Дмитрий Лукьянов

Год в Чувашии

1

Январь / Мăн кăрлач —

большой морозный месяц

Троллейбус

Под далеким мостом на Йошкар-Олу, Вятку, Сыктывкар загорелись китайские диоды холодного спектра. Это, я знал, были снегоходы на ледяном фарватере Волги. Кырлач — единственный чувашский месяц, название которого не могут перевести все живые поколения. Говорят, что «морозный». Мне же кажется, что «черный»: цвет зимы вовсе не белый, а черный, как там, за мостом.

Январь, кырлач: вороны с набережной чистят клювы о яхты. Кыр, кыр. Кыр. Впрочем, я русский.

На Волге давно уже встал лед, и с приходом эпидемии, как с приходом зимы, все вокруг меня утвердилось на своих местах самым странным, но естественным образом. Так узоры мороза причудливы, но принадлежат лишь природе. После Нового года вслед за офисом я должен был перебраться в один из небоскребов Москвы-Сити, в место, ставшее для многих тридцатипятилетних москвичей неизбежным и неудобным, как новая зубная пломба. Как-то я даже заблудился в переходах этого ветреного полигона чужих амбиций.

Пусть не сразу, но я в самом деле оказался за ноутбуком в здании из стекла и бетона у большой реки. Но не в небоскребе, а в шашлычной на набережной Чебоксар с ее низким потолком, двумя столами, тремя окнами и стеклянной дверью. Здесь, у электрического обогревателя и у Волги в ее широком течении, я ликовал. Смертоносный вирус удивительным образом поменял жизнь многих из тех, кто им заразился — а заразились почти все — и смог выжить. Будет честным назвать мой переезд из Москвы в Чебоксары эмиграцией — и всего лишь возвращением для моей жены. Все это не должно было случиться, но случилось. Я же, повторюсь, ликовал и с удовольствием отмечал, как дата на обратном билете сдвигается к последним числам едва начатого календаря, а потом и вовсе выпадает из него. Принудительная изоляция оказалась для меня высвобождением.

С утра на лед реки Адал, реки им. Аттилы, с набережной выходили семьи и сноукайтеры. «Разливного нет, берите бутылочное, чай берите», — говорила женщина за стойкой то мне, то кому-то рядом. Я работал за компьютером и посматривал иногда на черные точки людей и на кайты. «Это все же колониалистский бёрдвотчинг», — говорила жена. Она была рядом и проводила пустое для себя время со смартфоном. Для нее, чувашки, бескрайняя январская Волга была не интереснее рисунка обоев в родительской квартире.

В тот вечер заданий из Москвы мне больше не приходило, и мы засобирались домой. Жена встала из-за стола и поправила юбку над шерстяными колготками. У высоких чувашек и, часто, татарок бывает узнаваемая форма ног. В ней есть хрупкость и какая-то целомудренность — натуральная, не вполне человеческая, вроде как у олененка Бэмби.

Чьи-то дети бежали по набережной к насосной станции конструктивистской архитектуры. Если бы я мог позволить себе построить особняк, он был бы похож на чебоксарскую насосную станцию.

С набережной мы поднимались по лестнице через лес в Северо-Западный район, к троллейбусной остановке. Город оставался внизу с его насосной станцией, негордой провинциальной церковью, затопленным центром — всем тем, что должно было быть главной городской площадью, но инженерным решением превратилось в Чебоксарский залив. С какими-то новыми высокими домами на горизонте.

В выходные дни их жильцы разъезжаются по деревням, и панорамные окна, и стеклянные балконы с икеевскими столиками стоят полные мраком, как брошенные избы. Инженер, затопивший город, был не равнодушнее к нему, чем его жители.

Наверху у троллейбусной остановки рыбаки в камуфляже продавали зимних, желтых от жира лещей. К этому часу бескостных налимов давно должны были разобрать и разобрали. За рулем троллейбуса сидела русская женщина в свитере с огромным вырезом. Она зевнула, потом еще, и фонари за окном поплыли в сторону. Совсем старая кондукторша встала со своего деревянного стульчика в углу и пошла вдоль рядов сидений настолько неспешно, насколько это было возможно, чтобы проверить у всех билеты точно до следующей остановки.

— «Щендеру Туреме», — объявил предпоследнюю, нашу, остановку ласковый голос из динамика.

На площади бетонный Ленин все шагал к школе с параллелепипедом кладбищенского гранита у дверей. С мемориала на Ленина смотрел погибший в Афганистане чувашский парень. Посмертно ему дали соответствующий подвигу орден и недавно нарисовали его, орден, рядом с портретом. Ҫĕнтерӳ Тӳремĕ — площадь Победы.

— Здравствуй, — сказала вдруг старая кондукторша моей жене.

— Здравствуйте, — растерялась та. — Салам.

— Я тебя помню. Я работаю на этом троллейбусе двадцать шесть лет.

Актриса

Было же слово «пурга», и имело оно почти тот же смысл, что «метель», но только сильнее и равнодушнее к человеку. Пурга! На чувашском языке — Çил-тăман, «щил-тэман», буквально «ветер с метелью». Продувается огромное поле, а здесь все поля огромные, свистит ветер в столбах, на которых летом держатся плети хмеля, полон ветер снега. Из пурги может выскочить заяц: все для русской литературы, до смешного, но вот так и есть.

Есть еще, правда, подогрев сидений, климат-контроль, АБС и другие какие-то системы, совсем не литературные. При всем этом не так уж важно, чем отличается пурга от метели или даже просто от осадков. Лишь легкая неуверенность на снежных наносах, огнестрельный мат вслед рыбакам в смертельных «жигулях», бесстрашно и пьяно пошедшим на обгон в темноте.

После свадьбы, где я был гостем из Москвы, предстояло вернуть чувашские платья и хушпу, эти женские шлемы-шапки, пожилой актрисе. Она приходилась дальней родственницей моей жене, впрочем, кажется, как и все остальные чуваши. Жила где-то в глубине республики, выступала в главных чебоксарских театрах, держала пару коров. На стене хлева — расчерченное по линейке расписание. В такой-то месяц появится теленок, а в другой вылупятся гусята.

Впрочем, не знаю смысла чувашских месяцев. Известно, что их тринадцать, потому что такой календарь больше подходит для работ на земле. Правильнее было бы сказать «для того, чтобы работать землю», но эти слова сейчас там же, где «пурга».

У русских нет сравнимого отношения к земле. Наверно, имеется что-то другое. А здесь, хотя и живут на широком течении Волги — в плохую погоду не видно берегов, — стремятся вглубь, в свои деревни по краям полей. От Чебоксар, как пальцы от ладони, расходятся шоссе. В Вурнары, там мясоперерабатывающий завод, в Канаш с его уютным железнодорожным вокзалом, в Алатырь, где нет ничего интересного, в бедный Мариинский Посад, который легко полюбить.

Я ехал по Алатырскому шоссе к актрисе в Сириккасы — по указательному пальцу, если считать большим пальцем выезд на федеральную трассу в Москву. По пути, в деревне Ишлеи, я знал, можно купить гуся, копченого сома или просто хорошей колбасы, потом будет пасека на южном склоне оврага, а на другом склоне — светлое, как облако, кладбище, на котором нет других деревьев, кроме берез. Потом ферма, полиция за поворотом, чистенькое Аликово с деревянной детской площадкой у больницы. А потом, как оказалось, одна пурга.

В темноте и сверкающем снеге Сириккасы было не разглядеть. Но что может быть в чувашской деревне? Небесные, бело-голубые избы, будто в пику тяжелому красно-желтому флагу республики, но красно-желтые магазин и автобусная остановка. Нескладные новые коттеджи, трактор в сугробе, собака. Актриса в белом от снежинок платке загнала пса во двор. Маленькая женщина с крупными руками, валенки — заводские трубы.

— Сывлах! — смеется она сквозь снег.

— Что? — спрашиваю. — Что?

Я отдал ей платья и хушпу, поблагодарил, отказался зайти, хотя, конечно, хотелось бы сесть у печки, выпить самогона и закрыть глаза минут на пятнадцать. Ночной снег — самый слепящий. Еще чуваши варят домашнее пиво, легкое и горькое. Мне не очень нравится, но, может быть, оттого, что пьют его в жару на сенокосе, а в моей жизни не было сенокосов. Хотя… и пурги тоже не было до поездки к актрисе, и живого зайца, а он вдруг выскочил на шоссе — бескомпромиссно белый-белый, смешной-смешной…

Красная голова (Хĕрлĕ пуҫ)

У приоткрытого окошка в очереди за правдой стояли незнакомые мне люди.

— Как бы не сглазили ребенка, — сказал тесть, авиационный инженер. Он крутил руль, чтобы припарковаться между сугробов у ворот.

— Надо Мише на лбу нарисовать угольком точку, прямо между бровей, — сказала теща, химик с гигантской чебоксарской теплостанции, — так у нас всегда делали. Столько чужих людей рядом с нашим домом!

Из машины мы смотрели на мужчин и женщин у соседского забора. Они, несмотря на дурные зимние дороги, приехали откуда-то с юга Чувашии, испуганные коронавирусом и, еще больше, государственными мерами по борьбе с ним. Миша, мой маленький сын, с интересом разглядывал их «Оку» баклажанового цвета.

— А, — обратился он ко мне.

— Да, маленький автомобиль, — согласился я, — совсем небольшой.

Хирли Бущ, как постепенно становилось мне понятно, имела малообъяснимую чувашскую профессию то ли колдуньи, то ли гадалки, в которой она была куда более успешной и знаменитой, чем я в своем писательстве. В окошке дрожал уголок шерстяного платка востребованного специалиста, а перед лицом спрашивающего появлялась иногда уверенная рука с мягкими пальцами.

В своей деревне ее не очень любили. Но, опять же, для писателя нелюбовь вкупе с популярностью становится высшей точкой в карьере. Так говорят, во всяком случае. Хирли Бущ определенно знала свое дело.

— Хĕрлĕ пуҫ — красная голова, то есть рыжая, — объяснила Лена, пока мы разгружали машину и затапливали печь в деревенском доме ее родителей, — я и не знаю, как ее зовут по-настоящему. Она работает колдуньей, и у нее много клиентов.

— Понятно, — сказал я, — главное, что она в маске, а в очереди соблюдается санитарная дистанция в полтора валенка.

— В три гуся.

— В одиннадцать поросячьих хвостов.

— В семь миллиардов вирусов… — сказал тесть.

Люди в очереди топтались на крепком январском снегу. Где-то далеко гудел ветер, застревая в перевитых высохшим хмелем столбах, волоча за собой тучи, из которых сыпались острые снежинки. Маленькая чувашская деревня, своими древними основателями спрятанная от зимних ветров в овраге, а точнее, в увале этой красивой земли, отправляла к небу благородный дым дубовых дров и сонное коровье тепло.

Соседка наконец обслужила всех приехавших, и теперь они возвращались на юг в маленьком автомобиле смешного цвета, выбираясь к трассе по изогнутым — не по-московски, а по-стамбульски — улицам деревни, кружась на перекрестке у ветряной мельницы, жерновое сердце которой остановилось в инфарктном молчании еще до войны с Финляндией. Осенние штормы доломали хрупкие лопасти. Старая собака бросилась вслед «Оке», и ветер долго носил ее лай по огородам, то там, то здесь роняя страшные бессмысленные звуки.

Мне нравился маленький мир, начинающийся у сожженного молнией дерева и продолжающийся дальше по дороге, вдоль искусного каскада из трех прудов, до старых ворот. Они отделяли деревню от ледяного космоса ночных полей с мертвыми ручьями на дне оврагов и ржавыми палками конского щавеля. Я не мог быть его наследником, этого мирка, принадлежащего древнему народу с непробиваемой сложностью языка и смирностью без смирения в характере, но был им принят и радовался тому.

— Раньше чуваши жили в деревне на протяжении семи поколений, а потом уходили на новое место, — говорил электрик с фермы, который занес нам ведерко яиц и бутылку молока. Ему дали немного денег и угостили самогоном.

— Зачем? — спросила теща.

— Жизнь кончалась. Вот сейчас как раз седьмое поколение, по-моему, доживает свое. Мы уже восьмое. Что дальше будет? Куда нам уходить?

— Этого никто не знает, — сказал тесть, — я, допустим, ушел на пенсию.

— Хĕрлĕ пуҫ знает, — сказала Лена, — а вообще, все давно ушли в интернет.

— Надо было все-таки нарисовать Мише точку на лбу, — сказала теща.

Миша с недоверием смотрел на нас из-за печки.

— Обе мои дочери уехали в Москву, — продолжал электрик, — может быть, там и находится то самое новое место.

— Вряд ли. В Москве могут сохранить себя только сами москвичи. Там даже татары теряют себя, а чуваши еще и православные. Еще легче раствориться, — сказал я.

Когда стемнело, я вышел его проводить. Снежные поля отражались в тусклом пасмурном небе, а небо, немногим ярче, отражалось в снегах. В ясные же ночи зимой бывает совсем темно.

— Что это за звук? — спросил я.

— Хĕрлĕ пуҫ гремит ведрами в коровнике, — сказал электрик.

— Нет, не это. Что это за шорох?

— Что?

— Как это… Маленький звук. Пĕчĕк звук.

— Юр. Снег.

Он заскрипел по снегу валенками, и железный шорох снежинок сразу пропал за этими резкими звуками. В темноте исчезала маленькая мужская фигура, чтобы окончательно скрыться за бело-синим домом под шапкой снега, таким же небольшим и таким же пожилым, как этот молодой старик, его хозяин, угодивший в последнее поколение и потому знающий свое будущее лучше деревенской колдуньи. Где-то за третьим прудом пролаяла старая собака.

Утром к Хирли Бущ выстроилась новая очередь. Пара средних лет приехала на какой-то китайской машине с ульяновскими номерами. Край шерстяного платка уже трепетал в окошке.

— Похоже, Хĕрлĕ пуҫ работает каждый день и получает много денег, — сказала теща.

— И много вирусов, — сказала Лена.

Мы наблюдали за сеансом в окно, через острые и колючие языки алоэ. Вместе с нами завтракала бабушка Лены, мать тещи. Она жила на другой деревенской окраине, возле разрушенной мельницы, и приходила сюда как будто в гости.

— Хĕрлĕ пуҫ мне сказала, что у Лены будет два сына, — сообщила бабушка.

— Кугам, не надо ходить к Хĕрлĕ пуҫ, ты можешь заразиться, — сказала моя жена, — и вообще не надо к ней ходить.

— Не заражусь. Я ходила к ней отдельно и подарила курицу.

— Интересно, а что они, кроме ковида, привезли ей из Ульяновска в подарок? — сказал тесть.

— А, — сказал маленький Миша, — а!

Предсказание о двух сыновьях прозвучало то ли предупреждением, то ли лукавой радостной вестью. Тогда мы с Леной этого не знали. Не знаем и сейчас, и я, современный человек, должен был бы отказать Хирли Бущ в знании моего, да и не только моего, будущего.

Но она, по-деревенски богатая и знаменитая на Средней Волге, просто делала свое дело, не покидая родительский дом у старого пруда, выкопанного для ирригации третьим или четвертым поколением с последними чувашскими именами вроде Илемен или Люченей.

Вечером мы возвращались на машине в Чебоксары. Я смотрел в окно на фермы с едва видными в сумерках призраками тракторов и коров, березовые чувашские кладбища, такие яркие в темноте, одиноких рыбаков на ледяном ручье и черное небо над ними и думал, что, может быть, человеку давно пора было найти свое новое место. Эпидемия закончила старую жизнь семи или семидесяти семи поколений, но мы остались там же в ожидании новой реальности, очередных ковидных выплат, возврата долга от соседа, утреннего звонка будильника к работе, похлопывания себя по карманам в поисках первой за день сигареты. Что в старом мире могла предсказать мне Хирли Бущ? Следующую станцию метро? Новый роман Пелевина? Опять гибель хора?

— Электрик придумал историю о семи поколениях, — сказала на это Лена, — просто ему не нравится жить в деревне, потому что старый дом, нет денег и дети разъехались. А еще скучно.

«Но ведь если я хотя бы немного прав, то это значит, мой переезд в Чувашию был правильным решением, — думал я дальше, — что же первое тогда нужно сделать на новом месте, если время идет так быстро, что слот второго поколения занят уже сейчас?»

Маленький Миша, еще никогда не пивший самогон с электриками, спал в детском кресле на заднем сиденье.

2

Февраль / Нарăс —

новый день

Злой (Хăяр)

Без редукции, как ее понимают лингвисты, Москва становится механическим, посторонним звуком, ничем не напоминающим о городе, в котором я родился и прожил почти сорок лет. Мо-о-сква, что это? Чавканье резинового сапога в грязи у станции «75-й километр»… Нет, в названии Москвы должно звучать две буквы «а», а еще лучше — три. В общем-то, так и есть.

— Хаяр, — выдохнул я, и чувашские бабушки рассмеялись.

— Хăяр говори, — сказала бабушка Люба, Любагу, — это значит «злой». А хаяр — это огурец.

Огурцом мы, понятно, закусывали крепковатый, злой самогон.

— Хояр, — сказал я.

— Хорошо, лайях, — одобрила бабушка Тоня, соседка.

По деревенской привычке Тоня вдруг начинала говорить громче, чем остальные за столом, все повышая и повышая голос, заполняя собой весь маленький деревянный дом, построенный полвека назад несоразмерно большими усилиями. Однажды, заглянув на чердак, я увидел перекрытия из расколотых вдоль бревен. Тогда не хватало здесь обычных пил, да и других простых инструментов не было в этой провинции между Нижним Новгородом и Казанью, в миллионных городах, где те же люди в то же время делали самые современные в мире самолеты и суда на станках тонкой настройки. Скорее всего, бревна кололи заостренными деревяшками, клиньями, забивая их в трещины. Бревна были.

Сейчас новые дома строят из кирпича и каких-то гипсовых блоков, вместо чердаков — вторые этажи с большими комнатами для детей, у кого-то с чугунным балконом. Сейчас хозяевам чаще не хватает не инструментов и материалов, а детей.

Мой февраль того года, Нарăс, новый день, заканчивался в чувашской деревне, в доме с четырьмя окошками на улицу из таких же точно домов, реже новых, еще реже заброшенных, соединенных, как сшитых, желтой ниткой газовой трубы, особо яркой в синеватых, уже мартовских сумерках.

Бабушки о чем-то разговаривали по-чувашски, я же пересел в кресло и смотрел в синее окно. По улице шел одинокий человек.

— Хăяр, — сказала вдруг бабушка Люба.

— Спасибо, мне больше не стоит, — ответил я.

— Хăяр на улице, — сказала она, — очень сердитый дед, я боюсь с ним здороваться.

— Очень злой, — сказала Тоня.

— Пиде Хояр, — повторил я.

У Хояра недавно сгорел дом, такая же бедная и добротная избушка у старой ивы в начале каскада прудов, какие выкопаны в каждой чувашской деревне для ирригации, гусей и красоты. Ива сгорела еще раньше: в нее попала молния. Неделю назад другое, домашнее, казалось бы, прирученное и организованное электричество оставило в прямоугольнике фундамента кучу пепла, углей и ржавых гвоздей. По пути в гости к бабушке Любе от дома родителей моей жены под ногами хрустели и лопались шиферные осколки, и чей-то автомобиль уже проехал по остаткам домашнего обогревателя из северного кварца, реклама которого года два шла по национальному телевидению. Хороший обогреватель, плохое электричество… Снег понемногу скрывал пожарище.

Хояр поселился у соседей — скорее всего, родственников, а потом его на зиму забрали в город племянники. Так закончился его Нарăс. Закончу же и я свой февраль. История же с Хояром продолжится в июле, Утă, месяце сена, в том году горячем до засухи, в который я с удовольствием перенесусь вопреки моей хронологии.

…С женой Леной мы смотрели на торговый прицеп, оставленный кем-то у сгоревшей от удара молнии старой ивы. Рядом с метро в таких киосках на колесах продают колбасы и молоко.

По обуглившемуся остатку ствола вился хмель, и мелкие птицы, как по этажам, прыгали по его плетям между зеленых мягких шишек. Снизу в ирригационных прудах кричали гуси, и их пух поднимался в медленных горячих потоках воздуха куда-то выше крыш и столбов линии электропередачи, чтобы потом, в ночной сырости, выпасть хлопьями в густых и выцветших от жары полях. Ястребы кружились еще выше, фиксируя и гусей, и мелких птиц, и мертвого ежа под лопухом, и по-китайски пышный черный кокон волос моей жены.

Прицеп был старый, по углам ржавчина сняла белую краску, а одно из окон-витрин кто-то заделал свежим листом фанеры. Маленькие колеса, установленные по его центру тесно, как на шасси самолета, были спущены. По бокам прицеп подпирали дубовые пеньки.

Над витриной остались следы от вывески «Фрукты. Овощи», сбоку по трафарету краской случайного цвета было написано «улма-çырла». Нетрафаретный мазок превращал «с» в «ç», в двадцать вторую букву чувашского алфавита и знак для звука недостижимой сложности.

— Улма-щьсырла — это же «фрукты-овощи»? — спросил я Лену.

— Нет, — сказала она, — «фрукты-ягоды».

— Должно же быть «овощи», — сказал я.

Она посмотрела на меня. Гуси в пруду закричали особенно громко, и теплый ветер прилепил пару белых пушинок к волосам Лены.

— Кто в Чувашии станет покупать овощи? — сказала она.

В витрине, не заколоченной фанерой, появилось лицо цвета киви или старого картофеля. Все же цвета киви, улма. Недовольный старик с солженицынской бородой изучающе посмотрел на нас. Потом он начал есть вишню, роняя косточки в заросли под подбородком.

— Кажется, это не киоск, а новый дом Хояра, — сказал я.

— Да, жалко его, — сказала Лена, — надо ему принести что-нибудь вкусное.

— Я уже приносила, — сказала Тоня.

Маленькая бабушка Тоня проходила мимо с ведром молока. Может быть, в этом и есть смысл существования человека — быть маленьким, до убогости, и управляться при этом с огромным. С коровой или даже космосом, если достаточно образования.

Я не знаю, почему древние народы, из тех, что сохранили себя, оказались в мировой провинции. Сохранилась у них и предтеча социализма, то есть та необсуждаемая поддержка друг друга, как у евреев или армян, немного реже у татар и чувашей. Для прогресса требовалось как будто больше равнодушия. Банальная тема — одиночество в сити. Но может быть, дело в случайности, какой чаще остального оказывается эпидемия или война. Слышал, что у майя и византийских греков такой случайностью стало повальное пьянство.

Пока еще жив чувашский обычай ниме, когда всей деревней помогают в работе тому, кто нуждается. Не столько обычай, сколько образ совместного проживания. Ниме не только работа, но и небольшое угощение после него, веселые разговоры, как обычно, с одной рюмкой на всех, чтобы замкнуть свой круг. На ниме я никогда не попадал, впрочем, кто позовет гостя чистить хлев? На праздники же звали всегда.

— Принесла ему ночью молока. Люба принесла ему яиц. Мы его боимся, только ночью носим. Хăяр! — сказала Тоня.

— А нам что принести ему? — спросила Лена.

— Вишня, яблоко, картошка. Лето — всего полно, — сказала Тоня.

— Улма-щырла, — сказал я.

Тоня посмотрела на меня, что-то посоветовала Лене на чувашском, взяла ведро и ушла.

— Тоня сказала помогать ему ночью, когда он спит. Очень сердитый дед, — объяснила Лена.

— Не овощ, да, — ответил я.

Хояру я так и не помог. Ночью спал, а утром уехал в Чебоксары. Июль, месяц сена. В троллейбусах открыты окна, и сквозняк проносит запахи бензина и, немного, забродившей вишни. И маленькая чувашская кондукторша, зовут ее Люба или Тоня, сидит на своем деревянном стульчике в углу и тихо ест эту вишню двадцать шесть лет, и рога троллейбуса знают свои провода, и Волга, Атăл, течет себе, чтобы ноги чувашских детей могли входить в одну воду и дважды, и трижды, и сколько-то раз еще…

Все это было через полгода. А пока мы с женой ехали в троллейбусе по зимней улице между панельных домов, в которые российские власти всех эпох зачем-то запихивают народ, то ли от того равнодушия, которым кормится прогресс, то ли от незнания своей страны, что, как по расписанию, обнаруживается раз в четверть века. Свинцовая тьма гаражей, ЛЭП, ТЭЦ, казарменная аккуратность супермаркетов и опять панельные подъезды за голыми деревьями. Все для нашей жизни.

Что ж, начальство не позовут ни в хлев, ни на праздник. Хăяр.

3

Март / Пуш —

пустой месяц

Живот Миши

Мишши вернулся из Сибири с животом, большим настолько, что за обсуждением этого в деревне быстро завершился год, первый день которого праздновали совсем недавно, и начался год следующий, кажется Курицы. По радио же говорили о Желтом Петухе из китайского календаря.

— Очень большой живот был, — сказала бабушка моей жены, сестра Мишши.

— Такой круглый, больше арбуза, — сказала моя теща, ее дочь.

— Почему он был такой большой? — спросила жена.

— Курица, конечно, полезнее желтого петуха. От курицы яйца, цыплята и всякое другое богатство, а от китайского петуха одни международные отношения, — сказал тесть, свежий пенсионер.

— Подождите, — сказал я, — а зачем дядя Миша вернулся?

В Сибири Мишши двадцать лет работал лесничим с высшим образованием, полученным там же. За год до возвращения он впервые отправил сестре письмо на русском языке. Не очень длинное и какое-то быстрое, хотя не короче его писем на чувашском.

И другие люди ехали в Красноярский край, Якутию, Приморье, чтобы надеть там хемингуэевские свитера и, не снимая их, вернуться с деньгами, больше соответствующими столице, чем те, что платили в самой Москве. Но из одного захолустья империи не уезжают в другое, чтобы потом просто ходить по ресторанам в свитере грубой вязки.

Мишши появился в темном плаще, ботинках, с невиданным здесь чемоданом и удивительным животом. Его отец Мирон Миронов посмотрел на крепко натянувшийся плащ, пуговицы которого грозили произвольным выстрелом. «Думал, что через двадцать лет ты привезешь что-нибудь другое», — сказал он и вернулся в кровать за печкой. Мишши увидел трещину в печных кирпичах, сырые, попахивающие щами занавески, маленького от старости отца. За два десятка лет у того убедительно выросли лишь уши и нос. Недовольно дыша, Мирон Миронов лежал в валенках под одеялом: цвет зимы вовсе не белый, а черный, тяжелый, как там, в окошке.

Вечером Мишши тихо стянул с отца валенки, обулся и пошел по сугробам на соседнюю улицу в гости. Ботинки остались на печке до праздника Первого мая, который стал последним днем для поселившейся в них мышиной семьи.

— Хорошие были ботинки, — сказала бабушка моей жены.

— Мы надевали их, когда нас водили на плодоовощной комбинат, — сказала теща.

— Почему вы надевали мужские ботинки? — спросила жена.

— Очень хорошие ботинки, Дима, можно купить на ликвидации склада финской обуви в ДК «Ровесник», — сказал тесть.

— А куда дядя Миша пошел в отцовских валенках? — спросил я.

Мишши отправился к своей однокласснице Валентине. Она развелась с мужем в прошлом месяце, и тот, радостный, вернулся домой к родителям в прицепе колхозного трактора, сидеть за рулем которого было его работой по будням и иногда по воскресеньям. Говорили, что от бывшей жены его вез то ли черт, то ли цепной пес, но скорее всего черт, поскольку собаки здесь даже тогда не пели эстрадных песен на русском языке. Когда Мишши вошел внутрь бело-голубой избушки одноклассницы, под потолком еще клубились остатки винного тумана, и бабочки-репейницы, осенью счастливо угодившие в ловушку жилого дома, пролетали через эти пары нарочито чаще, чем через другие пространства.

— Думала, что из такого далекого края ты приедешь в ботинках, а не в чувашских валенках, — сказала она Мишши.

— Я привез тебе новый чемодан. Но если хочешь, то возьми мой плащ тоже, — сказал он.

Валентина с интересом посмотрела на плащ с квадратными карманами и пластиковой пряжкой ремня. Мишши немного загрустил и незаметно вздохнул. Пуговицы на огромном животе наконец выстрелили. Одна попала в Валентину, отчего та рухнула на пол, а вторая угодила в зеркало. Коротко хлынула стеклянная волна.

— Капҫа, — сказала лежащая женщина, — зачем мне чемодан и плащ, если теперь я не могу посмотреть на себя?

— Плащ можно носить без пуговиц, — неуклюже оправдывался Мишши, — я сам видел в Красноярске…

Он попытался поднять Валентину, из-за спины которой выпорхнули пьяные бабочки. Она не стала сопротивляться.

— Я не могу выйти за тебя замуж, пока ты не расстанешься со своим животом, — сказала она, — он может быть очень опасен для меня и нашей скотины.

— Хорошо, — сказал Мишши, — вряд ли живот задержится на мне надолго. А я пока займусь новым домом.

Стройка началась весной. Умный и образованный Мишши избрался председателем колхоза, что оказалось некстати, потому что пользоваться у всех на глазах государственной техникой и казенными материалами, как это делали другие, он не смог. Но не из-за угроз от государства, а лишь потому, что тогда пришлось бы помочь сестре отца, соседу, сослуживцу в соседней деревне, и Валентина, что было бы совсем уж неприлично, попросила бы у него машину какого-нибудь навоза для огурцов. Так что живот исчезал очень быстро, а стены дома росли медленно. Однажды в овраге на окраине колхоза Мишши заметил песчаную промоину. Это был подарок природы к его стройке и, увы, причина первого инсульта. Человек в регалиях цивилизации не должен носить на себе песок и камни.

Валентина же пропала. Говорили, что она насыпала в чемодан картошки и уехала в большой город, где быстро погибла: городской пожарный, начавший было ухаживать за ней, случайно застрелил ее пробкой от шампанского.

Через несколько лет умер Мирон Миронов. В новом доме он спал так же за печкой, и однажды осенью бабочка-репейница, опасливо севшая на его губы, просидела на них восемь часов рабочего дня, прежде чем ее вспугнула зашедшая без особого повода соседка.

Мишши сильно простудился на похоронах и до конца года переваливался с бока на бок в отцовской кровати, глядя в окно на ржавые виноградные листья. За листьями желтело поле с редким пунктиром электрических столбов, бесконечно далеких от ледяного неба и крестиков коршунов в нем. Снова кончался год Курицы. О наступающем годе Собаки мог иногда напомнить слепой лай цепных псов, космически одиноких в квадратах крестьянских дворов.

— Раньше в деревнях не пили шампанское, — сказала бабушка.

— Раньше была плохая жизнь, — сказала теща.

— А разве сейчас лучше? — спросила жена.

Тесть, к счастью, ничего не сказал. Я посмотрел в окно, которое было черным, как всегда в это время. Пустой месяц март. Сухие виноградные листья давно оборваны зимними ветрами.

— А, — сказал наш сын Миша — младенец в костюме медведя на молнии. Он родился в апреле, когда в Чувашии еще лежит снег и довольно холодно.

4

Апрель / Ака —

пашня

Бог есть свет

В 2020 году Россия, не СССР, построила свой первый пассажирский теплоход. Вышло плохо. Из-за стремления к современности он получился подобным пятиэтажному дому с дизайнерским фасадом и угнетающим множеством квартир, каждая из которых не похожа на другую сложностями с выплатой кредита. Такими пестрыми домами теперь застроены далековатые от Москвы и пригородов пустыри.

В самом начале навигации угловатая конструкция из стекла и стали двигалась вниз по Клязьменскому водохранилищу. Возможно, она, как и я, тоже прибыла в Долгопрудный из Чебоксар.

— Раньше теплоходы были красивее. Чешские, австрийские, немецкие из ГДР. Мне вот было бы совсем неинтересно путешествовать на некрасивом теплоходе.

Урель сидел с удочкой на руинах сталинского моста. Мост строили по американским технологиям, но из-за спешки, для которой нашлись какие-то очень важные причины, были нарушены требования по ресурсу. Позднее эта история повторится со станцией метро «Воробьевы горы». Ржавый американский мост, с годами ставший еще более вычурным от следов коррозии, снесли при Ельцине. На берегах остались лишь основания из серых архангельских валунов. Дмитровское шоссе же вновь соединил новый, широкий и высокий мост, под которым даже четырехпалубные теплоходы и морские баржи казались не такими уж большими.

— Странное дело, — продолжал Урель, с ловкостью то ли черного горного барана, то ли просто черта передвигаясь по скользким валунам, чтобы переставить удочки, — ты мог бы вернуться в Чебоксары самым простым путем, то есть по течению. Долгопрудный, Рыбинск, Кострома, ну и так далее. Или по Москве-реке через Воскресенск, Касимов, Муром и дальше. Но не сможешь из-за шлюзов. Самый простой и естественный путь к цели у нас перекрывается множеством препятствий.

— Лучше схожу за пивом, — сказал я.

Пару дней назад мне все же пришлось вернуться в Москву из Чувашии, чтобы разобраться с коммунальными счетами, подписать новый трудовой договор и другие бумаги. Вечерами, завершив очередной список дел, я гулял вдоль канала, где на одном и том же месте встречал соседа Уреля. В одной из тридцатиэтажных новостроек на берегу Клязьмы он поселился за несколько лет до меня. Я же стал первым в своей московской семье, кто переехал за МКАД. Впрочем, вернее было бы сказать, что я тоже поселился в Долгопрудном, а не переехал в него, поскольку в родном городе у меня никогда не было своего дома.

— Урал? — переспросил я, когда мы познакомились на пожарной лестнице в подъезде. В институте на моем потоке учился башкир с таким именем.

— Не Урал, а Урель, — сказал мой новый сосед.

Он подавился сигаретным дымом и закашлялся. В кашле его не бархатный, а шерстяной, алкоголический баритон истончился до детского плача.

— Я еврей, — объяснил он наконец, — пойдем лучше в магазин.

Урель был немного младше меня. До смерти отца он жил на Кутузовском проспекте, общаясь в основном с богатыми чеченцами. Когда его отец потерял состояние на строительстве торгового центра и от этого умер, денег от продажи квартиры на Кутузовском проспекте хватило, чтобы расселить всю семью по северу Москвы. Но Урель, как самый младший, оказался здесь, в Долгопрудном, в одном из тех новых районов, что изначально были выкуплены армянской диаспорой.

— Мне не нравится, что они принимают меня за своего, — говорил мой сосед.

— Ну, во всяком случае, не за азербайджанца.

Необъяснимое раздражение, связанное с армянами, нисколько не мешало ему работать поваром в местных армянских ресторанах и яхт-клубах. Более того, бывало, что из его квартиры, чаще поздно вечером, с оглушительными русскими ругательствами выбегала крохотная армянская девушка и исчезала в полутемных пролетах пожарной лестницы.

Выдержки Урелю уверенно хватало на период, чтобы получить аванс и остаток зарплаты и иногда даже следующий аванс. Когда в апреле мы встретились на руинах моста, Урель снова был без работы.

— Понимаешь, как вышло… Армяне на меня посмотрели и поняли, в чем дело. А потом они открыли кладовку, куда я все прятал.

— Что прятал?

— Ну, пустые бутылки и банки. В общем, вот это все обрушилось на директора и меня выгнали. Честно говоря, не знаю теперь, что делать.

— Урель, — спросил я, — как переводится твое имя?

— Не знаю, так звали моего деда, — сказал он.

Он засунул сигарету в рот, сделал удочкой подсечку и вытащил рыбешку.

— Эта рыба называется бычок. Она никогда не жила здесь, ее завезли то ли с Дальнего Востока, то ли еще откуда-то. Здесь от нее никакого толка, только жрет весной икру нормальных рыб.

Дома я посмотрел, как переводится его имя. «Представляешь, нашего Уреля зовут "Бог есть свет"», — написал я жене в мессенджере. «Свет оплатил?» — спросила она меня. «Да», — ответил я и спросил о здоровье сына.

Вечером следующего дня я снова сидел с Урелем на руинах сталинского моста. Все дела были завершены, все документы подписаны.

— У меня послезавтра самолет, — сказал я ему.

— Я бы тоже уехал отсюда. Но знакомая официантка говорит, что в «Донье Амалии» сменились менеджеры, теперь там меня не помнят. Попробую устроиться.

— Тебе это надо?

— Проблема в том, что мне ничего не надо. Если это проблема, конечно. Пусть армяне думают, что построят здесь какую-то жизнь. А я всего лишь повар без диплома. Я очень хороший повар, конечно, но лучше буду ловить бычков.

Урель смотал леску, и мы вместе вернулись в подъезд. По пути я заметил, что он немного пошатывается. Потом в подъезде он долго пытался запихнуть слишком длинную удочку в лифт, отчего она сгибалась и пружиной вылетала обратно. Когда Урель все же сделал это, алюминиевые двери сдвинулись перед нашими лицами и пустая кабина с удочкой быстро поднялась куда-то к страшным высоким этажам дома. В соседней шахте, где-то так же высоко, гудели редукторы и весело лаяла собака.

— И что мне теперь делать? — спросил Урель.

Голос его стал совсем шерстяным.

— Говорят, что голодному человеку нужно дать удочку, а не рыбу.

— Повар не бывает голодным. А удочки теперь у меня нет. По-твоему выходит, что лучше бы все было наоборот.

Я развел руками.

Перед возвращением в Чебоксары мне еще раз довелось увидеть первый российский теплоход. Под тихим весенним дождем он шел в сторону Икши, дорогой и дешевый одновременно, не такой уж большой под новым мостом через Клязьму, и его грустные окна смотрели в окна гигантской многоэтажки на берегу, за одним из которых стояли на полках мои книги, висели в шкафу мои зимние вещи и вещи моей жены и где-то во тьме под диваном, я знал, находилась зеленая пластмассовая черепаха, заброшенная туда нашим сыном еще в декабре.

Настоящая земля (Чăн çĕр)

Запомнилось из какой-то книги, что окраины империй обычно по-особенному грязные. Эта грязь появляется из-под гусениц танков. Многими тоннами брони танки придавливают провинции к телу империи, неизменно больному, распухшему, но полному своих огромных вялых сил, своей колоссальной инертности. В том году, будь у меня тогда читатель, ему стало бы понятно, что прочитанная мной книга была о Чечне. Но дело не в чеченских настроениях. Уверен, таблички из серой дорожной глины, отпечатанные в огромном количестве танковыми траками, лежат, переложенные перегноем и мертвой травой, и на Камчатке, и под Мурманском — пустые библиотеки русской литературоцентричной цивилизации. Такими их и найдут археологи, чтобы написать свои научные выводы.

В том апреле мне пришлось еще раз отправиться на самолете из Чебоксар в Москву, чтобы вернуться на машине со множеством вещей, которые из-за размеров и веса нельзя провезти в самолете. Какие-то икеевские шкафы и пластмассовые корыта, все эти спутники молодых родителей и маленьких квартир.

Я возвращался в воодушевлении от раннего, на рассвете, подъема, пустой дороги, путешествия, разомкнувшейся рутины. Я испытывал и простую радость быстрой езды, знакомую всадникам древности, и современное удовольствие от одиночества вкупе с гармонией личного пространства. Вымотанные офисные люди, будто изнемогающие за рулем в московских заторах по вечерам, немного лукавят, когда в такие моменты ругают город за тесноту. Одиночество действительно оптимально для человека.

И серое небо провинции действительно может вдохновлять. Плотная, тяжелая пустота, обрамленная жидкими кустами вдоль кюветов, бурые сумерки ольхи. Ольхи, ольхи… И все же — вдохновение, одно из тех единичных состояний и человека тоже, которое не может испытать животное. Все более филигранное, покидающее живой язык слово: вдохновение.

Невыразительный горизонт, конкретность светофора. Такая страна, будто подмалевок претенциозного полотна. Ну что теперь…

Северная граница Мещерской низменности идет от Лосиного острова до Владимира. Она почти совпадает с первыми сотнями километров трассы «Волга». Целиком же трасса гораздо длиннее: Москва, Владимир, Нижний Новгород, Чебоксары, Казань, Уфа. Пополам русских и нерусских городов.

Не знаю, что держало финский народ мещера на этой исполинской луже, оставшейся от ледника, веками подсыхающей и зарастающей хилыми деревьями. Может быть, обилие белка в виде рыбы, может быть, что-то еще. Сырая земля, клюква, удары щучьих хвостов по воде… От Балашихи и до Лакинска летит из-под колес грязь, и даже в сильный мороз щетки на лобовом стекле собирают мутные ручейки.

Паустовский писал не о Мещере, а о провале коллективизации, но в нужном ключе, чтобы сохраниться и на книжных полках, и в списках выживших. Что ж, Сталин любил пышные пресс-релизы, их сразу начали путать с литературой. Южанин Солженицын, проживший год в самом центре Мещеры, на границе Московской и Владимирской областей, увидел расчеловеченный народ, но не понял причин и перепутал его с каким-то другим народом, из старых русских книг, среди людей которого могло найтись место сусальной праведнице Матрене. Случайным образом суть уловил Куприн в рассказе «Попрыгунья-стрекоза», мельком отметив тяжелых людей с неподвижным взглядом в городке Тума — «Дубовое» в переводе почти со всех финских языков. Окраины империи иногда находятся в самом ее центре. Не административные границы и не язык, а только ощущение чуждости, которое укололо Куприна, напомнят об этом.

Много лет назад мой отец, москвич, отвозил меня поездом на каникулы в Касимов и каждый раз удивлялся названиям станций. Они и правда чужие в русском языке: «Мышца», «Шостье», «Чинур», «Лом»… «Лом», по-моему, можно перевести как «Снежное». Вот бы он удивился, если бы дожил, моей билингвальной семье…

Мещера кончилась.

Позвонила моя жена Лена. Я перестроился в правый ряд, благо он был на этой дороге, за красно-белым фургоном с нижегородским номером «52». Его колеса тут же залили мое стекло грязью. Снял трубку (кажется, так еще говорят).

— Едешь? — спросила она.

— Еду, — сказал я.

— Где?

— Все еще где-то между Вязниками и Гороховцом.

— Ай тур-тур, — засмеялась Лена.

Лена — русский литературный редактор, довольно востребованный, так что я не рискую обращаться к ней больше пятнадцати раз в день. Но среди русских междометий нет такой же доброй интонации, как в этом «ай тур-тур». Удивление древнего благодушного бога, фавна, не отягощенного небесной иерархией монотеизма.

На шоссе у того моста через Клязьму, недалеко от которого она сливается с Окой, военные дорожные инспекторы остановили движение в обе стороны. С деревенской дороги выбирался новенький бронетранспортер на нагуталиненных колесах. Ширины федеральной трассы ему было мало для разворота, поэтому потребовались инспекторы. В долгом ожидании я смотрел за окно на пустой весенний лес и думал, что с таким радиусом разворота городские бои в Грозном, тогда почти деревенском, в три раза меньше Чебоксар, не могли закончиться ничем иным. Генералы знали точную характеристику маневра машины, а это четырнадцать метров, но не знали этого города на окраине своей страны, которую клялись защищать, да и другие города тоже. Для солдат же присяга любой империи коварна и смертельна в своем обобщении. «Я, Лукьянов Дмитрий Геннадьевич, клянусь защищать свою Родину, Российскую Федерацию…»

Все хуже ловились московские радиостанции. Названия местных не определялись, и вместо них на экране появлялся телефонный номер их рекламной службы. Скорее всего, рекламой занимался сам главный редактор, он же звукорежиссер, ну и поломой несколько раз в неделю.

Музыка на волнах таких радиостанций была лишь украшением бедного провинциального воздуха, той чаинкой или крупицей растворимого кофе, которой еще не так давно старухи, изуродованные советской нехваткой абсолютно всего, красили воду. Простую воду пьют нищие, считали эти несчастные. Песни были громкими, плохо спетыми и плохо сведенными, и потому раздражали с первых нот и разом расцвечивали в свой тембр влажное, чуть пахнущее речной водой пространство владимирских полей. Деревня давно танцует под компьютер.

С большим удовольствием я слушал местную рекламу. В каком-то городке, может быть в Городце или Гороховце, на улице Советской или Ленина, то есть на главной улице, открылся свадебный салон. Брус и сайдинг продают там же на улице Карла Либкнехта. Купить комбикорм и живую птицу стоит на Луначарского. Настоящих мужчин ждут автомобильные запчасти в ассортименте, разумеется богатом. Девяносто лет молочному комбинату в районном центре. Снова плохая музыка. И все же для меня на земле под этим серым небом, за белым шумом ольхи и ивы у кюветов благодаря рекламе появлялось что-то еще, нечто осмысленное и цивилизованное.

В Чувашии советская модернизация перевернула древнюю веру в настоящую землю, чăн çĕр, то есть своеобразный рай, где тоже надо работать, но все же полегче жить, и землю ложную, суя çĕр. Ложной землей у чувашей была реальность. Ложь окружающего надо было перетерпеть. Когда религию отменили, оказалось, что если настоящая земля и есть, то только та, что под ногами. И чуваши вдруг очутились как бы в раю с его голодом, войнами, неустроенностью и унижением — вот такая чăн çĕр…

Снова позвонила Лена.

— Где ты?

— Где-то между Лысково и Воротынцем. Помнишь, зимой ели щучью икру с воротынской сметаной?

Мы стали вспоминать наш вечер в Нижнем Новгороде, где в декабре по пути в Чебоксары сделали остановку. Зима начиналась с тепловатой, парной погоды, отчего шоссе по северной границе Мещеры, и так всегда грязное, стало совершенно непригодным для нормальной езды с обгонами и другими перестроениями. Любой грузовик становился производительнее фонтана.

Тогда мы сняли гостиницу на улице Рождественской. Это нарядная, чуть растрепанная, как Маросейка, улица под высокой горой. Она параллельна набережной, укрыта более близкими к Волге домами от речного ветра. После чемпионата мира по футболу здесь появилось много баров и ресторанов, и тем Рождественская стала немного похожа на саму себя столетней давности, ведь Нижний Новгород не пережил время своего закрытия при советской власти и стал каким-то другим городом. Так бывает с людьми, с мужчинами, которые возвращаются из армии и на пике личного кризиса, короткой, не так уж тяжело пережидаемой невостребованности, устраиваются по объявлению в полицию, да и остаются там служить до пенсии. Был ли такой человек талантлив? Может быть, был. Мог ли он быть счастливым? Может быть, мог. Кто он теперь? Это уже не имеет значения.

— Щучью икру? — переспросила Лена.

— Щучью. С воротынской сметаной, — подтвердил я.

— Своротынской?

— Ну перестань. Хороший город Воротынец — гаишники всегда спят.

Утром я поднялся на гору. Там оказались дома, не особенно красивые, но не типовые, видимо с квартирами для советских чиновников, и пара дешевых супермаркетов. В одном из них я купил канистру стеклоомывателя. С высоты было видно, что за гостиницей на Рождественской находится заросший огород с сараем и покосившейся будкой нужника. На самой улице официанты открывали двери крафтовых баров и кофеен. Под декабрьским стальным небом над Волгой начинался новый день.

Теперь уже никто под этим небом не вспомнит о старой чувашской религии с ее настоящей и ложной землями. И все же чуваши живут на своей настоящей земле. Даже в бедных домах я не встречал то отчаяние, что мне, русскому, знакомо давно и хорошо. Теперь его называют ресентиментом. Что ж, хорошо, что для этого порока появилось слово. В этом смысле чувашская земля непорочна.

Была ли в моей жизни настоящая земля? Что я могу вспомнить? Потаповский переулок, но не редакцию газеты, конечно, а книжный магазин в подвале полуразрушенного дворянского гнезда напротив. Магазин был при клубе и работал круглые сутки.

Вечером я спускался по лестнице и шел под сводами по коридору тревожного красного цвета. Коридор напоминал мне толстый кровеносный сосуд к желудочку сердца. Все были в этом московском сердце — Летовы, Цветковы, Пригов с Рубинштейном. На потолке еще торчали крюки для свиных туш. Ночью приходили какие-то издатели, художники. Курили, хвастались, ругались. Неизвестные поэты, к счастью, почти не появлялись. Утром я шел по бульвару к метро. Странное дело — очарование утренней Москвы всегда одно и то же, что в дурацкой песне из тридцатых с припевом «Наши годы длинные…», что на неопрятном после ночи бульваре между лавочек со спящими подростками в черных рокерских куртках. Потом клуб закрылся, и с ним книжный магазин. Умер Летов, умер Цветков, и от Пригова остался один Рубинштейн[1]. То же московское очарование не исчезло и не уничтожилось, а просто забылось всеми. И если это не было моей настоящей землей, то неужели все это было ложью?

Я въехал в Чебоксары. После стелы с московской стороны город еще долго не начинается, тянется дубовый лес, такой черный в апреле. «Надо бы позвонить Лене, — думал я, — сказать, что почти приехал, вот уже и дома показались. Лучше по Энтузиастов, чем по Гражданской, та не так сильно разбита. И пирожных там можно купить на хлебозаводе, только почему-то их никто, кроме меня, не ест. А вот здесь мне по стрелке на мост…»

Но Лена позвонила мне сама.

5

Май / Ҫу —

лето

Война (Вăрҫă)

Московский писатель Владимир Орлов в обычном возвеличивании творцов после смерти в свой час не был поднят до писателя российского, а стал еще больше московским. Мне кажется, это выше и еще само по себе говорит многое и о стране, и о ее главном городе.

Москва для Орлова кончалась за Трифоновской улицей. Помню его обидное слово «затрифоныши», под определение которого в одинаковой мере попадаю и я, родившийся через дорогу, в марьинорощенском квартале, и моя жена. Ее район на окраине Чебоксар до сих пор называется «поселком». Затрифоныши, ну что теперь. Да и вы, кажется, тоже таковы.

Правда, большим русским писателем Орлова сделали «Останкинские истории». Останкино… тогда это была странноватая провинция, далекая и от пограничной Трифоновской, и от старой Марьиной Рощи с ее Ямскими и Стрелецкими проездами. Кое-как отремонтированные после войны павильоны-парфеноны ВДНХ, последние черные бараки, начинающаяся московская панельная вечность. С его арками, пончиками, башней — я хорошо знал район и без книг Орлова, а вот о марийском поселке Юрино узнал из орловских рассказов. В этом есть некая ирония.

Во время войны на Юрино, находившееся едва ли не за тысячу километров от фронта, сбросили бомбы. Вероятно, немецкий пилот заблудился, понял это и избавил самолет от ставшего лишним, забирающего свою долю топлива груза. Целился в главный дом усадьбы, тот самый веселый, карнавальный замок, который иногда попадает в список мест в России, обязательных к посещению. Чаще, правда, наши граждане попадают в другие обязательные российские места.

В усадьбе жили эвакуированные москвичи. Летчик промахнулся. Разрушился и загорелся обычный марийский дом, не замок русских графов, забравшихся веселиться и рефлексировать в иноязычную глушь между Нижним Новгородом и Чебоксарами. Московская усадьба той же графской фамилии (снова в Останкино) строже и скучнее.

В тот же день первый и последний раз сбросили бомбы на Чебоксары и, говорят, на горномарийский Козьмодемьянск. Войны в этих краях не было чуть ли не пятьсот лет. Последние сражения не своих со своими же, а своих с чужими, раньше прятали в две бессодержательные строчки школьного учебника, а теперь, кажется, и того нет. Чужаками тогда были здесь русские. Впрочем, и войны те называются черемисскими, то есть марийскими, а не чувашскими.

Тем ноябрьским вечером война в Чебоксарах началась вдруг и так же быстро, с последней упавшей бомбой, закончилась. Дальняя авиация врага уничтожила два огорода, но, говорят, в центре был и погибший, какой-то народный судья.

И если летчики не заблудились и не избавлялись от бомб, чтобы сэкономить керосин, то с какой целью они уничтожали чувашские грядки? Огороды были у нового завода имени Чапаева, там и сейчас производят что-то для военных и еще известные всем советским детям сине-красные мячики. Но бомб было всего семь, и для уничтожения завода такого количества недостаточно. Правда, где-то за заводом, едва ли не в деревне Ишлеи, упала еще одна бомба с листовками. Школьников погнали их собирать. Что могли прочитать чувашские крестьяне на русском языке?

Кремлевским горцам хотели показать, что эвакуация в самарский бункер бессмысленна. И показали, и, может быть, повлияли на их решение остаться в Москве. В любой войне как-то мало ума, хотя, казалось бы, создание оружия тянет за собой весь технический прогресс. И чем дальше война от стола главного полководца, тем она глупее. Дорогие бомбы, стоившие как несколько чувашских деревень, упали в два пустых города, когда убран урожай и чучела лежат в сараях, еще одна убила бессмысленного судью, другие шлепнулись в Волгу, а еще пара и вовсе на пустующий противоположный берег.

Теперь на этой чебоксарской улице нет огородов. Немцев понабрали в плен и заставили чинить то, что они сломали по всей стране, и строить новое. Мне нравится созданная ими часть Чапаевского поселка — двух- и трехэтажные дома с арочками, лесенками, балконами. Только наш шифер и общая разруха ставят на них свое клеймо. Несколько окон по-европейски украшены цветами, кошки ждут, когда с ними поздороваешься. Лучший вид на город не всегда открывается из бомбардировщика.

Дальше по улице, где были огороды, большой и дорогой, из разного камня, мемориал погибшим на фронте работникам. Их много.

Иногда я хожу в винный магазин на углу Заводской улицы, иду мимо старого детского сада, уютного и соразмерного человеку, может быть, тоже немцами построенного. Не знаю.

В начале мая дети репетировали представление ко Дню Победы. Маленькие смуглые чувашские дети с по-азиатски черными волосами, такие же, каким однажды станет мой младенец-сын. Они шагали по дорожкам их садика, ача сачĕ, и несли на палках портреты, должно быть, своих то ли прадедов, то ли прапрадедов, но, может быть, и каких-то других людей. Черно-белые лица, почему-то все русские, покачивались между налитыми цветами сирени и частой, кружевной чебоксарской вишни, закрывали собой небо, накренялись и пропадали из общего ряда и появлялись вновь. Играл марш, спотыкались крошечные сандалии и кроссовки.

— Надо записать Мишу в детский садик, — сказала жена.

— Конечно, надо, — сказал я и посмотрел на детский марш. Черно-белые лица вертелись и толкались между собой.

Однажды городские власти решили снести один из немецких домов. Коммунальных сил хватило лишь на то, чтобы разобрать шиферную крышу с ее деревянной основой да вытащить оконные рамы. Кирпичные стены остались на своем месте, оберегая от ветров березы и сирень, проросшие вскоре внутри через плашки паркета.

Чувашские дети несли русские лица, которые смотрели на пустые окна немецкого дома, которые смотрели на них.

— Надо будет на днях заняться этим вопросом с детским садом, — не мог не согласиться я.

Сурский рубеж

Когда-то, уже давно, я работал электромонтером на московском заводе, смотрел в окно на поезда. Мне нужно было весь день стоять за столом и собирать ящики для счетчиков электрической энергии. Рельсы шли прямо под подоконником. Вагоны катились медленно, я читал названия городов на их бортах: Архангельск, Челябинск, Сыктывкар… Где находится этот Сыктывкар? Кто там живет? Что значит слово из трех плохо скрепленных слогов, которое совершенно невозможно выкрикнуть? Всего этого я не знал.

Ящики, с окошками и без них, с китайскими замочками и шплинтами в дверных петлях… Скучное слово «шплинт». Бригада монтеров из глухонемых женщин, видимо, работавших по какому-то отдельному договору c заводом, старательных до сочувствия и грусти. Мне хотелось бросить инструменты, шагнуть из окна прямо на крышу вагона и уехать, уехать непременно в этот Сыктывкар. Вагоны катились мимо. Однажды дома я открыл карту Москвы. Железная дорога под ленточными окнами завода оказалась кольцевой.

Утром люди плотным потоком шли на завод и такой же пасмурной рекой покидали его после семнадцати часов. Огромное количество телодвижений, мыслей, сожженных калорий, подавленных эмоций, всего остального, что заключает в себе труд, никак не меняло жизнь вокруг. Рабочие, и я вместе с ними, шли по рыжему от голой глины московскому пустырю, разложившимся кленовым листьям на зебрах, по тротуарам вдоль пятиэтажных домов, наспех построенных для приюта пролетариев полвека назад. Нет, не над чем гадать — в своей сути ничего не изменилось за пять десятилетий на той московской окраине, да и на других тоже. Где тот непомерный объем труда? Были за это время и космос, конечно, и чрезмерное количество военной техники, и просто дорого обошедшиеся ошибки, но не подобрать из всего этого соразмерного потраченным усилиям. Во что же они преобразовались в итоге? Не в новые же автомобили у подъездов, что слишком дешево…

Лет так через пятнадцать я ехал за рулем по Чувашии и слушал местную радиостанцию. Она называлась «Тăван», что переводится как «родное». В Москве никогда не будет радиостанции с таким названием. Есть какая-то нескромность в том, чтобы называть Москву родным городом. То ли дело Люберцы. По пути в деревню я слушал чувашский язык, постепенно понимая слова, которые произносят все взрослые люди в провинциальной России, запоминая их: сывлăх, атте-анне, ҫар, еҫ. Здоровье, родители, армия, работа.

Тогда по всей стране готовились отмечать День Победы, отмечать по-государственному — с черно-оранжевыми лентами, почетными караулами, торопливыми репортажами из бедных комнат, в глубине которых блестят медали и пузырьки лекарств, где не в микрофон, а в вечность, вовсе не торжественную, а однообразную и черную, как земля, говорят белые от старости их обладатели. Отмечать так, как приказано, то есть предъявить в нужном количестве убедительные старые раны и регалии, каковые при их отсутствии следует найти и утвердить.

В Чувашии нашли Сурский рубеж. Это почти четыреста километров окопов вдоль реки Суры, выкопанных чувашскими женщинами и детьми. Мужчины были тогда под опустошенной эвакуацией Москвой. И, судя по количеству фамилий на деревенских памятниках, в основном там и остались.

Копать начали в ноябре, сытном месяце жертвоприношений, чÿк уйăхĕ, когда человеку спокойно от собранного и подсчитанного урожая, от бочек с засоленным на зиму зеленым луком и яблоками, от крепковатого осеннего пива. Темный, домашний месяц, удобный, чтобы ребенок родился под новый урожай. Солнце в Чувашии садится заметно раньше, чем в Москве.

Сотни километров окопов выкопали за сорок пять дней. Людей, которые должны были отдыхать после лета, отправили вскрывать окаменевшую от морозов землю, чтобы спасти скукоживающееся государство. Такое, казалось бы, сильное и жестокое, но почему-то начавшее уступать какому-то другому государству.

Через полтора месяца Берия получил телеграмму, сообщавшую, что чуваши закончили приказной труд. В те же дни началось советское наступление, и история лишила их усилия всякого смысла.

Но вот теперь рубеж вспомнили, разыскали разбивавших мерзлый чернозем, записали их голоса. Они говорили о миллионах тонн земли, поднятых тогда лопатами и руками, — ҫĕр, ҫĕр, ҫĕр. О том, сколько земли они перекопали после, не зимой в чистом поле, как приказало государство, а в самой природой установленное время на своих огородах, их никто не спросил. Для таких вопросов нет подходящего государственного праздника.

В деревне родственники моей жены, человек пять, уже сидели за столом и ели кашу из какого-то желтого зерна, посыпанного кусочками вареного яйца. Рядом с кашей стояла открытая банка свиной тушенки. Меня всегда удивляла чувашская привычка есть понемногу, самыми небольшими порциями, при заполненных овощами погребах, нескольких стадах коров на одну деревню, отдельном стаде овец, при сотнях гусей и кур. Я сел рядом.

Все попробовали кашу и замолчали. Потом я думал, что должна была начаться древняя, нехристианская молитва, но слова ее выветрились в исторических штормах и осталась лишь тишина, в которой мы сидели и смотрели на желтую кашу. Бабушка моей жены, крошечная женщина с непропорционально большими от крестьянской работы пальцами, встала и сказала что-то иконам в углу. Не думаю, что она знала святых на тех иконах. Не знаю их и я, но по другим, столичным, причинам.

Мы вышли на улицу. Мужчины завели мотоблок, это трещащее железное насекомое с небольшим кузовом на месте брюшка, и повезли в нем семенной картофель на поле. По дороге шагали гуси, обходя наши припаркованные машины, в основном корейские и немецкие, достаточно дорогие, чтобы их хозяевам не задумываться об экономии на картофеле. Стояла среди них и американская «Тесла». Само ее появление в чувашской деревне — невозможное, невероятное, непредставимое — казалось мне значительнее того, что чуваш Андриян Николаев стал третьим российским космонавтом. Все-таки третьим, хотя все равно обидный, думаю, факт для гордых казанских татар. Гусей, озадаченных собственными отражениями в космически черных бортах «Теслы», подталкивали сзади их соплеменники. Поднялся крик, захлопали крылья, полетели пуховые перья.

— Странно все же иметь такие машины и сажать картошку, — сказал я одному из братьев моей жены.

— Это чувашская медитация, — объяснил он, — со временем ты поймешь.

Он рассмеялся, конечно.

Сам он жил в красивом новом коттедже на окраине Чебоксар. Иногда мы собирались в его большой гостиной в стиле лофт, чтобы выпить немного виски. Блюдо с желтой деревенской кашей, скромно посыпанной яйцом, никогда не стояло на икеевском столе.

Он взял картофелину из кузова мотоблока и бросил ее в гусей. Гогот сменился на ропот, птицы чуть опустили головы и отошли от электромобиля.

Чуваши с муравьиной быстротой, не торопясь сами и не поторапливая других, сажали свою картошку. Мотоблок несколько раз подвозил новые семена. Странно было думать, что результатом такого же слаженного семейного труда может быть не погреб, заполненный запасом овощей на несколько семей, а пустая траншея длиной в сотни километров.

Войны в своей сути примитивнее политики, и надо бы признать, что споры и рассуждения о них еще менее приличны. Спас бы Сурский рубеж хозяев Кремля? Если бы не спас в конечном счете, то точно продлил бы их существование на пару месяцев. Спасли бы эти окопы чувашей от оккупации и концлагерей? Все же есть некоторая неловкость говорить обо всем этом.

В истории победитель занял свое высокое место и сохранил память о подвигах, в том числе о Сурском рубеже. Этот календарь почти не прерывается в течение года. Раньше в чувашской неделе не было красных дат. Воскресенье — вырсарникун, «русская пятница».

Я выучил еще несколько десятков чувашских слов, а еще не так давно узнал, что Сыктывкар, оказывается, находится не в Сибири.

Радоница — Пасха мертвых (Ваттисен кунĕ)

— Это тоже праздник, — сказал кто-то из родственников. Майским утром наша семья шла на кладбище. Обычное дело в это время, ведь зимой в России кладбища исчезают, остаются лишь некоторые, в самых больших городах, где есть снегоочистительные машины, рабочие, охранники, деньги. В других же местах лежит снег такой толщины, что на крестах не видна верхняя табличка для записи протокола о преступлении Иисуса Христа. Зимой в России из-за снега исчезают не только кладбища. Пропадают дороги, детские площадки, промышленные зоны. Остаются грязноватые тропинки от подъездов до супермаркета. Зимой Россия становится очень маленькой страной.

Потом наступает май, масштабы меняются.

— Это как Пасха для мертвых, — продолжил кто-то из родственников.

— В этот день надо вспомнить своих, — сказал еще кто-то.

— Как будто русское слово? — сказал я.

— Но ведь это тоже праздник.

Мы шли через поле особого, изумрудного цвета. Раньше в книгах его коротко описывали словом «озимые». Голод в те времена, не столь уж далекие, не дальше отчества прадеда, легко поднимался до lower middle class. Производство еды было дорогим, а ее хранение — делом почти безнадежным. Тогда даже петербургские авторы разбирались в озимых и яровых посевах, не боялись вставлять в строку слово «рига», имея в виду большой крестьянский сарай. «Рига» давно ушла из языка и теперь лишь приводит в недоумение школьников, а «сарай» для современных строительных услуг звучит настолько неубедительно, что, вероятно, скоро отправится следом. Мне уже попадалась на глаза реклама дачного «павильона» всего лишь для хранения лопат.

По другую сторону дороги тянулась безлистная дубрава, еще не перешедшая в то свежее, начинающееся лето, ҫу, в котором уже жили другие деревья. Времена года на этой широте и выше меняются, как декорации на сцене, так же незаметно и быстро. Растянутость и невыразительность русского пейзажа искупаются его как будто полным изменением от сезона к сезону. Золотое сечение здесь обессмысливается и превращается во что-то вроде оконной решетки, за которой только серое небо и отражающий его чуть более светлый снег. Не дай бог, конечно, увидеть разделенные на квадраты русское небо и снег.

Иногда в Москве у подземного перехода перед Центральным домом художника я ловил себя на том, что отмечаю на ходу холсты с оранжевым зимним солнцем, само собой, за березами, елками и другими, по списку, атрибутами русского пейзажа в том идеальном, коммерческом виде, в котором он представляется своему обитателю. Простительная причина, а ведь она, пожалуй, простительна, была в моей усталости от слишком большого города и слишком маленькой квартиры в нем, в желании обмануться, подумать о себе среди этих елок и берез, которые в реальности редко собираются на одном плане в нечто гармоничное. «Россия» и «рассеянность» даже звучат похоже.

Эти разодранные ветрами деревья, лошади, мутные пятна изб у художников, вернувшихся после обучения на меценатские стипендии в Италии, прижимаются друг к другу в известной европейской компактности. Ивы накладывают на себя оливковые тени, кривые дубы набираются ветхозаветного благородства.

В Чувашии из-за ее небольших размеров и одновременно огромности каждой детали не пришлось бы переделывать пейзажи при их переносе на холст. Более того, как непонятый намек у города Канаш, по-старому Шăхран, до сих пор стоит мост-виадук, пятнадцать арок которого переформатировали заросший крапивой овраг в долину. У моста несколько захолустное название — Мокринский. Но вся Чувашия с ее живописностью и арочным мостом затерялась тогда для тех художников где-то между Казанью и Нижним Новгородом, а потом настало время совсем другого искусства.

Ивы с серыми, серо-зелеными кронами у Мокринского моста в самом деле больше похожи на оливы. На закате круглые тени арок растягиваются до бесконечности по столь же бесконечным картофельным грядкам.

Я оглянулся. Чуваши муравьиной вереницей двигались по дороге вдоль дубравы. Невысокий забор ограждал деревья и могилы от коровьих копыт и прочего. Я снова вспомнил о Москве, о тех окраинных шоссе, по сторонам которых возникают вдруг ограждения из бетонных плит с выпуклыми ромбами. Они окружают разделенную на крохотные участки землю. С некоторыми я связан нитями памяти, и какие-то из этих нитей все еще не разорваны, хотя нигде они не рвутся с такой легкостью, как в Москве.

Семья за путь к кладбищу увеличилась как будто втрое, присоединились неизвестные мне люди, само собой родственники, которые разговаривали, смеялись, несли в старых сумках рассаду гербер и бархатцев.

Показались ворота кладбища и две постройки по их сторонам. Узкий, немногим длиннее гроба, сруб с треугольной крышей и пеньком трубы на ней стоял под великой елью справа.

— Что это? — спросил я тестя.

— Здесь отпевают зимой. Топят печь, чтобы всем было тепло, когда копают и прощаются.

Я вспомнил, как много лет назад вместе с троюродными братьями копал могилу на деревенском кладбище под Рязанью. Бабушка умерла в самые жестокие февральские морозы. Земля закаменела. Прока от меня, какого-то там разрядника по фехтованию, от моих рук оказалось немного. Почти всю землю раздолбили и перекидали два брата, приехавшие на похороны из родной для бабушки Тулы, города заводских рабочих и оружейников, людей с сильными руками в пигменте металлической копоти. Из соседей пришел помочь только один человек, инвалид по психике. Он не мог понять, что у нас нет с собой никакого алкоголя, поэтому время от времени начинал стучать ломом по ледяным комьям. Поминки прошли совсем по-другому, неожиданно многолюдно, долго потом мыли посуду.

Строение слева было гораздо больше. Оно представляло собой просторную террасу под навесом на высоких столбах. Из-за колышущихся ветвей и голубоватых пятен неба в проемах между ними терраса казалась храмом какой-то наивной религии. Как если бы Гоген был непорочен. В центре был сделан ромбовидный помост для гроба. Во всей этой продуманности и ухоженности было что-то абсолютно мне чужое, от меня закрытое. Все же скорбь сакральнее любви. При кричащем уродстве пластиковых венков и китайского полимерного гранита в скорби просто нет той ее радикальной составной части, аналогичное место которой в любви занимает порнография с ее предсказуемостью, рамочностью сюжета, потерей характера. Горе измеряется временем, и в каждой секунде большой печали есть что-то этически необъясняемое и даже само по себе необъяснимое, иначе это не печаль, не скорбь, а траур. Вот в нем-то как раз найдется и ритуал, и распределение ролей, и известное всем завершение.

На самом кладбище стояли обычные кресты, разве что на непривычно большом расстоянии друг от друга. Почему-то, при общем чувашском сумбуре, ровными рядами. Вряд ли для этого порядка была нужна административная воля, ведь кладбище было очень старым, пережившим не одну власть. Никто уже не вспомнит причину этого порядка.

Новых могил было не так много, видимо, оттого, что чуваши теперь чаще умирают в других городах. Старых мертвых звали узнаваемо по-местному — Мирон Миронов, Трифон Трифонов, Порфирий Порфирьев. Это поколение носителей двойных имен, первое поколение с русскими именами в их привычном смысле и значении для чиновника-регистратора, ушло к концу двадцатого века. Остались глубокие старики, еще бойкие и не очень. Иногда их показывают по национальному телевидению.

Мы прошли мимо могилы двух детей, ача-пăча, брата и сестры. Смерть в один день, а значит, либо пожар, либо ДТП, эти маркеры современной деревни. Слишком хорошие автомобили для плохих, деревенских навыков или слишком старые провода для новых обогревателей. То, что могло бы не произойти.

Кроме нас, на кладбище были и другие люди, которые также сажали цветы и убирали сухие ветви с могил.

Я побродил недолго между крестов и вышел за ограду. Шмель, тĕкĕлтура, полз по нагретому солнцем куску дубовой коры. Далеко в изумрудном поле трясся на кочках трактор с прицепом, этот вечный компаньон чувашской жизни.

— Дождь, кажется, нас прогонит. Гремит, — сказала теща.

Она подошла с Мишей, нашим с Леной сыном, и теперь тоже смотрела на поле. Ни изумрудные озимые, ни веселый трактор не поднимали в ней никаких высоких чувств. Нет более городского жанра, чем пастораль. Труднее всего поэтизировать собственную бедность.

— Гром — это тракторы на небе. Я их боюсь, — сказал Миша.

— Раньше были колесницы, — заметил я.

— А молнии? — спросила теща.

— А молнии — это их хлопушки! — сказал Миша, имея в виду постреливающие выхлопные трубы. До сих пор думаю, что здесь, в Чувашии, он был абсолютно прав в своем понимании небесных дел над республикой.

Я посадил сына на плечи, и мы пошли домой, где уже накрывали стол к этим не очень понятным мне поминкам.

Мы шли мимо отцветающих яблонь, домов с бело-голубыми треугольниками крыш, уже земных тракторов, каждый из которых был особенным для ребенка из-за неповторимого набора ржавых пятен и клубков проводов. На перекрестке у магазина лежали мужчины в тяжелом, бессмысленном сне.

Мне никак не давала покоя мысль, что любой язык не равен другому даже в словах с похожими значениями. Река и текущая вода у чувашей — юханшыв, то есть географическое условие, не зависящее от воли человека, его судьба и обреченность для первых и просто полезный для хозяйства ресурс для вторых. Как мне казалось, два родных языка должны были усложнять и увеличивать тот не очень большой мир, который был доступен мне с моим одним русским, делать его постижение слишком интересным, чтобы отвлекаться на что-то другое. Но вот лежали люди, безобразно раскидавшие себя по лавочкам, траве, окуркам, кротовьим норам, и тем опровергали все мои витгенштейновские умопостроения. Потом я узнаю, что одного из них пронесут по дороге, по которой мы возвращались с сыном, и простятся с ним в том воздушном гогеновском храме. Лето, ҫу, уже тепло.

Мы зашли в сад у нашего дома. Из виноградника у старой бани на нас смотрел пустыми глазницами конский череп. Много лет назад кто-то повесил его ради шутки или с тайным назначением на дубовый столб. Тут он и остался, посерел и покрылся мелкими черными порами. Под навесом у черной от времени стены среди истлевших дров лежали огородные чучела в изношенных спортивных костюмах. Уже скоро их предстояло вернуть на рабочие места среди кустов клубники.

— Это кого голова? — спросил Миша.

— Это череп коня. Его повесили здесь давным-давно, когда тебя еще не было, — сказал я.

— А конь жил в этом доме?

— Это баня. В ней мылся твой прапрадедушка. Построил его папа. Твой прапрапрадедушка. Там внутри много круглых речных камней. Они нагревались от печки, и становилось очень-очень тепло. А конь жил рядом в хлеву.

— А тебе кто построил баню?

— Никто. У меня и бани-то нет. Да и не только бани…

В доме распахнулась дверь, и я услышал быстрый разговор на чувашском. В холодном майском воздухе запахло было блинами, вареным мясом и сушеной петрушкой, но потом снова вернулась ледяная чистота, соответствующая высокому небу и острым ветрам под ним, еще не просеянным листвой и вытянувшимися травами.

— Тебе надо построить баню, — сказал Миша.

— Ты так считаешь?

— Тебе надо построить баню, чтобы я в ней купался.

— Пойдем-ка лучше блины есть. Тебя мама ждет, и бабушка, кажется, тоже пришла, — сказал я.

После обеда было решено вернуться в Чебоксары. Мне было немного грустно уезжать деревенским вечером, тем более что в квартире для меня обычно не находилось интересных дел и развлечений. Чаще, когда не работал, я читал в углу дивана старые книги, но тогда была зима и ее темные часы не жалко было тратить на все подряд, даже на автобиографию Юрия Никулина. Все же коллекционировать вино более разумно, чем анекдоты, да и настроение оно повышает вернее, не оставляя горечи осадка. Вино не так быстро превратилось бы в уксус, как анекдоты в мемы. Но вот книга кончилась и настала весна, точнее май, ведь апрель не так уж сильно отличается от январской оттепели. Читать теперь совсем не получалось.

— Опять ты в этом углу, — сказала моя жена Лена.

— Ты не думала о том, чтобы построить что-нибудь? — сказал я.

— Думаю, лучше закрыть кредиты.

— Может, купить хотя бы трактор? Будем возить картошку куда-нибудь.

— Максимум диван.

После ужина позвонила бабушка, о чем-то долго говорила с тестем и тещей на чувашском, они смеялись… В деревне она пришла к нашему дому, когда мы уже уехали. Ключей у нее не было, просто забыла.

Бабушка села на землю рядом с домом, этим маленьким домом в конце каскада прудов, и ела принесенные блины, вспоминая своих родителей, братьев, мужа, соседей, тех мертвых, кто ходил по как будто бескрайней черной земле, так легко при этом умещающейся в прямоугольник автомобильного навигатора и сразу пропадающей при отдалении.

К ней подкрался было ласковый соседский кот, кушак, но бабушка не понимала назначения животных-компаньонов и отодвинула его от блинов. Из пруда выбрались гуси, хурсем, что означало наступление ровно восемнадцати часов, и промаршировали мимо нее во двор ниже по улице.

Выше, где стоял ее дом и сохранялась еще мельница с давным-давно разбитыми крыльями, поднимались и исчезали последние ветерки. В конце концов стало тихо и там, так что паук в воздушном храме на кладбище выбрался из отверстия от выпавшего сучка, чтобы в полной уверенности начать плести свою сеть.

Паутину потом разорвут люди, но сделают это не совсем по своей воле, да и в целом почти не нарушат устройства всего стоящего на своем месте.

6

Июнь / Ҫĕртме —

земля под паром

День выхода усопших из могил (Виле тухнă кун)

В Чувашии кончаются леса, окружающие ее полукольцом со стороны Мордовии, Нижнего Новгорода и Марий Эл. Эта западная граница идет по Суре, такой же, как Москва-река, неширокой, но судоходной и столь же по-фински спокойной. Есть красивая фамилия Засурский. Ее носил один известный и, говорят, хороший человек, хотя и не стеснявшийся произносить на людях слово «духовность».

Сразу за мостом через Суру деревьев не становится меньше, может быть, их даже больше в пересчете на площадь, а вот леса с его внутренней жизнью, самоорганизацией, тайной, наконец, уже не будет до Татарстана. Может быть, не будет и дальше, не знаю.

— Не будет? — спросила жена.

— Не знаю.

Мы с Леной собирались за грибами. Мне еще не встречались чуваши, которые любят грибы. Иногда они их все же собирают, делая это, как и всё, что они делают, с особым восточным трудолюбием, в котором нет спешки, надрыва, но и долгих перекуров тоже нет. К тихой охоте это не имеет никакого отношения, а имеет, думаю, к бесплатным калориям.

Ближайшая к деревне дубрава заросла крапивой, поэтому мы спросили местного пастуха, где еще можно найти грибы. Он почти не говорил по-русски. Только потом я понял, что белыми грибами, о которых мы его спрашивали, он называл шампиньоны, растущие на пастбищах. Что ж, они действительно белые, в отличие от боровиков.

Грибы нашлись в лесополосе, которая берегла поле от потоков перегретого, тугого воздуха, что к августу доходит сюда из саратовских и самарских степей. Это даже не ветер, а выход жара, будто из духовки. В такое время, несмотря на температуру, окна лучше держать закрытыми, иначе станет только хуже.

— Что это за грибы? — спросил я.

— Не знаю, — сказала жена и срезала сразу несколько штук.

Грибы были рыжие, не очень красивые, с вялым кольцом на ножке едкого желтого цвета. Я предложил было не брать их.

— Гриб как гриб, — сказала на это жена.

— Мы даже не знаем, как он называется, — сказал я.

— Ленин, — предсказуемо ответила она.

— А этот? — я показал на точно такого же уродца под рыхлой шляпкой.

— Леннон. Или Летов.

Мы шли дальше по лесополосе.

— Цой.

— Эми Уайнхаус.

— Ерофеев.

— Айги.

— Лимонов.

— Лимонов же знал Айги по Лианозово?

— Вроде знал… Вот Бродский, тоже рыжий.

— Евтушенко против колхозов.

— О господи. Даже не помню его отчества. Ну да, свеженький…

Потом я узнал, что эти некрасивые грибы зовутся тоже маслятами, но маслятами лиственничными. Они не очень похожи на те, что собирают в Подмосковье или где-нибудь на Рязанщине. Тогда же в лесу я снова подумал о своем недавно умершем отце. Обычная смерть пятидесятилетнего русского мужчины от инфаркта. Не в двадцать семь, конечно, но так же не очень-то своевременно и разрушительно для всей семьи.

— А это кто? — спросила жена.

— Никто, просто гриб, — сказал я.

— Ну вот, — расстроилась она.

— Что толку называть его по имени?

Лена смотрела на меня с удивлением и недоверием.

Говорят, что настоящий лес, с кабанами, черникой и сотнями видов грибов, годных для разных засолок и других рецептов, есть в Шумерле, но говорят также, что Шумерля хочет отделиться, чтобы войти в Нижегородскую область. Чувашей в ней меньше, чем русских, а значение мордовского названия города теперь не помнят ни те ни другие.

7

Июль / Утă уйăхĕ —

месяц сенокоса

Водяной (Вутăш)

Синий чебоксарский троллейбус проехал под зеленым кругом светофора, как и было предписано ему правилами человеческого общежития, а зеленый жук-бронзовка, движимый не правилами и электричеством, а вожделением, врезался в этот самый круг, сокрушил свой хитин и погиб, чем завершил сезон.

Свои сезоны, вроде театральных актов, идут в Чебоксарах с середины лета. Сезон белых цветов акации с их скабрезными акцентами в воздухе, сезон вишни, когда велосипедисты, не сбавляя хода, хватают ртом плоды, потом вот время бронзовок. Порядок нарушается, но известно, что все завершится в августе с его жарой и засухой, как обычно.

Золотистые крепкие жуки, что еще день назад коврами лежали на асфальте и живыми витражами шевелились на стенах, разом пропали. Возникла пустая пауза, как при смене декораций.

Июль, утă уйăхĕ, месяц сена, но и месяц еще много чего, а не только сухой пыльной травы, после смерти под лезвием вобравшей в себя человеческого труда не меньше, чем солнца при жизни. Месяц той же вишни, внезапного урожая грибов, букета, собранного женой по пути от магазина до дома, который в ее руках выйдет именно таким, а не каким-то другим; то есть время полного отсутствия мысли и воли. Столь короткое, необязательное время южного комфорта, еще и не каждый год выпадает погода. Время отвлечения на саму жизнь.

Букет стоит потом едва ли не до октября. В свой день равнодушная, не моя рука бросит его в печь.

В том июле у меня не получилось отвлечься на жизнь. То работа в выходные, то еще что-то до обидного пошлое.

— Надо бы вызвать сантехника, пока ничего не случилось, — сказал тесть.

— Я тоже слышала, как капает вода, — сказала теща.

— Почему ты сама не вызвала сантехника? — спросила моя жена Лена.

— Может быть, это не вода, а мне просто что-то кажется.

— Это точно вода, — рассердился тесть, — я вызову самого лучшего сантехника, какого знаю. Раньше он даже работал водителем троллейбуса в Москве.

Сантехник почти не опоздал. Это был маленький чувашский мужчина с обычным набором крестьянских черт вроде худобы и крепко замешенного на поте загара, разве что его светлая рубашка была неестественно свежа. Из нагрудного кармана торчала ручка в синем уставном колпачке.

— Я поехал к вам на троллейбусе и чуть не опоздал. Никакой дисциплины, — сказал он.

— Там под раковиной что-то стучит, как капли, — сказал тесть.

— Сухо, — сказал сантехник.

Открылись и закрылись дверцы серванта. Теща и жена вышли из кухни, то есть изобразили свой уход.

— Раньше я работал водителем троллейбуса в Москве. Номер двадцать. От Белорусского вокзала до Серебряного бора.

— Никогда не ездил на нем, — признался я.

— Это был очень важный троллейбус, и я никогда не опаздывал.

— Неужели в Серебряный бор ездило так много людей? — удивился я.

— Конечно, ведь там рядом жил Ельцин. А еще ездили нудисты. Знаешь, кого так называют?

Та самая единственная чувашская рюмка завершила свой маршрут на моей остановке. Мне ничего не оставалось, как попытаться поддержать разговор, чтобы выйти на новый круг:

— Пожалуй, с нудистами мне было бы несколько проще познакомиться…

Наш гость улыбнулся.

Троллейбус будущего чебоксарского сантехника всегда прибывал на остановку в предписанное время. Полный электрических сил той же самой Волги, что и в Чебоксарах, пусть и слабой, изменяющей себе в узком московском канале, проживающей параллельную судьбу в турбинах Сходненской и Карамышевской электростанций, он вез пассажиров по их спешным столичным делам. Неизменные министры с портфелями и даже один рыжий, их спутницы в шубах, сетчатых чулках и с китайскими собачками на руках, солдаты президентского полка, шоумен Задорнов с улицы Осенней и простые голые москвичи.

— Не очень знаю запад Москвы. Это чужое для меня место. Можно запутаться в аксельбантах, — признался я.

И как же я мог не знать московский запад! Здесь генералы всячески мешали проезду общественного транспорта, создавали заторы, цеплялись друг за друга погонами и даже иногда дрались, разбрасывая вокруг фуражки и звезды из тяжелого желтого металла. Но был среди них и тот, кто ездил в Фили только на двадцатом троллейбусе, не вступал в конфликты с пассажирами и не носил пачкающую одежду, а однажды, прибыв заблаговременно на место назначения, отдал водителю воинское приветствие и сделал вид, что забыл на дерматиновом сиденье бутылку французского коньяка. Разные генералы населяют Западный административный округ Москвы.

— На следующий день вижу его на обычном месте, а на погонах уже по две самых больших звезды. И то спит, то смотрит в окно. Думает о чем-то. Не просто так повысили.

Но вот троллейбус остановился на конечной, подождал, пока его водитель прожует соленый огурец, и отправился по маршруту обратно в центр. На одной из остановок молодая коренная москвичка вышла из троллейбуса и уронила кошелек из кожи игуаны. Водитель пытался ее догнать, но не успел. Долго потом искали девушку по всем радиостанциям и телеканалам, но так и не нашли, а те миллионы рублей и немного валюты, что лежали в кошельке, троллейбусное начальство положило в свой сейф с кодовым замком. Комбинацию цифр выкупят потом у раздатчицы тарелок в предприятии общественного питания, заплатив тюльпанами с клумбы и совестью одного водителя, но в нужный час за железной дверкой обнаружится лишь заявление на отпуск без подписи, одеколон и удостоверение офицера КГБ.

— Вроде не капает, — сказал тесть.

— То ли капает, то ли нет. Надо еще посмотреть, — сказал сантехник.

— Вроде сухо, — сказал тесть.

Дверки буфета, а с ними и двери троллейбуса вновь открылись, я же нашел повод выйти из кухни и долго потом стоял на балконе над городом, уже знакомом мне больше Щукино или Филевского парка. Маленькие города легко полюбить, взять их в руки в виде сувенирного магнита на холодильник. Они не намного больше со своими расстояниями от администрации до вбитого в землю за последним огородом колышка с веревкой, которую запутывает в узел черно-белый теленок. Труднее из них не уехать. Вернуться, впрочем, тоже легко. Хотя и трудно.

Конечно, Чебоксары — не маленький город. Поволжский Амстердам или Стокгольм. Три московских района, правда, из числа самых больших…

Родным мне был географический московский север, или административный Северо-Восток. Весь запад города казался агрессивной средой, тем более что мои погоны, совсем не генеральские, невесомые, как у всякого выпускника военной кафедры, хранились на подмосковной даче где-то между муравьиным ядом и проигрывателем виниловых пластинок. Восток, особенно к югу, был просто чужим, как квартира слишком далеких и бедных родственников, где если и окажешься, то по бытовой и не располагающей к чаепитию причине. На юге, по-моему, я не был вовсе, что при размерах Москвы само по себе не так уж странно.

На семьдесят третьем троллейбусе родители отправлялись в Ботанический сад, через который выходили к павильонам ВДНХ. Выставка, как мы ее называли, как-то по-своему переживала кризисные для страны периоды в середине и конце века, который я немного застал. Белые коммунистические парфеноны разваливались, дым тлеющих листьев, носитель того самого московского запаха, смешивался в одно облако с шашлычным. Репродукторы на фонарях кое-как передавали джазовые звуки, стояла короткая очередь за пончиками, индийцы продавали компьютеры, пахнущие хризантемами с острова Формоза. Говорят, этих цветов там невероятно много.

Потом жизнь изменилась и все это пропало. И троллейбусы тоже. Что говорить, стало лучше. Это и истина, и правда, и просто то, что видно в окно.

У меня нет моего маленького города, куда я мог бы вернуться, если бы у меня не сложилось с карьерой, с семьей, здоровьем, законом… Так много причин вернуться в маленький город, что…

— Входит Филипп Киркоров и компостирует билет. Говорю: «Так и так, Бедросович, билет можете той красивой девушке отдать, а для народа исполните что-нибудь. Без этого троллейбус не поедет. И вот мы едем и поем, и вся Москва смотрит на нас, а впереди у нас — Казанский вокзал», — донеслось с кухни.

— На Казанском вокзале мы бывали, — соглашалась теща.

Я зашел в спальню. Наш сын Миша спал торопливым дневным сном на кроватке среди детских книжек и игрушек. В какой город он вернется в свой час? И будет ли в его жизни это возвращение? Будет ли оно торжеством или крушением? Как страшны все эти вопросы…

— Пожалуйста, не оставляй пивные банки на балконе в квартире у родителей, — сказала Лена.

— Прости, кажется, я не выдержу еще одни выходные в городе. Все же июль, — пожаловался я.

— Разве это город? Повсюду дым от бань и пахнет вениками.

— И все же это большой город. С троллейбусами, малознакомыми людьми…

— В большом городе рабочая неделя кончается уик-эндом, а не банным днем.

— В Москве рабочая неделя начинается сразу после собеседования и кончается через четырнадцать дней от даты увольнения. Как будто сама не знаешь.

— Зато там не пахнет баней и нет зеленых жуков.

— Меня там нет тоже.

— И тебе это нравится?

— Отнесу, пожалуй, эти банки на помойку, — сказал я наконец.

Двери кухни были по-прежнему закрыты. Из-за них слышался разговор уже на чувашском, который с разгона то врезался в стену смеха, то затихал, оставляя солировать звук льющейся жидкости.

Сантехник догнал меня на первом этаже.

— Вы в самом деле никогда не ездили на двадцатом троллейбусе? — спросил он.

— Нет, — сказал я.

— А Задорнов умер, — добавил он.

— Да, слышал. Вроде все же получилось похоронить его в Латвии рядом с родителями.

— Рядом с родителями лучше, конечно. Тоже, получается, работал в Москве.

— На Осенней улице, рядом с первым президентом.

— Там рядом гребной канал, может быть, бывали? Много воды. Человек вообще на восемьдесят процентов состоит из воды. Ну, так говорят.

— Получается, каждый из нас в каком-то смысле водопровод.

— И тогда каждому нужен сантехник. Я, конечно, приду, если вызовут, — рассмеялся он.

У подъезда зеленый жук-бронзовка упал нам под ноги. Он пытался ползти, но время его давно вышло и лишь с погрешностью природы у него оставалась энергия на эти последние единицы движений. Природа прощает себе все погрешности, весь дефицит и излишки. Она все равно останется сама собой, равная клетке великого множества своих же законов. С человеком сложнее, но то непрощаемое самому себе позволяет ему выбираться за пределы собственного ничтожества.

Так, в июле можно не пить пиво, а то и вовсе носить белую рубашку. Спорить с женой лучше тоже в какой-нибудь другой месяц.

— Придете? — спросил я.

— Приду, — пообещал сантехник, — или, пожалуй, даже приеду.

Троллейбус нужного ему маршрута сворачивал к остановке. Я смотрел, как он проходит через узкие двери, по какому-то профессиональному поводу делает водителю неприятное для того замечание, приветствует бабушку-кондукторшу, быстро находит слова для кудрявой чувашки лет сорока. «Ҫĕнтерӳ Тӳремĕ», — сказал ласковый голос из динамика над складными дверями. Площадь Победы.

Я выбросил пакет с банками и подошел к светофору напротив востребованного магазина. Как раз погас зеленый свет и загорелся красный, и жизнь опять ненадолго остановилась.

8

Август / Ҫурла уйăхĕ —

серп

Успение

Ничего не произошло, и только деревенский мир, насколько ничтожный на карте навигатора, настолько же огромный и непостижимый для человека в центре его, стал как-то стягиваться. Неожиданно для меня, потому что семейные переговоры велись на чувашском, приехали дальние родственники, все мужчины, которые теперь то строили новый сарай из современных металлических листов, то сидели за круглым деревенским столом с бутылкой и пили по очереди из одной рюмки. Тысячи мелких птиц соединялись в исполинские фигуры и так носились над полем, рассыпаясь иногда в шеренги по электрическим проводам. Кажется, именно это называется мурмурацией.

Собиралось зерно, и тракторы увозили его в прицепах по провинциальным, таким жалким дорогам, что странно было осознавать их, дорог, первородное значение в великом деле производства хлеба. В Успенской церкви у главного перекрестка начиналась служба.

— Мы опаздываем, — сказала жена.

— Все же как-то странно спешить под законы небесные, нарушив все земные правила. У меня нет водительских прав, нет документов на машину, нет денег на взятки… Да и взятки — грешное дело.

— У тебя есть двести рублей наличными? — прервала она меня. — Потом надо будет купить лекарство для цыплят. Один уже умер от поноса.

— Двести рублей есть, — сказал я, — хватит во спасение…

Август — месяц серпа. Когда мы вернемся домой, коршун упадет в центр двора и поднимется, чуть медленнее, с предпоследним цыпленком в когтях. Тогда же я думал, обгоняя еще один трактор, что дешевое лекарство от цыплячьей болезни будет самой нелепой причиной попасть в колонию за угон. Ехали мы на машине тестя. Позавчера на строительстве сарая тот сорвал спину и попал в районную больницу. Другого транспорта у нас не было.

К счастью, государству с его строгими службами неприемлемо дорого обходится присутствие в тех деревенских мирках, что со всеми подробностями без остатка умещаются в экран навигатора.

Церковь была новая, построенная из больших круглых бревен, без какой-либо архитектурной мысли, но уютная внутри своей деревянной громадины, где уже бегали со свечками чувашские дети.

Мой нательный крест больше тридцати лет лежал в закрытом для меня ящике родительского шкафа, и о своем крещении в Леоновской церкви на севере Москвы я вспоминал разве что из-за древней истории, случившейся в ней. История эта проста и подойдет к разговору не со всяким человеком: однажды местный помещик был настолько пьян, что его приняли за мертвого и почти успели отпеть. В церкви он и проснулся.

Жена христианства не понимала, но, как все чуваши, любила домашние праздники и потому решила крестить нашего сына. Я не хотел этого, но не противился. В конце концов, христианского в ней было гораздо больше, чем во мне. В раю, уверен, чувашский язык звучит чаще, чем в России. Единственным моим условием стало крещение в любой церкви, кроме московской. Так сказалась моя журналистская профессия с ее осведомленностью и моральным лабиринтом.

Нами была выбрана церковь неподалеку от Дмитрова. Я был связан с этим городом прохудившейся дачей с безобразным садом — моим случайным наследством. Священник оказался молодым парнем простого романтического характера, такие ходят на концерты Юрия Шевчука. Он понял нас и попросил лишь до крещения четыре раза побывать на службе в любой из церквей.

— Мы заедем к тебе в больницу после службы, — говорила Лена своему отцу по телефону, — уже скоро начнется.

— Нет, Дима не нашел права, а документы на машину были в сумке, которую ты взял в больницу, — продолжала она.

— Поняла, обезболивающие. Еще нам нужно купить лекарство для цыплят. Один уже умер. Может быть, служба закончится раньше и мы уже скоро привезем тебе эти таблетки…

— Лена, церковная служба всегда заканчивается в одно время, — сказал я.

С крещением ничего не выходило. Лишь через месяц мы смогли собраться на первую для себя службу, люди, которые должны были стать крестными и гостями на веселом празднике, разъезжались по командировкам или сидели по дачам, не намереваясь выбираться до исхода эпидемии. От коронавируса в Чебоксарах умер местный епископ Варнава.

Лена расстраивалась.

— В конце концов, можно найти других крестных, все равно в это никто не верит, — говорила она.

— Во что в «это»? — спрашивал я.

— Ну в бога…

Не помню, чтобы я когда-либо хотел устроить праздник для своих друзей. Может быть, и хотел, но не устроил. Варнава был из Рязани, а завещал похоронить себя в Чебоксарах. «Салам», — скажут ему в православном раю.

— Можно сказать ему, что мы уже побывали на четырех службах.

— Но ведь это неправда.

— Зато мы успеем встретиться с друзьями до зимы, сделать шашлык на даче.

— Мне достаточно того, что я противен себе, когда вру в пресс-релизах для керченского рыбоконсервного завода…

Людей в Успенской церкви было мало. Я не сразу понял, что священник ведет службу на чувашском, и только несколько молитв были прочитаны на церковнославянском, столь же мало мне понятном. За иконами, скрытыми от глаз батюшки, лежали свежие подарки богу — платочки, свечи, еще что-то, но хлеб все же не клали, как, говорят, заведено в Марий Эл. На столике в углу лежали распечатанные молитвы, и легко переводимое слово Турă в начале предложений казалось положенным на бумагу звуком ветхозаветной персидской трубы.

Из-за жары двери церкви были открыты, за ними бегали дети, отдыхала на стульчике старушка с больными ногами и полным ведром огурцов, а дальше, за жасмином и оградой, ехали постреливающие моторами тракторы с прицепами зерна.

Лена вышла до конца скучной службы, и я смотрел из церкви, как она идет среди цветов, хлеба, детей — высокая черноволосая женщина на своей земле.

Мы вернулись к обеду, когда мужчины в нашем доме сидели за круглым столом с бутылкой и единственной рюмкой. Мы сели к ним и говорили о чем-то, обязательно важном. Мир собирался вокруг себя. Коршун, похитивший не дождавшегося моего лекарства цыпленка, вновь вернулся в небо, замечая сверху нашего маленького сына, соседских козлят и конский череп на старом колодце. Август, ҫурла — месяц серпа. Будто что-то неслышно и навязчиво звенело в высоком небе. Это была зима, зима — долгое время в моей стране, когда вся она, такая огромная, становится тесной, сжимаясь со всеми своими лесами и полями до тонкой грязноватой тропинки от подъезда к супермаркету.

В тот день моего сына едва не ужалила оса. Она вылезла из норы в красивой желтой груше.

Дым

Тот дым пришел из марийских лесов. Хорошо известный мне, москвичу, жемчужный дым лесных пожаров, разве что запах торфа в нем был слабее. За Волгой горела тайга, а в колодцах по чувашским деревням иссякала вода. Август — месяц серпа: черные коршуны в несолидном, воробьином количестве сидят на вышке мобильной связи посреди пшеничного поля. Из-за засухи мы вернулись в Чебоксары.

Возвращались с родственниками жены на полугрузовой «газели». Сын Миша бегал между кресел, а сзади, в фургоне, гремели ведра с виноградом.

— Мне нравится Московская область, город Черноголовка, — говорил водитель, — всюду лавочки, деревья. Сядешь с пивом после работы, и домой не хочется.

— Из Черноголовки два российских физика, которые получили Нобелевку, — прочитала моя жена в смартфоне, — правда, они теперь в Англии.

— Я бы тоже уехал в Америку, — сказал водитель, — языка вот не знаю.

Он поговорил еще о чем-то с нами на русском, потом отвлекся на тетушек жены и перешел на чувашский. Некоторое время, до слова «профнастил», я вслушивался в их разговор. Маленькому сыну не было никакого дела, кто на каком языке говорит. В своем возрасте он понимал все.

В Чебоксарах на проспекте Айги сначала показался белый дым и только потом ощутилось легкое назойливое удушье. Водитель получил полведра винограда и уехал отсыпаться перед дорогой в Черноголовку. Там ему снова обещали работу на стройке.

Вечером на балконе я ел виноград и смотрел на город, все больше принимающий цвет отсыревшей газеты. В комнате мерцал телевизор: выборы, парламент, обещания, пенсионеры, крупные планы. Северный ветер гнал дым из Марий Эл прямо в окна нашей пятиэтажки на окраине Чебоксар.

Позвонил двоюродный брат из Касимова, рассказал о банкротстве своей строительной фирмы и о соседке, решившей послужить судебным приставом до пенсии. До декрета она работала в отделе полиции по делам несовершеннолетних. «Тоже деньги», — сказал брат. Зачем-то я согласился с этим. Сам он в сентябре собирался поискать работу у московских друзей, заранее зная, что ничего не найдет.

Мягкая громадина дыма упиралась в балконные окна, заборы из профнастила и поликарбоната, прореживалась проволокой антенн на огородных домиках у речки Чебоксарки. Из колыхающейся белесой стены возникла ворона и тут же исчезла в ней.

Тесть закончил смотреть телевизор и вышел на балкон.

— Ничего не просматривается у нас, — сказал он.

— Да, совсем ничего, — согласился я.

В прошлом году мы ездили с ним на его кроссовере в Марий Эл — Марийку, как здесь говорят, — за грибами. Тоже в августе, в засуху. За Волгой оказалась темноватая, абсолютно равнодушная к человеку тайга с рассыпающимся в сосновых корнях желтым песком, совсем не похожая на поэтичные чувашские дубравы. По лесным, в черных лужах дорогам, а других там не было, гоняли марийские подростки на списанных военных уазиках. У них мы несколько раз спросили, как добраться до Черного озера, но все равно заблудились.

Через несколько деревень с темными некрашеными избами, суровость которых усиливали яркие голубые наличники, через лесные кладбища с бедными крестами, мимо немецких контрибуционных пилорам, у которых стояли сталинские лесовозы «ЗИС-151», мы все же выехали к круглому озеру в кольце рогоза с небольшой отмелью со стороны деревни. Местный рыбак в безобразных тренировочных штанах и отличном клубном пиджаке на голое тело, как у ведущих телешоу из начала нулевых, переставлял удочки.

— Просто делать нечего, — объяснил он безо всякого приветствия, на русском, — свет отключили.

В деревне Черное озеро не было водопровода и не было газа, было только дергающееся электричество, которое часто и спонтанно пропадало. Сигнал мобильной связи не поднимался выше одной-двух палочек «Е». Марийские дети играли на траве между разбросанных поленьев, и их матери смотрели на нас с тем известным финским равнодушием, в котором смерть и секс одинаково просты и бесстыдны.

А теперь все это горело.

Горел и мордовский заповедник к югу от Чувашии, да так, что полсотни пожарных оказались окружены огнем. Горел Северный Урал, и на трассу между Пермью и Екатеринбургом падали пылающие сосны. А между Пермью и Марий Эл горела, не могла не гореть, огромная Кировская область — эта звезда на карте европейской России, одним своим лепестком касающаяся Архангельской области, а другим Татарстана.

Больше других горела Якутия, далекая и не родная, вряд ли доведется побывать, но затянутая историей в ту же воронку равнодушия, что и остальные девять десятков российских провинций. Новостники подсчитывали, сгорела ли в Якутии целая Бельгия леса или только Грузия, хотя было понятно, что пропало нечто большее, чем древесина и безвинные таежные звери. Перед тем, что шло своим чередом, рассеялось всякое выражение человеческой воли.

Есть известное чувство при выходе из вокзала в европейский город — устойчивости и уместности каждого дома, фонаря, киоска с хот-догами, фонтана на площади и любого человека вокруг, в том числе себя самого. Это почти физическое ощущение. И странным образом я пережил его в детстве, в Касимове, где теперь мой брат терял землю под ногами. Моего друга-ровесника и меня с ним оставляли сторожить ремонтный цех, в котором восстанавливали технику из известнякового карьера поблизости. Чаще мы сидели в будке на пышном сиденье от старого грузовика, но иногда заходили в цех, где, как динозавры в палеонтологическом музее, стояли исполинские белорусские «БЕЛАЗы», румынские погрузчики и грейдеры, чебоксарский трактор ЧЗПТ с громадным стальным зубом на гидравлическом хвосте. Рокотом, из-за эха, звучало здесь воркованье голубей на световых окошках в крыше. Настоящие сторожа в это время поливали огороды.

С другой стороны цеха было небольшое кирпичное строение с высокой ржавой трубой. Однажды мы обнаружили, что амбарный замок на его дверях открывается без ключа. Внутри оказалась кузница в том виде, в котором ее оставили немецкие военнопленные, покинувшие Касимов вскоре после смерти Сталина. Вокруг печи на своих местах лежали молот, щипцы, стояли неподъемные наковальни, и только дырявые меха валялись где-то сбоку от деревянной тумбочки со смелым резным орнаментом из свастик. Поднятая нами угольная пыль степенно возвращалась на свое место. Тогда мы даже не раскидали инструменты, как делали обычно в цеху с машинами.

Наш настоящий сторож в тот вечер так и не пришел. Он, сын одного из тех немцев и татарской выкрестки, сидел у забора и жевал последнюю стрелку зеленого лука. Через несколько лет он погибнет от электрического удара, пытаясь достать маленького Филиппа Киркорова из телевизора. Карьер истощится, а технику мезозойских размеров спишут и продадут на металлолом. Тупое отчаяние местной жизни станет для меня объяснимым, но настолько неприемлемым, что больше я не вернусь в свой каникулярный городок на Оке, впрочем, как и почти все касимовцы моего поколения.

Из белого дыма, со стороны Волги, откуда он пришел, вылетела стая гусей, скрылась и снова появилась над балконом.

— Куда они летят? — спросил я.

— Они знают, куда им лететь, — сказал тесть.

— Они знают, — повторил я.

Тесть взял у меня виноградную гроздь и долго смотрел, как свет проходит через желтые ягоды.

Конечно, марийские гуси знали, куда им лететь. И знал дорогу водитель «газели», ехавший на стройку в свою Chernogolovka. И даже виноградная улитка, ползущая вверх по борту в гремящем мраке цельнометаллического фургона, от понимания верности направления преодолевала свой путь неспешно и даже немного торжественно.

9

Сентябрь / Авăн —

молотьба

Вагон (Вакун)

Однажды на железной дороге у чебоксарского пивного завода, а не в каком-либо другом месте, вагон-цистерна отцепился от состава и на секунду остановился. Порыв ветра с речного порта покрыл его сусальным золотом из рябиновых листьев, пилеш ҫулҫи, и хищная птица коршун цвета бронзы села на люк сверху. Глубоко внутри забормотало пиво, и птичий царь с его острым слухом немедленно вернулся в то пустое небо, в которое не так уж часто поднимаются здесь самолеты и к высотам которого никогда не приближаются осенние листья. Золотой вагон постоял еще секунду и, обреченный углом уклона, покатился в сторону станции «Чебоксары». На самом деле это центральный вокзал.

— Похоже на сказку, — сказала на это моя жена Лена.

— Разве такого не может быть? Есть же, в конце концов, постправда или другие современные понятия для подобных случаев, — сказал я.

— Дело не в этом. Вагон отцепился зимой, а в цистерне была нефть, — сказала Лена.

— Не хотелось бы писать про нефть…

Я посмотрел за окно, где была обычная неопрятная зима большого провинциального города в России и автомобили на дорогах жгли нефть, чтобы двигаться вопреки уклонам дорог и ветру со стороны порта, то есть с севера…

Вагон с пивом постепенно разгонялся и даже преодолевал по инерции подъемы на чебоксарских оврагах, лишь незначительно теряя скорость. Он проскочил проезды с названиями Кабельный, Машиностроителей, Дорожный, Гаражный, Мясокомбинатский. Удивительно скучные названия — считываемый код провинции, неловкость за современность родителей, их так и недостроенную долгую счастливую жизнь. Есть в Чебоксарах и не особенно романтичный бульвар Электроаппаратчиков, и совершенно не торжественная улица в высоком звании проспекта — имени самих Тракторостроителей.

Бетонные заборы, ржавые ворота, северокорейского масштаба и того же убожества реклама саун и автомобильных глушителей, клен ясенелистный — американский сорняк, испортивший Москву и занесенный, к несчастью, в этот край дубрав и липовых лесов тоже, — все то, чего одна часть человечества избежала, а другая часть не достигла. Как будто парадокс.

Вагон катился через чувашские дубравы, и у кладбища «Карачуры-2», где листва уже облепила памятники из китайского мрамора, еще не старая женщина за рулем какой-то простой машины для поездок в деревню заметила краем глаза приближающуюся цистерну. Педаль тормоза резко коснулась пола, и автомобиль еще резче остановился перед переездом. Сзади зазвучали вразнобой автомобильные гудки, но женщина не слышала их и крестилась, отныне и навсегда уходя в наивное старческое христианство. Желтые и красные листья сыпались на лобовое стекло. Всё объясняя другим водителям перестуком восьми колес, катилась цистерна.

— А мы ехали в город Москву, город Чебоксары и город Деревню, — сказал Миша, наш маленький сын. Он немного отвлек меня от компьютера.

— Ты ехал в город Деревню? — переспросил я.

— Город Деревню, город Чебоксары и город Москву, — повторил он.

— Понятно, — сказал я.

— Кажется, у Миши немного лучше обстоят дела с сюжетом, чем у тебя, — сказала Лена.

Зима утомляет не только землю. Роскошные снегири на рябине за окном не казались мне больше чем-то вроде улыбки природы. Я даже стал замечать их нечистые от ягодных огрызков клювы.

— Да ну вас, — сказал я.

Мой вагон с пивом катился себе дальше по пустырям в административных границах Чебоксар. Эти бессмысленные пространства город будто набрал когда-то с излишком, чтобы потом не спорить из-за них с районными и республиканскими властями. Кто теперь скажет, но может быть, все было именно так. Из мертвой травы показывались иногда будки кладбищенских камнерезов или чугунные ворота элитных поселков. В лесах на головы кабанов сыпались желуди.

Когда пустыри сменились дачными участками, то есть участками под картофель с сараями для лопат и отдыха, из Чебоксар за укатившимся вагоном отправился маневровый тепловоз.

Если бы на люке цистерны до тех пор сидел бы коршун, он увидел бы, как злой дух Вубар, Вупăр, носится по одному из маленьких дачных домов, построенных для картофельных дел, изгоняя через не такое уж широкое окошко эти самые лопаты, а с ними жену, детей и отдельные клубни и луковицы. Сентябрь, авăн, месяц молотьбы. Такие дела.

На самом деле Вупăр был стареющим электриком, все реже снимающим свои валенки из белого войлока. Звали его, как и всех чувашей, вопиюще заурядно. Он был неплохим человеком, разве что дуреющим без работы с электрическими токами. В такие периоды он и сам не знал, кто гостит в его голове. Кондукторша в троллейбусе здоровалась с ним при встрече, получала в подарок пару яблок и редко требовала оплатить проезд.

— С твоей стороны было бы справедливо написать, что есть у нас и хорошие боги, а не только этот электрик. Только я не знаю наших хороших богов, — сказала Лена.

— Хорошие боги есть у всех, ты просто никогда не искала хорошего электрика, — сказал я.

Хороший бог, бог-создатель пчел, хурт ҫуратакан турă, с удивлением смотрел, как за одиноким вагоном летит его рой, тот самый, управляемый необъяснимыми внутренними силами, к которому он однажды подобрал все-таки не слова, но верные движения рук. Земное имя пасечника, как в случае со злым электриком, было самым простым, но все же он был немного турă, и руки его осеняли пчел, собак, детей и без крестных знамений.

Вслед за пчелиным роем спешил тепловоз. Машинист не рассчитал скорость, пытаясь в движении будто подхватить вагон. От удара цистерна подпрыгнула, встревоженное пиво выбило люки и шипящим дождем обрушилось на пчел. Они, промокнув, попадали быстро и густо.

Хурт ҫуратакан турă взял из сарая мешок и перчатки и пошел на железную дорогу собирать своих пчел.

— А дальше? — спросила Лена.

— Он собрал пчел, а утром в понедельник уехал в Чебоксары на работу, — сказал я.

— Из всех богов только чувашские работают на заводе и по выходным трудятся в огороде, — сказала Лена.

— Если были бы живы древние татарские боги, они работали бы бухгалтерами. Но никто не хочет писать книгу о бухгалтерах, — сказал я.

— И в вагоне у них была бы нефть, а не пиво.

— И их вагон никогда не отцепился бы и прибыл бы в пункт назначения вовремя.

10

Октябрь / Юпа уйăхĕ —

месяц поминок

Чемодан

Серый чемодан с письмами и открытками четверть века пролежал в деревне на чердаке. Моя жена Лена решила забрать его в Чебоксары.

— Я буду читать бабушкины письма, — сказала она.

— Хорошо, в нашей новой машине много места, — сказал я, — только чувашский мне все равно не понять.

— Лучше возьмите еще один мешок картошки, раз есть место, — сказала нам бабушка, — наши письма неинтересные.

— Нет, кугам, лучше я буду читать твои письма, — ответила Лена.

Я удачно припарковался у подъезда, потом перенес на пятый этаж сына Мишу, детскую коляску, пятидесятикилограммовый мешок мордовского сахара для самогона, такой же мешок яблок и с ним мешок картошки. В Чебоксарах лишь один раз мне доводилось подниматься на лифте, это было в торговом центре.

— Лена… пожалуй, чемодан подождет, — сказал я.

— Нет-нет, сюда его принеси-ка, — сказала жена, — раз уж удачно так припарковались.

Иногда я замечаю, что она говорит с акцентом. Впрочем, такое случается редко. Для этого нужно, чтобы вокруг долго и весело болтали на чувашском или татарском. Когда долго живу в Чувашии, сам начинаю говорить с акцентом, не замечая этого, чем провоцирую Лену. Удивительно, что акцент без малейшего понимания исходного языка снимается и прикрепляется к родной речи. В своей неизбывной мимикрии человек больше животное, чем венец божьего творения.

Чемодан лежал в центре комнаты. Его ржавые замки торчали как прокуренные зубы, запыленную крышку пересекала столь же старая филигрань мышиных следов.

— Может быть, отвезти его обратно в деревню? — сказала теща. — Мишке теперь негде играть.

Он уже славно и неуклюже ходил, интересуясь всем подряд во вселенной советской квартиры. Через нее осенние сквозняки проносили вдруг запах яблочного брожения или тяжелого свежего чеснока.

— Нет, я буду читать твои письма, анне, — сказала Лена.

— А! — сказал Миша, сидевший у нее на руках.

— Мои письма неинтересные, — сказала теща.

Чемодан так и остался в центре комнаты. Днем я подолгу работал за компьютером, жена с сыном ходили гулять, уезжая иногда на Волгу, или лежали на полу в спальне среди игрушек и детских книжек. От меня требовалось все больше текстов, и рутина, как это обычно бывает, забирала не столько энергию, сколько витальность. Врожденные жизненные силы у русского человека очень хрупкие и часто одноразовые. Вспомнишь иногда — вот на реке отец, москвич, учит правильно протыкать червяка рыболовным крючком, то и дело избегая слова «жопа», а вот утром в лесу бабушка, тулячка, объясняет связи внутри грибной семьи подберезовиков… Лучше не вспоминать, лучше писать себе чужие слова в заданном количестве…

Однажды, когда я остался в квартире один, мне выпало несколько свободных от работы часов. Сварился кофе, и на балконе сквозняк хлопнул форточкой. Было и беспричинно грустно, и светло. Снизу под оранжевым, как подосиновик, зонтом торопились сразу две девушки. Я узнал в них тех двух чувашек, которых встретил в марте на дороге через овраг. Они снова шли по дороге между избушек и коттеджей к серым панельным домам соседнего района. Там было что-то, чего они не могли найти здесь, в пожухлых деревянных кварталах, над которыми, будто авианосец над старым портом, возвышалась наша пятиэтажка.

Я открыл чемодан и начал читать письма. На конвертах указывались Аликово, Шумерля и другие, еще неизвестные мне города и с ними воинская часть в Кызылординской области Казахстана, у Байконура. Это были письма деда моей жены ее бабушке. После демобилизации он быстро бросил деревню с ее колхозом и плодоовощным комбинатом, чтобы пропасть в Воркуте, богатом тогда шахтерском городе.

— Он точно был убит, — сказала теща, когда однажды зашел разговор о ее отце.

— Почему его убили? — спросила жена.

— Жизнь была плохая, — сказала бабушка.

— В Воркуте было одно из главных восстаний заключенных, — сказал я, — восстание литовцев и украинцев.

— В прошлом году я был в командировке на Таймыре, — сказал тесть, — мы строили подстанцию. Командировки оплачиваются особо.

Письма были на чувашском. Иногда предложения начинались с русского «одним словом» или «итак», иногда заканчивались на лихое «что ль». Однажды в середине предложения встретились три подряд названия советских фильмов, которые показывали тогда солдатам. Это был не газетный чувашский, который я немного понимаю, а какой-то другой язык, древний и вязкий, чуть декоративный, в занозах разговорной русской речи.

«Целую небо я и звезды с тобою бродим» — вдруг попалось мне в массиве тюркских слов. Двойной перевод, понятно, по памяти, с русского на чувашский и обратно. Из эстрадного хита того времени или, судя по ресторанной щедрости образа с небом, блатарской песни, занесенной городским гитаристом-призывником в казахскую степь.

Я сделал еще кофе и вышел на балкон. Дождя не было, темнело, и только в древесном мраке огородов с чиновничьей важностью сверкали лысины капустных кочанов.

«Целую небо я и звезды с тобою бродим»: не было неба для поцелуев, а был обрушившийся на голову воркутинский антрацит, и не было звезд — были клубни картофеля в такой же угольно-черной, сверкающей жирной земле, которую тысячу лет подряд перемешивали голые женские ноги, а она все равно каждую осень затвердевала панцирем; но у бабушки все получилось. Большая ветвистая семья, дом, обновленный электричеством и водой. Разросся, наконец, виноград у крыльца, и к утру правильно сквасился турах… Разве что носки, которые она связала зимой для Миши, своего правнука, оказались немного малы.

С ударом ветра пошел снег, жесткий, горстями рассыпавшийся по черным огородам, щелчками отметивший важные капустные кочаны. Две девушки в конце улицы со смехом ловили вырвавшийся оранжевый зонт. Заигравшись, весело залаяла где-то дворовая собака. Как обычно, на заводе имени Чапаева что-то зазвенело и с грохотом развалилось.

Первый снег ложился на черную землю, в этом году воздавшую чувашам за их древний и уважительный труд урожаями картофеля и яблок, забравшую ушедших на покой березовых кладбищ, оделив живых работой, ипотеками, младенцами.

Снег падал на необозримое городское кладбище номер одиннадцать (масар № 11), окраину которого усеяли сотни ржавых обрезков труб над безымянными могилами. Что-то вроде древних могильных столбов, юп масар, но не оттого, что по традиции, а так вот вышло: у безнадежных психически больных и вернувшихся из заключения после долгого срока нет шансов на кусок гранита. Но у чувашей нет рая и ада, а могильный столб служит лифтом между этой жизнью и другой, не очень отличающейся от первой. Можно вернуться, посидеть в углу и даже попить осеннего пива, того самого кĕр сăри уяв, если позовут. Было бы кому позвать.

Осень, кĕр, короткий крик одинокой птицы, кончилась. Я допил кофе, выбрал в шкафу куртку потеплее и пошел по лестнице в магазин за пивом. Навстречу мне, возвращаясь с прогулки, поднималась моя семья.

Баранье пиво

Я возвращался в Москву на самолете и все равно угодил в пробку. Полет продлился около сорока минут, еще столько же пилот кружил над Шереметьево в ожидании очереди на посадку. «А пока — знаменитые столичные пробки», — так объявил он о нашем прибытии.

В иллюминаторе при одном вираже я видел огромный дом на берегу Клязьмы, где среди двадцати тысяч окон были два окна моей квартиры; желтый от огней армянский ресторан у воды, где работал поваром мой сосед Урель, и саму воду, черную и чистую, какой она становится осенью. На другом берегу, на небольшом острове, который также относился к моему району, слабым пригашенным светом горели фонари, обозначая необычно четкие для русского города кварталы. Это были пятиэтажки, построенные на месте сталинских бараков, и эта часть района в своей сохранившейся лагерной планировке была по-европейски аккуратна и соразмерна человеку. Мой же тридцатиэтажный дом и остальные такие же вокруг привлекли бы собой разве что ученых, из тех, кто посвятил насекомым свои исследования.

При другом вираже я видел огни города Лобни и, может быть, даже Дмитрова и Талдома за ним, эту южную окраину Пошехонья, погруженную в тяжелые коричневые сумерки. Где-то там был огонек дома священника, ждавшего, что мы с женой все же приедем крестить нашего сына, и темный квадрат земли площадью в шестьсот квадратных метров, что однажды стал принадлежать мне на правах случайного наследства и как-то сам собой назвался дачей без особых на то оснований.

Одно время я пытался привести заброшенную дачу в порядок и за неофитской работой плотника понял и полюбил Пошехонье с его некрасивыми торфяными пустырями, неопрятными ивами у канав и лесами, относящимися к южной тайге. Заросли хмеля делают их непроходимыми. Пошехонье оживает только с человеком, и тому остается лишь не терять человеческого облика в тоскливых и трудных северных сумерках. Финны и скандинавы как-то научились с этим справляться.

Самолет, наконец, приземлился. Полторы сотни чувашей, с которыми я вышел из «боинга» по трапу, рассеялись в огромном городе, превратились в людей с русскими именами, в карманах у которых карта «Тройка», смартфон ценой в пару МРОТ и ключи от съемной квартиры в трех станциях метро от ТТК. Таких в Москве большинство.

Чувашская речь исчезла еще в самолете, а здесь, в аэропорту, куда-то пропал и их акцент. В самолетах не говорят на чувашском языке. Но язык просыпается в поездах, еще до первой остановки развиваясь от устного русского подстрочника до полноценного чăваш чĕлхи с акцентом деревни родителей. В междугородних автобусах русской речи можно и не услышать, разве что ругань, подцепленную на подмосковных стройках.

Со странным, не пережитым когда-либо чувством я возвращался в родной город — в его пригород, пусть — и не радовался возвращению. Такси за время моего отсутствия подорожало втрое, но дело было не в этом. Водитель вез меня мимо темных, заросших сиренью домов, построенных пленными немцами, мимо новых складов, построенных немцами из моих ровесников, мимо замерших железнодорожных составов и бесконечных нефтяных цистерн, офицеров дорожной инспекции в сверкающих жилетах и кавказских кабаков. Все то же я видел и год, и десять лет назад, но что-то здесь изменилось, будто лопнула стальная струна, и эта аварийная тишина теперь гремела и давила.

У лифта на моем этаже я встретил соседа Уреля. Выглядел он очень плохо, сидел на полу в коридоре, вытянув ноги. Взгляд его медленных еврейских глаз остановился на летних кроссовках и там застрял, видимо уже давно. Зимней обуви, а тем более осенних ботинок, у него никогда не было. Урель обрадовался мне и попросил позвонить какой-то девушке с армянским именем. Я понял, что она заперлась в его квартире.

— Я не буду никому звонить.

— Ну пожалуйста, — сказал Урель.

— Нет, — сказал я, зашел к себе и закрыл дверь.

Я не сразу понял, что дома было необычайно тихо и серо от застоявшегося воздуха, только где-то далеко в трубе вытяжки часто хлопал клапан, как это обычно бывает в период осенних ветров. Обессмыслившиеся детские игрушки превратились просто в разбросанные по полу куски пластика и ткани.

Позвонила моя жена, она верно рассчитала время, когда я должен был войти в квартиру.

— Лена, что такое баранье пиво? — спросил я ее в конце разговора.

— Что?

— Баранье пиво. «Така сари» на чувашском. Я читал об этом, пока ждал самолет в чебоксарском аэропорту. Какие-то большие поминки перед праздником Покрова, но не очень понятно, в чем их суть.

— Ой, не знаю. Есть Кĕр сăри уяв, праздник осеннего пива. Тага сари? Спрошу как-нибудь у бабушки…

— Красивое название — «Баранье пиво».

— Лучше бы ты мне сказал что-нибудь красивое.

Я сказал что-то, хотелось бы думать, красивое, услышал слабый, сквозь ночной плотный сон, вскрик нашего сына, затем поспешные гудки и подошел к окну. Армяне в черных куртках курили у своего ресторана. Узбекский старик, их подчиненный, заносил внутрь ящики с хурмой и гранатами.

На Клязьме, за рестораном, еще продолжалась навигация, зеленые и красные фонари бакенов обозначали фарватер, по которому спешил куда-то катер водной инспекции и важно шел желтый от электричества теплоход со стороны Икши, закрывая собой целые дома на противоположном берегу и даже большое советское здание военного госпиталя.

Однажды зимой я добрался по льду до госпиталя, с другой стороны которого оказался небольшой плац, как перед казармой, с памятным камнем. В конце осени 1941 года на плацу стояла новая дивизия из рабочих, которых до оккупации успел собрать по брянским заводам генерал по фамилии Король. Об этом и сообщала надпись на камне.

На обучение их увезли в Алатырь, один из самых русских городов в Чувашии. Чувашская версия объясняет его название одноименной рекой, русская — древним славянским жертвоприношением на алтаре.

Похоронили брянских рабочих через неделю после начала наступления, где-то в двухстах метрах от плаца. Не всех, конечно, а тех, кого смогли принести в барак у железной дороги, оставшийся от копавших канал заключенных. В нем был оборудован госпиталь — страшный, черный, средневековый по сравнению с тем, что построили здесь позже, во время другой войны, в Афганистане. Аллея у братской могилы повторяет периметр сталинского барака.

Мне стало одиноко в квартире среди игрушек моего сына, и я отправился в армянский ресторан. Уреля в коридоре уже не было. Теперь за дверью его квартиры яростно кричала девушка, не возмущаясь и не требуя чего-нибудь, а просто громко, по-южному, негодуя. Мой стыд из-за того, что я не позвонил ей полчаса назад, утих.

В ресторане я взял пиво и сел за столик у входа на кухню. В приоткрытую дверь было видно, как узбекский старик, уже в поварском колпаке, в циклопической емкости месит тесто для лепешек. Пот катился по азиатскому глиняному лицу. Хозяин, крепкий седоватый армянин, курил у вентиляционного окошка, поглядывая на улицу, где выстроились внедорожники с красно-сине-абрикосовыми флагами на государственных номерах.

Я написал жене в мессенджере: «Лена, а что, если баранье пиво — это большая перезагрузка, как у компьютера, когда он вспоминает всю информацию? Такие вот поминки в конце года, на которых перегружается весь чувашский мир?» — «Не знаю, слишком сложно, мне кажется», — ответила она.

В ресторан зашли Урель и его девушка. Одет он был совершенно по-домашнему, едва ли не в халате. На ногах его были черные бархатные тапки с золотыми львиными мордами на носах. Спутница оказалась маленькой кудрявой армянкой неопределенного возраста.

Урель заметил меня.

— Если армяне тебя не выгонят, возьму тебе пиво, — сказал я.

— Меня выгоняли отсюда два раза. Последний раз на директора упали с полки мои пустые банки и бутылки. Но теперь я им не повар, а гость, — сказал он.

— Думаю, им все равно, кто ты, — ответил я.

Узбек на кухне поднял голову, чтобы вытереть пот со лба, и увидел тапки с золотыми львами. Некоторое время он разглядывал их, потом спохватился и снова начал месить тесто.

— Урель, тебя уволили, — сказал подошедший официант.

— Это не новость, — ответил тот, — а новость в том, что теперь я твой гость. Принеси мне пиво, но лучше все же немного коньяка.

— У тебя нет денег, — продолжил официант, беспомощный русский мальчик из той прослойки молодых людей с московских окраин, часто трагичной и бессмысленной судьбы, что по семейной инерции отвергает среднее специальное образование, но не может попасть в университеты.

— Послушай, просто принеси мне что-нибудь, раз уж я пришел.

Официант выругался и удалился.

Надолго мы остались в никем не нарушаемой тишине. Где-то на кухне глубоко и невнятно звучала музыка. Маленькая армянка уткнулась в смартфон. Я смотрел в окно на очередной теплоход — большое пятно света на черной клязьменской воде. «Киликия» оказалась прекрасным пивом. Меньше всего ожидаешь обнаружить пивоваренными регионами Армению и Чувашию, куда меньше той же Армении известную в мире и в самой стране.

— Урель, это тебе.

Узбекский старик положил на наш стол гранат. Небольшой, конечно, но красный и пятиугольный от спелости. Одна грань его была белой от муки. «Спасибо вам», — тихо сказала армянская девушка. «Урель гость, я гость, она гость, он тоже гость. Мы все тут гости», — так же тихо сказал старик, кивнув в мою сторону.

Официант недовольно топтался в том углу, где в заведениях стоят компьютер и касса. Ботинки на нем были новые, но уже с фатальными заломами, купленные для работы в армянском ресторане на размокших от дождя картонных прилавках Лианозовского рынка.

Платья Анастасии

1

Седьмого октября в голубом храме Покрова Пресвятой Богородицы к северу от Дмитрова стали горячими батареи-гармошки и оттого запахло настоящим учреждением. Люди согрелись бы в том воздухе с тяжеловатым запахом государственного уюта, который все они помнили по детским садам, по кабинетам, по больничным приемным, но людей в храме не было, поэтому проснулась лишь бабочка-крапивница в глубоком завитке золотого оклада. Она спала уже пару недель, а именно с того утра, когда младший ребенок жены священника обнаружил, что базальтовый квадрат могильного камня в саду побелел от ледяных кристаллов и в целом стал пригоден для рисования.

То утро для Анастасии было немного испорчено детским рисунком, и я смотрел через автомобильное окно, как эта невысокая женщина с крестьянской округлостью плеч беспричинно торопится на почту. Мальчик за ней срывался на бег и подпрыгивал. Пешеходы пересекли дорогу, и семья священника вместе с ними, я же выжал сцепление и поехал себе дальше. В паре километров от храма находился мой небольшой участок с заросшим яблоневым садом и бессильным перед осенними ветрами домом. Мое случайное наследство.

Отцу эта подачка советского правительства на северном склоне Клинско-Дмитровской гряды была демонстративно не нужна, меня же озадачивало само число шесть в количестве соток. Почему не пять, не десять, не две с половиной? Иногда я думал, что в восьмидесятых были опасения перехода дефицита продуктов в голод, и даже находил подтверждение смелой мысли в статьях того времени. Более того, подсчеты говорят, что с шести соток снимается до тонны картофеля, что тоже как будто подтверждает мои подозрения.

Но картофель на этой земле не урождался, как, впрочем, и остальные культуры, кроме лука и гороха. Все же косность советского государства часто переходила в странный юмор, который мог бы быть черным, если бы в нем была та самая капля человечности.

Однажды мои родители разровняли грядки, посадили яблони, перекусили бутербродами, а затем… Закрыли на замок нескладный, из строительных обрезков, дом и ушли на станцию, чтобы больше не появляться на подмосковном севере с его бурыми сумерками и невыветриваемой черемуховой горечью. А яблони в свой срок начали сплошь засыпать пустую землю плодами, и еще долго соседи из года в год собирали их много, унося с собой только лучшие, без червоточин.

Когда настал мой день, чтобы приехать и осмотреть участок, выросшие и состарившиеся яблони давно были отрясены, их ветви едва держали на себе последние листья. Я не мог вспомнить, каким когда-то был цвет дома, но теперь он стоял за одичавшими деревьями просто темным, без какого-либо решающего оттенка, таким же серым, как октябрьское утро за ним. Поржавевший родительский замок вдруг открылся.

В шкафу румынского производства я обнаружил свою военную форму. Странный аппендикс моей жизни, он все крепче забывался, и лишь какой-то сор вроде безответных контактов в телефоне или происшествий в армии на первых строчках новостных лент мог мне напомнить о его неудобном существовании. Строгий китель с погонами младшего офицера ровно висел на вешалке. Запахи сырости и плесени за все это время не тронули его. Сверху на полке поблескивала металлом пряжка портупеи, в упругости тульи фуражки по-прежнему было что-то лягушачье. Я надел китель, фуражку, посмотрел в зеркало в пузырях плохой амальгамы. Почти высокий человек с невоенным лицом. Потом снял все это, переоделся и пошел опиливать яблони и освобождать тропинки от мертвой травы и черных от разложения яблок.

У Анастасии, я знал, в то утро тоже были важные, но не главные для жизни дела. Мы были немного знакомы, как и все в той округе, границы которой точно определяли звон храмового колокола и расчеты маркетологов местного супермаркета, поэтому мне было бы совсем легко не ошибиться в том, что она несла на почту новые платья, чтобы разослать их покупательницам. Такие же жены священников, угодившие по назначению службы мужей в далекие, прежде всего от всякой земной власти, приходы, они проводили время за занятиями с детьми и просмотром социальных сетей, еще за молитвой и в разных событиях церковной жизни. Как знать, может быть, они удостоились необъяснимой благосклонности бога, который позволил им родиться в век интернета и провести свою жизнь здесь не так скучно, как женщины той же судьбы полтораста лет назад. Все же на границе зимы Верхняя Волга становится не самым легким местом для человека. В этом вечном покое много пустого неба, но как будто мало под ним земли, то есть места человеческой жизни, и земля та бедна и глуха. Вечерними пасьянсами вряд ли пробьешь эту глухоту.

Анастасия шила платья, а ее подруги и другие женщины из приходов их мужей эти платья покупали. Будто фланелевые ангелы, такие же двумерные, как на иконах, платья разлетались между церквями, связывая эту землю куда более прочными нитями, чем даже «Почта России», которая их доставляла. Херувимы, укрепленные в нужных местах флизелином, касались своими тканевыми крылами разных точек на постледниковой пустоши, часть которой называется Россией, как спичкой касаются свечей. И эти точки на тысячах квадратных километров мертвой травы и хилых болотных лесов снова появлялись как Кашин, Пошехонье, Калязин, Кимры, Горелово, Погорелово и прочие. Даже Весьегонск переставал быть набором букв на лобовом стекле междугороднего автобуса, застрявшего в заторе на МКАД.

Вечером Анастасия и ее сын шли из магазина. Я увидел их на пешеходном переходе у храма. Ребенок нес набор карандашей и альбом для рисования.

Они узнали мой автомобиль и помахали приветственно. Я опустил стекло.

— Домой? — спросили они меня.

— В Москву, — ответил я, — домой, да.

2

Вряд ли платья Анастасии когда-либо отправлялись в Чувашию, на Среднюю Волгу. Во всяком случае, о них ничего не знала Дина, работавшая художником по костюмам в республиканском театре.

Мы сидели в кафе на берегу Волги, Атăл, в котором зимой за компьютером проходили мои будни. Кроме костюмов Дина занималась рисунком, и я иногда покупал ее картины. В основном сюжеты с чувашскими девушками на речном пляже в филиграни ивовых листьев, ряби воды, рыбацких сетей, осенних паутинок. В них как будто звучала верно найденная нота, и я ее отчетливо слышал. В этот раз я забирал девушку за шитьем не по-земному тонкого пеньюара.

Дина сняла с лица налетевшую осеннюю паутинку. У края воды в выброшенной на песок капроновой сети чайки искали моллюсков-перловиц. Небо было по-чувашски теплым и желтым. Закат в Подмосковье в это время тоже красив, но имеет другой цвет, а именно цвет сильно разведенной марганцовки. Впрочем, октябрьский закат короток, что там, что здесь. Несколько лет назад мы познакомились в Москве, в съемной квартире в Госпитальном переулке, где студенты ВГИКа решили отметить Масленицу. Кто-то из них знал мой номер.

Я не знал, что рассказать интересного художнице, поэтому заговорил о костюмах, то есть о платьях жены священника Анастасии.

— Мне просто не хватает в этих платьях цвета, — сказала Дина через какое-то время, посмотрев множество их фотографий в соцсети.

— Цвета как символа?

— Цвета как движения внутри конфликта. Есть, например, красный, довольно эгоистичный цвет. Цвет крови, самое банальное. Немного черного уменьшит его эгоизм и жестокость по отношению к другим цветам. Кроме того, получится довольно красивый оттенок вина.

— Чувашское вино — это бычья кровь. В ней как будто много черного, много вашей земли, хура ҫĕр.

Дине, очевидно, становилось скучно, да и холодно тоже.

— Это не мои мысли. Но все действительно так и есть, — сказала она наконец.

— Тебе не тесно в Чебоксарах?

— Нет. Здесь мой театр, улица, по которой хожу на работу, Волга, все времена года с их красками. Зеленые жуки-бронзовки в начале лета, какие-то белые цветы, потом вишня, которая здесь повсюду. Потом вот осень.

— А язык?

— Честно говоря, я плоховато его знаю. Я редкий вид чăваш, у которого нет деревни, слава богу. Так что мне важнее то другое, что здесь есть. Ну и не очень переношу московский климат.

«А я его не замечаю», — подумалось мне. Мы посидели еще немного. Стемнело, и баржи на фарватере Волги казались уходящими в разные стороны китайскими кварталами в их желтых лампочках и гирляндах. В черной толще неба над другим берегом, Марий Эл, то погружался, то выбирался космический спутник.

— А военная форма? — спросил я.

— У военной формы нет никакого цвета.

3

В голубом храме на северной стороне Клинско-Дмитровской гряды шла воскресная служба. Снаружи начиналось невнятное октябрьское утро. Оно отличалось от ночи круговым градиентом вокруг светло-серой точки, которой было солнце над крышей супермаркета. Внутри храма сухое тепло от батарей-гармошек и влажное, человеческое, обильно поднималось к нарисованным под куполом облакам, отчего проснувшаяся бабочка-крапивница с летней легкостью порхала на его волнах.

В первом ряду прихожан стояли жена священника Анастасия и несколько их детей. Я и не знал никогда, сколько их точно, узнавал только мальчика-художника. За ними темной массой стояли русские женщины в своих печальных нарядах холодного сезона, цвета земли и побитых снегом листьев, редкие местные бизнесмены в бликующих кожаных куртках, еще более редкие школьники в чем-то ярком, вплоть до неонового, и в той же мере дешевом. Кто-то шевелился, собирал огарки свечей. Провинция при своей ноябрьской гамме узнается по паре мазков.

Бабочка-крапивница под небесным сводом и херувимы на нем, снова почти ненастоящие, нарисованные, могли бы увидеть в этом ненастном людском кругу еще одного человека, как будто военного. Но, кажется, его совсем никто не замечал.

11

Ноябрь / Чÿк —

жертвоприношение

Досааф

Старый город затопили за библейские шесть дней. На седьмой же день тысячи тонн волжской воды уперлись в стену шириной четыре километра и пошли вверх. А поднявшись, разошлись по сторонам. Больше, конечно, по марийской, левой, луговой. Но и по правой, где стоял древний город, тоже. Там всплывали не сосновые шишки и брусничный мусор, а негодные галоши, бутылки, кошки — все городское. На седьмой день через арки колокольни проплыло разбитое корыто.

Тогда шел месяц ноябрь, хотя и тепловатый, как вспоминают, но зверь, скот и человек находились всяк на своем зимнем житье и не особенно интересовались происходящим сотворением.

— Лена, как будет по-чувашски «море»? — спросил я жену.

— Море, — сказала она и пожала плечами.

В чувашском языке тысячу лет, едва ли не с понтийских времен, хранится ненужное слово «море» — тинĕс. Вряд ли мне доведется его услышать, так что пусть оно останется здесь, украшенное на бумаге узором сложного, недоступного для выросших в другой речи звука.

Так же, без надежды на применение, хранятся чувашские имена. Когда заместили русскими именами, а случилось это не при крещении, которое так и не стало здесь модернизацией, но значительно позже, в годы Первой мировой и Гражданской войн, их записали в документы вроде краеведческих и забыли. Они не стали именами домашними или, как у китайцев, детскими или посмертными. Они не остались даже в фамилиях, как у местных финнов — марийцев, мокшан, эрзя. Фамилии у чувашей простые: Николаев, Игнатьев, Федоров. Разве что Лукьяновых никогда не встречал.

С Леной мы рассматривали фотографии старых, незатопленных Чебоксар.

— Какой красивый дом, — сказала она. — «Дом Досаафа». Скорее всего, он был татарским священником.

— Муллой, — подсказал я.

Дом был двухэтажный, с огромными, как на дачных террасах, окнами фасада и маленькими, монастырскими, не выпускающими дорогое тепло окошками с других сторон. На фотографии одно из больших окон было заложено кирпичами по причине то ли большевистского варварства, то ли чувашской деревенской хозяйственности. Над крышей торчала неровная грядка из четырех печных труб. Когда-то здесь был трактир.

— Подожди, какой еще Досааф? — спохватился я. — ДОСААФ — это…

— Не может быть, — сказала Лена, — зачем нашей армии такой красивый маленький дом?

В красивом маленьком доме находился не сам ДОСААФ, а его морской клуб. Волга была тогда гораздо у́же и совсем не напоминала море, как сейчас, потому клуб был лишь приютом чувашских грез о тинĕс. Позднее бывший трактир немного перестроят, сделают одинаковые окна со всех сторон, а за три года до затопления снесут. Во всяком случае, такой вывод мы сделали по фотографиям разных лет.

Ради дешевого электричества затопят все, что являлось Чебоксарами несколько веков, — главную площадь, купеческие дома, церкви, школы, соляной склад из красного кирпича, несчастных цыган, однажды решивших осесть вопреки течению своей крови и отстроить дома именно на этом месте. Уцелеют лишь желтый двухэтажный дом напротив трактира, само собой, бордель да тюрьма на вершине горы. В желтом доме потом откроют музей чувашского поэта Сеспеля, молодого самоубийцы, из которого советские литературные чиновники хотели сделать местного Пушкина, то есть Байрона. Но чувашам, как и другим древним, неразмытым народам вроде евреев или армян не нужен ни свой Байрон, ни Джим Моррисон. У древних народов другие переживания. Те самые фарфоровые китайские колокольчики звенят в их женских песнях.

Тюрьма на вершине горы так и осталась тюрьмой.

ДОСААФ, Досааф будет принесен в жертву киловатт-часам. Трудная аббревиатура, годящаяся для имени ветхозаветного героя или, в самом деле, татарского муллы. Что ж, не он первый.

Глава республики Игнатьев, длинный худой мужчина, на торжественном построении заставил коротышку майора прыгать за ключами от новой пожарной машины и вскоре с позором был отправлен в отставку президентом России, человеком тоже невысоким. Губернатор, небывалое дело, подал на президента в суд, а потом заразился коронавирусом и умер. Похоронили с почестями, как положено, но гостей при соразмерных должностях и погонах не было. Гоголевская история.

Многие тогда прочитали о древнем обычае типшар — чуваш вешается на воротах обидчика — и, обогащенные знанием из «Википедии», смеялись: «Ну, кому хуже?» Одновременно как новость обсуждали и понемногу применяли появившуюся культуру отмены, cancel culture, не понимая при этом, что за cancel надо чем-то платить и платить пропорционально, например, своими жизненными силами, иначе все это пустое и не меняет хода времени. Конечно, Игнатьев, скорее всего, и не знал ничего о типшаре, обычай теперь — дело историков. Не на многое хватило цены невольной и нелепой жертвы Игнатьева, и все же она была принесена. Не им, конечно, а древним народом, к которому он принадлежал. Надо ли говорить, что умер он в петербургской больнице?

Игнатьев очень плохо говорил на русском языке. Каким могло быть его посмертное имя, если бы у чувашей было принято давать таковое?

Не оправдана была и жертва Досаафа. ГЭС строили медленно, и за двадцать лет чертежи утратили расчетную точность, начальство областей и республик из соседей не раз сменилось, доверительные, банные связи между высокими кабинетами разрушились, так что к запуску выяснилось, что Волга допустит существование на своем теле либо станции, либо Нижнего Новгорода. О некрашеных марийских деревнях никто не думал с самого начала.

На Волге решение было принято четверть века назад, и не ими, людьми в плохих серых костюмах, а другими, еще во френчах, так что допустимо было только исполнять. Волга стояла навсегда переломленной колоссальной бетонной массой, и для электриков из Иваново уже построили жилье, чем даже несколько разбаловали этих бедных русских людей. Не успели разве что возвести крышу над станцией, поэтому гордые ивановцы ходили себе по машинному залу между турбин, пультов и сугробов. Первого января 1981 года в городе Шупашкар шел густой снег.

В апреле, как всегда, случился ледоход, и в день праздника Первомая чуваши не увидели марийский берег. Кто-то вспомнил тогда черноморское слово «тинĕс». Кто-нибудь обязательно вспомнил… Праздновать теперь было негде, оба парка находились под водой, и над настилами Зеленого базара, где в свое время, как писали местные русские газеты, «хулиганы, напившись до потери сознания, снимают свою одежду и голыми валяются на территории», организовывались и рассыпались стайки уклеек. Ивановцы остались в праздничном городе со своими электрическими токами, а чуваши набились в автобусы и разъехались по деревням.

До проектной отметки, на которой турбины работают в том режиме, для которого они предназначались, и оттого не сгорают раньше времени, вода не поднялась. Так инженеры, что выше по течению, спасли Нижний Новгород.

Но дома Досаафа уже не было.

— Тиныс? Должно быть, тинĕс, — сказала моя жена, — нет, я не знаю это слово.

12

Декабрь / Раштав —

Рождество

Амаксар

Амаксар, или, по-моему, Амакăн ҫар, то есть войско Амака, или не имя войска, а просто три сомкнувшихся слога с разоренным временем смыслом, осталось названием острова у Чебоксар. Для чувашей он имеет примерно такое же значение, как для европейцев греческие острова с их историей, но с их же периферийностью к современной жизни. На Амаксаре не было мраморных статуй, были только ивы, песок и лодки рыбаков. Ивы, пляжи и лодки как будто сохранились — не в сплетении ветвей и расположении песчинок, но в своем присутствии здесь. Вряд ли за тысячу лет сильно изменились шум миллионов узких листьев на ветру и детский вздох речной, не морской, волны. Так же красна кровь из случайных порезов на ступнях — ракушки-перловицы удивительно коварны при своей малоподвижности и буквальной безмозглости. Разве что лодки делают теперь из алюминия и резины.

Память не живет в ивах, она хранится в кирпиче и мраморе, и потому и грустно, и чуть смешно слушать рассказы разных местных историков, не только чувашских. И все же Амаксар и правда стал тогда пристанищем древнего народа. Тогда его, народ, вытолкнуло с левого берега Волги, откуда-то ниже Казани, на правый — в никуда, на горы и в дубравы.

Левый берег занял другой, более сильный народ, более качественно собранный в конструкцию государства. Какая-то из монгольских орд, бог с ней. Обычная история, она не раз повторялась и, думаю, еще не раз повторится. Тот более сильный народ тоже не оставил мраморных статуй, а потом и вовсе исчез под чумным поветрием. Чуваши остались на Амаксаре, отделенные от других государств и чумы волжской водой. Только лед на реке, этот ненадежный русский мрамор, периодически присоединял остров к телу страны.

Зимой Амаксар перестает быть островом и становится небольшим и редковатым лесом в огромном снежном поле, в которое превращается Волга. При царе, да и еще долго после, здесь в маленькой избушке жил человек, профессионально занимавшийся кипячением воды. Чувашские подростки ездили на лошадях за дровами на богатый дешевым деревом вроде сосны марийский берег. Это большое расстояние. На Амаксаре лошади отдыхали, пили обязательную для себя теплую воду. Человек заставил бы себя обходиться и без этой роскоши. Или заставил бы других.

Кипятитель воды получал от них хлеб и несколько картофелин. Он жил здесь веками, сменяя лапти, организм и его временное земное имя, успел увидеть звезду Терешковой над своей избушкой и услышать баритон Цоя из усилителя на теплоходе. Хорошая работа. О подобной теперь начинают мечтать, когда вдруг находят на иностранных сайтах вакансию смотрителя маяка в Северном или Норвежском морях.

Еще он был жрецом и служил в чувашском храме из трех стен. Через проем на месте отсутствующей стены, обращенный на восток, то ли входили, то ли выходили боги. Кто теперь расскажет? Последний жрец носил фамилию Есеев, от имени своего предка Есея, служившего здесь в пушкинские времена. Каким-то образом, скорее всего за откуп, Амаксар избежал сошествия на свои берега православных миссионеров, ангелов революции в кожаных куртках, всяких других апостолов в красных погонах и людей со скучными лицами в плохих советских костюмах. Разве что однажды, уже при Брежневе, командированные археологи похитили монеты, оставленные чувашскими крестьянами для богов еще при крепостном праве.

Нынешняя полиция здесь почти не появляется тоже. Но теперь государство все же научилось без особых затрат преодолевать воду и заснеженный лед. При помощи беспилотника полицейские ловят браконьеров с их запрещенными рыбацкими сетями. Это не трудно. Браконьеры живут здесь в каких-то лачугах и даже сажают возле них картофель. За тысячу лет наиболее разрушительным оказались для острова летние нашествия туристов из Чебоксар со ржавыми мангалами и шашлыком.

Без мрамора историческая наука, скучная сама по себе, бессодержательна и попросту тосклива. Шум ивовых листьев без препятствий проникает в сновидения и так же просто возвращается на полоскаемые ветром ветви. В любом месте я легко вспоминаю, возвращаю в уши этот легкий звук, когда мне нужно успокоиться при сильном волнении.

— Нет ничего на этом Амаксаре, — сказала на это моя жена Лена. — Когда нас в школе возили туда на катере, я подхватила свое первое воспаление легких. Вот и весь Амаксар.

— Во всяком случае, у него точно есть название, — сказал я.

— Похоже на название теплоизоляционного материала или провинциального банка.

— Или лекарства, — согласился я, — но вообще-то это твой язык.

— У чувашей нет своего Розенталя. А еще нет нормальной истории, нет старых зданий, кроме этой тюрьмы… Амаксар со своими ракушками всего этого не заменит.

— Но что-то же есть, Элине, — попробовал я чувашскую форму имени.

— Меня так никогда не называли. Это как-то уж совсем несерьезно…

Мы собирались тогда не на остров, странный, независимый, полный воображаемых артефактов, песка и браконьерской картошки, а в детскую поликлинику на другой окраине Чебоксар. Заурядная причина, банальное наполнение декабрьского дня, за который солнце коротко отразится в трюмо и снова пропадет. Зимняя тьма крепко замешена здесь на не поддающихся застройке оврагах и огородах у частных домов. Из-за холмов и оврагов ночные Чебоксары на космических снимках можно сравнить скорее с архипелагом желтых электрических пятен, чем с обычным городским монолитом из улиц и проездов. Смеркается совсем рано, московское время здесь неудобно.

Мрамором был выложен пол в поликлинике, как и в других советских казенных зданиях восьмидесятых годов. Какие-то мутные осколки, видимо, брак или горная мелочь, еще такие же гранитные, отполированные и уложенные, не хранящие в себе никакой памяти, а чаще и вовсе исчезающие под коричневой пеной городского снега, принесенного на ботинках. Так же культурно пуста и непривлекательна вся советская атлантида, как бы кто ни хотел ее заново открыть и оправдать.

В регистратуре луж на полу не было, люди ходили в синих бахилах. Белый хранитель памяти был чист и только тускло отражал свет дневных ламп. Дети, и наш сын с ними, бегали и кружились на полу, как вихрь пестрых осенних листьев.

— Мама, давай поедем в Москву, когда кончится снег, — сказал наш маленький сын Миша, когда подбежал к нам.

— Я и сама думаю об этом, — сказала жена.

Амаксар был отсюда совсем недалеко, и мы увидели бы его, пройдя два прижатых к берегу квартала. Он показался бы нам одинокой рощей в снежной степи. Страшные ветра дуют на чебоксарский берег, когда лед, этот русский мрамор, соединяет Амаксар с остальной страной.

Праздник Овечьей ноги (Сурăхури)

Почти в сорок лет я узнал слово «ойкумена» и усвоил его для себя в значении не столько земли населенной, сколько земли обжитой. Оно возникло для меня случайно, если не из воздуха, то из мерцания экрана компьютера, и удивило своим греческим происхождением. Конечно, я слышал его раньше, но звучанием оно напоминало вовсе не греческий, а какой-нибудь северный язык, и потому ефремовский роман «На краю Ойкумены» потонул для меня в бесконечной номенклатуре советских произведений о Ямале, Таймыре, Корякском нагорье и прочем. Такие книги я не открывал или почти не открывал; тогда их было много на книжных полках во всех квартирах и библиотеках, а потом они разом пропали, будто полками же отправились в топки дачных печей или еще куда похуже.

Может быть, зная слово «ойкумена» ранее, я не стал бы писать так много об одном из народов на земле его. Может быть, достаточно было просто назвать Чувашию землей обжитой, каковой она является, и тем избавить читателя и сервер от объема информации.

Я москвич и знаю, что такое необжитая земля, пусть и заселенная, но не ойкумена, а так, что-то вроде географической случайности. Первые советские коммунисты меняли человека, семью, общество, но преобразования их сначала не были такими уж масштабными. Лозунги были громкими, а коммунальные коридоры в конечном счете короткими. Не велосипедами же их измерять… Но к восьмидесятым эти коридоры выросли до многокилометровых веток метро, по сторонам которых расходились уже не комнаты, а микрорайоны — с магазинами вместо холодильника, поликлиниками вместо банок с йодом, детскими садами вместо соседских бабушек, жуткими столовыми вместо жутких кухонь. Суть осталась та же, то есть коммуналка. Не дом, а место, чтобы переждать плохую погоду истории. Насколько увеличились ее пространства, настолько же и уменьшился человек, преобразовался. Отсюда любовь москвичей к дачам, к возвращению физиологических масштабов и пропорций.

Есть известное чувство комфорта в том, чтобы кататься на автомобиле по ночной Москве, в разноцветных огнях вывесок, фонарей, фар, светофоров. Но утром за окном окажется пустырь с зеленой искрой бутылки в сугробе, отчаянно пустая спортивная площадка, в доме напротив загремит дверь и кое-как переберется через порог и ступени неулыбающаяся женщина с детской коляской.

Большие пустыри между домов на окраинах Москвы напоминают о ее случайности. И, говоря о новом для меня слове, скажу, что москвичи редко живут, как живут люди ойкумены. Десятилетия в дорогих для мировых столиц квартирах с их щелями между бетонными панелями и санитарным кошмаром мусоропровода часто сводятся к бессодержательному пребыванию человека здесь. Жилищные условия не равны дому, а время жизни не равно судьбе. Может быть, в этой бессодержательности находится источник обаятельной московской лени, доброго качества характера, правда, несколько мешающего успеху в университетах и корпорациях. Само собой, все это не относится к Сретенке, Замоскворечью или какому-нибудь Электрическому переулку. В кольцах старого города — другая, не очень известная мне жизнь, хотя понятно, что в светском смысле привлекательнее моей.

Однажды зимой в Чебоксарах я вышел из нашего дома на окраине и отправился в дубраву поблизости. По пути меня без повода задержала полиция. С фонариком лейтенант искал в моем рюкзаке гашиш, совершенно не веря тому, что человек по доброй воле может пойти гулять в лес — без причины, без бутылки, без цели собрать дров или еще чего-нибудь нужного в домашнем хозяйстве. Или не за тем же гашишем. Водитель-сержант стоял у машины с синей полоской и смотрел на меня с деревенским любопытством. Я не беспокоился, только убрал глубже в рукав телефон. Республика маленькая, и звонок своим обязательно спасет, надо лишь успеть позвонить, позвонить своим, успеть… Но все пошло по неожиданному сценарию, то есть нормально. Полицейские извинились и уехали без меня к своим решеткам и протоколам. Это были обычные чувашские молодые мужчины из какого-нибудь села вроде Чиршкасы или Моштауши и с ипотечными квартирами в большом городе Новочебоксарск, там дешевле.

Я остался один на дороге между дубов. Красные огоньки полицейской машины промелькнули и исчезли за той темной частью кладбища, масар № 17, что не престижна в своей близости к оврагу и потому утыкана ржавыми трубами с прямоугольными табличками. Номера на них быстро стираются дождями и коррозией, и от человека, которого так же когда-то задержали люди в форме, но по более основательной причине, не остается ничего, кроме обрезка водопроводной трубы. У вернувшихся из заключения после долгого срока нет шансов на гранит.

Старые и несколько высокомерные, как друзья Бродского, прекрасные в своем возрасте и чудаковатой надменности деревья окружали меня. Они, никуда не уходя со своих клочков земли, пережили десяток царей и несравнимо больше полицейских, не меньше двух государств, создание азбуки для местного народа, его же крещение, мальчика-грибника с чужеродной фамилией Чапаев, видели даже разворот немецкого бомбардировщика. Однажды недалеко от них поднялась в небо заводская труба. С ефрейторской вытяжкой и в силикатной шинели, она казалась над ними, ветвистыми, сложными, шумными, не более чем огородным чучелом и, когда настало время очередной новой России, быстро умерла. Белесый пар больше не поднимался над дубами. Позже у ее остывшего жерла установили красный фонарь, чтобы отпугивать вертолеты. Впрочем, здесь они появлялись совсем редко, ведь третье при жизни дубравы государство тоже не было богатым.

Я чувствовал себя спокойно в этом равнодушии не стекла и бетона, не мрамора, а в конечном счете живых существ. Мне нравилось их безразличие к моей жизни, для них лишь немногим более длинной, чем недели, отведенные этому снегу и синей линии лыжни в нем; чуть более короткой, чем годы старых домиков в зимних взъерошенных садах. Нескладной, но в то же время не такой интересной, как сложные, эмоциональные линии их великих ветвей. Жизнь, она вообще…

— Ты что, ходишь по лесу? — позвонила моя жена.

— Как это будет, «в лесу»… вырман, вырманда, — стал я вспоминать.

— Вăрманта. Иди ужинать, а потом едем праздновать Новый год в деревню. Не успеваем оливье приготовить.

— Может, запечем в печке гуся?

— Никакого гуся, печи уже заняты. Купи в супермаркете икры и игристого, если осталось к этому времени. Еще каких-нибудь шпротов, что ли… Кофе, только растворимого.

— Кофе, — повторил я, — шпроты.

Я вернулся, зашел и в супермаркет, и еще в неприметный магазин у торца дома, где работала продавцом маленькая пожилая чувашка. Она плохо говорила по-русски, но легко меня понимала и в целом, кажется, была гениальным маркетологом. Здесь были и кофе, и эти шпроты, а еще семена, удобрения, лопаты, стояли бочки меда и ледяные контейнеры с пельменями, цветные нити, карандаши, отрывные календари, пиво, что-то еще. Мешки с картофелем, как же без них… Все это нельзя было назвать широким выбором, но это был выбор какой-то особой конкретности, как в лавках китайского квартала, и маленький магазин на окраине провинциального города, где с балконов пятиэтажек люди смотрят в огороды частных домов, жил себе своей полутемной неприметной жизнью, тогда как сетевые супермаркеты на той же улице по несколько раз вдруг меняли названия, ассортимент, юридические лица.

Она не очень понимала причину моей спешки, завершая мелкие дела в своих кладовках по сторонам коридора, и что-то отвечала, перескакивая с одного языка на другой. Зачем-то я решил купить большое ведро меда, который оказался с пасеки ее брата, такого же старика. Светлый от луговой пыльцы деревенский мед медленно, до сомнений в земном притяжении, преодолевал края бочки. Мы стояли молча и смотрели на его плавное движение. Загремел железный замок, и несколько мужчин внесли в магазин тушу барана. У них сразу начался веселый, скоростной разговор с продавщицей, как это бывает со всеми говорящими на своем языке чувашами, из которого я сразу же выбыл. Хозяйка хлопала дверками холодильников, искала свободное место. В одном из них я увидел колоссальное количество замороженных гусей.

— Еще кофе, пожалуйста. И шпроты, — сказал я.

Вечером наша семья отправилась в деревню. Тесть сидел за рулем и рассказывал о Сурхури, празднике Овечьей ноги, на который сначала легло христианское Рождество, а потом сам праздник сместился к Новому году, да и во многом забылся. Как мне удалось понять, в старину это были несколько дней посиделок вроде русских святок. К северу, у марийцев и удмуртов, пермяков, все это сводилось к пивной пьянке с тем, что в те времена называли свальным грехом. Об этом много кто писал, но писал и Питирим Сорокин, сам наполовину коми. У молодых чувашей такого все же не было, а те, кто постарше, так и вовсе обсуждали на таких вечеринках перспективы урожая в новом году. Юноши и девушки же пытались поймать за ногу какую-нибудь из овец в темном хлеву, чтобы по ее цвету узнать, будет ли будущий супруг блондином или брюнетом. По-моему, это было бессмысленное занятие. Единственного черного барашка в стаде из английской поговорки здесь было бы уместно заменить на белого.

— Маленькие барашки хорошие, — рассказывал тесть, — когда мы были сами маленькие, то брали их с собой на печку.

— Зачем вы брали на печку ягнят? — спросила моя жена.

— Ягнят, да… Мы жалели их. Они очень забавные и ласковые, — сказал и замолчал мой тесть, голубоглазый блондин с азиатской жестокой линией скул.

У дома кто-то уже слепил снеговика, сделав ему, как полагается, морковный нос, а еще отличные желтые ботинки из старого кабачка. Алоэ за ледяным окном сверкало советской мишурой на колючках. На ветру пахло дымом дубовых дров и, немного, старыми, заваренными в бане листьями. Нас ждали.

За накрытым столом сидели бабушка моей жены, ее же бесконечные тети и их мужья, незнакомые мне люди, скорее всего тоже родственники. Ждало и шампанское, и салат оливье, и еще что-то не менее обязательное, но был и настоящий деревенский шартан — это дорогое, приготовленное по-чувашски мясо. Его три дня томили в печи у одинокой соседки, которая получила за свою услугу небольшую часть.

Нашему сыну кто-то подарил плюшевую альпаку. Длинная шея его не смутила.

— Барашек, — сказал маленький Миша.

— Ягненок! — сказал тесть.

— Така пĕчĕк, — согласилась бабушка.

Началось празднование, и уже скоро в дом ворвались соседи, требуя нашего немедленного участия в уличном празднике. На одном конце Лесной улицы, Вăрман ураме, грохотал фейерверк, на другом электрическая «Тесла» играла свою новогоднюю композицию, пришедшую в ее компьютер из Калифорнии и состоявшую из воодушевляющей музыки и включения в такт фар. Посередине же в кузове маленького грузовика, в котором среди досок торчали сухие травинки с еще июльского сенокоса, выстраивались блюда и бутылки, равновесие которых, ко всеобщему веселому ужасу, нарушали напуганные кошки.

В грузовичке оказался встроенный, еще пленочный магнитофон, и теперь он гремел той известной, наспех сделанной компьютерной музыкой, что предназначена для пригородных дискотек и тольяттинских автомобилей с тонированными стеклами, разве что на недоступном для меня языке. Плясали на снегу какие-то веселые молодые женщины, тоже родственницы, и взрослые серьезные мужчины, по сути своей, фермеры, живущие на земле крепко и трудно, звали нас с тестем посмотреть их дома и хозяйства. Помню, что заходили в один дом, выходили как будто уже из другого, и так повторилось несколько раз, и обращенные на нас черные коровьи глаза из тьмы дворов становились все влажнее, да с парламентским апломбом начали звучать где-то там же голоса баранов и кур.

Я проснулся утром в своей кровати за печью от негромкого, но всегда до беспокойства быстрого разговора на чувашском. Уже давно топили баню и снова накрывали на стол. Лена раскладывала приборы, и наш сын Миша играл на подоконнике с плюшевой альпакой.

— Куда идет барашек? — спросил я его.

— Барашек идет на Новый год! — сказал малыш.

— А где Новый год?

— Ну там, — показал он на улицу.

За окном было серое утро с мелким снегопадом, такое же, как и вчера. Так всегда в Чувашии в первой трети зимы. Та морозная до звона зима, образ которой так любят в Центральной России и которая приходит туда крайне редко, начинается здесь через несколько дней после каникул и продолжается до апреля. Чувашия вообще очень солнечная и запоминается этим.

По улице шел крошечный старик, возможно бог. Кто это опровергнет? Во всяком случае, его, как и бога, никто не знал, не приглашал и не ждал. Валенки его были огромны.

— Кто это, интересно? — сказала теща.

— Чей-то гость, — сказал тесть.

— Тут никого, кроме нас, нет. Соседи в Сириккасах у родных.

— Может, он приехал к барашку и сказал: «Новый год!», — предположил наш сын Миша.

Мы допили растворимый кофе, доели вчерашний салат и отправились в баню, поэтому никто так и не увидел, как хороший бог, бог-создатель пчел, хурт ҫуратакан турă, прошел по голубой тропинке к пасеке из трех давно мертвых ульев, чтобы послушать свои творения. Он поднял меховое ухо шапки, чтобы прислониться уже собственным ухом, не таким уж опрятным, с седым клочком волос на мочке, к фанерной крыше и услышать, как гудят пчелы, этот маленький орган в храме из серого дерева.

— Какая красивая музыка, — сказал наш сын.

13

Январь младший / Кĕçĕн кăрлач —

морозный месяц

Площадь Победы

Под ногами загудел мотор, полный энергии от вялой волжской воды, преобразованной в плотное и колкое электричество турбинами чебоксарской ГЭС, и троллейбус покатился мимо немецких домов в сторону площади Победы. Я ехал со своей окраины на Центральный рынок.

Не Бокерия, не Кармель и не Гранд-Базар, а бетонные корпуса в серой плитке, простые продукты и китайские кроссовки на прилавках. По углам топчутся редкие здесь таджики с кирпичами халвы и пряностями, что давно выдохлись и выцвели. Не тот город для торговли специями — даже паприка меняет лица чувашей, заставляет их глубоко дышать и с недоверием смотреть на блюдо. Нет и рыбы, этого украшения любого рынка. Тугими зимними щуками и налимами рыбаки торгуют у троллейбусных остановок.

Троллейбус выезжал с улицы Коллективной, Йышлах урамĕ, на Социализм урамĕ, переходящую в Гражданскую, Граждан урамĕ, гремел в дорожных ямах у церкви иконы «Взыскание погибших». Январь, кăрлач, вороны чистят клювы о крыши автомобилей. Кыр, кыр. Кыр.

В начале движения старая кондукторша вставала со своего деревянного стульчика в углу и шла вдоль рядов сидений настолько неспешно, насколько это было возможно, чтобы проверить у всех билеты точно до следующей остановки. «Фруктовая», ДК «Ровесник», «Сĕтел-пукан фабрики» — мебельная фабрика, «стол-табуретка» в подстрочном переводе.

— Я тебя помню, — сказала мне кондукторша, — я работаю на этом троллейбусе двадцать шесть лет.

— Щук, — сказал я, — щирем щиджче.

— Ҫук, — сказала она, — не двадцать семь, а двадцать шесть.

— Хорошо, лайях, — согласился я.

Январь, кăрлач. Цвет зимы вовсе не белый, а черный, как сугробы на обочинах асфальтовой дороги. Сколько их было, черных зим на этом пространстве, где люди живут в домах из одинаковых панелей? Баку, Душанбе, Вильнюс, Рига, Тбилиси, какой город еще? Январский Грозный, наконец. А еще? Было же что-то еще, не могло не быть, забылось…

Понятно, что не так уж много времени спустя едва ли не смешно было думать о цветке своей печали, о троллейбусной рефлексии по пути на рынок за деревенскими продуктами, не такой уж страшной, как оказалось, эпидемии и развалившейся тогда молнии на хорошей шведской куртке.

Эпидемия не забирала детей. Свечу перед иконой «Взыскание погибших» зажгут, и затушат потом ее огарок, и зажгут его снова, если что-то останется и не забудут.

На столе у входа в мясной павильон лежали бараньи черепа. Мясники их отдавали бесплатно, чтобы не отвлекаться на вынос мусора и меньше платить за его вывоз. В стороне татарский старичок маленьким кривым ножом срезал с бараньей ноги красное мясо. В центре же крепкие чувашские мужчины в белых халатах разделывали коровьи туши. Мощные кости, еще розовые от крови, занимали пространство мокрых столов. Но больше другого мяса торговали свининой, и даже головы со срезанными пятачками, ушами и щеками, за дырами в которых виднелись голые плоские зубы, уже стоили каких-то денег, хотя и совсем небольших.

В другом павильоне продавали куртки, в третьем — макароны и консервы, и с немалым удивлением я обнаружил у торговки чаем и растворимым кофе прекрасное оливковое масло из Туниса. Были и европейские, близкие к твердым, сыры из Марий Эл, и облепиховый мармелад, и бочки с желтым, с луговых цветов, медом, просевшим к зиме, как сугроб в оттепель.

Если бы кто-то, может быть, бог, мог увидеть меня, бродящего по рынку в зеленой шведской куртке со сломанной молнией, дергающего ее такой надежный, казалось бы, замок, инфантильно останавливающегося у свиных голов с обнаженными зубами, то что он сказал бы мне?

Что-то такое: «Вот жизнь, от мясного павильона до отдела меда, от палатки ремонта часов до развалов китайских кроссовок, от Чебоксар до Москвы. Кажется, ты ее не очень любил. Ее не станет ровно через один год и один месяц. Но ты останешься».

Я возвращался на троллейбусе домой. Фонари за окном плыли в сторону, и город, как все другие российские города, грязноватый и просквоженный, неуютный город из месива мрака гаражей и огоньков труб ТЭЦ, мандариново-желтых квадратов окон и наглой рекламы, исчезал где-то сзади, в неровной и мокрой тьме.

«Улица Богдана Хмельницкого» и снова «Мебельная фабрика» — «стол-табуретка» в подстрочнике, «Мате Залка» — улица имени веселого и насквозь лживого человека, не генерала, не писателя, не венгра, а ашкеназского обывателя, случайно угодившего в русский плен и сумевшего вывернуть его ад наизнанку, исключительно для себя, конечно. Надо ли говорить, что свое имя, доставшееся кусочку чебоксарской окраины, он тоже выдумал. В эпоху Большого террора Залку, уже в статусе международного коммунистического бездельника, занесло в Шупашкар. Он выступил с балкона перед чувашскими строителями, рассказал им что-то об укладке дорог…

Я вышел на площади Победы, за пару остановок до дома.

— «Площадь Победы», «Ҫĕнтерӳ Тӳремĕ», — сказал добрый голос из динамика.

Мне нравилось проходить через дворы немецких, построенных пленными домов с их арками и круглыми балконами. Вряд ли их можно было отнести к архитектурным зданиям, но соразмерность человеку, доведенная до гармонии, до аккорда, была почти музыкальной. Бетонного Ленина на площади совсем занесло снегом, за левой полой его пальто начиналась тропинка к алкогольному магазину, в конце которой где-то в темноте хохотали и ругались женщины, закончившие на заводе смену. Таксист затормозил, чтобы купить сигарет, и его машина с остановившимися колесами пронеслась далеко вперед по снегу мимо стеклянных дверей — к ужасу и смеху выпивших работниц.

Снег не прилипал только к черной гранитной табличке на стене школы. Изображенный на ней чувашский парень, солдат из афганского контингента, поспешно увековеченный, как все первые жертвы в любой войне, равнодушно смотрел на шагающего ему навстречу Ленина. «Щендеру», — повторил я.

У дорожного кольца я прошел мимо троллейбуса, на котором вернулся с рынка. Где-то глубоко за синим металлическим бортом гудело электричество, двери были раскрыты, ровно горели желтые лампы. Внутри на деревянном стульчике сидела кондукторша и маленькими кусочками ела свой хлеб.

Примечания

1

1. Лев Рубинштейн умер 14 января 2024 года. — Прим. авт.

Content

Дмитрий Лукьянов
Год в Чувашии

1 Январь / Мăн кăрлач — большой морозный месяц

2 Февраль / Нарăс — новый день

3 Март / Пуш — пустой месяц

4 Апрель / Ака — пашня

5 Май / Ҫу — лето

6 Июнь / Ҫĕртме — земля под паром

7 Июль / Утă уйăхĕ — месяц сенокоса

8 Август / Ҫурла уйăхĕ — серп

9 Сентябрь / Авăн — молотьба

10 Октябрь / Юпа уйăхĕ — месяц поминок

11 Ноябрь / Чÿк — жертвоприношение

12 Декабрь / Раштав — Рождество

13 Январь младший / Кĕçĕн кăрлач — морозный месяц

Примечания