирая дороги, с одной лишь мыслью – удрать.

Довольно скоро я выдохся и, замешавшись в толпу, замедлил бег. Может, никто и не думал за мной гнаться, а если и погнался, то точно уже отстал. И тут я услышал, как кто-то зовет меня по имени совсем рядом. Я вздрогнул, будто по мне электрический разряд прошел. Тут же пригнулся, хотя и так по росту был ниже людей вокруг, и направился в самую гущу толпы в нешироком переулке, где с лотков торговали уличной едой. Оглядевшись, я заметил пару мужчин, которые по виду могли быть моими преследователями: лица суровые, мрачные, озираются, движутся быстро. И тут я узнал в одном из них того самого рабочего, который меня привел. Я поспешил прочь, но на улице уже было не протолкнуться, так что улизнуть не получалось. Надо было прятаться. Я нашел небольшой проход между двумя домами и втиснулся в него, забился так глубоко, как мог, и уперся в торчащую из стены сточную трубу, достаточно широкую, чтобы спрятаться. Не обращая внимания на паутину и заливавшую руки грязную воду, я лицом ко входу вполз в нее на четвереньках, так что с улицы меня видно не было. Те, кто были снаружи, пугали меня куда больше темной трубы. Если меня найдут, деться уже будет некуда.

Я услышал, как один из них говорит с продавцом фруктового сока, чей лоток стоял совсем близко к моему убежищу. Я даже с ужасом вспоминаю, что выглянул ровно в тот момент, когда мой рабочий обшаривал проход хмурым взглядом, который как будто остановился на мне, но лишь на мгновение. Неужели меня действительно чуть не поймали? Видел ли я того самого человека? Теперь уже с уверенностью сказать не могу, но это воспоминание особенно сильно врезалось в память, наверное, из-за потрясения от предательства: я же доверился этому человеку, верил, что он мне поможет, и казалось, что подо мной земля разверзлась и чуть не поглотила. Никогда не мог забыть, какого натерпелся страху.

Еще какое-то время я посидел в укрытии, пока не убедился, что тот человек и остальные преследователи ушли, потом выбрался и зашагал по самым темным улицам и закоулкам. Сердце разрывалось от мысли, что все надежды разбились вдребезги, но и облегчение от спасения чувствовалось. Хотя бы чутье теперь работало на всю катушку. В каком-то роде я повзрослел, научившись заботиться о себе самостоятельно.

Спасение

Я так боялся, что меня снова найдут рабочий с его дружками, что больше в окрестностях вокзала решил не показываться. Не считая редких вылазок в близлежащие районы, я до сих пор осторожничал отходить далеко от того места, куда приехал на поезде. Но теперь пришлось. Впервые я решился перебраться на другой берег реки.

Людей на тротуарах по обеим сторонам моста было не меньше, чем на вокзале, но народ здесь был куда более разношерстный. Большинство куда-то спешило с деловым видом поодиночке и группами, но некоторые праздно шатались так, как будто здесь же, над водой, и жили. Приходилось уворачиваться от снующих туда-сюда семейств с тюками и людей, вышагивающих с высоченными кипами товаров на голове. Проходил мимо попрошаек-калек: у кого руки не было, у кого ног или глаз, у некоторых исхудалые лица были обезображены болезнью. И все просили кинуть в жестяную миску рупию или какой-нибудь еды. Посередине дороги шло оживленное движение, в этом хаосе мелькали и рикши, и гужевые повозки, и даже бесхозные коровы. Столпотворение поражало. Я протискивался меж ними как мог и свернул с главной дороги, как только перебрался на другую сторону. Стало немного тише, и я безо всякой цели двинулся в лабиринт улиц и переулков, от всякого ожидая и беды, и помощи. Из-за обманувшего меня рабочего распознать намерения теперь будет труднее. Хотя тот случай научил меня держать ушки на макушке, он еще и показал, что одному на улице долго не выжить – опасности слишком коварны, слишком незаметны. Моя подозрительность обострилась, как никогда, люди представлялись либо равнодушными, либо злыми, но обострилась и нужда отыскать того, кто по правде сможет мне помочь, как тот бездомный у реки. Хотелось держаться подальше от людей, но и найти выход тоже. Так что надо было держать ухо востро. Остаток моего путешествия прошел под знаком настороженности и поисков счастливой звезды.

Понемногу меня снова потянуло к людям. Как-то, гуляя по улицам своих новых владений, я увидел мальчика примерно моего возраста, который громко разговаривал сам с собой, а может, со всем миром вокруг. Заметив мой взгляд, он поздоровался, и мы, немного смущаясь, поболтали. Он, кажется, знал больше слов, чем я, говорил почти не хуже взрослого, так что, наверное, ходил в школу. Мальчик показался мне славным, и мы поиграли на улице. Потом он пригласил меня пойти к нему домой. С некоторой опаской я последовал за ним.

Когда мы пришли, он познакомил меня с матерью, а я коротко рассказал о своих злоключениях. Его мама предложила мне пообедать с ними и даже остаться в доме, пока не найдется кто-нибудь, кто сможет отправить меня домой. Я не чувствовал никакого подвоха, казалось, они искренне беспокоятся обо мне. Нельзя было представить, чтобы эта сердобольная женщина причинила мне вред, да и я был рад убраться с улиц. Даже за короткое время у рабочих я немного отвык спать под открытым небом, и безопасность стен манила еще больше. Я был на седьмом небе оттого, что нашел приют, получил еду и крышу над головой.

На следующий день мать сказала, что мне можно пойти с ней и ее сыном, и мы отправились на соседний пруд, где стирали местные женщины. Она тоже села стирать, а мы с моим новым другом побежали купаться. На мне были те же черные шорты и белая рубашка с коротким рукавом, что и в день приезда, так что, наверное, я весь был в грязи. Мне нравилось плескаться в воде, если только не нужно было плавать, и я бы вообще оттуда не вылезал. Но день клонился к концу, мой друг вышел, мать обтерла его и переодела, а потом позвала меня. Только за время скитания я, кажется, отвык от того, как устроены семьи и что мать надо слушаться, так что продолжал купаться и вылезать не захотел. Женщина вскоре потеряла терпение, схватила камень и запустила в меня – он меня едва не задел. Я расплакался, а мать забрала сына, развернулась и ушла.

Не помню уже точно, что я тогда чувствовал, стоя в пруду на мелководье. Может, я все не так понял? Может, они решили, что раз я стою в воде, то не хочу с ними идти? Моя мама никогда бы в меня камень не кинула, как бы я себя ни вел. Но женщина повернулась ко мне спиной с той же легкостью, с какой приняла в свой дом. Неужели люди так живут в больших городах?

Хоть я остался снова один, встреча с ними пошла мне на пользу: я не только получил нормальную еду и ночлег, но и понял, что вообще-то мою речь понимает больше людей, чем мне поначалу казалось. И вскоре мне встретился еще один такой человек.

Как-то раз я отирался у входа в магазин, поглядывая, не удастся ли стащить какой еды, и тут появился парнишка возраста Гудду, который толкал перед собой большую телегу с продуктами. Не знаю, что во мне привлекло его внимание, но он мне что-то сказал, только я не понял. Он говорил совсем незлобно, так что я не испугался, просто стоял и смотрел, как он идет мимо. Потом он заговорил медленнее, спрашивая, что я тут делаю и как меня зовут. Уже скоро я признался, что потерялся, и он позвал меня жить с его семьей. Может, я и помедлил, пытаясь понять, не замыслил ли он что-то плохое и не захочет ли ударить, как мать того мальчика, но все же пошел за ним. Опасно, но не более, чем оставаться на улице. Я мысленно взвесил риск, но чутье говорило, что ему можно верить.

И не подвело. Паренек оказался приветливым, и я провел в его семье несколько дней. Иногда я ходил с ним и помогал на работе, перетаскивая товары с тележки и на нее, а он терпеливо за мной приглядывал. Вскоре выяснилось, что на самом деле он делал для меня куда больше.

Однажды парень заговорил со мной как-то иначе, по-взрослому, серьезно. Сказал, что отведет меня куда-то, где мне могут помочь, и мы вместе пошли по городу. Он привел меня к полицейскому участку. Я тут же стал вырываться. Это что, ловушка? Хотят меня арестовать? Но парень меня успокоил, пообещав, что полицейские меня не обидят, а постараются разыскать мой дом и семью. Я не очень-то понимал, что происходит, но зашел вместе с ним. Какое-то время мой спутник говорил с сотрудником, а потом вернулся и сказал, что оставит на их попечение. Мне не хотелось, чтобы он уходил, я все еще побаивался полиции, но верил своему товарищу достаточно, чтобы послушаться. Все равно не знал, что еще делать. Прощаться было грустно и боязно, но он сказал, что сделал уже все, что мог, и это лучший способ помочь мне вернуться. Надеюсь, я хоть спасибо сказал.

Когда парень ушел, меня вывели из участка в помещение с заключенными, посадили в камеру и заперли дверь. Я не мог понять, к добру это или нет. Тогда я еще не понимал, но тот подросток, по сути, как и бездомный у реки, спас мне жизнь.

Иногда я размышляю, что бы случилось со мной, не обрати он на меня внимания или откажись я пойти с ним. Может, и еще кто-то сделал бы для меня то же самое или меня бы подобрала какая-нибудь благотворительная организация. Но, скорее всего, я бы умер на улице. Сегодня на улицах Калькутты, наверное, под сотню тысяч беспризорников, и далеко не все из них успеют повзрослеть.

Конечно, я не могу знать точно, что замыслил знакомый железнодорожного рабочего или что случилось с детьми, которых поймали на вокзале в ту ночь, когда я спал рядом, но что-то мне подсказывает, что им пришлось куда хуже, чем мне. Одному богу известно, сколько индийских детей попадает в проституцию, рабство и даже на черный рынок органов, но все эти отрасли процветают, государство с ними борется слишком мало, а детей в них попадает слишком много.

Всего через несколько лет после моих скитаний на улицах Калькутты объявился маньяк по прозвищу Каменщик, продолжив череду убийств в Бомбее. По ночам кто-то стал убивать спящих бездомных, в основном в окрестностях городского вокзала. Им во сне раскраивали череп ударом камня или куска бетона. За полгода погибли тринадцать человек, но никто так и не был осужден (хотя убийства прекратились после того, как полиция задержала психически нездорового подозреваемого). Останься я тогда на улице, вполне вероятно, не дожил бы до сегодняшнего дня и уж точно не написал бы эту книгу.

Хотя многое о тех днях мне бы хотелось забыть, я до сих пор страшно жалею, что не запомнил имени парня.

Ту ночь я провел в кутузке. На следующее утро пришли несколько полицейских и объяснили, что я вовсе не арестован и ничего плохого не происходит, а они попытаются помочь. Мне все это совершенно не нравилось, но пришлось верить на слово. С этого начался мой путь через полмира.

Мне принесли поесть, а потом отвели в большой тюремный фургон, забитый детьми постарше и помладше меня. Нас отвезли к зданию, где какие-то люди, похожие на госслужащих, накормили и напоили нас. Они задавали кучу вопросов, и хотя я не всегда их понимал, ясно было, что они хотели знать, кто я и откуда.

Рассказал им, что мог. Они заполнили целый ворох анкет и документов. Название «Гинестлей» им ни о чем не говорило. Я силился вспомнить, как называлась станция, с которой меня увез поезд, но смог сказать только, что братья говорили не то «Бурампур», не то «Бирампур», не то «Берампур»…

Хотя чиновники что-то записывали, они и не надеялись выяснить что-то про эти искаженные названия крошечных, по меркам Индии, местечек, которые могут быть где угодно. Я даже полного имени своего не знал. Просто «Сару». Под конец, не зная ни моего имени и родного города, на моих бумагах написали «потерялся».

Когда расспросы закончились, меня отправили на другом фургоне к уже новому зданию, как мне объяснили, в дом для таких же детей, как я, которым некуда пойти. Мы подъехали к тяжелым проржавевшим воротам, напоминавшим тюремные, с небольшой калиткой в них. Я стал гадать, выйду ли когда-нибудь, если зайду. Но слишком уж большой путь проделан. Обратно на улицу не хотелось.

Внутри оказалось несколько больших зданий, а все учреждение называлось «приют». Меня забрали в громоздкий двухэтажный корпус, где играли или просто сидели группками сотни, если не тысячи детей. Потом провели в необъятных размеров зал, весь заставленный длинными рядами двухъярусных коек. В конце его помещалась общая уборная.

Мне показали кровать под москитной сеткой, одну из коек которой уже занимала маленькая девочка, и накормили ужином. Сначала приют показался похожим на школу из моей мечты, только в этой школе были спальни и в ней жили, как в больнице или даже в тюрьме. Конечно, со временем школа стала все больше напоминать мне тюрьму, но в день приезда я радовался, что сыт и в безопасности.

Позднее я выяснил, что прямо над нашей спальней располагалась еще одна с не меньшим числом кроватей и там тоже спали дети. Иногда приходилось спать по три-четыре человека на одной кровати, да еще ложились иногда, где место было, так что соседи бывали разные. Могли даже спать на полу, если приют был переполнен. Уборные мыли редко. Здание казалось зловещим, особенно по ночам, так что привидения чудились за каждым углом.

Порой мне думается, что отпечаток на дух этого места накладывали беды, с которыми сталкивались воспитанники. Некоторых бросили родные, а других в семье били, так что их изымали. Я стал понимать, что мне еще повезло. Я сам был щуплым, но даже не истощенным, а там видел детей то без рук, то без ног, то вовсе без конечностей. У некоторых были еще какие-то тяжелые увечья, другие не могли или не хотели говорить. Мне и раньше доводилось встречать душевнобольных, помешанных, выкрикивающих что-то в пустоту и буянящих посреди улицы, особенно у вокзала. Но их всегда можно было обойти стороной, если испугаешься. В приюте от них было не скрыться, меня окружали дети со всевозможными проблемами, в том числе преступными и садистскими наклонностями, но посадить в тюрьму их еще не позволял возраст. Между тем некоторые были почти взрослыми.

Позднее выяснилось, что меня держали в изоляторе для несовершеннолетних, называвшемся «Лилуа», куда принимали любых детей, в том числе потерявшихся и психически больных, а еще воров, убийц и членов банд. Но тогда я знал только, что мне в этом месте не нравится, там можно было проснуться ночью от внезапного крика или плача множества испуганных детей. Что же мне было уготовано? Сколько предстояло провести в этом ужасном месте?

Снова пришлось приспосабливаться. На улице меня задирали мальчишки, а в приюте цеплялись ребята постарше. Говорил я плохо, и из-за этого стал легкой мишенью, а еще был маленьким и почти беззащитным, так что обращались со мной по-скотски. Старшие меня дразнили, издевались, толкали и, если не унести ноги, могли устроить темную. Я быстро научился держаться подальше от определенных мест в свободные часы. Воспитатели, похоже, не горели желанием вмешиваться, но если уж вступались, наказывали сразу всех, виновных и невиновных. Тогда приносили длинный тонкий прут, боль от порки которым была особенно сильной из-за раздвоенного кончика, защемлявшего кожу.

Подстерегали и другие опасности, которых я сумел избежать больше чудом, чем смекалкой. «Лилуа» окружали высокие стены, но помню, что сам видел, как люди забирались по ним снаружи и попадали внутрь корпусов. Никогда не видел и не слышал, что именно они делали, но перед их уходом дети убегали в слезах. Не знаю, не могли ли или не хотели взрослые нас защитить, но думаю, в округе все считали это место детским домом. Людей вроде тех, кто пытался меня отловить, пока я мыкался по улицам, никакие стены и ворота бы точно не остановили. Я стараюсь поменьше думать о том, что такое и со мной могло случиться, но не могу не сопереживать тем, кто страшной участи не избежал. По мере того как я взрослел, это чувство крепло во мне, наверное, потому что я больше узнавал о мире и лучше понимал, насколько мне повезло. Сейчас я знаю, что мало кого подбирают с улиц, а многие из тех, кого все же спасают, потом проходят через еще большие испытания.

За те несколько недель, что я провел в «Лилуа», несколько детей покинули приют через дверцу в воротах, но я не был уверен, разрешили ли им уйти и куда они направлялись. Может, кто-то нашел семью? И еще мне было интересно, что бывает с теми, кто достигал совершеннолетия в этих стенах. Может, их переводили в другое учреждение, а может, просто выкидывали обратно на улицу по достижении соответствующего возраста.

Отчего-то я молился, чтобы самому отсюда выйти до того, как вырасту.

Так и случилось. Хотя в то время причины я не знал, спустя примерно месяц после моего приезда администрация решила отправить меня в настоящий детский дом, раз никто за мной не пришел и сам я не знал, откуда родом. Тогда я понимал только, что меня вызвали к директору и сказали, что я поеду в другой дом, где мне понравится намного больше. Меня отправили помыться и выдали чистую одежду. Как и всегда, я все послушно сделал. Взрослые сказали, что мне очень повезло. И, хотя они явно говорили вовсе не про мой родной дом, я и правда чувствовал себя счастливчиком, покидая приют, который теперь представляется мне сущим адом.

Огромную роль в моей жизни сыграла миссис Суд из Индийского общества попечительства и усыновления (ИОПУ).

Миссис Суд объяснила, что власти не знают, кто я такой и где мои дом и семья. Она обещала постараться найти их в месте, которое я называл «Берампур», а пока мне предстояло поселиться в ее детском доме, называвшемся «Нава Дживан».

«Нава Дживан» – как я позже узнал, на хинди это означает «новая жизнь» – и правда оказался местом несравненно более приятным, чем изолятор «Лилуа», и жили здесь в основном такие же малыши, как я. Голубое трехэтажное здание из бетона смотрелось намного приветливее. Когда мы вошли, я заметил нескольких детей, глазеющих на новенького из-за угла. Когда какая-то женщина поздоровалась с миссис Суд и пришикнула на них, они заулыбались и убежали. Пока мы шли по коридору, я заглядывал в комнаты: солнце заливало двухъярусные кровати, которых здесь было меньше, чем в длинных залах приюта. На окнах были решетки, но я уже начал догадываться, что они нас защищали, а не держали взаперти. Особенный уют по сравнению с моим прошлым пристанищем создавали яркие плакаты на стенах. Хотя здесь детей было меньше, по ночам места все равно хватало не всем, так что некоторым приходилось спать на полу, и иногда мне случалось просыпаться на мокром, если сосед обмочился. По утрам мы умывались водой, которую насосом подавали из колодца у входа в здание, а зубы чистили пальцами вместо щеток. Потом нам давали стакан горячего молока со сладким индийским хлебом или парой молочных печений.

Днем здесь обычно бывало тихо, потому как большинство детей отправлялись в школу. Поскольку я раньше в школу не ходил, меня туда и не брали, иногда оставляя в полном одиночестве. Я подолгу слонялся на парадном крыльце, которое тоже было огорожено решеткой, как клетка. Но мне нравился вид на большой пруд через дорогу. Постепенно я сдружился с девочкой возраста Гудду, которая жила на другой стороне пруда. Иногда она приходила ко мне и даже передавала что-нибудь вкусное сквозь прутья решетки, а однажды подарила шнурок с кулоном в виде бога Ганеши с головой слона. Я дар речи потерял. Мне еще никогда ничего не дарили. Кулон я ото всех прятал и только изредка доставал полюбоваться. Позже я узнал, что Ганешу часто называют Устраняющим препятствия, Богом начинаний. Как знать, может, потому девочка и решила мне его подарить. (А еще Ганеша почитается как покровитель письменности, так что в этом смысле он еще и покровительствует мне в написании этой книги.)

Кулон не просто был для меня красивой вещицей, мой собственностью, он еще и служил вещественным доказательством того, в мире есть люди, которые хотят мне помочь. Я его до сих пор храню и очень им дорожу.

Как и в приюте, здесь тоже нашлись задиры, хотя разница в возрасте у нас была меньше и я уже мог за себя постоять. В неприятности старался не попадать, но как-то раз одна девочка решила сбежать и меня за собой утянула. Я до этого ни о чем таком и не думал, но она меня посвятила в свой план, и однажды утром мы вместе выскользнули за двери, так что я и понять-то толком ничего не успел. Мы успели добраться до лавки со сладостями дальше по улице, где продавец отвлек нас угощением, чтобы задержать, а сам тем временем дал знать о нас в «Нава Дживан». Не помню, чтобы нас хоть как-то наказали.

Надо сказать, что в детском доме никого не пороли, не говоря уже о том, чтобы бить прутом, разве что могли устроить выволочку или заставить сидеть в одиночестве и думать о своем поведении.

А вскоре после того случая миссис Суд мне сказала, что, несмотря на все усилия, найти мою семью не получилось, и теперь уж ничего не поделать. Она мне искренне сочувствовала, и я верил, что она на самом деле старалась помочь. По ее словам, найти мою маму в Берампуре не вышло, но мне найдут другую семью, с которой я и буду жить. До меня стал доходить смысл ее слов, и я осознал горькую правду: домой мне никогда не вернуться.

Отчасти я к тому времени и так уже с этим смирился. То первое отчаянное стремление вернуться – ощущение, что я пропаду, погибну, если все вокруг немедленно не станет, как раньше, – давно притупилось. Моим миром стало настоящее, началась новая жизнь. Наверное, я выучил те уроки, которые мои братья осваивали, когда начинали жить самостоятельно, хоть я и был младше и в случае чего не мог вернуться к маме. Я думал только о том, чтобы выжить, а для этого надо было смотреть вперед, а не назад. Конечно, я расстроился от таких новостей и не понимал, почему взрослые не могут просто найти нужный поезд, который меня заберет обратно, но, насколько помню, ошарашен не был, хотя это и означало конец надеждам.

Миссис Суд рассказала, что в других странах есть семьи, которые рады принять к себе потерявшихся индийских детей, и считала, что может найти мне новую семью, если я сам не против. Сложно сказать, понимал ли я все по-настоящему, да и не слишком-то вникал.

И вот всего через четыре недели в «Нава Дживане» меня отвезли в штаб-квартиру Общества, где миссис Суд объявила, что мне нашли новых родителей и те хотят забрать меня к себе домой. А живут они в другой стране – Австралии. Она подсказала, что Индия недавно играла с Австралией в крикет, и я вспомнил, что уже слышал это название, только на этом мои познания и заканчивались. Миссис Суд сказала, что двое моих знакомых мальчиков, Абдул и Муса, отправились как раз туда, а еще моя новая подруга Асра тоже туда поедет. Австралия была чудесным местом, где помогали бедным детям, оставшимся без попечения, и давали им возможности, которые большинству индийских детей и не снились.

В «Нава Дживане» нам с Асрой показали по чарующему красному альбомчику, который сделали люди, готовые принять нас к себе. Там были их портреты, фотографии их домов и сцен жизни – я смотрел во все глаза и насмотреться не мог. Эти люди так от нас отличались! Они были белыми!

И все вокруг них выглядело чистым, новым, опрятным. Каких-то вещей я еще никогда не видел, и сотрудники нам про них рассказывали, читая английские подписи к фотографиям. В моем говорилось: «Это твой отец моет нашу машину, на ней мы объедем множество мест». У них есть машина! «Это дом, здесь мы будем жить». Дом был огромным, со множеством застекленных окон, и выглядел новехоньким. Даже сам альбом был адресован мне: «Дорогому Сару». Мне сказали, что приемных родителей зовут мистер и миссис Брайерли.

Там же было заворожившее меня изображение реактивного самолета («На таком самолете мы заберем тебя в Австралию»). В Индии я видел высоко в небе самолеты, за которыми тянулся туманный след, и мне всегда было любопытно, каково это – сидеть в самом самолете в окружении облаков. Если я соглашусь поехать с этими людьми, смогу сам узнать.

Я был сражен. Асра места не находила от нетерпения и часто просила показать нам альбомы, их для сохранности держали у взрослых. Мы садились, она открывала свой, показывала на фото и говорила: «Это моя новая мама» или «Это мой новый дом». Я тоже включался: «А это моя новая мама», «Это машина моего нового папы». Мы подбадривали друг друга, и воодушевление Асры передавалось мне. Все равно что получить книгу, целиком посвященную мне, пусть меня в ней и не было. Сложно было поверить своему счастью. Про Австралию я знал только то, что видел в красном фотоальбоме, но даже придумать не мог, о чем бы еще спросить.

В «Нава Дживане» каждый время от времени плакал, думая о потерянных родителях. Кого-то семья бросила, у кого-то родные умерли. А я просто не знал, где они, и никто не мог мне помочь их найти. Но все мы остались одни, и пути назад не было. Зато теперь у меня появился шанс обрести новую семью. Асра уже вовсю щебетала о своей.

Не знаю, был ли у меня выбор по правде, уверен, меня бы мягко убедили, прояви я сомнение. Но этого не потребовалось. Я понимал, что ничего лучше меня не ждет, не ухватись я за такую возможность. Вернуться в приют, где меня травили? Или на улицу снова испытывать судьбу? Продолжать розыски поезда, если даже взрослые не смогли его найти?

И я сказал, что хочу поехать.

Мое согласие так всех обрадовало, что настроение передалось и мне: тут же исчезли и все последние сомнения. Мне сказали, что уже очень скоро я полечу на самолете, как на картинке, в Австралию на встречу с новыми родителями.

Мы с Асрой был ровесниками, но остальные дети, которых туда отправляли, были еще младше. Не знаю, больше их происходящее пугало или меньше – много ли они понимали?

Однажды нас помыли и красиво одели, и часть мальчиков и девочек отправили куда-то на разных такси. Мальчиков привезли в дом женщины, которую нам сказали называть тетей Улой. Она была белой шведкой, хотя мне это, конечно, ни о чем не говорило. С нами она поздоровалась на хинди. Я таких красивых домов еще никогда не видел, обстановка была богатая: мебель, шторы, ковер – чем-то похоже на фотографии из красного альбома. Нас усадили за обеденный стол, и я впервые вблизи увидел вилку с ножом. Нам показали, как ими правильно пользоваться, – до этого я ел только руками. Еще нам объяснили некоторые правила поведения за столом, например, что нельзя вставать и тянуться через весь стол за чем-то, а сидеть следует прямо. Поездка к тете Уле еще больше подстегнула наш интерес к приключению, которое вот-вот должно было для нас начаться.

Английскому нас не учили, хотя в «Нава Дживане» на стене висел алфавитный плакат с картинками: «А – Ананас» и так далее. Думаю, меня научили говорить «добрый день», но больше и времени ни на что не было, уезжать из Индии надо было почти сразу же. Я отправлялся в место, про которое мне говорили, что оно очень далеко, на другом конце земного шара. И никто не упоминал, когда я вернусь, казалось, что никто о том и не думал.

Все в один голос говорили, как мне повезло.

Так что из Индии я улетел всего через несколько дней после того, как мне объявили об усыновлении (в детском доме я успел пожить только пару месяцев – сейчас, когда бюрократии больше, такое было бы просто невозможно). Из «Нава Дживана» нас уезжало в Австралию шестеро, но еще с нами летели двое детей из другого приюта. После пересадки в Бомбее (это теперь он называется Мумбаи) мы отправились в Сингапур, потом сели в Мельбурне, где нас должны были встретить семьи. Приемная семья Асры жила здесь же, в штате Виктория, а моя, Брайерли, еще дальше – на Тасмании.

Мне было грустно расставаться с миссис Суд – в полете нас сопровождали три австралийки-волонтера и мужчина из правительственного ведомства Австралии.

Они все вели себя доброжелательно, и, хотя мы говорили мало, восторг от путешествия и так затмевал все тревоги.

Я чуть не прыгал от радости, взойдя на борт гигантского самолета. Казалось невозможным, чтобы такая махина со множеством кресел и людей могла летать, но страха, насколько помню, не было. Нам дали по шоколадке – немыслимое для меня сокровище! – и я свою любовно растянул на весь полет. Мы болтали и смотрели кино в наушниках. Разъем в подлокотнике захватил мое внимание, я мог сам переключать каналы, делать тише и громче. Мы съели весь ужин из фольгированных контейнеров – то, что кто-то приносил нам еду, уже казалось началом новой жизни. И, думаю, мы поспали.

Ночевать остались в бомбейском отеле, и впечатлений он тоже преподнес немало. Наверное, по западным меркам отель был не бог весть какой, но я такой роскоши еще не видел. Постели пахли свежим бельем, а мне еще не доводилось спать на такой чистой и мягкой кровати. Несмотря на все возбуждение от происходящего, я уже несколько месяцев так хорошо не спал. Не меньше меня поразила ванная с сияющим душем и туалетом. Нигде до тех пор я не видел в одном месте столько белых, как в окрестностях отеля. Неловко признаваться, но единственное, что помню, – это как думал, какие они богатые. Вокруг столько нового было! Так что не знаю, представлял ли я, что скоро сам буду жить, как они.

На следующий день мне выдали новую пару белых шорт и футболку с надписью «Тасмания». Приемные родители прислали их, чтобы я мог переодеться перед перелетом в Австралию. Мне наряд понравился, но больше того – потом нас отвели в ближайший магазин игрушек и предложили выбрать по одной каждому. Наверное, какие-то ограничения по цене были, но не помню, чтобы мне о них говорили. Я до сих пор сохранил выбранную тогда красную машинку с пружинным механизмом сзади, который позволял запустить ее через всю комнату.

Сейчас-то я знаю, что при перелете из Калькутты в Бомбей до моего дома было рукой подать – каких-то 9 километров вниз. Должно быть, самолет оставлял за собой след, какими я раньше любовался. Интересно, не подняла ли мама случайно голову как раз в нужный момент, не видела ли она мой самолет и перистый след за ним. Вот бы она изумилась, узнай, где я и куда я лечу!

Новая жизнь

Мы сели в Мельбурне в ночь на 25 сентября 1987 года. Нас, группу малышей, сопроводили в бизнес-зал, где, как сказали, нас ждали новые семьи.

Я очень переживал, входя в помещение. Там было множество взрослых, все на нас смотрели, но я тут же узнал семью Брайерли по фотографиям, которые так тщательно рассматривал в красном альбоме. С неуверенной улыбкой я остановился и опустил взгляд на зажатый в кулачке остаток вожделенной шоколадки. (Фотография на обложке этой книги была сделана как раз когда я перешагнул порог зала прилетов в Мельбурне – в руке видна шоколадка.)

Нас провели через зал, и первым, что я сказал новым родителям, было «кэдбери». В Индии по названию этой марки стали называть весь шоколад. Мы обнялись, и тут же мама стала вести себя, как всякая мама: начала платочком оттирать мне руки.

Поскольку я, в общем-то, не знал английского, а родители – хинди, поговорить не получилось. Вместо этого мы уселись все вместе и стали рассматривать красный альбом, который они мне послали. Мама с папой указали на дом, где мне предстояло жить, и машину, на которой меня туда повезут. С этого момента мы начали привыкать друг к другу как могли. Полагаю, я открывался им небыстро – был настороженным и замкнутым ребенком после всего, через что пришлось пройти. Это видно по выражению лица на фотографиях тех лет – не нервному или запуганному, но немного напряженному, наблюдающему выжидательно. Несмотря на все это, я ощущал, что у Брайерли я в безопасности. Нутром чувствовал это. Они были спокойными, добрыми, а тепло их улыбок умиротворяло.

И еще подбадривало то, как радостно общается с новой семьей Асра. Они уже покидали аэропорт, и мы по-детски небрежно попрощались. А нам с родителями еще предстоял короткий перелет из Мельбурна в Хобарт через Бассов пролив. Так что первую ночь мы провели в номере отеля при аэропорте.

Мама в первую очередь отправила меня в ванную, оттирала и мыла, чтобы избавиться от гнид и тому подобного.

Моя жизнь была совсем не похожа на жизнь детей в Австралии. Помимо паразитов снаружи потом проблемы нашли и внутри: глистов, треснувшие зубы и шумы в сердце (благо они скоро прошли). Бедность в Индии сказывается на здоровье, а жизнь на улице – тем более.

В ту первую ночь в Австралии я спал крепко – видимо, стал привыкать к отелям. Когда проснулся на следующее утро, увидел, как мама с папой смотрят на меня со своей кровати в ожидании моего пробуждения. Сначала я только поглядывал на них из-под одеяла. Мама говорит, у нее и сейчас то утро будто перед глазами стоит. Они с папой приподнялись на локтях и следили за мочалкой черных волос, торчащей в ворохе постельного белья на кровати у другой стены номера. А я на них так и стрелял глазами. Когда мы вспоминали ту первую ночевку, пока я был маленький, иногда напоминал: «Я вас видел, видел!» Думаю, нам всем тогда с трудом верилось: разве эти чужие люди могут стать мне родителями? Неужели этот индийский мальчик станет им сыном?

После завтрака оставался только короткий перелет до Хобарта, и там я впервые увидел новую родину не из окна самолета или отеля. По сравнению с привычной мне кутерьмой и загазованностью одного из самых густонаселенных городов планеты, Хобарт казался пустым и таким чистым – улицы, здания, даже машины. Ни у кого не было более смуглой кожи, чем у меня, впрочем, здесь вообще людей особо не было видно. Город будто вымер.

Когда мы ехали по пригородам Хобарта, все вокруг мне было в новинку. Я разглядывал залитые солнцем дворцы, каким представлялся и наш собственный дом. Я узнал его по фотографиям, но в жизни он казался даже более впечатляющим. Внутри насчитывалось целых четыре спальни на всего троих человек, каждая комната была просторной, опрятной и чистой. На полу в гостиной лежал ковер, там же стояли удобные диванчики и самый большой телевизор, что я видел. В ванной была большая ванна, а на кухонных полках – полно еды. И еще холодильник. Мне нравилось стоять перед ним, просто чтобы ощущать прохладу, всякий раз открывая дверцу.

Но больше всего мне понравилась моя комната – своей у меня еще никогда не было. В обоих домах, где я жил с семьей в Индии, было всего по одной комнате, а потом я спал уже только в приютских общих спальнях. Не сказать, что мне было страшно спать одному, наверное, сказались ночевки на улице. Хотя темноты побаивался и просил оставлять дверь в мою комнату открытой, а в коридоре – не гасить свет. Над моей собственной мягкой кроватью висела большая карта Индии, а на самой постели были разложены новые вещи – довольно теплые, так как климат на Тасмании прохладный. На полу стояли коробки с игрушками и книжками с картинками. Я даже не сразу осознал, что все они для меня и что можно играть с ними и рассматривать их сколько душе угодно. Возможно, мне подсознательно казалось, что сейчас придет ребенок постарше и все отнимет. Непривычна была сама мысль о том, что что-то теперь мое.

И все же привыкать к западной жизни было в основном несложно благодаря поддержке родителей – они говорят, я без труда вписался. Поначалу мы часто ели индийскую кухню, а с австралийской мама знакомила меня понемногу. Отличий было много, и не только во вкусе: мама вспоминает, как однажды я увидел, что она кладет мясо в холодильник, и побежал к ней с криком:

– Корова! Корова!

Для ребенка, росшего в индуистской среде, разделать священное животное – кощунство. Мама на мгновение растерялась, а потом улыбнулась:

– Нет, нет, это говядина.

Видимо, ее слова меня успокоили. В конце концов, удовольствие от постоянства еды в достатке перевесило вкусовые и культурные привычки.

Когда я стал выходить из дома, одна особенность австралийской жизни мне особенно понравилась. В Индии я знал только городскую жизнь, часто мог бродить где вздумается, но меня всегда окружали дома, дороги и люди. В Хобарте родители не были домоседами – меня водили играть в гольф, наблюдать за птицами и ходить под парусом. Папа часто брал меня на свой двухместный катамаран, так что воду я полюбил еще больше и наконец выучился плавать. Меня успокаивала одна только возможность всматриваться в даль. Индия лихорадочно строилась, здания вокруг давили, как стены гигантского лабиринта. Некоторые черпают в уличной суетне силы и вдохновение, но, когда просишь подаяние или пытаешься остановить прохожего и заставить его выслушать себя, видишь ее изнанку. Так что, обжившись на новом месте, я стал считать Хобарт спокойным местом. Мы жили в его пригороде, Транмире, расположенном на другом берегу реки. Где-то через месяц я уже пошел в школу в соседнем городке под названием Хаора. И только годы спустя до меня дошло, каким это было совпадением. Всего за пару месяцев до приезда в Австралию я боролся за выживание в районе Калькутты Хаора, который дал название и тому самому вокзалу, и мосту. Австралийская Хаора оказалась живописным местечком на берегу океана со школами, спортклубами и большим торговым центром. Оказалось, название городок получил в 1830-х с легкой руки офицера британской армии, который до того как раз служил в столице Западной Бенгалии и, прибыв в Хобарт, углядел в местных холмах и реке что-то похожее на индийский пейзаж. Было ли сходство, уже не узнать.

Школу я любил. В Индии образование платное – не попади я в Хаору на Тасмании, вряд ли бы когда пошел учиться. Как и везде в округе, тихую Хаору населяли англосаксы, из других стран была всего пара ребятишек. Мне и еще двум детям – тоже из Индии и из Китая – давали дополнительные уроки английского.

Хотя я сам быстро перестал замечать разницу в цвете кожи и культуре, для остальных я, конечно, выделялся, особенно потому что родители у меня были белыми. Другие дети рассказывали о своих семьях, о том, как они переехали из окрестных деревень или Мельбурна, и спрашивали, откуда родом я. А я только и мог что ответить: «Из Индии». Но им же было интересно, как я оказался в белой семье. Многие вопросы сняла мама – она пришла на день открытых дверей и рассказала об усыновлении. Видимо, любопытство одноклассников было удовлетворено, и больше особых вопросов не было.

Не помню, чтобы ко мне относились в школе предвзято. Хотя мама говорит, кое-что было, я просто тогда не понимал. Наверное, хоть в этом был плюс того, что язык пришлось осваивать с нуля.

– Мам, а что такое «черный блюдо»? – однажды спросил я.

Мама очень расстроилась.

В другой раз мы стояли в очереди, чтобы записаться в спортивную команду, и папа услышал, как женщина перед нами говорит:

– Не хочу, чтобы сын играл в одной команде с черным мальчишкой.

Я не считаю, что отпускать такие замечания нормально, но по сравнению с тем, что приходится переживать другим меньшинствам, не могу сказать, что мне тяжко пришлось, и я никогда не ощущал, будто расизм навсегда оставил след в моем сердце.

Насчет мамы с папой не так уверен. Говорят, на нас косо смотрели в местном Индийском культурном обществе, где устраивали ужины и танцы. В Хобарте проживала довольно большая индийская диаспора, состоявшая из выходцев с Фиджи, из Южной Африки и самой Индии, и какое-то время мы с удовольствием туда наведывались. Но со временем родители стали замечать, что на нас косились с некоторой подозрительностью, видимо, считали, что негоже белой семье забирать индийского мальчика с родины. Ясное дело, сам я ничего этого не понимал.

И еще мы посещали организацию под названием Австралийское общество содействия международному усыновлению (АОСМУ). Мама стала его волонтером, помогая другим австралийским семьям справиться и с постоянно меняющимися бюрократическими правилами, и с психологическими сложностями. Там же я встретил других детей, приехавших в Австралию из разных уголков света и живших в смешанных семьях. Мама говорит, что на первом пикнике АОСМУ я выглядел удивленным – и даже малость разочарованным, – поняв, что я не единственный «особенный» ребенок в Хобарте. Но, несмотря на то, что жизнь щелкнула меня по носу, успел подружиться с несколькими ребятами, в том числе Рави – еще одним маленьким индийцем, который жил с новой семьей в Лонсестоне, и в первые годы мы часто приезжали друг к другу в гости.

Благодаря АОСМУ я снова встретился с другими детьми из «Нава Дживана». Главная моя подружка, Асра, жила с семьей в стоящем на берегу реки Барвон поселке Уинчелси штата Виктория, мы регулярно созванивались. Через год после моего приезда мы все собрались в Мельбурне вместе с еще двумя мальчиками, усыновленными в Австралию, Абдулой и Мусой, и пошли в зоопарк. Меня переполняла радость от встречи со старыми знакомыми, мы наперебой рассказывали, как нам жилось теперь, и вспоминали, как вместе жили в детском доме. Там не было так уж плохо, но не думаю, что кто-то хотел бы туда вернуться. Кажется, они были счастливы не меньше моего.

В тот же год в Хобарт прилетела сама миссис Суд, она сопровождала новую девочку, Ашу. Я помнил ее по детскому дому. Я был так рад снова увидеть миссис Суд – она хорошо о нас заботилась, и с тех пор, как я потерялся, до отъезда из Индии ни с кем у меня, пожалуй, не было таких теплых и доверительных отношений, как с ней. Надеюсь, что ей тоже было приятно увидеть, как хорошо жили ее бывшие подопечные. Миссис Суд часто приходилось иметь дело с искалеченными душами, но я всегда считал, что и удовлетворение от работы должно было быть у нее большим. Возможно, не все усыновления проходили так же гладко, как мое, но даже редкие встречи с детьми, которые обрели новые семьи благодаря ей, должны были придавать миссис Суд силы для дальнейшей работы.

Когда мне было десять, родители усыновили еще одного ребенка из Индии. Мне понравилась мысль о появлении сестренки или братишки. Думаю, из оставшихся в Индии я больше всего скучал по сестре, причем так, что даже, когда меня спрашивали, чего я хочу на Рождество, иногда отвечал: «Снова быть с Шекилой». Конечно, я и по матери очень скучал, но ведь моя австралийская мама старалась мне дать все материнское тепло, а уж об отцовской заботе я раньше и не мечтал. Да, родную мать они не могли заменить, но они восполняли потерю, как только могли. А вот брата или сестры мне и правда не хватало, тем более что подолгу не видеть никого из родителей я давно уже привык.

Но о Шекиле заботился лично я. К ней я чувствовал самую большую привязанность из всех в семье, ее чаще всего вспоминал. По словам мамы, я иногда говорил, что мне стыдно за то, что присматривал за ней не так хорошо, как мог бы. Возможно, я думал тогда о той самой ночи, когда мы с Гудду ушли.

Когда родители в первый раз подали заявку на усыновление, они не указывали в ней никаких пожеланий по поводу пола ребенка. Они бы обрадовались любому малышу, ищущему дом, так я к ним и попал. И во второй раз поступили точно так же. К нам могли прислать маленькую девочку или мальчика постарше меня, но в итоге приехал ставший мне младшим братом Мантош.

Я не расстроился, что сестры у меня не появилось, – здорово уже то, что теперь было с кем играть дома.

Ожидая, что Мантош наверняка будет таким же тихим и застенчивым, как я, решил, что мог бы помочь ему вписаться в новую жизнь. И мне будет, о ком заботиться.

Но мы с Мантошем оказались очень разными, отчасти потому что все люди разные, а отчасти потому что наши жизненные пути в Индии оказались не похожи. Одна из причин, почему для усыновления ребенка, особенно ребенка из-за границы, людям требуется недюжинная смелость, заключается в том, что приемные дети часто несут тяжелый груз прошлого, из-за которого им сложнее притереться к новой жизни, их сложнее понять и им труднее помочь. По крайней мере поначалу Мантош был крикливым и непослушным. Я хотел угодить – он бунтовал.

Объединяло нас то, что о происхождении Мантоша тоже было многое неизвестно. Он также рос в бедности, не ходил в школу, не мог точно сказать, где и когда родился. К нам он приехал в возрасте девяти лет без свидетельства о рождении, медкарты и каких-либо данных о семье. Его день рождения отмечали 30 ноября – день, когда он приземлился в Австралии. Как и в моем случае, он будто с неба свалился, но, на его счастье, свалился в любящую семью Брайерли в Хобарте.

Сейчас мы знаем о нем следующее: Мантош родился в Калькутте или где-то в окрестностях, родной язык – бенгальский. Мама сбежала от насилия в семье, а его бросила, так что мальчика отправили жить к и без того хилой бабушке. Но она и о себе уже не могла толком заботиться, не говоря уже о маленьком ребенке, и потому передала на попечение государства. Так Мантош и оказался в ИОПУ и фонде миссис Суд, как и я в свое время. По закону сироты могли жить в детском доме два месяца, пока Общество разыскивало их семьи или вело процедуру усыновления. Миссис Суд обрадовалась возможности передать его супругам Брайерли и тому, что мы станем братьями.

Но отправить Мантоша так же просто, как меня, не получилось. У него родители все же имелись, хотя вернуться ему было некуда – о местонахождении матери никто ничего не знал, отец сам его знать не желал. И все же для усыновления это серьезные препоны. По истечении же двух месяцев Мантоша пришлось вернуть в «Лилуа», тот жуткий изолятор для несовершеннолетних, который прошел и я, хотя ИОПУ продолжало работать над его усыновлением в нашу семью. В «Лилуа» Мантошу пришлось еще хуже, чем мне. Он страдал от физического и сексуального насилия. Потом всплыло, что и еще раньше над ним чудовищно издевались родные дяди.

Вся волокита в итоге заняла два года, а за это время ребенок оказался попросту душевно искалечен. Единственное, с чем Мантошу повезло больше, – успел подучить английский, потом это пригодилось в Австралии. Произошедшее с ним показывает, что может сотворить с ребенком бюрократическое крючкотворство в сфере усыновления. Когда со временем я узнал о прошлом Мантоша, все думал о ночах в «Лилуа» и том, как легко произошедшее с ним могло коснуться и меня.

Когда Мантош приехал, он, казалось, не вполне понимал, что такое усыновление, не мог взять в толк, что переехал навсегда. Может, ему плохо объяснили, а может, он не был так уверен в правильности решения, как я. Постепенно осознавая, что в Индию не вернется, Мантош стал испытывать смешанные чувства, но с этой двойственностью сталкивается любой приемный ребенок. Я тоже через нее прошел, хотя и испытал в куда меньшей степени. Эмоциональная нестабильность усугублялась, конечно, еще и психологическими травмами. В детстве он мог взорваться без видимой причины, и, хотя на вид он был хлипким, сил было как у взрослого. Я такого еще не видел, так что, к сожалению, в детстве даже побаивался брата. Родители проявляли не только терпение и заботу, но и твердость, и мы с Мантошем оба отдаем им должное за их стремление сделать из нас четверых семью.

Сейчас-то я все понимаю, а тогда мне было не по себе. Из-за всех несчастий, через которые Мантошу пришлось пройти, родители уделяли почти все внимание ему. К тому времени я уже неплохо освоился, но все равно нуждался в ощущении того, что меня любят и обо мне заботятся. Дети нередко начинают завидовать, если брату или сестре достается в семье больше внимания, но шрамы прошлого в наших с Мантошем душах, должно быть, заставляли нас переживать это острее прочих. Дошло до того, что вскоре после появления Мантоша однажды ночью я даже сбежал из дома. Но тогда стало ясно, насколько я успел измениться, насколько адаптировался и стал восприимчив к любви, лежащей в основе семейных отношений: я больше не собирался бродяжничать. Теперь я поступил так, как, скорее, сделал бы местный ребенок, решивший испытать родительские нервы: отправился на автобусную остановку за углом, но скоро продрог, проголодался и вернулся домой. Несмотря на всю непохожесть, мы с Мантошем вместе ходили купаться и рыбачить, играли в крикет и гоняли на великах, как обычные братья.

В отличие от меня Мантош особой любви к учебе не питал. На уроках он лоботрясничал и шкодил, зато разделял мою любовь к спорту. Его чаще дразнили из-за цвета кожи, он себя в обиду не давал и в итоге наживал неприятностей. Обидчиков этого только подзадоривало, и они старались еще хлеще. Увы, но учителя мало могли помочь новичкам влиться в новую жизнь. Дело осложнялось еще и тем, что Мантош не привык слушаться женщин, это он впитал еще в Индии. Мне тоже, конечно, пришлось кое в чем перестроиться. Мама вспоминает, что однажды повезла меня куда-то на машине, а я насупился:

– Женщина не водить.

Машина остановилась, и мама сказала:

– Женщина не водить – мальчик ходить.

Больше возражений не было.

Я знаю, что мама испытывает некоторую вину за то, что столько внимания пришлось уделять Мантошу, а я был предоставлен сам себе. Но, не считая того однократного протеста, я не особенно возражал – наверное, привык к одиночеству в Индии. Мне нравилась независимость. К тому же мы все равно много времени проводили вместе – ходили в ресторан по пятницам и отправлялись в поездки на школьные каникулы.

В какой-то момент родители планировали большое семейное путешествие – мы собирались поехать в Индию все вместе. Сначала я загорелся этой идеей, Мантошу она вроде как тоже понравилась. Нас все время окружали индийские сувениры, и мы часто думали о родине, так что с жаром обсуждали, что увидим и куда пойдем. Разумеется, ни один из нас не знал, из каких городов мы родом, но увидели бы другие места и больше узнали о своей стране.

Однако по мере приближения заветной даты, мы оба стали испытывать сомнения. Ничего не поделать, воспоминания об Индии остались не из приятных, и чем реальнее становилась перспектива вернуться туда, тем ярче они в нас вспыхивали. Многое из того, что мы сумели оставить позади – или хотя бы выкинуть из головы, – настигало нас в Хобарте. Я точно понял, что не хочу назад в Калькутту. Тогда я стал думать о том, что любое другое место, где мы окажемся, может оказаться моим домом или хотя бы вызовет какие-то воспоминания. Мне все еще хотелось найти настоящую мать, но и здесь я был счастлив – я разрывался между этими желаниями. Такие мысли приводили в замешательство и уныние. А еще, возможно, я подсознательно боялся снова потеряться. Могу только догадываться, что при этом творилось в голове Матоша.

В конце концов, родители решили, что поездка дастся нам слишком тяжело и лучше пока не будить лихо.

Мамин путь

Нельзя рассказать о моем приключении, не пояснив, почему родители решили усыновить двух детей из Индии. Причем не каких-то конкретных детей – как я уже сказал, в отличие от большинства западных усыновителей, они были готовы приютить любых двух детей, кого бы ни прислали – любого пола, возраста и происхождения. Мне этот поступок представляется особенно выдающимся и бескорыстным, а причины его – часть моего рассказа.

Моя мама, Сью, родилась на северо-западном побережье Тасмании в семье из Центральной Европы, эмигрировавшей после Второй мировой. Ее родителям выпало тяжелое детство.

Ее мать, Юлия, родилась в бедной венгерской семье с четырнадцатью детьми. Отец Юлии отправился в Канаду в поисках работы лесоруба. Обещал посылать деньги семье, но так никогда и не вернулся, бросив жену и всех детей. Старшие дети изо всех сил старались помогать, но началась война, и почти всех братьев забрали на фронт, где они погибли. К тому времени когда в Венгрию вошли советские войска и стали гнать отступающих немцев, семью Юлии уже вывезли в Германию, и они там так и остались. (Когда боевые действия в Венгрии закончились, часть односельчан вернулась в свои дома, но семья Юлии решила, что это слишком опасно. Многие венгры, все же решившиеся на возвращение, обнаружили, что их дома уже заняты русскими, а когда пытались возмущаться, их могли застрелить прямо на улице.) Война близилась к завершению, Юлии было девятнадцать.

Мамин отец, Юзеф, был поляком, и у него детство оказалось не лучше. Мать умерла, когда ему было пять, и отец снова женился. Мачеха настолько ненавидела Юзефа, что, говорят, даже пыталась его отравить, так что мальчика отослали от греха подальше к бабушке. Мама говорит, что из-за мачехи бабушка вырастила его женоненавистником.

Когда в начале войны немецкие войска вторглись в Польшу, Юзеф пошел в партизаны и участвовал в бомбежках и обстрелах, но пережитое на войне оставило в нем глубокий отпечаток. Несмотря на участие в польском движении Сопротивления, от продвижения советских войск он тоже бежал, оказавшись в итоге в Германии.

Красавец Юзеф был высоким брюнетом с мужественными чертами лица – и когда Юлия его встретила в самом конце войны, сразу же влюбилась. К тому времени, как война закончилась, они поженились, и у них родилась дочка Мэри. Времена были неспокойные, дороги и поезда Европы забили вынужденные переселенцы, а потому молодая чета решила уехать далеко-далеко и начать новую жизнь. Они сумели добраться до Италии и сесть на корабль, который, как они думали, должен был отвезти их в Канаду, а привез в Австралию. Как и многие беженцы, они оказались в стране, которую не выбирали, но выбора больше и не было.

Не меньше года Юлия провела в печально известном лагере беженцев в штате Виктория в местечке Бонегилла, неподалеку от городов Олбери и Уодонга. Она растила дочку, а Юзеф подряжался строителем на Тасмании и жил отдельно в трудовом лагере. Планировалось, что он вызовет их, когда семье будет где жить, – наверное, это напомнило Юлии историю с ее собственным отцом, но Юзеф слово сдержал, и как только подвернулась возможность поселиться на ферме с еще одной семьей в Сомерсете в пригороде Берни, они воссоединились. Юзеф работал, не жалея сил, и вскоре они купили соседнюю ферму, построив там собственный дом. В 1954 году, когда Мэри было шесть, родилась моя мама. А еще спустя год и четыре месяца родилась третья сестра – Кристина.

Война сказалась на психике многих выживших, в том числе и Юзефа, и с годами это становилось все заметнее. В детстве маму держали в ежовых рукавицах, в основном из-за перепадов настроения отца, который то впадал в меланхолию, то выходил из себя и буянил. Мама описывала его как человека плечистого, крепкого и пугающего. А там, где он рос, бить жен и детей было обычным делом.

Юзеф был поляком до мозга костей и водку пил без просыху каждый день, а на стол требовал ставить только привычную ему свинину, жаренную с капустой и картошкой. Мама ее терпеть не могла и росла худощавым и болезненным ребенком. Ее до сих пор тошнит от разговоров о той еде.

Юзеф сумел неплохо нажиться на строительном деле и скупил немало недвижимости. Мама считает, что, возможно, даже стал первым миллионером Сомерсета, хотя никто точно не знает, какой капитал он сколотил. К сожалению, психическое его состояние оставляло желать лучшего, с головой у него становилось все хуже, а по округе о его делишках пошла нехорошая молва. К тому же он отказывался платить имущественные налоги и сборы. Наверное, это тоже было связано с его психическим нездоровьем, а может, он не признавал гражданскую власть. В итоге дело кончилось разорением и распадом семьи.

* * *

Мама повзрослела быстро и сама стала выбиваться в люди. Бросила школу, недоучившись, потому что папа велел найти работу, и стала помогать провизору в аптеке в Берни. Благодаря собственному заработку она впервые обрела некоторую независимость. Мама зарабатывала пятнадцать долларов в неделю, два из которых с гордостью отдавала матери в счет своего пропитания. А остальное тратила на сундук с приданым, куда входило все, что может понадобиться в замужестве, о котором она мечтала. В шестнадцать, после многих лет запуганности и недоедания, жизнь, казалось, наконец налаживалась.

Однажды в обеденный перерыв, на который пошла с подружками, мама заметила юношу, который «по всему видно» был из Хобарта – в Берни столичный гость был редкостью. Звали его Джон Брайерли. Потом он расспрашивал девчонок об их подруге Сью, и вскоре уже позвонил ей, пригласив на свидание.

Загорелый блондин двадцати четырех лет оказался хорош собой, обходителен, прост в общении, а еще великолепно держался на доске. Отец его был англичанином, работал пилотом британских авиалиний, но после пятидесяти вышел на пенсию и перевез семью в Австралию, где климат потеплее. Поначалу Джон, тогда еще подросток, был не в восторге от идеи переезда, но стоило ему оказаться на австралийском солнышке и распробовать жизнь серфингиста, как он и думать про Англию забыл. С тех пор он туда и не возвращался.

До встречи с папой мама не спешила заводить отношения – насмотрелась на отца. Только когда старшая из сестер, Мэри, встретила будущего мужа, мама поняла, что мужчина может вести себя достойно и уважительно и не каждый бьет жену и детей. Это помогло ей поверить, что на некоторых можно положиться.

В 1971 году, через год после встречи, отца могли повысить по службе, но тогда бы пришлось переехать на континент. Он не решился бросить маму на Тасмании и вместо этого сделал ей предложение.

Они поженились в субботу, переехали в маленькую квартирку в Хобарте, а уже с понедельника мама вышла на работу в местную аптеку. Отец будто явился к ней на белом коне, подхватил в седло, и вот они уже поженились и зажили долго и счастливо. Оба много работали и откладывали, но купили участок земли в прибрежном Транмире и начали строиться. В 1975 году мама праздновала свой двадцать первый день рождения в собственном доме.

Хотя она и вырвалась из Берни, дела семьи шли все хуже, и это ее сильно тревожило. Ее отец, Юзеф, дважды признавался банкротом. Во второй раз дело оказалось в налоге в размере 500 долларов, который тот отказывался уплатить. Юзефа отправили в каталажку Берни и собирались держать до тех пор, пока он не погасит долг. Мама и остальные члены семьи тогда не знали, что в доме припрятаны тысячи долларов, которых бы с лихвой хватило на залог, скажи он о них.

Дальше все пошло по наклонной. Назначенный судом финансовый инспектор распродал имущество за бесценок, чтобы покрыть несколько тысяч просроченного налога и наложенный судом штраф, а потом сам подал в суд для взыскания еще большей суммы, чем предполагал его гонорар. К старым долгам семьи добавился новый перед инспектором. Когда маме было около тридцати, Юзефа перевели в тюрьму Хобарта, где ко всему прочему у него, очевидно, началась белая горячка. И, когда он уже стал бросаться на людей, Юзефа перевели в тюрьму для душевнобольных.

А там он встретил ростовщика, который за год захапал все его оставшееся состояние в счет процентов, пустив семью по миру. Спустя год Юлия наконец ушла от него. Юзеф из тюрьмы грозился ее убить, виня во всех бедах. Она переехала в квартиру, но там страдала от заболевания, вызванного токсичными выбросами находившейся неподалеку целлюлозной фабрики, до тех пор, пока мама – на тот момент уже сама мать двоих приемных детей – не перевезла ее к нам в Хобарт. Мы с Мантошем очень сблизились с бабушкой. Хотя Юзефа к тому времени уже выпустили, мама боялась, что он будет на нас дурно влиять, и мы так и не познакомились. Он умер, когда мне было двенадцать.

Превратности судьбы сделали маму волевой и решительной, изменили ее понимание мира. Первые годы их брака пришлись на время перемен для Австралии: к власти пришло правительство Уитлэма[5], и после пертурбаций шестидесятых социальный и политический портрет страны стал меняться. Хотя мама с папой не были хиппи в прямом смысле, они тоже были неравнодушны к витавшим в воздухе «альтернативным» идеям.

Людей особенно беспокоила перенаселенность, растущее негативное влияние миллиардов людей на мировую экологию. Их заботили и другие вопросы, в том числе война. Отцу повезло – его не отправили во Вьетнам. Благодаря прогрессивным взглядам мама пришла к мысли о том, что один из способов внести свою лепту – усыновить нуждающегося ребенка из развивающейся страны.

Пережитое в детстве убедило ее, что для семьи нет ничего особо сакрального именно в кровном родстве. Хотя маму растили в духе католичества, в котором рождение детей для женщины само собой разумеется, они с папой решили, что в мире и без того людей хватает, а миллионы малышей растут в ужасных условиях. И согласились, что семью необязательно строить, рожая собственных.

Когда-то с мамой произошел удивительный случай, который, по ее словам, и привел ее в итоге к этому необычному решению. Когда ей было лет двенадцать, из-за семейных неурядиц у нее случилось что-то вроде нервного срыва, во время которого произошло то, что она описывает не иначе как «видение». Ее будто током ударило. Она увидела рядом с собой смуглого ребенка, чувства настолько обострились, что она буквально ощущала тепло его кожи. Видение было настолько явственным, что она засомневалась, не сошла ли с ума и не призрака ли видела. Но со временем свыклась с тем, что видела, и стала воспринимать как дар, одной ей ведомый знак. Впервые за всю неспокойную жизнь счастье накрыло ее с головой, и она сохранила его в сердце.

И как молодая жена, нашедшая поддержку у мужа, она могла воплотить видение в жизнь. Так что, хотя родители могли завести родных детей, они договорились, что усыновят детей из бедных стран, дадут им кров и любящую семью, в которых те нуждались. Папа признавал, что инициатором усыновления была мама. Мама даже говорит, что была настроена настолько решительно, что не приди они к согласию, может, тут бы и браку конец. Но папа был только рад, а раз приняв решение, они уже ни капли в нем не сомневались.

Хотя поводов передумать было предостаточно. Едва начав собирать документы, они зашли в тупик: по законам штата Тасмания того времени, право на усыновление имели только бесплодные пары. И ничего не поделаешь. Родители все равно не отступились от своего решения помогать: вместо этого брали кураторство над детьми из других стран (они и сейчас не бросили это делать) и получали удовольствие от добровольной бездетности – ужинали в ресторанах, ходили в море, каждый год ездили в отпуск. Никакие часики в их случае не тикали – ни биологические, ни законодательные. Последние подразумевали, что разница в возрасте между младшим из родителей и ребенком не могла быть более сорока лет, чтобы детей не усыновляли пожилые пары, которым со временем станет трудно о них заботиться, но родители и не планировали брать ребенка какого-то определенного возраста.

Так прошло шестнадцать лет. И вот однажды мама встретила на улице очаровательную девочку-негритянку Мари, удочеренную местной семьей, в которой уже был родной сын. Мама поняла, что закон, разрешающий усыновление только бесплодным парам, изменен. Она почувствовала, как по коже бегут мурашки: ее охватило странное чувство, будто эта девочка могла оказаться ребенком из видения, случившегося с ней в двенадцать. Этот случай сподвиг маму снова разузнать про усыновление, и к ее радости выяснилось, что они действительно могут взять ребенка из-за границы. Хотя в их собственной жизни все уже подчинялось определенному ритму, родители без промедления взялись за дело.

После множества собеседований, сбора вороха бумаг и всех полицейских проверок им дали разрешение. Оставалось выбрать страну, куда посылать запрос. От приемных родителей штата Виктория они узнали, что ИОПУ в Калькутте специализируется как раз на гуманитарных вопросах и быстрее других пристраивает нуждающихся детей в новые семьи. Маму всегда привлекала Индия, и она имела некоторое представление о том, в каких условиях там жили многие люди: в 1987 году население Австралии составляло 17 миллионов, а в Индии за тот же год от голода и болезней умерли 14 миллионов детей возрастом до десяти лет. Понятно, что усыновление одного ребенка – лишь капля в море, но они могли сделать хотя бы это. И тем полностью изменить жизнь того самого ребенка. Выбор пал на Индию.

Некоторые приемные родители по десять лет ищут ребенка, подходящего под их условия: некоторые хотят растить с младенчества, только девочку, только мальчика, только определенного возраста. Мои же родители чувствовали веление сердца оказать помощь любому, кто в ней нуждался, а не выбирать кого-то на свое усмотрение. Так что они заявили, что хотят просто «ребенка».

Девиз ИОПУ, которым руководила чудесная миссис Сародж Суд, был таким: «Где-то ждет ребенок. Где-то ждет семья. Мы в ИОПУ поможем им найти друг друга». И в нашем случае все именно так и произошло. Всего через несколько недель после подачи заявки родителям позвонили и сообщили, что им нашли ребенка по имени Сару, но он не помнит фамилии и мало что может сказать о семье. По словам мамы, как только им показали мою фотографию, которую в ИОПУ сделали для судебного дела, они сразу почувствовали, что я их сын.

Узнав новости, мама испытала не только радость, но и облегчение: где-то глубоко в душе она всегда знала, что видение в двенадцать лет предрекало ей такую судьбу – усыновить ребенка. Как будто сама судьба на шестнадцать лет отложила для них претворение решения в жизнь: я тоже должен был пройти свой путь и ждать их. А потом все завертелось. Всего семь месяцев прошло с того момента, как они подали документы, и каких-то три – со дня получения разрешения до моего приезда.

Мама считает, что австралийцам почаще бы стоило задумываться о том, что они могут помогать детям, попавшим в трудные жизненные обстоятельства, усыновляя или беря их на попечительство. Она тяжело перенесла стресс из-за бюрократических проволочек, задержавших усыновление Мантоша, – из-за него она тяжело заболела. Мама считает, что законы об иностранном усыновлении, отличающиеся в Австралии от штата к штату, надо заменить упрощенным федеральным законом. Она критикует правительство, которое все настолько усложнило, и считает, что без таких препон больше семей бы решались на этот шаг.

Мамина история помогает мне осознать, какая удача мне улыбнулась, буквально благословение. Трудное детство закалило ее характер, свой опыт она обратила во благо. Надеюсь, получится и у меня, уверен, так думает и Мантош. Понимая, что значит несчастливое детство, она стала лучшей мамой для своих приемных детей, а теперь стала примером и для нас, взрослых. Я люблю ее за то, какой она человек, но больше всего уважаю за путь, которому она следовала по жизни, и за решения, которые они с папой принимали. Безусловно, я всегда буду безмерно благодарен обоим родителям за жизнь, которую они мне подарили.

Взросление

В то время, когда я уже ходил в старшие классы, карта Индии все еще висела над моей кроватью, но я ее почти не замечал среди плакатов «Ред Хот Чили Пепперс». Я вырос австралийцем – гордым жителем Тасмании.

Конечно, я не забыл о своем прошлом и не перестал думать о родной индийской семье. Я все так же старался не упустить ничего из детских воспоминаний, мысленно к ним возвращался, пересказывая всю историю самому себе. Молился, чтобы мама в Индии была жива и здорова. Иногда я лежал в постели, представляя улицы родного городка, как иду по ним к родному дому, открываю дверь и смотрю, как спят Шекила и мама. Мысленно переносясь туда, слал им весточку, что со мной все хорошо, им не надо за меня волноваться. Почти что медитировал. Но эти воспоминания отошли на задний план, не занимая повседневные мысли. Меня, как и всякого ребенка, больше занимали подростковые дела.

В средней школе по сравнению с начальной ребят из других стран стало намного больше, особенно греков, но еще китайцев и других индийцев, так что больше никакой разницы не чувствовалось. У меня появились настоящие друзья, я стал гитаристом в школьной рок-группе и продолжал с удовольствием заниматься спортом, больше всего любил футбол, плавание и легкую атлетику. А поскольку старшая школа была у нас небольшой, Мантош тоже сумел влиться.

Я, правда, оставался одиночкой и ходил сам по себе. Годам к четырнадцати мы с друзьями стали бегать на местный пирс отрываться и тайком покупать выпивку. Вскоре у меня и девушка появилась. Не сказать, что я был особенно избалованным, но все больше отбивался от рук. Легко было бы списать этот период моего взросления на отголосок пережитого в детстве и усыновления, но вообще-то я думаю, что просто вел себя как обычный бунтующий подросток.

Я и раньше книжным червем не был, но теперь оценки поползли вниз – о школе я думал все меньше из-за друзей и спорта. И как-то терпение родителей лопнуло. Мама с папой были людьми стойкими и трудолюбивыми, вот они и решили, что что-то я часто стал бить баклуши. Мне поставили условие: либо получаю только обязательное среднее образование и иду работать (Мантош потом так и поступил), либо корплю над книгами и поступаю в университет, либо иду в армию.

Подействовало отрезвляюще. Вариант с армией меня пугал, впрочем, на то и был расчет. Жизнь по распорядку слишком явно напоминала мне о детских домах, а их я хотел оставить в прошлом. С другой стороны, было и кое-что хорошее в этом предложении: я вспомнил, как горел желанием учиться, когда жил в Индии. Мне выпал шанс жить, как я и мечтать не мог, и я ценил его, но не использовал весь потенциал.

Неплохой оказался стимул взяться за ум: с того дня я стал прилежным учеником, после уроков пулей несся домой садиться за уроки, подтянул оценки и по некоторым предметам даже выбился в отличники. После окончания школы пошел на три года в колледж получать диплом бухгалтера с прицелом на поступление в университет. И стал подрабатывать в отеле.

Тот разговор стал для меня будто ведром ледяной воды, и с тех пор родители ни разу не давили на меня с выбором жизненного пути, никогда не давали понять, что я обязан им чем-то за усыновление. Пока я справлялся сам, они лишь поддерживали мои решения.

Конечно, им было бы приятно, если бы я получил высшее образование, но в университет я так и не пошел, потому как понял, что куда больше счетоводства меня привлекает заработок и возможность общения в сфере гостеприимства. Несколько лет я совмещал приятное с полезным: работал в барах, клубах и ресторанах Хобарта – хорошее было времечко! – жонглировал бутылками, как Том Круз в фильме «Коктейль», занимался организацией концертов в клубах. Но я видел, что приятели втягиваются в этот бизнес, а отдачи нет, и понимал, что хочу большего. Я решил получить образование в полюбившейся сфере, потому как надеялся, что смогу тогда получать должности повыше. Мне удалось выбить стипендию на обучение в Австралийской международной школе гостиничного бизнеса, и я поехал в Канберру. Там приняли во внимание мой опыт работы и сократили курс с трех лет до полутора.

Хотя в то время я еще жил с родителями, я почти все время пропадал на работе, учебе или у девушки, так что возможность переезда не так уж пугала. Думаю, родители были довольны, что я взял инициативу в свои руки. Так что нам всем казалось совершенно естественным, что я собрал чемоданы и переехал в Канберру.

Как показало время, это было лучшим решением. Именно в Канберре я снова стал часто думать об Индии и том, как бы найти дом своего детства.

Переступив порог общежития канберрского колледжа в 2007 году, я быстро понял, что здесь множество студентов-иностранцев, причем в основном из Индии. Большинство приехали из Дели, Мумбаи и Калькутты. В старшей школе я познакомился с несколькими соотечественниками, но они, как и я, выросли в Австралии. А эти люди – совсем другое дело. Со мной они говорили по-английски, а между собой – на хинди, которого я уже много лет не слышал. Почти забыл родной язык, в школе выходцы из Индии тоже говорили только на английском, так что поначалу я испытал что-то вроде культурного шока наоборот. В компании иностранцев я впервые как бы перестал быть индийцем, был уже не пришельцем, а австралийцем среди индийцев.

Меня к ним тянуло просто потому, что они приехали с моей родины, некоторые – из того самого города, где я потерялся. Они ходили по тем же улицам, ездили на тех же поездах. К моему любопытству отнеслись благосклонно и приняли в компанию. Именно с этими людьми я в возрасте двадцати шести впервые стал понимать, что значит быть индийцем. Не в политическом смысле, не изучая Индию по книгам или окружая себя памятными вещицами, чем наивно, но искренне родители пытались мне помочь почувствовать себя дома. Мне просто стало комфортно жить в окружении и культуре индийских студентов. Мы вместе ели индийскую кухню, ходили в клубы, ездили в соседние городки или собирались у кого-нибудь смотреть кино на хинди с национальным колоритом – те замечательные болливудские картины, в которых понамешаны и приключения, и любовь, и комедия, и драма. В этом не было никакой наигранности и натужности, все происходило само собой. У людей, с которыми я общался, за плечами не было агентств по усыновлению и травм. Обычные люди, которым выпало родиться в Индии. Мне помогали немного вспомнить родной язык, а еще я заметил некоторые изменения, происходившие в стремительно развивающейся Индии.

Я в свою очередь рассказывал им о себе. Совсем иначе было говорить о моих злоключениях на большущем вокзале, который мои собеседники знали как вокзал Хаоры, а реку рядом – как Хугли. Те, кто сами жили в Калькутте, кто примерно представлял, какую жизнь я вел, были особенно поражены. Думаю, их особенно изумляло, что человек с таким прошлым учится сейчас с ними в одном колледже в Канберре.

Эти беседы имели два следствия. Во-первых, я снова посмотрел в глаза прошлому, которое, казалось, осталось далеко позади. Хотя я всегда дорожил воспоминаниями, регулярно возвращаясь к ним мысленно, вслух я не говорил о них долгое время. Раньше я доверялся случайным людям, чаще девушкам, но очень немногим – не потому что стыдился или хотел сохранить тайну, а просто не считал это теперь важным. Каждый раз, когда я кому-то рассказывал, на меня сыпалось множество вопросов, надо было на них отвечать, и отношение ко мне менялось намного больше, чем история того стоила, из просто Сару я превращался в «Сару, который бродяжничал на улицах Калькутты», но я-то хотел быть обычным парнем. Теперь же я говорил с людьми, которые знали места, о которых шла речь, а это совсем другое дело. Уверен, их отношение ко мне тоже менялось, но обычно в сторону большего понимания, а не отдаления. Говорить о прошлом – значило возвращать его на передний план сознания. Разговоры с другими австралийцами были несколько абстрактными, я будто сказку рассказывал, хотя они мне искренне сочувствовали и пытались представить, каково мне приходилось. Теперь же мы говорили предметно, ведь люди воочию видели места, о которых шла речь.

Во-вторых, такие беседы с людьми родом из Индии привносили элемент детектива. Им самим хотелось понять, где мой родной город, и они забрасывали меня вопросами о том, что я помнил. По их взгляду я впервые со времен вокзала Хаоры понял, что город можно попробовать отыскать. В моем окружении собрались люди, которые хорошо знали страну, – взрослые, в которых, потерявшись, я так нуждался. Может, они смогут помочь теперь.

И я стал пытать удачу, выкладывая друзьям скудные подсказки. Впервые за долгие, долгие годы я воскрешал в памяти представления о географии неграмотного пятилетнего ребенка. В первую очередь был Гинестлей – так мог называться мой городок, но еще это могла быть какая-то местность или даже улица. А еще в окрестностях была станция с названием что-то вроде «Берампур», откуда я в одиночку уехал на поезде.

Я напоминал друзьям, что власти Калькутты тоже в свое время пытались найти мою семью по обрывкам воспоминаний, но ничего не вышло. Однако друзья считали, что для начала и это неплохо. Конечно, я не мог с уверенностью сказать, сколько был заперт в поезде, но не сомневался, что сел на него ночью, а в Калькутту приехал на следующий день еще до полудня – тогда точно был день. Хотя самые страшные моменты моих скитаний по улицам, казалось, в малейших подробностях врезались мне в память, во время первого серьезного потрясения, когда я остался в поезде один и не мог выбраться, понимая, что меня увозят от дома и поделать ничего нельзя, я так ошалел, что помню те часы лишь урывками. Но мне всегда представлялось, что ехал я часов двенадцать-четырнадцать.

Одна из моих подруг по имени Амрин пообещала спросить у отца, который работал на железной дороге в Нью-Дели, не знает ли он места, о которых я говорю, примерно в полудне пути от Калькутты. Меня разбирало любопытство, я весь извелся – с тех пор как бегал по платформам двадцать лет назад, я еще никогда не был так близок к тому, чтобы дождаться помощи.

Ответ пришел через неделю: ни про какой Гинестлей отец не слышал, зато у Калькутты есть пригород, называющийся Брахмапур, еще в том же восточном штате Западная Бенгалия, но подальше, есть город под названием Бахрампур, он же Бахарампур, и, наконец, в штате Орисса, к югу по восточному побережью, находится город, официально называемый Берхампур, но также распространено название Брахмапур. Первый городок – сейчас он уже стал районом Калькутты – был явно не тем, что нужно. Хотя странно, что никто из людей на вокзале Хаоры не подумал, что мне как раз туда и нужно. Может, произносил неправильно. А может, никто меня и не дослушивал.

Второй и третий вариант тоже были маловероятны. Все-таки, думал я, недостаточно они далеко от Калькутты для той долгой поездки, хотя, возможно, меня везли кружным путем. Город в Ориссе расположен в десятке километров от восточного побережья, а океан я впервые увидел во время перелета в Австралию. Однажды мы отправились из моего родного города на незабываемую вылазку – любоваться закатом солнца над озером неподалеку. А от вида открытого моря под самолетом у меня дух захватило. Мог ли я расти так близко к побережью и не догадываться об этом? С одной стороны, друзья считали, что по внешности я похож на выходца из Западной Бенгалии. Это напомнило о маминых рассказах о моем детстве в Хобарте: как-то мы встретили пожилых индийцев, и они тоже считали, что я, должно быть, откуда-то с востока. Мог ли я вспоминать поездку на поезде ошибочно? Может, время и расстояние казались вечностью лишь напуганному пятилетнему ребенку? Понемногу стали закрадываться сомнения.

* * *

Помимо помощи друзей я стал использовать для поиска информации Интернет. Он появился у нас дома, когда я еще ходил в старшие классы, но тогда он еще совсем не был похож на тот, к которому мы привыкли сегодня. Намного медленнее, особенно в те времена, когда еще не было широкополосного доступа, а подключались через телефонный модем. То, что мы сегодня называем Интернетом, тогда еще только зарождалось как «Сеть» – я тогда школу заканчивал. Ко времени, когда пошел в колледж, «Википедия» и ей подобные сайты были еще в зачаточном состоянии. Сегодня сложно представить, что можно не найти информацию по какой-то вообще существующей теме, какой бы узкой она ни была, но еще недавно Интернет был уделом ученых и компьютерщиков.

Социальные сети еще тоже не появились, и тогда написать незнакомому человеку было не так просто и естественно. Электронная почта считалась способом более формального общения, общаться с кем-то анонимно было не принято. А учитывая, что я не особенно задумывался о своем индийском прошлом, мне просто не приходило в голову использовать это сравнительно новое изобретение для поисков.

В колледже у меня появилась не только поддержка друзей, но и круглосуточный доступ в Интернет, а еще собственный компьютер в комнате общежития. И я стал искать хоть какую-нибудь информацию о Гинестлее, пробуя разные его написания, но толку не было, во всяком случае яснее мне ничего не стало. С «Берампуром» вышло не лучше: вариаций полно, а толку – пшик.

Если в отношении топонимов и длительности путешествия я и мог усомниться в собственных воспоминаниях, то в том, что касалось воспоминаний о семье, городе и улицах, по которым ходил ребенком, – нет. Я мог закрыть глаза и как наяву представить станцию в Берампуре, с которой вскарабкался в поезд: расположение платформы, большой пешеходный мост на одном из ее концов, возвышающуюся неподалеку водонапорную башню. Я знал, что, если бы увидел любое из тех мест, о которых говорят друзья или которые находил в Интернете, или как-то увидел то, что, по мнению других, могло бы быть моим родным городом, я сразу бы понял, он это или нет. Но по одним названиям разве что скажешь?

Карты не помогали. Я знал, что где-то среди всех этих названий и железнодорожных путей был мой дом, надо только знать, куда смотреть. Но все карты, которые были в моем распоряжении, были недостаточно подробны, чтобы отмечать на них деревни, не говоря уже о районах и подробных схемах улиц, которые требовались на самом деле. Мне ничего не оставалось, кроме как искать похожие названия – я старался прошерстить все подходящие области, исходя из их удаленности от Калькутты и моего внешнего вида. Но даже когда находил название, похожее на Берампур или Гинестлей, невозможно было поверить, оно ли мне нужно. Это место или нет? Кто знает? Разве можно было понять, там ли наш полуразваленный домишко и нужная железнодорожная станция? Какое-то время я даже раздумывал над идеей самому полететь в Западную Бенгалию и поискать на месте, но быстро выкинул ее из головы. Сколько же можно пробираться сквозь страну в поисках чего-то похожего? Территория же огромная. С таким же успехом можно было садиться на случайные поезда на вокзале Хаоры.

А потом я узнал о карте, которая позволила бы мне безопасно ходить по городам и весям, не вставая со стула, – «Гугл – Планета Земля».

Многие, наверное, помнят, как впервые использовали эту программу. Она представляла собой спутниковый снимок, так что пользователь как бы смотрел на мир сверху и летел над нею, как космонавт. Можно было просматривать целые континенты, страны и города, а можно вбить название и приблизить интересующие точки, воссозданные во всех подробностях, будь то Эйфелева башня, место, где до трагедии 11 сентября стоял Центр международной торговли в Нью-Йорке, или собственный дом. В общем-то, как раз это все обычно и делают в первую очередь – приближают место, где живут, и смотрят, как оно выглядит сверху, представляя себя птичкой или богом. Когда я узнал, на что способна программа, у меня сердце забилось чаще. Неужели я смогу посмотреть на дом своего детства, если пойму, где искать? «Гугл – Планета Земля» будто для меня и была создана, отличный инструмент! Я сел за компьютер и приступил к поискам.

Поскольку никто и слыхом не слыхивал о Гинестлее, я считал, название Берампур – более весомая зацепка. И если найти его, родной город легко будет проследить по железнодорожной ветке. Так что я принялся искать места, созвучные Берампуру, и результатов ожидаемо выдалось множество. По всей Индии нашлось множество похожих названий, некоторые повторялись. Брахмапур, Бахарампур, Берхампур, Бахрампур, Бирампур, Бурумпур, Бурхампур, Брахмпур… им числа не было.

Я рассудил, что стоит начать с двух мест, которые предложил отец Амрин, – в Западной Бенгалии и Ориссе. Медленно, но верно на экране появлялись снимки каждого из городов, программа работала как раз так, как я и рассчитывал. С ее помощью можно было просматривать пейзажи, сравнивая с теми, что я помнил, и, если повезет, найти нужное место так же, как если бы я сам там был или летел бы на воздушном шаре, хотя, глядя сверху, еще надо было исхитриться, чтобы понять, а как это выглядит с улицы. В западнобенгальском Бахрампуре нашлись даже две станции, но ни у одной – пешеходного моста, который я отчетливо помнил, а в округе не было городков с названием, похожим на Гинестлей. Одна из веток пролегала мимо нескольких крупных озер, которые я бы наверняка замечал из поезда, но ничего подобного не видел. Да и вообще, местность вокруг города явно не походила на нужную – там, где я бывал, возвышалась гряда холмов, которые огибал поезд. И еще здесь все было слишком зеленым и цветущим. Район, в котором я рос, весь был изрезан на поля, окружавшие пыльные города. Разумеется, следовало учитывать изменения, которые могли произойти за столько лет, – может, сюда провели новые ирригационные каналы и район зазеленел. Но другие нестыковки позволяли отбросить этот вариант.

Брахмапур, что в штате Орисса, казался регионом посуше, но на местном вокзале длинные крытые перроны тянулись по обеим сторонам путей, тогда как нужная мне станция была устроена проще. Водонапорной башни тоже не было видно, зато вокруг во множестве высились силосные, а их бы я запомнил. И тоже в округе не было никаких Гинестлеев. Увидев на карте, насколько близок город к морю, я уверился, что точно бы о нем знал. То, что оба варианта не подходят, – не повод опускать руки. Было же еще столько других! Правда, и разочарование чувствовалось. Я стал задумываться о том, сколько могло измениться за время моего отсутствия. Станции могли подновить или перестроить, прокладывались новые дороги, города росли. Если многое изменилось, непросто будет узнать ту самую станцию.

Новый инструмент открывал новые горизонты, но из-за этого и задача становилась неподъемной. Точных названий я не знал, непонятно было, что указывать в строке поиска. И даже если мне удалось бы найти нужный район, не факт, что я узнал бы его сверху. Разве можно быть в чем-то уверенным? К тому же скорость Интернета и мощность компьютеров в те времена оставляли желать лучшего. «Гугл – Планета Земля» была отличной программой, но крайне громоздкой, и на исследование с ее помощью больших территорий требовалось много времени.

Если все время тратить на поиски в программе, это рано или поздно скажется на учебе. И когда первый восторг прошел, я понял, что занят не тем делом и не стоит терять голову. Следующие несколько месяцев я время от времени изучал карту понемногу, в основном сосредоточившись на северо-восточных районах вокруг Калькутты. Но ничего знакомого не нашел.

Со временем друзья даже привыкли к моим регулярным заверениям, что поиски я бросил, и каждый раз я к ним возвращался. Часть моих прежних помощников разъехалась по домам, часть самоустранилась, когда им показалось, что не так уж меня это гнетет, как думалось вначале.

В результате я и сам пустил все на самотек. Задача превращалась в умозрительную. Не похоже было, что я хоть чуточку продвинулся, – будто искал иголку в стоге сена, и нужного количества времени уделить не мог. Я продолжал учиться, а это забирало львиную долю моего внимания. Не мог же я, как рак-отшельник, засесть в комнате до скончания времен. Некоторые даже из лучших побуждений предостерегали меня: так и свихнуться недолго. Все же я вырос австралийцем в любящей семье. После всех перипетий судьба подарила мне сытую жизнь – может, пора уже оставить прошлое позади и двигаться дальше.

Сейчас я понимаю, что в некотором роде беспокоился за сохранность своих воспоминаний и бережно их лелеял – я жил с ними так долго и так к ним прикипел, что ревностно охранял и их, и крупицу надежды, которую они давали. Если продолжу поиски и меня постигнет неудача, не будет ли это значить, что пора и правда подвести черту и жить дальше? Если не найду ниточку к семье и дому, как мне продолжать вспоминать о них? Вернуться с пустыми руками к тому, с чего начал, – значило разрушить то немногое, что имею.

Немного подостыв, в 2009 году я закончил учебу и вернулся в Хобарт. Диплом был у меня в кармане, но всего за несколько недель я осознал, что растерял интерес к гостиничному делу. Червячок сомнения начал точить меня еще в Канберре, но надо же было наконец завершить образование.

Каждый человек, вступая во взрослую жизнь, задумывается, как распорядиться ею дальше. И для этого нужны не только возможности, но и понимание, что для него первостепенно. Неудивительно, что для меня на первом месте оказалась семья. Возможно, понимание этого укрепила временная разлука. И мой вновь вспыхнувший интерес к прошлому подтолкнул меня пересмотреть отношения с семьей в Хобарте. Мне пришло в голову, что семейный бизнес Брайерли мог бы помочь мне связать воедино разные стороны моей жизни, и я был очень рад, когда родители предложение одобрили.

У родителей есть собственное дело, управляет которым папа: они продают промышленные рукава и шланги, переходники, клапаны и насосы. Примечательно, что по совпадению отец начал бизнес как раз в тот день, когда я прилетел из Индии, – он оставил дедушку дежурить на телефоне в еще пахнущем побелкой офисе, а сам отправился с мамой в Мельбурн встречать меня.

Начать работать в компании значило проводить целые дни бок о бок с папой, и я быстро уверился в правильности своего решения. Работать с ним было одно удовольствие. Думаю, часть его трудолюбия, добросовестности и целеустремленности передалась и мне. Он не давал мне сидеть без дела, и, думаю, это нас сблизило. Потом к нам присоединился Мантош, и теперь мы все работаем вместе.

А еще у меня начались новые отношения, и мы съехались с моей девушкой. Возвращение в Хобарт и все последующие события напомнили мне, что на поиске корней свет клином не сошелся. Понимаю, что кому-то это покажется странным. Приемные дети вне зависимости от того, знали ли они когда-нибудь биологических родителей, часто говорят о неотпускающем, грызущем изнутри чувстве неполноценности: без связи с родными или хотя бы понимания того, откуда они сами родом, всегда чего-то не хватает. Со мной такого не было. Я никогда не забывал свою индийскую маму и семью – и никогда не забуду – но то, что мы разлучены, не мешало мне вести полноценную, счастливую жизнь. Из-за необходимости выживать я быстро усвоил: надо хвататься за возможности, которые выпадают – если они выпадают, – и смотреть вперед. В том числе с благодарностью принимать жизнь, которую мне посчастливилось прожить с родителями после усыновления. И потому я постарался снова сосредоточиться на том, что имею.

Поиски

Кому как не мне следовало знать, что жизнь часто преподносит сюрпризы. Но я редко оказываюсь к ним готов, и хотя я, возможно, лучше других умею приспосабливаться к новым условиям – переменам карьеры, места жительства и даже резким поворотам судьбы, – эмоциональные потрясения бьют по мне не меньше, чем по другим. Может, даже немного больнее.

Работать с отцом, постигать искусство продаж было здорово, этим я занимаюсь и по сей день. А вот жить вместе с девушкой оказалось совсем непросто, в итоге мы болезненно расстались. Хотя инициатором разрыва был я, я чувствовал глубокое опустошение и сожаление. Вернулся жить к родителям, а в душе долго не улегались страсти: неприятие, разочарование, обида, одиночество и стыд. Иногда на работе ничего не клеилось, я рассеянно допускал ошибки. Родители с тревогой думали, когда же я снова возьму себя в руки и стану тем жизнерадостным и увлеченным человеком, которым, как они считали, я вырос.

Мне многие годы везло с друзьями. Однажды я случайно встретил Байрона – парня, с которым раньше общался во времена работы в барах и ночных клубах. Разговорились, и он предложил мне на какое-то время переехать в свободную комнату его квартиры. Он за это время выучился на врача и ввел меня в новую компанию. Его участие и новые знакомства помогли мне взбодриться. Если на первом месте в моей жизни была семья, то друзья ей уступали не намного.

Байрон не был домоседом и любил хорошо провести время, и я стал иногда ходить с ним за компанию. Впрочем, сидеть дома в одиночестве мне тоже нравилось. Хотя хандра почти прошла, я продолжал думать о разрыве и пытался понять, как начать думать о себе как о цельной личности, а не половинке пары. И хотя я не считал, что пережитое в детстве как-то мешает или помогает мне в этом, честно говоря, я снова стал вспоминать жизнь в Индии.

Дома у Байрона был скоростной Интернет, а у меня – новый мощный ноутбук. Даже когда меня не тянуло непременно разузнать о своем прошлом, я никогда об этом не забывал и окончательно от идеи не отказывался. На новом жизненном этапе я ощущал более крепкую связь с родителями благодаря совместной работе, мне даже казалось, что я могу их в какой-то мере отблагодарить. И это придало душевных сил возобновить поиски. Да, терять было что: каждая неудача подтачивала мою уверенность в собственных воспоминаниях – но и приз был заманчивым. Я размышлял над тем, не увиливаю ли от поисков и не слишком ли самонадеян, считая, будто они ни за что не пошатнут мою уверенность в себе на всю оставшуюся жизнь. Но в конце концов, разве не пора взять верх над прошлыми неудачами, как когда-то над подростковыми метаниями? А если я все же каким-то чудом найду семью? Неужели я упущу шанс узнать, откуда я, и, возможно, даже найти маму?

Я для себя решил, что возобновление поисков – без фанатизма – будет шагом к выздоровлению духом. Может, прошлое поможет проложить дорожку в будущее.

Поначалу никакой одержимости не было.

Когда Байрона не было дома, я мог уделить пару часов изучению разных городов на «Б». Или порассматривать карту восточного побережья. На всякий случай даже проверил деревню Бирампур неподалеку от Дели в штате Уттар-Прадеш – это северо-центральный регион Индии. Но она была чересчур далеко от Калькутты, такое расстояние за плюс-минус двенадцать часов никак не проехать. И там даже станции не оказалось.

Вскоре я осознал всю бесполезность поисков по городам урывками, особенно если точно не знаешь, как они пишутся. Уж если и продолжать, нужен системный и методичный подход.

Снова прошелся по тому, что мне известно. Я жил в месте, где тесно сосуществуют мусульмане и индусы, а говорят на хинди. Но под такое описание подходит почти вся Индия. Стал вспоминать теплые звездные ночи, которые мы проводили на улице, – получается, можно хотя бы исключить более холодные северные районы. У моря я не жил, впрочем, мог жить недалеко от него. Не жил и в горах. В родном городе была железнодорожная станция – вся Индия пронизана железными дорогами, но не через каждую деревню и город они проходят.

Некоторые индийцы из колледжа считали, что по внешности я похож на человека из восточных регионов, может, Западной Бенгалии. Но я был не согласен: это штат на самом востоке Индии, граничащий с Бангладешем, он частично захватывает Гималаи, что уже не подходит, а еще включает часть дельты Ганга, так что регион слишком зеленый и плодородный по сравнению с моим домом. Но кому, как не этим людям, знать об Индии, глупо не доверять их суждениям.

Еще я думал, что могу вспомнить достаточно примет, по которым узнал бы родной городок, окажись я там, или если бы поиск хотя бы был сужен. Помнил мост через реку, на котором мы играли детьми, и близлежащую плотину, сдерживавшую речной поток. Я знал, как добраться от станции до дома, и знал планировку самой станции.

Еще мне казалось, я неплохо помнил другую станцию, ту, что на «Б», с которой и уехал на поезде. И хотя несколько раз бывал там с братьями, выходить за ее пределы мне не разрешали, так что о городе за стенами я ничего не знал. Единственное, что видел – небольшую круговую дорогу перед ней для разворота повозок и машин и саму дорогу к городу. И все же была еще пара приметных особенностей. Я помнил здание станции, двухпутку, по другую ее сторону стояла большая водонапорная башня. Еще над путями шел пешеходный мост. А перед самой остановкой поезд проезжал небольшой овраг.

Таким образом, я примерно представлял себе возможные регионы и примерные способы проверки Гинестлея и того города на «Б», если нападу на подходящие. Теперь нужен был метод поиска получше. Я понимал, что названия мест меня бы только отвлекали, во всяком случае, начинать надо было не с них. А потому я решил начать с конечной точки маршрута. Мне было известно, что железнодорожные пути связывали Калькутту с городом на «Б». Тогда логично предположить, что, если просмотреть все маршруты из Калькутты, в какой-то момент я натолкнусь на исходную точку. А там и родной город рядышком отыщется. Может, я даже сначала отыщу его, зависит от того, как идут пути. Но такая перспектива пугала: от калькуттского вокзала Хаоры, одного из самых крупных в стране, шло многомного линий, а мой поезд мог петлять по всей паутине. Вряд ли это был простой прямой маршрут.

Но пусть даже на пути в Хаору поезд менял направления и маршрут не был регулярным, все равно есть какой-то предел расстояния, которое он мог пройти. Я полагал, что провел в поезде где-то между двенадцатью и пятнадцатью часами. Провести небольшие расчеты – и можно будет отсечь слишком отдаленные районы.

И как я раньше об этом не подумал? Очевидно же. Может, просто цепенел от масштаба задачи, слишком зацикливался на неизвестных переменных, вместо того чтобы сосредоточиться на известных. Но когда до меня дошло, что ее можно превратить в обычное уравнение, над которым надо просто посидеть и подумать, что-то внутри щелкнуло. Если для решения всего-то нужны время и терпение, с помощью всевидящей программы «Гугл – Планета Земля», оно мне по плечу. Подойдя к задаче математически, а не эмоционально, я немедленно принялся ее решать.

В первую очередь стал определять зону поиска. С какой скоростью ходят индийские дизельные поезда и многое ли изменилось с восьмидесятых? Я решил, что с этим вопросом могли бы помочь индийские друзья по колледжу, особенно Амрин, чей отец работал на железной дороге. С ними-то я и связался. В целом, как я понял, скорость составляла 70–80 километров в час. Для начала уже неплохо. Считая, что в поезде я был заперт с учетом ночи от двенадцати до пятнадцать часов, я посчитал, сколько километров мог проехать за это время, – вышло около тысячи.

Значит, искомое место находится в тысяче километров по линии путей от вокзала Хаоры. В программе можно было отмерять расстояния, так что я очертил полукруг в радиусе тысячи километров от Калькутты и решил искать в его пределах. И теперь в зону поиска входила не только Западная Бенгалия, но и штаты Джаркханд, Чхаттисгарх, восточная половина центрального штата Мадхья-Прадеш, Бихар, в южной части – Орисса, на севере – треть Уттар-Прадеша и бо́льшая часть северо-восточных штатов Индии, огибающих Бангладеш. Я и раньше знал, что не из Бангладеша, потому как тогда бы я говорил на бенгали, а не хинди, но сейчас это окончательно подтвердилось, потому что, как я теперь узнал, железнодорожное сообщение между странами было налажено всего несколько лет назад.

Невообразимо большая территория площадью 962 300 квадратных километров, больше четверти всей Индии. На ней проживают 345 миллионов человек, и хотя я старался не отчаиваться, не мог не задаться вопросом: возможно ли найти среди них четырех человек, мою семью?

Хотя мои расчеты основывались на догадках, а потому были грубоваты, и даже после них территория для поиска была неимоверно большой, все равно я чувствовал, что продвинулся. Вместо того чтобы наугад рыться в соломе в поисках иголки, я мог разделить ее на небольшие охапки и отбрасывать, если ничего не найдется.

Конечно, железнодорожные пути в зоне поиска не протягивались прямо, подобно радиусам, они петляли, поворачивали, соединялись и расходились, так что в действительности к тому времени, как они достигали очерченной границы, их длина намного превышала тысячу километров. Так что поиски я решил начать от Калькутты – единственной точки путешествия, в которой точно был уверен.

Впервые я приблизил вокзал Хаоры, куда попал в пять лет, разглядел сверху ребристые крыши рядов ее серых платформ и расходящиеся пути, похожие на конец растрепавшейся веревки. То, что я собирался делать теперь, походило на более технологичную версию моих поисков на первой неделе, когда я запрыгивал в случайный поезд в надежде, что он привезет меня домой.

Я глубоко вдохнул, выбрал ниточку пути и стал прослеживать ее.

* * *

Быстрых результатов можно было не ждать. Даже со скоростным Интернетом ноутбуку нужно было время, чтобы загрузить изображение. Сначала возникали только пиксели, потом изображение местности становилось четче. Я искал взглядом знакомые ориентиры, особое внимание уделяя станциям, поскольку их помнил лучше всего.

Когда я первый раз уменьшил масштаб карты, чтобы понять, как далеко продвинулся вдоль пути, поразился, как мало успел за несколько часов изучения. Но от этого не расстроился и не потерял терпение, а испытал непоколебимую уверенность в том, что обязательно найду, что ищу, если буду последователен. Я продолжил, и от этого почувствовал глубокое удовлетворение. Вообще-то занятие оказалось затягивающим, и я уделял ему несколько вечеров в неделю. Прежде чем лечь спать, я отмечал, как далеко продвинулся по конкретному пути, и сохранял результат поиска, чтобы в следующий раз, как представится возможность, начать с той же точки.

Мне попадались товарные станции, надземные и подземные переходы, мосты и железнодорожные разъезды. Иногда я двигал картинку немного быстрее, но потом нервно возвращался и отсматривал участок заново, напоминая себе, что, если не буду методичен, не смогу быть уверенным, что посмотрел все. Расстояния между станциями я тоже проматывал, чтобы случайно не проглядеть какой полустанок. Тщательно следил за всем ходом пути, чтобы не упустить ничего, что попадалось. А когда достигал пределов очерченного круга, возвращался к предыдущей стрелке и продолжал двигаться уже в другом направлении.

Помню, однажды вечером, двигаясь по ветке на север, я увидел, что она пересекает реку при въезде в город. У меня перехватило дыхание, я приблизил карту. Плотины было не видно, но, может, ее с тех пор снесли? Я скорее сдвинул карту курсором вбок. Похож пейзаж? Довольно зелено, но ведь и мой город окружало множество ферм. Я наблюдал за тем, как исчезают пиксели, делая картинку все четче. Городок маленький. Даже слишком. Но ребенку ведь все могло казаться больше… И высокий пешеходный мост над станцией есть! Так, а что за большие пустые пространства с точками вокруг города? Три озера, даже четыре или пять, и все в пределах этой деревни. Вдруг стало совершенно ясно, что это не то. Никто не будет сносить дома, чтобы выкопать озера. И, разумеется, у великого множества станций есть пешеходные мосты, многие города строят на реках, вокруг которых и кипит жизнь, и их пересекают поезда. Сколько еще раз я буду так дергаться, когда признаки случайно совпадут, а в итоге мне останутся лишь усталость, воспаленные глаза и осознание, что снова ошибся?

Так пролетели недели и даже месяцы, я регулярно часами проводил вечера за ноутбуком. Байрон следил за тем, чтобы хотя бы раз в два дня я проводил вечера в реальном мире, а то бы вовсе не вставал из-за компьютера. На первых порах я изучил окрестности Западной Бенгалии и Джаркханда, но ничего знакомого не нашел. Зато понял, что большую часть ближайших к Калькутте районов можно вычеркивать, – не правы были мои индийские друзья, я родился где-то далеко от нее.

А потом мне повезло встретить девушку, с которой у нас завязался роман, и поиски на какое-то время отошли на второй план. С Лизой все началось не слишком гладко, мы расставались и снова сходились, так что до того, как наши отношения стали стабильными и наладились (а мы и сейчас вместе), поиски в Интернете тоже шли от случая к случаю.

Я не знал, как новая девушка отнесется к тому, что парень тратит все свободное время, пялясь на карту на компьютере. Но Лиза понимала, насколько важен для меня поиск, поддерживала и проявляла терпение. Ее, как и всех, поразило мое прошлое, и она желала мне найти вожделенные ответы. Мы въехали в небольшую квартирку в 2010 году. Я считал, что провожу вечера за компьютером так же, как кто-то играет в компьютерные игры, рассматривал это как хобби. Но Лиза говорит, что даже тогда, хотя роман был в самом разгаре, я был одержим. Оглядываясь назад, понимаю, что она права.

Столько лет я хранил прошлое в мечтах и мыслях, а сейчас мог встретиться с ним наяву. Я решил для себя, что на этот раз не буду слушать ничьих «может, пора двигаться дальше» и «таким образом город в Индии найти просто невозможно». Лиза так никогда не говорила, и с ее поддержкой я еще решительнее шел к поставленной цели.

Я мало кому рассказывал о том, чем занимаюсь, даже родителям. Боялся, что они неправильно поймут: могли решить, что остервенение, с которым я ищу, говорит о том, что я был несчастен в той жизни, которую они мне подарили, или оттого, как меня воспитывали. И еще я не хотел, чтобы они считали, будто я зря трачу время. А потому, хотя поиски занимали все большую часть моей жизни, я держал мысли о них при себе. Работу у папы я заканчивал в пять, а уже к половине шестого возвращался домой к ноутбуку, медленно продвигаясь по путям и изучая города, через которые они пролегали. Так шли месяцы, поиски длились уже больше года. Но я был убежден, что пусть даже процесс займет годы и десятилетия, стог можно перерыть, рано или поздно иголка найдется, если проявить достаточно упорства.

Постепенно я исключал целые регионы Индии. Я проследил все железные дороги северо-восточных штатов, но ничего знакомого не нашел и был уверен, что Ориссу уже тоже можно вычеркивать. Решив проявить педантичность, сколько бы времени это ни заняло, я начал прослеживать пути за пределы изначального круга. К югу от Ориссы я исключил Андхра-Прадеш, протянувшийся еще на 500 километров вдоль побережья. Поиски по Джаркханду и Бихару тоже ничего не дали, так что я перешел к Уттар-Прадешу, решив, что изучу большую его часть. В сущности, я теперь ориентировался не на границу отмеренной зоны, а на штаты. Исключение одного штата за другим позволяло ставить видимые цели, и это меня подстегивало.

Если только по работе ничего не горело или еще что-то не требовало срочного внимания, я все вечера проводил за компьютером. Иногда, конечно, мы с Лизой куда-нибудь ходили, но как только возвращались домой, кидался к ноутбуку. Иногда я ловил на себе ее странный взгляд, как будто она думала, что я малость тронулся.

– Опять ты за свое! – упрекала она.

– Мне надо… прости, пожалуйста, – отвечал я.

Думаю, Лиза понимала, что мне надо просто дать утолить интерес. В то время я отдалился от нее. И, хотя Лиза имела полное право чувствовать, что я ею пренебрегаю, хотя отношения только начались, мы прошли это испытание. И, возможно, в какой-то степени ее участие в столь важном для меня этапе сблизило нас – это стало понятно, когда мы обсуждали его значимость для меня. Мне и самому было сложно признать ее вслух, в основном потому, что я пытался не давать воли своим надеждам, пытался сам себя убедить, что это занятное хобби, а не дело жизни. Из разговоров с Лизой иногда становилось ясно, насколько поиск для меня важен: я должен найти дом, чтобы поставить точку, понять свое прошлое и в результате, возможно, самого себя. Я надеялся, что смогу как-то воссоединиться со своей индийской семьей, чтобы они узнали, куда я пропал. Лиза меня понимала и не сердилась, хотя иногда ей и хотелось оторвать меня от экрана ради моего же блага.

Иногда Лиза признавалась, чего боялась больше всего: вдруг я найду заветное место и решу вернуться в Индию. Но что, если место окажется не тем или семьи там не окажется? Вернусь в Хобарт и начну сначала, снова засяду за компьютер как одержимый? Ответа у меня не было. Я запрещал себе думать о неудаче.

Наоборот, стал искать с еще большим запалом. Близился к концу 2010 год, мы купили новый модем, так что обновлять, приближать и отдалять изображение получалось еще быстрее. Но спешить все равно было нельзя – если поторопиться, я потом извелся бы от мыслей о том, что все пропустил. К тому же нельзя было подгонять воспоминания под то, что я видел на экране.

К началу 2011 года я больше занимался центральными областями Индии, Чхаттисгархом и Мадхья-Прадешем. Обследовал их несколько месяцев – дотошно, шаг за шагом.

Конечно, иногда я сам сомневался в разумности, даже нормальности того, что делаю. Ночь за ночью я из последних сил, одной только силой воли заставлял себя всматриваться в железнодорожные линии в поисках знакомого места, которое помнил с пяти лет. Работа была монотонной, скрупулезной, иногда у меня возникал чуть ли не приступ клаустрофобии, будто я попал в ловушку и смотрю на мир сквозь крошечное окошко, не могу скинуть цепи, так и брожу по замкнутому кругу мытарства родом из детства.

А потом, одной мартовской ночью, уже ближе к утру, я, будучи как раз в таком настроении, копнул глубоко в стог сена, и все изменилось.

Нашел

31 марта 2011 года я, как всегда, пришел с работы домой, схватил ноутбук, запустил программу и устроился на диване, сделав лишь короткий перерыв на ужин, когда домой вернулась Лиза. Я тогда изучал Западно-центральный регион, начал с того же места, где остановился, и стал прослеживать ветку у границы моей бывшей зоны поиска. Даже со скоростным Интернетом на загрузку требовалось время. Казалось, я целую вечность осматривал несколько станций, но, когда отдалил карту, как обычно, оказалось, что прошел мизерное расстояние. Местность выглядела несколько зеленее, чем мне помнился пыльный родной город, но я уже знал, что сельская местность в Индии очень неоднородна даже на небольших расстояниях. Через несколько часов я проследил путь до очередного узла и сделал перерыв – полазил в «Фейсбуке». Потом потер глаза, размял спину и вернулся к работе.

Прежде чем отдалить изображение, я без особой мысли подвинул карту, чтобы посмотреть, куда ведет от разъезда западная ветка, и смотрел, как пролетают холмы, леса и реки – безликая местность, которой конца не видно. Отвлекся на широкую реку, которая впадала, по-видимому, в большое, глубокое синее озеро под названием Нал-Дамаянти-Сагар, окруженное зеленью, на севере которого высились горы. Я немного полюбовался случайным открытием, не имевшим никакого отношения к моим поискам, – просто «прогулялся» туда, чтобы отвлечься. Да и время уже было совсем позднее, скоро уже надо было ложиться.

В этой части страны вроде бы вовсе не было железных дорог, наверное, поэтому я и чувствовал такое расслабление от ее созерцания. Но, заметив это, я почти бессознательно стал искать в округе станцию. Вокруг были рассеяны точки деревень и сел, и я недоумевал, как люди здесь передвигаются без поездов – наверное, редко куда-то выбираются. Еще дальше на запад – ничего! Местность стала ровнее, потянулись поля, и вот наконец показался маленький голубой значок, обозначающий остановку. Я так привык их выискивать, что даже испытал некоторое облегчение, в конце концов найдя его. Всего лишь полустанок, буквально пара зданий сбоку от довольно крупной железнодорожной ветки с несколькими путями. Вопреки обыкновению, я проследил взглядом за дорогой, идущей в юго-западном направлении. Вот уже и следующая станция, на этот раз побольше, платформа тоже только с одной стороны от путей, но часть города лежит по другую их сторону. Поэтому нужен и пешеходный мост, так, а это… это не водонапорная ли башня? Затаив дыхание, я увеличил карту. Да, точно, городская водонапорная башня по другую сторону от путей, неподалеку от пешеходного перехода, проложенного над путями. Я сдвинул карту в сторону города и обнаружил что-то невероятное – подъездная дорога, закругляющаяся в виде подковы, образовывала площадь прямо перед станцией. Кольцевая дорога, которую я видел с платформы. Неужели? Я отдалил изображение и понял, что пути пролегают на северо-западе весьма немаленького города. Я нажал на голубой значок, чтобы увидеть название, – станция называлась Бурханпур.

Сердце так и замерло. Бурханпур!

Город я не узнал, но я же там никогда и не был – не выходил за пределы платформы.

Я снова приблизил карту и еще раз осмотрел кольцевую дорогу, переход – их положение в точности совпадало с тем, что я помнил. Значит, чуть дальше по линии должен быть мой родной город, Гинестлей.

Почти с содроганием я потянул карту, чтобы проследить ветку на север. Когда увидел, что она пересекает овраг у самой границы городской застройки, сердце зашлось от возбуждения – я вспомнил, как мы с братьями ехали на поезде, и он, прежде чем остановиться на станции, проезжал по мосту как раз над таким оврагом.

Я стал передвигать карту еще нетерпеливее – на восток, потом на северо-восток, иногда приближал что-то. Отрезок длиной семьдесят километров занимали зеленеющие поля, лесистые холмы и ручьи. Потянулся кусок ровной иссохшей земли, на которой то и дело встречались заплаты облагороженных сельскохозяйственных угодий, вот случайная деревушка, потом мост через уже довольно широкую реку, и наконец, передо мной окраины города. За мостом, вниз по течению, уровень воды значительно падал из-за плотины. Если место правильное, то именно на этой реке я играл с братьями, и немного правее от моста должна быть бетонная плотина, уже побольше.

Вот же она, видна, как в ясный день, впрочем, это наверняка он и был, когда над ней пролетал спутник и фотографировал.

Я, наверное, вечность просидел перед монитором. Увиденное полностью совпадало с воспоминаниями. Я не мог собраться с мыслями, окаменел от переживаний и не мог решиться смотреть дальше.

Наконец заставил себя продолжить – медленно, с опаской. Пытался взять себя в руки, чтобы не поторопиться с выводами. Если я и правда впервые за двадцать четыре года смотрю на Гинестлей, то наверняка смогу вспомнить дорогу от реки к станции – всего-то подняться вверх. Я снова потянул курсор, медленно смещая карту, чтобы видеть тропку, которая плавно вилась вдоль речного притока: влево, вправо, мимо поля, под пешеходный мост и… к станции. Я нажал на голубой значок, на экране высветилось название: вокзал «Кхандва». Оно мне ни о чем не говорило.

Внутри все сжалось. Как же так? Столько всего совпало, начиная с самого Бурханпура, – это же точно тот самый город на «Б», который я пытался вспомнить. Но если это те самые мост и река, где же Гинестлей? Рано отчаиваться. Я столько времени ребенком крутился у нашего вокзала, что решил проверить, что помню: три платформы, соединяющий их крытый пешеходный мост, дорога под путями у северного конца. Я был уверен в своей правоте не только из-за наличия всех этих довольно расхожих ориентиров, но и в их положении относительно друг друга. Все сходилось. Еще я помнил большой фонтан в сквере у тоннеля, и стал искать его. Конечно, разглядеть точно было трудно, но мне показалось, я узнал его круглую форму в центре окруженной деревьями площадки.

Отсюда я знал дорогу домой. Не зря я раз за разом прокручивал ее в голове с самого детства, чтобы никогда не забыть. Я глазами проследил дорогу от фонтана: вниз по тоннелю, потом по улицам и переулкам, по которым носился мальчишкой, – этот путь я воображал, лежа ночами в кровати в Хобарте, представляя, как забегу домой и скажу маме, что жив и здоров. И прежде, чем сообразил, что мысленно прошел уже достаточно далеко, увидел на карте с детства знакомый район. Никаких сомнений.

Но никакого Гинестлея на карте так и не появилось. Странное чувство, которое потом еще год меня не отпускало, – часть меня знала, что я прав, но другую терзали сомнения. Я был уверен, что место нашел верное, но ведь все эти годы я не сомневался насчет названия «Гинестлей». «Кхандва» же никак во мне не отзывалась. Может, Гинестлей – район Кхандвы, пригород. Вполне правдоподобно. Я смотрел на лабиринт улочек, среди которых мы жили, и хотя изображение было не таким четким, как снимок, например, того места, где я жил в Хобарте, я не сомневался, что вижу прямоугольную крышу дома моего детства. Конечно, я никогда раньше не видел его сверху, но форма здания была той самой, да и место подходило. Какое-то время я в восторге еще рассматривал улицы, пытался все осознать, но сдерживаться уже не было мочи.

Я закричал Лизе:

– Я нашел свой дом! Иди, глянь!

И тут же понял, что ночь на дворе, а я провел за компьютером больше семи часов кряду, не считая перерыва на ужин.

Из-за угла показалась зевающая Лиза в пижаме. Она еще толком не проснулась, но даже в полусне видела, как я воодушевлен.

– Уверен?

– Это он, он! – В тот момент я был уверен. – Это мой город!

Восемь месяцев я посвящал себя поискам, а программу «Гугл – Планета Земля» установил больше пяти лет назад.

– Невероятно! Получилось, Сару! – Лиза улыбнулась и крепко меня обняла.

После бессонной ночи я пошел к папе на работу. Он-то ничего подобного не ожидал, и я понимал, что его придется убедить. Я мысленно репетировал, что скажу ему, пытаясь придать весомости своим словам, но в результате только и смог, что выдавить с серьезным лицом:

– Пап, думаю, я нашел свой город.

Он отвлекся от компьютера.

– Правда? По карте?

Я видел, что он еще сомневается.

– Уверен?

Естественная реакция на абсолютно невероятное открытие. Как так получилось? Неужели я вспомнил, где родился, спустя столько лет? Я ему рассказал, почему так убежден и как разыскал город. Отец не спешил отбрасывать сомнения, отчасти желая защитить меня от возможного разочарования. Предосторожность была понятна, но я хотел донести, что совершенно уверен, и пытался убедить его.

Сейчас я понимаю, что это было для меня так важно, потому что с этого начался бы мой путь в Индию. Конечно, Лиза всегда была в курсе моих поисков и надежд, но раз сказал отцу – значит, все уже по-настоящему, теперь придется предпринимать какие-то шаги. Я еще точно не знал, что дальше делать, но оттого, что поделился своим открытием, понял: это не конец, а только начало пути. С этого мгновения стало ясно, что это судьбоносный момент для всех нас, даже если в итоге он ни к чему не приведет.

Затем предстояло сказать маме. Она знала, что мне бы хотелось найти дом в Индии и я ищу зацепки в Интернете, но не знала, что я настолько погрузился в это занятие. Ее я боялся расстроить больше всего. Мама так искренне верила в идею усыновления и создания семьи, что я переживал, как она воспримет новости.

Так что в тот вечер мы собрались дома, все как иголках. Я со своей стороны с упоением показывал им снимки со спутника, благодаря которым убедился, что нашел свой дом. Мое ликование разделяли с осторожностью. Трудно было поверить, что я с высоты птичьего полета разглядел то, что искал, в одной из самых густонаселенных стран мира, ориентируясь лишь на воспоминания пяти лет. Во всяком случае, удивлению их не было предела. Я показал всем стены плотины на южной окраине Кхандвы, железнодорожные пути и тоннель под ними, по которому ходил на станцию, ровно так, как я описывал маме в детстве.

Думаю, про себя каждый думал, чем это открытие обернется для нас всех в будущем. Интересно, думали ли родители, что рано или поздно этот день настанет, боялись ли, что Индия поманит их сына и, возможно, заберет его у них?

Праздничный ужин прошел немного молчаливо, каждый обдумывал множество вопросов.

Вернувшись домой, я не находил себе места и сразу же взялся за компьютер. Может, я слишком поддался эмоциям – наверняка были еще способы подтвердить догадки. Я решил воспользоваться еще одним сайтом, который даже не рассматривал, когда только начинал поиск, – «Фейсбуком». По запросу «Кхандва» нашел группу «Кхандва – мой родной город». Отправил сообщение администратору группы:

«не может ли мне кто помочь, думаю, я из Кхандвы. я там не был и не видел ее 24 года. Просто хотел узнать, перед кинотеатром есть большой фонтан?»

Фонтан был самым приметным ориентиром, который приходил мне в голову. В парке, где он стоял, постоянно назначали встречи, и в круглой чаше фонтана в центре на плите сидел мудрец в позе лотоса. Никогда не знал, кого он подразумевает. Но кое-кто из городских монахов со сплетенными в дреды волосами (теперь я знаю, что таких монахов называют садху) купались в его прохладной воде, а всех остальных отгоняли. Помню, однажды я, удирая от них, напоролся ногой на колючую проволоку, когда мы с братьями все-таки залезли в фонтан в особенно жаркий день. Наверное, были способы получше установить истину – кто знает, что могли снести за столько лет? – но, зайдя так далеко, я просто не мог придумать, что делать дальше. Сейчас это кажется глупостью, но, думаю, я мечтал найти город с вывеской «Гинестлей» – вот и счастливый конец. Тогда бы я знал, что нашел дом. Но все пошло не по плану – этот город находился далеко за пределами изначально намеченной границы, и, при всем моем тщательном планировании и последовательном подходе, нашел я его случайно. Впрочем, как будто и ничего удивительного: вся моя жизнь – балансирование на грани, череда случайностей и чудесных поворотов судьбы.

Той ночью я снова почти не спал.

Оказалось, родители не зря не спешили радоваться. Проснувшись на следующий день, я первым делом открыл ноутбук и увидел, что от страницы сообщества Кхандвы на «Фейсбуке» пришел ответ на мой вопрос о фонтане:

«ну сложно сказать точно… рядом с кино есть сад но фонтан не то чтоб большой… кино закрыто много лет… попробуем прислать свежие фотки… надеемся вы еще что-нибудь вспомните…»

Я весь поник и проклинал себя за то, что поторопился и растрепал всем слишком рано. Что бы мне было не подождать ответа из самого города? Но я постарался успокоиться. Пусть это не то подтверждение, на которое я надеялся, но это и необязательно значит, что я ошибся. Я поблагодарил администратора и стал копаться в памяти. Сосредоточиться было трудно, в голове роились карты и воспоминания. Неужели принял желаемое за действительное? Зря потратил время?

Позже в тот же день, а может, на следующий, мама сказала, что посмотрела карту, которую мы вместе рисовали в ее тетради, когда мне было шесть, и расположение моста, реки и станции не совсем совпадало с тем, что я показывал ей на снимках. Но значило ли это, что я ошибся городом, или просто шестилетний ребенок не слишком точно воспроизвел местность на карте? Еще она принесла с собой карту из моей спальни – она бережно хранила все, что было связано с нашим с братом взрослением. Оказалось, и Бурханпур, и Кхандва на карте есть. Но были так далеко от Калькутты, что она сомневалась, что я мог проехать такое расстояние. Почти другой конец страны.

Больше всего меня поразило, что мой город был отмечен на карте, все это время висевшей у меня над столом, надо только было знать, куда смотреть. Сколько раз я видел эти названия, ничего не подозревая? Не помню, замечал ли я когда-нибудь в детстве Бурханпур среди нескольких созвучных названий на карте. Если бы заметил, я бы, наверное, просто его вычеркнул из списка, как слишком далекий от Калькутты город. И это был второй повод удивиться: город оказался намного дальше, чем я полагал возможным. Не слишком ли? Может, поезда ходили намного быстрее, чем я считал? Или я провел в поезде больше, чем думал?

Так прошли два беспокойных дня. Я разрывался между картами и воспоминаниями. То, в чем я всегда был уверен, теперь разбивалось о новые факты. Вдруг случилось то, чего я всегда боялся? Неужели поиски разрушат то, что, как мне казалось, я знал, и я останусь ни с чем? Мы с родителями и Лизой мало обсуждали находку, и я гадал, пытаются ли они тактично молчать или ждут, когда я представлю более весомые доказательства. А я все это время ждал второго письма от группы Кхандвы, пока наконец не догадался задать очевидный вопрос:

«Не знает ли кто, как называется район или пригород Кхандвы в верхней правой половине города? Думаю, начинается на «Г»… не знаю, как пишется, но что-то вроде «Гинеслей». Там с одной стороны жили мусульмане, а с другой индусы, но это было 24 года назад, сейчас, может, уже и не так».

Ответ пришел еще через день. Зато, когда пришел, я забыл, как дышать:

«Ганеш-Талай».

Очень близко, просто в детстве я неправильно выговаривал.

Окрыленный, я тут же позвонил родителям, чтобы сказать: все, теперь уже точно! Они, хотя все еще переживали, признали, что все действительно подтверждается. Я нашел Бурханпур и Кхандву, а теперь и самое важное – Ганеш-Талай, место, где жил и где все еще может жить моя индийская семья, гадая, что же случилось со мной.

В радостном угаре я даже не мог сообразить, что делать дальше. С одной стороны, я настолько был упоен успехом, что трудно было еще о чем-то думать. С другой, в глубине души было неспокойно, так что кроме родителей и Лизы я пока больше никому рассказывать не стал. А если ошибся? Поднял всех на уши по ошибке, а в итоге выставлю себя дураком? Я продолжал виртуально бродить по улицам Кхандвы, ища все новые и новые открытия и подтверждения, деревенея при мысли о том, какой может оказаться правда. Похоже было на тот случай, когда мы с Мантошем так перетрусили ехать в Индию. На меня напал страх, а страх выливался в сомнение.

С того самого момента, как нашел место, я старался не терять голову. Пытался убедить себя, что за столько лет вряд ли семья не переехала. Сколько же теперь маме лет… Сложно сказать точно, но в Индии ведь не самая большая продолжительность жизни, а она прожила непростую жизнь, полную тяжкого труда. А как моя сестра Шекила, жива-здорова? А Каллу? Что же приключилось с Гудду в ту ночь в Бурханпуре? Винил ли он себя в моем исчезновении? Узнает ли кто-то из них меня, если мы все же встретимся? А я их? Как вообще найти в Индии четырех человек, если знаешь только, где они жили четверть века назад? Невозможно, что и говорить.

Ум метался между надеждой и отчаянием, пытаясь примириться с новыми перспективами. Конечно, был только один способ расставить все точки над i. Я не узнаю, прав ли, пока сам не окажусь на месте. А там, говорил я себе, я буду рад просто снять обувь и постоять на той земле, вспоминая времена, когда гулял по этим улицам и тропкам.

Я знал, что родители будут переживать из-за моей поездки в Индию. Теперь я был намного старше, чем когда они сами хотели меня туда свозить, но это вовсе не значило, что те наши чувства, которые заставили их отменить поездку, не проснутся во мне сейчас. А если место не то, каково мне будет? Останусь и поищу нужное? Или махну рукой?

Какое-то время я изучал Кхандву и смотрел на нее с точки зрения взрослого, находящегося на другом конце света. Небольшой провинциальный город с населением менее четверти миллиона в преимущественно индусском штате Мадхья-Прадеш – тихое место, где в основном выращивают хлопок, пшеницу и соевые бобы, а еще здесь имелась крупная гидроэлектростанция. Моя семья была слишком бедной и полями не владела, так что для меня это стало новостью. Как и большинство индийских городов, Кхандва была очень древней, с целой плеядой индуистских святых покровителей и выросших здесь звезд Болливуда. Хотя туристическим центром она не была, здесь находилась важная железнодорожная развязка, где сходятся пути, идущие с востока на запад, от Калькутты к Мумбаи, и с севера на юг, от Дели к Гоа и Кочину. Вот почему вокзал Кхандвы намного больше станции Бурханпура, хотя города примерно одного размера.

Посмотрел несколько роликов о городе на «Ютьюбе», но ясности они не добавили. На некоторых кадрах были видны тоннель под станцией, как я понял, носивший название Тин-Пулия, и пешеходный мост, который продлили на все три платформы. Вроде похоже на дом.

Еще несколько недель я не решался затронуть с родителями вопрос о поездке в Индию. Все ходил вокруг да около, спросив в итоге, что бы они стали делать на моем месте. Они ответили просто: надо ехать. Кто бы не захотел убедиться? Лиза была согласна. И, конечно, всем хотелось поехать со мной.

Я от этого испытал облегчение и был тронут, но ехать решил один.

И стоял на своем по нескольким причинам. Во-первых, все еще переживал, что мог ошибиться: вдруг мы окажемся в какой-нибудь подворотне, и мне под взглядами родителей и Лизы придется признать, что я понятия не имею, где мы? Да и афишировать не хотелось – если такой десант белых высадится в Ганеш-Талае, вся округа сбежится смотреть, мало ли что может тогда случиться?

Вопрос, на самом деле, был непраздный. Я еще раньше подумал, что можно найти телефон местного отделения полиции или больницы и позвонить заранее, расспросить о семье, может, они записи какие найдут. Назову имена членов семьи, сделаю несколько запросов. Там же небольшое поселение, все друг друга знают. Но боялся, что молва моментально разнесется и тогда появятся проходимцы, которые своего не упустят. Наверняка найдется кто-нибудь, кто польстится на родство с парнем с Запада, зажиточного по сравнению с ними и щедрого сына, так что неудивительно, если на станции меня встретят несколько возможных «мам», готовых принять давно потерянного сына. К тому времени, как я туда доберусь, трудно будет найти настоящих родственников. А если приехать внезапно и по-тихому, смогу прошмыгнуть почти незаметно и сделать собственные выводы.

К тому же я не знал, чего ждать – даже опасных передряг в такой-то непредсказуемой стране, а тогда лучше волноваться только за себя и не переживать за безопасность других. А так я останусь наедине с фактами и самим собой.

Может, в действительности все было даже проще: эта поездка была важна лично мне, и раз я все поиски вел один, начиная с поездок на случайных поездах в детстве, заканчивая бессонными ночами в Интернете, казалось правильным и закончить их самостоятельно.

К счастью, Лиза была согласна. А вот родители настаивали дольше. Папа обещал, что они не будут вмешиваться, и я смогу делать все, что сочту нужным. Или, может, я хотя бы разрешу ему поехать для поддержки и помощи, если столкнусь с трудностями? Он просто посидит в отеле, но если что – придет на выручку?

– Я не буду мешать, – уверял он.

Хотя они все были добры и хотели как лучше, я решил твердо.

В итоге на самолет я сел только спустя одиннадцать месяцев после того, как нашел Ганеш-Талай. Не считая перелета в Австралию в детстве, это было мое первое далекое путешествие, но помимо обычных хлопот пришлось утрясать и более нетривиальные вопросы, например с гражданством. Когда я прилетел в Австралию, у меня был индийский паспорт. Но с неточностями: там значилось, что я родился в Калькутте, а это, конечно, было не так, но что-то же индийским властям надо было вписать. Теперь я стал гражданином Австралии, и в восемнадцать лет новый паспорт в Индии не получил, хотя право на него не утратил. Пришлось потратить время на выправление документов.

Но, положа руку на сердце, я и сам дело затягивал. Старался этого не показывать, даже себе не признавался, но холодел при мысли о поездке. Дело было не только в вопросах о том, найду ли нужное место и встречусь ли с родными – при возвращении в Индию мне бы пришлось посмотреть в глаза давним страхам. И я сам не знал, как поведу себя.

Но забронировал билет, попутчиков не взял и настроился. Помощь пришла, откуда не ждали. Когда я пошел делать необходимые прививки, доктор поинтересовался целью моей поездки. Хотя обычно я посвящал в происходящее только близких, теперь, когда я чувствовал, что дом найден, почему-то разговорился – сначала по чуть-чуть, а потом и все выложил о том, что ведет меня в Индию. Доктора история потрясла, и он поблагодарил меня за откровенность. Когда я потом пришел закончить курс вакцинации, другие сотрудники уже знали мою историю, и все желали мне удачи. Приятно знать, что столько людей мне сочувствуют, особенно когда до отлета оставалось всего несколько недель, и это ободряло.

И вот в назначенный день мы с мамой и Лизой выпили на прощание по чашке кофе в аэропорту и обсудили возможные варианты развития событий. Мне советовали принимать все как есть, что бы ни случилось, и не ждать, что все будет ровно как я хочу. Так что, похоже, плоховато я скрывал свои опасения. Мама дала мне листок А4 с моими отсканированными детскими фотографиями. Все-таки двадцать пять лет минуло с тех пор, как меня видели в Индии – может, даже семья не сразу узнает. Лучше подарка было не придумать – поверить не могу, что сам не догадался взять фото, зато сразу понятно, в каком я был состоянии.

Я и тогда не спешил прощаться и на борт поднялся последним. Мама посмотрела на меня с беспокойством, и это подстегнуло мои собственные переживания. Правильно ли я поступаю? Надо ли ворошить прошлое, если есть люди, которые очень любят меня в настоящем?

Но ответ, конечно, был «да», как бы ни тряслись коленки. Я должен был выяснить, откуда я родом, если только это возможно, даже если больше это ни к чему не приведет. Я как минимум хотел увидеть место, о котором столько мечтал.

И сел в самолет.

Встреча с мамой

Когда 11 февраля 2012 года самолет приземлился в Индауре, крупнейшем городе Мадхья-Прадеша, я впервые ступил на индийскую землю с тех пор, как был ребенком. В предрассветных сумерках от осознания значимости того, что привело меня сюда, я ощутил прилив адреналина.

Не сказать, что Индия встретила меня, как родного. С первых же минут я чувствовал себя иностранцем. Может, я и вернулся домой, но был здесь уже чужаком. Сначала потеряли багаж. Когда я спросил сотрудника аэропорта, где он может быть, тот ответил, по-видимому, на хинди, а я ни слова не понял. Сотрудник привел кого-то, кто знал английский. Мелочь – не знать язык, но для того, кому психологически и так непросто возвращаться домой после стольких лет неведения, только лишняя нагрузка. Я будто снова потерялся, не понимаю, кто что говорит, и не мог добиться, чтобы меня выслушали.

Потом долго торговался с назойливыми, но жадными таксистами, предлагавшими подвезти до отеля, где мне предстояло провести ночь перед отправкой в Кхандву. Но потом наконец нашел отельный автобус. Когда мы отъехали от аэропорта, солнце как раз встало, и я принялся разглядывать Индию двадцать первого века.

Поначалу казалось, что за четверть века ничего особенно не изменилось. Я видел черных диких свиней, разлегшихся в переулках, жухлые деревца на углах улиц и знакомую вездесущую давку. Бедность и сейчас бросалась в глаза, но меня поразило, насколько грязнее везде стало по сравнению с тем, что я помнил. Люди мочились прямо на улице, бросали мусор где ни попадя – не помню, чтобы и в моем районе было так, но, может, я просто привык к чистым и широким улицам Хобарта.

Стоило выйти из машины у отеля, меня со всех сторон оглушил шум плотного уличного движения, а в нос ударил стойкий запах серы из канализации. Я понял, что спустя столь долгое время Кхандву тоже будет не узнать. Поспав недолго и беспокойно, я договорился о машине с водителем, чтобы доехать туда на следующий день.

Ехать до Кхванды предстояло часа два, а заплатил я в два раз меньше, чем хотели содрать с меня в аэропорту ушлые таксисты за несколько километров до отеля. Стало понятно, что все свои уличные навыки я давно растерял. Впрочем, может, дороже брали за безопасность – мой приземистый, сухопарый водитель лихачил, как сумасшедший, даже по меркам индийского не самого аккуратного вождения, чем вызвал у меня новый прилив адреналина. Дорога от Индаура шла среди холмов и долин, но мне было не до пейзажей. Пару раз мы останавливались на чай и перекур – я курю редко, но сейчас сигарета не помешала, и я все больше переживал о том, что ждет меня в Кхандве. А поездка с риском для жизни все не кончалась.

Под палящим солнцем в безоблачном небе мы въехали в пригород. Но по коже пробегал холодок, оттого что я ничего вокруг не узнавал. На моей памяти город не был промышленным, с пыльно-серым оттенком. Я вдруг решил направиться не в гостиницу, а прямиком на вокзал: надо было разобраться со всем одним махом, а так было быстрее и проще всего понять, тот ли город я нашел, еще сидя дома, на Тасмании. Мы развернулись.

Улицы были узкими, и машины едва ползли – в воскресенье всем куда-то было надо. В моем детстве лошадей и повозок на улицах было больше, чем моторикш, а теперь здесь не протолкнуться от машин и мотоциклов.

Система навигации на телефоне могла бы показать карту местности, но аккумулятор садился, да и хотелось попробовать вспомнить самому. Так что я стал показывать водителю дорогу как мог, и станция оказалась как раз там, где я и предполагал. Догадываюсь, что он, может, мне подыгрывал и сам знал, как ехать, но настроение все равно улучшилось.

Станция выглядела не совсем так, как я помнил, но все ориентиры сходились – отсюда я знал дорогу до любого места Кхандвы. Я знал, где нахожусь, и идти до дома было недалеко.

Сердце чуть не выпрыгивало от радости.

И вдруг навалилось изнеможение. Я почувствовал себя марионеткой с обрезанными ниточками. Долгое время мною двигало волнение, которое накапливалось с момента прибытия в Индию, да и задолго еще до этого. Теперь же, когда стало понятно, что я там, где нужно, идти дальше сил не было. Я попросил водителя отвезти меня в отель – пешком пойду завтра.

Пока такси еле двигалось по улочкам, я проверял, что помню. Город в детстве казался зеленее, везде росли деревья, промзон и загазованности было меньше, на улицах не валялся мусор. Здания выглядели намного более обшарпанными, чем в детстве. А когда мы проехали через тоннель под путями, едва не царапая крышу, нахлынули воспоминания об этой узкой дороге: да, именно здесь я играл малышом.

У отеля «Гранд Бэррак» – как подсказывает название, когда-то здесь была казарма британской армии[6] – я без всякой задней мысли обидел водителя, не дав тому бакшиш[7]. В Австралии я не привык платить больше оговоренной суммы, а ошибку свою осознал, когда уже прошел в гостиницу. Ключи получал в размышлениях о том, насколько разнятся культуры.

Устав от переживаний и дороги, я занес чемодан в номер, включил кондиционер и прикроватный вентилятор и повалился на постель.

Но, несмотря на всю усталость, заснуть так и не мог. Наверное, от переутомления я лежал и думал: да чего я, вообще, жду? Вечность просидел в самолетах, потом два часа трясся в этой таратайке… вперед! Воскресенье, всего два часа дня, я проделал долгий путь домой. Схватил рюкзак и бутылку воды и последовал зову приключений.

Поначалу, стоя у гостиницы, я растерялся, не зная, куда идти – дороги и улицы расходились во все стороны, так что я пошел назад тем же путем, что и приехал на такси. Вскоре вышел на дорогу, идущую параллельно путям обратно в центр города.

Хотя улицы казались смутно знакомыми, я не мог бы с уверенностью сказать, где нахожусь. Здесь столько всего изменилось, что трудно было понять точно. Снова стали закрадываться сомнения: в конце концов, так уж ли отличаются друг от друга станции и тоннели в городах и деревнях Индии? А сколько всего этих городов и деревень! Вдруг все же ошибся? Но ноги как будто сами знали дорогу, я еще не отошел после перелетов и шел на автомате. От усталости и невероятности происходящего мне стало казаться, что я наблюдаю за всем со стороны. Не получалось у меня следовать маминому совету сохранять спокойствие и холодную голову. Меня переполняли разом предчувствия, воспоминания, сомнения и возбуждение.

Через короткое время добрел до небольшой зеленой мечети. Это здесь был наш Баба! Совсем же про нее забыл! Она почти не изменилась – пообветшала, конечно, и оказалась меньше, но сходство было очевидным. И все равно я спрашивал себя обо всем, что видел: так ли оно выглядело? Это то самое место? Не ошибся?

И вот, когда я уже собрался повернуть налево к центру Ганеш-Талая, меня охватила нервная дрожь и шаг замедлился. Что-то совсем не то. Многовато домов, слишком плотная застройка. Я постарался взять себя в руки – многое изменилось, население растет. Конечно, людей стало больше. Но если старые дома сносили и строили новые, может, и мой дом снесли! Меня как обухом по голове ударили, и я зашагал быстрее, пока не вышел на небольшое открытое пространство, похожее на место, где я играл.

Оно казалось одновременно и знакомым и незнакомым. То же место, но другое. А потом я понял, в чем дело: в город провели электричество. Везде торчали столбы и тянулись провода. Когда я был маленьким, мы освещали дом свечами, а готовили в очаге или на керосинке. Теперь же, когда дома были увешаны проводами, весь городок казался меньше и теснее – смотрелся совсем иначе.

Я сам себя накрутил, причем, думаю, не столько из-за того, что не мог узнать дома и улицы, сколько из-за множества перемен. Раньше я принципиально запрещал себе думать о маме и семье, а теперь находился совсем близко от места, где они все еще могут жить. Как бы я ни старался, сдержать эмоции не получалось. Я решил, что начать лучше с поисков нашего первого дома, в котором мы жили в индусской части городка.

Прошел вниз по улице и узкому, извилистому переулку, в конце которого заметил стирающую женщину. Я смотрел на переулок, и тут же просыпались воспоминания. Наверное, я засмотрелся на нее, потому что она решилась заговорить со мной – одетым по-спортивному на западный манер чужаком, который, наверное, казался богачом и явно выбивался из обстановки. Думаю, она спросила что-то вроде «вы что-то хотели?» на хинди, но ответить я мог только «нет». Развернулся и ушел.

Дальше тянуть было нечего. Пришло время увидеть конечную точку моего путешествия. Всего за пару минут я перешел те несколько улиц, что раньше отделяли индусский район от мусульманского.

Сердце гулко застучало, когда я подходил к тому месту, где по моим воспоминаниям должен был быть наш дом из осыпавшегося кирпича. И не успел я подумать, что жду там увидеть, как уже стоял перед ним.

Дом показался крошечным, но это точно был он.

И точно он был заброшен. Я стоял, не в силах отвести взгляд.

Знакомые стены из грубого кирпича, только на уровне пола он был теперь промазан дешевым цементом и побелкой. Дверной проем в угловую комнатушку располагался точно так, как я помнил, но сама дверь была сломана. В Австралии у нас окна такого размера. Сквозь щели в двери видно было немного, так что я обошел угол дома и приник к единственному квадратному окошку не шире тридцати сантиметров. Трудно поверить, что мы с мамой, сестрой и братьями обитали в темном помещении внутри, пусть и редко собирались все вместе. Метра три на три. Очаг сохранился, хотя видно было, что давно не использовался, а вот глиняного чана с водой не оказалось. Единственная полка едва держалась. Несколько кирпичей из внешней стены выпали, и в образовавшиеся дыры проникал свет. Земляной пол, который мама всегда подметала, чтобы держать дом в чистоте, теперь покрылся слоем пыли – никто здесь давно не ходил.

Пока я осматривал жилище, рядом жевала сено привязанная к валуну у двери коза, которую мои переживания ничуть не заботили. Как бы я ни убеждал себя снова и снова, что нечего было надеяться вот так просто прилететь в Индию и найти семью на том же месте спустя столько лет, трудно было примириться с мыслью, что вместо родных я найду только пустой дом. Несмотря на все старания, я все равно верил, что, если отыщу дорогу домой, они обязательно будут меня там ждать. Отсутствующим взглядом я смотрел на жующую козу, внутри все оборвалось от разочарования.

Что делать дальше, я не представлял. Больше искать нечего.

Пока я стоял там в ступоре, впервые не представляя, что делать, из соседний двери вышла с ребенком на руках молодая индианка.

Она заговорила со мной на хинди, и я догадался, что она спросила, что я тут делаю.

– Не говорю на хинди, говорю по-английски, – ответил я.

И обомлел, услышав:

– Я знаю английский – немного.

– Этот дом… – торопливо сказал я и перечислил имена родных, – Камла, Гудду, Каллу, Шекила, Сару.

Девушка не ответила, так что я повторил имена и достал листы с фотографиями, которые перед отъездом дала мама. И тогда девушка сказала то, что слышать было невыносимо: здесь больше никто не живет.

А потом подошли двое мужчин посмотреть, что это тут происходит. Как раз второй – лет тридцати пяти, с хорошим английским – посмотрел фотографии и велел мне ждать, а сам ушел куда-то по улице. Поразмыслить времени не было, вокруг стали собираться зеваки, интересовавшиеся, что мы здесь делаем и откуда взялся иностранец на улицах, где туристов не бывает.

Через несколько минут мужчина вернулся, и его слова никогда не забуду:

– Идем. Я отведу тебя к матери.

Он сказал это просто и уверенно, как регулировщик дает указания, так что я, не раздумывая, пошел за ним. Смысл его слов дошел до меня уже после, когда я следовал за ним по соседнему переулку. По коже побежали мурашки, голова пошла кругом – именно на это я всего минуту назад потерял надежду после двадцатипятилетних поисков. Неужели незнакомец мог знать, где моя мать? Что-то подозрительно, и как-то все слишком быстро. После стольких лет завертелась целая круговерть событий.

Через каких-то пятнадцать метров мужчина остановился перед тремя женщинами, стоявшими у входа в дом, – все они смотрели на меня.

– Вот твоя мать, – сказал он.

Я был так ошеломлен, что даже не спросил, которая из них. Заподозрил, что меня разыгрывают.

Я растерянно переводил взгляд с одной на другую. Точно не первая. В женщине в середине угадывалось нечто знакомое, третью не знал совсем. Значит, та, что в середине.

Худенькая женщина, совсем невысокая, с забранными в пучок седеющими волосами, в канареечно-желтом платье в цветочек. Несмотря на прошедшие годы, стоило снова вглядеться в лицо, как я узнал ее черты с высокими скулами, и в этот момент она, видимо, тоже узнала меня.

Еще мгновение мы смотрели друг на друга, и меня пронзило болезненное осознание того, что матери и сыну потребовалось столько времени, чтобы узнать друг друга, а потом нахлынула радость от того, что это наконец случилось. Она шагнула ко мне, взяла за руки и смотрела в полнейшем изумлении. Я соображал уже достаточно ясно, чтобы понять: какая бы буря чувств ни разыгрывалась сейчас во мне, я хоть как-то был к ней готов. А для мамы вдруг из ниоткуда возник сын, пропавший двадцать пять лет назад.

Не успели мы ничего друг другу сказать, как мама потянула меня за руку к своему дому. За нами последовала вереница любопытствующих. Дом оказался буквально в сотне метров за углом. Пока мы шли, мама, казалось, пыталась справиться с эмоциями. Что-то причитала на хинди, снова и снова смотрела на меня со слезами радости. Я же от потрясения ни слова вымолвить не мог.

Дом – еще одно ветхое обиталище из осыпавшегося кирпича, оказался в конце переулка. Она втолкнула меня внутрь и усадила на кровать в главной комнате. Сама осталась стоять и откуда-то из складок одеяния выудила мобильный телефон.

– Каллу, Шекила… – Я понял, что она звонит моим брату и сестре.

И они тоже здесь? Она взволнованно говорила, кричала и смеялась, восклицая:

– Шеру! Шеру!

Я даже не сразу понял, что мама называет мое имя. Так я что же, даже собственное имя все эти годы произносил неправильно?

Кучка людей, собравшихся на улице, быстро росла, и вскоре дом уже обступила толпа. Все возбужденно переговаривались друг с другом и по телефону: слыхали, сын воскрес из мертвых! Слух облетал округу. Вскоре дом уже ломился от шумливых, восторженных людей, другие теснились у входа, а примыкающую улицу и вовсе наводнил народ.

К счастью, нашлись доброхоты, которые хоть немного знали английский, и нам с мамой удалось поговорить через переводчиков.

– Где же ты был? – первым делом спросила она.

Сейчас трудно было рассказать все в подробностях, так что я лишь в общих чертах обрисовал, как потерялся в Калькутте и был усыновлен в Австралию. Мама, конечно, давалась диву.

Она рассказала, что человек, которого я встретил на улице, зашел в дом, куда она пришла в гости, и запросто так сказал:

– Шеру вернулся.

Потом показал ей бумажку с фотографиями, которую мне дала мама в Австралии, – а я даже и не заметил, что он ее взял, – и сказал:

– Мальчик теперь взрослый, он тут неподалеку, спрашивает про Камлу, а это ведь вы.

Странное дело, но оказалось, что мама много лет назад приняла ислам и теперь ее звали Фатима. Думаю, для меня она навсегда останется Камлой.

У мамы описывать чувства получалось намного точнее, чем у меня: сказала, ее «как громом поразило» от новости, что ее мальчик вернулся, а сердце затопила «глубокая, как море» радость.

Увидев фотографии, она задрожала и выбежала из дома в переулок, а за ней вышли две женщины, у которых она и гостила. Так они и стояли, пока из-за угла не показался я. Мама рассказывала, что, пока я подходил, она не могла унять дрожь, ей даже стало холодно, «в голове зашумело», а на глаза навернулись слезы радости.

У меня тоже в голове шумело. И после всей тягомотной дороги, и неспешной, хотя и богатой на тревоги и подъемы прогулки к нашему старому дому по улочкам Ганеш-Талая, все завертелось с бешеной скоростью. Повсюду кричали и смеялись люди, сзади наседали желающие посмотреть на меня, гомонили на хинди, которого я не понимал, мама улыбалась сквозь слезы. В голове не укладывалось.

Потом я осознал, что, придя к заброшенному дому, стоял всего лишь в пятнадцати метрах от нее, в прямом смысле за углом, но, если бы не тот прохожий, я бы мог развернуться и уйти. Может, в конце концов и нашел бы маму, поспрашивав местных жителей, но я обмираю при мысли о том, что мог и не найти, а ведь мы стояли так близко друг к другу и могли никогда об этом не узнать.

Разговор и правда шел с горем пополам, поскольку приходилось ждать перевода, люди задавали вопросы, а историю пересказывали всем вновь прибывшим. Мама поворачивалась к друзьям, широко улыбалась, потом просто смотрела на меня или со слезами обнимала. Иногда снова кому-то звонила, чтобы сообщить радостную весть.

Конечно, вопросы сыпались один за другим, отвечать по большей части приходилось мне. Мама ведь ничего не знала о том, что случилось со мной с той ночи, как я исчез. Рассказать предстояло много, дело шло ни шатко ни валко, но, к счастью, с переводом нам неожиданно взялась помогать женщина по имени Шерил, которая жила по соседству. Ее отец был из Британии, а мама – из Индии, уж не знаю, как ее занесло жить в Ганеш-Талай. Я очень признателен Шерил за помощь: дело быстро пошло на лад, мама стала понимать лучше. Это потом я ей все расскажу по порядку, а при первой встрече среди всего этого гама сказал только самое основное: оказавшись запертым в поезде, попал в Калькутту, был усыновлен и вырос в Австралии. Мама не могла поверить, что я вернулся спустя столько лет, а как можно преодолеть такое расстояние, вообще с трудом представляла.

Уже тогда, при первой встрече, мама сказала, что благодарна моим австралийским родителям за то, что заботились обо мне, и что они по праву могут называть меня сыном, поскольку вырастили и сделали тем, кем я стал. Моя жизнь складывалась как нельзя лучше, и она не могла бы мечтать для меня о большем. Так трогательно было услышать это от нее! Мама не могла знать, но в этот момент я вспомнил, как маленьким мальчиком в детском доме «Нава Дживан» размышлял, согласиться ли на усыновление семьей Брайерли. Благодаря ее словам я без малейших сомнений понял, что принял верное решение. А еще она сказала, что гордится мной, – можно ли услышать лучшие слова от матери!

Нынешний ее дом был еще более ветхим, чем старый. Кирпичи в передней стене осыпались, оставляя зияющие дыры. В передней комнате площадью метра два на три, где она спала на единственной кровати, на которую сейчас усадила меня, с крыши спускались два соединенных между собой куска гофрированного железа, по которым дождевая вода, очевидно, сливалась в бак в маленькой ванной, примыкавшей к комнате. Вода из бака подавалась к унитазу и в кран для умывания. Конструкция меня беспокоила, так как по всему выходило, что дождь заливал и в комнату. В задней части дома была комната побольше – кухня. И хотя сейчас дом и близко не мог вместить всех желающих, по сравнению со старым он был больше, и пол здесь был хотя бы не земляной, а из каменной крошки. Условия были ужасными, но, по меркам Ганеш-Талая, они даже улучшились, и я понимал, что маме пришлось работать ради этого в поте лица. От других я узнал, что она уже была слишком стара, чтобы носить тяжелые камни на стройках на голове, и теперь ходила в чужие дома убираться. Несмотря на тяготы жизни, она говорила, что была счастлива.

Люди прибывали еще часа два, окружали зарешеченное окно и дверь, увлеченно обсуждали и сплетничали. Мама всех принимала, сидела рядом со мной, гладила по лицу или обнимала, пока говорила сама, вскакивала, чтобы ответить на звонок.

Наконец внутрь пропустили двух особых гостей: почти друг за другом вошли мой брат Каллу и сестра Шекила. Когда прибыла Шекила с мужем и двумя сыновьями, мама обнимала меня и плакала, и сестра тоже разрыдалась, когда я встал обнять ее. За ней приехал на мотоцикле и Каллу, но один. У него глаза на лоб полезли, когда меня увидел, – и я его отлично понимал. Мы узнали друг друга сразу же, но впервые виделись взрослыми. У брата и сестры не было повода выучить английский, и прежде, чем Шерил помогла нам обменяться хоть парой слов, снова были слезы, улыбки и безмолвное изумление. Так сладко и больно было снова оказаться рядом с семьей, но не понимать друг друга.

Но где же Гудду? Спросить хотелось о многом, но прежде всего – о нем. Что случилось в ту ночь в Бурханпуре? Часто ли он вспоминал о ней? Я больше всего хотел сказать ему, что ни в чем его не виню, – понимал, что это вышло случайно, а я же все равно смог вернуться.

И тогда мне сказали худшую новость за этот день – по правде говоря, худшую в моей жизни. Когда я спросил маму о Гудду, она печально ответила:

– Нет его больше.

В ту ночь он тоже не вернулся. Спустя несколько недель мама выяснила, что он попал под поезд. В одну ночь она потеряла двух сыновей. Не представляю, как она это вынесла.

Если мне и было о чем мечтать в ту встречу, то только о том, чтобы увидеть Гудду – хоть разок. Я ведь упросил его взять меня с собой, потому что скучал сильно. Новости о его смерти отдались во мне скорбью.

Со временем я узнал подробнее о том вечере и том, что о нашем исчезновении думала мама. Сначала она только слегка серчала, что я увязался за Гудду, хотя должен был присматривать за Шекилой. Но в Индии, где я родился, было не то что в Австралии, где переполох мог подняться из-за исчезновения ребенка на час, – мама и сама иногда отсутствовала по нескольку дней. Здесь даже маленькие дети могли оставаться дома и на улице без присмотра, а потому она поначалу не особенно переживала. Но прошла неделя, и мама встревожилась. Гудду мог пропадать неделями, но забирать меня так надолго было безответственно с его стороны. Каллу во время своих поездок нас тоже не встречал и не знал, в Бурханпуре ли мы, и мама стала опасаться худшего. Они с Каллу расспрашивали всю Кхандву и Бурханпур, не видел ли нас кто, но ничего не добились.

Спустя несколько недель, а может, месяц, в дом постучал полицейский. Мама больше боялась за меня – я был младше и беззащитнее, – так что решила, что полицейский пришел сообщить обо мне, но ошиблась – новость была о Гудду. Сотрудник сказал, что с ним произошел несчастный случай на железной дороге, показал фотографию тела. Гудду нашли на путях примерно в километре от Бурханпура, и полицейский пришел для официального опознания. Я спросил, точно ли мама была уверена насчет Гудду, и она медленно кивнула. Ей и сейчас больно об этом говорить, так что остальное я узнавал от Каллу.

Гудду, которому было всего четырнадцать, каким-то образом выпал из поезда на ходу, и то ли попал под колеса, то ли ударился обо что-то закрепленное у путей. Он лишился глаза, и ему оторвало полруки – страшное зрелище для родной матери.

Я хотел посетить могилу Гудду, но это оказалось невозможно – семья сказала, что на месте того кладбища построили дома. Начав работы, строители даже не перенесли останки. Владельцы или застройщики об этом то ли не знали, то ли знать не желали. Слышать об этом было больно.

Мне казалось, что я лишился брата так же, как он меня – от пропавшего не оставалось и следа на память. В каком-то смысле я стал больше понимать, что чувствовала моя семья, когда я исчез. Фотографий Гудду у нас не осталось – семейные портреты нам никогда не были по карману. Он был частью нас, а мы – его, но теперь о Гудду остались только воспоминания.

Не уверен, понимали ли родные до конца, почему меня так расстроило, что некуда пойти на могилу. Для них его смерть осталась далеко в прошлом, а я о ней узнал только что. Вернувшись в Австралию, я все еще чувствовал, что мне не хватает возможности отгоревать по нем по-человечески.

Последним, что он сказал мне на станции в Бурханпуре, было обещание вернуться. Может, он так никогда и не вернулся; может, стал искать меня. Так или иначе, но я надеялся снова встретиться с ним. А теперь никогда не узнаю, что случилось в ту ночь, – некоторые загадки навсегда останутся без ответа.

Семья боялась, что со мной случилось то же самое, а то и что похуже. Они даже не знали, жив я или умер. Особенно я сочувствовал Каллу – в один день он потерял обоих братьев и внезапно остался старшим мужчиной в семье, понес ответственность за родных. Он должен был разделить равную ответственность с матерью – огромная ноша свалилась на его юные плечи.

И еще я немного узнал об отце. Он еще был жив, но из Кхандвы переехал со второй семьей в Бхопал, столицу Мадхья-Прадеша. В начале восьмидесятых этот город в двухстах километрах севернее Кхандвы прогремел на весь мир из-за аварии на химическом заводе «Юнион Карбайд». Семья его так и не простила, так что с расспросами пришлось подождать.

Среди всей неразберихи и ликования первого дня Шерил шепнула мне, что некоторые расспрашивают мать, точно ли она уверена, что я ее сын. Не мог ли я оказаться самозванцем, или не могли ли мы оба искренне заблуждаться, поверив в то, что хотели считать правдой? Мама отвечала, что мать всегда узнает своего сына и она не сомневалась в моих словах о том, кто я, с того самого мига, как увидела меня. Но был лишь один способ установить истину. Она взяла мою голову в ладони и немного наклонила – искала шрам над глазом, который я получил, убегая от собаки.

Он, конечно, был на месте – справа, как раз над бровью. Она указала на него и улыбнулась – я ее сын.

Гости не расходились до самой ночи. Но мне было пора идти – я был совсем изможден, голова готова была взорваться, сердце разрывалось. Мы долго со всеми прощались, даже не понимая языка друг друга, не могли насмотреться и наобниматься. Думаю, про себя все гадали, вернусь ли я еще, выйдя за порог. Я обещал, что приду на следующий день. Наконец мама меня отпустила, под ее взглядом я забрался на мотоцикл позади Каллу, и мы тронулись. По пути говорить не получалось, но я поблагодарил его, когда брат привез меня назад к «Гранд Бэрраку». А самому ему еще час предстояло ехать до Бурханпура – города, где он по иронии судьбы теперь жил и который я так долго искал.

В номере я размышлял над тем, как круто изменилась моя жизнь с тех пор, как я покинул его еще этим днем. Я нашел семью. Я больше не сирота. Поиски, которые так долго были смыслом моей жизни, окончены. Теперь бы понять, что делать дальше.

Я много думал о Гудду. Сложно представить, что с ним случилось. Гудду отлично умел запрыгивать на поезда и спрыгивать с них. Он так часто на них работал, что я не мог поверить, будто он просто упал. Было ли другое объяснение? Может, он вернулся, увидел, что меня нет, и пошел искать. Там были еще ребята, с которыми у братьев иногда случались стычки, – может, ему взбрело в голову, что это они со мной что-то сделали, и он полез в драку? Хуже всего, если он корил себя за то, что оставил меня одного, и в судорожных поисках не рассчитал силы или потерял бдительность и упал.

Может, он решил, что я вернулся домой, но сам так никогда и не узнал об этом, и нельзя было удержаться от мысли, что, не сядь я на поезд в ту ночь, Гудду бы вернулся как обычно и сейчас был бы жив. Умом я понимал, что не могу нести ответственность за его судьбу, но отделаться от этой тяжелой мысли было нелегко. И хотя обычно я считал, что ответ можно найти на любой вопрос, надо только хорошенько подумать, в этот раз я понимал, что придется смириться: мне никогда не узнать, что случилось с братом.

Перед тем, как лечь спать, отправил сообщение родителям в Хобарт:

«Я нашел ответы на свои вопросы. Все подтвердилось. Я нашел свою настоящую семью, такую же настоящую, как в Австралии. Мама, папа, моя индийская мама благодарит вас за то, что вы меня вырастили. Мои брат, сестра и мама понимают, что вы моя семья, и ничего не имеют против. Им счастье уже то, что я жив, и больше им ничего не нужно. Надеюсь, вы знаете, что вы для меня все, и так будет всегда. Люблю вас».

Что и говорить, заснуть было сложно.

Воссоединение

Рано утром меня встретил Каллу на мотоцикле и повез обратно в дом матери. Она обрадовалась мне почти так же сильно, как и вчера. Может, она и правда не могла поверить, что я вернусь.

Еще до этого Каллу привез сюда жену, сына и дочь и представил меня им – как только все четверо уместились на мотоцикле! Еще вчера меня обрадовали новостью о том, что я теперь дядя двух сыновей Шекилы, а теперь я с удовольствием встретился с племянницей и третьим племянником.

Чаепитие шло довольно тихо, мы улыбались друг другу, но вскоре все повторилось – при поддержке Шерил и других переводчиков мы рассказывали истории и принимали бесконечных гостей – как оказалось, в таком духе пройдут еще четыре дня.

Немного погодя приехала Шекила с мужем и детьми. У них дорога занимала целых два часа, потому как жили они в Харде – городе в ста километрах к северо-востоку.

Конечно, и меня спросили о жене и детях. И удивились, услышав, что у меня их нет. Думаю, если бы я рос в Индии, к этому возрасту и я бы обзавелся семьей. Но родных порадовало уже хотя бы то, что у меня есть девушка, хотя я не совсем уверен, понимала ли мама, что это значит.

На второй день о потерявшемся мальчике, который уже взрослым вдруг объявился на улицах Ганеш-Талая, прознала местная пресса. За ними последовали и центральные СМИ, и вскоре улица уже ощетинилась камерами. Мне задавали бесконечные вопросы – в основном через переводчиков, – и я снова и снова пересказывал свою историю, мне уже даже стало казаться, что она произошла не со мной.

Мы не ожидали столь пристального внимания. Я и не думал, что мой приезд может вызвать такой ажиотаж! И оказался к нему абсолютно не готов. Это тянуло из меня еще больше душевных сил, но и положительная сторона тоже нашлась. Население Индии превышает миллиард, а на улицах полно неприкаянных детей. Индия может казаться неустроенным, даже бездушным государством. Но вот Ганеш-Талай – да что там, вся страна! – радуется тому, что один из таких ребятишек спустя многие годы нашел свой дом.

На меня приходили посмотреть все больше людей, и через короткое время столпотворение переросло в народные гулянья с музыкой и танцами прямо на улицах. Казалось, мое возвращение оживило и воодушевило всю округу, как бы свидетельствуя, что жизнь не всегда состоит из одних лишь горестей. Иногда случаются и чудеса.

Мы производим впечатление семьи, которая все переживания держит в себе, пока они не дойдут до предела и сами не прорвутся наружу. Иногда остаемся наедине и много плачем – в основном от радости, но и сожаления по упущенному времени: мне уже тридцать, Каллу тридцать три, Шекиле двадцать семь. В последний раз я видел Шекилу еще младенцем, за которым нужен был глаз да глаз, а теперь у нее самой двое очаровательных детей.

Я кое-что вспомнил и подхватил из очага пару угольков, показывая ей. Шекила рассмеялась. Ей был год или два, когда я изредка заставал ее за поеданием угля, наверное, от голода. Она все личико им вымазывала. И постепенно пристрастилась. На самом деле это пагубно сказалось на ее пищеварении, пришлось даже показать Шекилу одной знахарке. К счастью, большого вреда не вышло. То, что теперь мы над этим смеялись, показало, как далеко позади для нас остались те дни.

Шекиле и Каллу повезло – они ходили в школу. Поскольку меня и Гудду не было, мама смогла выкроить деньги на их образование. Шекила стала школьной учительницей, она говорит и пишет на хинди и урду (но не английском). Она рассказала, что, когда накануне мама ей позвонила, она не поверила и решила, что это либо какое-то мошенничество, либо розыгрыш. Но мамина уверенность и особенно описание листка с моими детскими фотографиями убедили и ее. Она возблагодарила Бога за чудо и села на первый же поезд к нам. Увидев меня, она «потерялась во времени» и снова попала в те дни, когда я присматривал за ней. Узнала она меня сразу же.

У Каллу все тоже шло неплохо. Он работал управляющим на заводе и подрабатывал водителем школьного автобуса. Так что всего за одно поколение наша семья прошла путь от носильщицы камней на стройке до учителя и управляющего. Смех и слезы: из-за потери братьев оставшиеся дети смогли выбиться из нищеты. Но Каллу жизнь тоже потрепала – я, к сожалению, оказался прав насчет того, что наше с Гудду исчезновение значило для него. Груз ответственности единственного мужчины в семье лег на него в полной мере. Хотя после моей пропажи он смог ходить в школу, он ее так и не закончил, решив научиться водить, чтобы найти работу получше и помогать маме и Шекиле. Боль утраты никогда его не покидала, и потому он не смог оставаться не только в Ганеш-Талае, но и в Кхандве, и в итоге переехал в Бурханпур. Он рассказал, что даже чуть не отошел от индуизма, но чувствовал, что однажды боги «восстановят справедливость» и вернут меня.

Мое возвращение сильно повлияло на Каллу: возможно, для него это станет отправной точкой для залечивания душевных ран, которые мучили его так долго, и ношу мы теперь разделим.

Мы поговорили о трудных временах, через которые пришлось пройти моей семье после моего исчезновения. Шекила даже призналась, что боялась отправлять собственных маленьких детей в школу, страшась, что однажды они не вернутся. Но и смеялись, конечно, тоже. Больше всего меня позабавило, что при рождении меня нарекли «Шеру» – на хинди это значит «лев». А с тех пор, как потерялся, произносил свое имя неправильно, и теперь я навеки Сару.

Оказалось, что приезд в Ганеш-Талай пробудил во мне множество воспоминаний, а разговоры с родными – еще больше. Но многое из увиденного в детстве я в силу возраста не понимал. То, что узнал в тот день и еще за пару следующих, заполнило многие пробелы в картине моей ранней жизни – жизни миллионов обычных детей в маленьких индийских городках. А еще это помогло мне лучше понять жизнь родной матери; ее способность приспосабливаться к трудным жизненным обстоятельствам заставляет меня восхищаться ею еще больше.

Мама происходит из семьи, принадлежавшей к касте раджпутов из варны кшатриев, то есть воинов, и ее отец служил в полиции. Камлой ее назвали в честь индуистской богини созидания[8]. Я помнил ее красавицей, такой она видится мне и сейчас, несмотря на годы, исполненные физических и душевных страданий.

Отец был ниже ее ростом, широкоплечий, с резко очерченным подбородком и даже в молодости с подернутыми сединой волосами. Ходил всегда, по исламскому обычаю, в белом, работал подрядчиком на стройках. Когда они поженились, ему было двадцать четыре, а маме – восемнадцать.

Теперь я знаю намного больше о том, почему видел отца так редко. Когда мне было три, Гудду – девять, Каллу – шесть, а мама ждала Шекилу, отец объявил, что взял вторую жену – а ислам это позволяет – и теперь будет жить с ней. Мама, по всей видимости, до этого момента ничего не знала о намерениях отца. Конечно, для нее это было ударом. Будущую жену отец встретил на стройке, где та тоже трудилась, перенося кирпичи и камни на специальном подносе на голове. Мама и потом иногда встречала отца на окраине города, где он жил. Новая жена ей завидовала и видеть ее не желала, мама была уверена, что именно та женщина не давала ему видеться с нами. Я и правда не помню, чтобы он приходил.

Мама решилась на развод, хотя мусульманский обычай дозволял его, если только муж бы от нее отказался. Так что она оставалась за ним замужем, хотя он с ней больше не жил и ее не обеспечивал.

Маму это подкосило, она описывала те трудные для нее времена словами «будто ураган прошелся». Иногда ей было так тяжело на сердце, что она день от ночи не могла отличить. Ей жить не хотелось – подмывало принять яд самой и дать всем нам или лечь на рельсы до первого поезда.

Именно тогда она и решила переехать в исламскую часть Ганеш-Талая, ту каморку, которая теперь заброшена. Она понимала, что ее идусская семья не примет ее обратно, а мусульманская община относилась с сочувствием, несмотря на обстоятельства. Догадываюсь, что еще ей казалось, что детям лучше расти в более благополучном районе. Я заметил, что сейчас в городе уже нет такого четкого разделения по религиозному признаку и нет строго исламских или индусских районов.

Несмотря на переезд, формально мама перешла в ислам только после моего исчезновения, хотя в отличие от некоторых соседок и не прикрывала лицо. Я вообще не помню, чтобы детьми нас как-то наставляли в вере, хотя иногда я заглядывал в мечеть нашего Бабы. Впрочем, однажды мне и правда сказали не играть больше с друзьями, потому что они были индусами. Пришлось найти новых, мусульман.

Наибольшее влияние ислама на мое детство оказалось не из приятных – обрезание. Не знаю, почему пришлось его пройти, мы ведь формально мусульманами не были. Может, мама считала, что спокойствия ради нам лучше следовать местным обычаям, раз поселились здесь, а может, ей поставили такое условие. Так или иначе, проводили его без обезболивания, так что неудивительно, что оно стало одним из самых четких и ранних воспоминаний.

Я играл на улице с другими детьми, когда подошел какой-то мальчик и сказал, что меня зовут домой. Когда я пришел, там уже собралось несколько человек, в том числе Баба. Он сказал, что сейчас со мной произойдет что-то важное, а мама просила не волноваться, мол, все хорошо будет. Потом несколько мужчин, в которых я узнал наших соседей, проводили меня в комнату наверху. Там посреди комнаты стояла большая глиняная лохань. Мне велели снять шорты и сесть в нее. Двое держали меня за руки, один встал за спину и придерживал за голову.

Оставшиеся двое удерживали меня в сидячем положении. Я понятия не имел, что происходит, но вел себя спокойно – пока еще один не подошел с лезвием в руке. Я заплакал, но меня держали крепко, и мужчина проворно прошелся лезвием. Было очень больно, но всего несколько секунд. Меня перевязали, а мама уложила в постель. Еще через несколько минут наверх провели Каллу, и все повторилось. Не появился только Гудду, но, может, он уже через это прошел.

Тем же вечером по соседству состоялся праздник, там пели и пировали, а нам с Каллу пришлось только сидеть на крыше и прислушиваться к веселью. Еще несколько дней нам запрещалось выходить, а носить можно было только рубашки, без штанов, пока все не зажило.

Поскольку отец нас больше не содержал, маме пришлось искать работу. Вскоре после рождения Шекилы она пошла на стройки, как и новая жена отца.

К счастью, она оказалась женщиной крепкой и могла выполнять тяжелую физическую работу. Платили ничтожно мало – горстку рупий за работу под палящим солнцем с утра до вечера, хотя в то время для рабочих существовала минимальная оплата труда. За шесть дней в неделю она получала где-то доллар и тридцать центов. Гудду тоже нашел работу, и за первую долгую смену мытья посуды в ресторане получил меньше половины рупии.

Попрошайничая в мусульманском районе, мы даже стали лучше питаться: иногда перепадал кусочек мяса, козлятины или курицы. Еще помню, что нам случалось пробовать и особые угощения, если где устраивался праздник или гулянья в честь свадьбы или еще по какому случаю, а они бывали не так уж редко. Где-нибудь в округе часто шли торжества, а для нас это означало море веселья и бесплатной еды до отвала.

Одежду носили с чужого плеча. К счастью, в жарком климате много не требуется. Хватало самых простых хлопковых вещей. Школа, к которой я бегал с завистью смотреть на учеников, оказалась школой при церкви Св. Иосифа, она действует и до сих пор.

Гудду, как старший из нас, чувствовал ответственность за жизнь семьи, и всегда искал, где бы приработать. Услышал где-то, что можно зашибать монету, торгуя всякой мелочовкой на вокзале, и стал предлагать пассажирам наборы для чистки зубов. За это его задержали – как-то там истолковали законы о детском труде. В местной полиции его знали – как знали Каллу, меня и многих окрестных мальчишек – как прохвоста и, возможно, мелкого воришку.

Например, мы наловчились прорезать дырочки в мешках с рисом и нутом, сваленных на станции в ожидании товарняков, и так добывали немного еды к семейному столу. Обычно это сходило нам с рук, и, хотя иногда нам могли надрать уши, угрозы обществу в нас не видели. А вот Гудду в тот раз почему-то арестовали, причем на основании закона, который должен был его защищать, и посадили за решетку.

Сотрудник местной полиции пришел к маме и рассказал, где Гудду, только через несколько дней. Она нас всех взяла с собой в тюрьму для несовершеннолетних, представляющую собой целый комплекс зданий, и упрашивала полицейских отпустить Гудду, пока не добилась своего. Не знаю, что она им там сказала, но ясно дала понять: без сына не уйдет.

Мама растила нас одна, отец нами совершенно не интересовался. Родные рассказали, что, когда он еще жил с нами, мог распускать руки, отыгрываясь на нас за все свои неудачи.

Понятно, что мы были беззащитны – куда одной женщине с четырьмя маленькими детьми против обозленного мужчины. Он не хотел нас видеть и по настоянию новой жены даже пытался заставить нас уехать из Кхандвы. Но денег на переезд и другого жилья у мамы не было, податься было некуда. Те неравнодушные, кто нам понемногу помогал, жили в Ганеш-Талае. В результате отец с новой женой сами решили переехать и обосновались в деревеньке на окраине Кхандвы, и дышать нам стало немного легче.

Я был слишком мал, чтобы понять, что родители разошлись. Отца просто не было. Несколько раз я получал пару резиновых шлепок, и тогда говорилось, что он обувает всю семью.

Помню, единственный раз я видел отца, когда мне было четыре. Нас всех тогда повели к нему посмотреть на новорожденного. То еще вышло паломничество. Мама нас разбудила, одела, и мы потопали по самому солнцепеку в центр Кхандвы на автобус. Я особенно внимательно следил за Шекилой, которая устала от ходьбы и жары. На автобусе мы ехали всего пару часов, но с учетом пешей дороги и ожидания, путешествие растянулось на весь день. От автобуса еще тоже час пришлось идти, и в деревню мы добрались к ночи. Спать пришлось в обнимку на дворе дома, хозяев которого знала мама. Комнаты внутри у них не нашлось, но ночи стояли теплые, мы не жаловались. Хоть не на дороге, и то спасибо. Только наутро, когда мы разделили на всех немного хлеба и молока, я узнал, что мама с нами не пойдет – ей не разрешили. И вот нас четверых проводил к дому отца общий знакомый родителей.

Несмотря на все это или, возможно, потому что я мало что соображал тогда, я страшно обрадовался встрече с отцом, увидев, как он встречает нас в дверях. Мы прошли внутрь, увидели его новую жену и их новорожденного ребенка. Мне она показалась доброй: она нас вкусно накормила и оставила ночевать. Но посреди ночи меня разбудил Гудду и сказал, что они с Каллу решили смыться, спросил, не хочу ли я с ними. А я больше всего хотел спать. Потом я проснулся, уже когда отец пошел открывать на громкий стук в дверь. Сосед видел, как братья драпали из деревни. Мужчина боялся, что на них могут напасть дикие тигры.

Потом выяснилось, что Гудду и Каллу решили сбежать той ночью – слишком им было тошно от того, что происходило с семьей, так что они хотели сбежать от отца и его новой жены. К счастью, наутро их нашли в целости и сохранности.

Но тем дело не кончилось: в тот же день на улице я увидел приближающегося отца и понял, что он гонится за матерью, а с ним еще двое. Мама внезапно остановилась недалеко от меня и круто развернулась лицом к отцу, они ругались и громко кричали. На помощь каждому подоспели и другие люди. Теперь-то я понимаю, что их, вероятно, личные размолвки в тот раз вылились в противостояние индусов и мусульман, намечалась стычка, в которой индусы поддерживали маму, а мусульмане – отца.

Обстановка накалялась, началась перепалка. Мы, дети, сбежались к матери, не представляя, к чему могут привести тычки и пререкания. И тут, к моему ужасу, отец схватил камень и швырнул маме в голову. Я как раз стоял рядом, когда мама от удара упала на колени, из раны на голове пошла кровь. К счастью, эта дикость как будто отрезвила и всех остальных, быстро остудив головы, вместо того чтобы подлить масла в огонь. Мы жались к маме, а толпа стала расходиться.

У одной индусской семьи нашлась для нас комната, где мы провели несколько дней, пока мама не поправилась. Нам потом рассказали, что полиция забрала отца и день или два держала в камере в деревенском участке.

Тот случай представляется мне примером маминой храбрости поворачиваться лицом к недоброжелателям, а еще свидетельством беззащитности бедняков в Индии. Ведь правда, чудо, что не случилось массовой драки. Маму, как и ее детей, запросто могли в ней прибить.

И все же, наверное, из-за того, что меня столько лет здесь не было, я был не прочь увидеться с отцом. Пожалуй, это может показаться странным, учитывая, как мало я о нем помнил, а то, что помнил, приятными воспоминаниями не назовешь. Но он был частью меня, частью истории моей жизни. А еще мне кажется, иногда семьи могут простить тех, кто когда-то вел себя паршиво. Тем не менее отец жил в другом городе, а я не знал, захочет ли он меня видеть, так что решил увидеться с ним в другой раз. Своими размышлениями я тогда ни с кем не делился, а поскольку не хотел ничего предпринимать без согласия родных, понимал, что подать вопрос придется тактично.

Чем больше времени я проводил с семьей в месте, где родился, тем больше раздумывал над словом, которое все, да и я сам, без конца повторяли: «дом». Был ли он для меня здесь в сущности? Сложно сказать. Я потерялся, но мне повезло попасть в любящую семью, и не только поселиться в другом месте, но и стать совсем другим человеком, по сравнению с тем, кем бы я вырос в Индии. Я не просто вырос в Австралии, но и считал себя австралийцем. У меня был дом семьи Брайерли, а еще свой в Хобарте, где я поселился с Лизой. Я знал, что там я нужен и любим.

Но и найти Кхандву и индийскую семью тоже значило вернуться домой. Я и здесь чувствовал себя на своем месте. И тут тоже был нужен и любим, о чем раньше я мало задумывался и что сейчас трудно выразить словами. Здесь я провел первые годы жизни, здесь жили мои родные.

И когда пришло время возвращаться в Хобарт, а настало это время слишком быстро, расставаться было тяжело. Я пообещал маме, сестре, брату и их семьям, что скоро вернусь. Пришлось осознать, что дома у меня теперь два и к каждому я привязан, пусть их и разделяют тысячи километров. Это путешествие, которое я предпринял, чтобы понять, кто я, не закончилось. Кое-какие ответы я получил, причем много ответов, но осталось еще больше вопросов, ответов на которые, может, и вовсе не было, но я не мог перестать задаваться ими. Одно было ясно: мне еще не раз предстоит проделать этот сложный путь от Австралии до Индии и обратно.

На расстоянии

Еще в Индии я получил восторженное письмо с поздравлениями от моей подруги Асры, которая узнала новость от родителей. Все эти годы после поездки в Мельбурн наши семьи поддерживали связь. Вернувшись в Хобарт, я позвонил ей, чтобы поделиться радостью, не забывая, однако, что она, к сожалению, в такую поездку никогда не отправится, потому как в детский дом попала сиротой.

Асра очень за меня была рада и спросила, что я теперь, обретя прошлое, буду делать. С приезда в Кхандву меня захватил такой вихрь открытий и переживаний, что я не нашелся с ответом.

Я никогда не представлял себе, как поступлю после того, как найду дом и, если повезет, маму. Думаю, на этом сказка для меня оканчивалась, а ведь она, похоже, только начиналась. Теперь у меня было две семьи, и предстояло решить, как мне вписываться в обе, несмотря на расстояния и разницу культур.

Родители и Лиза испытали облегчение, когда я вернулся. Хотя мы и говорили по телефону каждый день, их беспокоило, что о кое о чем я умалчиваю. Во-первых, они боялись, что я снова могу исчезнуть. Потом Лиза стала беспокоиться за мою безопасность: я находился в одном из беднейших регионов экзотичной страны, кто знает, чем это обернется? Только вернувшись, я понял, насколько они волновались.

Впрочем, волнения быстро позабылись, когда я стал рассказывать, как нашел семью. Конечно, в общих чертах они все знали, но теперь жаждали услышать подробности: что мы друг другу поведали, что другие помнили о моем детстве, чего не помнил я, собираюсь ли я вернуться.

Казалось, они пытаются разгадать, хочу ли я остаться с ними или подумываю переехать в Индию. Я их всеми силами уверял, что, хоть поездка и изменила меня в чем-то важном, я все еще тот же Сару. Однако в действительности я сам не сразу стал чувствовать себя самим собой и смотреть на Хобарт прежними глазами, а не глазами индийского бедняка.

Одно только во мне изменилось точно и скоро стало очевидно: теперь я был человеком необычной судьбы, о которой многим хотелось узнать. Вскоре после возвращения мне позвонили из местной газеты «Меркьюри». Журналисты как-то узнали обо мне и попросили об интервью. А дальше все пошло-поехало. После статей в мельбурнской «Эйдж» и «Сидней Морнинг Джеральд» подтянулась международная пресса.

Мы не были готовы к обрушившейся на меня славе, да и никто бы не был. Иногда телефонный звонок раздавался посреди ночи, потому что журналисты звонили со всех концов света. Я понял, что мне нужна помощь, чтобы справиться с таким вниманием, и нанял агента. Вскоре звонить начали из издательств и с киностудий. Невероятно. Я же был продавцом промышленных труб, шлангов и переходников, я искал не славы, а свой родной дом и семью! Пока я рассказывал свою историю, забывал, что у меня теперь есть агент и расписание встреч с журналистами. К счастью, мне очень помогали родители и Лиза и поддерживали всякий раз, когда требовалось. И, хотя пересказывать раз за разом одно и то же было утомительно, я чувствовал и некую ответственность, потому что это могло помочь другим людям: со мной произошли удивительные события, и они могли подарить надежду другим, мечтавшим найти свои семьи или считавшим, что это невозможно. Может, людям в других ситуациях поможет справиться с ними мой опыт преодоления, какими бы безнадежными они ни казались.

Все это время я поддерживал связь с семьей в Индии по видео благодаря компьютеру у их друга. Точнее, видеосвязь была односторонней: на том конце камеры не было, так что я их не видел, но они могли видеть меня, а разговаривали мы либо через переводчика, либо как умели. Я решил, что должен финансово помочь маме, чтобы мы всегда могли быть на связи, даже находясь так далеко. Теперь, когда семья наконец воссоединилась, я хотел вносить свою лепту, укрепляя нашу связь и помогая присматривать за мамой, племянницей и племянниками.

Многое мне все еще было неизвестно, и я надеялся узнать больше во время второй поездки в Индию. Уже почти наступила зима, хотя погода стояла еще теплая, а в воздухе стоял удушливый смог. В такую погоду небо окрашивается в оранжево-серый, и нет большой разницы между днем и ночью.

Я возвращался в Индию под конец праздника Дивали, индуистского «Фестиваля огней». Я почти ничего о нем не помнил, как и о большей части индийской культуры, но индийцы любят торжества, а потому я знал, что увижу красочное зрелище. Дивали символизирует победу добра над злом. Богиня процветания Лакшми пробуждается и восхваляется, а семьи выставляют все самое ценное перед ее изображением на домашнем алтаре и благодарят за оказанную милость. Все веселятся и дарят подарки, в домах, по традиции, зажигают традиционные лампадки, а снаружи украшают разноцветными лампочками, как в Австралии на Рождество. И еще запускают хлопушки – я целый день слушал их взрывы – так люди отпугивают злых духов. Ночью небо озарилось фейерверками.

Я прибыл уже в сумерках, прошел по узким улочкам старой части города, когда празднество было в самом разгаре. Мама говорила, что я всегда могу остановиться у нее, но понимала, что я привык жить уже как человек западной культуры, мне нужно было пространство и удобства, которыми ее скромное жилище похвастаться не могло. Я поблагодарил ее за радушие, но сказал, что лучше остановлюсь в отеле неподалеку, а к ней буду приходить каждый день. Так что я закинул сумки в «Гранд Бэррак» и взял такси, чтобы доехать до родных в Ганеш-Талае.

Мы проехали по тоннелю под железной дорогой и улицам, на которых шла бойкая торговля. Водитель высадил меня на площади у городского храма и мечети, миролюбиво расположившихся совсем рядом. Я пошел по улицам моего детства, чуть больше чувствуя себя дома.

С момента возвращения в Австралию я стал понемногу учить хинди и даже делал некоторые успехи, но стоило по-настоящему заговорить с кем-нибудь, как я сразу начинал плавать. (Слышал о парне с «Ютьюба», который хвастался, что обучает хинди за три дня, и, может, я когда-нибудь проверю на себе его методы, но что-то мне подсказывает, не бывает все так просто.)

Мама встретила меня тепло и радостно. Она с большим уважением относилась к моей «другой жизни», особенно учитывая, что ничего толком об Австралии не знала, кроме того, что показывают по телевизору во время чемпионатов по крикету. Во время моего первого приезда как раз шел однодневный турнир между Австралией, Индией и Шри-Ланкой. Мама рассказывала, что после моего отъезда, когда бы по телевизору ни транслировали игры из Австралии, она не отрывалась от экрана и касалась его пальцами, надеясь, что где-то среди зрителей – я. Шекила и Каллу тоже уже приехали, чтобы меня увидеть. Я был безоговорочно желанным гостем для своей семьи.

Мама настояла, чтобы мы, как ее гости, уселись на пластиковые стулья, пока сама она сидела на полу у моих ног. Нам не требовалось лишних слов, чтобы выразить, как мы друг другу рады, но все же стало намного лучше, когда Шерил пришла помочь нам с переводом.

И все равно беседа шла небыстро. Частенько я задавал короткий вопрос, а потом все говорили между собой на хинди, так что, казалось, я еще минут пять ждал ответа, а в итоге получал такое же односложное предложение. Догадываюсь, что Шерил немного смягчала краски. Она была очень доброй и терпеливой девушкой с чувством юмора, которое было так же присуще маме, Шекиле и Каллу, – похоже, это семейная черта.

Я познакомился с женщиной по имени Сварнима, свободно владевшей английским, которую так заинтересовала моя история, что она вызвалась побыть нашим переводчиком. Я пытался заплатить ей за уделенное время, но она вернула мне деньги. Потом я даже узнал от ее родителей, что ее немного обидел мой деловой подход, тогда как она хотела оказать дружескую услугу. Меня впечатлило ее великодушие, и мы действительно стали хорошими друзьями.

Еще несколько дней мы сидели в мамином доме за разговорами, пили чай и ели, обычно в компании родственников и друзей, а Сварнима переводила под жужжание маленького ржавого вентилятора под бамбуковыми стропилами потолка. Мама переживала, что я все еще худосочен, хотя двадцать шесть лет питания в Австралии, конечно, давно дело поправили, и все пыталась меня накормить.

Вкус козлятины с карри – одна из самых памятных моих ассоциаций с детскими годами в Ганеш-Талае. С тех пор я это блюдо где только ни ел, от уличных забегаловок до дорогих ресторанов, но могу честно сказать: нигде оно не могло сравниться с тем, что готовила мама в маленькой печке в задней комнате дома. Все дело в сочетании специй и консистенции мяса. Если козлятина приготовлена неправильно, волокна налипают на зубы, а мама освоило это искусство в совершенстве. Я понимаю, что это можно принять за обычную сыновью похвалу, но это на самом деле так! Я сам пробовал готовить козлятину с карри дома в Тасмании по рецепту, который взял у мамы еще в первый приезд, но у нее все равно получается лучше.

В тот раз мы много говорили о том, что семья никогда не теряла надежды на мое возвращение. Мама видела тело Гудду, а потому знала наверняка, что его нет в живых, но, по ее словам, в отличие от него меня они не оплакивали, потому что просто не могли поверить, что я погиб. И даже получали некоторые мистические подтверждения тому. Мама не переставала молиться о моем возвращении, ходила ко многим имамам и дервишам за помощью и наставлением. Они тоже ей говорили, что я здоров и всем доволен, живу хорошо, и, что удивительно, если их спрашивали, где я, указывали пальцем на юг и говорили:

– Где-то там.

Родные старались меня искать как могли. Конечно, задача была непосильной, они же понятия не имели, куда я мог деться. Но мама каждый сэкономленный грош пускала на мои поиски: платила людям за розыск, а однажды даже сама ездила по округе от города к городу, расспрашивая встречных. Каллу говорил, они обивали пороги полиции в Бурханпуре и Кхандве, и он работал сверхурочно, чтобы заработать чуть больше и внести вклад в семейные поиски. Но все было бесполезно.

Они не могли даже развесить объявления «пропал ребенок», даже если бы накопили на это денег, потому что фотографий моих не было. Им оставалось только молиться.

Я стал понимать, что как мои поиски в чем-то определили мою жизнь, так и мамина вера в то, что я жив, определяла ее. Она не могла искать, но делала, что могла: оставалась на месте. За разговором я поинтересовался, почему она осталась жить в Ганеш-Талае, хотя могла бы уехать в Кхандву и жить с Каллу и его женой. Она ответила, что хотела остаться поближе к дому, в котором жила, когда я пропал, чтобы, вернувшись, я мог ее найти. Эта мысль меня потрясла. Ведь правда, уедь она подальше, и я бы никогда их не нашел. И теперь одной из самых невероятных частей всей истории мне представляется ее непоколебимая вера в то, что я жив.

Со мной случилось столько совпадений и странных происшествий, что я просто стал воспринимать их как должное, даже научился быть благодарным за них. Каллу и Шекила рассказали, что бережно хранили воспоминания о том, как мы играли и купались вместе в детстве, веселились и проказничали. С самого начала в Хобарте я перед сном представлял себе брата и сестру в Индии. Как и они, я думал о славных деньках, что мы проводили вместе, и пытался мысленно дать маме знать, что со мной все в порядке, что я думаю о ней и семье и надеюсь, что они все живы и здоровы. Может ли крепкая эмоциональная связь установить своего рода телепатический контакт? Кому-то это покажется надуманным, но со мной случалось столько всего, не поддающегося разумному объяснению, что я не могу перестать об этом думать. И, кажется, мое сообщение каким-то образом получили.

Мама в итоге рассказала, что однажды она в молитве просила Аллаха благословить семью, как вдруг перед ее мысленным взором предстал я. И именно на следующий день я вернулся в Ганеш-Талай и ее жизнь.

Тогда мы много говорили о том, как менялась наша жизнь с момента моего возвращения. Мама сказала, что из-за шумихи в прессе теперь многие семьи мечтают выдать за меня своих дочерей, но хотела, чтобы я знал: решение о браке мое и только мое. Я снова попробовал объяснить ей про Лизу и что, хотя нам было очень хорошо вместе, немедленно жениться мы не планировали. Мама смотрела немного недоверчиво. Мои брат и сестра оба были в браке, у обоих были дети. Мама говорила, что ее единственное желание, чтобы и у меня было все то же до того, как ее не станет, или, как она выражалась, до того, как она «увидит дорогу к Богу». Она хотела, чтобы в этом мире было кому обо мне позаботиться, когда она его покинет.

Каллу и Шекила оба выразили желание когда-нибудь побывать в Австралии, а вот мама не чувствовала себя достаточно крепкой для перелетов. Шекила сказала, что ей не нужны ни кенгуру, ни Сиднейская опера, но она хочет увидеть дом, в котором я вырос. Им хотелось познакомиться с моей австралийской семьей, за которую они теперь каждый день молились в мечети.

Мама однажды очень трогательно сказала, что, если я когда-нибудь захочу переехать в Индию, она построит мне дом, а сама пойдет работать изо всех сил, чтобы я жил счастливо. Конечно, я-то собирался сделать наоборот: хотел переселить ее и делать все, чтобы счастлива была она.

Деньги могут стать для семьи вопросом деликатным, но я хотел разделить с родными то, что имел. По меркам моей индийской семьи, я был богатеем, о моей годовой зарплате они только мечтать могли. Но я понимал, что действовать надо разумно, потому как не хотел, чтобы денежный вопрос осложнял или омрачал наши отношения.

Мы вчетвером обсуждали, что лучше всего предпринять. Домработницей мама теперь получала 1200 рупий в месяц – намного больше, чем когда я был маленьким, и все равно это означало нищенское существование даже по меркам провинциальной Индии. Тогда мы подумали, как мне улучшить ее благосостояние. Я сказал брату и сестре, что хочу купить маме дом, и мы решили, что она могла бы уехать из Ганеш-талая и поселиться поближе к Шекиле и Каллу. Но маме нравилось на старом месте и хотелось остаться там, где она прожила всю жизнь. Так что мы решили найти ей жилье там же либо сделать столь необходимый ремонт в том доме, что был.

Отец неизбежно стал темой наших разговоров. Брат с сестрой до сих пор не могли его простить. Они не сомневались, что благодаря шумихе в прессе он уже прослышал о моем возвращении, но были твердо намерены не пустить его на порог, если надумает объявиться, как бы тот ни каялся. Отец бросил нас, когда мы были совсем маленькими и нуждались в нем, и предоставляли ему теперь жить с этим выбором. И его они винили в смерти Гудду – не брось он нас, Гудду не пришлось бы браться за опасную работу на железной дороге. С их точки зрения, клубок нитей судьбы, кончившийся гибелью нашего брата, начал разматываться в тот день, когда отец привел новую женщину в наш дом к беременной тогда маме.

Но, хотя семья клялась, что знать его больше не хочет, я при всем этом не был так категоричен. Если он раскаивался, я бы его простил. Возможно, потому что сам принимал решения, из-за которых мечтал отмотать все назад, а потому понимал, как одна ошибка могла потянуть за собой множество неприятных последствий. И не мог его ненавидеть за совершенные ошибки. Он все равно оставался моим отцом, пусть я даже толком и не знал его. Я чувствовал, что без него возвращение к корням будет неполным.

Я всегда сомневался, что отец захочет со мной увидеться, но к концу той поездки получил весточку через человека, который поддерживал с ним связь. Отец действительно слышал, что я вернулся, и негодовал из-за того, что никто из семьи с ним не связался по этому поводу. Ему в последнее время нездоровилось, и он хотел со мной встретиться. Так что моя дилемма решилась сама собой – хоть он и не был вежлив, нельзя же было ожесточаться против больного. Только времени ехать в Бхопал все равно не было, не говоря уже о том, чтобы утрясти этот вопрос с семьей и получить их благословение. Поездку пришлось отложить до лучших времен.

А вот с кем я и правда давно хотел встретиться, так это с Рочаком, местным молодым юристом, который вел в «Фейсбуке» группу «Кхандва – мой родной город». Он пришел ко мне в отель, и мне было приятно наконец познакомиться лично с тем, с кем до этого я только переписывался. Его группа сыграла ключевую роль в подтверждении того, что я нашел нужный город. Рочак помог мне найти лучший способ добраться до Кхандвы от дома в Хобарте. «Фейсбук» способствовал моему воссоединению с семьей не меньше, чем «Гугл – Планета Земля».

Я был рад возможности лично поблагодарить Рочака. Он тоже искренне радовался тому, что они с друзьями по «Фейсбуку» помогли мне, подтвердив такие приметы, как расположение фонтана и кинотеатра рядом с вокзалом Кхандвы (как только понял, что я имею в виду закрытый кинотеатр). К сожалению, в тот раз он забыл отправить мне фотографии, чтобы подтвердить догадки, но я и не настаивал. Теперь Рочак говорил, что отнесся бы с куда большим вниманием, если бы знал, почему я спрашиваю, но я тогда переживал и боялся кому-то рассказывать о своих поисках.

Когда совершилось мое триумфальное возвращение в город, Рочак был в отъезде, но быстро о нем узнал, когда в группу на «Фейсбуке» вдруг добавились полторы сотни человек, половина из которых не то что в Кхандве не жили, но и индийцами не были.

Рочаку нравилось, как Интернет позволяет людям из такого захолустья, как Кхандва, общаться со всем миром, расширяет их мировоззрение и помогает завязать отношения, которые бы иначе никогда не сложились. Некоторые потешаются над связями, завязавшимися на «Фейсбуке», и считают, что друзей надо заводить в реальном мире. Рочак помогал мне через Интернет в самые важные моменты, а можно ли представить лучший задел для дружбы?

Перед уходом Рочак напомнил мне одну индийскую поговорку: все предначертано, то есть судьбу не обманешь. Он полагает, что мое возвращение домой к семье было предначертано судьбой, как и его помощь мне.

У меня оставалось еще одно незавершенное дело, и Рочак мне с ним помогал: договорился о машине с водителем для полуторачасовой поездки в Бурханпур, где я собирался переночевать, а потом пойти навстречу болезненным воспоминаниям.

Мне оставалось только сесть на поезд.

Возвращение

Чтобы призраки прошлого покинули меня, мне предстояло сделать еще кое-что. Я хотел вернуться в Калькутту взрослым, причем поехать туда на поезде из Бурханпура, как когда-то это случилось со мной пятилетним – перепуганным и запертым в ловушке вагона. Хотел посмотреть, вспомню ли при этом что-то новое.

В Индии нельзя так просто взять и заранее купить билет на поезд. Мест всегда катастрофически не хватает, а ведь при предварительной покупке необходимо гарантировать пассажиру, что его место никто не займет и оно будет закреплено за ним на все время путешествия. Особенно трудно приходится, если толком не знаешь, куда едешь, и мне потребовалась помощь с тем, чтобы понять, какой поезд может отвезти меня через всю страну.

Я познакомился со Сварнимой как раз на станции, бросив стоять в длинной очереди к билетному окошку, когда понял, что без знания хинди не смогу быть уверенным, что куплю билет куда надо. Меня чуть не затолкали локтями, так что помощь пришлась как нельзя кстати. Из Бурханпура поезда идут только на северо-восток и юго-запад, и вместе мы выяснили, что по обоим путям можно доехать до Калькутты. В одном случае нужно было ехать на юг до Бхусавала, более крупного пересадочного узла, от которого через всю страну шла дорога прямиком на восток. В другом я бы поехал на северо-восток и в результате по дуге добрался бы до столицы Западной Бенгалии. И на этом маршруте пересадок не было.

Когда мне показали два маршрута, одним из которых я ехал двадцать пять лет назад, я понял, что в моих воспоминаниях есть некоторые нестыковки. В одной важной детали я точно ошибся. Мне всегда казалось, что я проснулся в поезде и в тот же день прибыл в Калькутту, проехав примерно часов двенадцать-пятнадцать. Я так всем всегда и говорил, исходя из этого планировал поиски в «Гугле». Но добраться от Бурханпура до Калькутты за такое время невозможно. Северный маршрут имеет протяженность 1680 километров, а тот, что через Бхусавал, всего на сто километров короче. Я помнил, что в поезд в Бурханпуре забрался ночью, и по всему выходило, что следующую ночь тоже должен был провести в пути. Может, я ее всю проспал. Или был настолько напуган в свои пять, что, засыпая и просыпаясь в перерывах между приступами паники и рева, потерял счет времени. В любом случае путешествие однозначно оказалось длиннее, чем мне вспоминалось.

Это объясняло, почему мои тщательные поиски в программе «Гугл – Планета Земля» так долго ни к чему не приводили. Я не только потратил время на изучение не тех регионов страны, но и, когда искал на западе, упирался в предполагаемую границу, которую рассчитал на основе неверных представлений о времени поездки и которую провел слишком близко к Калькутте. Я нашел Бурханпур лишь по невероятной случайности, когда вышел за пределы намеченной зоны поисков. Мог ли я найти его быстрее, если бы знал правильное время? Может да, а может и нет. Поскольку я решил, что единственный надежный метод – прослеживать железнодорожные ветки от Калькутты, я бы еще долго этим занимался, а ведь их надо было проверять еще дальше. Думаю, когда проверил бы все возможные варианты в пределах намеченной зоны, я бы ее расширил и продолжил – хочется думать, что рано или поздно я бы своего добился.

Пока я размышлял над тем, на какой из двух маршрутов купить билет, пошатнулась моя давняя уверенность и еще кое в чем. Я никогда не сомневался, что после того, как мы с Гудду соскочили в Бурханпуре, я поспал на скамейке, проснулся, увидел перед собой поезд и залез в него, а с платформы не сходил. Поскольку из Кхандвы мы ехали на юг в Бурханпур, любой поезд на том же пути почти наверняка должен был идти на юг, а попасть по этому пути в Калькутту без пересадки невозможно. Приходилось принять, что я либо ослушался Гудду и перешел на другую платформу, и тогда мог сесть на поезд, идущий на север, который привез бы меня прямо в Калькутту, либо я отправился на юг и как-то сделал пересадку.

Как я уже говорил, воспоминания о той кошмарной ночи сохранились не совсем отчетливо, и иногда мне кажется, что о чем-то я помню совсем смутно. Иногда я как будто что-то вспоминаю, и, хотя основное, что помню, – это как ехал на поезде и не мог выбраться, иногда перед глазами встают разрозненные обрывки того, как на станции стоит поезд, я слезаю с него и забираюсь в другой. Эта вспышка остается где-то на периферии сознания отдельно от других воспоминаний о той поездке и доверия не вызывает. Но может ли она означать, что сначала я поехал на юг, а потом – потому что поезд пришел на конечную или я понял, что еду не туда, – пересел в другой в попытке вернуться? Возможно, и тогда получается, что я доехал до Бхусавала, а там пересел на восточный поезд до Калькутты.

А раз нельзя исключить, что я пересел на другой поезд, нельзя точно установить, по какому из путей я в действительности ехал. Я мог уехать на восток, пересев в Бхусавале, но с тем же успехом мог перейти на другую платформу и попасть на поезд, идущий на север обратно к Бурханпуру, проспал свою остановку, и поезд пошел дальше на северо-восток к Калькутте. А еще может быть, что изначально я сел на поезд, идущий на юг, но, пока я спал, он в какой-то момент поменял направление на северное, либо вагон прицепили к другому составу. Приходилось признать, что я уже вряд ли когда-нибудь узнаю, как было на самом деле.

И решил, что раз уверенным быть нельзя, то не так уж важно повторить поездку в точности – задумка ведь в том, чтобы проехать все расстояние и прочувствовать длительность путешествия, и, возможно, пробудить какие-нибудь воспоминания либо же поставить окончательную точку. Подумал, что, поскольку я помнил, что всю дорогу был заперт, лучше придерживаться этой линии, и выбрал прямой северо-восточный маршрут. Да и честно говоря, отчасти я склонился к нему, потому что он был удобнее, а организовать его было проще. Из Бурханпура поезд отходил на рассвете, тогда как до Бхусавала надо было добираться поздно ночью, а потом еще ждать раннего поезда на восток. В итоге выбор пал на поезд «Колката Мейл», маршрут которого с восьмидесятых не изменился, только назывался он тогда «Калькутта Мейл»[9]. Он отправлялся с вокзала Мумбаи на западном побережье Индии и приходил в Бурханпур в 5.20 утра – потому-то мне и надо было поспеть туда ночью – и шел к восточной столице, подарившей ему название. Вообще-то, маловероятно, что в детстве я сел именно на него, даже если в итоге и оказался каким-то образом на северо-восточном пути. По расписанию поезд стоял в Бурханпуре только две минуты, за которые проводник успевал проверить билеты новых пассажиров. Как же я мог забраться в него, да еще и заснуть за такое время? Да и проводника там видно не было – вообще странно, что я ни одного не видел за все время той поездки. Обычно на поездах между штатами проводники есть, и именно поэтому я в попытках вернуться домой не отъезжал от Калькутты далеко: стараясь не попадаться им, я, видимо, неосознанно садился только на электрички. (В этом мне даже повезло: если бы я смог сесть на поезд дальнего следования, скорее всего приехал бы не в Мадхья-Прадеш, а куда-то еще, чем только усугубил бы проблему. Так бы я потерялся дважды, а то и трижды. А за пределами Калькутты я бы вряд ли попал в агентство по усыновлению.)

Не хотелось придавать слишком большое значение скрупулезному воспроизведению каждого шага, чтобы не усложнять все еще больше. Так что мы с Рочаком и Сварнимой решили просто остановиться на поезде «Колката Мейл».

Когда за мной приехала машина, которая должна была отвезти меня в Бурханпур, я зашел к маме попрощаться. К этому времени Сварнима вернулась на работу в Пуну, где она жила, но, к счастью, Шерил помогла нам на прощание поговорить за чашкой чая. Мы сделали семейные фотографии. Глядя на них теперь, я поражаюсь, насколько же я похож на маму, сестру и брата.

Мама и Шерил проводили меня до машины, и мы прошли через толпу любопытствующих, которые собрались посмотреть, как некогда потерявшийся мальчик снова расстается с семьей. У меня сердце кровью обливалось – мы будто снова проживали тот день, когда я пропал. В тот раз, когда я уехал ребенком, мы не прощались, сейчас же, четверть века спустя, мама крепко меня обнимала и все время улыбалась. Наверное, ей это давалось не проще, чем мне – может, даже сложнее, – но на этот раз она не боялась, что я не вернусь. Она знала, что теперь мы всегда сможем найти друг друга.

Вечер я провел в ресторанчике во дворе своего отеля в Бурханпуре, наблюдая за последними салютами, освещавшими ночное небо в честь Дивали. Я знал, что поездка не раскроет всех загадок первого путешествия. На самом деле я побаивался предстоящей поездки и новых воспоминаний, которые могут заставить меня пересмотреть всю картину произошедшего со мной.

Меня предупредили, что на всякий случай на вокзал Бурханпура лучше бы приехать за час, поэтому, вернувшись в номер, я поставил будильник на десять минут третьего. Но можно было и не беспокоиться – проснулся от стука в дверь. Стучавшим оказался молодой человек в куртке цвета хаки, чье лицо почти полностью закрывал платок. Он назвался водителем моторикши, которого вызвал портье. Горячей воды в отеле не было, холодная смыла с меня остатки сна, и в четыре я уже выписался из отеля и вышел на темную улицу. Мы погрузили багаж в трехколесного рикшу и покатили по безмолвным улицам мимо новых многоквартирных домов – заселенных, строящихся и пока существующих лишь на красивых картинках билбордов. Такие я видел по всей Индии, и каждый обещал по спортзалу и бассейну, помимо прочих удобств в новостройке, из чего я заключил, что Индия переживает экономический подъем.

До восхода солнца было свежо. В предвкушении поездки я толком не поспал, и прохладный воздух помогал сохранять бодрость. Вокруг я замечал силуэты коров, спящих под навесами, и сбившихся в кучу свиней.

Мы подъехали к станции, у которой сидели несколько человек, собравшихся в небольшие группы, другие спали, с головой накрывшись одеялами, что создавало неприятную ассоциацию с мешками для трупов. Внутри ярко подсвеченное красным табло сообщало, что мой поезд опаздывает на час. А я же еще и раньше приехал!

У меня оказалось полно времени, чтобы хорошенько осмотреться на станции, с которой началось мое первое путешествие в Калькутту. Хотя станция выглядела почти такой же, как я запомнил, кое-что все же изменилось. В моем детстве сиденья скамеек, в том числе той, на которой я спал, были сделаны из деревянных перекладин. Теперь же места для сидения были выложены полированным гранитом с деревянной окантовкой. Современный Ганеш-Талай смотрелся намного грязнее, чем в моем детстве, зато вокзал Бурханпура, некогда загаженный и замусоренный, теперь был отлично вычищен. На стене висел плакат, на котором полицейский отчитывал плюющего на платформу.

В противоположной платформе я тут же узнал ту, с которой залез в поезд в поисках Гудду. Значит, все-таки поехал на юг, даже если в итоге как-то проехал обратно через Бурханпур к северному маршруту. Голова кипела от всевозможных комбинаций.

Торговец чаем на другой стороне заметил, что я смотрю в его сторону, и жестом предложил напиток. Заняться все равно было нечем, так что я ему согласно кивнул – мол, да, я бы не отказался от чашки. Он махнул, чтобы я не уходил, спрыгнул с платформы и пошел через пути, стараясь не разлить чашку на металлическом подносе. Только он успел вскарабкаться обратно на свою платформу, как мимо с ревом промчался товарняк – внушающее трепет, жутковатое зрелище. В Австралии поезда обычно замедляются на станциях, но здесь тяжелые грузовые махины регулярно сотрясают платформу. Разносчик чая свыкся с ними и точно выверял, сколько у него времени, но так легко ошибиться, если расстроен или задумался. И я против воли представлял, чем грозит ошибка. Не это ли случилось с Гудду?

Несмотря на первоначальную путаницу с платформой и возможной пересадкой, у меня все равно оставались четкие, хотя и разрозненные воспоминания о самой поездке. Как я забрался в поезд и искал Гудду, как свернулся на одном из сидений и заснул. Проснулся при свете дня в пустом вагоне под стук колес. Помнил как минимум одну остановку на пути следования, вокруг никого не было, а открыть ни одну из дверей не получалось. Я сидел в страхе и замешательстве, так что, наверное, ничего удивительного в том, что потерял счет времени. Для ребенка такого возраста поездка тянулась вечность.

Постепенно светало, и народ мало-помалу стал прибывать на станцию – похоже, опоздание поезда для них неожиданностью не было. Некоторые закутались так, будто на улице стоял минус, – в такой жаркой стране предрассветная прохлада некоторым местным казалась холодиной. Люди несли чемоданы, сумки и тюки всех видов, сваливали домашний скарб на картонные подстилки. Стало светлее, и я увидел на другой стороне водонапорную башню, которая и помогла опознать Бурханпур из космоса. Мне повезло, что ее не снесли или не перенесли, а то бы так и не нашел дом.

Поезд подкатил к станции на рассвете. За восемь часов он уже проделал пятьсот километров на северо-восток от Мумбаи на побережье Аравийского моря. Я стоял как раз на том месте, к которому должен был подъехать мой вагон. И, конечно, прежде чем пропустить меня внутрь к предназначенному мне месту, проводник сверился со списком пассажиров. В этот раз мне не хотелось повторять все лишения, которыми запомнилась первая поездка, поэтому выкупил себе место в «купе первого класса». Честно говоря, я надеялся увидеть что-то вроде интерьеров «Восточного экспресса», как в романе Агаты Кристи, но меня ждало некоторое разочарование. Никаких роскошных вагонов у поезда не было, а проводники в белой форме с золотыми пуговицами не разносили джин с тоником на серебряных подносах. Обстановка в вагоне очень напоминала ту, что я видел в детстве – отнюдь не первого класса: пары повернутых друг к другу одиночных сидений у окон, а через проход – полки для сна, расположенные, как в купе, только без дверей. Конечно, здесь, в первом классе, обстановка была получше, но потертые сиденья из красно-коричневой кожи все равно были довольно жесткими. К счастью, сидеть всю дорогу не пришлось. В стоимость билета также входила койка через проход, и по крайней мере, у меня был свой уголок.

Еще одна загадка первого путешествия заключалась в том, что мой вагон пустовал с момента, как я проснулся, до самого прибытия в Калькутту. Для Индии пустой вагон – нонсенс, и все же я совершенно уверен, что в нем никого не было, иначе бы я обязательно попросил о помощи, пусть даже проводника. Возможно, конечно, в соседних вагонах люди были, но я об этом не знал – никого не видел и не слышал. Так и сидел в пустом вагоне и ждал, пока кто-нибудь откроет дверь. Может, его везли в ремонт и он должен был быть заперт? Или я как-то попал в технический вагон, не предназначенный для пассажиров и в регулярном сообщении не задействованный вовсе? А если так, зачем его было везти так далеко в Калькутту?

Когда поезд стал медленно отходить от платформы, я вздрогнул, вспомнив, как с такого же толчка началась история моего бесследного исчезновения. Но я здесь, чтобы все исправить, побороть страх перед случившимся и проделать путь уже самостоятельным, уверенным взрослым. Я возвращался в Калькутту, чтобы снова увидеть улицы, на которых боролся за жизнь, навестить миссис Суд и остальных в «Нава Дживане» – месте, где так круто изменилась моя судьба. Пока поезд набирал скорость, удаляясь от вокзала Бурханпура, я осматривался в вагоне, размышляя, по каким делам едут мои спутники.

Во времена моего детства путешествовать самолетом могли только самые видные люди: политики, воротилы бизнеса и их семьи или звезды Болливуда. Артериями страны служили железные дороги, по ним перевозили товары, людей и деньги. Поезда привносили отблеск кипучей городской жизни в нашу глушь в самом сердце сельской Индии. Так что мы, ясное дело, подолгу ошивались у станций, глядя, как приезжают и уезжают люди, и пытались заработать лишнюю монетку, продавая пассажирам всякий ширпотреб – как Гудду со своими наборами для чистки зубов, из-за которых его арестовали. Или выпрашивали что угодно, что нам могли подать. Со всей остальной страной нас только железная дорога и связывала, и, думаю, для многих людей ничего не изменилось.

Движение, правда, не особо быстрое. Когда мы со Сварнимой бронировали билет, я выяснил, что скорость составляет километров пятьдесят-шестьдесят в час. Мои индийские друзья по колледжу несколько преувеличили обычную скорость движения поездов, что мне оказалось на руку, так как раздвинуло границы поиска по сравнению с теми, что я бы отметил на карте, исходя из ложного представления о времени путешествия в полдня. Если бы они назвали скорость точнее, я бы дольше искал не там, где надо. Я откинулся на сиденье: впереди было еще почти тридцать часов пути.

Поначалу большинство моих спутников досыпали на своих койках. Но постепенно вокруг начали ходить и негромко переговариваться, затем стало сдвигаться все больше шторок, путешествующие семьи просыпались и начинали новый день.

Через час после отправления защемило сердце. Если ребенком я ехал по северо-восточному маршруту, значит, должен был проехать родную Кхандву. Конечно, я знал, что поезд направляется к ней, но, въехав в просыпающийся город, я неизбежно задался вопросом, было ли уже однажды такое, когда мне было пять. Если бы я тогда проснулся, я бы мог просто сойти с поезда и пойти домой, решив, что Гудду встречался с друзьями или был занят каким-то делом. Мог залезть в кровать, расстроившись, что не побыл с братом подольше. И ничего бы тогда не случилось: ни улиц Калькутты, ни спасения, ни усыновления. Я бы не стал австралийцем, а вы бы не читали эту книгу. Но, похоже, двухминутную остановку в Кхандве я проспал, даже недалеко от того места, где, наверное, спали мои мама и сестра, а поезд унес меня от жизни с ними, которая могла сложиться совсем иначе.

Пока в голове проносились такие мысли, день все больше вступал в свои права, звуки в поезде становились громче. Каждому приходилось повышать голос, чтобы перекричать грохот и лязг колес. У всех, казалось, были мобильные, из которых неслись мелодии популярных песенок из индийских фильмов, гвалт стоял непрекращающийся. Где-то позади слышалась какофония, в которой сплелись разные стили современной индийской музыки, в том числе джаз и даже что-то похожее на местный йодль. Парни начали свое обычное хождение по вагонам, продавая еду и напитки. Они нараспев повторяли на английском:

– Чай, чай, завтрик, завтрик, ом-лит, ом-лит.

Решив размять ноги, я зашел в вагон-ресторан, где обнаженные по пояс повара в огромных количествах жарили в кипящем масле закуски из нута и чечевицы и в широких чанах варили горы нарезанного картофеля. Чаны и кастрюли стояли на кирпичах и подогревались гигантскими газовыми горелками, а повара помешивали содержимое длинными деревянными мешалками – поразительно, как они умудрялись проделывать это все в такой тряске.

В поезде «Колката Мейл» не нашлось ни одного вагона, похожего на тот, в котором я ехал в детстве, – с решетками на окнах и рядами жестких деревянных скамеек. В том поезде переходить между вагонами тоже не получилось бы, выходы вели только на платформу, а сообщающихся дверей не было. Я все больше склонялся к мысли, что тогда ехал в вагоне, который для обычных пассажирских перевозок не использовался. Индийский поезд нельзя представить без толкотни и шума, и вероятность того, что вагон всю дорогу будет пустым, нулевая.

Мы продвигались дальше на северо-восток, и пейзаж за окном совпадал с воспоминаниями: равнинный, пыльный и будто бы ни конца ни края ему не будет, хотя в этот раз я уже приметил некоторые особенности и характерные черты местности: безбрежные хлопковые и пшеничные поля, поливные культуры и кустарники перца чили, которые настолько были увешаны плодами, что издали казались красными. И конечно, по обыкновению, там бродили коровы, козы, ослы, лошади, свиньи и собаки. Комбайнеры работали бок о бок с запряженными в телеги волами, а крестьяне вручную собирали сено в стога. Мы проезжали деревеньки с крошечными лачугами из оштукатуренного кирпича, выкрашенными в пастельные тона: бледно-розовый, патиновый и сизый. Старые крыши с терракотовой черепицей, казалось, в любой момент могли рухнуть. Еще мы проезжали полустанки, покрашенные в обычные для индийских железных дорог кирпично-красный, белый и желтый цвета. Наверняка некоторые из этих полустанков я видел, когда носился по вагону и молился, чтобы поезд остановился на одном из них. Интересно, поднял ли кто-нибудь из работающих на полях голову и увидел ли искаженное страхом детское личико в окне?

Думая о Калькутте, я понял, что во мне больше любопытства, чем напряжения. Хотя многие ее места связаны с моими воспоминаниями, я в каком-то смысле окажусь там впервые. Я потерялся в Калькутте, но теперь возвращаюсь. Мы с городом оба изменились, и хотелось понять, насколько.

Пока я так размышлял, стали опускаться сумерки, и к тому времени как я убрал складное сиденье и достал постельное белье из бумажного свертка Индийских железных дорог, стало совсем темно. Я улегся на койку, с которой оказалось видно окно: на скорости мелькали всполохи подсвеченных храмов, светоотражающих огней велосипедистов и света в окнах домов.

Тряска и качание поезда навевали на меня умиротворение. Я расслабленно лежал на полке под его вибрации и бормотание на разных языках, которые казались знакомыми, но которых я не понимал. Днем я поболтал с любопытным мальчишкой лет десяти из соседнего открытого купе. Ему не терпелось испытать на мне свой школьный английский:

– Как тебя зовут? Откуда ты?

Несмотря на мою внешность, он, похоже, догадался, что я не местный, – наверное, выдала одежда или то, что я не вступал в беседы ни на хинди, ни на бенгали. Когда я сказал, что из Австралии, мальчик тут же вспомнил звезду крикета Шейна Уорна. Мы немного поговорили об игре, и он спросил:

– А жена у тебя есть?

Услышав отрицательный ответ, он мне посочувствовал.

– Расскажи о семье! – попросил он. Я ненадолго задумался.

– Моя семья живет на острове Тасмания, но у меня есть семья и здесь, в Кхандве, в штате Мадхья-Прадеш, – сказал я наконец.

Мальчику такого ответа оказалось достаточно, и я почувствовал, что теперь его достаточно и мне.

Утром следующего дня мы уже подъезжали к Калькутте. Из своего окна я видел, как сходились множество путей, а еще многие бежали параллельно нам к вокзалу Хаоры. Наверное, в детстве я проезжал по некоторым из них, но как знать? Видимо, я никогда не попадал на те, что уводили далеко от западной части города. А путям числа не было, казалось, по ним можно было ехать в любом направлении. Стало ясно, что, просто перебирая их, я бы никогда домой не попал.

Пересекая шоссе и дороги, где за шлагбаумами нам дружно сигналили грузовики, машины и моторикши, поезд как будто стал набирать скорость. Еще немного, и мы въедем в один из крупнейших городов мира с населением в 15–20 миллионов. Когда поезд стал замедлять ход у величественного вокзала Хаоры из красного кирпича, на часах было двадцать минут пополудни – дорога от Бурханпура заняла ровно тридцать часов. Когда мы поравнялись с платформой и остановились, воспоминания стали оживать. Я вернулся.

Сойдя с поезда, минуту-другую стоял посреди забитого людьми крытого перрона. Людской поток обтекал меня со всех сторон, совсем как тогда. Но теперь меня обходили, как и всякого взрослого на пути, а двадцать пять лет назад я звал на помощь, но никто меня даже не замечал. С одной стороны, мне казалось, что среди всего этого столпотворения не нашлось ни одного человека, который бы захотел потратить время на помощь потерявшемуся ребенку. С другой – я сам не знал, можно ли было на что-то рассчитывать: при такой скученности люди обезличиваются, становятся невидимыми. С чего бы во всем этом рое кто-то обратил внимание на испуганного ребенка? А если бы кто-то и остановился, насколько бы у него хватило терпения слушать невнятный лепет о месте, о котором он никогда не слышал?

Само здание вокзала выглядело до боли знакомым. Здесь и вблизи него я спал, попрошайничал и неделями тщетно ездил на электричках в попытках уехать домой. В самый тяжелый период жизни вокзал послужил мне домом. А теперь это просто вокзал, пусть и очень большой и даже более людный, чем в те времена. Надолго я здесь задерживаться не стал – теперь-то нужды не было.

Бездомных детей я вокруг не заметил, скорее всего, теперь их отсюда гоняли, но пару ватаг ребятишек увидел, выйдя из здания под обжигающие лучи солнца. В них безошибочно можно было узнать детей улиц: замаранная одежда, взгляд безучастный, но в то же время живой – стоит кому-то пройти слишком близко, они не упустят возможности выклянчить что-нибудь или даже украсть. Мог ли я прибиться к какой-нибудь шайке или был для этого слишком дик или простодушен? Маловероятно, что в одиночку я бы продержался на улицах намного дольше. Либо стал бы одним из таких детей, либо погиб.

Я нашел такси. Вскоре я уже направлялся в отель, который мне забронировали в турагентстве. Отель оказался высший класс! Здесь подавали блюда индийской и европейской кухни, к услугам гостей были бары, спортзал и переливной бассейн. Я решил поплавать. У бассейна можно было отдохнуть в шезлонге или подплыть к самому краю и полюбоваться на раскинувшуюся далеко внизу до горизонта Калькутту, дорожный бедлам и нищету которой укрывал смог.

В Калькутту я вернулся главным образом потому, что хотел увидеться с женщиной, сыгравшей самую важную роль в моей жизни. Когда я узнал, что миссис Сародж Суд не только жива, но и продолжает работать в ИОПУ, договорился о встрече с ней в офисе агентства. После бассейна я связался со своим переводчиком с бенгали и на такси поехал через дорожный хаос, пыль и вонь неисправной канализации.

Офис ИОПУ располагался в обветшавшем викторианском здании в квартале, прилегавшем к Парк-стрит, – районе ресторанов и баров. Здесь же находится кафе-кондитерская «Флуриз», куда заходят отведать знаменитые огуречные сэндвичи и торты. А среди всех этих фешенебельных и изысканных заведений приткнулось благотворительное общество.

Мы прошли через общий зал, где сотрудники за столами работали с большими кипами бумаг. И вот я увидел ее – миссис Суд – склонившуюся в тесном кабинете над экраном компьютера в окружении солидных папок. За двадцать пять лет ничего здесь не изменилось.

Глаза миссис Суд расширились от удивления, когда я вошел и представился. Мы пожали руки и обнялись. Ей было уже за восемьдесят, но она сказала, что хорошо помнит меня еще ребенком, хотя с тех пор через ее агентство прошло немало детей.

– Помню твою хулиганистую улыбку. Она такой и осталась, – сказала она на хорошем английском, широко улыбаясь.

Последний раз мы виделись в Хобарте через пять лет после моего усыновления, когда она привозила очередного ребенка.

Она расспросила меня об обеих матерях, а потом попросила помогавшую ей социальную работницу Соумету Медхору принести папку с моим делом. Пока они обсуждали, где бы та могла быть, я рассматривал приколотые к пробковым доскам на стенах фотографии улыбающихся детей.

В этом кабинете миссис Суд помогала нуждающимся детям вот уже тридцать семь лет. На тот момент она организовала усыновление 2000 детей как в индийские семьи, так и за границу. У нее самой была дочь, успешно руководившая бизнесом, которая шутила, что «пожертвовала маму» работе с детьми.

Миссис Суд родилась в Дели, получила образование юриста и заинтересовалась темой приемных семей. Первое усыновление в индийскую семью организовала в 1963 году, а три года спустя помогла шведской студентке Маделейн Кац удочерить девочку-индианку. Кац стала журналисткой, и, когда она написала о своем опыте и упомянула миссис Суд, другие люди из разных стран стали обращаться к ней за помощью в организации усыновления. Так все и началось.

Миссис Суд переехала в Калькутту, прошла курсы «Сестер – миссионерок любви» – конгрегации, основанной матерью Терезой; ее даже благословила сама мать Тереза. Миссис Суд заручилась покровительством и других влиятельных фигур, например, прославленного борца за свободу и независимость Ашоки Гупты и президента Индийского объединения женщин, зарегистрировав с их помощью ИОПУ в 1975 году. Спустя семь лет общество открыло детский дом «Нава Дживан», что значит «новая жизнь», куда я и попал.

Миссис Суд рассказала, что мое дело прошло как по маслу, особенно по сравнению с современными международными усыновлениями. От нее я узнал, что ими теперь занимаются централизованно, а не напрямую через агентства, подобные ИОПУ, но меры, направленные на то, чтобы «оптимизировать» процедуру, только запутали и замедлили процесс. Теперь на бумажную работу, подготовку и формальности в среднем уходил год, а иногда и пять лет. Я чувствовал, как она удручена происходящим, и понимал, что мама чувствовала то же самое – она с жаром ратовала за упрощение процедуры международного усыновления, пройдя через все преграды при усыновлении Мантоша и видя, насколько пагубно на нем сказалось упущенное время.

В 1987 году, получив разрешение на усыновление, родители встретились с представителем ИОПУ, который сопровождал детей в Австралию и показал им мое дело. Они сразу же согласились взять меня. Спустя две недели миссис Суд навестила их лично, поскольку сама привезла в Австралию моих однокашников по «Нава Дживану», Абдула и Мусу. От них она вернулась уже с фотоальбомом, который родители сделали для меня.

Я спросил миссис Суд, часто ли семьи, взявшие на воспитание ребенка из Индии, усыновляют потом и второго, даже если они не родственники. Она ответила, что такое случается нередко: первый ребенок чувствует себя одиноко, или чувствует себя оторванным от родины, или родителям настолько все нравится, что они готовы повторить.

Нам принесли чай, и за ним миссис Суд открыла мое дело, из которого я узнал подробности моего усыновления. Страницы слегка выцвели и могли того и гляди порваться, казалось, только тронь – рассыпятся. В дело вложили фотографию, которую родители прислали вскоре после моего прилета в Австралию. На ней я улыбаюсь, а в руке сжимаю клюшку для гольфа на фоне старенького гольф-кара. Там же нашлась копия моего паспорта – с фотографии пристально смотрел шестилетний я. Во всех официальных документах и паспорте я значился как «Сарю», как меня записали, когда я попал в полицейский участок. Это уже родители потом изменили написание на «Сару», приблизив его к моему произношению.

В документах говорилось, что я попал в поле зрения властей Калькутты, когда появился в полицейском участке Ультаданги 21 апреля 1987 года. Меня опросили и отправили в изолятор для несовершеннолетних «Лилуа», где я получил статус ребенка, нуждающегося в опеке. Еще в «Лилуа» принимали только две категории детей: те, чьи родители попали в полицию или под суд, и те, кто сами совершили правонарушения, – но всех нас держали вместе.

Картина происходившего со мной стала проясняться. В «Лилуа» я пробыл месяц, а затем по решению суда по делам несовершеннолетних, состоявшегося 22 мая, меня передали заботам ИОПУ.

Миссис Суд регулярно наведывалась в «Лилуа», чтобы узнать о новых поступивших, нуждавшихся в опеке, и, когда было необходимо, через суд добивалась их временной передачи ИОПУ. У ее агентства было два месяца, чтобы найти родную семью ребенка и вернуть его, либо объявить сироту «свободным» для усыновления в другие семьи. Если же семья не находилась, ребенка возвращали на постоянное жительство в «Лилуа», хотя ИОПУ могло продолжать вести их дело. Так случилось с Мантошем, поскольку у ИОПУ ушло два года на решение всех проволочек и организацию его усыновления.

В моем случае сотрудники ИОПУ просто сфотографировали меня – впервые в моей жизни – и 11 июня опубликовали снимок в ежедневной бенгальской газете с сообщением о потерявшемся ребенке. 19 июня они подали такое же объявление в «Орию Дейли» – крупнотиражную газету штата Орисса (теперь его еще называют Одиша), решив, что я мог приехать из прибрежного города Брахмапура. Конечно, никто не откликнулся – я жил очень далеко оттуда. Так что я официально получил статус «безнадзорного ребенка», и с моего согласия усыновление стало возможным 26 июня.

Слушания по делу о моем усыновлению в семью Брайерли прошли 24 августа, и решение было положительным, так что сиротой в «Нава Дживане» я пробыл всего два месяца. 14 сентября мне выдали паспорт, а 24-го я уже вылетел из Индии, на следующий день, 25 сентября 1987 года, приземлившись в Мельбурне. С того момента, как тот парень с тележкой отвел меня в полицейский участок, до того как я сошел с трапа с Мельбурне, прошло чуть больше пяти месяцев. Миссис Суд сказала, что, если бы процесс усыновления начался сейчас, он бы растянулся на годы.

Я думал, что из «Лилуа» меня забрали из-за хорошего здоровья, но миссис Медхора меня поправила. В действительности причина была в том, что я потерялся, – основная цель ИОПУ состояла в том, чтобы вернуть меня к родителям. Всех детей с увечьями из «Лилуа» тоже забирали, если считали, что их еще можно воссоединить с семьями. Вскоре после того, как состоялось мое усыновление, в ИОПУ смогли найти семьи еще двух детей из «Лилуа», разместив объявления о них в газетах. Но обо мне информации было слишком мало, чтобы начать полноценный розыск.

На самом деле там даже не знали, что я несколько недель провел на улицах Калькутты. Я был смущен и, конечно, немного напуган происходящим, а потому только отвечал на заданные вопросы. Да даже если бы меня и спросили прямо, я бы мало что смог ответить: мы бедствовали, и я оставался неграмотным, а скудный словарный запас не позволял особо разговориться. В ИОПУ узнали, что я бродяжничал, только несколько лет спустя, когда мама им рассказала, узнав от меня. Миссис Суд сказала, что они тогда были поражены. Никто и подумать не мог, что пятилетний ребенок из маленького городка мог бы один прожить на улицах Калькутты несколько дней, не говоря уже о неделях. Мне несказанно повезло.

После того, как мы с миссис Суд тепло попрощались, и я еще раз поблагодарил ее за все, что она для меня сделала, водитель провез нас с миссис Медхорой и переводчиком по еще более загруженным дорогам мимо строящейся новой ветки метро – посмотреть на «Нава Дживан» на тихой жилой улице с многоэтажными домами в северном пригороде. Вообще-то приют с тех пор переехал, а в его старом здании теперь располагался бесплатный детский сад для детей малоимущих работающих матерей.

Поначалу я решил, что нас завезли куда-то не туда. Миссис Медхора пыталась меня убедить, что все правильно, но я был так уверен в собственных воспоминаниях, что решил, что ошибается она, – со всеми этими переездами немудрено запутаться. Оказалось, что я просто не узнал второй этаж, потому что никогда там не был – наверху размещали грудных детей, а постарше – внизу.

Спустившись вниз, я узнал знакомый мне «Нава Дживан». С дюжину или около того детей спали, вытянувшись на матах на полу во время тихого часа. Но этих детей матери каждый день по вечерам забирали домой.

Оставалось навестить два места. В первую очередь мы отправились в суд по делам несовершеннолетних, где меня признали сиротой, в город-спутник Калькутты, который почему-то назывался Солт-Лейк-Сити – примерно в получасе езды от центра. В этом обшарпанном, ничем не примечательном здании я ни тогда, ни сейчас надолго не задержался. Вторым местом стал «Лилуа». О нем у меня остались воспоминания, мягко скажем, не из приятных, так что визит предстоял непростой – наверное, поэтому я и оставил его напоследок. Не то чтобы мне хотелось его снова увидеть, но без этого места возвращение в Калькутту моего детства не было бы полным.

Мне снова предоставили машину с водителем из ИОПУ, и мы проехали по тому самому мосту Хаоры и мимо одноименного вокзала, потом через узкие улицы вынырнули к громоздкому зданию, напоминавшему крепость. Когда машина подъехала, я узнал уже проржавевшие тяжелые красные ворота, которые никогда не забуду, с маленькой калиткой в них, совсем как в тюрьме. В детстве ворота производили давящее впечатление, казались внушительными и сейчас. Высокие кирпичные стены венчали металлические штыри и осколки стекла.

Теперь синяя табличка над входом гласила, что здесь находится приют для девушек и женщин. Мальчиков перевели куда-то еще. Хотя место казалось прежним, а на посту у входа все так же стояли охранники, оно уже не казалось таким гнетущим – может, потому что на этот раз я был здесь как посетитель.

Миссис Медхора заранее договорилась, чтобы нас пропустили, так что мы прошли прямо в калитку. Во дворе мы прошли мимо пруда, которого я почти не помнил. Здания оказались меньше и совсем не такими грозными, как раньше. И все же чувствовалось в воздухе что-то такое, отчего до сих пор хотелось покинуть это место как можно скорее.

Мы обошли основной корпус, и я увидел такие же ряды коек, на каких сам спал и видел, как бы отсюда выбраться. Тогда я и представить себе не мог, что однажды вернусь по собственному желанию, – но вот я здесь, осматриваюсь, как турист в собственной стране старых кошмаров. Как ни странно, именно посещение «Лилуа» помогло унять боль лучше, чем любого другого места. В конце концов, что еще было делать властям с потерявшимися и брошенными детьми? Их пытались защитить, накормить и дать крышу над головой на время, пока им ищут место получше. Конечно, никто не стремился унизить человеческое достоинство детей или мучить их. Но когда столько детей держат в одном месте, причем некоторые из них оказываются намного старше других, а некоторые еще и склонны к жестокости, травля неизбежна, а издевательства возможны, даже вероятны.

А если у государства нет возможности как следует охранять периметр, эти лучшие побуждения могут обернуться бедой. Я думал над тем, как люди с улицы могли забираться в такое учреждение, похожее на крепость, и сомневался, что это было бы возможно, если бы сотрудники не закрывали на них глаза. Конечно, во избежание таких набегов необходимо было усилить охрану. Какое счастье, что я не просто здесь выжил, но и выбрался сравнительно невредимым.

Напоследок я хотел побывать еще кое-где, на этот раз не в здании, а районе. В последний день в Калькутте я вернулся на улицы, прилегающие к вокзалу Хаоры, и к тем мелким закусочным и киоскам, которые жались по склонам берегов реки Хугли. Здесь и сегодня находят прибежище бедняки, бродяги и те, кому приходится работать за гроши. Повсюду царит антисанитария, а большинство местных обитателей живут в самодельных бытовках и шалашах. Я прогулялся среди магазинчиков, вспоминая, как слюнки текли от запаха фруктов и жареной еды, и гадая, как только я ухитрялся различить его в вони нечистот, дизельных и бензиновых выхлопов и дыма костров, на которых еда и готовилась.

Я стал было спускаться к реке, но склон между лавками и кромкой воды, похоже, теперь поделили его обитатели. Только я попытался пройти, как несколько плешивых собак преградили мне тропинку, обнюхивая мне ноги, и я решил не проверять, насколько действенна прививка от бешенства, которую мне сделали перед поездкой. Вместо этого я свернул от торговых рядов к монументальным стальным опорам моста Хаоры и вскоре уже влился в поток людей, спешащих по пешеходной части моста, связывавшего район Хаоры с центром Калькутты. Переходя его впервые, я бежал от того зла, которое мне могли причинить рабочие из хибарки на путях. Теперь я знал, что мост был значимой достопримечательностью города, можно сказать, его визитной карточкой. Он строился как один из наиболее грандиозных проектов британцев еще до обретения Индией независимости в 1947 году.

По мосту двигались неимоверные полчища людей и транспортных средств всех мастей. Сзади напирали, впереди спешили. Носильщики муравьями торопились к вокзалу и обратно с тяжеленными грузами, ловко удерживая их на головах. У перил рядком сидели нищие, протягивающие к пешеходам жестяные миски и увечные конечности, вплетая заунывные стенания в общий гул. Людность и суета практически превращали мост в самостоятельный район города. Но от наплыва людей я начал чувствовать себя букашкой, будто меня и не существовало. Насколько же маленьким я должен был казаться себе, когда переходил его ребенком!

Шум транспорта становился невыносим, от дороги поднимались клубы голубоватого дыма, который заволакивал все вокруг. Я читал, что загазованность сокращает продолжительность жизни даже в Сиднее и Мельбурне, и оставалось только гадать, насколько же короче становится жизнь тех, кто день за днем вынуждены дышать этими выхлопами.

Пройдя по мосту где-то треть пути, я остановился у перил и посмотрел на склон, спускавшийся к реке от вокзала и ларьков, – место, где я бродяжничал мальчишкой. На том месте, где я раньше гулял, теперь стояла паромная пристань, а сам берег забетонировали. Разглядеть, спят ли там по-прежнему садху, я не смог. Собственно, я вообще их за всю поездку ни одного не видел – то ли они стали более скрытными, то ли так просто совпало. Они мне представлялись моими стражами, когда я спал рядом с ними или их святилищами.

Я посмотрел вниз на каменные ступени – гхаты, – ведущие вниз к могучим подверженным сильным приливам водам Хугли, как раз там, где я дважды едва не утонул, и подумал о человеке, который оба раза меня вытащил. К этому времени он уже почти наверняка умер. Но он, как и парень, который позже отвел меня в участок, подарил мне шанс на жизнь. Никакой награды за свой поступок он не получил, если только не верил в догмат о карме, а я его даже не поблагодарил. Я слишком смутился и испугался внимания людей, когда он меня вытащил во второй раз. И вот я стоял у перил, смотрел в глубь вод и своего прошлого и благодарил того человека снова и снова, а солнце начинало садиться, и мой последний день пребывания в Калькутте растворялся в серо-розовой дымке.

Пора домой.

Эпилог

Смешно сказать, но при том, что мама с папой усыновили двух мальчишек из Индии, сами они там никогда не были, хотя сейчас, пока я пишу книгу, как раз собираются это сделать. Мама скоро туда отправится, чтобы телевизионщики засняли, как она впервые встречается с моей мамой Камлой.

В будущем обе мои семьи станут ближе – интересно, кому чужой мир покажется удивительнее? И еще интересно, надеялись ли мои родители, когда принимали решение об усыновлении, в том числе и на то, что люди различных культур станут ближе.

С моего появления в Кхандве жизнь обеих семей сильно изменилась, но насколько это повлияет на всех нас, еще покажет будущее. Например, я не хочу непрошено ставить жизнь Камлы с ног на голову, за исключением того, что теперь ее душа спокойна, раз сын жив и счастлив. И еще я постараюсь улучшить ее быт, насколько смогу. Первым делом избавлю от необходимости платить за съем жилья: мне очень хочется поселить ее в доме, который она сможет назвать своим.

А вот что делать самому, пока не решил. Несмотря на то, что я все силы пустил на поиски родного города и семьи, я никогда не стремился вернуться к той жизни, которую бы вел там. Поиски не были ни попыткой все исправить, ни желанием вернуться к корням. Я не индиец.

Почти всю жизнь я прожил в Австралии, здесь меня держат семейные узы, которые нельзя ни забыть, ни разорвать. Я хотел понять, откуда я родом, хотел смотреть на карту и иметь возможность указать место, где родился, а еще пролить свет на некоторые обстоятельства моего прошлого. И все же в первую очередь в своих чаяниях я видел путеводную звезду, не дающую мне опустить руки, я надеялся найти свою индийскую семью, чтобы они узнали, что со мной случилось. Связь с ними тоже невозможно порвать, и я испытываю глубокую благодарность за то, что теперь она упрочилась.

Но у меня нет проблем с самоопределением и тем, где мой дом. Да, у меня две семьи, но не раздвоение личности. Я Сару Брайерли.

И все же поездка в Индию, во время которой я увидел, как живут мои брат, сестра и мама, обогатила не только мой культурный багаж, но и личностный. Глядя на своих брата и сестру, я не устаю восхищаться их традиционной приверженностью семье и родственным узам. Трудно объяснить, но мне кажется, что на Западе мы, возможно, слишком много копаемся в себе и делаем упор на индивидуализм. Я не религиозен, и это вряд ли изменится, но мне бы хотелось больше узнать об обычаях и верованиях моей индийской семьи, посмотреть, не найду ли в них наставления. Еще мне нравится, что у меня теперь есть племянница и племянники, мне хочется войти в их жизнь и помочь, чем смогу.

Если бы я не потерялся – не пошел бы в тот вечер с Гудду, или каким-то образом потом быстро отыскал дорогу домой – моя жизнь, конечно, была бы совсем иной. Мне бы не пришлось пройти через многие страдания. Моя семья не оплакивала бы пропажу сына после трагической гибели еще одного, я бы не познал боль разлуки и леденящий страх, охватывавший меня в поезде и на улицах Калькутты. Но полученный опыт сформировал меня как личность, подарил непоколебимую веру в важность семьи, а еще – пусть и своеобразным путем – в людскую человечность и готовность не упускать шанс, когда он представляется. И ни от чего этого мне бы не хотелось отказываться. При этом правда и то, что моя индийская семья не получила бы определенных возможностей, если бы все сложилось иначе. Во всем произошедшем мне чувствуется рука самой судьбы, которая через меня соединила жизни двух семей.

Я знаю, что мама с папой не хотели бы для себя другой жизни без меня и Мантоша. Мне не хватает слов выразить, насколько я им благодарен за любовь – и жизнь, – которую они мне дали, и я могу бесконечно восхищаться тем добрым гением, которым они вошли в жизни обездоленных людей. Я уверен, что, когда я нашел свой дом в Индии, моя австралийская семья сплотилась еще больше, и никто не поставил под сомнение, что мы – одно целое.

Когда я сообщил Мантошу, что нашел семью, он искренне был счастлив за меня. Из ИОПУ до нас дошли некоторые сведения о его, к сожалению, распавшейся семье, и успех моего воссоединения с семьей приободрил Мантоша. Несмотря на болезненные воспоминания о детстве и трудности подросткового периода в нем тоже проснулся интерес к поискам родной матери. Мы не знаем, возможно ли ее найти, но я ничего бы так не желал, как увидеть, что и мой брат обрел хоть часть того умиротворения, которое даровано мне.

А еще я поделился своей радостью с Асрой, подругой со времен «Нава Дживана» и нашего совместного захватывающего путешествия в Австралию. В первые годы, когда сдружились наши семьи, мы часто болтали по телефону и иногда ездили друг к другу в гости. Хотя с возрастом мы почти перестали общаться, как это нередко случается, мы все равно иногда перезваниваемся поделиться новостями о работе, личной жизни и жизни вообще. Некоторые переживания можем понять только мы с ней, и мне очень повезло иметь такого друга.

Вспоминая то время, когда я искал Кхандву и с головой ушел в изучение программы «Гугл – Планета Земля», я понимаю, что многое мог бы сделать иначе и, возможно, найти заветную точку быстрее. Надо было тщательнее перебирать все «Бурханпуры» – созвучные ему города и села на карте, в том числе и те, что были подальше от Калькутты. Может, углубленный поиск в Интернете помог бы сразу вычислить какие-то из них или по крайней мере значительно сузить поиск. А еще можно было бы ограничить поиск железнодорожными станциями, начинающимися на «Б», а не отслеживать вообще все маршруты от вокзала Хаоры до грубо высчитанной границы, хоть и в моих методах была логика. Может, это бы помогло найти Кхандву быстрее, а может – нет.

Но я жил, как тогда казалось лучше всего. За исключением трагической гибели брата, я ничуть не жалею, что все сложилось так.

Меня поражают чудеса, сопровождавшие мое приключение: мамино видение, которое подвело ее к усыновлению ребенка из другой страны, молитвы и видение индийской мамы, случившееся с ней накануне моего возвращения. Даже совпадение того, что моя школа располагалась в месте, тоже называемом Хаора. Трудно понять, какие силы ведут нас по жизни, они выше моего понимания. Хотя я ничуть не ищу в этом божественного провидения, меня не покидает чувство того, что на протяжении всего пути, который я прошел от потерявшегося мальчика без семьи до взрослого человека с двумя семьями, все происходило именно так, как должно было. И эта мысль повергает меня в трепет.

Мой путь через Индию

На карте показаны два наиболее вероятных железнодорожных маршрута от Бурханпура до Калькутты (если допустить не более одной пересадки), хотя мне никогда не узнать точно, по которому из них я ехал в детстве. Никто и не предполагал, что я мог ехать из такой дали, а это сводило на нет все мои усилия по поиску дома и семьи. В 2012 году я проехал через всю страну на поезде «Колката Мейл» с куда большим комфортом.

Благодарности

Я глубоко признателен обеим моим семьям за разрешение рассказать не только о своей, но и их жизни, а также искреннюю поддержку и помощь при написании этой книги. Я также благодарю Лизу за любовь и терпение, которые она проявляла все это время.

Я многим обязан Сародж Суд за ее участие в моей жизни и помощь при написании книги, так же как и Соумете Медхоре. Выражаю признательность Шерил и Рочаку за помощь, а особенно – Сварниме за дружбу и уделенное время.

Наконец, я благодарю за рекомендации Эндрю Фрейзера из кинокомпании «Санстар Интертейнмент», а также Ларри Баттроуза, Бена Болла и Майкла Нолана из издательства «Пингвин».

1

По всей видимости, Сару встретил индуистских монахов-садху. (Здесь и далее прим. перев.)

2

Гулаб джамун, ладду – традиционные десерты индийской кухни в форме шариков. Гулаб джамун готовится из сухого молока и муки, обжаривается во фритюре и подается в сахарном сиропе. Ладду делается в основном из масла, орехов, сахара и специй.

3

Самоса – индийская разновидность самсы, отличительной особенностью которой является исключительно вегетарианская начинка.

4

Вероятно, речь идет о кхватанге – ритуальном посохе или жезле, в индуизме считающемся атрибутом боевой ипостаси различных богов, в том числе богини Дурги (воинственным обличьем богини Парвати).

5

Гоф Уитлэм (1916–2014) – австралийский политический деятель, лидер Австралийской лейбористской партии, премьер-министр в 1972–1975 гг.

6

«Бэррак» – от англ. Barrack, «казарма».

7

Бакшиш – зд. распространенная во многих странах Ближнего Востока и Азии форма чаевых, ожидаемая таксистами, носильщиками и пр. за оказание услуг.

8

Вероятно, имеется в виду богиня Камала, одно из воплощений богини Лакшми. В действительности, согласно индуистской традиции, Лакшми является покровительницей удачи и процветания.

9

«Колката Мейл» – фирменный поезд, связывающий Мумбаи и Калькутту с 1870 года. До 2001 года, когда на английском город был официально переименован (из «Calcutta» в «Kolkata»), носил название «Калькутта Мейл», а до обретения Индией независимости от Британской империи – «Империал Индиан Мейл». Несмотря на название (англ. mail – «почта») только до конца XIX в. являлся почтовым поездом, впоследствии став сначала частично, а потом и полностью пассажирским, каким и проектировался изначально.

Content

Сару Брайерли
Долгая дорога домой

Пролог

Сквозь дебри памяти

Как я потерялся

Выжить

Спасение

Новая жизнь

Мамин путь

Взросление

Поиски

Нашел

Встреча с мамой

Воссоединение

На расстоянии

Возвращение

Эпилог

Мой путь через Индию

Благодарности

1