Александр Дэшли

Теорема тишины

I

Во всей этой истории вы не найдете ни капли торжественности, а между тем, будь у меня хотя бы вполовину такой скверный характер, как говорит Ланцелот, — она была бы просто невыносимо патетической. Когда ты всем надоедаешь, о тебе тут же начинают выдумывать, что ты постарел и стал высокопарным, и наконец ты и сам готов в это поверить и сделаться капризным, глухим и неповоротливым. Для многих это искушение оказывается непосильным, но только не для меня.

Словом, я готов поклясться, что у меня нет привычки долго держать на кого-нибудь обиду, а между тем в последнее время мне часто думалось: почему бы ей и не появиться? Незадолго перед тем, как сбежать, они завели себе новую моду: им очень понравилось время от времени чем-нибудь мне досаждать; они едва умудрялись угнаться друг за другом, — до того это было весело. Они чуть ли не каждый день говорили мне, что я превратился в зануду, и для того, чтобы доказать это на деле, переставляли как попало мои ящики с инструментами, играли в мяч в Круглой комнате, которая была задумана вовсе не для этого, и в конце концов вырезали на перилах лестницы, ведущей в мою мансарду, какие-то дурацкие каракули, — а ведь я запретил приближаться к этой лестнице, никто не смел лезть в мои комнаты, кроме Анни! Они готовы были без конца выкидывать всякие идиотские штуки, чтобы только поглядеть, до чего неостроумно я буду спускать им все это с рук. Профессор даже в одно прекрасное утро с дьявольским грохотом стащил по ступенькам вниз какое-то безобразное плетеное кресло с лохматыми подлокотниками, поставил его на крыльце и говорит глубокомысленно:

— Знаете ли, коллега, с этим неказистым креслом связано для меня такое множество прекраснейших, светлых воспоминаний о днях беспечной юности! Помнится, я приобрел его на блошином рынке, которым славился наш старинный студенческий городок, — я был тогда молод, работал над диссертацией и мечтал, как однажды, достигнув ученой степени, почета, быть может, даже славы, покрою его пунцовым ковриком и усядусь вечерком на веранде выпить чаю с вареньем и послушать романсы… А теперь я с радостью дарю его вам в знак нашей дружбы, да и сидеть в нем куда больше пристало вам…

Этим он хотел сказать, что я-то уже постарел и выжил из ума, а вот сам он в душе по-прежнему наивный юноша. Стоит и поглядывает на меня — проверяет, соображаю ли я, к чему он клонит. Уж в одном-то он точно не ошибся: никакого почета и тем более славы не видать ему в жизни, как своих ушей, а значит, и кресло ему ни к чему.

В этом-то самом кресле я теперь и сижу. Я укрыл его несколькими шалями, чтобы не кололись эти чертовы подлокотники, и поставил у окна в сад в библиотеке. Отсюда лучше всего слышно, что дом теперь пустой, потому я и просиживаю здесь целыми часами. Меня, конечно, можно обвинить в черствости — пожалуйста, обвиняйте сколько душе угодно, а я все равно не нарадуюсь, что все они наконец-то оставили меня в покое. Не знаю, кто у них там первый это придумал — выводить меня из себя, — но вот тут этот кто-то ох как просчитался! С чего они вообще взяли, что могут меня обидеть? С чего, спрашиваю я?.. Им это не по зубам. Их сюда вообще никто не звал. И рассказываю я все это тоже не для того, чтобы лишний раз о них поговорить и разом выложить вам все их мерзкие секретишки, а для того, чтобы объяснить, с чего все началось. Это и есть самое главное, после этого можно, в общем-то, и заканчивать весь разговор.

Началось все с того, что я решил построить себе в лесу дом. Вы, конечно, сразу начнете плести всякую ахинею насчет моей старомодности, — но вам легко говорить, вы ведь наверняка ни черта не смыслите в том, что такое лес. Вообще-то говоря, рано или поздно все в жизни упирается в то, понимаете вы в этом деле хоть что-нибудь или нет. Так что давайте уж мы с вами прямо сейчас договоримся, что если вы даже и в голову никогда не забирали эти вопросы, а просто посиживали себе у ствола какой-нибудь сосны, попивали в свое удовольствие кофе из термоса и закусывали сушеными ананасами, то вы проваливаете прямо с этой самой страницы и не докучаете мне своим бестолковым присутствием. И чем больше вас таких будет, тем лучше. Ананасы вообще-то недурно, я сам с них начинал, но не век же оставаться младенцем.

Дом в лесу! Вы даже себе не представляете, какой становится жизнь, если однажды вы решаете совершенно точно, что у вас будет это чудо, в два или даже в три этажа, крепко-накрепко проплетенное легкими изящными лестницами, так, чтобы никто не посмел сказать, что эту мечту может отнять у вас одно дуновение осеннего ветра, развеять, как дым от костра. Сначала вы представляете себе его весь, вы даже наверняка рисуете его в блокноте, если умеете рисовать. Вы зажмуриваетесь и думаете о нем с очарованным замиранием сердца, со сладостным предвкушением разгадки, как человек, который вырезает из бумаги снежинку и которому не терпится ее развернуть. Потом вы начинаете разбирать его на этажи, на окна и двери, на стены и ступеньки, на доски. Каждой доске выдумываете запах, цвет, узор, предназначение. Каждая доска должна попасть на свое место, у нее должна быть правильная длина и толщина, она должна быть аккуратной и гладкой, не то однажды вы невзначай насажаете заноз и сделаетесь раздражительны на целый день.

Как мне это было необходимо — знать, что однажды я буду возвращаться с прогулки, отряхивая на ходу с одежды еловые иголки и муравьев, буду подниматься по крутому берегу какой-нибудь реки и, оглядываясь, видеть сквозь черные еловые силуэты ее замысловатый темно-золотой изгиб, буду совершенно один на свете, как усталый рыцарь, и в складках моего плаща будут странствовать подслеповатые осенние пауки — и тропинка приведет меня к дому с цветными стеклышками в окнах, с теплыми комнатами, такими, каких только пожелает моя душа. Ни одна беда тебе не страшна, если только дотянешься рукой до перил крыльца. Стоит взяться за них покрепче — и вот ты уже внутри, светлые деревянные стены почти прозрачные, так что можно сразу, всем своим существом почувствовать, как к тебе, словно ветви к стволу дерева, сходятся его чистосердечные архитектурные линии.

И ты живешь в нем, незаметный и тихий, гремишь кастрюлями и лейками, и лес вокруг привыкает к тому, что ты постукиваешь где-то у него внутри, как какая-нибудь птица или белка, и начинает прятать тебя, так же как их, за тишиной, в запахе; крыльцо твое засыпано сосновыми иголками и высохшей волчьей ягодой, а в окна видно, как деревья величаво передают друг другу корону солнца, без споров, без тоски и без зависти, и каждое из них царит всего четверть часа, серебряное, пронизанное солнцем, такое великолепное, что ни одна мшинка во всем лесу не пожелает оспаривать это вековечное царствование. И ты сам, подобно всему, что только населяет лес, с какой-то древней влюбленностью глядишь в окно на эту неземную ель или сосну.

Я решил, что в каждой комнате будет лампа, совершенно особенная, не похожая на остальные, и в подвале я повешу несколько полок для запасных ламп — с абажурами из цветного стекла, из металла, из бархатистой бумаги, из пожелтевшего кружева — или вовсе без абажуров. От лампы в доме зависит почти все, как в лесу — от солнца. А полки я хотел сколотить из еловых досок — самых пахучих, в серебристой смоле, из-за которой всегда кажется, что у черных елей с их ночными дремучими ветвями звездная светлая кровь. Доски еще не до конца просохнут, когда из них будут получаться полки и ступеньки, двери и книжные шкафы, столы и ставни… И я не посажу ни одной занозы, и руки потом еще несколько дней будут немного липкими.

Да, я тогда совсем ничего не боялся. Я сидел на теплой и мягкой хвойной земле на краю лесного оврага, где решил строить, и просто пьянел от всех этих мыслей, загадок, головокружительных, залитых светом чертежей, нигде, кроме моего воображения, не существовавших, но таких объемных и настоящих, как будто дом всегда стоял здесь, исполненный тонкости линий и всего своего оленьего благородства, и мне просто было позволено до конца вникнуть в замысел выбранного мной места. Их было так много — предстоящих мне строительных хитростей, комнат, предметов мебели, украшений, направлений ветра и сторон света, что я путался в них и радовался этой путанице, как ребенок, который с головы до ног вымазался в краске. Я был очень молод. Мне не терпелось начать.

Пока я работал, я жил в небольшой беседке, которую сложил на скорую руку в первый же день, спеша сделать это до захода солнца. Я повесил умывальник на голубоватый ствол дуба-подростка, тонкая кожица которого была вся усыпана звездочками проступающей взрослой коры. Все они, когда еще юные и шелковисто льнут к рукам, покрыты этой звездной геральдикой — ведь нужно выбирать, в какую из бесчисленных небесных высей влюбиться, чтобы было до чего тянуться, ради чего расти. Теперь это уже взрослый дуб, и кора его погрубела и приобрела королевский золотистый оттенок, и он отбрасывает на мою восточную стену свой монарший силуэт. Но тогда на нем висел умывальник, и у корней была вечная мыльная сырость, а по теплым доскам и бревнам бесшумно скользили беспечные ящерицы, пока я отдыхал после обеда у костра. По ночам, когда я сидел на ступеньках и лес вокруг был жуток, точно открытый космос, я видел, как над темными елями летает, засветив дрожащие огни, дельтапланерист-любитель откуда-то с наружной стороны леса. Мою беседку, словно лодку, начинал качать туман, и из-за этого меня не замечал сверху его трескучий дельтаплан, пронзительно-золотой среди темноты. Мне и не хотелось быть замеченным. Мне никогда этого не хотелось. Если я выходил из беседки в лес, туман доходил мне до груди; я заглядывал в овраг и видел, что по нему течет бесшумная река, и под утро все было так неподвижно, как будто выпал снег, и аист, почти незримый, садился на ясеневую ветку и, выгибая прекрасную шею, чистил перья хрустальным клювом.

Шум, с которым прорастал в землю мой дом, отпугнул на время и туман, и аистов, но потом, когда его корни сплелись глубоко в лесной почве с корнями дубов и сосен и стук молотка повторился эхом до самых окраин леса, лес вернулся ко мне, и это стало ясно, когда я начал просыпаться на рассвете от птичьих шорохов под крышей, когда при взгляде в окно мне начало казаться, что я смотрю внутрь, а не наружу. И у меня было много, много времени на размышления, на наблюдения и на то, чтобы в конце концов завершить свою работу, мое трудоемкое волшебство. Однажды мой дом действительно возвысился надо мной, такой, каким и должен был стать, со всеми своими закоулочками и чердачными окошками, до которых тогда еще только-только дотягивались ветви молодых осин. Мне осталось только подняться наверх, поздороваться с каждой комнатой и в каждой зажечь свет, чтобы он ожил на моих глазах.

Вот, думаете вы, вот и вылезла наконец дурацкая старческая сентиментальность, о которой нас предупреждали заранее, пойдемте-ка отсюда подобру-поздорову. Пожалуйста, прошу вас, — ведь разве могу я объяснить вам, что где бы я ни был, всегда, всегда за мои рукава цеплялись эти звериные, эти благоухающие еловые иголки! У меня просто не было выбора! Вам невдомек, как крепко мне обжигало уши еловым морозом только из-за того, что они всегда слышали тишину, сквозь весь грохот на свете. Они даже краснели от этого холода, а вы воображали, будто это от того, что я вам вру. Так оно и было. Я не любил вас. Я хотел, чтобы вы ушли. Я был счастлив без вас.

Но однажды как-то само собой получилось, что они начали появляться в моем доме — один за другим, один за другим, — и теперь я даже не уверен, что помню, как и когда это началось.

По-моему, тогда была зима, и я сидел на скамейке перед домом, попивая дымящийся кофе из крышечки от термоса и размышляя, удастся ли мне весной вырастить рядом с крыльцом белые колокольчики. В лесу почва очень мягкая и сыпучая, в ней все смешивается: опавшие листья, хвоя, шелуха от шишек. У нее чудесный аромат, но вырастить на ней что-нибудь очень трудно, не говоря уже о том, что садовым цветам требуется много солнечного света. И все же мне всегда хотелось разбить рядом с домом сад, пусть маленький и даже не особенно яркий. К тому времени мне уже удалось посадить и подрастить несколько горбатеньких яблонь. Пока я мечтал, как выращу под окнами круглой комнаты неприхотливые высокие лилейники, термос растопил в ледяной корке, покрывшей скамейку за ночь, аккуратные кружочки с прозрачными краями.

Зимой солнце в лесу особенное. Как будто просвечивает сквозь воздух душа каждого дерева, и смотреть даже как-то неловко — настолько беззащитно прозрачен зимний лес. Все видишь: как дрогнула ветка, когда сорвалась вниз одинокая зимняя птица, как с ветки посыпался тающими искрами сухой снег, как до самого острого кончика бесшумно наливается светом каждая сосновая иголка на головокружительной высоте.

Я встал со скамейки и пошел бродить вокруг дома. Летом в нем распахнуты все окна и двери и по деревянному полу гуляет травяной сквозняк, пахнет крапивой, одуванчиками, осокой, позвякивают колокольчики, подвешенные к потолку, и тяжелые нити бус в дверных проемах, и я, будто бы я поэт или художник и у меня есть на это право, просыпаюсь на поздней заре, когда между оконными стеклами уже полно солнца, пыли и заблудившихся бабочек. Тогда я долго лежу на кровати и смотрю, как колышутся на ветру старенькие шторы из кружева чайного цвета, и чувствую, насколько полон мой дом мною одним. Но теперь, зимой, я сумел посмотреть на него глазами леса, как будто и не жил в нем никогда. Как будто и вовсе необитаем мой удивительный дом.

И тут я увидел перед собой Профессора.

Он стоял на заснеженной тропинке и любезно мне улыбался. На нем было темно-зеленое городское пальто, на рукавах которого таял мелкий снег, и в руках он держал чемоданчик из красной кожи, растрескавшейся на уголках.

— Добрый день, — вежливо сказал он. — Прошу вас простить меня, что отвлекаю вас от ваших благородных занятий, но не вы ли сдаете комнаты? Если моя прямолинейность кажется вам дерзкой и неуместной, извините меня за нее и, прошу, не отвечайте!

Профессор всегда изъяснялся именно в таких выражениях, и поначалу это вызывало у меня искреннее сочувствие.

— Вы молчите… — огорченно заметил он. — Но если причиной для ваших колебаний является отсутствие, скажем, гостевой книги, то я как раз купил для вас по пути новую. Только взгляните: она с золотым тиснением, и на каждой странице имеются прекрасные широкие поля!

Я взял протянутую мне тяжелую гостевую книгу и раскрыл. Поля и вправду были просторные. В свободное от работы время я мог бы рисовать на них карандашом колокольчики и мышиный горошек, а потом заштриховывать, чуть наклонив карандаш сначала в одну сторону, потом в другую, — чтобы получалось красиво, ромбиком. Можно было бы даже разыскать на чердаке цветные карандаши. Ведь в моем доме есть все, чего бы я ни пожелал, потому что это мой дом, да! — только мой и ничей больше. Никому, кроме меня, не под силу найти в нем даже самую пустячную мелочь, никому не под силу сосчитать ступеньки его лестниц, комнаты на его этажах. Ах, что за мысль: я здесь хозяин! Я! Я так разволновался из-за нее, что чуть было совсем не позабыл о Профессоре. Но он по-прежнему стоял передо мной, улыбался, а за его спиной виднелась тоненькая цепочка следов, таких легких и аккуратных, как будто их оставило какое-нибудь лесное животное.

— Пожалуйста, проходите внутрь, — сказал я. — Только не споткнитесь о последнюю ступеньку, она чуть выше других. Я как раз собирался ее подровнять…

— Благодарю вас! — воскликнул Профессор и так разволновался, что не смог с первого раза найти рукой перила и чуть не упал. — Благодарю вас! Но… Позвольте сказать? Мне непременно нужно, чтобы вы назвали мне номера трамваев, на кото-рых можно доехать до издательства и до почты. Скажите, газеты приносят каждое утро?

Я еще раз внимательно посмотрел на Профессора, бледного, суетливого, и подумал: вот уж кому газеты и вовсе, казалось бы, ни к чему.

— Мне ежедневно совершенно, совершенно необходимы свежие газеты! — распинался он. — Я никак не могу оставаться в стороне от главных новостей! И потом, сами понимаете, город у нас непростой, шумный, многолюдный, на новом месте поди еще освойся…

Да, городские — они все такие. Я помню. Проще лавину остановить, чем того, кому во что бы то ни стало понадобился трамвай. И мне стало ясно: Профессор живет в городе, как я — в лесу; каком-то своем городе, одному ему известном и дорогом, — и этого в Профессоре не поменять.

Я стряхнул снег с перил, потом со своих рукавиц — и распахнул перед Профессором дверь.

— Разумеется, — сказал я. — Почта прямо за углом, остановка тоже. Я покажу вам схемы маршрутов. Надеюсь, уличный шум не будет вам слишком досаждать, — я отведу вам комнату с окнами в сад. Только, пожалуйста, вытирайте ноги.

И я указал ему на пестрый коврик у порога. Я сам вяжу такие коврики из старых лоскутков, которые мне жаль пускать на тряпки, и самые красивые постелил в Круглой комнате. Ланцелот любил посмеяться надо мной, когда я усаживался на диване с этим рукодельем и начинал вязать; он страшно гордился тем, что сам не умел и нитку в иголку вдеть. Но, как станет видно из дальнейшего, даже когда весь мой дом уже перевернули вверх дном мои чертовы постояльцы, в нем по-прежнему не было никого, кроме меня, кто мог бы пришить к вонючей Ланцелотовой рубашке отлетевшую пуговицу.

После моих слов Профессор взглянул на меня успокоенно и необычайно старательно вытер о коврик ноги в прохудившихся ботинках, а потом, уже без моих указаний, снял свое зеленое пальто и повесил на крючок.

Выяснилось, что в чемоданчике у Профессора патефон и четыре пластинки, а также медная коробочка с проржавевшими запасными иглами. Профессор нашел своему патефону место на одном из кресел в Круглой комнате и с удовольствием сидел у камина, снова и снова слушая старомодные песенки. Когда Профессор оставался один, он вскакивал и начинал танцевать, неуклюже и пылко, как все старики, мог даже прослезиться ненароком. Но когда в доме появились новые люди, танцевать он бросил.

Профессору пришелся очень по душе мой дом. Он восхищался лампой, которую я поставил ему в комнату, — с плафоном зеленого стекла, как в библиотеках, — и также он был чрезвычайно доволен и трамваями, и газетами, которые ему, по моим наблюдениям, так и не понадобились.

— Сами понимаете, — объяснял он мне, — я как ученый загружен постоянной письменной работой, не считая всех этих бесчисленных встреч с коллегами, диспутов, заседаний. Я без конца должен отвозить издателю новые статьи, и издатели в других городах тоже снова и снова просят написать рецензию, дать комментарий, высказать мнение… Я просто разрываюсь на части! Конечно, нельзя не одобрить подъем общественного интереса к науке, характерный для нашего времени. Некоторые мои коллеги даже склонны сравнивать его с великим Ренессансом — так разнообразна и глубока умственная деятельность нашего с вами современника. Но — выбиваюсь из сил! Иногда думаю: не уехать ли в лес? Не достать ли из чулана удочку? Не дать ли себе, наконец, долгожданный и заслуженный отдых?! Но — не могу отказать друзьям, не могу не прочесть очередной публичной лекции, — сами понимаете, студенты, молодые умы, блестящие глаза, вера в науку…

Говорить в таком духе Профессор мог часами, и я от всей души его жалел. Я даже незаметно приоткрывал окно в лес, в мороз, и с еловых веток на подоконник сыпался снег, — мне хотелось, чтобы Профессору становилось хоть немножко легче дышать в его тяжком городском воздухе.

Так мы и прожили с ним вдвоем весь остаток зимы, и это было совсем не плохое время. Профессор сочинял свои статьи, жаловался на летнюю городскую духоту и время от времени готовил миндальное печенье, а я — на всякий случай — делал из глины новую посуду и покрывал ее синей и зеленой глазурью. В доме откуда-то стали появляться профессоровы вещи, и я уже не видел в этом ничего удивительного. Но зима кончилась, и где-то далеко, в самой глубине леса, начало просыпаться время.

Если обойти мой дом кругом и выйти на край оврага, то можно оказаться у самых корней одного из удивительнейших деревьев. У него серебристые корни и почти белый ствол. В тот самый единственный день начала весны, когда вас словно из ведра обливает ледяной голубизной неба, стоит только выйти за порог и увидеть, что снег возле стен начал оттаивать и прошлогодняя листва мокро блестит на солнце, и вы замираете, совершенно ошалевший, перепуганный и счастливый, — в такой день его тонкие ветви кажутся красноватыми, и на кончиках у них вспыхивающие льдинки, и все дерево мерцает какой-то теплой дымкой, а на самой верхушке его качается ворона и мелодично кряхтит, как лесной закипающий чайник. Так в моем доме начинается весна.

Рядом с этим деревом, под козырьком поленницы, Ланцелот устроил себе курилку: стащил из Круглой комнаты плетеную табуретку и прятал от меня пепельницу за каким-то особым по счету поленом. Табуретка от солнца, дождя и снега выцвела, разболталась и стала несказанно уродливой, — вот тогда Ланцелот был доволен сверх всякой меры. Но когда он только явился, добродушным его назвать было никак нельзя! Он привел с собой злющую облезлую собаку с огромными волчьими лапами и заявил, что это его плата за жилье.

— Вы мне еще спасибо скажете, — пообещал он нам с Профессором, стоявшим в дверях в некоторой растерянности. — Пес будет сторожить, и нам не придется отбиваться от всякого полоумного сброда, который тут кругом по равнинам шорохается. Они только и знают, что вереск жрать да ломиться в двери к таким вот разжиревшим богатеям, как вы.

Профессор побаивался собаки, да и Ланцелот сначала не пришелся ему по душе, но сам Ланцелот был непреклонен и собирался задержаться надолго.

— Мне чтоб окнами на юг, — потребовал он. — Там ближайший замок. Хрен его знает, вдруг оттуда вышлют наемных убийц, чтоб меня прирезать. Но я и сам не так уж прост!

Тут Ланцелот задрал свой засаленный рукав, и выяснилось, что на левой руке от запястья до плеча у него вытатуирован зеленый длиннющий бескрылый дракон с окровавленной пастью, увязанный в несколько десятков вычурных колец.

— Видали? — спросил Ланцелот.

Когда я вносил Ланцелота в свою гостевую книгу и разрисовывал поля рядом с его именем синими геральдическими лилиями, ко мне подкрался Профессор и потихоньку поинтересовался, уверен ли я в том, что у Ланцелота все в порядке с головой.

— Может быть, стоит позвонить в полицию? — предложил он. — Ведь личность с темным прошлым вроде него может представлять опасность для всего города.

Пес на крыльце шумно грыз нарезанную толстыми кружочками превосходную колбасу, стучал хвостом по доскам и смахивал с них рыжие иголки, а ветер влюбленно, легонько сдувал с темных еловых башенок начавший таять розоватый снег. По самым высоким ветвям рассыпалась стеклянными бусинами солнечная деловитость дятловой работы. Я вспомнил время, когда мы с ним работали наперегонки: он стучал клювом, я молотком, и столько было веселой звонкости в этих утомительных осенних днях, как будто мы и вправду помогали друг другу. Я позавидовал дятлу, бросил свои рисунки и ушел в мастерскую — заканчивать новые дверные ручки для второго этажа. Пускай Профессор с Ланцелотом сами разбираются, кто из них сумасшедший.

Когда наступило лето, я был удивлен, как дом, оказывается, в лете нуждался. Под крыльцом вспыхнули заросли пахучих сорняков, а вокруг лампы на крыльце заискрились мелкие золотистые мотыльки, как будто какое-нибудь созвездие низшего чина взяло выходной. Старые ивы у реки замерцали новой листвой такого цвета, что казалось, будто их причудливые темные ветви, звенящие от гудения шмелей и пчел, вышиты по воздуху шелком — как на какой-нибудь китайской ширме, что наполняет теплым свечением дряхлости пыльный музейный зал. Даже закаты были такие, словно бы Бог ел варенье из красной смородины, а потом пальцем вымазывал остатки с фарфорового блюдца. Для моего дома это многоцветие, эта пышность, эта легкомысленная вера в вечность были полезны — как для всякого дома. Но вот меня — меня — пугала эта возмутительная и бесполезная роскошь, я был поражен ею до суеверия, потому что сам привык восхищаться строгостью.

Знаете, тогда еще не прошли времена, когда солнце шагало вместе со мной по заречным холмам, как будто мы с ним были ровня, как будто мы были заодно в нашем творении лесных тропинок. На том берегу есть дерево, в котором летом оно засыпает. Если смотреть внимательно, можно сквозь раскаленные добела ветви разглядеть, как оно закрывает глаза и тихо гаснет — словно подглядываешь в окошко за каким-нибудь кончающимся праздником. Все птицы с ужасающим щебетом и суетой слетаются с округи, чтобы хоть минутку посидеть на ветвях этого дерева и пожелать солнцу доброй ночи, а я им немного завидую. Я сижу, прислонившись спиной к стволу сосны, щурюсь, если подует ветер и зашуршит травой, и трава начнет щекотать мне щеки. Мой дом у меня за спиной всего в нескольких десятках шагов, и я даже могу расслышать, как закипает вода в кастрюле с картошкой.

Но так оно было раньше, когда в доме не раздавалось никаких лишних звуков, никто не бил тарелок своими неуклюжими руками, не чихал как оглашенный и не хлопал окнами по десять раз на дню. Они распугали всех моих птиц, и тем пришлось переселиться на дикую яблоню, а на крыше остались только кошки, которым, как известно, все равно.

Как-то раз Ланцелот вытащился из дома, что для него было совсем не обычно — он превосходно жил себе на втором этаже в комнате с окнами на юг, пил пиво с утра до вечера и высматривал в подзорную трубу, не скачут ли по равнинам его враги. А тут — явился посидеть со мной на берегу и окончательно испортить мне настроение.

— На что это ты тут пялишься уже битый час? — говорит. — Тут же за весь день даже мышь не пробежит.

Сорвал травинку и принялся ее жевать, громко чавкая, но я не удивился. Я и слыхал, что у всех этих рыцарей деревенские замашки.

— Слышь, — говорит Ланцелот, — этот чудик очкастый говорит, что к нему скоро студентка приедет. А он вроде как в нее влюблен. Вот ведь какая чертовщина!

— Да? — говорю я. — Ну тогда мы ее поселим в комнате с балконом.

— Это почему это ей сразу балкон? — обиделся Ланцелот.

Я смотрел, как почти невидимая выдра плывет в неподвижной воде, сопит в мокрые усы, несет треугольную мордочку над мерцающим отражением темно-розовых речных цветов, — и отражение рассыпается такими же темно-розовыми медлительными кругами.

— Видишь выдру? — спрашиваю я у Ланцелота. — Она плывет к себе домой в камыши. Она живет на том берегу. Одна.

— Да иди к черту со своей выдрой! — он махнул на меня рукой. — Даже не пойму, о чем ты толкуешь. Может, она красотка, а?

— Кто?

— Да студентка эта. Я страсть как давно не видал ни одной красотки. У всех моих парней жены постарели и стали страшные, как ведьмы.

Я только пожал плечами в ответ. Я задумал пробраться на один из маленьких прибрежных островков, заросших в ту пору иван-чаем, из-за которого по вечерам солнечная дымка стелилась над водой сиреневым облаком, как будто минуту назад где-то совсем рядом по одной из узких тропинок в речной осоке прошел волшебник, и весь мир затаил дыхание, — даже капли росы на лепестках и листьях не смеют срываться вниз, — а мне позволено было краешком глаза подглядеть одно из самых прекрасных его чудес. Эти иван-чаевые горизонты не давали мне покоя. Потом я и вправду пробрался к островам вброд и набрал полные сапоги речного песка. Сквозь поле я неторопливо шел в безмятежную травянистую глухомань, а иван-чай был бескрайний, плотный, смыкался над головой лиловым страшным туманом; шагаешь, оступаешься — а над тобой ничего, кроме пурпурных качающихся кудрявых кисточек, как будто ты попал в вымышленную страну и превратился в мышь-полевку, странницу по душистым пурпурным лесам, волнующимся под грозовыми облаками. В центре островка я замер и почувствовал, какой тишиной полны обрывистые берега вокруг, какое безлюдье заключает меня в свои объятия. Песок в сапогах натирал ноги, а я был совершенно счастлив.

Студентка и вправду вскоре приехала. Когда она впервые вошла в мой дом, на ней была огромная соломенная шляпа с лентой вишневого цвета. Студентка стучала туфлями в мои тряпичные коврики, чтобы сбить с каблуков налипший песок — с привычным неохочим раздражением, как все, кто живет на морском берегу. Профессор прыгал вокруг нее и повизгивал, как щенок, а на носу у него точно так же подпрыгивали и блестели очки, и он восклицал:

— Ах, Лидия, как же вы могли! Почему не телеграфировали! В общественном транспорте, с такими тяжелыми чемоданами!

Лидия даже не взглянула на него.

— Мне комнату с окнами на море, — она мимолетно мне кивнула, достала из сумочки мундштук темного дерева и закурила что-то экзотическое и немножко тошнотворное.

Я разыскал вторую пепельницу, взамен той, которую стащил Ланцелот, подозвал к себе пса и отправился в кухню нарезать лимоны четвертинками. Знаете ли, если кому-то вдруг однажды захочется жить в комнате с окнами на море, нет ничего лучше стакана хорошего хересу и лимона, нарезанного четвертинками и посыпанного крупной солью. Еще я нашел маленькую репродукцию Поля Гогена, — ее я повесил рядом с дверью на балкон, — и комната для Лидии была готова. Потом Лидия поднималась в нее по особой лестнице, пыхтя и ругая меня на чем свет стоит.

— Какого черта надо было вешать на перила эти гнусные бумажные фонари с кисточками! Что за безвкусица! И какая от них пыль!

Она испачкала мне песком все ступеньки, и на рассвете я отмывал их тряпкой, смоченной в теплой воде, и они блестели на утреннем солнце и пахли, как персиковое варенье. А Лидия спала и слышала сквозь сон крики чаек.

Оказалось, что Лидия — поэтесса и разбирается в современной политике и философии. По вечерам я зажигал в Круглой комнате рыжий торшер с бахромой, и Профессор с Лидией сидели друг напротив друга в колыхании табачного дыма и спорили о чем-то непонятном, загадочные, как индийские фокусники. Лидия злилась и настойчиво стучала окурком в черную стеклянную пепельницу.

— Вы невыносимо старомодны в толковании трактатов французских просветителей, профессор, — говорила она. — И в этом причина вашего возмутительного дилетантства в вопросах современной экономической политики Франции.

Профессор вздыхал.

— Лидия, дорогая, вам, должно быть, зябко в этот промозглый вечер! Позвольте мне подать вам шаль!

— Ах, профессор, оставьте ради бога ваши глупости! — огорчалась Лидия. — Сегодня на море ни ветерка! Вы ведете себя как дряхлый старик!

Мы с Ланцелотом тем временем сидели вдвоем на крыльце и пили пиво из бутылок красивого янтарного цвета.

— Ну что это за баба, — сокрушался Ланцелот. — Ей же на костер прямая дорога, к гадалке не ходи, слышишь ты меня? Ты ножищи ее видал? Ножищи голые видел или нет?!

— Да видел, видел, угомонись! Сейчас, вот сейчас покажется Малая Медведица…

Ланцелот вскакивал и бежал за арбалетом, пес просыпался и начинал жадно брехать, Лидия теряла терпение и выбегала из Круглой комнаты, хлопнув дверью, а я удивлялся, как же это вышло, что я больше ни минуты не могу побыть один. Я оставался поджидать свою Медведицу, а когда она, ворча и ломая ветки, показывалась над лесом, по ее седой спутанной шерсти уже скатывались звезды, — как будто она спала, зарывшись в них, словно в лесные лютики и маргаритки, и теперь отряхивает их со спины. Все укладывались спать, а я сидел внизу и слушал, как доигрывает у Профессора последняя дымчатая песенка на патефоне, как Лидия отдергивает прозрачные занавески, по которым золотой нитью вышиты цветы и птицы, и распахивает окно в соленый морской ветер, как Ланцелот отрывисто, по-звериному кашляет, прежде чем спрятать кинжал под подушку и задуть свечу. Первые скрипы прозвучали по всему дому, нашли свои места и остались там навечно, — как первые морщины у меня на лице, — и у дома появился свой собственный голос. Даже теперь, когда здесь никого не осталось, скрипы в нем все те же…

Но и после приезда Лидии, после того, как мы привыкли друг к другу и Лидия даже стала бегать иногда вместе с Ланцелотом курить за поленницу, а Ланцелот с Профессором однажды объелись абрикосами, когда пес сгрыз соломенную шляпу Лидии, а Лидия научилась сама себе готовить лимоны четвертинками, — я все равно знал, что дом не полон. «Еще не все приехали, — говорил я себе, накрывая по утрам на стол и пересчитывая чайные ложки, лежащие серебряной горкой на желтой льняной скатерти. — Еще не все приехали, а мне уже так тяжело управляться с посудой».

Однажды в самом конце лета, когда в доме уже запахло подгнивающими яблоками и поздними помидорами, я решил подправить крыльцо: мне все казалось, что от Ланцелотова топанья оно перекосилось, но, может быть, я просто был тогда не в духе еще из-за чего-нибудь. Ланцелот и Профессор сидели в саду на плетеных стульях и с удовольствием наблюдали за мной, а между ними стояла огромная высокая корзина с черным виноградом. Они с аппетитом его поедали, чавкали и выплевывали крупные зеленые косточки прямо под окна Круглой комнаты.

— Напрасно вы высыпали гвозди на ступеньки, коллега, — разглагольствовал Профессор. — Может явиться пес и сожрать их. Вы даже ничего не успеете сделать, а животное уже околеет. Я припоминаю один такой случай. Один мой друг, профессор астрономии, был летом на даче…

— Слушайте, — говорю я, — откуда это у вас взялся виноград?

Ланцелот втянул воздух через зубы и с разбойничьим свистом выплюнул косточку прямо в оконное стекло. Стекло задребезжало.

— Ого! Видали? — гоготнул он восторженно.

— Прекрати, пожалуйста!

— В самом деле, что за гусарство? — добавил Профессор.

— Да ладно вам, не серчайте, умники. А что до винограда, так это я тут на досуге подкараулил в степи одного симпатичного жирненького купчишку… — И Ланцелот вульгарно захохотал.

— Ах, ну полно же вам сочинять! — рассердился Профессор. — Это Лидия была утром на базаре, захотела нас угостить…

Ланцелот мне подмигнул и заявил:

— А я ведь говорил тебе, говорил, что она ведьма. Тут ближайший базар знаешь где? Месяц пути, если пехом топать. Слыхал? Не к добру все это.

Я посмотрел на обиженного Профессора и подумал, что они все, пожалуй, ужасно мне надоели своим вздором. Я взял несколько гвоздей в зубы, полез под крыльцо и уткнулся голым локтем в бархатистую заброшенную паутину.

— Да вы не огорчайтесь так, хозяин, — сочувственно сказал Профессор. — Конечно, не ваша вина, что у вас тут селится всякое невежественное отребье. Ваше дело, сами знаете, нехитрое — сдавать комнаты гостям столицы. И спрос с вас соответствующий.

Я ничего не ответил, потому что боялся поперхнуться гвоздями, и Профессор добавил:

— Вы угощайтесь, пожалуйста, виноградом. Лидия просила, чтобы мы вам непременно предложили.

— Да на него тут нету уже, — влез Ланцелот. — Слышь, самоделкин! По всему видать, гроза сегодня будет — зверь. Я это нутром чую, у меня, знаешь, вот тут справа как начнет ухать, так хоть вставай в очередь за билетами на гильотину, черт знает что. Лютая гроза! Может, у тебя тут опасно, а?..

— Не желаешь оставаться — отправляйся на все четыре стороны, — сказал я спокойно и вздохнул. Я думал о том, что гроза мне совсем не на руку. Ливень может размыть весь мой сад, а он и без того еле теплится.

Ланцелотово дикарское чутье его не обмануло — к вечеру и вправду разбушевалась гроза, и в доме начался жуткий, прямо-таки нелепый переполох. Выяснилось, что Профессор боится грозы. Поднялся ветер, начали хлопать ставни, занавески всех цветов — прозрачные и золотистые, зеленые, коричневые, кружевные и ситцевые, шелестящие, шуршащие, атласные и бархатные, — развешенные мной как рыболовные сети, чтобы ловить в них драгоценный лесной солнечный свет, — вытянулись через комнаты тревожными знаменами, а Профессор бегал по лестницам как полоумный и пытался поскорее захлопнуть все окна, тяжело дышал и поправлял очки. Мы втроем сидели в Круглой комнате и глядели на него с раздражением. Как только он вбегал в очередную комнату и больно ударялся обо что-нибудь невидимое в темноте, Лидия ядовито выкрикивала ему вслед:

— Не возьму в толк, профессор, как это вам дали ученую степень, вы же ни капли не смыслите ни в одной естественной науке! Ведете себя как несмышленое дитя! Поймите, наконец, наш Хозяин достаточно опытный человек, чтобы обезопасить свой дом от грозы! Не обязательно же всем быть такими недотепами, как вы! Ему бы, по-хорошему, и следовало присудить докторскую степень!

— Ах, Лидия, пощадите меня, — жалобно подвывал Профессор с верхней лестничной площадки. — В конце концов, каждому позволительны небольшие слабости… Я же не только за себя беспокоюсь… Ведь всегда следует допускать вероятность…

Лидия слушала его и смотрела в потолок с отвращением.

— Вы просто смешны! — громко заявила она и добавила: — Вы слышите меня?

Профессор свесился через перила, на секунду куда-то подевал свое обычное младенческое выражение лица и заметил:

— Дорогая моя, вы такая безжалостная, что аж скулы сводит.

Снаружи стало темно и заскрипели сосны на разные голоса, как исполинский орган, закачались, словно хрупкая осенняя трава под зеленым ветром, откликаясь на поступь незримого, одряхлевшего, страшного бога. Пес взбежал на крыльцо, глаза его горели азартом, восторгом и ужасом, а шерсть была наэлектризована и пахла металлом, — он был счастлив, как человечий подросток, который в грозе наконец обрел собеседника и соперника себе по плечу. Все посмотрели на пса с неодобрением.

— Скотина, — обратился к нему Ланцелот. — Поди прочь сейчас же! У тебя грязные лапы, а тут ковры постелены!

— Какой хозяин, такой и пес, — противно пискнул сверху склочник Профессор и тут же снова куда-то исчез, не слушая Ланцелота, который немедленно пустился в объяснения, что пес почему-то вовсе не его, а мой.

Я поднялся с места, прикрыл дверь, погладил пса по мокрой встрепанной голове и отправился варить кофе. Кухонное окно у меня выходит прямо на обрыв, и мне было видно из-за подставки для вымытых тарелок, как жутко побелела перед грозой река у подножия холма и как шумно посыпались с ветвей наискосок первые капли под порывом ветра — легкие, прозрачные, светлые, как пушинки отцветшего одуванчика. Утром, когда будет туман и тишина, я смогу спуститься вниз и поглядеть, как эти капли, невредимые и неподвижные, лежат на отяжелевших стеблях прибрежной осоки, — повернешься неосторожно, вздрогнешь от резкого крика осенней птицы в камышах, — и вот уже все пальцы унизаны ледяными серебряными перстнями, дождливым печальным наследством. После таких гроз наутро всегда тепло; выйдешь в сад — и солнце превращает кожу в гербарий теней, на лепестке шиповника сидит радужная жужелица, неотличимая от горящей в лучах прощальной капли. И здесь бывают свои подделки! И все, все это, подлинное и фальшивое, — все это мое, все приметы, все тайные лесные знания, все почести и все знаки отличия.

Никому из них невдомек, как сейчас, во время дождя, притаились рыбы в речных глубинах и выдры в замшелых ивовых корнях. Они спокойно выпьют со мной кофе — Профессору две ложки сахара, Ланцелоту пять, Лидии — просто черный; вот-вот уже можно будет снять с плиты кофейник с изогнутым по-слоновьи носиком и вернуться к ним в уютную Круглую комнату; там как раз и пахнет индийскими благовониями, их навезла с собой Лидия в каких-то шелковистых шкатулочках. Эти благовония совершенно выводили из себя Ланцелота. Он плевался, крестился каждый раз каким-нибудь новым способом и вечно в разные стороны и обидно обзывал Лидию нечистью с ножищами.

Тут постучали в дверь. Я удивился, потому что бушевало так, что я чуть было не бросился помогать Профессору закрывать окна, — а все-таки в дверь постучали.

— Кого это черт принес в такую погоду! — заорал Ланцелот и что-то, как мне послышалось, разбил в Круглой комнате. Он был жутко неуклюжий, этот Ланцелот. Судя по всему, это была узкая зеленая ваза, — потом я не мог ее доискаться, а ведь я так хотел поставить в нее букет из моих лучших гортензий — в комнату Анни. Однажды я все-таки нашел осколки в шкафу в Ланцелотовой комнате и сделал из них для Анни новую вазу, — вдавил их в глину, и дело с концом. Она потом так замечательно смотрелась в ее лиственно-зеленой комнате. Но это гораздо позже. А тогда, на пороге осени, не было новой вазы — только свежие, вечнозеленые осколки; не было комнаты Анни — только пустая комната, в которой не горит еще ни одна лампа; так тому оставалось быть всего несколько последних минут. Над елями вспыхивали молнии, выштопывали по всей лужайке серебряными иглами что-то пугающее и значительное, а Ланцелот ввалился прямо ко мне в кухню и давай командовать:

— Эй, дружище, я тебе не советую открывать, это наверняка сатанинское отродье науськало на нас свою компанию. Слыхал, что я тебе тут толкую? Куда это ты поперся, кретин?!

Я прошел мимо Ланцелота к двери, отодвинул щеколду и впустил в свой дом Анни, — хотя теперь я готов побиться об заклад, что в чем-то Ланцелот был прав и надо было мне его послушаться. Но ведь это мой дом, сказал себе я. Только мой и ничей больше.

На Анни был красный прозрачный плащ-дождевик и резиновые сапоги, перемазанные глиной до самого верха, — и подол юбки тоже был весь забрызган грязью. Она взглянула на меня и говорит:

— Извините, пожалуйста! Секундочку! — выскочила обратно на крыльцо, сняла плащ и давай стряхивать с него воду прямо на ступеньки, точь-в-точь как я сам, хотя ступеньки деревянные, и лишний раз их мочить вовсе ни к чему. Потом она ловко развесила плащ на перилах, сняла сапоги и вернулась в дом в одних носках, тоже почему-то побуревших — сапоги, как видно, у нее были уже не первой молодости.

Все смотрели на Анни молча и ждали, что еще она скажет. Ей было холодно на сквозняке, и она переступала с ноги на ногу.

— Извините, — сказала она снова. — А можно дверь закрыть? Вы знаете, в лесу так страшно, ко-гда гроза. Местность еще такая холмистая. Я перешла реку по мосту, а потом битый час карабкалась к дому по обрыву. Какое счастье, что у вас свет в окнах! Так бы я дом и не заметила.

Я смотрел на нее во все глаза. Мне было не по себе. Лидия закрыла дверь вместо меня и хмыкнула:

— Ну, как сказать. Это нам еще повезло, что дом расположен высоко. В сильный шторм, как сегодня на море, такой домишко, будь он поближе, могло бы и смыть. Я припоминаю один такой случай…

— Вы совершенно правы, — откликнулась Анни. — Чудесно, что нашего дома это не касается. Все познается в сравнении!

Она так и сказала: «нашего дома». И сапоги поставила у двери с таким видом, как будто кто-то ей это разрешил. Я был в замешательстве и ушел обратно в кухню, думая о том, что теперь кофе на всех не хватит, и даже позабыв вписать Анни в книгу гостей. Эту мою обязанность потом исполнила за меня Лидия. Она говорила, что у меня якобы и без того много забот, и что она с удовольствием будет время от времени мне помогать, и все такое. Рядом с моим широким и неопрятным почерком появились острые буквы Лидии с наклоном влево. Лидия ничего не стала рисовать на полях рядом с именем Анни.

После этой грозы вместе с приходом Анни в моем лесу началась осень, и у меня действительно появилось много новых хлопот. По ночам в настороженной темноте бессонного сада в траву падали дикие яблоки, и днем я спускался с крыльца с большим тазом, чтобы их собирать. Потом я варил из них густое варенье, и весь стол был засыпан сахаром и нечаянно сорванными листочками. Стоял такой сладкий, тяжелый дух, что приходилось открывать дверь на обрыв и мерзнуть. Все ходили в шерстяных носках, даже Лидия, ругались на меня и казались косолапыми, потому что носки, связанные мной, были им не по размеру. Я сгребал в кучу листья рядом с домом, желтые, темно-алые и даже фиолетовые, почерневшие, и по вечерам разводил из них дымные ароматные костры. Профессор возмущался, что я выполняю всю черную работу за дворников и поощряю в них и без того немыслимое, прямо-таки животное безделье, а я брал листья в горсть, растирал между ладонями и вдыхал щекотную, колючую красноватую пыль. Раньше я и не думал, что этот запах имеет ко мне какое-то отношение. Но теперь понимал, что осень только началась, что перемены, так всех испугавшие, будут все удивительней день ото дня. Я ждал тишины, как скучный учитель музыки, поджимающий бесцветные тонкие губы и бессердечно добивающийся от ученика идеального тембра, кристально-чарующей ноты. Так я ждал от леса — тишины.

А до тишины еще так далеко! Мне было слышно, как где-то в глубине леса дикие пчелы мрачным, темным облаком гудят вокруг своего дупла. Мне было слышно, как разговаривают птицы в ослепшем от солнца сентябрьском воздухе. Я люблю осень еще и за то — за то, что они не поют, а разговаривают, как люди, суетятся, задергивают поплотнее ветви, вешают замки, готовятся к ежегодному сбору, готовятся решать, куда им лететь: может, черт с ним со всем, — махнуть к Солнцу, или к Южному Кресту, или в другую галактику, а может, и по старинке обойтись, слетать в Турцию, поесть персиков считай что задарма. Можно вот так сидеть целый день на земле, подставлять листопаду теплые щеки и слушать паузы между их разговорами, а по светлому небу над тобой, как листья по осенней реке, будут проплывать незримые дневные созвездия и самолеты.

По ночам страшно, потому что во всем просыпается звериная сущность; боярышник скребется в крышу, как озябший дракон, а ведь еще днем он был пылким стареющим рыцарем в серебряных латах, летучие мыши и совы делают темноту непроглядной, ежи в закоулках укутанных хвоей подвалов жгут свои подпольные свечи, шепотом ведут полуночные запрещенные разговоры. Кто я такой в этом лесу и почему так настойчиво допрашиваюсь этого неприступного «здесь»? Качели, которые я повесил за домом на дуб, качаются и скрипят, ветер неумолимо заносит книгу в руках Лидии алой виноградной листвой, осенний комар, неуловимый враг-побратим, неторопливо грызет ее прекрасный сахарно-белый локоть, и кошка, крадущаяся за домом, нечаянно наступает на камешек; шорох будит Анни в ее высокой комнате, в колыбели тишины, которую мгновение назад качала чья-то рука. Незаметно для глаза в доме пускают побеги грядущие зимние ветра.

Однажды в середине сентября я решил спуститься к реке и наловить рыбы на ужин. Я надел старую теплую рубашку и почувствовал, как противно она пропахла подсолнечным маслом. Лидия в кухне с сигаретой в зубах мариновала зеленые помидоры — красный перец, белый чеснок, голубоватые банки, — и заставила меня попробовать один помидор из той партии, которую она закатывала месяц назад. Ледяной маринад больно щипал пальцы и нёбо.

— Так же сделать или поострее? — спросила Лидия.

— Так же, — отвечаю, и вдруг спрашиваю: — Лидия, а вы написали хоть одно стихотворение за то время, что вы здесь?

Она пожала плечами.

— Нет. А зачем это тут? Я еще сделаю вам к чаю яблочную пастилу, хотите? Я ее разложу в эти вот симпатичные беленькие блюдечки, вам ведь они пока не нужны?

«Странно», — подумал я. Странно.

Я вышел на крыльцо, заставленное резиновыми башмаками всевозможных размеров, и поду-мал, что летом по обуви сразу было видно, кто есть кто. А теперь все ходят в калошах и сапогах — и дело с концом. И все равно даже в сапогах выходишь в сад и тут же поскальзываешься на раскисшем яблоке или кленовом листе. В Ланцелотовых калошах, самых огромных, сидела крохотная синичка и что-то ворчливо бормотала себе под нос, а потом испугалась меня и улетела. И во всем она, осенняя неустойчивость, которую я люблю больше всего на свете, без которой не смог бы удержать равновесие на этом обрыве мой дом.

Когда я спустился к реке, оказалось, что на том берегу уже кто-то есть. Я насторожился и принялся щуриться сквозь желтую дымку высохшей травы, оскорбленно, как дикий зверь, пришедший на водопой и испуганный охотником. Мне было неприятно, что бесшумные золотые склоны моей реки таят от меня чье-то присутствие. Вот кто-то звонко взмахнул удочкой, оглушительно щелкнул в воздухе поплавок, безбожно, цареубийственно по отношению к моей тишине, и в воду посыпались капли с лески и вдруг смутили засыпающую реку тревожными письменами брызг. Я был прямо-таки разозлен, разозлен не на шутку! Одного такого вот щегольского росчерка удочкой достаточно, чтобы по хрупкой сфере безмолвия, повторяющей очертания земли, пошли трещины, похожие на ветви старого зимнего дерева, и мир стал таким, каким его изображают на картинках в книгах о языческой древности.

А все-таки ничего с этим поделать было нельзя. Выйдя из леса на берег, я увидел, что это всего лишь Анни, — она удобно сидела по-турецки на другом берегу под высоким дубом, который склонялся над ней роскошной красноватой тенью, как сумрачный свод вечернего собора. Казалось, что Анни так и сидела под этим дубом всегда, не двигаясь с места, ничего не говоря. Но вот она меня заметила и машет мне рукой…

— Привет! — и вся река слышит ее голос, хотя она вовсе не кричит; так я понимаю, что наконец-то дождался именно той тишины, о какой мечтал, — совершенной.

— Привет, — отвечаю я. — Как это вы там очутились?

— Да я же говорила, тут мост недалеко. Ты разве не знал? Перебирайся ко мне скорей, нам все равно надо сходить в поселок за кофе. Тот, что мы пьем в последние дни, — кошмарная отрава!

Я подумал и сказал:

— И еще мыло кончилось.

Потом подумал еще чуть-чуть и спросил:

— А тут разве есть поселок?

Анни снова замахала мне рукой.

— Скорее, перебирайся сюда!

Я прошел вниз по течению несколько шагов и с удивлением увидел, что там и в самом деле есть мост: заросший травой, покосившийся, с огромными дырами, через которые были видны камни на мелком речном дне, — но это был мост, и я никак не мог понять, как же я его не замечал раньше. Я ступил на него недоверчиво, тут же поскользнулся и чуть не упал, но вовремя ухватился за холодные влажные перила, покрытые мхом. Анни на том берегу заливисто захохотала гулким разбойничьим смехом.

— Ну и вид у тебя! Чего это ты так нахмурился? У тебя брови аж на нос наползли!

— Я не привык, — сказал я, пытаясь понять, почему мне так не по себе. — Не привык, чтобы надо мной смеялись.

— Да перестань. Давай руку!

Анни отложила удочку, подошла к противоположной стороне моста, больно схватила меня за локоть и помогла выбраться на крутой склон.

— Здесь тоже обрывистый берег, — объявила она. — Хотя и не такой, как наш, конечно.

Я смотрел на нее молча.

— Знаешь, почему у этой реки такие крутые берега? — загадочно спросила Анни. — Потому что раньше она была гораздо, гораздо глубже. Там, где мы с тобой стоим, была вода. И там, где начинается лес, — вода, и еще выше — тоже вода! Вода доходила примерно до четвертой ступеньки твоего крыльца. Ты можешь себе это представить?! И вода была мутная, темно-зеленая, жуткая, и по берегам росли всякие исполинские папоротники… И бродили кошмарные чудища… Сейчас кости этих чудищ нахо-дят на отмелях, они окаменели, превратились в песок, — а их, как найдут, сразу волокут в какой-нибудь краеведческий музей, вот до чего все это важно. И увлекательно, да? Они были настоящими властелинами мира, не то что мы…

— Раньше — это когда? — перебил ее я.

— Ну, в доисторические времена, что ты, не понимаешь, о чем я говорю? Это была грандиозная река. Страшная, смертельная река. Потом она начала мелеть, но все равно древние люди считали ее бездонной и поклонялись ей. А теперь что? Что теперь?

И Анни махнула на реку рукой, полная неимоверного разочарования. Река таинственно шелестела в сухой осенней траве.

— Теперь она в некоторых местах даже доходит мне до носа! — вступился я за реку.

— Да перестань, — снова сказала Анни.

Она была не слишком приятной собеседницей и притом явно самой ненормальной из всех моих гостей. И все-таки я взбирался за ней по обрыву, пыхтел и трещал валежником, хватался руками за тоненькие стволы молодых бруснично-алых индейских кленов, и они прощали меня за это, не царапали мне ладоней. Я впервые оказался на другом берегу.

Наверху и в самом деле был дачный поселок, почти совсем опустевший — освещенные темно-рыжие окна в сумерках можно было подсчитать, как ягоды на зимнем колючем кусте шиповника. На запертых участках, за закрытыми окнами завораживающе и неизбежно вершилось опадание листьев, неотвратимое осеннее стремление слиться в блаженную горизонталь долгого зимнего сна. И я сразу подумал о том, как здесь было в начале лета, когда у каждого цветка впереди было цветение и целая жизнь, полная солнечного света. Я представил себе, как можно было бродить по этим улицам и сквозь цветущую сирень и сетчатые покосившиеся заборы вглядываться в чужую уютную жизнь: как гремят железные умывальники, заросшие иргой или крапивой, и как блестит в луче мокрое мыло, желтое или голубое, ослепительное, только что рассеянно положенное обратно в склизкую мыльницу, как докручивается с кузнечиковым стрекотом грязная педаль брошенного у калитки велосипеда, как деловито позвякивают суповые тарелки и как празднично — чайные чашки, как по вечерам кружат над этими чашками ночные мотыльки, и как непременно один мотылек в одну из чашек падает, и как сквозь жасминовый узор ароматного пара вглядываются в темноту эти удивительные дачники, служители ламп с абажуром, не имеющие никакого представления об одиночестве. Как в один из несчетных летних дождливых дней, когда все неуклюже ходят в резиновых сапогах и ворчат, на улицу к брошенному велосипеду выскакивает какой-нибудь толстый нечесаный мальчишка и мчится на этом велосипеде по пустой улице и вдруг, подняв на мгновенье глаза к небесам, начинает вопить во всю глотку:

— Радуга-а-а-а-а!!

И кому-то из взрослых, сидящих в домах с забрызганными стеклами и высохшими мутновато-янтарными луковицами на подоконниках, становится почти завидно.

Анни спросила меня:

— Тебе жаль лета?

— Почему вы так решили? — удивился я.

— Ты так смотришь по сторонам, как будто тебе жаль.

— Едва ли! — пожал я плечами. — Я даже не бывал здесь раньше ни разу.

Мы открывали какие-то бесчисленные калитки, проходили по неопрятным узким улицам, заросшим возмутительно-живописным бурьяном, мимо запертых домов, мутно, по-старчески глядевших на нас сквозь жесткие седые ресницы яблоневых ветвей. Мне казалось, что я уже никогда отсюда не выберусь, но лес вдали, черные еловые силуэты меня успокаивали, — и только благодаря тому, что я мог ориентироваться, я продолжал идти за Анни. Будь иначе, я бы, конечно, немедленно развернулся и ушел.

Когда мы наконец добрались до магазина, у входа, застенчиво столпившись в ярко-желтом маленьком прямоугольнике света, уже стояли несколько человек в каких-то нелепых куртках и шапках. Они разговаривали друг с другом вполголоса, и казалось, что это не человеческие голоса, а совиное уханье. Кто-то сказал:

— Самое лучшее время теперь начинается!

— Да разве! — ответили ему. — Вот когда магазин закроют и все уедут в город — вот тогда и будет лучшее время. Ни души не останется!

— Это да, — согласился первый. — Я уж точно досижу.

— Ну а что до меня — так я до самых белых мух продержусь. Машинка моя, старуха, меня по льду не вывезет, а то так бы и сидел. Рыбалка-то здесь какая!

— Смотри, — шепнула мне Анни. — Соревнуются, кому осень нипочем. Смешно!

— Кому рыбалка, тому, может, и хорошо, — откликнулся обиженный первый. — А вот я-то уже и не полетаю как следует. Ветер, надобно отметить, и по вечерам первый мороз!

«Да это ж мой дельтапланерист», — подумал я и почему-то ужасно обрадовался. Так вот он какой! Совсем не такой, каким я его себе представлял. Швы на куртке не везде целы, из дырок торчит вата. К шапке прилипла какая-то солома, черные нитяные перчатки совсем стерлись. А забирается на свой дельтаплан, поднимается над спящим синим лесом в пасмурную осеннюю темноту — и кажется таким же необыкновенным и сверкающим, как его машина. И всего-то делов — полететь!

Продавщица в толстом свитере устало шуршала в своей крохотной продуктовой норке, подавая какой-то вечерней даме хлеб и яйца с полупустых полок и из дребезжащего холодильника. У продавщицы было одухотворенное выражение лица. Я тоже наступил кончиком сапога в теплый магазинный свет и снова подумал о лесе, который окружает нас со всех сторон, в котором плачут совы, скребутся и фыркают ежи; об огромных косматых псах, которые нынче ночью будут сторожить наш сон, о темно-красных кострах, которые сторож каждый вечер разжигает на краю леса, чтобы полюбоваться астероидными траекториями гаснущих искр. Я даже сам удивился тому, что почти не могу думать ни о чем другом — ни о чем, кроме леса.

Мы возвращались в темноте, и я увидел свой дом с другого берега. Теперь от него остались только освещенные окна, разноцветные квадратики выцветшей ткани, книги и чашки, позабытые на подоконниках. В окне кухни стояла бутылка с недопитым вином, и было видно, что она — зеленого стекла. У Лидии были отдернуты шторы, и очертания предметов в ее полутемной комнате посвечивали тревожно, как песок из-под речной воды. Все они были там, в доме, — кто-то в Круглой комнате, кто-то на лестнице, кто-то стоял на балконе в темноте и смотрел на обрыв. Я присмотрелся и увидел через кухонное окно, как в прихожей встретились Лидия и Ланцелот, как он сказал ей что-то, а она в ответ рассмеялась, не так, как всегда, а просто, весело, как будто Ланцелот вдруг почему-то перестал ее раздражать. Это не было похоже на мою мечту о пустых комнатах, которые не могут ожить, пока я сам не войду в них. Но в тот первый холодный вечер, когда из-за леса показался отяжелевший, огромный снежный месяц и отразился в реке у самых моих ног, я был почти рад тому, что дом живет не мной одним. Живет даже тогда, когда меня в нем нет.

Я не чувствовал в ту минуту опасности, спрятанной среди моих потемневших деревьев еще одной неприметной осиной или элегантной однобокой елью, опасности, такой привычной на ощупь, что я, не задумываясь, подобрал бы ее, как с земли сосновую шишку, сорвал бы, словно бархатистый лист с ветви орешника, взял бы в руки, будто знакомую ладонь, книгу или чашку со стертым краем, и выпил бы из нее залпом отравленной воды. Я был совсем зачарован тишиной, которую Анни почему-то удавалось оставлять прекрасной и нетронутой. И только через несколько недель я понял наконец, что с домом и с нами самими творится что-то неладное.

Началось все с того, что однажды утром я вышел на крыльцо и увидел рядом с дверью аккуратно свернутую газету и две зеленоватые бутылки с ряженкой. Взяться всему этому было ровным счетом неоткуда, и от нового для меня ощущения непредсказуемости мира я очень рассердился. Лес вдруг показался мне слишком уж самостоятельным; он как будто не желал со мной считаться.

Я смотрел на качающиеся верхушки елок в ярко-синем осеннем небе и думал о том, как сейчас кружат аисты над рекой среди высохших до рыжины елей и кричат тоскливо, представлял, как соколы на умопомрачительной высоте замирают в согласии с воздушным течением и чувствуют, что в их пестрые перья лентами вплетается само небо, как малиновки усыпали шелестом колючие ветви боярышника под моим окном. И я думал о ветре, — о том, почему именно сегодня он поднялся. Может быть, тот, кто вращает земной шар, как всегда, не выспался и споткнулся на повороте, и от этого прошла легкая дрожь по всей планете от нижних этажей до верхних, а может быть, просто пришел тот день, когда пора подуть тихонько на осенний лес и полюбоваться тем, как он облетит за один-единственный вечер, самый прекрасный в году. Ведь всегда получается именно так: листья облетают так неспешно, так пышно, что кажется — это просто игра света, это всего лишь воздух блестит на солнце, как парча, и я еще успею, непременно и именно в эту осень, разглядеть за обманчивой прозрачностью теней того, кто творит это волшебство и тянет за свои тонкие нити, по которым, как сморщившиеся сухие бусины из рябины, катятся дни, — и каждый раз тебя, как ребенка на ярмарке, отвлекает, обманывает этот блеск, это кружение: стоишь разинув рот, и вот уже кончается время, и тебя выставляют из лесного шатра, и ты снова уходишь ни с чем. А потом в какой-то день — в сегодняшний — деревья, как влюбленные девицы из старинных книг, начинают перематывать на пальцах зимнюю шерсть туманов. Высоким, призрачным и недостижимым становится сказочный лес и потихоньку отгоняет человека все дальше и дальше. Но только не меня. Только не меня!

Я схватил газету под мышку, зажал между пальцами жирные бутылочные горлышки и ринулся к Лидии.

— Это что за чертовщина такая? — говорю. — Снова ваши отлучки на базар? Завели новые знакомства, а?

— С какой это стати вы меня допрашиваете? — зашипела она в ответ. — Между прочим, отнюдь не я в этом доме специализируюсь на стеклотаре, а именно вы и ваш маргинальный девиантный бомж-собутыльник. Оставьте меня в покое, я совершенно не в настроении вести беседы в подоб-ном тоне!

Лидия свирепо откусила от яблока, скривившись, выплюнула кусок в пепельницу и с силой швырнула огрызком в распахнутую форточку, в которую я вставил стекло цвета меда, потому что именно в этой комнате, выходившей окнами на запад, оно особенно красиво смотрелось на свет.

— Меня тошнит уже от этих яблок!

Как видно, Лидия и вправду была не в духе, непонятно только, с какой стати. Все они были такие ужасно сложные и ранимые, что я не понимал порой, как они меня при себе терпят. Бутылки были тяжелые, и у меня заныло запястье. Ланцелот наверху изможденно, хрипло чихал и никак не мог остановиться. Я ощутил, как меня переполняет мерзкое, совершенно не свойственное мне раздражение. Лидия смотрела на меня мрачно, поскольку очередь давать скандальную реплику была за мной.

Тут вошел Профессор.

— А, уже принесли? — добродушно заметил он и забрал у меня газету и бутылки. — Как мило, что мне удалось договориться, чтобы они оставляли все это у порога. Знаете, в молодости я жил за границей, стажировки, конференции и все такое, — а ведь к хорошему, ко всем эти мелким удобствам, так быстро привыкаешь…

Лидия хмыкнула, взялась за какую-то книжку в зеленой обложке и принялась нервно стучать по мягкому ковру худой босой пяткой.

После этой истории я все чаще стал замечать в себе какую-то непонятную настороженность. Однажды утром я вздрогнул и ошпарил Профессора чаем, услышав, как Ланцелот жалуется, что в его простынях все время откуда-то берется песок, а в другой раз Профессор с восторгом рассказал нам, что в горшках на его подоконнике неведомым образом проросли уникальные, просто драгоценные образцы каких-то редкостных степных колючек, почти не описанных в ботанике. Профессор зачем-то пообещал, что воспользуется шансом и — кто знает, кто знает! — может, колючкам присвоят его, Профессорово, латинское имя.

— В жизни не слыхивал такой несусветной брехни, — заметил Ланцелот.

В душе я был согласен с ним, потому что все эти маленькие странности производили на меня впечатление искусственности, как будто кто-то нарочно все так подстраивал, чтобы мы каждый день сталкивались с какой-нибудь гадостью.

Впрочем, у меня было множество других, куда более полезных и понятных дел, и я предоставлял своим приятелям жить так, как им самим вздумается. На время я отвлекся от этих перемен и, наверное, как мне теперь кажется, именно тогда упустил что-то навсегда. Прознав про магазин на том берегу, они принялись каждый день гонять меня туда за всякой всячиной: за картошкой, сигаретами, клубничным вареньем и докторской колбасой, за апельсинами, мыльными пузырями, свечами, шариковыми ручками и жевательной резинкой — словом, за самой разнообразной на деле никому не нужной ерундой. Я понимал это — и все-таки ходил с удовольствием. Забравшись на самую вершину противоположного берега, я мог обернуться и постоять в тишине, глядя сверху на рыжие безлюдные холмы, окутанные дымкой неподвижных ветвей, с которых опадала на землю листва и быстротечно сияла, если вдруг на мгновение выныривал грузный солнечный кит из стремительных штормовых облаков. Иногда я брал маленький складной стульчик, из тех, что всюду таскают с собой рыбаки, старики и художники, и, сидя на нем, пытался удержать равновесие на тонком гребне земли, и в спину мне дул одичавший осенний ветер, холодил затылок и воровал тепло из карманов. Я был рад побыть, как прежде, в одиночестве и полюбоваться тем, как каждый проходящий час, не в силах остаться равнодушным, добавляет от себя какую-нибудь безделушку в ошеломительное убранство лесного освещения, и как истончаются к вечеру, рвутся и лохматятся на кончиках ветви берез, словно ниточки вышивки на атласном покрывале. И в ту минуту от всех забот, от всей моей тревоги ничего не оставалось — главным было то, как далеко, как надежно я спрятался в позабытой комнате осеннего замка; как будто меня пригласили играть с хозяйскими детьми, а я всех перехитрил, потерялся, ускользнул, и вдруг стало жутко от того, что на самом деле замок этот — мой.

Возвращался назад я всегда затемно, пыхтя от тяжести мешка с дурацкими покупками и еле ориентируясь на покинутых дачных улицах, над которыми сторож снисходительно зажигал два зеленоватых фонаря в тот час, когда уже не видно ни зги. Я спускался к реке, громко треща сухими ветками и распугивая ночных птиц, и со временем даже перестал бояться свернуть себе шею. Когда я наконец добирался до дома, в Круглой комнате за красивыми занавесками уже горел свет, а входная дверь, с которой я пару недель назад снял летние бусы, была закрыта, чтобы дом не терял сбереженное за день едва уловимое старческое тепло октября, — оно постепенно охватывало его, пока в полуденной дреме распахнутая дверь покачивалась из стороны в сторону, а порог заметало листвой, и дом втайне мечтал, что это наше безразличие к порядку означает: ему скоро позволят окончательно слиться с лесом, лишат его воды, света, отопления, бодрствования, речи; обрекут на жизнь лесного зверя, которая была ему предназначена судьбой. Но теперь, вечером, мой дом снова был переполнен человеческим суетливым временем, бытом и бытием.

На скамейке под окнами столовой сидел Профессор, которого в темноте можно было признать только по тому, как рыжевато поблескивали его очки. Он пил свою злосчастную ряженку из высокого тяжелого стакана, с подлинно ученым пренебрежением к холоду и ко всему печальному, чем пронизана осенняя ночь. И скамейка, и все вокруг засыпано было влажными яблоневыми листьями, черными и коричневыми, и только ряженка среди всего этого угасания была ярко-белого цвета, но становилось ясно, что и в нее некстати поднявшийся ветер рано или поздно уронит маленький желтый листочек в аккуратных пятнышках гнили. И сам Профессор, вытирающий рукавом с губ белые усы и облизывающийся, понимал это не хуже меня, но продолжал сидеть, смиренно поджидая, когда обретенное им в моем саду совершенство обернется, как обычно, чем-то совсем другим — непонятным, никчемным даром.

Я начал почти каждый день ходить за грибами. Я прежде не особенно любил тратить на это время, но рано или поздно в человеке начинает сказываться приближение старости и любовь ко всем этим жутковатым развлечениям с самозабвенным копанием в земле. Белая и бирюзовая плесень у еловых корней больше не внушала мне отвращения, и я учился уютному искусству отличать честную лисичкину рыжину от вероломной рыжины опавших березовых листьев. Когда я возвращался домой к полудню и только что проснувшаяся Лидия с первой чашкой кофе и первой сигаретой, укутавшись в шаль, сидела посреди крыльца на расшатанном стуле, ножки которого зарывались в красные листья, то проходил в кухню и ставил перед Ланцелотом полную корзину, а он посмеивался над моим восторгом и немедленно принимался чистить картошку одним из своих бесчисленных наводящих ужас ножей. Лидия говорила:

— Да, как видно, когда человек, пусть даже самый разумный на свете, видит гриб, им овладевают первобытные инстинкты, с которыми невозможно не считаться.

И вот — я ликующе погружаю пальцы в мох и палые иголки, чтобы вырвать гриб вместе с ножкой, и почти не вспоминаю о насмешках Лидии, а потом вдруг поднимаю глаза и исподлобья вижу лесной закат — тихий, устало прислонившийся к еловому смолистому стволу и снисходительно засветивший в сухой пушистой траве лиловые фонарики для полевых мышей. Это — мгновение, которое мне удается удержать при себе навсегда. Горсть лисичек с будничным шуршанием сыплется в магазинный пакет, потому что корзинку у меня забрал Профессор.

Да, Профессор любил увязываться за мной по грибы — правда, только по воскресеньям, во все прочие дни он был ужасно занят в университете. Он говорил, что очень благодарен мне, что не в каждом человеке моего возраста ожидаешь найти такую похвальную склонность к активному времяпрепровождению и что два часа в электричке среди неотесанной хихикающей молодежи всегда оказываются совершенно искуплены свежим воздухом и тишиной. Компания Профессора была мне скорее приятна, но я не давал себе труда задуматься над тем, как это удивительно. Просто мы оба почему-то чувствовали себя моложе, садясь вместе на какой-нибудь скользкий поваленный ствол и показывая друг другу свои находки с такой гордостью, как будто в них было что-то неслыханное, как будто мы два пирата, встретившиеся в портовом кабаке, чтобы похвастать друг перед другом своей добычей.

Мы с Профессором заходили все дальше и дальше, пока в конце концов я не начал замечать, что не бывал раньше в этой части леса и что все больше и больше до того не знакомых мест приучают к себе мое неподатливое сердце и заставляют стремиться к ним снова. Меня, конечно, радовало это, пока однажды во время прогулки я не заметил, что мою неприкосновенную тишину нарушает какой-то неприятный тревожный звук. Из-за скрывающих меня от солнца тонких ветвей орешника я вышел на луг, принялся пробираться через болото, похожий на толстоногую неуклюжую цаплю, и вдруг напоролся на высохший стебель какого-то высокого растения и чуть не проткнул себе глаз. Мне было очень больно, из глаза лились слезы, левая нога в зеленом резиновом сапоге увязла в грязи, и вот тогда я огляделся и понял, что подошел почти вплотную к какому-то шоссе.

Я тут же позабыл и о больном глазе, и о ноге. Я был поражен. Тяжело дыша, я доковылял до дороги и принялся с ужасом вглядываться в оба ее конца. Дорога была пустынна, только в южном направлении вдалеке паслось несколько грязных газелей с дынями и арбузами. Но, согласно моему смутному опыту, в любую минуту по этой относительно пристойной и безопасной дороге мог на совершенно безбашенной скорости, с убийственным, чудовищным грохотом промчаться автомобиль — или даже несколько автомобилей. Ничего более кошмарного нельзя было себе и вообразить.

Профессор догнал меня и спросил совершенно спокойно:

— Как вы думаете, коллега, может, на попутной машине мы доберемся быстрее, чем на электричке? Мне кажется, очень удачно, что вы привели нас к шоссе. Это была превосходная идея. У вас все-таки удивительная способность ориентироваться. Я, признаться, в этом отношении совершенно безнадежен. Зато, вы знаете, я нашел несколько белых… Не правда ли, замечательный у нас сегодня улов? А что у вас такое с глазом? Лидия будет просто в восторге, она так любит жареные грибы, и вы как раз сможете, когда мы вернемся, сходить в магазин за сметаной…

Профессор все говорил, говорил и говорил, пока мы шли обратно сквозь замерший у подножия вечера кроткий лес, верхушки которого в темно-сиреневых небесах горели на солнце, как медные, но я не слушал его. Я думал о том, что скажу Анни, когда укроюсь наконец в своем доме от этого непомерно разросшегося, наполнившегося сквозняками мира, прикрою за собой входную дверь на непослушную щеколду и поднимусь в ее крохотную зеленую комнатку на втором этаже, вдохну древесный и травяной запах своего дома и успокоюсь. С кем еще мне было поделиться всеми этими ужасами, если не с Анни, скажите на милость?

Я стоял в дверном проеме и, вынув из-за уха мой неизменный огрызок простого карандаша, с сильным нажимом выводил на косяке неровные линии, а Анни смотрела на меня холодно.

— Что значит: откуда взялась дорога? Это какой-то дурацкий вопрос, ты так не считаешь? Просто ты еще никогда не заходил так далеко, вот и все.

— Но ведь это не так, — возражал я. — Дело не в этом. Не в этом дело!

Анни даже не желала меня слушать — так она была недовольна, и я дорого бы дал, чтобы понять, почему она злится на меня. Она часто на меня злилась, а я на нее — никогда, подумать только!.. К тому времени я уже так к ней привык.

Лидия заставила меня закапать в глаз какое-то пахучее травяное лекарство и обвязала мне полголовы африканской рыжей косынкой в зеленых и черных треугольниках. От косынки резко и горько пахло ее странными духами, и у меня очень быстро разболелась голова. Я вышел в сад посидеть на скамеечке, отдохнуть от собственной чувствительности, а за пределами крыльца была уже темнота осенней ночи, Млечный Путь над сосновыми верхушками, морозное потрескивание облетевших ветвей. Лампа на крыльце мерцала сквозь пунцовые виноградные листья, и отходить от дома, теряться во мраке и холоде мне не хотелось. Иногда дом делал меня совсем беспомощным.

Носки намокли, пропитались ледяным холодом осенней травы, светящейся от инея, и я даже отдернул на мгновение руку, когда нагнулся нарвать мяты в чай. Я сидел на корточках, нащупывал мяту в темноте наизусть среди листьев земляники, а надо мной, и подо мной, и вокруг пело звездное небо, как сонная флейта в руках того, кто еще не решил, что ему сыграть, и вот мята жжется у меня в кулаке, а я все не решаюсь подняться, пошевелиться, чтоб не спугнуть этот дикий простор, не затуманить дыханием его чуткое совершенство. Я смотрю вверх на баснословную щедрость позднего осеннего звездопада и считаю: раз, два, четыре, двенадцать — рыжих и медленно гаснущих в самых невиданных краях моего небосвода, зеленых и голубых, падающих неторопливо через все небо, как будто это такая малость, как будто кто-то привычным росчерком выигрывает в небесные крестики-нолики. Большая Медведица увила крышу, как виноград, и так чудесно совпадала с сутулостью дома, как будто они были одним целым, и я просто пристроил его к ней, по ее небесно-неуклюжим очертаниям высчитывая свое собственное, странное, чепуховое золотое сечение.

Я вдруг понял, что Анни ошиблась насчет этой дороги — даже Анни ошиблась. Все дело не в том, что я никогда не заходил так далеко, а в том, что я просто-напросто о ней забыл. Знаете, как оно бывает — захотел и забыл. Я опустился на скамейку и через плечо посмотрел в окно на Профессора, который что-то рассказывал Ланцелоту, сидя в кресле в Круглой комнате, и смеялся своим обаятельным смехом. Мне вспомнились летние ночные мотыльки, которые еще недавно бились в стекло своими крохотными сильными крылышками, серебристыми в малахитово-зеленых зигзагообразных узорах. Они были такие прелестные, а Профессор их пугался, звал меня из кухни и заставлял ловить, и я бережно выносил их в ладонях в благоухающую теплую тьму, а они щекотно бились в горсти с сухим бумажным шорохом. Тогда еще среди зловещих колючек боярышника пел мой бесстрашный соловей, не то что теперь, и однажды, в самом начале лета, когда казалось, что оно никогда не кончится, Лидия втридорога купила у каких-то проезжих торговцев в грязном фургоне огромную гору самых разных фруктов, и они были самые сладкие за лето, эти фрукты, мокро блестели в гигантской бирюзовой миске — ну точь-в-точь как угощение в какой-нибудь сказке, которое чуть что — испаряется без следа, а на его месте появляется какое-нибудь рогатое страшилище. Мы ели их и чувствовали, какая нас обуревает беспечность, и не позволяли себе сожалеть о потраченных деньгах, — так весело было нам — и даже мне — сидеть в саду на плетеных креслах и объедаться черешней, и понимать, что до вечера еще только одного из самых первых июньских дней — далеко, так далеко… Кто знает, почему вся эта летняя чепуха — солнце, свободное время, всякая еда — так привязывает друг к другу людей, что потом и не развяжешься никак. Хорошо, что я теперь ученый и меня всем этим с толку не собьешь.

А дорога была, конечно, была, просто я забыл. Я привозил по ней все необходимое, когда еще строил дом и заполнял кладовую; я был одним из тех, кто сидит в самом нутре у этих жутких штуковин — автомобилей — и носится туда-сюда, поднимая весь этот кошмарный шум. Моя машина будила на дороге ветер, из-под колес летели мелкие желтые березовые листочки, а потом, когда она скрывалась за поворотом, снова ложились на землю, на влажные следы от шин. Я вспомнил, как что-то уютно гремело в багажнике, пока машина грузно переваливалась по ухабистой весенней дороге, застревая колесами в ямах, наполненных талой водой, которая становилась золотистой в вечерних лучах, — машина была до отказа набита то коробками с гвоздями, то обоями и банками с краской, то мешками с гречкой и сушеным горохом, то жестянками с консервами, то ящиками с книгами. А потом, когда дом был достроен, я приучился ходить пешком и думать забыл обо всех дорогах на свете. Сколько колючего бурьяна выросло с тех пор по обочинам и сколько новых ям появилось в колеях! Жаль, что дорога не исчезла совсем прежде, чем я ее увидел, — но ведь она исчезнет, непременно исчезнет, просто нужно еще немножко подождать. Я остался доволен тем, как быстро мне все это стало безразлично.

Я вернулся в дом, снял с полки заварочный чайник и стал укладывать в него собранную мяту. Ходить по дому приходилось осторожно — всюду, куда светило полуденное солнце, Лидия расстелила молочно-прозрачную чертежную бумагу, которая издавала какой-то небумажный, оглушительный стеклянный хруст, стоило к ней прикоснуться, и разложила на ней яблоки, нарезанные дольками. Яблоки чернели на солнце, желтели, краснели, сморщивались, и когда они совсем высыхали, Лидия перекладывала их в трехлитровые банки, а банки выставляла на печку. И все равно яблоки не кончались и не кончались. Сушеными яблоками были набиты карманы у всех: в моем зеленом стеганом пуховике, в пестрой хлопковой накидке Анни с голубой бахромой, в полосатом халате Профессора и в кожаной куртке Ланцелота, и все без конца доставали их оттуда и грызли, перебивая себе аппетит. Яблоки кололи язык и почему-то не надоедали. Те, что не влезали в банки, Лидия собирала на нитку и развешивала над столом, как праздничные гирлянды. И все равно яблоки не кончались и не кончались. До сих пор у меня в карманах остались яблочные крошки, и я все никак не могу найти способ их оттуда вытравить: карманы-то не выворачиваются, как назло.

Я взял чашку с чаем и понес к себе, и на лестнице услышал, как пошел дождь — медленный, холодный, неожиданный осенний дождь, которому обрадуется Анни в своей маленькой комнатке с окном во всю стену и от которого опять разболится Ланцелотова нога. Я постучал в его дверь и громко сказал:

— Все таблетки я переложил в нижний ящик в кухне, анальгин с аспирином тоже, так что не буди никого среди ночи!

— Ладно, ладно, — проворчал он в ответ из-за двери. — Иди себе куда шел.

В моей комнате горела одна лампа, из-за дождя ее свет на подоконнике дрожал и расплывался, и от этого она становилась похожа на какой-нибудь встрепанный осенний цветок — на астру или на хризантему. В глубине леса поднялся гул, такой мерный и могучий, что сердце даже ощутило в нем родственность.

Утром я как раз готовил омлет и гренки, и вдруг выходит ко мне Анни и говорит:

— Бросай это все, пойдем со мной.

Я отвлекся на нее, и раскаленное масло брызнуло мне со сковородки на локоть. Я поморщился.

— И нечего строить мне такие рожи. Говорю, выключай газ и пошли, я тебе покажу кое-что существенное.

Я смотрел на нее и думал о том дне, когда она пришла. В этом своем красном дождевике, в длинной темно-зеленой юбке, которая вся насквозь промокла в высокой траве на лугу, липко обмоталась вокруг ее ног, и к мокрому подолу пристали голубые лепестки цикория, желтые лепестки лютиков, какая-то фиолетовая пыльца, наверное, от полыни, а в складках ткани прыгали кузнечики. Дождевик не защищал ее от воды, и она раскрыла над головой черный мужской зонт, а ветер чуть не вырвал его у нее из рук, и ей пришлось ухватиться за него обеими руками, а трава вокруг все гнулась и гнулась под тяжестью капель, и шелестела, и неуловимо меняла цвет, как перламутровая. Ей было так трудно идти против ветра, но она все равно пришла, пришла ко мне в дом, как будто знала заранее, куда именно нужно идти. Разве это не поразительно?

— Лидия, дожарь, пожалуйста, омлет, — крикнул я в Круглую комнату. — Тут чуть-чуть осталось.

Воздух в Круглой комнате был насквозь пронизан косыми солнечными лучами густого абрикосового цвета, и я не разглядел толком, там ли вообще Лидия. Но какая разница? Я сдернул с плеча клетчатое полотенце, положил рядом с плитой и пошел следом за Анни. Она убрала свои короткие светлые волосы в хвост, некрасиво сгорбилась от холода под накидкой с голубой бахромой и почти всю дорогу рассеянно грызла сушеный яблочный ломтик.

Она провела меня через лес, через выцветшее коричневое поле, заставила вскарабкаться на какой-то высоченный холм и за все прошедшее время не проронила ни слова. На вершине холма она постелила свою накидку, уселась на нее и сказала, серьезно так:

— А летом здесь было пруд пруди земляники. Ползаешь по земле с голыми коленками и изо всех сил стараешься не попасть ладонью в муравейник, но все-таки ползаешь, потому что ее видимо-невидимо. И она слаще — ближе ведь к солнцу.

И почему ее вечно тянет в эти бесполезные воспоминания о лете?

— Откуда тебе знать, — пожимаю я плечами. — Тебя тогда здесь еще не было.

— Да перестань, — отвечает. — Посмотри вокруг, посмотри только. Видишь, там вдали лесные верхушки как будто темнее? Там твой дом.

С холма видны были нескончаемые лесные дали — они ниспадали друг в друга линиями горизонта, как синие морские волны, и раскрывались передо мной, словно страницы в книжке, одна за другой — от черно-фиолетового, елово-хвойного, до самой нежной подоблачной голубизны, такой, что сам небосвод казался всего лишь новой глубиной бездонной чащи.

— Ты видишь, эта земля уходит из-под ног как будто спиралью, — сказала Анни. — Как раковина улиточья, смотришь — и в глазах рябит. Как зыбучий песок, — наступил и уже нипочем не выбраться. Так и с тобой. Тебя вечно туда затягивает, так?

Да, Анни, точно так: один виток, другой, третий, и так без конца, нельзя взглянуть и не подумать обо всем сразу: о берегах, оплетенных бело-желтыми, похожими на свечи водяными цветами, — зигзагами, по самой кайме из крапивы и осоки, по корягам и отражениям облаков, об элегантных черных улитках на малиновых листьях, о лунных следах конских копыт на мягкой после дождя земле, о таинственных всплесках воды, когда дикая утка, стремясь укрыться в своем камышовом чертоге-лабиринте, ненароком неучтиво напоминает воде, что она осязаема, а фортепианная стрекоза задевает коричнево-золотым крылышком темно-голубую рябь на воде, и становятся слышны все новые и новые незваные ноты.

— Ты зачем меня сюда привела? — спросил я, наконец.

— Я вот что тебе скажу, — почти сердито заговорила она. — Ты думал хоть раз, что глядя на закат вот так, с холма, можно по цветным полосам посчитать, который час?

— Так и есть, — говорю. — Это как с кольцами на срубе дерева.

— Или как с кругами на воде. Ими тоже можно измерить время: когда бросили камень, с какого расстояния, с какой силой. Это физика. Если тебе известно что-нибудь одно, можно узнать и все остальное. Ты хорошо должен это знать, ты же построил дом.

— Ну и что теперь?

— Ну и то, что если от чего хочешь оставить только самую-самую суть, то все будет до того похоже одно на другое, что не останется вообще ничего непонятного. Ты же учил в школе какой-нибудь язык?

— Я не помню.

— Учил, конечно. В любом языке есть набор самых простых, самых древних корней. Это и были когда-то слова. Раз-два и обчелся, понимаешь?

Я уже начинал злиться не на шутку. Если только дать ей волю, она заговорит до смерти кого угодно. А я хотел посидеть в тишине, полюбоваться закатом — и только-то. Высохшая осенняя трава вокруг была похожа на несыгранные ноты в пожелтевшей музыкальной тетради. Заходящее солнце, ветреное, светло-красное, тревожное, делало нас невидимыми среди этих хрупких свистящих стеблей и их теней. Анни морщилась и отводила рукой травинку от щеки, но никак не могла решиться сорвать.

— Вот ты спрашиваешь, откуда взялась дорога, — продолжала она. — Я тебе объясню. Это очень просто и очень понятно.

Она растопырила свои крохотные солнечные ладошки и принялась говорить, говорить, и я так и не успел рассказать ей, что сам уже все понял про эту дорогу.

— Закрой глаза, — командовала она. — И послушай.

Я закрыл глаза, но слышал только ветер. Очень скоро этот маленький одичавший зверек превратится в настоящее чудище, которое сумеет пустить землю вспять, переменит погоду — и начнется зима, подумал я.

— Что ты слышишь?

— Я слышу ветер в траве, Анни, ты же сама знаешь.

— Нет! Я не знаю. Ты слышал когда-нибудь, как шелестит дождь над городской улицей? По ней едут автомобили, из-под колес летят грязные брызги, капли стучат по лобовым стеклам. Или вот еще: представь себе море во время прилива. Волна набегает на песок и на гальку — разве это не тот же самый звук?

— Ну, пожалуй, — неуверенно ответил я. Она говорила мне о вещах, о которых я не имел ни малейшего понятия, не хотел иметь.

— Не «пожалуй», — строго сказала Анни. — А именно так. Это точь-в-точь такой же звук. Но и это не все… Тебе приходилось слышать, как пересыпают какую-нибудь сушеную фасоль или чечевицу из банки в банку? Осенью в деревнях на кухнях в вечном степном сквозняке заготавливают на зиму целую прорву крупы и бобов. Ты сам тратишь на это уйму времени каждую осень!

— Правда, — кивнул я и открыл глаза. — Ну так а суть-то в чем?

— А суть, — торжественно отвечала Анни, — в переменах. В превращении одного в другое. Выглядит по-разному, а в сердцевине — одно и то же.

Тут я впервые отчетливо осознал, что Анни несет полную околесицу. Но так ли это было на самом деле? И я, затаив дыхание и не шевелясь, наблюдая за бесшумным полетом птицы, чуть задевающей крылом отцветшую травяную гладь, посмотрел вниз с обрыва и подумал: а вдруг и вправду она в чем-то права, и все эти вековые черные ели до небес — не что иное как сверкающие небоскребы в огромном мегаполисе, или гигантские темно-зеленые морские валы с острыми страшными гребнями, или шпили рыцарского замка, окруженного болотистым рвом. И неужели мои опадающие кленовые листья — это письма о чем-то печальном, принесенные поутру почтальоном, или выхваченные ветром из рук яркие афиши маленького кинотеатра, недавно открывшегося в небольшом приморском городе, или сорвавшиеся знамена побежденной армии на поле кровавой средневековой битвы? И сквозь тонкие стены, почти прозрачные, слышны все разговоры, скрип отодвигаемых стульев, треньканье мокрой посуды, хлопанье балконных дверей, взволнованное сопение закипающих чайников. Можно перестукиваться, и можно даже отважиться выйти из собственной комнаты и постучать в соседнюю дверь — как делает Ланцелот, когда ему становится скучно без Профессора.

Мне не понравились эти мысли. Сам бы я до такого никогда не додумался и теперь чувствовал себя так, как будто Анни обманом залезла ко мне в голову и беспардонно расселила их там, как собственных друзей.

— Напрасно мы сюда пришли, — сказал я. — Земля холодная, ты наверняка простудишься. Вы вообще не больно-то следите за своим здоровьем, так и норовите заболеть. А у меня не такой уж большой запас малинового варенья, между прочим, и мне, кстати, тоже хотелось хоть немножко его поесть.

Анни внимательно смотрела на меня своими маленькими глазами с тоненькими, едва заметными морщинками в уголках и недовольно поджимала губы.

— Пойдем, Анни, пойдем отсюда, — добавил я нетерпеливо и потянул ее за руку. Начинало темнеть, и мне становилось неуютно под просторным небом, по которому неаккуратно, как осколки разбитой тарелки, рассыпались острые асимметричные звезды. Мне казалось, что от их света в воздухе остаются длинные тонкие царапины. Никогда еще мне так не хотелось домой, спрятаться под волнующейся хвойной крышей, почувствовать, как меня до кончиков пальцев пробирает тепло моей вздыхающей и скрежещущей сосновой берлоги, захваченной переменой ветров. Я понял, что со дня на день непременно выпадет первый снег.

Мы с Анни вернулись к ужину и застали всех за столом. Это было необычно: с приходом осени все привыкли таскать тарелки прямо к себе в комнаты — ни у кого не было охоты общаться с остальными, тем более со всеми сразу. Каждый был сосредоточен на чем-то своем, но понял я это только сейчас, снова увидев их вместе, как в теплые летние вечера, когда никто не закрывал на ночь окон и все так чудесно, по-идиотски, чуть ли не до слез радовались вернувшемуся с прогулки псу, и еще были эти чересчур красивые стихи, которые чуть что принимался читать наизусть Профессор и потом не унимался до самого чая. Как же долго теперь ждать до следующего лета и как трудно будет заранее полюбить в нем то, что потом незаметно превратится во всякие зловредные счастливые воспоминания, — как гусеницы исподтишка превращаются в бабочек.

Профессор и теперь читал вслух — какой-то рассказ, который, видимо, совсем для этого не подходил: в нем были слишком длинные предложения и совсем не было ничего смешного. Судя по тому, как Профессор настороженно перебирал пальцами по переплету, он был и вовсе грустный, и вся компания уже давно пожалела, что взялась за это чтение. Лидия, продев свои тонкие русалочьи пальцы в маникюрные ножницы, давно затупившиеся и потемневшие от старости и хранения в круглой жестяной коробке из-под печенья вместе с катушками вечно ни к чему не подходивших по цвету ниток, ржавыми булавками и желтыми обмылками для выкроек, неторопливо и сосредоточенно подстригала усики плюща, проросшие внутрь дома сквозь оконные щели. На ней была длинная темно-зеленая юбка из шерсти, в ушах тяжело раскачивались огромные черные сережки из какой-то экзотической древесины, и колечки ножниц терялись в целом цветнике серебряных перстней, — но вот почему-то ведь она ходит по столовой с корзиночкой под мышкой, складывает в нее высохшие побеги, устало нагибается, чтобы поднять нечаянно оброненные бледные листочки, и через плечо до самого пола свисает растрепанная, даже как будто пыльная черная коса. Она совсем не такая, какой явилась сюда, — и как только это пришло мне в голову, все остальные, такие неизменные, показались мне совершенными неудачниками.

Когда мы с Анни, громко топая в половики, чтобы смазать с сапог листья и грязь, вошли в натопленную столовую, все нам обрадовались, потому что Профессор смог с легкой душой отложить в сторону свою книжку.

— Пора зимние рамы ставить, — сказала Лидия, не глядя на меня. — Видишь, какие щели. Целый сад вырос.

— Точно, и зимой печке не сдюжить, — добавил Ланцелот.

— Ладно, — отвечаю. — Завтра поставим. Профессор нам с тобой гвозди будет подавать.

— Я польщен, — откликнулся Профессор. — Всегда хотел хоть пять минут своей жизни посвятить настоящему делу.

— А вечером устроим в беседке праздник, — неожиданно заявляет Анни.

Лидия на мгновение обернулась и как-то странно на нее посмотрела, но ничего не сказала. А Профессор переспросил:

— Праздник?

— Праздник, — повторила Анни, распустила волосы, распушила их рукой, а резинку перетянула на запястье, как браслет. Из резинки неопрятно торчали нитки. — Ну, может, не такой уж праздник, просто посидим, прежде чем в зиму-то уходить. Ведь со дня на день выпадет первый снег, это ясно. Поболтаем. Лидия нам споет.

Лидия обернулась на нее во второй раз и спросила с неприязнью:

— Откуда ты знаешь, что я пою?

Анни пожала плечами и показала на меня.

— Ну, ему же ты пела.

— Ты не могла этого слышать…

— Да что за бред, — вмешался Ланцелот. — Причем тут пение? Петь, знаете ли, дело нехитрое, петь может любой. Даже я могу. Вы мне лучше скажите, где мы возьмем столько выпивки?

— Дорогой друг, — говорит Профессор, — добрая беседа стоит двух бутылок самого изысканного вина, не так ли?

— Ага, трех, — презрительно ответил Ланцелот. — Кому-кому, а уж не тебе бутылки-то считать.

А я тем временем стоял посреди столовой, ухватившись за спинку стула, на котором сидел Ланцелот, и пытался припомнить, когда это, в самом деле, Лидия мне пела и почему. Потом вспомнил; Анни и вправду этого знать не могла, это было еще летом, в июне. Ланцелот с Профессором сидели за домом, у поленницы, и безжалостно кидали псу палку прямо под обрыв, а я был в саду один, когда она явилась откуда-то жутко веселая, в оранжевом платье, на этих своих голых длинных ногах, с развевающимися волосами — совсем не такая, какой она стала теперь, и в руках у нее была огроменная охапка каких-то мелких желтых цветочков. Они почти скрывали ее лицо своей шуршащей дымкой, и она еще терлась о них загорелой щекой, и мне тогда впервые пришло в голову, что наше изначальное о ней впечатление было не вполне верно, только вот что именно в ней было такого нового и необычного, я не мог понять, — мне мешали это разглядеть перемигивающиеся огоньки ее бестолкового букета. И вот тогда она как полоумная пела сквозь смех какую-то жизнерадостную песенку на неприятно звучавшем иностранном языке. Я не знал, что это за язык, но почему-то понял, что поет она с чудовищным акцентом. У нее был слабенький, прыгающий голос, и я вовсе не был уверен, что хочу слышать ее пение снова.

Но, похоже, идея Анни насчет праздника была принята всеми как нечто безусловное — как, в общем-то, и все ее идеи. Выяснилось, что у Лидии есть гитара, по-цыгански повязанная изумрудно-зеленым шелковым бантом. Профессор зачем-то стащил вниз свой патефон, и я подивился, что он настроен по отношению к нам так задушевно. Сам же я отправился в мастерскую, чтобы все подготовить к завтрашней замене оконных рам. Я включил настольную лампу, и ее силуэт, отраженный в стекле, теперь будто бы просвечивал сквозь темные верхушки елей за окном.

На следующий день к вечеру они уже развели настоящий дым коромыслом. Было ужасно холодно и ветрено, но они все равно вытащили стол в беседку и все плясали вокруг него, пытаясь устроить так, чтобы моя любимая темно-желтая клеенка, развевавшаяся по ветру, словно пламя костра, разожженного между потемневших стволов, не влезала углами в костер настоящий и не сбрасывала с себя мою красивую хрупкую посуду. Профессор еще утром достал из старинного буфета со светло-зелеными мутными стеклами, пропахшего зачерствевшими пряниками и простецким печеньем, которое никто не хотел есть, легкие неустойчивые бокалы из темно-серого дымчатого стекла с розовым отливом. Профессор был так ими поглощен, что позабыл о своей мечте и гвозди мне в конце концов весь день подавал Ланцелот. Профессор сидел в наполненной сквозняком столовой, бесприютно освещенной холодным осенним солнцем, и старательно протирал бокалы красным вафельным полотенцем. И теперь я, заканчивая работу, взглянул на эти бокалы, покачивающиеся на ветру, готовые вот-вот упасть, и заметил, что на них все равно остались разводы. А я ведь так и думал, что толку не будет.

Лидия вышла на крыльцо в кухонном переднике и окликнула меня. В руке у нее была вилка, а на вилке, гордо поднятой вертикально вверх, — дымящаяся картофельная долька.

— Иди сюда, попробуй!

Этот неожиданный переход на «ты» мне почему-то не понравился.

Она перегнулась через перила, отведя от лица высохшую виноградную лозу, и я съел дольку прямо с протянутой мне вилки. Лидия научилась чудесно готовить — хотя, может быть, всегда умела, просто Профессору не приходило в голову нам об этом рассказать.

— Отлично, — сказал я. — Очень вкусно. Такую картошку я бы ел каждый день, а не только по праздникам.

Лидия засмеялась и даже немножко раскраснелась, — наверное, в кухне возле плиты ей было жарко. За ее спиной, за приоткрытой дверью, оглушительно взрывалось на сковородке кипящее масло и подпрыгивали другие картофельные дольки, которым уже не было суждено получиться такими же вкусными, и я не мог выбросить из головы, как будет скверно, если на стене останутся жирные пятна. А Лидия сказала со смехом:

— Это почему же праздник, потому что Анни сказала? Мне просто захотелось пожарить картошку.

— Ну, тогда иди и жарь, — ответил я и улыбнулся, чтобы она не обиделась.

Но она, по-моему, все равно немножко обиделась. Она перестала смеяться и сказала:

— Ладно!

И ушла в кухню.

Я обернулся и посмотрел, как идут дела в беседке. Желтая клеенка и пламя костра наполняли беседку светом среди сырых лесных сумерек. Ланцелот развалился в протертом кресле и курил, а Анни держала в руке яркую колбочку с мыльными пузырями, подносила к его губам пластмассовое колечко и заставляла выдыхать в него дым. Пузыри с таинственно клубившимся внутри дымом разлетались по всей беседке, деловито прыгали по полу и почему-то не лопались, а у Ланцелота был дурацкий умиротворенный вид, как у ручного дракона, которого выставляют для забавы на деревенской ярмарке. Мне не понравилось это зрелище, и я вошел в дом.

Не считая Лидии, возившейся в кухне, дом был пуст, но я все-таки спрятался в полосатой тени под лестницей, чтобы дождаться, когда и она уйдет. Я услышал, как она погасила газовую плиту, как постепенно затихло шипение масла на сковородке, пока Лидия мыла руки, снимала передник, вешала его на гвоздь, поправляла прическу, доставала из ящика прихватку, чтобы отнести сковородку в сад, как она щелкнула выключателем, осторожно прикрыв стеклянную дверь и наконец оставив меня в полном одиночестве.

Там, снаружи, они болтали и смеялись, настраивали гитару, пытались угомонить пса, который снова увидел в лесной темноте своими мудрыми собачьими глазами нечто сверхъестественное и жуткое, недоступное человеческому зрению; потом у них что-то все-таки разбилось, и они принялись ахать и охать своими беззаботными голосами. Но здесь, внутри, в хитросплетенном бутоне закрытых дверей, стояла тишина, сотворенная мною по моим воображаемым безукоризненно точным чертежам, входившая в архитектурный замысел наравне со стенами, и потолками, и каждым гвоздиком, проступающим сквозь вязкий янтарь древесины. Я почти позабыл о ней, но теперь, когда я — на полчаса, на десять минут или всего на одну? — остался наедине со своим домом, каждый предмет в нем на-чал казаться мне только что созданным, таким, как будто на него еще некому смотреть, как будто все они только-только отыскали свои места в росистом, туманном пространстве первозданности. Сначала — старая вышивка крестиком с буро-зеленым оленем в осенних горах, — зеленым потому, что кончились нитки нужного цвета, — для этой вышивки я сделал когда-то рамку из сухого тростника. Дальше — брошенная на кресло шаль Лидии, неопределенного цвета, с рыжими и синими кистями, свисавшими на ковер, дальше — шахматы, в которые Ланцелот и Профессор не доиграли еще три недели назад — оставили на столе неубранными, чтобы закончить партию, и теперь уже и доска, и фигуры едва заметно запылились. Дальше — плохо вымытый графин с серебряной пластинкой на дне. Профессор верил, что такая пластинка делает воду более полезной. Дальше — прибитые к двери кухни крючки для полотенец в виде разноцветных ромашек: зеленая, желтая, красная, синяя и снова зеленая. Все эти привычные вещи казались совсем простыми, и именно это придавало им какой-то пугающий колдовской вид.

Через мои тряпичные коврики и сбившиеся складками скатерти, через тонкий слой пыли, сквозь стеклянные грани забытого на столе стакана наискосок тянулись последние лучи заката, темно-рыжие, почти не прозрачные, и я медленно ходил между ними, щурясь и ориентируясь по знакомым скрипам деревянного пола под ногами. Я зашел в каждую комнату и внимательно ее рассмотрел. Знаете, когда я выбирал, как оформить каждую из комнат — где поклеить обои, где покрасить доски, где просто повесить цветные шторы, — я думал о том, как удивительно разнообразно бывает окрашена древесная кора. Ведь в лесу можно найти дерево практически любого цвета, и оно всегда будет неповторимо прекрасно.

Я много бродил вокруг дома, по обрыву и в глубине леса, любуясь тем, как под светло-зеленой корой на стволах старых елей пунцово теплятся шелковистые шелушинки, как расцвечивает светло-серые осины ярко-желтый, рыжий, зеленый мох, а темно-серые — покрывает белым кружевом, и как отливают всеми оттенками розового белоснежные березовые стволы — от едва заметных яблочных искорок до почти что красного, и какими темно-вишневыми бывают сосны, и какими бирюзовыми брызгами лишайника отличает их небосвод-покровитель, и какими бело-золотыми бывают дубы, и как зарастает бурым и болотным мхом тонкая серебряная кора старых лип, и как обметывает ярко-оранжевой каймой ромбовидные трещинки на зеленой коре молодых. У некоторых деревьев кора голубоватая, а у некоторых почти сиреневая, в белых прожилках, — и каждое дерево, меняясь по прихоти освещения, погоды, точек зрения и прожитых лет, все равно умудряется сохранить собственный удивительный, совершенно инопланетный цвет, которому в человеческом языке еще не подобрано названия. Будь я художник, я бы непременно сломал себе всю голову над этой лесной палитрой, пытался бы ее повторить, мучился бы от зависти. И хоть я знаю, что с лесом не потягаешься, — каждая комната моего дома стала подражать своему собственному недосягаемому древесному идеалу, оставаясь при этом всего-навсего обычной человеческой комнатой.

Лидия, как я знал, вела со своей комнатой какую-то ей одной понятную и нужную борьбу. Там были стены темно-кирпичного цвета, а она повесила на окна восточные тростниковые шторки, кровать застелила синим покрывалом, и ни ярко-желтая форточка, ни вышитые золотыми цветами легкие занавески, ни репродукция Гогена — ни одна из моих уловок была теперь ни к чему: в комнате Лидии стало мрачно, в особенности из-за этих ее благовоний и табачного дыма. Книги Лидии были сложены на полу слегка покачивавшимися стопками разной высоты, и на верхней книжке каждой из них стояло по пепельнице, а на тех, что пониже, были расставлены стаканы с высохшими вишневыми или персиковыми косточками. Они были так затейливо упрятаны среди книг и так живописно смотрелись, что Лидия все время забывала их выбросить. Я вошел в ее комнату с привычной легкой неприязнью, дверь вплыла в облако подвешенных к потолку колокольчиков, поднялся сквозняк, и стало неуютно. В комнате было холодно и темно, только туманно блестели развешанные на настольной лампе грозди деревянных бус и серебряных цепочек. Лампа стояла прямо на полу, охапки сушеных трав и цветов, которые Лидия рвала на лугу не глядя — что попадется под руку, — были с усилием запиханы в щербатые и дырявые, ни на что уже не годные кувшины и отбрасывали на стены и потолок жуткие дремучие тени. Тени эти появлялись где-то между их ломких переплетенных стебельков и разрастались в целый лес качающихся на сквозняке жутких черных ветвей. Мне подумалось, что точно так же страшен и сумрачен накануне зимы мой собственный лес. Я стоял на пороге, и мне не хотелось входить внутрь. Я в очередной раз сказал себе, что в такой комнате жить нельзя, потом выбросил ее из головы, повернулся и начал спускаться по лестнице обратно, на второй этаж.

Вот комната Профессора мне всегда была по душе, и поэтому я вошел в нее совершенно свободно. У Профессора книги не валялись на полу, а были бережно расставлены на книжных полках, и на письменном столе один поверх другого лежали огромные толстенные словари и справочники, раскрытые на каких-то мудреных словах на букву «ц». Было видно, что страницы чуть-чуть выцвели на августовском солнце и даже покрылись тончайшим слоем пыли. Поверх словарей был забыт раскрытый ближе к концу новехонький детективный роман. На прикроватной тумбочке, вместе с двумя истертыми до залысин бархатистыми очешниками, пузырьком с туалетной водой чайного цвета, старомодным носовым платком, обшитым по кайме шелковой серо-голубой ниткой, и пузырьком с какими-то таблетками лежали гигантский сборник рецептов и научно-популярная книжка с картинками об архитектуре древних цивилизаций.

Я поставил в эту комнату свой старый диван, когда еще не знал, что это комната Профессора, и застелил этот диван ярко-красным шелковым покрывалом с бахромой. Покрывало было вышито чуть сбившейся гладью, и на нем в шахматном порядке чередовались синие и зеленые птицы, и мне всегда казалось, что это несколько пестро. Вообще говоря, много что в комнате Профессора вполне могло бы выводить меня из себя — если бы только выводил меня из себя сам Профессор. Например, вся она была заставлена кружками, потому что Профессор имел нездоровую привычку в течение всего дня пить кофе или чай. И это не говоря о неистребимых круглых коричневых следах, которыми была испорчена практически вся находящаяся в его распоряжении мебель. Ланцелот время от времени смотрел на Профессора тяжелым взглядом и грозил ему выпадением зубов и гипертонией.

— Ты дикий человек, очкарик, — говорил он. — Ни у одного из моих парней нет таких желтющих зубов, как у тебя. Ты только вдумайся в мои слова! Даже у них зубы белее твоих! А ведь ты городской житель. У тебя водопровод, кафель кругом такой, что глаза болят, супермаркеты с зубными щетками за каждым углом. И даже это тебя не спасает — столько ты глотаешь этого вонючего мавританского зелья. Стыдись!

Профессор на это только виновато разводил руками — в одной, конечно же, шестая или седьмая за день кружка — и пытался уверить нас, что так ему лучше работается. Поскольку из нас он один был занят интеллектуальным трудом, нам приходилось быть к нему снисходительными и спускать ему с рук то, что он без конца таскает кружки из буфета, и сколько бы я ни сделал новых, на нас четверых их все равно никогда не хватало. Профессор заваривал себе чай в особых маленьких чайничках, которыми тоже до отказа была набита его комната, потом забывал про это и ужасно огорчался, когда заварка в чайничках плесневела. Каждая украденная чашка была аккуратно поставлена на растрепавшуюся на углах специальную картонную подставку с надписью «Копенгаген». У Профессора в комнате было светло, на узком подоконнике за ситцевыми занавесками вечно цвели фиалки, а над кроватью детскими пестрыми канцелярскими кнопками был прикреплен портрет какого-то средневекового ученого с безумными глазами. Профессор как-то называл мне его имя и объяснял, что считает себя его самым преданным последователем.

Милый Профессор! Когда он пришел в мой дом, я отвел ему самую светлую комнату с прелестными бледно-голубыми обоями в мелкий фарфоровый цветочек; я хотел, чтобы он видел дальние поля между стволов деревьев — а он все тосковал по лесу и не видел даже тонких ветвей рябины у самого своего окна, не видел, как ранней весной собирались на их кончиках холодные мягко мерцающие капли талого снега, не слышал, с каким звуком срывались они вниз, ударялись о водосточный желоб и разрастались в ручьи, как разрастается дерево из крохотного семени. Но я знал, что Профессор любит смотреть в окно на сад, и потому даже спрашивал его несколько раз, какие цветы лучше посадить.

Я везде распахивал окна и оставлял приоткрытыми двери: мне хотелось смешать воздух в комнатах моего дома, как краски на палитре. Я направился к Ланцелоту. Я не собирался у него задерживаться, всю его неприглядную обстановку я знал наизусть: пустые бутылки, свечные огарки в крышках от банок из-под малосольных огурцов, посреди комнаты — гладильная доска и водруженный на нее выключенный утюг, с доски до самого пола свисает безвольным рукавом темно-серая рубашка в клетку. Все это не менялось месяцами, только уменьшалось свободное место в вогнутом круглом щите, который никто никогда не видел спереди и который Ланцелот поместил у стенки, на удобном расстоянии, чтобы бросать туда винные пробки и крышечки от бутылок с пивом. Но, распахнув дверь, я увидел нечто новое: на кровати в скомканном белье валялась превосходная деревянная флейта, а я и понятия не имел, что Ланцелот музыкален. На флейте очень грубо и неумело были выжжены какие-то итальянские слова; я подумал, может быть, это из какого-нибудь сонета, ведь, как совсем недавно выяснилось опять-таки к моему изумлению, Ланцелот прекрасно разбирался в поэзии. Известно это стало в тот вечер, когда мы втроем — я, Ланцелот и Профессор — прятались в малой гостиной от Анни и Лидии, рассчитывая на то, что до лета эта комната считается закрытой. Мы сняли чехол с антикварного низкого столика и уселись вокруг него на пол с какими-то профессоровыми бумажками. И Профессор говорит:

— Дорогие друзья мои! Приближается счастливый день, праздник — день рождения Лидии, и я, так сказать, отважился, решился преподнести ей в знак моей глубочайшей симпатии несколько строк… Что уж говорить, я, конечно, не мастер, но в юности, ах, в юности…

И Профессор прочел нам весьма длинные стихи, в которых я не понял ни словечка. За окнами шел проливной дождь и зябко гнулись ветки на ветру, стряхивая с себя мокрых взъерошенных птиц. Мне казалось, что этим птицам — и то не так скверно, как мне сейчас, в этой пыльной, затуманенной паутиной комнате, заставленной мебелью в тоскливых белых чехлах. Ведь ясно, что как-то реагировать на стихи Профессора полагается именно мне, и Профессор уже внимательно смотрел на меня поверх очков проницательными голубыми глазами. Тут Ланцелот хрюкнул и сплюнул прямо на пол себе через плечо.

— Ну ты и осел, очкарик, — проговорил он. — Что же ты, дырявая твоя башка, сам не слышишь разве, что сюда не годится этот хренов амфибрахий? Ты ученый курам на смех, вот что я тебе скажу, если даже грамотную подмазу бабе состряпать не в состоянии… Тем более такой стерве первостатейной… Всему-то мне тебя приходится учить, ученого. Эта вся галиматья, что ты нам сейчас тут пропел, сто лет как не в моде!

И тут Ланцелот, не обращая никакого внимания на то, что мы оба смотрим на него выпучив глаза, достал из внутреннего кармана своей замызганной кожанки крохотный томик нежно-сиреневого цвета, с золотой тисненой розой на переплете.

— А в моде сейчас, — нравоучительно продолжал он, подняв томик над головой, — итальянские стихи! Слухайте сюда…

И он прочел нам с Профессором целую лекцию о правилах стихосложения и о том, какими слова-ми можно угодить, как он нас заверил, «первой же попавшейся телке», если красиво их срифмовать, и о том, какие рифмы уместны в конкретной ситуации Профессора и Лидии, а какие нет, и о том, как со знанием дела использовать в будущем сонете цветочную символику и названия созвездий. Мы слушали его затаив дыхание, и он едва скрывал, как необычайно доволен собой. Он даже хотел было закурить, но Профессор хлопнул его по руке:

— Опомнитесь, нас же сразу здесь отыщут наши дамы! Рассказывайте дальше!

Кончилось, разумеется, тем, что Ланцелот написал стихотворение для Лидии за Профессора, не переставая повторять, что дело это не богоугодное, и в день ее рождения мы трое с восторгом наблюдали за тем, как она зарделась от удовольствия, пробегая глазами заветные строчки, красиво выведенные Профессором на плотном листе надушенной бумаги. Она старалась не улыбаться, но улыбалась все равно и говорила:

— Ах, какие прелестные стихи, какой очаровательный старинный стиль, теперь такого нигде и не встретишь…

На мгновение мне даже показалось, что Ланцелот поглядел на нее с меньшей неприязнью, но после этих слов он громко фыркнул и, должно быть, обиделся чрезвычайно. Про себя он пробормотал что-то вроде:

— Ну и молодежь пошла, на кривой козе не объедешь!

А Профессор был в тот день ужасно счастлив.

Покрутив флейту в руках, я удивился, отчего Ланцелот не взял ее с собой вниз. Неужели не хочет играть вместе с Лидией?

Я машинально прихватил с собой Ланцелотов кинжал с самоцветами: лезвие кинжала было вымазано медом и крошками, потому что Ланцелот вечно ел по ночам припрятанное за день сладкое, а спуститься в кухню за столовым ножом ему было лень. Удивительно, что тогда меня это так мало трогало. Сейчас бы я, наверное, прибил Ланцелота за его свинство.

За соседней дверью находилась маленькая комната Анни, и я вошел в нее почти со страхом. Окно у Анни, как я уже упоминал, было от стены до стены и от пола до потолка. По утрам она просыпалась и сквозь полупрозрачные зеленые занавески видела голубое небо и золотистые сосновые волны нашего с ней переполненного солнцем леса. От соприкосновения с подушкой ее светлые волосы пропитывались электричеством, и она медлила поднять голову, потому что треск липких наэлектризованных волос раздражал ее больше всего на свете. Я знал это, потому что и со мной было то же самое. У Анни была совсем простая комната, от моего взгляда почему-то всегда ускользали детали, мне казалось, что все в ней на своем месте и ничто поэтому не запоминалось толком. Так не смог бы я посмотреть с внимательностью незнакомца на свою собственную комнату. У Анни уже было открыто окно, и на ее подоконник рыжей неопрятной шелухой осыпалась ветка лиственницы, смешная, в каких-то неравномерных желтых пятнах, делавших ее похожей на косматую дворнягу. Видно, Анни это вполне устраивало; тут же лежало четыре сморщенных яблока и какие-то не особенно красивые серые камни с речного берега. Таких мелких камней было полно в карманах моей верхней одежды. Помню, тогда меня так умилило это совпадение. А потом я нарочно медленно шел к двери и вслушивался в скрип пола под но-гами — ну просто дурно становится, как об этом подумаю.

Я услышал сквозь распахнутые окна, что из-за реки на мой дом движется звездное небо с его особенным звучанием, похожим на голос приближающейся грозы, и что течение реки у подножия холма замедлилось в предчувствии зимы, и что Лидия в беседке уже начала петь что-то заунывное. Все в доме загудело, зазвенело от сквозняка — затрепетали страницы оставленных где попало книг, зазвякали мелодично и чуть заметно тарелки, ложки и вилки на посудной сушке и с замирающим шорохом заколыхались сонные занавески в покинутых комнатах. Мне так не хотелось спускаться вниз, но я знал, что они давно ждут меня. Мне пришлось наскоро захлопнуть все окна — не зря же дом с таким трудом и упорством протапливали — и сбежать по ступенькам в прихожую, суетливо, не считая их и не вслушиваясь в их приглушенные древесные сны. Меня в то время было так легко сбить с толку.

Было почти темно, когда я вышел к остальным, и лица их при свете костра казались какими-то необыкновенными, изменчивыми и многозначительными, как лица книжных героев, которые пытаешься наспех представить себе еще на первых страницах, а потом так и оставляешь как будто недорисованными, предательски стараясь поспеть за сюжетом. Лидия закончила выводить свою песню, в которой говорилось что-то о странствующих рыцарях и вересковых холмах, и когда она замолчала, от этой песни всем почему-то стало неловко. Анни сидела в кресле, закрыв глаза и укутав колени шалью, и мне даже показалось, что она спит.

— Вы поете так восхитительно, дорогая Лидия, — искренне проговорил Профессор и принялся дрожащими руками доставать спички из отсыревшего коробка, чтобы зажечь липкую красную свечку в резном подсвечнике, похожем на предмет театрального реквизита. Спички ломались и кололи ему пальцы, потому что он чиркал ими неумело, по-женски. — Так восхитительно! У вас старинная манера петь, как у тех певиц, из моего детства, чьи голоса теперь остались только на пластинках…

— Погано она поет, — сказал Ланцелот. — Это и без тебя ясно. Так как-то нехорошо на душе делается, аж тошнит. Но главная-то поганость, она в песне…

— Что бы ты понимал в песнях, — пробормотала Лидия. Она неудобно протянула руку через гриф за стаканом с вином.

— Что за песня такая! — продолжал Ланцелот. — У нас знаешь какая у рыцарей примета: работенка и так не бог весть что, сплошные убытки, да только пока про тебя не поют песен всякие чувствительные барышни на таких вот паршивых праздниках — это куда ни шло. А вот если сложили песню — значит, пиши пропало…

Ланцелот тоже отпил вина и сделал это с таким лихим актерским жестом, что вдруг стало ясно, что он совершенно пьян.

— Все, значит, ждут не дождутся, когда ты уже в ящик сыграешь. Красивое всякое про тебя сочиняют заранее. Вереск там, туда-сюда. Как хошь выкручивайся, от чудищ их спасай, а все равно хлебом не корми — дай только песню про тебя наклепать и распевать потом где и кому попало с этими их балалайками — трынь, трынь, трынь — тьфу! Потому как не любит тебя никто, а им что же? — тоже совестно…

Ланцелот повернулся ко мне и беспомощно посмотрел мне в глаза, а потом со стуком поставил свой захватанный мутный стакан на желтую клеенку и говорит:

— Терпеть ненавижу такие песни. И баста.

Клеенка была вся вымазана в золе, налетевшей из костра, и мы с Лидией заметили это одновременно. Она сходила в дом за тряпкой и принялась сосредоточенно вытирать со стола, приподнимая тарелки. Дом за деревьями был наполнен мягким свечением; оно окрашивало сухие побеги плюща в апельсинно-рыжий цвет, а наружная темнота — почти в черный. На дом хотелось смотреть бесконечно, подставлять ему щеку, как последнему осеннему лучу. Стаканы с вином стали ледяными, и Ланцелот, делая очередной глоток, каждый раз лихорадочно и громко стукал краем стакана о зубы, а меня это раздражало. Лидия вытирала со стола и спокойно говорила:

— Всегда так удивительно, как это мы не боимся устраивать вот такие вечера. Чистить картошку, жарить картошку, резать лук и плакать от лука. Говорить всякое, вот как ты, и слушать. Как вы не боитесь, потому что я-то боюсь больше всего на свете. Чем больше доверяешься всему этому, тем легче тебя обмануть. Хочешь пригласить друга в гости на пирожки с картошкой, потому что, например, весь день идет дождь, а в дождь ведь полагается что-нибудь печь. И тебе это совсем не тяжело, и из остатков муки ты еще умудряешься сделать булочки с корицей. Такие маленькие, сладкие, знаете, со сливочным маслом. А потом еще отключают электричество, а тебе ничего, не страшно. Ты зажигаешь свечку и думаешь, что из-за этой свечки похож на человека с картины эпохи Возрождения. Ты ведь знаешь, что через полчаса электричество починят. А без муки и без яиц весь дождь точно пойдет насмарку! Тебе нужно, чтобы в кастрюлях под полотенцами тесто вздымалось пострашней, понеотвратимей, тогда теплынь прохватит до самых кончиков пальцев — тебе ведь только того и надо. А друг отправляется к тебе и, конечно, цветов по дороге нарвет мокрых из-под дождя, пахучих, но у самого твоего дома непременно с ним что-нибудь случится. Не обязательно, чтобы совсем жуткое. Можно просто ногу подвернуть — тебе и того хватит. От мелочей до большого тебя не будет отпускать это чувство: заведешь себе какого-нибудь зверька, кошку, собаку, попугая, а он потеряется, или заболеет, или потом еще умрет, например, или на него кто-нибудь наступит в темноте, — что ты тогда будешь делать? Или купишь вкусную колбасу для бабушки или для дедушки, будете есть бутерброды и радоваться, а через пару дней та же колбаса пойдет на поминки, и все будут с этой самой колбасой есть переслащенные похоронные блины. И никогда нельзя прекратить об этом думать.

Анни слушала монолог разгорячившейся Лидии очень внимательно.

— Как же быть? — спросила она.

— Это все время, — Лидия приняла несказанно хладнокровный и даже немного снисходительный вид, как будто мы безнадежно проигрывали ей в загадки. — Пока ты маленький, можно просто от него уйти на своих двоих, пара шагов — и отпустило, а потом приходится бегать. А потом ты взрослый, и у тебя есть деньги на всякие там билеты, и ты начинаешь с пригородных автобусов, а заканчиваешь самолетами. Некоторые даже — ракетами. Да только все равно ничего из этого не выходит. У меня-то точно. А вот вы совсем другие. Вам почему-то не страшно. Никому на свете не страшно так, как мне.

— Это потому, что никто на свете не выпил столько, сколько ты сегодня вечером, — вмешался Ланцелот. — Ты выпивоха та еще, вот у тебя крыша и едет от самонадеянности. Прекрати лучше мельтешить, сядь на место и спой еще какую-нибудь занудень, тебе и полегчает.

— Какой-то у нас не особенно веселый получается вечер, — вдруг заметил Профессор. — Вы бы еще спиритический сеанс устроили.

— У меня был знакомый, — говорит Анни.

— Черт знает что, еще одна идиотская история! — вскричал Ланцелот; в эту минуту свет попал ему в глаза, и я впервые заметил, что они у него голубые. — Да на вас на всех без слез взглянуть нельзя! Такие хлюпики, а туда же — лезете веселиться…

— Да погоди ты, это смешная история, — перебила его Анни, легонько махнув на него своей маленькой рукой. — Так вот, у меня был знакомый, который однажды захотел построить дом. Сначала он, как водится, решил сделать чертеж и достал для этого свою старую тетрадку по математике. Ну, чтобы в клеточку была бумага. И чертил он свои этажи, чертил, как поля для морского боя, и из-за этого так увлекся, что случайно сделал две стороны дома на одну клеточку короче, чем собирался, а сам не заметил. Молодой был. Так и думал, что там по клеточкам будет все как он задумывал, и пересчитывать даже не стал. Так и строил. А когда построил и стал мебель расставлять, оказалось, что она не лезет — ни письменный стол, ни книжный шкаф. Сами понимаете, волей-неволей откажешься от того, что менее необходимо. А что нужнее, книжный шкаф или холодильник? Одним словом, вся жизнь у него вместе с домом пошла наперекосяк из-за одной несчастной лишней тетрадной клетки, и он очень любил про это говорить, берег эту клетку, думал, история забавная — ведь не со всяким такое бывает.

— А что, всякий что ли такой лопух? — пробурчал Ланцелот. — И вправду, хоть история забавная вышла.

— Не вижу ничего забавного, — возразил Профессор, почему-то обиженным голосом.

Пес держал голову на коленях у Профессора, а тот гладил его по широкому рыжему лбу. У обоих были одинаково грустные глаза, и я подумал, что вечер, пожалуй, и вправду не удается и что виновата в этом пьяная Лидия. Я посмотрел на нее внимательнее и понял, что она много еще чего намерена нам сегодня высказать. Что-то на нее такое нашло, и мне было почти противно слушать ее голос. Вот она закурила и уселась прямо напротив меня.

— Все хотела спросить, почему ты построил дом именно здесь, — неожиданно сказала она.

Я пожал плечами.

— Просто не нашел места лучше.

— Никогда не скажешь, что просто его любишь.

— Почему же, — с раздражением откликнулся я. — Я как раз и сказал, что люблю.

Лидия неприятно усмехнулась и говорит:

— Я тоже больше всего на свете люблю море. Если бы я строила дом, то только на берегу моря. Мой отец родился в приморском городе. В те еще времена, когда там варили варенье прямо во дворах на открытом огне, и осенью воздух пах сахаром, хоть ложкой его ешь. И когда там совершенно спокойно носили светлые платья в мелкий цветочек, потому что мелкий цветочек еще не считался дурацкой расцветкой. И можно было пойти к соседям за солью и остаться на целый вечер.

— Я был раз в таком, — внезапно отозвался Ланцелот. — Одна сплошная голытьба и больше ничего. На одну крышу вскарабкаешься, и весь город сразу как на ладони видать, все облезлое, на веревках белье бабское болтается на красных прищепках, срам какой! И везде эти жуткие голодные твари, эти кошки, глазищи — во! — Ланцелот приставил к лицу широко расставленные пальцы и страшно на меня вытаращился. — Бирюзовые! Где кошки, там, сами знаете, нечисто. Вот и она родом из таких краев, оказывается!

— Не я, мой отец, — невозмутимо поправила его Лидия. — А теперь-то от таких городков остались только старые почтовые открытки. А мой отец в таком жил. Он был художник, а потом в одном из подвалов обосновался передвижной кинотеатр с крохотным экраном, и целое лето там по субботам показывали итальянские фильмы без звука. Знаете, все идут танцевать под патефон в своих платьях в цветочек, смотреть в окна на корабли, а мой отец — в этот подвал со всех ног, чтобы даже титры не пропустить. И кончилось это тем, что он бросил все и уехал в столицу поступать в кинематографический институт. Стал общаться с блестящими людьми, с красивыми женщинами, пить шампанское, а сам на всю жизнь остался провинциальным художником с полной квартирой акварелей про этот его родной приморский город. И я точно такая же. Он всегда брал меня с собой, когда ездил домой, и из-за этого я теперь точно так же люблю море и точно так же дурацки проживаю жизнь.

Мы с Анни смотрели на Лидию совершенно равнодушно, да и на всех остальных тоже. Я подумал, что отношусь к ним со всеми их чудачествами так же снисходительно, как если бы они мне просто снились. Только Анни не казалась сном. Она не произносила ни слова, но в ней была такая пугающая отчетливость, — в том, как она заправляет за ухо волосы, как вяло грызет ноготь на указательном пальце, как подтягивает сбившийся шерстяной носок на ноге. Мне даже казалось, что я слышу, как она дышит, как бьется ее сердце, и это чувство приводило меня в восторг.

Тут выяснилось, что Профессор прижимается щекой к голове опечаленного пса и плачет. Никто не мог добиться от него никаких объяснений, и всем пришлось в растерянности глядеть на него и выслушивать его горькие, душераздирающие тихие всхлипывания. Очень скоро он надоел всем до смерти.

— Перебрал, — тоном знатока объявил Ланцелот. — Эй, старина, что-то ты совсем у меня раскис! Ну же, очкарик, милый!

Профессор в ответ только драматически махнул пухлой рукой в закатанном халатном рукаве, вытер этим рукавом лицо и сказал торжественно:

— Ну, знаете что!..

И ушел в дом. Пес поплелся за ним, задевая виляющим хвостом высохшие цветы, и цветы издавали тонкий, едва уловимый жалобный звон, как струны давно заброшенного инструмента, когда в доме в первый раз за год настежь распахивают окна.

— Это ты его довела, — злобно сказал Ланцелот Лидии. — Он и так от тебя малость не в себе, а ты еще взяла и просто-напросто довела его до ручки всей этой своей умильной чухней.

Лидия словно только что его заметила.

— Чего ты ко мне прицепился? — спросила она.

— А того, что ты стерва, каких поискать, — заявил Ланцелот. — Дело-то твое нехитрое: помалкивай да улыбайся! А ты варежку как раззявишь, так хоть святых выноси. Умная выискалась! Противно тебя слушать и смотреть на тебя противно!

Лидия медленно обвела пальцем по желтой клеенке блюдечко с маринованными грибами и сказала:

— Ну, я пойду вздремну.

Поднялась и тоже ушла, на ходу вынимая шпильки из нарочно сделанной ради праздника высокой прически. И только когда Ланцелот тоже ушел, очень сердито что-то бормоча себе под нос, и мы остались совсем одни, Анни посмотрела на меня исподлобья и говорит:

— Мне весь вечер было интересно, до каких пор ты сможешь молчать. А оказалось, тебе это было ни капельки не в тягость.

— Ты же молчала.

— Но ведь они не мне тут все это рассказывали. Подумать только: каждый так и норовит раскрыть тебе всю душу, а ты только об одном думать и можешь.

— О чем же это?

Мне не нравился ее тон, мне было досадно, что она вечно мной недовольна, и мне вдруг стало не по себе от того, что все только что не на шутку перессорились друг с другом, а я даже не попытался этому помешать.

— Выпадет завтра первый снег или не выпадет. В самом деле, по всему видно, что это единственная стоящая история из всех существующих, а ты настолько дьявольски мудр и хитер, что первым до этого додумался. Обзавидуешься!

Анни живописно перекинула шаль через спинку кресла, потянулась, сложила тарелки стопкой и отправилась в кухню их мыть. Пока я, продираясь сквозь виноградные заросли, выставлял на кухонный подоконник принесенную со стола грязную посуду, она что-то напевала и терла нос мокрой ладонью, а забрызганные водой локти блестели, когда она протягивала руку, чтобы принять у меня стакан или миску. Лицо у Анни было абсолютно безмятежное, как будто вечер удался как нельзя лучше и в эту минуту дом не был набит изо всех сил сопящими в подушки рассерженными людьми.

— Почему ты думаешь, что они рассказывали все это именно мне? — спросил я наконец.

— О, это очень трудно объяснить! — с готовностью и даже как будто с удовольствием отозвалась на это Анни.

На следующий день и вправду выпал первый снег. Он начался утром, когда в доме не спали только я и пес. Мы вместе сидели в Круглой комнате и не чувствовали в себе никаких сил приняться за дела, а на самом деле — поджидали его, вслушивались — не идет ли. Не знаю, с чем можно сравнить облегчение, которое приносит мне первый снег. В его тихом кружении есть что-то святое и освобождающее от любой вины, как если бы тебя поцеловали в лоб. Земля в день первого снега становится такой прозрачной, что сквозь нее можно разглядеть созвездия Южного полушария: Гидру и Телескоп, и Кентавра, и Змееносца — все эти диковинные фигуры, почему-то всегда кажущиеся более точными, чем любые книжные картинки. Воздух делается таким чистым и неподвижным, что боишься вздохнуть — и хочешь вздохнуть больше, чем когда бы то ни было, глотнуть ледяного колючего ветра, от которого дерет горло, захлебнуться первым сладостным кашлем. Это снова оно — волшебное, первоначальное состояние мира, в котором еще ни один бог — ни индийский, ни северный, ни древнегреческий — не нащупал на стене рядом с дверью выключатель, не нашел гвоздика, чтобы повесить на него свое хозяйское пальто. Увидев, что снег начался, я вышел в сад и подставил ему ладонь, поздоровался с ним за руку, а он опускался на мои теплые щеки и таял. Пес тихонько сидел рядом со мной на последней ступеньке крыльца, и снег запутывался в его жесткой шерсти. Мы с ним чувствовали себя совершенно счастливыми.

После обеда был мороз, и снег не растаял. Лидия прибиралась в столовой, и в глубине дома раздавался звон собранных в серебряные букеты ложек и вилок, а я спустился по замерзшей земле, по выбеленным клумбам в глубину леса птичьими тропами, чтобы проложить заново тропы человеческие. Мне на плечи неслышно сыпался снег, потому что синицы и вороны нечаянно стряхивали его с ветвей, поплотнее закутываясь в свои зимние крылья. Я видел за посветлевшими от мороза стволами, как из дома вышли Ланцелот и Профессор, уселись на скамейку, подозвали пса; как обжигающе дымился чай в кружках, которые они преувеличенно крепко обхватывали ладонями в знак своей покорности зиме, — но больше всего занимал меня снег, снег, блестевший на солнце, снег, на который будто бы просыпали бисер всех на свете цветов и от которого пахло из-за этого, как из шкатулки с рукоделием — деревом, клеем, мелом, старой тканью. У меня слезились глаза от его сверкания, и время застывало, как будто я очутился на какой-то картине, в самом солнечном сплетении очаровательного пейзажа, которым легкомысленно украсила свою комнату какая-нибудь мечтательница.

Взглянув еще раз на Профессора и Ланцелота, я подумал было, что, может быть, не имею права испытывать такую глубокую радость, если они ее не чувствуют, — так смешно сидят нахохлившись, обводят все вокруг тяжелыми взглядами и ни о чем не могут думать, кроме холода. Вот в розово-голубой сад вышла Анни и по яблоневым синим теням, которые казались мне ярче солнца, отправилась к колодцу за водой каким-то неестественно медленным шагом. В руке у нее болталось ведро, а она выступала по самому краю обрыва вслед за солнцем, доверчиво и величественно, как будто оно вело ее за руку. Из-за снега все сразу же стали такими необыкновенными — и сами не знали этого.

Как только выпадает первый снег, пространство начинает сужаться вокруг тебя, пока не подойдет вплотную. Поэтому многие и не любят зиму — чувствуют себя пойманными в ловушку. Не выйдешь из дому, не прогуляешься по солнечной тропинке вниз к реке, не послушаешь лягушек. Знаете, сидите вы себе в бархатно-зеленой ложе, как какой-нибудь кувшиночный король, и у вас венец закатных лучей вокруг макушки, а по всем берегам только для вас одного раздается оглушительнейший концерт: маэстро дает первую высокую ноту, подхватывают басы, альты, тенора, и вы благосклонно хохочете и хлопаете в натруженные за день монаршие ладоши. Не сходишь за просто так на другой берег за мороженым, чтобы возвращаться домой с мешком эскимо на всех, еле продираясь сквозь траву, которая холодно щекочет голые лодыжки и пугает незримыми насекомыми. Нет уж, сиди теперь день за днем в своем внутреннем мире, пока крыша не поедет — вот что такое зима. Не каждый такое выдержит, — и я начал вглядываться в их лица, пытаясь понять, от кого первого мне ждать беды.

Снег охватывал мой дом стремительно, как пожар. Профессор объявил, что из-за невероятных снегопадов в городе прекратилось всяческое дорожное движение, университет его закрыли, и теперь он будет целыми днями сидеть дома. Ланцелот колол дрова на обрыве, а я смотрел в кухонное окно и ничего не видел, кроме его темной фигуры, — противоположный берег и еще не замерзшая река пропали за снегопадом, и правду можно было только услышать, но не увидеть: как обвивают мой дом одна за другой гулкие заброшенные орбиты, как тяжело гремят замки на дверях комнат вселенной, куда нам обычно нет хода. Все сидели почти целыми днями в Круглой комнате, потому что в ней из-за печки было теплее, молчали и слушали, и крыша по ночам светилась, отвечая эхом полупрозрачной луне, похожей на тонкий желто-серебристый лепесток какого-нибудь совсем простого цветка.

Со стороны казалось, что все заняты самыми обыкновенными делами. Профессор, например, раздобыл где-то и читал запоем морской роман, совершенно забросив свою ботанику. Он сидел в кресле, поджав ноги, пыхтел, нервозно переворачивал страницы и клетчатым платочком утирал пот с блестящего лба — так он был взволнован происходящим в книге. Он поднимал на меня безумные сверкающие глаза и говорил:

— Видите ли, я просто обожаю приключения! Разумеется, я очень редко позволяю себе читать беллетристику, но иногда это такое наслаждение! Я словно бы возвращаюсь в детство и снова обретаю способность восхищаться благородством, мужеством, честностью этих героев, смеяться и плакать вместе с ними… Это ни с чем не сравнимое чувство!

На что Ланцелот, конечно, неизменно замечал:

— Господь с тобой, очкарик, какие же это приключения!

Лидия взялась за непонятное рыхлое и бесформенное вязанье, и от этого у нее стало какое-то умиротворенное и доброе лицо, что совсем к ней не шло. Когда я спросил Лидию, что она вяжет, то получил неожиданный ответ:

— Я вяжу тебе шарф. Ты все время куда-то уходишь, а шея у тебя голая.

Анни сказала:

— Как интересно!

Тогда Лидия добавила:

— Вообще-то, я собираюсь связать шарфы всем. Но ты же хозяин, вот тебе и первому. Потом, ты единственный все время зачем-то таскаешься наружу, — она помолчала и повторила: — А шея у тебя голая.

Ланцелот поднял с пола клубок Лидии и кинул его псу, а пес совершенно справедливо посмотрел на него, как на сумасшедшего.

— Пока ты всем свяжешь шарфы, зима кончится. И следующая зима тоже кончится. Ты же вяжешь, как медведь после бутылки водки. Вот у меня была бабушка… Бабушка у меня была что надо! И вязала она тоже первый сорт. Она бы тебя одним мизинцем уделала.

— Ну и пусть, — миролюбиво откликнулась Лидия. — Значит, будет только один шарф.

— Ну удивила, — снова зачем-то влезла Анни.

Анни помогала мне расписывать недавно сделанные тарелки и перепачкала щеку синей краской. Я ей сказал умыться, а она так и сидела: одна кисточка за ухом, другая в пальцах, и сквозь глину с колдовской скоростью бесшумно прорастают какие-то несуществующие цветы.

— Таких цветов не бывает, — сказал я ей.

— Разве тебе не хотелось бы, чтобы были?

Меня было всем этим не обмануть. Зимой не бывает ничего обыкновенного. Это становилось ясно, когда разговоры прекращались и все замечали тишину. Деревья раскачивали над домом свои невидимые в пурге верхушки, пурга почти беззвучно вскипала у самых окон, и было слышно только ее шипение и потрескивание дома, который держал нас друг рядом с другом, как ночной костер случайных попутчиков. Меня это так завораживало, что иногда я даже пугался звука человеческого голоса. Так однажды испугался я голосов Ланцелота и Лидии, которые беседовали в курилке, пока я был в кухне. Они топтались на месте, чтобы согреться, и снег скрипел у них под ногами.

— Ты когда, зараза, прекратишь мне песок в койку сыпать? — спросил Ланцелот сердито.

Я услышал, как Лидия фыркнула, и представил себе, как она прячет в кулак свою умную ироничную усмешку, как будто украдкой срывает на тропинке маргаритку — чтобы никто не заметил.

— Я никак не возьму в толк, что ты имеешь в виду, — сказала она. — Ты ешь сладости в постели, это все знают, вот у тебя и крошки.

— Послушай, — медленно и свирепо заговорил Ланцелот. — Ты из меня дурака не делай. Я много где побывал и много чего перевидал на свете, и таких вот принцесс, как ты, в рваных босоножках тоже перевстречал уйму, хоть ты и воображаешь, что самая умная и необыкновенная. Я не то что крошки от песка, я речной песок от морского отличить сумею. И вот я просыпаюсь каждый день, твою мать, как на дне морском! Как на в гробу мною виденном хреновом морском дне!!

— Ух ты, какие причастные обороты, — хихикнула Лидия. — Чего ты так распсиховался-то?

И я понял, что ей этот разговор почему-то доставляет удовольствие.

Я сидел один за чисто протертым пустым кухонным столом и рассматривал красивую граненую солонку из стекла, вертел ее в пальцах и думал о том, что соль в ней пересыпается, как песок в песочных часах, как снег, когда его, как занавески на окнах в грозу, свистящими арками выгибает ветер. Деревья за рекой с каждым днем выглядели все более отчужденными, как будто мне никогда не суждено будет снова пройти под их весенними, мокрыми от растаявшего снега ветвями, провести ладонями по их стволам, знакомым, похожим на ощупь на корешки прочитанных книг. Ланцелот и Лидия своим разговором мешали мне мерить слухом расстояние тишины, пролегшее между ними и мною.

— С тобой стало невозможно разговаривать, — кипятился Ланцелот. — Ну ни хрена не выходит, вот пытаешься ведь по-хорошему, а у тебя как сорвало с гвоздей все, так и понеслось.

Я услышал, как Лидия защелкала зажигалкой. Она спросила сквозь зажатую в зубах сигарету:

— Что ты имеешь в виду?

Ланцелот ни с того ни с сего захохотал и, видимо, стал размахивать, по своей кабацкой привычке, ручищами, потому что в следующую минуту раздался грохот и Лидия спокойно заметила:

— Ты опять снес полполенницы, тебе не надоело?

— Ой, не могу, — надрывался Ланцелот. — Что я имею в виду! Что я имею в виду! Умную из себя строит, а соображения ни на грош! Что ж ты думаешь, есть еще такие, кто не просек, что ты втрескалась по уши? Ну кроме разве что только него самого, он-то у нас обалдеть как выше всего на свете.

После этих его слов они оба принялись молчать, и я прямо-таки чувствовал, как распроклятый Ланцелот лопается от самодовольства и нетерпения. Я поставил солонку ровно на середину стола и постучал пальцем по крышечке, чтобы соль легла ровно и заблестела. Наконец Лидия сказала:

— Да перестань, — совсем как Анни.

Ланцелот в ответ оглушительно сплюнул и грозно заявил:

— Ну, сама смотри, как я с вами со всеми сейчас разберусь!

И вошел в дом, хлопнув дверью. Я даже не успел понять, что он направляется ко мне в кухню, как он уже вломился в дверь и с размаху облокотился о столешницу своими мохнатыми татуированными кулачищами.

— Эй, ты! — заорал он на меня так, как будто я находился за километр от него, а не сидел напротив на расстоянии вытянутой руки. — Эй, ты! Ты вообще живой или так — конструктивный элемент?

Выговаривая эти слова, Ланцелот явно очень утомился и поэтому замолчал, чтобы перевести дух. Я подумал даже, что, может быть, у него стало плохо с сердцем.

— Тебе воды, может, налить? — поинтересо-вался я.

Ланцелот бухнул кулаком по столу, но вышло это у него как-то не очень громко. Вот, оказывается, что: он явился устраивать мне сцену. Раньше я только читал о таком в книжках, и мне стало почти любопытно.

— Не смей так со мной разговаривать! — завизжал Ланцелот. — Да что вообще ты знаешь о жизни? Ты просто сморщенный лесной гриб, вот ты кто. С нами тут вокруг тебя хрен знает что творится, какие-то дела, видишь ли, изо дня в день, ссоры-разговоры, цветы-конфеты, печенье-варенье. А ты что?

И Ланцелот требовательно замолчал, как будто ему действительно нужен был мой ответ.

— Слушай, угомонись уже, — сказал я.

— А ты, — продолжал Ланцелот, — ничего! Как гриб сидишь, со всех сторон одинаковый, как к тебе ни подступись.

Он помолчал и изысканно резюмировал:

— Это омерзительно.

Я не очень хорошо понимал, что с ним, собственно, сделалось такое и почему, но вдумываться в это мне не хотелось. Да только он от меня на этом не отцепился.

— Ты слышишь? — спросил он и торжественно вздернул кверху свой грязный палец с обкусанным ногтем.

Я ничего не слышал.

— Ну уж нет, кретин, придется тебе услышать! — заверещал он, и в наступившей после его вопля тишине я в самом деле услышал что-то похожее на скрип несмазанных дверных петель.

— Это Лидия плачет в курилке, — заверил меня Ланцелот.

Я встал.

— Ланцелот, иди к черту, — попросил я. — Мне еще ужин на всех готовить.

На это он неестественно сощурился и зашипел, как змея:

— Чтоб ты подавился своим ужином.

И ушел, и опять хлопнул дверью. Так он мне весь дом скоро переломает, подумал я. Я даже и не представлял, что он такой скандалист.

С этого самого дня все и пошло окончательно вкривь и вкось. Лидия и Ланцелот совершенно рассорились, и Лидия взяла манеру обедать на улице. Она элегантно, как официантка, ставила тарелку на растопыренные пальцы, в очередной раз извещала нас о том, что мы все надоели ей хуже черта, и отправлялась на обрыв сидеть под моим весенним деревом прямо на снегу. А у себя она, наверное, слушала прибой. Протягивала прибою навстречу свои костлявые ступни, и будто бы кто-то заботливый и любящий Лидию набрасывал ей на ноги теплый зеленый плед с бахромой. Я наблюдал за этим в кухонное окно и, чтобы привлечь ее внимание, с оглушительным грохотом ронял на пол разнообразные предметы, но она ни разу не обернулась. Я до сих пор не очень-то хорошо понимаю, зачем я это делал. Я даже подумал тогда, что, может быть, Лидия и вправду немножко ведьма.

У Профессора кончился его приключенческий роман, главный герой пал жертвой последних страниц, и теперь Профессор был огорчен и не знал, чем себя занять. Он лежал на диване с мокрым полотенцем на голове, а Ланцелот молча сидел рядом, погруженный в нехорошую задумчивость, и время от времени полоскал Профессорово полотенце в огромном красивом блюде, расписанном длиннохвостыми желтыми птицами по темно-синему фону.

Анни целыми днями шлялась где-то в лесу, обмотавшись шарфом, связанным для меня Лидией, и у меня это вызывало тревогу, от которой я никак не мог отделаться. Она возвращалась поздно вечером, когда над верхушками елей уже появлялись звезды, словно лес запутывался рогами в росистой утренней паутине, и я выходил на крыльцо ее поджидать. Я подмечал, у кого из деревьев нынче день рождения, по тому, что старшие впервые уступили ему звезду на самую тонкую, самую юную веточку. Дом посвечивал сквозь высохшую траву под подоконниками, отгонял темноту от своих печальных окон, как корова хвостом отгоняет насекомых, и золотое дыхание распахнутой двери на миг застилало мое нетерпение. Мне неприятно было думать, что она побывала где-то без меня, что она видела что-то, чего не видел я, может быть, даже протоптала новую тропинку где-нибудь глубоко-глубоко в лесу, по колено в снегу, отводя от лица склонившуюся до земли ветвь, с которой наскучившей шалью, пушистой волной опадает ленивое, ослепительное кружево мороза, умиляя солнце своей прелестью, заставляя солнце расплывчато пускать смолистую стариковскую слезу. Анни появлялась из лесу с блестящими от восторга глазами, с заиндевевшими косичками, и над плечами у нее подпрыгивали оранжевые кисточки, которыми была украшена ее шапочка. Пес следовал за ней по пятам с точно таким же ненормальным и счастливым выражением на бесстыжей морде. И после этого из раза в раз повторялся один и тот же разговор:

— Ты где была? — спрашивал я Анни, пока она опиралась на мою руку и расшнуровывала ботинки.

— Сам же прекрасно знаешь, — отвечала она. — Не беспокойся, везде все пока по-прежнему. Зима ведь.

Да, конечно, я испытывал беспокойство, но вот этого самого заветного слова — «пока» — я тогда не заметил. Я не понял, что у меня осталось совсем мало времени. Я как ни в чем не бывало бродил по лесу вокруг дома, спускался к реке по утрам и смотрел на то, как на рассвете пропадают в тумане и лес, и река, и виден только розоватый потрескивающий лед у самой земли, у самой высохшей травы. Я вставал неповоротливыми меховыми ботинками на эту границу, в самое начало бесконечности, и тихая, хрупкая линия таяла у меня под ногами. Я пробо-вал сон реки на прочность, все гадал, когда она уснет так глубоко, как будто по-прежнему бездонна, и можно будет идти по ней к солнечным тайникам лесных далей, которые раньше казались мне недостижимыми.

Однажды, уже в темноте, я вернулся домой из леса и увидел, что в прихожей кто-то опрокинул корзинку с антоновкой и даже не подумал собрать рассыпавшиеся яблоки. Я собрал в карманы те яблоки, что подгнили с бочков, и отправился в Круглую комнату выяснять, кто это такой растяпа, но на пороге увидал нечто небывалое и замер.

За столом восседал Профессор, который вот уже год как не брался ни за какую стряпню, и довольно неуклюже нарезал ломтиками большущее желтое яблоко. По его правую руку была сложена целая гора отборной антоновки, а по левую такая же гора таких вот невразумительных обрезков. Посередине стояла кружка с остывшим чаем, и время от времени Профессор залихватски поддергивал рукав и отхлебывал из нее с таким независимым видом, как будто в ней был самый крепкий ром из Ланцелотовых запасов. Напротив Профессора, уютно свернувшись на шали Лидии, расположилась Анни и наблюдала за происходящим с самозабвенным интересом, как будто поджидала момент, когда же Профессор наконец отхватит себе ножом хотя бы один палец.

— Что у вас тут творится? — поинтересовался я довольно-таки ворчливо. — В прихожей шею можно свернуть.

Анни на секунду обернулась ко мне.

— Видал такое? — говорит. — Это у него ром в чашке. Самый что ни на есть пиратский. Начитался!

— Спокойно, юная леди, — Профессор махнул на Анни кружкой. — У меня сегодня выходной.

— Вон оно как, — понимающе откликнулась она.

— Знаете, что я делаю, когда мне становится уж совсем невмоготу от этой городской нервотрепки? — доверительно обратился Профессор к Анни, по-прежнему не обращая на меня никакого внимания, как мне казалось, — нарочно. — Я разживаюсь где-нибудь мешком антоновки и пеку яблочный пирог, как пекла моя мама. Как в детстве. Знаете, туда надо добавить клюкву. Я ведь вырос в деревне, у нас во дворе была большущая яблоня, которая почти целый день закрывала от нас солнце и светилась изнутри. Тоненькими такими лучиками, как ленточками, их прямо-таки было видно. Поэтому мы верили, что на ней самые вкусные яблоки на свете. Так оно и было, в общем-то. Но цветам, конечно, было темно, они плохо у нас росли.

— А черную смородину нельзя? — перебила Анни.

— Что? — не понял Профессор.

— Ну, вместо клюквы. Черную смородину.

Анни сбила Профессора с мысли, и он задумался, а потом спохватился:

— А, можно, можно, конечно. Хоть вишню. Но это все будет не как мама делала.

Анни смотрела на него безжалостно.

— А почему вы в городе? — требовательно спросила она наконец.

Профессор обиженно замолчал, как будто Анни сделала что-то такое, что он уже много раз просил ее не делать. Он молчал так долго, что она, словно ребенок в зверинце, медленно оперлась подбородком на руки и спокойно спросила еще раз:

— Так почему же вы в городе?

Профессор взял из горки новое яблоко и с размаху разрубил его пополам. Пальцы у него блестели от яблочного сока, и он время от времени суетливо их облизывал.

— Юная леди, — строго проговорил он, — в этом городе я пережил любовь. Поэтому не могу отсюда уехать. Я никогда не мог отсюда уехать. Запомните это хорошенько. Любовь делает мир невероятно маленьким. Куда ни поедешь — как будто заглянул в соседнюю комнату. Взял печенье, налил чаю, нашел книжку — и вот уже возвращаешься, шаркаешь тапочками. Это и есть любовь.

Профессор оглянулся, пару раз зачем-то взмахнул руками и сказал:

— Подайте мне масло, пожалуйста, мне нужно смазать форму для пирога.

Анни молча протянула ему масло, а он продолжал говорить:

— Вы знаете, юная леди, когда мне пришлось расстаться со своей любовью, город ужасно на меня рассердился. Институт запустил себе за пазуху сквозняков, библиотека цеплялась за нитки на свитере. Представляете? Троллейбусы ставили мне подножки, оконные ставни защемляли пальцы, скамейки в парке, куда я приходил послушать оркестр и посмотреть на танцы, то и дело воровали у меня шляпу, а маленькие вечерние кинотеатры, такие, знаете, в подвальчиках, — они воровали у меня перчатки. За полгода я потерял семь пар перчаток. Это только потом, несколько лет спустя, мы помирились, а сначала с ним просто сладу не было. Видите ли, каждая улица привыкла, что ее любят, ей улыбаются, кивают, сочиняют про нее что-нибудь поэтическое, а не носятся сломя голову на работу и с работы.

Анни сказала:

— Наверное, уже достаточно яблок?

Но Профессор ее не слушал:

— Понимаете, юная леди, города, в котором я остался на всю жизнь, в общем-то, давным-давно нет на свете. Вот почему отсюда мне уже никуда не деться.

Анни растроганно закивала в такт стуку ножа по деревянной доске, и я даже подумал, что она никогда не прекратит, но она вдруг остановилась и спросила:

— А Лидия?

Профессор сурово посмотрел на нее поверх очков.

— А что Лидия?

Анни ничего не ответила, Профессор прекратил стучать ножом, и им обоим стало неловко. Где-то на третьем этаже заскрипела дверь, и я подумал, что нужно будет смазать петли.

— Ну, я же Профессор, — сказал наконец Профессор.

Тут он впервые поднял на меня глаза и зловеще прищурился.

— Я вполне признаю победу того, кого она выбрала сама, — проговорил он. — Вы понимаете меня, коллега?

— Никакой я вам не коллега, — грубо ответил я. — Лучше еще выпейте, Профессор.

Анни почему-то засмеялась. Я закрыл глаза и снова представил себе, как она идет ко мне через луг на том берегу по колено в желтом августовском солнце. Гроза еще не началась, и освещение стало оранжевым, а небо темно-синим. Анни опускает руки по бокам и зачерпывает ладонями траву, желтые и белые цветы, пугающе громкое гудение шмелей и пчел, предгрозовой рокот кузнечиков; высохшие на солнце стебли со свистом скользят между ее пальцев, и она стоит словно по пояс в реке, безропотно отражающей облака, она почти задыхается от сладкого, жуткого аромата земли, распахнутой настежь. Дверь моего дома тоже распахнута, поднимающийся ветер раздувает белую занавеску, и слышно даже, как ее край трется о деревянный косяк. У крыльца выросла крапива, которая перед дождем кажется розовой.

Теперь Анни сидит здесь и смеется надо мной, и мне начинает мерещиться, что она и пришла-то тогда только для того, чтобы надо мной посмеяться. Вот и Профессор уже позабыл думать обо мне, кудахчет над своим пирогом и целыми горстями забрасывает в него корицу, а она все смотрит на меня с мерзкой усмешкой в самых уголках голубых глаз, в самых морщинках, наблюдает за мной, как за каким-то диковинным животным, — точно так же, как десять минут назад за Профессором. Мы все ей совершенно безразличны, вдруг понимаю я. Но поразмыслить над этим в тот вечер мне так и не удалось.

В прихожей раздался такой сумасшедший гро-хот, что Профессор выронил из рук банку с корицей, благодаря чему появилась надежда на то, что пирог действительно можно будет есть.

— Твою мать! — заорали в прихожей, и в следующую секунду в комнату ворвался малиновый Ланцелот, потрясающий над головой громадным яблоком.

— Твою мать! — вопил он. — Огнем жгли, железом рубили, клыками рвали, беленой травили, а теперь вот споткнешься о яблоко и подохнешь в самом цвете лет!

Анни продолжала веселиться.

— Надо же, а я думала, у рыцарей уже с тридцати трех лет пенсия, — сказала она.

Ланцелот зашвырнул в нее яблоком, но она, разумеется, увернулась.

— Мне тридцать один! — заревел он. — С половиной! Он пропал! Вы понимаете, он пропал!

Профессор посмотрел на Ланцелота снисходительно.

— Что пропало, мой дорогой друг? Объясните толком, — проговорил он невозмутимо.

— Пес! — всхлипнул Ланцелот. — Пес пропал! Мой пес!

Я в последнее время так устал от того, что Ланцелот постоянно кричит, что сел на диван и зажмурился.

— Это все она устроила, — захлебывался Ланцелот. — Это все она, очкарик, это все твоя сумасшедшая баба. Я ей как в лицо все высказал про самоделкина, так она на меня такими глазищами посмотрела! Она дыру во мне чуть не прожгла! И теперь вот она мне мстит, знает, чем меня пронять, знает ведь…

— Вздор, — отмахнулся Профессор. — Вы не против, дружище, что я позаимствовал у вас немного спиртного?

Ланцелотовы патлы растрепались и свисали до самых железных заклепок на кожаных нагрудных карманах, сапоги Ланцелота оставляли на ковриках мокрые снежные следы, и сам Ланцелот был невыносимо жалок и нелеп.

— Псину невинную! — плаксиво причитал он. — Бессловесную тварь! Не пощадила, змея! Хлоп — и нету!

— Дружище, прекратите истерику сейчас же, — сердито потребовал Профессор, лихо размешивая в кастрюле жидкое тесто. — Вы говорите абсолютно антинаучные вещи. Ваш домашний любимец найдется!

— Да где он найдется!! — заорал на него Ланцелот. — Зима на дворе, в степи снега по плечи, где он тебе найдется?

Он посмотрел на нас безумными глазами.

— Что вы все сидите на задницах? Подымайтесь! Фонари доставайте! Подымайтесь! Очкарик, бро-сай свое месиво!

— И не подумаю, — гордо заявил Профессор.

Анни дернула меня за рукав, и мы неуверенно поднялись. Ланцелот схватил нас за руки и потащил за собой по всему дому, распахивая по пути все двери и дверцы, рассыпая на пол гвозди, полотенца и манную крупу, как будто пес мог прятаться в буфете или в шкафчике для инструментов.

— Ищите их! — командовал он с таким видом, как будто возглавлял кавалерийскую атаку. — Ищите их везде!

— А что, еще кто-то потерялся? — заинтересовалась Анни.

— Сволочь эту тоже ищите, — Ланцелот кровожадно погрозил пальцем в пустоту. — Я с ней разберусь. Разберусь как профессионал!

Я отпихнул от себя Ланцелотову руку и объявил, что пойду искать наверху. Я просто хотел поскорее от них от всех отделаться и побыть в тишине, но, наверное, в ту самую минуту и решилась моя судьба стать в их глазах занудой и нытиком, состариться за несколько месяцев до беззубого и безмозглого дядюшки, которого усаживают в кресло и забывают в библиотеке, как шаль или скучную книгу в солнечный полдень после пасмурного утра. Тогда я не почувствовал ничего похожего, погасил фонарь и уселся на узкой лестнице между вторым и третьим этажом, глядя в окно на то, как осыпаются снежные арки в замученном ветром лесу. Куда мог подеваться пес? — думал я рассеянно. Ему холодно будет в лесу в такую ночь. Вот о чем я размышлял, вместо того чтобы спросить себя, когда и почему происходящее в моем доме перестало принадлежать мне одному.

Вдруг на третьем этаже распахнулась дверь, и выхваченный из темноты силуэт лестницы стал похож на скелет доисторического чудовища. Ступеньки рассекли свет на тонкие полосы, и я почувствовал себя как хищник, пойманный охотником в золотистую сеть.

— Эй! — прошипели из-за двери. — Ты здесь один?

Это была Лидия, спрятавшаяся на своей верхотуре в наивной надежде, что Ланцелот не знает туда дорогу.

— Я один, — ответил я. — Мне велено тебя искать.

— Ну вот я и нашлась, — откликнулась она, по-прежнему не показываясь. — Зайди ко мне, пожалуйста.

Я нехотя встал с места и взобрался к ней, а она встречала меня на пороге уставшая, без обуви, в связанных мной огромных шерстяных носках глубокого фиолетового цвета.

— Они что, ищут пса? — спросила она. — Они его не найдут.

Я взглянул на нее с интересом.

— Это что, вправду твоя работа?

Лидия закрыла за мной дверь и отправилась вглубь комнаты, привычно огибая покосившиеся книжные стопки, которые делали пространство похожим на лесную чащу. Она погасила лампу, и осталась только свечка в залитой рыжеватым воском зеленой чашке. Чашка стояла прямо на полу, возле окна, а свечка была закреплена в ней неровно, и воск с легким стуком капал прямо на деревянный пол, мгновенно застывая. Жизнь в моем доме почему-то сделала Лидию такой невнимательной, но в тот вечер я не стал ворчать из-за этих пятен на полу. Я, как и Лидия, чувствовал себя ужасно уставшим.

Она уселась на пол перед свечкой и уставилась на нее с таким видом, как будто перед ней был целый костер. У нее блестели глаза, и во всем ее облике и вправду было что-то колдовское, жуткова-тое, косоглазое, ускользающее.

— Садись, — предложила она, и я почему-то послушался. — Конечно, не моя это работа. Но они его не найдут.

Я посмотрел на свечу, перед которой так легкомысленно уселся, почти с опаской.

— Почему это? — спрашиваю.

— Да потому, что каждый будет его искать у себя, — говорит. — Понимаешь? Ты об этом не подумал?

Я об этом не подумал. Я представил себе, как Ланцелот стоит один посреди бескрайней ночной степи по колено в снегу, который переливается зловещим зеленым блеском в лунном свете, как от мороза гудит под его ногами земля, как он почти с ненавистью вглядывается в ровный горизонт и кричит в полный голос — зовет пса, понимая, что его нигде нет на многие километры вокруг. Как Анни бредет сквозь лес, спотыкается о заснеженные поваленные стволы и чертыхается на каждом шагу, и качающиеся тени деревьев сбивают ее с толку, кажутся ей безмолвными лесными чудищами, среди которых ей никогда не узнать нашего милого пса, решившего в эту ночь зачем-то изменить своей природе. Как Профессор, поддавшись на миг общему наваждению, отдергивает пыльную штору на четвертом этаже и видит пустую уходящую вниз улицу, такую крутую, что почти видно, как она огибает земной шар и возвращается обратно, к его порогу, — над улицей неспешно кружится нестрашный, прирученный, сладковатый снег. Они никогда не найдут пса.

— Что же делать? — тихо спрашиваю я, как будто это именно Лидия сочинила для нас эту невыполнимую снежную головоломку.

Лидия смеется и проводит ладонью над свечным огоньком, а тот уворачивается, как живой.

— Ждать, когда он сам вернется, — отвечает она. — Наверное, так. К кому он сам захочет. Если нам повезет. Я бы на его месте тоже не выдержала и сбежала. Он же нас всех любит.

Лидия подобрала под себя ноги и обхватила руками колени. На запястьях у нее красовались тяжелые браслеты с какими-то красными камнями, а в остальном она выглядела совершенно как какая-нибудь двоечница, сбежавшая с английского. Я оглядел ее темную неуютную комнату, в которой она пряталась от нас и наблюдала за переменчивостью морской погоды, словно средневековая принцесса в промозглой каменной крепости, на бирюзовых стенах которой покрываются таинственным южным снегом неумело нарисованные облепиховые ветви, — и такое эхо, будто кроме нее, кроме Лидии, во всех этих хитросплетениях архитектуры больше никого нет. Я уже почти пожалел, что пришел.

Вдруг она повернулась и посмотрела прямо на меня.

— Что ты думаешь обо всем этом?

— О поисках пса? — с надеждой переспросил я.

— Да нет же, — раздраженно говорит она. — О том, что они говорят тебе… про меня.

Я долго-долго смотрю на нее и с ужасом припоминаю, что они и в самом деле все время что-то пытались мне втолковать, какую-то никчемную выдумку. Что она плачет в курилке. Она что, об этом меня сейчас спрашивает?

— Я думаю, — произношу наконец я, — что все пройдет.

В эту самую минуту Лидия наклоняется и резко задувает свечу, а потом весело хохочет в полной темноте. Пахнет дымом и воском, я чувствую, как тает на щеке ласковое прикосновение теплого воздуха, навсегда запоминается кожей, как пощечина, полученная по заслугам. Лидия смеется так беззаботно, что я ощущаю себя обманутым. Становятся видны черные еловые верхушки за окном, пронизывающая темнота глубокой лесной зимы, которая околдовывает тебя, от которой почти невозможно проснуться. Вьюга прошла, и я подмечаю одну звезду за другой, как будто подправляю гвоздями и молотком небо над своим лесом, крышу над своим домом. Если бы не было слышно, как внизу хлопают двери и визгливо, нехорошо, по-скандальному скрипят половицы, то здесь, в комнате Лидии, я обрел бы вновь свою тишину.

— Прости, — говорит Лидия. — Глупо, что я задула свечку.

Я слышу, как она поднимается и, мягко шаркая носками, идет к лампе, чтобы щелкнуть выключателем. Но через минуту она возвращается, заливисто треща в кулаке спичечным коробком, резко чиркает спичкой и снова почему-то зажигает свечу. Ладонь, которой она прикрывает спичку от сквозняка, кажется красной и морщинистой, как у индейской женщины с книжной картинки.

— Почему ты не зажжешь лампу?

— Почему он решил, что это я? — спросила она, не услышав мой вопрос. — Что я сыплю песок ему в постель и заставила пса исчезнуть. Меня это совсем замучило. Почему он так решил?

Я не знаю, что ей ответить. Она продолжает:

— Я знаю почему. Потому что он видит, что мне все здесь осточертело, а про себя он того же самого сказать не может. Гордый очень, вот он какой.

— Мне кажется, это для Ланцелота это чересчур.

— Чересчур что?

— Чересчур сложно, — вздыхаю я.

— Э, нет, — качает головой Лидия. — Знаешь, как он живет? Вот ты скачешь на коне через всю степь на рассвете, когда на каждой травинке натянута паутина и ловит солнце в свой жемчужный прицел. Скачешь и впускаешь в себя ветер, как в дом, в котором такая печаль или такая радость, что никто не запирает дверей и окон. Штаны в росе до колен, хоть выжимай. А к концу дня ты, может, живым и не доберешься. Тут волей-неволей от гордости ошалеешь. Знаешь, проспиртуешься ею, чтобы не так страшно было, и это лучше самой крепкой выпивки. Слишком уж вплотную подходишь к жизни, ничто тебя от нее не отделяет, никакие мелочи. Понимаешь или нет?

Лидия — поэтесса, сама не понимает, что говорит. Где уж мне.

— Я завидую ему, — произносит Лидия спокойно. — Конечно, завидую. Но люблю — тебя.

Знаете, что меня в них больше всего раздражало? То, что они все так и норовили меня как-нибудь одурачить. То по мелочи — спереть у меня из кухни штук пять блинчиков до вечернего чая или разбить что-нибудь нечаянно, а потом выбросить осколки и делать эдакое невинное лицо. А то вот как Лидия и вообще весь этот заговор — тут жульничество покрупнее и, что уж скрывать, значительно увлекательнее. А понадобилось им внушить мне всю эту романтическую туфту только затем, чтобы потом надо мной вволю поиздеваться. Каково?!

Лидия смотрела на меня, щурясь от свечного блеска, и терпеливо ждала, что я скажу ей в ответ. Я встал на ноги и проговорил:

— Не стоит стольких забот.

Я сердито зашагал к двери и, конечно же, сшиб по дороге самую высокую стопку. Книги посыпались на пол с таким грохотом, словно я спустил в горах лавину, и вся комната как будто наполнилась вибрирующим, оглушительным, ледяным эхом. По всему непокрытому полу в дальние неосвещенные углы с деревянным стуком покатились рассыпавшиеся вишневые косточки. Ветвистые тени на потолке, красные и зеленые нити, на которые были подвешены на разной высоте все эти бестолковые Лидины колокольчики, непонятные картинки, приклеенные к стенам криво отрезанным водянисто мерцающим скотчем — все это делало происходящее как будто бы особо значимым, вроде как срифмованным или написанным в книге. Это было очень странное чувство, и я поспешно обернулся к Лидии, уже выходя из комнаты:

— Извини, не хотел.

Лидия сидела на том же самом месте и щелчками пальцев отгоняла в разные стороны подкатившиеся к ней косточки, как будто играла с темнотой в бильярд. На меня она даже не взглянула, и я покинул ее с облегчением.

Все знают, как долго тянутся зимние ночи и как это время многократно увеличивается, если хочешь, чтобы что-нибудь поскорее закончилось. Из-за всеобщей беготни взад-вперед и полной неразберихи в доме стало холодно, коврики на полу были вымазаны мокрым снегом и засыпаны обломками веток, потерялись какие-то шапки и варежки и даже один сапог. Анни и Ланцелот изможденно сидели в Круглой комнате и слушали Профессоров патефон. Ланцелот горевал и отмахивался от Анни, когда она протягивала ему кружку сладкого чаю с лимоном.

У меня не было сил разговаривать с ними, и я отправился в кухню, закрыл за собой все двери, вышел с черного хода на обрыв, поглядеть — долго ли еще до рассвета. Глаза привыкали к темноте, и звезд становилось все больше и больше, и наконец они заполонили собой все небо над лесом, в котором перестали трещать ветками и вопить. Я присел на Ланцелотову курительную табуретку под своим заветным деревом и стал вглядываться в звезды почти с испугом — знаете, какое оно, это ощущение побежденности в самом позвоночнике, когда на тебя сверху без всякого твоего разрешения тяжело и хищно, как львиная лапа, опускается обескураживающая красота. Говорят, взглянуть на звезды — значит увидеть по-настоящему тысяче- и миллионолетнюю древность. Я знаю, что некоторые с детства освоились с этой истиной так, как будто она что-то вроде старой зубной щетки или дедушкиной чашки с отбитым краешком. Но меня она поразила, хотя мне и всегда казалось: древность должна выглядеть таинственно и просто, даже простейше — как геометрические фигуры, неизученные языки, элементарные организмы. И вот теперь на моих глазах лес перебирал звезды черными ветвями, как алмазные четки, трясся над ними с гномьим обожанием, вздыхал, как влюбленный, и по щекам его едва заметно начинал разливаться голубоватый румянец смущения — начинало светлеть. Было так холодно, что я прислонился к дереву спиной, потому что под его корой даже в такой мороз ощущалось весеннее тепло, вечная древесная обреченность на свое собственное, глубоко личное, религиозное и вместе с тем повседневное и никогда не прекращающееся предчувствие листвы. И все равно никак не мог согреться, складывал ладони перед лицом и сосредоточенно выдыхал в них горячий воздух.

— Почему ты не идешь к нам? — раздался голос Анни у меня за спиной. Она меня, конечно, отыскала и не могла оставить в покое, было бы даже странно на это надеяться.

— Что тебе нужно от меня?

Анни подошла и села рядом со мной прямо на снег. В этом голубом освещении она казалась совсем чужой, почти незнакомой.

— Мы не нашли пса, — проговорила она. — Мы везде его искали и не нашли. Это так ужасно.

— Ну, а я не нашел Лидию, — откликнулся я. — Поднимись со снега, будь добра.

— Только представь, что теперь будет с Ланцелотом. Он уже не в себе. Не разговаривает ни с кем.

Я взглянул на нее иронически.

— С каких это пор ты у нас такая сострадательная?

— Да перестань.

Она только на одну секундочку посмотрела в мою сторону и отвернулась, вот уже снова глядит на другой берег, но именно в это мгновение по ее ресницам, по самым кончикам, скользнул какой-то странный блик, и мне стало не по себе. Она сказала:

— Не нравится мне это дерево.

— Что значит — не нравится?

Анни пожала плечами.

— Ну, не знаю, что-то с ним не то. Я хочу сказать, лучше бы это было какое-нибудь другое дерево. Липа там или пихта.

— Сама ты пихта, — огрызнулся я. — Вставай с земли!

Она рассмеялась и поднялась, держа в руке облепленную снегом сосновую ветку.

— Возьми, поставь в вазу у себя в комнате. Пойду отправлять всех по постелям.

Она ушла, а над моей головой с ветки резко поднялась какая-то большая птица, и меня всего обсыпало снегом. Птица широко расправила свои черные крылья и полетела за обрыв, и такое безмолвие стояло вокруг, что казалось, будто весь лес от корней до самых кончиков обледеневших ветвей слышит, как гудит ветер между ее перьями.

Когда я вошел в дом, то почти испугался — он был наполнен каким-то незнакомым сладким воздухом и чуть не светился от этого приторного запаха изнутри. Потом я вспомнил, что это, наверное, Профессор-полуночник поставил в духовку свой яблочный пирог, и понял, что мне уже не удается разом держать в голове все, что с ними происходит. Я поднялся к себе и запер дверь на щеколду. Аннину ветку я поставил в высокую вазу рыжего стекла и до самого утра читал, постоянно прерываясь и вглядываясь в то, как едва уловимо поблескивал от света лампы лепесток розы, нарисованной на обоях, — словно пыльца на крылышке у мотылька. С сосновых иголок сползал растаявший радужный снег и с мокрым весенним шлепаньем падал на никак не кончавшуюся страницу.

Утром мне все-таки пришлось спуститься за кофе, и я застал Ланцелота в Круглой комнате в том же положении, в котором видел его ночью. Он молчал в явном ожидании какой-нибудь реплики от меня.

— Как пирогом-то пахнет! — сказал я ему.

Ланцелот поднял на меня глаза почти что в изумлении. Потом пожал плечами, завязал волосы в свой обычный хвост, отложил в сторону подушку с кисточками, на которой были гладью вышиты всякие нелепые разноцветные растения во вкусе Анни, и заявил:

— Ну, я пошел. С меня хватит. Не для меня это все. Нажрался я тут с вами всякого не буду говорить чего.

— Отчего же не сказать? — говорю. — Вроде никогда не было с этим проблем.

— Иди в жопу, самоделкин! — Ланцелот направился к входной двери, словно бы в качестве приветствия расшвыривая пинками все, что только ни попадалось ему на пути: обувь, корзинки, веники и щетки. Я следовал за ним, прикидывая, сколько времени займет у меня уборка после всего, что за эту ночь, да и вообще, натворил в моем доме Ланцелот.

— Куда тебя несет в такой мороз? — спросил я.

— Я сказал, иди в жопу.

Ланцелот распахнул дверь на крыльцо и вдруг замер. Я подошел и заглянул ему через плечо. Все крыльцо по-прежнему было засыпано яблоками, и было так холодно, что в утреннем, тонком солнечном свете казалось: деревянный пол дымится у нас под ногами, как будто мы стоим на облаке. Прямо на полу среди яблок восседали Профессор и Ланцелотов пес, оба до беспамятства счастливые, и Профессор кормил пса огромным куском пирога. Он бесстрашно протягивал руку прямо к песьей пасти, а пес так громко чавкал, что хотелось сделать ему замечание, прямо как человеку.

— Пирог-то удался! — Профессор обернулся и посмотрел на нас с нарочитым дружелюбием, как будто мы были в чем-то виноваты, а он все-таки был готов нас простить. — Это как раз к утреннему кофе, пока горячий. Иногда хорошо не спать по ночам!

Профессор засмеялся, и мы, глядя на него, рассмеялись тоже. Сначала потому, что смех у Профессора был заразительный, а потом у нас у самих настроение вроде как перестало быть таким уж отвратным. Как-никак, наступал солнечный день, а на свете нет почти ничего прекраснее залитого солнцем до самых краев, сине-оранжевого, слепящего до рези в глазах леса, над которым накануне прошла метель.

Я, конечно, потом, когда все успокоились, пошел гулять. От этого сверкающего леса я совсем потерял голову: у меня гудело в ушах, подкашивались ноги, и мне приходилось каждые пять минут присаживаться на пенек. Я захмелел и раскраснелся от хвойного хрустально-чистого спирта лесного воздуха. Я, как в зеркало, гляделся в белизну облепленных снегом стволов и вслушивался в сосновый шепот на снегу: синие полосы-тени и золотые слова солнца между строк. Мне казалось, я первый, кому удалось прочитать их, проникнуть в их ликующий смысл. Ели от солнца казались такими зелеными, что даже и давать определение этому необыкновенному цвету было как-то неловко. Я стряхивал с широких мрачных рукавов своей шубы круглые солнечные блики, и все равно темнота вокруг была как будто сплошь заткана бисером, вспыхивала на ветру дикими всполохами. Я спустился к реке, едва сохраняя равновесие на глубоком снегу, и дождался скорого на руку зимнего вечера — я хотел поглядеть, как сосны на том берегу окрасятся тусклым рыжим светом, подметить, как туда, в камышовую тишину, улетят на ночлег птицы с моего берега; я как будто слышал, как потрескивает от мороза кора, как сыплются иголки неопрятной пестротой на нетронутый снег, позвякивают. Чем я заслужил эту красоту, переполняющую мое сердце? Как мне с ней совладать? Я, точно дикарь, упиваюсь первозданной чистотой воздуха и пытаюсь выдумать для этой красоты новые слова, чтобы излечиться от нее, как от болезни. А она все равно остается частью меня, как какой-нибудь шрам, который начинает болеть перед непогодой.

Так мы погрузились в зиму до самой невыразимой из ее глубин, и с той ночи, когда таинственным образом потерялся, а потом нашелся пес, нас перестало мучить ощущение неустойчивости. В ветреные ночи мой дом все так же раскачивался над краем обрыва, скрипел, как несмазанные качели, и время от времени из его окон видна была одна только темнота, как будто мы уже давно оторвались от земли и совершали космическое путешествие, — но никого это не беспокоило. Ланцелот остался и спустя несколько дней даже перестал на меня дуться. Приходил ко мне с двумя бутылками пива, играл на губной гармошке что-то до смешного монотонное, а когда я принимался улыбаться, оскорбленно перебивал сам себя и уверял, что это самая настоящая степная мелодия, и в деревне, где он вырос и где от ветра гремели по ночам колодезные цепи и каждый месяц приходилось чинить крыши, ее насвистывали все подряд. В такой мороз пива не хотелось, но я пил — из политических соображений. Лидия же и вовсе как будто на меня не сердилась.

На стеклах каждое утро появлялись узоры, и Профессор часами просиживал перед окнами в Круглой комнате, разглядывая их и сравнивая с какими-то картинками из своего ботанического справочника. Узоры бессмысленно переливались красными, рыжими и зелеными искрами, пар от Профессоровых чашек заставлял их увядать прямо на глазах, а Профессор был полон энтузиазма и наконец, захлопнув с треском справочник и отгоняя от себя ладошкой поднявшееся из него бутафорское облако пыли, раздулся от значительности и провозгласил:

— Я меняю профиль! Я осознал перспективность алхимии как науки и намерен возродить ее на университетском уровне!

Лидия при этих словах поперхнулась сигаретой, а Ланцелот посмотрел на Профессора очень многозначительно, но ничего не сказал.

— Посудите сами, — разгорячился Профессор, — весь мир держится на синонимии. Вы замечали, как меняется, скажем, дуб, когда на него светит солнце? Он сам начинает лучиться. Что, скажете, я не прав, коллеги? Появляется такое еще чувство, когда рядом с ним стоишь, это, конечно, смешно, — нечто вроде даже какой-то космонавтской гордости. Это потому, что солнце и дуб — синонимичны. Вы, кажется, смеетесь, Лидия?

Лидия отрицательно завертела головой, но Профессор все же взглянул на нее еще разок с осуждением и продолжил:

— Есть великие сущности, которые выражаются по-разному и потом ждут: обнаружит ли кто-нибудь эту родственность, узнáем ли мы друг друга. Растения и животные, люди и небесные тела. Я в этом убежден. Как вы думаете, Ланцелот, узнаю´т ли друг друга синонимы в тексте?

Ланцелот побледнел и переспросил:

— Сине- что?

Анни тем временем сидела на подлокотнике моего кресла и, пока Профессор разглагольствовал, пребольно пихала меня локтем в бок. Я молчал, потому что опасался, что Профессор услышит наши препирательства и обидится, но наконец не выдержал.

— В чем дело? — зашипел я.

— А я что тебе говорила! Видишь, уже и наука за нас!

Я взглянул на нее недоуменно.

— За кого за нас? Ты о чем?

И Анни вдруг говорит:

— Ты что, дурак?

Мне обидно было, что она это сказала — и сказала так холодно. Я даже не ожидал, что меня так легко задеть. Как бы ни было очевидно, что я не во всем ее понимаю, что она иногда порядком меня раздражает, а ее раздражаю я, что она любит голубой цвет, который я терпеть не могу, что она оставляет на столе грязную посуду вместо того, чтобы ее вымыть, и способна, например, надеть разные носки, — несмотря на все это, на все ее колкости и грубости, всегда подразумевалось, что мы с ней заодно.

Недавно я зашел в Круглую комнату в самое глухое время дня, когда все разошлись, и застал ее там одну. Она сидела на подоконнике спиной к окну, а за окном был снегопад от земли до небес — именно так, потому что казалось, что снег идет снизу вверх, как будто в игрушечном снежном шаре с огромными пушистыми снежинками затерян весь мой восковой мир — в глицерине ветра, в блестках пурги, в стекле моей отстраненности; и только зеленые тени еловых ветвей качались на желтоватых обоях. По контуру была обведена заточенным карандашом дневного света ее темная встрепанная фигура. Анни молчала, а я почти не видел ее лица, но чувствовал, как она глядит на меня — тяжело, устало, почти враждебно; и вдруг мне стало ясно, что, наверное, мы не смогли бы жить без нее — мой дом и я. Это было очень страшно так вдруг и навсегда понять. Я почти рассердился на нее за это, а она все сидела на подоконнике и молчала, как будто ее и вовсе в этой комнате не было.

И вот теперь она обзывает меня дураком и глядит на меня как-то незнакомо. Поразмыслив над этим, я насторожился и собрался было ее расспросить, — но была зима, было не до того. Я думал, летом мы все по-прежнему будем вместе, и все разъяснится, и река от дождя будет разливаться, а по-том успокаиваться после разлива и пахнуть — вкуснее даже, чем пахнет свежий хлеб. Я был тогда таким размазней. Да и сама Анни в скором времени усыпила мою бдительность, и расспросы стали излишними.

Однажды вечером она заглянула ко мне в мастерскую и говорит:

— Все-таки у тебя здесь ужасный свет. Как только ты умудряешься с таким светом мебель сколачивать, не то что тарелки расписывать!

Я устало наблюдал за тем, как она усаживается на шаткую табуретку возле стены и, смущенно поджав левый уголок губы, принимается ворошить гвозди в старой жестянке из-под дорогого индийского чая.

— Ай! — воскликнула она, уколовшись о гвоздь. — А ты знаешь, скоро начнется февраль, а потом весна. Ты прости меня, что я обозвала тебя дураком. Я же понарошку.

— Да ты вся понарошку, — отвечаю. — Только в тебя поверишь, как ты уже пропала, уже другая. Я очень устал.

Анни улыбнулась, потянулась ко мне рукой осторожно, как будто я мог ее укусить, и погладила меня по щеке.

— Ну ладно тебе. Не уставай! Пойдем лучше на звезды смотреть.

Это была довольно дикая и невыносимо книжная мысль, но я, чего уж там, опять ее послушался, и тогда она повела меня на библиотечный балкон. Мы закутались в старые покрывала, облепленные песьей шерстью, сделали себе по огромной кружке чаю, а в чай добавили по капельке коньяку, но все равно смертельно мерзли и едва не подхватили в тот вечер воспаление легких. Вдобавок было облачно и смотреть нам оказалось не на что, кроме одной-единственной очень яркой звезды, которой, как булавкой с изумрудной головкой, были заколоты все эти облака прямо у нас над головами, так, что мы как будто очутились в самодельном шалаше, какие делают себе дети.

— Это Полярная звезда, — сказала Анни.

— Нет, Анни, это не Полярная звезда. Это Сириус. Сириус — самая яркая звезда на нашем небе, самая заметная, поэтому ее видно даже сквозь сегодняшнюю хмарь.

Анни закуталась в покрывало до самых глаз, чтобы укрыть уши, и я не видел, улыбается она или нет.

— А может быть, Вега, — добавил я. — Еще Вега очень яркая.

Тут в уголках ее глаз стали заметнее мои любимые тоненькие морщинки, и я понял, что она все-таки смеется.

— Так Сириус или Вега? — промычала она сквозь покрывало.

— Я не знаю.

Тогда она нырнула под покрывало с головой и начала громко хохотать.

— Тише, тише ты! — возмутился я. — Ты же всех перебудишь!

— Зато я согрелась! Ну посмотрели на звезды! Ну и ну!

Анни опять вылезла наружу, встряхнула головой, как собака, выбравшаяся из реки, а потом вдруг замерла и вытянула руку вперед.

— Видишь, там, окно? Ветки у сосен так сложились, что как будто окно?

Я посмотрел туда, куда она указывала, — и действительно, там, в привычном силуэте ночного леса, среди темных верхушек, напоминавших исполинские волны, готовые вот-вот обрушиться на крышу моего дома, словно бы зажглось окошко — так восходящая луна осветила спящие ветви.

— Это еще одна комната в твоем доме, — сообщила мне Анни. — Комната, про которую ты раньше не знал. Комната, в которой раньше никто не жил. По-моему, потрясающе!

Она взглянула на меня с нахальной первооткрывательской улыбкой, и я с удивлением почувствовал, каким умиротворением и покоем наполнился наконец мой растревоженный дом — как будто бы я только в эту минуту достроил его до конца. Как мне хотелось, чтобы и вправду скоро, как и говорила Анни, наступила весна и можно было распахнуть окна и двери, сидеть вдвоем с ней на подоконнике, свесив ноги в оранжевые вечерние сорняки, и бросать вниз липкими руками яблочные огрызки, и любоваться новой листвой на деревьях, которые не видит никто, кроме нас двоих. Я прожил бы так всю жизнь рядом с ней; мы бы старели и молодели по собственной прихоти, теряли и находили всякие ненужные вещи, менялись бы очками, когда у нас испортится зрение, и не считали бы прошедших лет, и потому им не было бы ни начала, ни конца. Это было так очевидно и так правильно, словно входило в выдуманный мной давным-давно чертеж, и как мне когда-то позволено было увидеть свой дом на этом обрыве, так и теперь мне позволено было увидеть в своем доме Анни. У меня даже перехватило дыхание, как бывает, когда решишь очень сложную задачу или сориентируешься в чаще, откуда, казалось, уже не выбраться. Так оно и должно было быть. Даже теперь я все никак не найду сил признаться себе, что тогда ошибался.

II

В последнее время мне часто снится лес, и я все гадаю — насколько он похож на то, что видят они. Я никогда не любила бывать в лесу. Отец брал меня с собой, когда ему вдруг приходило в голову поиграть в обывателя, побыть как все. Съездить за грибами, съездить за черникой. Вычистить трехлетнюю паутину из резиновых сапог, взять с собой пластмассовое ведро для мытья полов — у нас ведь, разумеется, никогда не было под рукой такой банальщины, как корзинка, — и потом выгребать прямо из сковородки самой огромной столовой ложкой жаренку из лисичек и именно в эту минуту вспоминать, что к ней полагается сметана. За сметаной в магазин, конечно, бегала я, а отец был в восторге от того, что все эти неопрятные грибные кушанья ему кажутся такими же вкусными, как и большинству других людей. А потом он немножко огорчался, потому что игра в обывателя опять удалась ему чуточку лучше, чем он рассчитывал.

А меня все это раздражало несказанно. Отец, чтобы только уломать меня на очередное никчемное путешествие, покупал мне сушеные ананасы, но они мгновенно кончались. В резиновых сапогах было ужасно жарко, носки вечно съезжали на пятки, я непременно увязала в какой-нибудь кошмарной луже и не могла найти ни одного съедобного гриба. Отец с виноватым видом выбрасывал на землю все, что я насобирала, и говорил:

— Ты только посмотри, какая кругом красота!

А кругом была никакая не красота, а только одна сплошная гниль, бурелом, комары, которые кусались почему-то обязательно в локти. Земля в лесу такая мягкая, что даже думать противно о том, почему бы это. И я говорила отцу:

— А на следующее лето мы ведь поедем к тебе домой, к бабушке с дедушкой?

Он смотрел на меня немножко растерянно, но в конце концов всегда отвечал так:

— Да, пожалуй, так и вправду будет лучше. Поищем новые ракурсы.

Новых ракурсов мы не находили, и отец рисовал все то же: желтое море на рассвете, сиреневое море на закате, — но мы всегда находили простор, которого никогда не оказывалось в лесу, сколько ни иди сквозь него на свет; думаешь, вот-вот хотя бы малюсенькое поле, вот сейчас — а там все равно оказывается бурелом, еще хуже прежнего.

И вот теперь мне снится лес. Как будто я иду сквозь него под вечер, и стволы деревьев кажутся голубыми, а под ногами такие беленькие цветочки, которые будто бы светятся. У всего этого такой дурацкий сказочный вид, что я даже во сне пытаюсь вспомнить, с какой же детской иллюстрации я это взяла. Если уснуть глубоко, то приходишь к обрыву над рекой, а на обрыве стоит дом, точь-в-точь такой же, как наш. И весь другой берег тоже порос елями, соснами, так что совершенно ясно, что конца этому лесу не будет никогда.

В одной книге сказано, что мир — это олень, а леса — его рога, царственный венец на его макушке. Я хотела бы научиться смотреть на вещи так, как это делает он — наш хозяин. Он созерцатель, настоящий, чистосердечный, какими были только древние греки и средневековые восточные поэты. Он считает, что Бог — это просто его сосед. Он умеет созерцать, не размышляя; размышлять ему незачем, он — обладатель истины, которая превращает любые размышления в пустое ребячество. Профессор этой истине меня так и не научил: она неизвестна ему самому. Каждый год, когда я впервые вижу цветущую сирень или срываю первое августовское яблоко с ветки, свесившейся через забор чужого сада, или когда я замечаю на улице первого велосипедиста и любуюсь алмазным мельканием спиц, забрызганных водой из луж, или когда я впервые отпускаю погулять кошку и под вечер она крадется домой из своего параллельного мира по карнизу с таким видом, будто она — золотистый лев в пурпурных травах Африки, а потом сворачивается в кресле в полосатую спираль, как ископаемый моллюск, и почему-то ужасно приятно пахнет болотом, — вот тогда я говорю себе: ты снова оставлен на второй год, человек, ты снова ничего не понял; перечитывай же, перечитывай учебник, раз ты такой бестолковый, переслушивай весенних лягушек и осенних птиц, пока не постигнешь устройство вселенной хотя бы на троечку. Тебе это позволено — так будь благодарен, целуй руку, обещай стать прилежнее. Вот только проку от этого никакого, так и остаешься изумленным ребенком в скособоченном и пестром шатре бродячих циркачей — каждый год тебе немного боязно, что ты незаметно разучился терять голову от их фокусов, и каждый раз чуть не плачешь от радости, видя незамутненным свое любимое, свое ненаглядное чудо.

И вот я вхожу в дом и иду по знакомым комнатам, поднимаюсь по лестницам, и мне даже жутко становится, насколько непривычно падает свет на самые обыкновенные предметы: тарелки на сушке, кресла в Круглой комнате, мои гребенки на прикроватном столике. Я подхожу к окнам и вижу качающиеся сосновые ветви, каких-то смешных белок, как с конфетного фантика. Они шествуют по веткам с таким умопомрачительным видом, как будто они кинозвезды, решившие прогуляться по магазинам. Я пытаюсь все это запомнить, но ничего не выходит. Когда я просыпаюсь, за окнами все то же: горы, море, опустевшие пляжи, последние в сезоне отдыхающие, кутающиеся в модные шерстяные палантины. Мы тут все сошлись на том, что у нас зима, и это очень обнадеживает. По крайней мере, чаю нам хочется всегда в одно и то же время.

Мне очень по душе этот дом, хотя почему-то окружающие обставили дело так, что на мне теперь держится все хозяйство: яичницы, кексы с цукатами к вечернему чаю, всяческие бульоны, чистка кастрюль, подметание полов, выбивание этих несносных тряпичных ковриков, которые мастерит хозяин. Он ведь и вообразить себе не может, чего стоит сбить с такого коврика налипшую собачью шерсть. Он знай себе сидит в своей мастерской и продолжает без конца создавать и создавать этот дом, никак не может остановиться. А уж кто в нем будет прибирать и готовить — это не его забота. Пока я обхожу утром комнаты и проверяю, все ли в порядке, я прислушиваюсь: чем он занят сегодня. Гончарный круг шипит, мягко, как галька, которую море ворошит у себя в кармане прибоем, а напильник свистит, как ярмарочный глиняный петушок. Стук молотка у него выходит то веселым, то торжественным, а иногда в мастерской ни звука не раздается. Но это обман: если так, значит, он шьет, или расписывает посуду, или режет по дереву. Он никогда не сидит без дела, а по делам можно узнавать его мысли, куда лучше, чем мои — по моим стихам.

Наверное, поэтому я и встревожилась раньше всех, когда начало происходить что-то неладное. Дело в том, что после той ночи, когда они потеряли собаку, но при этом так и не сделали никаких выводов, мы жили спокойно. Мы все просто сделали вид, что всё осталось по-прежнему, и я — первая. Я думала, так будет проще. Я сняла со своих окон плетенку и повесила обратно те шторы, с золотыми птицами, из-за которых я сначала чувствовала себя по-идиотски, как принцесса, запертая в башне. Я тогда их толком не рассмотрела, а они оказались с кружевными вставками, и теперь у меня, когда солнце, вся комната в веснушках. Они моргают, кружатся под потолком, как бабочки-лимонницы, рассыпаются по темно-зеленой обивке кресла и корешкам книг, и от них становится видна пыль на зеркале.

Я теперь почти во все в этом доме влюблена — в нелепые фонари с кисточками, в узкие лестницы, которых явно больше, чем нужно, и на ступеньках которых вечно что-нибудь валяется: корзинки, лампы, журналы с выцветшими обложками, какие-то гравюры в рамках, так что и не пройдешь без риска для жизни. И в то, что ни одна комната в нем не похожа на остальные, хотя это против всяких правил эстетики. В каких-то окнах есть цветные стекла, в каких-то нет, не говоря уже о том, что цветные стекла — это старомодно и просто смешно. У меня вот одно цветное стеклышко, желтое. Когда я смотрю сквозь него на волны и мыс, мне кажется, будто я оказалась на почтовой открытке, какие посылали лет пятьдесят назад счастливые курортники своим родным в душные летние города, а города были охвачены визгом несмазанных качелей во дворах, хрустом оберток из фольги, которые поспешно комкают, чтобы добраться до эскимо, самого дешевого, с древесным привкусом.

Мне теперь кажется, если во всем слушаться этого дома, то можно обрести счастье, забыть о страхе, одолеть время. Прежде я лежала на диване и слушала свои оглушительно тикающие часы — одни часы у меня отстают от других, и поэтому комната дышит, как собака после долгого бега, — и вот я слушала часы и думала про секунды, про каждую из секунд; мне казалось, что секунда эта падает в мое сердце, как в воду, расходится кругами, трещинами, разрушает мое сердце, убивает меня, — и следующая делает то же самое, и следующая. А теперь я замечаю, что времени ничего не стоит застать меня врасплох: хлоп — и уже воскресенье, хлоп — и уже февраль. От времени может спасти только пространство, весь вопрос в том, как его отыскать. На уроках географии этому не учат. А я вот уже утрачиваю зоркость и настороженность, помогавшие мне раньше не пропускать ни одной минуты без толку. Ланцелот правильно говорит, что я совсем раскисла.

И все-таки напрасно я сказала хозяину, что я его люблю. Может быть, дело вовсе не в этом.

Да, все притворялись, что всё как прежде, вот только Профессор ударился в какие-то младенческие бредни и объявил, что уходит в алхимики, а Ланцелот стал молчаливым и совсем не таким забавным, как раньше. Все как-то разом оставили надежду по-настоящему друг с другом сжиться, и каждый почувствовал облегчение. Если бы пес потерялся сейчас, он бы точно никогда не нашелся, но в том-то и штука, что это произошло не теперь, а тогда. И все они были уверены, что вот так просто отделаются. В общем-то, все и отделались просто, кроме хозяина.

Однажды после завтрака Анни предложила вымыть посуду. Я очень удивилась и посмотрела на нее, чтобы убедиться, что это всего лишь одна из ее странных зловещих шуток, а она взглянула на меня как-то издалека, и мне сразу стало еще больше не по себе, чем если бы это была шутка.

— Давай лучше я помою, — ответила я.

— Мне кажется, ты устала, — сказала она. — Сходи прогуляйся. С меня уже довольно безделья.

— Что за чудеса, — язвительно заметил Ланцелот. — Видно, пришла моя очередь вязать тряпичные коврики!

Анни ничего ему не ответила и только сказала мне медленно, как будто изо всех сил стараясь меня убедить:

— Давай мне свою чашку, и я пойду в кухню. А ты отправляйся на прогулку.

И я действительно отдала ей чашку, натянула пальто, стоя в прихожей и пытаясь расслышать, чем он там занят в своей мастерской, знает ли, что я ухожу, могу ли я оставить его хоть на четверть часа, не поняв даже, обыкновенный сегодня день или нет. Я надела левый ботинок и обернулась: дверь в Круглую комнату была приоткрыта, и я видела Профессора, который во власти собственного помешательства с совершенно детским выражением лица срисовывал в блокнот узоры со стекол, Ланцелота, который обхватил за шею спящего пса, как игрушечного, и задремал сам — тоже как ребенок. Накануне вечером они играли в шахматы, — а я смотрела и завидовала. Это Профессор выучил меня шахматам, но спустя некоторое время, когда я стала у него выигрывать сначала через раз, а потом и каждый раз, он вроде как в шутку швырнул в меня белой ладьей и сказал:

— Ну все, дорогая моя, больше я с вами не играю!

Видно было, что он раздосадован, хотя и пытался это скрыть. Так с тех пор и не играет со мной. А я из-за него полюбила шахматы и начала считать эту игру несказанно поэтичной. Как-то я предложила хозяину научить его, а он только отшутился.

— Лучше я тебе на память выточу новый набор, — сказал он.

Так я и остаюсь раз за разом в стороне от всего интересного.

Анни собрала посуду и ушла в кухню, и было слышно, как льется вода и звякают друг о друга блестящие зеленые каемки. Значит, она сделала по-своему, и была моя очередь — уйти. Тогда я надела правый ботинок и ушла, потому что все всегда делают так, как говорит Анни.

Я шагала по берегу взад-вперед, и под ногами у меня оглушительно хрустела галька. Я бы сказала Ланцелоту, что у меня тут вовсе нет никакого песка, только он все равно не поверит. Море брызгало мне на юбку и злило меня, как невоспитанный щенок, который прыгает на тебя с разбегу и облизывает руки липким теплым языком как раз в ту минуту, когда в уме крутится какая-нибудь корявая, неприглядная рифма и ты чуешь, что вот сейчас из-за нее все стихотворение сделается совершенно нелепым, — а отделаться уже не можешь.

Когда мы только познакомились с Профессором, он очень любил порассуждать о том, до какой степени несовместимы я и поэзия.

— Вы относитесь к искусству прагматически, моя дорогая, — заявлял он.

Он тогда был моложе, и глаза у него были такие яркие, почти бирюзового цвета. Как море в августе. Я привыкла любой цвет определять через сравнение с морем, как отец, а ведь это так банально. Довольно назвать месяц и время дня — и цвет готов! Удобнейшая и однообразнейшая цветовая линей-ка, и вот — даже глаза Профессора когда-то можно было ею измерить. От очков они казались огромными и слишком близко посаженными к носу, и именно это делало Профессора особенно обаятельным. Я на него не обижалась, когда он рассуждал обо мне и поэзии, просто как-то раз взяла и бросила писать стихи. А он, кажется, воображает, что я до сих пор их пишу, и хвастает ими, как будто они — его: вот, знакомьтесь, моя студентка, она — поэтесса!

Отец любил море потому, что оно позволяло ему думать о бесконечности. Моего отца забавляли такие мысли, и ради них он выбрасывал из головы все имеющиеся у него сведения о реальной географии мира. Когда я принималась размышлять вслух о том, как живется там, по другую сторону моря, это всегда выводило его из себя.

— Послушай, какое это имеет значение? Ты не умеешь выделять главное и рассеиваешься по пустякам, вот в чем твоя беда. Подумай лучше о самом море. О том, какие там черепахи и медузы, и небывалые чудища, и непроложенные маршруты, и никем никогда не виданные точки на карте, где одни только киты назначают друг другу свидания, ты только подумай!.. Разве у тебя от этого не захватывает дух?

Может быть, ему-то и стоило писать стихи, а не картины.

Но мое воображение всегда увлекали незаселенные острова невдалеке от берега, которые можно было рассмотреть целиком, если подняться по горной полуразвалившейся дороге на самую вершину. Тогда, глядя на них, можно представлять себе, какими были древние материки, всякие там пангеи и гондваны, которые покоились в голубой дымке на склонах мирового океана миллиардами лет и чуть светились изнутри, как все новое, только что созданное, неслышно и незримо меняясь в темноте, нащупывая собственные очертания и ожидая первого трепета жизни во все дыхание своих фантастических ландшафтов. Когда слушаешь об этом, всегда думаешь: вот бы увидеть собственными глазами, а когда видишь, вот так, как я, — оказываешься не в силах выразить, унести с собой, срифмовать, закатать в поэтическую банку и спрятать в кладовой своей памяти.

Может быть, отцу это и было бы по силам, если бы только он попытался. Но, скорее всего, дело было все-таки в том, что с ним вдвоем мы составляли такое очаровательное хрестоматийное семейство неудачников, что любые перемены были бы не во имя искусства, а только во вред ему. Мы сидели рядышком на какой-нибудь скале, молчали и воображали, как создадим шедевры, которые покорят весь мир. И море, отцовское, мифологическое, все сплошь не из воды, соли и камня, а из красок и неправдивых слов, оказывалось вовсе не бесконечностью, а драгоценным, переливающимся изумрудным порогом всеведущего детства, за который у нас не было причин стремиться.

Теперь, когда я осталась с морем один на один, мне было тесно, как в маленькой комнате без окон, и горы казались красными и зелеными, и по их склонам тяжеловесно, как отцовские чудища, поднявшиеся из глубин, бродили гигантские солнечные тени, а мне было тесно и страшно. Мне хотелось вернуться в дом. Он стоял за моей спиной на небольшом возвышении, и ступеньки были засыпаны побуревшей жесткой южной хвоей. Когда осенью я подметала их по четвергам, я знала, что на самом деле там накопилась еще и пыльная кленовая листва из парка через дорогу, и рябиновые ягоды, и желтые травинки, принесенные ветром с равнин. Мне очень хотелось вернуться в дом и убедиться, что там не происходит ничего такого, о чем я не могла бы догадаться заранее.

Ланцелот посмеялся бы над тем, какая я мистическая трусиха, и я была бы ему за это благодарна. Надо мной раньше никто никогда не смеялся, а ведь это приносит такое облегчение. Но Ланцелота рядом не было, и я осталась еще ненадолго, побросать камешки в воду и покурить. Я никак не могла найти зажигалку в карманах и решила, что, наверное, обронила ее, пока шла вдоль прибоя и отпрыгивала в сторону от волн, на спор с самой собой выгадывая, надолго ли хватит в моих носках сухих ниток. Я неторопливо направилась в обратную сторону; зажигалка была красная, и я, конечно, очень скоро бы ее заметила, если бы в ту самую минуту не раздался этот ужасный крик.

Я в жизни не слышала, чтобы так кричали. Может быть, именно так ревут спросонья лесные медведи — не знаю. Я знала только, что это он кричит — и кричит из-за чего-то такого, чего, может быть, не произошло бы, если бы я не оставила его одного.

И потому мне показалось, что он кричит — на меня.

Ну уж я не знаю, что там у них на самом деле такое стряслось, что надо было подымать такой тарарам; я как тогда не понял, так и теперь не понимаю. Хотя, если поглядеть, что с него взять: он же форменный псих. Мы все это давно промеж себя решили и из башки-то выбросили, только очкарик там огорчался спервоначала, искал во всем этом подвох, делал кислую эдакую рожу и говорил:

— Он, должно быть, много страдал!

А он просто псих и всё. А тут уж он ну до того разорался да разверещался, что аж с души воротило. Он, конечно, бывает хуже бабы. Одни эти коврики его из носовых платков чего стоят. Сядет вечером в Круглой комнате и вот эдак ручонками как засучит, засучит, ну как есть паучиха, аж в глазах темнеет. Ладно, коврики — он, чего уж там, мастер на все руки, — но вот даже очкарик на деле, как оказалось, не такая баба, как он.

Я было подумал, что он наткнулся за креслом на тот самый мяч, в который мы играли на днях в Круглой комнате. Ну, она же Круглая! Я так всем и сказал и сам поржал потом. Шутка-самосмейка такая получилась. Со мной ржать почему-то никто не стал, но очкарик и Анни согласились сыграть. Вернее, это как раз Анни и предложила.

— Знаете, как в вышибалы играть? — говорит.

Ей-богу, еще бы я не знал! Эти самые вышибалы у нас в деревне были единственным стоящим занятием. Мне эта игра нравилась потому, что я единственный из всех догадался, до чего в нее стыдно выигрывать. Что может быть позорнее для героя, чем бросаться прочь от малейшей опасности и убого скакать по лужайке от мяча, аки заяц несмышленый и трепещущий, вместо того чтобы посмотреть угрозе в лицо! Я с презрением смотрел на всех этих отроков с травинками в зубах. Мне хотелось плюнуть в каждого из них!

— Эй вы, деревенщина! — кричал я им что было мочи. — То-то знатные из вас выйдут придворные барышни!

На свой лад я всегда выигрывал. Меня выши-бали первым, и я принимал это как заслуженный триумф. Синяков на мне было больше, чем дыр в решете; я вел им счет и гордился ими, и хвастал направо и налево.

— Видали, сколько у меня фонарей? — говорил я людям. — Целый Париж!

Это, знаете ли, недурственный задел под блестящую военную карьеру, не хухры-мухры. Деревенских-то, вообще говоря, в рыцарях нынче не особо жалуют. Это только если знамение какое, или сон вещий, или святой дух матушке явится, вот тогда можешь попробовать пихнуться, но и то никаких гарантий. И вот сидишь у окна осенью, окно выходит на степь, а в угол его бьется жирная такая сентябрьская рыжая муха, бьется и жужжит, бьется и жужжит, — ну, одним словом, тупица. И изо дня в день в этом окне всё одно и то же, что внутри, что снаружи. И ветер гоняет высохшую траву и такую же рыжую, как муха, тоскливую пыль, и как глаза сведет на всё это пялиться день за днем, так начинает мерещиться, что горизонт на концах куда-то загибается, как будто шмякнули с размаху землей о небо, вот она и сползает. Ночью выйдешь — на звезды поглядишь, хоть там что-то интересное. Тут и львы, и киты, и любые тебе верблюды, и всадники, и бабы с волосищами во все небо, вон коса свешивается аж до мельничного крыла. И так все это далеко — ничего, что у них там на небесех творится, и не слыхать сквозь тутошнюю глушь — густая она, как паклей ухи заткнуты.

От такой жизни-то и сбежишь как ошпаренный, кислых яблок степных втихаря натрескаешься на дорогу, под подушкой так огрызки и забудешь — и поминай как звали. Огрызки те к рассвету пожелтеют, а ты уже будешь ого-го где, сползать вместе с земным краем черт знает куда. Что ж, куда весь мир — туда и мы! Делай что должно, как говорится, и будь что будет.

Короче, когда Анни предложила сыграть, я ужасно расчувствовался и обрадовался, что снова выйду победителем. Только эта зануда не согласилась, эта жуткая косоглазая Лидия. Она не то что Анни, Анни — вот это огонь-баба. Хозяин без нее чихнуть не решается, а сама она — молчок, уж такая тихоня, уж такая шелковая! А Лидия прямо так в лоб и блеет:

— С какой это стати нам играть в мяч в доме? Да еще в Круглой комнате! Она была задумана вовсе не для этого.

Господи, ну какая же скучища! Что она, слепая или глухая на свет родилась, если не разумеет, что на улице снег на сотни лиг вокруг, до самых плеч моих — всё снег, она-то сама в нем вообще утонет и только черные волоса ее патлатые останутся наружу торчать. А тоска смертельная кругом, и так еще месяц, а то и два, и деваться нам некуда из этого гиблого домишки, который бог знает как угораздило очутиться на здешней равнине. А она глядит, по любимому своему обычаю, как сквозь туман, в толк не берет даже самых простых вещей. Хмыкнула потом эдакой королевой и уплыла.

Оно, конечно, уже старо, с этим не поспоришь. Говорят, на севере выдумали такие штуковины из дерева; ты из него делаешь полоски, вот с ладонь мою толщиной, и на концах обязательно вырезываешь махонькую такую рыбку, или могучую птицу, или быстроногого оленя, или хитроумную обезьяну. Это чтобы жажду земли от себя отвадить, и не засосал тебя ни снег, ни ил подснежный. И после всего этого на полоски те вставай и ехай куда душе угодно! Весело-то как! Да только у нас тут, в степи, ни деревца не сыскать, даже самого пакостного.

А мяч мы, несмотря ни на какую Лидию, погоняли первый сорт. Пес с нами просто ополоумел от счастья. Я всех, уж конечно, обставил, а вот Анни, хоть сама и предложила, проигралась в пух, бедняжка.

Я потом очкарика расспросил.

— Слышь, — говорю, — очкарик! Чего это баба твоя такая невоспитанная? Я ей любезность сделал, пригласил в игру, мы бы и помирились уже с ней до конца. Как это она отказывается, когда я сам пригласил!

Тогда очкарик мне стал толковать, что я, мол, ничего не смыслю в какой-то там энампсиации. Много он знает сам-то!

— А ты, — говорю, — ничего не смыслишь в куртуазных манерах. И баба твоя уж тем более.

И все ж таки пускай очкарик и Лидия снова были в тот вечер не на высоте, провели мы его все вместе очень даже ничего. Это вот тогда-то я жаловался на скучищу, а теперь тогда что!.. Тогда у нас к тому же еще и марципановые карамельки не кончились. Лидия нам их раздавала из бумажного мешочка, но я-то всегда знал, что она волк в овечьей шкуре; карамельки брал, но не особенно оттаивал на ее счет. Много чести.

И вот настал этот треклятый январь, самое гнилое время в году, и вот сижу я в Круглой комнате после завтрака, как пьяный, потому что спал, пялюсь в окно на поганый снег, и все меня бесит, аж до самого нутра пробирает. Очкарик, как самый заправский юродивый, срисовывает себе в книжечку что-то с окна. Нет, вы слыхали хоть раз про такое?! Я в отчаянии! Я заперт в бескрайних снегах в каком-то доме умалишенных на пятерых, и в ту минуту, когда мне это становится ясно, как раз, как по заказу, раздается этот самый рёв. Очкарик подскочил, как будто его в задницу кто укусил, и давай мельтешить:

— Что такое? Что такое? Пожар?

— Да угомонись ты, — говорю. — Может, просто он вдруг понял, какое он дерьмо на самом деле. Или от баб устал наконец.

— А может, он палец себе отхватил пилой, — рассудительно так говорит очкарик. — Наш долг оказать хозяину дома всестороннюю помощь.

— Ну вот иди и оказывай, сегодня твой черед вышел. Я замаялся уже с ними со всеми.

Кто-то с грохотом сбежал вниз по лестнице и помчался в кухню. Мы услышали, как хлопнула черная дверь, а потом снова раздался вопль, как будто кого-то и впрямь режут живьем. Очкарик сказал:

— Нехорошо уклоняться от встречи с опасностью, Ланцелот, и вам это должно быть известно лучше, чем кому бы то ни было.

Надо сказать, другим парням, им все-таки есть на кого положиться — за кем лев ручной так хвостом и таскается, что смотреть тошно, за кем волшебник, а я на всем белом свете один-одинешенек. Очкарик, конечно, еще туда-сюда, но на самом деле все всегда приходится решать самому. Так что, уж конечно, пришлось мне встать, и мы вместе отправились в кухню, поглядеть, в чем там дело.

А дело-то, само собой, не стоило и выеденного яйца. В углу, под шкафчиком с чечевицей и фасолью, стояла несчастная Анни и прижимала к животу тарелку. К чести ее сказать, напуганной или удивленной она не казалась — держалась вполне себе молодцом. А вот хозяин выглядел еще более ненормальным, чем обычно, и смотреть на это было крайне неприятно. Он выпучил глаза и таращился на Анни так, как будто она превратилась во что-то ужасное — в человека с песьей головой или в морского змея.

— Что ты творишь! — орал он. — Что же ты творишь!..

— Я не нарочно, — говорит Анни. — Честное слово!

Очкарик, как обыкновенно он это устраивает в таких случаях, сделал бархатистый эдакий голосок, как у самого первостатейного попа, и говорит:

— Коллега, не могли бы вы объясниться? Растолкуйте нам, пожалуйста, что здесь происходит, все-таки мы так перепугались, когда вы закричали. Ланцелота вы разбудили, а я по вашей воле испортил нечаянной кляксой превосходный чертеж.

Фанатик!

— Я не спал, — вмешался я, но очкарик обычно слышит только то, что хочет слышать сам.

— И кроме того, мы как-никак ваши друзья.

Лучше бы он всего этого не говорил, потому что эти двое тут же пустились в объяснения. Наш-то лапами крутит-вертит, ни дать ни взять медведь на капкан нарвался. Кто бы мог подумать! Ведь такой обычно спокойный, вообще будто чуть живой, ну фу-ты ну-ты! — и ничем его не проймешь. Я уже слышал, что с улицы прискакала Лидия и мечется по всем комнатам, ищет нас, и вот сию минуту она явится, и все станет еще хуже и непонятнее, чем оно уже есть. Анни и хозяин что-то говорили, перебивали друг друга, размахивали руками, и хозяин даже нечаянно сшиб со стола свою любимую граненую солонку, а она упала и разбилась. Меня это доконало совершенно; понять, что же все-таки произошло, было невозможно, и лучше бы, сказать по чести, они все эти свои бурные чувства распределили по чуть-чуть и расходовали как все люди, а не сидели бы с каменными мордами, а потом хлоп! — и давай орать из-за всяких пустяков, такой спектакль устроят, что хоть к королевскому двору их вези на гастроли. То ли какая-то зеленая тарелка у них там разбилась, то ли зеленая ваза, то ли ложка потерялась — ну, словом, все трактирные какие-то события, и лучше бы я еще поспал.

Тут уже, конечно, вломилась и Лидия, тоже стоит и все это выслушивает, и вид такой понимающий, такой кислый, что того и гляди разревется из-за этой чертовой ложки. Я пихаю ее в бок локтем и шепотом говорю:

— Эй, ты! Объясни мне уже толком, что там у них такое?

Лидия глядит на меня, — глаза жалостные, зеленющие, так и лезет из них порча, — и отвечает:

— Анни хотела пожарить картошку повкуснее, а она оказалась последняя. Да вдобавок еще все стены забрызгала маслом… Так ужасно, когда хочешь сделать как лучше, а получаются сплошные неприятности.

Она помолчала, а потом добавила:

— Я однажды Профессору хотела купить к чаю его любимых шоколадных конфет с орешком и опоздала из-за этого на полчаса, а он так не любит, когда опаздывают…

— Что, поссорились? — спрашиваю.

— Поссорились, — вздыхает. — Но не очень надолго.

А наш скандалист-то тем временем знай себе наяривает!

— Ты немедленно отсюда уйдешь, — не унимается он. — Собирай вещи и проваливай. Живо!

Я не больно-то поверил во всю эту Лидину историю с картошкой и разбрызганным маслом, но и из-за разбитой вазы я бы тоже так убиваться не стал. Вот моя бабушка — а бабушка у меня была что надо! — она бы им порассказала, что такое настоящие трудности. Она пол своей молодости просидела в погребе, прячась то от этих ублюдков, то от тех, в темнотище с одной только тонюсенькой лучинкой. Она лучинку поднимет, а по углам блестят крысиные глаза, так и переливаются — круглые, красные, ни дать ни взять брусничная поляна. Как они ее там не сожрали, одному Господу Богу известно. Вот так вот из-за всякой хреновины трепыхаться, как мои умники, она и не подумала бы. Это только с виду она потом всё носочки с шарфиками вязала да чай с повидлом прихлебывала. Ее бы заместо меня на какой-нибудь турнир — она бы всю тамошнюю шушеру за пояс заткнула, не поглядела бы, что у них доспех по последней моде, и дело тут, уж конечно, не в мечах да не в щитах с гербами. Я всякий раз, как попаду в беду какую, ее вспомню — и вот мне уже все нипочем, море по колено.

Но нет, у них тут разборок на целое королевство достанет, о чем речь! А Анни такая паинька, такая лапушка — тарелку полотенчиком вытерла, на сушку поставила и говорит:

— Хорошо. Я быстро соберусь.

— Послушайте, коллега, — влез было очкарик, но хозяин его тут же заткнул.

— Идите все к чертовой матери!

И прыг за дверь, как не бывало его. Хватило ума выйти на мороз, малость поостыть.

— Сейчас он очухается, ты пока не суетись, — говорю я Анни. — Там такой дубак, что в самый раз.

А та только головенкой светленькой качает и полотенчико свое складывает пополам, потом еще пополам, потом еще.

— Надо идти, — отвечает. — Он сказал, значит, надо.

Я же говорю, это настоящий сумасшедший дом. Ну, положим, я тоже разок психанул, когда они моего пса чуть не угробили и подевали невесть куда, тоже тот еще был розыгрыш. Психанул, уезжать собрался. Но не взаправду же! К тому же, тогда все само собой устаканилось. А тут-то чего на пустом месте огород городить?

— Пойдем, — вдруг говорит мне Лидия. — Пойдем покурим. Здесь уже ничего не поделаешь.

И вот мы стоим и курим, и я говорю:

— А ты и рада ее спровадить.

Я так привык к тому, что она курит, что мне даже стало мерещиться, будто ей это идет. Вот бы меня на смех подняли, если кому рассказать! Курящая баба! Когда я в первый раз ее увидел с сигаретой, у меня даже сердце остановилось на какое-то время. Вот, скажем, не дай бог влюбишься в такую, — это я просто для примера, — и как же ей, такой пепельной и вонючей, рифмы сладостные слагать? А теперь вроде как привык. Тут и не к такому, вообще говоря, привыкнешь!

— Ты нахал, — отвечает она. — Ты понятия не имеешь, о чем говоришь. Просто время подошло ей уходить. Ты знаешь, ведь время все решает за нас.

— Опять ты за свое!

У меня есть подозрение, что всю эту пургу она начинает нести, только когда разговаривает со мной. Она с этим временем так носится, что я даже думаю, может, это какая-нибудь ересь. Уж во всяком случае богохульство.

— Я почти уверена, — даже не моргнула, так и чешет как по написанному, — что время — это такая болезнь. Ну, как чума. Неизлечимая и всеобщая. Такая эпидемия, которая никогда не кончается и от которой нет лекарства. Она портит нам настроение, самочувствие, аппетит и сон, калечит нас и в конечном счете сводит в могилу. У кого иммунитет хороший, держится чуточку дольше, но лекарства-то все равно нет и не будет, как ни крути. Что скажешь?

Если бы я только мог описать словами, как сильно я от нее устаю. А я ведь выносливый. Я профессионал. Но это!..

— Я ничего не понял, — говорю.

— Разве ты не чувствуешь его в себе, как оно точит тебя изнутри каждую минуту? — продолжает она, не обращая на меня ни малейшего внимания. — Вот когда у тебя насморк или живот болит, всегда чувствуется, где она сидит, болезнь. И время тоже чувствуется, просто мы к нему привыкаем… Как будто это еще одна часть тела. А на самом деле это болезнь.

— Женщина, — перебил ее я, — ты белены объелась? У нас тут полный кавардак, Анни выгоняют на мороз за то, что она забрызгала маслом стенку над плитой, хозяин из-за разбитой вазы тронулся умом. А ты о чем? О чем ты вообще толкуешь?..

Лидия неожиданно пошла на попятную.

— Извини, пожалуйста. Просто я только сейчас заметила, как он постарел. Ты замечал? Мне раньше казалось, он совсем молодой.

— Что, — спрашиваю, — интерес пропал?

— Да пошел ты, — говорит она, миролюбиво так, совсем по-мужски. — Слушай, мне давно интересно было узнать…

И она затушила сигарету о снег, а сама так притихла, как будто хочет спросить что-нибудь непристойное, сколько там у меня жен было или что-то вроде того.

— Ну, спрашивай уже!

Она улыбается:

— А драконы перед смертью молили тебя о пощаде?

Отрава, а не баба!

— Ой, ну перестань, пожалуйста, — вежливо отшил ее я и тоже затушил сигарету.

Сцена была просто безобразная. И ладно был бы хоть какой-то повод так себя вести — так нет же, что-то они там не поделили идейное, кажется, из французской политики. Ох уж эта молодежь! Считают, что из-за политики или литературы можно стать друзьями или врагами, и хлопать дверьми, и бить посуду, и вопить, и ругаться ужасными словами. Я был несказанно удручен происходящим. Те двое, как обычно, ускользнули и отправились курить, они ведь оказываются за поленницей по малейшему поводу, хуже доцентов с кафедры зооло-гии беспозвоночных. А я остался наблюдать за тем, чем все это кончится, и уже через пять минут бедняжка Анни стояла в прихожей и натягивала сапоги, а из ее наспех застегнутого рюкзака свешивался полупрозрачный рукав красного дождевика.

— Я сама виновата, — повторяла она, чуть не всхлипывая. — Это я… Я сама…

— Вам, может быть, кажется, что она плачет? — обратился ко мне хозяин в таком тоне, как будто бедная девочка — подопытный кролик, а мы с ним — научный консилиум. — А я так убежден, что смеется. Посмотрите только на нее повнимательнее!

— Вы ведете себя омерзительно, коллега, — осадил его я. — Уж от вас я никак не ожидал подобных шуток. Мы терпим все это только из уважения к вам как к хозяину этого прекрасного дома, который до сих пор казался нам таким гостеприимным. Однако я требую, чтобы вы немедленно прекратили балаган! Неужели вы, зрелый человек, не понимаете, какова цена всем этим юношеским ссорам, как горько вы будете впоследствии сожалеть о своей горячности, своей несдержанности?

Я использовал против этого взбесившегося хама все известные мне приемы красноречия, но он продолжал вести себя как осел, а мне, по правде сказать, все это давно уже было поперек горла. Свою голову к чужим плечам не приставишь, это известно. И с тем, что дети всенепременно повторяют ошибки отцов, совершенно бесполезно бороться, как бесполезно препятствовать глупости человеческой. В молодости дураки вызывали у меня умиление и приятные покровительственные чувства. Видимо, поэтому сейчас у меня и не осталось сил их терпеть.

Впрочем, наверное, я уже слишком стар для всех этих рассуждений. Остальные думают, что раз я стал такой раздражительный, значит, меня не устраивает что-то в их мнениях или поступках, а на самом деле у меня просто-напросто раскалывается голова от их криков и от стройки, которая теперь прямо за порогом и направо, между подъездом и булочной. Нельзя даже за хлебом и молоком сходить, чтобы не оглохнуть, не споткнуться на склизких досках, которые они любезно, но очень криво переложили через свои художества, и не натаскать полную прихожую этого гадкого рыжего песка. Я бы сказал Ланцелоту, что это у него, наверное, мой песок, только он все равно не поверит. И целый день раздается сводящее с ума ры-ры-ры-ры-ры; пластинку поставить нельзя, книжку почитать нельзя, кости откликаются на стройкин рёв тупо, восторженно, как дрессированные. Песок везде: плавает в чае, царапается в мыле, хрустит под тапочками по паркету. Конечно, я мог бы и съехать, но я стар; я привык.

У нас считается, что мой возраст — это всем на зависть. Ты вроде как и не безумный старикашка в протертом свитере, на рукаве которого гордо, как попугай, сидит не отстирывающееся пятно от варенья, — и в то же время, глядя на тебя, студентки уже думают не только о том, женат ли ты и если да — все ли гладко у вас с женой.

— Теперь по вам будут сохнуть только самые серьезные и печальные студенточки, те, у которых в сумках сборники Пастернака, — говорили мне на юбилее мои язвительные сослуживцы и единомышленники. — Вы бы, кстати, и сами были похожи на Пастернака, если бы только похудели.

Всем очень нравится острить насчет того, что я толстый и сентиментальный, и меня это вполне устраивает. Я в совершенстве умею изображать идиота. Таким старикам разрешается реже думать о смерти и чаще транжирить пенсию на что-нибудь вкусненькое, и любят их всегда гораздо больше; а я, как ни крути, все-таки старик, ну или стану им через года два-три, и поэтому больше, чем когда-либо, завишу от любви.

Только вот, как оказалось, никакой особенной любви в этом доме и нет — сплошные склоки. Ко-гда Анни обулась и принялась поправлять кисточки на своей вязаной шапке, Лидия и Ланцелот явились в прихожую попрощаться — с такими вежливыми и ничего не выражающими лицами, с какими провожают засидевшихся гостей. Как будто все это в порядке вещей! Лидия, между прочим, стала гораздо хуже выглядеть. Ходит целыми днями непричесанная, а ведь у нее такие чудесные каштановые волосы. Когда она приходила ко мне на лекции, то заплетала их в две толстенные длинные косы, и это делало ее похожей на героиню индейской легенды. Она бросила филфак и занялась биологией потому, что раньше она думала, будто литература должна побеждать смерть, а потом выяснилось, что все как раз наоборот и у биологии в этом деле куда больше шансов. Она говорила мне, что первым до этого додумался Эдгар Аллан По, а потом только она. У нее было столько всяких идей. А теперь она стала такой домохозяйкой! Но утром я, конечно, сказал ей приятное:

— Прелестно выглядите, моя дорогая! Цвет лица, как у распустившейся розы!

— Ох уж эти ваши ботанические комплименты, Профессор, — буркнула она в ответ.

Женщине должна идти влюбленность, а не так. И вот Лидия стоит рядом со мной, безмолвно и тоскливо наблюдает за сборами Анни, с таким выражением, какое бывает у заморенного работой ишака, и от нее пахнет духами, все теми же, от которых у меня начинается тахикардия. Вслух я называю это романтическим томлением сердца, чтобы не утомлять никого своей дряхлостью. Только аромат у духов какой-то выдохшийся, подкисший, как будто мы провели в этом доме целую вечность и сами превратились в чьи-то воспоминания.

Анни закинула рюкзак на плечи и взглянула на нас как-то ехидно, а рукав так и свешивался вниз за левым ее плечом, ну точь-в-точь подбитое фениксово крыло.

— Анни, милая, прошу вас, — обратился я к ней в последний раз, поскольку был высокого мнения о ее рассудительности. — Прекратите спектакль. Не надо никуда уходить, вы уже достаточно показали друг другу, кто на что способен.

— Более чем достаточно, — встрял хозяин.

Он стоял поодаль, прислонившись спиной к двери мастерской, и вся его фигура казалась черной, какой-то набухшей, медвежьей, — такую тучу он на себя напустил.

— Анни, останьтесь, — просил я, а она все смотрела и смотрела на меня с насмешкой. — Пожалуйста.

— Между прочим, это мой дом, — снова вмешался наш изумительно однообразный в своих репликах господин и повелитель. — Вы, как видно, просто выбросили это из головы, всей компанией взяли и запамятовали, а вообще, это мой дом. Мой и ничей больше.

Я думал, все это кончится так, как оно бывает обыкновенно: все расплачутся, а потом в обнимку отправятся в кухню ставить воду на чай и будут мучиться, как бы пройти в дверь, не выпуская друг друга из объятий, и выхватывать друг у друга чайник:

— Я поставлю!

— Нет, давай я!

— Нет, ты устал сегодня, позволь мне!

Ну и так далее. Но Анни сказала:

— Ну, бывайте! Профессор, не затягивайте со срисовыванием узоров с окон, уже осталось мало времени до весны.

Мне показалось, что в этот момент Ланцелот фыркнул в кулак.

— Пожалуйста, не уходи, — вдруг подала голос Лидия. — Если ты уйдешь, то и нам придется.

Анни внимательно посмотрела на нее своими маленькими светлыми глазами и передернула плечом.

— Да перестань, — сказала она. — И вообще-то говоря, что тут такого.

Анни погладила по ушам пса, лежавшего в огромном кресле возле самой двери и так надсадно скулившего, как будто в доме кто-то умер, поцеловала его в макушку, а потом помахала всем нам рукой, задорно, широко, как будто мы были очень далеко от нее, как будто она забралась на вершину какой-нибудь неприступной горы и хвасталась, какая она сильная, а мы стояли у подножия и восхищались ею. Наконец она защелкала замком и вышла на улицу, расправив плечи, словно бы радуясь свежему воздуху, — а прикрыть за собой дверь не смогла, потому что в щелку забилась кисточка от тряпичного половика, одного из тех, на которых наш хозяин просто помешан. Но она не стала с этим разбираться и ушла, ушла совсем, и когда хозяин приблизился к двери и осторожненько так за нее заглянул, на тропинке, протоптанной через двор, уже никого не было.

— Зачем это, дорогой друг, вы туда глядите? — поинтересовался я. — Проверяете, эффектно ли у вас получается фокус с исчезновением?

— Я коврик хочу поправить, — пробубнил он в ответ.

— А вы на меня, уж пожалуйста, не огрызайтесь, — сказал я. — Вы сегодня вели себя скверно, пошло, непозволительно. И мы все очень в вас разочарованы. Остается только надеяться, что она вас простит и вернется.

Я действительно был убежден в том, что так оно и получится. Все эти темпераментные молодежные скандалы кончаются одинаково, в этом и заключается их прелесть. Может показаться удивительным, что я так настойчиво вмешивался в происходящее, но меня так утомляет и огорчает все, что разрушает уют. Когда я состарюсь окончательно, я буду без обиняков называть это боязнью перемен. Но пока еще в этом ужасе перед расшатыванием мироздания в земле, которая пенится у самых его корней, есть что-то высокое, даже философское; он пока еще не превратился в примитивный инстинкт. Картины должны висеть на своих местах, цветы сменяться в кувшинах, одна чашка кофе следовать за другой, после трех часов дня это должны быть чашки с чаем, а после десяти часов вечера в чашки с чаем должна добавляться мятная заварка. Эта олимпийская эстафета кипятка — единственная по-настоящему важная вещь в мире, она обеспечивает временны´е закономерности между событиями. Уход Анни, как некогда и ее приход, вызвали колебания в драгоценной паутине быта, лишили наше существование безмятежности, которая одна только и делала его сносным. Мое настроение было безнадежно испорчено, когда выяснилось, что Анни, как видно, и не думает возвращаться. Все вокруг изображали, что были совершенно уверены в этом заранее, и их унылый и всезнающий надутый вид казался мне просто верхом дурного тона.

— Почему он ничего не предпринимает? — спросил я Ланцелота за чаем. — Он что, не собирается ничего предпринимать?

— Не рыпался бы ты уже, — отвечает он в своей харизматичной бандитской манере. — Не видишь, они всё уже промеж себя решили, а наше дело — сторона. Ее нынче и не найти нигде, а он сидит себе и сидит на чердаке, в окно глядит и доволен. От пива отказывается, от вискаря отказывается, а уж чего еще ему, я и не знаю. Не надо ему ничего, вот мое мнение. Господь милостив, он хоть перестал ошиваться в мастерской и хреначить нам по мозгам всеми этими молотками и дрелями. Тишина и покой!

— Ланцелот, вы эгоист и свинья, — объявил я, и не знаю, когда еще в своей жизни я был более точен и справедлив, чем тогда.

— На себя посмотри, только очки не забудь надеть, — отозвался Ланцелот. — Эгоист, ничего себе!

С научной точки зрения совершенно необъяснимо, чем именно обусловлен этот нетипичнейший симбиоз и с какой стати я терплю его выходки. Может, меня забавляет то, что он не знает слова «эгоист», а повторяет. Может, он напоминает мне моих студентов, и потому мне иногда мерещится, что я не могу без него обходиться. Может, я должен быть благодарен за Ланцелота судьбе, и весь азарт ситуации заключается в том, когда же я до этого додумаюсь. Во всяком случае, тут наверняка кроется нечто весьма поучительное.

Если бы на дворе стояла осень, я бы мог пойти погулять, но теперь, как назло, февраль и самый гололед. Я очень боюсь поскользнуться и упасть; у меня и без того ужасно болят колени в такую погоду. Даже небольшая травма может обернуться самыми плачевными последствиями и сделать мою жизнь просто невыносимой. Я так не люблю зиму, и весь этот холод, и все эти узоры на стеклах. Моя теория синонимии не произвела ни на кого никакого впечатления, и все убеждены, что раз я срисовываю эти злосчастные узоры, значит, я и вправду немного блаженный. Я не знаю, как растолковать им, что, во-первых, рисование разрабатывает мелкую моторику и снимает симптомы ревматизма, во-вторых, это занятие меня успокаивает, пока вокруг творятся все эти ужасные неуютные вещи, и наконец, в-третьих, теория синонимии и в самом деле обладает определенным смыслом, хотя, боюсь, этот смысл разгадали уже давным-давно и опять какие-нибудь иностранцы.

Из-за лютого сквозняка я сижу в кресле, обложившись подушками и какими-то шалями, и с отвращением понимаю, что стал похож на свою полубезумную деревенскую бабку, а ведь до того, как поселиться в этом малахольном доме, я был недурен собой, я был модник, я так обаятельно разглагольствовал о том, каковы возможные варианты расшифровки минойской письменности и как следует правильно запекать утку. Теперь же не происходит ровным счетом ничего интересного, все сидят в своих комнатах и практикуют разнообразные меланхолические выражения лица; приключенческие книжки кончились, а других я читать не желаю. Право же, как я хотел бы отправиться на прогулку по осеннему городу!

Что это были за вечера, когда мы гуляли вдвоем! Улицы то спускались вниз, то поднимались, а мы качались на них, как на качелях в слегка облупившейся краске. Когда дело заходит о том, чтобы покрасить стены, до центра города никогда и не добираются, так и оставляют его потрепанным и очаровательным на радость таким, как мы. Ветер несет листья прямо нам под ноги, а мы на спор через них перепрыгиваем, и я на ходу сочиняю для нее какие-нибудь смешные коротенькие стишки. Потом мы садимся на скамейку под высокими черными деревьями с облетевшими ветвями, и над нами мрачно и гулко всхлипывают вороны, а мы едим печенье и запиваем его ряженкой, передавая друг другу бутылку. Как-то раз мы купили баранок на одной улочке, похожей на винтовую лестницу, в лавке возле церкви, а потом пошел дождь, и они из-за этого размокли и раздулись, но мы все равно их ели и были довольны. Она забавно держалась за печенье или баранку обеими руками и меленько так ее обкусывала, как мышка с картинки в детской книжке обкусывает кусочек сыра. Я так скучаю по ней, что иногда, мне кажется, у меня заходит ум за разум. У нее были голубые глаза и светлые брови, мохнатые такие, неопрятные, и я разглаживал их указательным пальцем, а она делала вид, что обижается. И вот теперь я каждое утро заставляю себя поверить в то, что со всеми этими языческими манипуляциями и вправду покончено. Я просыпаюсь рано утром от того, что на стройке ни свет ни заря начинается проклятое ры-ры-ры, и потом я лежу на спине и не спеша принимаю в дар от наступившего дня все отпущенные мне боли одну за другой — колени, и поясницу, и шею, и правый висок, — и среди них непременно полагается быть тому факту, что я остался без нее. Эта боль начинается под правой лопаткой, как будто я долго бежал за подходящим к остановке троллейбусом, как в молодости, — сквозь парк между шоссе и университетом, — перепрыгивал через лужи и огибал гуляющих мам с колясками и школьников, которые нарочно едят на холоде шоколадное мороженое, чтобы оно казалось вкуснее. Бежал-бежал и, разумеется, все равно не успел, потому что я еще не старый, водитель троллейбуса не ждет, пока я добегу. Эта боль похожа на то, как если бы мою спину насквозь проткнули копьем и я бы так и ходил с ним всю оставшуюся жизнь, цеплялся бы им за каждый пустяк и ужасно смешил бы этим и себя, и людей. Собственно говоря, я и смешу.

Я ужасно хочу в лес, просто с ума схожу. Когда я был маленьким и мы жили в деревне, к нам в летние месяцы раз в пять-шесть недель приезжал фургончик с мороженым и подавал сигнал особым рожком, такой тоненький и неуловимый, как будто он нам просто послышался. А потом опять:

— Три-ли-ли-ли-три-ли-ли!

Она доносилась из-за леса, который обычно казался таким сумрачным и зловещим, эта веселая мелодия. Все дети выгребали накопленные монетки из-под подгнивших половиц и бежали на голос рожка, прыгающий над верхушками елок, как солнечный зайчик. Каждый спешил своей собственной тропинкой сквозь пушистый папоротник, и никому не было страшно. Когда я думаю о лесе, то вспоминаю это детское волшебство — как хвойная чаща из грозной превращалась в приветливую из-за каких-то двух фальшивых нот, и представляю себе, как хорошо было бы снова это увидеть и убедиться, что старая закономерность осталась в силе. Я как-то рассказал об этом Лидии, а она и говорит:

— По-моему, теперь все наоборот, заслышишь такой рожок — и вешаться побежишь, а не за каким ни за мороженым.

Лидия всегда все видит в черном цвете.

Почему-то с уходом Анни хозяин перестал казаться нам таким уж необыкновенным. Он как-то съежился и сгорбился, и постарел, и побледнел, и будто бы стал одним из нас — скучающим постояльцем, бог знает почему торчащим в этом доме на плохо освещенной улице, до которой трамваи и газеты добираются в последнюю очередь. Мы с Ланцелотом играли в шахматы с утра до вечера, и как бы мило он это ни делал, в конце концов нам обоим это просто опостылело. Хозяин, когда и ему тоже опостылело отсиживаться на чердаке, спустился и принялся отсиживаться в мастерской.

— Что вы там делаете целыми днями, коллега? — поинтересовался я.

— Мастерю новую солонку, — хмуро отозвался он. — И я вам не коллега.

И вот он мастерил свою солонку недели три подряд, без перерыва и совершенно беззвучно — неужели какой-то особый материал? — а ведь, казалось бы, не бог весть какая вещица; мы же с ума сходили от снега и от безделья. Я принялся было выдумывать новые заварки, но тут как раз кончились летние запасы сушеных трав; потом я попытался почитать Лидии и Ланцелоту вслух увлекательнейшую книжку об архитектуре древних народов, но Ланцелот на это сказал такое, что мы с Лидией от восхищения его словарным запасом сами лишились дара речи минут на десять. Потом Лидия играла на гитаре, а Ланцелот подыгрывал ей то на флейте, то на губной гармошке, и получалось в целом, как ни странно, довольно-таки недурно. Потом мы перебрали все мои пластинки, и я выучил их обоих танцам своей прекрасной и светлой юности, всякому старью, которое лет тридцать как вышло из употребления. Мне нравилось представлять себе, как над ними будут потешаться люди, когда мы освободимся из здешнего заточения.

— Профессор, вы такой милый! — защебетала Лидия, освободившись из объятий Ланцелота, который почему-то оказался способен превосходно вальсировать. — Вы такой замечательный, Профессор!

Ну наконец-то!.. Воодушевленный благосклонностью оттаявшей венценосной зануды, я уже хотел и сам закружить ее в танце, но тут-то она взяла и предложила:

— Пойдемте, пойдемте постучим к нему. Надо его как-то развеселить. Ему сейчас так нужны друзья!

Друзья!.. С ума сойти!

И мы вчетвером, вместе с собакой, отправились под двери мастерской чуть ли не с гитарами и мандолинами — присоединиться к нелепой игре в царевну Несмеяну. Затея с самого начала была обречена на провал, но Лидию было не переубедить. Ланцелот постучал в дверь и сказал:

— Слышь, самоделкин, хорош уже высиживать. Валяй к нам, мы тебя прощаем. У нас тут белый танец.

— Дорогой друг, — добавил я, — спускайтесь к нам из эмпиреев, у нас и приставная лестница с собой припасена.

— Выходи, пожалуйста, — попросила Лидия, тихонечко так, совсем на себя не похоже. — Выходи ко мне, я тебя очень прошу. Тут так плохо без тебя.

— Нам надоели старые половики, — вставил Ланцелот.

Мы с Лидией хором сказали ему:

— Заткнись!

И в ужасе вытаращились друг на друга, как будто каждый застал другого за чем-то крайне неприличным. Пес, по-моему, из товарищеских чувств к нам тоже немножко поскулил и даже поскребся лапой о косяк. Тем временем дверь мастерской раскрылась и на пороге показался хозяин. У него был такой величественный вид, что мы все сразу как-то подтянулись — я бы непременно посмеялся про себя, но почему-то в ту минуту было совсем не до этого.

— Я не желаю с вами сейчас разговаривать, — спокойно объявил он. — Я не желаю сейчас вас видеть. Прекратите топать, выключите музыку и оставьте меня, пожалуйста, в покое!

Объяснившись с нами столь изысканно, учтиво и исчерпывающе, он с достоинством удалился обратно во тьму своей берлоги и своего отчаяния и оставил нас ни с чем. У Лидии было такое выражение лица, как будто ее ударили по носу линей-кой. Она села на пол, зачем-то взяла пса за хвост и посмотрела на нас жалобно-жалобно, как будто это именно мы вдвоем с Ланцелотом довели ее до такого состояния, а не этот творец собственного счастья. Наконец она проговорила:

— Господи, скорее бы уже весна!

И мы с Ланцелотом подумали-подумали, а потом одновременно повторили за ней:

— Да, скорее бы весна!

Хоть и было совершенно непонятно, что такого особенного будет весной.

III

Я проснулся от того, что в доме появился новый звук: это капала с крыши талая вода; она, конечно, ночью превратится в лед, но назавтра снова будет струиться и петь, все громче и громче, со всех карнизов. Однажды Анни сказала:

— Хочешь, я сыграю тебе на сосульках Моцарта?

Я даже не успел ей ответить, как она уже сорвала с крыши над поленницей пять сосулек, словно только для этого они там и были — загадочные плоды в странном зимнем саду, — четыре она положила себе в шерстяную ладошку, а пятой принялась по ним что-то вызванивать, и потом я прислушался и понял, что это и вправду Моцарт. А теперь лес заворочался под снегом, разбуженный колдовством воды и солнца, и музыке, заключенной в земле, не нужна ничья помощь, чтобы быть услышанной.

Я спустился по лестницам в утренний тихий дом, где еще никто не проснулся и не начал приставать ко мне с дурацкими вопросами и советами, прошел по пустым комнатам, наполненным этим особенным влажным свечением первого дня оттепели, как будто свет превращался в воду и кто-то небесный там, наверху, взял графин с этой водой, чтобы напиться прямо из горлышка, но нечаянно опрокинул его и забрызгал всю землю, и теперь она мокрая, хоть выжимай. Фиалковое небо словно просвечивало сквозь стены, пропитывало доски и черепицу, делало дом прозрачным и беззащитным. Я вышел на обрыв, потому что такова была моя привычка: в первый день весны подойти к заветному белому дереву, взять в ладонь неокрепший побег и прижать к губам — ведь он такой тоненький, такой юный во всем этом вековечном древесном врастании в бытие. Я выбрался из дома с чувством, как будто не делал этого несколько месяцев — всю зиму — и у меня затекли ноги и плечи от того, как долго их сжимали стены.

День, когда я выгнал Анни, настал наутро после того, как мы с ней пили чай на балконе библиотеки и болтали всю эту ядовитую чепуху, которая потом никак не выветривается из головы, как будто от того, помнишь ли ты ее от первой буквы до последней, когда-нибудь будет зависеть твоя жизнь. И в тот самый день я тоже вышел на обрыв — просто так, так же как и в любой другой, по хозяйству, — и увидел, что мое чудесное белое дерево исчезло без следа. На его месте теперь росло что-то другое — крысино-серое, невыразительное, обыкновенное. Я подошел поближе, не веря своим глазам, и в груди у меня что-то дрожало, меня даже подташнивало, как будто от омерзения. Я увидел, что это липа. Липа, самое бестолковое дерево на свете, одомашненное, изуродованное, — птица с подрезанными крыльями.

Я стоял под этим страшным, чужим, непрошенным деревом и не мог пошевелиться от ужаса. Ведь это Анни говорила мне: лучше бы здесь была липа, а я тогда только посмеялся над ней. И произошло так, как сказала она, потому что всегда получается так, как она говорит. Я рассматривал ветви этой липы, засыпанные снегом, и чувствовал сквозь тонкую кору замедленное, зимнее движение жизни в мягких волокнах ее податливой маслянистой древесины; она, как ребенок, спокойно дышала и росла во сне. Когда я, наконец, смог отвести от нее взгляд и посмотреть за реку, привычные глазам горизонты словно закачались друг над другом, как волны в шторм, исказились болезненными изломами знакомые линии леса и лугов. Все смешалось, как смешиваются цветные акварельные полосы, проведенные друг над другом по мокрой бумаге; так шерстяные нитки, если пытаешься рассоединить их и смотать в аккуратные клубки, спутываются еще больше. И все это устроила Анни. Объяснить это я не смог бы ни сейчас, ни тогда, но то, что всё это из-за нее, было и остается ясным, как день.

Она обращалась с моим лесом, как со зданием, наполненным запертыми комнатами, ключи от которых вверены ей одной. Она открывала и закрывала двери по собственному капризу; она превратила мой лес в лабиринт, в приключение, в игру, которая не может наскучить. Я все ей позволил: мост через реку и другой берег, дачный поселок и заброшенное шоссе, а запретил только одно: что-либо менять, переставлять с места на место, сдвигать хоть на сантиметр. И чем же она отплатила мне, чем?..

Другие при этом вели себя так, как будто происходит нечто кошмарное и глубоко трагическое. Они зачем-то жалели меня и обращались со мной так, будто я калека, будто я лишился руки или ноги. Все это было совершенно ни к чему. Конечно же, я выгнал ее, потому что это мой дом, мой лес, мой обрыв, на котором отродясь не росло никаких лип. Что мешало ей просто жить здесь и любоваться этим лесом вместе со мной, гулять со мной по тропинкам среди голубых весенних колокольчиков и учиться узнавать птиц по голосам? Что мешало ей увидеть во всем этом совершенство? Она сказала:

— Я не нарочно!

Но как же тогда?!

Я выгнал ее и не раскаиваюсь. Я не пластилиновый. Я здесь хозяин.

И вот Анни ушла, а ее паршивая липа осталась, и теперь я сижу на скамейке у черного крыльца и рассматриваю ее как идиот и ровным счетом ничего не могу с ней поделать. Она так крепко спит, что не чувствует сквозь сон ни солнечного тепла в своей коре, ни таяния снега на своих ветвях, ни того, как глубоко меня трогает эта оттепель. Я знаю, что даже летом, когда на ней распустятся листья, и первая птица осмелится опуститься на ее ветви и пропеть что-нибудь, и все будет уже совершенно как ни в чем не бывало, — даже тогда я к ней не привыкну. Анни могла бы поменять все, что ей захотелось бы поменять. Никогда еще я не был так горд своей предусмотрительностью, как теперь.

Пронизанный слезливым весенним светом, охваченный лихорадкой первого неверного тепла, хлюпающий водосточными трубами, осипший спросонья от первых звуков — мерного сопенья метлы, свиста закипающего чайника, щелканья воробьев в сверкающих на солнце зарослях бузины, — дом казался захворавшим и словно и в самом деле не мог обойтись без всех тех хлопот, в которые я погрузился с наступлением марта. В сумерках я выходил на крыльцо, и молодой месяц опускался мне на плечо, как ручной сокол. Я с досадой ощущал, каким особенным, щемящим теплом наполнились увядшие комнаты только из-за того, что у них появились воспоминания о прошедших днях, которые уже чуть запылились здешней хрустальной пылью, но все равно казались более настоящими, чем дни наступившие.

Остальные притихли. Только Профессор, когда снег у дома достаточно подтаял и стало можно пройти к скамейке, возобновил свой обычай пить ряженку в саду. Когда он усаживался на скамейку, его ноги не доставали до земли, и он болтал ими, как школьник, взгромоздившийся на забор.

— Вы, может быть, не поверите, коллега, — сказал он мне однажды. — Но я вас очень хорошо понимаю.

— Неужели? — откликнулся я.

— Да-да, очень хорошо. Даже если дело и вправду во французской политике, суть все равно не в этом, а в результате.

Он аккуратно поставил рядом с собой выбеленный изнутри пустой стакан и посмотрел на меня исподлобья с какой-то неприятной ухмылкой.

— Более того, — задушевно продолжал Профессор. — Теперь я даже мог бы предсказывать вам будущее.

И с этими словами он мне подмигнул, что было и вовсе неожиданно и, как я считаю, совершенно неуместно. Я посмотрел на него с изумлением, а он только посмеивался и, видимо, был чрезвычайно доволен своим остроумием.

— Эй, умники! — в эту минуту из окна малой гостиной, которую я на днях открыл и теперь приводил в порядок, высунулся Ланцелот. — Давайте-ка в дом, Лидия тут испекла какие-то штуки.

Профессор посмотрел наверх.

— Какие штуки?

— Да я знать не знаю, идите и ешьте! Толстые такие, на сковородке, — рассердился Ланцелот и хлопнул ставнем.

— Оладьи, наверное, — сказал мне Профессор доверительно. — Бедняга Ланцелот, не знает, что такое оладьи.

— Прикидывается, — говорю. — Он же в деревне вырос.

Профессор покачал головой.

— Ну, знаете ли, дружище, деревня деревне рознь. Идемте, не будем обижать нашу даму. Удивительно, что после всего произошедшего она нам еще и оладьи печет. Интересно, добавила ли она в них тертое яблочко?

Я видел, что Профессор, как обычно, заговаривает зубы, чтобы я позабыл сказанное им раньше, но не тут-то было. Я тоже решил попробовать сбить его с толку и спросил:

— Профессор, почему вы не пошли в повара?

Он только отмахнулся от меня.

— О, теперь это совершенно не важно, хотя еще с тертой морковкой бывают отменно хороши. Совершенно не важно. Идемте уже их есть, какими бы они ни были.

Так из разговоров с ними я заключил, что в их представлении тоже появились какое-то «теперь» и какое-то «раньше» и что для них все это так же мучительно и необъяснимо, как для меня. Я наблюдал за тем, как наступает год, вопреки всем моим ожиданиям, ничуть не похожий на предыдущие.

Все менялось на глазах: днем я не узнавал тропинок, по которым проходил утром. Снег на них перемешался с оправленной в лед листвой, с иголками и отцветшими завитушками травы, с потемневшими ягодами рябины, с грязью, с углем из погашенных костров, и поэтому на ходу можно было вглядываться в землю, как в полудрагоценный камень, как в чистый и беспристрастный срез того удивительного вещества, из которого сделано само время. Ты рассматриваешь снег, а он только блестит загадочно и тает на земле, как на ладони, потихоньку уходит из-под ног. По кончикам молодых побегов до самого неба взбегает рыжее тусклое мерцание жизни, а просветы в сизом течении высокого неба кажутся голубой листвой на березах. В этом все дело с ранней весной — в том, насколько небо в эту пору осязаемее земли. Оно оттаивает от зимних облаков, обрушивается кристальными брызгами на замызганные рукава твоей куртки; оно — синяя глина, из которой вечно создается мир. А земля — одна сплошная дымка, никакой определенности, ни одной утвердившейся линии; некуда ногу поставить без опаски пойти ко дну. Мягкие ветви впитывают солнце и на глазах становятся отчетливее. Солнце прокрадывается в сад слева наискосок и, как художник-виртуоз, срисовывает силуэт яблони в податливую пустоту занавески на окнах опустевшей комнаты Анни парой великолепных нервных росчерков.

Я действительно был очень занят в малой гостиной; я был доволен тем, что отыскал себе дело. На коврике под пианино я нашел запылившийся Профессоров блокнот с его стихами, посвященными Лидии. От времени и влажности буквы немного расплылись на бумаге, и казалось, будто я смотрю на них сквозь слезы. Когда я отдал блокнот Профессору, он как ни в чем не бывало поставил его на полку рядом с книгой рецептов — не той, что лежала на его прикроватной тумбочке, а другой, которую он любил меньше, — и сказал:

— Да-да, дружище, благодарю вас. Все это оказалось совершенно напрасно, но вам — спасибо.

Пока я снимал с мебели в малой гостиной чехлы и выгребал из-под ковров прошлогодние листья, пару раз приходила Лидия с гитарой и усаживалась на подоконник что-то наигрывать.

— Так тебе будет веселее работать, — пояснила она.

Но играла она все сплошь что-то в своей обычной заунывной манере, и я думал про себя, что лучше бы она взяла вторую метлу и помогла мне подметать пол. Неземное весеннее освещение обесцвечивало яркую обивку на креслах, пунцовые шторы на окнах и скатерть с кисточками, собравшуюся складками, как будто на ней застыли водяные круги. Оно холодно отражалось в пустых вазах и крышке пианино, на которую Анни как-то вечером положила тетрадный лист, чтобы подсчитывать очки в игре в шарады, а потом я заметил, что ее карандаш продавил в черном лаке следы, все эти кривенькие четверки и семерки, которые изуродовали прекрасный немецкий инструмент. Я очень рассердился на нее, а она даже не извинилась.

— Да перестань, — сказала она. — Для тебя закрасить все это — пара пустяков.

Так они и остались, эти царапины, и блестели теперь на солнце, как алмазные жилы в горной породе. Я сидел напротив пианино, рассматривал его, и оно казалось мне усталой вороной лошадью, к изогнутой шее которой прижимаешься лбом после долгой дороги. Лучи бессильно скользили сквозь резную спинку одного из стульев и рассыпались веером белесых полос по пыльному паркету. Лидия, затерянная где-то в самой чаще всего этого беспорядка, словно снилась мне, а музыка, которую она играла, доносилась до меня издалека, опускалась сквозь слюдяную толщу воздуха на самую глубину.

— А зачем нам эта комната? — спросила Лидия. — Разве нам мало Круглой?

— Что? — не расслышал я.

— Я говорю, твой дом и так очень большой! Зачем столько возни со второй гостиной?

Я прислонил метлу к дверце шкафа и вздохнул.

— Во всем доме должен быть порядок, даже если он стоит пустой.

Она так испуганно на меня вытаращилась, что я поспешно добавил:

— И еще только отсюда виден изгиб реки, где она резко забирает на восток, а от земли остается только узенький мыс. На этом мысу очень красивые ели.

Лидия обернулась и взглянула в окно.

— Да, — заметила она. — Там и вправду восток. У меня над морем облака поутру так окрашиваются и принимают такие формы, что каждый раз как будто подплываешь на корабле к новому берегу. Это и вправду можно увидеть, только если смотреть в ту сторону.

— Я тоже думаю о других краях, когда гляжу на этот свой речной изгиб, — согласился я. — Так что эта гостиная необходима, чтобы не больно-то засиживаться на месте. Эдакая гостиная наоборот.

— Но ты ведь все равно никуда не собираешься, — проговорила Лидия с грустью.

— Мне не с кем оставить пса, — усмехнулся я. — Он уже стар для дальних прогулок.

Лидия ответила на это только:

— Ланцелот говорит, это вовсе не твой пес, а его.

Я проводил в малой гостиной почти все время, и даже когда темнело, оставался там и разбирал книги при свете единственной лампы: какие оставить на месте, какие перенести в библиотеку. Я хотел жить в согласии с землей, попасть в такт ее дыханию. По ночам на небо накатывала теплая волна звезд или поднималась над лесом веснушчатая луна — и поэтому сад всегда был озарен слабым голубым светом, при котором можно было продолжать работать и при этом никого не будить. Это земля чиркала спичками, чтобы даже в темноте не откладывать свое весеннее шитье, и я не хотел от нее отставать.

Когда у меня начинали болеть глаза, я выходил на библиотечный балкон и думал о том, как ловко Анни обвела меня вокруг пальца, когда так послушно и лицемерно собрала вещи и покинула дом. Она перехитрила всех нас — она ведь была та еще шарлатанка. Мы все поверили, что она ушла, а она просто взяла и втихаря переселилась из одной комнаты в другую — вон в ту, в ту самую, о которой я раньше не знал и в которой раньше никто не жил. Да, ее маленькая комнатка на втором этаже была просто для отвода глаз — всего лишь декорация, со всеми этими зелеными шторами, вышитой наволочкой и всем, что я царапал карандашом на облезшем дверном косяке; теперь она стоит пустая, и по вечерам, гуляя вокруг дома, нельзя увидеть, как рука Анни зажигает лампу на его рябиновой вершине. Но там, в другой, потаенной, настоящей, хитроумно спрятанной от чужих глаз, — там она уже навела свои мошеннические порядки, нашила себе занавесок из Млечного Пути и следит теперь за нами в щелочку, знай себе потешается. Так просто с ней было не разделаться, конечно же, нет! Я садился в кресло и пристально глядел на ее призрачное окно, мерцающее за зубчатыми тенями леса, восхищался тем, как безупречно она от меня запряталась, крепко-накрепко, так что теперь ее и не вытащишь. Я не знал, куда деваться от злости! И нужно, просто необходимо было придумать способ избавиться от нее окончательно.

Когда растаял лед и началось половодье, я стал брать с собой пса и отправляться на долгие прогулки. Мы заново протоптали в подтаявшем снегу тропинку там, где я поднимался осенью к дачам, и днем она размокала на солнце, а вечером подмерзала, становилась скользкой и ярко-оранжевой в закатных лучах, и мне приходилось изо всех сил хвататься за ветки, как за корабельные снасти, чтобы не съехать в овраг. Прозрачная поверхность реки была искажена несовершенствами пылинок, вобравших в себя лимонно-желтый тусклый свет вечера. Я поднимал взгляд и смотрел на рыхлые самолетные борозды в пронзительно-синем небе, светло-рыжие, тихо угасавшие в безветрии, и говорил псу:

— Гляди, приятель: у них там сейчас самая распутица.

Пес вел себя смешно, как щенок. Если я усаживался на берегу на какие-нибудь покосившиеся мостки, он скакал вдоль кромки воды, запутывался в прошлогодней траве, в панике бил лапами по воде, когда его начинал засасывать ил, а потом бросался в снег и принимался свирепо в нем кувыркаться; снег впутывался клоками в его шерсть, на которую он уже успел нацеплять репейников, и он был в таком восторге, что, навалявшись, пускался вскачь по дуге, набирая скорость, с какой можно было бы улететь на другую планету, с оглушительным грохотом пробегал по мосткам в миллиметре от моего термоса с чаем и ощутимо стегал меня хвостом по плечам. Я смеялся над ним, а он надо мной. Ему это скоро наскучивало, но он все равно терпеливо меня ждал, и мы вместе поднимались по склону, с которого еще не сошел снег, крутому, с блестящими прожилками сухой травы, как по лестнице в небесные комнаты, к птицам и ангелам в гости, — поднимались и отправлялись побродить по улицам поселка. Нам казалось, что мы остались одни во всем мире. Мы видели издалека только сторожа, но его существование, как и любого небесного тела, для нас, простых смертных, оставалось недоказуемым. В скором времени наступили дни, когда стало можно пробраться к самым дальним полям, края которым не было видно из-за мокрого тумана. Мы ступали по подгнившей слежавшейся траве, над нами кричали черные птицы, и я думал: как честно, как правильно стоять здесь сейчас и мокнуть вместе с землей. В ту пору кора у яблонь под моими окнами от мха казалась зеленой, и они стояли под этой моросью, как малахитовые.

Наконец время ранней весны прошло. У самого крыльца пробились сквозь вкусно пахнущую почву фиолетовые тонкие стрелки еще не распустившихся крокусов, а вся земля в лесу покрылась первоцветами, словно зарделась от чьего-то поцелуя, просияла своим истинным цветом из-под сухих листьев: стала ярко-синей и такой прекрасной, что даже Ланцелот признал бы ее божеством, если бы только увидел. Лес был словно расколдованный герой в счастливом финале сказки. Хотелось броситься ему на шею, расцеловать, вскричать:

— Ну как, старина, где же ты был так долго?..

На смену зимней луне под окна явились петь птицы, и по их зову я выбирался на крышу чистить черепицу от всякого мусора и смотреть на брусничный закат за дымчатым лесом, за коричневыми и золотистыми холмами, на то, как неосторожно опускается в него ветка моей юной соседки-елочки, и в эту тихую и страшную влюбленную минуту становится кромешно-черной каждая иголочка ее точеной руки. Я смотрел, как лопаются от набухшего света крохотные зеленые крестики на всех оленьих побегах, ликующе поднятых к небесам рогатым лесом. Время весной идет так быстро, и тебе жаль каждой ушедшей минуты, — а все же ты готов все отдать за то, чтобы увидеть, что будет дальше.

А дальше было вот что. Как-то раз я проходил мимо комнаты Профессора и услышал, как он громко хлопает дверцами шкафа и ворчит:

— Ах ты, Господи, ну на кой мне были нужны эти клетчатые брюки…

Я постучал в дверь и вошел. Профессор стоял над раскрытым чемоданом с совершенно растерянным видом и в одной руке держал скомканные брюки, а в другой — заварочный чайник. На диване валялось темно-зеленое пальто, в котором он ко мне тогда заявился, а груду из книг и вывернутого наизнанку халата в чемодане венчала одна из моих чашек, которую я уже давно отчаялся найти.

— Профессор, — сказал я. — Это моя чашка.

— Ах, да, конечно, дружище, я просто забыл, — виновато запричитал он, потянулся за чашкой и споткнулся о пару идеально вычищенных, но сильно запылившихся ботинок. — Простите меня, пожалуйста, я не хотел вас обидеть.

Вид у Профессора был такой несчастный, что я просто взял чашку у него из рук и ничего не сказал.

— Я так ненавижу все это! — Профессор горько всплеснул руками. — Так ненавижу перемены, переезды, все эти ужасные «пере»! У меня просто все валится из рук!

Он швырнул в чемодан флакончик туалетной воды с такой силой, что тот чуть не разбился.

— По-моему, вы сами все разбрасываете, — заметил я. — Куда это вы собрались?

Профессор вдавил себе в брови съехавшие на нос очки и посмотрел на меня с недоумением.

— Как, разве я не говорил вам? Я же вам говорил!

Я покачал головой.

— Боюсь, что нет.

— Ну как же, ведь я открыл новую степную колючку, этого-то вы не могли забыть! По сравнению с теорией синонимии все это, конечно, ерунда, но в этом вопросе остается надеяться только на признательность потомков. Великие ученые всегда опережали свое время. А пока, само собой, придется размениваться на мелочи. Вот завтра как раз заканчивается регистрация на международную конференцию в Брюсселе, посвященную суккулентной флоре полупустынных зон. Я вычитал это в сегодняшней газете. Так что мне нужно поторапливаться, так сказать, навстречу собственной славе!

Он провел ладонью по лбу и тяжело вздохнул.

— Я как раз потому и решил оставить вам кресло. Какое уж мне теперь кресло с эдакой бездомной жизнью. Не забудьте записать в гостевую книгу дату, когда мы с Ланцелотом уехали. На память.

Я прошел в глубину комнаты и поправил занавеску, чтобы она опускалась на пол ровными складками.

— Как, — удивился я, — и Ланцелот уезжает?

— Да-да, — закивал Профессор. — Говорит, пойдет в матросы, поглядит на чужие края, а то, по его выражению, не хочется в степи как родиться, так и окочуриться. И к себе приглашал в гости через годик-другой, на экскурсию. Знаете, весь этот антураж, — он сейчас в большой моде.

Он замолчал и взглянул неуверенно, как будто жалел меня из-за чего-то, о чем не знал я сам.

— Да и пора нам, — заговорил он снова. — Вы же сами видите. Разве нет?

Я слушал его с облегчением, с большим облегчением — и это чистая правда. Наконец-то в доме будет тишина, думал я. Я зажгу под вечер все свои лампы и буду ходить по пустым комнатам, слушать, как оттаивает на крыше неподатливый искристо-зеленый снег, медленно сползая к самому карнизу, а однажды на рассвете — хлоп! — и проснусь не от того, что Ланцелот этажом ниже уронил себе что-то на ногу и заорал дурным голосом, а от того, что снег рухнул на землю и позволил дому впервые в году подставить озябшую щеку целебному апрельскому солнцу.

В это время на пороге появился угрюмый Ланцелот и, увидев меня, заявил:

— Пса я забираю с собой, так и знай, ему полезно попутешествовать. Очкарик, нахрена тебе столько чемоданов? Давай хоть помогу нести!

— Не забирай его, — попросил я. — Он же старый.

— Ничего он не старый, — огрызнулся Ланцелот. — Сам ты старый.

С этими словами он подхватил Профессоровы вещи и собирался уже спускаться, но Профессор его остановил.

— Друг мой, не хотелось бы, чтобы вы расставались врагами. Все-таки столько пережито вместе…

— А мы и не врагами расстаемся, — ответил он. — Мы друг про друга все знаем теперь. Будешь при дворе на осенний сезон, — обратился он ко мне. — мы там вместе на турнире всем пасть порвем. Я и девиз тебе набросал, ну так — оно, конечно, мишура, а все-таки какая-никакая документация. А не будешь, так и хрен с тобой, потом меня и самого уже ищи-свищи. Каждому свое.

— Ну-ну, — сказал Профессор и направился к лестнице.

Ланцелот снова нахмурился и пошел за ним.

— Ты, самоделкин, только не забывай, — сказал он через плечо. — Любой лес каждую минуту может оказаться ненастоящим. Леса-то ведь бывают и зачарованные.

Я подумал и отозвался:

— Не учи ученого, — а потом вышел из комнаты следом за ними, прикрыв за собой дверь поплотнее.

Внизу они встали рядышком, как пара клоунов в цирке, и оба протянули мне на прощанье руки.

— Счастливо оставаться, — проговорил Профессор. — Передайте Лидии, что я всегда буду рад видеть ее на лекциях, какой бы университет не предложил мне кафедру.

Лидия! Вот проклятье, я совсем позабыл о Лидии!

Профессор продолжал:

— Я думаю, мы встретимся еще когда-нибудь. Я в этом даже уверен, — и он тихонько рассмеялся. — Я ведь запомнил ваш адрес.

Я погладил пса по шелковистой макушке и легонько дернул за длинное ухо. Мне ужасно не хотелось, чтобы Ланцелот забирал его, но потом я вспомнил, как он радовался, когда Анни брала его с собой в лес, лаял, вертелся волчком, бил по полу мохнатым хвостом и становился ей на плечи передними лапами, — и решил, что лучше уж пусть и пса уведут из этого дома. Может быть, ему и дом-то без Анни не в дом, откуда нам знать. И вообще, чем скорее все они уйдут отсюда, тем скорее уйдет Анни.

Когда все они втроем спустились в сад и пропали среди призрачных весенних деревьев, будто бы вытканных на гобелене, — пропали так же необъяснимо и обыденно, как появились, — я только пожал плечами и вернулся в дом, а дверь так и оставил открытой. За зиму она немного просела и стала тяжело закрываться, да и потом, было уже почти совсем тепло.

Лидия сидела на ступеньках, обхватив колени руками, и молча смотрела на меня. Ее волосы были опрятно заплетены в косы.

— А ты почему не ушла с ними? — спросил я ее.

— Мне не хочется, — ответила она.

Спустя несколько дней я обратил внимание на то, что перила стали царапать ладонь, вот тогда-то я и заметил наконец эту чертову надпись, от которой теперь никаким лаком не могу отделаться. Написано было: habeat sibi, уж к нынешнему-то времени я запомнил. Разумеется, я понятия не имел, что это такое, и очень рассердился.

— Можно подумать, что дом для того и был построен, чтобы тут каждый что-нибудь нацарапал! — возмущенно сказал я Лидии.

Она бережно погладила надпись пальцем, как будто это был какой-нибудь крохотный симпатичный зверек, которого она к тому же была сердечно рада видеть, и откликнулась:

— Да это латынь, ничего такого. Переводится: «пусть владеет», вроде как «ну и черт с ним».

— С кем — с ним? — не понял я.

— Ну, с тобой, наверное.

Я посмотрел на нее внимательно, но нет — она была совершенно серьезна. Тогда я заявил:

— Это Профессорова работа. Латынь ведь.

Лидия рассмеялась.

— Ой, да ты что! У Профессора разве латынь. Вот Ланцелот латынь знал — это да, раз в десять лучше Профессора. Это ведь он девиз для тебя подобрал. Видишь, проявил остроумие. — Она помолчала, а потом добавила: — Мне не хватает Ланцелота. Тебе разве нет?

Я отмахнулся от нее:

— Глупости!

Чтобы избавиться от надписи, я сровнял ее смолой, а потом перекрасил перила, но все равно рука, когда проводишь по тому месту, чувствует, как будто что-то колется. Я очень недоволен!

Я перемыл и убрал в шкаф собачьи миски, навел порядок в оставленных комнатах. Я распахнул в них окна пошире, и дом наполнился чудесным весенним сквозняком, зябким и налитым сразу всеми лесными запахами: влажной земли, молодой травы и старой травы, перегноя, ила и нагретой хвои. Теплой мокрой тряпкой протер я полки и столешницы, ящики снаружи и ящики изнутри, выгреб из тумбочек забытые Профессором журналы, какие-то фотооткрытки, надорванные проездные билеты, подобрал Ланцелотовы пивные крышечки и нашел под матрасом какой-то необычайной пышности и красоты белоснежный кружевной воротник, который и вовсе непонятно зачем был ему нужен.

В конце концов я замер среди распахнутых качающихся ставней и дверей, ворчащих и скрипящих, охрипших и простывших, несмазанных и ссохшихся, — замер и ощутил, что дом наполняет меня новыми силами, как почва дает силы деревьям, чтобы они росли, крепли и жили вечно. Может быть, я даже хотел бы стать деревом в своем лесу и забыть обо всех огорчениях; иногда бредешь сквозь чащу и испытываешь такую слабость, такое ясное желание не идти никуда больше — просто остановить эту нескончаемую горизонталь под ногами и устремиться по вертикали вверх, чтобы ничего не было между тобой и небосводом. Я все хватал деревья за руки, пытался постичь закон их неподвижного хоровода и научиться стоять в такт. И, мне кажется, иногда у меня это получалось.

Весенние туманы поднимались над землей, золотистые, зеленые и желтые, тревожили уток на реке, и они разбрызгивались по воздуху при каждом громком звуке, взлетали над тяжелой неподвижностью воды в последний миг — и не попадались в малиновые силки заката. Лидия все время что-то читала, и я почти не замечал ее присутствия, за что был благодарен. Она сидела в библиотеке, свернувшись в Профессоровом кресле, а над ней висело несколько полок с маленькими пестрыми книжечками с научной фантастикой, которые в тусклом желтом отсвете торшера переливались корешками, словно драконова чешуя. По книге с мудреным названием, отложенной ей в сторону, брел, спотыкаясь, серебристый паучок на подгибающихся пилигримских лапках. Не считая их двоих, дом снова стал только моим.

Пришло лето, и я опять был им совершенно очарован. Если только мне удавалось найти хоть десять минут свободной почвы в цветущем июньском дне, хоть один клочок, куда можно было ступить, не сломав ненароком нежный стебель молодого, еще только наметившегося в воздухе очередного домашнего события, то я выходил прогуляться по обрыву, полюбоваться лютиками, покрывавшими его склоны и заставлявшими землю маслянисто сверкать, подобно солнцу. Спустя несколько недель, когда лютики отцвели, корни сосен заросли клевером и вся луговая трава наполнилась оттенками розового — морщинками иван-чая, веснушками чертополоха, — как будто лес влюбился и позабыл, что бывают на свете и другие цвета. Я отправлялся в дальние луга, за реку, к большой иве с девятью толстенными стволами, которая всегда напоминала мне корабль, а в тот год совсем рассохлась, развалилась, потеряла курс и начала превращаться в остров; она так раздалась, что теперь я мог лежать на спине между ее стволов и глядеть в непрерывную сказку кроны, заложив руки под голову. Нас окружала высокая трава и белые цветы, где-то на опушке совершенно неэлегантно чем-то грохотала белка, а мы слушали только шелест осоки: как она набегает на наш юный берег, на наш возрожденный борт. Нам с ней было о чем поразмыслить.

Потом наступило время дождей, и мы с Лидией снова подолгу просиживали в Круглой комнате, за окнами которой ветер вынуждал деревья воинственно поворачивать к нему листья сверкающей кольчужной изнанкой. Иногда Лидия играла мне, и если она брала в руки гитару, было видно, как ее ладонь случайно сбивает со струн поблескивающую пыльцу сна. Но чаще я просил ее молчать, чтобы слышнее был шум дождя, этот старинный возлюбленный стук по крыше; слушая его, я почти никогда не мог удержаться — и выходил на крыльцо, ему навстречу, постоять с ним рядом на ступеньке, закрыв за собой свои бесчисленные капустные двери и глядя на сизый расплывчатый лес, чувствуя, как кто-то будто бы обнимает меня за плечи. Иногда я спускался в сад и прямо под дождем усаживался на Профессорову скамейку, и сидел на ней так долго, что Лидия выходила следом и молча вставала рядом со скамейкой, держа над нами обоими мой старый черный зонт со сломанной спицей.

— Чего ты его вынесла, — лениво упрекал ее я. — Тут ведь карниз надо мной, на меня почти не капает. Да и дождь кончается, посмотри сама.

Дождь и вправду время от времени ненадолго прекращался, и было видно, как Бог обрезает своими чуть заржавевшими ножницами водяную ткань над лесом за рекой, оставляя только белесый сияющий край, и освещение от этого становилось таким странным, равнодушным, совсем простым — как при рождении мира. С каждым днем этого целебного дождя Анни казалась мне все менее настоящей. Так проходят солнечные осенние месяцы для цветка, положенного под пресс: от него остается только суть, структура, прихотливая точность тончайших прожилок. А от людей остаются голоса, и от Анни — тоже, даже от Анни.

В первое ясное утро я поднялся очень рано и с удивлением застал Лидию в столовой.

— Почему ты не спишь? — спросил я.

Она с ногами сидела на диване, закутавшись в одно из наших с Анни покрывал.

— Я ходила купаться, — объяснила она и поежилась. — Наверное, не стоило. В этом году море такое холодное, каким еще никогда не было на моей памяти. Никак не отогреется. Обычно по утрам вода теплее, но сейчас и утром просто мороз. А ведь только август!

— Вот именно, уже август, — отозвался я. — Пора закрывать сезон.

Лидия кивнула.

— Пожалуй. Сегодня вечером пойду гулять в горы.

Я снял с вешалки самую теплую куртку и объявил:

— Ну, а я отправляюсь в лес прямо сейчас. А ты иди и поспи еще.

Вид у Лидии был очень печальный, — видимо, потому, что она не выспалась.

Действительно, начинался август — самый удивительный месяц в году, у которого все остальные на побегушках. Я шел сквозь лес, и темнота одурманивала меня прохладными поцелуями паутин. В сумрачных ветвях кто-то затеплил первые алые листья — значит, это к празднику, значит, здесь он пройдет, август, в свои пышные чертоги — в мое сердце. Все чувствовали себя причастными к торжеству: вот сверкает эмалевое стрекозиное крылышко, вот крапива хвалится янтарной каплей росы, как будто это у нее орден за отвагу. Сегодня мы со всем миром опять именинники. Когда я возвращался на рассвете, Лидия обыкновенно спала, но я всякий раз случайно скрипел ступенькой или спотыкался обо что-нибудь в полумраке, и тогда она, наверное, на мгновение просыпалась и видела на подушке ранний, голубоватый луч.

В августе мне довольно сидеть у окна и смотреть в сад, ощущая в себе ровное, чудесное тепло души. Я наблюдаю, как ветер в лесу сдувает с тропинок первые осенние листья, легонько, точно пенку с варенья, или как идет медленный, сахарный дождь, словно в детском сне, и по Божьей рассеянности наконец-то становятся видны бесчисленные струны, которые пронизывают все пространство от неба до земли. По ковру, по подлокотникам кресла, по ножкам столика, по покрывалу текучими складками сползает праздничный блеск позднего утра; я ступаю по нему осторожно и сосредоточенно, словно это морской прибой. Я вспоминаю, что год назад пса это освещение тоже сбивало с толку: он неуклюже прыгал по комнате, пытаясь поймать ослепительного мотылька себе на завтрак, а ловил банального ночного комара, пожирал его с величественностью дракона, и ему становилось скучно. Я ставлю на подоконник кувшин с букетом гортензии, так полюбившей мой негостеприимный сад, и солнечный луч в нем незаметен, как случайно сорванная вместе с цветком травинка.

Вечером мы с Лидией выходили в сад поиграть в карты, выпить чаю и полюбоваться похожими на свечи шелковистыми кисточками вкрадчиво-прекрасных сорняков, которые я в начале лета лукаво вырывал из земли без корня. Где-то в их пушистых зарослях юная белая роза, посаженная в мае, вдохновенно сочиняла свой первый бутон, наивный, несовершенный и неповторимый. Лидия раздавала карты сразу по три, а когда игра надоедала, показывала мне фокусы и учила раскладывать пасьянсы. Еще она читала мне по памяти длинное красивое стихотворение про какую-то даму, которой непонятно почему нельзя было смотреть в окно, а только в зеркало, и я удивлялся, как это она умудрилась запомнить его все целиком. Перед ней стояло бирюзовое блюдце с абрикосами, и она с удовольствием их ела, терпеливо отвоевывая у двух назойливых, но миролюбивых ос.

Лето заканчивалось, иней на земле по утрам был плотным, как бархат, становилось сыро, и закаты за лесом начали приобретать темно-оранжевый оттенок, из-за которого деревья казались совершенно черными, искривленно-причудливыми, плоскими. Темнота все раньше заставала меня в саду и все плотнее оплетала ножки моего стула и ножки стола, за которым я работал, радуясь холоду. Я обмазывал клеем и изо всех сил прижимал друг к другу черепки своего любимого пузатого кувшина, который на днях уронил и разбил вместе с водяным его сердцем; узоры на кувшине под моими ладонями срастались обратно в материки и моря, и приятно грела кожу шершавая округлость глины, и таким чудесным удовлетворением от сделанной работы наполнялось все мое существо, когда я крепко перевязывал на ночь склеенный кувшин колючими льняными веревками меридианов.

Лидия тоже погрузилась в хлопоты. Она затеяла разбирать кухонные шкафчики — наверное, от скуки, но вид у нее был такой деловой и значительный, что я даже немножко ее побаивался и старался не заходить в кухню, чтобы ей не помешать. Один из шкафчиков оказался битком набит коробками с овсяными хлопьями: неаппетитно выглядевшее месиво из овсянки с тушенкой наш пес с удовольствием ел на обед. Лидия выставила коробки на стол и сетовала, забавно разводя руками:

— Ну вот что теперь со всем этим делать! Ты овсянку любишь?

— Нет, — ответил я.

— Вот-вот. И я тоже не люблю. А столько пропадает места, — Лидия покачала головой. — Отнес бы ты эти коробки обратно в магазин, может, возьмут… Крупа же долго не портится.

И я отправился на другой берег, в магазин, с целым мешком коробок с овсяными хлопьями, как будто все это было в порядке вещей. Я вышел из дому, не зная наперед, что в лесу, еще таком теплом с утра, мне вдруг пахнёт в лицо осенью, так неотвратимо и безошибочно, что станет ясно: она опять подошла незаметно. Ведь пока она приближается, ты ее не узнаёшь; тебе кажется, что раз она не предупреждает заранее, не высылает открыток из Италии или из Чехии, с полузаброшенных железнодорожных станций, — мол, буду в четверг к обеду, — значит, это еще не она. И поэтому каждый раз оказывается, что она просто сразу пришла и все.

Продавщицы с одухотворенным лицом в магазине уже не было, на ее месте оказалась другая, очень приветливая, которая с радостью забрала мой мешок себе и еще долго жаловалась, что говорят, будто в этом году не будет бабьего лета. Я потом передал это Лидии, и она огорчилась тоже, как будто там, в ее южных краях, это имеет какое-то значение.

Возвращаясь назад, я подмечал все новые и новые признаки скорого преображения земли. Невидимые дачники рассеянно бродили в глубинах своих выстуженных крохотных комнат, по-осеннему заваленных всяким хламом, где-то на соседней улице мелодично чавкали от соприкосновения с мокрой грязью чьи-то резиновые сапоги, в скособоченных тачках были грудами свалены благоухающие гниющие груши, а груши хорошие, отобранные, были уже упакованы в деревянные ящики и аккуратные корзинки и спрятаны в раскрытые багажники увязших в лужах машин вместе с банками, связками порыжевших физалисных фонариков, разноцветными тыквами всевозможных форм. Пока еще они здесь, выходят по вечерам на освещенные изнутри красно-зеленые крылечки, и у них изо рта идет пар и вообще такой неземной вид во всех этих свитерах; они гуляют с фонариками после ужина в кромешной темноте, пьют чай с козинаками, но на деле просто ждут знака, точь-в-точь как птицы, — только бы не засидеться. Больше всего на свете они боятся выкарабкаться на поверхность, к шоссе, со всем своим урожаем и мечтами о центральном отоплении, и увидеть, что там уже ничего нет, кроме тишины и тумана. Все в природе происходит вовремя, и какой же тяжкий груз сомнения снимает она этим с моей души!

Наверное, поэтому в конце концов мне пришло в голову, что хорошо бы сходить на тот холм, где мы были с Анни поздней осенью, и в тот день в моем доме закончилось затишье и совершились последние отпущенные ему перемены.

Когда я добрался до холма, оказалось, что он весь покрылся мелкими белыми цветами с ломкими стебельками, какие растут в конце лета, и я решил нарвать букет — уже насобирал целое облако, целый туман, как вдруг взглянул вниз, на лес. Над ним только что прошел дождь, и вечер был таким, что я затаил дыхание, глядя на него; пыльца, которая осыпалась с цветов, казалась оранжевой, а между елями вдали словно было продето искрящееся сияние, и они глядели друг на друга сквозь него, как будто снились друг другу. Небо налилось инопланетным лимонным свечением, а потом стало лиловым, и вся отцветшая луговая трава, все коричневые сухие стебельки в спутанном нежном пухе разом заблестели будто бы красным бисером и вдруг стали такими пугающе высокими, что только радуга поднималась над ними, немного искаженная, покачнувшаяся в темно-розовом небе, — как башня над осенним лесом. Мне было ясно, что все эти цвета больше никуда не исчезнут, что после такого заката лес уже не оправится. Я смотрел с холма вниз, на реку, и видел, как в поднимающемся тумане жмурятся берега, слышал, как течение сносит камень, лежащий на дне, как по-другому начинает звучать трава, устремляясь в непроглядную глубь земли. Я стоял молча, не шевелясь, но про себя я говорил одно, повторял то ли самому себе, то ли ей, как будто она могла бы услышать: посмотри, посмотри, посмотри. Все это твое. Все это из-за тебя.

На обратном пути я почему-то решил, что подарю цветы Лидии. Пусть порадуется, подумал я. Она поставит их в банку из-под маринованного крыжовника, они засохнут и будут украшать ее комнату много лет.

Когда я вернулся, Лидия была дома и сидела на крыльце с сигаретой, держа в руках неровно вырванный из тетради клетчатый лист. На лице ее отражалась такая глубокая радость, что и у меня при взгляде на нее как будто полегчало на душе.

— Привет, — крикнула она мне, когда я еще даже не прошел через сад. — Знаешь, что я сегодня видела?

Я поднялся на крыльцо и повесил зонт-трость на виноградный побег прямо над ступеньками.

— Это тебе, — сказал я и протянул ей букет. — И что же ты видела?

Лидия затушила сигарету и жадно ухватила букет в охапку, как будто я мог забрать его обратно, прижала к лицу, и я вспомнил тот летний день, когда она в первый раз пела мне и точно так же зарывалась щекой в цветы, только те были желтые.

— Я видела лес, — ответила она неожиданно. — Я сегодня пошла не на берег, а в горы, забралась по заброшенной тропинке глубоко-глубоко, и там оказалась долина, вся поросшая лесом, представляешь?

Она была такая счастливая, что я едва решился вставить слово.

— Ну, это был ненастоящий лес, — успокоительно заверил ее я. — Южный, наверное, низкорослый.

Лидия вскочила и отложила цветы в сторону.

— Нет-нет, — весело перебила она меня. — Сосны, ели, прямо до небес, как на севере! Я подумала, это какое-то волшебство! Мне этот лес снился точь-в-точь таким. Он был такой дремучий, что я едва нашла дорогу назад!

Она была очень взволнована и ходила по крыльцу взад-вперед, и улыбалась мне.

— Я зашла в самую глушь, и свет так падал, что деревья были как будто голубые. Ты знаешь, — она вдруг замерла. — Ты знаешь, это было самое прекрасное место, которое я видела за всю свою жизнь. Я даже написала стихотворение!

И она помахала над головой своей бумажкой, а потом еще и засмеялась от переизбытка чувств. Внутри дома, на веранде, горела лампа, и я впервые почувствовал, какими холодными и сумеречными стали вечера накануне осени. Мои цветы лежали рядом с пепельницей, над которой все еще тонко поднимался дым.

— Тогда уходи, — сказал я Лидии.

Она обернулась и посмотрела на меня смешными круглыми глазами.

— Что ты сказал? — переспросила она.

— Уходи, — повторил я. — Уже холодает, по холоду путешествовать неприятно. А так к первому снегу будешь дома.

Я изо всех сил старался говорить спокойно, а про себя твердил: уходи, ну уходи же скорее, Анни, оставь меня, наконец, в покое, оставь меня одного, ну сколько можно меня мучить! Но Лидия все смотрела на меня и не двигалась с места, и тогда я не выдержал:

— Чего ты стоишь? Уже темнеет, а тебе надо собираться. Поторопись!

Она собрала рассыпавшиеся цветы, прижала их к животу, словно он у нее вдруг заболел, и проговорила:

— Прошу тебя, не прогоняй меня. Я очень тебя прошу.

— Тут не о чем разговаривать, — отрезал я. — Я иду спать. Очень надеюсь, что проснусь в пустом доме и не буду вынужден устраивать неприятную сцену. Рад был познакомиться и счастливого пути.

И я поднялся к себе, а на следующее утро Лидии в моем доме уже не было. Цветы она и вправду поставила в банку из-под маринованного крыжовника, и я нашел их на столе в Круглой комнате, когда спустился, чтобы сварить кофе. Я посмотрел на них и подумал: теперь они засохнут и будут украшать эту комнату многие годы, совсем как я и хотел.

Дом был пуст. Наконец-то дом был пуст! Я чувствовал, как меня опьяняет осознание победы. Пустой дом казался мне праздником, Новым годом, днем рождения, каким-то особенным, безраздельно моим собственным торжеством, которое никогда не кончится, но которое все равно так хочется продлить, растянуть, как в детстве. Поэтому я оставил его и отправился к реке взглянуть на осень; я хотел позже вернуться в пустой дом и войти в него триумфатором. Я словно сам себе приготовил подарок!

Я вошел в осоку по пояс, как олень, пришедший на водопой, и позволил себе слиться с ее шелестом, меня даже немного знобило — это и был мой шелест в ответ. Я надкусил яблоко, но есть мне его не захотелось; я бросил огрызок в воду, и он неподвижно лег среди кувшинок и водорослей, накрытых прозрачной ладонью течения и превративших поверхность реки в рисунок, который ничего не значил, который искажал отражение птицы с печальным голосом, летевшей в какую-то совсем уж дикую синюю глушь.

Лес вокруг меня превратился в сплошной теплый поток. Вода сносила солнце вниз по нагретому шелковистому дну. По воздуху задумчиво плыли сверкающие длинные паутины, страшный терновник цеплялся за мои рукава шипами из чистого золота. Я пробирался домой нехоженым склоном, карабкался на вершину обрыва против течения корней и веток, руками разводя воздух, и земля осыпалась у меня под ногами. Наконец я увидел свой дом, будто бы в первый раз — и он оказался точно таким, каким я его замышлял.

Я поднялся до середины лестницы на второй этаж и вслушался в эхо, поселившееся в комнатах Профессора и Ланцелота, в Круглой комнате и комнате Лидии, и, конечно, в комнате Анни. Я думал о тех временах, когда перестану связывать их с именами, когда совсем привыкну к Анниной липе за домом и, может быть, перевешу на нее качели — ей-то ничего, не переломится. Вот-вот пойдут грибы и настанет пора делать настойку из черноплодки; за черноплодкой можно будет сходить в поселок, только перед тем немножко подправить мост. Нарвать ее побольше, уж больно она вкусная в этом году из-за долгих дождей, будто бы марципановая. Вот-вот похолодает и пропадут мухи и комары. И вдруг я вспомнил, как ворчал все летние вечера напролет в ответ на ворчание ночного комара, который, как раз когда я брался за чтение, любил засесть в тепло освещенную складку шторы над моим креслом, прямо у меня над плечом, и изводить меня своей мерзкой трескотней. Я вспомнил наше вечное злобное соседство и вдруг подумал: как же зимой я обойдусь без этого противного брюзжащего книгочея, ведь я в этом году даже не наворчался на него всласть. Мысль об этом злосчастном комаре как-то сбила меня с толку, и я ощутил такую усталость, что даже, придерживаясь за перила, присел на ступеньку. Я смотрел на первый этаж своего дома сверху вниз, как в колодец, и все предметы от этого казались какими-то необыкновенными. У меня ужасно разнылись ноги, и я решил, что это начинается ревматизм.

С тех пор с ногами у меня стало чуть-чуть хуже, но я не унываю, хоть мост не поправил и за черноплодкой не ходил, только слушал, как за лесом, в поселке, сторожевые собаки лают как будто вальсом. Что бы сказал Профессор на такой вальс, не знаю. Может быть, и станцевал бы, с Лидией на пару. Он говорил мне не раз:

— Если слышите музыку, коллега, не сомневайтесь — начинайте танцевать, а там видно будет. Откуда вам знать, может быть, это последняя музыка в вашей жизни.

Книга гостей куда-то задевалась, ошейник и поводок пса до сих пор висят за дверью на крючке, и я все никак не соберусь их выбросить; наступила глубокая осень. Я принялся было мастерить для Лидии шахматы из дерева — я ей вроде как обещал, — но потом сообразил, что понятия не имею, куда их посылать, да и вообще — какая теперь разница. Бросил и это. Рассказывать мне вам, к счастью, наконец-то не о чем, и я от всей души надеюсь, что так больше ничего и не подвернется. Более того, уверен, что так оно и будет, — потому что это мой дом, мой и ничей больше. С меня вполне довольно.

Как я уже говорил, сейчас я сижу у окна в сад в библиотеке и слушаю тиканье часов. Во всем доме не скрипит ни одна дверь, ни одна половица, но это только потому, что стих ветер. По ночам мне иногда слышится сквозь сон, что на четвертом этаже кто-то ходит, и я бормочу сам себе:

— Да перестань ты уже, самоделкин, у тебя нет четвертого этажа, в твоем доме всего три этажа, — и снова засыпаю превосходным крепким сном.

Мой дом почти позабыл, что такое молчание, и понадобится много времени для того, чтобы он научился ему снова. Я поджидаю первый снег, потому что на свете нет ничего более важного, чем день, когда выпадает первый снег. Я поджидаю его и наблюдаю за тем, как дельтаплан в своем огнистом оперении, наверное, в последний раз в этом году поднимается над дальними елями.

2015–2017

приложение

Кто такой Александр Дэшли?

Взаимные разоблачения автора, читателя и переводчика

Послесловие переводчика

Александр Дэшли — одна из самых парадоксальных литературных фигур, с которыми мне приходилось иметь дело. Опубликовавший всего-то несколько десятков стихов в не самых крупных литературных журналах Ирландии и Англии, он никогда не был особенно заметен; в течение жизни его воспринимали в первую очередь как поэта, причем не первой руки, и роман «Теорема тишины» почти не привлек к себе внимания критики и публики. Удивляться тут особенно нечему: во второй половине XX века, когда Ирландия переживала очередной драматический этап своей истории, эскапистские стихи «про природу» и странный полуфантастический роман, в котором, кажется, и вовсе не осталось места для осмысления реального опыта реальных людей, могли казаться только чудачеством слабовольного человека, а в худшем случае — вредным прекраснодушием. Дэшли прожил, в общем-то, тихую непримечательную жизнь (если не считать «русского эпизода» его биографии, о котором ниже) в домике под Дублином и умер, не дождавшись 70-летия, уже практически забытым. Стихотворное его наследие, может быть, того и стоило — но самым неожиданным образом его роман сейчас, в веке XXI, на мой взгляд, становится не просто образчиком захватывающей дух пейзажной прозы (да, всем, кто еще со школьных времен, с набивших оскомину тургеневских рассветов и закатов из «Записок охотника» терпеть не может в книгах пресловутых «описаний», с Дэшли придется туго — а скорее всего, роман просто будет отложен после первых же нескольких страниц). Нет, дело тут не только в веточках, листочках и снеге, похожем на рассыпанный бисер. Я убеждена, что в наше время этот текст обретает подлинную актуальность.

Я наткнулась на него, как водится, совершенно случайно, еще в 2017 году, во время своих студенческих изысканий в библиотеках. Не скрою, сама я к «описаниям» как раз дышу неровно, так что мне, чтобы обратить на роман внимание, и веточек с листочками хватило бы за глаза. Мне понравилось название — плосковатое, и все-таки по-своему интригующее; я погрузилась в текст, перевела его и даже публиковала в сети этот свой перевод, очень сырой в то время и неумелый. И вот спустя шесть лет я все так же мысленно возвращаюсь к «Теореме тишины» и раздумываю над природой этого словно бы совершенно оторванного от действительности текста. Ну посудите сами: какой-то лес, какой-то дом, в нем люди, у которых даже имен толком нет, этих людей связывают причудливые отношения, в которых больше недосказанности, чем конкретики. Чуть ли не все здесь приходится додумывать самому — что, например, за необъяснимая болезненность в том, как злобно то и дело прохаживается Ланцелот по адресу Лидии? Что это — авторский перегиб или спрятанная в подтекст «современная версия» сюжета о рыцаре и прекрасной даме? Что за отношения связывают ту же Лидию и Профессора? Сколько тут любовных линий? Кто-то скажет одна, а кто-то — все пять. Слишком все расплывчато, слишком акварельно. И только «веточки-листочки» и дом — вот это объемное, настоящее, дорисованное. Как будто нашему Дэшли было бы лучше не заниматься литературой, а податься в агенты по продаже недвижимости.

Все это было бы справедливо, если бы не та особенность романа, которая позволяет называть его полуфантастическим. «Теорема тишины» относится к тому типу текстов, которые всегда особенно меня интересовали — текстов, в основу которых положено некое умозрительное допущение. Более или менее они определимы посредством современного представления о жанре притчи. Вообразим, что будет, если человек превратится в жука; вообразим, что будет, если другой человек начнет гоняться по всему свету за каким-то полуреальным белым китом; вообразим, что будет, если кто-то начнет говорить «я бы предпочел отказаться» в ответ на любые предложения и просьбы. И у Дэшли: вообразим, что будет, если бытовое, в общем-то, представление о том, что «каждый живет в своем мире», станет реальностью, условием существования героев внутри конкретного текста. Как обычно и бывает в подобных случаях, вот это залихватское авторское «а почему бы не попробовать» приносит поразительные плоды. Мы получаем не такую-то историю про таких-то людей, а некую универсальную схему — в данном случае взаимоотношений человека со своим внутренним миром. Когда этот внутренний мир явлен в конкретном образе — в данном случае места, в котором пребывает, «находится» тот или иной персонаж, — драматизм этих отношений и таящиеся в них опасности становятся видимыми. Потому и кажутся такими «выпуклыми», вещественными описания леса и дома. Они — вывернутый в «наружность» внутренний мир Хозяина, и именно с ними на самом деле он ведет диалог. Обитатели его дома и отношения с ними — на фоне этого диалога для него нечто призрачное, докучливое, непонятное. В этом и заключается трагедия типа, описанного Дэшли: глубина, красота, гармония, которые человек способен обрести в самом себе, в конечном итоге приводят его к тому, чтобы полностью отказаться от внешнего мира, порвать связи с теми, кто его любит — и, что самое пугающее, с теми, кого любит он сам.

Вот в чем суть этой теоремы. Как говорится на уроках геометрии, «что и требовалось доказать».

Думаю, теперь вы понимаете, почему я считаю, что актуальность этого текста особенно возросла именно сейчас. Современная жизнь складывается так, что страх привязанности все чаще одерживает верх над страхом одиночества, и все больше людей делают тот же выбор, что и Хозяин из романа Дэшли — выбор в пользу тишины. Я не буду пускаться в надоевшие всем рассуждения об «атомизации общества» и выносить приговоры — мол, то хорошо, а это плохо. Я хочу только сказать, что современному человеку «Теорема тишины», может быть, будет более понятна, чем многим современникам Дэшли. И не исключено, что грусть, пронизывающая этот роман, сегодня окажется созвучна очень многим — а значит, это уже не совсем одиночество.

В сверхотвлеченном пространстве романа обращают на себя внимание то и дело мелькающие отсылки к русской жизни — и в тексте ирландского писателя это не может не удивлять. То на противоположном берегу обнаруживается совершенно типичный подмосковный «дачный поселок», то Профессор, сидя, на скамеечке, пьет свою любимую ряженку. Все это объяснимо, если знать, что в 70-е годы Дэшли провел в России несколько лет. Однажды в литературной компании он познакомился с советской переводчицей-синхронисткой Людмилой Зайченко — у них начался роман, и Дэшли последовал за ней в Россию. На столь узнаваемых в «Теореме тишины» подмосковных дачах он провел много времени и очень полюбил этот загородный русский быт — с соленьями, сушеными яблока-ми, калошами, сваленными на крыльце. Он, как поэт, находил во всем этом особенную прелесть — и потом перенес ее в свой роман именно для того, чтобы дополнительно отдалить его от привычного, реалистического мира. То, что для нас — знакомое и обыденное, для него стало своего рода сказочными декорациями, которые позволили ему сделать пространство «Теоремы тишины» подчеркнуто условным, постановочным. Стоит ли говорить, что в связи с этим русский читатель роман прочтет совершенно не так, как всякий другой: «постановочность», быть может, он не особенно уловит, — зато атмосферу прочувствует точнее, чем мог бы желать даже сам автор.

Вот таким странным путем — спустя 35 лет, волей обстоятельств найденная в старой подшивке, — из далекой Ирландии возвращается в Россию во многом ею и вдохновленная «Теорема тишины». И мне кажется, что в этот раз нам стоит к этой тишине — прислушаться.

Выступление Даши Сиротинской на переводческом фестивале «Игры с огнем» в Переделкине

Многие из вас наверняка следят за журналом «Иностранная литература», а потому знают, что в 6-м номере за 2023 год был опубликован мой перевод романа ирландского поэта и писателя Александра Дэшли «Теорема тишины». Знают они и о том, что произведение это по современным меркам можно назвать достаточно странным: так-то на первый взгляд оно — «ни о чем». Добрую его часть составляют так называемые «описания природы», от которых большинство читателей еще за школьной партой натерпелись под завязку; любовные линии прослеживаются — или даже скорее просвечивают — еле-еле, сам сюжет в сущности фантастический, — но не настолько, чтобы после прочтения нам захотелось нацепить доспехи и плащ или эльфийские уши из полупрозрачной резины и идти сражаться за тот или иной придуманный мир. Такая неопределенность, по всей видимости, вызвала раздражение у многих читателей, и вскорости после публикации на электронный адрес редакции начали приходить Таинственные Письма.

После первого из них у меня были все шансы угодить в сумасшедший дом. Дело в том, что в редакцию, желая выйти на мой след, писал не кто иной, как сам Александр Дэшли, который, согласно моей библиографической справке, скончался аж в 1996 году. Мистер Дэшли пребывает уже, как бы это выразиться, на десятом десятке, но не утратил достаточно ядовитого чувства юмора, ясности мысли и склонности обзаводиться русскими друзьями. Эти-то русские друзья и сделали ему подстрочник, и мистер Дэшли решительно обвинил меня в литературной мистификации: мол, никакой «Теоремы тишины» он не писал, и в мыслях не было. Впрочем, насколько я поняла, гораздо сильнее его задело то, что я недостаточно восторженно отозвалась о его юношеских стихах.

ПИСЬМО № 1

Александр Л. Дэшли — в редакцию журнала «Иностранная литература»

Уважаемые господа,

Возраст у меня (знаю, вы думаете, будто меня и в живых-то нет, так что вынужден вас огорчить) уже преклонный и пользоваться электронной почтой мне не доводилось достаточно давно, — но ради удовольствия пообщаться с вами я все ж таки вспомнил, как это делается. Вынужден начать свое письмо с клише, которое древним грекам — и тем успело приесться: та-дам, меня зовут Александр Дэшли и я, спасибо за беспокойство, прекрасно себя чувствую в свои 90 с лишним лет; и совершенно напрасно вы меня похоронили аж в 96-м году. Да, старость не радость, но все-таки я рад, что эти тридцать лет провел, гуляя по травке, — а не в качестве самой этой травки; травку тем более, стоит ей разойтись как следует, так и норовят окоротить. Месяца два назад один из моих внучатых племянников (а имя им — легион, и почти все народились как раз за эти самые тридцать лет, которые вы мне с такой щедростью пообстригли) огорошил меня радостной новостью: оказывается, русская переводчица Даша Сиротинская опубликовала в вашем журнале перевод моего романа «Теорема тишины» — совершенно замечательного и невероятно поэтического, как уже успели отметить русские критики. Лестно, лестно! Передавайте русским критикам мои благодарности!

Журнал немедленно выписали; пригласили приятеля, эмигранта из России внеочередной волны; запаслись соответствующими напитками. В один прекрасный день журнал является; даже без знания языка я вижу, что мое имя стоит на обложке, с моего романа начинается номер, в справке об авторе с достаточно причудливой выборочностью приведена моя библиография. Приятель-эмигрант с листа переводит мне увлекательнейшее повествование мисс Сиротинской о моей жизни, которая в ее изложении оказывается до того пустой, бесцветной и бессмысленной, что я едва удерживаюсь от того, чтобы немедленно отправиться в сад и пустить себе пулю в лоб; мисс же Сиротинская справляется с этой проблемой не в пример изобретательнее, широким жестом всучивая мне запретную «русскую страсть» и отфутболивая в Россию — правильно, ведь дома, в Ирландии, мне заняться было ровным счетом нечем; куда более пристало писателю шорохаться по пригородам Москвы и любоваться на банки с соленьями и грязные сапоги. Очарованный, я открываю первую страницу и вижу на ней портрет какого-то еврея — безусловно, очень обаятельного, но, к моему большому сожалению, не имеющего со мной ни малейшего сходства. Вся моя жизнь могла бы сложиться иначе, будь у меня такое вот прекрасное одухотворенное лицо, а не типичная деревенская рожа автозаправщика из ирландской глубинки. Сколько приходилось прикладывать сил, чтобы издатели как-то перебороли в себе естественную глумливость потомственных длиннопалых интеллигентов и отнеслись-таки серьезно к моим стихам. И вот насчет стихов — это самое огорчительное. Мне очень жаль, что мисс Сиротинская высказывается о них с такой холодностью — мол, забыты и слава богу. Как поэт я мечтал бы удостоиться хоть одного доброго словечка от столь блестящей дамы. Все-таки в свое время (и тут, быть может, вправду стоило бы «умереть молодым») мои стихи не считались такими уж «прекраснодушными» и «второстепенными». Впрочем, не исключено, что она права — в том случае, если эти самые мои «стихи» тоже — внимание, господа, — написала сама.

Потому что ничего подобного этой вашей «Теореме тишины» я никогда в жизни не писал, и если только у мисс Сиротинской нет совсем уж буйного помешательства (например, она берет роман одного автора и за каким-то чертом приписывает его другому), — тогда, смею предполагать, и вообще никто ничего подобного никогда не писал ни на каком языке, за исключением самой мисс Сиротинской, которая ничего не переводила, а так прямо и тиснула в вашем многоуважаемом журнале собственный текст. Я не так смел и прямодушен, как моя «переводчица», и не берусь судить о том, в чем мало смыслю; не оценивать же мне достоинства и недостатки романа, основываясь на подстрочнике! Иное, иное будоражит и терзает мой ум: почему выбор ее пал на меня, несчастного; почему именно я, безобидный, полуглухой 90-летний ирландский рифмоплет, должен отдуваться за мисс Сиротинскую и расхлебывать последствия ее несколько избыточной лихости? Почему бы не оставить меня в покое и не повесить авторство «Теоремы тишины» на кого-нибудь покрепче — поизвестнее и помоложе: на мою землячку Тану Френч, на какого-нибудь, прости Господи, Бегбедера, на Джоан Роулинг, в конце концов?! Ведь это же гораздо, как теперь говорится, «круче»! Это же и деньги совершенно другие! Имеются у меня на этот счет кое-какие догадки. Но главное — имеется отныне и заветная мечта: спросить мисс Сиротинскую обо всем этом лично.

Так что, уважаемые господа, очень рассчитываю на вашу помощь. Думаю, из моего письма вы можете убедиться, что я пребываю в самом дружелюбном расположении духа, и если вы поделитесь со мной адресом мисс Сиротинской, то никакого вреда — ни психологического, ни тем более физического — вашему столь бесценному автору от этого не будет.

И самое главное — рад знакомству. Как бы иначе пробиться к коллегам из «самой литературной страны мира»? Мне, сочинителю «второразрядной пейзажной лирики», без посредничества мисс Сиротинской — никак.

С наилучшими пожеланиями,

А. Дэшли

На русский язык, как видите, я письмо перевела; что еще с ним делать — я решительно не могла сообразить. Пожалуй, единственное что спасло-таки меня от безумия — это следующее пришедшее в редакцию письмо. Как только оно появилось, мне стало как-то не до восставшего из мертвых ирландского классика.

Не сомневаюсь, это новое письмо привело бы в восторг уже самого «мистера Дэшли», поскольку автор, многолетний поклонник журнала, проделал собственное расследование и заключил, что никакого мистера Дэшли, — ни автора «Теоремы», ни автора письма (подозреваю, это все-таки разные люди — кто-то просто решил надо мной подшутить, сочинил «письмо от Дэшли» и прогнал его через гугл-переводчик — а я отдувайся, переводи обратно на русский) — не существует и никогда не существовало в природе. Собственно, этот господин также ратовал за теорию мистификации. В том, что я решила обвести вокруг пальца всю аудиторию «Иностранки», убедили его не только изыскания в библиотеках, но и многочисленные, уже изрядно всем прискучившие «отсылки к русской жизни», а кроме того — неоспоримый, по его мнению, факт, что у переводчицы Сиротин-ской «недостает мастерства», чтобы переводить такие тексты. «Я подписан на журнал с 1973-го и слежу за Сиротинской», — написал он. Правда, почему он начал следить за мной еще за двадцать лет до моего появления на свет — загадка; увы, как вы видите, одна из множества в этом запутанном деле.

ПИСЬМО № 2

Постоянный читатель — в редакцию журнала «Иностранная литература»

Многоуважаемые члены редколлегии журнала «Иностранная литература»!

Я — подписчик журнала с 1973 года, и в этом году сровнялось уж полвека, как все напечатанное на ваших страницах я привык не обходить самым пристальным и серьезным своим вниманием. Вы, товарищи члены редколлегии, вы и никто иной являлись для меня все эти годы образчиком прогресса мысли, синклитом, можно сказать, наших дней. Не открою Америки, если замечу, что за эти 50 лет кое-что в мире поменялось — не то чтоб прям совсем с ног на голову встало, но все же ощутительно. Тем драгоценнее была для меня мысль, что хотя бы толстые журналы, за которыми мы, было дело, стояли в очередях на морозе, утирая рукавами мокрые носы, вот эти-то самые жалкие, чахоточные доходяги толстые журналы — не отступаются от идеалов, пускай остальные давно уж променяли любые тебе идеалы на фиглярство и порнографию. И что же?

Напечатанный вами в июне месяце сего года роман «Теорема тишины» у человека, который журналу доверяет, как отцу родному, просто-таки выбивает почву из-под ног. Что же вы, в самом деле, воображаете, будто все ваши читатели как один — дикие звери из джунглей? Что ни один из них ни разу не слыхал о знаменитом (как мне объяснили) ирландском поэтическом журнале Cyphers Magazine, ни один не занимался ирландской поэзией середины века (это я не про себя говорю, но имеются у меня и такие знакомцы)? И ни единому не придет в голову пойти куда надо и проверить библиографию журнала за 1988 год, в котором, как вы уверяете, была опубликована эта вертлявая вещица, а заодно и парочку справочников? Полноте, товарищи! Нет никакого Александра Дэшли! Не су-ще-ству-ет! Не знаю уж, откуда вы вытащили этого грустноглазого господина на портрете, но не было на свете ни Дэшли, ни поэтического сборника с названием Appleknocker (а вот это, кстати говоря, жаль — уж больно название заманчивое), ни советской синхронистки Зайченко, ни крыльца ее с грудами сапог и пр. Даже обидно. Ведь г-жа Сиротинская сочинила такую сказочную, остросюжетную историю — в меру, с приятцей. Выражаясь короче, я проверил библиографию Cyphers за 1988 год (а заодно и за все 80-е, 70-е и 90-е) — ни Дэшли, ни «Теоремы». Проверил новейшие справочники по ирландской литературе (а заодно и остальным англоязычным литературам) — ни Дэшли, ни «Теоремы».

Собственно говоря, на кой черт они мне сдались, «Теорема» и Дэшли; что мне, больше всех надо? — спросите вы и будете правы. Но мне есть чем крыть. Во-первых, я человек принципа. Как я уже объяснил выше, мне хочется, чтобы в этой проклятой чехарде оставалось еще хоть что-то, чему можно верить. Вы, товарищи, на этом своем пьедестале сильно пошатнулись. Во-вторых, вещица хоть и занудная, но читать можно. И вот тут не могу промолчать насчет переводчицы Сиротинской — я, будучи постоянным читателем с 1973 года, почитывал и Сиротинскую, так вот вам мое, можно сказать, экспертное мнение: переводчица Сиротинская такой чистый русский текст выдавать неспособна. Знаем мы все ее штучки. Вместо того чтобы перевести текст по-человечески, пустит мат-перемат на сколько надо страниц — и дело с концом.

Знает кошка, чье мясо съела — то-то Сиротинская в послесловии юлит, объясняется, откуда в романе взялись подмосковные дачи и ряженка. Ну, про ряженку — так это вообще анекдот. Говорить не о чем. Но если посмотреть человеку сведущему в заграничной жизни (вроде меня) — так ведь на том не конец. А Пастернак там откуда в сумочках у студенток? Ну можно ли так идеализировать жителей западных государств, чтобы вообразить, будто пышногубый русский поэт сомнительных достоинств пользовался такой популярностью у тамошних представительниц прекрасного пола? Выражение «филфак», абсолютно русское, — туда же. А невероятные кушанья вроде сушеных яблок в банках? А многочасовое собирание грибов?! Что — тоже культурное достояние всего человечества? Как бы не так! Руки прочь!

Ну и — шах и мат — не может воспаленное воображение ирландского поэта вместить в себя такой чисто русский национальный артефакт, как газель с арбузами. Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда. Каждая составляющая этого образа сама по себе несовместима с ирландским (или любым другим англоязычным) мозгом. Газель. Водитель газели. Арбузы. Дайте себе труд задуматься хотя бы на минуту — и вы все поймете.

Вы поймете то, что понял я, многоуважаемые товарищи члены редколлегии. Тут одно из двух: или бессовестно надули вас — а это, боюсь, означает, что ваш профессиональный облик скомпрометирован самым прискорбным образом. Или бессовестно надуваете своих читателей уже вы сами — и тогда скомпрометирован облик уже не столько профессиональный, сколько сами знаете какой. Единственная моя надежда — что будет проведено самое тщательное разбирательство.

Стыдно, товарищи! В 1973-м году таких, как вы, в журнале и на порог бы не пустили!

Ваш преданный (понимайте как хотите)

подписчик

Впрочем, не могу не отдать должное авторам писем — их аргументация и испепеляющие остроты по моему адресу чрезвычайно убедительны. Настолько, что, говоря по чести, трудно с ними не согласиться. Приходится признать, что они правы, и настоящим автором романа «Теорема тишины» являюсь именно я, Даша Сиротинская.

Да, именно так. Я это говорю не потому, что мне хочется уберечься от новых возмущенных тирад, несомненно ожидающих меня в недалеком будущем, а потому, что это правда. На портрете, помещенном в начале публикации и так сильно не понравившемся обоим моим корреспондентам, — на самом деле мой прадед, Лев Давыдович Сиротинский, который, кстати, как раз-таки и простоял полжизни, утирая нос рукавом, в помянутых «преданным подписчиком» очередях к газетным киоскам. Едва ли он мог подумать, что его фотография однажды появится на страницах «Иностранки», тем более при таких загадочных обстоятельствах.

Смысл всей этой истории не только в том, как вы могли подумать, чтобы посредством публикации в престижном журнале навязать собственное юношеское произведение доверчивому читателю (хотя и в этом тоже). Помимо прочего, мне было интересно, как примут эту вещь в качестве переводного текста — и как к ней отнесутся, когда правда неизбежно обнаружится. Я была уверена, что о похвалах (которых этот роман, будучи произведением «Дэшли», удостоился от читателей и рецензентов) можно будет сразу же забыть — потому что такова природа русского читателя и русскоязычного книжного рынка. Хоть переводные тексты востребованы на нем необычайно, требования к ним — многократно ниже. Если текст переводной, мы охотнее его похвалим. Если же написан по-русски — сразу же начнем сравнивать с произведениями Толстого и Чехова, Булгакова и Набокова, а под конец скажем: да что тут особенного, так написать может любой! Автор, совершенно раздавленный сравнениями с фигурами вроде Толстого, пристыженно соглашается: конечно, конечно, любой… скорей отдайте обратно рукопись, пойду сожгу ее в бочке!

Это была моя гипотеза. Теперь, после этого саморазоблачения, посмотрим, насколько она верна.

Одним словом, признаюсь перед вами в литературной мистификации и — раз уж у нас «Теорема» —

Q.E.D.

P.S. Наверняка кто-то догадался, что мистификацией было и мое сегодняшнее выступление. Знаете почему? Потому что никаких писем на самом деле не было.

Ноябрь 2023

Content

Александр Дэшли
Теорема тишины

I

II

III

приложение Кто такой Александр Дэшли? Взаимные разоблачения автора, читателя и переводчика