Табельный наган с серебряными пулями

Дело номер 1: Приворотное зелье

Это история о событиях, начавшихся в апреле 1923 года, в городе Москве, в Московском уголовном розыске. Героем этой истории стал молодой агент угрозыска Степан Кречетов, именно тридцатого апреля поступивший на службу в органы милиции и попавший по распределению в ОБН.

Отдел по борьбе с нечистью.

1

Москва 1923 года… Веселая капель с крыш,бегущие куда-то деловитые прохожие, обшарпанные дребезжащие трамваи, проползавшие изредка по рельсам, гораздо более многочисленные извозчики — «Вас возил, гражданин!» продавцы Моссельпрома первого советского треста — торгующие с лотков папиросами и спичками. Вокзалы, с которых вытекает в город людская масса со всех концов новорожденного Союза ССР. Переполненные общежития, квартиры с вечными «уплотнениями». Афиши немых фильмов и театральных премьер.

Странный город, город противоречий и контрастов. Здесь сосуществовали рядом, буквально бок о бок, лари, палатки, магазинчики Сухаревского рынка и рабфаковские аудитории, где грызли гранит науки бывшие солдаты, рабочие, матросы; клуб анархистов на Тверской и кафе «Стойло Пегаса», где обосновались поэты; комсомольские клубы, в которых учили эсперанто и горячо спорили, обсуждая проект перевода русского языка на латиницу и соборы с облупившимися стенами и золотыми куполами, под которыми пели певчие.

Появились первые иностранные концессии лесные, трикотажные, карандашные. Концессионеры — американцы, англичане — плотно обосновались в Москве, на словах поддерживая все начинания Советского правительства, а в тихих компаниях вздыхали о «бедном русском народе, обманутом этими ужасными коммунистами…», и печально скупали золотые червонцы и соболиный мех, рублевские иконы и вологодские кружева, спасая все это от «разбушевавшегося хама».

Каждое утро в Москве появлялись и каждый вечер исчезали мошеннические «акционерные общества» и «компании», успевая заключить с государственными трестами договора на поставки и подряды и получить кругленькие суммы, молниеносно исчезавшие в ворохе поддельных бумаг.

Это все кипело, бурлило и сверкало днем, а ночью всплывала на поверхность нэповская пена — картежные шулера и дорогие проститутки, разъевшиеся спекулянты и ухоженные сутенеры, бандиты с манерами аристократов и аристократы с манерами бандитов, бородатые колдуны и бледные гадалки, и просто преступники всех оттенков, масштабов и разновидностей.

Боролся с этой пеной, не давая ей выплеснуться на поверхность, МУР.

Московский уголовный розыск.

Место моей будущей службы.

2

Мой путь прошел по узким коридорам двухэтажного здания на Петровке, 38, до революции принадлежавшего управлению корпуса инквизиторов, а сейчас занятый угрозыском, и уперся в окрашенную свежей синей краской дверь с бумажной запиской, прибитой большой канцелярской кнопкой.

Надпись на бумажке гласила «Начальник ОБН И. Н. Чеглок»

Звонкая фамилия, похожая по звучанию на лязг винтовочного затвора, заставила мою фантазию представить кого-то, похожего на книжного сыщика Ван Тассела, ловко боровшегося с колдунами, упырями и вурдалаками. Этакого высокого человека, с узким бледным лицом и острыми глазами «цвета кладбищенской ночи».

— Входи! — весело выкрикнули из-за двери на мой робкий стук.

Первое, что я увидел, входя — сапожные подошвы, с яркими точками гвоздей и похожими на улыбки полукругами подковок на каблуках.

Хозяин подошв, а также и самих сапог сидел, забросив ноги на стол, и разговаривал по телефону.

— Да!… Да!… Да!

Он кивнул мне на стоявший напротив стул, одновременно переворачивая вниз лицом толстую замусоленную папку с бумагами. Я всегда читал очень быстро, даже и вверх ногами, но и то успел заметить только выведенную аккуратным почерком надпись «Двойной Нельсон».

— Да!… А теперь берите бумагу и записывайте. Взяли? Пишите. Отдел. По. Борьбе. С нечистью. Поджогами. Не. Занимается. Записали? До свидания.

Он бросил черную эбонитовую трубку и одним движением, удивительно ловким и плавным, снял ноги со стола, встал и шагнул ко мне.

— Надоели, сил нет, — пожаловался он мне, кивая на телефон, — Звонят со всякими глупостями. Ну отчего же еще мог загореться склад с хлопком, да еще перед самой ревизией? Конечно же, во всем виновата огнептица, случайно, ночью, залетевшая в город и попавшая именно в этот склад! А то, что огнептицы живут только в глухих лесах и темноты боятся — так это пустяки…

Я подумал, что начальник отдела немного неосторожен — говорит такие вещи первому встречному.

— Ну ладно, новичок, будем знакомы. Чеглок Иван Николаевич.

Я пожал сильную широкую, ладонь.

Товарищ Чеглок не походил на своего тезку-сокола: был он невысок, ростом даже пониже меня самого, да и возрастом немногим старше меня, лет двадцати пяти, зато крайне широкоплеч, так что походил на квадрат в облике человека. Большие сильные руки, короткая стрижка, круглое улыбчивое лицо с легким загаром, нос картошкой и светло-серые глаза, в которых искрилась затаенная усмешка.

Любопытно, как он догадался, что я — новичок, а не, скажем, посетитель с заявлением или вовсе вызванный на допрос свидетель?

— Красноармеец Степан Кречетов. Бывший… красноармеец.

— Ты, Степан, не удивляйся, — на мгновенье мне показалось, что начальник ОБН нахватался телепатических навыков от своих «клиентов», — и не думай, что я твои мысли читаю. Просто душа у тебя широкая, а лицо — открытое, вот не нем все твои мысли и читаются, как по книге. А что ты — пополнение, тоже догадаться нетрудно. Сказали мне, что придет новичок — красноармеец, после ранения демобилизованный. Шинель на тебе красноармейская, после ранения ты не хромаешь, но ногу все равно аккуратно держишь, а за отворотом рукава у тебя — бумага-направление.

Я смущенно вытащил бумажный листок и протянул своему будущему — вернее, уже настоящему — начальнику. Ну и глаз!

— Где тебя басмачи ранили?

— Под Асхабадом. Караван из Афганистана… — пролепетал я.

— Что ты все удивляешься? — Чеглок быстро просмотрел мою бумагу и вернул обратно, — Где еще сейчас война идет, откуда человек даже после госпиталя такой загар имеет? Почему ко мне? Опыт с нечистью есть?

— Есть, — я уже успокоился, — Оборотень…

3

Неприятные, доложу я вам, воспоминания. Лунная ночь и пленный петлюровец, с рыком рвущий веревки и поднимающийся во весь свой немалый рост, на глазах обрастая густой черной шерстью… Лохмотья одежды и только папаха повисла на острых ушах… Валерка, с криком всаживающий в нечисть пулю за пулей, безрезультатно — серебром в этих пулях и не пахло… Желтые острые клыки и вонь из разинутой пасти… Винтовка с примкнутым штыком, который я отчаянно втыкал в волосатый живот…

Винтовка меня и спасла: убить оборотня не убила, но продержала его на расстоянии, не дав вцепиться мне в горло. А там истекающий кровью Валерка сумел доползти до вещмешка и найти там заветный винтовочный патрон с серебряной пулей. Жалко парня, оборотня он тогда прикончил, но до утра не дожил…

— Ага… — задумчиво протянул Чеглок, — опыт, значит, столкновения с нечистью у тебя есть… Но в нашем деле это не пригодится. Оборотня прихлопнуть — дело нехитрое. Ты его сначала выследи, да среди людей обнаружь, да потом еще и докажи, что это именно он третьего дня в Кривоколенном переулке девчонку-школьницу порвал…

— Так, это…

Оборотня от нормального человека отличить легко: у нормального человека обычно нет волчьих клыков и шерсти, не говоря уж о хвосте и острых ушах. А оборотня в облике человека тоже можно определить, по приметам… Брови там сросшиеся или вот еще…

— Что «это»? — оборвал мои размышления Чеглок, — Оборотня найти можно, да быть оборотнем в Советской России законом не запрещено. Если ты лечишься или же себя контролируешь — так и живи на здоровье. А вот если на преступление пойдешь… Тут уж извини.

Дверь распахнулась без стука и в кабинет ввалились два человека: молодой рыжеволосый парнишка с длинным хрящеватым носом на круглом лице, удивительно похожий на упитанного лиса и мужичок в возрасте с обширной круглой лысиной, как у товарища Ленина, только лицо у мужичка было гладко бритое, да и написано на нем было, что человек этот — любитель посидеть в хорошей компании, да поболтать всласть.

— Товарищ Чеглок! — сразу же зашумел мужичок, с сильным украинским акцентом, — Опять вы на собрание опаздываете! Хорошо еще, мы сразу к вам зашли…

— Не колыхайте попусту воздух, товарищ Хороненко. Все я помню, вот, с пополнением беседую.

— Николай Балаболкин, — протянул мне руку парнишка

— Степан Кречетов, — я пожал узкую ладонь.

— Тарас Хороненко.

— Степан Кречетов.

— Так… — протянул Чеглок, — Коля… Хотя, нет. Степан, ты в партии?

— Кандидат.

— Не журись, по лету примем. Значит, сиди здесь, — Чеглок перетек к столу и, подхватив папку, спрятал ее в огромный сейф, стоявший в углу. Стукнула тяжелая железная дверь, из-за которой Чеглок извлек тонкую брошюрку.

— Вот, пока посиди здесь, почитай. Придут ко мне — говори, что скоро вернусь, придут с сообщением о преступлении…

Опять распахнулась дверь сейфа и оттуда легли на стол несколько чистых бланков.

— … все внимательно запиши. Главное — не забудь имя и адрес взять, а то…

— Иван Николевич! — возопил Коля со смешной фамилией, — да один раз такое было!

— … а то, — не обратил на его стенания никакого внимания Чеглок, — сообщение о преступлении есть, а с кем оно произошло — неизвестно. И главное: даже спросить некого.

— Иван Николаевич!

— Товарищи! — не выдержал Хороненко, — Опаздываем же!

— Степан, сиди и жди!

Троица агентов угрозыска — на мой ошарашенный взгляд, больше похожая на каких-то циркачей — скрылась, смеясь и о чем-то переговариваясь.

Я взглянул на брошюру.

«Сверхъестественное и его использование в преступной деятельности. Способы выявлении и расследования». Издательство НКВД РСФСР, 1921 год.

4

«…в июле 1919 года в Петрограде бандой Якова Сумкина по прозвищу „Неуязвимый“ был ограблен фургон, перевозивший золото в слитках общим весом три фунта, а также две с половиной тысячи царских червонцев. Во время ограбления по Сумкину охранниками фургона было сделано порядка трех десятков винтовочных и револьверных выстрелов, однако тот сумел подойти вплотную к стрелявшим и обезоружить их, после чего остальными членами банды охрана была связана и оставлена в фургоне…»

Страница на этом кончилась, я потянулся перевернуть ее.

В дверь постучали. Тихо и как-то робко.

Я откашлялся, одернул рубаху, сделал серьезное лицо:

— Войдите.

Дверь приоткрылась, совсем немного. В узенькую щелку бесшумно просочилась маленькая старушка, в черном пальто. Седые волосы скручены на макушке в пучок.

— Здравствуйте, — тихо произнесла она, комкая в руках серый пуховый платок, — Товарищ Чеглок?

— Нет. Вы к нему?

Старушка подошла к столу и несколько испуганно посмотрела на меня:

— Мне нужен товарищ Чеглок. Меня к нему направили.

Я посмотрел на нее, гадая, что же мне с ней делать. Старушка стояла и смотрела на меня.

— Присаживайтесь, — спохватился я, указывая на стул, — Вы хотите сообщить о преступлении?

— Да, — старушка села, — Мой сын женится.

— Простите?

— Это вы меня простите. Я нервничаю, поэтому непонятно объясняю. Мой сын женится и я уверена, что эта… девушка… опоила его приворотным зельем.

В этот момент я почувствовал злость.

5

Многим кажется, что приворотное зелье — это такая безобидная шутка. Мол, что страшного в том, что бедная девушка — или бедный юноша получит то, о чем мечтает: настоящую любовь того, кого любит сам? Беда даже не в том, что такие сиропные романтики даже не думают, насколько это правильно — ломать волю человека. Беда в другом.

Приворотное зелье — это колдовство. И как любое колдовство, оно питается жизненной силой людей. В данном случае — силой того, кого приворожили. Три месяца, самое большее — год, и привороженный начинает чахнуть. Ладно, если вовремя сообразить, что это — приворот и отвести к священнику (по нынешнему — пресвитеру), тот снимет. Только кто же добровольно признается: мол, люди добрые это я приворожил девчонку, от этого она чахнет, спасайте ее. Приворот — дело уголовное, никто добровольно на себя хомут одевать не станет.

У меня так до войны приятель умер… Девчонка до последнего молчала, пока уже отходить не начал, тогда прибежала в слезах… д-дура… Не успели до священника довезти, умер в дороге. Деревенька маленькая, своей церкви не было. Да и денег — тоже.

Я пододвинул к себе чистый бланк и окунул ручку в чернильницу…

В кабинет заглянул человек в кожаной кепке:

— Чеглок где? — требовательно спросил он.

— На собрании.

Человек исчез. С кончика стального пера прямо на бланк упала капля чернил и растеклась жирной кляксой.

Я тихо прошипел — те слова, что рвались с языка, позволительны в пехоте, но никак не в МУРе — и взял новый бланк:

— Рассказывайте.

6

Звали старушку Колыванова Маргарита Федоровна, до революции — мещанка, жена инженера Путиловского завода в Петрограде. Сам господин Колыванов пропал куда-то еще в семнадцатом, то ли за границу сбежал от революции, то ли пристукнул его кто-то в февральской завирухе. Остался матери только сынок, Петенька, последняя материнская надежда и отрада.

— Он у меня умный, — приговаривала старушка, отхлебывая воду из стакана, — весь в отца. Изобретатель, сейчас он на свое изобретение патент берет, когда оформит — откроет свою мастерскую, продавать трудовому народу будет…

Неплохой, судя по всему, парнишка…

Дверь в кабинет раскрылась:

— Где Иван Николаевич? — спросил солидный человек, в тяжелом бархатном пальто, в круглых очках с бородкой клинышком. Настоящий дореволюционный доктор.

— На собрании.

— Прошу прощения.

«Доктор» вежливо наклонил голову и вышел.

— И вот, месяца три назад, — начала тихонько всхлипывать Маргарита Федоровна, — изменился мой Петенька, задумчивый стал, про свое изобретение не рассказывает, все что-то думает, думает… Ну, сердце материнское не обманешь, почувствовала я тогда неладное. Говорю, Петенька, что случилось, сыночек. А он ходил, ходил, а потом признался: влюбился я, мама, говорит, люблю безумно, жить без нее не могу. Любит так любит, он у меня уже взрослый… Только что это за любовь, если свою невесту матери показывать не хочет? Я окольными путями вызнала, кто она такая. Провинциалка, из Рязани, бухгалтером в тресте служит. Сходила я в тот трест тихонечко, посмотрела на нее. Некрасивая, ни лица, ни фигуры, сидит серой мышкой. Разве же мой сынок на такую сам бы посмотрел? Он у меня красавец. Опоила она его, точно, опоила…

Я старательно записал все, что она мне сказала, записал ее имя, имя сына, имя девушки. Пообещал, что МУР непременно примет меры и накажет виновную. Кажется, старушка успокоилась…

7

В моих мечтах коварная девица — вопреки рассказу Маргариты Федоровны, черноволосая и черноокая — грустно понурив голову под грузом улик, добытых, ясное дело, мною, уходила из зала суда, Петя Колыванов горячо благодарил и знакомил со своей настоящей невестой, которую он забыл под воздействием зелья, плакала от радости старушка-мать…

Хлопнула дверь и в кабинет ввалилась все та же лихая троица муровцев.

— Кто приходил? — Чеглок одним тигрячьим прыжком уселся на столе и выхватил заявление Колывановой прямо у меня из-под пальцев, — Так-так-так…

— Приходила гражданка с заявлением, — поторопился объяснить я, — Еще два человека: в кожаной кепке и такой… в очках и пальто…

— Курьер и Иван Христофорович, — кивнул Чеглок, — они меня нашли… Ага… Приворотное зелье?

Я осторожно кивнул: что-то мне не понравилось выражение лица Чеглока.

— Мать пострадавшего приходила?

— Ну да.

Хороненко и Коля Балаболкин дружно рассмеялись.

— Если бы все хлопчики, — проговорил сквозь смех Хороненко, — по которым их матери приходят да жалуются, были приворожены, то Москва бы давно обезлюдела. Оно как бывает: решил сын жениться, а матери избранница не по нраву. Она сына клюет, чтобы тот бросал девушку, а какой же парень любимую бросит? Он с матерью ссорится, а та и в слезы: опоила разлучница сыночка! Соберется и бегом к нам, на Петровку. Редкий день проходит, чтобы хоть одна да не пришла…

— Отставить смех! — рыкнул Чеглок, внимательно изучавший заявление, — Десять пустую панику наводят, да одиннадцатая права окажется. А приворотное зелье — это вам не детские шутки…

— Статья 306, — затараторил Коля — УК РСФСР. Воздействие на волю человека колдовскими средствами. Часть прим — с корыстными или иными неправомерными целями, наказание — до шести месяцев исправработ, часть бис — с целью совершения иного преступления…

— … в случае смерти пострадавшего — до высшей меры социальной защиты, — закончил за него Чеглок, — ну что, Степан, сам взялся, сам и раскручивай… В наставники тебе, пока опыта не наберешься…

Он оглядел своих подчиненных.

— Ладно, так и быть. Сам за тебя возьмусь.

8

Выдали мне вместе с направлением на службу ордер на заселение в общежитии рабмила. Небольшая комнатка, с двумя железными кроватями и одной тумбочкой. Для бывшего рабочего, привыкшего к тесноте барака — просто райское место. А уж если вспомнить о том, в каких условиях приходилось ночевать на войне…

Сосед, огромный детина, лежал на кровати, отвернувшись к стене и оглушительно храпел. Я бросил свой сидор на подоконник и рухнул на кровать, с наслаждением вытянувшись. Эх, такую бы царскую кровать, да в девятнадцатом годике…

Протянув руку, я достал из мешка темно-синюю книгу в коленкоровом переплете. Раскрыл на первой странице с размазанным синим штампом «Библиотека МУР. Инв.№__»

«Подавление воли человека колдовскими методами. Под ред. профессора Лауди. Том III. Издательство Министерства Внутренних Дел. 1911 год»

Пожелтевшие страницы прошелестели под моими пальцами.

«Глава XXVI. Любовный приворот».

Читал я всегда очень быстро, схватывая взглядом даже не слово целиком, а полностью фразы, поэтому, в отличие от многих, с трудом складывавших буквы в слоги, получал от чтения истинное удовольствие.

Мой взгляд летел по строчкам, напечатанным в дореволюционной орфографии, с ятями и ерами.

«…признаками любовного приворота являются…».

«…внезапное, нехарактерное изменение поведения, например…»

«…привороженный выполняет любые команды суггестора…»

«…критика в адрес суггестора не воспринимается, возможна реакция агрессии…»

«…легко определить, при условии, что опытный суггестор путем различных команд не привел реакции привороженного к состоянию обычного поведения…»

«…основной целью любовного приворота является кратковременное достижение близости суггестора с привороженным, так как, в случае отсутствия нейтрализующего воздействия, приворот приводит к смерти привороженного в течение…»

«…священник может нейтрализовать приворот, однако определить его не сможет в силу…».

Легко шелестели страницы.

9

Петр Колыванов оказался не таким уж и мальчиком, каким можно было представить его. Было ему уже ближе к тридцати, что для бурных двадцатых почиталось чуть ли не старостью. Дорогой костюм, набриолиненые волосы, гладко выбритое лицо… Этакий красавчик с киноафиши. Фербенкс Дуглас местного разлива. Впечатление портил разве что длинный острый подбородок, чуть выступавший вперед.

— Мур? — улыбнулся он на представление нас с Чеглоком, — Как будто кошка мурлычет.

— МУР, — не принял шутливого тона Чеглок, — это вам не кошка мурлычет. Товарищ Колыванов?

— Совершенно верно. Колыванов Петр Трофимович, из служащих, 1895-ого года рождения…

— Расскажите-ка мне, товарищ Колыванов, что это за изобретение такое вы внедрять собираетесь.

— А вот смотрите, — Колыванов как будто загорелся изнутри, — Вот смотрите…

Он подвел нас к шкафу, стоявшему в кабинете, раскрыл дверцы и достал обычную, ничем не примечательную лампочку накаливания.

— Вот оно! — гордо заявил он.

— Вы знаете… — проговорил Чеглок, — мне отчего-то казалось, что такие лампы изобретены уже давно, инженером Лодыгиным…

— Такие, да не такие! Мои лампы, лампы Колыванова, светят месяцами! Не перегорая!

Неперегорающие лампы? Действительно, полезная штука… Одного керосина сколько можно сэкономить… Я незаметно присматривался к Колыванову, разливающемуся соловьем, пытаясь углядеть признаки любовного приворота.

— … так что, когда придут деньги, вот-вот, со дня на день, я организую производство…

— Простите, — перебил Колыванова Чеглок — вы патент взяли?

— Совершенно верно!

— Небось и прибыль хорошая ожидается?

— Ну… — Колыванов чуть сбился, — Советская власть ведь не запрещает каждому человеку организовывать свое маленькое дело? Ведь все на пользу стране. Кому станет хуже, если мои лампочки загорятся во всех учреждениях и квартирах? В подъездах станет светлее и чище! Вы же видели нынешние подъезды! Эта вечная темнота, кошачий запах…

— Побелка осыпается… — в тон ему проговорил Чеглок, коротким движением смахнув с рукава Колыванова крошечное меловое пятно, — Жена за вами не следит?

— Ну какая жена? — рассмеялся изобретатель-нэпман, — У меня только невеста…

— Значит, — заулыбался Чеглок, — невеста не следит. Вы смотрите, товарищ Колыванов, может она вас и не любит вовсе? Хочет вкрасться к вам в семью, а затем украсть серебряные ложки и убежать?

Ого! Лицо Колыванова явственно изменилось. Легкая тень какого-то чувства пробежала по нему.

— Она у меня не такая… — несколько принужденно рассмеялся он, — мы любим друг друга…

Явно! Явно такая мысль ему неприятна! Хотя Чеглок явно дает понять, что шутит.

«…критика в адрес суггестора не воспринимается…»

— Ну смотрите, товарищ Колыванов. Она как у вас выглядит?

— А вы почему интересуетесь?

— Так мы к вам зачем пришли-то… Мошенница объявилась в Москве, Верка Черный глаз. Втирается в доверие к денежным людям, и потом — хлоп! Обирает до нитки. Говорят, даже обои со стен снимает. То ли колдунья, то ли телепатка, пока не узнали. Тринадцать жертв!

— Что вы говорите? И как выглядит?

— Высокая, темноволосая, лицо бледное, глаза черные…

Колыванов рассмеялся:

— Ну нет. Моя Маруся не такая, она низенькая, толстая, разве что тоже бледная, ну так это и понятно — в помещении днями сидит, на воздухе не появляется…

— Ну что ж, — Чеглок хлопнул себя по коленям и поднялся, — Хорошо у вас тут, интересно, но нам с помощником еще десять человек надо сегодня обойти. Если женщина с похожим описанием начнет интересоваться вами — не сочтите за труд, сообщите в МУР. Начальник отдела Чеглок, меня все знают.

Чеглок надел пальто и накинул на голову черную кепку, я влез в старую шинель, и мы попрощались с изобретателем.

10

— Ты чего на него так пялился? — спросил меня Чеглок на улице.

— Хотел высмотреть признаки отличия от обычного поведения, — обиженно буркнул я. Вообще-то мне казалось, что я смотрю очень осторожно и незаметно.

— Из книжки Лауди?

— Вы сами мне посоветовали ее читать…

— Правильно. Книга толковая, по ней еще царские инквизиторы работали. Вот только какие признаки отличия от обычного поведения ты увидишь, если ты не знаешь, как он обычно себя ведет?

Мы зашагали по улице. Снежная подтаявшая каша чавкала под ногами.

— И как? — спросил я, наконец, так ничего и не придумав.

— Нужно поговорить с теми, кто его хорошо знает. Для чего мы и идем в то место, где нам расскажут про товарища Колыванова все, что нас заинтересует.

— Это куда?

— А ты угадай загадку: испачкан мелом, живет с сукна, но не портной?

11

В помещении бильярдной было сумрачно и пахло табачным дымом. Над ярко-зелеными столами склонялись люди с длинными палками, тщательно целившиеся, а потом резко ударявшие по желтым шарам. Слышался треск ударов, легкий гул катящихся шаров и непонятные слова: «кикс», «массэ», «контртуш», а также понятные, но странно звучащие: «дуплет», «зайцы» и «дурак».

— Как вы поняли, что он бильярдист, товарищ Чеглок? По мелу?

— По мелу, по мелу… — начальник водил глазами, кого-то высматривая, — По рукам, по рукаву… Ага, вот он.

Чеглок ухитрялся двигаться сквозь толпу, как капля ртути. Казалось, как только ему было нужно, среди человеческих спин тут же возникал проход.

— Алексей, — раздельно проговорил Чеглок, роняя руку на плечо наклонившегося над столом. Одетый в клетчатый костюм молодой человек вскинулся было, но тут же расплылся в непритворной улыбке.

— Иван Николаевич, какими судьбами?

— Да так, шел мимо, дай, думаю, зайду, поболтаю с крестником.

— С вами — всегда рад.

Парень всунул мне палку и отошел вместе с Чеглоком. Я покрутил дубину в руках. Игравший вместе с Алексеем старик в сером костюме, со снежно белыми усами и острой докторской бородой огорченно вздохнул и подошел ко мне:

— Бильярдом интересуетесь, молодой человек?

— Да нет, просто палку дали подержать.

— Это не палка, молодой человек, это кий. Здесь все, — он обвел рукой помещение — имеет свой особый термин… Бильярд — игра благородная, в нее даже князья и графы играли…

Тут старик взглянул на меня, понял, что такая рекомендация не сделает меня любителем бильярда и, вздохнув, отошел в сторонку. Я поскучал еще немного, но тут Чеглок пожал парню руку и вернулся ко мне.

— Кто это был? — спросил я, когда мы вышли на улицу.

— Алексей? Известная, в своих кругах, личность. Алексей Леман по прозвищу Рука. Прозвание получил за то, что шары в лузу как рукой кладет. Бильярдный мошенник.

— Это как? — «картежный мошенник» это я еще понимал, но бильярдный? Бильярдный шар в рукав не засунешь, не говоря уж об этом… кие.

— Да очень просто. Приходит в бильярдную этакий парнишка, от которого за версту пахнет дремучей провинцией, и гордо заявляет, что у себя в Крыжополе или Конотопе он самый лучший игрок среди всех десяти. Вокруг него собираются жуки, планирующие влегкую обыграть дурака, предлагают сыграть на деньги… Парнишка играет, проигрывает, горячится, повышает и повышает ставки… И вот, когда на кону уже немаленькая сумма, он р-раз! И заканчивает партию. Сгребает банк и быстренько исчезает.

— А как вы с ним познакомились? ОБН ведь поджогами не занимается. Или он колдовством выигрывал?

— Да нет, ловкость рук и никакого колдовства. Просто обвиняли его в колдовстве, мол, взглядом шары двигает, вот он к нам в отдел и попал. Я ему и помог немного. 304 статью с него сняли, так что пошел только за мошенничество, полгода исправработ. А так бы загремел на пятерик…

— Что он вам рассказал?

— Рассказал мне Леша-Рука, что Петя-Механик игрокам в бильярд прекрасно известен. Играет средне, но с большим азартом. Вернее… — Чеглок сделал паузу, — Играл. Где-то месяца четыре назад он играть почти перестал. Если раньше — через день, как на работу, то с тех пор — в неделю раз, и то много.

— Товарищ Чеглок! — вскинулся я, — Так это оно и есть! Внезапное, нехарактерное изменение поведения! Точно как в учебнике!

— Точно, точно… Знаешь, Степан, пойдем-ка мы взглянем на эту невестушку. Кто такая, чем дышит…

12

В бухгалтерии было шумно. Мне это показалось удивительным: всегда казалось, что в бухгалтерии царит тишина и сидят тихие старички в круглых очках и нарукавниках. Здесь же скрипели перья, щелкали счеты, шуршала бумага, переговаривались между собой девушки. Всего пять человек, а шуму — как от целого эскадрона.

Чеглок, лавируя между заваленными бумагой столами, прошел к высокой женщине с гимнастерке, судя по всему, начальнице этого шумного заведения. Та выслушала его, кивнула и встала:

— Тихо, девочки! — гаркнула она.

Пала тишина. Казалось, даже мухи повисли в воздухе.

— Здравствуйте, товарищи! — тут же обратился сразу ко всем Чеглок, — Мы из МУРа. Агент Чеглок, агент Кречетов.

Девочки в одинаковых мелких кудряшках, похожие на овечек, захлопали ресницами.

— Прошу минуту внимания! Ситуация в стране все еще сложная: бандитизм, терроризм и колдовство все еще процветают. Посему прошу вас сейчас, милые девушки, призадуматься и вспомнить — не знакомились ли вы в течение последней недели с людьми, отвечающими следующему описанию…

Далее Чеглок кратко описал внешность двух «опасных мошенников», в которых я неожиданно узнал Хороненко и Балаболкина. Посмеиваясь про себя, я неторопливо оглядывал девушек, стараясь понять, кто из них приворожила Колыванова.

Маруся, Маруся… Эти девушки все выглядели как типичные маруси.

Пока я гадал, Чеглок танцующим шагом прошел от столика к столику, мимоходом выясняя имя и фамилию девушки, видела ли она, когда-нибудь «мошенников» а также задавая пару-тройку незначащих вопросов.

Вот он скользнул к второй справа девушке: чуть полноватой, в серой вязаной кофте с круглыми очками, как у Надежды Константиновны Крупской на фотографиях. Разве что эта была, если честно, симпатичнее. Глаза такие, ярко-серые… Как будто глупо звучит, но они такие и есть. Брови черные, как в сказках говорят, соболиные…

— А вас как зовут? — обратился к ней Чеглок.

— Маруся, — опустила та глаза.

Маруся⁈ Маруся… Вся моя симпатия к девушке тут же испарилась. Так вот кто Колыванова опоил…

— А фамилия ваша как, простите?

Колдунья залилась краской как свекла:

— Красная, — прошептала она.

— Вам идет, — белозубо улыбнулся мой начальник.

— Она ее сама себе придумала, — прошипела, захихикав, соседняя девица, — Раньше у нее другая фамилия была…

— Какая? — Чеглок не отрываясь смотрел на Марусю.

Та уже просто побурела:

— Огрызкина…

— Тоже неплохо. Но Красная звучит лучше. Современнее. Другие-то девушки, которым смелости не хватает, замуж выскакивают, да жениха выбирают с фамилией позвучнее… У вас есть жених?

— Есть. Мы познакомились недавно, — Маруся смотрела четко в глаза Чеглоку, — Я люблю его.

Она пару раз хлопнула ресницами и опустила глаза.

— Поверьте, я в этом нимало не сомневаюсь…

Чеглок отступил на шаг от стола Красной, оказавшись на середине комнаты, и выкинул удивительную штуку.

Он положил на стол свою кепку и сделал сальто на месте, мягко приземлившись туда же, куда стоял.

Я отшатнулся. В наступившей тишине было слышно только как катится по столу карандаш, выроненный главным бухгалтером.

Только Маруся Красная даже глазом не повела. Она все так же смотрела на Чеглока, вежливо — хотя и немного натянуто — улыбаясь.

— Прошу прощения, девушки, — не смущаясь, заявил Чеглок, — но вас так много и вы такие красивые, что так и тянет выкинуть какую-нибудь глупость.

Он подошел к следующей девушке и завел с ней очередной разговор.

13

На улице уже начинало смеркаться, когда мы двинулись обратно на Петровку.

Забавно, наверное, выглядела наша пара со стороны. Невысокий широкоплечий парень, в сером пальто и черной кепке, с лицом человека, получившего весь этот огромный город в подарок. За ним — худой и хмурый — нога разболелась от долгой ходьбы — прихрамывающий красноармеец, в шинели со споротыми петлицами и старой буденовке.

— Товарищ Чеглок, а зачем вы это сделали? — задал я давно мучающий меня вопрос.

— Сделал что? — начальник явно о чем-то сильно задумался.

— Сальто, как в цирке.

— А, это… Потом объясню, обязательно… Лучше скажи мне, Степан, что ты думаешь обо всей этой истории.

Вопрос застал меня врасплох, но я постарался не показать растерянности. Солидно откашлявшись в кулак, я начал:

— По моему разумению, товарищ Чеглок, дело тут ясное. Опоила эта Красная Маруся Колыванова приворотным зельем, месяца три назад. Целится она не на видного жениха, как мне видится, а на его денежки. Помните? Колыванов упомянул, что ждет большую сумму…

— Ну, он не говорил, что она большая.

— Зато говорил, что на нее можно открыть производство этих его лампочек, значит, не такая уж и маленькая.

— Допустим. Давай дальше.

— Признаки приворота у него как по учебнику. Поведение у него поменялось, он и в бильярд перестал играть и мать изменения заметила. Критику в адрес этого… как его, черта… короче, когда при нем ругают невесту, он злится. Вон вы пошутили, что она воровка, а он как задергался.

Я шагнул в сторону, чтобы не попасть под волну грязной воды из лужи, поднятую проезжавшим грузовиком.

— Девка она, — продолжил я, — умная, деловая… На столе, я посмотрел, все бумажки ровными стопочками лежат, все карандашики очинены, все чистенько, аккуратненько. И еще… Собранная она, как охотник в засаде. На чем и прокололась: когда вы перед ней сальто сделали, она даже не дернулась. Постоянно какого-то подвоха ждет. Короче говоря, — я ударил кулаком по ладони, — брать эту ведьму надо, и всего делов.

— А ты заметил, что у нее волосы совсем недавно перекисью покрашены?

Честно, я даже не обратил внимания на то, крашеные они или нет, не говоря уж о том, чтобы определить возраст краски.

— А что это означает?

— Погоди-ка…

Чеглок подошел к женщине в толстом клетчатом пальто и сером вязаном платке, которая шагала чуть впереди нас.

— Прошу прощения, гражданочка…

Женщина отшатнулась к стене и крепче вцепилась в сумку из мешковины.

— Что такое? Я вас не знаю!

— МУР, агент Чеглок. У вас, гражданочка, эфирник на левом плече сидит. Вы бы в молельный дом сходили, сняли, а то мало ли что… Раскормите, просто так не отковыряете.

Женщина смущенно закивала и остановилась, явно задумавшись, идти дальше или сразу зайти в дверь в полуподвальное помещение, над которой висела кумачовый транспарант со словами Карла Маркса «Церемонии без веры — опиум для народа».

Когда в семнадцатом прогнали пинками царя Николашку, а следом за ним — и прочих паразитов, брюхатые попы кричали, что бог не допустит, если их прогонят из церквей и лишат платы за требы, что молодая Республика непременно погрязнет в эфирных паразитах, заполонится упырями и оборотнями, а потом рассядется земля и толпы чертей из пекла рванут сюда… И ничего. У бога было какое-то другое мнение на этот счет. Молитвы пресвитеров, из бывших солдат и рабочих, гнали эфирников не хуже, а зачастую и лучше, вода, освященная в котелке крестом с красной звездой, жгла вурдалаков не хуже, чем вода из золотой купели, а черти если и появлялись, то только вызванные колдунами, часто — теми же бывшими священниками…

Мы как раз прошли мимо двери в молельный дом, возле которой болтался оторванным углом знакомый плакат: панически орущего человечка тащат в разные стороны на толстой веревке, в одну сторону — несколько человек, в другую — узнаваемые таракан, вошь и эфирник. Да… Натерпелись мы на войне от этих тварей…

Над картинкой красовался лозунг «Спаси товарища, в чистоту таща!», а под ней — «Долой паразитов, видимых и невидимых!». Таракан имел залихватски закрученные усы и полицейскую шашку, вошь — круглое брюхо, с золотой цепью, а полупрозрачный эфирник — полупрозрачную же императорскую корону.

— Товарищ Чеглок, — я даже остановился, — а как же вы эфирника рассмотрели? Они же обычным глазом невидимы?

Начальник улыбнулся уголком рта, но не ответил.

— Ты, Степан, все правильно рассуждаешь. Вот только горячку пороть не следует. Завтра вызываем и Колыванова и Красную в МУР повесткой, а там разберемся. И, Степан… Купи ты какую трость. На твои «рупь-двадцать» смотреть больно.

14

Трамвай «Б», дребезжа звонком и отчаянно воняя свежей краской, катился по московским улицам. За окном прорычал грузовик, везущий доски на строительство сельхозвыставки.

Я сидел на деревянном трамвайном сиденье и задумчиво крутил в руках трость, купленную на Сухаревке. Обычная деревянная палка с выжженным узором, тяжелая и толстая, но мне с ней не по проспекту фистикулировать…

— Пода-айте… Христа ради…

По проходу, корча несчастные лица, шагали двое чумазых мальчишек в страшных лохмотьях. Пассажиры подавали им мелкую монетку, хотя чаще просто отворачивались и делали вид, что не замечают нищих. Я полез в карман за деньгами. Один из мальчишек, увидев это, наклонился ко мне и, дыхнув табачным запахом, прошептал:

— Не надо, солдат, мы нэпманов трясем…

Вот жулье…

Я натянул буденовку и сердито отвернулся к окну.

Сегодня, после обеда, должны придти вызванные повесткой Колыванов с матерью и ведьма Маруся. Первое дело, которое я принял. И пусть в основном все расследование провел Чеглок, но все равно… Мое первое дело.

15

Расположились мы все не в кабинете Чеглока — там все просто не поместились бы — и не в моем кабинете — у меня его просто не было. В кабинете, в котором обычно сидели Хороненко, Балаболкин и остальные агенты ОБН, которых я пока еще не видел.

Чеглок сидел, свесив ноги, на широком подоконнике, как никогда похожий на огромную птицу и как никогда не похожий на сокола-чеглока. За одним из трех столов сидел я, за другим — незнакомый мне мужчина лет тридцати пяти. Худой, прямо-таки истощенный, с редкими светлыми усами, он зябко ежился и кутался в потертую кожаную куртку. Третий стол был завален бумагами, поверх которых лежал засохший яблочный огрызок, в единственном свободном уголке притулился Коля Балаболкин с протоколом.

Кроме нас четверых, в комнате на трех рядом стоявших стульях сидели Петр Колыванов, нервничающий и постоянно оглядывающийся на стоявшего у стены милиционера с винтовкой, мама Колыванова, победоносно поглядывающая на Марусю Красную, которая была самой спокойной из всех. Ведьма сидела, не нервничая, с любопытством оглядывала помещение, бросая украдкой влюбленные взгляды на Колыванова, в которых даже мне виделась фальшь, и, судя по всему, не подозревала, что через минуту ее преступление раскроется.

— Значит так, граждане, — Чеглок неожиданно хлопнул в ладоши и спрыгнул на пол, — Собрали мы вас здесь не просто так, не для того, чтобы попусту от дел отрывать. Поступило к нам в МУР заявление о том, что совершено преступление, обозначенное статье 306 УК РСФСР, а именно, подавление воли человека колдовскими средствами, то бишь любовным приворотом. И сейчас, чтобы далеко не ходить, приворот этот мы снимем, после чего преступник отправится протирать нары, а пострадавший, соответственно — домой. Пресвитер Цюрупа.

Редкоусый кивнул и начал подниматься, одновременно расстегивая кожанку, под которой блеснул нагрудный крест с эмблемой рабмила.

Надо же, пресвитер… На красноармейского не похож совершенно…

Я отвлекся на секунду, и в этот момент Петр Колыванов начал приподниматься:

— Что такое?… Какой приворот?… Вы путаете… Никто никого не привораживал…

Я встал и шагнул было к нему, чтобы перехватить, если он начнет биться и сопротивляться — не знаю, как ведут себя при снятии приворота, но при изгнании чертей пострадавший в таких судорогах бьется…

— Степан, — перехватил меня Чеглок, — Выйди-ка ты на время с гражданкой Красной в мой кабинет, обождите там минут пяток…

Я кивнул и положил руку на плечо Маруси, круглое и теплое:

— Пройдемте, гражданочка.

16

Красная все так же спокойно прошла в кабинет начальника и уселась на стуле. Нет, ну надо же, какая выдержка! Интересно, на что она рассчитывает? Что мы не сможем доказать приворот? Так это плевое дело: сейчас пресвитер его снимет, заключение подпишет и все, вперед, на стройки народного хозяйства.

— Что, гражданочка, — не удержался я от чувств, — нет больше у вас жениха?

Маруся посмотрела на меня, хлопнула ресницами:

— Как нет? Есть.

Она что, и вправду думает, что после снятия приворота он с ней останется? Есть такие дурочки, думают — я его приворожу, а потом, когда он ко мне привыкнет, приворот тихонько сниму и будем жить вместе, в любви и согласии. Не подозревают, глупышки, что после снятия приворота вся любовь, колдовством наведенная, всегда в ненависть настоящую превращается. Всегда.

— Вы думаете, после ТАКОГо у вас все еще есть жених? — ядовито спросил я.

— Есть. Мы познакомились недавно, — Маруся посмотрела мне в лицо, прямо и открыто, — Я люблю его.

Она пару раз хлопнула ресницами и опустила глаза.

В моей голове звякнул крошечный колокольчик. Что-то не так…

— У вас ЕСТЬ жених? — еще раз спросил я.

— Есть. Мы познакомились недавно. Я люблю его.

Два хлопка ресницами, опущенные глаза.

— У вас есть жених?

— Есть. Мы познакомились недавно. Я люблю его.

Два хлопка ресницами, опущенные глаза.

— У вас есть жених?

— Есть. Мы познакомились недавно. Я люблю его.

Хлопки ресницами, опущенные глаза.

Маруся повторяла одно и тоже, совершенно одинаково, с одинаковыми словами, одинаковыми интонациями, одинаковыми движениями.

— У вас есть жених?

— Есть. Мы познакомились недавно. Я люблю его.

Ресницы. Глаза.

— У вас есть жених?

— Есть. Мы познакомились…

— СТОП! — рявкнул я, ударяя ладонь о стол, чтобы прекратить эту карусель.

— … недавно. Я люблю его, — закончила она, как заводная кукла.

Это пугало. Это было неправильно. Это было…

Неестественно.

Я схватил девчонку за плечо и потащил в коридор.

— Товарищ Чеглок! — распахнул я дверь в кабинет, — Мы ошиблись!

И замер.

Мать Колыванова стояла у стены, с ужасом глядя на происходящее в центре помещения. Рядом с ней находился пресвитер, шепчущий что-то утешительное.

Посреди кабинета на стуле рыдал взахлеб мамин сын Петя Колыванов, прижатый к стулу широкой ладонью милиционера на одном плече и такой же широкой ладонью Чеглока — на другом.

— Я… — всхлипывал Петя, — Я не думал… Я не хотел… Деньги… Нужны были… Изобретение… Лампочка Колыванова… Не хотел… Плохого…

— Значит, — добрым голосом спросил, наклоняясь к лицу изобретателя, Чеглок, — чистосердечное признание хотите сделать?

— Хочу… Чисто… Сердечное…

Мать Колыванова лихорадочно переводила взгляд с одного лица на другое, непонимающе, неверяще. Потом, когда Петра подняли со стула, чтобы уводить, она, наконец, поняла, что здесь произошло. Глаза старухи полыхнули такой ненавистью, которой я не видел ни до ни после.

— Будьте вы прокляты!!! — выплюнула она.

17

Вечером я сидел в комнате Чеглока — он, оказывается, жил в том же общежитии рабмила, только в другом крыле — пил крепкий китайский чай из жестяной кружки и наблюдал за тем, как мой начальник чистит и смазывает свой наган.

— Товарищ Чеглок, — не выдержал я, наконец, — объясните, когда вы догадались, что это не Маруся Колыванова, а он ее приворожил.

Чеглок оторвал небольшой лоскуток тряпицы и принялся протирать детали револьвера:

— Заподозрил я его еще при встрече. Видел, как он дернулся, когда я его невесту в шутку воровкой назвал?

— Видел. Но я думал это как в учебнике — не понравилось, когда его… этого… того, кто его приворожил, ругают. Разозлился он…

— В учебнике правильно написано. Вот только тебе, Степан, нужно учиться не только учебники, но еще и лица человеческие читать. Не злость это была, а страх. А с чего бы честному человеку от того, что милиционеры его невесту упомянули, в панику впадать? Значит, что-то не так… А окончательно понял, кто тут кого ворожит — в бильярдной. Привороженные, Степан, конечно, поведение меняют, но тут вся соль в том, что поведение свое могут неожиданно не только привороженные поменять. От неприятностей, обычных человеческих неприятностей, человек тоже смурной ходить будет, голову опустит. В особенности, если проиграет большие деньги на бильярде. А Колыванов не только проиграл все, что у него было на мастерскую ламповую припасено — он еще и в долги залез, да еще к таким людям, которые свои деньги у самого черта из глотки вырвут. Вот он и засуетился и заметался, играть бросил, все выход искал. И нашел, тварь…

Чеглок посмотрел ствол на просвет.

— Нашел девчонку молодую, приезжую, которая рядом с большими деньгами сидит. Познакомился, заболтал, в ресторанчик пригласил, да и подлил ей в кофе приворотное зелье, которое заранее на Сухаревке купил. Продавца, кстати, нужно будет еще найти, не дело такой дряни по Москве ходить… Подлил, и стал ждать, когда его жертва сможет для него деньги треста украсть. А украла бы, не сомневайся: любовный приворот, он такой, от него спасенья нет, что скажут — то и сделаешь. Она бы и с крыши прыгнула, если бы Колыванов приказал. Хотя он клянется, что убивать не собирался, только сказал бы уехать подальше от Москвы. Ага, как будто это не то же самое: Цюрупа сказал, ей под этим приворотом и так жить чуть больше полугода оставалось.

— А почему она так странно говорила? Как игрушка заведенная?

— Это, Степан, неправильный приворот. Мозгов у Колыванова хватило, чтобы приказать ей вести себя как обычно. А то, что человек не может себя все время вести «как обычно» — это он не подумал. Вот что ты обычно делаешь, если у тебя на глазах милиционер сальто крутит?

— Э…

— Правильно. Необычно это, тут никто заранее сказать не сможет, что он сделает. Простой человек при виде необычного шарахнется, засмеется, испугается… А привороженный — ничего не сделает, никак не отреагирует. Потому что ведет себя ОБЫЧНО, а ситуация — НЕОБЫЧНАЯ. Так привороженных и распознают. И волосы ее… Зачем она их покрасила?

— Чтобы красивой стать…

— Красивой для кого? Для коллег по работе? Для Колыванова? Так зачем ей прихорашиваться для того, кого она приворожила? Он для нее тогда — всего лишь игрушка, инструмент, вроде фомки.

Пальцы Чеглока во время разговора танцевали над разложенными на тряпице деталями револьвера. Наган, казалось, сам собой собирался в единое целое. Семерка патронов из картонной коробки выстроилась в ряд на столе.

— Так что, товарищ Чеглок, — покаянно опустил голову я, — провалил я свое первое дело?

— Отчего это провалил? — начальник удивленно поднял голову, — Наоборот, очень хорошо себя показал. Дело я тебе доверил для того, чтобы на тебя посмотреть, что ты за работник, понять.

— И что я за работник?

— Хороший агент из тебя выйдет. Память у тебя хорошая, взгляд — цепкий, голова — варит, а самое главное — ошибки свои не боишься признавать.

— Так как же иначе?

— Иначе… бывает и иначе. Был у нас случай… в общем, человек предпочел невиновного посадить, чем признаться, что по ложному пути шел.

Чеглок откинулся на спинку стула и посмотрел на меня:

— Наша работа — как вот этот наган с пулями из серебра, — он поднял револьвер вверх стволом, — Его предназначение — нечисть уничтожать, да вот только если стрелять без разбору, то много невиновных людей от него пострадать может. Наша задача не в том, чтобы больше нечисти уничтожить, а том, чтобы ее на воле меньше осталось. Понял?

— Понял.

Я действительно понял слова Чеглока. И помнил их всю жизнь.

Дело номер 3: Смертная кровь

1

Жизнь в молодой Советской республике — да и во всем мире — шла обычным чередом.

В Москве пили самогон и запрещали курение и прыжки на трамвайные подножки, милиционеры в красно-черных фуражках регулировали дорожное движение, нэпманы всеми силами и возможностями пытались отвертеться от прогрессивного налога.

В далекой Мексике застрелили революционера Панчо Вилью.

Белогвардейцы-эмигранты убили в Лозанне товарища Воровского, выдвинул свой ультиматум Керзон. Шагали многолюдные демонстрации, возмущенные наглостью английского лорда, скандировали: «Пиши, Керзон, но знай ответ — бумага стерпит, а мы нет!». На демонстрациях грохотал стихами Маяковский «…британский лев — вой!», продавались спичечные коробки с этикеткой в виде кукиша и надписью «Наш ответ Керзону».

В Нескучном саду полным ходом, как бронепоезд, шла стройка павильонов первой сельскохозяйственной выставки Союза ССР, несмотря на все шепотки о том, что построить не успеют, а если успеют — то плохо, а если и хорошо — то бухнут такие деньжищи, что лучше бы на что-то другое потратили. Ничего, не обращая внимания на шептунов, строили и строили. Выставка открывается уже через две недели.

А я… Я служил в МУРе. В отделе по борьбе с нечистью.

2

Мой начальник, Иван Николаевич Чеглок, в первый же мой день вызвался быть моим наставником, но, уже после первого же дела, о приворотном зелье, признал свою ошибку. Должность начальник ОБН требовала слишком много времени, так что на мою учебу его просто не оставалось. Поэтому мне чаще приходилось быть на подхвате у остальных агентов, помогая им в расследовании разнообразных колдовских преступлений.

Кроме меня и Чеглока в отделе было еще пять человек.

Тарас Хороненко, мужичок лет сорока-пятидесяти, с редким венчиком волос вокруг блестящей лысины, шумный и суетливый, поэтому известие о том, что он — чемпион МУРа по стрельбе из револьвера, в первый момент вызывало оторопь.

Коля Балаболкин, бывший беспризорник, подобранный Чеглоком буквально в асфальтовом котле, где Коля ночевал. От его веселых историй о бездомной жизни иногда мороз пробирал по коже.

Пресвитер Цюрупа, молчаливый и болезненный, постоянно пьющий порошки и микстуры.

Их я встретил в первые же дни, а с двумя другими познакомился чуть попозже.

Паша Шаповалов, рыжий как морковка, чем-то похожий на полового из трактира — как я потом узнал, именно половым он и работал до революции — с двумя золотыми зубами на месте верхних резцов. И его друг, Слава Смирнов, невысокий, темноволосый, в круглых роговых очках. В отличие от несколько шебутного Паши, Слава был спокойным и тихим. По слухам он писал стихи о милиции, но никому их не показывал.

Ах да, как я мог забыть… был еще один член нашего отдела. В отличие от всей нашей рабочее-крестьянской компании он единственный мог похвастаться длинной родословной, а его изумрудно-зеленые глаза сводили с ума всех девушек МУРа.

Солидный, дымчато-серый кот, по имени Треф. Сыскной породы, выведенной немцами в начале прошлого века. С ним работал Слава, наш штатный фелинолог, и никто лучше Трефа не мог определить остаточные следы колдовства, увидеть призрака, духа или эфирника, отличить обычного человека от оборотня, одержимого или упыря. Лучший кот-сыскарь всей Москвы.

Вот с этими ребятами я и работал.

Чаще всего мне приходилось быть на подхвате и чаще всего — во время какого-то мелкого расследования. Описанных в приключениях ван Тассела тайных колдовских обществ, упырей-вампиров, завывающих призраков, кошмарных чудовищ и прорыва из пекла — не было. Не было романтики, не было захватывающих приключений…

И это было хорошо.

Романтики и захватывающих приключений мне хватило в Туркестане.

3

Вместе с Колей Балаболкиным мы выискивали в узких и пахнущих капустой лабиринтах коммунальных квартир следы присутствия домовых духов. В случае обнаружения — вызывали группу очистки, а в случае необнаружения — проводили воспитательные беседы с жильцами о том, что вызывать МУР по разным глупостям, а также сваливать на духов собственные безобразия — не очень хорошо.

Вместе с Хороненко мы лазали под проливным дождем по скользкой траве парка, разыскивая вход в нору «малых людей», проказливых и пакостных созданий, невесть с чего заведшихся в Москве. Так и не нашли, кстати. Только попали под град и Тарас красовался россыпью фиолетовых пятен на лысине.

Вместе с пресвитером ругались, глядя на вмурованные в печную трубу горлышки от бутылок. Это какими же нужно быть сообразительными, чтобы сначала зажать печникам деньги за работу — якобы труба дымит и долго делали — а потом еще принять завывание ветра в горлышках с голосом призрака? Правда, призрак на старом чердаке все же оказался, но, по словам развеявшего его Цюрупы — очень старый, чуть ли не допетровских времен. Он и виден-то был еле-еле, не говоря уж о том, чтобы создавать шум.

Вместе с Пашей Шаповаловым мы расследовали, пожалуй, самое любопытное дело за три месяца, о выигрыше в казино «Монако».

Как по мне, так нет ничего плохого в том, чтобы обыграть буржуйское заведение, в которое ходят разве что нэпманы, не знающие как бы побыстрее потратить украденные деньги. Если бы не способ.

Человек воспользовался заговором на удачу. Многие не видят в этом ничего плохого: мол, что такого, если человеку повезет немного больше, чем остальным? Плохо то, что удачи на всех не хватает.

Если повезло одному — значит, рядом с ним не повезет другому.

В этом мире нельзя получить что-то, не заплатив. И если не заплатил ты — значит, кто-то заплатил за тебя.

Исключений нет.

Был у нас в полку красноармеец, такой… везунчик. Его так Везунчиком и звали, из каких только передряг не выбирался. Всех вокруг убьют, а на нем — ни царапинки. Только начали замечать, что его-то самого пули и осколки как будто стороной обходят, зато тех, кто РЯДОМ — чаще других убивают. Верный признак заговора от пуль, у него условие такое — чтобы человека пули обходили, рядом с ним каждый раз кто-то гибнуть должен.

Колдовство — подлая штука, я разве не говорил?

Впрочем, Везунчик у нас недолго продержался. Пропал один раз ночью без вести, так и не нашли… Что вы на меня смотрите? Пропал. Совсем пропал.

Так что поиски заговоренного игрока были для меня чуть ли не личным делом. Правда, недолгим — нашли его быстро. Трубач из оркестра, женился на стерве, она его каждый день пилила, что живут они не как нэпманы, он и сорвался. Сначала из кассы тянул, а потом решил одним махом большой куш сорвать. Если бы дирекция казино чуть почаще антизаговорные амулеты обновляла — его бы в тот же день взяли.

Не зря Хороненко сказал однажды: «Стерва, Степан, — это всего лишь дохлая скотина. Не надо с ней связываться — меньше вонять будет».

Это он тогда заявил, когда увидел, как я на девчонку из машбюро смотрю. Можно подумать, мне так интересна эта крашенная перекисью Мэри рязанского разлива. Просто она немного напомнила мне Марусю Красную.

После разоблачения Колыванова с нее сняли любовный приворот, и больше я ее не видел. Ну… Почти не видел. Иногда я проходил мимо здания, где размещалась ее бухгалтерия и видел, как она выходит с работы и, цокая каблучками, торопится домой. Нет, я не ходил туда специально, чтобы увидеть ее… Нет… Просто… Иногда… Иногда у меня были дела в том районе…

Маруся оказалась вовсе не ведьмой, как я о ней думал, а тихой трудолюбивой девушкой — это я понял потому, что она очень редко гуляла с подругами и очень часто задерживалась после работы. Приятелей после Колыванова у нее не появлялось, наверное, остатки действия приворота: после снятия он вызывает ненависть к суггестору — так называется поставивший приворот — а у Маруси, похоже, неприязнь возникла ко всем мужчинам. Если бы не это… Я бы наверное, подошел к ней в один из тех вечеров, когда видел ее, идущей домой… А так… Я ей наверняка был бы так же противен, как и другие мужчины…

В общем так и тянулись для меня дождливые и сырые летние месяцы 1923 года.

До самого второго августа.

4

Моя трость все глубже и глубже погружалась в мягкую землю: раненая нога опять давала о себе знать и я сильнее, чем обычно, опирался на палку. Тем более что постоять мне придется еще долго.

Тело лежало за кустами парка, скорчившись, лицом вниз. Худенький человек, по виду, так и вовсе подросток, если бы не седые нити в черных кучерявых волосах. Хотя седели последние годы и многие молодые… Нет, руки — явно руки человека пожившего, даже пожилого.

Кисти рук покойного были связаны за спиной засаленным обрывком веревки.

Нет, совсем не похоже, что он умер от разрыва сердца…

— Горло перерезано, — уверенно заявил мне агент из отдела убийств, Виктор Крамской. Обычно к нашим ребятам из ОБН чувствуется некоторое уважение, похоже, многие читали приключения ван Тассела, однако от Витьки такого не дождешься. Он — мой сосед по комнате в общежитии, так что знает меня как облупленного и в курсе, что работаю я совсем недавно, и самостоятельно дел почти не вел. Знал бы он, что этот покойник — мое третье дело…

Я старательно описал положение и позу трупа, убрал карандаш и кивнул двум мрачным санитарам. Те перевернули тело.

Да, горло перерезано. Не так, как это делали басмачи в Турменистане — чуть ли не позвоночник виден в огромной ране. Аккуратный чистый разрез, вскрыта правая сонная артерия…

Я шевельнул носом. Почему-то появилось ощущение, что в воздухе чего-то не хватает. Хотя запахов в воздухе хватало: пахло сырой землей, немного грибами, свежей древесной стружкой.

В моей голове тихо динькнул крошечный звоночек, но я не обратил внимания.

Лицо убитого было испачкано в земле, из-под которой выглядывали смуглая кожа и узкий нос с горбинкой. На цыгана похож…

Звоночек динькнул сильнее и я понял, что вызывает у меня беспокойство.

Кровь.

Ее не было.

— Крови нет, — подтвердил мои опасения Витька, — Мы поэтому вас и вызвали.

Точно. Вот чего не хватало в воздухе: запаха крови. В пустыне я привык, что там, где смерть — там и запах крови, терпкий, соленый.

Полное отсутствие крови возле трупа с перерезанным горлом — след упыря.

Упырями занимается ОБН.

5

Упырь, вампир, ветал, стригой, бхут, ламия, равк…

Ночной кровососущий хищник в облике человека имеет много имен, все народы мира боятся их. Упырь — хищный дух, вселившийся в тело человека, надевший его как одежду и живущий так десятки и сотни лет… Ну, пока не убьют.

Несмотря на то, что упыри сильнее обычного человека, ловчее, умнее и хитрее (правда, это сильно зависит от возраста упыря, как и с любым невидимым существом эфира), убить их можно. Бывали люди, которые проделывали это в одиночку, хотя лично я не стал бы рисковать и взял с собой взвод красноармейцев. Выследить упыря чрезвычайно сложно — я же говорил, что они умны и хитры — к счастью, они обладают своими слабостями.

Голодный упырь не может думать ни о чем, кроме крови, вся его хитрость и весь ум глушатся этой жаждой. А еще упыри — страшные эгоисты. Ни один из них не потерпит на своей территории, которую он почитает охотничьей, второго упыря, выследит и уничтожит. Упыри, действующие сообща, встречаются только на страницах книг о сыщике ван Тасселе.

Если бы не эти слабости — упыри могли бы уничтожить весь человеческий род. После чего сдохли бы с голоду. Потому что, хотя сами они, по слухам, считают себя вершиной эволюции, на деле упыри — не более чем паразиты. Блохи на теле человечества.

И все равно — упырь в Москве… По спине пробежал холодок. Количество жертв, пока мы его выследим, может перевалить за десяток. Лондонского вампира английская инквизиция так и не смогла найти, а Вадима Кровяника царская инквизиция перед войной поймала только после пятой жертвы… Брр.

Я поднял голову и посмотрел сквозь кусты. На золотистые доски свежевыстроенных павильонов. Мы находились в Нескучном саду, в том самом месте, где через две недели откроется первая всесоюзная выставка. А где-то поблизости бродит упырь…

6

— Это точно упырь? — с надеждой спросил я Виктора, приседая рядом с телом — нога стрельнула острой болью — и рассматривая рану.

— Ты меня спрашиваешь? Кто из нас в ОБН работает?

Да… Это верно… Я осторожно тронул пальцем разрез.

Вообще-то упыри не разрезают горло жертвы. Для высасывания крови у них есть трубчатые клыки, острые как шилья. Ими упыри с легкостью прокалывают кожу и выпивают кровь. Однако твари это хитрые и один из них вполне мог полоснуть ножом по горлу убитого, чтобы скрыть следы клыков.

Упырь в Москве. На выставке. Куда уже приехало множество народу со всех концов страны. Как его искать?

У меня во рту возник противный привкус бессилия. Для меня он ощущался как вкус грязной сыромятной кожи: именно таким ремнем мне завязали рот басмачи, гогоча и весело обсуждая, как они сейчас станут резать на части «уруса». Неприятное ощущение, доложу я вам…

— Так-так-так… — раздался за моей спиной оживленный голос, от которого у меня сразу пропали все неприятные ощущения.

Бесшумно появившийся Чеглок был немного не похож на самого себя: глаза, уткнувшиеся взглядом в мертвое тело, горели яростно-азартным огнем, ноздри раздувались, казалось, мой начальник ожидал встретить здесь своего заклятого врага.

Поодаль стоял спокойный Слава в белой рубахе, с Трефом на руках. Кот приоткрыл левый глаз, зевнул и уснул обратно.

Чеглок уже успел поздороваться и перекинуться парой слов с агентами и склонился над телом. Пальцы осторожно пробежали по краю раны на горле…

Начальник ОБН упруго встал на ноги. Его азартный взгляд потух, мне даже показалось, что Чеглок еле шевеля губами пробормотал «Не он…». Иван Николаевич посмотрел на меня и заявил:

— Это не упырь.

С моей души свалился огромный камень, но вместо него всползло некоторое чувство противоречия. Я осматривал тело полчаса и не увидел признаков того, что это не нечисть убила человека, а Чеглок глянул пару минут и готово: «НЕ упырь».

— Рана нанесена еще живому, в теле осталась кровь, руки упыри не связывают никогда, а крови рядом с телом нет потому, что его убили не здесь, сюда перенесли после смерти, что четко видно по вон тем глубоким следам от сапог, которые находились под телом до того, как его перевернули, по одежде убитого, которая смялась на плечах там, где его держали, а также по каблукам сапог убитого, стертым о землю при перетаскивании, — перечислил Чеглок. Затем глянул на меня и продолжил уже полушепотом, — А тебе, Степан, все-таки лицо контролировать нужно учиться. Твои мысли на нем — как вывеска над «Яром» ночью.

— Значит, не упырь?

— Нет…

Треф мягко спрыгнул в траву с рук Смирнова, подошел к телу и осторожно прикоснулся к нему розовым носом. Сел. Шерсть распушилась, хвост взъерошился бутылочным ершиком, и кот тихо зашипел, глядя на Славу.

— Это не упырь, Степан. Это кое-что похуже…

7

Убитый в парке оказался на самом деле цыганом. Яков Черняков, 1893 года рождения, из крестьян Витебской губернии. Хотя как цыган стал крестьянином — немного непонятно. С другой стороны — чем цыгане хуже других народов? Воровали и колдовали? Так это при царском режиме, тогда многие честные люди преступниками становились. Сейчас им красть больше незачем, перед ними все дороги открыты. Захотят — и в крестьяне пойдут, свои, цыганские колхозы, открывать. Захотят — на заводы к станкам, захотят — в науку двинутся, к звездам полетят. Наше время.

Вот и товарищ Черняков, он ведь не ночами с уздечкой за пазухой промышлял, трудился, как и все честные люди, ветеринаром в Мясотресте.

— Такой хороший был человек, — рассказывала его соседка по коммунальной квартире, сухонькая маленькая старушка, из «бывших», — Тихий, вежливый, даже не скажешь, что из фараонового племени. Никогда пьяным не появлялся, коллеги со службы, когда к нему в гости приходили, все время его хвалили, мол, замечательный человек, к животным с жалостью относился, если кто из них захворает — хоть ночью сорвется.

— Коней пользовал? — уточнил я, вежливо отпивая бледный чаек из фарфоровой кружки со сложным завитком букв.

— Не только, не только. Как говорили коллеги — на все руки мастер. Всех лечил, от коней до кур… Вы знаете… — старушка наклонилась ко мне и понизила голос до еле слышного шепота, — так как господин Черняков уже мертв, то мои соображения ему уже не повредят. Мне иногда казалось, что он — не цыган. И Черняков — его ненастоящая фамилия. Как мне думается, он против ваших… против Советской власти… воевал, а потом скрывался…

Я кивал, думая про себя, что старушка своего соседа по квартире совсем не знала. В его маленькой комнатке, в дальнем углу пахнущего капустой, стиркой и табаком коридора, на стене висела тусклая фотография, на которой бодро и лихо смотрели в глазок фотоаппарата два красноармейца в буденовках, с шашками на боку. В том, что справа, без труда можно было узнать ныне покойного товарища Чернякова, а розетка ордена Красного Знамени на груди говорила о том, что в своих выводах старушка сильно погорячилась.

Тишина и вежливость ветеринара объяснялась несколько иными причинами. В кармане рубашки покойного лежали круглые очки с окулярами из толстого темно-синего стекла. Такие очки носили люди, страдающие болезнью, научное название которой я не помню, а в народе ее называли «кошкин глаз». Страдающие этой болезнью могли невооруженным глазом видеть колебания эфира, а также рассмотреть следы колдовства и даже видеть эфирных тварей. С одной стороны — из них получались хорошие врачи (и ветеринары), потому что они могли просто увидеть по ауре, в чем состоит болезнь, а с другой стороны — при сильных эмоциях резко меняла цвет и интенсивность свечения аура самого человека, и он просто слеп. Да и постоянно видеть невидимое — самый быстрый способ сойти с ума. Помогали только синие очки.

Вот и гадай теперь, убили его колдуны потому, что он что-то увидел, или просто потому, что он попался при необходимости срочно получить смертную кровь.

8

Смертная кровь, как рассказал мне Чеглок, используется при самых опасных колдовских ритуалах, чаще всего — при оживлении свежего покойника.

— Есть, — попыхивая папироской рассказывал он мне, пока мы шли по тропинкам парка мимо строящихся павильонов выставки, — живая кровь. Это просто кровь, которую у живого человека взяли. Там дальше от ритуала зависит, от кого ее брать — от мужчины или от женщины или вовсе от девицы, добровольно или по принуждении. Есть мертвая кровь, та, что из мертвого тела выкачали, самая бесполезная, ее почти и не используют. И есть смертная кровь. Самая страшная.

Для получения смертной крови нужен живой человек. Колдун связывает его, вскрывает жилы… И ждет. Ждет, глядя на то, как из человека потихоньку вместе с кровью вытекает жизнь. И вот те капли крови, которые вытекли в тот момент, когда человек умер — это и есть смертная кровь. С ее помощью всякая мерзота творится. Можно в мертвое тело духа вселить и упыря сделать, можно просто мертвеца поднять или вурдалака. Так как уловить момент, когда именно человек умер и какие именно капли крови — смертная кровь, то обычно человека для этого прямо на месте ритуала убивают.

Чеглок бросил папиросный окурок на дорожку и растоптал его так тщательно, как будто он был его личным врагом.

— А самое паскудное, Степан, что ублюдок этот, который кровь из человека выпустил, где-то здесь, рядом с нами.

Я молчал, машинально вороша концом трости песок дорожки. Мой начальник, как всегда, был прав.

Наш сыскной кот прошел по следу остатков колдовского ритуала от мертвого тела до дорожки и даже еще немного по ней. Но потом след потерял: его размыли ауры проходящих людей, затерли освященные кресты и звезды красноармейцев, заглушили амулеты павильонов. След Треф потерял, но Слава клялся, что, судя по поведению кота, от места колдовского ритуала тело ветеринара отнесли не дальше, чем на сто шагов.

Колдовской ритуал — какой, неясно, но хорошего колдовства не бывает — провели прямо на территории выставки. И теперь колдун и убийца ходит среди людей, улыбается, думает, что никто ничего не найдет.

Ничего. МУР и не таких ловил.

9

Чеглок умчался по своим делам — на каждом из отдела, кроме новичка, то есть меня, висело несколько расследований — оставив меня опрашивать свидетелей.

Почесав затылок — как найти свидетелей, если никто ничего не видел? — я рассудил, что, если бы кто-то видел, как тащили покойника, то он, конечно, давно бы уже сообщил в милицию. Но, возможно, кто-то видел что-то, что ему показалось неважным, зато может помочь в расследовании. Вот, в одном из рассказов о ван Тасселе…

— Доброе утро, граждане! — приложив ладонь козырьком к глазам, поздоровался я с плотниками, стучавшими топорами у золотистого сруба, терпко пахнущего смолой. Этот павильон я выбрал по одной простой причине — он был ближе всего.

— И тебе не хворать, добрый человек, — хмыкнул один из них, — Дело пытаешь али от дела лытаешь?

Тоже мне, баба Яга бородатая…

— МУР, — веско заявил я, — На территории выставки совершено преступление. Вы ничего подозрительного не видели?

— Подозрительного? — разговорчивый плотник вытер пот со лба и присел на обрубок бревна. Я подозрительно посмотрел на возможное сиденье, но предпочел постоять — штанов у меня не вагон, в смоле вывозить их совершенно не хочется.

— Ну, или необычного, — мысленно отвесил я сам себе подзатыльник. Спроси человека о подозрительном — он тебе таких сказок порассказывает, куда там бабушке Настасье…

— Или необычного… Подозрительного мы с утра ничего не видали, а вот необычное было, да. Митрич бревно для сруба запорол.

— Это необычно?

— Для Митрича — да. Он топор с малых лет в руках держит, если надо будет, так он этим топором два одинаковых стола вытешет, ни разу оплошки в руках не давал. А сегодня с утра — как черт под руку пихал…

Один из плотников, наверное, тот самый Митрич, в сердцах выругался, помянув и того самого черта и его бабушку и всю его родню до седьмого колена.

Ой, болван… Я почувствовал, что начинаю краснеть, как девица перед сватами. Ой, дурак… Ведь знал же, и Чеглок об этом говорил и Хороненко рассказывал…

Один из признаков того, что где-то поблизости творится колдовство — неприятные происшествия в окрестностях. Киснет молоко, не поднимается тесто, трещит и гаснет огонь, подгорают блины, дохнут куры… Или опытный плотник портит бревно.

10

Через час я сидел на лавочке в тени, пил лимонад, купленный неподалеку в киоске — на чистом сахаре, без металлического привкуса сахарина — и рассматривал свое творчество.

На большом листе бумаги я начертил план выставки вокруг найденного мертвого тела. Все павильоны, киоски, дорожки, навесы…

Мысль у меня была такая. Где-то здесь убили цыгана-ветеринара и совершили колдовской ритуал. От проклятого места как круги по воде побежали волны нарушений обычного течения жизни. Если их на плане отметить, то…

То получится круг неприятностей, в центре которого окажется место, в котором убивали ветеринара.

План есть, задача ясна. За работу!

11

В павильоне свиноводства неприятность была. Заболела их самая лучшая свинья, если верить профессору Низякину — худощавому типу с длинным хрящеватым носом — весом рекордная свинья была в целых сто восемнадцать пудов. В свиней весом в целый грузовик я верил мало, но даже если она была всего в восемнадцать пудов — и на такую было бы интересно взглянуть. Профессор, нервно потирая руки, разрешил мне заглянуть внутрь темного закутка, в котором лежала рекордсменка.

Да-а… Это была Свинья… Если б на павильоне не было написано «Свиноводство», я решил бы, что мне показали бегемота. Огромная, с черной лохматой шкурой, такая толстая, что казалась почти кубической… Было в ней что-то марсианское…

Свинья приподняла здоровенный пятачок — какой пятачок, там целый рубль! — глянула на меня мутным взглядом и сипло хрюкнула.

— Свиньи, — горячился профессор, провожая меня из свинарника (где, кстати, было чище, чем в некоторых квартирах, где мне приходилось бывать) — поразительно умные существа. Фактически, они как люди… Многие считают свинью грубой, глупой и неопрятной. Это несправедливо, товарищ! Отрицательные свиные стороны следует онести за счет обхождения с этим удивительным зверем. Относитесь к свинье хорошо и вы получите возможность ее дрессировать.

Я кивал, мечтая поскорее избавиться от общества свиновода, а также от запаха свинарника, но профессор не унимался:

— Плодовитостью свинья не уступает кролику, да и то с трудом. На десятом году две свиньи могут дать один миллион свиней…

От тоски я подсчитал, что для такого могучего приплода каждой свинье нужно приносить в год четырех поросят, удивился, потом вспомнил, что одни свиньи приплода все ж таки не приносят, удвоил количество… Все равно удивился, что всего от двух свиней при таком небольшом количестве приплода можно получить целый миллион. Потом вспомнил книгу товарища Перельмана о математических диковинах, понял, что это возможно, но на всякий случай все равно пересчитал… А Низякин не унимался:

— Кстати, товарищ агент, пойдемте, я покажу вам нашего призового хряка…

12

По закону всемирной подлости, стоило мне отойти от павильона на несколько шагов…

— Здравствуйте, Степан Петрович, — раздался за моей спиной такой знакомый голос.

Я замер, застыл, окаменел. Медленно-медленно, осторожно повернулся, остро чувствуя, как от меня разит призовым хряком.

Маруся Красная.

Смущенно улыбающаяся, в белых парусиновых туфлях, и легком ситцевом платьице. На голове — белая панама.

— Вы пришли посмотреть, как выставка строится?

— Да.

«Зачем ты врешь⁈»

— Нет.

«Что значит, „нет“⁈»

— Я на работе.

«Зачем ты сказал про работу⁈ Она подумает, что ты ее гонишь!».

Маруся звонко рассмеялась:

— Простите, я вас, наверное, смутила?

— Нет.

— Просто вы такой красный…

— Здесь жарко.

— Очень жарко. Хотите лимонада? Здесь неподалеку продают.

Я, наконец смог взять себя в руки и улыбнуться:

— Конечно, Маруся, пойдемте.

Ей-богу, мне легче двух басмачей поймать, чем с одной девушкой общаться. Трех басмачей.

13

Маруся оказалась совсем даже не мужененавистницей. Ненавидела она разве что Колыванова, да и того, скорее, просто терпеть не могла. Вообще, девушкой она была доброй, веселой и совсем не нелюдимой.

— С вами, Степан, — отсмеявшись, произнесла она, — очень легко. Как будто я вас всю жизнь знаю.

Мне тоже было с ней удивительно легко. Как будто мы росли вместе.

Ярко светило солнце, но жары особой не чувствовалось и это было хорошо. Мы с Марией, которой я успел рассказать о том, что расследую здесь преступление, пообещав обязательно рассказать о нем, когда расследование закончится.

Наверное, мое хорошее настроение, а может светлый летний день, как-то сказались на окружающих нас людях: они наотрез отказывались признаваться в произошедших с ними неприятностях.

Мы побывали в трехэтажном, уже построенном павильоне Кустсоюза. Золотые деревянные стены, яично-желтый пол, радужно-красочные витрины, стенды, стойки с экспонатами.

Изделия из мамонтовой кости — говорят, поголовье сибирских мамонтов сократилось до такой степени, что охоты на них запретят, и резьба идет по кости, выкопанной из вечной мерзлоты. Статуэтки, фигурки, рукояти ножей, шкатулки, крошечные шахматные фигурки тонкой работы якутских мастеров.

Волны шкур и мехов: огненно-рыжие лисьи, серебристые соболиные, темные куньи, снежно-белые горностаевые… Курчавая овчина, седой песец, легчайшие шкуры лютоволков, из которых шьют куртки для полярников…

Мебель, самая разнообразная из различных пород дерева: от простых табуретов из березы, до огромной кровати темно-вишневого цвета, вычурно вырезанной. Возле кровати стоял бюст товарища Троцкого, из черного дерева (из-за чего товарищ Троцкий смахивал на трубочиста или арапа).

Игрушки, деревянные матрешки, оловянные солдатики, жестяные сабли и тряпочные куклы.

Сверкающая разноцветными искрами витрина самоцветов и не менее сверкающая пирамида легких двадцатиградусных водок: рябиновых, смородиновых, клюквенных, травяных…

В помещении Гострав терпко пахло сушеными травами, отгоняющими болезни, паразитов и эфирников.

В этом месте все были довольны и счастливы, и никто не рассказал мне о том, были ли здесь какие-то происшествия.

Мы с Марусей гуляли по выставке. Мимо пахнущего цветника, посреди которого торчал вертикальный щит. На щите женщины в белых косынках размещали горшки с цветами по сложной схеме. Мимо павильона Нарпита, в который только что привезли оборудование, все бегали и суетились и на мой вопрос о неприятностях злым голосом заявили мне, что единственная их неприятность — назойливые агенты угрозыска.

14

У туркестанского павильона, выделяющегося восточной раскраской, напомнившей мне Бухару и Самарканд, пахло шашлыками. Так сильно, что мой желудок громко взвыл, напоминая хозяину о том, что обед уже давно прошел, а он и завтрака-то не помнит. Рядом тонко взмяукнул живот Маруси.

Мы прошли под низкий навес, с которого открывался вид на Москва-реку. На волнах покачивался серый алюминиевый гидроплан. Я взял Марусе шашлык и зеленый чай, пообещав потом рассказать, что это такое и какая от него польза, а сам подошел к одному из местных «услужающих». По-турменски я говорил неплохо…

Вот только это, похоже, не туркмен. Яркий чапан, ферганская тюбетейка… Узбек.

— Ассалам алейкум, — прижал я ладонь к сердцу.

— Валейкум ассалам.

Я перешел на русский и коротко спросил о возможных происшествиях. Узбек задумался:

— Погодите, я позову дедушку Мансура. Он все замечает.

Дедушка, старый-престарый, с белой седой бородой, походил если не на ходжу Насреддина, то на его ровесника точно.

— Ассалам алейкум.

— Валейкум ассалам, — скрипнул дедушка. За поясом у него торчал узбекский нож-печак.

— Дедушка Мансур не говорит по русски, — ответил молодой узбек, то ли сын, то ли внук и заговорил, что-то объясняя старику. Тот слушал, мерно кивая головой, потом заговорил сам.

— Дедушка Мансур говорит, что было необычное. У него сегодня утром не получился плов. Дедушка Мансур уже пятьдесят лет делает плов и никогда он не выходил таким плохим, как сегодня утром. Дедушка Мансур говорит, что ночью беспокоились кони. Один даже захворал, к нему лекаря звали. Ахал-теке — кони волшебные, они всегда чувствуют плохое. Дедушка Мансур говорит, что это все — верные приметы. Поблизости творилось черное колдовство.

Наверное, мое лицо показалось узбеку недоверчивым, потому что он добавил от себя:

— Дедушка Мансур знает, что говорит. В молодости дедушка Мансур убил змею-аждаху, которая охраняла оазис Ручох, а потом убил черного колдуна Худайдана…

Я с уважением посмотрел на сухонького старичка. Маленький, худой, казалось, сейчас ветром унесет. Кто бы мог подумать…

Мы во время перехода через Каракумы один раз наткнулись на аждаху, огромную многоголовую змею, от которой отскакивали пули. Нас тогда только полковая трехдюймовка и спасла.

— Ката рахмат, Мансур-бобо.

15

Потом мы сидели с Марусей под навесом, ели шашлык, пили зеленый чай и болтали обо всем. Я рассказывал ей, почему чай — зеленый и как он полезен в жару, зачем переливать чай из пиалы обратно в чайник и опять в пиалу и почему нам налили меньше половины чашки. Честно слово, мне уже давно не было так хорошо… А потом Маруся ушла. И я вспомнил о расследовании.

На плане, начертить который еще утром казалось отличной идеей, рассыпалась мешанина значков, которыми я отмечал различные происшествия. Площадь, которую занимали эти значки, нисколько не напоминала круг, а больше походила на рыбу. Даже с хвостом. Три жирные точки, которыми я отметил самые серьезные происшествия, больную свинью профессора Низякина, плов дедушки Мансура и бревно Митрича (только по этим случаям люди отмечали явную неестественность произошедшего), выстроились в ровный ряд, хоть линейку прикладывай.

Кажется, свое первое самостоятельное расследование я запорол…

16

Я сидел в кабинете ОБН, тупо рассматривая свой чертеж. Точки-происшествия уже начинали тихонько вращаться перед моими глазами, но подсказывать, где произошло преступление, отказывались наотрез. Пальцы машинально гуляли по трости, обводя вырезанные на ней узоры: мне так легче думалось. Обычно. Не сейчас.

В кабинет заскочил Балаболкин, хлопнул меня по плечу и ускакал куда-то по своим делам. Приходил Слава, оставивший Трефа. Кот тяжело запрыгнул ко мне на стол, фыркнул «Мря», прошагал по бумагам и устроился на подоконнике, свернувшись клубком. Пришел Хороненко, спросил, чего я такой задумчивый и, не слушая моих слов, углубился в перебирание бумаг из толстой папки.

Я смотрел на чертеж. В глазах рябило.

Хлопнула дверь и в помещение, как жизнерадостный вихрь, ворвался, мой начальник.

Чеглок был доволен жизнью, его лицо светилось, как у обожравшегося сметаной кота. Несмотря на то, что и от пиджака и от галифе и от кепки начальника ОБН отчаянно несло керосином.

— Ну что, Степан, как успехи? — Чеглок одним прыжком уселся на мой стол и выхватил прямо у меня из-под пальцев стопку протоколов опросов свидетелей, — Та-ак… ну и почерк у тебя, Кречетов…

Ну что ж, чего тянуть, нужно признаваться сразу.

— Нет у меня успехов, — выдохнул я.

Хороненко выглянул из-за своих бумаг, хмыкнул и спрятался обратно.

— Как нет успехов? — сделал круглые глаза Чеглок, — Совсем? Прошел целый день, а тебя никаких успехов? Ай-я-яй.

Наверное, лицо у меня было очень потерянное, потому что начальник не стал дальше издеваться.

— Степан, — хлопнул он меня по плечу, — Не бери до головы. Чтобы колдуна за день найти — нужно опыта мешок. А опыта у тебя, извини, конечно… Так что, рой, ищи, набирайся опыта…

Говоря это, Чеглок быстро, острым глазом, просматривал мои записи. Все ж таки смертная кровь — это вам не кокаин, с ее помощью можно таких нехороших дел натворить… Вот только почему тогда начальник это дело самому малоопытному отдал?

В глубине души меня терзала червячком мыслишка, что дело это на самом деле очень простое и Чеглок, возможно, уже точно знает, кто убил цыгана. Просто он хочет натаскать меня, как волк волчонка.

— Так, а это что? — он поднес к глазам мой чертеж с пометками, — Это что за минное поле? Та-ак…

Он требовательно посмотрел на меня. Я замялся. Идея уже начала казаться мне предельно глупой и мальчишеской.

— Это… Происшествия на территории выставки… Я думал… Что они вокруг места колдовства будут… Кругом…

Мои оправдания даже мне самому казались овечьи блеянием, но Чеглок смотрел на меня серьезно и внимательно.

— Правильно думал, — неожиданно сказал он, — Так можно вычислить, где колдовали. Правда, — тут же уронил он меня обратно, — уже давным-давно в каждом колдовском ритуале включаются элементы сокрытия последствий. Так что, вычислить так можно разве что совсем неумелого колдуна…

Неожиданно глаза Чеглока сощурились.

— Как сейчас. Смотри.

Он спрыгнул со стола и прихлопнул мой чертеж к столешнице:

— Видишь? — его палец обвел россыпь моих пометок, — Видишь?

— Вижу.

— Что ты видишь?

— Пометки.

— Что они означают?

— Происшествия какие-нибудь.

— А как отличить обычные происшествия от последствий колдовства?

Я задумался.

— Да никак, — отмахнулся Чеглок, — Как ты поймешь, загнал занозу в палец потому, что колдун рядом или потому, что ты разиня?

— По необычности, — сообразил я.

— Необычных у тебя только три случая. А вот по частоте…

Чеглок достал из кармана тоненький карандаш. Острый грифель нарисовал на моей схеме идеально ровный круг.

— Чтоб мне пусто было! — выругался я.

Нет, ну надо же таким слепым быть. Все утро глядеть на свой же собственный рисунок и ничего не видеть, пока тебя носом не ткнут, как слепого кутенка в сиську.

Точки внутри карандашного круга толпились гуще, чем точки снаружи. Нет, не намного гуще, разница была почти незаметна. Но она была.

Я столько времени смотрел на чертеж и не увидел того самого «ведьмина круга», который искал.

Вот болван!

— Молодец, Степан, — Чеглок хлопнул меня по плечу так, как будто хотел выбить из меня пыль, — Такую работу провернул. Теперь остается только пойти и взять колдунишку. Вот сюда.

Карандаш ткнул в центр круга. Прямо в одну из жирных точек.

Не может быть.

— Ну что, часок свободный у меня есть. Пойдем, Степан, посмотрим на эту свинку.

17

Огромная черная свинья все так же вяло хрюкала в своей загородке. Чеглок посматривал на нее с нескрываемым любопытством, я же ощущал в глубине души неприятный липкий, смешанный с омерзением, страх.

Мне еще никогда не приходилось видеть свинью-вурдалака.

Чеглок, все с той же довольной улыбкой, наблюдал, чуть прищурясь, за происходящим в павильоне свиноводства.

А здесь кипела работа.

Хлопала, распространяя белый дым, магниевая вспышка фотоаппарата, фиксируя черный колдовской круг, обнаруженный под слоем соломы в свинарнике. Смертная кровь несчастного ветеринара глубоко въелась в желтые струганные доски пола, сжигая их и обугливая.

Цюрупа бормотал молитвы, разбрызгивая освященную воду особой кисточкой. Хорошо, если этим и обойдется и не придется сносить павильон…

Чеглок развернулся на каблуках сапог: мимо нас двое красноармейцев провели профессора Низякина, со скрученными за спиной руками.

— Что же вы, гражданин Низякин, — в голосе начальника уже не чувствовалось ни улыбки ни веселья, — чтобы свинью оживить — человека убили?

Профессор резко вскинул голову и произнес убежденно:

— Я никакого человека не убивал. Я убил цыгана.

От такой убежденности мороз пробирал по коже.

18

— Товарищ Чеглок, так он что, и вправду Чернякова убил только, чтобы свою свинью оживить?

Начальник поздно вечером вызвал меня к себе в кабинет, чтобы обсудить ход расследования. За кружкой чаю с баранками.

— Да нет, Степан, тут все похуже завязано. Свинья эта — она не из простых свиней. Такую тушу раскормить из обычной свиньи, это, я тебе скажу, проще бегемота завести. Профессор, он давно колдовством баловался, еще с царских времен. Способ гигантских свиней выращивать он тогда же и придумал. Что за способ — он пока не сказал, только чует мое сердце, что без других жертв дело не обошлось. Свинья колдовством прямо пропитана.

— Так что же он, сумасшедший? — я отпил из жестяной кружки и откусил баранку. Вообще-то я любил чай сладкий пить и при этом от кольца колбасы откусывать. Вот только чувствую я, что еще долго мне на колбасу даже смотреть противно будет…

— Сумасшедший. Свихнулся на своих свиньях. Ему даже в голову не приходило, что людей нельзя колдовской свининой кормить. Он вообще, по моему, людей за людей не считал, только о своих свиньях беспокоился. А тут случись оказия…

Чеглок подцепил баранку ногтем большого пальца и щелчком забросил ее в рот.

— Заболела его свинья, — проговорил он, запив баранку чаем, — А все зелья остались под Рязанью. Ну, профессор ничего лучше не придумал, как позвать кого-нибудь из московских ветеринаров, кто жил поблизости от Нескучного. Ему кто-то Якова Чернякова и посоветовал. А цыган наш и вправду животину любил, вот и пошел ночью на больную свинью смотреть. Вот и посмотрел…

Чеглок опять отхлебнул чай. Я покивал головой. Все было понятно.

Обычный человек ничего бы не понял. Вот только цыган обычным не был. Его болезнь — вспомнил я, как она называлась, люцидопия — в конце концов его убила.

Увидев ауру околдованной свиньи — я не знаю, КАК она выглядела и не хочу этого знать, ветеринар как-то отреагировал, может быть, вскрикнул «Боже мой» или просто вздрогнул… Короче говоря, Низякин понял, что его тайна раскрыта. Он скрутил Чернякова — тот ни ростом ни силой не отличался, а все сумасшедшие невероятно сильные — связал и принес его в жертву.

В жертву своей свинье.

По очень простой причине: пока профессор возился с ветеринаром, свинья сдохла. И Низякин не придумал ничего лучшего, как поднять ее труп в виде вурдалака.

— Повезло нам, — побарабанил по столу пальцами Чеглок — очень повезло. Вурдалака, хоть человека, хоть свинью, вареной картошкой и зерном не прокормишь. Не сегодня-завтра она из свинарника бы выбралась и отправилась поискать себе человечинки…

У меня снова поползли по спине мурашки, крупные как моржи и ледяные… как моржи.

— Так что, Кречетов, считай, что если бы не ты — и жертв было бы… Вот капиталисты порадовались бы: в Совдепии хотели похвастаться своими достижениями, да прохлопали вурдалака!

Мурашки на спине начали приплясывать и водить хороводы.

— Да я… — забормотал я. Всегда смущаюсь, когда меня хвалят, краснею, прямо как дурак, — Это вы… И вообще проще можно было…

— Ты на меня свои медали не вешай, — шутливо погрозил пальцем Чеглок, — Проще, сложнее — это ТЫ способ придумал, как место найти, где смертную кровь пролили. Еще бы немного подумал и сам до всего допетрил.

— Да ну. Если бы профессор не забыл следы колдовства замаскировать…

Глаза начальника сощурились в улыбке:

— Так он не забыл. Ритуал проведен четко, как по книге, все маскировочные узлы вычерчены…

Я со стуком захлопнул рот, аж зубы щелкнули.

— Как, не забыл? А как же…

— А просто. Маскировочные узлы работали для ритуала поднятия вурдалака-человека. На вурдалака-свинью они не сработали.

Дело номер 5: Шаболовский упырь

1

От счастья ль незримого таешь,

Мутит ли бессловесная ложь,

Пока не перестрадаешь,

В любви ничего не поймешь.

Сорвешь ее цветик плакучий…

Бррр. Ну что это за стихи, а⁈ «Цветики-конфетики, любовь-морковь». Тьфу. Аж во рту приторно. Декаденты дореволюционные, засели в редакциях и размазывают свои стишки, как повидло по тарелке. В наше время стих должен не сюсюкать, а греметь! Звать вперед, на строительство нового мира, а не под сень тенистых струй, лежать пузом кверху и ждать, пока для тебя построят пряничный домик.

Не люблю такую поэзию.

То ли дело — Маяковский! Вот уж тот загремит, как загремит! Был я у него на выступлениях — наш человек, огромный, голова бритая, чисто хулиган. Тоже до революции всякими футуризмами баловался, но сейчас — ша! Как там у него, например…

Комсомолец —

К ноге нога!

Плечо к плечу!

Марш!

Товарищ,

Тверже шагай!

Марш греми наш!

Это вам не «люли-люли, все уснули». И хотя и поэт, а рекламой не гнушается, не цедит через губу «Высокое искусство не для низменных вещей». Сам видел плакаты «Нам оставляются от старого мира только — папиросы "Ира». Или «Сказками не расскажешь, не опишешь пером травы от эфирников "Моссельпром».

На завтрашнее утро я договорился встретиться и погулять по городу с Марусей. Кажется, я ей понравился… Хотя что хорошего можно найти в хромом солдате, а нынче — агенте угрозыска, ловящем домовых и выслеживающем свиней-вурдалаков? Я втайне надеялся найти и прочитать ей какой-нибудь стих, но Маяковский для свидания — это явно не то, а эти слащавые стишки мне самому читать противно. Что же делать?…

Я опять поднял брошенный в раздражении номер «Красной нивы». Утащил его, чтобы не так скучно было на ночном дежурстве по отделу, а там, вместо ожидаемых новостей — дурацкие рассказы, вроде истории про трактирщика и яйцо, и стишки. Хотя на первой странице — про освобожденных из тюрьмы французских товарищей. Я полистал немного. Ну, фотографии есть. Товарищ Калинин на Кавказе, неделя воздушного флота в Петрограде, открытие трамвайной линии в Москве… Вроде и можно почитать…

От последней страницы кто-то оторвал кусок на самокрутку. Вот же дьяволы. И кто бы это мог быть? Тэ-эк, Чеглок всегда говорит: «Развивай наблюдательность, Степан!».

Итак, это не я. Не сам Чеглок, потому что он предпочитает отрезать бумагу ножницами, а если и оторвет — то так аккуратно, как будто теми же ножницами пользовался. Хозяйственный Хороненко унес бы страницу целиком, пресвитер Цюрупа после перенесенной чахотки не курит. Кто остается? Балаболкин. Вот я завтра этой балаболке руки и пообрываю. Чтобы не портил новые журналы!

Дверь в мой кабинет открылась. И закрылась. К моему столу подошли шаги. И никого не видно.

В невидимок я не верю. Товарищ Перельман в своей «Занимательной физике» убедительно доказал, что их не бывает. А призраки в ОБН не сунутся.

— Отдел по борьбе с нечистью? — произнес голосок.

Я опустил «Ниву» и наконец увидел ночного посетителя.

Маленький толстенький человечек, ростом мне по пояс, не выше. Круглое лицо, светлые волосы, светлые глаза, маленький аккуратный носик. Подпоясанная рубашка, расшитая бисером и желто-зелено-красно-синими треугольничками. Мягкие короткие сапожки.

Чакли.

Маленький народец, живущий под землей на севере Мурманской губернии. Маленький в обеих смыслах — и по росту и по численности. Под землей они жили не потому, что это им как-то нравилось — просто людьми они, как и прочие представители Дивного народа не являлись, отчего в Темные века были признаны слугами Дьявола и жестоко преследовались. Удивительно еще, что они не озлобились, как дивы или альвы. Где-то веке в восемнадцатом — или девятнадцатом, не помню — все-таки пришли к выводу, что нечеловеческие народы к Дьяволу имеют отношения не больше, чем черные коты и рыжие девушки, и записали их в инородцы, однако они уже привыкли не ждать от людей ничего хорошего и особо не показывались на глаза.

Впрочем, чакли народом были веселым, жизнерадостным, хотя и, на мой вкус, чересчур шкодным. Недавно мы искали их нору в парке — кому-то показалось, что там видели маленьких человечков и поднял панику, пророча глад, мор и падеж скота. Глад и мор — навряд ли, но что-нибудь вроде мелких краж они могли устроить.

Кстати, кто пустил его в МУР без присмотра?

— Отдел по борьбе с нечистью? — терпеливо повторил чакли.

— Да. ОБН, агент угрозыска Кречетов. Что случилось?

— Случилось что? Равк у вас в городе.

Исчерпывающее объяснение. Кто такой равк? Хотя… Что-то знакомое…

Тут прибежал дежурный, мимо которого просочился чакли — я ж говорю, шпана — и минут десять мы шумно выясняли, кто виноват и что делать. В конце концов выяснилось, что человечек пришел не просто так, а для подачи заявления о совершении преступления по направлению ОБН, а охранник на входе его упустил, потому что чакли неправильно принял широко раскрытые глаза и ошарашенное молчание за разрешение пройти.

Ну, в конце концов все успокоилось и мы с чакли вернулись к тому, с чего начали.

— Что, вы говорите, произошло?

— Произошло? Равк в городе.

— Равк?

— Равк? Да. Кровь сосет.

От неожиданности я выразился обозными словами. Упырь в городе — это серьезно. Очень, мать его, серьезно! В особенности, когда в Москве открывается сельскохозяйственная выставка. Только недавно мы приняли за след упыря убитого цыгана, но потом выяснилось, что виной всему сумасшедший профессор и его свинья-вурдалак и все успокоились. И вот в МУР приходит чакли и уверяет, что в Москве появился упырь!

Может, он так шутит?

Я посмотрел на лицо человечка, непривычно — для их народца — серьезное. Непохоже…

Пропало свидание.

— Почему вы так решили? На кого-то из ваших сородичей совершено нападение?

Чакли покачал головой:

— Нападение совершено? Нет. Мы нору делали. Нам разрешили, есть бумаги от Моссовета, что нам можно сделать себе нору в Замоскворечье. Чтобы в выставке участвовать. Когда копали — колодец нашли заброшенный. В нем — человек. Мертвый. Голый. На шее дырки. Крови нет. Равк, товарищ агент, точно равк. Сытый.

Упыри, когда голодные, одной кровью не ограничиваются, жрут и мясо. А если только кровь выпил — значит, действительно, сытый, отожравшийся. И тело догадался спрятать, значит, старый, умный кровосос.

Молодые, только что поднявшиеся упыри — они глупые, бестолковые. Ведут себя как пьяный человек, причем крепко так пьяный, когда ноги заплетаются, язык не ворочается, и не соображаешь ничего. Такой упырь тело прятать не станет, просто не догадается, хорошо, если кровь с морды вытрет. Потом, если сразу не поймают, где-то литров после трехсот выпитой кровушки, упырь умнеет до более-менее нормального человеческого соображения. Ну а дальше — больше.

Паршивые дела.

— Сейчас бумаги заполним и покажете тело.

Я достал бланк. Честно говоря, первый раз в жизни нечеловека вижу, не говоря уж о том, чтобы беседы с ним вести… А с другой стороны — такой же гражданин РСФСР, как и любой другой. Только маленький и под землей живет.

— Фамилия, имя?

— Имя, фамилия? Сиркэ Зайков.

— Год рождения?

— Рождения год? 1885.

— Происхождение?

— Происхождение? Из крестьян.

— Род занятий?

— Занятий род? В колхозе работаю. Зайцеводческий колхоз «Новая жизнь».

Тут я карандаш все-таки уронил.

Чакли открыли колхоз, ну надо же!

2

Тело на самом деле было голым. Мужчина, лет сорока-пятидесяти, руки и ноги связаны и притянуты к животу, голова замотана тряпкой, покрытой бурыми пятнами. На шее — две дырки от клыков упыря.

Как на картинке из учебника «Основные виды нечисти», издателя Сытина. Только там крови вокруг побольше и тело в одежде.

— Зачем он его раздел?

— Чтоб опознать не смогли, — качнулся с пятки на носок Чеглок, — Сколько покойнику на вид?

— Недели две лежал, — прикинул я.

— Ну, самое большее — неделю. Все-таки в земле лежал, вот и попахивает. Да даже если и две — не было у нас за последний месяц среди пропавших без вести такого гражданина. Такого возраста всего-то пятеро было, остальные много моложе или старше. Из тех пяти — две женщины, кассир Залогуев, который пропал без вести вместе с деньгами из сейфа, бывший поп Селиверстов, но тот ростом куда как больше, и услужающий из трактира Нечипорук, который по возрасту, росту и бороде как раз подходит, вот только ручки покойного говорят о том, что в трактире он не работал. Мозолистые руки. Крестьянин, судя по всему. Значит, в городе приезжий. Значит, или так уж сильно ему не повезло, что он сразу на упыря наткнулся, или же зверюга нам досталась старая, умная и специально приезжих выслеживавшая. Плюс — тело спрятано. Точно — старый упырюга. Который или в городе недавно, или же тела прячет ловко. Вроде бы… — Чеглок потер пальцем переносицу, — что-то было насчет пропавших крестьян… Гражданин!

Чакли Зайков повернулся к моему начальнику:

— Гражданин? Да, слушаю.

— Почему тело достали?

Труп лежал на небольшой вытоптанной площадке в углу сквера. Неподалеку лежали похожие на здоровенные кротовины кучки земли — следы чаклиных нор.

— Достали тело почему? Так чтобы показать. Колодец глубоко закопан, а нашими ходами вам не пройти.

— Зря. Мы бы уж расстарались, да сверху раскопали. По тому, как тело лежит, да что вместе с ним было сброшено, можно было бы многое узнать…

— Копайте, товарищ агент, — вздохнул чакли, — Там не одно тело лежало.

3

Из колодца достали четырнадцать мертвых тел. Доктор сказал: самый свежий труп — тот, что чакли достали, самый старый, поднятый уже со дна пересохшего колодца — почти полугодовой давности. То есть, убивали их где-то раз в неделю. Все мертвецы — как из-под штампа. Голые, связаны в кули, голова разбита, на шее — упыриный укус.

Чеглок загнал весь отдел в кабинет и, заложив руки за спину, принялся вышагивать туда-сюда. Мы следили за ним глазами.

— Так, — остановился он, — А чего это вы на меня глазеете⁈ Я один должен голову ломать⁇ Балаболкин!

— Я! — подпрыгнул Коля.

— Соображения!

— Ну… упырь, факт.

— Упырь, упырь… Понятно, что не девочка-курсистка. Какой у нас сейчас самый главный вопрос?

— Кто он? — поднял я руку.

— Хороший вопрос. Но не главный. Главное для нас сейчас — понять, по какому принципу он жертв подбирает…

Мне показалось, что Чеглок не столько советуется с нами, сколько рассуждает вслух.

— Жертвы — приезжие. Даже по виду — крестьяне, да и по другим приметам — тоже. Как он их выбирает? По улицам ходит?

— Может, на вокзале встречает? — предположил Хороненко.

— А потом что? Сразу в горло?

— Нет…

— В укромное место заманивает. Как?

— Женщина, — неожиданно сказал Коля. Посмотрел на нас и, оживленно размахивая руками, продолжил развивать тему, — Женщина-упырь. Сил у нее поболе, чем у нормального мужика, подходит к мужичку, подмигивает, мол, пойдем, развлечемся. Уходят куда-нибудь в уголок, а там она его — рраз!

— Что «раз», Коля? — вздохнул Чеглок, — Их всех сначала ударом по затылку глушили. Ты попробуй человека обнять, да по затылку врезать, так чтобы оглоушить. И не кулаком, а чем-то вроде доски. Удар шел плоским предметом, судя по следам.

— Может, это… — потер ладони Хороненко, — Людей поспрошать?

— Поспрошать… Своей головы на плечах уже нет? Думайте, думайте! Кто еще имеет что сказать?

Все задумались, только сам Чеглок мерно ходил из угла в угол. У меня была одна мысль, но, так как пришла она в голову после того, как я вспомнил повесть про Шерлока Холмса «Этюд в багровых тонах», то мысль начала казаться слишком уж книжной и не имеющей отношения к жизни.

— Ну, — остановился возле меня начальник, — Чего молчишь, Степан? По лицу вижу, что-то сказать хочешь?

Эх, была не была…

— Может, упырь — извозчик?

Против моего ожидания, никто не засмеялся. Напротив.

— Точно! — хлопнул себя по коленке Хороненко, — Голова, Степка! Ведь верно — как он мертвых к колодцу тому таскал? Не по улице же. И чужого извозчика нанимать, мол, помоги труп отвезти, тоже не станешь…

Чеглок остановился, призадумавшись:

— Мысль хорошая… Еще какие-нибудь признаки того, что наш упырюга — извозчик, есть?

Я пожал плечами. Тот признак, что был у меня, озвучил Хороненко.

— Есть, — подскочил Коля, — Есть! Увязка тел. Так извозчики багаж пакуют. Грузчики, правда, тоже так делают…

— Грузчики… грузчик по городу куль с телом не понесет, верно… — продолжал размышлять начальник отдела, — А извозчику проще — подъехал, подтащил, скинул, прикопал. Похоже — извозчик… Еще? — требовательно прищелкнул он пальцами.

Глухо кашлянул Цюрупа:

— Овес. Когда мешки с голов снимали, в одном несколько зерен овса лежало.

— Значит, извозчик, — взмахнул руками Хороненко, — Точно, извозчик! На вокзале подъехал, в коляску посадил…

— Крестьянина? — поморщился Чеглок.

— Кре… А, ну да. Крестьянину на извозчике дороговато кататься. Не сядет.

— Сядет-сядет, — Чеглок заухмылялся, судя по всему, у него в голове уже сложилась полная картина, — Зачем крестьянин в Москву приезжает? Ну?

— На работу…

— Еще?

— Купить что-нибудь.

— Например?

— Ну…

— Например, коня! — Чеглок хлопнул в ладоши, — Не на вокзале он жертв подбирает. На конной площади! Трется среди людей, выбирает приезжего, который коня купить хочет, договаривается. Если вдруг окажется, что тот не один приехал — упырь ломит цену, чтоб от продажи отказаться. Если же приезжий — один, едут на квартиру, деньги передать, да покупку обмыть. Пока жертва за столом сидит — упырь сзади подходит, по затылку глушит, связывает и кровь выпивает. Потом тело связывает, рогожей какой накрывает — и к колодцу. Скорее всего, уже ночью. Ночью у упырей и сил побольше и случайных глаз вокруг поменьше. Итак, рабочая версия у нас есть. Проверяем извозчиков.

— Всех⁇ — охнул Хороненко, — Это сколько ж их в Москве?

— 5798, — тут же ответил Чеглок, — Но всех мы шерстить не будем. Не с Марьиной же рощи он покойников таскает через полгорода. Где-то в Замоскворечье этот гад окопался. А тут извозчиков с полсотни самое большее наберется. А, — перебил он уже раскрывшего рот Хороненко, — чтобы некоторым лентяям проще жилось, я, так и быть, поспрошаю людей. Кречетов, со мной, остальным — собираться. Кресты, кастеты, все как полагается.

4

Людей, которых предлагал «поспрошать» Тарас, называли «капорниками». Мелкие преступники, чья деятельность не представляет собой особой общественной опасности, но, в силу своего вхождения в преступный мир, знающих о том, что происходит в этой среде. Воришки, хулиганы, скупщики краденого, гадалки, бабки-зельеварки… Кто-то из них «шепнул» Чеглоку, что на Шаболовке живет один странный извозчик: на конных площадях постоянно трется, но с клиентами почти не рядится. С чего-то же он живет? Уж не с тех ли денег, которые снимает с обескровленных тел? Ведь, если человек приехал купить лошадь — значит, деньги у него есть.

С утра пораньше — на рассвете силы упыря поменьше — наш отдел начал обход шаболовских извозчиков. В кепках, пиджаках, на лацканах которых сияет знак Красного креста, прикрывающий привинченный с обратной стороны оперативный значок угрозыска — синий треугольник, с красной каемкой и надписью «Московский уголовный розыск», в центре сияет «всевидящее око». Под рубашками — табельные кресты, освященные в соборе НКВД, в карманах — «наганы» и серебряные кастеты, из того же собора. Пусть сил у упыря и меньше, но все равно, какой-нибудь щуплый мужичонка может с легкостью скрутить здорового амбала и высосать из него кровь, если не сумеешь отбиться. Но это — на крайний случай, если упырь раскроет. Если же нет и ты сумеешь его узнать — прощаешься, выходишь и сообщаешь остальным. Грузовик с красноармейцами стоит неподалеку и подлетит моментом. По какой-то странной и непонятной мне причине Чеглок просил — не приказывал, а именно просил — взять упыря живым. По возможности.

Вот так мы второй день опрашивали извозчиков.

Шаболовка. Дом номер 26. Второй этаж.

Перехватив трость — нога все еще беспокоила — я постучал в дверь. Послышались шаги, из узкой щели пахнуло ядреным запахом перегара:

— Чего надо?

Я показал значок:

— МУР.

— Ну проходи… раз приперси…

Елки зеленые, это как же надо собственное жилище запустить⁈ Пол аж черный, по углам прячутся тараканы, подоконники желтые от дыма, стекла грязные, аж мутные. Наверняка эфирников вокруг толпиться — не продохнуть. Кто бы тут пресвитеров звал для очищения?

Мы с хозяином свинарника прошли на кухню, где у закопченной плиты мышкой шуршала жена, толстая бабища, замотанная даже не в платок — в какие-то тряпки. В углу блестела батарея пустых водочных бутылок.

Я сел за стол, застеленный газетами, желтыми и засаленными, местами порезанными ножом. Алюминиевая миска, погнутая ложка, залапанный стакан, кусок балыка, покромсанный, как будто его рубили топором.

— Ну, чего надо? — плюхнулся напротив меня хозяин.

— Комаров Василий Иванович?

— Ну?

— Извозчик номер 307?

— Ну? А чо?

— Во время работы не замечали ли вы…

Продолжая озвучивать версию, с которой мы ходили по адресам — якобы в Москве действует банда конокрадов — я присматривался к Комарову, пытаясь высмотреть в нем признаки упыря.

Лицо упыря… Бледное у голодного и красное, одутловатое — у отожравшегося. Хм. Ну да, красное, одутловатое. Или просто опухшее от пьянки. И красное по той же причине. Нет, конечно, вампирская и алкоголическая краснота отличаются друг от друга и, возможно, если я опишу этого типа, Чеглок сумеет понять, что к чему. Но я пока не могу — опыта не хватает.

Губы… Красные, толстые, как будто налитые кровью. Нет. Вполне себе средней толщины, бледные, синеватые.

Зубы упыря… Крупные, белые, просто ослепительно-белые. Вот уж точно нет. Кривые, желтые, пара гнилых.

Рана на шее — след от инициирующего укуса, который вампир не может заживить… Нет. По крайней мере — не видно.

Похоже, промах. Опять.

— Когда вы последнего клиента возили? — задал я один из последних вопросов, уже решив уходить.

— Када, када… На прошлой недели, — Комаров захихикал, как будто вспомнил смешную шутку.

Тоненький звоночек тинькнул у меня в голове. Последняя жертва из колодца была как раз недельной давности.

— Нечасто, я смотрю, — спокойно заметил я, внутренне подбираясь, хотя еще и сам не понимал, что вызвало тревогу, — Как же вы живете-то?

— Как-как… Раз — и квас.

За моей спиной лязгнула сковородка и я, уже понимая, куда попал, и что вообще произошло, упал на бок, выхватывая «наган».

Сковорода, которая должна была разбить мне затылок, грохнула по столу, полетели осколки бутылки, я, в падении, выстрелил два раза, не целясь.

Первая пуля оставила желтую дырку на грязной дверце кухонного шкафа, зато вторая пробила колено упыря.

Упырицы.

5

— Ну а теперь, — снова собрал нас в кабинете Чеглок, — хвастай, Степан Петрович, как ты сообразил, что упырь — не сам извозчик, а его жена?

Я скромно потупился, ибо хвастать было особо нечем:

— Да никак. Поначалу-то вообще ничего не сообразил, потом как-то сразу все в голове сложилось: жена у плиты возится, посудой лязгает, а ничем вареным-жареным-пареным и не пахнет, водки в доме море, закуска дорогая, а последний клиент — аж неделю назад, а потом, когда она сковороду подняла, тут и осенило — ЧЕМ убитых приголубливали. Успел увернуться… Ну, вот и все.

Вообще-то, на этом «все» не закончилось. Упырица, не обращая особого внимания на дымящуюся рану в колене, упорно лезла ко мне, клацая зубами, я держал ее за горло и бил кастетом по морде. Благо еще сам Комаров не стал вступаться за «супружницу» — выпрыгнул в окно и дал деру. Сейчас его ищут уже за соучастие в убийствах. Как удалось ее скрутить — просто чудо. Скорее всего, если бы не крест — заломала бы. Священные предметы нечисть сильно ослабляют.

— Только вот одно непонятно, Иван Николаевич, — вспомнилась мне одна неясность — В то, что Комаров в подручных упырицы ходил — это и неудивительно, я на войне на какую только мерзость людскую не насмотрелся. А вот сама упырица… Как же она-то могла в одной квартире с человеком жить и не загрызть? Разве бывает такое?

— Это я тебе, Степан, потом объясню…

6

И вот потом, когда мы остались в кабинете вдвоем, Чеглок мне рассказал одну вещь:

— Правильно ты тогда заметил, Степан. Умный упырь, когда он уже не один десяток сожрал, тот может с человеком сговориться и не трогать его. Да вот настолько умной наша упырица стала совсем недавно, где-то после тридцатой жертвы…

Да, тот колодец оказался не первым местом захоронения жертв проклятой парочки. Почти год они резвились — упырица кровь выпивала, извозчик себе деньги, которые несчастные крестьяне на покупку лошади припасли, забирал.

— Погоди-ка. А как же она раньше с ним жила?

— Воот. Не бывает такого, чтобы молодой упырь человека не трогал, который рядом с ним. Это нескладушка номер раз. А вот тебе и номер два — зачем она так часто жрала?

— От голода?

— Голод у нее через месяц, а то и полтора должен был начинаться. А тут — раз в неделю, как на конвейере. Зачем?

— Ну, чтобы ума быстрее набраться?

— Чтобы сообразить, что тебе нужно побольше ума — уже нужно какой-то ум иметь. Как будто кто-то заставлял ее быстрее до старой умной упырицы дорасти…

— Так может Комаров и заставлял?

— Нет, Степан. Не может простой человек упырями управлять…

— Простой? А непростой?

— А непростой — может. Давненько у меня подозрение, что завелся у нас в Москве такой непростой…

О чем говорил Чеглок, я узнал еще очень нескоро…

Дело номер 7: Финский нож

1

Сцепились мы как-то с моим соседом по комнаты в общежитии рабмила, Витькой Крамским, из отдела убийств…

Нет, не в смысле — задрались, мы с ним жили душа в душу. Не смотри, что Витка аркантропией страдает. Проще говоря — оборотень. А я, после того случая с петлюровцем, оборотней долго на дух не переносил. Знал бы заранее — может, и отказался бы от такого соседа, да только быть оборотнем в Советской России не запрещено, вот никто и не предупредил. А, может, все уже просто привыкли, вот и не подумали, что надо предупредить. В общем, знай я заранее — отказался бы. А так, когда узнал, мы вроде как и сдружились уже… Помню, перед полнолунием ему еще в аптеку за противоядием бегал как-то.

Так вот — сцепились мы с ним по поводу, не поверите, литературы. Казалось бы — где я, бывший рабочий, и где литература? Ан нет — литература, она ж не только из замудреных романов состоит, в которых одно дерево будут три страницы описывать, а от начала до конца предложения можно на буденовском коне скакать, не доскачешь. Рассказы про Ван Тассела, знаменитого сыщика — тоже ведь литература, пусть высоколобые умники и кривятся, мол, дешевое чтиво.

А поспорили мы вот о чем. В книгах Ван Тассел, как известно, до того, кто здесь скрытый упырь или там колдун, кто порчу наводит да кто тетушку в могилу заклятьем загнал — своим методом доходит. Дедуктивным. Посмотрит в свою лупу на пятна на полу, подумает немного, да и скажет, что, мол, убил графиню сын, натравил на нее, скажем, оборотня, что несомненно следует из… И все по полочкам разложит. Мне, помню, в детстве нравилось рассказы про него читать, все хотелось еще до конца самому допетрить, кто ж это графиню-то ухайдокал. Это потом мне больше рассказы про Пита Даггера нравится стали, который не столько умом действовал, сколько револьвером и кулаками. Зато приключений в его рассказах куда как побольше было.

Заявил мне, значит, Витька, что Ван Тассел — буржуйский прислужник, который только и делал, что всяких аристократов да аристократочек из беды выручал, да еще и за немалую денежку. А его метод хваленый, детективный, в жизни не работает. Если б, говорит, эту самую графиню не оборотнем травили, да так, что весь особняк в отпечатках лап, а, скажем, в подворотне приголубил бы здоровый мужик, нанятый на Хитровке за три копейки — черта б лысого этот Ван Тассел кого нашел. А вот он, Витька, нашел бы, потому как ему в отпечатках оборотневых лап возиться ни к чему, он по своим осведомителям пройдется и те ему вмиг намекнут, кто за это дело взялся, да где сейчас те самые три копейки пропивает.

Видимо, Витька рассказы о Ван Тасселе не все читал, а, может, и вовсе не читал, а так, по рассказам других читак пересказывает. Потому как Ван Тассел, конечно, бывало и на аристократов работал, да и деньги с них брал, жить-то ему на что-то надо, но очень часто и небогатых людей выручал, особенно тех, кого ложно колдуном либо ведьмой назвали. И денег с них не брал. Да, честно говоря, Ван Тассел и не только за убийства брался, за все, что угодно, лишь бы ему интересно было. В одном рассказе и вовсе учителю помогал понять, как же ученики списывать-то ухитряются. А что до осведомителей — так у него они тоже были, частенько в рассказах упоминались. Так что того самого убийцу за три копейки он нашел бы точно также, как и Витька — пройдясь по осведомителям. Просто в рассказах этого не упоминали, потому как — неинтересно. А что до витькиного пренебрежения дедуктивным методом — так наши ж агенты им постоянно пользуются, только умными словами его не называют. Вон, далеко ходить не надо — товарищ Чеглок. Тот только взглядом по человеку скользнет — и уже скажет, кто тот, да откуда, да его ли сапоги отпечатались там, где склады потребкооперации подломили. И это при том, что человек перед ним и вовсе босой мог быть.

В общем, сошлись мы на двух вещах: на том, что жизнь все же бывает похожа на рассказы о Ван Тасселе, и на том, что розыск стоит на двух ногах — ум и осведомители. И без любой из этих ног агент — не агент, а так, хромой инвалид.

Огорчало меня только то, что этот хромой инвалид — это я. Нет, умишком вроде как не обделен, по крайней мере, дураком никто, особенно мой начальник не называл. Отчим покойный, бывало, называл, но у него все дураки, кто на выпивку не дает. Ум, вроде, есть, а осведомителей — нема. Оно ведь как — чтобы хорошего осведомителя завербовать, который не туфту[1] тебе всовывать будет, вместо хорошего — дрянь, а ценные сведения рассказывать — тебя преступники уважать должны. А какое ко мне уважение, когда в МУРе меньше года, меня и не знает еще никто? Так, на подхвате у остальных, своих дел раскрыл раз-два и обчелся.

Нет, есть у меня один осведомитель… В смысле, осведомителей у меня — один. Старик-шаман, что на Маросейке живет. И тот, по-моему, чисто из жалости согласился помогать, подкидывать сведения.

То ли дело — товарищ Чеглок. У того, не удивлюсь, если весь преступный мир Москвы в осведомителях ходит. А уж те, что под «трехсотыми»[2] ходят — так и вовсе все, как один. Вот и в этот раз…

2

— Кречетов? Где остальные?

— На выезде, товарищ Чеглок, — вскочил я из-за стола. Не из дореволюционного чинопочитания, а потому как понятно, что нужно спешить куда-то, Чеглок в наш кабинет не вошел, а буквально влетел.

— Ах ты ж, ёлки зеленые! Бери оружие — и по коням.

— Куда скакать-то, товарищ Чеглок?

— Несгораемый шкаф у Штипельмана на лапу взяли[3]. Золота и украшений на сорок миллиардов совзнаками.

Я присвистнул. Потом спохватился:

— Так, а ОБН тут при чем? Это же отдел…

— Во-первых, — деловито произнес мой начальник, проносясь по коридору бодрым шагом, — не надо участки делить, мол, это мое, таки быть вспашу, а это не мое, хай бурьяном зарастает. Все мы — МУР и у всех у нас одна задача — с преступностью бороться. А во-вторых — так уже получилось, что дело это по самому, что ни на есть нашему профилю. Шкаф у Штипельмана не кто-нибудь, а див вскрывал.

Я присвистнул еще раз. А дело-то все интереснее и интереснее…

Дивы, они, как известно, из Дивного народа — собственно, в честь самих дивов и названного — людьми не являются, хоть и похожи, конечно, и людей ненавидят лютой ненавистью. До такой степени, что в городе ты ни одного из них и не увидишь никогда. Чакли тех же самых, или, скажем, троллей, редко, но увидишь. Див же к человеческому поселению не подойдет и на выстрел из лука. А уж чтобы див ювелиров грабил…

— Вот и Штипельман думал, что его шкаф, на три оборота заговоренный, ни один человек взломать не сможет. Человек и не смог. А див — запросто.

Чеглок на секунду задумался:

— Может, конечно, и не запросто, может, он с этим шкафом долго возился. Но это уже и неважно, золото уже исчезло почти в неизвестном направлении.

— Почему «почти»?

— Потому что мне сказали, где сейчас этот самый див будет золото передавать?

— Сразу и медвежатника и заказчика возьмем… погодите, товарищ Чеглок, не успеваю.

Честно говоря, на хромой ноге успевать за молниеносным начальником ОБН было непросто. Даже с тростью.

— Заказчика мы не возьмем, — «успокоил» меня Чеглок, — уверен, что тварь это хитрая и золото див отдаст не ему в руки, а курьеру-передатчику. Ну, нам сейчас главное — золото не упустить.

— А где передача-то будет?

— В Марьиной Роще.

Кто бы сомневался. После того, как пару лет назад выжгли Хитровку, вся нечисть, как в прямом так и в переносном смысле, туда перебралась. В том лабиринте бараков, складов, полуразвалившихся домов можно не только диву — велету скрыться.

3

— Опоздали, — констатировал Чеглок, оглядев предполагаемое место встречи вора и курьера, — Див уже ушел.

Я оглядел заулок, в котором мы находились. Узкая щель между кирпичными стенами то ли складов, то ли лавок, даже декабрьский снег сюда почти не задувал. В стенах извивающегося прохода виднелись там и сям разнокалиберные двери, обитые железом, перекрещенные массивными полосами и увесистыми замками, суда по виду, навешанными еще при царе, а то и при его дедушке.

Никаких признаков того, что передача уже состоялась, не было.

— Может, мы просто раньше их пришли?

— Нет, — покачал головой Чеглок, сдвигая на лоб шапку-пирожок из потертого каракуля, — див уже побывал здесь. Запах чувствуешь? Как будто дубовый лист с дерева сорвали и в пальцах размяли.

Я послушно принюхался. Нет, никакого дубового листа среди здешних ароматов не чувствовалось. Подгнившей капустой — пахло, вездесущими котами — несомненно, но ничего иного не ощущалось.

— Ничего не чую.

— Ничего, — Чеглок хлопнул меня по плечу, — опыта наберешься, еще и по следу тебя пускать будем! А пока самому придется.

С этими словами он, чуть пригнувшись, целеустремленно двинулся по заулку, как будто и впрямь принюхиваясь к следу.

— А почему туда? — захромал я за ним, на ходу успевая оббегать взглядом все темные углы и сжимая в кармане шинели рукоять нагана. Марьина Роща же, див с сообщником сильно рискнули, назначив здесь встречу. Тут могли проломить голову за меховую шапку, не то, что за увесистый мешок… или в чем там див золото принес?

— Потому что от того места только два пути. По одному пришли мы, но никто нам навстречу не попался. Значит, курьер ушел сюда.

Я хотел было спросить, куда ж тогда див делся, но в памяти всплыли строчки учебника с описанием различных Дивных народов. Дивы — существа крайне ловкие, предпочитающие перемещаться по деревьям, так что наш, скорее всего, ушел по крышам.

Проход вывел нас в проезд под низким кирпичным сводом. Когда-то здесь, вероятно, были купеческие склады, по этому проходу завозили и вывозили товары, на ночь закрывая решеткой. Вон той, чугунной, что стоит, могу поспорить, лет пять, прислоненная к стене.

— Куда он дальше пошел?

Чеглок не ответил, он шумно втянул ноздрями морозный воздух:

— Кровью пахнет, чувствуешь? Посвети-ка.

Я полез за пазуху и вынул черный кожаный футляр, в котором когда-то носили… что-то. А мы, в ОБН, приспособили для подсветки.

В футляре лежало перо огнептицы. На живой птице оно жгло бы огнем, но сейчас оно, понятное дело, было выдернутым и только светило, похожее на тонкий язык холодного желтоватого пламени. Ну или на светящееся перо из петушиного хвоста.

Затрепетал свет пера — и стало ясно, что курьер, похоже, действительно, зря выбрал для встречи Марьину Рощу.

У стены лежал отброшенный в сторону кирпич измазанный темной кровью, посреди прохода разлилась лужа крови, от которой в сторону выхода тянулась полоса. Оттащили его туда, что ли…? А, нет — судя по следам, курьер, с пробитой головой, нашел в себе силы и пополз к выходу, похоже, рассчитывая найти помощь.

И не дополз.

В неверном свете пера огнептицы стало ясно, что вон та куча под решеткой — не куча, а человеческое тело.

4

— Это не курьер, — констатировал Чеглок, когда мы перевернули тело.

Да, несмотря на то, что кровавая полоса тянулась поперек проезда точно к покойнику, это был не курьер.

Во-первых, того приголубили кирпичом по голове, а этого истыкали ножом. Пальто было продырявлено минимум в пяти местах, на груди и животе. А во-вторых…

Тело было высушенным, как вобла.

Истончившаяся, пожелтевшая кожа, похожая на страницы старинных книг, туго обтягивала кости лица, делая его похожим на череп, глаза чернели провалами, рот запал внутрь.

— Это не вурдалак, — зачем-то сообщил я, как будто Чеглок сам был не в курсе. Вурдалак высасывает кровь, а не всю жидкость из организма.

— А кто? — тоном учителя на экзамене поинтересовался мой начальник. Он взмахнул пером огнептицы, тени метнулись туда-сюда.

— Не знаю, — растерялся я, — Я не помню созданий, которые обезвоживают…

— А перечень запрещенных к владению зачарованных предметов я кому говорил прочитать?

— Так я прочитал!

— Я имел в виду — еще и запомнить.

— Так я запо…

Я еще раз посмотрел на тело. Погодите-ка… Было в том перечне что-то такое… То, что Чеглок явно уже понял, а вот у меня вертелось где-то на краешке сознания.

— Клинок крови, — подсказал начальник.

— Точно!

Было в том перечне предметов, за владением которыми сразу грозила 313 статья, упоминание о клинках, которые вытягивали из убитого ими жизненную силу, передавая ее хозяину. Только там же говорилось, что это редкость несусветная.

— Ну, не прям уж редкость, — хмыкнул Чеглок, — я шестерых знаю, у которых такие клинки были. Бродяга, Липник, Монгол и… Алмаз, точно. У Лейгера кинжал, а здесь явно ножом поработали, судя по разрезам…

Он для верности поднес поближе к телу перо, рассматривая раны.

— … ну а у Трифона я сам лично его нож конфисковал, когда в Таганку отправлял. Так что мы теперь знаем, кто у нас тут золото таскает. Только вот одна нескладушка, Степа… У простого человека такого струмента, как клинок крови просто быть не может, чтобы его получить, нужно душегубом быть отменным. Такой человек за просто так лошадью работать не будет, да и заставить его сложно.

Я уже понял, что в простеньком на первый взгляд деле — ювелиров подламывали чуть ли не каждую неделю — нескладушки растут одна за другой. Див, которого ни за каких конфеты в город не заманишь, работает взломщиком, убийца по локоть в крови — курьером… Как они вместе-то собрались?

— Не в том вопрос, Степа. Вопрос — КТО их вместе собрал? Но это вопрос важный, но второстепенный. А первостепенный у нас какой?

— Э… Где курьер? Он же с головой проломленной.

— Забудь. Он своим клинком первого попавшегося прохожего уработал, да жизнь из него вытянул, у него из хворей теперь разве что насморк. Клинок крови и не такие раны вылечивает. Да и где курьер — тоже не загадка. Он отправился искать того, кто у него золото умыкнул.

Тот, кто ограбил курьера, явно не ожидал получить такой жирный куш, да и вообще напал на него чуть ли не случайно, судя по выбору орудия ограбления. Увидел прилично одетого человека, который что-то несет, увидел кирпич, в голове сложились да и два, а дальше он раздумывать и не стал. Чпок — и грабитель, одуревший от того, что ему попало в руки, может бежать в любом удобном для него направлении. На все четыре стороны. И догадаться, куда именно — мы не можем… Так бы я сказал еще полгода назад. Но сейчас работа в МУРе, с Чеглоком, приучила меня подмечать самые мелкие детали.

— Найдем грабителя, — еще раз взмахнул пером начальник, — найдем и золото и курьера и клинок крови прихватим. Не дело такой пакости среди людей гулять. Да и с курьером этим хотелось бы потолковать… Какие будут мысли, агент Кречетов?

— След тянется от вон того места, где курьеру голову проломил, досюда ровно, как по линейке. С чего бы покалеченному так сюда стремиться? Может, конечно, он хотел кого-то встретить, чтобы жизнь из него вытянуть, но тут — Марьина Роща, тут по ночам прохожие редко встречаются. Я думаю, он, на остатках сознания, полз вслед за ограбившим его. А, значит, видел его, видел, куда тот пошел. А, значит, пошел он вот за этот самый угол.

— А куда мог отправиться мелкий гоп-стопщик, которому такой фарт привалил?

Я открыл рот. Закрыл его. Развернулся и посмотрел сквозь начавший падать снежок в ту сторону, в какой, предположительно, скрылся грабитель. Туда, откуда доносились музыка и пьяные голоса.

В кабак.

5

Хотя кабаком то заведение, в которое вошли мы с Чеглоком, назвать было ой как сложно. Я бы сказал, что тут открыли целый ресторан, как бы это не было странно для здешних задворок. С другой стороны — шальных денег у местной публики много, желания красиво их прогулять — еще больше, так отчего бы и нет? Вот и устроили себе место для красивой жизни

Под низким потолком, с которого чуть ли не до макушек снующих туда-сюда половых — которых сложно было назвать «услужающими», просилось именно это, дореволюционное словцо — за круглыми столиками, покрытыми белыми скатертями, сидела… публика. Хотя любого ресторатора, увидь он ее в своем заведении, хватил бы удар на месте. Каких только типажей здесь не было. От солидных бородатых граждан во фраках и бабочках, до одетых чуть ли не в лохмотья. Серый твид сменялся матросской формой, купеческая поддевка — лохматым овчинным полушубком, накинутым на голое тело, сукно солдатской шинели — хромовой кожей. В глаза бросались брошенные на столы, небрежно заткнутые за пояс, валяющиеся в тарелках — пистолеты, револьверы, маузеры, наганы, браунинги… Удивительно, но при этом в кабаке — все ж таки рестораном это я назвать не мог — было тихо и мирно. Нет, в дальнем темном углу кому-то били морду, но вполне спокойно, я бы даже сказал — деловито. То ли шулера поймали, то ли решали накопившиеся вопросы по привычной схеме. То там то сям мужскую компанию разбавляли дамочки различной степени приличности и одетости. В дальнем углу — другом, не том, в котором дрались — одна из таких уже танцевала на столе в кружевных панталончиках. На дощатой сцене, обрамленной темно-красными бархатными шторами, извивалась похожая дамочка, в обтягивающем платье, с таким декольте, что того и гляди, она вывалится из него целиком. Дамочка что-то шептала, изображая пение.

В общем, мы с Чеглоком на здешнем фоне не выделялись вот вообще никак. Впрочем, подозреваю, сунься я сюда один — и меня выкинули бы на улицу, не пустив в общий зал. На входе стояли два громилы, прям как из песенки, такие здоровенные, что можно было б заподозрить в них примесь троллей крови, если бы тролли с людьми скрещивались, конечно. Однако Чеглока, с его всегдашним выражением «Я купил этот город!», они пропустили, ничего не спрашивая.

Мы прошли к стойке, за которой, по привычке всех трактирщиков, протирал стаканы — честно говоря, и после протирания мутные — мордатый тип в ярко-красной рубахе, с вислыми усами, из-под которых поблескивали золотые зубы. Он молча налил нам в граненый стакан водки и двинул к нам. Чеглок, так же не говоря ни слова, выцедил свой стакан, крякнул, бросил типу бумажку и они негромко заговорили:

— Я человека ищу.

— Выбирай. Тут людей полно, вот если б ты хюльдру искал — вот тогда б заганул загадку…

— Мне коровьи хвосты без всякой нужды…

Я делал вид, что отпиваю из стакана — ну и сивуха! — тем временам посматривая, чтоб к начальнику никто не подошел со спины. А то мало ли — сунут заточку и всё…

Певичке на сцене надоело шептать, и она запела громче и даже, на мой пролетарский слух, красиво:

— В Москве проживала блондинка

На Сретенке в доме шестом

Красива была как картинка

И нежная очень при том…

Меня отвлекли от приобщения к искусству. Рядом со мной на высокий стул подсела девица, одна из тех, что сидели на коленях у посетителей, визжали и всячески веселились.

— Мужчина, огоньку не найдется? — спросила она меня, растягивая слова, как будто пропевая их. Вроде бы и симпатичная, если бы не худое бледное лицо, аж скулы выступали и не темные круг вокруг глаз, явно не от косметики.

— Мужчина? Ау!

Я, чтобы не привлекать к себе внимания, достал из кармана спичечный коробок с надписью «Наркомлес. Главспичкапром» и чиркнул о серный бок. Лучше б, наверное, отказал — дамочка заинтересовалась «галантным кавалером» и принялась тормошить меня вопросами. А мне общение с ней ни в какой бок не впилось — во-первых, я здесь по службе, мне не до болтовни с женским полом, а во-вторых, даже будь я на отдыхе и не будь у меня моей Марусеньки — к этой «красотке» я б и палкой не притронулся. Понятно, чем она себе на жизнь и жемчужные бусы зарабатывает, да к тому же — я успел посмотреть в ее глаза. Зрачки приобрели форму восьмерок и медленно вращались в радужке. Это уже даже не кокаин, это сказочная пыльца. Ее еще пыльцой фей называют, но это ерунда — у фей никакой пыльцы нет. Эта дрянь позволяет человеку видеть все вокруг в этаком радужно-сказочном мире, цветастом и волшебном. Вот и сейчас она вполне может видеть вместо меня принца в раззолоченных доспехах или еще какого рыцаря. Штука забавная, по первому разу, только потом, чем больше ее употребляешь, тем меньше то, что ты видишь, похоже на настоящую реальность. Сказочная пыльца — путь в дурдом, без вариантов.

— Кого, говоришь, ищете? — усмехнулся трактирщик, блеснув золотом.

— Человека, — терпеливо вздохнул Чеглок, — Высокий, плечи широкие, каштановые волосы до плеч, короткая борода. Или среднего роста, худощавый, лицо узкое, бритое, на левой скуле — шрам от ожога. Или среднего же роста, широкоплечий, чуть сутулится, глаза светлые, опять же борода, темно-русая. Или опять высокий, волосы черные, кудрявые, нос горбинкой.

— Так ты одного или четырех ищешь?

— Одного. Кто-то из них мог сюда войти, не так давно.

Трактирщик внезапно перестал улыбаться и наклонился вперед всей своей тушей:

— А я тебе что, агент, за людями следить? Ты кто такой, чтоб ходить тут вынюхиваааай!

Чеглок мгновенно ухватил его за вислый нос и сжал, как клещами:

— Я — Чеглок, — вежливо и с улыбкой произнес начальник ОБН МУРа, — И если ты не хочешь, чтоб я прямо сейчас вычистил твой пчельник[4], лучше отвечай.

Дамочка раскрыла было рот — красивый, надо признать — но тут же икнула, испуганно глядя на меня. Вернее, на предмет в моей руке.

На спичечный коробок.

— Молчи, — произнес я, честно пытаясь скопировать вежливо-угрожающие интонации Чеглока, — а то…

Со стороны выглядело так, как будто я просто предлагаю даме спички, а уж чем ей этот коробок казался… Главное — она точно не может понять, чем я ей угрожаю и, зная особенности пыльцы, подозревает, что чем-то серьезным. А понять, что я не буду размахивать здесь оружием… Людям, способным это понять, хватает ума не садиться на волшебные наркотики.

— Внимательнее смотри, — прогундосил трактирщик, осторожно щупая свой посиневший нос. С этими словами он постучал пальцем себе по виску… а, нет, это он на глаз показывал. В котором вращались восьмерки зрачков. Тьфу ты, он сейчас не пойми что вместо настоящей внешности видит, понятно, что по описанию никого опознать не сможет.

— Шалый! Шалый! — выскочил из узкого коридорчика, ведущего к туалетам, половой с рыжими, прилизанными волосами, — Там в курсальнике Стеклянного замочили!

6

Рыжий немного приврал — тело лежало не в туалете, а в умывальне, прямо под раковиной, в которую из рыжего крана продолжала бежать вода. Человек в перешитой шинели лежал ничком, на спине расплывалось темное пятно, из кармана торчала рукоятка нагана, рядом валялся на боку кожаный саквояж, из которого по доскам пола рассыпались блестящие металлические инструменты. Фомка, лапка, тройножка… Набор матерого медвежатника, взломщика несгораемых шкафов.

— Ну, теперь мы хоть знаем, в чем курьер нес… — он бросил быстрый взгляд на навострившего уши рыжего полового, — … краденое.

Ну да. В саквояже. Картина ясна — неведомый нам пока курьер зашел в туалет, увидел человека с саквояжем, заподозрил, что это — его, недолго думая, пырнул медвежатника ножом в спину, проверил содержимое, бросил его и вышел… Постойте…

Мы с Чеглоком посмотрели друг на друга. Потом повернулись к замершим у двери в туалет трактирщику с половым. Но вопрос, который задал мой начальник, был неожиданным. Я думал, что он спросит, кто только что выходил из туалета, а задано было:

— Кто спрашивал о людях с саквояжем?

— Меня — никто, — буркнул трактирщик, вытирая вспотевший лоб, — Леня ж с меня теперь спросит, он же со Стеклянным…

— Меня спрашивали, — поднял взгляд половой.

— Кто? — сощурился Чеглок.

— Семен какой-то. Высокий, но чуть сутулится. Глаза светлые, борода короткая, одет в пальтуху с воротником и котелок…

— Монгол… — протянул начальник, — Он сразу в туалет прошел?

В туалет начали ломиться нетерпеливые и трактирщик остался организовывать «уборку». Мы с половым вышли к выходу в зал.

— Неет, не сразу… Я ему сказал, что троих видел: Стеклянного, только его не видно было, наверное, сразу в курсальник пошел, Петьку-Приправу, стоперкой промышляет, да вон еще тот фрайер, который на углу бусый спит… Он сразу к фрайеру и пошел.

За маленьким столиком на краю зала и впрямь сидел, опустив длинный нос к груди, человечек в потертом френче, с накинутым на плечи пальто. Под ногами валялся открытый саквояж.

Открытый?

Мой начальник присмотрелся:

— Что-то для пьяного он слишком не дышит.

И впрямь, когда мы подошли поближе, оказалось, что типу во френче уже ничего в этой жизни неинтересно. Чеглок отодвинул ворот пальто — под ним на груди чернела рана. В саквояже белели какие-то бумаги, золота там, понятное дело, не было.

— Подошел, ткнул финкой, глянул, что в саквояже, понял, что это не его — и ушел. Не глядя ни на людей вокруг, ни на что. Точно, Монгол, его повадка. Плохо. У остальных хоть какие-то тормоза есть, а Монголу что убить, что поздороваться. Правда, Алмаз был бы еще хуже, тот мало того, что берегов не имеет, так для него убийство — это развлечение. Так, Рыжий, как твой Петька выглядит?

— Ну так — молодой, чернявый, усики тонкие носит, под Макса Линдера… Зуб у него еще платиновый сделан… Только нет его здесь, не смотрите. Он вон за тем столом с одним гайменником сидел, а сейчас ушли куда-то…

— Мимо нас не проходили. Второй выход есть?

— Вон там. А… вы вообще — кто?

— Прохожие.

— Понятно…

7

Скрипнула дверь черного хода, открылся вид на задний двор. На кучи непонятного в темноте мусора, сломанные ящики, бочки без дна, крыс…

И два трупа, лежащих посреди двора валетом.

Один — ничком, заколотый в спину, второй — лицом вверх, с перерезанным горлом. Его пальцы еще сжимали наган. Достать успел, а выстрелить — уже нет. Лихо… С одним ножом, не раздумывая, против вооруженного человека…

Саквояжа поблизости не было.

С неба продолжал сыпать легкий снежок, сослуживший нам в этот раз добрую службу — он успел замести все следы… кроме последних. От двух тел к забору тянулась цепочка отпечатков ботинок.

— Степа, за мной.

Мы протиснулись в дыру в заборе и сразу увидели его. Широкоплечий мужчина, в пальто и котелке. С саквояжем в руке. Он уходил по улице, спокойным шагом, как будто только что за несколько минут не убил пятерых.

— Монгол, — негромко сказал Чеглок, — Стоять.

Тот замер, поднял руки и оглянулся:

— Чеглок.

— Он самый.

— А ты что ж, теперь, на побегушках? Фикс[5] хозяину таскаешь, как песик тапочки?

Монгол, нисколько не уязвленный его словами, пожал плечами:

— Бывают люди, которым и послужить незазорно, Чеглок.

— Вот, как раз про этих людей ты мне и расскажешь.

— Нет, легавый, не расскажу. Мне еще пожить охота, а там такой человек, что и из Иры меня достанет.

— С чего ты на блатную музыку перешел, Монгол? Ты же не жиган, культурный человек, в кадетском корпусе учился…

И это упоминание его прежнего состояния Монгола нисколько не вывело из себя:

— Темпора мутантур эт нос мутамур ин иллис, — непонятно произнес он.

— Ну, вот для тебя времена в очередной раз и поменялись. Давай, свою финку из кармана доставай, наземь урони и ногой в нашу сторону-то и подтолкни.

Вот тут Монгол явственно дернулся:

— Откуда про нож мой узнал?

— Тело, тобою осущенное в проулке нашли. Так и догадались, кто тут шкодит.

— Эх… Специально ж никого в буктире не сушил, чтоб не поняли. Но там уж другого выхода не было…

— Это ты потом в МУРе расскажешь. Нож на землю, Монгол, если не хочешь на простреленной ноге скакать.

Он медленно, осторожно полез в карман пальто и двумя пальцами достал нож.

Нет, не нож. Длинный, узкий предмет.

Расческу.

Чеглок выстрелил, не целясь, я замер, не понимая, что не так, Монгол успел коротким взмахом руки бросить расческу на снег.

И больше я его не видел.

В одно мгновенье прямо перед нами поперек улицы вырос лес. Полу-деревья, полу-кусты, колючие, искривленные, переплетенные друг с другом так, что и палец не просунешь. Не то, что ствол револьвера, как тут же убедились мы с начальником, подскочив к зарослям, в оставшейся надежде хотя бы задержать Монгола. Я вспомнил, что это такое — зачарованный лес, он вырастает из брошенного наземь предмета, обычно как раз гребешка или расчески, и держится не так долго.

Но достаточно для того, чтобы Монгол от нас ушел.

Вот так я узнал еще одно отличие рассказов о Ван Тасселе и реальной жизни.

В жизни сыщикам не всегда везет.

8

От начальства мы оба получили нагоняй, за упущенное золото, за упущенного дива, за упущенного Монгола и до кучи — за убитого начальника секции из Моссукна, того типа во френче, которого походя зарезали в воровском ресторане.

— Плохо, что мы упустили Монгола, — произнес Чеглок, отпивая глоток горячего чая из жестяной кружки и с хрустом откусывая от осколка сахарной головы. Нам на паек выдали колотого сахара, — Но есть и хорошее.

— Что уж тут хорошего…

— Не скажи. Есть у меня подозрение, что видели мы Монгола в последний раз. Его хозяин страсть как не любит, когда на его след выходят. Он такие следы рубит вместе с ногами. Что мы, когда Монгола все-таки поймаем, не смогли от него узнать, кому он служит.

— А если все ж таки оставит его в живых?

— А тогда еще лучше. Тогда мы будем точно знать хотя бы одного человека Нельсона.

— Кто такой Нельсон? — не понял я.

И Чеглок, чуть помявшись, произнес:

— Степа, ты же читал рассказы про Ван Тассела?

Дело номер 11: Незваный гость

1

Обнаружилось еще одно сходство между реальной жизнью и рассказами о Ван Тасселе. У того, помню, был этакий заклятый враг, доктор… не помню фамилию, что-то такое, паучье в ней было… в общем, этого доктора даже сам сыщик, при всем своем умище, не мог победить. Так, пару раз планы нарушил — и всё. А доктор тот злодейский не просто так доктор был — он под себя всю преступность Лондона и окрестностей подгреб. Навроде как у наших доморощенных жиганов есть иваны, самые, значит, опытные и уважаемые воры и грабители. Другими ворами и грабителями уважаемые, понятно, уж точно не честными людьми. Только у нас нет такого единственного ивана, чтобы над всеми стоял.

Ну, так я думал.

Рассказал мне товарищ Чеглок, что есть у него подозрение, временами перерастающее в уверенность, что за некоторыми, если не сказать — многими, преступлениями в Москве стоит некий человек. Вроде того доктора. Только, в отличие от того же доктора, этот человек за славой не гонится и скрывается куда как лучше. Настолько хорошо скрывается, что даже те, кто его планы выполняют, и не в курсе, что не только на себя работают, но и еще на кого-то. Ни один информатор моего начальника про такого человека не знает и не слыхивал. Разве что — на уровне каких-то смутных слухов, а то и того самого «ощущения». Только про чувства и ощущения хорошо девочкам на лавочке говорить, а к начальству с ними не пойдешь. Вот Чеглок и роет землю в поисках этого верховного преступника в одиночку.

Раньше он вдвоем его искал. Вместе с Карлом Иосифовичем. Был такой сотрудник в МУРе, еще до меня. Да что там до мен — еще до самого МУРа. Он еще в сыскной части до революции служил. Как товарищ Чеглок рассказывал — в семнадцатом году Карл Иосифович сам пришел в новосозданную советскую милицию и предложил свою посильную помощь. Честно сказал, что большевиков считает бунтовщиками, но видит их меньшим злом по сравнению с разгулом преступности, начавшимся после того, как из тюрем в феврале не только политических выпустили, что правильно, но и уголовников, что уже нет. Сейчас его, за такие слова, может, и вычистили бы из милиции, не глядя ни на какие заслуги, но тогда дореволюционные специалисты не больно-то рвались советской власти помогать. Так что взяли его и служил он не за страх, а за совесть. Только убили его бандиты, в двадцатом. Но до того успел он нынешнему начальнику ОБН рассказать о том, что еще до революции заподозрил Карл Иосифович, что кто-то преступниками Москвы играет, прямо как куклами-петрушками. Вон откуда еще эта зараза тянется, аж с царских времен. Рассказал, показал материалы, которые смог насобирать, даже прозвище сказал, которое он этому неуловимому кукловоду дал.

Двойной Нельсон.

Кто его знает, почему: двойной нельсон — это прием такой, из французской борьбы. Может, имел в виду, что тот, кто в лапы этого Нельсона попадет — уже не вырвется, прям как из борцовского нельсона? Кто знает…

2

Но вы не думайте, что я, о таком открытии узнав, прям бросил все дела и кинулся эту мерзопакость выискивать. Тут сам товарищ Чеглок его найти не может, а Степа Кречетов отыщет, ага. Не говоря уж о том, что и без всяких нельсонов работенки у МУРа хватало.

Сидим мы, значит, как-то в отделе… Ну, как «мы». Я да Цюрупа, пресвитер наш.

Товарищ Чеглок уже несколько дней как отправился самолично банду колдунов вскрывать. Внедриться к ним под видом, значит, коллеги, прибывшего из Запорожья. Правда, не помню, чтоб Запорожье какими-то колдунами славилось, но на том и упор был, что он, значит, в ремесле этом неопытен, вот и приехал умений и мастерства у старших товарищей понабраться. Честно говоря, мне эта затея сомнительно показалась: товарища Чеглока в Москве не то, что каждая собака, думаю, и половина кошек знает. Но товарищи меня успокоили, сказав, мол, не боись, Степа, наш начальник так замаскироваться может, что его родная мать не узнает, не то, что какие-то там колдуны-бандиты. Не первый раз, чай, у нас в МУРе этот прием, внедрение под видом кого-нибудь, вообще частенько использовался. Так-то оно так, но на сердце все равно неспокойно…

Коля Балаболкин в больнице лежал, рану свою боевую залечивал. Главное — при нем эту рану боевой не назвать, а то ж обидится смертельно. Ну сами посудите — в перестрелке участвовать, ни единой царапинки не получить, а потом, когда уже все закончилось — на доску с гвоздем наступить. Пробил ногу насквозь, хуже, чем любой пулей. Вроде и смешно, а вроде и подцепишь от ржавого гвоздя столбняк — и будешь корчиться, пока не закопают. Лекарства от этой заразы еще не придумали, одна надежда на врачебные заговоры, которые, знаете ли, тоже не каждый раз срабатывают. Один врач прошепчет «Заря-заряница, красная девица…» и все такое прочее — и как рукой снимет. А другой хоть изшепчись весь — никакого толку.

Хороненко в Лефортовский распределитель Петьку-Паука повез. Взяли мы его с Хороненко буквально сегодня утром, неделю охотились. Думали — какой-то особо хитрый уголовник, по ночам в квартиры влезает и все, что ни на есть ценного найдет — с собой уносит. Да так ловко, что и хозяева не просыпались. Оказывается — мальчишка, нашел где-то на улице воровской инструмент, перчатки-стенолазки, да с их помощью по стенам, как тот паук, и ползал. Даже не из голода или там нищеты, из глупого азарта. Ладно был бы беспризорником — тогда понятно. Ладно бы совсем ребенком — тогда тоже понятно, ума еще нет. Так ему ж, дураку, уже восемнадцать стукнуло! Я сам не поверил — с виду мальчишка мальчишкой. В войну такие уже ротами командовали, под пули и сабли шли, а он — игрался. Вот посидит полгодика, ума наберется…

Фелинолог наш, с котом Трефом, уехали жалобу какой-то бабки на нечисть, в доме у нее озорующую, проверять. Вот и остались мы с Цюрупой вдвоем. Он цепь от кадила ремонтирует, разорвавшееся звено запаивает, а я решил вот, пользуясь минуткой свободной, «Известия» почитать. Так-то я больше «Гудок» люблю, как там товарищ Г. П. Ухов лентяев и жуликов продирает — хорошо пишет, чертяка — но сегодня про новости хотел узнать. Там басмачи Хиву осадили, а я ж воевал в тех краях, вот и хочу узнать, дали им по усам или еще нет.

В дверь бодро постучали и, не дожидаясь ответа, к нам в отдел вошли штаны.

3

Понятное дело, не сами — хотя после шубы, бегавшей по Тверской, я бы не удивился — штаны вошли вместе с хозяином. Просто настолько это были замечательные штаны, что сразу же притягивали к себе все внимание.

Широченные галифе, пошитые из ярко-зеленого сукна, похоже, когда-то стянутого с бильярдного стола, бросались в глаза так, что и не сразу обращаешь внимания на того, кто в них пришел.

Невысокий, даже где-то щупловатый парнишка, моего, наверное, возраста. Помимо галифе вошедший носил старое, вытертое осеннее пальто, совершенно не подходящее по сезону, и лисью шапку, до крайности похожую на чучело лисы, когда-то виденное мною в охотничьем магазине — такая же клокастая, облезлая и даже, вроде бы, так же разит нафталином.

— ОБН? — весело спросил вошедший, нимало не смущаясь своего клоунского вида.

— Он самый, — встал я из-за стола, — А вы, товарищ, кто таков будете?

— Я — Вася, — протянул тот руку, — Вася Березкин. Я к вам из Рязани приехал.

— Степан Кречетов.

Пресвитер махнул было рукой с паяльником, но глухо закашлялся. Вот еще беда с человеком, чахотка его бьет, на фронте подцепленная. И, как и со столбняком — ни лекарств, ни заговоров, разве что травы, да еще собачий жир, говорят, помогает. Только где ты в зимней Москве жирных собак сыщешь?

— Какими судьбами к нам? Заявление о преступлении?

— Неа. Сейчас… Погоди…

Вася из Рязани достал из-за пазухи белую тряпочку, развернул ее и протянул мне помятые бумажки. Я взял их, уже чувствуя, что ничего хорошего в них не увижу.

И как в воду глядел.

Согласно этим бумажкам товарищ Березкин направлен к нам в МУР в командировку. От уголовного розыска города Рязань.

4

Рязанский товарищ как будто походя сломал запор на двери, через которую к нам в отдел хлынули ранее где-то прятавшиеся события.

Сначала товарищ Цюрупа допаял, наконец, свое кадило и решил его опробовать и заодно разогнать в помещении возможно накопившихся эфирников. Когда б им накопиться, если сам же пресвитер регулярно их отсюда гоняет? Но, как говорит товарищ Семашко — болезнь легче предупредить, чем лечить. Цюрупа взмахнул кадилом, с инвентарным номером, написанном на боку свинцовым суриком…

И тут же закашлялся рязанский Вася, не успев рассказать, чего он в Москву, собственно, командировался.

Мы напряглись.

Дым от освященного ладана — вещь ароматная и кому-то, конечно, может и не понравиться, но у нас в ОБН уже условный рефлекс — если рядом кто реагирует на ладан, проверь, уж не нечисть ли?

Вася, продолжая кашлять, замахал руками, размотал замызганный шарф и полез за ворот, доставая из-за него крест. Ну… будем считать, что ложная тревога…

— Не поверите, — развел Вася руками, — Слюной поперхнулся. Сутки не евши, а тут дымком пахнуло, прям так сразу мясца жареного захотелось…

Не бросать же человека погибать от голода? Пришлось за кипятком идти, чаем поить, сушками угощать. Прибыл к нам рязанский гость, как выяснилось, в поисках одного мошенника, который, пообещав жениться, обманул аж трех рязанских вдовушек на очень красивую сумму. Обманул — и, по имеющейся информации, рванул тратить добытое в злачных заведениях города Москвы. Вот Васю за ним и отправили.

Тем временем в отдел вернулись Треф с фелинологом и некой бабкой. Кот, не отреагировав на незнакомца, сразу же запрыгнул на подоконник и закрыл глаза, мол, устал я с вами, людьми, дальше без меня. А фелинолог принялся записывать сбивчивые и путаные слова бабушки, жалующейся сразу и на разгул нечисти в ее доме, и на соседа-стрекулиста тонконогого, и на цены на дрова, которые растут, как скаженные. Цены, понятное дело, не дрова.

А тут и курьер Митрофан — ни в коем случае не Митроха! Обидится! — принес мне аж два конверта с бумагами.

В первом было письмо из Воронежа, в котором сообщалось, что от них к нам едет известный мошенник, благополучно облегчивший карманы воронежских граждан и кассы воронежских же учреждений, после чего… правильно, рванувший в Москву.

— Отдел по борьбе с нечистью… — проворчал я под нос, копируя отсутствующего Чеглока, — мошенниками не… А, вот оно что…

Мошенниками мы, правильно, не занимались. А вот людьми, которые для своего неблагого ремесла используют колдовские внушения — занимались. И еще как.

Я раскрыл второй пакет, уже чувствуя, что и в нем меня не ждет ничего хорошего. И снова угадал, хоть ты проверку проходи на предмет внезапно открывшихся способностей к ясновидению.

Второе письмо сообщало, что на днях границу под Питером нелегально пересек человек, впоследствии опоознанный как бывший белогвардейский офицер Осип Петрович Белоцерковский. Зачем господину Белоцерковскому переться в страну, где по нему в три ручья плачет ОГПУ — неизвестно, но навряд ли он хочет просто прогуляться по памятным местам детства и вспомнить первую любови и вздохи на скамейке… ну или где они там с первой любовью вздыхали. И едет он, как бывший москвич… тоже в Москву.

Что ж их всех сюда тянет-то⁈

5

В этот момент я остро пожалел о том, что в отделе сегодня нет товарища Чеглока. Уж как-то очень удачно у него получалось — глянет одним глазом в документы или там заявление от потерпевшего, и тут же скажет, что произошло, как произошло, кто виноват и что делать. И даже где покраденное искать и с кого конкретно за наложенную порчу спрашивать.

Про порчу мне пришло на ум потому, что бабка, притащенная фелинологом, уже прекратила жаловаться на жизнь в общем и принялась обвинять свою соседку, молодую «девку», которая, что ни день, то постоянно несчастной старушке очередную порчу накладывает. Иногда и в суп.

Ладно, пес с ней, с бабкой… вернее, кот, который на нее не реагирует вовсе, а, значит, и порч на ней никаких нет. Если только на общей кухне в супе остались. Что мне с поступившей информацией делать-то? Реагировать-то как-то нужно… а как? У меня опыта в таких делах все ж таки маловато. Опытных товарищей дождаться? А если тот самый господин Белоцерковский чего натворит? Кто виноват будет? И как бы выговоров от начальства я не боюсь, а вот то, что невинные люди могут пострадать — это главное. Встречался я на войне с беляками, и вот что скажу — им все равно, сколько крови лить и кто пострадает. Люди вообще воевали не пойми за что. Мы, красные — за мир, за всеобщее счастье, за коммунизм, за равенство, за братство. А они? За царя? Так вроде нет, тем более — царя еще в начале гражданской уконтрапупили. За земли и имения? Так те, у кого земли и имения были, те еще в семнадцатом сбежали. Так за что воевали-то? Чисто из ненависти? Получается, что так. Так и ненависть эта никуда не делась, значит, из нее же он может ой каких дел натворить… Мало ли их братия уже натворила в Советской России, сколько терактов… И опять-таки — без всякого смысла, только чтобы напакостить. Такая уж у них натура…

В общем, по зрелому размышлению, я решил для начала внимательно прочитать, что там в сводке прислали, а потом уже решать, что делать и куда бежать.

Рязанский Вася разместился на стуле, как оказалось, ему должны были оформить наряд на служебное жилье на время командировки, вот он решил у нас подождать, пока бумаги подпишут. Фелинолог устало записывал за бабкой, а я шелестел бумажками.

Начал я все же с мошенника. Беляк, при всей своей опасности, все ж таки не по нашему ОБНовскому профилю проходит, за ним, я думаю, уже ОГПУ по следам идет. А вот мошенник, да еще и манипулятор разумом — это наш клиент.

Итак. Валентин Евгеньевич Бачей, из дворян, сын генерала… ого… Он же Арчил Вардеванян, он же Рафаил Гершуни, он же Александр Аметистов, он же… В общем, как я понял, фантазия у гражданина Бачея работала как надо. 1898 года рождения, внешности… Вот внешность все пострадавшие описывали по-разному. Не сходились даже данные о росте — то ли среднего, то ли низкого, кто-то даже называл его высоким. Совпадало только то, что никто его внешность описать не мог. Обаятельный, но незапоминающийся. Ну, в принципе, для манипулятора разумом это как раз нормально, затереть у пострадавших воспоминания о себе. Правда, будь он манипулятором опытным — они бы и вовсе о его существовании не вспомнили бы, но откуда там опыту взяться, в двадцать лет с небольшим?

Так, что там еще…

Десяток эпизодов, часть — в советских учреждениях, часть — по гражданам прошелся… Так… Ага… Если посмотреть сходство во всех эпизодах, то с первого взгляда его вроде и нет. А со второго… А со второго — есть.

Образ действия — есть какое-то мудреное латинское название для него, но я в гимназиях не учился и из латыни знаю только «Салям алейкум» — у Бачея в целом один и тот же. К будущим потерпевшим — которые, разумеется, еще не знали, кем они будут — приходит молодой человек. Представляется кем попало, от милиционера до священника, в зависимости от жертвы — понятно, что в учреждение священником он не пойдет — и мигом очаровывает каким-то крайне выгодным предложением. Причем, что интересно, денег не просит практически никогда — так получается, что потерпевшие всегда сами приходят к мысли, что надо бы вот этому замечательному человеку выделить деньги под вот это замечательное предложение. Иногда приходит не один, а с кем-то, кто оказывается в конечном итоге автором этого самого предложения, причем этот автор понятия не имел, что является соучастником мошеннических действий. Он просто случайно познакомился на улице с очень добрым и понимающим человеком, который совершенно бескорыстно вызвался помочь во внедрении его проекта, с которым автор не знал, куда и бежать. Так, например, еще до Воронежа, в Казахской АССР товарищ Бачей вместе с неким, в сводке не поименованным гражданином, пришли в управления общепита города Орска с предложением о создании пирожкового треста на основе изобретенной гражданином пирожколепительной машины. И честно внедрял эту самую машину, пока, как я понимаю, ему просто не надоело и он не уехал в бессрочную командировку, в которой и пропал без вести. Причем, что интересно — пирожковый трест продолжил свою работу, машинно лепя пирожки и заваливая ими город Орск и окрестности.

Короче, Бачей — не столько мошенник, сколько авантюрист, которому без риска, схем и комбинаций и жизнь не мила.

Что там еще про него интересного написано? Так… Так… Так… А вот это уже интересно — при необходимости Бачей предъявляет документы, подтверждающие его личность, по установленным данным — изготавливает их собственноручно, до революции считался подающим надежды юным художником. Для манипуляторов это как раз не характерно — им гораздо проще показать тебе чистый лис бумаги или этикетку от пивной бутылки и внушить, что это и есть документ. Хотя… Если опыта у него немного… С другой стороны — он же мозги закручивает не одному человеку, а иногда целому учреждению… Непонятно.

Я снова посмотрел на бумаги. Мошенник… Молодой… Незапоминающийся… Денег не просит… Сами предлагают…

Почему мне это кажется знакомым?

Я посмотрел на скучающего Васю… а, нет, тот не скучал, с интересом слушал жалобы старухи… Нет, васин мошенник — брачный аферист, Бачей за этим не замечен… Тогда?

Погоди-ка…

Я перелистал заявления от граждан, поступившие на этой неделе. Вот оно!

Позавчера в одно невнятное учреждение, прилепившееся к одной из секций Московского горсовнархоза, явился восторженный молодой человек, представившийся журналистом «Торгово-промышленной газеты», каковая решила написать хвалебную заметку о работе сего славного учреждения. Погорелов, начальник учреждения — название и род деятельности не упоминались, что-то связанное то ли с лесом, то ли с дровами — похоже, Хороненко, принимавший заявление, так и не смог этого понять — разумеется, от этой перспективы пришел в восторг и принялся водить товарища журналиста по кабинетам и отделам, рассказывая о работе. Журналист оказался товарищем въедливым, каждый недостаток в работе подмечал, озвучивал, отчего по ходу экскурсии становился все менее восторженным и все более хмурым, отчего товарищ Погорелов начал подозревать, что хвалебной статьи он, похоже, не дождется, а от той, что дождется, может попасть в соответствие со своей фамилией. И предложил товарищу журналисту небольшую сумму. А потом, когда тот вспыхнул от возмущения — сумму побольше. В итоге они сошлись на довольно-таки красиво сумме, журналист пообещал буквально на днях написать такую статью, что Погорелова наградили бы орденом, существуй они в Советской России. На этом они расстались и начальник учреждения принялся ждать статью о себе. Ждал-ждал… Ждал-ждал… Ждал-ждал… И в итоге решил связаться с обманщиком-журналистом, чтобы выяснить, в чем же дело. Позвонил в газету — и выяснил. Что товарищ Чертополохов у них отродясь не работал.

Все сходится. Внешность журнажулика Погорелов предсказуемо не запомнил, разве что оригинальную мохнатую кепку, неизвестно из какого зверя пошитую.

Вот и первое появление Бачея в Москве…

Я потер ладони, уже готовый отправиться в непонятное учреждение и вытрясти все же из Погорелова внешность и вообще все приметы мошенника — и тут заметил, что Вася из Рязани уже некоторое время подает мне некие таинственные знаки, намекающие, что надо бы нам с ним из кабинета выйти.

— Что случилось? — спросил я у него в коридоре.

Вася оглянулся на закрытую дверь и, понизив голос, произнес:

— Бабка врет.

Что за бабка? Потерпевшая?

— С чего ты взял?

— Бабка рассказывает, как соседка на нее трефы накладывала…

Что за трефы… а, на блатной музыке так порча называется…

— … порчу, то есть, наводила, а, судя по описанию, с такой порчей она б до угрозыска не дошла, по дороге б окочурилась.

— Так это понятно, что врет…

— Нее, ты не понял, Степ. Она ж не просто так на соседку собак вешает, она очень даже подробно про наведение порчи рассказывает, со знанием дела. Либо сама по молодости чем-то таким баловалась, либо… Либо продолжает баловаться.

— Вася…

— Ты погоди, не торопись. А дальше она пару раз упомянула, что знает, соседка трефные… порченые предметы прячет. Понимаешь? Она не просто жалуется, она соседку под трехсотые статьи подводит.

Я задумался. А ведь верно, Вася прав — если старуха хорошо в порчах разбирается, то могла бы понять, что то, что она говорит — ерунда, не выжила б она с такой мощной порчей. А если бы не разбиралась — то не смогла б правильно порчу описать. Похоже, и впрямь бабка ведьмовскими штучками балуется, только сжить соседку ими не смогла или не захотела, чтоб в МУР не загреметь, вот такую комбинацию и придумала.

За лишнюю комнату сейчас горло перегрызут, не то, что в ОБН сбегают.

— Толково, Вася, — хлопнул я его по плечу, — ты ж в своей Рязани вроде не в ОБН служишь?

— Я тебя умоляю, откуда в Рязани специальные отделы на каждый случай? Всем понемногу занимаемся, сегодня мошенниками, завтра — ведьмами…

— Давно ты в угро?

— Та нет, недавно пришел.

— Как и я, года еще не прошло. А чего тебя в милицию-то потянуло? Раньше с блатным сталкивался?

— Какие там блатные, тихим мальчиком был, в тетрадке перышком писал, папа-чиновник, мама-домоседка…

— Да уж, представляю, как бы мама на твои великолепные штаны посмотрела.

— А ты над моими штанами не смейся! — шутливо толкнул меня кулаков в бок Вася, — Мне их, между прочим, комиссар нашего полка вручил!

— Повоевать пришлось?

— А кому не пришлось? Бывал под Херсоном?

— Не приходилось. Все больше на Восточном фронте.

— То-то я вижу — загар еще не совсем сошел. А я — в шестой дивизии под Херсоном. Там-то мне товарищ Пельтцер их и вручил, носи, говорит, Березкин, заслужил!

— Чего ж не красные-то? — хмыкнул я.

— Красных не было.

В общем, пока мы старуху раскручивали — и впрямь бывшей ведьмой оказалась, а сейчас лишнюю комнатку захотела прирезать — пока то да се, вернулся я к своим бумагам только через полчаса. В этот раз — к белогрвардейцу.

Белоцерковский Аристарх Никифорович. Из московских дворян, воевал в Первую Мировую, потом — в банде Булак-Балаховича, на том же Восточном фронте отметился, а после победы Советской власти — подался в Европу. Чем там промышлял — неизвестно, а, значит, с белой эмиграцией, о реванше мечтающей, не связан. Ну или связан, но очень хитро.

А, вот оно что…

К нам ориентировку на него передали, потому что Белоцерковский был оборотнем.

6

«Отдел по борьбе с нечистью поджогами не занимается!» — всплыли у меня в памяти крылатые слова товарища Чеглока. Если в МУР в целом приходили по любой мелочи, от пропавшего чайного ситечка до дрязг с соседями по коммуналке, то в ОБН валили все, что хотя бы издалека, ночью и прищурившись казалось имеющим отношение к трехсотым статьям. Пора бы уже, елки зеленые, запомнить, что оборотни — это не нечисть! Да, их болезнь имеет магическое происхождение, но ключевое слово здесь — болезнь! Оборотни — не упыри и не вурдалаки, никаких связей с бесами не имеют и, если регулярно принимают лекарства, ничем не отличаются от обычных людей. Да даже у нас в милиции оборотни служат, петлицы носят, и никто им слова дурного не говорит. А если и говорят, на совещаниях там или на партсобраниях — так то никакого отношения к их оборотничеству не имеет.

Нет, есть, конечно, колдуны, что через нож перебрасываются и тем в волков превращаются, но это — не оборотни, а именно колдуны. Белогвардеец же, судя по краткой справке, именно что болел оборотничеством, так что к нам совершенно точно никакого отношения не имел.

Пусть им ОГПУ занимается.

Нет, понятно, что встреть я его — мимо не пройду, и приди к нам какая информация о Белоцерковском — дал же бог фамилию… — мы от нее тоже не отмахнемся. Но сейчас мне гораздо важнее мошенник Бачей с его вероятными способностями к контролю разума. Вероятными — потому как сильное меня сомнение в этом гложет, не очень-то его образ действий на манипулятора походит…

Я обвел взглядом отдел. Никого. Цюрупа ушел куда-то, кажется, на склад, то есть — надолго, фелинолог увел старуху, Треф без него никуда не пойдет…

Кот спрыгнул с подоконника и, задрав хвост, отправился гулять по коридорам МУРа, вальяжно толкнув входную дверь лапой.

…в смысле — со мной не пойдет… О!

— Вася! Пойдешь со мной потерпевших опрашивать, что от мошенника пострадали?

— Какого такого мошенника? — поднял брови рязанский командированный, — Вы ж, вроде, по нечисти больше? Или у вас тут брачный аферист с приворотным зельем завелся?

Я стиснул зубы. И без того к приворотному зелью я с нелюбовью относился, а после того, как один гад мою Марусеньку приворожить пытался… Собственными бы руками задушил.

— Да нет, приблудился к нам в Москву один, Валентин Бачей кличут, не попадался у вас такой?

Вася в задумчивости потер подбородок:

— Вроде не слышал…

— А тот, за которым ты приехал, не он ли?

— Та нет, тот наш, местный, доморощенный… Извини, Степ, но я лучше здесь посижу, наряд на жилье подожду. Я тут у вас в Москве не птичьих правах, из бумаг вон, одно командировочное, даже нагана — и того нет.

— Ну, не так нет.

Я обвел взглядом столы — пустые, ни одна бумажка у нас никогда просто так не валялась, всегда в сейф закрывалась — сложил стопкой свои документы, бросил взгляд на лежащую сверху сводку по Белоцерковскому…

Подождите…

Сверху, в краткой биографии, упоминалось, где он раньше в Москве жил.

Квартира в доходном доме Григаршина.

Это меняло дело… Это, доложу я вам, очень сильно меняло дело!

Потому что, так уж получилось, что я, сейчас, наверное, единственный человек в мире, который знает, куда направляется Белоцерковский… в смысле — второй, сам-то беляк, тоже, надо думать, в курсе.

В свой старый дом он рвется!

7

У меня пока что только один-единственный информатор. Если не считать Веньку Хрипатого, мальчишку-безпризорника. Но тот не столько информатор, сколько… да просто жалко мне мальчонку, не совсем еще пропащий, вот и подкармливаю иногда. А он, парень гордый, просто так хлеб жевать не согласен, вот и рассказывает мне всякие слухи, что среди такой же синьги ходят.

Настоящий информатор у меня только один.

Старый Гунзэн.

Шаман.

Шаманы в Советской России занимали странное место. С одной стороны — как бы что-то навроде священников, всяких там попов, мулл и лам. Но вроде бы как и не священники. С другой — вроде как что-то типа колдунов, то бишь людей, с нечистой силой связанных. Но духи шаманов вроде как бы и не нечисть. Непонятные, в общем, граждане, мутные. Подозрительные. Шаманы к себе такое отношение чувствовали, отчего любовью к человечеству не лучились и частенько связывались с преступностью, и впрямь уходя за ту грань, после которой ими начинали заниматься ОБН.

Гунзэн считал себя слишком старым для того, чтобы менять привычки с приходом советской власти, но, я подозревал, с преступностью он связался уже давно. Откуда-то ж у него были самые неожиданные знакомства среди жиганов, марвихеров, колдунов и ведьм Москвы? Да и приехал он сюда года два назад, наверняка ж не от хорошей жизни поменял адрес, верно?

Рядом со стариком я чувствовал себя… да вон таким вот Венькой Хрипатым и чувствовал, мальчишкой, которого подкармливают чисто из жалости. Только я Веньке подкидывал хлеб да сахар, а Гунзэн мне — информацию.

Прогуливались мы с ним по улочке, неподалеку от Петровки, шаман постукивал своей резной тростью и молчал. Я тоже молчал, у нас такой ритуал был. Захочет старик что-то рассказать — скажет. Не захочет — просто пройдемся молча по улочке, да и разойдемся в разные стороны.

Он неторопливо достал из кармана черного плаща портсигар. Вообще выглядел он колоритно: на первый взгляд — старик как старик, в черной хламиде, огромной меховой шапке-малахае, в руке — трость с вырезанным набалдашников в виде черепа, и узорной резьбой по черенку. Пальцы, сжимающие трость, покрыты татуировками с неизвестными — подозреваю, не только мне — надписями. Эти самые татуированные пальцы пробежали по рядку разноцветных самокруток: красных, синих, зеленых. Я достал свой кисет и принялся заворачивать свою собственную. Гунзэн мне никогда не предлагал курево из своего портсигара, а я не просил. Для того чтобы курить то, что курит шаман, нужно самому быть шаманом. Ну или дураком.

Он выпустил струйку голубоватого дыма и посмотрел на меня, моргнув глазами. Брр, до сих пор не привыкну — на веках шамана тоже были татуировки, в виде огромных неусыпных глаз.

— Духи сказали… — начал он. Он всегда так говорил, если хотел мне что-то поведать. А уж духи ему это нашептали или Петька Слоеный — я не спрашивал.

— Духи сказали, — и шаман указал тлеющей самокруткой на бывший доходный дом, мимо которого мы проходили, — что волк скоро вернется сюда.

Я поглядел на дом. До революции он принадлежал купцу Григаршину, а сейчас, надо полагать, отошел Моссовету. Дом как дом, совершенно не похожий на волчье логово. Да и Гунзэн раньше не был замечен в страсти к иносказаниям и напуску тумана. Непонятно.

— Что за волк? — уточнил я, — И чего он сюда припрется?

— Волк как волк, — пожал шаман плечами, — Белый. Злой он и голодный, вот и идет сюда, к дому.

На этом он замолчал и больше не произнес ни слова. Я покрутил эту информацию в голове и так и сяк, но ни к какому выводу не пришел. Волк, да еще и белый, голодный и злой, вернется домой… Хех, прям в рифму получилось. Непонятно. Но эти слова я не забыл — никогда еще шаман ничего ненужного мне не говорил.

И ведь он прав оказался!

Действительно, волк, действительно — белый, и уж наверняка — домой. И уж точно злой как, хех, волк. А что до голодного…

Было у меня одна мыслишка.

8

— Вася, а хочешь беляка ловить?

— А чего бы нет? — тот мгновенно передумал сидеть в кабинете.

— А мошенника, значит, не хочешь? — хохотнул я.

— С беляками у меня свои счеты, — хмуро произнес рязанский гость. Впрочем, судя по тому, что он тут же заулыбался — счеты эти были не очень серьезными.

Я кратко ввел его в курс дела. Мол, через финскую границу к нам в гости пробрался бывший белогвардеец, который, по имеющейся у меня оперативной информации…

Вася посмотрел на мой палец, поднятый к потолку. Я смутился и убрал его. Потом для верности и вовсе спрятал руку за спину.

В общем, по имеющейся у меня, кхм, оперативной информации, этот самый беляк направляется в свою бывшую квартиру. Появится он там, скорее всего, ночью, но, так как до ночи осталось уже совсем ничего, то нам нужно сходить туда, благо — недалеко, и прикинуть, как бы получше ему засаду организовать. Волчью яму, так сказать.

— А начерта ему вообще эта квартира? — задал Вася резонный вопрос, — Смахнуть слезы умиления, глядя на развешанные по стенкам паспарту с детскими фотографиями?

— Чего с фотографиями? — не понял я.

— Паспарту. Рамки такие.

Понятно. Буржуйские придумки какие-то.

— Я, Вася, думаю, что детские фотографии ему без всякой надобности. Особенно если учесть, что в его бывшей квартирке уже живет какой-нибудь токарь Пряхин или прачка Токарева. Которые совершенно точно выбросили ненужные им картинки в ближайшую мусорную урну. Если не сожгли в печке зимой восемнадцатого года. Я думаю, что господин Белоцерковский или его жена, маман, с кем он там жил, не знаю, перед семнадцатым годом, перед тем, как пятки салом смазать — припрятали где-то у себя в квартире ценности на неплохую такую сумму. Ради которой стоит рискнуть. Сам помнишь, в семнадцатом году многие думали, что большевики недолго продержаться, мол, переждем в тихой гавани месяцок-другой, да и вернемся домой. Месяцок-то за границей можно протянуть, а вот несколько лет — уже очень вряд ли. Работать надо, а работать наши баре непривычные. Вот беляк помаялся, помаялся, ручки свои белые поломал — да и решил рискнуть. А мы тут на него капканчик и поставим… Ты со мной?

— Да!

9

Как ни странно, на массивной резной двери в бывшую квартиру Белоцерковских не было уже привычных списков тех, кто там живет сейчас, с указанием «Ивановым стучать два раза, Петровым — три раза, Сидоровым — до тех пор, пока эти ленивые черти не откроют дверь». Разве что выцарапанное русское слово из трех букв, но навряд ли оно подразумевало, что там никто не живет. Видимо, квартира благополучно избежала превращения в коммунальную, доставшись какому-нибудь ценному специалисту. Ну, или в нее вселился нэпман за взятку, такое, будем честными, тоже встречалось.

Мы с Васей переглянулись. Я нажал на кнопку электрического звонка.

Тишина.

Мы постояли, подождали. Я тиснул кнопку еще раз.

Молчание.

Либо звонок просто-напросто не работал — что неудивительно, электрическая батарея в нем давным-давно могла протечь, а новую сейчас найти затруднительно — либо ж из-за толстой двери просто не был слышен звонок.

Я протянул руку снова…

Дверь резко распахнулась, и в приоткрытую щель высунулся человек. Высокий, худой как щепка, с таким узким лицом, как будто он каждый день протискивался в эту узкую дверную щель.

— Что вы трезвоните⁈ — заорал он. Вот тебе здрасьте…

— Вы кто такие? Что вам надо? Идите прочь!!! — продолжал разоряться человек, размахивая руками, как семафор.

Я уж было потянулся показать ему значок агента милиции, но тут внезапно влез рязанский Вася:

— Водопроводчики мы, — широко улыбнулся он, — Водопровод хотим починять.

Скандальный тип на мгновенье запнулся, глядя на шикарные васины галифе, потом заорал с пущей силой:

— Не надо мне починять водопровода! Не сломан у меня водопровод! Нет у меня никакого водопровода!

И захлопнул дверь, аж гул по лестнице пошел.

Я посмотрел на Васю, пытаясь понять, что не так с крикливым типом и с чего Вася вдруг решил представляться водопроводчиком… И вдруг понял.

Тип кричал, ругался — и одновременно боялся. Так бывает, когда трусоватый человек хамит от страха, тогда он кричит больше для того, чтобы собственный испуг заглушить. Но нас-то ему чего бояться? Ладно бы я успел представиться муровцем, тогда можно было бы подумать, что у него рыло в пуху. Так ведь — не успел. С чего бы ему бояться двух, прямо скажем, не внушающих опасения людей: один — в старой шинели, с тростью, второй — в шутовских штанах.

Ответ прост. Не нас он боялся. И Вася это допетрил чуть быстрее меня.

Я посмотрел на рязанца:

— Не получится на беляка засаду в квартире устроить. Он — уже в ней.

10

Вот управдом, товарищ Медунец, явственно боялся нас именно из-за того, что мы оба сразу же представились агентами. Он краснел, бледнел, иногда даже шел какими-то пятнами, поминутно вытирал лоб и шею замызганным клетчатым платком. Судя по всему, пуху с его рыла хватило бы на целую подушку. Но, стоит заметить, осознав, что мы пришли не по его душу, а всего лишь с вопросами о жильцах, он быстро успокоился, не переходя в приторное состояние, соответствующее его фамилии. Хоть и не переставал потеть, но быстро выложил нам с Васей требуемые сведения. Требуемые — по его мнению.

— В семнадцатой, значит, инженер Ершов проживает, Владимир Викторович, из служащих. На Дуксе работает, то есть, значит, на ГАЗе, «хевиленды» для Красного Воздушного флота собирают…

Тогда, в принципе, понятно, за какие заслуги ему целая квартира досталась.

— … жена с ним проживает, Агриппина Петровна, недавно сменила имя на Агата, в газете, значит, прописано было… Дочка, Татьяна, школьница, значит… Приходящая домработница есть, Груня, то есть, Агриппина, значит, тоже… Имя не меняла…

— Кто из них сейчас в квартире? — перебил я его, так как разговор начал расплываться маслом по тарелке.

— Сам товарищ, значит, Ершов, жена его, Агриппагата Петровна, дочка, значит, недавно из школы пришла, Груня… Груня… нет, Груни нет, уходила недавно, значит, наверное, за покупками…

— Кто-нибудь к нему в гости приходил? Недавно? — тут же уточнил я, пока управдом не начал перечислять всех посетителей инженера от рождества христова.

— Недавно? Недавно… Вот, значит, вчера…

— Вчера не надо. Сегодня, вот прямо сейчас, у него гость есть?

— Простите, товарищ агент, не могу знать. Не уследил, значит…

Ясно. Хорошо, то есть плохо. Плохо, что понятно, отчего Ершов такой нервный. Я б тоже нервничал, если б за моей спиной какой-то гад моих жену с дочкой под прицелом держал. А хоть бы и под ножом — тоже приятного мало.

Я представил в такой ситуации мою Марусеньку и скрипнул зубами, испытав острое желание задавить господина Белоцерковского, как ту самую вшу. Хочешь ты свои заначки достать — ну так договорись с тем же инженером, поделись с ним. Жадность обуяла? Подожди, пока нынешние хозяева из квартиры уйдут, да и лезь, когда внутри никого.

Помню, был такой случай, товарищи из отдела краж рассказывали. Жила, значит… тьфу, привязалось же… жила пожилая семейная пара, тихо-мирно, в своей квартирке, много в той квартирке чего ценного накопилось. И тут присылают им письмо. А в письме два билете в театр, на хорошее представление и не самые дешевые места. И записка: «Догадайтесь, от кого?». Ну, те, естественно, решили, что кто-то из старых приятелей решил их порадовать, собрались, да в театр и отправились на Фигару смотреть, ну или что там в тот день шло. Посмотрели, впечатлениями напитались, приходят домой — а оттуда все ценное повынесено. И только на столе записка: «Теперь поняли, от кого?».

— Вася, как нам в квартиру попасть? — бросил я, пока мы лётом поднимались на третий этаж. Тут мешкать некогда, в любой момент беляк сокровища свои выгребет, да инженера с семьей под нож и пустит.

— Опять водопроводчиками представиться?

— Боюсь, на второй раз по таким водопроводчикам беляк стрелять прямо через дверь начнет.

— А если женщина? — тут же придумал новый план Вася.

— Где мы тебе тут среди ночи живую женщину найдем?

— Какая ночь, чуть стемнело еще! И почему именно живую?

— Потому что от мертвой толку чуть, она в дверь стучать не будет. А если найдем такую, что будет — там мне же потом за этой упырицей и гоняться. Так что…

— Погоди!

Мы остановились у дверей семнадцатой, мать ее, квартиры.

— Ша, — Вася успокаивающе поднял ладонь, чуть продышался, откашлялся… И завопил, колотя в дверь ногами и руками, противно-истошным женским голосом:

— Где эти бесовы водопроводчики?!! Куда делись⁈ Давай их сюда!!!

Я выхватил наган и прижался к стене. Кто его знает, кто сейчас выскочит, то ли инженер, науськанный белогвардейцем, то ли инженер с семьей уже медленно остывает в луже крови и на площадку сейчас вылетит сам Белоцерковский. По хорошему, конечно, нужно было бы вызвать подкрепление, бойцов с винтовками… Но, пока до них добежишь, пока они приедут — гад точно уйдет.

Придется рисковать.

Инженер, как и в прошлый раз, резко раскрыл дверь — и никогда за ней не увидел.

— Что смотришь⁈ — взвизгнул Вася голосом соседки-хабалки.

Ершов высунул голову подальше… И я тут же схватил его за горло и выдернул из квартиры, как репу из земли. Вася тут же сориентировался и устроил целый спектакль, начав кричать на два голоса, один женский, другой так-сяк, но похожий на голос инженера.

— Кто в квартире? — шепотом спросил я, запоздало испугавшись, что все наши выкладки неверны, инженер такой злой только потому, что поругался с женой, а мы тут устроили балаган с петрушкой. Ох и поднимет же он скандал…

— Че-человек… — прошептал Ершов, — С револьвером… Вы кто…?

— МУР. Где он?

— В гостиной. Он… он стулья рвет. Там моя жена и Танечка, спасите их, умоляю…

— Стойте здесь, никуда… Вася, ты куда собрался? — ухватил я за локоть рванувшего было к двери рязанского гостя.

— Так…

— Сяк! Куда без оружия⁈ Стереги инженера, я сам справлюсь.

Я скользнул в полутьму коридора и быстро, на цыпочках, зашагал к светлому проему двери, надеясь, что это именно гостиная. Понастроили тут помещений, не разберешься…

11

На полу гостиной валялись комья конского волоса, разлетавшегося из выпотрошенных стульев. Один из них как раз терзал повернувшийся ко мне спиной человек в сером потертом пальто. Несколько стульев уже валялись в углу, с клочьями разорванной обивки.

У дальней стены сидели, привязанные к двум стульям, домочадцы инженера. Жена, крашеная блондинка в мелкую кудряшку, красная, в домашнем халате, с завязанным ртом. И дочка, неожиданно взрослая, лет четырнадцати — при том, что жене от силы двадцать пять — с двумя косичками, хмурым лицом и свежим фингалом под глазом. И обрывки красной материи на шее… ах, да, галстук юных пионеров. Видать, пионерская организация имени Спартака для беляка — как икона для нечисти.

Я поднял револьвер и навел его на серую спину. И опустил, под недовольное мычание дочки Ершова.

На войне я бы выстрелил, не задумываясь. Вот я — вот враг, и душевные терзания на тему «Ах, как можно стрелять в спину!» оставьте тем, кто стрелял. Но, елки зеленые, уже не война. И пусть передо мной все тот же враг — я-то уже милиционер. Моя задача — ловить, а не убивать…

— Белоцерковский.

Тот резко обернулся.

А потом обернулся.

12

Ведь мог же, мог же подумать раньше! Я ж знал, что Белоцерковский — оборотень!

Привык, что оборотни обычно лекарства пьют, без которых превращаются в волков не только в полнолуние, но и в момент сильных душевных переживаний. Да, пьют. У нас, в РСФСР… то есть, уже три недели как СССР, Союз Советских Социалистических Республик. У нас, где даже оборотней считают достойными нормальной жизни, поэтому лекарства они получают бесплатно. А в буржуазной Европе? Кто там Белоцерковского лекарствами снабжал? Или покупай за свои кровные или добро пожаловать в психиатрическую лечебницу, где тебя будут лечить электрическим током. Без всякого толку, кстати. Ну и откуда у нищего белогвардейца деньги на лекарства? Он, может, именно из-за этого через границу и рванул.

Но я-то мог бы подумать об это и раньше!

13

Секунду, одну секунду я видел его лицо, исхудавшее, небритое, с неаккуратной бородкой. А потом в стороны разлетелись лоскуты одежды — и на меня прыгнул здоровенный серый волк.

Насчет здоровенного — это я, конечно, погорячился. Комплекция волчьей ипостаси оборотня сильно зависит от состояния человеческой, а питался Белоцерковский кое-как и волк из него получился, честно говоря, тощеватый. Но это для человека он тощеватый, а так-то волк-оборотень крупнее обычного волка.

Да и некогда оценивать степени упитанности волка, когда он пытается перервать тебе горло, а револьвер ты уронил.

Оборотни, они, знаете ли, очень быстро двигаются. Очень.

Мой наган отлетел к стене, а я, сбитый с ног, полетел на пол, и только и успел, что вскинуть трость, в которую мгновенно впились зубы волка-Белоцерковского, что начал яростно грызть палку, что твой бобер.

Двумя руками я держал трость, волк рычал, в лицо мне летела вонючая слюна, передние лапы полосовали мне шинель, я бил коленом в бок оборотня, иногда попадая по ребрам, волк визжал, но не прекращал рваться к моему горлу…

Эк!

Я извернулся, крутанулся — и вот уже я придавливаю волка к полу…

Эть!

Задние лапы ударились меня в живот, выбивая воздух из легких, я взлетел вверх, сделал прямо-таки цирковое сальто, покатился кубарем по полу, моя измочаленная трость отлетела под стол, волк прыгнул, оскалив клыки…

Но я-то не просто так тут по полу валяюсь. Я целил туда, куда мой наган упал.

Оборотень на мгновенье как будто завис в воздухе посреди комнаты — и тут же закрыла от меня мушка нагана.

Выстрел! Второй! Третий!

Я встал и, прихрамывая, подошел к корчащемуся на полу волку. Навел револьвер между тускнеющих звериных глаз — и выстрелил.

Зверем жил — зверем и помер.

14

Когда в квартире закончилась суета и суматоха, поднявшиеся, как вихрь, как только мы отвязали от стульев жену и дочку инженера — и запустили в квартиру самого Ершова — я присел на резной деревянный стул, тот самый к которому и была привязана то ли жена, то ли дочка, и вздохнул.

Тяжеловато все же мне это далось…

— Езжай в отдел, Степ, — присел на соседний стул Вася Березкин, — Я тут квартиру постерегу, пока наши из МУРа не приедут.

Ну да, инженеру, в конечном итоге, стало плохо, перенервничал мужик, его повезли в карете скорой помощи в больницу, жена поехала с ним, дочка, естественно, тоже — улучив момент, она чмокнула меня в щеку, пискнула «Спасибо!» и, засмущавшись, убежала — так что остались тут только мы да дохлый оборотень.

— Думаешь? — посмотрел я на него.

— Езжай, езжай.

Я еще раз вздохнул и встал со стула:

— Да нет, не поеду я никуда… Бачей.

И навел наган на человека, который представлялся агентом рязанского угро.

15

Вася Березкин, а на самом деле — Валентин Бачей, сын генерала, обманщик и мошенник, сидел в нашем кабинете со связанными руками. И, честно говоря, не выглядел как человек, которому грозит суд и исправдом. Он, чертяка, даже огорченным не выглядел, так, мелкая неприятность. С другой стороны — он не так уж и неправ. Наш пресвитер Цюрупа проверил его и установил, что никакими способностями к манипуляциям разумом Бачей не обладает. Просто вот такая он хитрая и продувная бестия, что без всякого волшебства в душу залезет.

— Как ты понял, Степ, что я — это я? — спросил он меня, подмигнув.

Я оторвался от заполнения протокола, глянул на него и усмехнулся:

— Постепенно.

И продолжил писать, стараясь изложить понятным языком то, что сегодня произошло.

За трупом оборотня уже приезжал товарищ из ОГПУ, с незапоминающейся фамилией, я последовательно получил втык от начальника МУРа, товарища Висковатого, от огпушника и от всех агентов ОБН поочередно. Потому как не нужно с голой шашкой на дракона прыгать. В особенности, если это грозит смертью гражданским лицам. В особенности, если одно из этих гражданских лиц — важный инженер авиационного завода. Потому как белогвардейцев у нас как, кхм, мусора за баней, а толковых инженеров, желающих сотрудничать с советской властью — не пуды. Потом, правда, выяснилось, что клятый беляк пообещал инженеру, что один пес перережет его вместе с его семейкой — отчего Ершов и впал в такое умоисступление — так что я получил уже похвалу: от товарища Вискватого, от всех обнщиков, от кстати появившегося товарища Чеглока, и даже огпушник вернулся, чтобы поблагодарить. В общем, так на так и вышло.

Но бумажную работу никто не отменял.

— Степ, да ты расскажи, мне же интересно, — воззвал, улыбаясь, Бачей.

Я усмехнулся:

— Ну, для начала, тебя твои штаны подвели.

Вася-Валя посмотрел на свои изумрудные галифе:

— Это чем же?

— Да не носят милиционеры такие яркие вещи. У нас как-то само собой вырабатывается желание быть неприметными, в глаза не бросаться. А тебе они, надо полагать, как раз и были нужны, чтобы в глаза бросались, и от твоего лица внимание отводили.

Не зря никто из потерпевших его лицо припомнить не мог. Оно у Бачея и так-то незапоминающееся, а если, общаясь с ним, на его зеленые галифе, мохнатую кепку или там огромную бородавку смотришь — то тем более не запомнишь.

— Ну ладно, подумал я, всякое бывает, молодой еще сотрудник, не выработал нужных навыков… Молодой-то молодой, а блатной музыкой уже вовсю пользуешься, это при том, что до милиции с блатными вроде как не общался, по твоим же словам. Мы, в угро, тоже, бывает, по музыке словцо-другое чирикнем, но это, опять-таки, с опытом вырабатывается. Снова нескладушка. Заподозрил я в тебе какую-то непонятицу — да и не признался, что под Херсоном во время войны мне бывать приходилось. Тут-то ты и попался. Не мог тебе комиссар Пельтцер эти твои галифе подарить…

— Чего это? Сам слышал про такой случай!

— Тот и оно, что слышал. Но комиссара этого в глаза не видел. Потому что тогда не сказал бы, что Татьяна Сергеевна Пельтцер тебе их «подарил».

Бачей усмехнулся и повел плечами, попытавшись развести связанными руками:

— Ну, это ж не значит, что я — именно Бачей.

— Да если б про тебя ориентировка не пришла — я б и не подумал про твою фамилию. Понял только, что тип ты мутный, врешь, как нанятый, возможно — и не из милиции вовсе. А потом в справку про тебя вгляделся — и увидел в ней Васю Березкина. Лицо незапоминающееся, использует яркие предметы одежды для отвлечения внимания, документы подделывает, связаться с госорганами для него — раз плюнуть, так что наглости в милицию прийти под видом агента, да жилье себе выпросить, у него хватит… Неужто в Москве больше жить было негде?

— Да уж больно серьезные люди за тем обманутым стояли, могли из-под земли достать и в ту же землю обратно закопать, только немножко нецелым. Да и вы, агенты, тоже искать кинулись. Вот я и подумал, что уж где-где, а в МУРе меня точно никто искать не станет. Я ж не знал, что ты такой, догадливый.

— Ну а последний момент был, когда я предложил к тем съездить, кого ты и обманул. А ты изворачиваться начал, мол, да зачем, да не надо… А как белогвардейца ловить — так сразу готов. Так что, когда ты меня попытался из квартиры инженера убрать, я уже все про тебя понял. Думал, сам по-быстрому стулья выпотрошить?

— Ага.

Нет, вот что ты с ним будешь делать? На этого ж типуса даже обидеться невозможно!

16

— Жалко мне его, — призналась Маруся, когда я утром провожал ее до работы. У моей Марусеньки дрова на этот месяц закончились, в квартире холодрыга, вот я и предложил ей, чем мерзнуть — у меня ночевать. Благо, мой сосед в командировку укатил. Вот мы, раненько утром, по морозцу и прогуливались.

— Кого? — не понял я, — Беляка?

Ну да, рядом с ней я соображать как-то перестаю.

— Да нет. Бачея. Ты так его описал, что вроде как видно, что человек он хороший.

— Жулик он и мошенник, — проворчал я, внутренне признавая, что, как ни крути, а все же гнилой подлости в Бачее не было. Не обманывал он ни честных людей, ни детей, в основном только всякое жулье вокруг пальца обводил. А если вы скажете, что у бедных людей или там детей нечего взять — так вы просто степень подлости жулья недооцениваете.

Вон, был случай. Гуляет по улице или даже во дворе девочка, в хороших сапожках или ботиночках. Подходит к ней тетенька, мол, а я подружка твоей мамы, мама хочет тебе новые сапожки купить, да вот боится с размером не угадать. Дай мне твои ботиночки, я сейчас быстренько сбегаю, размер прикинуть. Так и остается ребенок босиком стоять, маму с новыми сапожками ждать…

Хотел я было Марусе сказать, что Бачею по всем приметам, не больше полугода в заключении обитать. А потом он выйдет и опять людей дурить будет, если за ум не возьмется. Хотел, да не успел.

Загудели фабричные гудки. И вроде бы для утра это обычное дело, только загудели они как-то непривычно, долго, тревожно. Вторя им послышались гудки паровозов. Город завыл, как зверь, получивший смертельную рану.

— Что случилось, Степушка? — схватила меня Маруся за рукав.

Все я успел передумать, пока не наткнулись мы на прохожего, который сказал нам, что произошло, все плохое — и войну и пожар и даже, чем черт не шутит, нападение марсиан, но самое страшное мне и в голову не пришло.

Ленин умер.

Дело номер 13: Луч смерти

1

Смерть Владимира Ильича сильно ударила… да по всем. Не было в этом мире, нет, и, я думаю, не будет, человека, которого Ленин оставил бы равнодушным. Одни его любили, другие — ненавидели, но равнодушных не было. И его смерть, я не побоюсь, качнула наш огромный корабль под названием «СССР» так, что еще немного — и перевернулся бы. Владимир Ильич был вождем, вождем революции, вождем страны, вождем пролетариата всего мира и без него никто себе советское государство не представлял. Нет, были, конечно, и другие вожди: Троцкий, Рыков, Каменев, Зиновьев, Дзержинский, Сталин… Но все совершенно искренне считали, что вождями их назвали только потому, что товарищ Ленин, от своей скромности, не захотел, чтобы его считали единственным. А, может, он предполагал, что рано или поздно умрет — после покушения эсеров здоровье у него было не очень — и назначил кроме себя и других вождей, чтобы его смерть не стала таким потрясением… каким стала.

Не сработало. Наверное, это был единственный раз в жизни, когда товарищ Ленин ошибся. Но случилось то, чего он явно не предполагал и на что определенно не закладывался.

После смерти товарищ Ленин стал святым.

Многих людей называли святыми, иногда — в силу откровенно политических причин, так, при Николашке объявили святым его деда, мол, погиб мученической смертью от рук безбожников, но с древних времен известен совершенно точный способ определить, был ли святым умерший или же все же нет.

Нетленные мощи.

Тело Ленина осталось нетленным после смерти.

Он стал первым святым советского государства, да что там — первым святым в России за последние… елки-палки, забыл, когда хирург Пирогов умер. Тот ведь тоже святой, до сих пор его тело в его усадьбе лежит. Хоть и из дворян, а столько людей спас, что никто и не удивился, когда его святым объявили. А вот с Владимиром Ильичом, если честно, поражены были многие. Все ж таки быть главой государства во время войны — это не только людей спасать, но и на смерть их посылать. Однако ж бог судил по своему, пути его, как известно, неисповедимы.

Нет, за границей, конечно, хай по этому поводу подняли до небес. Особенно белогвардейцы злобствовали, да всякие аристократики, из России сбежавшие. До того дошли, что объявили, мол, не нетленное это тело вовсе, забальзамировали, мол, большевики своего вожака, чуть ли не в спирту его держат. Но наши вожди, они, хоть и без Владимира Ильича, да тоже не лаптем щи хлебают. На Красной площади за неделю склеп построили, Мавзолеем по-древнему его называют, туда тело Ленина и поместили. Чтоб любой желающий мог зайти и благословение от его святых мощей получить.

И я там был. Мы с Марусей вместе были. Очередь, конечно, отстояли — ужас, чуть не целый день. Но, знаете ли, не зря. Посмотрели мы на Ленина, лежащего, да и спросили его тихонечко, мол, благословляете ли вы нас на наш, советский, брак? И, знаете, в ту же секунду нам двоим как будто кто-то по-доброму на ухо прошептал «Совет да любовь». Не поверите — в тот же день в нашей советской церкви обвенчались. Ну, в смысле — на следующий, так-то пресвитер в ней хоть и советский, но по ночам венчать не согласный.

Товарищ Чеглок пожурил меня, конечно, по-доброму, по-товарищески, мол, все, пропал Степа Кречетов, засосет его сейчас быт, начнет он вместо того, чтобы всего себя службе посвящать, домой к жене торопиться, под теплый бочок. А там, того и гляди, совсем омещанится, канарейку себе заведет, салфетки вязаные, семь слоников на комоде… Зачем мне эти слоники? У меня и комода-то нет… Да и Марусенька моя, Мария Кречетова отныне, сразу сказала, что, ты, мол, Степа, на своей работе обо мне не беспокойся, я все понимаю и ждать тебя согласная, как солдатка солдата с войны. Начальник мой, хоть и ворчал, но все же помог нам жилье получить. Комнату в коммуналке, огромная хоромина, хоть конем гуляй, и кровать можно поставить и… собственно, больше у нас ничего и не было, кровать марусина, да два чемодана. Ничего, наживем еще, какие наши годы, жизнь-то в стране у нас вон какая начинается!

Именем товарища Ленина целый город окрестили. Был Петроград, а стал — Ленинград. Некоторые ворчали, мол, надо было Москву его именем называть, чай, не меньше заслужено будет. Может, и не меньше, да все же товарищ Ленин революцию в Петрограде делал, так что, все правильно назвали. Потом, правда, те, кто от имени товарища Ленина толику благословения получить хотел, а то и просто к его славе примазаться, называть в его честь стали что попало, так что на Съезде Советов пришло запретить самовольно его именем пользоваться.

Вроде даже всякая нечисть приутихла, не иначе как именем Владимира Ильича ее придавило. Хотя… Все ж таки без работы ОБН, сами понимаете, не остался.

В бывшем «Елисеевском» некие хитроумные граждане стенку подвала разобрали и унесли много чего себе на память о посещении. И так ловко разобрали, что без наших клиентов тут дело явно не обошлось. Так-то кражи с ветерком, то есть, с проломом стен — дело не такое уж и редкое, да вот только настолько толстую кирпичную кладку взломать, это пошуметь надо изрядно и не один день. А тут же — тишь да гладь да божья благодать. Можно подумать, кирпичи сами из стены вынимались, да в кучку укладывались… А это уже — наш профиль.

У Немецкого кладбища очередного подражателя питерским попрыгунчикам видели. Ну, из тех, что призраками наряжались, на ноги пружинки цепляли и прыгали по улицам, притворяясь призраками, пугая и грабя прохожих. Это — не наш профиль.

В своей квартире на Остоженке найден мертвым профессор Грилович.

2

— Да… — сказал Чеглок, задумчиво глядя на тело и перекатываясь с пятки на носок, — Чисто роман этого… Степа, ты должен помнить.

— Ван Тассела? — переспросил я. Потому как больше детективных романов мне в голову не приходило.

— Да нет. Давний, французский, про сыщика… как его, беса… не, не помню… Петушиное что-то…

— А! — озарило меня, — Эмиль Габорио!

— Во! Точно, он!

Мы все — я, Чеглок и Коля Балаболкин — посмотрели на труп профессора.

Старый, насколько с могу судить по совершенно лысой морщинистой голове в пигментных пятнах и совершенно седой бороде, торчащей вбок. Старик-профессор лежал ничком на полу своей лаборатории… кстати, то, что ему вообще позволили не только завести в своей квартире эту самую лабораторию, но и вообще оставили квартиру в полном распоряжении — говорили о том, что профессор не какой-то там буржуазный интеллигент, кадет, а то и монархист, а вполне себе заслуженный товарищ.

— Вот-вот, — как бы вторя моим словам, бубнил из коридора управдом, товарищ Пеструхин, — не знаю, за какие такие заслуги вашему мужу квартиру оставили, это мы еще разъясним, кто в Моссовете его протежирует… ровал… разъясним, не думайте! А уж вас-то мы точно попросим съехать, да не попросим, а прямо скажем…

— Вы, нелюбезный Павел Матвеевич, чем, простите, в девятьсот третьем году занимались? — сухо отвечала вдова профессора.

— Я? Я в этом годе только-только на свет народился! В семье рабочего, между прочим! Пока вы, с вашим мужем, трудовой хлеб у трудящихся…

— А вот мой покойный Михаил Филиппович в девятьсот третьем году находился в ссылке. За участие в работе кружка РСДРП.

— А бэ или мэ? Кем ваш муж-то до революции, значит, был, а? — тон управдома явно понизился, но сдаваться просто так он не собирался. Уж больно жирным куском выглядела незанятая квартира из пяти комнат, не считая лаборатории.

— Историю нужно учить, нелюбезный. А то сразу видно, что вы в ней — ни бэ ни мэ…

Я отвлекся от интересного, но не имеющего отношения к делу разговора и снова обратил внимание на профессора.

Тело. Лежит на полу лаборатории. Окна закрыты изнутри, причем, судя по слоям белой краски, открывались они последний раз еще при царе Николашке. А может и при его отце. Единственная дверь в помещение щетинится свежими щепками, так как ее пришлось выламывать — заперта она была изнутри, и не на замок, а на массивный засов.

В общем, можно было бы предположить, что профессор отправился по своим делам в лабораторию, запер дверь, тут дал о себе знать возраст — какого он там года? Пятьдесят восьмого? — и товарища профессора обнял Кондратий. Хорошая версия. Убедительная. Только ей мешает один ма-аленький пустячок.

Нож в спине.

Эмиль, мать его, Габорио. Убийство в запертой комнате.

3

— Может, он с собой покончил? — с надеждой произнес Коля.

— Как ты себе это представляешь? — скептически поинтересовался Чеглок, наблюдая за работой нашего нового пресвитера. Да, как ни боролся наш Цюрупа с чахоткой, а она его все ж таки доконала. Буквально на днях хоронили, вот этот, новичок, и отпевал…

— Ну… — Коля огляделся, — закрепил, к примеру, нож, где понадежнее, да спиной на него и — рраз!

— Интересная версия. А зачем ему такие трюки выделывать? Специально, чтобы мы голову поломали? Даже в романах для таких кунштюков повод был, а мы-то тем более — не в романе.

— А, может, он с ума спрыгнул? А что? Обычное дело, у старичков-то — рраз! И с ума!

— С ума, Коля, вдруг не спрыгивают. А у профессора никаких таких признаков не наблюдалось… Товарищ Шлёнов, что скажете?

Пресвитер, ражий детина с лихими кудрями, покачал головой:

— Никаких следов нечистой силы, товарищ Чеглок. Домовой не шалил.

— Ну, что не домовой — и так понятно, не задушили же… Жаль, очень жаль… Как-то ж убийца сюда проник и, самое главное — отсюда выбрался!

— А может это несчастный случай? — родил Балаболкин еще одну идею, — А что? Подсклизнулся и…

— Рраз и на нож, я уже твою мысль уловил, — хмыкнул Чеглок, — Это ж насколько невезучим надо быть, чтобы спиной на нож упасть, а? Степа, ты чего молчишь?

— Может, сглазили его? — от неожиданности я опешил и произнес заведомую ерунду.

Так-то от сильного сглаза не то, что спиной на нож упасть — в чашке чаю утонуть можно. Только сглаз — вещь такая, неизученная, и наукой до сих пор не подтверждено, существующая ли вообще. Проклятья — те да, существуют, и бывали случаи, когда ими пользовались, чтоб человека, значит, уконтрапупить. Да вот только проклятью нож для погибели человеческой не нужен вовсе…

— Сглазили… — Чеглок опять посмотрел на труп, как будто я не полную ерунду сказанул, а что-то очень даже ценное и толковое, — Сглазили… Что-то сдается мне, товарищи, не от той печки мы пляшем. Может, нам для начала нужно понять — ЗАЧЕМ профессора убили. А от этого уж выясним — КТО. Ну а уж это самое «кто» нам и расскажет — КАК.

Теперь мы втроем смотрели на труп — пресвитер сложил свои причиндалы в сумку и ушел — размышляя, кому вообще мог понадобиться престарелый ученый. Хотя, он вроде как лекции читает в МГУ… да нет, что, студент какой-то обиделся на неправильную оценку? Пришел, заколол профессора ножом, да и улетел в замочную скважину. Или…

Я подошел к вытяжному шкафу, неприметно торчащему в углу. Неприметно — потому что в лаборатории было много гораздо более интересных вещей. Один труп чего стоит.

Открыл дверцы и, кашлянув от едкого запаха, засунул внутрь голову. Изогнулся, чтобы посмотреть на вентиляцию.

Ага. Профессор тоже дураком не был и, во избежание проникновения каких-нибудь чакли или тому подобного мелкого народца, выходная труба шкафа была забрана прочной решеткой.

— Да кому он нужен? — горячился тем временем Коля, — Кому его физика вообще сдалась?

— ОГПУ.

— Им-то зачем⁈

— ОГПУ, — повторил вошедший, на которого в первый момент никто не обратил внимания, — Агент Седьмых.

4

Товарищ Чеглок ощутимо насторожился. Нет, со стороны непривычному человеку это было бы непонятно, но мы то с ним уже скоро год как бок о бок работаем, я его чаще, чем свою Марусю вижу, так что всякие там тонкости научился подмечать влет. Вон, и Балаболкин, который с начальником и того больше, тоже, радушно улыбаясь во все свои тридцать — плюс два стальных — тихонечко отодвигается в сторону, чтобы, в случае чего, прикрыть нас сбоку.

Чеглока я понимаю, он во всем непонятном подозревает происки таинственного Нельсона, вот и сейчас он наверняка прокачивает вошедшего на предмет того, не самозванец ли он. И я его в этом прекрасно понимаю. Вообще. А в частности, в данном случае — он все же ошибается.

Этого агента я знаю.

— Добрый день, товарищ Седьмых, — влез я, пока пауза не слишком затянулась.

— Добрый день, товарищ Кречетов, — коротко кивнул Седьмых. Тот самый огпушник, который, в свое время, забирал у меня труп оборотня-белогвардейца. Звали его… честно говоря, не помню, к нему, вроде как, все по фамилии обращались. Среднего роста, худой, с ввалившимся щеками, отчего выглядел похожим на голодного вурдалака. В потертой бекеше, в руках — портфель. Тоже потертый, и даже на вид очень тяжелый.

— Чеглок, начальник ОБН МУРа.

Коля решил, что он человек маленький и представляться не стал.

Седьмых задумчиво посмотрел на труп профессора, все так же печально лежащий на полу с ножом в спине — перевел взгляд на нас:

— Кто убил?

— Ищем, — коротко ответил Чеглок, — Быстро вы появились. Чем это смерть профессора Гриловича так ОГПУ заинтересовала?

— Смерть — еще не успела, вы преувеличиваете нашу оперативность. Нас заинтересовал сам профессор, вернее — его разработка.

Седьмых задумчиво осмотрел нас, как будто сомневаясь в том, можно ли нам доверять. Меньше всего доверия, судя по взгляду, у него вызвал Коля.

— То, что вы услышите… и увидите, — предупредил нас огпушник, — разглашению не подлежит. Эта информация, возможно, имеет отношение к смерти профессора. Возможно, — он сделал паузу, — его убили агенты империалистических разведок. В том случае, если мы не найдем чертежи — эту версию можно будет считать доказанной, тогда дело об убийстве заберет себе ОГПУ.

— Что за чертежи? — в глазах Чеглока вспыхнул азарт, как у гончей собаки, учуявшей след.

Седьмых подошел к ближайшему столу, перешагнув труп. Со стуком поставил на него портфель и извлек из него стальную пластину, где-то в палец толщиной.

— Интересно… — протянул Чеглок.

Пластина была прожжена насквозь.

Причем это была не просто какая-то дырка в середине. Через всю пластину тянулся узкий разрез с краями, покрытыми потеками расплавленного и застывшего металла, посиневшего от воздействия высокой температуры. Разрез извивался, вырисовывая буквы, складывающиеся в короткое слово «ПРОБА».

Кружек в середине буквы «О» отсутствовал.

Я осторожно потрогал металл. Чем это так можно железо-то резать? На газосварку не похоже…

Чеглок тоже рассмотрел пластину. Разве что, в отличие от меня, он разглядывал ее внимательнее, пристально вглядываясь в края реза. Он даже понюхал их, да что там понюхал — осторожно попробовал на вкус! Возможно, пришел к каким-то выводам, даже наверняка, но ничего не сказал. Только по чрезвычайно довольному лицу можно было понять, что он явно что-то понял.

— Профессор Грилович, — заговорил Седьмых, когда мы все рассмотрели таинственную пластину, — работал над созданием лучей смерти. И, судя по этому, — агент кивнул на разрезанную пластину, — у него получилось.

5

Про лучи смерти я слышал. Это было модно и до войны и после нее. Мол, создать оружие, которое узкими лучами будет уничтожать людей, строения и технику с отдаленного расстояния. Типа того, каким были вооружены марсианские вампиры в книге англичанина Уэллса. Того самого, что к нам в Советскую Россию приезжал во время войны, а потом книгу написал, «Россия во мгле». Мол, все плохо, все развалено, все разрушено и ничего у большевиков не получится. Лучше бы он продолжал фантастику писать, так я вам скажу. Она у него лучше получается. Вот, скажем, те же лучи смерти.

Вдохновленные мистером Уэллсом изобретатели прям таки кинулись эти самые лучи создавать. Правда, ни у кого до сих пор не получилось. Насколько я знаю, ближе всего к их созданию подошли те же англичане. Когда не стали опираться исключительно на физику, а подключили магию, «взгляд Балора», великана из старинных ирландских легенд, который своим взглядом мог убить. У англичан, правда, их луч никого не убивал, зато бодро взрывал корабли-мишени… до тех пор, пока не выяснилось, что это обман и корабли взрывались не от какого-то там луча, а от заложенной взрывчатки.

В общем, пока ни у кого не лучи смерти не получились.

А вот у профессора, кажется, получились.

6

— Несколько дней назад к нам, в ОГПУ, пришла по почте эта пластина с сопроводительным письмом. В нем профессор Грилович утверждал, что в результате проведенных экспериментов ему удалось создать действующий прототип лучей смерти. Подтверждением чего служит эта вот пластина. Правда, прототип, в силу несовершенства технологии разрушился во время испытаний, однако он, профессор, готов передать чертежи устройства советскому государству для продолжения разработки установки «лучей Гриловича»…

— Скромный был дядька, — хмыкнул Коля.

— Что-то это больше на мошенничество похоже, — потер подбородок Чеглок, — Если б он еще деньги на эксперименты попросил…

— Попросил, — улыбнулся уголком рта Седьмых, — мол, необходимы средства для закупки материалов, зеркального стекла, еще чего-то… Там не так много, не стоило того, чтобы огород городить. Тем более — профессору, который в партию большевиков вступил еще до того, как она стала партией большевиков. Товарищ с такими заслугами перед советской властью мелким мошенничеством заниматься бы не стал.

Мы все посмотрели на продолжавшего лежать на полу профессора. То, что его лучи смерти — не шутка и не обман, явственно доказывал нож в спине. Из-за несуществующих лучей человека убивать не стали бы…

— Так что… — начал было Седьмых.

В коридоре за дверью лаборатории послышался шум и чей-то мужской голос, что-то неразборчиво спрашивающий у хозяйки квартиры.

— Алексей Николаевич! Так ведь Мишеньку-то убили!

— Как⁈

И в дверях лаборатории появился еще один незваный гость.

Мужчина, лет сорока, с округлым лицом, блеснул на нас стеклышками очков:

— Вы кто, товарищи?

— Агент Чеглок, МУР.

— Агент Седьмых, ОГПУ.

— Кто убил Михаила Федоровича? — с места в карьер пустил незнакомец. Труп он успел быстро осмотреть и теперь требовал от нас информации.

— Вы, простите, кто будете? — перебил его Чеглок.

— Прошу прощения. Не каждый день, знаете ли, твоего хорошего знакомого убивают, несколько растерялся…

Честно говоря, очкастый не выглядел растерянным или ошарашенным трагической новостью, вполне себе собранный и деловитый человек. Уж не он ли профессора ножичком-то и зарезал? Чертежи лучей смерти украл, а теперь за чертежами и вернулся… Так, погодите-ка, что-то у меня не складывается…

— Толстой, Алексей Николаевич. Писатель.

— Писателя Толстого Лев звали… — окончательно запутался я. Что-то этот очкастый гражданин нам тут вкручивает…

— Лев Николаевич Толстой — это мой дальний родственник. Седьмая вода на киселе, если честно. А я — Алексей Николаевич. «Аэлита» у меня недавно издана была, может, читали?

— Точно! — я прищелкнул пальцами. Попадалась мне эта книжка на глаза. «Аэлита или закат Марса». Марсианских упырей в ней не было, зато был красноармеец Гусев с двумя гранатами. Чем-то на меня похожий, я тех же краях, что и он, воевал. Только я не такой лихой, и с махновцами не связывался. Еще там была какая-то бестолковая любовная история с принцессой, но это я пролистывал.

— Вы, товарищ Толстой… — начал было Седьмых. И опять не договорил.

Товарищ Толстой, быстро оглядывавший помещение, в конце концов наткнулся взглядом на разрезанную полосу стали. И поднял брови.

— Не может быть, — сказал он.

И всем присутствующим вдруг стало понятно, что писатель Толстой что-то знает о лучах смерти.

7

— Мы с Михаилом Филипповичем совсем недавно познакомились, — Толстой сидел за столом, закинув ногу на ногу, и отпивал чай из фарфоровой кружки. Кружка была фарфоровая, а чай — морковный. Видимо, у покойного профессора с деньгами было не очень-то… Впрочем, у кого с ними сейчас хорошо? Только у нэпманов.

— С какой целью? — товарищ Чеглок чай не пил. Седьмых рассматривал кружку, так, как будто ожидал, что из нее вынырнет какая-нибудь мавка. Я тоже побаивался их трогать. Такие стенки тоненькие, как яичная скорлупа, того и гляди пальцем продавишь, позору не оберешься.

Воспользовавшись паузой, возникшей в разговоре, писатель, не отрывая от нас взгляда сквозь очки, нащупал рукой кожаную папку, с которой пришел, достал лист бумаги, карандаш и принялся что-то быстро записывать.

— Я, писатель, товарищ Чеглок. А писателям иногда для написания книг своего собственного опыта маловато, бывает потребность в сведениях самого неожиданного толка. Вот вы, — он неожиданно повернулся ко мне, — мою «Аэлиту», говорите, читали? Показалось ли вам там что-то… мм… неестественным? Нереалистичным?

— Да, — кивнул я, честно говоря, не очень понимая, к чему Толстой это завел, — Принцесса эта марсианская, навряд ли он б в этого, в инженера влюбилась. Принцесса же! Они же все такие… как крем-брюле. Нежные, мимозные. А инженер — он наш человек, сам, своими руками работать умел. Вон какую ракету собрал! Не, она бы свой носик сморщила бы «Фи, грязный мужлан!» и ни в жисть бы не влюбилась.

Был у меня один товарищ, под Херсоном, Костя, так тот, не смотри, что простой крестьянин, влюбился, видишь ли, в барскую дочку. И до сих пор ее любил. Найду, мол, и женю на себе. Ну и чем дело закончилось? Ушел от нас к махновцам и пропал без вести. Любить нужно… Таких, как Маруся.

— Неожиданный взгляд, — вроде как признал Толстой мою правоту, — только я не совсем это имел в виду. Чисто технические моменты. Знаете, как мою ракету из «Аэлиты» раскритиковали физики? Распушили ее, как двоечника-гимназиста на экзамене. И это не так, и то неправильно, и неработоспособна она с точки зрения физических законов. Вот я и, прежде чем второй раз в омут технической фантастики соваться, решил, так сказать, проконсультироваться со специалистом…

Он продолжал говорить и при этом все так же быстро писал, или даже рисовал на бумаге. Вернее…

Если присмотреться, то это не Толстой писал. Его рука действовал совершенно самостоятельно. Как будто ею управлял не он. Как будто ею управлял кто-то другой.

Я не успел сообразить, что это означает, как меня опередил Чеглок:

— Так вы, товарищ Толстой, не только граф? — кивнул он на продолжавшую строчить руку, — Вы еще и психограф?

8

Психография — это когда человек способен неосознанно писать… всякое такое… что он само по себе написать не сможет. Стихи, например, причем такие, как будто он всю жизнь только и делал, что стихи то писал, что читал. Хотя человек при этом может быть бурлаком или плотогоном, который тех стихов в глаза никогда не видел. Или вообще безграмотным быть. В старину считалось, что в человека демоны вселяются, но потом, после проведенных исследований, установили, что это нечто вроде способностей медиума — рукой человека пишут духи, души людей, умерших, не завершив написанное, нарисованное, задуманное, и нашедшие вот такой путь продолжить свое творчество. Преступлением не является, к болезням тоже не относится, просто вот такая особенность организма, типа родинки или бородавки.

9

Толстой смущенно посмотрел на продолжавшую что-то писать руку, с заметным усилием остановил ее, оторвал от бумаги, положил карандаш на стол и взял в другую руку листок бумаги. Хмыкнул и повернул к нам.

На бумажке был не текст, а рисунок. Набросок веселого мальчишки, из под колпачка с кисточкой торчали веселые кудряшки, похоже на стружки из-под рубанка, а нос его вытягивался вперед чуть ли не на аршин. Но мальчишку это не смущало, он весело смотрел с рисунка, держа в руке здоровенный амбарный ключ.

— Это кто? — заинтересованно спросил Чеглок.

— Не знаю, — пожал плечами Толстой, — Пиноккио, кажется. Моя рука, как вы заметили, иногда выдает… что-то вот такое, непонятное.

Он еще раз посмотрел на рисунок, дернулся, как будто хотел скомкать и выбросить, но потом всмотрелся повнимательнее, хмыкнул и убрал его в папку. Которую, видимо, и носил с собой на тот случай, если его психографической руке взбредет в голову что-то нарисовать.

— Это вот так вы свои книги и пишите? — озадаченно поинтересовался Седьмых.

— Свои книги я пишу сам! — резко вздернул голову писатель, — Простите… Дело в том, что меня уже не один раз, на основании моей психографии, обвиняли в отсутствии таланта, чуть ли не в плагиате… для меня это больная тема. Каждому ж не объяснишь, что рука моя романы не пишет и вообще литературой не увлекается. Она у меня выдает изобретения, которые потом не знаешь, куда и девать. А бросать их все же жалко, вот и приходится их хотя бы в фантастические романы запихивать, может, кого-то вдохновят на постройку настоящего космического корабля.

Аа, помню, в той «Аэлите» инженер как раз корабль до Марса и построил. Видимо, идею писателю рука подкинула, а он на ее основе уже книгу сочинил. Нет, чтоб, к примеру, отнести ученым, в Общество межпланетных путешествий… я, правда, не знаю, есть ли у нас такое, но наверняка есть. Или скоро будет — в Советской России ничего не бросают только потому, что не знают, как это сделать. Мы вон какую глыбу свернули, царя спихнули, бар да попов, беляков прогнали, интервентов — что нам какой-то там космос. Радий изучают, целый институт открыли, солнце… Погодите-ка… Отнести специалистам?

Я открыл было рот, чтобы мысль не потерялась, но товарищ Чеглок меня опередил:

— Так это получается, товарищ Толстой, чертежи лучей смерти ВЫ профессору Гриловичу принесли?

Толстой замялся: уж больно пристально мы втроем в него впились взглядами. Но, к его чести — оправился он быстро.

— Я. Знаете, обнаружил у себя под рукой чертежи некоего устройства, выдающего высокотемпературный луч, режущий сталь, как масло. Там что-то с параболическими зеркалами было связано… я не очень понял, если честно. Уже даже наметки романа в голове возникли, про этакого беспринципного авантюриста, этакого зловещего пикаро, но потом подумалось — а что, если на этой основе и впрямь реально создать луч смерти? Вспомнил, что не так давно познакомился с Михаилом Филипповичем, дай, думаю, отнесу ему, покажу. Если реально — пусть он сделает, я краем уха слышал, что он этой темой интересовался. Ну а если тут есть какие-то фундаментальные ошибки — моя рука, знаете ли, не гений и зачастую игнорирует объективную реальность — пусть тогда профессор подскажет, в чем они заключаются, я бы тогда их в романе, так сказать, завуалировал…

Я хмыкнул, подумав, что ремесло писателя чем-то похоже на ремесло мошенника: втюхать фрайеру выдумку, да так, чтобы тот в нее поверил. Разве что писатели честно признают, что это выдумка. Но поверить в нее клиент все равно должен.

— Так, — товарищ Чеглок на мелочи не отвлекался, он быстро и четко шел по следу, — Вы принесли профессору чертежи. Что он вам сказал?

— Сказал, что посмотрит, сразу дать заключение он был не готов.

— Когда принесли?

— Дней пять назад… да, в прошлый четверг.

Чеглок прищурился, он явно уже что-то понимал в произошедшем, или, по крайней мере, видел, куда повернул след.

— Чертежи вы ему оставляли?

— Да, разумеется, он мне их не вернул. Я как раз сегодня пришел спросить…

— Где профессор их хранил?

— Не готов сказать, при мне он их никуда не убирал, положил на стол, но, скорее всего — в несгораемом шкафе. Американский, фирмы Трамбулла, он в углу лаборатории стоит.

Шкаф действительно стоял в углу лаборатории — тело профессора уже увезли — черный, с начищенными до блеска латунными ручками и цифровой головкой.

— Код вы знаете? — спросил Чеглок у писателя.

— Откуда?

— Действительно, откуда…

Мой начальник наклонился над сейфом, достал из кармана карандаш и осторожно подцепив им ручку, потянул на себя.

Дверца бесшумно раскрылась.

10

— Нет, — вдова промокнула глаза застиранным кружевным платочком, — Миша никогда дверь не бросал открытой. Шутил, пусть там ничего ценного нет, но если какой-то вор приникнет — пусть он потратит время на то, чтобы сейф взломать, чем на то, чтобы найти наши серебряные ложечки.

В несгораемом шкафу — сейфе на американский манер — и впрямь ничего ценного не было. Бумаги с записями лабораторных испытаний, разлохмаченные журналы наблюдений, пробирки, коробочки и порошками.

Вот только чертежей параболической установки товарища Толстого там тоже не было. А вдова таки подтвердила — профессор их туда клал.

— Похоже, наш профессор вора прямо у шкафа и поймал. Тот его ножиком и ткнул, — подытожил Чеглок.

— Так воры на дело обычно без ножей ходят, брезгуют, — влез с замечанием я.

— Так-то оно так, Степан, вору оружие без всякой надобности. За простую кражу, то бишь за похищение имущества частного лица без применения технических или магических средств — до полугода, если не исправработы, а вот разбой — там уже срок от трех лет начинается. Гражданочка Грилович, вы нож, которым вашего мужа, простите, убили, не разглядели?

— Нет, — всхлипнула она, — Не до того мне было, поверьте.

— А если я вам его нарисую — сможете сказать?

— Попробую…

Чеглок попросил у так и оставшегося в квартире товарища Толстого листок бумаги и ручку и в три росчерка изобразил тот нож, который от нас вместе с покойным увезли. Отпечатки пальцев снимать, глубину проникновения замерять, все такое.

— Я могу ошибиться, — вдова хлюпнула носом, — но, кажется, это наш лабораторный нож. У Миши было несколько таких.

Если точнее — было их четыре. А осталось — три. Четвертый, похоже, в спине профессора и уехал. Рукоятки оставшихся, по крайней мере, точь-в-точь как у него были.

— Как я и говорил, — глаза Чеглока горели азартом, — вор полез в сейф, достал чертежи, тут-то Грилович на него и наткнулся. Вор запаниковал — и ткнул его, чем придется, что под руку подвернулось.

— Зачем? — мне в сложившейся картине не все было понятно, — Профессор — старик, задержать не смог бы, тем более, раз его ударили в спину — он убегал. Схватил, к примеру…

Я пошарил взглядом по столу.

— … вот эту дуру, да и по голове. Зачем валить-то?

— Это, Степа, не дура, это лабораторный пестик. А валить, как ты выразился, человека нужно, если он тебя в лицо увидел…

— А…

Вот так всегда я — рот раскрою быстрее, чем подумаю. Прав товарищ Чеглок — убивать человека вору нужно в том случае, когда он тебя в лицо не только увидел.

Но и узнал.

Профессора убил знакомый.

11

— То, что знакомый — и так понятно. Шкаф товарищ профессор, как все говорят, всегда закрывал — а вор его открытым бросил. Значит, перед этим открыл, верно? А код к нему он тоже не всем подряд рассказывал.

Впрочем, профессор не был и настолько осторожен, чтобы держать комбинацию в тайне, кто-то из присутствующих в лаборатории мог ее просто-напросто подсмотреть. Но под подозрение попадали все, кто мог код к американскому шкафу знать изначально.

Вдова. Конечно, она с профессором всю жизнь прожила, с чего бы ей вдруг убивать его из-за каких-то паршивых чертежей, но в жизни всякое бывает. Может, она советскую власть, в отличие от него, не приняла, а он, к тому же, спутался с молоденькой студенткой…

Помощник профессора, Борис Борисович Плотников. Бывший его студент, собственно, как я понял, профессор его взял в помощники не потому, что ему так уж помощь была нужна, а чтобы помочь и подкормить человека. Тот даже иногда ночевал здесь, в лаборатории, на старом кожаном диване.

И ученик профессора, из нынешних студентов. Владимир Алексеевич Адорф. Очень умный молодой человек, будущая надежда советской науки, по словам вдовы.

В момент убийства ни одного из них в квартире не было. Вдова уходила за покупками, вернулась — а тут на тебе. Плотников где-то подрабатывал электриком и, кажется, получил комнату в общежитии. Адорф в этот день приходить и не должен был, потому как профессор собирался куда-то уехать за город, о чем загодя всех и предупредил.

В общем, мы решили разойтись по трем разным направлениям. Товарищ Чеглок — в отдел, там и других дел много, товарищ Седьмых — на поиски Плотникова, а мне достался Адорф.

— До свидания, товарищ Грилович, — на прощание Чеглок, к моему удивлению, склонился и коротко поцеловал пальцы засмущавшейся вдове.

— Чего это вы, товарищ Чеглок, по-старорежимному ручки ей целуете? — спросил я уже на улице, с откровенным интересом. Таких манер я за ним ранее не замечал, а просто так он никогда ничего и не делал.

— Потому что, Степа, чем профессора зарезали?

— Ножом.

— А крестовина у того ножа была?

— Не было. Обычный нож.

— А что произойдет, если непривычный человек таким ножом другого человека ткнет?

— Понятно.

Соскользнет у него рука с рукоятки ножа. И по лезвию и проедет. Чеглок не столько пальцы целовал, сколько посмотрел — нет ли на них пореза от соскользнувшей руки.

Надо будет и мне к ручкам моего Адорфа присмотреться.

Мелькнула было в голове мысль взять всех троих, притащить в МУР, да там уже и допрашивать, кто убийца. Да вот только убийца — один, а два — ни в чем не виноваты.

Нет, убийца, конечно, должен нести наказание… Только, прежде чем он его понесет, нужно убедиться — а точно ли именно это убийца?

12

— А я уверен, что это Адорф, — буркнул я, остывая. Спор уже закончился, и я продолжал стоять на своем из чистого упрямства.

Так-то я до сих пор уверен, что профессора Гриловича убил его нынешний ученик. И внешне тот неприятный: низкорослый, нескладный, лицом похожий на плохо бритую обезьяну, и, когда я к нему пришел на квартиру и представился агентом МУРа — на лице Адорфа отразился такой страх, что практически можно было сразу его хватать и тащить в отдел. Ну сразу ж понятно, что рыльце у него в пуху, а руки — в крови!

Честно говоря, сдержался я тогда только потому, что получил четкие инструкции от товарища Чеглока. Даже сумел, не моргнув глазом, сделать вид, что я ничего не заметил, рассказать ему об убийстве профессора — Адорф изобразил удивление настолько топорно, что моя уверенность только укрепилась — и так, между делом, спросил, не знает ли он, что за бумаги могли украсть у профессора. А то мы, мол, нашли какие-то рецепты химических источников освещения, но к чему они — не обнаружено.

Писатель Толстой сказал, что во время психографии он начертил только само устройство, выдающее луч смерти, а вот то, на чем оно, собственно, работает, в чертежах не было. Возможно, подобрать состав и несложно, но ведь подозреваемый и не знает — что там еще может быть, в тех бумагах, что он якобы упустил. Вдруг да ключевые моменты. Непременно, непременно явится сегодня ночью на квартиру профессора, тем более о том, что вдовы сегодня не будет дома, я тоже упомянул.

И вот, с такими замечательными новостями, о том, что убийца уже практически изобличен, я прибыл к нам в отдел — а там уже сидел Седьмых, в твердой уверенности, что он изобличил убийцу и это не Адорф!

Плотников, дореволюционных ученик профессора, по мнению огпушника, и был убийцей. И внешность Плотникова ему не понравилась — худой, с усиками, вылитый белогвардеец, и поведение — тот, узнав, что его учителя и друга вообще-то убили, и усом не дернул, как будто заранее об этом знал или же как будто ему эта новость совершенно неинтересна.

В общем, мы с Седьмых сошлись в жарком споре, пока не явился Чеглок и не сказал, что смысла в нем никакого нет — все равно ночью ждать в засаде на квартире и кто придет, тот, соответственно, и убийца.

Вот мы и сидим.

— А если это жена мужа убила? — тихо спросил Седьмых, переводя разговор. Ему тоже, видимо, спорить надоело.

— Есть такая гимназическая задачка… — проговорил Толстой.

Да, писатель тоже напросился с нами в засаду. Интересно ему, видите ли, стало, как работает советская милиция. На возражение, что может быть опасно — не бабочку ловим, а убийцу все ж таки, Толстой ответил, что лезть на рожон не собирается, тихонько посидит в уголке, а насчет опасности — он в свое время через территорию, занятую махновцами, проехал, так что какой-то там одиночный убийца его не особо пугает. Ну а на крайней случай… Он показал небольшой «браунинг».

— … про три ореха, одинакового веса. Один из них гнилой, он легче остальных. И есть чашечные весы. Как найти гнилой орех одним взвешиванием?

— Взять любые два ореха и взвесить, — пожал плечами Седьмых, — Который легче — то и гнилой. А если оба весят одинаково, значит, гнилой — тот, который остался… Аа, понял.

Ну да, я тоже понял. Вдова знает о засаде, так что если ночью никто не придет — значит, убийца она. Ну или кто-то совершенно посторонний, что в жизни тоже случается. Жизнь — не гимназическая задачка.

Мы разместились в лаборатории, в темноте, только свет от фонарей падал на потолок, размечая его бледными квадратами. Дверь в коридор раскрыта, так, чтобы сразу услышать, если кто попытается отпереть замок, и, соответственно, притаиться.

— Товарищ Чеглок, — шепнул я, — А вдруг этот гад нас все же заметит? Мы ж не прячемся, просто в углу сидим. Хоть и в темноте, но все ж…

— Не боись, Степа, — хлопнул начальник меня по плечу, — На тот случай у меня заговор на непрогляд есть. Полностью он нас, конечно, не спрячет, я тебе не колдун, но в глаза попервой не бросимся, минут пять продержится. Да и он сюда придет не нами любоваться, а бумаги из шкафа забрать. Главное — сразу ему руки блокируйте, а я рот зажму, чтобы не ушел.

Как мы не крутили ситуацию, не вертели — а получалось, что в первый раз убийца из запертой изнутри комнаты Тайными тропами ушел.

13

Есть в магии способы ходить… вроде как по той стороне реальности. Как это точно происходит — я не знаю, я не ученый… да и ученые еще не знают, не раскрыли, иначе б в Москве вместо метрополитена какой-нибудь тайнотропополитен строили. Сам по себе переход на Тайные тропы — дело-то нехитрое, тут главное — знать как. Еще Степан Разин в свое время этими тропами ходил, у него все на воду было завязано — попросит ковшик, попить, мол, а там ход откроет — и на свободе. Для тех, кто это видывал, все выглядело в точности как будто он в ковшик-то этот и нырнул.

От этих троп пользы было бы чуть побольше, если бы можно было заранее установить — куда ты с их помощью придешь. Тогда, правда, нам, муровцам, работы-то поприбавилось бы — воры б, недолго думая, ход сразу внутрь банка открывали, да деньги и выносились. Но, к частью или к сожалению, тут как посмотреть — Тайная тропа всегда выбрасывает в случайное место. Так что годится она, как в случае с Разиным, только для побега…

Тихо!

Скрежетнул ключ во входной двери.

— Закрываюсь, закрываюсь, — быстро забормотал Чеглок, сцепив безымянные пальцы, — укрываюсь, укрываюсь, от любого ворога…

Как наш непрогляд со стороны выглядел — не знаю, а для нас ничего не изменилось. Но человек, тихонько вошедший в темную лабораторию, прошел мимо нас, стоявших у стены, как мимо пустого места. И двигался он явственно к несгораемому шкафу…

— Берем!

Товарищ Толстой не подвел — не дернулся, не рыпнулся, зайчиком отпрыгнул в сторону, чтоб под ногами не мешаться. А мы втроем уже крутили сбитого с ног вторженца. Я прижал коленом правую руку, быстро ощупал пальцы — в руке ничего, колец нет…

— Чисто!

— Чист! — эхом отозвался Седьмых.

Мы связали руки за спиной недовольно мычащего незнакомца — Чеглок заткнул ему рот какой-то тряпкой — и, перевернув его лицом вверх, прислонили к ближайшему шкафу.

— Свет!

Писатель снова показал, что интеллигенция бывает не только гнилая — моментом ухватил, что обращаются к нему и щелкнул выключателем.

Ага! Я же говорил!

— Добрый вечер, гражданин Адорф.

Седьмых фыркнул.

Любимый ученик профессора затравленно озирался своими маленькими глазками. Не зря мне его рожа сразу не понравилась! Он, сидя на полу, поерзал, устраиваясь поудобнее и что-то промычал сквозь тряпку.

— Ладно, Степа, ты, как самый молодой, беги, зови нашего извозчика, будем грузить клиента.

Я сбегал… ну как сбегал, на хромой ноге сильно не побежишь… растолкал дремавшего на облучке сотрудника и скомандовал подгонять транспорт. После чего вернулся обратно в лабораторию.

Адорф, все так же ерзая — муравьи там у него, что ли? — смотрел на нас сверху вниз, мыча уже не недовольно, а жалобно. Толстой наблюдал за этим действом несколько разочарованно — ну да, лихие погони и перестрелки, это не к МУРу, это к Нику Картеру — но с определенным любопытством.

— Поднимай борова, повели!

Задержанный встал на ноги, неловко качнулся, зацепив плечом фанерную дверцу шкафа, та от толчка распахнулась…

Я прыгнул вперед, сбивая Адорфа с ног.

14

— Ну, рассказывай, Степа, как же ты углядел-то?

Чеглок честно признался, что не допетрил, к чему там задержанный ерзает, и с интересом спрашивал, как я догадался, что тот сейчас уйдет.

— Да, товарищ Чеглок, повезло мне, с большего. Шкаф в мою сторону раскрылся, я рисунок и увидел. Ну и доперло.

Этот гадский Адорф не просто так ерзал-то. Он, гаденыш, прятал в рукаве кусочек грязно-серого мела. Седьмых, как его увидел, аж затрясся — это, оказывается, разработка нашей разведки, сугубо секретная вещь, а тут ею так запросто какие-то студенты размахивают. Работал мелок очень просто — рисуешь на двери, на любой, хоть на дверце шкафа, ключ, раскрываешь ее — и попадаешь, что характерно, не в шкаф, а… ну тут уж как повезет. Адорфа в прошлый раз аж в Подмосковье, в какой-то свинарник, прямо в кучу навоза. Ну а в этот раз я успел заметить на дверце, внизу, у самого пола, криво намалеванный ключик, которого, это я точно помнил, там раньше не было — ну и как-то сообразил…

— Да ты не журись! Сообразил быстро, действовал и того быстрее, толковым агентом вырос, Степа!

Что произошло в лаборатории — мы, в принципе, угадали. Адорф действительно узнал о чертежах лучей смерти, действительно решил их выкрасть — клянется, что собирался передать их советской власти, а что там на самом деле было, ОГПУ из него вытянет — выждал, пока Гриловичи из квартиры уйдут, полез в шкаф за чертежами — а профессор некстати вернулся.

Все ж интеллигенция к жизни не очень приспособлена — профессор с возмущением заявил, что краж не потерпит, что отлучает ученика от дома и ученичества — и, нимало не думая, повернулся к Адорфу спиной. А тому попался на глаза нож и он долго не раздумывал.

Все выглядело бы гораздо банальнее, не вернись в этот момент жена профессора — то есть, уже вдова, но еще не знающая об этом — да еще и прихватившая по дороге каких-то знакомых поболтать. Адорф сообразил, что сейчас его накроют на горячем, быстренько закрыл дверь на засов — и вспомнил о своем волшебном меле. Где он его взял — опять-таки сейчас из него выбивают в ОГПУ и нам навряд ли расскажут. Нарисовал ключ на дверце и сбежал. А рисунок после использования, кстати, осыпается.

Ах да — чертежи луча смерти.

Чертежи Адорф, естественно, выдал, но товарищ Чеглок быстро разочаровал ухватившего было их Седьмых:

— Ты бумаги забирай, конечно, только, боюсь, не сработает эта машинерия.

— Чего это? — взметнулся Седьмых.

— Да от того, что она и у всамделишнего профессора физики не сработала.

— Погоди, как не сработала? Я ж тебе прожженный лучом кусок железа показывал.

— Ты, товарищ Седьмых, человек увлекающийся. Как только увидел эту железяку горелую, так и представил, как наши красноармейцы с ручными лучеметами буржуйскую нечисть гонят. А мы тут, в МУРе, люди приземленные. Мы тут таких чудес понавидали, что нам мечтать некогда, мы каждое первым делом на зуб пробуем.

Я вспомнил, что Чеглок действительно железяку даже лизнул.

— Я вот, например, попробовал. И знаешь, что почувствовал?

— Что?

— Вкус термита. Состав такой, которым железо без всяких лучей прожигают. Откуда б ему взяться, если б железо чистым лучом резали? Да и если присмотреться — капли расплавленного железа не в ту сторону текли. Эта железка, когда ее резали, не вертикально стояла, а на столе лежала, ну или на камне каком. А самое главное — Грилович вам эту железку принес через несколько дней после того, как чертежи от Толстого получил. Когда бы он успел работающую модель собрать?

Седьмых смотрел обиженно, как ребенок, которому пообещали конфету, а вручили вареную картошку.

— Да зачем профессору нас обманывать? Мог же догадаться, что мы рано или поздно его разоблачим… — пробормотал он, цепляясь за остатки надежды.

— Я думаю, он не обманывал. Он вправду верил, что эта чертовщина будет работать. Думал, что обман с прожжённой железякой — не обман вовсе, а небольшая хитрость, чтобы убедить вас начать работу с лучом.

В общем, если не считать разочарования Седьмых и ОГПУ в целом — луч так и не заработал — все закончилось хорошо.

Убийцу поймали.

Толстой передумал писать роман о лучах смерти и собрался сочинять что-то другое, с рабочим названием «Атомные бомбы инженера Гарина».

А мне выплатили премию. Я на нее Марусе чулки купил. Фильдеперсовые!

Дело номер 17: Талисман замнаркома

1

Чистка Москвы от всякой нечисти продолжалась. Как и от той, с которой боролся наш ОБН, так и от обычной человеческой нечисти, грязи, гнили, которая неизвестно откуда и повсплывала на седьмом году советской власти. Казалось бы — надежно ее выжег священный огонь революции, так ведь нет — дрянь оказалась живучей, пронырливой, изворотливой. Как заклеймил ее в своих стихах мой любимый поэт Владимир Маяковский «Вылезло из-за спины РСФСР мурло мещанина». Да ладно бы — мещане, от тех ничего хорошего и ждать не приходилось. Ладно, преступники всех мастей, воры, колдуны, грабители, убийцы — тех тоже долго перековывать придется, пока поймут, что не прежний режим и можно зарабатывать на достойную жизнь честным трудом. Но, елки-палки — даже среди рабочих, передового отряда человечества — и то такая гниль прорастает, что диву даешься. Особенно среди молодежи — глядят на Запад, пропитываются капиталистическим духом, подражают тому Западу, что твои обезьяны. Мол, там эпоха процветания, там небоскребы, огни, музыка, танцы, а у нас только работа до упаду. Не хотим работать, хотим сбиваться в шайки, да по улицам бродить, прохожих задирать. Да ладно — задирать, творят такие вещи, что в голове не укладывается! Лабазы поджигают, рельсы мусором заваливают, крушения устраивают. До убийств доходит, до изнасилований! А ответ на все один «Мы хотим хорошо жить!». Так для этого работать надо! За тебя добрый дядя тебе красивую жизнь не построит.

Если уж такое среди рабочих творится, то про всех остальных и говорить нечего, там уже не то, что гниль проступила, там, кроме гнили ничего уже не осталось.

Вон, далеко ходить не надо — вдову профессора Гриловича таки ж уплотнили. Оставили ей, ввиду заслуг покойного мужа, две комнаты, большие, светлые, а на остальные ордера раздали. С одной стороны — вроде и правильно, все ж таки жилья в Москве на всех не хватает. А с другой — уплотнение-то это пробил, да я думаю, не за просто так, тамошний управдом, Медунец. Он давно уже на эту квартиру зубы вострил, что твой упырь, так уж ему поперек души она стояла… А почему стояла, это я потом узнал.

Откуда? Там нам с Марусей именно на комнату в этой квартире ордер и выдали.

2

— Как — ордер? Почему — ордер? На каком основании?

— На основании решения Моссовета, товарищ Медунец. Выделить площади под проживание семейных сотрудников МУРа, в настоящий момент жильем не обеспеченных.

Управдом переводил взгляд с моего лица на ордер, зажатый в руке. Бумажка тряслась, как будто я эти комнаты не по закону получил, а лично у него из глотки вырвал.

— Как же это… Это же…

Маруся, посчитавшая, что вопрос исчерпан, шмыгнула в выделенную нам комнатку, в которую мы уже составили немудреные пожитки. Сколько там их у нас, мешок у меня, да два узла у Маруси. Когда нам добро наживать было…

На лестничной площадке зашумели, я развернулся к выходу, с интересом рассматривая новоприбывших.

— Коля! Коля! Неси сюда! — орала краснолицая женщина в белом платке, увешанная мешками, узлами, тюками, так, что из-под них только и видно было, что голову — сверху и тумбообразные ноги — снизу.

— Вон туда неси! — распорядилась она, указывая на дверь моей комнаты, — Здеся Оксану с Мироном поселим, а тама — мы с тобою. Ну а Ленка со своим…

Из своей комнаты на этот шум выглянула бледная от испуга жена профессора. Тетка налетела на меня, стоявшего посреди коридора, и остановилась:

— Посторонись, дай пройти, не видишь — люди! Расщеперился тута!

Она попыталась столкнуть меня с дороги, но не тут-то было.

— Вы куда это, гражданочка, планируете пройти?

— Вона туда! — она ткнула толстой рукой в сторону моей комнаты, — Я тама жить буду, с мужем и дитями! Двигай!

Она снова пихнула меня своими пожитками. За ее спиной в дверь квартиры просачивались кругломордый тип в побитой молью енотовой шубе, какие-то упитанные детки, лет восьми-десяти на вид, деваха, судя по красному лицу — дочка тетки, здоровяк с туповатым выражением на лице… И все что-то тащили, так что коридор за несколько минут был перегорожен, как улица в революцию — баррикадой.

Тетка тем временем напирала, пытаясь согнать меня с места, но я уперся и не пропускал:

— А документы на проживание у вас имеются, гражданочка?

— Не твово ума дело! Пшел вон отсюда!

— Гражданин, — деловито обратился ко мне тип в шубе, — в самом деле, не мешайте людям заселяться.

— Хотелось бы все ж таки уточнить, на каком основании производится заселение?

— Я, гражданин…

— Не твово ума дело! — перебила мужа тетка, и начала отходить, похоже, собираясь снести меня с разгона, — У меня здесь брат управдомом, кого хотит, того и селит, понял!

— Правда? — я приподнял бровь (искренне надеясь, что получилось так же выразительно, как у актеров в театре), и посмотрел на прижавшегося к стене рекомого «брата-управдома». Тот, судя по выражению лица, был крайне раздосадован ситуацией и тихонько молился, чтобы все закончилось. Зря — Бог жуликам не помогает.

— Уж будьте заверены, — тип в шубе снял шапку, далеко не такую шикарную, как шуба, и вытер платком лысину, — так что попрошу на выход. Мирон! Покажи гражданину, где выход.

Увалень двинулся ко мне, заранее протягивая руку, толщиной в железнодорожную шпалу, видимо, чтобы ухватить меня за шиворот, как кутенка.

Я вздохнул и достал из кармана наган.

— Милиция!!! — тут же заверещала тетка, — Убивают!!! Милиция!!!

— Милиция уже здесь! — рявкнул я, и отвернул воротник на шинели, показывая значок, — Московский уголовный розыск! Ваши документы!

Что произошло, вы, наверное, и сами поняли. Медунец, желая уплотнить квартиру Гриловича, вовсе не за бездомных радел. Он, жук-таракан, планировал, пока суть да дело, вселить в освободившиеся комнаты свою родню из Киева, быстренько ее прописать, а потом как-нибудь выжить вдову с ее квадратов. Дело-то нехитрое, не выдержит долго тихая пожилая женщина в одной квартире с хамоватыми бабищами. Только я тоже не два года по третьему, еще в первый приход, когда тело профессора осматривали, понял, что тут ожидается, да за какие такие пряники управдом тут бьется. Сказал о своих соображениях Чеглоку, тот — начальнику МУРа, в общем, вдову таки уплотнили, но вселили к ней не саранчу из Киева, а сотрудников милиции. Так что ожидается у нее, в ее бывшей квартире, вместо содома с гоморрой — тишь, гладь, да божья благодать.

3

Жили мы тихо и складно, правда, врать не буду, в этой же квартире мы с Марусей первый раз и поругались. Да ладно бы — из-за чего серьезного! Из-за чулок! Помните, я на премию полученную, решил свою жену порадовать и купил ей чулки фильдеперсовые. Торжественно ей вручил — а Маруся возьми да и обидься. Мол, зачем было такой дорогой подарок делать, она девушка простая, ей бы и обычные шерстяные подошли, в крайнем случае — фильдекосовые. А фильдеперс носят только жены нэпманов, да их любовницы да еще эти… дамочки, которые на жизнь французской любовью зарабатывают. Я тоже разгорячился, голос повысил, оно и понятно: хочешь жене приятное сделать, а тебя твоим же подарком, от чистого сердца сделанным, и попрекают. В общем, обиделись мы друг на друга сильно и надолго. На четверть часа, не меньше. А потом как-то и помирились. Понятное дело, в семейной жизни без того, чтобы не поругаться — ну никак. Как шутил наш Хороненко — бабе нужно покричать. Непокричатая баба склонна к тоске и всяким глупостям, а покричит всласть — вроде как и отпускает ее. Так что мы с Марусенькой из-за чулок поругались, а потом с их помощью и помирились. Сначала чулки как-то сами собой на ней оказались, потом, опять-таки само собой — кроме чулок на ней ничего и не осталось, ну а потом покричала она как следует. В подушку, само собой, чтоб соседей не будоражить и в зависть их не вгонять.

А если кто насчет французской любви вспомнил… Вы нам как-нибудь расскажите, что ж это за любовь такая. А то ни я ни Маруся не знаем.

4

В общем, на примере управдома Медунца и его родни сами видите — гниль растет и ползет по людям, как плесень по картошке в сыром подвале. Даже и поверишь в то, что неуловимый Нельсон, которого товарищ Чеглок выслеживает — что-то вроде сатаны, который всю эту гниль по Москве и рассеивает. Хотелось бы поверить… Да только, знаете ли, поработав в МУРе, понимаешь — людям, для того, чтобы свое гнилое нутро показать, никакие демоны с сатаной не нужны.

А вот с Нельсоном этим самым дело-то внезапно сдвинулось!

Адорф, ученик профессора Гриловича и его же убийца, в ОГПУ на допросе раскололся. Не сам он решил изобретение профессора себе присвоить. Не сам. Товарищ Седьмых, заскакивающий к нам иногда по старой памяти чайку попить — все сушки погрыз — рассказал, что подтолкнул его к этому некий иностранный агент, вернее всего — англичанин. Мол, подошел к нему, к Адорфу, значит, как-то в коридорах института человек, что-то спросил незначащее, слово за слово — разговорились они, и Адорф как-то выболтал ему, что, мол, профессор-то, какие-то лучи смерти изобрел, хвастался, мол, намедни, небось награду получит большую от советской власти. А за что ему та награда? Подумаешь, лучи смерти — любой бы придумал, если б всякие царские интеллигенты от пролетариата свои знания не скрывали. Тот человек подумал, усы погладил, да и намекнул, что, мол, надо у Гриловича его изобретение… забрать. Как в ОГПУ не бились — не стал Адорф признаваться, что с самого начала собирался профессора мочить. А если подумать — что он, молча смотрел бы, как его изобретение за свое выдают? Мигом бы понял, что это его любимый ученик чертежи стянул и молчать бы не стал. Вот и решил действовать, по наущению английского агента. Хотя и клянется, что тот от него ничего не требовал, но, понятное дело — это пока. А потом, когда чертежи лучей смерти уже были бы похищены — тут-то бы его англичанин и взял за чувствительное.

— А с чего решили, что он англичанин-то? — спросил я, так, больше из любопытства.

— Так он представился этому Адорфу. Нельсон, мол.

Товарищ Чеглок аж подпрыгнул. Нет, натурально, подскочил на стуле, да так, что Седьмых поневоле за кобуру схватился.

— Нельсон⁈

— Нельсон… Знакомая фамилия, что ли?

Ну, надо думать, что по советской Москве люди с фамилией Нельсон толпами не ходят. Так что очень даже может быть, что вышли мы на след неуловимого врага товарища Чеглока. По крайней мере — хоть внешность известна стала. А если сейчас Адорфа как следует допросить — то и еще чего выясниться может.

Могло бы.

— Как умер⁈

Ну да. Умер Адорф, прямо в камере. Нет. Не с собой покончил. И не убили. Просто умер, ни с того, ни с сего.

— На проклятья проверяли?

— Нет, ждали, когда товарищи из МУРа нам эту замечательную идею подскажут! Конечно, ни проклятий, не яда — ничего.

В общем, все, что мы получили — это описание внешности Нельсона. И то, знаете ли, хлеб, до сего момента и того не было.

Товарищ Чеглок склонился над столом, гипнотизируя бумажку, на которой Седьмых своим мелким разборчивым почерком набросал, как выглядит Нельсон со слов Адорфа.

— Лет тридцати трех-тридцати пяти. Рост ниже среднего… Адорф говорит, что с него ростом, но он сам — с сидящую собаку. Худощавый. Лицо длинное, худое. Глаза карие. Волосы темные, на голове залысины. Носит усы на окопный манер…

Короткие усы щеточкой, что под самым носом, многие на фронте в Империалистическую носили. Ухода за ними меньше, противогаз надевать не мешают, а усы — все же усы. Так что примета эта не из особых. Вон, товарищ Котовский, знаменитый комбриг, и тот такие носит. И вообще — усы и приклеить можно. От шубы какой шерсти настричь, да и приклеить. Но все же, все же…

— Ладно, — Чеглок аккуратно сложил бумажку и спрятал в карман, — Посмотрю, где этот усач еще появлялся. Если меня будут спрашивать…

— Товарищ Чеглок? — в кабинет шагнули двое военных, в шинелях и суконных буденовках с синими звездами.

— Он самый.

— Вас просят прибыть к заместителю наркома по военным и морским делам. Товарищу Фрунзе.

5

Знаменитый командарм выглядел так, как и должен выглядеть советский командир, в отличие от царских генералов. Никакой золоченой мишуры на мундире и эполетах, Никаких орденских звезд и цветных перевязей, никакой золоченой мишуры на мундире и эполетах, да, собственно, и самого мундира с эполетами не наблюдалось. Товарищ Фрунзе встретил нас в небольшом скромном кабинете, в простой гимнастерке, перетянутой узким ремешком. Я почему-то ожидал увидеть на нем «Красное знамя», полученное им еще за Колчака, но, видимо, замнаркома был человеком скромным и не хотел постоянно тыкать всем в лицо своим геройством. Да и вообще — раньше я видел его только издалека, на коне, в папахе, с бородой, так что внешность его мог представить только по мутным фото в газетах. В жизни же товарищ Фрунзе обладал округлым лицом, роскошными усами — бороду он, видимо, сбрил — и веселыми глазами, глазами открытого и душевного человека.

Он не погнушался встать из-за стола, обтянутого зеленым потертым сукном, поздоровался с нами за руку:

— Товарищ Чеглок, товарищ…?

— Кречетов, мой помощник.

— Товарищ Кречетов. Ну, меня вы, наверное, знаете? — мелькнула в глазах искорка смеха.

— Наслышаны, — серьезно кивнул мой начальник. Настолько серьезно, что сразу становилось понятно — он шутку принял и поддержал.

Два безымянных кавалериста, привезшие нас в Штаб РККА, молча сидели на стульях у двери. Потому как узкий диванчик заняли мы с Чеглоком, а больше мебели в кабинете и не было. Не на стол же к Фрунзе им садиться?

Что-то жизнерадостность замнаркома меня немножко на несерьезный лад настраивает… Надо бы собраться, навряд ли он нас сюда позвал байки о войне потравить. Что-то случилось, что-то наверняка серьезное…

— К делу, товарищи агенты. Сразу хочу предупредить — дело у меня к вам характер носит такой… щекотливый… Вроде как даже и не дело, а так, личная просьба… Очень уж вопрос вроде бы несерьезный…

Тут товарищ Фрунзе коротко выдохнул, как перед сабельным ударом, и рубанул напрямую:

— Вещь у меня пропала, товарищи. Прошу вас ее найти.

— Что за вещь? — деловито спросил Чеглок, — Вид, приметы? Когда украдена?

Фрунзе погладил подбородок, похоже, по привычке, оставшейся от ношения бороды:

— Вот какая закавыка, товарищ Чеглок… Она вроде как и не украдена вовсе?

— Потеряна?

— И не потеряна…

Я, слушая их разговор, несколько растерялся. Пропала, но не украдена и не потеряна — это как? Сломана, что ли? Так мы вроде бы не мастера по ремонту… кстати, чего?

— Товарищ Фрунзе, — я подавил желание поднять руку, как в школе, перед вопросом учителю, — Что за вещь-то?

Михаил Васильевич — о, вспомнил его имя-отчество — в отличие от школьного учителя, на вопрос с места ругаться не стал, снова потер подбородок.

— Был у меня талисман один, с детства он у меня… Сразу скажу — не волшебный он, как, к примеру, тумар, а просто так, памятная вещица. Подковка маленькая, из бронзы отлитая. Вот такого размера.

Судя по расстоянию между пальцами Фрунзе, подковка подошла бы разве что коту. Да те и без подков топают иногда, как будто у них копыта…

— Всю жизнь она со мной, и Сибирь прошел я с ней, и Крым, а вот в Москве она возьми, да и пропади.

— Так, может, украли ее все же? — спросил Чеглок, — Мало ли, может, кто и подумал, что волшебный это талисман, удачу приносит, да и позавидовал…

— Я б тоже так подумал, товарищ Чеглок, у нас тут… — Фрунзе кашлянул, — В общем, есть у меня, среди моих людей…

Слово «моих» он подчеркнул голосом, как бы говоря, что это не просто люди, доставшиеся ему в подчинение, а прямо-таки — ЕГО люди, возможно, прошедшие с ним те самые Сибирь и Крым. Люди, которым он доверяет, как себе.

— … есть те, кто заговором на поиск краденого владеет.

Есть такие заговоры, встречаются и люди, что ими владеют. Были бы они ценным подспорьем в нашей работе, да вот только, во-первых, заговор этот чаще всего работает тогда, когда СВОЮ вещь ищут. Вещь, украденную у родственника — уже так-сяк, у соседа или односельчанина — со скрипом. А вещь незнакомца — считай, что и не найдет. Были у нас такие заговоры, в сборнике для служебного пользования НКВД, да толку от них почти не было. Ну а во-вторых — воры, они тоже не дураки, и свои заговоры имеют, на сокрытие украденного. Так что тут — сила на силу, дока на доку, кто кого переколдует. Хотя… Если это — люди Фрунзе, то для них такой поиск — считай, что личное дело. Должны были найти.

— Да вот только, видите ли, в чем дело… Когда Макар попробовал мою подковку найти…

Один из сидевших у двери коротко наклонил голову в буденовке, как бы давая знать, что вот он — этот самый Макар, и да, он пробовал вещь искать. В моей голове внезапно и не к месту всплыло воспоминание, что буденовки сначала фрунзевками называли, потому что они впервые в его войсках пошли. А потом как-то все на Буденного съехало.

— … не получилось у него ничего. Причем, по словам Макара, так не получилось, как будто не крал ее никто.

Еще один недостаток всяких заговоров — они чересчур конкретные. Заговорят тебя от свинца и железа — пуля обойдет, сабля соскользнет, зато камнем брошенным голоу проломит и мяу сказать не успеешь. Нацелен заговор на поиск краденого — и, скажем, потерянное или забытое нипочем не найдет.

— И на поиск потерянной вещи заговор тоже использовался. Опять не сработало, как будто и не терялась она вовсе.

Да, вот теперь хитрушка понятна. Как в той сказке — не голая и не одетая, не пешком и не верхом… Не украдена и не потеряна. И нету. Как исчезла?

— Рекомендовали вас, товарищ Чеглок, как человека сведущего во всякой чертовщине. Ну не могу понять, куда ж мой талисман делся⁈

— Домового просили?

— Просили, не вернулась.

Чеглок потер подбородок, явно заразившись этим движением от Фрунзе.

— Где последний раз видели?

— На Лубянке, как раз перед зданием ОГПУ. С замнаркома НКВД встречались, по служебным вопросам.

— Ну, навряд ли замнаркома у вас ее стибрил, — пошутил Чеглок.

Замнаркома у замнаркома украл подкову… Карл у Клары украл кораллы… Ерунда какая-то… Я сидел молча, ломал голову, но так и не смог понять, куда же исчез талисман.

6

— Что делать будем, товарищ Чеглок? — спросил я, когда мы, отказавшись от доставки обратно в МУР, шли вдоль по Пречистенке.

— Что делать, что делать… Искать будем, Степа. Товарищ Фрунзе, конечно, уточнил, что он не требует и не приказывает, а просто просит, но, знаешь… Не хочется его огорчать. Может, эта подковка, все, что у него от матери или там от отца осталось, может, воспоминание о первой любви, может, друг перед смертью подарил… Вроде и пустяк, и грош этой вещичке цена, а для него — дороже некуда. Сам понимает, что со стороны смешно выглядит, но не может себя пересилит, сердце не на месте. А нам, советской милиции, надо, чтобы наши руководители нервничали и беспокоились? Нет, не надо.

— Да я ж не против, товарищ Чеглок!

Я и вправду не мог и подумать, чтобы искать эту подковку из какого-то чинопочитания или лизоблюдства. Просто товарищ Фрунзе он… ну, хороший человек. Хорошим людям надо помогать. Как-то так.

— Только как ее искать, если она вроде и не украдена и не потеряна.

— У меня тоже пока никаких мыслей на этот счет нет. Одна есть, но она мне не нравится… В общем, думай, а пока думаешь, мы как раз до нужного места доберемся.

— До какого это?

— До Дубовой улицы.

— А что там? — не понял я, все еще в мыслях о пропавшем амулете Фрунзе.

— Там, неуч, сельскохозяйственная академия имени товарища Тимирязева.

— Туда-то нам зачем?!! Фрунзе туда не заезжал!

— Зато Нельсон заезжал. Извозчик!

7

Да, последнее время мы почесали частым гребнем всех, кто в окружении профессора Гриловича видел или мог видеть худого невысокого гражданина с усиками-щеточкой. И выяснилось, что, помимо прочего, этого человека видели в сельскохозяйственной академии, входившим в кабинет профессора Нектарова.

— Да, был такой, — подтвердил профессор, немолодой уж человек, с сединой, проступавшей в короткой аккуратной бороде, с длинной гривой волнистых волос, делавшей его похожим на музыканта или священника — Очень моими исследованиями интересовался, очень любознательный молодой человек, очень.

— Какими исследованиями? — насторожился мой начальник. Да и я тоже: до сих пор ничем мирным и безобидным неуловимый Нельсон не интересовался. Уголовники, грабежи, убийцы, лучи смерти…

— Повышение привеса кур.

— А? — дружно спросили мы с Чеглоком. Куры и Нельсон — это последнее, что мы связали бы вместе.

— Кур, — вежливо повторил профессор, — Куры, знаете ли, товарищи, это самый быстрый способ напитать белком наших рабочих и крестьян. Плодятся они быстро, растут тоже быстро, несут яйца, а с помощью моих исследований, я надеюсь, их привес и яйценоскость увеличатся еще больше! Так вот…

— Herr Nektarov, ich habe immer noch keine Lösung… — в кабинет профессора, кстати, намного более просторный, чем у Фрунзе, заглянул молодой человек лет двадцати с небольшим, с приятным округлым лицом, круглыми, поблескивающими стеклами пенсне и тонкими фасонистыми усиками.

— Einen Moment, Herr Himmler, ich komme gleich zu Ihnen.

Дверь закрылась.

— Так вот, товарищи…

— Кто это был? — перебил я его.

— Где?

— Да вот, сейчас заглядывал.

— А, Генрих. Это товарищ из Германии. Интересуется разведением кур, но, между нами, таланта у него к их разведению нет.

Германии? Одной из примет Нельсона называли непонятное произношение, вроде бы как нерусское. Или просто иностранное.

— Товарищ Чеглок…

— Не он это, Степа. Усы не той модели, ростом он повыше будет, лицо не той формы… Не подходит под описание.

— Нет, — вмешался профессор, — разумеется, это не он. Генрих — один из наших сотрудников, а тот, кого вы ищете — директор совхоза «Красный Луч», Нельсон, Александр Семенович.

— Адрес, адрес своего совхоза она вам не называл⁈

— Да как-то к слову не пришлось… Куриная ферма там у него…

— Спасибо, Олег Иванович, очень вы нас выручили, до свидания… — Чеглок ловко подхватил меня под локоть.

— Товарищ Чеглок, — сказал я уже в коридоре, — ничего не понимаю. Куры-то ему зачем⁈

— Теперь, Степа, и я ничего не понимаю. Убийства, грабеж и — и куры! Где связь?

— Не знаю.

— И я не знаю. День загадок прям сегодня… Ладно, поехали в МУР, может, там что поймем.

8

— Товарищ Чеглок! — остановил нас на входе дежурный, — Вам просили передать!

Он протянул клочок бумаги, на котором химическим карандашом было начеркано: «Звонили от Фрунзе. Ничего искать не надо, все нашлось».

— Вот этого я и боялся!

И, развернувшись, он бросился из здания:

— Кречетов, за мной! Надо успеть!

— Да что случилось-то? Талисман нашелся? Так это ж и хорошо!

Чеглок остановился, так, что я прохромал лишнюю пару шагов, развернулся и серьезно посмотрел на меня:

— Если сам нашелся — это хорошо. А если не сам, если его вернули, то очень, очень плохо.

Я открыл рот — и со стуком его захлопнул. Загадка неожиданно разрешилась. Что значит, если вещь пропала, но ее не украли и не потеряли?

Это значит, что ее взяли, чтобы вернуть.

Кто другой, может и не понял бы, что в этом такого опасного, да только во время работы в МУРе, я на такое насмотрелся, что понял, в чем дело, почти тут же.

На вещь, пока она была в чужих руках, могли наложить проклятье.

Правда, если подумать, то с тем же успехом ее могли банально отравить, но я ведь не просто в МУРе работаю, я — в ОБН, поэтому первое, что приходит в голову — это зловредное колдовство.

Проклятье. Наложенное на товарища Фрунзе. Агентами мирового капитала, разумеется, кому еще он мог встать поперек горла.

Успели мы вовремя. Просто потому, что товарищ Фрунзе, несмотря на свой жизнерадостный характер, излишней верой в человечество не страдал, и тоже заподозрил неладное, когда узнал, что в почтовый ящик штаба РККА подкинули пакет с запиской «Прощения просим, не знали, чье это, возвращаем с извинениями». Нет, жиганы действительно могли вернуть украденное, если выяснялось, что обокраденный — какой-то известный человек. Может, от тщеславия, а может и от страха, что украденное у известного человека будут искать гораздо тщательнее, чем у какого-нибудь нэпмана. Только, вы же помните — не крали ее. Значит, специально взяли, чтобы потом вернуть. Правда, товарищ Фрунзе заподозрил отраву или крошечную адскую машину, про проклятье ему в голову не пришло — он же не в ОБН служит — но, так или иначе, взять подковку в руки он не успел, до нашего прибытия.

Только, знаете что? Не было на ней ничего. Ни яда, ни проклятий. Ничего. Просто бронзовая подковка.

Так и не поняли, зачем ее забирали и почему вернули. Действительно, день загадок какой-то.

Дело номер 19: Попрыгунчик

1

— Ну что, теперь ты со мной согласен? Интересно же было, ну!

— Конечно, интересно! — я оглянулся, рядом с нами людей не было, но дальше по улице они все же виднелись, и украдкой чмокнул Марусю в щечку.

В один прекрасный — хотя и не очень — день, я вдруг выяснил, что как-то настолько погрузился в свою службу, что совершенно не замечаю ничего вокруг. Служба, розыск, преследование, задворки, заулки, малины, хазы, темнота, вонь, грязь, а после службы — дом, жена, ужин, обед, завтрак, постель, сон. И так по кругу. Каждый день. Я даже радио не слушал, не говоря уж про газеты, в политической ситуации вообще перестал ориентироваться!

В Германии тамошние фашисты еще в декабре подняли мятеж, эти… как их… ну вот, даже это не помню! Да что там не помню — не знаю! Вот, что я говорил!

Итальянские фашисты выиграли выборы в парламент, в Турции окончательно прогнали тамошнего царя, у нас сняли фильму-сказку про «Морозко»…

Вот на этой новости, вычитанной в подборке газет, я и решил, что надо в какой-нибудь из вечеров культурно просветиться. В синематограф, например, сходить… Тем более я в нем никогда не был. До войны — как-то не было денег, потом — возможности, надо, в конце концов, хоть раз… Тем более, после вполне настоящей нечисти, колдунов и ведьм — хочется посмотреть на выдуманную.

Вот только Маруся, услышав о таких моих планах, раскритиковала их, заявив, что в сказках никакой культуры нет, одно только пустое и бессмысленное развлечение. И она, как жена агента угрозыска, не может допустить, чтоб ее муж продолжал погрязать в пучины бескультурия и невежества. Поэтому в свободное время мы пойдем не в синематограф, а в Дом раскрепощенных женщин.

На этом предложении я подавился картошкой.

Нет, я, конечно, все понимаю, отринем оковы старого и все такое, но вот эти современные течения, типа недавно появившегося «Долой стыд» и всякого такого прочего… Может, я и отсталый и темный, но, на мой взгляд, брак должен быть браком, не более двух человек, причем — одних и тех же, и, что характерно — разного пола… А всякие женские раскрепощения — это как-то…

После этих бормотаний я получил половником по лбу и выяснил, что свои распутные фантазии я могу оставить при себе, а Дом раскрепощенных женщин — это не какое-то там кабаре с гёрлз, а очень даже серьезное заведение, тем более что находится оно в бывшем Новодевичьем монастыре.

После революции монастыри, понятное дело, никто закрывать не собирался, дело-то нужное и полезное, вот только не все монахи с монахинями, особенно игумены с игуменьями, желали за советскую власть молиться. Напели новодевичьим монашкам в уши, что, мол, придут большевики, и кто знает, что сестер заставят делать. Вот они и разбежались кто куда. Ну а новых сестер пока не набрали, вот, временно, и открыли дом, в котором рассказывают, как до революции женщин за людей не считали, да как они после революции сбросили оковы, да не те, о которых я подумал, а самые настоящие. Мне как-то и не к чему было, а ведь до революции женщинам за ту же работу официально платили меньше, чем мужчинам. Не говоря уж про право голоса, его, конечно, у многих и так не было, но у женщин-то его не было вовсе. Так что только сейчас женщины полностью обрели свободу, не зря Владимир Ильич говорил, что теперь каждой кухарке придется учиться управлять государством. Потому что без учебы за кого она, кухарка, проголосует? За какого-нибудь смазливого красавчика вроде Фербенкса Дугласа?

Все это я не сам придумал — это я в ДРЖ услышал, когда нас с Марусей и еще группой интересующихся по выставкам водили. Вот, мол, так жили женщины в деревне, так — в женских гимназиях, вот так — при царях, вот так — при боярах толстопузых. Жилось им, конечно, тяжело, ладно среди крестьян, они люди темные, и впрямь могли жену за человека не считать, но даже среди бояр до того доходило, что в книге о домашней экономике, «Домострой», «экономика» так с греческого и переводится, так вот, даже там приходилось говорить о том, что если уж тебе приходится жену лупить — то хоть не до полусмерти и не на глазах у слуг и детей. Это что ж там творили те, кто книг не читал?

Фильму, кстати, я все же посмотрел. Короткую, минут двадцать всего, но зато занимательную. Прям на экране картинки двигались и без всякого волшебства, только силой науки. Маруся фыркала, толкала меня в бок и говорила, чтобы я не смотрел на экран с таким раскрытым ртом, как будто впервые фильму вижу. Впервые же!

Фильма была про мужика Пахома, который впервые в Москву попал и ходил, на все пялился, рот разиня, прямо как… кхм…

Я закрыл рот и сосредоточился на картинках, на которых Пахом, попав на летное поле, так заинтересовался самолетами, что согласился пролететь круг над городом. А приземлившись, дал твердый зарок устроить самолеты и у себя в деревне. Понятное дело, не голосом он это говорил, картинки все же движущиеся, а не говорящие, так что слова мужика на экране буквами писали. Чтоб не так скучно было смотреть — у экрана стояло пианино, на котором бодро играла девушка в кожаной куртке и алой косынке.

После показа та же девушка — а, может, и другая, ни тут все был в коже — прочитала лекцию на тему, что вот такие фильмы надо снимать, от них и интерес и польза. А вот, например, «Морозко», которое многие хвалят… при этом она безошибочно посмотрела в мою сторону, как будто точно знала, что я хотел посмотреть… так вот, это самое «Морозко»… эта самая «Морозко»… «Морозко» этот самый… Девушка немного запуталась в словах, но потом все же бодро продолжила, что фильма эта, несомненно, вредная и учит молодых девушек совсем не так и не тому. Мол, по фильме получается так, что старикова дочка Марфуша от Деда-Мороза и подарки дорогие и жениха-красавца, того самого Морозко, получила только за свое послушание и угодничество. А те ли это качества, которыми должна обладать советская девушка? Нет, нет и еще раз — нет!

В общем, не знаю, как кому, а мне было интересно.

Взявшись за руки, мы с Марусей вышли из ворот бывшего монастыря и решили прогуляться вдоль по Лужнецкому проезду до ближайшего трамвая. Впрочем, потом мы решили, что апрельская погода выдалась слишком хорошей, чтобы потратить вечер на то, чтобы трястись в грохочущем вагоне, развернулись и двинулись к прудам. Погулять по тропинке, выбрать место, где нет лишних глаз…

— А на нас тут… грабители… не нападут? — вздохнула Маруся между поцелуями.

— Нет, — улыбнулся я, на всякий случай бросив взгляд вправо-влево вдоль кирпичной ограды монастыря, — Во—первых, твой муж и его товарищи не просто так работают, не покладая рук, так что грабители в Москве, считай, повывелись.

— А если вдруг найдется какой-нибудь недочищеный?

— А на этот случай есть «во-вторых», — и я хлопнул себя по карману шинели, который оттягивал табельный наган.

Маруся привстала на цыпочки, потянулась ко мне губами… и замерла. Быстро повернула голову влево.

— Степа, — спокойно сказала она. И я понял, что, кажется, пришло время для «во-вторых».

Ствол нагана нацелился вдоль тропинки. Туда, откуда к нам приближался…

Призрак?

Высокая фигура в грязно-белом балахоне — саване? — с белым колпаком на голове, закрывающим лицо, которого, казалось, светилось сквозь ткань тусклым желтым светом.

Фигура приближалась к нам прыжками, огромными, неестественно высокими. Ни один человек так прыгать просто-напросто не сможет.

Именно эта неестественность меня и успокоила.

— Вы, товарищ Кречетова, наблюдаете перед собой так называемого «попрыгунчика», грабителя, нацепившего на ноги пружины, в подражание питерским грабителям времен войны.

Фигура сделала еще один прыжок — и замерла, чуть пригнувшись. Сквозь тряпку на лице видно не было, но попрыгунчик явно заметил, что жертва вооружена.

— Попрыгунчики переодевались в призраков, чтобы пугать прохожих, — продолжил я, чуть повысив голос, чтобы застывший грабитель тоже меня слышал, — только, в отличие от призраков, их можно было застрелить.

Попрыгунчик сорвался с места и, с топотом, теми же самыми неестественными прыжками, скрылся от нас, кажется, напоследок, перепрыгнув через забор кладбища.

— На чем мы остановились? — снова повернулся я к Марусе.

Верно, вот на этом…

2

Когда, через пару дней, я, бодро насвистывая, вошел в отдел, то несколько удивился — с утра пораньше у нас оказалось как-то неожиданно много народа. За одним из столов сидел бледный парень из другого отдела, то ли убийств, то ли краж, мы с ним шапочно были знакомы. Тот тихо что-то рассказывал, Хороненко записывал, товарищ Чеглок сидел на краю стола по своему обыкновению, молчали кинолог и пресвитер, молчал даже обычно разговорчивый Балаболкин, поэтому мое отличное настроение, приподнятое после вчерашнего вечера, начало несколько гаснуть и тухнуть.

— Что случилось? — тихо спросил я у Коли.

— У Григорьева невесту убили.

Екнуло сердце — я сразу представил себя на месте убитого горем Григорьева, как будто это я сижу, шепчу бледными губами, стискиваю стакан с водой, а рядом тихо шепчут «У Кречетова жену убили…». Мозг, видимо, никак не желая продолжать такую страшную картину, тут же подкинул мне отвлечение.

— А почему он у нас? — спросил я у Балаболкина, мы вроде как убийствами не занимаемся, и тут же понял, в чем дело, — Как ее убили? Колдовство? Порча?

Как выяснилось, ни то и ни другое. Вчера коллега со своей будущей — уже никогда не будущей… — невестой гуляли по улицам, строили планы на будущее, в общем — радовались жизни. Но всему приходит свой конец, пришла пора и ей торопиться домой. Потому как уже начинало смеркаться, и приличным девушкам пора было ложиться в постель. Сейчас Григорьев казнил себя за то, что отпустил ее руку, не проводил ее до самого подъезда, до квартиры, до кровати — и пусть, пусть ее родители были бы недовольны, зато Катенька была бы жива! Девушка зацокала каблучками, свернула за угол, скрылась из глаз замешкавшегося Григорьева буквально на несколько секунд… И сразу после того, как она исчезла за углом, он услышал девичий крик, мгновенно бросился туда — кому как не агенту угро знать, что московские улицы все же еще не настолько безопасны, как хотелось бы. И опоздал.

Невеста лежала на тротуаре, огромные глаза смотрели в вечернее небо. Девушка была мертва. Никаких следов на ней не было. Ни ран, ни синяков — ничего.

«Что это может быть?» — заворочались у меня в голове шестеренки мыслительного процесса. Укол отравленной или заколдованной иглой? Тогда где убийца? Улетел? Всплыли воспоминания о полученных из Минска ориентировках, мол, среди тамошних колдунов выявлено использование ядовитых птиц-Садяржиц. Только где мы — и где Минск? Да и зачем белорусским колдунам убивать девушку-москвичку?

— Есть подозрение, что это был мстительный дух, — пояснил Балаболкин, увидев, что я задумался.

Мстительный дух — это да… Это возможно… Бывает, когда нехорошо умерший или неправильно похороненный человек становится не просто призраком, безобидным, разве что — неприятным, а злобным мстительным духом. Одно прикосновение призрачной руки такого духа — и человек падает замертво, могильный холод мгновенно останавливает сердце. Вот прям как с невестой Григорьева произошло. И самое главное — добравшись до тех, кому хотел отомстить, дух не успокаивается и начинает набрасываться на всех встречных-поперечных. Вот как с невестой Григорьева произошло. Правда…

— А откуда та мстительному духу взяться?

— Там Немецкое кладбище неподалеку.

Да, тогда — да. Тогда возможно. Все равно, конечно, маловероятно — все ж таки на кладбищах ритуалы блюдут и там не то, что мстительные духи, призраки и те редкое явление. С другой стороны — нашу русскую безалаберность никто не отменял. Могильщики схалтурили, батюшка, что землю освящался, оскоромился перед этим в пост, да далеко ходить за примером не надо — были случаи, когда бандиты тела своих жертв прятали прямо в свежих могилах, мол, никто не найдет. Понятное дело, никакими ритуалами не озадачиваясь…

И тут в моей голове сложились несколько фактов.

Призрак.

Кладбище по соседству.

Давнишняя ориентировка.

— Товарищ Чеглок.

— Степ, у тебя что-то важное?

— Я по вот этому самому делу…

И я рассказал, с чем позавчера столкнулся.

3

— Попрыгунчик, говоришь? — потер подбородок Чеглок, — То есть, не человека, который призраком притворяется, ты видел, а настоящего призрака? Это мысль, конечно… Правда, сомнительная.

— Чем это она сомнительная? — надулся я, уже успевший возгордиться тем, что распутал дело.

— Ну, во-первых, откуда б у нас взяться призраку попрыгунчика? Они все же таки в Питере промышляли, там их и поймали, там и расстреляли. Бальгаузен и его банда.

— Но…

— Верно говоришь, Степа, у нас тоже свои доморощенные попрыгунчики водились. Конечно, у наших дым был пожиже и труба пониже, но все ж таки были. Помер один такой, то ли своей смертью, то ли достала его милицейская пуля, то ли свои приголубили — не суть важно. Похоронили его… А где похоронили-то? Попрыгунчика у Немецкого кладбища видели, ты — у Новодевичьего. Его что, на части поделили, как святые мощи, прости Господи?

Чеглок перекрестился.

— Э…

— Да, может, конечно, таких попрыгунчиков было и несколько. Одного на Немецком похоронили, другого на Новодевичьем прикопали, всякое может быть. Только вот с каких пор призраки начали пуль бояться? Хоть бы и серебряных?

— Ну…

— И опять-таки — кто сказал, что он твоего нагана испугался? Крест табельный на тебе?

— Да, — я машинально дотронулся до груди, где под толстой материей одежды висел крест, освященный в соборе НКВД.

— Вот, вполне мог от твоего креста шарахнуться. Навряд ли ты, Степа, его своей физией перепугал…

По-моему, товарищ Чеглок меня вообще не слушал, а просто рассуждал вслух. Похоже, что версия с призраком попрыгунчика казалось ему логичной, но что-то все же вызывало сомнения. И тут ожил Григорьев.

— Был попрыгунчик! — резко поднял он голову, — Был! Мы его с Катей видели! Как раз неподалеку от того места, где ее… где она…

Неожиданно его глаза вспыхнули:

— Так это он Катю и убил, тварь!

— Может, совпадение… — начал было Чеглок, но агент уже вскочил со стула и, горячась и сбиваясь, заторопился.

— Нет, Чеглок, нет, никаких совпадений! Как только Катя за угол свернула — так оттуда хлопки послышались, как будто кто-то в ладоши хлопает. Это не хлопки были, это он по земле топал, когда прыгал! И когда я ее… ну… тело… увидел и к ней бросился — за оградой как будто бы что-то белое мелькнуло! Он это! Попрыгунчик!

Григорьев подскочилк моему начальнику и схватил за руку:

— Товарищ Чеглок! Христом-богом прошу — возьми меня к себе! Помоги эту тварь найти! Я ее за Катеньку из-под земли достану и обратно в ту землю закопаю!

— Погоди-погоди, Григорьев… А ты не выдумал сейчас вот все? Сам знаешь…

Да, те, кому приходилось опрашивать свидетелей и очевидцев, хорошо знали, как те, от желания помочь или просто от безудержной фантазии, «вспоминали», бывало, такие подробности произошедшего, которые даже рядом не стояли с истиной. Недаром в Муре поговорка ходила: «Врет как очевидец».

— Да нет… — вспышка Григорьева начала потухать, он явственно пытался вспомнить в подробностях произошедшее, — Нет, я точно помню… Я же сам милиционер, я знаю, как очевидцы очевидят, нет, у меня не то, я точно помню. Возьмите меня к себе!

— Ты, давай, несколько дней отдохни, ну, сколько там тебе твое начальство даст, приди в себя, а тогда уж и приходи, посмотрим. Сейчас ты нам, извини, не помощник, а помехой будешь.

Чеглок повернулся ко мне:

— Похоже, Степа, ты со своим попрыгунчиком в цвет попал. Только толку от этого немного.

— Чего это?

— А того, что нам-то все равно, попрыгунчик этот призрак или тень отца Гамлета. Один пес — кладбища обыскивать надо, хоть так, хоть этак. Так что бери пресвитера — и дуй на Немецкое. Оно и поменьше Новодевичьего будет и смерть все же рядом с ним произошла. А я тут еще малость покумекаю…

4

Новый пресвитер, тот, что пришел на замену покойному Цюрупе, мне не нравился. Как к пресвитеру к нему претензий не было, дело свое он знал твердо, но как человек… Вечно чем-то недовольный, вечно брюзжащий, ворчащий, как старый дед, ей-богу! Вот и сейчас он всю дорогу до кладбища бубнил, что дело это зряшное, что ничего мы не найдем и вообще…

Нет, с одной стороны я его понимал — погода была откровенно не сахар. Как это часто бывает в апреле, она поменялась на совершенно противоположную и солнечные деньки, стоявшие последнее время, сменились тоскливым моросящим дождиком. Да, в такую погоду бродить по кладбищам в поисках могил с неупокоенными духами совершенно не хочется. В такую погоду не хочется вообще выходить из отдела. А еще лучше — из дома. Завалиться на теплую печную лежанку и лежать, лежать, лежать…

— Что, прям все кладбище будет проверять? Оно ж вон какое! — снова забухтел пресвитер, когда мы подошли к входу. Дождь разогнал всех возможных посетителей, только у самых ворот закутывала брезентовым полотнищем тележку со своим товаром торговка цветами. Бумажными, понятное дело, откуда живым взяться ранней весной.

— Шлёнов, ты где работаешь? В МУРе или в школе для кисейных барышень? — не выдержал я, — Приказано: проверить кладбище, значит, проверяем кладбище! А то завтра этот призрак может еще одну девушку прикончить, хочешь этот грех на свою душу взять? А если это твоя невеста будет?

— Нет у меня невесты… — буркнул пресвитер.

— А чтоб тебе спокойнее было, то скажу тебе, что, скорее всего, нам все кладбище обыскивать не надо. Примерно вон тот участок, — взмахнул я рукой, очерчивая площадь работ.

— Это чего это не всё? — все тем же недовольным голосом, но уже с явным интересом спросил Шленов.

— Призраки от своих могил слишком далеко отходить не могут. Раз он смог за ограду выйти — значит, неподалеку от ограды и похоронен. При удаче — совсем немного могил придется обследовать, пару сотен, не больше.

— При удаче — это если мы с первой же попытки угадаем, — вздохнул пресвитер и, тяжело топая, двинулся к входу на кладбище, мимо торговки, с натугой потащившей свою тележку в более сухое место.

Я шагнул было за ним, но что-то меня остановило. Какое-то соображение… Я посмотрел в спину пресвитера. Который шел…

Топая…

Топая…

Топая.

Попрыгунчик — не призрак!

5

— Не призрак, говоришь? — потер подбородок Чеглок, когда я в отделе высказал ему свои соображения. Сначала я подождал, пока Шленов вышел, а то если наш пресвитер узнает, что я, осознав перед кладбищем, что наш попрыгунчик — все же не призрак, все равно заставил его прочесать сотню могил, то он же меня живьем съест. Он и так злой как волк, а тут выяснится, что работа изначально была вхолостую. Но я ж не безгрешный, тоже могу ошибиться, так что версию с попрыгунчиком-призраком все ж таки надо было отработать.

— Нет, товарищ Чеглок. Призраки не издают звуков, кроме голоса, а этот прыгал с явным стуком сапог. Да и Григорьев тоже слышал топот. Это не призрак, кто-то телесный.

— Человек?

— И не человек тоже, товарищ Чеглок, вот в чем загвоздка.

Во-первых, я, когда остыл от осознания ошибки насчет призрака, начал подробно вспоминать поведение попрыгунчика, увиденного мною у Новодевичьего. Не мог человек так скакать, хоть он пружины на ноги привяжи, хоть что. Не в человеческих это возможностях. Да и пружин, если вдуматься, я у него на ногах не видел. Во-вторых же — могильный холод. Не убивают люди могильным холодом, только призраки. А если какой ловкий колдун и научился бы такому трюку — то уж явно не стал бы его использовать, чтобы убивать прохожих девчонок, нашел бы применение посерьезее.

— Человек, но не человек, говоришь… И мыслей нет?

— Нет, товарищ Чеглок. Не призрак, не упырь, не вурдалак — но и не живой человек. Кто ж тогда?

— А возьми-ка ты, Степа, вон ту книжку с полочки… Нет, левее.

Я провел рукой по засаленным корешкам книжек, которые у нас на полке стояли, когда-то выструганной Хороненко из найденной где-то доски. Справочники, методички — полезная в нашей работе литература,

«Реестръ сущностей и созданій, къ нечисти, нежити и прочему, къ человѣчеству враждебному, относящихся». Год издания — 1837, ого! Отпечатано для седьмого отделения собственной его императорского величества канцелярии, автор — А. С. Пушкин, однофамилец поэта.

— На букву «Р» глянь.

Ры, ры, ры…

Радуницы…

Рарог…

Ржаницы… Стоп. Назад.

«Ревенантъ — видъ ожившаго мертвеца, вернувшегося къ жизни по неизвѣстной наукѣ причинѣ. Какъ правило, оживаетъ для того, чтобы завершить нѣкое дѣйствіе, по страннымъ обстоятельствамъ малосвязанное съ его жизнь, равно какъ и съ обстоятельствами смерти… Обликомъ отъ живаго человѣка не отличается, на ощупь теплый, иные признаки, позволяющіе опознать въ нёмъ мертвеца заключаются въ слѣдующемъ… Къ мѣсту своего погребенія не привязанъ, однако половину сутокъ долженъ проводить въ непосредственной близости къ кладбищамъ, дабы набраться силъ…».

Продравшись сквозь уже непривычные еры и яти, я понял, о ком идет речь. Были случаи в истории, хоть и крайне редко, когда мертвец и впрямь возвращается из могилы как живой человек. Но обычной жизнью он не живет, выполняет какую-то задачу, после чего возвращается на тот свет. Самый известный пример — солдат, выручивший Петра Первого, когда тот попал в засаду. Но случаи такого возвращения, как я сказал, крайне редки, так что, понятное дело, про этих самых ревенантов я и не подумал. Да я и слова-то такого не знал!

— Живой мертвец, значит? — поднял я взгляд от книги на Чеглока.

— Он самый, Степа, все сходится. От этого нам, к сожалению, только хуже. Ревенант в могилу возвращаться не обязан, вполне себе может по ночам бродить по кладбищу, а то и рядом с ним, а днем снимать квартиру в каком-нибудь Княжекозловском переулке и свою задачу выполнять. А какая у него задача — поди пойми. У живых-то людей не всегда поймешь, что в голове творится, а тут — мертвец.

Я задумался. В историях о таких мертвецах, которые я слышал, они обычно встают, чтоб помочь или выручить. Что с нашим мертвецом, его переодеванием в попрыгунчика и убийством девушки не сочетается. Но с другой стороны — кто сказал, что эти, ревенанты, обязательно для добрых дел возвращаются? Может, про злых просто никто не рассказывает, ну либо принимает их за обычных упырей? Слышал я про морских дельфинов, которые, мол, людей спасают, потому что толкают их к берегу. Но, как заметил один умный человек, люди, которых дельфины толкали от берега, никому ничего не расскажут…

Примем за версию, что это ревенант, так как могильным хладом, если верить императорскому реестру, тот владеет не хуже призрака. Собственно, если подумать, то ревенант — это и есть разновидность призрака, а не живого мертвеца, потому как его поведение больше на повадки призрака похоже. Тем тоже на тот свет не дает вернуться какое-нибудь незаконченное дело, чаще всего…

Месть.

Елки-палки, ревенант мстит⁈ Стой, а кому? Зачем из мести переодеваться попрыгунчиком и убивать девчонку, которая, кроме того, что была невестой милиционера, никак с попрыгунчиками не связана?

Была невестой милиционера…

Милиционера…

Милиционера…

— Товарищ Чеглок, он мстит! Мстит нам, милиции!

Мой начальник идею поймал слету:

— Похоже, он считает милицию виноватой в смерти своей подружки, вот так и отомстил, мол, вы лишили невесты меня, я лишу вас невест, жен, любимых.

— Погодите, — я сел, — я что-то не подумал: может, он просто Григорьеву отомстил? Почему я подумал, что милиции вообще?

— Да нет, Степа, тут ты опять в цвет попал… — вздохнул Чеглок, — Пока ты с пресвитером могилы лопатил, я сводки поднял. У нас за две недели — три жертвы, считая Григорьеву Катю. Одна — жена нашего старого агента, ее в конце марта возле кладбища мертвой нашли, но списали на сердечный приступ, она тоже немолода была. Вторая — сестра постового с Пресни, там Балаболкин занимался, за действия злобного призрака приняли, но то, что она — родственница нашего сотрудника, внимания не обратили. Нам он мстит, нам. Милиции.

Мои извилины быстро зашевелились.

Как мертвец узнает, кто жена или там сестра милиционера, а кто — нэпмана или грузчика с рынка? Да очень просто — видит пару и выскакивает ей навстречу. Если в форме или крест на груди табельный, значит, милиционер. Только нападать при нем он опасается, серебряная пуля мертвеца все ж таки возьмет, он не призрак, вот он подмечает, кто с милиционером шла, и нападает на нее потом, когда она одиночкой попадется.

Так и с Григорьевой Катей было — сначала они попрыгунчика вдвоем встретили, а потом он ее одну подстерег.

Сначала вдвоем… А потом — одну…

Сначала вдвоем…

Точно так же, как нас с Марусей…

А потом…

Я сорвался с места.

6

Пока я добрался до места службы моей жены — каких только ужасов не напредставлял. Рабочий-то день давно закончился, вышла моя Марусенька, пошла по улице — а за ней прыжками мертвец-попрыгунчик. Правда, вроде бы он возле кладбищ промышлял, но кто ему мешает и на улицу выйти? Правильно, никто, нет у нас в СССР законов, запрещающих мертвецам по улицам бродить, не придумали еще…

Дальше — больше, в моих страхах Маруся и из бюро не успевала выйти, сидела за столом, как вдруг разлеталось со звоном стеклом и, под визг других девчонок, в него запрыгивал, размахивая белым саваном, мертвец. Дотрагивался до нее своей мертвой рукой и…

Я скрипел зубами и готов был выскочить из трамвая и бежать впереди него.

Надо ли говорить, что ни один мой страх не сбылся? И единственный, кто напугал Марусю — был я сам. Когда влетел к ней в помещение, где она сегодня чуть задержалась. И потом она боялась, глядя, как я, провожая ее по улице, озираюсь по сторонам и дергаюсь на каждый звук, похожий на топот прыжков, сжимая наган в кармане шинели. За меня боялась, золотая моя. Правда, когда я дома рассказал ей, в чем дело, она меня чуть не пристукнула сковородкой с картошкой: за то, что напугал, за то, что сразу не сказал и…

А потом Маруся села за стол, посмотрела на меня и сказала:

— А что, если меня приманкой для этого вашего мертвеца сделать?

7

Сам понимаете, меня это предложение совсем даже не обрадовало. Как Маруся не убеждала, что так будет проще — выманить мертвеца на живца, как судака, да и прикончить его. Все лучше, чем она будет бояться на улицу выходить. Ей, в конце концов, завтра на службу. А я должен свою работу выполнять, преступников и нечисть ловить, а не ее охранять. Тем более, что ее, как приманку, стеречь буду не один я, а весь наш отдел.

Нет, я был категорически против. Весь вечер был против. И часть ночи был против. А потом она меня все-таки убедила. И утром мы на Петровку отправились вдвоем.

— Всегда знал, товарищ Кречетов, — хлопнул меня по плечу Чеглок, — что жена твоя — чистое золото девятьсот восьмой пробы! За нее не бойся — я сам лично за ее безопасность ручаюсь!

Я знаете, вот эти вот его слова меня успокоили окончательно.

Ну как — успокоили. Все равно страшно! За Марусю!

8

— В собор ходил? — спросил меня шепотом Чеглок.

— Ходил, — не оборачиваясь ответил я, глядя на то, как моя Маруся, рискует собой и своей жизнью, прогуливаясь вдоль ограды Новодевичьего кладбища. Рядом с ней мы ходить не могли — мертвец мог почуять наши кресты, так что мы сидели неподалеку, на траве под деревьями парка, изображая троицу выпивох. Я, товарищ Чеглок и милиционер Твердохлебов, не из нашего отдела, взятый за исключительную меткость в стрельбе из кавалерийского карабина. Твердохлебов, уяснив задачу, поклялся, что снимет мертвеца навскидку одним выстрелом, пусть тот хоть откуда выскакивает. Тот самый карабин, снаряженный освященными серебряными пулями, лежал рядом с ним, завернутый в тряпье, изображавший вязанку дров. Пусть с отоплением в Москве было и получше, чем в восемнадцатом, но отдельные несознательные граждане по-прежнему тащили для отопления все, что могли найти.

В соборе НКВД я сегодня был, освящал патроны для моего нагана, получал благословение от нашего пресвитера. Все подготовлено, все готово, все будет хорошо… Ведь будет же, да?

Твердохлебов тем временем огляделся по сторонам и, достав из-за пазухи фляжку, быстро к ней приложился.

— Эй, ты чего? А стрелять ты как будешь?

— Не боись, пехота. Это не выпивка, это реквизит.

С этими словами он протянул фляжку мне. Я быстро нюхнул ее — никакого запаха. Вода. А, ну да — мы же рабочие с завода, решившие чуточку отдохнуть, пока жены не видят, да милиционеров поблизости нет.

На какую-то секунду я оторвался от наблюдения за Марусей, а когда снова обернулся… Нет, слава богу, ничего за эту секунду не произошло, она продолжала прогуливаться, прошла мимо входа, мимо продавщицы цветов… С другой стороны — что могло произойти-то? За ней, не отрываясь, смотрит Чеглок, да и Твердохлебов, хоть и размахивает рукой, изображая пьянчугу, который что-то рассказывает собутыльникам, а сам вторую руку держит рядом с карабином.

Что-то мне не нравилось. Что-то, кроме того, что Маруся рискует собой. Что-то, что-то, что-то…

Кто-то.

Торговка цветами. Бумажными, понятное дело, откуда в апреле живые цветы? Сутулая, лицо отекшее, но со следами былой красоты. Тележка, огромная, тяжелая, сверху на ней лежат пучки бумажных роз, тюльпанов, гвоздик… Почему она тяжелая? Будь это обычные цветы — понятно, они в ведрах с водой стоят, но эти-то бумажные. Они — легкие. А тележка — тяжелая. Что там в этой тележке, под цветами?

Кто там?

— Степа. Степан. Кречетов!

Я, не слыша приказов начальника, сорвался с места и побежал вперед, на ходу доставая наган.

Цветы взлетели вверх бумажным фонтаном, и из тележки цветочницы выскочил наружу высоким прыжком…

Попрыгунчик.

Выскочил и огромными, неестественно быстрыми прыжками, помчался за моей Марусей. Которая услышала топот и начала оглядываться. Только начала, медленно, очень медленно!

Где там Твердохлебов⁈

— Маруся!!! — закричал я и начал стрелять из ставшего вдруг неповоротливым нагана.

Мимо! Мимо! Мимо!

Бах!

Хлопнул карабин за моей спиной и попрыгунчик, дернувшись в прыжке, приземлился уже не на ноги, а покатился по земле огромной подстреленной птицей.

— Ванечка!!! — завопила цветочница и бросилась к нему. Схватила, затрясла за плечи, взвыла, — Аааа, фараоны! Ненавижу!

Выхватила маленький браунинг и начала стрелять в нашу сторону. Хлопнул еще один выстрел, и она завыла, катаясь по земле и зажимая плечо, заливавшееся кровью. Я пробежал мимо и схватил Марусю в объятья.

— Никогда, — шептал я, целуя ее бледное лицо, — Никогда больше!

— Кто это? — спросила, наконец, Маруся, — Кто эта женщина?

Твердохлебов уже перетягивал цветочнице руку, а Чеглок стоял над ними, рассматривая и ее и лежащего на земле попрыгунчика.

— Это — Манька Соленая, — сказал он, — А это…

Чеглок наклонился и снял маску с попрыгунчика. Открылось лицо, обычное, ничем не примечательное, не похожее ни на злодея, ни на колдуна, ни на живого мертвеца.

— А это, как я вижу, Иван Баумгартен. Тот самый, который шесть лет назад и придумал самых первых попрыгунчиков. И которого в двадцатом в Петрограде и расстреляли. В Москву перебрались, отомстить решили?

— Суки! Фараоны! Ненавижу!!!

9

Да, главаря первых попрыгунчиков, Баумгартена с помощником, расстреляла петроградская ЧК четыре года назад. Остальных членов банды, и любовницу Баумгартена, Марию Полевую, как пособницу — она шила те самые саваны — отправили отбывать наказание в лагеря. Ну а расстрелянного попрыгунчика закопали в безымянной могиле.

А он взял и восстал.

Как и было написано в «Реестре» — никто не понимает, почему все мертвецы лежат себе спокойно, а некоторые встают из могилы и отправляются по своим делам. Вт и с Баугартеном осталось непонятным, чего ему не лежалось. Но факт есть факт — он встал из могилы и отправился разыскивать свою возлюбленную. Шел он к ней, ведомый каким-то мертвецким чутьем, от кладбища к кладбищу, а когда нашел — помог ей сбежать. И отправились они вдвоем мстить советским милиционерам. Как понял из малопонятных выкриком Маньки — она, кажется лишилась рассудка — влюбленная пара, живая и мертвец, решили, что раз проклятые милиционеры разлучили их, двоих влюбленных, то и они разлучат всех милиционеров с их любимыми.

Манька крутила бумажные цветы и ездила по кладбищам их продавать, в тележке возила мертвого Баумгартена. Так он и сил от кладбища набирался и в любой момент мог выбраться и поскакать на поиски новых жертв. Почему в наряде попрыгунчика? Ну так «что вы, волки, поняли, за что кару несете!!!». Как правильно сказал товарищ Чеглок: «У живых-то логика непонятна, а уж что про мертвых говорить».

Нашлась в этой истории, при всей ее мрачности, и забавная деталь. В Петрограде банду живого Баумгартена поймали точно так же, как и мы поймали мертвого Баумгартена сейчас — на живца.

Некоторых ни жизнь, ни смерть ничему не учат.

Дело номер 23: Неразменный пятак

1

Хорошо в Москве летом! Жара, духота, пыль, днем — мухи, ночью — комары. Нам еще повезло, что стены в здании МУРа толстые и не прогреваются, а то бы внутри было б невозможно находиться, как в духовке прямо-таки. Да еще нам, конкретно ОБН повезло — у нас окна не на солнечную сторону. Но все равно: закрыть их — душно, открыть — с улицы горячий воздух прямо вливается.

И это только начало июня! Что ж дальше-то будет?

Правильно Пушкин в свое время писал: «Ох, лето красное, любил бы я тебя! Когда б не зной, не пыль, да комары, да мухи!». Я так-то Пушкина не любил… да, честно говоря, и не читал. Не люблю я всяких стихоплетов, что про вздохи при луне кропают, мне больше Маяковский по душе. Но тут товарищ Чеглок как-то сказал, что в год, когда Пушкину 125 лет исполняется — исполнилось бы, не застрели его на дуэли — стыдно не знать, что он писал. Принес тонкую книжку-брошюрку и велел ознакомиться. Я полистал… и, знаете, зацепило. Пушкин-то, оказывается, человеком вполне нормальным был, не зануда, не размазня сиропная. Наш человек, с юмором, с пониманием. Даже про любовь писал… елки-палки, красиво писал! Нет, все ж таки, не зря его гением называли. Как-то у него в двух словах получалось сказать то, что другие на несколько страниц размазывали. Вон как точно про лето и летнюю жару сказал!

От этой жары, такое чувство, все с ума посходили, от политиков капиталистических парламентов до жулья с Хитровки, как будто им мозги расплавило.

Константинопольский патриарх вдруг вспомнил, что в безбожном СССР завелся свой патриарх, который ему, о боже, не подчиняется. И вынес постановление об отстранении патриарха Иосифа от управления советскими церквями. На что Иосиф, надо думать, плевал с колокольни Ивана Великого. Он в гражданскую не боялся красноармейцев под пулями беляков благословлять, что ему бумажка, которую константинопольский патриарх подмахнул. Все знают, что тот за деньги тебе все что хочешь напишет.

В ОГПУ приперся некий гражданин Грамматчиков и заявил, что у него есть изобретение, позволяющее сбивать вражеские самолеты чуть ли не быстрее, чем мух — мухобойкой. В ОГПУ после случая с лучами смерти профессора Гриловича к таким заявлениям и так относились с сильным сомнением, так мало того — оказалось, что этот самый Грамматчиков тот же самый чертеж и приволок! Где он его взял — бог весь, но в ОГПУ решили, что он над ними издевается, и выгнали взашей.

Про этот случай нам рассказал Седьмых, иногда заглядывавший, когда беспокойные пути сотрудника ОГПУ приводили его к нам в МУР.

Батька Махно, в свое время изрядно накуролесивший на Украине, после установления советской власти сбежал в Польшу, но и там никак не может успокоиться, периодически устраивая драки и дебош. От него полиция городка Торн воет уже в голос, но как его утихомирить — не знают.

До меньшевиков наконец-то дошло, что популярностью в Советском Союзе они, мягко говоря, не пользуются и в Нижнем Новгороде прошел съезд ВКП(м), на котором решили распустить свою партию.

В нашей Академии воздушного флота организовали секцию межпланетных сообщений. Изучают возможность постройки ракет для полетов на Марс и Венеру. И хотя дело это, несомненно, важное и нужное, но, как мне кажется, очень уж несвоевременное. Тут на земном-то шаре революция пока не распространилась, до других планет рановато лететь. Вот когда все государства станут коммунистическими, вот тогда все скопом межпланетные ракеты и построим. Хотя, повторюсь, дело нужное. Капиталисты-то уверены, что большевики только тем и заняты, что народ грабят и угнетают и больше ничего не делают.

Ну и преступники не отстают. Кто зелье приворотное варит, да так, что сам профессор Бруханский потом не знает, как этот приворот снять и что там в том зелье понамешали. Кто демона пытается призвать, благо еще, что поймали доморощенного демонолога еще на сборе ингредиентов для черных свечей. Кто ухитрился в домпредзак на Таганке пронести порошок разрыв-травы, после чего пятеро бандитов сломали решетку на окне и по связанным простыням, как в книжке про Ната Пинкертона, спустились во двор. Ну а во дворе приставили к забору лестницу, которую соорудили из разобранных нар и полезли на свободу. Трех застрелили, а Козырева с Сидоровым пришлось побегать по Москве поискать. И прощать их нельзя, на каждом крови, как репья на бродячей собаке, так еще ж надо выяснить, где они разрыв-траву раздобыли.

Я с тоской посмотрел на разложенные передо мной бумаги, в которых как раз и нужно было описать все то, что удалось узнать у бандитов. Поймали их, конечно, куда они от МУРа денутся. Только поймать их было легче, чем всё по бумагам оформить! Терпеть не могу эту писанину! Нет, у нас в отделе есть пишущая машинка марки «Ундервуд», Хороненко где-то раздобыл, только никто этой машинерией пользоваться не любит. Пока там найдешь, где кнопка с нужной буквой — проще уж от руки написать. Но «проще» — не значит «легко»…

— Не понимаю! — тоскливо взвыл товарищ Чеглок, который тоже сидел за столом в нашем общем кабинете, разложив перед собой бумаги, — Не понимаю!

Я промолчал, потому как что он не понимает, примерно представлял. Бумаги-то — из той самой папки с надписью «Двойной Нельсон».

После зимних событий, когда ранее ускользавший от внимания Чеглока Нельсон внезапно всплыл на поверхность и начал появляться то тут то там, называясь своим именем — ну или прозвищем, бог весть — мой начальник решил было, что его неуловимый и неосязаемый противник, долгие годы, еще с царских времен плетший сеть преступлений и убийств, наконец-то подошел к завершению своего замысла. В чем бы этот самый замысел не заключался. И вот сейчас-то его и можно будет взять за химок. Так и с самыми обычными преступниками бывает: вор или убийца может строить планы, готовиться, следить за жертвой, покупать необходимые инструменты — и в этот период поймать его, даже если ты точно знаешь, что готовится преступление, адски сложно. Но как только дело подходит к конечной точке, убийца приближается к своей жертве, вор склоняется над замком — тут-то они и становятся наиболее уязвимы. Теперь ты точно знаешь, что вот это — вор, и вот это — убийца. Главное — не упустить момент.

А что сделал Нельсон? Он исчез.

Никаких следов. Никаких движений. Никаких слухов. Ничего. Голый ноль.

Можно было бы предположить, что он все-таки совершил то, к чему готовился, поэтому и исчез. Но — что? В Москве за это время не произошло НИЧЕГО. Не буквально, конечно, раз МУР еще не распустили за ненадобностью. Но ничего такого, что можно было бы посчитать за конечную цель неуловимого Нельсона. Навряд ли он двадцать лет готовился, плел сеть для того, чтобы обнести ювелирный магазин на Неглинной или зарезать в пьяной драке слесаря с завода. Вот Чеглок сейчас и разложил свои записи, пытаясь уловить в них какую-то связь, пытаясь понять — что, ЧТО задумал Нельсон⁈

Выращивание упырицы — и ограбление ювелира. Лучи смерти — и разведение, елки-палки, кур, кур!!! Как это вообще может быть связано⁈

Чеглок не понимал. А если уж мой начальник не понимал — то мне и пытаться было нечего. Я, вон, с этим побегом из Таганки разобраться не могу. Вернее, с самим-то побегом мы разобрались, дело-то нехитрое… но как это все теперь на бумаге изложить⁈

В дверь отдела бодро постучали. Товарищ Чеглок один ловким движением ухитрился собрать сразу все бумаги, лежащие на столе, сложить из них аккуратную стопочку и упаковать в папку. Еще и папку повернуть вниз титульным листом. Как описывал это Коля Балаболкин: «Мордочкой вниз».

В дверь, не дожидаясь ответа, вошел человек со смутно знакомым лицом… и очень знакомыми ярко-зелеными галифе.

— Бачей?

Молодой парень с обаятельной улыбкой, мошенник, ухитрившийся в начале года обманом проникнуть в сам МУР, стоял в дверях кабинета с таким видом, как будто мы должны были если не ждать его прихода, то, как минимум, скучать.

— И вам доброго дня, гражданин агент.

— Тебя ж, вроде как, осудить должны были.

— Так и осудили. Четыре месяца принудработ, исправление трудом, так сказать — и на свободу.

Мда. Советский закон все ж таки иногда бывает излишне мягок. Вот какое Бачею исправление трудом — его уже не исправишь, он от рождения преступный склад ума имеет. Его только профессору Бруханскому, на опыты, тот всё считает, что преступность — это болезнь, навроде шизофрении, и ее можно вылечить. Если обнаружить, где она в преступнике скрывается.

— И вы не поверите, гражданин Кречетов… — приложил руку к сердцу Бачей, — … и вы вот, гражданин, не знаю, как вас по фамилии…

— Чеглок, Иван Николаевич. Начальник отдела.

— Прощения просим, не узнал вас, — мошенник скинул с головы тюбетейку, из тех, что во множестве шили и продавали татары, — не со зла, а только…

— Вы, гражданин Бачей, комедию ломать пришли? Так это не к нам, это вон, в театр Мейерхольда.

Чеглок рассматривал болтуна без всякой злости, даже с любопытством. Бачей вздохнул и врезал сам себе пощечину:

— Еще раз прошу прощения, — сказал он уже вполне спокойным и серьезным голосом. — Это я так… из образа не вышел. Я к вам, граждане милиционеры, по делу. Вернее, я к Степану думал зайти, но вы, я думаю, тоже не откажетесь.

С этими словами он скинул с плеча котомку, из которой достал вкусно запахший копченостью сверток.

— Это вам от меня в подарок, граждане агенты.

— За какие такие заслуги? — с интересом спросил я. Потому что трудно ожидать искренней благодарности от того, кого посадил. Пусть и ненадолго.

Бачей уселся на стул. Вернее, не уселся, нет. Он присел, неловко и, что неожиданно — неуверенно. Куда-то пропала в нем этакая вальяжность, разбитость, самоуверенность.

— За то, — неловко произнес он, — что как к человеку отнеслись. Другие бы долго разбираться на стали, намотали бы мне трехсотку и отправился бы я не на четыре месяца, а на два года комаров кормить.

Он вздохнул:

— Я ж как думал: ничего после семнадцатого года не изменилось. Как были при царе одни воры и мошенники, каждый только о себе думал, так и осталось все. А потом, знаете, побывал я тут… по своим делам… побывал я там… Нет, смотрю, люди-то другие стали. Честнее, что ли, о других думают, не только о том, как свое брюхо да свой карман набить. Ты… вы… можно на ты?

— Можно.

— Ты — это последняя соломинка, так сказать. Я еще на суде подумал — вот отработают положенное, и баста. Честным трудом буду работать. Каким — я пока еще не решил, но обманывать людей больше не хочу.

Во мне, конечно, жило большое сомнение, что Бачей удержится от мошенничества. Это ж как вино для пьяницы — сколько не зарекайся, а рано или поздно сорвешься. Но никак свои сомнения высказывать не стал. Если человек в меня верит — то, может, и мне стоит в него поверить? Хотя бы ненадолго.

В дверь постучали.

— Разрешите, товарищи?

Французы такое явление каким-то хитрым словом называют, не помню каким. Это когда с тобой что-то происходит, а у тебя твердая уверенность, что с тобой это уже происходило.

В дверях стоял молодой человек. В галифе. Пусть не таких замечательных, как у Бачея, но все равно — прямо таки повторение истории. Если он сейчас скажет, что прислан к нам в командировку…

— Я к вам в командировку прислан, из АКССР, петрозаводский угро.

2

Первым, неожиданно, отреагировал Бачей.

— А документики ваши можно посмотреть, товарищ из Петрозаводска?

Гость спокойно достал из внутреннего кармана френча — который был ему, честно говоря, маловат — бумаги и протянул их бывшему мошеннику. Если мошенники, конечно, бывают бывшими.

Бачей быстро пробежал бумаги глазами, после чего повернулся к нам с Чеглоком:

— Все в порядке, товарищи агенты, бумаги настоящие.

Учитывая, что он как раз поддельными документами и промышлял — его заключению можно было верить… так, какого лешего⁈

— Ты с каких это щей тут распоряжаешься⁈ — рыкнул я.

— Так… это… — тот растерялся и даже, кажется, чуть ли не заплакал. По крайней мере, губа у Бачея характерно так дернулась. Меня на секунду загрызла совесть — все же он и вправду попытался помочь, бескорыстно и честно, а я его тут на взлете, так сказать, подстрелил. Но с другой стороны — он, как ни крути, мошенник. А верить всему, что изображает мошенник… Я и сам, знаете ли, могу не хуже.

— Так, — вмешался Чеглок, — Товарищ Бачей, вы подтверждаете, что документы товарища…

— Волков.

— … товарища Волкова подлинные?

— Подтверждаю, — буркнул Бачей.

— Вот и отлично. Кречетов, проводи «коллегу».

Мы с мошенником вышли в коридор.

— Я помочь хотел… — обиженно проворчал тот.

— Спасибо, — сказал я, — Нет, правда, без всяких шуток — спасибо.

— А что ж ты тогда на меня оскалился?

— А чтоб не лез со своей помощью поперек батьки в пекло. Хочешь помочь — сначала спроси. Что мы тебе, отказали бы? Я и сам попервоначалу засомневался. Хоть и говорят, что молния в одно место два раза не бьет, да только я видал дерево, в которое молнии, что ни гроза лупили. Мог он оказаться жуликом, вроде тебя, мог.

— Я исправился!

Я посмотрел ему на спину.

— Что?

— Да вот, горба я на тебе не вижу, так что, возможно, тебя может исправить не только могила.

— Тьфу ты, Кречетов. Злой ты и недружелюбный. А я вам еще рыбы принес.

Хотя по тону Бачея было понятно, что тот уже не дуется и просто шутит.

— Можно я, как обустроюсь, к вам в гости загляну? Ну, рассказать, что и как, чтоб не думали плохого?

— А заходи. Хорошего человека всегда рады увидеть.

— Может, помочь чем?

У меня появилась мысль.

— Бачей, а ты не слышал о человеке по фамилии или по прозвищу Нельсон? Здесь, в Москве может жить, в большой силе среди жиганов и прочего жулья.

— Нельсон? — Бачей потер нос, — Что-то вроде такое слыхал… Ладно, поспрашиваю.

— Я тебе поспрашиваю! Не вздумай! Человек это опасный, поймет, что ты его выслеживаешь — костей не соберешь!

— Та я не выслеживать. Так, тут словцо, там словцо…

— А потом твои кости собаки по пустырю растащат. Бачей, я серьезно — если случайно вдруг услышишь, расскажи, но специально интересоваться не думай даже.

Тот пообещал, но несколько неубедительно. Ладно, надеюсь, мозги у него не только на обман и мошенство работают…

Мы попрощались и я вернулся в кабинет. Посмотреть, что там от нас человеку аж из самой Карелии нужно.

3

Пятак лежал на столе. Обычный пятак, медный. Новенький, блестящий, с гербом СССР на одной стороне и пузатой пятеркой — на другой. Такие пятаки как раз в этом году и начали выпускать, вон и год внизу… Ну, должен был быть 1924-ый, но щербинка пересекала монету как раз в этом месте, так что осталось только «19…4». Впрочем, и так понятно, что за год — в 1904ом и 1914ом на пятаках еще царские орлы крылья распускали, а 1934ый еще не наступил.

— Что скажешь, Степа?

— Это пятак.

— Чертовская проницательность. А кроме этого?

Я покрутил монетку в руке, подкинул пару раз. Она приземлялась исключительно гербом вверх.

— Ртутью, что ли, залита?

Я снова подкинул пятак. И еще раз. И еще. Нет — все время вверху оказывался герб.

— Монета, ртутью залитая, это, конечно, мошенничество, Степа, по крайней мере, когда ее в мошеннических целях используют. Но это не по нашему профилю, а товарища Волкова именно к нам направили.

Я посмотрел на карельца. Невысокий, какой-то недокормленный, но никак не соответствовал своей грозной фамилии.

Волков спокойно и с неким любопытством посмотрел на меня. Нет, на волка он, конечно, не походил, но и зайцем явно не был — МУР его не смущал, и он, кажется, даже прищурился с некоей хитринкой, мол, что, муровец, сможешь сообразить, в чем тут подвох?

Я снова посмотрел на пятак в моей ладони. По нашему профилю, значит… Хм…

— Товарищ Чеглок, а не продадите ли мне свой коробок спичек за вот этот пятачок?

Мой начальник заухмылялся, улыбнулся и Волков. Вот улыбка у него была, конечно, широченная, прям, как будто не на него шитая.

— Угадал, Степа, угадал. Это — неразменный пятак.

4

Неразменные пятаки в наше время встречались редко. Я, честно говоря, и случаев-то таких не помню. Что такое в наше время пятак? Ничего серьезного на него и не купишь, так баловство одно. Вот неразменный рубль или золотой червонец — совсем другое дело. Но, с другой стороны — суть одна и та же.

Что такое неразменная монета? Монета, которую ты не можешь отдать, потерять, подарить, выкинуть, и, самое главное — потратить. Отдашь ты, допустим, пятак за фунт соли, отсыплет тебе продавец сдачи три копейки, отойдешь в сторону, заглянешь в карман — а у тебя там снова этот же пятак лежит. И соль со сдачей остались. Как это называется? Волшебство, да. А с точки зрения уголовного кодекса? А с точки зрения кодекса это — мошенничество, сопряженное с использованием волшебных предметов, статья 321, до двух лет заключения. Ну, или, учитывая, что ущерб-то невелик — можно штрафом отделаться.

Это при условии, что ты монету от другого человека получил.

Есть всего два способа избавиться от неразменной монеты. Вернее, три — первый, это если ты, после того, как она тебе в руки попалась, ничего на нее не покупал, а сразу отдал или выбросил. Она не успела к тебе привязаться, поэтому потеряется с легкостью. Ну а если ты нашел такую кем-то выброшенную монету и успел на нее что-то купить и, самое главное, получить сдачу — это ключевой момент — то тогда остаются два способа. Первый — отдать неразменную монету со сдачей, если у тебя кто-то покупает. Поэтому владельцы старались такие пятаки отдельно держать. Чтобы ненароком ее не лишиться. Ну а второй способ — если у тебя ее по закону конфискуют. Против милиции ее волшебство бессильно будет.

Так что, если ты неразменный рубль получил случайно, со сдачей или там нашел потерянный — то ничего страшного тебе не грозит. А вот если ты захотел получить его… Неразменные монеты, что рубли, что пятаки, просто так не продаются. Продаются они по ночам, на перекрестке, в обмен на зажаренного живьем гуся — уже мерзко, да? — и продает их исключительно нечисть. А любое сношение с нечистью — это уже статья 301, тут сроки — ОТ двух лет. И — до высшей меры наказания. Ну, за покупку пятака не расстреляют, конечно, но приятного все равно мало.

И — все равно. Не настолько это огромное преступление, чтобы за тысячу километров человека отправлять.

Примерно в этом смысле я высказался, мол, странное что-то, товарищ Волков, чего-то вы недоговариваете. Неразменный пятак — это слишком мелко для МУРа.

— Мелко? — хмыкнул Волков.

Он полез в свою сумку, достал из нее увесистый узелок и, распустив завязки, брякнул его на стол.

Узелок был доверху наполнен пятаками. Навскидку — сотня, не меньше. И что-то мне подсказывало, что они ВСЕ были неразменными.

Это ж целое стадо гусей надо продать было.

— Кто-то у вас в Москве, товарищи, производство таких монеток на поток поставил. Поэтому меня к вам и отправили.

5

О том, что на городском рынке можно, при желании, прикупить неразменную монету, петрозаводский угро узнал от своих информаторов. И поначалу отнесся к этому несколько философски — всегда и во все времена были люди, которые хотели халявы, всегда и во все времена были люди, не боящиеся ради будущей наживы выйти ночью на перекресток четырех дорог с жареным гусем или там черным котом. Полностью от таких людей не избавишься, пока не наступит коммунизм, и деньги не отменят. Бывало и такое, что неразменные рубли продавали, как бы странно это не выглядело. Дело в том, что, как ни крути, а неразменный рубль — нечто, связанное с нечистой силой. И что лучше — возможность бесконечной оплаты плюс связь с нечистыми или небольшая сумма денег без всяких подобных обременений — каждый решал сам.

Да и помимо монет, которые то ли есть, то ли нет, у петрозаводского угро работы хватало. Было их ровным счетом восемнадцать человек, а территория ответственности на них лежала ой какая немаленькая. Да к тому же ее и прилегающая к финской границе, через которую постоянно лезло что ни попадя, от белофиннов, до контрабандистов. И пусть это уже было ответственностью ГПУ — милиции тоже работы было через край. Грабители, которые вечерами срывали с людей шапки на улицах, воры, залезшие в квартиру инженера Дягилева, участок реки, на котором повадились совершать самоубийства те, кому кажется, что мир к ним холоден и неприветлив. И поди разбери — то ли люди перед смертью хотят увидеть что-то красивое, то ли место проклятое и это уже вопрос уголовного розыска. Лично я подумал, что второе. Потому что ладно, когда люди ходят на реку топиться. Но если человек приходит на берег, чтобы застрелиться — это уже ненормально.

— Козы еще эти… — пробурчал Волков.

— Что за козы? — не понял я. Мне показалось, что он о девицах легкого поведения.

— Да обычные. С рогами. Хозяева за ними следить не хотят, козы бродят по всему городу, по проезжей части улицы слоняются, мешают. Не обращать на них внимания — так на нас жалуются, что милиция ничего не делает. Ловить и штрафовать хозяев — тогда жалуются, что штрафуем, в газету даже пишут. Ловить и отдавать хозяевам — там мы ж, блин, милиция, а не козопасы!

Судя по горячности Волкова, именно ему в силу молодости, чаще всего приходилось заниматься козиной проблемой.

В общем, в угро было, чем заняться и поступавшую информацию отрабатывали несколько с прохладцей. Тем более что неразменными попадались исключительно пятаки. Один пятак — это несерьезно.

— Мы поначалу, — рассказывал Волков, — думали, что это наши ученые балуются.

— Что там за ученые у вас такие?

— Да в Соловце у нас институт открыли, изучения магии. Вот поперву и подумали, что это какие-то научные эксперименты.

Вот только на третьем пятаке, попавшем в руки милиции, выяснилось, что никакие ученые с ними не связаны, а неразменные монеты банально продают всем желающим. Вернее — продает. Машинист поезда, Силантий Куча. У которого обнаружили вот этот самый мешочек с пятаками. Что моментально перевело дело на гораздо более серьезный уровень.

По словам машиниста, продававшего эти пятаки за два рубля, принадлежали они не ему… в том смысле, что это не он их получил у нечисти либо каким-то другим незаконным способом. Силантий… купил мешок неразменных пятаков. По рублю за штучку. На вокзале в Москве.

На резонный вопрос, нормальный ли он вообще или психический — пятак за рубль покупать — машинист ответил, что сразу же озвучил свое подозрение, что его держат за зайца лопоухого. Продавец пятаков согласился с тем, что ситуация выглядит несколько подозрительно и предложил проверить — вручил Силантию тот самый мешок с монетами и отправил прогуляться до ближайшего лотка, в каковом и проверить любую монету на выбор на предмет неразменности. Или, ежели у Силантия будет такой стих — хоть все. На высказанную в шутку мысль, что ему, Силантию, ничего не помешает после проверки просто-напросто положить пятаки к себе в карман да и отправиться, насвистывая, по своим делам, продавец заметил, что в случае такого нарушения устной договоренности, дела у Силантия будут идти крайне плохо. И, скорее всего, недолго. И голос у него при это был такой убедительный, что машинист, прикупив у моссельпромовского лоточника, несколько сигарет и убедившись, что обмана нет — честно выложил всю имеющуюся при нем наличность, получив в обмен пятаки.

Да, вот именно — голос. Дело в том, что внешность продавца Силантий Куча не видел и описать его не мог: тот подошел к нему со спины в безлюдном проулке и поворачиваться не велел. Поэтому в распоряжении у петрозаводского розыска имелись только место распространения — Москва и голос — грубый, мужской.

— Вот мне товарищ Кондратьев и сказал: дуй, говорит, Волков в Москву, расскажи тамошним товарищам, что у них кто-то неразменные пятаки штампует, как блины на Масленицу.

6

Сказать, что ОБН после таких новостей встал на уши — не стоит. Если по каждому происшествию на уши вставать — то нам с них на ноги можно и не возвращаться, так и ходить, пока мозоли не натопчешь. У нас же всегда — не упырь, так оборотень, не призрак, так отвод глаз, не колдун так ведьма. Спокойный день у меня в МУРЕ последний раз был никогда.

Но и сквозь пальцы на такое безобразие мы смотреть тоже не стали. Были подняты все информаторы, все источники, просеяны сквозь мелкое ситечко все слухи, сплетни, пьяные разговоры и бред больных и умирающих.

И знаете, что в итоге выяснилось?

Ничего.

Преступный мир Москвы понятия не имел о том, что кто-то где-то печатает неразменные пятаки. Нет, сама эта информация для некоторых была интересной и они с удовольствием узнали бы больше, для того, чтобы воспользоваться ею в своих целях. Но — нет. Никто ничего не знал.

Получалось, что… ничего не получалось. Где-то в Москве сидел человек, нашедший способ получать неограниченное количество неразменной монеты — а МУР ничего с этим сделать не мог.

Сами пятаки выйти на след тоже не помогали. Обычные монеты, точно такие же, какие во множестве проходят через руки каждого москвича. Разного чекана, разного года выпуска, разной сохранности… Общего у них было разве что то, что на каждом имелась небольшая щербинка. Как рассказал многознающий товарищ Чеглок, был способ, так сказать, закрепить за собой неразменную монету, если она случайно попалась тебе в руки — чуть-чуть повредить ее. Тогда, даже если тебе подсунули неразменный рубль, то к своему прежнему хозяину он уже не вернется — теперь это твой неразменный рубль. Правда, зачем Продавец их пометил заранее — непонятно. И почему все же пятаки, а не рубли — тоже непонятно. Я нутром чувствовал, что именно эти непонятности помогли бы выйти на след таинственного Продавца… но каким образом, так и не мог понять.

7

— Знаешь что, Степан, — рассуждал Волков, когда мы с ним вышли из здания МУРа, — я думаю, все дело в том, что Продавец этот — сам не местный. Не здесь он эти монеты делает, вот никто о нем в Москве и не знает. Приезжает он в Москву только для того, чтобы их продать, а потом уезжает обратно к себе в Вышний Волочек или там Великие Луки…

— Ага… — задумчиво произнес я, глядя на противоположную сторону Петровки.

— Степан, ты меня вообще слушаешь…?

Я не слушал. Все мое внимание было обращено на человека, неторопливо, по-стариковски, прогуливающегося по тротуару.

Это был шаман Гунзэн. Мой первый информатор, до сих пор иногда подкидывающий мне словцо-другое. Но — подкидывающий в том случае, если я сам прихожу к нему за советом. Здесь же ОН пришел ко мне… ну, пусть не ко мне, пусть на Петровку, но я был готов съесть собственную кепку, что он оказался здесь не случайно и выжидал именно моего появления.

— Степан…

— Погодь, Серега, я тут вспомнил… В общем — дело у меня срочное.

И я, перебежав улицу перед автомобилем, сердито рявкнувшим клаксоном, бодро зашагал по тротуару, нагоняя неспешно прогуливающегося шамана. Нагнал — и, не сбавляя скорости, прошел мимо. Нельзя, нельзя никому показывать, что мы знакомы. Прошел чуть дальше — и свернул в переулок. Где и остановился, ожидая. Недолго — послышался стук трости и в полутемную щель между домами свернул Гунзэн.

Он остановился и неторопливо полез в карман за портсигаром.

— Огоньку не найдется?

Я чиркнул спичкой.

Мы постояли молча.

— Я слышал, — негромко проговорил шаман, глядя куда-то вдаль, сквозь дома, сквозь саму реальность, как умеют только шаманы, — ты инклюзы ищешь.

В его голосе не было вопроса. Зато вопрос появился у меня.

— Что такое инклюзы⁈

Потому что я с этим словом первый раз сталкивался.

Гунзэн быстро взглянул на меня, моргнул своими жутковатыми татуированными веками и затянулся синей самокруткой:

— Инклюзы. Неразменные монеты.

— Ищу.

С одной стороны — я почувствовал облегчение. Шаман что-то знает, это — след, мы выйдем из тупика, в котором находимся. С другой же — шаман НИКОГДА не приходил ко мне первым. И если он решил вмешаться в происходящее — с этими пятаками что-то очень сильно НЕ ТАК.

Понять бы еще — что? Желательно — вовремя.

— Гимназия в Мерзляковской переулке, — шаман выпустил кольцо дыма, — там ищи.

8

Я в задумчивости смотрел на здание бывшей гимназии, острым углом напоминающее нос корабля, надвигающегося на меня. До революции здесь и впрямь была гимназия, сейчас же — единая трудовая школа имени знаменитого полярного путешественника Фритьофа Нансена. Не знаю, зачем ей присвоили его имя, он в этой школе никогда не был, да и полярных исследователей школа не готовила.

Почему шаман назвал эту школу?

Навряд ли он имел в виду, что неразменные пятаки клепают дети на уроках арифметики. Ну, чтоб задачки доходчивее были. Тем более что уже начались летние каникулы, и детей в школе все равно нет. Так что, скорее всего, шаман говорил не именно о школе, а использовал ее, как ориентир.

Где-то тут должна быть подсказка… Какая-то.

Я оглянулся, но с подсказками вокруг было небогато. Играло радио из открытого окна, дворник таскал толстую резиновую кишку, прибивая водой тротуарную пыль, цокали копытами лошади извозчиков, бежали мальчишки, провожая потрепанный грузовичок «Фиат» — по слухам, на АМО собирались начать выпуск, но пока что все ограничивалось слухами — прошел суровый пресвитер, видимо, здешний, участковый, торговал петушками вразнос лоточник…

Стой. Лоточник.

С пятаком за серьезной покупкой не пойдешь, горсть медяков не высыплешь. А вот купить петушка на палочке — очень даже можно. Особенно, для проверки, а точно ли пятак у тебя неразменный.

Я подошел к торговцу.

— Покупайте леденцы, гражданин прохожий! — расцвел тот в улыбке, — Сахарные, настоящие, как живые, того и гляди, закукарекают! Ваш ребенок будет счастлив до самых ушей!

— Так у меня нет ребенка.

— Себе купить, вспомните детство!

Детство мне воспоминать не хотелось, мне в нем таких петушков доставалось мало, поэтому я сразу перешел к делу, отвернув лацкан куртки и показав жетон:

— МУР.

Взгляд лоточника скользнул в сторону тем характерным образом, который яснее ясного показывал, что совесть у него нечиста. Может, сахар, их которого он леденцы варил, что называется, «ночной» — в том смысле, что его ночами добывают — а может, он супругу свою извел и закопал тело ночной порой в сквере под липой. Но мне выяснять его грехи сейчас недосуг, у меня другой вопрос.

— Скажите, гражданин…

— Пилипенко.

— Гражданин Пилипенко, а у вас были случаи недостачи в конце дня?

Торговец хохотнул:

— Откуда, товарищ милиционер? Я ж сам на себя работаю, кустарь без мотора, нешто сам себя обманывать бу…

И тут он осекся.

— Подождите… Товарищ милиционер, а это что-то важное?

— Возможно, это след преступления, — насторожился я. Он вспомнил, он явно что-то вспомнил!

— Знаете… — лоточник Пилипенко отвлекся на минуту, протягивая петушка подбежавшему мальчишке, — Был у меня случай, пару месяцев назад, такой… непонятный…

9

У лоточника начали пропадать деньги. Понемногу, копеек пятнадцать-двадцать, но почти каждый день. Он-то всегда точно мог подсчитать, сколько у него в мошне денег к концу дня будет — подсчитал утром петушков да на цену умножил — а тут — недостача. Поначалу подумал — обсчитался, бывает. На следующий день вроде бы внимательным был — опять нехватка. Погрешил бы на воров — да кто из карманников ради нескольких медяков мараться будет? Внимательно присматривался к покупателям — никто и не приближался к кошелю. А вечером — опять не хватает! Лоточник не знал уже, что и думать, подозревал, что его кто-то заколдовывает, но опять-таки, все идеи разбивались о незначительность суммы. А потом таинственные пропажи прекратились.

То, что было тайной для Пилипенко — не являлось тайной для меня. Все понятно — таинственный Продавец на нем проверял, действительно ли пятаки неразменные. А потом то ли нашел другой объект для проверки, то ли уверился в своих силах и перестал проверять вовсе. Нужно будет как следует опросить лоточника — основными-то покупателями леденцов были дети и мамы, то есть мужчину он должен запомнить, тем более — покупавшего несколько раз. А там уже и на след выйдем. Понятное дело, что вспомнить такие вещи лучше не посреди улицы, поэтому я пригласил Пилипенко в МУР. Осознав, что его ни в чем не обвиняют, а напротив — объяснят, что ж тогда происходило с деньгами, тот повеселел и с удовольствием согласился. А я намеренно не сказал ему, в чем было дело. Пусть будет для него лишний повод прийти в МУР.

Попрощавшись с лоточником, я побрел дальше по переулку, задумчиво оглядываясь, нет ли тут других зацепок…

— Товарищ Соколов! Товарищ Соколов!

Поначалу я не обратил внимания на девчоночий голос, кого-то зовущий, но потом сообразил, что голос приближается ко мне, а я тоже, в некотором роде, «Соколов». Обернулся — ну точно, ко мне бегут.

Девочка, лет четырнадцати, в легком летнем платье, с косичками и смутно знакомым лицом.

— Я не Соколов, я Кречетов, — улыбнулся я.

— Ой, — девочка покраснела и смущенно затеребила кончик кос, — Я… Я тогда плохо вашу фамилию запомнила…

— Таня Ершова, — вспомнил я ее. Дочка инженера, пострадавшая от оборотня-белогвардейца.

— Ой, вы меня помните, — Таня засмущалась еще больше и захлопала огромными ресницами.

— Конечно, — чуточку приврал я. Но она, кажется, восприняла мои слова в каком-то девчоночьем смысле, потому что, продолжая теребить косу, лукаво посмотрела на меня сквозь ресницы.

— А я тут гуляю! А это школа моя, я здесь учусь, а сейчас гуляю и тут вижу — вы идете…

И опять этот взгляд… Не будь ей четырнадцать — подумал бы, что она… кокетничает со мной? Да нет, не может быть — школьница, пионерка? Да нет… Будь повзрослее — я бы разобрался, но вот в девочках я совершенно не разбираюсь. Да и в детях вообще — для меня они какие-то странные и непонятные существа, с которыми не знаешь, как себя вести.

А Таня продолжала щебетать, рассказывая про самоуправление в своей школе, про то, как они выбирают предметы, про всеобщее увлечение химией… Ох уж эти дети… Думают, что…

Дети.

Дети.

А ведь, если подумать — какой человек в качестве неразменной монеты выберет пятак, а не рубль? Тот, у кого рубля нет. А у кого в кармане чаще всего только мелочь?

У детей.

Кто, получив неразменный пятак, первым делом побежит покупать сладости?

Дети.

И шаман… Он ведь прямо сказал «В школе ищи». Это я от себя додумал, что он выразился иносказательно, мол, рядом со школой тебя ждет подсказка. А что если речь шла именно о школе? А школа — это…

Дети.

Неразменные пятаки делает ребенок⁈

10

А дальше моя мысль заработала.

Ребенок.

Рядом — школа.

Рядом со мной — девочка из этой школы.

Таня Ершова, тем временем, вдохновившись моим молчанием, которое она приняла за интерес к своим рассказам, с азартом рассказывала о том, как они что-то там делают на уроках химии. Начало я прослушал, поэтому не мог понять — то ли что-то, защищающее от химического оружия, то ли какое-то новое химическое оружие. Надеюсь, все же первое — дети в своем энтузиазме могут такое изобрести, что пол-Москвы придется эвакуировать.

— Таня, — я взял ее за худые плечи, наклонился к ней и понизил голос, — я сейчас веду расследование, и оно может быть связано с вашей школой…

Глаза пионерки вспыхнули азартом. Она собралась и передо мной стояла уже не девочка-болтушка, а молодая и очень серьезная девушка.

— Слушаю вас, товарищ Кречетов.

— Таня, послушай меня, внимательно, подумай, вспомни, а потом ответь на вопрос. Не помнишь ли ты случая, чтобы приблизительно несколько месяцев назад у одного из учеников вашей школы как-то изменилось поведение? Ну, или произошли другие изменения, вроде бы без особых причин? Появились деньги, начал интересоваться предметом, к которому раньше был равнодушен или что-то подобное?

Ершова задумалась, забавно наморщив нос.

Я ждал, надеясь, что моя ставка сыграет. Ребенок же. Если к нему в руки попалась волшебная монета, вернее — целый способ получения таких монет, он не сможет вести себя как обычно. Хоть что-то да изменится.

— Было такое! — посветлела лицом Таня, — Было! Фаня Чернова!

Девочка? Хм… Я думал о мальчике, все же ему проще изобразить мужской голос, при продаже пятаков машинисту. С другой стороны — девочки тоже разные бывают…

— Сколько ей лет?

— Мм… Восемь.

Сколько⁈ Представить малышку, которая хрипит, изображая мужчину, и запугивает взрослого мужика, продавая ему монеты… Моя фантазия отказывается такое представлять. Скорее… А вот это — может быть.

Скорее всего, девочка, по неопытности, все же попалась с неразменным пятаком какому-то взрослому. Который выпытал у нее информацию о монетах, и теперь она их клепает, а он — продает.

Версия? Версия. Если, конечно, Таня Ершова просто-напросто не напридумывала себе это все…

— Что там с этой Фаней? Рассказывай.

11

Фаня Чернова, она же Феофания по полному имени, была девочкой хорошей, но… несколько жадноватой. Всегда копила, экономила, пользовалась случаем, чтобы положить в карманчик платьица лишнюю монетку. Впрочем, ее сложно осуждать — семья у нее, по словам Тани, была небогатая, отец погиб на фронтах Гражданской, мама работала прачкой, в общем, на фоне других детей, у которых родители — инженеры и прочие спецы, она и впрямь могла чувствовать себя бедной родственницей, вот и охотилась за денежкой.

По весне Фаня простыла и долго не ходила в школу, что-то случилось с горлом, отчего она не могла говорить. А после болезни она действительно изменилась.

Во-первых — появились деньги. Нет, она не хвасталась, не рассыпала деньги горстями, но это все же бросается в глаза. Если уж даже девочки на пять лет старше — и то заметили.

Во-вторых — она стала серьезнее и даже как-то взрослее. На переменках почти не играла с другими детьми, предпочитая сидеть и читать.

В-третьих — она вообще почти перестала общаться, в том числе и с бывшими подружками-неразлейвода. Все время то ли сидела дома, то ли где-то пропадала.

В цвет, как говорит Чеглок. Деньги — понятно, от неразменных пятаков. Серьезная и повзрослевшая — от того, что поняла, куда ввязалась, а в такой ситуации, как известно, вход — рупь, а выход — сто. Среди жиганов есть такие люди, что и мать родную не пожалеют, не то, что совершенно неродную девочку. Ну и пропадает — понятно, по заказу этого, пока неизвестного мужчины с грубым голосом, клепает монеты.

— Таня, ты молодец!

Девочка залилась краской, хотя ей явно было приятно. И опять она своими ресницами вот так делает!

— А ты когда-нибудь была в МУРе?

— Н-нет…

— А хочешь, пойдем туда со мной?

— ДА!!!

12

— Девочка, говоришь… — мой начальник задумчиво потер подбородок, — Хм… Если это то, о чем я думаю…

— О чем? — переспросил я.

— Да нет, навряд ли, конечно… В общем, Степа — девочку пока не трогаем! Даже не приближаемся к ней! Ты меня понял?

— Понял, отчего ж не понять… — ничего не понял я, — Может, хотя бы просто проследить за ней?

— Зачем?

— Как зачем? Найти, где она с этим хрипатым встречается.

— Хрипатым, говоришь… Вот что, Степа, — хлопнул Чеглок себя по коленям и встал, — бери свою подружку и пусть она тебе эту Фаню покажет. А то мы еще знать не знаем, кого ловим-то. Посмотреть, запомнить — и всё. Понял? А я тем временем к одним людям заскочу…

— Понял, как не понять.

Я нашел в соседнем кабинете Таню, которая и без того была в полном восторге от экскурсии на Петровку, а тут ей еще дали погладить нашего сыскного кота Трефа, перед обаянием которого таяли все женщины в возрасте от нуля до бесконечности. Нашел и объяснил задачу — провести меня туда, где эта самая Фаня живет и показать ее.

13

Фаня Чернова выглядела точно так же, как выглядит любая восьмилетняя девочка — ботиночки, серые бумажные чулки, голубовато-застиранное платье с кружавчиками. Короткая стрижка, не такая, чтоб прям как у тифозного больного, а такая, по-женски короткая, чуть выше плеч.

Она вышла из подъезда дома, у которого мы почти час ее ждали, и куда-то направилась вприпрыжку.

Я горячо поблагодарил Таню Ершову, пожал ей руку и — если честно, только для того, чтобы от нее отвязаться — сказал, что мне нужно проследить за Фаней. Мы попрощались — хотя обещание прийти в гости на чай у меня все же выбили — и я честно двинулся за восьмилетней девочкой, намереваясь за углом свернуть в сторону, дойти до МУРа и отчитаться начальнику, что девочка опознана, можно ее брать.

А потом подумал — а куда это она идет? Может, как раз на встречу с тем самым неизвестным типом? Может, будет польза, если я за ней и вправду прослежу?

Понятное дело, что навыки слежки у меня… ну… не то, чтобы их нет, просто опыта у меня маловато. Чай, не в шпики готовился. Впрочем, основные ошибки следящего, вроде прятаться за деревом и завязывать шнурки на сапогах — мне рассказали, так что, я думаю, моего умения следить на одну маленькую девочку должно хватить.

Ни о какой слежке Фаня и не подозревала, не оглядывалась, мирно гуляла по улице, покорчила себе рожицы в витрине магазина, перешла улицу, остановившись и пропустив грузовик… А потом — раз! И исчезла.

Понятное дело, не растворилась в воздухе посреди мостовой, просто я в первый момент не понял, куда она делась. Потом заметил узкий переулок между двумя домами. Переулок был перегорожен дощатым забором, но когда это такая мелочь останавливала детей? Наверняка в этом заборе отодвигается пара досок, как раз, чтобы прошмыгнуть на ту сторону. Сам в детстве все дырки в окрестных заборах знал наизусть. Ну а если девочка лезет через забор — значит, похоже, именно за забором и находится то, куда она шла.

Я поправил кепку, перешел улицу и заглянул в переулок. Никого. Один забор. Шагнул в проход…

Шорох сзади!

Я бросил руку в карман за наганом, но не успел. Меня схватили сзади за одежду, а потом перед глазами все замелькало и что-то огромное и тяжелое врезалось в меня, выбивая дух. Кажется, земной шар…

Закряхтев, как старый дед, я попытался перевернуться со спины на бок. Стрельнула боль, кажется ребро сломано, ну или как минимум треснуло. С другой стороны — неплохое состояние для человека, который шмякнулся оземь с высоты.

То, что за девочкой не стоило следить, я уже понял…

А вот кто это такой шустрый? Я, наконец, шипя от боли в боку, сел на землю, прислонившись спиной к каким-то деревянным ящикам. Огляделся.

Нико… Стой.

Девочка Фаня. Она стояла в тени забора, глядя на меня. Темные волосы и светлые серые глаза — такое сочетание встречается у жителей белорусского Полесья.

Девочка. И больше никого.

— Кто ты? — спросила она. Я пошевелился — рядом больше никого не было, но ведь не девочка же перекинула меня через забор. Где он? Куда спрятался?

— МУР, — прохрипел я, отвернув лацкан и показав значок.

Девочка шагнула вперед и сказала:

— Зря ты следил за мной, милиционер.

Грубым мужским голосом.

14

Я еще не успел понять, что происходит и КТО это — ЧТО это — стоит передо мной в облике девочки, а навыки, наработанные во время войны, уже действовали.

Выстрел! Второй!

Я стрелял из нагана почти в упор — и не попал. При каждой выстреле «девочка» мгновенно смещалась в сторону так, что пуля пролетала мимо. И при этом она продолжала шагать ко мне. И мне совершенно не хотелось узнавать, что произойдет, когда она доберется до меня…

— Именем святого Трифона — стой!

«Девочка» споткнулась, как будто ее туфельки мгновенно прилипли к земле, начала падать вперед, удержалась в невозможном положении, какое бывает у человека, идущего против сильного ветра. Медленно выпрямилась и оглянулась. Я тоже посмотрел в ту сторону.

Сквозь дыру в заборе прошли два человека. Оба в одинаковых черных одеждах, похожих на сюртуки. В таких стали ходить советские монахи после революции.

— Трифонцы… — произнесла «девочка» жутким нечеловеческим голосом, каким могла бы говорить, к примеру, лесопилка, звеняще-лязгающим. Она сжалась, присела, как будто собираясь прыгнуть…

Один из черных незнакомцев выставил вперед раскрытую ладонь, пустую — и «девочку» как будто снесло мощным толчком, она упала на спину и замерла, чуть подергиваясь, как придавленная огромной тяжестью.

В дыру в заборе заглянул Чеглок, увидел меня, подмигнул, а потом погрозил кулаком.

«Черные» обошли лежащую на земле «девочку», склонились над ней и хором запели:

— Именем Господа всемогущего…

На груди у них тускло поблескивали кресты из вороненой стали — уж ее-то я всюду узнаю.

Чеглок подошел ко мне:

— Не послушал ты меня, значит…

— Виноват, това…

— Да лежи ты уже. Виноват, конечно, и не думай, что двумя сломанными ребрами отделаешься, гонять буду, как вшивого по бане.

— Товарищ Чеглок… — я кивнул в сторону «черных». Они уже закончили свою мрачную песнь, один из них взял на руки бессознательную девочку — уже без всяких кавычек, второй, высокий, чернявый, щелкнул медной зажигалкой и закурил сигарету. Глухо закашлялся.

— А кто это? И что здесь вообще было⁈

— Здесь, Степа, произошло пресечение онтологической миграции.

— А? — глупо спросил я. Потому как последние слова не очень понял. Очень не понял, так будет вернее.

Чеглок посмотрел на меня:

— Изгнание демона.

15

Девочка осталась жива и дала показания… в смысле — рассказала, что произошло. Как выяснилось, она действительно хотела получить неразменный пятак, но связываться с бесами для этого все же опасалась. А тут услыхала она где-то способ, заключающийся в том, чтобы взять обычный пятак, положить его под мышку и носить так несколько недель, не говоря ни слова, не читая молитв и не заходя в церковь. И так уж получилось, что она застудила горло и все равно не могла разговаривать. Ну и никуда ходить, естественно, тоже. Решила попробовать. Только вот в чем беда оказалась…

Пятак, с которым она решила проэкспериментировать УЖЕ оказался неразменным. Я говорил, такое бывает, когда неразменная монета не привязана к хозяину и ходит, неузнанная по свету, вот такая вот монетка девочке и попалась. А каждая неразменная монета — имеет связь с демоном, собственно, благодаря ему она и становится неразменной.

Понятно, что случилось? Фаня несколько недель держала при себе вещь, связанную с демоном, да еще при этом ни в церкви не была, ни молитв не читала. Для демона это, фактически, то же самое, что открытая дверь с табличкой «Добро пожаловать!». Он и пожаловал.

Демон вселился в девочку… ну, как демон… по сути — мелкий бес, всех способностей хватало только на то, чтобы создавать неразменные пятаки. Даже не рубли! Но, нужно признать, бес оказался умным и сообразительным, сумел не выдать себя, придумать способ, как с помощью своих пятаков заработать уже солидные деньги, а не собирать их по копеечке на сдачу. Что он собирался делать дальше — Фаня не знала, для нее все выглядело так, как будто она заснула у себя дома, а проснулась в больнице через три месяца. Самого же беса, понятное дело, уже не спросишь.

Вообще, вселение демона в человека, вещь достаточно редкая, поэтому я и не понял, что происходит. А вот товарищ Чеглок по моему рассказу заподозил неладное и связался с братьями святого Трифона, специалистами в изгнании демонов. Хорошо, что и он перестраховался, и что его знакомый, брат Константин, тот курильщик, ему поверил, и что они втроем успели. А то демон, знаете ли, это все-таки демон. Для него даже в теле восьмилетки порвать меня на куски — задача плевая.

Хотя…

В самом конце изгнания, когда визг демонического голоса перешел в еле слышный сип, он поднял голову и, я четко слышал, произнес:

— Девочку не наказывайте… Она не знала про инклюз…

Может, у демонов тоже есть совесть?

Дело номер 29: Куриная война

1

Ветка качнулась неправильно.

И я, долго не размышляя и не пытаясь осознать, в чем именно заключалась эта неправильность, выстрелил из нагана навскидку, раз и другой, прямо в куст калины.

Зашипело, как пробитый котел у паровоза, куст пошел рябью, и на его месте возникло и рухнуло на траву, пачкая ее переливающейся и меняющей цвет кровью, тело чудища. Бронированные глаза вращались во все стороны, тварь подыхала.

Ну и подохла, конечно.

— Молодец, Степан, — хлопнул меня по плечу товарищ Чеглок, — Знал я, кого с собой в разведку брать.

После чего, не меняясь в лице и не целясь, выстрелил с левой руки.

Посреди небольшой травяной проплешины соткалось из пустого воздуха еще одно чудище, задергалось, шипя и подыхая.

— Ну, вроде все.

И наш маленький отряд двинулся дальше, по узкой проселочной дороге, вилявшей между полями и рощицами. Где-то там, через версту, она, дорога эта, выходила к дворам села Щукина, где находились куриные, мать их, фермы совхоза «Красный Луч».

Села, из которого расползлась эта нечисть.

2

Хорошее было лето, слова ни скажу, спокойное. Нет, понятное дело, что в ОБН, как и в МУРе вообще, спокойствие — понятие относительное, как выражается Иван Христофорович. То, что для муровца — спокойствие, для обычного гражданина может выглядеть как пожар во время потопа. Но так, как я все ж таки агент угро, то для меня лето было спокойным.

Правда, мне сильно мешали ребра, сломанные демоном неразменных пятаков, вселившимся в одну девочку-школьницу. Товарищ Чеглок тогда как в воду глядел — и впрямь сломаны оказались и как раз два ребра. Так что месяц мне пришлось дома кантоваться, соблюдать покой и тугую повязку. Когда перелом более или менее прошел, по крайней мере, я начал дышать спокойнее, врачи-живодеры грозились отправиться меня в санаторий «Сосновый Бор», что я там, значит, мимо сосен с тросточкой фистикулировал и дышал полной грудью целебным воздухом. Но тут уж я взбунтовался — сколько можно, в самом-то деле⁈ Я, значит, буду воздухом дышать, целебным, а там без меня мои товарищи задыхаются⁈ Выписывайте!

Врач поворчал, но все же бумажку мне выдал, о том, что я здоров и могу приступить к своим служебным обязанностям. При условии, дописал-таки мерзавец, соблюдения спокойного режима. Ну, что я могу сказать — режим у меня спокойный был. По-муровски, но спокойный же!

Насчет «задыхаются» я приврал, конечно. Меня коллеги частенько навещали, то Балаболкин забежит, то Хороненко заглянет, тыквенных семечек принесет, якобы очень при переломах, полезных, да еще и какой-то бабкой на здоровье заговоренных. Чеглок за месяц один раз был, но это и понятно, уж у начальника-то ОБН дел всегда выше крыши. Григорьев заходил, тот, у которого покойник-попрыгунчик невесту убил, мы с ним даже как-то сдружились. В общем, коллеги у меня бывали и я точно знал, что, видимо, от летней жары, нечисть, колдуны и ведьмы взяли себе отпуска и мирных граждан почти и не беспокоили. Может, быть даже, уехали на какие-нибудь ведьминские курорты, не знаю, на берега болот, где загорают в шезлонгах при свете луны под кваканье лягушек. Так что в отделе было спокойно.

Спокойно, но — по-муровски.

Так что, когда я вышел на службу, мне нашлось чем заняться.

То изгонять из квартиры невесть откуда приблудившуюся татарскую кикимору-бичуру. Понятное дело, что татар в Москве не так уж и мало, но бичура-то — нечисть лесная, а вот подишь ты, завелась посреди города. Так-то вроде и безобидная, вреда от нее разве что спать не дает, шумит, хихикает, да вещи прячет, однако ж — нечисть. Да и Азхара, татарина, к которому она привязалась, пожалеть можно — он совсем недавно жену в дом привел, так что посторонний женских смех ему без всякой надобности. Ну, это кикимору мы быстро спровадили — она медведей боится, так что достаточно было Витьку Крамского из отдела убийств позвать, да попросить обернуться ненадолго. Визгу было, зато бичура пропала, как не бывало. Разве что ребята долго Витьку подкалывали, что, может, он в медведя и обернуться не успел, как кикимора испугалась. Для оборота-то догола раздеться нужно…

То, был случай, девушку еле спасти успели. Красавицей была, вот ее подружка одна заклятая к своему мужу и приревновала. Была ли тому причина или ей только казалось, то не наше милицейское дело. А вот порчу наводить, да еще и не какую-то там на прыщи или косоглазие, а сразу на смерть — вот этого делать не стоит. Тут тебе сразу 302 статья, часть 4 в чистом виде. Правда, пришлось поковыряться, порча-то хитрая оказалась, все думали, что девчонка просто хворь какую-то подцепила, вот и лечили, пока одному врачу в голову не пришло, что дело-то, кажись, не по их профилю.

То ведьму брать пришлось. Да не простую, вроде молоденькой дурочки, которой еще в радость по ночам голенькой летать или деревенской бабки, что только и может молоко у чужих коров воровать. Нет, эта была матерая, еще при царе за ведьмовство на каторге побывавшая, и при советской власти привычек не изменившая. Когда мы с Григорьевым за ней пришли, сразу поняла, что да как, черным порошком нам в лицо дунула, мы и охнуть не успели. Нет, понятное дело, что против табельных крестов, в соборе НКВД освященных, ведьмина порча нипочем, так ведь, пока мы глаза протирали, на нее оковы накинуть не успели. А ведьма, не будь дурра, колесом перекинулась и рванула вдоль по улице. То-то потеха, елки-палки, несется по Вышеславцеву переулку колесо от грузовика, между прохожими виляя, а за ним два агента с наганами бегут сломя голову.

Это не считая всякой мелочевки, вроде призраков, домовых, сглазов и воровства. Так что лето проходило спокойно. До самого августа.

Пока война не началась.

3

Все пошло от Смоленской губернии, Сычевского уезда. Кто там первый с ящерами столкнулся, про то история не сохранилась. Подозреваю, первый эту встречу не пережил. А те, что пережили, рассказывали примерно одно и то же.

Откуда ни возьмись, на людей выскакивало… Чудище. Ростом чуть повыше человека, но какое-то… несуразное. Стоит на двух мощных лапах, и когти на них — не дай бог, как кинжалы, а передних лап считай, что и нет, как ручки у младенца. Морда вытянутая, костяная, как клюв у попугая. Только у попугая в клюве такого набора острых зубов нет — руку перекусывала, как голодный батон. Глаза красные, шкура толстая, коричневая, в черных пятнах, как у налима, сзади — хвост, как у ящерицы, только потолще, и не такой длинный.

В общем, когда такое чудо из каких-нибудь придорожных кустов выпрыгивало, как-то даже поначалу и страха у людей не было, только недоумение, мол, что это за ерунда такая? Правда, долго это недоумение не держалось — твари эти оказались лютыми и не людей бросались, недолго думая. Кому голову откусывали, кому живот ударом когтей располосовали, а убежать от нее — попробуй убеги. Разве что кому отстреляться удалось, да до телефона добраться. А что по телефону скажешь? Мол, спасите-помогите, на меня какие-то двуногие ящерицы нападают? Посмеются и скажут в следующий раз закусывать поплотнее. Ну, милицию отправят разобраться, что там за белая горячка по проселкам бегает. Вот тут и выяснилось, что это не выдумка, когда трупы первых застреленных тварей притащили. Губернское начальство почесало за ухом, да и отправило отряды милиции с приказом «разобраться и ликвидировать».

Да только тварей этих становилось все больше и больше, нападали они целыми стаями, милиционеры им уже были на один укус, и людей они начали убивать уже целыми деревнями.

Сычевский уезд тогда мало не обезлюдел.

Тем временем, трупы первых застреленных чудищ попали ученым для исследования. А ученые — это такие люди, их хлебом не корми, только дай распотрошить какую зверушку поинтереснее. Поначалу они эти созданий ящерами окрестили, мол, оченно уж они похожи на древних вымерших ящеров-динозавров. Еще какое-то название упоминалось, в честь совсем недавно открытой породы этих вымерших, длинное такое, что-то с велосипедами связанное. Но потом, после потрошения и исследования, ученые пришли к однозначному выводу — это не каким-то чудом воскресшие динозавры.

Это куры.

4

Понятное дело, что куры обычно редко вымахивают до саженного роста и еще реже начинают охотиться на людей. Но эксперты, распотрошившие трупы чудищ — как огпушные, таки наш муровский Ивано Христофорович — в один сон клялись, что это — самые что ни на есть обычные куры. На которых воздействовали чем-то магическим. Что не сделало их ни нежитью, ни нечистью, для убийства чудищ не нужны были серебряные пули, достаточно было обычных. Иван Христофорович называл их каким-то ученым словом… что-то с мутовкой связанное… а, мутантами. Мол, магическим воздействием у них внутрях, в хромозомах, что-то поменяли, поэтому выросло… вот это вот.

В общем, с этим курино-мутовочным нашествием легко бы справились части Красной Армии. Мы беляков и интервентов прогонили по спине мешалкой, так что уж каких-то кур-переростков разогнали бы, даже не вспотев. Да вот беда — не та уже Красная Армия. Нет, красноармейцы — как были ребятами героическими, так ими и остались. Да вот только демобилизовали их, еще в прошлом году. Когда война закончена — такая огромная армия Советскому Союзу уже не нужна. А та, что осталась — по большей части вдоль границ стоит, под Смоленском частей не так уж и много. И снимать с границы войска — тоже не выход. Кто знает, сами собой эти куры в чудищ превратились, или же это провокация, чтоб в ослабленное место ударили какие-нибудь поляки или эстонцы?

Ну, естественно, советская власть не долго размышляла над тем, что же делать, как же быть. Красноармейцев демобилизовали, понятное дело, но они же не на Луну улетели и за год оружие в руках держать не разучились. Объявили добровольную мобилизацию, «для борьбы с природной угрозой» — и добровольцы мигом загнали чудищ за Можай… фигурально выражаясь. Я и сам на призыв отозвался было, только сначала по шапке получил от Чеглока, мол, Степа, твои чувства понятны, да только кто, елки-моталки, за тебя бандитов и колдунов ловить будет? А потом еще и от врача, который напомнил, что я на туркестанских фронтах раненый, в сражении с демоном переломанный, поэтому… какая еще война, товарищ Кречетов⁈ Кефир вон пейте. Только теплый и осторожно, а то горло застудите.

В общем, разогнали курочудищ без меня. А вот совсем истребить без меня не получилось. Нет, не потому, что без меня не справились, а потому, что, на подступах к селу Щукино, новые чудища объявились.

Не такие здоровенные, как те, что из кур, да только со своими неприятными особенностями. Они, сволочи, невидимыми становились. Вернее, не то, чтобы совсем невидимыми, по словам экспертов, которые и этих зверушек распотрошили, а как же, эти были изменившимися… хамелеонами. Такими мелкими ящерками, которые цвет шкуры менять умеют, чтобы их незаметно было. Посади его на зеленый лист — этот хамелеон зеленым станет, посади на лист бумаги — белым, на шахматную доску — красным… потому что узорам хамелеоны подражать все же не умеют. В смысле — обычные не умеют. А эти, измененные, узор на шкуре изображали так, что только держись, в двух шагах не различишь. Да еще и, на манер обычных хамелеонов или чукотских чертей-келэ, язык изо рта выбрасывали, что твой аркан. В общем, потеряли мы тогда нескольких бойцов, и решили, что овчинка выделки не стоит. Окружили гнездовье гигантских кур и хамелеонов так, что не то, что курица, муха не проскочит — и чего-то выжидали. Там товарищ Тухачевский, заместитель начштаба РККА, что-то придумал, вот и ждали, пока его придумка реализуется.

Все ждали, и мы, в ОБН тоже ждали, своими делами занимались.

Пока к нам товарищ Нектаров не постучался.

5

— Значит, — выслушал профессора Чеглок, — вы думаете, что это не случайная мутация?

— Совершенно исключено, товарищ, совершенно! — Нектаров мял в руках носовой платок, — Это совершенно точно целенаправленное воздействие, что однозначно следует из…

Дальше последовала такая ученая «музыка» высокой пробы, что ей-богу, жиганов проще понять было бы. Лично я понял только предлоги и слово «совершенно».

— Понятно… — протянул Чеглок, по интонациям которого было совершенно… тьфу, привязалось же… было точно понятно, что он ничего не понял. Кроме, наверное, слова «совершенно». И предлогов.

— Понятно, товарищ Нектаров. Только к нам-то в МУР вы зачем с этой информацией пришли? Вам вы с ней в ОГПУ или в Штаб РККА надо. Или вы подозреваете, что в этом кто-то конкретный виноват?

— Да!

— Кто?

— Я.

Мы с Чеглоком переглянулись. Коля Балаболкин присвистнул.

— Это… простите… чистосердечное признание?

— Да, то есть нет.

— Товарищ Нектаров… — потер висок Чеглок, — а попонятнее вы не можете объяснить?

И рассказал нам профессор, что работал он над проблемой повышения прироста кур, в смысле — увеличения их массы. В этом месте мы притормозили товарища Нектарова, попытавшегося было подробно рассказать нам о том, какая это была бы полезная для народного хозяйства затея, и как пролетариат наконец-то был бы вдосталь накормлен куриным мясом, в бульонах и котлетах. Притормозили и свернули на более близкую к теме дорожку.

В общем, профессор Нектаров, побившись безуспешно традиционными способами повышения куриного привеса, перешел к нетрадиционным. К магии.

Магия — вещь универсальная, многое позволяет. Да только чем больше она позволяет — тем больше тебе придется расплачиваться. В нашем случае маг-установка профессора со кронным названием «КУН-1», «Куриный Ускоритель Нектарова», действительно увеличивала рост кур, вылупившихся из обработанных ею яиц. Куры за считанные дни вымахивали до размера приличных индюков. Да вот только вместе с ростом пропорционально увеличивалась и агрессивность. На максимуме курица становилась реально опасной для человека. Профессор, не будь дураком, понял, что ТАКОЕ выпускать нельзя и долго возился с установкой, чтобы устранить эту побочку. И в конце концов — устранил. Вставил в установку некий предохранитель, который несколько снижал рост кур, зато полностью исключал увеличение агрессивности. Все проверил, все перепроверил — и отправил для испытаний в Смоленскую область. Село Щукино. Совхоз «Красный Луч».

— Ваша установка лучами, что ли, яйца обрабатывала?

— Что? А, нет, там несколько иной принцип, заключающийся…

— Погодите, — вмешался я, — А вытащить этот самый предохранитель можно?

— Н-нет, — несколько неуверенно ответил Нектаров.

— Нет или нет? — уточнил Чеглок.

— Случайно — точно нет. Он находится внутри установки и надежно закреплен.

— А намеренно?

Профессор замолчал. Потом обвел нас взглядом:

— Именно поэтому я и пришел к вам. Мне кажется, что кто-то намеренно изменил настройки КУН-1. И в результате появились эти монстры. Я не стал обращаться в ОГПУ потому что… потому что боюсь, что это меня обвинят в происходящем бедствии. А вы… вы можете помочь мне подтвердить мою невиновность.

— Каким, интересно, образом?

— Мы с вами отправимся туда, и я лично проверю, что произошло! — профессор встал со стула.

Вот так мы и оказались здесь, на проселке посреди полей и невидимых чудищ.

Мы — это профессор, Чеглок, я и Хороненко. Профессор — потому что только он разбирается в своем подели, Чеглок — потому что он главный, я — потому что единственный из отдела, кто воевал, Хороненко — потому что он был лучшим стрелком не только отдела, но и всего МУРа. При своей внешности лысоватого сельского мужичка, он навскидку попадал из нагана в подброшенную монету. Понятное дело, что мы все были вооружены, даже профессор смог удивить, явившись в хорошем охотничьем костюме и с карабином. Причем своим собственным карабином, с которым Нектаров успел пройти несколько экспедиций в не самых населенных и не самых дружелюбных к людям местах.

Через оцепление нас пропустили без вопросов. Отряду муровцев нужно попасть на населенную чудищами территорию? Значит, надо, люди взрослые, явно не для развлечения идут. Краском, проверив наши бумаги, только проворчал что-то вроде: «Ходят и ходят тут…».

И вот мы здесь.

Возможно, мы бы и не поехали сюда, в конце концов, можно было дождаться решения куриного вопроса от товарища Тухачевского и там уже без проблем рассмотреть установку. Вот только ждать мы не хотели.

Во время обсуждения профессор произнес фразу со смыслом, мол, кто станет специально перенастраивать маг-установку так, чтобы она выводила монстров? И в этот момент мы с Чеглоком одновременно вскинулись и посмотрели друг на друга. Нам обоим одновременно вспомнился человек, который вполне мог устроить это безобразие и который несколько месяцев назад живо интересовался «безобидной» установкой.

Нельсон.

6

Возле длинного здания, белевшего саманными стенами — той самой куриной фермы, откуда расползались чудища, бестолково слонялось туда-сюда несколько из них. Пусть из них и сделали злобных ящеров, а мозги явно куриные остались.

— Чего они здесь бродят? — прошептал Хороненко, — ни людей уже не осталось, ни еды, ничего…

— Да кто ж их знает, — пожал плечами Чеглок, — Спрашивать не будем. Профессор.

Нектаров, как и все мы лежавший в траве, приник щекой к прикладу своего карабина.

Щелк! И одна из тварей рухнула наземь, забившись с конвульсиях. Щелк! И вторая упала рядом.

Надо признать, профессор, хоть и интеллигент интеллигентом — одна его борода, да грива поповская чего стоят — а стрелял лучше меня, так что балластом в нашей исследовательско-расследовательной экспедиции отнюдь не был. По его словам он даже брал призы а соревнованиях, до революции. Вот тебе и куриный профессор. Интеллигенция, она разная бывает.

— Вон, смотри! — ткнул пальцем Хороненко.

И точно: бестолково мечась, как переполошенные куры, чудища налетели на притаившегося в засаде хамелеона. Тот перестал притворяться травяным холмиком, недовольно замерцал оттенками багрового, а потом притих и снова начал зеленеть.

Профессор понятливо перевел ствол карабина. Щелк! Вот и нет больше хамелеона.

Оставшиеся чудища, не сумев обнаружить виновника смерти своих товарок — звуки выстрелов они, своими куриными мозгами, с этими смертями не увязали — судя по всему, заподозрили друг друга в предательстве и сцепились в схватке, только кровь и клочья во все стороны полетели. Ящеры катались по земле, щелкая зубастыми пастями и полосуя кривыми когтями. Наконец, самый сильный — или самый везучий — одолел второго, воздвигся над ним, поставив лапу на труп, издал торжествующий звук, до смешного похожий на «кукареку!»…

Щелк! А вот и чудища закончились.

— Эх, жаль, — проговорил Хороненко, когда мы осторожно продвигались п дверям на ферму — столько мяса зазря пропадает.

Профессор поморщился.

— А что? — продолжил Хороненко, — после павшей конины, что в гражданскую есть доводилось, что нам какие-то куры-переростки? Сами ж говорили, что они из кур сделаны, значит, считай, курятина. Вот с этого окорока, — он пнул ногой ляжку валяющегося чудища, — знатная б смаженина с чесноком получилась. А еще с нее можно б холодца наварить…

Взгляд профессора изменился, он явно начал задумываться над тем, как бы всех этих перебитых чудищ переработать на мясо для питания рабочей, чем вхолостую закапывать в землю или сжигать.

Внутри фермы протянулся длинный темный коридор, освещаемый только светом, падавшим с противоположного конца, где находились бывшие помещения для содержания кур. Сейчас, судя по видимым на полу обломкам и соломе — пустые. А судя по сапогу с растерзанным в лоскуты голенищем, людей тут тоже больше не водилось.

Одни чудища.

Которых здесь, впрочем, тоже уже не было. Пусто.

Вдоль коридора тянулся ряд дощатых дверей, выкрашенных бурым суриком. Профессор остановился возле одной, на которой белели кривовато выведенные кисточкой буквы «Лаборатория».

Здесь.

Мы осторожно открыли дверь и заглянули внутрь. Большое помещение, в одном из углов которого тихо гудела установка, похожая, одновременно на радиопередатчик, судовой двигатель и печку-буржуйку. В, квадратном проеме белели яйца, аккуратно разложенные в проволочных лотках.

Нектаров сразу же бросился, к своей установке, мы вошли следом. Профессор лихорадочно осматривал ее, хватаясь то за один непонятный мне предмет, то за другой.

— Да что же…? Да как…? Да это же…?

Он повернулся к нам:

— Это не неправильные настройки! — вскричал он, — здесь вообще всё переделано! Это не ошибка, это диверсия!

— Сверху! — крикнул Чеглок.

Мы не успели.

Пыль и паутина в углу над установкой сгустились, зашевелились — прыгнули на профессора и откусили ему голову.

Почему мы не подумали, что хамелеоны могут прятаться и внутри здания? И пусть мы изрешетили его из четырех наганов — профессора, чьё обезглавленное тело упало рядом с установкой, это уже не могло спасти.

Я опустил револьвер, посмотрел на погибшего Нектарова, поверх которого упало тело хамелеона, заливавшее его разноцветной, переливающейся кровью. Потом перевел взгляд на гудящую установку.

А почему она до сих пор работает?

Нет, не в том смысле, что она должна была развалиться после смерти создателя, как замок Кощея, после того, как его убили, нет. С момента появления чудищ, которые, надо полагать, первым делом перебили всех работников фермы, прошло уже несколько недель. Батареи никто не меня, яйца внутри тоже не менял. Установка давно должна была остановиться, а яйца — стухнуть.

Какой отсюда вывод?

Кто-то продолжает с ней работать. Кто-то заряжает батареи, меняет яйца. Кто-то продолжает создавать всё новых и новых чудищ.

Кто-то, кто до сих пор находится на ферме.

То ли у меня слух меньше оглушило выстрелами, то ли я просто стоял ближе к двери, но удаляющиеся шаги услышал только я.

Выскочил в коридор. Одна дверь открыта! А все были закрыты! И в дальнем конце коридора — темный силуэт.

Я вскинул наган, но выстрелить не успел. Силуэт быстро взмахнул рукой, как будто что-то бросив в меня, и перед моими глазами погас свет. А потом опять зажегся.

7

Я больше не находился на ферме. Передо мной тянулся низкий сводчатый коридор из потемневшего от времени кирпича. На слизких стенах чадили факелы. Я дотронулся до невесть откуда взявшейся стены. Холодная и противно-мокрая

— Рра, — послышалось за спиной.

Я резко обернулся. Коридор тянулся в обе стороны, но было и одно отличие. Передо мной стояли два чудища.

На ящеров они не походили нисколько, скорее — на огромных, вставших на задние лапы жаб: бугристая кода, огромные выпученные глаза, широченная пасть, усеянная мелкими острыми зубами.

— Ррра, раа, рра? — проговорила одна из жаб.

Проговорила! Они явно разумны! А раз так — с ними можно попробовать поговорить и понять, где это я.

— Кто вы? Где я? — хотя, по правде, я не надеялся, что они меня поймут.

Жабы переглянулись. Одна из них проворчала что-то успокаивающее, поскребла лапой желтую грудь, а потом…

А потом я потерял сознание.

8

Надо мной, посреди разноцветных пятен, плавали лица Чеглока и Хороненко.

— Ну как ты, Степа? Узнаешь нас?

— Товарищ Чеглок…

— Ну вот, пришел в себя.

— А где… Где я был?

— А вот это, конечно, вопрос, Степа. Выскочил вдруг в коридор, мы за тобой, а ты с ошалелыми глазами стенку трогаешь. А потом поворачиваешься, наган на нас направляешь и спрашиваешь, вы кто, мол, такие.

— Я был в каком-то коридоре. Стены из кирпича, мокрые, скользкие, факелы… И две огромные жабы, которые на меня рычали.

— Понял, Хороненко? — толкнул того в бок начальник, — Жабы мы с тобой. Рычащие.

— Так… — я сел, обнаружив себя на полу фермы, и потер лоб, — Это что… Иллюзия была?

— Соображает… — усмехнулся Хороненко.

— Но там же всё по-другому было! Я стены трогал, они мокрые!

— А, нет, не соображает…

— Да ладно тебе. С по-настоящему качественной иллюзией, которую от реальности не отличить, Кречетов явно не сталкивался. Редкость это неимоверная, их еще в восемнадцатом веке запретили.

— Так этот колдун, что, с восемнадцатого века сохранился? Второй Кощей?

— Да нет, конечно. Запретили — не значит, совсем исчезло. Воровство с допотопных времен запрещено, ан воруют же. Но что колдун этот матерый и опытный — тут сомнений нет. Не будь у меня под рукой склянки со святой водой — уж и не знаю, чтоб с тобой делали. И вообще, Степа, будешь освящение табельных крестов пропускать — сошлю в постовые! Будешь красными палками махать, извозчиками руководить.

Да, табельный крест должен был меня от иллюзии защитить. Только регулярное освящение я не пропускал никогда. А это значит, что колдун нам попался, не просто опытный, а ОЧЕНЬ опытный. И, самое главное — я его видел. В тот короткий миг между тем, как он повернулся к свету и тем, как на меня пала иллюзия.

Невысокий. То ли в плаще серого цвета, то ли в шинели, этого я не разобрал. Худощавый, лицо узкое, цвет волос под фуражкой не разобрал, цвет глаз тоже, но, вроде бы темные, может быть, что и карие. Усы щеточкой, как у товарища Котовского. В общем, полностью соответствует описанию Нельсона, которое покойный Адорф дал. Нельсон это, к гадалке не ходи, он, зараза, это всё устроил. Но, самое главное — отчего-то мне это лицо знакомым кажется, как будто я его уже где-то видел… Но где?

— Сбежал наш колдун, — хлопнул себя по коленям Хороненко и встал, — что делать-то будем? Просто так эту машинерию не оставишь, он же продолжит ящеров разводить. Хотя… Есть у меня одна мыслишка…

Он заглянул в помещение, откуда выходил Нельсон, с непонятной надписью «Инкубаторий»… Выскочил, ругаясь и давя ногами пищащих ящериков, которые бросались на него, пытаясь прокусить сапоги. Затоптав последнего, Хороненко заглянул в остальные помещения, нашел увесистый заступ и, судя по звону и грохоту, несколькими ударами превратил установку покойного профессора в высокохудожественную кучу железного лома и стекольного боя.

— Ну вот, — удовлетворенно произнес он из-за двери, — Хай теперь попробует снова ее запустить. А пока пробует, красноармейцы ящеров перебьют и досюда доберутся. Без постоянного пополнения чудищ у них это быстро получится.

Эх… Я кашлянул и начал подниматься, пачкая рукав гимнастерки в побелке. У Хороненко всё просто — преступление пресечено, что колдун сбежал, так и пес его заешь, потом поймаем. Он не знает, что это был неуловимый Нельсон, который, похоже, ставит своей целью не просто манипуляцию преступниками Москвы, а, кажется, точнее, не кажется, а уже наверняка — организацию массовых убийств. А зачем ему это — кто ж разберет, может он из манияков, которым жизнь не мила, если они не придушили очередную блондинку в черных чулках. Кому и зачем еще могут понадобиться смерти в таком количестве?

Кха!!!

Я поперхнулся. Потому что вдруг понял — ЗАЧЕМ. И, посмотрев на моего начальника, я убедился — он тоже это понял. Массовые смерти — это же…

Жертвоприношение.

Дело номер 31:Странный профессор

1

Понятное дело, что «куриная война» так сразу не закончилась. Треклятый Нельсон расплодил куроящеров и хамелеонов столько, что их пришлось бомбить химическими снарядами. Что дало лишний повод для капиталистов покричать, мол, Советы травят свое собственное население отравляющими газами, потому что, ясен пень, неспособно «честно» справиться с героическими повстанцами. В роли повстанцев, видимо, куроящеры были? Впрочем, Советскому Союзу не привыкать, читать о себе самые удивительные истории, родившиеся в воспаленном мозгу репортеров, в жизни не бывавших не только в СССР, а и в России вообще, и черпавшие сведения о ней из фантазий таких же «специалистов». После заявлений, что большевики поклоняются демонам, поэтому опознать большевика очень легко — у него растут рога, я уже не знаю, что еще можно придумать. Но репортеры не сдаются, нагромождая горы лжи и выдумок.

Так, например, попытку румынских вояк атаковать советскую землю, перебравшись через Днестр, объявили «инсценировкой, в которой красноармейцы, переодетые в румынскую форму, обстреляли красноармейцев в советской форме».

Ну а про то, чем закончилась «куриная война» — просто выдумывают. Оказывается, так как «восстание» (куроящеров) охватило «самые плодородные земли Совдепии» (Смоленскую губернию), то в России начался голод, не хватает самых элементарных продуктов, по клицам Ленинграда маршируют толпы протестующих женщин, которых разгоняют кавалеристы.

Вот бред…

Лично я думаю, что всё дело в том, что капиталистов поймали на горячем — в августе, под шумок, они попытались запустить в СССР, как скорпиона в постель, знаменитого эсера-террориста Савинкова. Уж наверное не затем, чтоб он раздавал конфеты советским детям. Но — не получилось, Савинкова скрутили, сейчас сидит в тюрьме и пишет признательные показания. Вот капиталисты и вертятся ужом, отвлекая внимание и попутно доказывая, что никакого Савинкова они не знают, он всё врёт, показания выбиты пытками и т.д. и т.п.

— Кречетов! — влетел в отдел Григорьев, — поехали, еще на одного ученого заявление.

Ох-хо-хо… После того, как стало известно, что виной «куриной войны» стала установка покойного профессора Нектарова, к ученым, а особенности к тем, что свои научные изыскания проводят на дому, стали относиться очень подозрительно. Кто их, этих умников, знает, что они там паяют и клепают? Сейчас как наколдуют армию ящеров или там живых покойников — берегись! Были даже случаи попыток устроить погромы, но, после того, как особо горячие головы оказались на Петровке, а потом и в исправдоме — погромы прекратились, не начавшись, и всё ограничивается жалобами в МУР, что ученый «скрозь дырку в стене пущает в квартеру колдовской струй». Самое обидное, что игнорировать эту бредятину тоже не получится — вдруг да и правда Нельсон что-то новое собрался устроить.

Теперь, когда мы с товарищем Чеглоком поняли, что цель этого гада — как можно больше смертей устроить, чтоб хватило для жертвоприношения, нашей первоочередной задачей стало остановить его. Потому что на малое количество смертей он явно размениваться не собирается, тут счет как бы не на тысячи идет, а на добрые цели такие огромные жертвы не используются. Либо прорыв ада на Землю, либо пробуждение древнего бога, либо еще что-то, столь же малоприятное.

Жаль, что искать его приходится исключительно силами ОБН. Чеглок думал было, доложить начальству — после истории с курами на смех бы его явно не подняли — да вот только есть риск, что осознав, что его ищут, Нельсон может снова залечь на дно, как перед революцией, или всплыть где-нибудь в Ленинграде или Ростове, где и продолжит свое темное дело. Темное — в буквальном смысле этого слова.

Даже портрет Нельсона, по моему описанию нарисованный Григорьевым, обнаружившим неожиданный талант к этому делу, и тот лежал у нас в несгораемом шкафу, никому не показываемый. Все, кто его видел, согласились со мной, что кого-то очень напоминает, но кого — никто сказать не может. Может, вообще, актера какого, вроде Чарли Чаплина. Тем более, последний и усы носил похожие.

Так что — приходится искать его по ниточкам-зацепочкам, попутно проверяя наших многомудрых ученых, что они там в очередной раз напридумывали.

Кстати — что?

— Что на этот раз?

Григорьев глянул в записки:

— Профессор Вагнер, Бондарный переулок. Жалуются соседи, что он над собаками опыты проводит. По ночам, — выделил он.

Я насторожился. Добрые дела по ночам не делаются, да и опыты с собаками… Вырастит каких-нибудь стопудовых чудищ, в броне и с клыками, тут уж с ними не кавалерией, артиллерией придется воевать.

— Поехали, посмотрим, что там этот профессор мудрит…

2

— Мучает он бедных собачек, — всхлипнула гражданочка, соседка профессора, — скулят и плачут они у него целыми днями и ночами. Неизвестно, что он там с ними делает, вдруг,– она понизила голос — в жертву приносит?

— Шубы он из них делает, на продажу, — веско заявил управдом.

— Почему шубы? — заинтересовался я. Вроде бы голодные военные годы прошли, от ЦЕКУБУ ученым поддержка идет, так что уж на пропитание ему хватило бы. А те, кому роскошный быт требуется, в ученые редко идут.

— Известно зачем — на продажу. Собак-то он покупает, а откуда у ученого деньги? Жалованье-то чисто смех.

— Ладно, граждане и гражданочки, — я хлопнул себя по коленям и встал, — ведите к обиталищу вашего профессора, посмотрим, какие такие опыты он на шубах… тьфу, на собаках проводит.

На звонок дверь раскрыла экономка профессора, настолько старая бабка, что удивительно, как она дошла дошла до двери и не развалилась.

— Степан Иванович? — прошамкала она, — дома, известно, опыты проводит.

— С собаками? — сурово спросил я. Хоть и понятно, что на ком-то всякое научное надо испытывать… Но собак все же жалко…

— С химией, — веско отрезала бабка и зашаркала валяными тапками вглубь коридора.

— И за допплощадь не платит, — наябедничал мне шепотом в спину управдом. Но с нами не пошел.

Профессор обнаружился в комнате, явственно превращенной в лабораторию. По крайней мере, такой количество незнакомой мне стеклянной посуды я видел только в лабораториях. Среди этой посуды обнаружился и сам профессор, крепкий мужчина, лет сорока с небольшим, с роскошной каштановой бородой и внимательными глазами. Которыми он внимательно наблюдал за карманным хоронометром в своей руке.

— Агенты Кречетов и Григорьев, — представился я, — Профессор Вагнер?

— Вагнер, товарищи, это знаменитый композитор девятнадцатого века. А я — Вангер.

Он добавил в колбу с одной бесцветной жидкостью другую бесцветную жидкость из пробирки. Никаких изменений не произошло, но профессор Вагнер… то есть, Вангер, удовлетворенно хмыкнул и развернулся к нам, опустившись на стул:

— Присаживайтесь.

Мы вместе с Григорьевым, с интересом осматривавшим помещение, сели на предложенные стулья и я уже было раскрыл рот, чтобы спросить, что он делает с собаками и где они вообще, как профессор выкинул удивительную штуку.

Он как бы раздвоился.

Нет, перед нами не появились даа профессора Вагнера… тьфу, Вангера. Просто один его глаз обратился в нашу сторону, а второй, прямо как у хамелеона, повернулся в другую и левая рука профессора начала что-то записывать в большой блокнот.

Как будто одно тело делили два человека и сейчас один из них занимался продолжением опытов, а второй разговаривал с нами.

Я даже на мгновенье подумал, что перед нами — двоедушец, но потом отбросил эта мысль.

Двоедушец — это колдун, который после смерти ухитрился подселить свою душу в тело другого человека, да так с тех пор и живет, вторая душа в одном теле. Но двоедушцы вот так себя не ведут. Душа колдуна просто прячется, за первой душой, отчего его очень трудно обнаружить, даже проверку пресвитерами они проходят на раз, да при необходимости, может душу хозяина тела задвинуть и вперед вылезти, сам телом управлять, так что первая душа потом и не прмнит ничего. Матерые, долго в ином теле живущие двоедушцы, могут научиться отделять двойника — недолго живущий слепок с тела, в котором душа колдуна находится. Но вот так, чтобы тело одновременно двумя душами управлялось — так двоедушцы не могут. Если профессор и колдун — то гораздо более необычный.

3

Почувствовав некоторое напряжение, Вангер посмотрел на меня с Григорьевым. Ага, вы правильно поняли — одним глазом на меня, другим на него.

Надо было всё же пресвитера брать… Не люблю я, конечно, нового, с Цюрупой гораздо легче работалось, но как пресвитер он своё дело знает. А есть вещи, которые навскидку, без пресвитера, и не определишь.

Профессор смущенно кашлянул и глаза вернулись к человеческому положению.

— Прошу прощения, — честно говоря, никакого сожаления в его голосе не было, — привык так работать, забываю, что для обычного человека это зрелище непривычное.

— Что за магия? — спросил Григорьев. В его голосе чувствовалась некоторая настороженность и я его прекрасно понимаю: всё непонятное настораживает, а непонятная магия настораживает вдвойне. Если не втройне.

— Это не магия. Это наука, — гордо заявил Вангер, — наука, позволяющая расширить возможности человеческого тела. Вот вы знаете, что человеческий мозг разделен на два полушария?

Я пожал плечами. В школе рабочего поселка нам этого не рассказывали, а те мозги, которые я видел на войне, были разделены не на два полушария, а на множество кусочков. Обычно смешанных с кровью и фронтовой грязью.

— В таком случае, просто поверьте, что так оно и есть. Каждое полушарие отвечает за действия одной из половин тела человека. Между собой они, понятное дело, синхронизированы, но мне, силой воли, удалось научиться отключать связь между полушариями, что позволяет вдвое увеличить производительность мозга и работоспособность.

— Силой воли? — ошарашено переспросил я.

Я имел в виду, что, мол, какую ж это силищу надо иметь, чтобы что-то там у себя в голове включать и отключать, но профессор понял по-своему:

— Разумеется, кроме силы воли необходимы и определенные препараты. Внутри человеческого тела непрерывно протекают химические реакции и с помощью биохимии мы можем исследовать их, понять, и изменить, расширяя возможности человеческого тела. Биохимия — наука молодая, ее принципы сформулированы Карлом Нейбергом всего лет 20 назад, но уже понятно, что перспективы ее поистине безграничны. Например, возможна разработка курса препаратов, которые не только излечат вашу хромоту, но, в теории, позволили бы вам отрастить новую ногу, если бы вам пришлось перенести ампутацию.

Перед моими глазами встала картина — вместо ноги у меня ящеричья лапа. Это ж ящерицы хвост отращивают.

Бррр!

— Вы говорите, человеческого тел. Зачем вам тогда собаки?

Профессор развел руками:

— На ком-то же нужно проводить исследования. У меня под рукой, только один подопытный, это я сам, а гипнотоксины бывают пяти разновидностей…

— Гипнотоксины? — насторожился я. Словцо незнакомое, но — «гипно»? Гипноз? После того, как я попал в иллюзию Нельсона, любое упоминание гипноза меня настораживает.

— Вещества, вырабатываемые организмом и заставляющие его спать. От древнегреческих слов «гипнос», «сон», и «токсикос», «ядовитый». При любой химической реакции возникают не только нужные вещества, но и отходы. Вот гипнотоксины — и есть эти самые отходы, которые выводятся только во время сна. Но если научиться нейтрализовать их — человечество может избавиться от необходимости спать! Треть жизни проводить в постели, наблюдая галлюцинации, вызванные гипнотоксинами!

Я даже не нашелся, что сказать. С одной стороны — сон это хорошо, с другой — иногда бывает необходимость не спать как раз тогда, когда глаза прямо смыкаются. Так что если профессор найдет способ не спать — то почему бы и нет.

— А почему собаки — не нашел я более подходящего вопроса, — Я слышал, опыты на кроликах проводят.

Вангер развел руками:

— Кролики дороже.

4

В одной из комнат квартиры профессора были устроены несколько вольеров, за проволочными стенками которых сидело несколько дворовых бобиков. Замученными и угнетенными они не выглядели, правда и радости в их глазах особой не было. Скорее всего, им было просто скучно. Один из псов, маленький рыжий, с пушистым хвостом с белым кончиком, как у лисы, и вовсе лежал, опустив голову на лапы.

— Люди по типу вырабатываемых гипнотоксинов делятся на 5 групп, условно обозначенные мною как А, В, С, D и Е. Результаты исследований подсказывают, что должна быть еще и группа F, но ее мне пока не удалось обнаружить. К сожалению, антидот для нейтрализации гипнотоксинов у каждой группы свой, мне пока удалось найти таковой для группы А, и нащупать пути к группе В, поэтому — вот.

Он поочередно указал на собак:

— Группа В, С, D, Е.

— А где А?

— По группе А уже готов антидот, проводятся испытания.

— На какой собаке? — не понял я.

Мурлыкнул дверной звонок.

— На мне, — хмыкнул профессор, — Я принимаю антидот и уже две недели не сплю.

Хм. Вангер не выглядел, как человек, который не спит даже один день. Вполне бодрый, причем без этакой нездоровой бодрости, какая бывает после кофе или кокаина. Наверное, эти его антидоты — похоже еа антрекот — и впрямь действуют

— Степан Иванович, — заглянула экономка, — к вам пришли эти… Вчерашние…

Она попыталась что-то изобразить своим сморщенным лицом, выглядело это так, как будто она сейчас гикнется.

— Прошу прощения, товарищи.

Профессор вышел, а мы с Григорьевым подошли рассмотреть собак. Особенно того, рыжего, замученного… а, нет. Судя по бельму на глазу и одному-единственному клыку в пасти, пёс просто старый как Мафусаил. А так — шерсть не тусклая и не вылезающая, глаз, который не с бельмом — блестящий… Нет, непохоже, что их тут мучают. И жертвоприношений профессор не проводит: собаки это чувствуют и не были бы такими бойкими.

Похоже и впрямь, ложная тревога — нет тут никакой магии, чистая наука. Просто настолько сложная, что ее от магии не отличить. Эх, сюда бы пресвитера для верности или хотя бы Чеглока. У того взгляд наметанный, он следы колдовства враз определяет.

— Кречетов, — тронул меня за плечо Григорьев, — там что-то нетихо.

И впрямь: за дверью определенно скандалили и, кажись, даже угрожали.

5

На спокойного, как валун, Вангера наскакивал типчик неприятной наружности: невысокий, с усиками под Макса Линдера, в клетчатом костюме и широкой кепке. У дверей маячили два громилы, одетые уже попроще и похожие на мясников.

— Да ты знаешь, профессор вшивый, какие деньги из-за тебя, люди потеряли⁈ — брызгал слюной клетчатый, — Если тебя вместе с твоей мамкой продать, таких денег не наберешь! В общем так — отрабо…

— Что здесь происходит? — лениво поинтересовался я.

Клетчатый мельком взглянул на нас, не впечатлился и махнул одному из громил:

— Гаврила, выкини их, — и снова повернулся к Вангеру, — Будешь колдовать лошадей…

Я достал наган.

— Жук, у хромого шпалер, — спокойно прогудел Гаврила-громила.

— Ну так отними! — клетчатый, не глядя на нас, протянул руку, явно пытаясь схватить профессора за бороду и тут же завизжал: тот перехватил руку у запястья и, не напрягаясь, сжал так, что захрустели кости. Силушкой бог профессора не обидел… Или опять научные штучки?

Гаврила, тем временем, тянул свою лапищу к моему револьверу. И тут или стрелять или…

— МУР, — я показал свой значок.

Вот это сработало: громилы сделали шаг назад, даже тот, что у дверей стоял, а клетчатый отчаянным рывком выдернул руку из стального захвата и заорал:

— Мусоров навел, падло⁈ Уходим!

Он прыгнул к двери и, по примеру всех дешевых сявок, желающих оставить за собой последнее слово, выкрикнул оттуда:

— Мы с тобой потом поговорим, борода!

— Зачем потом? — послышалось от входа в квартиру, — Давай сейчас поговорим

В дверях, с улыбкой на лице и наганом в руке, стоял Чеглок.

6

В общем, клетчатый сотоварищи оказался неинтересной шушерой с Центрального Московского ипподрома. А вот причина, по которой они заявились к профессору Вангеру, оказалась гораздо интереснее.

— Ну, а что мне собак, воровать с улицы, что ли! — развел руками профессор.

Денег от ЦЕКУБУ, Центральной комиссии по улучшению быта ученых, ему хватало. Для улучшения быта. А вот на опыты и эксперименты — уже нет. Вангер честно признался, что уже присматривался к уличным псам, но тут ему в голову пришла идея, как получить деньги, так сказать, по своему научному профилю.

Скачки на Центральном уже несколько лет как возобновили, а вот тотализатор еще не работал. Официально. А неофициально же деньги можно было поставить, на любой исход. И, например, если вдруг выиграет лошадь, всегда бывшая в отстающих, то можно на свою ставку получить раз в десять, а то и в двадцать больше чем поставил. Нашему же профессору, с его белохимией — подозрительное какое-то названьице — сделать это легче легкого: спрятать в ладони короткий шприц с небольшой иглой, подойти вечером к выбранной лошади, хлопнуть ее по крупу, быстро вколоть смесь лекарств, которые за ночь взбодрят конский организм — и вот на утренних скачках середнячок рванет вперед, как ракета, обгоняя признанных фаворотов, а тот, кто поставил на него деньги, уйдет с солидной суммой. Жульничество, конечно, но я уже понял, что мораль у профессора Вангера довольно гибкая.

Единственное: он недооценил подозрительность организаторов подпольного тотализатора. Он был далеко не первым из тех, кто пытался «взбодрить» дохленькую лошадку или травануть фаворита — не зря каждая лошадь выходит на скачки увешанная амулетами, как цыганка монисто — поэтому они быстро сопоставили того, кто вчера приближался к кобыле и того, кто сегодня огреб выигрыш. Сопоставили — и заявились клеить претензии. Но не удалось — здесь случились мы.

— Да я думаю, — хмыкнул я, когда за кружкой чаю профессор искренне благодарил нас троих за помощь, — вы и без нас могли справиться. Силушки у вас, дай бог каждому. Опять ваши препараты и химия?

— В каком-то смысле, — Вангер кивнул в угол, где стояли две пудовые гири.

— От выстрела в спину мышечная сила не помогает, — заметил Чеглок, — вам бы на время уехать из Москвы…

— Да я, уж понял… В Ялту поеду, там завершу исследования. К тому же у меня есть идеи, насчет морской фауны. Знаете ли вы, например, что рапаны…

Профессор осекся и посмотрел на наши поскучневшие лица.

— А хотите, — загорелся он, — я вас обследую и, если кто-то из вас попадет в группу А — подарю вам подавители сна? А? Вы ведь мне помогли.

— Это наша работа, — отмахнулся Чеглок, — а что за исследования?

— Буквально капля крови, а там всё зависит от реакции препарата…

— Меня не надо, — сразу отказался Чеглок, — не думаю, что в моей крови вы что-то интересное обнаружите…

Я бы подумал, что он не хочет оставлять свою кровь где попало — на нее и порчу можно навести и проклятье, да хоть вольт составить — но мой начальник уже осмотрел лабораторию профессора и заявил, что колдовством тут и не пахнет, чистая наука. Видимо, не смог перебороть привычку осторожно относиться к таким вещам. Мы же с Григорьевым попробовали. Он попал в группу Е, для которой Вангер еще не придумал противосонных пилюль, а мне повезло — у меня была та самая группа А, что и у профессора и мне подарили жестяную бонбоньерку дореволюционного товарищества Абрикосова, в которой перекатывались десяток неровных пилюль. По словам Вангера одна пилюля заменяла ночь полноценного сна.

В общем, сигнал оказался ложным. Оно и верно — не могут все сообщения о нечисти и колдовстве оказываться истинными, всегда есть паникеры, скандалисты, да просто дураки.

В МУРе я вышел из отдела отнести документы, а когда вернулся — мимо прошел Чеглок с двумя товарищами в кожаных куртках, похожими на агентов ОГПУ.

— А куда это начальник поехал? — спросил я ребят.

— В ОГПУ, — растерянно ответил Балаболкин, глядя на дверь.

— Зачем? — интересно, что там в ОГПУ такого случилось, что без Чеглока не разобраться?

— Да вот, сказали, что наш Чеглок — никакой не Чеглок вовсе…

Дело номер 37: Черный человек

1

Чеглок вернулся к нам через неделю.

Честно говоря, до его возвращения мы всем отделом не знали, что и думать. По имеющейся у нас информации, полученной как от огпушников, которые его увели, так и от агента Седьмых, узнавшего, что смог, для нас, по старой памяти, на нашего начальника поступил донос, в котором сообщалось, что начальник ОБН МУРа, Чеглок Иван Николаевич, 1900 года рождения — вовсе не Чеглок, и не Иван, и не Николаевич, и родился, возможно, вовсе не в том году. Мол, все это выдумка и вранье, а на самом деле он — белогвардейский шпион, заброшенный в Советскую Россию, чтобы, соответственно, шпионить, вредить и пакостить. Правда, зачем, в таком разе, этому самому неизвестному шпиону идти работать в МУР, где возможностей шпионить не сказать, чтобы много, а шансом сложить голову в стычке с очередной ведьмой или колдуном — наоборот не сказать, чтобы мало? Этого неизвестный аноним не сообщил, но упирал на то, что наш начальник — из дворян и юнкеров, а никакие Чеглоки там, где наш начальник родился, отродясь не жили.

И, казалось бы, дело не стоило выеденного яйца — мало ли таких писулек клепают те, кто хочет напакостить милиции, или просто сумасшедшие. Но в ОГПУ сигнал восприняли серьезно и, на всякий случай, Чеглока изолировали. До окончания проверки. Сама проверка не заняла бы много времени — телеграфировать молнией туда, где он бегал босиком в детские годы, да и пусть сообщать, жили ли там Чеглоки, да был ли у них сын Ванька, да как выглядел и куда делся впоследствии. Вот только все споткнулось о маленькое коротенькое словечко — «бы». Да еще о войну.

Родом наш начальник был из Виленской губернии, которая уже четыре года, как отошла к Польше, после не совсем удачного польского похода. И ответа на запрос от панов, естественно, не дождешься, даже если б кому и пришло в голову его написать — из чистой мелкой пакости не ответили бы, а то и наврали бы с три короба. Чеглок, после того, как фронт докатился до его родных краев, оттудова сдернул на восток, где и блыкался до победы революции и окончания гражданской. После чего появился в Москве и поступил на службу в МУР. Как он нам рассказывал: в родных краях делать ему было откровенно нечего — и под белополяков идти неохота, да и родни не осталось. Мать умерла при родах, отец, рабочий железнодорожных мастерских, тоже умер, еще до революции. В гражданскую он воевал в каком-то небольшом партизанском отряде, где-то под Красноярском, там тоже никаких архивов не вели, а бывших сослуживцев еще поди найди… В общем, если честно, после такого сигнала, я бы тоже заподозрил неладное. Если бы не знал Чеглока вот уже больше года и мог бы голову заложить, что, чтоб там у него в прошлом не было, а сейчас человека вернее советской власти я не знаю. Но — это я. А в ОГПУ клятвам не верят, там верят точным данным и информации. А их, как я уже сказал, не было. Вот вообще.

Мы в ОБН уже начали думать над тем, чтоб найти если не соратников по партизанскому отряду — имен начальник не называл, где их там найдешь, то хотя бы хоть каких-то земляков. Должен же найти в Москве хоть один из тех, кто жил в этом несчастном Ошмянском уезде? Думали, подумали, да не успели.

Вернулся Чеглок.

2

— Ну что, рассказывайте, как тут у вас без меня дела, что нового? — вошел он как ни в чем не бывало утром в наш отдел. Да еще и с таким видом, как будто не в камере сидел, а в дорогой гостинице жил. Чистый, гладко выбритый, сапоги навакшены, аж глазам больно. Вот только — чуть похудел он с лица. Все же нет, не в гостинице он эту неделю провел…

Из-за такого его обыденного возвращения, мы в первый момент даже и не поняли ничего, и я, честно признаюсь, прям раскрыл рот, чтобы отчитаться… И тут до меня дошло.

Чеглок вернулся!

— Тихо вы, черти! — закричал он, когда мы схватили его, и собирались было качать. А потолки у нас на Петровке, хоть и высокие, однако ж, с нашим энтузиазмом вполне могли впечатать начальника в потолочную побелку. Так что качать его мы не стали, но, с торжествующим ревом, протащили его по кабинету — так, что Иван Христофорович, видимо, шедший по коридору, даже заглянул внутрь, посмотреть, что происходит — и только тогда приземлили своего любимого начальника на стул. Налили ему чаю, притащили баранки и даже бублик с маком — такой здоровенный, что это был уже не бублик, а целый бубель — похлопали его по плечам, как будто опасаясь, что это не Чеглок, а какая-то приблудная галлюционация. И затребовали рассказ.

Чеглок рассказал о своем пребывании в ОГПУ… не то, чтобы неохотно, а, скорее, вскользь. Вроде бы уже начал рассказывать, улыбаясь, потом чуть отвлекся, что-то спросил — и вот рассказывает уже не он нам, а мы ему.

Как молоденькую ведьму брали, которая, проказница, смущала агентов, как бы невзначай демонстрируя им голенькие плечики, коленки, играя глазами и сверкая белыми зубами…

Как вычислили, наконец, кто наводит порчу на обитателей общежития ткацкой фабрики на Ильинке…

Как нашли того таинственного каменщика, что ловко подламывал магазины и склады, разбирая кирпичные стенки…

А потом как-то уже и неловко стало переспрашивать — вроде наш начальник ничего не скрывал, на вопросы отвечал охотно, ну а то, что ты ничего не понял, так кто ж тебе виноват-то?

Допив чай и дохрустев бубелем — все же он давно у нас лежал… — Чеглок турнул всех по рабочим местам, а сам, махнув рукой, потащил меня покурить.

Мы с ним остановились у окна, где постоянно курили агенты МУРа, здесь и плоская серебряная пепельница стояла, заваленная доверху окурками, и даже окно, кажется, от табачного дыма уже прибрело закопченный оттенок. Чеглок чиркнул спичкой, закурил и посмотрел на меня:

— Знаешь, Степа, зачем я тебя позвал?

— Зачем? — спросил я, ничего плохого не подумав. Мало ли, может, спросить чего хочет.

— Затем… — он стиснул зубами папиросу, — Что в отделе я только тебе могу доверять. Крыса у нас завелась, которая Нельсону сообщила, про то, что мы на его след встали.

— Кха! — поперхнулся я.

Крыса? Так жиганы называют доносчиков и предателей. В отделе предатель? Но… как⁈

— Я ведь не зря целую неделю в ОГПУ сидел, Степа, — ответил на вопрос, прочитанный в моих выпученных глазах, — Так-то на следующий же день мог выйти. Но еще на первых допросах заметил я кое-что… Кое-что неправильное. Вот и остался, чтобы эту неправильность поймать, как ерша из проруби. Они меня допрашивали — а я их. Так что, Степа, точно тебе могу сказать — донос на меня написал сам Нельсон. Чтобы наше расследование притормозить. А теперь сам подумай — откуда б он о расследовании разнюхал, если знали о нем только в нашем отделе? Ты да я, Балаболкин да Хороненко, фелинолог да пресвитер, да Григорьев еще. И всё. Семь человек. А информация протекла. Минус я — я себе доверяю. Минус ты — сколько остается? Вот один из них и есть человек Нельсона… тварь…

Я замер. Никак, вот никак у меня в голове не укладывалось, что один из наших мог оказаться предателем. Я бы быстрее поверил, что Чеглок ошибся. Промахнулся. Обмишулился. Кто? Кто из тех, с кем бок о бок работаешь может тебя предать? Кого тут заподозришь? Разве что пресвитера нашего, он мне сразу как-то не понравился… Но, как говорят нам романы про Ван Тассела — самый подозрительный чаще всего оказывается невиновным. А преступником — тот, кто выглядит невиннее всего… Кто? Коля? Хороненко? Кого я готов обвинить?

Получается, что и никого…

— Товарищ Чеглок, — спросил я, только для того, чтобы собрать разбегающиеся мысли. А ты вот сказал, что мог бы сразу выйти. Это как бы у тебя такое получилось?

Перед моими глазами встала картина, прямо как из фильмов: мой начальник, отстреливаясь из двух револьверов враз, бежит по коридорам ОГПУ и, разбивая стекло, прыгает из окна третьего этажа, прямо в телегу с сеном. Хиииийяаааа! — кричит погонщик, кони встают на дыбы и уносят Чеглока в степь… Тьфу ты, бред какой-то.

— Да так, — хмыкнул Чеглок, как будто прочитав мои мысли, — Есть у меня земляк один, который меня с детства знает. Он бы подтвердил, что я — это я, а не юнкер приблудный.

— Что за земляк такой? — с сомнением спросил я, — С чего бы ему поверили в ОГПУ? Еще решили бы, что это сообщник твой…

— Этому, — усмехнулся начальник, — поверили бы.

3

Разговор в кабинете, при котором не присутствовал Степан Кречетов и о котором он никогда не узнал.

За столом, обтянутым зеленым сукном, сидит высокий худощавый человек, с узким лицом, кажущимся еще более узким из-за острой бородки, и редкими волосами, тщательно зачесанными, чтобы скрыть намечающуюся лысинку. Человек читает бумаги, одни их тех, которыми завален весь стол. Рядом поднимается парок над чаем в стакане с подстаканником.

— Разрешите? — заглядывает в помещение красноармеец. И, следуя быстрому, чуть раздраженному кивку, вводит внутрь широкоплечего молодого человека, невеликого роста, с хитрыми веселыми глазами.

Чеглока, разумеется.

— Снимите, — коротко произносит хозяин кабинета.

С сухим щелчком расстегиваются наручники и красноармейцы покидают кабинет.

Человек и Чеглок смотрят друг на друга. Потом широко улыбаются:

— Ну, здравствуй, Соколенок.

— Здравствуй, Переплетчик.

Два старых знакомых обнялись.

— Чаю? — спросил хозяин кабинета, — Сейчас крикну, принесут.

Чеглок взглянул на стоящий на столе стакан в подстаканнике. Принюхался, шевельнув ноздрями:

— А ты все отвар ночного девясила пьешь? Знаешь же, что вреда от него…

— А что делать, Соколенок, что делать… Сам знаешь, сколько всего на себе тащу: наркомат, Совнархоз… Чужие руки легки, да непроворны. Времени в сутках не хватает, когда мне спать-то?

— Переплетчик, сколько ты протянешь в таком режиме? Год? Два?

— Сколько смогу. Потому и тороплюсь.

— Где ты вообще берешь эту дрянь?

— Так у нас, в лабораториях при ОГПУ. Там чего только не выращивается. Зам мой организовал, Ягода. Лучше уж ночной девясил, чем кокаин с коньяком хлестать… Ты мне лучше скажи, какого чорта ты неделю в камере сидишь и не признаешься? Я чуть ли не случайно узнал, что мой земляк и товарищ, оказывается, никак не может доказать, что он — это он. Я, знаешь ли, в комчванстве не замечен, так что не поленился бы самолично подтвердить твою личность.

Глаза хозяина кабинета сощурились, блеснув холодным стальным блеском:

— Из-за какого-то паршивого доноса, — не то спросил, не то констатировал он.

— Из-за какого-то меня не то, что неделю бы не держали — вообще в ОГПУ не потащили бы. Не простой это был донос.

— Чем же он непрост?

— Тем, что, во-первых, написал его непростой человек…

— Так он анонимным был, как понял, кто автор?

Разговор пошел всерьез, собеседники перебрасывались вопросами и ответами быстро, как игроки в сквош — мячиком, оба понимали, что дело нешуточное.

— А я последнее время только за один длинный хвост ухватился… Нельсон.

— Ты все с этой сказкой… Давно уже проверили — нет никакого Нельсона. Так, слухи, сплетни, кто-то не так услышал, кто-то не так понял — достаточно для рождения легенды о неуловимом колдуне. Нет никакого Нельсона, Соколенок.

— Есть. Кто, по-твоему, Куриную войну устроил?

— Ты уж готов своего Нельсона во всем обвинить — и в Куриной войне и в неурожае мака и в том, что поссорились Иван Иванович с Иваном Никифоровичем.

— Нет, не во всем. Только там, где его след четко виден…

Чеглок коротко пересказал историю с курицами-мутантами. От того, что некто по фамилии, что характерно, Нельсон, интересовался исследованиями Нектарова по повышению привесов у кур, и до того, что один из агентов МУРа видел его в лицо.

— Ну, после наведенных иллюзий немудрено не то, что Нельсона — Богородицу Ченстоховскую увидать.

— Не веришь?

— Ну, такому доке, как ты, не верить — дело неблагодарное… Тем более, когда речь о жертвоприношениях идет. Сам знаешь, человеческие жертвы ради добрых целей не приносят. Говоришь, после этого Нельсон твой на тебя донос и написал?

— Да в том-то и дело, что не после этого. А после того, как я своим сотрудникам в отделе рассказал о том, кого мы ищем. Кто-то из них на Нельсона работает, к бабке не ходи.

— Завербовали?

— Может, и завербовали, а может… Может, специально впихнули.

— Да как твой уголовник может решать, кого куда в МУРе направить? Зарапортовался ты, Соколенок, зарапортовался…

Зазвонил телефон, хозяин кабинета коротко поговорил, решая какой-то вопрос.

— … пусть Макаренко коммуну под Харьковом организовывает… Та была Горького, а та… Этой тоже какое-нибудь имя придумаем. Выполняйте.

Он положил трубку и посмотрел на Чеглока. Тот чуть прищурился:

— А что, если я скажу тебе, Переплетчик, что Нельсон не только в МУРе, но и в ОГПУ решает?

— Курва… Ты давай ври, да не завирайся. Уж куда-куда, а в ОГПУ колдунам хода нет. Сам лично за этим слежу, чтоб заговоры и амулеты обновлялись регулярно.

— Ты сам подумай — стали бы меня так долго проверять, если б работали без интересу? Два-три дня — и вопрос закрыт. А меня неделю мурыжили, я им слово — а оно как мимо ушей пролетает. Один из следователей даже как-то в разговоре рукой махнул, мол, не понимает, чего это начальство требует, чтоб тебя проверяли, видно же, что белыми нитками шито.

— Что там за начальство? — прищурился хозяин кабинета, поглаживая узкую бородку.

— Ну, во-первых, мне оно не представилось, во-вторых же — следователь и соврать мог. Сам барашка в бумажке получил, а на начальство сваливает.

Хозяин кабинета вздохнул:

— Вот где, где людей брать, Соколенок? Возьмешь одного, другого — проверенные товарищи, не попутчики, в подполье работали, охранку, революцию, войну прошли… А как власть получил — как подменили его. Один деньги начинает хапать, гребет под себя, как курица, другой наполеоном себя возомнит, мол, я тут император, а вы все пыль под моими ногами, третий в мещанстве тонет, как в дерь… в болоте… А ты говоришь — девясил не пить…

Чеглок еще раз посмотрел на стакан, протянул руку, поднес отвар к носу и понюхал:

— Вылей ты его лучше, пахнет он… чем-то… А еще лучше — профессора Вангера знаешь?

— Что-то слышал… Биолог, вроде бы, с какими-то завиральными идеями… А что?

— Он лекарство от сна разработал. Как там его… нейтрализующее гипнотоксины, вот. Он, правда, в Ялту собирался, да и не на всех его лекарство действует, но свяжись с ним, пусть пришлет тебе на пробу. Сам знаешь — с волшебными травами вязаться дело такое…

Хозяин кабинета побарабанил пальцами по столу. Посмотрел на стакан:

— Ладно. Уговорил. А то и впрямь от этого отвара уже дурно. Ты мне лучше скажи — как ты свою версию с Нельсоном проверять думаешь?

— А что там думать? Взять крысу за хвост, да и спросить, где и как она с хозяином встречается.

— Уже знаешь — кто? А, хотя, кого я спрашиваю — ты наверняка уже вычислил.

— Вычислить-то вычислил, но для верности я у одного своего сотрудника спрошу. Есть у меня такой Степа Кречетов…

— А он у тебя что: ясновидящий, яснослышащий и яснонюхающий?

— Он, Переплетчик, под счастливой звездой родился. Везет парню, когда нужно варианты перебрать или на след встать. Играл бы в карты — богачом был бы.

— Ишь ты. А он-то знает об этом?

— Нет, конечно. Везение счастливчика действует, когда он о нем не знает. Так что он не в курсе, а я потихоньку этим пользуюсь.

4

— Как думаешь, Степа, — прищурился Чеглок, глядя на меня, — кто у нас в отделе может на Нельсона работать?

— Ну… — задумался я.

— А ты не думай. Сразу говори. Кто?

— Не могу я на товарищей сгоряча поклеп наводить!

— Степа. Кто?

— Пресвитер. Шленов, — выпалил я и тут же оговорился, — только это потому, что он мне не нравится. А так — думать надо.

— Шленов… А почему он тебе не нравится?

Я задумался. А правда — почему? Как пресвитер он был хорошим, ворчливый — так у кого дурных привычек нет? И все равно — вот не нравится он мне, какое-то гадливое ощущение вечно от общения с ним остается…

— Проще надо быть, Степа, проще! — хлопнул меня по плечу начальник и аккуратно потушил папиросу в пепельнице, — Пойдем в отдел, посмотрим, вернулся он или ходит где-то еще.

В отделе пресвитера еще не было. Был незнакомый человек, который, сидя у стола Хороненко, быстро писал что-то на листе бумаги. Видимо, потерпевший, от колдовства, ведьмы либо еще от чего.

Хотя, насчет «незнакомый» я погорячился. Человек этот, нестарый, примерно возраста Чеглока, невысокий, плечистый, с золотистыми кудрями волос, отчего-то казался страшно знакомым. Бывает такое, когда привык видеть человека только в одном окружении и, увидев его в другом — теряешься и не узнаешь его.

Кто это?

И почему все остальные так на него смотрят? Нет, правда — все, кто наличествовал в отделе, такое впечатление, окружили гражданина полукругом и пристально смотрят на него. Все, кроме нашего кота Трефа. Тот, как и любой кот, знал, что самый прекрасный в помещении — это он и, не видя причин обращать внимания на каких-то посторонних, спокойно лежал на подоконнике, свесив длинный пушистый хвост.

Может, это не потерпевший, а кто-то из уголовной братии явку с повинной пишет? В пользу этой версии говорило то, что гражданин выглядел несколько помятым. Пиджак на вид дорогой, а потертый, как будто в нем спали, золотистые кудри спутались и слиплись, лицо опухшее, как будто его владелец уже третий день без продыха, без просыха и без закуси. Хотя, надо признать, хмельком от него не пахло.

— Так, — произнес Чеглок, увидев, что на него не обращают внимания, — и что тут у нас с гражданином Есениным случилось?

Я чуть не закашлялся. Точно! Это же Есенин, тот самый, знаменитый поэт. В точности как на портретах, которые пачками скупают экзаль… экзаль… восторженные девицы, его поклонницы. Вот он почему мне знаком!

Есенин бросил короткий взгляд через плечо. Мимо меня этот взгляд сразу просквозил, видимо, моя трость и старая гимнастерка поэта не впечатлили, а вот на Чеглоке взгляд остановился:

— Вы начальник ОБН? — спросил Есенин звучным, хотя и несколько хрипловатым голосом.

— Он самый. Чеглок моя фамилия. Ну, вашу я знаю. Что приключилось?

— Прошу мне помочь, товарищ Чеглок, — Есенин странно взмахнул руками, как будто хотел одновременно прижать их к груди и схватить моего начальника за кисти, — Я уже и заявление написал… Помогите мне! Меня преследуют!

— Кто?

— Черный человек!

5

— Черный человек? — с некоторым сомнением спросил Чеглок, — Негр, что ли?

— Нет, — вздохнул Есенин и потер лоб, — Если б меня негр начал преследовать, я б все же не в отдел по борьбе с нечистью, а в отдел по борьбе с неграми пошел.

Все на секунду замерли, видимо, пытаясь представить такой отдел. Я даже успел подумать, что аб… аб… аббревиатуры у нашего и этого отдела совпадали бы. А помимо этого я отметил, что гражданин поэт не выглядит, как ненормальный, которому мерещатся черные люди. Сталкивался я с такими, тем только попробуй поперек скажи — мигом взовьются, как пчелой ужаленные. Правда, это ни о чем не говорит. Встречались мне и ненормальные, которых за ненормальных и не примешь — говорят спокойно, рассудительно, вроде бы что-то и правильное, а так прислушаешься, так лютый бред.

— Я же говорю — Черный Человек.

— А розовые слоны вместе с ним не приходят? — все так же, с деланным сомнением, переспросил начальник.

— Я не пью.

— Кхм.

— Ну… — Есенин несколько замялся, — Сейчас не пью.

Да уж, важное уточнение. Вся Москва слышала о пьяных загулах поэта по всем кабакам. Совсем недавно, после пьяного дебоша, он оправдывался тем, что по ошибке вошел не в ту дверь.

— Это то и плохо, гражданин Есенин, — покачал головой Чеглок, — белая горячка, также именуемая делириум тременс, как раз к тем, кто резко бросил пить, и приходит.

— Да нет, — отмахнулся поэт и поерзал на стуле, — что я, по-вашему, белую горячку не опознаю…

Он осекся, осознав, что невольно проболтался о том, что сталкивался с этой неприятной гражданкой.

— Это не галлюцинации, товарищ…

— Чеглок.

— Товарищ Чеглок. Это — не галлюцинация. Это — что-то… или кто-то, явно связанный с нечистью. И то, что он меня преследует — меня настораживает. Внимание нечисти к человеку ничем хорошим не оканчивается.

— Согласен, — Чеглок серьезно кивнул и присел за стол, — Давайте мы сначала выясним подробности, а потом уже определимся, к вам нам или к профессору Стравинскому. Этот Черный человек — он как выглядит, помимо того, что черный?

Есенин замялся.

— Понимаете… Он — не выглядит. Я его не вижу. Чувствую, что он есть, где-то рядом, за спиной, оборачиваюсь — ан нет его. Как будто он в других людях прячется…

У меня заныли еле-еле сросшиеся ребра, сломанные летом демоном, вселившимся в девчонку-школьницу. И сразу вспомнилась фраза из учебного пособия, которое я читал, повышая свою грамотность: «…Черный Человек — один из обликов, который принимает черная сила, сатана, дьявол…».

Неужели Есенин столкнулся с демоном?

6

Рассказывал он о своем Черном человеке чуть запинаясь, нервно комкая в руках кепку, но, при этом — все же толково, подробно и понятно. Как-никак — поэт, со словом умеет работать. Вот только из этого рассказа все равно складывался какой-то бред.

Черный человек не приходил к Есенину прямо, что вот пришел, сел за стол, налил чаю… Нет, Есенин его никогда не видел напрямую, но часто ощущал его присутствие. Как будто этого человека здесь нет, но он только что здесь был. Или, к примеру, приходит к Есенину кто-то из его знакомых, он смотрит на пришедшего — и видит, присутствие Черного, как будто человек измазан его следами. Но при этом сами следы не видны. Да, вот именно так — видны, но не видны, есть, но нет, видит, но не видит… Неудивительно, что такая головоломка поэта терзала и сводила с ума, возможно, он даже напивался для того, чтобы заглушить вот это видение Черного человека… А, может, потому, что он просто любитель выпить и побуянить, тут уж я не знаю.

Иногда Есенин даже слышал Черного человека, чаще всего — ночью, перед сном. Как будто его в помещении нет, но в то же время ясное ощущение, что он — где-то рядом, чуть ли не у кровати сидит. И что-то шепчет, шепчет, шепчет…

Для пущей мозговывернутости — Есенин, как сам сказал, Черного человека никогда не видел, но может описать, как тот выглядит. А вот так — не видел, но видел. Как-то вот он каким-то образом чувствует, что вот этот вот его Черный — вот именно так выглядит, а не иначе.

Черный цилиндр, типа как у буржуев на плакатах рисуют, черный костюм, старинный, Есенин там его какими-то словами называл, но я не запомнил, худое лицо, бакенбарды, такие, какие были модными при царях — прям по все стороны, что у той рыси, один глаз — блевотно-голубого цвета, второй бельмом затянут.

И при этом — объяснить, откуда он настолько точно знает, как Черный человек выглядит, Есенин не может.

Чеглок отозвал меня в сторонку и проговорил, глядя на то, как Коля Балаболкин — остальные тем временем успели разбежаться по разным делам — пытается изложить на бумаге вот это вот все:

— Вот поэтому я поэтов и не люблю.

— Потому что они сочиняют всякую белиберду? — не понял я, с чего это вдруг моего начальника потянуло на поэтическую критику.

— Если бы, Степа, если бы — белиберду… Они ж, мерзавцы, в свои стихи душу вкладывают.

— А? — наверное, выглядел я сейчас не очень умно.

— Любая рифмованная строка, Степа, это потенциальное заклинание. Глядя на твое лицо — поясняю: любой стих, если он придуман действительно талантливым человеком, да еще и не просто «на и отвяжись», может оказаться заклинанием. А как это заклинание сработает, на кого повлияет и чем дело закончится — не скажет, даже сам этот виршеплет. Они ж слова впросте не напишут, все у них метафоры да аллегории, оксюмороны да синекдохи… Вот и получается: писал поэт стишки, писал, душу вкладывал — и сам не заметил, как стал чародеем. Поди теперь пойми — какой его стих вот этого самого Черного человека и откуда вызвал.

— Думаешь, это нечисть какая-то?

— Да к бабке не ходи. Хотя…

Чеглок задумчиво потер подбородок, посмотрел на сидевшего к нам спиной Есенина.

— То, что он описывает, похоже на следы от колдуна. Достаточно сильного, чтобы на людях оставались следы даже не от его колдовства, а просто от контакта с ним.

— А разве такие следы можно увидеть?

— Нельзя, конечно, но я ж тебе сказал — кто его знает, какой стих поэта-чародея и как повлияет. Написал он что-нибудь вроде «Глаза мои зеленые, хочу увидеть силу темную» — и оп-ля.

Я хотел было сказать, что глаза у Есенина вроде как не зеленые вовсе, но потом понял, что это пример и навряд ли он и вправду такое писал.

— Так что разбираться нам с этим случаем долго — история-то необычная… Где наш пресвитер бродит? Неужели что-то почуял и в бега подался?

— А как ты собираешься его расколоть?

— Да, это-то, конечно, проблема… Такие люди, которые на две стороны работают, они мысленно не один раз представили, как их разоблачают и к любому повороту готовы. Скажешь ему в лоб «Ты, падла, на Нельсона работаешь⁈» — а он и ухом не поведет, такие глазки состроит, хоть сейчас в ангелы. Надо что-то необычное придумать, чтоб сразу его из колеи выбить… Помню, учитель мой рассказывал — до революции был в Питере грабитель такой, Черный Гамид его звали. Ловок был до невозможности, приучил себя — как только слышит от полицейского «Стой!», так сразу стрелять на звук. А попался он так — полицейский, что возле кассы оказался, перед этим холодной воды нахлебался и осип так, что не то, что крикнуть, громко говорить не мог. И вот представь — ночь, улица, фонарь… касса. Выходит из дверей Гамид, весь настороже, нервы, как струна… А ему в спину шепот «Стой…». Гамид раз — и в обморок. От неожиданности. Вот что-то подобное надо и с нашим пресвитером сыграть…

Чеглок еще раз посмотрел на спину Есенина.

— Хм… — и потреб подбородок. Потом встал и подошел к столу:

— Коля, ты закончил?

— Немного осталось. Тут вот…

— Ну вот и молодец. Сходи, погуляй, папирос мне купи, что ли.

— Товарищ Чеглок…

— Иди.

Дураком Балаболкин не был, таких в МУРе не держат, поэтому быстро исчез. Остались мы в кабинете втроем: Чеглок, я и Есенин.

— Случай ваш, гражданин Есенин, врать не буду, необычный, но вы не переживайте — разберемся. И не такие орешки в ОБН щелкали.

— Значит, — с надеждой посмотрел на нас Есенин, — я не сумасшедший?

Глаза у него, кстати, оказались синими.

— Может, и сумасшедший, я не врач, но ваш Черный человек — не галлюцинация, факт. Поймаем мы его, не переживайте.

— Спасибо! — Есенин встал и протянул руку, на его лице, впервые с момента его прихода появилась улыбка, делавшая его чертовски обаятельным, — Спасибо!!!

— Есть одна просьба к вам…

— Какая? — удивленно поднял поэт брови, — На восторженных поклонниц вы не очень похожи.

— Просьба необычная, прямо скажу, но, думаю, вы сможете сыграть нужную эмоцию. Подождите немного, посидите здесь, скоро в кабинет войдет один человек. Я подам вам знак — и вы сделаете вид, что видите на нем следы этого вашего Черного человека. Ну, не видите, а как вы их там ощущаете. Договорились?

— По рукам, — Есенин снова задорно улыбнулся.

Ждать пришлось не так уж и долго — через четверть часа дверь в кабинет раскрылась и в нее шагнул задумавшийся о чем-то своем пресвитер Шленов.

— Давайте, — шепнул Чеглок.

Есенин повернулся. С его лица медленно сошла улыбка, он побледнел, глаза расширились… Поэт медленно встал со стула, указал дрожащей рукой на пресвитера и хрипло произнес:

— Черный человек… На нам след Черного человека… На нам след Черного человека!

Шленов шарахнулся назад, налетел спиной на закрывшуюся дверь и побелел как полотно, глядя испуганными глазами на Есенина.

— Что ж ты, Ваня, — плавно скользнул к нему Чеглок, — колдуну продался?

Пресвитер посмотрел на него безумными, ничего не видящими глазами, и внезапно заорал:

— Он заставил! Он меня заставил!!!

А потом он, крупный, здоровый мужчина, зарыдал.

— Да ты не плачь, Ваня, — приобнял его за плечи начальник, — Не плачь. Расскажи мне все, а я уж тебе выслушаю, не хуже пресвитера. Сам знаешь, нет таких проблем, чтоб разрешить нельзя было. Расскажи, а мы уж решим, как тебе помочь. Степа, ты товарища поэта проводи, водички ему, что ли налей — а мы пока с Ваней побеседуем.

Мы с Есениным вышли в соседний кабинет. Я налил ему воды из жестяного чайника в стакан, тот, не чинясь, выпил, чуть постукивая зубами о стекло.

— Спасибо, товарищ Есенин, — искренне произнес я, — Хорошо сыграли.

Шленов благодаря этой сценке раскололся, как сухое полено. Не зря он мне сразу не понравился!

Поэт поднял на меня глаза:

— Я не играл. На этом вашем… гражданине… и вправду следы Черного человека.

У меня в голове как будто колеса провернулись, аж перед глазами на секунду всё закружилось.

Шленов — предатель, работает на Нельсона.

Есенин видит на нем следы Черного человека.

Черный человек — это Нельсон и есть! Не зря ж Чеглок сказал — так общение с сильным колдуном может выглядеть!

— Товарищ Есенин! Вы сейчас очень заняты?

Поэт удивленно посмотрел на пустой стакан в своей руке, потом на меня:

— Да нет. Сижу вот, воду пью…

— Нет, я не это имел в виду. Можете ли вы у нас задержаться еще немного? Мы тут, кажись, на след вашего Черного вышли.

— Конечно, можете мной располагать.

7

Чеглок вернулся где-то через полчаса, как раз на том моменте, когда окончательно успокоившейся Есенин рассказывал мне о своей поездке в США:

— … вот это их владычество доллара, страсть к зарабатыванию денег — оно съело у американцев всё, любое стремление к сложным вопросам…

И вернулся мой начальник очень сильно озадаченным, тут же вызвав меня в коридор:

— Загадка, Степа, стала еще запутаннее…

— Что Шленов-то?

— С ним-то как раз неинтересно. Поймал его Нельсон на крючок без всякого колдовства — у махновцев наш Ваня побывал во время войны, да не в плену, а в строю. И скрыл, иначе кто б его в пресвитеры МУРа пустил. На страхе разоблачения его и подсекли, как жереха на стремнине и приказали обо всем, что у нас в отделе творится, доносить. Это ладно, не суть дело. Нельсона он видел, вот как я тебя сейчас, внешность описал в точности, как ты видел в куриной ферме… на рисунке, говорит, сразу его узнал… да дело в том, что он его, Нельсона, однажды уже видел помимо тех случаев, что с ним общался. Знаешь, где?

— Где?

— В ОГПУ.

— Его что, взяли уже⁈

На мгновенье я почувствовал какую-то детскую обиду: вот так стараешься-стараешься, ищешь-ищешь, а тут все без тебя уже сделали.

— Да не арестованным, Степа. Говорит, шел Нельсон по коридору, как у себя дома, да и другие к нему, как к начальнику относились.

Вот дела…

— Нельсон — из ОГПУ?

— Выходит, что так…

Мне вспомнилась вдруг одна фразочка, вскользь брошенная военным, проверявшим наши документы при въезде в оцепленную зону, где обитали чудища-куры: «Ходят тут…». КТО ходит? Если в зоне мы никого, кроме Нельсона, не встретили? Получается, он не лез ползком через кусты, а, точно так же, как и мы, прошел внутрь, просто показав документ. Документ сотрудника ОГПУ.

— … вот только не выходит, Степа. Нельсон — колдун. Сильный, опытный, матерый. А в ОГПУ колдунам хода нет. Лично товарищ Дзержинский проверял, как там обереги установлены, а он в этом деле понимает. Да и проверяют сотрудников на одержимость, на подменность, на околдованность… да на всё! Почему ж Нельсон не прокололся?

Я задумался. Самый простой ответ, который пришел в голову — Шленов просто лжет. Чтобы запутать нас, сбить со следа, а то и запугать. Мол, с ОГПУ свяжетесь — хуже будет. Вот только не тот человек мой начальник, чтобы его так просто обмануть было…

У меня вообще иногда появлялись подозрения, что Чеглок как будто и сам колдовству не чужд, иногда такие умения походя показывает, каким у простого человека и взяться неоткуда. Но — нас тоже проверяют не хуже, чем огпушников, и колдуну в МУРе не скрыться…

Поломав голову еще немного, я вспомнил про Есенина и рассказал Чеглоку, что Черный человек — это Нельсон и есть. Чем озадачил своего начальника еще больше.

— Черный человек — это Нельсон. Сильный колдун — тут все сходится… А внешность? Есенин-то его совсем иначе описывает — черный, в цилиндре, в наряде старинном… бельмо еще это… Бельмо.

Глаза Чеглока сверкнули:

— За мной!

Мы влетели в кабинет, так что Есенин, уже, похоже, забывший, где он находится и писавший что-то в блокноте, подскочил на стуле. Чеглок шагнул к шкафу и принялся вытаскивать с верхней полки стопки книг, лежавших там, как бы не с дореволюционных времен…

А, нет — именно с дореволюционных: Чеглок хлопнул по столу толстой книгой в красном бархатном переплете — аж пыль взлетела — на котором было написано «III отд֧ѣленiе Е. И. В. канцелярiи: 50 летъ на службѣ Государю».

— Еще ж подумал, где-то я похожего видел — цилиндр, бельмо… — бормотал Чеглок, перелистывая страницы, — Вот он!

Есенин с интересом взглянул в книгу и отпрыгнул в сторону:

— Это он! Черный человек!

Я посмотрел туда же. Под тонким листом папиросной бумаги, темнела гравюра мужчины, хмуро смотревшего с картинки. Цилиндра, правда, не было, зато топорщились в стороны бакенбарды и мутно глядело бельмо, вернее, не совсем бельмо — через глаз проходил тонкий шрам, видимо, повредивший его.

А под гравюрой красовалась подпись, объяснявшая, кто же это такой.

«Начальникъ VI экспедицiи (1838–1876), Арчибальдъ Петровичъ НЕЛЬСОНЪ»

— Это — он? — сипло спросил я, — Что за шестая экспедиция?

— Шестая в Третьем отделении занималась тем же, что и мы — с нечистью боролась. А это, значит, ее начальник был… Нельсон. Сука.

Чеглок смотрел на картинку так, как будто хотел прожечь ее взглядом.

— Но это не может быть он… — бормотал начальник, — Этот Нельсон родился в восемьсот четвертом, ему уже сто двадцать лет должно было стукнуть… Не может колдун столько прожить… Тем более, этот помер в семьдесят восьмом… Сын, что ли… да нет, его сыну минимум пятьдесят лет бы стукнуло, а Нельсон на сорок не выглядит… да и внешность другая… Другой человек… Другой… Человек — другой…

Мой начальник выпрямился, подошел к стене, снял кепку и несколько раз ударился лбом о побелку. Мы с Есениным смотрели на него с одинаковым испугом. Чеглок повернулся ко мне:

— На обложке, Степа, — сказал он, — Прямо на обложке было написано — «Двойной Нельсон». Двойной, понимаешь?

Ну да, на обложке бумажной папки, в которой Чеглок держал материалы по Нельсону, и которая досталась ему по наследству от погибшего учителя, так и было написано: «Двойной Нельсон». И что?

Я не понимал.

— Я, — продолжал Чеглок, — думал, что это просто описание, мол, опасный, как прием борцовский «двойной нельсон». А он, Нельсон этот — и впрямь двойной! Все сходится! Он- двоедушец!!!

Двоедушец.

У меня в голове начало все складываться одно к одному, как колесики в часах цепляют друг друга — и почему Нельсон еще жив, и как он внешность сменил и почему в ОГПУ его не разоблачили…

Начало, но не успело.

Дверь в кабинет распахнулась и к нам влетел Седьмых, наш знакомый из ОГПУ.

— Повезло, — выдохнул он, — Вы-то двое мне и нужны. Поехали!

— Седьмых, мы тут на одного колдуна вышли…

— Я тоже. Того, что кур в монстров превратил. Поехали!

Дело номер 38: Розмарин

1

Для скорости Седьмых взял автомобиль, похоже, из служебных машин ОГПУ — старый, потрепанный «шаррон» грязно-красного цвета, видимо, из национализированных после революции таксомоторов. У авто стоял, привалившись спиной, гражданин в кепке и кожаной куртке. Увидев он, он сплюнул окурок и крутанул заводную рукоятку.

Седьмых немного приврал — он вышел не непосредственно на колдуна, превратившего кур в чудищ и устроившего Куриную войну, то бишь, на Нельсона. Он сумел найти того, кто перенастроил установку профессора Нектарова. А уж от него добиться информации — кому это понадобилось. Он попытался рассказать и подробности, но «шаррон» так тарахтел, что можно было только кричать. Помню, у нас на фронте был трофейный «шаррон», так от него кони шарахались, когда тот заводился.

Пока мы скакали по булыжным мостовым Москвы, я обдумывал то, что пришло нам в голову с Чеглоком касательно Нельсона, вернее — того, что это не просто колдун, а двоедушец.

Это много объясняло.

Скорее всего, тот, царский Нельсон, что в охранке руководил экспедицией — так тогда отделы называли — выслеживая нечисть, колдунов и ведьм, сам понабрался опыта в колдовских штучках. А, может, попала ему в руки книжка, из черных, где описывалось, как двоедушцем стать. Могу поспорить, изначально он был честным служакой… ну, насколько вообще могли быть честными царские чиновники… честно вычищал колдовство, искоренял нечисть, ловил ведьм… Вот только… Как там товарищ Чеглок говорил? С восемьсот четвертого года он? А начальником экспедиции был аж до семьдесят восьмого, когда книжку издали. Когда человеку за семьдесят — он может испугаться смерти. Настолько сильно испугаться, что пойдет на что угодно, даже на то, чтобы стать колдуном-двоедушцем. Ну а дальше все просто — Нельсон захватил себе новое тело… скорее всего, даже не одно: насколько я помню, не очень сильный колдун может вселиться только в тело младенца, ему ведь нужно подавить душу предыдущего владельца, с младенцем это попроще будет, да и крещение дает определенную защиту от всякого колдовского вторжения. Но все равно — даже вселись он в младенца, ему сейчас было бы около пятидесяти, а нашему Нельсону я б, навскидку, больше сорока не дал. Так, что, скорее всего, поднабравшись опыта, Нельсон опять сменил тело. Тут уж не знаю, сразу он в какого-то несчастного огпушника вселился, или же пришел в ОГПУ уже двоедушцем — и пропустили ж такую тварь! Хотя, надо сказать, двоедушец — тварь и впрямь редкая, насколько я пособие помню, их в истории по пальцам пересчитать можно, а способы обнаружения обычных колдунов для них бесполезны. В общем, попал Нельсон в ОГПУ, а, сами понимаете, рулить преступниками Москвы намного проще, когда ты — из тех, кто с ними бороться должен. Вот Нельсон и творил, что хотел, сколько смертей на его совести — один бог знает. Да и есть ли вообще у него совесть. Чего он с преступниками связался — тоже понятно, где еще можно массовые смерти людей для своего жертвоприношения организовать? Для чего ему эта жертва нужна — тоже пока неизвестно, но могу предположить, что этот тип бессмертия ищет, хочет кем-то вроде Кощея Бессмертного стать…

Пока я размышлял, мы уже прикатили на место. Особняк на Малой Никитской, 28. Бывал я возле него, насколько знаю, при царе в нем какая-то купчиха жила, потом в нем ВЧК находилось, а сейчас ОГПУ под какие-то свои нужды заняло.

Возле входа нас ждал незнакомый мне гражданин в форме ОГПУ. Лицо сухое, прям-таки костистое, на голове — залысины, на вид гражданину где-то за сорок. Я поймал себя на том, что присматриваюсь к нему, пытаясь понять — непохож ли он на Нельсона, которого я видел на куриной ферме.

Видимо, такая же мысль пришла в голову и Чеглоку, потому что он достал из папки с материалами по Нельсону, которую взял с собой, листок с рисованным портретом и показал Седьмых. Тот с интересом посмотрел:

— Нет, не из наших. По крайне мере, из тех, кого я знаю. Хотя… — он присмотрелся повнимательнее, — Кого-то очень напоминает, но не могу понять — кого.

Он и мне кого-то напоминает, ничего нового Седьмых не сообщил.

Мы подошли к гражданину:

— Бокия, — протянул тот руку.

— Чеглок.

— Кречетов.

— Ну что, соколы, полетели? — он быстро взмахнул рукой и, не оглядываясь, шагнул к дверям.

— Седьмых… — прошипел я, — Это как? Это же сам товарищ Бокия! Я его по Туркестану знаю!

— Я тоже его знаю. И, что важнее — он знает меня. Я ему рассказал, что происходит и он согласился помочь. Без него нас сюда попросту не пропустили бы.

— Почему?

— Потому что это — специальная лаборатория ОГПУ.

2

Красноармейцам на входе Бокия показал бумажку пропуска, коротко произнес «Это с мной», и мы двинулись по коридорам. Пока шли, Седьмых вкратце рассказал, что вообще происходит.

Установку по превращению кур в чудищ ОГПУ сразу же забрало себе. Толку от нее, конечно, после того как над ней поработал Хороненко, было чуть, но огпушники надеялись выйти на след того, кто ее переоборудовал. Отдали ее для исследования в специальную лабораторию — где она и канула в неизвестность. Как моль посекла. Опять-таки — никто, в том числе и Седьмых, участвующих в расследовании, вопросов задавать не стал. Не отвечают — значит, не положено. А кому положено — те знают. Служба в ОГПУ быстро отбивает привычку задавать лишние вопросы. А потом к Седьмых обратился руководитель спецлаборатории…

— Профессор Розмарин, — пояснил Седьмых, — к нему мы и идем.

У меня сразу возникло много вопросов, но, после только что прозвучавшего заявления насчет лишних вопросов, задавать я их не стал. Да и Чеглок ухом не повел, видимо, посчитав, что не стоит забегать вперед — все и так расскажут.

Этот самый профессор каким-то образом смог узнать, кто ведет расследование по куриному делу, и обратился к Седьмых с просьбой о тайной встрече. Почему тайной? Потому что, как рассказал он при встрече, именно этот профессор получил установку для изучения и сразу же понял, кто ее сделал.

Он сам и сделал.

Я дернулся, но опять сдержался. Понятное дело, что Нельсон — в ОГПУ, он мог дать профессору задание переделать установку Нектарова, тот ее узнал, понял, что оказался невольным виновником Куриной войны, и решил рассказать о том, что знает. Но наотрез отказывается говорить, кто дал ему это задание, без присутствия сотрудников МУРа.

— Мы-то ему на кой?

— Вот у него и спросите.

Провести в лабораторию ОГПУ двух посторонних не мог ни Седьмых, ни даже сам профессор — охрана ему не подчинялась, поэтому пришлось выходить на кого-то чином повыше.

— Товарищ Бокия как раз подходил. Во-первых, мы знакомы, по одному делу в Таганроге, а во-вторых — он точно не имеет отношения к этому делу. Он всяким колдовством не увлекается, строго по научной линии идет…

Мы пришли.

Бокия коротко стукнул в крашеную белой краской дверь, как в больнице, и тут же раскрыл ее:

— Профессор Розмарин?

— Розмáрин, — мягко поправил профессор, — Я ученый, а не приправа.

Выглядел профессор… ну, как типичный ученый. Я их немного и знаю, так, если посчитать, Нектаров да Вангер, но те, вроде как, ученые нетипичные. Что-то не могу я представить обычного ученого отстреливающего чудищ из карабина с оптическим прицелом, или ввязывающегося в драку с громилами ипподромного «жучка». Так вот — Розмарин был ученым самым, что ни на есть типичным.

Среднего роста, худощавый, с длинными тонкими пальцами, высоким лбом, за которым торчала вверх шапка кудрявых волос, когда-то черных, а сейчас изрядно побитых сединой. На вид ему было лет так шестьдесят… И на Нельсона он не походил… елки-палки, опять я прикидываю…

Розмарин протянул нам руку, тут же выдернув ее, как будто боялся, что рукопожатие сломает ему пальцы:

— Присаживайтесь, товарищи.

Он близоруко сощурился, глядя на нас:

— Глеб Иванович… А это, надо полагать, товарищи из Мура?

— Совершенно верно, — кивнул Чеглок. Внешне он казался спокойным, но я чувствовал, что он весь на взводе, как натянутая струна. Как гончий пес, вставший на след и уже видящий хвост убегающего волка.

Скоро погоня закончится.

— Вы, наверное, думаете, зачем мне понадобилось звать вас всех сюда… — начал профессор.

— Товарищ Розмарин, — перебил его Бокия, — нельзя ли ближе к делу?

— Нельзя, — неожиданно твердо отрезал профессор, — Нельзя, Глеб Иванович, нужно идти, как говорили древние римляне, аб ово усквэ ад мала. Позвольте я продолжу?

Бокия молча махнул рукой.

— Так вот, чтобы ответить на этот вопрос, мне для начала нужно пояснить, чем я здесь занимаюсь…

Я огляделся. Честно говоря, если бы мне не сказали, что это лаборатория — никогда бы в жизни этого не понял. По моим представлениям лаборатория это… ну, как вон у Вангера — бутылочки всякие стеклянные, пузырьки, флакончики, электричество там, собаки в клетках… А здесь — ничего. Как будто в канцелярии какой — всюду стопки бумаг, бумаги, книги, папки… Что они тут исследуют?

— Глеб Иванович, позволите пояснить товарищам?

— Давайте, только быстро.

— Вы находитесь во Второй специальной лаборатории ОГПУ и предупреждаю сразу — рассказывать о том, что вы о ней узнаете, и вообще о том, что знаете о ее существовании — не рекомендуется…

Профессор оставался тем же, с шапкой волос и мягким голосом, но интонации этого мягкого голоса вызывали мурашки по спине. Как-то сразу становилось понятно — не стоит о лаборатории рассказывать.

Не стоит.

— Мы здесь занимаемся исследованиями в области маледиктики…

— Маледиктики? — Чеглок чуть сощурился, — Это же…

— Да, вы, товарищ… э… Чеглок… все правильно поняли, сомневайся я в вашем профессионализме — не стал бы приглашать вас сюда. Мы здесь разрабатываем новые формы проклятий.

3

Я аж подскочил. Проклятья? За проклятья мы людей ловим и сажаем, а тут какой-то профессор так преспокойно заявляет, что ими занимается?

— Вижу недоумение на лицах товарищей из МУРа, но да — мы занимаемся проклятьями. Просто, в отличие от криминальных личностей, не ради личной выгоды или обогащения. Ради нашей страны. Ради СССР.

— Да какую пользу стране проклятья могут принести⁈ — не выдержал я.

— Досис фацит вененум, как сказал великий Парацельс. Всё — яд и всё — лекарство, вопрос лишь в дозе. Знаете ли вы, что установка Нектарова основана как раз на проклятьях? Мой, увы, покойный коллега смог на чистой интуиции разработать то, что в нашей лаборатории создается на строго научной основе.

— Если во второй спецлаборатории с проклятьями работают, что ж тогда в первой делают? — проворчал Чеглок.

— Может, тебе еще рассказать, что в третьей и четвертой делают? — рыкнул Бокия, — Вы и так слишком много лишнего узнали. Если бы не упрямство профессора…

— Это не упрямство, Глеб Иванович, не упрямство. Товарищи помогут подтвердить или опровергнуть мои подозрения. Но для этого меня не нужно перебивать.

И снова мурашки по спине от мягкого голоса безобидного человека…

— Но, — тем временем неторопливо продолжил Розмарин, — основное назначение проклятий — это оружие. Оружие, поставленное на службу советской власти. У которой, как известно, все еще с лихвой врагов, и в борьбе с ними оружия много не бывает.

— За свою историю человечество разработало много способов как опознать проклятье, так и защититься от него, — произнес Чеглок.

— Совершенно верно! Отличное замечание! Именно над этим мы и работаем — как создать проклятье, которое не опознается ни одним известным способом и при этом надежно сводит человека в могилу. Ну или, например, проклятья мгновенного наложения. В настоящее время, чтобы надежно и с гарантией проклясть человека, необходимо зачитать довольно длинную и сложную формулу. Мы же нашли способ нанесения проклятья на бумагу…

Профессор обвел рукой лабораторию:

— … достаточно разорвать листок с ним — и проклятье настигает цель с надежность и точность выстрела из револьвера!

Погодите… То есть, вот эти все бумажки вокруг нас, это всё — проклятья⁈ Десятки и сотни проклятий, законсервированных как тушенка⁈

Представляете ощущения человека, который пришел в гости, мирно пьет чай и вдруг понимает, что пол и стены помещения покрыты слоем шевелящихся пауков. Которые, вроде как бы пока не обращают на тебя внимания, но главное слово тут — «пока».

Я взмок. Хорошо хоть, только на спине.

— … мы в нашей лаборатории гордились своим трудом, будучи уверены, что работаем на благо страны. И тут выясняется, что одна из наших разработок использована для создания монстров и применена внутри СССР, против наших граждан. Получается, что тот, кто ставит мне задачу — враг? Или же это нелепая случайность, трагическая ошибка? Задать вопрос напрямую я не могу. Более того — я даже не могу назвать вам того, кто поручил мне это задание. В конце концов — я не знаю всех подробностей истории с Куриной войной… Но! Если наши разработки однажды были использованы во зло — существует вероятность того, что они же были использованы во зло дважды. Трижды. Чаще. Поэтому я попросил пригласить товарищей из МУРа, чтобы они развеяли мои сомнения…

Профессор повернулся к нам с Чеглоком. Я еле-еле удержался от того, чтобы не отодвинуться подальше вместе со стулом. Забавный и мягкий человек с забавной фамилией Розмарин был сейчас для меня гораздо страшнее оборотня, упыря, одержимого — от тех, по крайней мере, знаешь чего ожидать и как, в случае чего, защищаться. А здесь — неизвестно. Казалось, что сейчас с тонких пальцев профессора потекут в разные стороны черные струйки проклятий.

— Были ли в вашей практике случаи, когда все, казалось бы, указывало на то, что на человека наложено проклятье, а никаких следов не обнаружено?

Розмарин переводил взгляд с Чеглока на меня и с меня — на Чеглока.

Я усилием воли попытался успокоиться и задумался. Да вроде, как бы и нет… Да и как вообще поймешь, что это проклятье, если само проклятье не обнаруживается? Подумают, что человек заболел или… А как вообще эти научные проклятья действуют?

— Скажите, профессор, — опередил меня Чеглок, — Эти ваши неуловимые проклятья — они вот так же быстро накладываются, как вы описали? Разорвал лист бумаги — и все?

— Нет, — улыбнулся профессор, его губы шевельнулись, как червяки, — неуловимое, как вы выразились, проклятье, можно наложить только в нашей лаборатории, с использованием графических построений…

— Для этого нужен тот, кого проклинают? Или…

— Да нет, достаточно предмета, с которым объект будет контактировать.

— И результат…?

— Смерть, — пожал плечами профессор.

— Мгновенная?

— Ну что вы, это слишком подозрительно. Это будет выглядеть как неопределенная болезнь, не имеющая никакого отношения к проклятьям. Срок такой болезни составит от месяца до полугода, в зависимости от необходимости. Но исход — всегда летальный. Также возможно усиление негативной вероятности, упрощенно говоря — там, где обычный человек, упав, встанет и пойдет дальше, тот, кто попал под наше проклятье, непременно угодит виском об угол стола…

— Подождите, — прервал Розмарина Чеглок, — Вы говорите, что проклятья на предмет накладываете лично.

— Я или мои сотрудники, да.

— Не попадался ли вам, несколько месяцев назад, предмет — небольшая бронзовая подковка?

Я обмер. Неужели…

— Да, — спокойно кивнул профессор, — на него проклятье накладывал я сам, лично. Ухудшение самочувствия в течение полугода и усиление негативной вероятности. Человек, скорее всего, умрет на операционном столе…

Розмарин осекся:

— Вам… вам это о чем-то говорит?

Чеглок повернулся к Бокия:

— Несколько месяцев назад у товарища Фрунзе похитили его талисман, с которым он не расстается. Маленькую бронзовую подковку.

— Фрунзе⁈ — Бокия зашипел, поворачиваясь к профессору, — вы наложили проклятье на замнаркома обороны?!! Да вы в уме?!!

— Я. Исполнял. Приказ! — Розмарин, чеканящий слова, уже совершенно не выглядел ни добрым, ни мягким, ни смешным. Страшным.

— ЧЕЙ?!!! — Бокия уже откровенно рычал сквозь стиснутые зубы.

— Стоп! — Чеглок хлопнул себя по коленям и вскочил, — Ночной девясил. Это тоже ваша работа?

— Ч-что… ну, да? Был приказ обработать партию девясила…

— Давно? Чем?

— Чеглок, не вмешивайся!

— Не так давно. Проклятье на сердечную слабость…

— ЧЕГЛОК!

Бокия вскочил, и секунду они с мои начальником яростно смотрели друг другу в глаза.

— Он убивает Фрунзе! — рявкнул Бокия.

— А ночной девясил пьет Дзержинский! — выкрикнул Чеглок, — А я говорил, я говорил, что с ним что-то не так!

Кому говорил? Дзержинскому? Откуда мой начальник его знает⁈

Тем временем, Бокия развернулся к профессору:

— По чьему приказу вы убиваете руководство страны? Отвечать!

Профессор Розмарин обмяк на своем стуле:

— Кто мне может отдавать приказы… — безжизненно произнес он, — кроме того, кто создал нашу лаборатория…

На секунду все замерли. Потом Чеглок медленно раскрыл папку с материалами по Нельсону, достал оттуда рисунок, карандаш и, так же медленно, как будто не веря тому, что делает, пририсовал к портрету фуражку и петлицы.

Все замолчали.

С бумаги на нас смотрел колдун и двоедушец Нельсон.

Заместитель председателя ОГПУ Генрих Григорьевич Ягода.

Дело номер 39: Стихотворение, написанное кровью

1

В книжках про Ван Тассела в этом месте он скомандовал бы своему подручному «Вперед!» и, вооруженный своим верным револьвером и освященным распятием, бросился б искоренять зло. Хотя нет: Ван Тассел, что бы там ни думал мой бывший сосед по комнате в общежитии, дураком не был и самолично колдунов и ведьм арестовывать не отправлялся, предоставляя это право лондонской полиции и своему заклятому другу-сопернику, инспектору Бристолю. Потому что арест — это не дело граждан, есть специально обученные люди.

Вот и в случае с товарищем Ягодой, оказавшимся вовсе не товарищем, а совсем даже наоборот — колдуном и двоедушцем, похитившим тело настоящего Ягоды, нам с Чеглоком арестовывать его никто не позволит. Во-первых, потому что нас к нему, с полным на то правом, не пустит охрана. Которая не обязана выяснять, настоящие мы муровцы или же шпионы и заговорщики, явившиеся прикончить заместителя председателя ОГПУ. А во-вторых, это — внутреннее дело ОГПУ. Пусть между собой разбираются.

В итоге мы все, собравшиеся в спецлаборатории, разошли на все четыре стороны.

Профессор Розмарин — от одной фамилии которого у меня теперь мороз по коже — как раз никуда и не разошелся, остался в лаборатории, ждать результатов ареста Ягоды. Которого он откровенно боялся. Нам, собственно, именно из-за этого и пришлось встречаться с ним в лаборатории, а не где-нибудь в более тихом и спокойном месте — Розмарин категорически отказывался выходить из здания, он, вообще, уже несколько дней просто ночевал в нем, питаясь консервами и кофе, вскипяченным на спиртовке. Ему, видите ли, так спокойнее, среди своих любовно разработанных и аккуратно записанных на бумагу проклятий… бррр.

Бокия отправился на доклад к товарищу Менжинскому, который последнее время сильно болел, и у нас у всех появилось сильное подозрение, что к этой болезни причастен все тот же Ягода-Нельсон. Хотя Розмарин и уверял, что ничего такого не организовывал, но, во-первых, он не мог знать, к кому отправился очередной проклятый предмет, а во-вторых — его спецлаборатория была не единственной. Кто знает, что там готовили в первой лаборатории, в третьей, в четвертой… А может и двадцать четвертой. Товарищ Ягода, по слухам, был большим любителем всяких новшеств и технических изобретений…

Чеглок рванул к самому товарищу Дзержинскому. Во-первых, тоже доложить о происшествии — шутка ли, ОГПУ почти возглавил колдун и убийца! — а во-вторых — отнять у Феликса Эдмундовича проклятый настой ночного девясила. А потом — к Фрунзе, забрать у него проклятый талисман. И надеяться, что проклятье не успело настолько сильно подорвать его здоровье, чтобы свести в могилу.

А я… А я отправился на Петровку. В растрепанных чувствах.

Чувства мои растрепались сразу во многих направлениях. Тут и тот факт, что колдун смог проникнуть в руководство ОГПУ, и на этом посту рулить преступностью Москвы, убивать людей, плодить упырей и создавать чудовищ. И то, что он считай уже пойман и обезврежен — это обстоятельство почему-то создавало внутри меня какое-то… разочарование, что ли… Мол, охотились мы за ним, охотились и вот — всё, поймали, и… и как-то не к чему больше стремиться. Осталось только всякую уголовную шушеру к ногтю — и с преступностью покончено будет. И это у меня так, а что ж тогда Чеглок чувствует, который этого Нельсона несколько лет выслеживал?

Хотя как раз Чеглок, уверен, чувствует только радость от успешно сделанной работы.

Повеселев — и, правда, нашел из-за чего переживать? — я вошел в кабинет. Есенин уже уехал, за столом заполнял бумаги по его обращению Григорьев, которому Чеглок, перед нашим скоропостижным уходом, поручил оформить заявление касательно Черного человека. Хороненко притащил какого-то хмыря, сиплым голосом, постоянно сбивавшимся на мат и «музыку», доказывающего, что взяли его не по закону, он вообще не при делах, знать не знает никакого лошадника, это всё Сявый и Мурый…

Я обвел взглядом родные стены и, чувствуя острое желание заняться делом, присел за стол. Где-то тут была катушка ниток с цыганской иглой — Чеглок когда еще мне вычитывал, что дела не подшиты…

Да где она?

— Вот… елки зеленые… — огорченно ругнулся Григорьев, — Подписи нет…

Я поднял голову и посмотрел на него.

— Есенин расписаться забыл, — развел руками он.

Мы оба посмотрели на стул, за которым обычно сидел Коля Балаболкин. Главный специалист нашего отдела по, скажем так, восстановлению забытых подписей. Его бывшая беспризорная жизнь чему только не научила. Но сейчас его нет, куда-то умотался по делам. Да и вообще — неудобно. Станет гражданин Есенин признанным поэтом, классиком, навроде Пушкина, начнут ученые его изучать, за каждым написанным словом охотиться… Доберутся и до наших муровских архивов — уверен, к тому моменту преступность уже вымрет, как мамонты — поднимут его заявление, начнут изучать… А там подпись подделана. Неудобно получится. Да и нитки куда-то делись…

— Знаешь что, Григорьев — а давай сюда эти бумажки. Съезжу до него, подпишу.

2

Жил Есенин неподалеку от нашего здания, в Брюсовом переулке, у какой-то знакомой. Идти дотуда бодрым шагом — минут двадцать, ну, с моей хром-ногой — двадцать пять. Дождя нет, светит осеннее солнышко, пусть и не греет почти, настроение отличное — так почему бы и не прогуляться. И я, постукивая тростью, что твой франт, вышел с Петровки на Страстной, прошел мимо сквера с желтыми, почти уже облысевшими деревьями, свернул на Тверской возле зеленого памятника Пушкину, хмуро рассматривающего что-то под ногами… Усмехнулся, вспомнив ходивший по Москве анекдот, что Пушкин попросил прохожего постоять вместо него на постаменте, а сам отправился ловить голубей и гадить им на голову, в отместку. Кому-то смешно, а наш отдел на полном серьезе сигнал отрабатывал. Ходячие памятники — это вовсе не смешно, у питерского… в смысле — ленинградского Медного всадника не одна жертва на счету. Зря, думаете, что ли, его оградой обнесли? Это не его от людей защищают — людей от него.

Купил папиросу у моссельпромовской лоточницы, пока чиркал спичками, прикуривая, пока курил — вот и Брюсов переулок. Правда, чтобы до нужного дома добраться — его весь пройти нужно, ну да это уже совсем пустяк.

Свернув под арку на могучих гранитных колоннах, я зашагал по извивающемуся переулку. Обычному — дома и дома, окна, люди ходят, зябко поднимая воротники пальто и курток — ничего здесь не напоминало того, в честь кого переулок назван, сурового соратника сурового царя Петра, Якова Брюса, основателя и бессменного руководителя Чародейной коллегии. Которая потом, спустя много лет, череды переименований и перетасовок, превратилась… в отдел МУРа, борющийся со всякой нечистью. Не только, конечно, но и мы можем считать себя наследниками товарища Брюса. Хоть и на царя работал, да и сам из дворян был, да только, думаю, окажись он в Советском Союзе, не погнушался бы и советской власти послужить. Многие дворяне, кому царское болото обрыдло, на нашу сторону перешли.

Арка, подъезд, гулкая лестница, квартира с медным, потускневшим номером «46». Я перехватил в другую руку потертую папку и нажал на кнопку звонка. Подождал.

— Ой! — распахнула дверь, чуть не выпав из нее, молодая женщина с кудрявыми темными волосами. Можно было бы даже назвать ее симпатичной, если бы не выдающийся нос, торчащий вперед, как корабельный румпель — или как там оно у моряков называется? — и сросшиеся на переносице брови, придававший ей диковатый вид. Из оборотней, что ли?

— Вы кто? — строго спросила меня «возможно оборотень».

— МУР, — показал я ей свой значок, — гражданка…

Елки, как же ее звали-то, ту, у кого Есенин жил? Рыться в бумагах сейчас как-то неудобно…

— Бениславская, Галина Артуровна, — представилась она.

— Агент Кречетов.

— А вы, наверное, по поводу его кошмаров? Сережа собирался к вам сходить…

— Да, он у нас был, вот, забыл подписаться.

— А, ну, конечно, проходите, что это я вас в пороге держу. Вон в ту дверь, там он со своим знакомым разговаривает, я как раз сейчас самовар ставлю, с баранками… Будете чай? У меня и варенье есть, сережино любимое, яблочное…

При каждом упоминании Есенина глаза Бениславской освещались тем неповторимым светом, яснее ясного показывающим сразу две вещи — что она влюблена в него до безумия, и что ничегошеньки ей не светит. Мужчины, они все разные, но Есенин, по-моему, из тех, которому интереснее охотиться и добиваться и чем сложнее охота, тем ценнее трофей. Не зря ж он с той американкой связался… А эта Галочка ему неинтересна, даже для, кхм, галочки — она и так готова упасть в его объятья в любой момент, никакого интересу ее добиваться нету…

— Что за товарищ? — машинально спросил я, подходя к крашеной белой краской двери. Навряд ли кто-то, кого я знаю — я из поэтов, в смысле из ныне живущих, знаю только вот Есенина, да еще Маяковского. Того я б с удовольствием увидел и за кружкой чаю пообщался, но навряд ли это он, насколько я слышал Маяковский с Есениным на ножах.

— Коллега ваш, — выглянула Бениславская из кухни, — тоже из НКВД. Он к Сереже часто заходит, любят о стихах поговорить. Генрих Григорьевич его зовут…

— Как? — прошептал я, замерев у двери в комнату. Голос внезапно перестал меня слушаться.

— Генрих Иванович. Ягода его фамилия.

3

Ягода⁇ Моя рука, поднятая, чтобы постучать в дверь, так и осталась висеть в воздухе. Что здесь делает Ягода? Он же… Он сбежал? Но тогда почему сюда, к Есенину? Как тот может ему помочь? И почему, вместо того, чтобы помогать, они сидят в комнате и обсуждают какие-то стихи.

Стой, Кречетов.

А ведь объясняется все просто. Ягода никуда не сбегал по той простой причине, что его никто и не поймал. Ведь если он пришел сюда вместе с Есениным, значит, на тот момент, когда Бокия еще только вышел из спецлаборатории, чтобы отправиться к Менжинскому — Ягода уже сидел здесь. Он просто-напросто не знает, что его разоблачили, как Нельсона! А те, кто отправился его арестовывать — те, понятное дело, отправились или на квартиру, или к месту службы. И, если Ягода никого не предупредил, куда уходит — то они не знают, где его искать. Что в таком случае происходит? Правильно — оставляют засаду. Так что Нельсон никуда не денется. В связи с чем остается только один вопрос…

А мне-то сейчас что делать?

— Что-то случилось, товарищ агент?

Я чуть не подпрыгнул. Бениславская подошла бесшумно — или я просто слишком глубоко задумался? — хорошо хоть вопрос задала шепотом и в комнате меня наверняка не услышали.

— Вы знаете, Галина… — я перехватил у нее из рук полуведерный самовар, который она тащила, — я не пойду. Вы не знаете, а товарищ Ягода — это мой начальник. И если он узнает, что я забыл подписать бумаги у Сергея Алексеевича…

— Александровича.

— Александровича. То мне за это нагорит. Я лучше сейчас уйду тихонечко и приду попозже, хорошо?

Бениславская озадаченно кивнула.

— И не говорите, что я приходил. Вообще про МУР не упоминайте, он сразу догадается, кто мог прийти. Хорошо?

— Хорошо…

— Вы просто прелесть. Не был бы женат — расцеловал бы. Кстати, у вас есть телефон? — спросил я у пунцовой Бениславской.

— Нет. Мы, если надо, к соседям сверху ходим.

— Еще раз спасибо! И помните — тсс!

Я вручил ей обратно самовар и рванул к выходу.

— Сережа, — услышал я за спиной стук в дверь, — Чай!

Дверь за собой я не закрыл, торопился к телефону. Позвонить в МУР, сообщить, где Нельсон, срочно. В любой момент он может закончить поэтическую беседу и уйти — и кто знает, где тогда его искать. А я не уверен в том, что смогу его задержать. У столетнего колдуна может оказаться много неприятных сюрпризов, вспомнить хоть иллюзию, брошенную в меня на куриной ферме. Если сильный колдун не склонен к переговорам — рекомендуется сразу стрелять ему в голову. Серебряными освященными пулями, такими, какими заряжены наши табельные наганы. Проблема в том, что именно с Нельсоном-Ягодой эта тактика и не подойдет. Двоедушца нельзя убивать, погибнет только его нынешнее тело, а душа в очередной раз ускользнет, и никогда не угадаешь, в кого вселится. Ищи его потом. А как правильно уничтожать двоедушца — я не помню!

— Товарищ агент! — зашлепали за моей спиной шаги, когда я уже подошел к двери квартиры этажом выше — Товарищ агент!

Бениславская бежала по лестнице, прям как была, в домашних тапочках.

— Что случилось?

— Товарищ агент! Там!

Елки-палки, неужели Нельсон напал на Есенина⁈ Почему? Зачем?

— Что?

Револьвер уже был у меня в руке. Прострелить ногу — и не умрет, и далеко не убежит, и колдовать не очень получится.

— Я постучала в дверь — а они не открывают. И молчат. И не открывают. Она заперта. И не открывают.

Женщина в отчаянии заламывала руки.

Ладно. С богом.

Я перекрестился, достал из-за пазухи табельный крест, повесив его поверх куртки, и кинулся обратно, к комнате Есенина.

— На что закрыто? — бросил я через плечо.

— Крючок…

Трррах!

Подпрыгнув, я с силой ударил в дверь ногой и, когда крючок вылетел с веером щепок, рванулся вперед…

Чуть не убился об эту же дверь, которая обо что-то ударилась и захлопнулась обратно, но успел проскочить внутрь.

Картина внутри комнату отпечаталась в мозгу, как мгновенная фотокарточка.

На полу, вверх лицом, лежит тело… или человек без сознания. В длинном кожаном плаще, узкое лицо, усы щеточкой…

Ягода.

На лбу пришлепнута бумажка с бурыми расплывающимися строками. Что это такое — рассматривать уже некогда.

Есенин стоит на краю стола, просунув голову в веревочную петлю, привязанную к потолочному крюку. Когда-то на этом крюке висела люстра, и он до сих пор выглядит достаточно надежным, что выдержать тело человека. Глаза поэта страшно закачены вверх, видны только мутные белки, руками он вцепился в петлю.

И стоит.

— СЕРЕЖА!!!

Ему как будто только этого сигнала и не хватало: Есенин моргнул, открыл уже вернувшиеся в обычное положение, но совершенно безумные глаза и шагнул вперед.

Ахтыж…!!!

Я успел подскочить и поймать его за ноги. Не сильно-то помогало: поэт начал биться, явно пытаясь вырваться и закончить начатое.

— Отпусти!!!

— Сережа!!!

— Нож неси!!!

Бениславская, завывая, как сирена, умчалась на кухню, тут же вернувшись с огромным ножищем, которым можно было бы рубить с коня, как шашкой. Не задавая глупых вопросов типа «А что делать⁈» она полезла на стол и принялась пилить веревку. Есенин вырывался и кричал, что я должен его отпустить. Под ногами лежало тело Ягоды, самое спокойное и невозмутимое в комнате.

Веревка, наконец, лопнула и мы с Есениным вместе рухнули на пол… Эть!

Я получил мощнейший удар в грудь, аж еле-еле сросшиеся ребра стрельнуло болью, потом боксерский апперкот в челюсть — если так можно назвать удар из положения лежа — отлетел в сторону, в какую-то этажерку, а Есенин, напоследок пнув меня ногой, вскочил и бросился опять к столу, на котором стояла визжащая Бениславская.

— Я должен убить его! Не мешайте!

И тут же застыл, вцепившись побелевшими пальцами в край стола и скрипя зубами.

Я, охнув от боли — бедные мои ребра… — подпрыгнул к нему сзади и, просунув руки под мышками, зажал ему шею и потащил от стола. «Двойной Нельсон» — мелькнула в голове несвоевременная мысль. Именно так назывался этот прием, на фронте научили, был у нас бывший цирковой борец в отряде. Вырваться из него нельзя, но Есенин честно пытался.

— Я… должен… его… убить… — пыхтел он.

— Кого? — гаркнул я ему в ухо, — Кого⁈

Тот вывернул голову набок и бешено посмотрел на меня, кося глазом, как норовистый конь:

— Черного человека!!!

— Да где он⁈

Потому что Черный человек сейчас лежал на полу, раскинув в стороны носки сапог.

Есенин рванулся:

— Он… во мне!!!

От неожиданности я чуть было не выпустил его. Так вот что тут за катавасия происходит. Похоже, Ягода отчего-то возьми да и умри, прямо у Есенина в комнате. Нельсон, естественно, из тела вырвался — и бросился в ближайшую подходящую кандидатуру. В тело Есенина. Но подавить его, уж не знаю, почему, не сумел и теперь поэт намеревается покончить с собой, чтобы одновременно уничтожить своего мучителя, Черного человека. Не понимая, что в таком случае погибнет только он сам, а Нельсон освободится и рванется куда-нибудь еще.

— Пусти!

— Галя! — где Бениславская, мне не видно, но, судя по звукам, она прыгает у нас за спиной, не зная, чем помочь, — Галя, бегите к телефону! Звоните в МУР! Пусть сообщат Чеглоку, запомните — Чеглоку, что у вас в квартире Нельсон! Запомнили? Нельсон!

— МУР, Чеглок, Нельсон.

— Да! Бегите! Три креста!

Есенин еще немного повырывался, потом притих.

— Отпустите меня, — проговорил он, — Кречетов, да?

— Кречетов, Кречетов… — продолжил я его удерживать. Во-первых, откуда мне знать, кто сейчас со мной разговаривает: Есенин или Нельсон. А во-вторых — Есенина тоже выпускать из захвата рискованно. Вон как мне в челюсть впаял, хоть и поэт. Боксом, что ли, занимается…

— Отпустите, мне нужно его убить.

— Нельзя. Он тогда сбежит.

— Не сбежит. Я его запечатал.

— В каком смысле⁈

4

В общем, я начал понимать Чеглока, с его нелюбовью к поэтам.

Показав Есенину портрет Нельсона, того, изначального, царского, Чеглок понял, что наш, нынешний Нельсон — двоедушец. И сказал об этом мне. Но поэт-то в этот момент рядом стоял! Он тоже про двоедушца услышал и понял больше, чем нам хотелось бы.

Есенин понял, что в одном из его знакомых прячется черная душа старого колдуна. И, подумав, понял — в ком именно. В большом любителе есенинских стихов, товарище из ОГПУ Генрихе Григорьевиче Ягоде.

Вот что бы сделал нормальный человек? Да к нам бы в МУР пришел и рассказал! Вместе бы покумекали, что делать. А что сделал гражданин Есенин? Решил собственноручно изничтожить эту вредную тварь. Для чего написал стихотворение, которое душу Нельсона из тела Ягоды выдернет и в его, есенинское тело, загонит. А потом все просто — достаточно с собой покончить и Нельсон, запечатанный стихотворением, погибнет безвозвратно.

Толковый план, надо признать, лично я в нем изъянов не вижу. Кроме одного — какого хрена гибнуть-то нужно⁈

— Я думал, вы не знаете, что с ним делать…

— Думал он… Думают индейские петухи…

А потом, написав это самое стихотворение, он позвонил Ягоде и попросил прийти. И тот пришел. А Есенин изловчился — и пришлепнул ему на лоб бумажку с чародейным стишком. Что было дальше — я практически видел.

— Отпусти меня.

— Лежи, герой-самоубийца…

Да где там Бениславская бродит…? У меня уже руки затекли!

Протопали по коридору сапоги, в комнату ворвались ребята в кожаных куртках, которые быстро и надежно скрутили ремнями и Есенина и меня, даже дернуться не успел, и даже лежащего на полу Ягоду. Оно и верно, мало ли в ком из нас в настоящий момент мог Нельсон засесть… но меня-то зачем⁈ Я свой!

Я раскрыл было рот… Но тут в комнату внесли Бениславскую, перевязанную веревками, как колбаса, да еще и с завязанным ртом, и решил помолчать. Чтоб они не решили и мне заткнуть… У меня после того случая в Туркменистане до сих пор мерзкие ощущения.

Молчаливые парни в кожанках, закончив вязку, рассредоточились по комнате, и следом в нее вошел Чеглок. Окинул взглядом три спокойные колбасы и одну извивающуюся — Бениславская была крайне недовольна — и наклонился над телом Ягоды, рассматривая бумажку у него на лбу.

— Не трогайте! — выкрикнул Есенин, — Он вырвется!

— Да уж вижу… — Чеглок к бумажке и пальцем не прикоснулся, — Кровью писали?

А я-то думаю, чего у Есенина запястье перебинтовано…

— Да, — пробурчал поэт, — так надежнее…

— «…милый мой, ты у меня в груди…». В себя его вызвали и в груди запечатали?

— Да.

— Ох уж эти поэты… Пишут стихи, вкладывают в них душу, а на что такое стихотворение, да еще и кровью написанное, способно — не задумываются…

Так-то товарищ Чеглок прав… Только зачем нужно стихотворение, если оно без души написано?

— Да уж, — подытожил Чеглок, глядя на Есенина, — смелости и самопожертвования в вас хоть ковшом отчерпывай. А вот веры в советскую милицию — ни на грош.

Поэт обиженно засопел и отвернулся.

— Прибыл, — заглянул в комнату один из «кожаных».

— Отлично, — мой начальник подошел к телу Ягоды, — Хотите фокус? Але-оп.

И он отклеил бумагу со стихотворением ото лба мертвеца.

— НЕТ!!! — отчаянно закричал Есенин и выгнулся дугой. А потом…

Раздвоился.

Один Есенин упал обратно на пол, а второй, прошедший сквозь ремни, как сквозь дым, встал на ноги, качнулся… Пошел рябью, превратился в одноглазого старика с седыми бакенбардами — настоящего Нельсона — снова сменил облик, став неотличимым от лежащего на полу Ягоды, глумливо ухмыльнулся, крутанулся на месте — только полы плаща взметнулись — бросился к двери, высоко поднимая ноги…

— Сгинь.

…и лопнул. Исчез, оставив после себя только гниловатый запах, какой бывает в давно непроветриваемом подвале.

Я закрыл рот, так и не успев спросить, что творит Чеглок и зачем он освободил колдуна. В дверях комнаты стоял крепкий старик, с широкой черной бородой, чуть побитой сединой, посохом в руке… белым куколем на голове.

Патриарх Иосиф.

Кто еще смог бы одним словом отправить душу колдуна туда, где ее уже давно заждались?

Теперь я окончательно понял, что истории Нельсона, колдуна и двоедушца, пришел конец.

Дело номер… очередное… (эпилог)

— А это тебе, чтобы покушать днем, — Маруся впихнула мне плотный сверток из пожелтевшей газеты.

— Да я в столовую зайду… — вяло попытался отбиться я, зная, что моя любимая жена, при других обстоятельствах мягкая и покладистая, становится неуступчивой, как скала, когда нужно позаботиться обо мне. Что тут можно сказать? Приятно…

— Охотно верю. Что ты и впрямь собираешься в нее зайти. Сколько ты уже собираешься это сделать?

— Ну…

— Ты до сих пор не знаешь, где она у вас!

Ну, да, не знаю… Во-первых, с моей женой голодным ты все равно не останешься, а во-вторых — у меня просто нет времени ходить, искать эту столовую. Я вообще не был бы уверен, что она у нас в МУРе есть, если бы не бутерброды с икрой, которые оттуда иногда таскает Хороненко, щедро угощая всех в отделе.

— Степушка… — меня обняли и поцеловали в щечку, — Ты агент уголовного розыска, ты знаешь в Москве все места, где можно купить все, что угодно, от самогона до ручного демона. И ты до сих пор не узнал, где у вас столовая.

— Ну…

— Вот поэтому бери бутерброды и не сопротивляйся. Один с форшмаков…

— С чем⁈ — какое-то подозрительно звучащее название…

— Паштет такой селедочный. Меня Елизавета Аполлоновна научила делать. Очень вкусный!

Упомянутая Елизавета Апполлоновна, она же Грилович, вдова профессора, бывшая хозяйка нашей квартиры, а теперь такой же жилец, как и мы все, сейчас спорила с Оксаной, женой одного из моих коллег, тоже живущих в квартире, какими травами лучше пользоваться, чтобы избавиться от эфирников. Оксана упирала на «очень хорошие» сборы от Моссельпрома, Грилович же заверяла, что всю жизнь пользуется своими собственными составами, рецепт которых достался ей от мамы, а той от бабушки…

— И вообще, Лизавета Упалоновна, — уперла Оксана руки в боки, — вы зачем вчера полы в коридоре мыли? У нас график!

— Вы же меня в него не включили.

— Потому что мы все — девки молодые та здоровые. А вы женщина уже в возрасте, зачем же вам спину ломать?

— Мне неудобно…

— Очень даже удобно!

— … а второй бутерброд — с жареным мясом…

— Ага… — рассеяно кивнул я и спохватился. Пристально посмотрел в лицо своей внезапно засмущавшейся Маруси, — С каким мясом?

— Ну…

— Маруся.

— С зайчатиной, — призналась она.

— Опять чакли приходили?

Вот проныры мелкие. Я с ними познакомился еще тогда, когда они жертв упыря нашли, а потом, после дела о мираге, малый народец, открывший в Москве мясную лавку своего зайцеводческого колхоза, посчитал, что мне обязан и постоянно подсовывал мне угощения. Я отказывался, ругался, пытался их прогонять, но вы пробовали когда-нибудь избавиться от чакли, если они уже решили тебя облагодетельствовать?

— Гони их в три шеи в следующий раз.

— Мне их жалко. Они такими глазками смотрят… — Маруся попыталась изобразить, какими именно, и от этого зрелища я растаял и простил мелких доставал.

— Вот буду покупать у лотошниц бутерброды с вареной колбасой.

— Не вздумай! Кто их знает, что они в ту колбасу пихают!

По Москве ходили слухи, что после Курной войны многие тушки курочудищ — не пропадать же добру — были растасканы по ледникам и мясным лавкам и в городе не было колбас, в которые не добавляли это дармовое мясо. С одной стороны — хоть и гигантская, а все ж таки курица, с другой — стоит ли есть кур, которые ростом выше тебя?

— Шучу — я поймал свою Марусеньку и попытался поцеловать ее посерьезнее.

— Куда, — упиралась она, — Люди же смотрят…

Потом вывернулась, чмокнула меня в губы, и шлепнула кухонные полотенцем:

— Иди уже! Мне тоже на работу пора собираться.

Я утащил с кухни коробок спичек с рисунком горячих коней ахал-теке и надписью «Всероссийская выставка. 1923» — мои-то кончились — весело сбежал по звенящим лестничным ступенькам и вышел на улицу.

Хорошо в Москве летом! Да и зимой тоже. И весной. И даже осенью. В Москве всегда хорошо! Особенно утром, когда солнечные лучи проникают всюду, как лучи золотистых прожекторов.

У меня даже было настроение прогуляться до Петровки пешком, но мимо меня, звеня, прокатился трамвай и я не удержался — разбежался и запрыгнул внутрь. Краском с синими кавалерийскими петлицами подмигнул мне, мол, ловко ты, хромой, бегаешь. Нога уже совершенно прошла, но трость я все еще носил с собой. И привык как-то к ней, да и очень уж удобная штука, как выяснилось. Случись что — можно отбиваться ею, как палкой, а можно, как узнал на собственной черепушке Филька-Черноглаз, перехватить ее за узкий конец и оглоушить, как палицей.

Что нога болеть перестала — за то спасибо моему знакомому шаману, старому Гунзэну, что до сих пор продолжал мне подкидывать при случае полезную информацию. А тут как-то по зиме, он обратил внимание, что я морщусь от боли, когда на ногу наступаю, заинтересовался, выспросил, в чем дело, а потом выругал меня за то, что раньше ему не сказал. Оказывается, моя нога болела не столько от ран, сколько от того, что вместе с ранами в нее еще и чей-то сглаз угодил. Старик Гунзэн поворчал тогда, а при нашей следующей встрече вручил мне сверток с остро пахнущим масляным комочком, наказав мазать больное место. И ты глянь — нога и впрямь прошла. Я остатками еще и ребра смазал, те, что при стычке с демоном поломались, так и те зажили! Хотя ребра, вроде бы, и так зажили, без мази…

А трость — это мне Бачей подарил, бывший мошенник, решивший после заключения стать на путь исправления. Не знаю, надолго ли… Человек он суматошный, жить без азарту ему скучно. Он уже успел попробовать себя в киноискусстве, уж не знаю, чем он там занимался, но исколесил половину Советского Союза и вернулся обратно с подарочной тростью и твердым желанием никогда больше с кинематографом не связываться. А сейчас и вовсе в конструкторское бюро пристроился, которое аэросани для РККА конструирует. Самое то для него, думаю — азарта там хоть отбавляй, на недоделках по снегу носиться почти что на самолетных скоростях…

Я выпрыгнул из трамвая недалеко от Петровки и бодро зашагал по улице, иногда покручивая трость между пальцами, что твой жонглер из цирка. Уж больно настроение у меня было хорошее. И его не испортит даже…

Даже…

Я притормозил. Навстречу мне шла девочка лет восьми-девяти и радостно нализывала розовым язычком сахарного петушка на палочке. То ли заботливо прибереженного с вечера, то ли купленного с утра у какого-то раннего лотошника. Нет, петушков есть на улице — не преступление. Просто девочка очень уж напомнила мне, короткой стрижкой, что ли, Фаню Ершову, ту школьницу, что связалась с неразменным пятаком, а дело закончилось вселением в нее демона и поломанными ребрами у меня… Мало ли Фаня опять за старое принялась, с учетом допущенных ошибок.

— Здравстуйте! — звонко поприветствовала меня девочка, решив, видимо, что раз я так пристально на нее смотрю, то, наверное, какой-то знакомый. И поскакала дальше.

Фух, нет, не она. Обознался. А то у меня аж ребра заныли от воспоминаний.

— Фап-фап! — прогудел автомобильный гудок за моей спиной. По улице катился новенький автомобиль АМО, что начали выпускать в прошлом году на бывшем заводе Рябушинского. Первый советский грузовик, между прочим! На основе итальянского «фиата», конечно, но сделан то нам, значит — наш! Вон, моя Маруся форшмак сделала по рецепту Грилович, так что — этот форшмак уже и не мой вовсе?

Кстати, а чего это они мне гудят? Я присмотрелся…

Аа, это не же не грузовик, это штабное авто, которое заводчане для товарища Фрунзе сделали. Собственно, именно Фрунзе в авто и сидит, вон, фуражку приподнял, со мной здоровается. Приятно, елки-палки, не каждый день с тобой замнаркома здоровается, не каждый…

После того случая, когда Нельсон подсунул Фрунзе проклятый талисман, его здоровье прилично пошатнулось. Здоровье Фрунзе, конечно, не Нельсона же, того патриарх надежно упокоил, с гарантией. Вот, чтобы любимому краскому было проще до службы добираться, рабочие ему этот автомобиль и подарили — с открытым верхом и мягкими сиденьями.

Да, Нельсон тогда много чего наворотил…

После тех событий полугодовой давности мы еще долго пытались разобраться, что произошло, как колдун-двоедушец ухитрился вселиться в товарища Ягоду, что он натворил и, самое главное — зачем? Зачем он творил все, от создания упырей до Куриной войны? Можно, конечно, предположить, что он просто с ума соскочил — кто знает, как на психическом здоровье переселение души из тела в тело сказывается, вдруг да и не очень. Но этому мешало то, что в служебной деятельности, как Ягода, Нельсон себя очень даже толковым и грамотным показал. Одна спецлаборатория по изучению и созданию сложных проклятий его стоит. И ведь таких проектов у него много было… Кстати, меня с Чеглоком сам товарищ Бокия после всего предупредил, что ни в какой лаборатории мы не были, ни про какую лабораторию не слышали и никакой лаборатории не существует и никогда не существовало.

Покумекав, помозговав, поразмыслив, мы с моим начальником пришли к мысли, что все сводится к тому, что Нельсон хотел, так или иначе, организовать смерти людей. В больших количествах. Похоже — эту тайну двоедушец унес с собой на тот свет — что он то ли хотел силой этого множества смертей напитаться, чтобы стать сильнее, как колдун, то ли — и, с учетом его боязни смерти, это наиболее вероятно — он каким-то образом искал себе бессмертия. Не такого, чтоб из тела в тело прыгать, а телесного, чтобы в каком-то одном, однажды выбранном теле, жить вечно.

Хорошо еще, сказал тогда Чеглок, что Нельсон то ли не додумался, то ли не успел организовать как надо, а, быстрее всего — хотел сначала главой ОГПУ стать, чтоб никто не мешал… В общем, с контрреволюцией у нас в стране разговор суровый, чуть что — пожалуйте к стенке, вот и Ягода-Нельсон мог организовать так, чтобы к контрреволюции начали все, что угодно приписывать, людей за малейшее нарушение, за которое и тюрьмы-то много, к расстрелу приговаривать, каждый донос в строку брать, шить дела белыми нитками, а то и просто выбивать признания у невиновных… Страшно представить, сколько безвинного народу мог бы Нельсон положить ради своего бессмертия. Сотни, а может даже и тысячи…

Может, он все ж таки и сумасшедшим был. Как нам рассказал Седьмых — одну свою привычку Нельсон с царских времен сохранил. В бытность свою главой экспедиции в Третьем отделении он за каким-то псом организовал коллекционирование порнографических картинок. Сотнями, тысячами они в охранке копились, кто знает, зачем. Может, Нельсон их любил рассматривать под настроение, а может — и для каких колдовских надобностей. Так вот — будучи Ягодой он это свое увлечение продолжил. Из его рабочего сейфа столько этой похабщины выгребли, мама дорогая.

Сам Ягода, в смысле настоящий, к сожалению, в себя не пришел. Тело живо, душа на месте, но за то время, что Нельсон в его теле обитал, личность разрушилась безвозвратно, в клинике для душевнобольных содержится. Хотя профессор Стравинский обещает что-то сделать, но без особой надежды.

Но — дело Нельсона, при всей своей серьезности, уже, как говорится, история. Полгода прошло, тут и без него в Москве преступники дела продолжают творить, хоть лопатой отгребай.

Банда какая-то появилась, по оперативной информации — с Амура, которая повадилась банки грабить. И что ж, шельмецы творят, нет чтоб по старинке, на извозчике с места преступления сбегать, они на авто уносятся. В ногу со временем бандиты идут, что тут скажешь. Наш отдел это, вроде бы, и не касается, но вот больно ловко они исчезают — автомобиль-то штука приметная, а никто не может сказать, куда он девается. Только от банка отъехал — и как в воздухе растворился. Проверяйте, ОБН, нет ли тут колдовства какого или еще чего.

По игорным залам и казино прошелся шулер. Обошел, гад, все амулеты и заклятья, которых на каждом казино — как звезд на небе. И, главное, никто даже вспомнить не может, как он выглядел. Только и запомнили, что в пенсне. Явно наш клиент.

Хулиганье разбушевалось: избиения, грабежи, бессмысленные поломки городского имущества, одних стекол побили — можно всю Москву застеклить, до изнасилований доходит… Сажать их вроде как неправильно — они ж все из рабочей молодежи, но от безнаказанности творят всякую дурь, накрыли одну шайку, которая в общежитии собиралась демонов вызывать. Вот зачем⁈ Сами не знают — «от скуки»… Тут такие дела в мире творятся, а им скучно! На КВЖД бы ехали, с китайцами воевать, раз заскучали! Нет, это неинтересно — страаашно, китайцы не москвичи, и сдачи дать могут. А нам теперь их проверяй — не собрались ли еще какие придурки чернокнижием развлекаться…

Вот и родные двери МУРа. Пустоватые гулкие коридоры — я сегодня ранняя пташка, чуть ли не первый…

— Здравствуйте, товарищ Кречетов!

А, нет, не первый. Таня Ершова, школьница, которую, вместе с ее семьей, мы у оборотня-белогвардейца отбили. Она в меня после этого случая влюбилась — сама признавалась — но потом, девочка все же серьезная, решила, что ничего у нас с ней не получится и вообще — некогда глупостями всякими заниматься, и на каникулах к нам в МУР пришла. Сказал, мол, хочет после школы в милицию пойти. Вот и бегает теперь в юнгштурмовке с кимовским значком, стажеркой. Жаль, что не к нам, а к экспертам… Эй, не в том смысле, что мне хотелось бы ее поближе к себе, у меня Маруся есть! Просто девочка-то на самом деле толковая.

В отделе я плюхнулся за стол и, прежде чем, взяться за сводки, ориентировки и прочие дела, пробежал глазами забытый кем-то номер «Вечерней Москвы».

Так-так-так…

А, с КВЖД закончено — китайцы подписали мирный договор. Ничего — контры на свете еще много, есть всяким «скучающим» куда силу приложить…

Шкуро выступает в парижском цирке с джигитовкой и акробатическими номерами. Оно и правильно — может, циркач из него выйдет лучше, чем белогвардеец. Пусть считает, что повезло — попадись он нашим войскам, за все свои преступления, не то, что расстреляли бы, повесили б как собаку…

Товарищ Дзержинский встретился с представителями иностранных промышленников по вопросу организации совместных производств. Вот уж действительно — железный Феликс. Он же без шуток не спит ночами, говорит, столько работы, что спать просто-напросто некогда. Чеглок, который, оказывается с ним с дореволюционных времен знаком, рассказывал. Сейчас, правда, Дзержинскому чуть попроще стало — вместо химических или волшебных стимуляторов, он на пилюлях профессора Вангера держится. Профессор до сих пор в Ялте, все какие-то опыты ставит, но для наркома расстарался — сделал антисонные пилюли. Сам профессор уже почти год не спит, говорит, что и не тянет…

Ладно, бог с ними, с новостями СССР и мира, что по нашей работе произошло интересного?

Так-так-так…

О! Старый знакомый. В Ленинграде найден мертвым известный убийца по прозвищу Монгол. Сбежал он тогда от нас с Чеглоком, зарезав своей волшебной финкой несколько человек, да недолго протянул — от пистолетной обоймы в спину ни одна финка не спасет, будь он хоть трижды заколдованной…

Есенин опять доставлен пьяным после очередного пьяного дебоша. Вот неймется человеку — дал бог ему талант поэта, да сверху еще и чародейский дар отсыпал, девчонка рядом с тобой, что влюблена в тебя, как кошка, так ведь нет! Тоже, видимо, «скучно». Чувствую, не протянет он долго… да еще и Бениславскую с собой в могилу потащит. Та еще в тот раз рыдала, мол, мне без него не жить…

Я отложил бумаги и потянулся.

Некогда скучать! Некогда! Работать надо!

Каждый в Советской Союзе на своем месте для общего блага работает: кто на заводе с молотом, кто в поле с плугом, кто на фронте с винтовкой — а кто и с наганом по темным переулкам и задворкам, нечисть людскую и нелюдскую вычищать. Вот мы и чистим.

Хороненко, временами прижимистый, но для своих щедрый, лучший стрелок МУРа…

Коля Балаболкин, бывший беспризорник, весельчак и балагур…

Григорьев, пришедший в наш отдел после гибели своей невесты от рук живого мертвеца-попрыгунчика…

Наш бессменный фелинолог Слава, с подходящей ему фамилией Котов, и великолепный Треф — огромный серый кот, натасканный на нечисть и колдовство…

Наш новый пресвитер — мальчишка, еле-еле из семинарии, поэтому фамилию его никак запомнить и не могу — пока всего боится, но старается, стиснув зубы. Будет из него толк…

И наш начальник — Иван Николаевич Чеглок, человек в деле борьбы с нечистью настолько опытный, что как будто каким нюхом ее чует…

Вместе мы справимся. Мы — и еще сто пятьдесят миллионов.

Я вздохнул. Чтобы справиться — нужно учиться. Потом учиться. И в конце тоже учиться. Иначе никуда ты не годен. Я вздохнул еще раз и раскрыл справочник. А то как я в том деле с Патрикеевной обидно опростоволосился…

Итак, на «Дэ».

«Дока — человек, коий колдуном не является, однако ж от рождения имеет силу, чтобы колдуну противостоять. Сглаза не боится, на колдовской отвод глаз не поддается, невидимое видит…»

Конец

Примечания

1

Туфта — поддельный кусок мануфактуры, всунуть туфту — подменить при продаже хорошую ткань негодной, в переносном смысле — подменить хорошее плохим

2

«Трехсотые» — статьи УК РСФСР, карающие за преступления, связанные с колдовством и нечистью

3

Взять на лапу — вскрыть несгораемый шкаф

4

Пчельник — на уголовном жаргоне 1920х годов так называли кабак, трактир, чайную. И угрозыск

5

Фикс — золото

Content

Табельный наган с серебряными пулями

Дело номер 1: Приворотное зелье

Дело номер 3: Смертная кровь

Дело номер 5: Шаболовский упырь

Дело номер 7: Финский нож

Дело номер 11: Незваный гость

Дело номер 13: Луч смерти

Дело номер 17: Талисман замнаркома

Дело номер 19: Попрыгунчик

Дело номер 23: Неразменный пятак

Дело номер 29: Куриная война

Дело номер 31:Странный профессор

Дело номер 37: Черный человек

Дело номер 38: Розмарин

Дело номер 39: Стихотворение, написанное кровью

Дело номер… очередное… (эпилог)

Примечания