Манто Саадат Хасан

Избранные рассказы

Саадат Хасан Манто

Избранные рассказы

© К. В. Струков, перевод на русский язык, 2023

© ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Вступительное слово Мухаммада Халида Джамали

В 2022 году в России вышел в свет сборник стихотворений Фаиза Ахмада Фаиза, а сегодня мы удовольствием представляем российским читателям произведения Саадата Хасана Манто. Проект по переводу пакистанских поэтов и писателей на русский язык был начат моим другом и предшественником Шафкатом Али Ханом. Для меня большая честь быть свидетелем выхода второй книги.

Пакистан дал миру многих великих поэтов и писателей, которые внесли неоценимый вклад в развитие литературы на языке урду. Саадат Хасан Манто (1912–1955) был одним из самых выдающихся драматургов, пишущих на урду, автором множества коротких рассказов. Был посмертно удостоен высшей гражданской награды Пакистана Нишан-э-Имтиаз (Награда за выдающиеся заслуги).

В своем творчестве Манто исследовал широкий спектр тем, включая проблемы феминизма и сексуальности в консервативном обществе Южной Азии. Вопросы гуманизма, лицемерия, бессмысленности насилия и страдания, которые он поднимает на страницах своих произведений, выходят далеко за рамки времени и географии.

Известный критик литературы на урду доктор Салим Ахтар писал, что творчество Манто остается актуальным даже спустя полвека — потому, что автор не боится изображать темные стороны человеческой природы.

Манто вдохновляли такие гиганты русской классической литературы, как А. С. Пушкин и Ф. М. Достоевский. А в его коротких рассказах явно прослеживается влияние А. П. Чехова и М. Горького, которые, как и Манто, изображали жизнь маргинализированных слоев общества.

Саадат Хасан Манто переводил русскую литературу на урду. В сборник рассказов под названием «Русси Афсане» («Русские рассказы») вошли «Три вопроса» Л. Н. Толстого, «Служанка» и «Отпрыск» А. П. Чехова, «Двадцать шесть мужчин и девушка» М. Горького. А в предисловии к этой книге Манто отдал дань уважения таланту А. С. Пушкина, отметив, что его повесть «Пиковая дама» с художественной точки зрения лишена каких-либо недостатков.

О рассказе Манто «Тамаша» («Зрелище»), повествующем о резне в Амритсаре 1919 года, литературный критик отзывался так: «После изучения русской литературы переводчик написал рассказ в русском стиле. Место действия этой истории больше похоже на Москву, чем на Амритсар».

В одной из своих работ Манто рассказывает, что его увлечение Россией было настолько сильным, что он часто смотрел на карту мира, планируя сухопутный маршрут, чтобы добраться до этой страны.

Несмотря на значительное влияние русской литературы на творчество Манто, сам он на русский язык переводился очень мало.

Ничто так не сближает людей, как искусство и литература. За последние десять лет, благодаря развитию двусторонних отношений и взаимовыгодному сотрудничеству, между Пакистаном и Россией установилось глубокое взаимопонимание. Публикация рассказов Манто на русском языке станет еще одним шагом на пути к укреплению связей между нашими народами.

Назначение послом Пакистана в Российской Федерации — это огромная честь для меня. По приезде в Москву мы с моей семьей не могли не отметить, с каким трепетом в России относятся к искусству и литературе. Это вдохновляет нас на дальнейшее изучение ее богатейшей культуры.

Надеюсь, что рассказы Манто будут тепло приняты российскими читателями и литературными критиками.

Приятного чтения!

Мухаммад Халид Джамали,

Чрезвычайный и Полномочный Посол Исламской Республики Пакистан в Российской Федерации

Биография и творчество Саадата Хасана Манто

(вступительная статья к. ю. н. Струкова К. В.)

Пакистанский писатель Саадат Хасан Манто приобрел известность как один из лучших мастеров короткого рассказа на урду первой половины двадцатого века. Его произведения отмечены множеством престижных наград и по праву считаются шедеврами мировой литературы.

Манто — автор одной повести, двадцати двух сборников рассказов, пяти сборников радиопьес, трех сборников эссе, ряда статей и киносценариев. Многие из них переведены на иностранные языки.

Произведения Манто поднимают универсальные вопросы добра и зла, но при этом позволяют понять и социально-культурную специфику Пакистана и Индии. В рассказах Манто, поклонника русской классической литературы, много стилистических особенностей и морально-нравственных проблем, характерных для произведений Максима Горького, Л. Н. Толстого, А. П. Чехова, других известных российских писателей. И этим он может быть особенно интересен для русскоговорящего читателя.

Саадат Хасан Манто (11.05.1912–18.01.1955) родился в местечке Самбрала близ индийского города Амритсара в семье потомственных юристов. Он гордился, что его предки являлись кашмирскими пандитами, некогда перешедшими в ислам. Саадат Хасан был младшим ребенком в семье. Мальчик жил и воспитывался дома вместе с сестрой. Трое братьев, будучи сыновьями отца от первого брака, были намного старше Манто, они получили юридическое образование в одном из университетов Южной Африки, после чего пошли по стопам родителя.

Гулям Хасан, отец писателя, надеялся, что его младший отпрыск не будет выбиваться из общей колеи и станет юристом. Но интересы Манто лежали в сфере литературы, склонность к которой он проявил в довольно раннем возрасте. Будучи учеником восьмого класса, мальчик с энтузиазмом писал статьи для школьной газеты, которые получали множество хвалебных отзывов. Много читая, он постепенно увлекся театральной деятельностью, организовав с товарищами драматический кружок. Отец не поощрял подобных увлечений сына, считая их бесполезной тратой времени. Однако с этим ничего не удавалось сделать. Мальчик с ранних лет не отличался усердием и прилежанием, добиваясь успехов лишь в тех сферах, которые были ему действительно интересны. Он рос озорным, непоседливым и упрямым. Имея склонность к бунтарству, Саадат Хасан нередко специально поступал вопреки воле отца, чем навлекал на себя нешуточный гнев. В противовес отцу, мать семейства была мягкой женщиной, не пытавшейся как-либо ограничивать детей.

По мнению Манто, суровость отца и доброта матери сформировали его как личность. Многие современники отмечали, что он, будучи тонким и отзывчивым человеком, мог нередко быть вспыльчивым, резким и нетерпимым в отношении окружающих.

Бесспорно, большое влияние на становление Саадата Хасана оказала общественно-политическая обстановка в Индии тех лет — в частности, борьба за независимость от Великобритании и последовавшее вслед за обретением суверенитета образование Пакистана.

Серьезное значение в жизни любого человека играет его образование. Учеба в ее строгих академических рамках давалась мальчику с большим трудом. Детство и юность Манто прошли в родном Амритсаре, в школах которого он получил начальное и среднее образование, умудрившись при этом дважды провалить экзамены на аттестат зрелости. В 1931 году будущий светоч пакистанской литературы поступил на гуманитарный факультет местного колледжа Хинду Сабха. Из-за слабого знания урду (в семейном кругу говорили на панджаби) вступительные испытания дались ему лишь с третьей попытки.

Во время обучения в колледже Манто вместе с двумя своими друзьями знакомится с модным журналистом Абдулом Бари Алигом, который работал штатным корреспондентом в политической газете с левым уклоном «Мусават». Под его влиянием юноши загорелись революционными идеями, стали поклонниками иностранной литературы, прежде всего русской и французской. В то время на урду и английский были переведены многие книги западных писателей. Студенты колледжа читали произведения А. П. Чехова, Ф. М. Достоевского, Л. Н. Толстого, Максима Горького, И. С. Тургенева, А. С. Пушкина, Виктора Гюго, Жан-Жака Руссо, Ги де Мопассана. Именно по совету Бари-сахиба молодой Манто решил попробовать себя в качестве переводчика художественной литературы, согласившись перевести с английского на урду повесть Виктора Гюго «Последний день приговоренного к смертной казни». На работу ушло всего две недели. Перевод был опубликован в 1933 году одним из издательств Лахора под названием «Рассказ заключенного». Затем вместе с товарищем Хасаном Аббасом он переводит мелодраматическую пьесу Оскара Уайльда «Вера, или Нигилисты». Также в скором времени выходит сборник Манто под названием «Русские рассказы», где он собрал воедино свои переводы на урду литературных шедевров российских классиков. Наряду с художественными произведениями Манто интересуется политическими работами, в том числе трудами В. И. Ленина, Л. Д. Троцкого, М. А. Бакунина и П. А. Кропоткина.

В какой-то момент Саадат Хасан и его друзья пришли к выводу, что у них достаточно сил, чтобы заняться более сложными видами творчества, нежели переводы чьих-то творений. Один из первых совместных проектов был пропитан юношеским нигилизмом и верой в торжество революции. Под влиянием произведений российских авторов, а также Оскара Уайльда молодые люди решили поставить в Амритсаре пьесу под названием «Вера», которая была посвящена свержению самодержавия в России, однако из-за запрета местных властей она так и не была представлена публике.

Примерно в это же время Манто сочиняет собственные рассказы и занимается журналистской деятельностью. Он активно сотрудничает с местной газетой «Благодеяние» и журналом «Вокруг света», где публикует свои переводы и критические заметки, касающиеся иностранной литературы. В период обучения в колледже вышел его первый серьезный рассказ «Зрелище», напечатанный в 1934 году в леворадикальной газете «Народ» и носивший явную антиколониальную, революционную направленность. На фоне литературных успехов учеба по стандартной программе давалась Манто с очень большим трудом. Пренебрежение зубрежкой и посещением занятий быстро сказались на текущей успеваемости. Дважды Саадат Хасан проваливает сдачу экзаменов за первый курс, и его исключают из учебного заведения.

Это событие уязвило самолюбие Манто. Вместе с еще несколькими отчисленными товарищами он решил поступать в Алигархский мусульманский университет. Успешно сдав экзамены, Саадат Хасан смог продержаться в университете всего девять месяцев, после чего был вынужден оставить учебу из-за серьезных проблем со здоровьем (у писателя были слабые легкие).

Покинув Алигарх, Манто отправляется на трехмесячное лечение в один из санаториев Кашмира, потом едет в Лахор и устраивается на работу в периодическое издание «Парас». Спустя непродолжительное время он переселяется в Бомбей (современное название — Мумбай), куда его пригласили на должность редактора еженедельника «Мусаввир». Жизнь в большом городе оказывается очень насыщенной и плодотворной. Помимо редакторской деятельности, Манто подрабатывает сценаристом в кинокомпаниях, пишет тексты для радио. Он приложил руку к созданию многих кинокартин, в том числе таких, как «Бегум», «Восемь дней» (в которой к тому же сыграл одну из главных ролей), «Грязь», «Мирза Талиб». Параллельно Саадат Хасан пишет короткие рассказы, постепенно оттачивая мастерство. Он становится завсегдатаем мероприятий Ассоциации прогрессивных писателей Индии — организации, в которую входили многие талантливые писатели и интеллектуалы, общение с которыми оказало важное влияние на его творчество.

В Бомбее произошли и серьезные изменения, связанные с личной жизнью начинающего литератора. Матушка Манто сватает ему девушку из мусульманской семьи с кашмирскими корнями. В мае 1938 года молодые были помолвлены, однако свадьбу пришлось отложить на год из-за маленького и нестабильного заработка Саадата Хасана: этих денег не хватало на содержание будущей семьи. В те времена кинокомпании нередко выплачивали сотрудникам только половину жалованья, увязывая выплату второй половины с успехом картины, а подработки в качестве сценариста были значительной статьей доходов писателя. Свадьба состоялась 26 апреля 1939 года. Жена Манто, Сафийа, обладала покладистым характером. Она быстро стала терпеливой супругой и заботливой матерью. Финансовое положение семьи Манто почти всегда оставляло желать лучшего, поскольку ремесло литератора в ту пору было занятием, не сулившим серьезной прибыли. Сафийа нередко сетовала по этому поводу и советовала мужу сменить профессию на более доходную — к примеру, открыть небольшой магазин. Несмотря на некоторое расхождение во взглядах, Манто питал к жене самые нежные чувства и считал, что его супружеская жизнь сложилась прекрасным образом.

Примерно спустя год после женитьбы Манто, в июне 1940 года умирает мать писателя. Известие о ее кончине нанесло ему глубокую душевную рану и привело к ухудшению здоровья. На фоне этих событий Саадат Хасан теряет место редактора в еженедельнике «Мусаввир», это сказывается на материальном благополучии семьи. В поисках новой работы он переезжает в Дели, получив приглашение от городской радиостанции. Многие исследователи творчества Манто отмечают, что полтора года жизни в этом городе оказались наиболее плодотворными для автора. Выходят сборники его рассказов «Пар» и «Черные шаровары», публикуется множество статей, увидели свет многочисленные радиограммы. В этот же период жизни писателя настигло новое потрясение — смерть годовалого сына Арифа в апреле 1941 года. Некоторые произведения Манто не проходят местной цензуры, постепенно у него возникает конфликт с руководством радиостанции. Со временем стало очевидно, что Бомбей, несмотря на продолжительное пребывание в Дели, в большей степени пришелся по нраву писателю, и он строит планы по возвращению. Как нельзя кстати главный редактор «Мусаввира» пишет Манто письмо, предлагая ему вернуться в редакцию еженедельника, а кроме того, заняться сценарием для одной киностудии.

Переехав в 1942 году в Бомбей, Саадат Хасан вновь приходит в «Мусаввир» и параллельно пишет сценарии для фильмов. На страницах прессы отдельными изданиями публикуются его рассказы. В частности, в 1943 году увидел свет сборник «Рассказы и драмы», а в 1946-м — сборник радиопьес «Поворот». В 1947 году издается сборник «Удовольствие от удара камнем».

Много работая, Манто поддерживает отношения с друзьями, многие из которых входили в ряды творческой интеллигенции тогдашней Индии. Среди тех, с кем он активно общается, писатель Кришан Чандар, кинорежиссер Шахид Латиф, журналист Ахмад Надим Касми, актер Ашок Кумар.

Жизнь Саадата Хасана в Бомбее была омрачена судебными преследованиями, инициированными властями. В 1942 году консервативная пресса обрушилась на писателя с критикой за рассказ «Черные шаровары», главная героиня которого — продажная женщина. Автора упрекали в посягательстве на нравственные устои общества и непристойности. Поднятая в СМИ шумиха дошла до местных властей, против него завели уголовное дело. Во время слушанья в городском суде Лахора писатель был полностью оправдан. Однако это дело не было единственным в его карьере. Второй процесс был начат в том же году из-за рассказа «Запах». Наряду с обвинениями в безнравственности автору вменяли еще и политическую статью, ставя в вину неприглядное описание женщин-христианок, служивших в Женском вспомогательном корпусе, который обладал в государстве официальным статусом военного подразделения. Все это происходило на фоне ужесточения правительственной цензуры — шла Вторая мировая война, в которой Индия выступала на стороне антигитлеровской коалиции, будучи доминионом Великобритании. Процесс затянулся до 4 мая 1945 года. Приговор вынесли уже после капитуляции Берлинского гарнизона под натиском советских войск — приказ о сдаче столицы был отдан исполнявшим обязанности коменданта города генералом Гельмутом Вейдлингом 2 мая 1945 года. В условиях фактической победы в войне индийские власти могли позволить себе пойти на некоторые послабления в отношении прессы. Дело закончилось оправданием писателя. В период второго судебного процесса начался еще и третий: в 1944 году против Манто выдвинули обвинения из-за рассказа «Пар». Судебный процесс, состоявшийся в феврале 1945 года, несмотря на многочисленные заявления представителей либеральной интеллигенции в защиту автора, закончился тем, что обвиняемого признали виновным, приговорив к штрафу в размере двухсот рупий. Впоследствии это решение отменил суд апелляционной инстанции, Саадата Хасана полностью оправдали. Судебные преследования подрывали душевные и физические силы Манто, вынужденного отрываться от работы и ездить в Лахор для участия в заседаниях.

В Бомбее писатель прожил практически вплоть до объявления независимости Индии и образования Пакистана в 1947 году. Эти события спровоцировали кровавые столкновения между мусульманским и индуистским населением канувшей в Лету Британской Индии. Их последствия имеют место вплоть до настоящего времени. Из-за территориальных споров, в частности Кашмирского конфликта, а также национально-религиозной розни противостояние между двумя молодыми государствами быстро обрело военный характер. В то время в Бомбее происходили массовые антимусульманские выступления, многочисленные погромы заканчивались человеческими жертвами.

Резонно опасаясь за свою жизнь и жизнь близких, Саадат Хасан, будучи мусульманином, как и многие другие жители Бомбея, покидает любимый город и уезжает в Пакистан в январе 1948 года. По дороге он на несколько дней останавливается в Карачи у друга детства Хасана Аббаса, а затем обосновывается в Лахоре (оба этих крупных города вошли в состав Пакистана). Переезжая, Манто надеялся, что со временем ситуация нормализуется и он сможет вернуться. Однако этому не суждено было сбыться. Он приехал в Пакистан, находясь в крайне подавленном состоянии. Несколько первых месяцев прошли в глубокой апатии. Саадат Хасан вынужден был искать новую работу. В этот период двое близких товарищей Манто получают от пакистанских властей разрешение на издание газеты «Сегодня». Они предлагают писателю работать на них, и он принимает приглашение. Публиковавшиеся в этой газете рассказы вошли в сборник «Горькое, кислое и сладкое», который увидел свет в 1954 году. Примечательно, что Манто не выступал ни на стороне Индии, ни на стороне Пакистана, надеясь, что лидеры обеих стран смогут разрешить проблемы мирным путем и положить конец кровопролитию. Эти чаянья оказались напрасны. Конфликт лишь усугублялся. Пытаясь отвлечься от негативных политических событий, писатель стремился с головой уйти в творчество. В это время выходят многие рассказы, так или иначе касающиеся межнациональной розни и противостояния между Пакистаном и Индией — «Тоба-Тек-Сингх», «Последнее приветствие», «Холодное мясо», которые по праву считаются шедеврами. За последнее произведение автор вновь оказался на скамье подсудимых, но теперь уже в пакистанском суде. Это случилось в 1949 году. Как и прежде, обвинения состояли в том, что рассказ носит безнравственный характер и противоречит нормам общественной морали. Судебное разбирательство длилось до января 1950 года. Суд первой инстанции приговорил писателя к трем месяцам лишения свободы и крупному денежному штрафу, однако апелляционный суд полностью оправдал Саадата Хасана.

Несмотря на оправдательный приговор, Манто постоянно сталкивается с травлей со стороны консервативной общественности, видевшей в его рассказах посягательство на нравственные устои нового государства. В отместку критикам Саадат Хасан сочиняет «Вверх, вниз и посередине» — творение, в котором он высмеивает ханжество похотливых представителей среднего класса. За это произведение он вновь попадает под суд. Судья, рассматривавший дело, признался, что является большим поклонником таланта Манто, однако, несмотря на это, приговорил его к штрафу в размере двадцати пяти рупий.

Жизнь Саадата Хасана в интеллигентской среде новой страны не была комфортной. Ассоциация прогрессивных писателей Индии на съезде в мае 1948 года признала Манто реакционным писателем и объявила ему бойкот. Аналогично в 1949 году поступила и Ассоциация прогрессивных писателей Пакистана. Разумеется, это не могло уничтожить годами складывавшиеся дружеские связи в писательском кругу, однако серьезно подпортило репутацию Саадата Хасана. Живя в Лахоре, Манто восполнял потребность в интеллектуальном общении, посещая заседания молодежного Кружка ценителей искусства, члены которого выступали за свободу творчества и недопустимость чрезмерного государственного вмешательства в культуру.

За прожитые в Пакистане семь лет Манто создал немалое количество рассказов, составивших пятнадцать сборников, выпустил четыре книги очерков и эссе.

Еще с юности у Саадата Хасана было пристрастие к курению и алкоголю. Постепенно это переросло в нешуточную зависимость. Дозы спиртного и никотина увеличивались, это подрывало слабое здоровье писателя. Он ничего не мог поделать с пагубными привычками. Во время особенно острых кризисов он даже продавал свои произведения за бутылку. В 1951 году Манто соглашается с доводами родных, что проблема полностью вышла из-под контроля, его помещают в лечебницу для душевнобольных. Шестинедельный курс противоалкогольной терапии оказался эффективным. Восемь месяцев Манто не притрагивался к спиртному, это благотворно сказалось и на здоровье, и на творческих возможностях, но наступил день, когда Манто, решив, что лишняя стопка не помешает, снова сорвался. У него начался длительный запой. Родственники пытались поместить его в больницу насильно, но врачи были не вправе делать это против воли пациента, а Манто категорически не соглашался лечиться.

Саадат Хаасан ушел из жизни 18 января 1955 года в возрасте сорока двух лет. Смерть наступила в результате цирроза печени. Тело писателя захоронено на кладбище Мийани Сахаб в Лахоре. Эпитафию, высеченную на надгробии, составил сам Манто незадолго до своей кончины: «Это — надгробие могилы Саадата Хасана Манто, который и сейчас считает, что имя его было неповторимым словом на скрижалях мира».

В творчестве писателя можно выделить следующие основные периоды:

• университетский (1931–1936),

• первый бомбейский (1936–1941),

• делийский (1941–1942),

• второй бомбейский (1942–1948),

• пакистанский (1948–1955).

Творчество Саадата Хасана Манто вызывало бурный интерес еще при его жизни — в индийской и пакистанской прессе публиковалось множество критических заметок, обсуждалось содержание рассказов, стиль писателя, место Манто в литературе.

В произведениях Манто очевидны политические отголоски того времени. Тема антиколониальных выступлений затронута в таких рассказах, как «Новая конституция» и «Во имя свободы». Угнетение женщин и борьба за их права — в рассказах «Грубость», «Комната с ярким светом», «Лицензия». Национальным и религиозным противоречиям между индуистами и мусульманами посвящены «Теория двух наций», «Завещание Гурмукха Сингха», «Хинди — урду», «Рам Хилаван», «Сахаэ». С индо-пакистанским конфликтом читатель может ознакомиться в сочинениях «Собака Титвалы», «Кхол до» и «Последнее приветствие». Нередко произведения Манто носят автобиографический характер. В числе таковых — «Меня зовут Радха», «Бабу Гопи Натх», «Сирадж», «Мамад Бхай», «Пирун». Многие рассказы Манто посвящены жизни в Бомбее. Значительная часть произведений, вошедших в цикл «Бомбейские истории», также представлена в настоящем сборнике: «Хушия», «Десять рупий», «Дитя Хамида», «Радость поражения», «Конец царства», «Запах».

Большое внимание в творчестве Саадата Хасана уделено описанию судеб бывших людей, что роднит его с таким признанным классиком мировой литературы, как Максим Горький. Героями Горького нередко являются воры, убийцы, пьяницы, картежники, падшие женщины, банкроты — одним словом, люди социального дна, всевозможные антиобщественные элементы, склонные к распутному образу жизни и нарушению закона. И в рассказах Манто в качестве основных (а то и главных) персонажей можно нередко встретить скупщиков краденого, проституток, бандитов, сутенеров, бедняков и прочих ненужных людей, чье существование на первый взгляд лишь мешает нормальному общественному развитию. В качестве примера можно назвать девочку Сариту из рассказа «Десять рупий», которую мать с малых лет заставляет заниматься проституцией, убийцу, грабителя и насильника Ишара Сингха из «Холодного мяса», сутенера Джуху из «Сирадж».

При этом у обоих авторов подобные герои, при всех их безусловных грехах и пороках, нередко смотрятся более благородно, нежели добропорядочные члены общества. В произведении «Макар Чудра» безродная цыганка Радда гордо отвечает зажиточному магнату, готовому купить ее за любые деньги, что орлице не место в вороньем гнезде, и она выглядит несоизмеримо выше незадачливого поклонника, пытающегося добиться ее посредством своего богатства. В рассказе «Дитя Хамида» наемный убийца Дада Карим, помогающий успешному бизнесмену и уважаемому отцу семейства Хамиду умертвить его ребенка, рожденного от продажной женщины, смотрится в подобной жизненной ситуации более цельным, принципиальным, твердым и, как ни странно, порядочным человеком, нежели заказчик этого преступления, готовый любой ценой скрыть свой позор.

Некоторые произведения Саадата Манто близки по духу произведениям Ф. М. Достоевского. У обоих авторов бездна человеческого уродства, страданий и греха нередко служит мрачным фоном повествования, своей тяжестью как бы придавливая того или иного персонажа, постепенно доводя его до крайней степени отчаянья. В такой атмосфере одинокий рассказчик из произведения Федора Михайловича «Сон смешного человека» решает покончить жизнь самоубийством. Осознание того, как много женщин вовлечено в проституцию, понимание безальтернативности повергает в ужас главного героя рассказа Манто «Радость поражения». Оба классика рассказывают о падших женщинах, погрязших в грехе из-за чудовищного стечения обстоятельств, но сохранивших остатки природной чистоты и добросердечности. Примером этого в творчестве Достоевского служит Соня Мармеладова из романа «Преступление и наказание», которая ввиду крайней нищеты ее семейства вынуждена торговать своим телом, а у Саадата Хасана — бывшая проститутка Зинат из рассказа «Бабу Гопи Натх», искренне переживающая по поводу своего грязного прошлого.

Можно говорить о влиянии на творчество Саадата Хасана произведений И. С. Тургенева. Любопытно, что в одном из рассказов Манто («Гилгит Хан») — очевидная схожесть сюжета с тургеневским «Муму». В обоих случаях центральный персонаж — простой подневольный человек, страдающий физическим недугом (у Тургенева это глухонемой крепостной Герасим, у Манто — уродливый официант Гилгит Хан). В обоих случаях герои рассказов — трудолюбивые, исполнительные люди, прекрасно справляются со своими обязанностями. Оба испытывают привязанность к своим питомцам — собакам Муму и Тан-Тан. И обоим приходится сделать непростой моральный выбор, связанный с необходимостью предать смерти единственное, искренне любящее их живое существо. Отличие лишь в том, что герой Манто так и не смог довести начатое до конца, предпочел пожертвовать собой ради спасения близкого друга.

Некоторые рассказы Саадата Хасана пацифистское звучание роднит с произведениями Л. Н. Толстого. У обоих авторов — описание морально-нравственных проблем, духовного кризиса людей, вынужденных столкнуться с ужасами войны. Оба классика говорят, что хорошие люди могут быть с обеих противоборствующих сторон. Учтивый французский капитан Рамбаль в «Войне и мире» искренне признателен Пьеру Безухову за спасение. Он вполне порядочный человек — хотя и состоит на службе в неприятельской армии, пришедшей на чужую землю с враждебными целями. В рассказе «Собака Титвалы» индийские и пакистанские солдаты — обычные люди, лишь волею судеб оказавшиеся по разные стороны линии фронта.

Оба автора говорят о том, что ненависть подогревается предрассудками, из-за этого льются реки крови, в какой-то момент их уже невозможно остановить, как бы этого ни хотелось людям, втянутым в гущу событий. В «Войне и мире» князь Андрей говорит, что война — страшная необходимость, солдаты, убивая друг друга, нисколько не виноваты в этом. В рассказе «Сахаэ» мусульманин, живущий в Бомбее, делится с другом-индуистом пронзительной историей: знакомый индиец, умирая от ран, полученных в случайной стычке с грабителями, просил передать деньги работавшей на него мусульманке. Находясь под впечатлением от услышанного, друг-индуист признается, что ему будет сложно отказаться от мести мусульманам, которые убили его любимого дядю.

У Саадата Хасана, как и у Льва Николаевича, герои обретают духовное прозрение, понимая бессмысленность человеческих конфликтов перед лицом вечности. Андрей Болконский рассуждает о ничтожности мирской славы, разглядывая небо над Аустерлицем. У Манто Рам Сингх («Последнее приветствие»), получив смертельное ранение, в последние мгновения жизни делится с товарищами мыслью о ненужности войны, в которой им приходится участвовать, враждуя с теми, кого они всегда считали своими друзьями.

Стилистически рассказы Саадата Хасана Манто имеют много общего с произведениями Антона Павловича Чехова. Излюбленные стилистические приемы обоих авторов — неожиданные развязки, сочетание трагического и комического в одном рассказе, внимание к деталям, позволяющим лучше понять героев. Нетрудно увидеть схожесть произведений «Иду, господин» и «Спать хочется». Совсем еще маленькие дети, Касим и Варька, заваленные непосильной работой, страдают от хронического недосыпания, терпят унижения от неблагодарных господ. У детей примерно одинаковый круг повседневных обязанностей. В какой-то момент оба они доведены до того, что готовы пойти на крайние меры, лишь бы получить долгожданный отдых. Варька душит ребенка и радуется, что наконец-то сможет уснуть. Касим сознательно калечит себя, чтобы получить освобождение хотя бы от части своих обязанностей и испытывает чувство восторга, когда его замысел удается.

Несмотря на очевидную схожесть произведений Саадата Хасана Манто со многими шедеврами русской классической литературы, они практически не переводились на русский язык. До настоящего времени в России не было напечатано ни одного сборника его рассказов. И это при том, что пакистанский писатель давно обладает мировой славой, а его сочинения публикуются на многих языках мира. Насколько нам известно, до издания этой книги на русском языке было переведено всего восемь его произведений — еще в СССР, и разбросаны они по разным изданиям: «Новая конституция», «Кхол до», «Конец царства», «Крысенок Шаха Даулы», «Цивилизованное кладбище», «Музель», «Тоба-Тек-Сингх» и «Лицензия». Этот сборник рассказов знаменитого кашмирца познакомит с его творчеством широкий круг русскоязычных читателей. Это будет способствовать укреплению культурных связей между Пакистаном и Россией, лучшему пониманию человеческой природы, в тайны которой пытался проникнуть Саадат Хасан Манто.

P. S. Посвящается самой прекрасной женщине на Земле, чье имя, в силу ряда причин, не может быть упомянуто на страницах представленного вашему вниманию сборника рассказов.

к. ю. н. Струков К. В.

Запах

Бесконечные дождливые дни. За окном, омываемые водой, мерно покачиваются листья пипала. На тиковой пружинной кровати, которая теперь немного отодвинута от окна, девушка-маратхи прильнула к Рандхиру.

Листья, словно длинные серьги, громко звенят в мерцающей тьме. Девушка-маратхи прижимается к Рандхиру, будто пытаясь слиться с ним воедино.

Был почти вечер. Он весь день читал новости и объявления в английской газете, а сейчас вышел на балкон глотнуть свежего воздуха. Именно там он и увидел ее, скорее всего, простую работницу канатного завода, укрывшуюся под тамариндом. Громким кашлем он привлек внимание девушки и жестом пригласил подняться к нему.

На протяжении многих дней он ощущал одиночество. Из-за начала военных действий большая часть бомбейских девушек-христианок, которые еще совсем недавно были такими доступными, записалась в Женский вспомогательный корпус. Прочие устроились в танцевальные заведения, расположенные в окрестностях форта, куда разрешалось проходить только белокожим солдатам. В этом крылась подлинная причина затянувшейся печали Рандхира: с одной стороны, доступных христианских девушек становилось очень мало, с другой — Рандхир, считавший себя более утонченным, образованным, здоровым и красивым, нежели бледнолицые солдаты, обнаружил, что двери увеселительных мест закрыты для него по той лишь причине, что его кожа была недостаточно светлой.

До войны у Рандхира были сексуальные связи со многими христианскими девушками, коротавшими вечера недалеко от Nagpara и Taj Hotel. Он прекрасно понимал природу подобных отношений. Ему было известно гораздо лучше, чем этим презренным бледноликим дворнягам, что девушки стремятся заводить романы, отдавая дань моде, но выходят замуж неизменно за какого-нибудь придурка.

Зная об этом, он пригласил к себе девушку-маратхи только для того, чтобы отомстить Хейзел, своей соседке из квартиры этажом ниже. Каждое утро она надевала красивую униформу цвета хаки и выходила на улицу с таким видом, словно ожидая, что все прохожие тотчас же лягут к ее ногам. Рандхир не мог понять, почему его так непреодолимо тянет к девушкам-христианкам. Несомненно, они умели слегка обнажить те части своего тела, которые заслуживали особенного внимания; им было свойственно честно и без особых колебаний заявить, что у них наступили эти дни; они рассказывали пикантные истории о бывших любовниках, а услышав ритмичную музыку, эти прекрасные создания тут же начинали в такт ей подергивать прелестными ножками… Это было обворожительно, но ведь, с другой стороны, многие другие девушки также обладали этими достоинствами.

Рандхир не собирался переспать с девушкой-маратхи, когда приглашал ее подняться к себе. Увидев ее промокшую насквозь одежду, он подумал лишь о том, что бедняжка может подхватить пневмонию, именно поэтому и предложил ей раздеться.

По всей видимости, она поняла сказанное, ибо ее глаза вспыхнули яркими искорками. Рандхир молча вынул из шкафа белое дхоти и протянул ей. Она сняла джинсы, казавшиеся еще более грязными, чем были на самом деле, из-за того, что пропитались влагой. Девушка отложила их в сторону и поспешно обернула дхоти вокруг бедер, попыталась снять обтягивающую блузку, но ее концы были завязаны тугим узлом. Она долго развязывала его изломанными ногтями — намокнув, узел стал слишком плотным, — но, выбившись из сил, сдалась и сказала Рандхиру на маратхи примерно следующее:

— Как мне быть? Он не поддается…

Рандхир сел около нее и начал борьбу с непокорным куском ткани. Вскоре это утомительное занятие переполнило чашу его терпения. Он взял по одному концу узла в каждую руку и резко дернул в разные стороны. Узел разорвался.

Руки Рандхира стали изучать ее тело. Взору его предстали две пульсирующие груди. На мгновение ему показалось, что его руки, словно руки опытного мастера, вылепили из глины две красивые чаши на теле девушки-маратхи.

Ее груди были того же наполовину созревшего, притягательного и наполненного живительной влагой вида, который можно найти в посуде, только что созданной руками гончара. При этом они источали схожее тепло. От этих молодых, идеальных грудей исходил странный внутренний блеск, будто их темный бархат скрывал великолепное сияние, одновременно и существовавшее, и не бывшее. Они напоминали глиняные лампы, горящие в мутной воде.

Бесконечные дождливые дни. И развевающиеся за окном листья пипала. Промокшая насквозь одежда девушки-маратхи валялась, скомканная, на полу, а сама она прижалась к Рандхиру. Тепло ее обнаженного грязного тела вызывало у него такое же ощущение, как купание в суровую зиму в замутненном подогретом бассейне.

На протяжении всей ночи она тянулась к Рандхиру. Эти двое будто слились воедино. Между ними было сказано не более двух слов, но все, что действительно следовало сказать, было выражено их губами, дыханием и руками. Всю ночь руки Рандхира легко скользили по груди девушки-маратхи. Ее крошечные соски с черными кругами пробуждались от этих прикосновений, вызывая в теле такую страстную дрожь, что и тело самого Рандхира начинало дрожать.

Эта дрожь была ему хорошо известна. Он всегда принимал ее с неописуемым удовольствием. И раньше были безумные ночи, когда он прижимался к упругим грудям юных красавиц. Ему уже доводилось спать с девушками, у которых не было хорошего образования, они изливали ему свою душу — хотя этого никогда не стоит делать с посторонними людьми. У него были женщины, которые брали инициативу в свои руки, и ему практически ничего не приходилось делать, чтобы овладеть ими. Но эта девушка-маратхи, промокшая, стоявшая под тамариндом, поднявшаяся к нему в ответ на всего лишь один его жест, почему-то казалась совсем иной.

На протяжении всей ночи Рандхир с упоением вдыхал волшебный аромат ее тела. Он был одновременно притягательным и отталкивающим, исходил отовсюду — от волос, груди, спины, подмышек. Он становился частью каждого вдоха Рандхира. Всю ночь он думал о том, что эта девушка-маратхи, несмотря на все прочие достоинства, никогда бы не показалась ему такой близкой и родной без этого чудесного запаха, исходившего от ее обнаженного тела. Он проникал во все чертоги его разума, будоража мысли.

Именно этот запах слил воедино Рандхира и девушку-маратхи. Они познали друг друга. Достигли запредельной высоты, стали воплощением блаженства, которое, несмотря на скоротечность, кажется вечным в момент ощущения. Эти двое уподобились птице, взмывшей высоко в небо и застывшей над облаками.

Рандхиру казалось, он понимает природу этого запаха, но ему не удавалось ни с чем его сравнить. Чем-то он напоминал запах воды, разбрызганной по грязи. Но это было нечто совершенно иное: в нем не было искусственной приторности, как от лаванды и аттара, он был слишком реальным, таким, как интимные отношения между мужчиной и женщиной.

Рандхир ненавидел потеть. После купания обычно наносил туалетную воду под мышки и другие части тела или же использовал какое-нибудь иное средство, перебивающее запах плоти. Сейчас его удивляло, что он не чувствовал никакого отвращения, когда прильнул к волосатым подмышкам девушки, вместо этого испытал странное блаженство. Ее мягкие волосы под мышками стали влажными от пота. Их запах был загадкой. Рандхир чувствовал, что он ему известен, но не смог бы внятно его описать.

Бесконечные дождливые дни. Он выглянул в окно, увидел развевающиеся промокшие листья. Их стук и шум ветра, казалось, слились воедино. Стояла тьма, но свет мерцал в ней, словно блеск звезд, отраженный каплями дождя и проникающий во мрак ночи. Такие же дождливые дни, как в то время, когда в комнате Рандхира стояла единственная кровать из тикового дерева. Теперь появился еще и диван, а в углу — новенький туалетный столик. Это были такие же дождливые дни в то же самое время года, когда капли дождя несут в себе свет звезд. Но теперь воздух был пропитан ароматом хны.

Диван был пуст. На кровати, где Рандхир повернулся набок, наблюдая за тем, как капли дождя барабанят по листве, засыпала светлокожая женщина, слегка прикрыв руками верхнюю часть обнаженного тела. Ее шелковый шальвар-камиз, бюстгальтер и трусики лежали на диване. Все эти вещи, как и сама женщина, источали великолепный аромат хны. Маленькие блестки, словно пыль, скопились в ее волосах. Румяна, помада и белила на ее лице слились воедино, дабы произвести нужный эффект — сильный, но лишенный подлинной жизни. Ремешок бюстгальтера оставил небольшие борозды возле груди. Груди были молочного оттенка, разбавленного небольшой синевой. Подмышки выбриты так, что казалось, будто их слегка присыпали углем.

Увы, эта красота была не властна над Рандхиром. «Разве это не похоже на то, как если бы я открыл красивую коробку и вынул из нее дорогую книгу или фарфоровую посуду? У нее даже есть царапины, похожие на те, что имеются на богатых обложках и изделиях из фарфора», — думал Рандхир.

Подобные мысли, как правило, посещали его, когда он расстегивал узкие, плотно прилегающие бретели ее бюстгальтера, отпечаток от которых можно было с легкостью разглядеть на спине и груди. На талии также были борозды, но уже от туго затянутого корсета. Тяжелое ожерелье с острыми камнями оставляло на теле вмятины, подобно вонзившимся в древесину гвоздям.

Бесконечные дождливые дни. Капли воды падают на гладкие мягкие листья пипала, издавая звук, который Рандхир слышал в ту далекую, незабываемую ночь. Погода была по-своему прекрасна: внезапно подул приятный прохладный ветерок, к нему примешивался сильный аромат цветов хны.

Руки Рандхира, словно дуновение ветра, пробежали по груди бледной светлокожей женщины. Его пальцы всегда заставляли дрожать ее мягкое тело. Прижавшись к ней, он тут же услышал ее божественный стон. Но как же услышать стон, который он ощутил вместе с запахом той девушки-маратхи, — стон, который был непосредственнее крика младенца, жаждущего молока, стон, который растворился в вечности?

Рандхир продолжил смотреть поверх женщины на оконные решетки. За ними развевались листья пипала. Он стремился разглядеть что-то гораздо более далекое: взгляд был устремлен сквозь мутные облака, где виднелся странный тусклый свет, похожий на свет в груди девушки-маратхи, свет, смысл которого, подобно всем истинным тайнам бытия, был одновременно скрыт и очевиден.

В объятиях Рандхира лежала светлокожая красавица. Тело ее было мягким, как тесто, смешанное с молоком и маслом. От нее исходил опостылевший запах хны, он был неприятен Рандхиру, как может быть неприятен последний вздох в предвкушении смерти. Бесцветный. Безрадостный. Угнетающий.

Рандхир посмотрел на женщину, лежавшую у него на руке, взглядом, подобным тому, как смотрят на простоквашу с ее безжизненными белыми комочками, плавающими в бледной воде. Несомненная красота этой женщины была ему совершенно безразлична. Разум и тело мужчины все еще были поглощены запахом, исходившим от девушки-маратхи, — запахом, во много раз более тонким и приятным, чем у хны, запахом, который он не боялся вдыхать, который пронизывал все его естество.

Рандхир сделал последнюю попытку прикоснуться к бледному телу засыпавшей возле него женщины. Увы, он не ощутил блаженной дрожи. Новоиспеченная жена Рандхира, дочь главы магистрата, получившая степень бакалавра и считавшаяся первой красавицей курса, не могла заставить чаще биться его сердце. В убийственном запахе хны мужчина искал тот самый запах, который в бесконечные дождливые дни, когда из открытого окна доносился шелест листьев пипала, он вдыхал, находясь возле грязного тела девушки-маратхи.

Лицензия

Кучер Абу был очень популярен, а его экипаж слыл самым красивым в городе. Он возил только постоянных клиентов. Ежедневно парень зарабатывал на них от десяти до пятнадцати рупий, этого ему вполне хватало на нормальную жизнь. В отличие от других кучеров он не любил алкоголь, но питал слабость к модной одежде.

Всякий раз, когда его экипаж проезжал мимо, звенели колокольчики, а все взоры обращались на него: «Опять едет этот стиляга Абу. Вы только посмотрите, как он величаво сидит. А какой у него великолепный тюрбан, задранный набок!»

Когда Абу слышал подобные слова и замечал восхищение в глазах людей, он гордо вскидывал голову, а шаг его лошади Чунни ускорялся. Абу всегда держал поводья так, будто в них нет необходимости, будто Чунни не нуждалась в наставлениях хозяина и продолжала бы грациозный бег и без них. Временами казалось, что Абу и Чунни были одним целым, или скорее весь экипаж представлялся единым воплощением жизнеутверждающей силы — какое ее общее имя, если не Абу?

Пассажиры, которым Абу отказывал, нередко сердились на него. Некоторые искренне желали ему зла, извергая страшные проклятья: «Пусть Господь сокрушит высокомерие этого человека, а его карета вместе с лошадью утонет в какой-нибудь реке!»

В усах Абу неизменно играла легкая горделивая усмешка. Многие кучера завидовали ему. Блистательный вид Абу подталкивал их к вымогательству, плутовству, долгам — только лишь для того, чтобы украсить карету латунным обрамлением. Но никому не удалось превзойти уникальный стиль Абу и его элегантность. Ни одному не удалось переманить клиентов, признававших лишь тонгу Абу.

Однажды днем, когда Абу в тени дерева мирно лежал в своей карете и постепенно отходил ко сну, раздался голос. Приоткрыв глаза, парень увидел девушку. Мгновения хватило, чтобы ее цветущая молодость покорила сердце кучера. Она была еще совсем юной, шестнадцати или семнадцати лет — стройная, крепкая, с темной сияющей кожей. С ее ушей свисали серебряные серьги. Ее волосы были разделены изящным пробором, а на кончике заостренного носа имелось небольшое пятнышко, венчавшее всю эту неземную красоту. Она была облачена в длинную куртку и синюю юбку, тонкий матерчатый платок слегка покрывал голову.

— Сколько возьмешь, чтобы довезти до железнодорожной станции? — голос девушки звучал мелодично.

На губах Абу заиграла легкая улыбка:

— Для тебя бесплатно.

Смуглое лицо незнакомки залилось краской.

— Сколько стоит поездка до железнодорожной станции? — повторила она.

Абу задержал на ней свой игривый взгляд:

— Ну что я, такой удачливый, могу с тебя потребовать? Давай уже садись сзади.

Дрожащими руками девушка слегка прикрыла грудь:

— Что ты имеешь в виду?

Абу улыбнулся:

— Давай уже садись. Я согласен на любую плату, которую сочтешь справедливой.

Мгновение незнакомка колебалась, но потом встала на подножку и забралась внутрь.

— В таком случае скорее поехали.

Абу обернулся:

— Куда-то торопишься, счастливая?

— Ты… ты… — девушка собиралась что-то сказать, но остановилась на полуслове.

Карета поехала.

Красавица очевидно нервничала. А на губах Абу играла все та же озорная улыбка.

Ехали уже долго, и девушка не на шутку забеспокоилась:

— Разве мы не должны были уже доехать до станции?

Абу многозначительно ответил:

— Еще нет. Наши пути слились в один.

— Ты о чем?

— Ты не такая наивная, какой пытаешься казаться, правда? Наши пути действительно слились. — Это был момент, когда Абу понял что-то очень важное. — Клянусь жизнью, я твой вечный слуга. Я говорю сейчас истинную правду.

Девушка поправила платок. По ее глазам было ясно, что она уловила значение сказанных ей слов. Она благосклонно отнеслась к ним. Ее мучил вопрос: насколько постоянен Абу? Он умен и хорошо одет, но свойственно ли ему такое качество, как верность? Стоит ли ей забыть о своей станции, с которой ее поезд все равно уже уехал, ради него?

Внезапно голос Абу заставил ее вздрогнуть:

— О чем думаешь, счастливая?

Лошадь весело мчалась вперед. Дул прохладный ветер. Вдоль улицы проносились деревья с неподвижными ветвями. Не было слышно ни единого звука, лишь задорный звон колокольчиков.

Склонив голову, Абу мечтал о сладких поцелуях смуглой красавицы. Спустя некоторое время он привязал поводья к передней скамье и ловким прыжком приземлился на заднее сиденье около девушки. Она не проронила ни слова. Абу страстно схватил ее за руки:

— Доверься мне!

Девушка смогла пролепетать лишь:

— Пожалуйста, достаточно… — но Абу, напротив, прильнул к ней. Она сопротивлялась. Ее сердце билось сильно и быстро, будто хотело вырваться из груди и улететь в небо.

— Эта лошадь и карета для меня дороже жизни, — сказал Абу мягким, любящим голосом. — Но клянусь одиннадцатым имамом, что продам их и куплю тебе золотые браслеты. Я готов носить старую рваную одежду лишь для того, чтобы содержать тебя, как принцессу! Клянусь единым вездесущим Богом: ты первая настоящая любовь в моей жизни. Если ты не будешь моей, я перережу себе горло у тебя на глазах! — Внезапно он отодвинулся от девушки. — Не знаю, что на меня сегодня нашло. Поехали, я сейчас отвезу тебя на станцию.

— Нет, — мягко сказала красотка, — ты слишком настойчиво меня добивался.

Абу склонил голову.

— Приношу свои извинения. Я допустил ошибку.

— А ты сможешь ее исправить? — в ее голосе слышался вызов, как если бы кто-то сказал Абу: «Давай посмотрим, сможет ли твой экипаж ехать быстрее моего».

Он поднял голову. Его глаза прояснились.

— Счастливая… — с этими словами он положил ее руку на свою твердую грудь и дал торжественную клятву:

— Абу отдаст за тебя свою жизнь!

Девушка прильнула к ухажеру:

— Тогда возьми меня за руку.

Абу крепко взял ее руку в свою:

— Клянусь твоей молодостью, что отныне Абу твой вечный слуга.

На следующий день влюбленные сыграли свадьбу. Незнакомка оказалась дочерью сапожника из Гуджарата. Ее звали Инаят, или просто Нити. Она приехала в город с родственниками. Эти люди преданно дожидались ее на станции даже после того, как она не успела на поезд, повстречав Абу.

Молодые были очень счастливы. Кучер, конечно, не стал продавать лошадь и карету, чтобы купить жене золотые браслеты, однако все его сбережения ушли на то, чтобы приобрести для нее дорогие серьги и шелковые одеяния.

Его сердце испытало восторг, когда он увидел ее, раскачивающую бедрами, в новом облачении.

— Клянусь пятью, которые чисты телом, что в мире нет никого красивее тебя, — с этими словами он прижал супругу к своей груди. — Ты королева моего сердца.

Эти двое безмятежно предавались удовольствиям, доступным молодости. Они пели, смеялись, много гуляли, клялись друг другу в верности.

Таким манером прошел месяц — ровно до того рокового дня, когда полиция арестовала Абу. Против него возбудили уголовное дело по подозрению в растлении девушки. Нити всеми силами поддерживала мужа, упорно доказывая его невиновность. Но, несмотря на все ее усилия, Абу приговорили к двум годам тюрьмы. Когда суд вынес приговор, Нити бросилась к Абу в объятья:

— Я ни за что не вернусь к родителям, — сказала она, рыдая, — я буду сидеть дома и ждать твоего возвращения.

Абу нежно коснулся ее живота:

— Благословляю тебя. Я отдал лошадь с каретой Дине. Не забывай брать с него арендную плату.

Родители Нити настойчиво уговаривали ее вернуться, но она отвечала упорным отказом. В конце концов они смирились и отступили, предоставив ее собственной судьбе. Нити стала жить одна.

Каждый вечер Дина давал по пять рупий, чего вполне хватало на текущие расходы. У нее также имелись некоторые сбережения.

Раз в неделю Абу и Нити встречались в тюрьме. На этих свиданиях им постоянно не хватало времени. Большую часть накоплений несчастная тратила на посылки для Абу, чтобы хоть как-то поддержать мужа. На одной из встреч кучера, обратившего внимание на ее голые уши, охватило беспокойство:

— Где твои серьги, Нити?

Девушка утаила неприятную правду:

— Я их где-то потеряла.

— Тебе не нужно так много обо мне заботиться, — рассердился Абу, — как бы там ни было, со мной все нормально.

В ответ Нити не проронила ни слова. Отведенное для посещений время истекло.

Она ушла от него улыбающейся, но, вернувшись домой, бросилась на кровать и горько зарыдала. Она плакала часами напролет, потому что здоровье Абу стремительно ухудшалось. На их последней встрече ей с трудом удалось узнать его. Заключенный в кандалы кучер казался бледной тенью себя прежнего. Нити думала, что обрушившееся на него несчастье и их разлука привели к тому, что он стал чахнуть. Она не знала, что Абу болен туберкулезом и что в его семье эта болезнь носила наследственный характер. Отца парня, хотя он считался гораздо крепче сына, туберкулез быстро свел в могилу. Старший брат Абу слыл сильным молодым человеком, но и его болезнь заставила увянуть.

Сам Абу до последнего не догадывался о своем недуге, однако, столкнувшись с ним лицом к лицу, быстро смирился с неизбежностью. В тюремном лазарете он обратился к Нити с последним напутствием:

— Если б я только знал, что мне суждено умереть таким молодым, клянусь единым вездесущим Богом, не сделал бы тебя своей женой. Я поступил с тобой очень несправедливо. Прости меня. Моя лошадь и карета — главное мое достояние. Позаботься о них. Погладь Чунни по голове и скажи, что Абу шлет свою любовь.

Абу умер, оставив в мире Нити огромную пустоту. И дом опустел.

Но она не была женщиной, готовой сдаваться без боя. Ей удалось справиться с горем. Вечерами приходил Дина и утешал ее:

— Не печалься, бхабхи. Никто не идет впереди Бога. Абу был моим братом. Все, что могу для тебя сделать, с божьей помощью сделаю.

Сперва Нити не разгадала истинного значения его слов. Но приличествующее время траура истекло, и Дина недвусмысленно заявил, что ей бы следовало выйти за него замуж. Когда услышала это, первым порывом было тотчас выгнать его из дома, но она решила повести себя более деликатно:

— Дина, я не хочу делать это второй раз.

После такого разговора Дина начал задерживать арендную плату. Раньше он отдавал ей по пять рупий в день. Теперь же — иногда четыре, а иногда даже три. Говорил, что наступили трудные времена и дела идут не лучшим образом. Затем и вовсе не появлялся по два-три дня. Иногда жаловался, что ему нездоровится, ссылался на проблемы с экипажем. В какой-то момент он зашел слишком далеко, и Нити решила положить этому конец:

— Послушай, Дина, тебе больше не стоит так сильно беспокоиться. Просто верни мне карету с лошадью.

После долгих уговоров и пустой болтовни он все вернул. Нити отдала экипаж Мадже, который считался старым приятелем Абу. По истечении нескольких дней и он предложил ей руку и сердце. Она отвергла и его, и глаза Мадже тотчас изменились — казалось, из них исчезла душевная теплота. Испугавшись этого взгляда, Нити забрала у него лошадь с каретой, отдав их незнакомому кучеру. Тот перешел все мыслимые границы, заявившись поздней ночью совершенно пьяным, чтобы отдать ей деньги, прильнул к ней сразу, как только его впустили на порог. Она отделалась от него с большим трудом, а потом сразу уволила.

Десять дней экипаж простаивал в конюшне. Долги стремительно накапливались: корм, плата за аренду стойла — все требовало денег. Нити была в сильном замешательстве: что ей делать? Все пытались либо жениться на ней, либо изнасиловать ее, либо обмануть. Когда она выходила на улицу, ее встречали презрительными взглядами. Дошло до того, что однажды ночью сосед перелез через ограду и стал домогаться несчастной вдовы. Нити все больше сходила с ума, не зная, как поступить.

Однажды ее посетила мысль, показавшаяся решением всех проблем: а что, если она начнет сама управлять экипажем? Действительно, когда они с Абу ездили на прогулки, ей часто доводилось это делать. Ей были хорошо известны наиболее доходные маршруты. Но как быть в случае общественного порицания? На это ей в голову приходило множество здравых возражений: разве есть какая-то порочность в таком занятии? Разве во многих других профессиях женщины не зарабатывают на жизнь, занимаясь физическим трудом? Одни работают в шахтах, другие в офисах, тысячи делают это дома. Так или иначе, нужно где-то трудиться, чтобы иметь кусок хлеба к столу!

Несколько дней она все тщательно обдумывала — и наконец решилась. Она чувствовала, что ей по плечу справиться с этой работой. Испросив божьей помощи, однажды утром Нити пришла в конюшню. Когда начала запрягать лошадь в карету, кучера были несколько озадачены. Некоторые решили, что это шутка, и расхохотались. Старые представители профессии пытались ее отговорить: мол, так поступать неприлично. Но Нити не обращала на них внимания. Она вывела экипаж из загона, отполировала медную оснастку и, нежно сказав лошади слова Абу, выехала из конюшни. Кучера были ошеломлены ловкостью, с которой Нити вела карету.

По городу быстро разносился слух, что красивая женщина управляет экипажем. Об этом говорили буквально на каждом углу. Люди с нетерпением ожидали момента, когда она проедет по их улице.

Поначалу пассажиры-мужчины сторонились Нити, но вскоре освоились, и девушка начала получать отличный доход. Карете не приходилось простаивать ни на минуту: как только очередной пассажир выходил, на его месте тут же появлялся новый. Иногда клиенты даже затевали между собой ссоры, споря о том, кто первым остановил.

Ввиду того, что работы было слишком много, она решила установить определенный график: по утрам — с семи до двенадцати, в полдень — с двух до четырех. Это нововведение оказалось весьма полезным, поскольку позволяло ей достаточно отдыхать. Чунни тоже была счастлива. Однако Нити не могла не догадываться, что многие клиенты предпочитали ее экипаж только из-за того, что это давало им возможность побыть рядом с ней. Они велели ей бесцельно ездить и отпускали в спину грязные шуточки. Они обращались к ней с каким-то вопросом, только чтобы услышать звук ее голоса. Иногда ей казалось, будто люди тайно покупали ее.

Не ускользнуло от внимания и то, что другие кучера относились к ней враждебно. Однако она была непоколебима. Вера в собственные силы поддерживала ее.

Но вот однажды утром Нити вызвали повесткой в городскую администрацию и сказали, что у нее отзывается лицензия. Причина в том, что по закону женщины не имеют права управлять экипажем. Ошеломленная, Нити спросила напрямую:

— Сэр, почему женщинам не разрешено этим заниматься?

— Запрещено, — последовал сухой ответ. — Ваша лицензия аннулирована.

Нити не отступала:

— Сэр, вы можете забрать мою лошадь и карету, но дайте мне внятный ответ: почему женщинам запрещено водить экипаж? Женщины могут зарабатывать на жизнь, измельчая зерно на мельницах. Женщины могут зарабатывать на жизнь, нося в корзинах на голове тяжелый мусор. Женщины могут зарабатывать на жизнь, просеивая уголь в шахтах. Почему я не могу зарабатывать на жизнь, водя экипаж? Это единственное, что я умею. Карета с лошадью принадлежали моему покойному мужу — почему я не могу распоряжаться этим имуществом по его назначению? Как мне сводить концы с концами? Господин, пожалуйста, смилуйтесь. Почему вы отбираете у меня мой трудный, но честный заработок? Что мне теперь делать? Ответьте!

Увы, муниципальный служащий был непреклонен:

— Иди на базар и найди себе место там. Этим заработаешь намного больше.

Услышав такие слова, подлинная Нити — человек внутри нее — обратилась в прах.

— Да, сэр, — мягко ответила она, завершая разговор.

Вскоре женщина продала лошадь с каретой за такую цену, которую была в силах отстоять, и сразу после этого отправилась к могиле Абу. Какое-то время она молча стояла возле надгробия. Ее глаза были совершенно сухие, словно пустыня, лишенная влаги. Губы женщины приоткрылись, и она произнесла:

— Абу, твоя Нити умерла в стенах городской администрации…

После чего ушла.

На следующий день она подала нужное заявление. Практически сразу ей выдали лицензию, разрешавшую торговать своим телом.

Зеленые сандалии

Жена: Не думаю, что смогу тебя еще долго терпеть. Пожалуйста, разведись со мной.

Муж: Во имя Всевышнего, зачем ты опять начинаешь подобный разговор? Твоя проблема в том, что ты вспыхиваешь из-за любого пустяка и буквально теряешь над собой контроль.

Жена: А твои пороки все время идут с тобой рука об руку… ты ведь и сейчас подвыпивший?

Муж: Я частенько выпиваю, признаюсь. Но никогда не напиваюсь так сильно, как это периодически делаешь ты. В отличие от некоторых, мне всегда удается держать свои чувства в узде и никогда не нести чепухи.

Жена: Значит, я несу чепуху?

Муж: Я такого не говорил. Остановись хотя бы на миг и сама подумай, к чему все эти разговоры о разводе?

Жена: Я просто хочу развестись, и все. Женщина, чей муж не заботится о ней… чего ей еще желать, как не развода?

Муж: Проси о чем хочешь, но только не о разводе.

Жена: Как будто ты действительно можешь мне что-то дать.

Муж: Отлично, еще одно беспочвенное обвинение. Да многие женщины были бы счастливы оказаться на твоем месте. У тебя есть собственный дом…

Жена: Будь проклята такая удача.

Муж: Не будь такой неблагодарной. Что тебя так разозлило? Поверь, я очень люблю тебя, честное слово.

Жена: Да огородит меня Всевышний от такой любви!

Муж: Ладно, хватит паясничать. Девочки уже ушли в школу?

Жена: Какая тебе разница, отправились они в школу, в ад или куда-то еще? Я буду молиться, чтобы их не стало и они не смогли вернуться.

Муж: В один прекрасный день я калеными щипцами вырву твой поганый язык. Желать такие страшные вещи собственным дочерям… Тебе не стыдно?

Жена: Не смей так разговаривать со мной! Это тебе должно быть стыдно! Говоришь с собственной женой без малейшего уважения и почтительности, словно она какая-то уличная девка! Это все результат влияния сброда, с которым ты привык общаться!

Муж: В последнее время ты только и делаешь, что пытаешься все сваливать на меня. Какая только муха тебя укусила!

Жена: Какая муха меня укусила? Ты на себя посмотри, все время мне в затылок дышишь, еще и развод отказываешься дать!

Муж: Хочешь выйти замуж за кого-то другого, не так ли? Завела себе кого-то на стороне?

Жена: Тебе должно быть стыдно. За кого ты меня принимаешь?

Муж: Тогда зачем тебе так нужен развод? Что ты будешь делать, получив его?

Жена: Я сниму где-нибудь комнату и уеду отсюда куда подальше. А еще я буду усердно и много работать, чтобы прокормить себя с детьми.

Муж: Много работать, ха! Каждый день ты встаешь после девяти часов утра, а позавтракав, снова ложишься спать. Встав к середине дня и пообедав, ложишься спать еще часа на три. Много работать, ха! Не обманывай саму себя!

Жена: Вот значит как! То есть я все время сплю, а ты работаешь не покладая рук! Да буквально вчера в этом самом доме был один из твоих посыльных. Он рассказал, что дорогой господин Афсар практически все время дремлет за рабочим столом, опершись на руку.

Муж: Кто этот сукин сын?

Жена: Следи за своим языком!

Муж: Я в ярости, а когда злишься, трудно сдерживаться.

Жена: Я тоже в ярости… злюсь от одного твоего вида, но ни разу не позволила себе выругаться такими грязными словами. Никогда нельзя нарушать правил приличия. Постоянно общаясь со всякими неотесанными грубиянами, ты стал им уподобляться.

Муж: Назови хотя бы одного человека, от которого я набрался чего-то плохого.

Жена: Тот парень, который утверждает, что он преуспевающий торговец тканями… Ты хоть раз обращал внимание на его одежду? Такая убогая и грязная. Утверждает, что у него есть степень бакалавра, но его речь, его манеры, его привычки — все отвратительно.

Муж: Он маджзуб, поэтому не придает большого значения никому и ничему, кроме Творца!

Жена: Что за вздор ты несешь?

Муж: Ты все равно не поймешь. Я зря потрачу время, пытаясь объяснить тебе подобные вещи.

Жена: Неужели твое время так дорого, что не можешь потратить пары минут и объяснить какую-то незначительную мелочь?

Муж: Ну чего ты добиваешься?

Жена: Ничего особенного. Я уже сказала, что мне нужно. Дай развод, я избавлюсь от бесконечных склок. Они превратили мою жизнь в ад!

Муж: Прекрасно, можешь послать за мавлави. Если ты действительно хочешь, я не буду стоять у тебя на пути.

Жена: Где его найти?

Муж: Разве не тебе требуется развод? Если б это было нужно мне — тут через минуту были бы с десяток мавлави! Не жди, что я буду тебе помогать. Это твоя прихоть, решай все сама!

Жена: Ты не можешь оказать мне даже эту незначительную услугу?

Муж: Не могу.

Жена: Разве ты не говорил мне все эти годы, что твоя любовь ко мне безгранична?

Муж: Говорил, но ради того, чтобы мы могли быть вместе, а не разошлись.

Жена: И что мне делать?

Муж: Это решать тебе. Пошли за мавлави слугу. Попроси подготовить необходимые бумаги, я подпишу.

Жена: А как же махр?

Муж: Это меня не касается. Инициатором развода выступаешь ты, не я.

Жена: Вот это новость!

Муж: Твой брат работает адвокатом. Можешь спросить у него. По закону, если развод происходит по инициативе жены, она утрачивает право на махр от супруга.

Жена: Скажи, что развод по твоей инициативе.

Муж: Зачем? Я не хочу разводиться, я люблю тебя.

Жена: Избавь меня от этой лжи. Она давно мне опротивела. Если бы ты действительно любил меня, не вел бы себя так низко по отношению ко мне.

Муж: Когда я хоть раз позволил себе какую-нибудь низость по отношению к тебе?

Жена: Как будто ты не знаешь. Буквально вчера или позавчера вытер свою обувь о мое новенькое сари!

Муж: Клянусь Всевышним, это был не я!

Жена: Видимо, это сделали призраки.

Муж: Я знаю, у твоих дочерей есть подобная привычка, я даже как-то ругал их за это.

Жена: Они не настолько невоспитанные.

Муж: В самом деле? Именно настолько! А знаешь почему? Ты не удосужилась привить им хорошие манеры. Спроси, когда вернутся из школы, вытирали они туфли о твое сари?

Жена: Мне не нужно их ни о чем спрашивать.

Муж: Что пришло тебе сегодня в голову? Если б я знал, мог бы с этим что-то сделать.

Жена: Ты знаешь, что мне нужно. Я много раз говорила тебе об этом. Мне нужно, чтобы ты дал развод и чтобы формально он состоялся по твоей инициативе. Какой смысл жить с мужем, которому нет дела до жены!

Муж: Я всегда о тебе забочусь.

Жена: Тебе известно, что завтра Курбан-байрам?

Муж: Разумеется. Вчера я купил девочкам новые туфли, а неделю назад дал тебе шестьдесят рупий, чтобы купить им платья.

Жена: Ты говоришь об этом так, словно оказал милость сразу мне, моему отцу и отцу моего отца.

Муж: Нет, я не пытался даже намекнуть на это. Просто скажи, что тебя беспокоит на самом деле.

Жена: Ладно. Если ты действительно хочешь знать, шестидесяти рупий оказалось слишком мало. Одна только ткань для трех девочек обошлась в эти деньги. К тому же портной брал по семь рупий за каждое платье. Все еще продолжаешь думать, что оказал жене и дочерям большую услугу? Едва ли это так.

Муж: Значит, ты покрыла нехватку из своего собственного кармана?

Жена: Если бы я этого не сделала, кто бы сшил им платья?

Муж: Сию же минуту возмещу эту разницу. Наконец-то я понял, что тебя на самом деле расстроило.

Жена: Завтра будет Ид.

Муж: Да, конечно, я знаю. Уже заказал двух цыплят… а ты… уже начала готовиться?

Жена: А разве у меня есть для этого все необходимое? Я хотела надеть завтра зеленое сари, к которому заказала пару зеленых сандалий. Я много раз просила тебя узнать в китайской обувной лавке, готовы ли они, но где тебе! Разве тебя беспокоят желания твоей супруги!

Муж: Хвала Всевышнему! Наконец-то все прояснилось. Так все эти бесконечные препирательства — из-за зеленых сандалий? Я принес их из лавки еще два дня назад. Пакет у тебя в шкафу. Сидишь без дела целыми днями — и даже не удосужилась его открыть!

Тоба-Тек-Сингх

Спустя примерно пару лет после раздела 1947 года правительствам Индии и Пакистана пришло в голову осуществить обмен умалишенными — подобно тому, как обмениваются преступниками. Иными словами, мусульмане, пациенты сумасшедших домов в Индии, подлежали депортации в Пакистан, а индийцев и сикхов из психиатрических лечебниц Пакистана должны были отправить в Индию.

Трудно сказать, насколько необходимо было такое решение. Тем не менее после всестороннего обсуждения на нескольких научных конференциях оно получило поддержку, необходимую для его осуществления. Завершив все формальности, назначили день обмена. Мусульмане, у которых в Индии были близкие родственники, могли остаться, прочие подлежали принудительной отправке через границу. В Пакистане дело обстояло несколько проще. Практически все индийцы и сикхи давно покинули территорию этой страны. Однако тех немногих, которые еще жили в Пакистане, должны были передать индийским властям.

Не могу ничего сказать про Индию, но здесь, в Лахоре, известие о скорой депортации распространилось среди пациентов местной психиатрической лечебницы и вызвало настоящий переполох, послужив причиной для нескольких примечательных историй.

Сумасшедший мусульманин, являвшийся постоянным читателем издававшейся на урду ежедневной газеты Zamindar, на вопрос собрата по несчастью, что же такое Пакистан, немного подумав, ответил:

— Как ты можешь этого не знать? Место в Индии, известное производством бритв, которыми режут горло.

Товарищ, видимо, удовлетворился ответом и больше не стал задавать вопросов.

А один спросил у своего друга:

— Сардарджи, почему нас депортируют в Индию? Мы ведь даже не знаем их языка.

— Я прекрасно понимаю их язык, — самодовольно ухмыльнулся сардарджи, — но лишь при быстрой речи. Хорошо, что эти чертовы индийцы тараторят с дьявольской скоростью!

Совершая утреннее омовение, некий сумасшедший мусульманин закричал: «Пакистан Зиндабад!» — с таким неистовым рвением, что поскользнулся, упал на пол и потерял сознание.

Не все пациенты желтого дома действительно были умалишенными. Дабы избежать виселицы, многие убийцы через своих родственников подкупали нужных чиновников и признавались невменяемыми, после чего смертный приговор заменяли принудительным лечением. Разумеется, у таких душевнобольных было вполне реальное представление о происходящем в мире. Они знали, что Британской Индии больше не существует, почему образовался Пакистан. Однако новость о предстоящей депортации застала врасплох. Газеты об этом почти ничего не писали, а служащие психиатрической лечебницы были по большей части малограмотными и не могли ничего толком рассказать пациентам. С реальными больными дело обстояло намного хуже. Доподлинно было известно, что некий великий человек, именовавшийся Мухаммедом Али Джинной, добился создания для мусульман отдельной страны, которую нарекли Пакистаном.

Из-за нехватки объективной информации эти несчастные люди пребывали в состоянии глубокой растерянности, гадая, где именно располагается их лечебница — в Индии или в Пакистане? Если они сейчас в Индии, где тогда начинается территория Пакистана? Если они сейчас в Пакистане, почему еще совсем недавно были в Индии? Как могло случиться, что, будучи в Индии и никуда не перемещаясь, они вдруг очутились в Пакистане?

Один умалишенный оказался настолько сбит с толку, что у него случилось окончательное помутнение рассудка. Как-то раз, подметая улицу и думая об упомянутой проблеме, он внезапно отбросил метлу в сторону, забрался на дерево и около двух часов держал перед случайными прохожими вдохновенную речь, посвященную тонкостям индо-пакистанских отношений. В ответ на уговоры санитаров спуститься он вскарабкался еще выше и сделал такое заявление:

— Я не хочу жить ни в Индии, ни в Пакистане. Я построю свой собственный дом прямо здесь, на этом дереве.

Лишь совершенно замерзнув, он все же спустился и со слезами на глазах принялся обнимать знакомых сикхов и индийцев. Мысль, что в скором времени им придется уехать в Индию, оставив его тут одного, разрывала сердце этого человека.

Поднявшаяся шумиха окончательно свела с ума бывшего радиоинженера с дипломом магистра, тихого, замкнутого мусульманина, любившего подолгу гулять в одиночестве. Сняв одежду, он совершенно голый принялся бегать по улице.

Тучный мусульманин из Чинота, бывший некогда активным деятелем Мусульманской лиги и мывшийся по пятнадцать или шестнадцать раз в день, внезапно отказался от водных процедур. Поскольку его звали Мохаммедом Али, он заявил, что является не кем иным, как Мухаммедом Али Джинной. Следуя его примеру, один сикх объявил себя Мастером Тара Сингхом, лидером сикхов. Их столкновение вполне могло привести к кровопролитию. Но прежде чем они смогли предпринять какие-либо реальные действия, главный врач признал обоих сумасшедших особо буйными пациентами и их принудительно поместили в изолированные одиночные палаты.

Среди душевнобольных был индийский адвокат из Лахора, тронувшийся умом в силу безответной любви. Он испытал настоящий шок, узнав, что Амритсар, где жила его возлюбленная, стал частью Индии. Из уст этого человека сыпались постоянные ругательства в отношении всех индийских и мусульманских политиков, пришедших к соглашению разделить Индию на две части, сделав, таким образом, его любовь индианкой, а его — пакистанцем. Когда переговоры об обмене подошли к концу, несколько сумасшедших постарались взбодрить своего товарища, сказав, что теперь он сможет отправиться в Индию, в тот самый чудесный город Амритсар, где живет дама его сердца. Однако внезапно выяснилось, что молодой юрист не очень-то и хочет уезжать из Лахора, не будучи уверенным в том, что сможет наладить успешную адвокатскую практику в Амритсаре.

В палате для европейцев располагались два англичанина с индийскими корнями. Когда им сообщили, что Великобритания признала независимость Индии, они принялись часами обсуждать проблемы, с которыми им предстояло столкнуться. Упразднят ли отделение для европейцев? Сохранят ли завтраки? Будут ли им давать вместо нормального хлеба презренные индийские чапати?

В лечебнице также имелся один сикх, которого поместили сюда около пятнадцати лет тому назад. Он мог часами бормотать всякую бессмыслицу в духе: «Наверху гур гур пристройка бай дхаяна мунг дал лалтаин». Санитары утверждали, что за все эти годы он ни разу не сомкнул глаз ночью и никогда не ложился в постель. Даже днем, когда сон все же одолевал его, этот пациент предпочитал спать стоя, прислонившись спиной к стенке. От постоянного стояния его ступни распухли, а икры посинели, однако, несмотря на испытываемую агонию, он наотрез отказывался прилечь хоть на минуту.

Сикх самым внимательным образом слушал все разговоры об обмене умалишенными между Индией и Пакистаном, а когда кто-то спрашивал его мнение по этому вопросу, он с серьезным видом отвечал: «Упер гур гур аннекс бай дхаяна мунг дал правительства Пакистана».

Вскоре он начал именовать пакистанское правительство Тоба-Тек-Сингх — в честь своего родного города. Затем принялся постоянно спрашивать, где сейчас находится Тоба-Тек-Сингх. Однако никто не мог дать исчерпывающего ответа. Некоторые пытались ему помочь, но с первых же слов начинали путаться. Княжество Сиалкот, всегда считавшееся индийской территорией, каким-то образом вошло в состав Пакистана. В подобной обстановке казалось, что даже располагавшийся в Пакистане Лахор вполне может перейти под власть Индии. Да что там Лахор. Кто знает, может, завтра вся Индия вдруг станет Пакистаном? И вообще, разве можно было с уверенностью утверждать даже то, что оба этих государства не исчезнут завтра с лица Земли? Все было крайне запутанно.

Сикх был принципиальным противником бритья и стрижки, мылся тоже довольно редко. Из-за этого он имел весьма устрашающий вид. Однако на деле этот несчастный был совершенно безобиден. За пятнадцать лет, проведенных в лечебнице, он ни разу ни с кем не поссорился.

Старые служащие больницы помнили, что когда-то пациент их учреждения был состоятельным человеком, которому принадлежал крупный земельный надел в Тоба-Тек-Сингхе. Затем он внезапно сошел с ума. Родные привезли его в желтый дом закованным в цепи и оставили там. Раз в месяц кто-то из них обязательно приходил его навестить. Так продолжалось на протяжении многих лет, вплоть до начала индо-мусульманских волнений, после которых визиты родственников прекратились.

Его звали Башан Сингх, но все почему-то обращались к нему не иначе, как Тоба-Тек-Сингх.

Он никогда не знал, какой сегодня день, месяц и сколько лет ему довелось провести в лечебнице. Тем не менее этот человек каким-то сверхъестественным чутьем угадывал, когда к нему должны были прийти посетители, о чем всегда заблаговременно извещал санитаров. В подобные дни он долго принимал ванну, тщательно расчесывал волосы, обильно нанося на них гель, и неизменно надевал чистую одежду. Если близкие люди спрашивали его о чем-то, он хранил молчание или выкрикивал какую-нибудь бессмыслицу вроде: «Наверху гур гур аннекс бай дхаяна мунг дал лалтаин».

У Тоба-Тек-Сингха была дочь. За пятнадцать лет она успела стать взрослой девушкой, милой и привлекательной. Тоба-Тек-Сингх не узнавал ее. Еще будучи ребенком, она горько плакала, глядя на обезумевшего отца, и, даже повзрослев, не могла сдержать слез при встрече с ним.

Не получив ответа на свой, казалось бы, простой вопрос — где находится Тоба-Тек-Сингх? — больной стал нервничать. И без того тревожное состояние, вызванное отсутствием посетителей, заметно усилилось на фоне этой проблемы. Он очень скучал по своей семье, по подаркам, которые ему приносили, по участию, с которым родственники вели с ним беседы. Он был непоколебимо уверен, что уж они бы точно смогли ему поведать, находится Тоба-Тек-Сингх в Индии или в Пакистане — ведь сикху казалось, что близкие навещали его, приезжая именно из Тоба-Тек-Сингха, родимого края, где у него была своя собственная земля…

Один умалишенный считал себя богом, и Башан Сингх решил обратиться к нему с мучившим его вопросом. Внимательно выслушав собрата по несчастью, этот человек в свойственной ему манере одарил визитера раскатами громкого смеха:

— Его нет ни в Индии, ни в Пакистане. Его вообще сейчас не существует ни в каком месте, ибо я до сих пор не принял окончательного решения, где ему лучше находиться.

Башан умолял человека, называвшего себя богом, сделать необходимые распоряжения и решить этот вопрос. Увы, бог был сильно занят иными делами. В конечном счете терпение Башана Сингха подошло к концу, и он разразился бранью:

— Наверху гур гур пристройка мунг дал гуруджи да Хальса и гуруджи ки фатеходжо болей со нихал сат шри акал! — На деле это означало: «Ты не отвечаешь на мои молитвы, потому что являешься мусульманским богом. Если бы ты был сикхским божеством, наверняка бы помог мне!»

За несколько дней до того, как должен был состояться обмен, его пришел навестить один мусульманин из Тоба-Тек-Сингха, с которым они некогда были хорошими друзьями. Ранее он никогда не посещал лечебницу, в которой содержался старый товарищ. Увидев посетителя, Башан Сингх не признал в нем своего давнишнего приятеля и попытался скрыться, но санитар преградил ему дорогу:

— Этот человек пришел именно к тебе. Его зовут Фазал Дином, он твой друг.

Башан Сингх украдкой взглянул на Фазал Дина, после чего принялся без остановки что-то бормотать себе под нос. Фазал Дин примирительно положил ему руку на плечо.

— Я давно собирался тебя навестить, — произнес он, — но все как-то не хватало времени. Твоя семья здорова и благополучно переехала в Индию. Я помогал им всем, чем только мог. Твоя дочь, Руп Каур…

— Дочь Руп Каур, — машинально повторил Башан Сингх, что-то смутно припоминая.

— Да, она здорова, ей ничто не угрожает, твоя дочь уехала вместе со всеми, — сказал Фазал Дин, немного поколебавшись.

Бишан Сингх хранил молчание, и Фазал Дин продолжил свою речь:

— Твоя семья хотела, чтобы я удостоверился, что с тобой все в порядке. Вскоре ты отправишься в Индию. Передай, пожалуйста, от меня нижайший поклон брату Балабир Сингху, брату Вадхаве Сингху и сестрице Амрит Каур. Сообщи брату Балабир Сингху, что у Фазал Дина все хорошо. Две бурые буйволицы, что он оставил, живы и здоровы. Они родили по теленку, к несчастью, один из них помер… Скажи, что я скучаю и часто думаю о них, скажи, если я могу им хоть чем-то помочь, достаточно написать мне об этом, я тут же сделаю все, что в моих силах… Вот, я тут принес тебе немного слив.

Башан Сингх молча взял подарок и передал его санитару:

— Где Тоба-Тек-Сингх? — спросил он.

— Как это где? Там же, где и всегда.

— В Индии или в Пакистане?

— Вроде бы в Индии… нет, нет, на самом деле в Пакистане.

Не сказав больше ни единого слова своему старому товарищу, Башан Сингх быстро ушел, что-то недовольно бормоча себе под нос: «Вер гур гур пристройка бухта дхьяна мунг дал в Пакистане и в Индии дур фиттей маун».

Наконец все приготовления подошли к концу. С обеих сторон произошел обмен списками умалишенных, подлежавших депортации, после чего было назначено точное время для обмена уже самими пациентами.

Холодным зимним вечером сопровождаемые полицейским конвоем грузовики с сумасшедшими индийцами и сикхами выехали с территории психиатрической лечебницы Лахора, направившись в сторону границы. Дабы устранить любые формальные препятствия, на границе присутствовали высокопоставленные чиновники. Стороны встретились на контрольно-пропускном пункте Вагах, подписали документы, и передача началась.

Как оказалось, вытаскивать сумасшедших из грузовиков и передавать через таможню — дело весьма утомительное. Одни наотрез отказывались покидать машины, другие разбегались, третьи буйствовали, срывая с себя одежду. Они ругались, пели, дрались друг с другом. Несколько человек принялись плакать. Кругом царил настоящий хаос. Сумасшедшие женщины, которые также подлежали обмену, вели себя еще более шумно, чем мужчины. Как назло, в это время холода ударили с такой силой, что многие клацали зубами.

Казалось, большая часть умалишенных выступала категорически против всей этой затеи. Им было совершенно непонятно, почему их хотят насильно увезти в какое-то далекое место. Началось скандирование лозунгов «Пакистан Зиндабад!» и «Пакистан Мурдабад!» Лишь своевременное вмешательство должностных лиц предотвратило серьезные столкновения между сумасшедшими мусульманами, индуистами и сикхами, славшими благословения и проклятья в адрес Пакистана.

Наконец дошла очередь до Башана Сингха. Чиновник громко произнес его имя, чтобы отметить в реестре, но он не торопился с ответом:

— Где Тоба-Тек-Сингх? В Индии или в Пакистане?

— В Пакистане, конечно, — рассмеялся офицер.

Услышав это, Башан Сингх развернулся и побежал в сторону своих товарищей. Пакистанские пограничники устремились вслед за ним и попытались вернуть, но Башан Сингх не дал им этого сделать.

— Это Тоба-Тек-Сингх, — объявил он, — над гур гур пристройкой бе дыхана мунг дал Тоба-Тек-Сингх и Пакистан.

Вновь и вновь ему терпеливо объясняли, что жители Тоба-Тек-Сингха уже находятся в Индии, а те, кто еще не уехал, скоро там окажутся. Но эти увещевания не привели ни к какому результату. На своих опухших ногах он стоял на земле с такой твердостью, что казалось, будто в мире нет силы, способной сдвинуть его с места.

Вскоре сотрудники таможенной службы, у которых и без того было много дел, оставили его в покое. Так он простоял на протяжении всей ночи.

С первыми лучами рассвета Башан Сингх издал ужасающий крик. Когда все бросились к нему, человек, вот уже пятнадцать лет твердо стоявший на своих ногах, рухнул, словно подкошенный. С одной стороны за колючей проволокой находились сумасшедшие из Индии, а с другой стороны, за такой же колючей проволокой, находились сумасшедшие из Пакистана. Между ними на клочке земли, у которого не было имени, лежал Тоба-Тек-Сингх.

Кхол до

В два часа ночи от перрона вокзала Амритсара отошел специальный поезд. Спустя восемь часов он прибыл в Моголпур. За это время несколько пассажиров были убиты в пути, многие были ранены, кое-кто выпал из вагона или считался без вести пропавшим.

Десять утра. Лежа на холодном полу лагеря для беженцев, старый Сираджуддин открыл глаза. Его взору предстало волнующееся людское море, состоявшее из беженцев всех возрастов. От созерцания этой картины на душе стало еще тяжелее, чем было. Повернувшись на спину, он рассеянно уставился на пасмурное небо. Мужчина выглядел совершенно равнодушным к царившему вокруг него хаосу. Со стороны это смотрелось так, словно он был глубоко погружен в собственные мысли. В действительности все обстояло иначе: от пережитых потрясений в нем словно разом выключились все эмоции.

Луч солнца, внезапно выглянувший из-за туч, нечаянно коснулся глаз старого Сираджуддина. Яркий свет пронзил каждую клетку его существа, и он полностью пробудился. Ужасные образы один за другим вновь всплывали в его памяти. Грабежи. Огонь. Паническое бегство. Железнодорожная станция. Свист пуль. Мрак ночи. И, конечно, Сакина. Вскочив на ноги, Сираджуддин, словно безумный, принялся лихорадочно носиться по лагерю.

Три часа бродил он по безбрежному людскому морю, громко выкрикивая ее имя. Увы, мужчине так и не удалось найти свою единственную юную дочь. Вокруг все так же царил хаос. Каждый пытался кого-то отыскать: сына, мать, супругу. Вконец выбившись из сил, Сираджуддин присел на землю. Он попытался вспомнить, где и когда последний раз видел дочь, однако его мыслям мешали воспоминания о матери Сакины, о ее изуродованном теле с вывалившимися наружу кишками. Напрасно Сираджуддин жмурился и судорожно потирал виски. Это не помогало.

Да, мать Сакины мертва. Ее кончину он видел собственными глазами. Но что случилось с Сакиной? Последними словами умирающей на его руках супруги были: «Оставь меня. Забирай дочь и беги как можно дальше отсюда».

Казалось, Сакина все время находилась рядом с ним. Они бежали босиком. Потом дупатта Сакины упала на землю. Он остановился, чтобы поднять. В этот миг Сакина закричала: «Папа, да брось ты его!» Тем не менее он все равно зачем-то поднял шарф. Вспомнил об этом — и взгляд тотчас устремился на пальто. Сунув руку в выпуклый карман, он достал тонкую ткань: это была дупатта дочери! Где сама Сакина?

Сираджуддин изо всех сил пытался вспомнить еще хоть что-то, но безрезультатно. Вместе ли они добрались до железнодорожной станции? Села она вместе с ним в поезд? Она могла выпасть из вагона, потеряв сознание, когда поезд пытались остановить бандиты.

В голове Сираджуддина было множество вопросов, но ни на один не было ответа. Он сильно нуждался в человеческом участии. Увы, окружавшие его люди нуждались в нем не меньше. Сираджуддину хотелось плакать, но глаза, отказываясь повиноваться, были сухими.

Спустя шесть дней он взял себя в руки. Вслед за этим и удача наконец-то улыбнулась ему. Он наткнулся на тех, кто был готов оказать помощь — восемь молодых людей, вооруженных винтовками и имевших собственный грузовик. Пожалев его, они обещали помочь в поисках Сакины. Окрыленный неожиданным везением, Сираджуддин принялся с энтузиазмом описывать дочь: «Она очень красива, пошла в мать, а не в меня. Ей около семнадцати. Большие глаза, черные волосы, родимое пятно на правой щеке. Она моя единственная наследница, у меня больше никого нет. Пожалуйста, найдите ее. Всевышний вознаградит вас за доброту».

Молодые ребята с жаром заверили старого Сираджуддина, что его дочь, если только она до сих пор жива, уже через пару дней будет вместе с ним.

С риском для жизни эти отважные, решительные люди принялись за дело. Они отправились прямиком в Амритсар, где спасли жизни многим мужчинам, женщинам и детям, вывезя их в безопасные районы.

Миновало десять дней, однако Сакина так и не отыскалась.

На одиннадцатый день по уже хорошо изученному маршруту они вновь прибыли на своем грузовике в Амритсар. Внезапно на улице показалась девушка. Услышав рев мотора, она испугалась и попыталась скрыться. Парни бросились за ней. Спустя несколько минут им удалось догнать ее. Это была истинная красавица с очаровательной родинкой на правой щеке. Одного из них посетила догадка: «Ты Сакина?»

Лицо хранившей молчание девушки побледнело. Все принялись успокаивать красотку. Постепенно страх испарился, и она призналась, что действительно является дочерью Сираджуддина.

Юноши очень старались расположить к себе Сакину: посадили в грузовик, накормили, напоили молоком. Один снял с себя куртку и отдал девушке: дупатты не было, и грудь Сакины была практически полностью обнажена. Несмотря на пережитые потрясения, дочь Сираджуддина выглядела очень соблазнительно.

Прошло еще несколько дней. Бедный отец так и не получил никаких вестей о Сакине. Часами он бродил по территории лагеря, расспрашивая случайных людей о своей дочери, но так и не смог ничего узнать. До поздней ночи он страстно молился о том, чтобы Бог помог добровольцам, обещавшим найти Сакину.

Однажды Сираджуддин увидел в лагере грузовик с теми самыми молодыми ребятами. Они сидели в кузове. Сираджуддин устремился к ним. Машина сдвинулась с места в тот самый миг, когда он уже практически дошел до нее:

— Сынки, вы смогли что-нибудь узнать о моей Сакине?

— Узнаем, узнаем, — заверили они хором, крича из быстро уезжавшего грузовика.

Сираджуддин в очередной раз вознес молитву, умоляя Творца об успехе их миссии. На сердце у него сразу чуть полегчало.

Ближе к вечеру недалеко от того места, где расположился Сираджуддин, в лагере начались волнения. Четверо мужчин кого-то несли на носилках. Сираджуддин смог узнать, что возле железнодорожных путей обнаружили лежавшую без сознания молодую девушку. Ее отнесли в лазарет. Услышав это, он спешно направился за теми людьми.

У входа в лазарет Сираджуддин на мгновение остановился возле фонарного столба. Затем медленно, неуверенными шагами вошел внутрь. В темной комнате не было никого, кроме носилок с неподвижно лежавшим на них телом. Вне себя от страха Сираджуддин приблизился к ним. Внезапно в палате загорелся свет. На бледном лице покойницы Сираджуддин увидел знакомую родинку.

— Сакина! — в ужасе вскрикнул он.

Включивший свет доктор был несколько озадачен появлением постороннего человека.

— Что случилось? — строго спросил он.

Сираджуддин смог выдавить из себя лишь несколько слов:

— Доктор, я… господин, я… я ее отец.

Врач принялся осматривать лежавшее на носилках тело. Проверив пульс, повернулся к безутешному отцу:

— Открой дверь!

При этих словах тело Сакины пошевелилось. Мертвенно-бледные руки девушки дернулись и машинально развязали шнурок на поясе, затем, не приходя до конца в сознание, она раздвинула ноги. Сираджуддин буквально обезумел от счастья:

— Она жива! Моя дочь жива!

Со лба промокшего насквозь доктора градом струились крупные капли пота…

Хинди — урду

Дискуссия о том, в каких случаях уместно использовать хинди, а в каких урду, имеет долгую историю. Мавлави Абдул Хак-сахиб, доктор Тара Сингх и Махатма Ганди провели доскональное исследование этого вопроса. Тем не менее для меня до сих пор остается непонятным сам факт наличия этой проблемы. Почему индуисты так страстно насаждают хинди, а мусульмане так яростно отстаивают свое право говорить именно на урду? Ведь каждый человек будет выражать свои мысли именно на том языке, который ему наиболее удобен. Никакие усилия не способны привести к исчезновению языка, на котором люди хотят разговаривать. Рассуждая над этой проблематикой, я написал свой рассказ.

Мунши Нараин Паршад: Икбал-сахиб, ты будешь пить содовую?

Мирза Мухаммад Икбал: Да.

Мунши: Почему ты никогда не пьешь лимонад?

Икбал: На это нет особых причин. Мне просто нравится содовая. У меня дома все предпочитают ее.

Мунши: Иными словами, ты ненавидишь лимоны.

Икбал: Вовсе нет. Разве есть причины, чтобы их ненавидеть, достопочтенный Мунши Нараин Паршад? Просто у меня дома все привыкли пить именно содовую, и я тоже привык к ней. В сущности, у лимонада вкус, может быть, даже лучше, чем у газированной воды.

Мунши: Именно поэтому я и удивлен, что ты предпочитаешь сладкому что-то совершенно безвкусное. К тому же лимонад не просто сладкий, у него еще и приятный вкус. Тебе так не кажется?

Икбал: Ты абсолютно прав, но все же…

Мунши: Все же что?

Икбал: Ничего. Я лишь хотел еще раз сказать, что привык к содовой.

Мунши: Опять по новому кругу все то же самое. Я что, предлагаю тебе яд? Обе бутылки сделаны на одном и том же заводе, одна и та же машина заливает в них воду. Если убрать сладость и вкус лимона, что остается?

Икбал: Просто газированная вода, содовая.

Мунши: Так какой вред может быть от лимона?

Икбал: Никакого вреда нет.

Мунши: Так пей же тогда лимонад!

Икбал: А что будешь пить ты?

Мунши: Я пошлю слугу за другой бутылкой.

Икбал: Зачем тебе посылать кого-то за другой бутылкой, если можно пить содовую? Или ты считаешь, что от нее может быть какой-то вред?

Мунши: Н… никакого вреда нет.

Икбал: Ну, так и пей тогда содовую.

Мунши: Что же тогда останется тебе?

Икбал: Я пошлю слугу за другой бутылкой.

Мунши: Почему ты пошлешь его за другой бутылкой содовой, разве лимонад вреден?

Икбал: Н… н… никакого реального вреда он причинить не способен.

Мунши: Верно, совершенно никакого.

Икбал: Просто содовая довольно приятна на вкус.

Мунши: Но я полагаю, что лимонад… тоже довольно приятен на вкус.

Икбал: Вполне возможно, но старшие беспрестанно рассказывали мне о том, как хороша на вкус именно содовая.

Мунши: А мне старшие беспрестанно твердили, как хорош на вкус именно лимонад.

Икбал: Какое же твое собственное мнение по этому вопросу?

Мунши: А какое твое?

Икбал: Мое мнение… хм… мое мнение состоит в следующем… постой, а почему ты не хочешь поделиться со мной своим мнением?

Мунши: Мое мнение… хм… мое мнение заключается в том, что… позволь, почему это я должен озвучить его первым?

Икбал: Не думаю, что так мы сможем добиться истины в нашем споре. Послушай, давай я закрою крышкой свою бутылку, а ты свою. Тогда мы сможем неторопливо обсудить вопрос сначала.

Мунши: Боюсь, мы не можем этого сделать. Бутылки уже открыты. Нам остается только опорожнить их. Лучше давай скорее принимать решение, пока все пузырьки не улетучились. Эти напитки не приносят никакого удовольствия после того, как все пузырьки выветрятся.

Икбал: Согласен. Как минимум мы солидарны в том, что между содовой и лимонадом нет особой разницы.

Мунши: Разве я говорил что-то подобное? При детальном рассмотрении прослеживается много отличий. Они не похожи — подобно тому, как ночь отличается ото дня. Лимонад сладок, ароматен, терпок — как минимум три преимущества перед содовой. У нее только громкое шипение, которое настолько сильно, что буквально бьет тебе в нос. При сравнении совершенно очевидно, что лимонад обладает более изысканным вкусом. Одна бутылка — и ты на несколько часов чувствуешь себя посвежевшим. Как правило, содовую предпочитают люди, имеющие проблемы со здоровьем. К тому же ты и сам признаешь бесспорные вкусовые качества лимонада.

Икбал: Несмотря на то что я действительно признаю их, я не считаю, что лимонад лучше содовой. Наличие сладкого вкуса совершенно не означает, что это еще и полезно. Взять хотя бы арак. Этот алкогольный напиток довольно приятен, но его пагубное воздействие на организм абсолютно бесспорно. Присутствие сладковатого терпкого вкуса не говорит о полезности обладающего подобными свойствами питья. Любой врач подтвердит, что лимонная кислота способна нанести непоправимый вред желудочно-кишечному тракту. Содовая же, напротив, способствует пищеварению.

Мунши: Послушай, мы ведь можем решить эту проблему, просто смешав их.

Икбал: Я не возражаю.

Мунши: Наполни этот стакан наполовину содовой.

Икбал: Почему бы сперва тебе не наполнить наполовину стакан своим лимонадом? А уже после этого я налью содовую.

Мунши: Тогда в этом не будет никакого смысла. Ведь я хочу разбавить содовую лимонадом!

Икбал: А я, в свою очередь, хочу разбавить лимонад содовой!

Цивилизованное кладбище

Как долго еще будут петь дифирамбы западной культуре? Чего она только не дала нам, презренным язычникам-индусам! Именно через нее наши легкомысленные женщины научились выставлять напоказ наиболее соблазнительные части тела. Она научила их носить блузки без рукавов. Отобрав порошок мисси, эта культура заменила его на пудру, губную помаду, румяна и другие подобные вещи, призванные подчеркнуть красоту, возбуждать желание у мужчин. В былые времена монче использовалось лишь для того, чтобы привести в порядок усы или выдернуть волосы из носа, однако западная культура научила наших женщин выщипывать им брови. Как не восхвалять культуру, благодаря которой любая женщина может получить разрешение властей на торговлю своим телом? Согласно законам, цивилизованные мужчины и женщины вправе заключать гражданские браки — иными словами, жениться и разводиться, когда захотят, получив максимум удовольствия и минимум обязательств.

Теперь у нас множество ночных клубов на западный манер. В них вы можете кружиться в танце, прижав к себе какую-нибудь ветреную особу — да сколько душе угодно. Легально работает множество игорных заведений, где вы можете с легкостью спустить все свои сбережения самым что ни на есть цивилизованным способом. Существует закон, по которому вас могут в любой момент задержать сотрудники полиции для выяснения личности. Практически на любом углу можно найти бар, в котором можете напиться, чтобы хоть на какое-то время забыть о своих проблемах.

Вне всяких сомнений, западная культура сделала нашу страну цивилизованной. Можно без проблем увидеть девушку, разгуливающую по базару в джинсах. Иные и вовсе появляются на улицах, практически не имея на себе никакой одежды, но никто не может им ничего сказать по этому поводу.

Наша страна стала до такой степени современной, что некоторые представители прогрессивной общественности всерьез обсуждают создание первого нудистского клуба.

Те, кто требует навсегда изгнать англичан из Индии, все чаще воспринимаются не иначе, как безумцы. В самом деле, если британцы навсегда будут выдворены из нашей страны, как можно будет узаконить открытие нудистского клуба? Кто будет приглядывать за многочисленными борделями и игорными заведениями? Разве их уход не приведет к тому, что мы больше не сможем танцевать часами напролет, заключая в объятья знойных красоток? Кто будет поддерживать пламя национально-религиозной розни? Не опустеют ли кварталы наших улиц из-за отсутствия игорных домов?

Если их не станет, как будут существовать Мусульманская лига и Хинду Махасабха? Кто сможет сшить нам одежду, которая производится на фабриках Манчестера из нашего хлопка? Как мы сможем прожить без чудесных английских бисквитов, которыми так любим лакомиться?

В самом деле, Индия никогда не знала такого прогресса, как в период владычества англичан.

Если бы вдруг наша страна обрела свободу, мы бы никогда не смогли управлять ею так же мудро, как наши теперешние хозяева. За время своего правления они создали целую индустрию развлечений: кинематограф, азартные игры, ночные клубы. Да что там, они позаботились даже о наших могилах. На простых кладбищах покойников хоронят так, словно из умерших невозможно извлечь никакой практической выгоды. На цивилизованных кладбищах так делать не принято. У меня была возможность убедиться в этом на практике, когда я хоронил в Бомбее свою мать. Прожив большую часть жизни в относительно небольших городах, я был крайне удивлен, что в мегаполисах в отношении похорон местные власти установили так много ограничений и запретов.

…Помню как сейчас. Безжизненное тело мамы лежало в соседней комнате. Я был поглощен тягостными мыслями. Мой хороший друг, давно живший в Бомбее, пытался отвлечь меня, давая всяческие советы:

— Послушай, тебе стоит как можно скорее заняться вопросами погребения.

— Может быть, ты поможешь мне с этим? — спросил я. — Здесь мне ничего не известно о таких вещах, а ты, как-никак, городской житель со стажем.

— Конечно, я помогу, — сказал он, — однако сперва тебе следует сообщить о смерти твоей матери.

— Куда об этом нужно сообщить?

— В муниципалитет. Он находится в паре кварталов отсюда. Погребение можно осуществить на законном основании только после получения свидетельства о смерти.

Мы подали заявление в местную администрацию. Вскоре пришел какой-то чиновник, начавший практически с порога задавать всевозможные вопросы: какие болезни имелись у покойной? долго ли она болела? у какого врача проходила лечение?

Дело в том, что мама скончалась в мое отсутствие от инфаркта. Это случилось внезапно. Когда мы узнали об этом, во враче уже не было никакой необходимости. Я сообщил обо всем служащему муниципалитета, однако мои объяснения не удовлетворили его:

— Вам придется получить врачебную справку о том, что смерть наступила вследствие разрыва сердца.

Эта новость разозлила меня, поскольку получить подобную справку не было ровным счетом никакой возможности. С языка сорвалось несколько довольно резких выражений в адрес всей этой треклятой бюрократической системы. Тогда товарищ отвел чиновника в сторону и начал с ним о чем-то шептаться. Затем он вернулся и вынул из кармана моего пиджака две рупии, которые быстро передал своему собеседнику:

— Понимаете, мой друг совсем недавно приехал сюда из небольшого города, он еще не разбирается в местных порядках, поэтому его можно извинить, допустив некоторые поблажки.

Муниципальный служащий, получив деньги, сделался намного сговорчивее:

— Возможно, нам и в самом деле удастся что-нибудь придумать. Дайте мне несколько пузырьков из-под лекарств, которые принимала покойная, а также несколько старых рецептов. Тогда у меня будут на руках хоть какие-то доказательства наличия болезни, приведшей к ее смерти.

Он еще долго говорил о чем-то в том же духе. Мне даже стало казаться, будто я сам убил свою мать, а этот человек вызвался помочь замести следы. Мне захотелось разбить о его глупую голову все имевшиеся в доме пустые бутылки, а затем пинками выгнать этого бюрократа на улицу. Однако я в какой-то степени был порождением той же самой культуры, что и он, а поэтому сдержался. Да что там сдержался… Я достал из шкафа несколько пустых пузырьков, в которых хранились лекарства матери, и передал ему. Взятка позволила нам практически беспрепятственно получить свидетельство о смерти, что давало возможность провести погребение на легальном основании.

Возле высоких чугунных ворот кладбища была небольшая будка, напоминавшая кассу кинотеатра. Из маленького окошка выглядывал человек, заведовавший похоронами. Когда он уже собирался нам что-то сказать, мой товарищ протянул ему тот самый листок, полученный в муниципалитете и подтверждавший факт смерти. Эта бумажка полностью удовлетворила служащего городского кладбища, ибо, как уже упоминалось выше, похороны без этого документа были строжайше запрещены.

Трудно описать, насколько красивым оказалось это кладбище! На его территории было множество деревьев, раскинувших величественные кроны над дорогими могилами, защищая их своей тенью от солнечных лучей. Возле захоронений состоятельных людей благоухали розы, жасмин и маттиола. Служащий поведал мне, что это лучшее место на всем кладбище, здесь хоронят лишь самых достойных представителей высшего класса. Стоимость могил доходит тут до трехсот рупий. Он также сообщил, что за умеренную плату у нас есть возможность приобрести в этом прекрасном тенистом месте великолепный участок, очаровательнее которого нам с другом не найти во всем Бомбее. Регулярный уход за могилой обойдется в дополнительные шесть рупий ежегодной платы, что полностью избавит нас от лишних хлопот.

Могилы тех, кто не в состоянии внести триста рупий, сравнивают с землей и уничтожают по истечении четырех лет с момента погребения, после чего на этом месте хоронят новых покойников. Дешевые могилы, в отличие от элитных, находились не под величественными кронами деревьев, а прекрасный запах цветов не доносился до них. Во время захоронения в эти могилы вместе с землей засыпали специальную смесь, чтобы останки покойного быстрее разлагались.

Поскольку могил очень много и все они расположены компактными рядами, для удобства родственников умерших им в обязательном порядке присваиваются порядковые номера. Такой номер стоит четыре анны. Примерно так же поступают в администрации кинотеатров: на входных билетах проставляют номера, чтобы избежать толкотни, а каждый посетитель мог своевременно занять место согласно купленному билету. После захоронения покойного служащий кладбища прибивает к надгробию специальный номер, выведенный на металлической дощечке. Этот номер висит до тех пор, пока место захоронения не будет отведено другому усопшему. Зато как же просто и удобно отыскать нужную могилу, когда вам известен ее номер! Представляю, как это выглядело бы в блокноте, наряду с прочей полезной информацией:

Размер ботинок — 4;

Размер носков — 9;

Номер телефона — 4–44–57;

Номер полиса социального страхования — 225689;

Номер могилы матери — 4817.

Если и дальше так пойдет, не исключено, что номер вашей могилы будет вручаться уже при рождении.

У входа на кладбище вы обязательно заметите мечеть из красного кирпича. На ее стене размещена большая табличка с надписью: Важная информация, содержащая следующие сведения:

Заказы могил оформляются строго посредством обращения к смотрителю кладбища. Стоимость большой могилы — две рупии и четыре анны, из которых рупия с четвертью идет на оплату услуг могильщика, а рупия поступает в пользу кладбища. Стоимость маленькой могилы — одна рупия и четыре анны, из которых одна рупия идет на оплату услуг могильщика, а четыре анны поступают в пользу кладбища. Если деньги не будут уплачены, могильный холм подлежит уничтожению. Запрещено находиться на кладбище дольше положенного времени. Если вы пришли в составе похоронной процессии, по окончании погребальной церемонии вам надлежит незамедлительно покинуть кладбище. Если тело усопшего будет доставлено на кладбище без предварительного совершения обряда омовения, его надлежит провести непосредственно на кладбище, стоимость данной услуги — четыре анны в пользу кладбища. При совершении обряда омовения в ночное время взимается дополнительная плата в размере двух анн. На кладбище категорически запрещено шуметь. Нарушители порядка подлежат передаче в полицейский участок для привлечения к административной ответственности. Родственники покойного вправе обратиться к смотрителю кладбища за услугой по уходу за могилой, стоимость данной услуги — четыре анны ежемесячно. При отсутствии своевременной оплаты услуги не подлежат оказанию.

Администрация кладбища

Это объявление очень походило на вывески кинотеатров: там тоже есть предупреждение о том, что нарушителей передают в полицейский участок и привлекают к административной ответственности. Не исключено, что со временем это объявление будет пересмотрено и в него внесут новые положения: «При уничтожении могилы в результате землетрясения или боевых действий деньги не возвращаются. Желающим возвести оборонительные укрытия над могилами надлежит уплатить двести пятьдесят рупий. Размещение в могиле системы вентиляции допускается при условии своевременной ежемесячной оплаты израсходованной электроэнергии».

На кладбище также есть доска объявлений с расценками на различные обрядовые действия:

Совершение молитвы над могилой — 6 анн.

Приведение в порядок тела усопшего: взрослого человека — 1 рупия 4 анны, ребенка — 14 анн.

Стоимость дров для подогрева воды с целью омовения — 4 анны.

Стоимость доставки подогретой воды — 3 анны.

Стоимость барга: для взрослого человека — 2,5 анны, для ребенка — 1,4 анны.

Вероятно, вам доводилось видеть нечто подобное в парикмахерских:

Мужская стрижка — 8 анн.

Стрижка мальчиков — 4 анны.

Женская стрижка — 1 рупия.

Стрижка девочек — 8 анн.

Бритье — 2 анны.

Стрижка и бритье — 9 анн.

Мытье головы — 2 анны.

Стрижка, бритье и мытье головы — 10 анн.

При стрижке и одновременном бритье услуги обходятся вам дешевле, чем по отдельности, примерно на 1–2 анны. Вполне возможно, что администрация кладбища когда-нибудь тоже придумает систему скидок для своих клиентов. И тогда мы сможем видеть такие объявления: «При заказе двух больших могил третья маленькая будет вырыта бесплатно!» Или: «При одновременном заказе двух могил — год ухода за ними бесплатно!» А может быть и такое: «При заказе похоронной процессии — золотой номер для могилы бесплатно!»

Когда наши кладбища станут еще более современными, могилы можно будет заказывать заранее. На практике это будет означать, что мы сможем позаботиться о себе и своих близких еще за несколько лет до смерти, приобретя какое-нибудь великолепное местечко на фешенебельном городском кладбище, дабы избавиться от лишних хлопот во время похорон. Думаю, и сам процесс похорон тоже станет более современным. В газетах начнут давать соответствующую рекламу и будут печататься объявления в духе: «Г-да Аси, Мауси и сыновья. Ритуальные услуги на любой вкус».

Никто уже не станет удивляться подобным объявлениям от администрации кладбищ: «Спешите занять место на самом модном кладбище города, где покойникам так же удобно в их могилах, как вам в ваших постелях! Вам не нужно ни о чем беспокоиться. Просто заполните соответствующую заявку в одной из похоронных контор Бомбея, после чего мы возьмем на себя все хлопоты, связанные с захоронением останков ваших близких. Оплата после выполнения заказа».

Предположим, вы очень занятой человек. Внезапно ваш слуга умирает. Вы сожалеете о случившемся, однако время не ждет, на сегодня у вас уже запланирован деловой ужин с партнерами по бизнесу, от которого зависит ваше будущее. Вы направляете заявку в одну из похоронных контор, вам присылают гроб, распорядителя похоронной церемонии и толпу плакальщиц, готовых читать цитаты из Корана и оплакивать усопшего на протяжении всей дороги от вашего дома до кладбища. По прибытии на кладбище над телом покойника будет совершена подобающая для такого случая молитва (ее стоимость также подлежит включению в общий счет), слуга будет помещен в заблаговременно подготовленную могилу стоимостью в две рупии и четыре анны.

Вы будете пить и веселиться со своими деловыми партнерами. А здесь, возможно, с неменьшим весельем и задором преданный вам человек будет отправлен в его последний путь. Более того, за дополнительную плату сотрудники кладбища обязательно посадят великолепные цветы вокруг могилы.

…Спустя некоторое время после похорон матери мне вновь довелось побывать на этом кладбище. У входа появилась новенькая табличка со следующим объявлением: «С 8 июня 1942 года вследствие инфляции цены на могилы повышаются. Стоимость большой могилы — на 1 рупию 4 анны, стоимость маленькой могилы — на 14 анн».

Крысенок Шаха Даулы

Салиме шел двадцать первый год, когда она вышла замуж. И хотя с тех пор прошло уже пять лет, у нее до сих пор не было ребенка. Ее мать и свекровь очень переживали по этому поводу. Особенно мать, поскольку беспокоилась, что Наджиб женится снова. Они обращались ко многим врачам, но никто не мог помочь.

Салима жила в тревожном ожидании, что, впрочем, совсем не удивительно. Не так много женщин, которые бы не хотели завести детей после замужества. Она все время советовалась с матерью и действовала в соответствии с ее советами. Увы, это не помогало.

Однажды к ней пришла подруга. Женщина считалась бесплодной, поэтому Салима удивилась, увидев на ее руках маленького мальчика.

— Фатима, — спросила она, стараясь скрыть волнение, — как тебе удалось родить малыша?

Фатима была на пять лет старше Салимы. Улыбнувшись, она поведала свою историю.

— По милосердию Шаха Даулы! Мудрые женщины сказали: если я хочу ребенка, следует посетить святые места в Гуджарате, связанные с ним, и попросить его о помощи. Нужно войти в его храм и произнести молитву: «О святой отец, яви свое милосердие, сделай так, чтобы у меня были дети, и тогда мой первенец будет посвящен служению тебе!»

Подруга добавила, что у младенца, который появится на свет после такой молитвы, обязательно будет маленькая голова. Салиму огорчило, что за возможность иметь детей нужно заплатить такую высокую цену. В самом деле. Какая мать способна добровольно отказаться от родного ребенка? Женщине казалось, только чудовище может бросить своего первенца на произвол судьбы, даже если у него маленькая голова, сплющенный нос или косые глаза.

Салиме очень хотелось иметь детей, поэтому она решила пойти против своих принципов, следуя примеру старшей подруги. К тому же она была родом из Гуджарата, где находились святые места, связанные с Шахом Даулой, а местные жители всегда испытывали глубокое уважение к этому великому человеку. Боясь отказа, женщина решила не посвящать мужа в свои планы, обманув, что хочется съездить в город вместе с Фатимой к их общим подругам. Муж не приставал с расспросами, лишь попросил Салиму не задерживаться в гостях слишком долго. Вскоре обе женщины отправились в дорогу.

Храм Шаха Даулы выглядел довольно современно: красивая постройка, живописное место — все это производило благостное впечатление. От первого знакомства с недоразвитыми детьми, которые именовались крысятами Шаха Даулы, женщину бросило в дрожь. Среди них выделялась молоденькая девушка. Она паясничала так забавно, что смогла бы рассмешить даже самого угрюмого человека в мире. При виде ее Салима тоже не смогла удержаться от улыбки. Но вскоре ее глаза наполнились слезами: «Какая печальная судьба ожидает эту девушку, — подумала она, — служители Шаха Даулы продадут ее какому-нибудь проходимцу, который станет возить ее по разным деревням, выставляя на потеху толпы, словно мартышку. Печально, что ей предстоит стать источником заработка для хозяина-негодяя, жалкой побирушкой, выпрашивающей милостыню».

У кривлявшейся перед ними девушки была очень маленькая голова. Но Салима считала, что человек с маленьким разумом может иметь большую душу. Отсутствие умения нормально мыслить вовсе не означает, что в девушке нет ничего человеческого. У этой крысы Шаха Даулы было красивое, хорошо сложенное во всех смыслах тело. Лишь ее поведение выдавало в ней умственно отсталую. Наблюдая за тем, как она ходит и смеется, подобно заводной кукле, Салима поняла, что кто-то из служителей храма специально повредил ум этой несчастной и сделал из нее уродку.

Все же, несмотря на сомнения, женщина решилась: произнеся молитву в храме Шаха Даулы, она поклялась отдать своего первенца ему в услужение в обмен на исцеление от бесплодия.

После похода по святым местам Салима с утроенным рвением продолжила посещать врачей. И спустя два месяца у нее обнаружились признаки беременности. Женщина была вне себя от счастья. Во время родов произошло лунное затмение, и ребенок родился с маленькой, но очень привлекательной родинкой на правой щеке.

Вскоре ее пришла навестить Фатима. Она сказала, что мальчика необходимо отдать в святилище Шаха Даулы. Салима и сама понимала это, но медлила, всячески откладывая непростое решение. Женщине казалось, что у нее пытаются отнять часть ее собственного сердца. К тому же у сына была вполне нормальная головка, в то время как у ребенка, рожденного по милости Шаха Даулы, голова должна быть неестественно маленькой. Выслушав все аргументы подруги, Фатима еще сильнее принялась настаивать на своем:

— Твои доводы ничего не стоят. Этот ребенок принадлежит Шаху Дауле. У тебя нет на него никаких прав. Если ты отступишься от своей клятвы, помни, на твою голову обрушится страшная кара, которую ты никогда не забудешь.

Делать было нечего. Салима вновь отправилась в Гуджарат. Трясущимися от волнения руками она отдала последователям Шаха Даулы свой нежный цветок, своего возлюбленного первенца с черной родинкой на правой щеке.

Домой женщина вернулась с заплаканными глазами. Охватившее ее горе было столь велико, что вскоре она заболела тяжелым душевным недугом. На протяжении года Салима находилась между жизнью и смертью. Она не могла забыть своего ребенка с красивой черной родинкой, которую так часто покрывала поцелуями.

Несчастную стали мучить кошмарные сны. В них Шах Даула превращался в гигантскую крысу и впивался своими острыми, как бритвы, зубами в ее плоть. Женщина кричала и умоляла мужа прийти на помощь.

— Смотри, он терзает мое тело, сделай хоть что-нибудь! — рыдала она.

Много раз воспаленный разум Салимы рисовал одну и ту же картину: ее сын в образе крысенка вбегает в маленькую нору. Каждый раз, схватившись за хвост, она пыталась вытащить его оттуда, но другие крысята тянули его обратно и неизменно оказывались сильнее.

Порой ее посещали видения в образе девушки, которую она запомнила в храме Шаха Даулы, смешной калеки, находившейся в расцвете юности, и тогда Салима громко хохотала. Но потом настроение резко менялось, и она начинала безудержно рыдать. Давно не знавший покоя муж делал все, что было в его силах, дабы хоть как-то облегчить душевную боль своей несчастной супруги.

Повсюду Салиме мерещились крысы: в постели, на кухне, в ванной, на диване, даже внутри нее. Иногда ей казалось, что она сама крыса, живущая в святилище Шаха Даулы. Состояние женщины было действительно плачевным. Ее мир рушился буквально на глазах.

Однако постепенно лихорадка спала, и Салима стала приходить в норму. Наджиб мог наконец вздохнуть с облегчением. Ему была хорошо известна подлинная причина душевного недуга супруги, однако сам он был слишком религиозным человеком, чтобы переживать из-за потери родного сына, появившегося на свет при столь мистических обстоятельствах. Все, что было сделано, представлялось ему совершенно правильным. Ему даже казалось, что родившееся дитя было зачато не от него, а от Шаха Даулы. Когда лихорадка Салимы, сопровождавшаяся хаосом в ее разуме и душе, окончательно улетучилась, Наджиб решил поделиться с женой своими мыслями:

— Моя дорогая, ты должна забыть о сыне. Он был предназначен для подношения святому.

— Я никогда его не забуду, — дрожащим голосом ответила Салима, — всю оставшуюся жизнь я буду проклинать себя за то, что совершила этот кощунственный поступок — отдала первенца жрецам. Они никогда не смогут заменить ему мать.

Окрепнув, Салима отправилась в Гуджарат. Там она провела несколько дней, пытаясь узнать о судьбе сына. К сожалению, все ее усилия оказались тщетны. Вернувшись домой, она дала мужу обещание, что постарается навсегда забыть об этом ребенке, но продолжала о нем думать. Образ родинки на правой щеке оставил неизгладимый след в сердце несчастной женщины.

Примерно через год у Салимы появилась на свет дочь. Лицо новорожденной чем-то напоминало ее первенца, только без родинки на правой щеке. Салима назвала ее Маджибой (в память о сыне, которого собиралась назвать Маджибом).

Когда ребенку шел второй месяц, Салима усадила его к себе на колени и, взяв уголек, нарисовала на правой щеке девочки большое красивое пятнышко. Вспомнив о прошлом, она расплакалась. Когда слезы упали на щеки дочери, Салима вытерла их кончиком дупатты и попробовала рассмеяться, пытаясь забыть о своем горе.

После дочери у Салимы родилось еще двое сыновей. Ее муж был очень счастлив, совершенно позабыв о первом ребенке, принесенном в жертву Шаху Дауле. Но Салима продолжала хранить память о нем. Оказавшись как-то раз в Гуджарате на свадьбе у друга семьи, она вновь отправилась в храм и пыталась найти хоть какие-то сведения о первенце. Убедив себя в том, что Маджиб умер, женщина провела в его честь траурную церемонию. Соседи еще долго находились в замешательстве, теряясь в догадках: о ком могли справляться столь пышные похоронные обряды в доме Салимы, все близкие которой пребывали в добром здравии? Некоторые даже пробовали выведать это у нее самой, однако женщина хранила гробовое молчание, так и не открыв никому правды.

После траурной церемонии на душе у Салимы стало гораздо легче. В воображении она нарисовала для своего первенца красивую могилу, окончательно закрыв эту печальную страницу своей жизни и смирившись с тем, что невозможно исправить.

Все трое детей Салимы начали ходить в школу. Каждое утро она их будила, готовила завтрак, одевала и отводила на занятия. Когда они уходили, женщина на мгновение задумывалась о Маджибе и о той траурной церемонии, которая была проведена в его честь. Вне всяких сомнений, ей было гораздо легче, чем раньше. И все же порой она предавалась унынию, тоскуя при мысли о той самой родинке на правой щеке.

Как-то раз все трое детей прибежали к ней с одной общей просьбой:

— Мамочка, мы хотим посмотреть представление. Уличный фокусник готов провести его, если заплатить немного денег.

— Хорошо, можете позвать фокусника сюда, — сказала Салима, которая сама любила уличные спектакли. — Только пусть выступает во дворе, в дом никого вести не надо.

Дети куда-то убежали, но вскоре вернулись с мужчиной, который провел для них коротенькое представление у ворот дома. Маджиба пошла к маме, чтобы попросить ее дать этому человеку обещанную плату. Салима взяла из сумочки четыре анны и вышла на улицу. У ворот увидела крысенка Шаха Даулы. Он так забавно дергал головой, что Салима невольно улыбнулась. Вокруг крысенка столпились дети, они громко смеялись над его выходками. От этого стоял неимоверный шум. Салима уже собиралась вручить честно заработанные деньги, как вдруг резко отдернула руку, словно ее пронзила молния: на правой щеке мальчугана виднелась черная родинка. Оцепенев, Салима буквально впилась в него взглядом. Внезапно Маджиба, стоявшая возле матери, испуганно спросила:

— Эта крыса, мамочка… почему она так похожа на меня? Я что, тоже когда-нибудь такой стану?

Ничего не ответив, Салима схватила мальчика за руку и быстро вошла в дом. Она заперла дверь, поцеловала ребенка и вознесла хвалу Всевышнему. Вне всяких сомнений, это был ее Маджиб. Как же забавно он кривлялся! Даже несмотря на его жалкий вид, и Салима не могла сдержаться от смеха. Дрожащим от волнения голосом она произнесла:

— Сын мой, я твоя мама.

При этих словах крысенок громко захихикал. Его голос был подобен писку. Вытерев нос рукавом своей рубахи, он протянул ладонь:

— Пайса!

Глаза женщины мгновенно наполнились слезами. Вынув из сумочки сто рупий, она вместе с кошельком побежала на улицу к человеку, организовавшему детское представление, чтобы выкупить у него Маджиба. Тот наотрез отказался, заявив, что не желает расставаться с источником своего заработка за такую незначительную сумму. Салима не отступала. Она смогла уговорить продать ей сына за пятьсот рупий. Отдав деньги, женщина поспешила вернуться домой, но Маджиба там уже не было. Дочь сказала, что он убежал через заднюю дверь. Салима взвыла, призывая сына не оставлять ее одну. Увы, напрасно. Маджиб исчез навсегда.

Новая конституция

Среди собратьев-извозчиков, работавших у центрального вокзала Лахора, Мангу слыл решительным и умным человеком. Конечно, он никогда не посещал школу и в строго академическом смысле был неучем. Однако нехватка теоретических знаний с лихвой компенсировалась большим практическим опытом, которым, по всей видимости, обладал Мангу. В любой ситуации, по любому вопросу от него можно было с уверенностью ожидать исчерпывающих разъяснений. Его товарищи, кто интересовался политикой, прозвали его в шутку Учителем.

Репутацию сведущего человека он заработал довольно просто. Всю информацию Мангу черпал из разговоров своих пассажиров, а затем делился наиболее интересным из услышанного с друзьями. Как-то раз он случайно узнал от двух муниципальных служащих, что в Испании вот-вот должна разразиться гражданская война. Тем же вечером в манере, свойственной скорее прирожденному политическому лидеру, нежели простому обывателю, он подошел к своему товарищу Раме Чоудри, хлопнул его по плечу и сообщил последние новости:

— Помяни мое слово, в Испании на днях должна начаться война!

— Где находится эта самая Испания? — недоуменно спросил его Чоудри.

— За границей, где же еще ей быть! — воскликнул Мангу.

Как же вырос авторитет Учителя, когда все узнали о начале гражданской войны в Испании! Усевшись в кружок у располагавшегося возле конюшни шатра, извозчики курили кальян и наперебой восхваляли прозорливость Мангу, а сам он в это время ехал в своей одноколке по ослепительной Мал-роуд, обсуждая с очередным пассажиром столкновения между индуистами и мусульманами.

Когда Мангу вернулся тем же вечером к станции Адда, сперва казался сильно взволнованным, но сумел взять себя в руки. Расположившись среди друзей, он долго хранил молчание, неторопливо потягивая кальян и слушая их разговоры. При первом же упоминании прошедших погромов Мангу снял с себя тюрбан и заговорщическим тоном обратился к присутствующим:

— Воистину, вся эта поножовщина — дело рук одного-единственного человека. Слыхал я как-то раз от стариков, что император Акбар проявил неуважение к одному могущественному брахману и тот проклял его страну, произнеся следующие ужасные слова: «За нанесенное мне оскорбление да будет твой любимый Индостан вечно раздираем мятежами и беспорядками!» Заметьте, постоянные распри между индуистами и мусульманами берут начало со времен владычества именно этого правителя.

Глубоко вздохнув, Мангу сделал очередную затяжку кальяна и продолжил свою речь:

— Все эти многочисленные конгрессмены пытаются сделать Индию свободной, а я вам вот что скажу: они и за тысячу лет ничего не добьются. Самое большое, что им под силу — заставить англичан убраться восвояси. Но на их место обязательно придет кто-нибудь другой. Быть может, немцы или русские, в целом не важно. Важно лишь то, что Индия так и не станет свободной. Кстати, совсем забыл: тот великий брахман также сказал, что Индией вечно будут править чужеземцы. То, что наша Родина находится сейчас под пятой у иностранцев, тоже часть проклятья императора Акбара.

Отметим, что Учитель питал сильнейшую неприязнь к британцам. На это было довольно много причин.

Они насаждали в Индии свои порядки и чинили произвол. Каких обид ему только не доводилось терпеть от английских военных! Эти спесивые нахалы обращались с ним как с безродным псом. В довершение ко всему Мангу ненавидел их за цвет кожи. Увидев бледное лицо англичанина, быстро красневшее от солнечных лучей, он сразу же хотел затеять какую-нибудь перепалку, что, впрочем, не мог себе позволить: закон был на стороне чужеземцев. Мангу любил повторять, что их физиономии напоминают разлагающиеся трупы. Если ему доводилось терпеть какие-нибудь обиды и притеснения со стороны британских военных, на весь оставшийся день у него портилось настроение. В таких случаях Мангу обязательно нужно было отвести душу. Кое-как дотянув до вечера и пристроив свой экипаж в конюшне, он располагался под шатром в кругу друзей, курил кальян и ругал англичан на чем свет стоит.

— Пришли в гости — и остались хозяевами! — воинственно сдвинув чалму набок, сетовал Мангу. — Вы только гляньте на этих чертовых потомков обезьяньего племени! Ведут себя так, словно мы их рабы!

Но и этого Учителю бывало мало. Частенько, когда кучера уже расходились по домам, он старался задержать кого-нибудь из приятелей, чтобы окончательно излить, что лежало на сердце:

— Смотреть на них и то противно! Рожи хуже, чем у прокаженных! Честное слово, просто какие-то ходячие мертвецы. Начнут лаяться на своем языке — любого дворового пса перебрешут! Так бы и дал иной раз в морду, да руки марать неохота… Помяни мое слово, нам нужны справедливые законы, требуется установить новый порядок, при котором сможем навсегда огородить себя от притеснений. Клянусь жизнью, лишь после этого мы сможем расправить плечи и вздохнуть полной грудью!

Как-то раз Мангу вез двух коммерсантов. Они ехали из городского суда, где рассматривалось какое-то дело о взыскании просроченной задолженности. Из их разговора кучер понял, что в Индии готовится принятие новой конституции.

— Слышал, что с первого апреля вступит в силу соответствующий закон, — сказал один. — Неужели после этого в Индии действительно все изменится?

— Все не все, но перемены нас ждут серьезные. Мы у порога новой эпохи, страна наконец обретет свободу!

— А с долгами как поступят? Все аннулируют?

— Это вопрос спорный. Надо будет потолковать завтра с кем-нибудь из юристов. Нужно четкое понимание того, что действительно ждет нас в ближайшем будущем.

Сердце Мангу наполнилось радостью.

Как правило, он осыпал свою лошадь проклятьями и ежеминутно хлестал бедное животное кнутом, однако на сей раз Мангу то и дело оглядывался на пассажиров, лихо подкручивал усы, после чего, слегка похлопывая коня поводьями, приговаривал ласковое:

— Веселей, веселей, родненький!

Получив щедрую плату, Мангу решил заехать в кондитерскую лавку Дину, своего старого приятеля. Заказав большую порцию ласси, он залпом осушил стакан, удовлетворенно рыгнул, пожевал во рту кончик усов и тут же испытал блаженство.

— Эх, свезло так свезло!

Вернувшись вечером на конный двор, к своему великому разочарованию, Учитель не застал там ни одного закадычного приятеля. В самом деле, принес такую замечательную, можно даже сказать, великую новость — а тут, как назло, ни души!

Зажав под мышкой кнут, он добрые полчаса расхаживал возле железнодорожной станции, изнывая от нетерпения. Голова была переполнена яркими образами, один прекраснее другого. Известие о скором принятии новой конституции словно перенесло его в совершенно иной мир — мир, в котором его страну ждет светлое будущее, где не будет места иноземным оккупантам. Как теперь сложится это, а как — то?.. Внезапно он вспомнил фразу одного из клиентов: «А с долгами как поступят? Все аннулируют?» Усмехнувшись, Мангу слегка пожурил незадачливого коммерсанта, вступив с ним в заочную полемику: «Уж можешь быть уверен! Новая конституция, несомненно, станет чем-то вроде крутого кипятка для мерзких паразитов, столько лет безнаказанно сосущих кровь честных работяг!»

Хрупкое чувство беспредельного счастья окончательно укоренилось в сердце Мангу:

— Черт побери! Да эти белые крысы (так он обычно называл англичан) теперь и нос побоятся высунуть из своих нор! Приходит наше время!

Вскоре на конном дворе появился Натху. Он нес под мышкой свой тюрбан и выглядел очень уставшим. Не успел опомниться, как Мангу налетел на него и энергично пожал руку:

— Ну, держись! Сейчас я поведаю такое, что от радости на твоей лысой голове вновь появятся волосы!

Захлебываясь от восторга, Учитель принялся сбивчиво рассказывать приятелю о грядущих политических изменениях:

— Вот увидишь, скоро придет наше время! Светлое будущее наконец-то наступит! Закон будет принят уже первого апреля. Вместе с новой конституцией в обществе произойдут великие изменения! Слово даю, все будет именно так, как я тебе сейчас описал! Эх, сдается мне, что тут не обошлось без русского следа.

Надо отметить, Мангу испытывал благоговейное уважение к Советскому Союзу. Он много слышал об этой удивительной стране, сбросившей с себя оковы самодержавия и стоявшей на пороге идеального коммунистического общества. Мангу верил, что события в одной части света способны эхом прокатиться по всему миру, запустив цепную реакцию. Вот почему он связывал предстоящие в Индии изменения с русской свободой.

Учитель считал, что движение краснорубашечников в Пешаваре, русская революция и принятие новой конституции — звенья одной цепи. Всякий раз, когда Мангу слышал, как кого-то судили по обвинению в государственной измене или как была уничтожена какая-нибудь подпольная террористическая организация, он трактовал все это как неизбежные жертвы ради установления нового порядка.

Как-то раз Мангу вез двух адвокатов. Они резко критиковали новую конституцию. Учитель слушал их молча, затаив дыхание.

— Я до сих пор не могу понять, зачем второй раздел конституции решили изложить именно в таком виде. Он касается федеративного устройства Индии. Федерации, подобной этой, не существовало нигде в мире. С политической точки зрения такое территориальное деление совершенно неприемлемо. Мы получим весьма странное надгосударственное образование, создание которого приведет к расколу в обществе.

Из разговора, сопровождавшегося иностранными словечками, Мангу сделал вывод, что эти люди просто не хотят свободы для своей Родины. «Жалкие ничтожества», — пробормотал он себе под нос с презрением.

Спустя трое суток Мангу подвозил студентов государственного колледжа. Они жаждали перемен, гадая насчет того, что им несет ветер свободы:

— Новая конституция вселяет в меня надежду! Если господин N изберется в парламент, я смогу построить успешную карьеру на государственной службе.

— Грядут великие изменения! Поднимется настоящая шумиха, и произойдет глобальное перераспределение полномочий. В этой кутерьме не исключено, что и нам удастся что-нибудь заполучить.

— Разумеется! Почему бы и нет!

— Должно появиться много новых рабочих мест, в том числе и довольно тепленьких. Наконец-то выпускникам учебных заведений будет куда идти!

Разговор студентов сильно взволновал Мангу. Новая конституция представилась даже еще более ярким и многообещающим событием, чем ему казалось раньше. В сознании Учителя она стала ассоциироваться с великолепной латунной фурнитурой, которую он купил много лет назад для своей тонги в лавке Чоудари Худа Букса. Тогда эта фигурка еще не поблекла и ослепительно сияла на солнце, подобно золоту. Мангу искренне надеялся, что сияние новой конституции озарит жизнь всех добрых людей.

К первому апреля из разговоров своих пассажиров Учитель ознакомился с доводами и за, и против новой конституции. Однако ни один аргумент против не смог очернить светлый образ основополагающего документа страны, который прочно укоренился в сердце Мангу.

Март подошел к концу. До рассвета нового дня, первого апреля, оставалось еще несколько тихих ночных часов. Погода стояла необычайно прохладная, дул пронизывающий весенний ветер. Встав засветло, Учитель сразу же отправился в конюшню, снарядил тонгу и выехал на работу. Он чувствовал себя особенно счастливым, ибо судьба подарила ему возможность стать одним из первых свидетелей великих изменений.

Окутанный холодным утренним туманом, он ездил по большим и малым улицам города. К его неописуемому удивлению, все выглядело таким же серым, как небо над головой. До боли знакомые вещи не заиграли новыми красками. Будто назло, все вокруг смотрелось подчеркнуто буднично. Единственное, что действительно выделялось, это султана на голове его лошади. Не пожалев четырнадцати с половиной анн, Мангу специально купил это эпатажное украшение накануне вечером у ростовщика Чоудари Худа Бахиша, чтобы подчеркнуть значимость долгожданного события.

Цокот лошадиных подков по мокрой мостовой, улица, освещенная двумя рядами электрических фонарей, прозрачные витрины ресторанов, звон колокольчиков на тонге, люди, идущие в сторону рынка… Разве во всем этом есть хоть что-то новое? Конечно же, нет! Однако Мангу старался не терять надежды. «Видимо, еще слишком рано, — рассуждал Учитель, — большинство торговых лавок еще даже не открылось. Да к тому же все правительственные учреждения начинают работу не раньше девяти часов утра. Разве можно ожидать каких-то изменений до их официального провозглашения? Да и как чиновники могут воплотить изменения в жизнь, если они еще даже не пришли на службу?»

В тот момент, когда часы на центральной площади пробили ровно девять утра, Учитель находился перед государственным колледжем. Как же ему хотелось увидеть нечто свежее и возвышенное хотя бы в рядах молодежи! Но нет. Студенты, потянувшиеся на занятия, казались Мангу невыспавшимися, изрядно потрепанными и ко всему безразличными.

Он развернул тонгу налево, в сторону Анаркали. Добрая половина магазинов была уже открыта. Народу на улицах заметно прибавилось. Возле кондитерской Дину, как всегда, толпилась уйма покупателей. Украшения на витрине ювелирной лавки, как и во все прочие дни, сверкали таким притягательным блеском, что буквально нельзя было оторвать взгляда. На проводах линии электропередачи привычно сидели голуби, время от времени затевая разборки. Хорошо знакомая и давно потерявшая интерес картина. Где же новая конституция? Где обещанные изменения? Мангу изо всех сил стремился увидеть их так же ясно, как свою лошадь.

Учитель был из тех, кому постоянно не хватает терпения. Во время беременности жены он буквально не находил себе места. Прекрасно понимая, что дитя не может появиться на свет в один миг, словно по мановению волшебной палочки, Мангу страстно желал хоть одним глазом взглянуть на будущего наследника раньше положенного срока. Именно из-за этого невыносимого томления он частенько прижимался ухом к животу беременной жены, тщетно пытаясь добыть хоть какие-нибудь сведения о младенце. В какой-то момент, измученный ожиданием, он начал беспричинно срываться на супругу:

— Что с тобой не так? Целыми днями лежишь в постели, словно покойница! Почему бы не встать и не пройтись, чтобы набраться сил? Если будешь все время лежать, словно бревно, не сможешь нормально родить!

Отличаясь природной живостью, Учитель хотел моментально видеть результаты своих усилий. Зная эту особенность мужа, его жена Гангади любила вспоминать поговорку: «Нельзя напиться, не вырыв колодца!»

Легко представить, с каким нетерпением Мангу ожидал дня, когда новая конституция вступит в силу. Первого апреля он вышел на улицу примерно с таким же патриотическим настроем, как во время демонстрации в честь Ганди и Джавахарлала Неру.

Степень значимости политического события Учитель определял по своей личной методике — исходя из числа демонстрантов и цветов, вплетенных в гирлянду государственного деятеля, возглавлявшего процессию. Если на шее лидера красовалась гирлянда из желтых цветков календулы и его сопровождала огромная толпа людей, Мангу сразу понимал: перед ним большой человек, а организованное им мероприятие носит серьезный характер. Если же демонстрация сопровождалась массовыми драками и арестами, в глазах Учителя ее значимость возрастала еще сильнее.

Ударив лошадь хлыстом, он повернул в сторону центрального рынка. Возле автосалона нашел клиента, просившего отвезти его к казармам. Договорившись о цене, Учитель отправился в путь. Беспрестанно подгоняя лошадь, Мангу погрузился в собственные мысли: «Это даже хорошо, что подвернулся такой заказ. Быть может, удастся что-нибудь выведать о новой конституции».

Высадив пассажира в указанном месте, Учитель достал из кармана портсигар, вынул сигарету, размял ее пальцами и закурил, расположившись на заднем сиденье тонги. В тех случаях, когда Мангу не пытался найти клиента или хотел как можно лучше рассмотреть, что происходит на улице, он всегда пересаживался на заднее сиденье повозки, отпуская вожжи, и его лошадь переходила с рыси на шаг.

Лениво и медленно ехала тонга, и так же медленно текли мысли Мангу. В голове рождались самые разные догадки и предположения. Он вспомнил, что ему предстояло продлить лицензию в городской администрации, и стал рассуждать о том, как новая конституция может затронуть это важное дело. Мангу был сильно погружен в свои мысли и не сразу услышал, как кто-то его окликнул.

Обернувшись, он увидел высокого человека, стоявшего возле фонарного столба на другом конце улицы. Учитель, как мы помним, питал сильнейшую неприязнь к англичанам. Мангу понял, что потенциальным клиентом является высокий белолицый европеец, и душа его воспылала ненавистью.

Первым его побуждением было проехать мимо, оставив англичанина торчать у столба. Но в последний миг кучер все же передумал: «Глупо разбрасываться деньгами. Украшение для лошади обошлось мне в четырнадцать с половиной анн, надо попробовать компенсировать расходы за счет этого болвана».

Он аккуратно развернул тонгу, взмахнул хлыстом и в мгновение ока очутился возле фонарного столба. Оставаясь сидеть на пассажирском месте, учитель небрежно обратился к англичанину:

— Куда тебя отвезти, бахадур-сахиб?[1]

Эти слова он произнес с нескрываемым презрением. При этом тонкая морщина на лице кучера, идущая от носа к краю подбородка, задрожала и углубилась, как будто кто-то провел острым ножом по размякшему куску дерева. Все его лицо скривилось в ухмылке, в груди Мангу бушевало настоящее пламя, готовое в любой момент испепелить ненавистного европейца, казавшегося высоким и непоколебимым, словно гора.

Гора, стоявшая у фонарного столба спиной к ветру, прикурила сигарету, развернулась и двинулась по направлению к тонге. В тот самый миг, когда здоровяк уже собирался поставить ногу на подножку и забраться внутрь, его глаза встретились с глазами кучера. Словно две пули, выпущенные одновременно целившимися друг в друга врагами, они на мгновение вспыхнули, после чего их блеск унесся в небо огненным смерчем.

Учитель, медленно освободив левую руку от намотанных на нее поводьев, с вызовом смотрел на исполина. Англичанин, пытавшийся выглядеть совершенно невозмутимым, принялся демонстративно стряхивать какую-то микроскопическую пыль со своих брюк. Вполне возможно, что другая важная цель этого маневра состояла в том, чтобы иметь возможность защитить одну из наиболее уязвимых частей тела при нападении.

— Мы едем или ты просто ищешь неприятностей? — наконец спросил англичанин.

«Ба, да это же тот самый выродок!» — подумал Мангу. Около года назад ему довелось везти этого человека по центру города. Тогда изрядно набравшийся англичанин придрался к какой-то мелочи и на всю улицу обругал кучера. Будучи хорошим бойцом, Мангу вполне мог проучить обидчика, однако он предпочел сдержаться, памятуя, что виновными в подобных происшествиях практически всегда объявляли местных.

— Куда едем? — вопрос прозвучал резко, как удар хлыста.

— В Хираманди.

— Это будет стоить пять рупий, — сказал Мангу, и его лицо скривилось в презрительной усмешке.

— Пять рупий! Да ты в своем уме?

— Да, пять рупий, — упрямо подтвердил кучер, сжимая жилистые кулаки. — Согласен или так и будешь даром сотрясать воздух?

Англичанин, также вспомнивший их встречу, обратил внимание на широкие плечи и мускулистые руки Мангу. По всем признакам этот поджарый кучер выглядел довольно грозным противником. Но иностранец решил пойти на риск. Обладая внушительной комплекцией и общественным положением, он подумал, что, как и в прошлый раз, сможет устроить этому безродному псу заслуженную трепку. Внезапный душевный порыв заставил его приблизиться вплотную к тонге. Постучав элегантной тросточкой по плечу Мангу, он жестом потребовал освободить пассажирское место.

Медленно встав, кучер одарил обидчика взглядом, в котором читалась совершенно безграничная искренняя ненависть. В следующий миг его кулак просвистел, словно выпущенная из лука стрела, попав англичанину точно в подбородок. Ловко выскочив из тонги, Мангу подлетел к упавшему на землю иностранцу и принялся нещадно избивать его.

Ошарашенный англичанин пытался защищаться, несмотря на тяжесть и точность града ударов. Он быстро понял, что против охваченного яростью кучера у него нет никаких шансов. Неистовый, практически безумный взгляд Мангу вселил ужас в сердце европейца. Извиваясь в пыли, он ушел в глухую оборону и принялся звать на помощь. Его крики буквально открыли в Учителе второе дыхание. Усевшись поверх неприятеля, он принялся избивать его с еще большим ожесточением: «Такая дерзость и в такую дату! Я проучу тебя! Теперь наше время!»

Вскоре дерущихся обступила толпа зевак. Откуда-то возникли рослые фигуры двух полицейских, которым с большим трудом удалось оттащить Мангу от полуживого англичанина. Окинув людей пылающим взором, Учитель обратился к народу, ища у него поддержки:

— Друзья, дни, когда иностранцы правили нами, уходят в безвозвратное прошлое! Бей англичан! Теперь у нас есть новая конституция, а вместе с ней — новый порядок!

Несчастный англичанин, чье лицо превратилось в сплошное кровавое месиво, испугавшись линчевания, затравленно озирался на Мангу и собравшихся вокруг индийцев. Его опасения были напрасны: Учитель не смог никого воодушевить.

Полицейские забрали кучера в участок. На протяжении всей дороги он продолжал истошно кричать, пропагандируя свои безумные идеи:

— Да здравствует новая конституция! Да здравствует новый порядок!..

Внезапно крамольная мысль, подобно вспышке молнии, посетила Учителя: «Новая конституция, новый порядок… О небеса, что за вздор! Мангу, оглянись вокруг, все везде по-старому!» Прошептав это, кучер погрузился в тягостные раздумья.

Вскоре присмиревшего тонгавала посадили под замок.

Последнее приветствие

Битва за Кашмир не была похожа ни на один другой вооруженный конфликт. Непрекращающиеся боевые действия смутили дух субедара Руба Наваза, частично лишив его возможности рассуждать здраво. Ему казалось, что он стал подобен винтовке с заклинившим затвором.

Навазу довелось участвовать во многих сражениях Второй мировой войны. На фронте он приобрел знания о том, как убить и при этом не быть убитым. Все высшие и нижние офицерские чины, которым доводилось иметь с ним дело, восхищались им, уважая за ум, смелость и героизм. Командиры нередко поручали ему самые опасные задания, и он всякий раз с блеском оправдывал их ожидания.

Но эта война… она явно отличалась от всех прочих. Как и всякий раз до этого, он с головой погрузился в мясорубку, преследуя со свойственным ему пылом и рвением лишь одну возможную цель — любой ценой уничтожить врага. Однако, столкнувшись с неприятелем в реальном бою, он увидел, что в его рядах есть множество знакомых лиц. Во вражеских войсках были товарищи и даже закадычные друзья этого человека. Когда-то они плечом к плечу сражались против общего врага в составе союзнических сил. Теперь же судьба развела их по разные стороны баррикады, а для того, чтобы выжить, надо убить первым.

Иногда все это казалось каким-то сном: объявление Второй мировой войны, мобилизация, военные курсы, предполагающие изнурительные физические тренировки и стрельбу по мишеням, отправка на фронт, переброска с одного театра боевых действий на другой, бесконечные вооруженные столкновения с неприятелем, как итог — долгожданное завершение войны. Сразу вслед за этим — провозглашение независимости Пакистана и Кашмирский конфликт. Так много невероятных вещей, есть от чего сойти с ума. Как знать, быть может, все с самого начала задумано так, чтобы хорошенько запутать людей и завладеть их умами? Иначе почему эти события были столь стремительными и ошеломляющими?

Субедар Руб Наваз понимал лишь одно: им нужно захватить весь Кашмир. Почему это необходимо сделать? Так нужно для благополучия страны. Но когда, целясь в неприятеля, он видел знакомые лица, нередко колебался, задавая себе один и тот же вопрос: почему они на самом деле вынуждены убивать друг друга?

В таких случаях Руб Наваз убеждал себя, что сражается не за деньги, клочок земли или медали, а за свою родину. Но разве родина обязательно должна быть частью страны, гражданином которой ты являешься? Всю жизнь он прожил на земле, которая вошла в состав Пакистана. Из-за территориальных споров ему теперь приходилось сражаться против вчерашних соседей, которые еще совсем недавно были его соотечественниками и воспринимались не как враги, а как близкие друзья.

Внезапно, словно по чьей-то злой воле, эта милая сердцу земля стала дня него враждебной и незнакомой. Ему дали винтовку и отдали приказ: иди сражайся за Кашмир, где у тебя больше нет ни семьи, ни дома, иди и сражайся против тех, с кем ты прожил всю свою жизнь!

Мысли Руба Наваза часто обращались к солдатам-мусульманам, которые были вынуждены оставить свои дома и имущество, чтобы прийти сюда. Они лишились всего, что у них было. И что взамен они обрели здесь? Ничего, кроме ружей одинакового веса, калибра и марки.

Если раньше они все вместе сражались с общим врагом во имя высоких идеалов, а также ради денег и славы, теперь судьба разделила их на два противоборствующих лагеря. Это были уже не солдаты Вооруженных сил Британской Индии, а солдаты Вооруженных сил Индии и Вооруженных сил Пакистана. Мысль о том, что в Индии все еще есть солдаты-мусульмане, приводила его в замешательство, а когда он думал о Кашмире, его разум смущался еще больше. Казалось, он попросту утрачивал способность рассуждать логически.

Быть может, пакистанцы сражаются за Кашмир из-за проживающих там мусульман? Но почему они тогда не ведут войн ради мусульман Хайдарабада или, например, Джунагадха? И если этот конфликт действительно носит религиозный характер, почему прочие мусульманские страны в нем не участвуют?

После долгих и напряженных размышлений Руб Наваз пришел к выводу, что эти вопросы слишком сложны для разума обычного солдата, которому нужно быть немного простоватым, если он действительно хочет считаться хорошим солдатом. Есть вещи, над которыми лучше не думать. Терзаясь сомнениями и вспоминая эту простую истину, он нередко усмехался над тем, как причудливо устроен человек.

Битва за контроль над дорогой, ведущей из Музаффарабада в Киран, тянулась на протяжении нескольких последних дней. Это была странная битва. Частенько ночью с соседних холмов поднимался не грохот пуль, а шквал проклятий, причем одно хуже другого.

Однажды вечером, когда субедар Руб Наваз готовил свой взвод к внезапному нападению, из окопа напротив их позиции раздалась отборная солдатская ругань. Он был буквально ошеломлен. В непосредственной близости к их лагерю отчетливо слышались хриплые разговоры и хихиканье солдат неприятеля. «Свиные задницы, да что тут вообще происходит?» — пробормотал Руб Наваз себе под нос.

Один из его подчиненных выругался и обратился к командиру:

— Субедар-сахиб, похоже, эти ублюдки просто издеваются над нами.

Услышав, что оскорбления адресованы непосредственно им, Руб Наваз хотел тотчас же кинуться со своими солдатами в атаку, но затем решил сдержаться, разумно предположив, что это провокация и неприятель нарочно пытается добиться от него именно такой реакции. Он решил хранить молчание. Но его люди не могли оставить подобную наглость без ответа. Вскоре, потеряв терпение, они начали отвечать на ядовитые оскорбления врага своими, не менее отвратительными ругательствами. Руб Наваз пытался сдержать пыл своих людей, но вскоре обстановка накалилась настолько, что это стало уже невозможно.

Местность была холмистая, поросшая деревьями. Враг, невидимый ночью, был зачастую также невидим и в дневное время. Его гнусная брань поднималась из предгорий, разбивалась о скалы и растворялась в воздухе. В конечном счете терпение изменило Рубу Навазу, он все же отдал приказ к атаке.

Холмистая местность, которую им нужно было преодолеть, сразу не понравилась командиру. Верхняя часть склона была обильно покрыта густой растительностью, нижняя часть была абсолютно пологой. Было сыро и скользко, из-за этого не удалось быстро вскарабкаться наверх.

Командиру, как и подчиненным, было очень обидно, что они не смогли захватить в плен ни одного вражеского солдата, чтобы как следует отыграться на бедолаге, осыпав его с ног до головы самыми отборными ругательствами, на которые они только были способны. С другой стороны, им удалось занять неприятельскую позицию. Руб Наваз незамедлительно доложил об этом вышестоящему офицеру по рации, получив устную благодарность за хорошую службу.

Затем он решил тщательно осмотреть местность. На каждом соседнем холме, как и на том, что они захватили, было небольшое озеро с кристально чистой водой. Несмотря на то что вода была ледяной, их подразделение решило искупаться. В тот миг, когда они еще не успели одеться, раздался звук оружейного выстрела.

Совершенно голые, все солдаты как по команде рухнули на землю. Спустя несколько секунд субедар Руб Наваз поднял бинокль и начал осматривать окрестности, но так и не смог обнаружить место, где скрывался враг. Раздался еще один выстрел. Субедар приметил струйку дыма, поднимающуюся с относительно невысокого холма сразу за подножием склона. Руб Наваз приказал солдатам открыть огонь по позиции неприятеля. Со склона посыпался огненный град, который в скором времени вернулся таким же продолжительным градом со стороны врага.

Субедар Руб Наваз продолжал внимательно смотреть в бинокль, изучая позицию противника. Вероятнее всего, они сбились в кучу за грудой крупных булыжников. По всем признакам это было довольно ненадежное укрытие, к тому же у неприятеля не было возможности безопасно отступить. Наваз был уверен, что враги не смогут долго прятаться, а как только они решатся на вылазку, сразу же окажутся на мушке у его солдат.

Шквальный огонь продолжался еще какое-то время. Руб Наваз отдал людям приказ не тратить понапрасну патроны, стреляя лишь при появлении неприятеля в поле зрения. В этот миг он заметил, что совершенно гол, и это смутило его: «Черт, без одежды человек похож на какое-то безмозглое животное!»

Время от времени со стороны противника или от них самих раздавались одинокие ружейные залпы. На эту глупую игру ушло около двух дней. Погода резко стала прохладной, температура снизилась настолько, что у солдат даже днем стучали зубы. Субедар Руб Наваз решил попробовать согреться, выпив кружку чая. Чайник кипел на костре, но даже во время отдыха, понимая, что атака может начаться в любой миг, солдаты старались ни на секунду не спускать глаз с места расположения врага. По периметру их позиции были выставлены дозоры, и, если кто-то отдыхал, другой смотрел в бинокль, пытаясь увидеть неприятеля.

Порывистый ветер, пронизывающий до самых костей, усилился. Дозорный сообщил командиру, что заметил вражеских солдат. Субедар Руб Наваз сам взял бинокль и принялся внимательно осматривать чужую позицию. Ему так и не удалось засечь кого-либо. Вдруг воздух пронзил чей-то окрик. Из-за сильного ветра никто не смог разобрать сказанного. Субедар Руб Наваз выстрелил в небо. Когда гул от выстрела стих, он снова услышал чей-то голос. Кто-то явно звал его по имени.

— Ну ты, свиная задница, чего тебе надо? — крикнул Руб Наваз.

— Эй, брат, зачем так обидно ругаешься? — прокричал ему в ответ враг. Судя по всему, он был очень близко.

Посмотрев на своих людей, Руб Наваз усмехнулся: «Брат…» Это обращение и удивило, и разозлило его.

— Здесь у вас нет братьев, поганые ублюдки!

— Руб Наваз! — раздался с другой стороны обиженный голос. Услышав его, субедар вздрогнул.

Голос врага продолжал рассекать скалы и эхом сотрясать горы:

— Руб Наваз!.. Руб Наваз!..

Спустя несколько минут Руб Наваз взял себя в руки. В голове на разный лад крутилась одна и та же мысль: кто это может быть? Однако вслух он зачем-то выкрикнул лишь очередное оскорбление:

— Свиная задница!

Субедар знал, что на этом участке фронта воюют солдаты из его бывшего полка, существовавшего до начала Кашмирского конфликта. Но кому из его знакомых может принадлежать этот голос? Многих однополчан он считал близкими друзьями, впрочем, ко многим из них он испытывал и личную неприязнь. Так кто же был этот человек, который звал его по имени и с такой обидой реагировал на оскорбления?

Он поднес бинокль к глазам и вновь принялся рассматривать вражескую позицию, но так и не смог ничего разглядеть из-за густой растительности. Тогда субедар сложил руки рупором и прокричал:

— Кто это? С тобой говорит Руб Наваз… Руб Наваз!

Спустя несколько мгновений раздался ответ:

— Это я… Рам Сингх!

Подпрыгнув, словно желая перемахнуть к неприятелю, Руб Наваз не мог сдержать восторга:

— Рам Сингх! Рам Сингх! Ах ты, свиная задница!

Голос неприятеля раздался еще до того, как эхо от слов свиная задница успели поглотить горы:

— Полегче ты, гончарная задница!

Этот ответ смутил Руба Наваза, но он решил не подавать виду. Окинув властным взором солдат, он усмехнулся:

— Что за вздор несет этот ублюдок! — Затем вновь обратился к врагу: — Oaye, Baba Tal ke karah parshad — Oaye, khinzeer ke jhatke!

Рам Сингх, услышав речь Руба Наваза, не смог сдержать смеха. Вслед за ним начал смеяться и Руб Наваз. Горное эхо еще долго переносило раскаты их заливистого хохота — в то время как их солдаты хранили гробовое молчание.

Когда смех наконец стих, Рам Сингх вновь обратился к Рубу Навазу:

— Послушай, дорогой, мы бы хотели выпить чаю!

— Так пейте, кто вам мешает.

— Как мы можем это сделать, если у вас все наши вещи?

— Где именно? — переспросил Руб Наваз.

— Вон там, ровно в том месте, на котором ваши пули способны изрешетить нас.

— Так чего же ты от меня хочешь, свиная задница? — вновь рассмеялся Руб Наваз.

— Позволь нам забрать их.

— Можете сходить, — произнес Руб Наваз, многозначительно посмотрев на своих людей.

— А ты точно не станешь по нам стрелять, гончарная задница? — переспросил Рам Сингх.

— Будь ты проклят, трусливый шакал, хватит уже этих бредней, — парировал раздраженный Руб Наваз.

— Поклянись, что не откроешь огонь, — крикнул в ответ смеющийся Рам Сингх.

— Чем же ты хочешь, чтобы я поклялся?

— Чем угодно, это не столь важно.

— К чему дурацкие клятвы? Достаточно моего слова. Если боишься, можешь прислать за своими вещами кого-то одного, — усмехнулся Руб Наваз.

На несколько мгновений повисла тишина. Затем кусты зашуршали, откуда ни возьмись, появился человек в военной форме. Солдаты Руба Наваза попытались в него прицелиться, но были тотчас же остановлены приказом командира.

Выхватив бинокль из рук подчиненного, Руб Наваз приставил его к глазам. Он увидел человека, осторожно ползущего вдоль груды камней. Несколько секунд он перемещался подобным образом, а потом резко встал, перешел на бег и скрылся в кустах.

Спустя несколько минут этот человек вновь появился. Он нес груду каких-то вещей. Подойдя к камням, остановился на мгновение, словно ожидая подвоха, потом спрятался за камнями. Как только он вновь исчез из поля зрения, Руб Наваз достал пистолет и, громко рассмеявшись, выстрелил в воздух. Еще до того, как эхо от выстрела утихло, он услыхал голос Рама Сингха:

— Большое тебе спасибо!

— Можешь не благодарить, — ответил Руб Наваз, а затем обратился к своим людям: — Предлагаю еще немного их попугать.

На несколько минут затянулась шутливая перестрелка, после которой воцарилась полная тишина. Руб Наваз снова посмотрел в бинокль и заметил облако дыма, поднимающееся со стороны неприятельской позиции.

— Рам Сингх, ты приготовил свой чай? — крикнул он.

— Еще нет, гончарная задница, — раздался веселый голос Рама Сингха. Дело в том, что Руб Наваз принадлежал к касте гончаров. Его сердце пылало гневом всякий раз, когда кто-то хотя бы смутно намекал на это обстоятельство. Но с Рамом Сигхом все обстояло иначе. Подобное обращение, звучащее из его уст, нисколько не обижало Руба Наваза, всю жизнь считавшего этого человека своим самым близким другом. Они были родом из одной деревни, появившись на свет с разницей всего в неделю, вместе учились, а затем плечом к плечу сражались на фронтах Второй мировой войны.

Несколько смутившись перед подчиненными, Руб Наваз повернулся к ним, чтобы дать разъяснения насчет подобной фамильярности:

— Свиная задница, этот упрямый ублюдок — мой односельчанин, у него всегда был язык без костей. — Затем он обратился к Раму Сингху: — Поумерь свой пыл, шелудивый пес.

Громкий смех его односельчанина сотряс воздух. Руб Наваз направил пистолет в сторону вражеской позиции и не целясь произвел выстрел. Внезапно он услышал крик. Быстро подняв бинокль, Руб Наваз увидел, как возле каменного укрытия, согнувшись, упал человек. Это был Рам Сингх.

— Рам Сингх, — вскричал Руб Наваз и поднялся на ноги, высунувшись из-за укрытия. В тот же миг со стороны вражеской позиции раздалось три или четыре выстрела, один из которых обжег ему руку. Субедар быстро упал ничком на землю.

Его люди открыли ответный огонь. Им не удалось достать неприятеля с такого расстояния, и Руб Наваз отдал приказ идти в атаку. Трое его солдат погибли практически сразу после того, как они выбежали из-за укрытия, но, несмотря на потери, отряд продолжил наступление и в скором времени смог захватить вражескую позицию.

Рам Сингх лежал в крови и громко стонал. Пуля попала ему в живот. Он увидел Руба Наваза, и в глазах его появился игривый блеск. Усмехнувшись, он обратился к нему:

— Чертов гончарный осел! Ты все же сделал это… зачем?

Руб Наваз чувствовал себя так, как будто это он был ранен в живот и теперь корчился в агонии. Со скорбным видом он встал на колени и осмотрел Рама Сингха:

— Свиная задница, кто просил тебя высовываться?

Рана была глубокой и очень тяжелой. Рам Сингх собрался с силами и немного привстал при помощи Руба Наваза, прислонившись спиной к камню.

— Я лишь хотел тебя поприветствовать, а ты сразу выстрелил, сукин сын.

— Я стрелял не целясь, ради шутки, я не хотел в тебя попасть, клянусь Богом, — сказал Руб Наваз сдавленным голосом, — я знал, что ты всегда был упрямым ослом, за каким чертом ты высунулся… мне очень жаль.

Рубу Навазу и его людям потребовалось несколько часов, чтобы захватить вражескую позицию. Несчастный командир неприятельского отряда потерял за это время, наверное, с ведро крови. Руб Наваз был поражен, что Рам Сингх вообще еще жив. Он не ожидал, что его односельчанин продержится так долго.

О том, чтобы нести товарища на носилках, не могло быть и речи. Включив рацию, Руб Наваз попросил у своего командира немедленно прислать им медика. Делая это, он понимал, что врач не успеет прибыть вовремя и жизнь Рама Сингха окончательно угаснет в любой миг. Выключив рацию, он улыбнулся, стараясь хоть как-то приободрить умиравшего друга:

— Помощь скоро будет. Не волнуйся.

— К чему мне теперь волноваться… Скажи, скольких моих людей вы убили?

— Лишь одного.

— А какие ваши потери? — спросил вконец ослабевший Рам Сингх.

— Шесть, — соврал Руб Наваз, многозначительно посмотрев на своих людей.

— Шесть… шесть, — прошептал Рам Сингх. — Дух моих людей смутился, когда они увидели меня раненым. Я отдал им приказ сражаться до конца, рискуя собственными жизнями, чтобы все это не было напрасным… шесть, да. Руб Наваз… ты помнишь старые деньки, не так ли?

Рам Сингх предался воспоминаниям, пересказывая истории из их детства в родной деревне, а затем — истории об их школьных годах и службе в армии. В какой-то момент он вспомнил что-то смешное, потому что громко расхохотался, отчего его тело свела мучительная судорога.

— Слушай, гончарная задница, ты ведь помнишь ту мадам?

— Которую из?

— Ту, что была итальянкой. Мы звали ее… как же ее звали? Настоящая сердцеедка…

— Да-да, помню… мадам Мани-Финито, нет денег — нет удовольствия… И как тебе только удавалось время от времени раскрутить эту алчную дочь Муссолини на скидку?!

Рам Сингх громко рассмеялся, отчего начал кашлять кровью. Повязка, наскоро сделанная Рубом Навазом, соскользнула. Субедар вновь закрепил ее и посмотрел на друга:

— Пожалуйста, не говори, тебе нужно сохранить как можно больше сил.

Вскоре Рама Сингха бросило в жар, отчего его рассудок помутился. Силы его быстро улетучивались, но он болтал без умолку, останавливаясь время от времени, словно пытаясь понять, сколько жизни еще теплится в его сердце. Внезапно умирающий словно впился глазами в Руба Наваза:

— Брат, скажи мне честно, вам действительно так сильно нужен Кашмир?

— Да, он действительно так сильно нужен нам, — серьезно ответил Руб Наваз.

— Нет, я не верю тебе. Тебе просто запудрили мозги пропагандой.

— Клянусь Богом, это тебя ввели в заблуждение ваши политики, — безапелляционно заявил Руб Наваз.

— Нет, брат, не нужно клятв, может быть, ты и прав, — воскликнул Рам Сингх, схватив односельчанина за руку. По его виду можно было понять, что он остался при своем мнении.

Майор Аслам прибыл с несколькими солдатами лишь к закату. Медика с ним не оказалось. Паря между полубессознательным состоянием и предсмертными муками, Рам Сингх что-то бормотал, голос был слабым и прерывистым, нельзя было разобрать, что он говорит.

Майор Аслам также был их однополчанином и хорошо знал Рама Сингха. Он попросил Руба Наваза рассказать ему подробности происшедшего, а затем окликнул умирающего:

— Рам Сингх! Рам Сингх! Это я, майор Аслам!

Лежащий на земле Рам Сингх приоткрыл глаза и отдал воинское приветствие майору. Несколько секунд он молча смотрел на Аслама, а затем его рука безжизненно упала на бок. Мужчина вновь начал бессвязно бормотать:

— О Рам Сингх, ты и вы все — просто жалкие кретины. Как так случилось, что мы всё позабыли, эта война… война…

Он не смог закончить. Глаза его, медленно закрываясь, с недоумением посмотрели на Руба Наваза, а затем навсегда потухли.

Слезы свечи

Поставленная в грязный угол у стены с облупленной штукатуркой горящая восковая свеча лила слезы на протяжении всей ночи.

Падая на влажный пол, воск рассыпался по нему красивыми молочными шариками. Маленькая Лайя плакала, выпрашивая жемчужное ожерелье. Ее мать сделала украшение, нанизав восковые слезинки свечи на тонкую нитку. Надев эту нитку на шею, Лайя стала восторженно прыгать, хлопая в ладоши.

Ночь мягко окутывала все живое. В грязном углу дома была зажжена очередная свеча. Ее свет, вспыхнув, словно внезапно пробудившись ото сна, озарил комнату. Но спустя какое-то время, словно привыкнув к окружавшей его убогой обстановке, огонь свечи казался уже не таким ярким, он выглядел слегка потускневшим и пугливо озирающимся по сторонам.

Маленькая Лайя, заснув на кровати, спорила во сне со своим вымышленным другом Бинду, пытаясь доказать, что ее любимая кукла не может выйти за него замуж, так как у него отталкивающая внешность.

Мать Лайи стояла у окна и с тоской смотрела на грязную улицу перед их домом. Фонарь через дорогу выглядел словно старый сторож — закутанный в теплую одежду, он стоял на посту в холодную декабрьскую ночь. Чуть поодаль, за железной оградой закрывшегося на ночь ресторана, подобно своенравным детям, затеявшим какую-то игру, вспыхивали и гасли огоньки затухавшего костра. Во мраке раздался бой городских часов, они извещали о наступлении полночи; последний удар, словно затянувшийся на мгновение, растворился в тишине, возвещая о всеобщем покое. Сладкая тишина ночи звенела в ушах матери Лайи — и в тот самый миг ее мозг уловил тревожный звук, нараставший вдалеке и нарушавший эту идиллию.

Словно порыв холодного воздуха, до ее ушей донесся звон колокольчиков. Женщина напряглась, чтобы как можно лучше расслышать этот звук.

В ночной тишине звон колокольчиков был подобен предсмертному хрипу несчастного человека. Кое-как совладав с нарастающим беспокойством, мать Лайи присела на стул. Тишину ночи нарушило усталое ржание лошади, запряженной в тонгу, она медленно подъехала к фонарному столбу и остановилась. Кучер слез с тонги, похлопал лошадь по загривку и устремил взгляд в сторону горевшего окна. Поскольку жалюзи были подняты, он мог разглядеть стоявшую внутри темную фигуру. Через несколько мгновений он направился в сторону дома.

Чандо Суньяри, мать Лайи, встала, чтобы открыть дверь.

Вошедший внутрь кучер, Мадхо, прижал женщину к груди:

— Один лишь Всевышний ведает, как сильно я люблю тебя! Если бы я встретил тебя в молодости, продал бы лошадь и телегу, чтобы мы могли начать новую, счастливую жизнь! — с этими словами он вложил ей в руку одну рупию.

— Это все? — спросила Чандо Суньяри.

— Вот, возьми еще это, — вкрадчиво сказал он, вложив во вторую руку женщины серебряную анну, — клянусь своим здоровьем, это все, что удалось заработать.

Во тьме холодной ночи тихо ржала лошадь. На вершине столба по-прежнему мерно раскачивался фонарь…

Глубоко погруженный в собственные мысли, Мадхо неподвижно лежал на жесткой кровати, словно отстранившись от внешнего мира. Рядом лежала Чандо Суньяри. Застывший взгляд женщины был прикован к каплям воска, мерно падавшим на влажный пол, а затем рассыпавшимся красивыми молочными шариками. Внезапно, словно одержимая, женщина выскочила из постели и подбежала к кровати Лайи. На груди девочки мерно подрагивали восковые жемчужины ожерелья. Она смотрела на ожерелье затуманенными глазами, и ей казалось, что детство ее ребенка так же тускло, как эти застывшие слезы свечи. Резким движением она сорвала ожерелье с шеи девочки.

Остатки свечи догорели, ее свет исчез навсегда. Теперь в комнате стало не только тихо, но и темно.

Во имя свободы

Точный год я уже не помню, однако было время, когда «Да здравствует революция!» постоянно звучало на улицах Амритсара. В этом призыве таилась сама юность. Казалось, в нем есть нечто от непоколебимого духа местных крестьян, лихо рассекавших по городским базарам с корзинами на головах. Какие это были дни! Страх, витавший в воздухе после Амритсарской бойни, полностью улетучился. Его место заняла возвышенная обреченность и слепая жертвенность. В людях чувствовалось стремление преодолеть границы дозволенного.

Тысячи горожан ежедневно участвовали в демонстрациях и акциях гражданского неповиновения. Власти задерживали наиболее рьяных. Аресты превратились в нечто совершенно будничное: попал в камеру утром — отпущен вечером — формальный судебный процесс — приговорен к нескольким месяцам тюремного заключения — вышел на свободу — опять выкрикивал на центральной улице революционные лозунги — снова оказался в тюрьме.

Это были дни, полные жизни. Крошечный пузырь, лопнув, был способен вызвать целый водоворот событий. Кто-то из числа стоявших на площади мог обронить: «Требуется забастовка». И забастовка тут же проводилась. Возникала волна: кто-то заявлял, что все должны носить лишь хади, дабы расположенные в Ланкашире фабрики европейских капиталистов навсегда закрылись — и спонтанно начинался жесточайший бойкот иностранной ткани, а на каждой площади зажигались костры. Возмущенные люди тут же срывали с себя одежду и отправляли ее в огонь. Если какая-нибудь женщина сбрасывала с балкона роскошное сари, граждане принимались аплодировать ей до боли в руках.

Я помню костер у полицейского участка возле ратуши. Воодушевленный революционной атмосферой, мой одноклассник, Шейху, пришел в такое неистовство, что снял с себя великолепное шелковое пальто из иностранной ткани и без малейших колебаний отправил его в огонь. Здесь надо отметить, что Шейху был сыном одного высокопоставленного подхалима. Практически во всех делах он безоговорочно слушался своего осторожного и благоразумного отца. В ответ на его выходку площадь буквально взорвалась от аплодисментов. Распалившись еще больше, бедный дурак сорвал с себя шелковый пиджак и бросил его в пламя вслед за пальто. Лишь значительно позже он осознал, что вместе с ним навсегда исчезли золотые пуговицы, стоившие значительно больше самой одежды!

Шейху еще долго не мог понять, что именно побудило его пойти на такое безрассудство. Со стороны это выглядело очень забавно, но в те дни я не позволял себе над ним потешаться. В те дни я и сам был одержимым. На полном серьезе мечтал о том, как раздобуду пистолет и создам подпольную организацию, которая будет бороться за свободу нашей Родины. Мне даже в голову не приходило, что мой отец — пенсионер, получающий деньги из государственного бюджета, и может быть лишен пенсии из-за подобных вещей. В моем сердце царил беспечный восторг, напоминавший тот, который сопровождает азартные игры.

Школа и без того никогда меня особо не интересовала, а в то время учеба и вовсе сделалась ненавистной. Я выходил из дома со стопками книг и шел прямиком на Джаллианвала Баг. Там я оставался до окончания уроков, наблюдая за политической деятельностью или просто лежа под тенью деревьев и пытаясь разглядеть женщин, мелькавших за занавесками окон соседних домов, будучи уверенным, что вскоре влюблюсь в одну из них.

А на площади кипела революция! Повсюду появлялись палатки и импровизированные баррикады. В главном лагере каждые два-три дня назначали лидера. Как правило, в течение следующих двух-трех дней этот человек восседал на величественном постаменте, одетый в хади, с наигранной серьезностью принимая похвалы от мужчин и женщин. В его обязанности входил, прежде всего, сбор продовольствия у торговцев для полевой кухни, что он и делал, постоянно распивая ласси, которого, как тогда казалось, всегда было в изобилии в районе Джаллианвала Баг. Затем лидера арестовывали и отправляли в тюрьму, а на вакантное место приходил кто-то еще.

У меня был старый школьный товарищ, которого звали Шахзаде Гулам Али. Факты, которые я сейчас изложу, дадут вам некоторое представление о нашей дружбе: мы сблизились после того, как дважды провалили экзамен на аттестат зрелости. Когда это случилось, мы решили убежать из дома и отправиться в Бомбей. Оттуда собирались добраться до России. Первая часть плана прошла успешно, но, к сожалению, деньги закончились слишком быстро. В Бомбее продержались какое-то время, ночуя на скамейках в городском парке и перебиваясь случайными заработками. Однако вскоре пришлось написать родителям, попросить прощения и вернуться.

Шахзаде Гулам Али был красив: высокий, по-кашмирски светловолосый, с идеальным носом, насмешливым взглядом и широкой озорной улыбкой.

Когда мы учились в школе, у него не было какого-то почетного прозвища. Оно пришло вместе с революцией. Бесконечные митинги, демонстрации, лозунги, бархатцевые гирлянды, страстные песни, разговоры о свободе с женщинами-волонтерами. Погрузившись во все это, мой друг быстро стал революционером-любителем. Как-то раз утром его попросили обратиться с речью к протестующим, и он блестяще справился с задачей. На следующий день после этого события я прочитал в местной газете, что Гулама Али нарекли Шахзаде.

Получив это почетное прозвище, Гулам Али стал довольно известной личностью в Амритсаре. Надо сказать, в нашем городе приобрести хорошую или дурную славу можно буквально за считаные часы — город-то небольшой. Но в глазах самого Гулама Али это был несомненный успех. Ему предстояло трудиться ради победы революции в довольно специфической обстановке. Изнывая от скуки, местные жители подыгрывали политикам: те развлекали их, устраивая бесплатные шоу и давая пищу для разговоров. По этой причине в Амритсаре, меняя партию или убеждения, политический деятель еще долго мог оставаться на плаву. Сегодня он либерал, завтра — консерватор, послезавтра — коммунист. В сущности, это почти никого не волновало, самое главное — быть интересным толпе. В этом заключалась суть того времени. Все крупные лидеры сидели в тюрьмах, их места пустовали. Начальство никто и никогда не любит по-настоящему, однако это не отменяет его необходимости. Зародившемуся общественному движению остро требовались люди, готовые, облачившись в хади, восседать один или два дня в палаточном лагере Джаллианвала Баг в качестве лидеров протеста, исполнить лебединую песнь и, получив минуту славы, пополнить ряды многочисленных политических заключенных. В то время по всей Европе зарождались новые диктатуры. Гитлер и Муссолини приобрели серьезный политический вес. Возможно, именно под влиянием этих тенденций конгресс принялся штамповать собственных диктаторов. К тому моменту, когда пробил звездный час Шахзаде Гулама Али, уже были арестованы сорок политических деятелей, подобных ему.

Я поспешил на Джаллианвала Баг сразу, как только узнал, что моего товарища провозгласили лидером протеста. Возле большого шатра стояла добровольческая охрана. Увидев, что это я, Гулам Али отдал приказ пропустить. На полу лежал матрас, накрытый покрывалом из хади, Шахзаде сидел на нем, прислонившись к подушке, и обсуждал с коммерсантами какие-то вопросы, связанные с поставкой овощей. Спустя несколько минут он закончил разговор, отдал распоряжения нескольким волонтерам и посмотрел в мою сторону. Меня изрядно позабавила эта не свойственная ему напускная серьезность, и когда он отослал всех активистов, я громко расхохотался:

— Ну что, достопочтенный Шахзаде, поделишься истинными впечатлениями со старым другом?

Вне всяких сомнений, это был все тот же мой добрый приятель. Пользуясь своим положением, я долго и безнаказанно подшучивал над ним. Но некую перемену в нем можно было почувствовать. Он сам этого не осознавал, но она проявлялась не только в его внешнем виде, но и в речи.

— Довольно, Саадат! — наконец произнес он. — Перестань смеяться надо мной. Мне хорошо известно, что голова мала, а корона огромна, но, как бы там ни было, теперь моя жизнь посвящена революции.

Каждый вечер Джаллианвала Баг была полна людей. Поскольку я пришел рано, мне удалось найти место у самой трибуны. После громких продолжительных аплодисментов на ней появился Гулам Али. Облаченный в превосходную белую одежду из хади, он выглядел как настоящий политический лидер, обаятельный и харизматичный. Он говорил около часа, и это была великолепная речь. Во время выступления было много таких моментов, когда по всему телу пробегали мурашки. На какой-то единственный миг мне даже захотелось подорвать себя вместе с городской ратушей в знак протеста против британского владычества. Я был воодушевлен словами товарища, и мою голову посетила наивная мысль: возможно, Индия и впрямь станет свободной, если я это сделаю.

С тех пор прошло много лет. Сейчас трудно передать дух того времени и чувства, которые оно в нас вызывало. Пытаясь дописать этот рассказ и вспоминая речь Гулама Али, я понимаю: это был жизнеутверждающий голос молодежи, совершенно не запятнанной политическими интригами. В нем было чистое бесстрашие человека, способного свернуть горы благодаря своей неудержимой энергии. С тех пор мне посчастливилось услышать еще много замечательных речей, но это безумие, этот юношеский максимализм, это свежее чувство, эту мальчишескую запальчивость, которые в ту ночь я различил в голосе Шахзаде Гулама Али, нигде не встречал. Воистину, то был голос уходящей эпохи. Речи, которые до меня доходят сейчас, тщательно продуманы, сдержанны, серьезны, они полны политических штампов и скрытых уловок. Им далеко до былого.

В те времена ни у государства, ни у общества еще не было серьезного опыта противостояния друг другу. Они враждовали, не обладая четким планом действий. Правительство ежедневно сажало множество людей в тюрьмы, не понимая, как это в конечном счете должно привести к воцарению общественного порядка. Протестующие отправлялись за решетку, не представляя, чем на самом деле закончится революция и как такие жертвы будут способствовать победе над системой.

Во всем этом чувствовалась некоторая наигранность, но во время исполнения ролей можно было наблюдать подлинную страсть. Люди вспыхивали, подобно костру, и сгорали в неистовом пламени, чтобы после этого засиять с новой силой. Гнетущая атмосфера рабства наполнялась динамизмом огненной стихии, а жизнь получала новый смысл. Угнетенные восстали против господ, и, несмотря на все жертвы, ошибки и заблуждения, уже это делало им честь!

Когда Шахзаде Гулам Али закончил свою речь, площадь разразилась неистовыми аплодисментами. Лицо моего товарища светилось, подобно лику святых. Когда я приблизился к сцене и пожал ему руку, мне удалось явственно ощутить, как сильно она дрожит от перевозбуждения. Он казался смертельно уставшим. Помимо страсти, в его глазах читалось еще и какое-то непонятное скрытое беспокойство. Казалось, он пытается кого-то найти. Затем, внезапно повернувшись, он устремился к зарослям жасмина. Там стояла девушка, одетая в великолепное сари из хади…

На следующий день до меня дошли слухи о том, что Шахзаде Гулам Али охвачен новым увлечением. Предметом обожания выступала та самая девушка, скромно стоявшая возле кустов жасмина, которую я видел накануне. Его любовь не стала безответной, Нигяр была очарована им не меньше. Как видно по имени, Нигяр была мусульманкой. Будучи сиротой, она работала медсестрой в женской больнице и, возможно, была первой мусульманской девушкой, отказавшейся от пурды и присоединившейся к движению конгресса.

Наряд из хади, участие в политической деятельности, работа в больнице — все это несколько притупило в Нигяр ту особую суровость и религиозность, что можно встретить среди мусульманок.

Она не была красавицей, но представляла собой исключительный образец женственности. Смирение и самоотверженность, которые характеризуют послушных индийских женщин, делая их достойными почитания, прекрасно уживались в Нигяр с ее мусульманской пылкостью. Тогда мне это не приходило в голову, но теперь, описывая Нигяр, я думаю, что она воплощала собой манящую смесь исламской молитвы и индуистского ритуала.

Уверен: эта девушка обожала Шахзаде Гулама Али больше собственной жизни. Мне удалось узнать от него, что они познакомились во время одной из акций конгресса. Спустя несколько дней после первой встречи молодые люди поклялась друг другу в вечной любви.

Понимая, что со дня на день его могут отправить в тюрьму, Гулам Али решил сделать Нигяр своей супругой до того, как это случится. Я не могу внятно объяснить причину подобной спешки, ибо у моего товарища была возможность с легкостью жениться на ней и после того, как его отпустят на свободу. Надо сказать, что в то время никто не задерживался в тюрьме надолго: как правило, приговор был от трех месяцев до одного года заключения. Некоторым и вовсе назначали административное наказание, освобождая уже спустя пятнадцать — двадцать дней, чтобы иметь пустые камеры для нескончаемого потока новых заключенных. Могу лишь отметить, что мой друг был молод, порывист и искренне любил эту девушку.

Нигяр ответила согласием, выдвинув лишь одно условие: непременно получить благословение на заключение брака от ее духовного наставника, гуру Бабаджи.

Бабаджи, как вы, возможно, знаете, был очень важным лицом. Большую часть времени он проводил в своем ашраме, который основал в деревушке недалеко от Амритсара. Приезжая по делам в город, гуру останавливался в особняке миллиардера, известного как Лала Хари Рам Сираф. С прибытием Бабаджи этот дом становился местом паломничества его адептов. С раннего утра и до позднего вечера к нему шел нескончаемый поток преданных. Практически все время он сидел у крыльца на возвышении под кустами манговых деревьев, медитируя, встречаясь с людьми и принимая пожертвования для своего ашрама.

Бабаджи был набожным, сострадательным, ученым человеком. По этой причине многие индуисты, мусульмане, сикхи и неприкасаемые стали его последователями, считая своим духовным наставником.

Он старался не проявлять открытого интереса к политике, однако ни для кого не было секретом, что любое общественное выступление начиналось и заканчивалось именно в его ашраме. В глазах правительства он был проблемой, не имеющей решения, загадкой, которую не могли разгадать даже самые талантливые, смышленые и искушенные государственники. Едва заметная улыбка на его тонких губах могла быть истолкована тысячами разных способов. Вдобавок ко всему Бабаджи, по мере надобности, умел придать своему облику еще большую таинственность, буквально завораживая и без того находившихся под его влиянием людей.

Массовое движение гражданского неповиновения в Амритсаре, ставшее причиной всех этих бесконечных арестов, тоже было детищем ашрама Бабаджи. Каждый вечер на своих открытых собраниях он выступал с короткой речью, посвященной движению за свободу в Пенджабе и осуждению драконовской политики властей. Даже самые авторитетные лидеры цеплялись за его слова, как если бы они были священными амулетами, способными оградить от любой напасти. Люди клялись, что его глаза обладают магнетической силой, а в его голосе есть некое волшебство. Этот ясный ум не могли смутить ни грязная ругань, ни даже самое ядовитое оскорбление, что порождало множество неудобств для его противников. Он, как никто другой, умел обернуть их же собственное непристойное поведение против них самих.

Бабаджи лично возглавил несколько демонстраций в Амритсаре. Однако мне никогда не удавалось рассмотреть его. Поэтому, когда Гулам Али сказал, что собирается отправиться к нему испросить благословение на заключение брака, я настоял, чтобы и меня взяли с собой. На следующий день мой товарищ заказал конный экипаж, и вместе с его будущей супругой мы направились в роскошный особняк Лалы Хари Рамы.

Гуру согласился принять Шахзаде, и нас провели в дом. Бабаджи, совершив омовение и утреннюю молитву, слушал, как красивая пандитани распевает гимны. Он сидел на циновке из фиговых листьев, разложенной на мраморном полу. Непоколебимый, словно скала.

Бабаджи перевалило за семьдесят, однако на его теле (из одежды — лишь набедренная повязка шафранового цвета) не было морщин. Оно буквально сияло. Позже я узнал, что каждое утро перед купанием ему втирали в кожу оливковое масло. Внимательно изучив непрошеных гостей, он ответил на приветствие лучезарной улыбкой и жестом пригласил нас расположиться возле него, продолжив слушать пение пандитани.

Оглядываясь назад, я нахожу эту сцену не только любопытной, но и заслуживающей самого пристального внимания. Передо мной в позе йога на циновке из фиговых листьев сидел старый полуголый мужчина. Его асана, его лысина, его полуоткрытые глаза, его темное гладкое тело, его острые черты лица — все, совершенно все в этом человеке излучало властную решимость. Гуру словно знал, что никакое потрясение не сможет лишить его того места, которое он, благодаря многочисленным испытаниям, по праву занял в этом бренном мире. За спиной Бабаджи стоял только что распустившийся прекрасный и утонченный цветок кашмирской долины. Мне показалось, что душа этой девушки очень хотела вырваться из строгого сари, которое она носила, дабы петь не только религиозные гимны, но и песни своей юности, песни, прославляющие удаль молодых героев, способных утянуть ее в водоворот подлинной жизни, а не аскетическую святость брахмана. Существовал несомненный контраст между луковично-розовыми щечками девушки и каменным спокойствием одеревеневшего лица престарелого гуру. Он словно говорил: «Сбрось мудреца с его пьедестала, ввергнув в бездну, или же возвысь еще сильнее».

Присутствие Бабаджи, равно как и безупречная красота пандитани, производили мощное впечатление. Все вокруг, даже блестящая плитка на полу, усиливало этот эффект. Рассматривая девушку, я поймал себя на мысли, что очень хочу поцеловать ее. Она была так прекрасна, что одним своим видом заставляла чаще биться мое сердце, разжигая в нем пожар любви. Пытаясь отвлечься, я посмотрел на Бабаджи. Даже лицезрение образа этого человека невольно заставляло думать о чем-то высоком. На мгновение мне пришла в голову мысль, что я обязан положить свою жизнь на алтарь революции.

Возле меня сидела влюбленная пара, Нигяр и Гулам Али. Благодаря их присутствию, помимо религиозных гимнов, в ушах звенела прекрасная, хотя и беззвучная, мелодия их собственной жизни. Вскоре наступила тишина. Бабаджи с нескрываемым удовольствием благословил пандитани. Улыбаясь, он повернулся к Нигяр с Гуламом Али, взглянув мельком и на меня:

— Шахзаде, как так вышло, что тебя пленили?

— На все воля Господа, благочестивый гуру, — ответил Гулам Али, почтенно сложив руки в намасте, — пока власти не выдвигали против меня никаких обвинений.

— А до меня дошли слухи, будто ты уже пленен.

Гулам Али не понял смысла его слов. Бабаджи повернулся к пандитани и, указав на Нигяр, произнес:

— Нигяр пленила нашего Шахзаде!

При этих словах Нигяр покраснела, рот Гулама Али открылся от удивления, луково-розовые щечки пандитани залились безмятежным сиянием.

Бабаджи вновь обратился к своей послушнице:

— Эти дети пришли испросить моего благословения, чтобы вступить в брак. А что насчет тебя, Камаль? Планируешь ли ты выходить замуж?

Внезапный вопрос Бабаджи заставил девушку вздрогнуть и залиться пунцовой краской:

— Но мне предназначено отправиться в ваш ашрам, — дрожащим от волнения голосом произнесла пандитани.

Мне показалось, что тон, с которым это было сказано, был полон сожаления. На каменном лице Бабаджи заиграла тонкая, едва заметная улыбка, он не стал развивать эту тему, вновь обратившись к Гуламу Али и Нигяр:

— Итак, дети мои, ваше решение все так же непоколебимо?

— Да!

— Порой люди не так тверды, как им кажется, — скептически заметил гуру.

В этот миг, несмотря на присутствие грозной фигуры Бабаджи, бесстрашная молодость Гулама Али вступила в свои законные права.

— Что бы ни случилось, наше решение останется прежним, мы никогда не изменим своей клятве верности!

— Почему ты так в этом уверен? — спокойным, вкрадчивым тоном поинтересовался Бабаджи.

— Потому что я всем сердцем люблю эту женщину, почтенный гуру, а она так же сильно любит меня! Времени подвластно многое, но наша любовь будет жить вечно!

Мудрый аскет не стал оспаривать подобное утверждение. Вместо слов он растекся в улыбке, которая заворожила всех присутствующих. Определить, какие именно эмоции Бабаджи прятал за этой непроницаемой маской, было практически невозможно.

— Нигяр, когда Шахзаде арестуют, тебе следует дожидаться его, живя в моем ашраме.

— Да будет так, — сказала потупившая взгляд девушка.

Затем Бабаджи ловко перевел разговор с женитьбы на политическую тему. Больше часа он обсуждал аресты, поставку продовольствия, намечавшуюся амнистию и еще много подобных вещей. Это не было особенно интересно. В то время меня беспокоила лишь одна мысль: какова истинная причина того, что гуру тянет с благословением их брака? Почему Бабаджи потребовал от Нигяр поселиться в его ашраме, пока Гулам Али будет сидеть в тюрьме? И почему на вопрос о том, собирается ли юная пандитани вступать в брак, она ответила, что ей надлежит жить в ашраме?

Насколько мне было известно, жизнь в ашраме носила исключительно добровольный характер и не препятствовала замужеству. Почему же ответ девушки прозвучал так, словно ее судьба навсегда предопределена? Быть может, причина в том, что подобные места слишком сильно меняют человека изнутри? Я был знаком с несколькими людьми, поселившимися в ашраме. Все они, согласно установленному распорядку, рано вставали, совершали омовение, медитировали под открытым небом, распевали мантры и делали многие другие богоугодные вещи. Несмотря на то что в их жизни не было ничего действительно предосудительного, они производили отталкивающее впечатление. Одежда этих людей источала ужасный запах пота, вдобавок некоторые из них обладали зловонным дыханием. Они были лишены силы и энергии, которые свойственны людям, живущим на лоне природы. Сутулые, апатичные, с запавшими глазами и слабым телом. Станет ли пандитани похожа на них? Позволит ли Бабаджи увянуть этому прекрасному цветку или, быть может, у него есть какие-то особые планы насчет этой девушки? Слишком много вопросов и слишком мало ответов. Да и в чем я мог упрекнуть этого почтенного старца? Тогда я даже мысленно отчитал себя за свой скептицизм: независимость Индии казалась несоизмеримо более значимой целью, чем счастье отдельных людей. Сейчас я в этом уже не уверен. Да, при всей моей любви к родной стране и жажде свободы меня не покидают сомнения. Ибо что может быть важнее, чем брачный союз двух любящих сердец, обладающий святостью не только на земле, но и на небе! Политика, несомненно, очень важная вещь, но она не может быть важнее, чем жизнь конкретного человека, во благо которой всецело должна существовать.

Сидя на циновке из фиговых листьев напротив Бабаджи, я невольно задумался о том, во что превратится жизнь Нигяр, когда она переселится в ашрам. Мне не доводилось подолгу задерживаться в святых местах, однако, сам не знаю почему, я с детства испытывал стойкую неприязнь ко всякого рода храмам, монастырям, церквам и капищам. Я много раз видел, как подопечные богаделен толпами ходили по улицам, прося денег, которые затем передавались старшим. Я видел учащихся церковных школ и медресе с жуткими ссадинами на лбу от бесконечных молитв. Я видел молодых монахов буддистских монастырей, в чьих глазах при распевании религиозных гимнов читалась бесконечная тоска.

Нигяр была женщиной, не мусульманкой, индуисткой или христианкой, просто женщиной. Хотя нет, она была чем-то большим, она была воплощением священной любви к Гуламу Али. Богоугодное поведение, приличествующее ей, — это хранение домашнего очага, а не бесконечные молитвы в ашраме.

Оглядываюсь теперь назад, Бабаджи, Нигяр, Гулам Али, прекрасная пандитани и тогдашняя атмосфера Амритсара, насквозь пропитанная романтикой движения за независимость, — все кажется сном, который снится вновь и вновь. Я никогда не посещал ашрама Бабаджи, но неприязнь, возникшая тогда, жила в моем сердце все эти годы.

Да, мне неприятны такие места, в которых людям пытаются навязать жесткие правила, противоречащие их естеству. Вне всяких сомнений, борьба за независимость — праведное дело. Я могу принять тот факт, что человек способен пожертвовать жизнью ради достижения подобной цели, но лишить ради нее какого-нибудь бедолагу клыков, превратив в овощ… В моем понимании это за гранью добра и зла. Спать в неудобных шалашах, полностью отказаться от мирских радостей, постоянно воспевать имя Господа, блюсти строгий пост — разве в этом есть здравый смысл? Что остается от человека, если умертвить все его естественные желания и инстинкты?

Бабаджи еще долго сидел, разговаривая с Гуламом Али и Нигяр о политике. Наконец он сообщил любящей паре, которая, естественно, не забыла о цели приезда, что следующим же вечером им необходимо прибыть на Джаллианвала Баг, где перед лицом народа он объявит их мужем и женой.

Его решение вызвало настоящий восторг. Что может быть лучше, чем свадебная церемония на площади города, которую проведет великий учитель. Могущественный человек, от воли которого зависела судьба огромной страны, выразил готовность снизойти до двух простых людей, чтобы помочь им соединить свои сердца… Будучи журналистом, интересующимся политикой, не могу не отметить, что, с точки зрения законов пиара, это был беспроигрышный ход.

В отличие от меня, Гулам Али пребывал в уверенности, что Бабаджи не придет из-за большого числа важных дел. Он заблуждался. К шести часам вечера в районе Джаллианвала Баг, в тот самый момент, когда добровольцы закончили сооружать шатер для жениха и невесты, сопровождаемый своими последователями, Бабаджи появился на площади. Новость о том, что великий гуру почтил демонстрацию своим присутствием, мгновенно разнеслась среди протестующих.

В одной из палаток женщины наряжали Нигяр в подвенечное платье. В отличие от нее, Гулам Али не стал уделять большого внимания свадебным приготовлениям. Он провел большую часть дня с поддерживавшими конгресс городскими торговцами, обсуждая нужды митингующих. Когда Шахзаде получил известие о прибытии Бабаджи, он был вместе со мной. Мы стояли возле городского фонтана, вспоминая дела давно минувших дней.

— Гулам Али, во время Амритсарской бойни этот фонтан был усеян трупами, их было так много, что вода сделалась красной от крови. С тех пор прошло много времени. Вода вновь прозрачная и чистая. Все исчезло, словно ничего и не было. Как все же причудливо устроен мир!

Я отчетливо помню, как, сказав это, посмотрел в сторону дома, там, по слухам, когда-то сидела молодая девушка, наблюдавшая за разворачивавшимися в тот злосчастный день событиями. Она стала одной из жертв резни, учиненной генералом Дайером. Полосы от ее запекшейся крови все еще не хотели исчезать со старых стен.

Да, с тех пор кровь сильно упала в цене, ее вид уже не производил ошеломляющего эффекта, как раньше. Я помню, что через несколько месяцев после учиненных британскими властями зверств мой школьный учитель привел на площадь весь класс, дабы зажечь наши души патриотическим огнем. Подняв с земли большой кусок глины, испачканный какой-то запекшейся темно-красной жидкостью, отдаленно напоминавшей жевательный табак, он торжественно произнес, обращаясь к маленьким детям:

— Смотрите, кровь борцов за свободу все еще тут, их души взывают к отмщению!

И мы действительно думали, что эти жертвы не должны быть напрасны, подобно тем, кто был до нас, нашему поколению тоже следовало бороться во имя свободы.

Пока я пишу, всплывает бесчисленное множество других примечательных историй. Им нет тут места. Мой рассказ о судьбе Гулама Али и Нигяр.

Услышав о прибытии Бабаджи, Шахзаде бросился отдавать указания активистам. Вскоре в честь гуру раздался залп салюта, и темнеющее небо над площадью озарилось разноцветными красками. Поприветствовав лидера движения, Бабаджи отправился с ним осматривать лагерь. Время от времени он останавливался, чтобы поговорить с тем или иным протестующим, среди которых было немало красивых девушек. Обладая острым умом, мудрец даже отпустил несколько вполне уместных шуток.

Спустя примерно час гуру направился к импровизированной сцене. Вокруг расположилось несколько тысяч человек. Перед толпой женский хор пел революционные песни. Некоторые были мелодичны, другие — нет, но общий эффект был мощным. Бабаджи остановился, закрыл глаза и стал слушать. Вскоре пение закончилось, на несколько секунд воцарилась многозначительная тишина. Гуру медленно поднял веки, взошел на сцену и твердым, чарующим голосом обратился к собравшимся:

— Приветствую вас, дети мои! Как вы знаете, я пришел сюда сегодня, чтобы соединить два любящих сердца воедино!

При этих словах площадь буквально взорвалась аплодисментами и восторженными криками.

Облаченная в свадебный наряд, Нигяр сидела на краю сцены, скромно опустив голову. В трехцветном сари из хади она выглядела настоящей красавицей. Бабаджи жестом пригласил ее подойти. В этот миг крики толпы стали еще сильнее. Чуть позади гуру стоял Гулам Али. Лицо Шахзаде сияло ярче, чем обычно.

На сцене также присутствовал мавлави. Участвуя в свадебной церемонии, этот человек читал выдержки из Корана. Пока он это делал, Бабаджи вновь прикрыл глаза, слушая тексты из священной книги и настраиваясь на нужный лад. По завершении церемонии Бабаджи благословил молодоженов.

Индийская подруга Нигяр, смущенно улыбаясь, передала Гуламу Али шкатулку и что-то тихо сказала. Шахзаде открыл коробочку и нарисовал на лбу Нигяр полосу из синдура. Джаллианвала Баг взревела овациями. Спустя несколько секунд Бабаджи властно поднял вверх руку. Площадь стихла.

Вечерний воздух был наполнен благоухающим запахом жасмина, от которого слова и голос Бабаджи производили еще больший эффект, чем обычно:

— Воистину, сегодня прекрасный день! Теперь эти дети будут служить своей стране с еще большей силой и чистотой! Ибо по своей сути брак — это непорочный союз между мужчиной и женщиной. Соединившись его узами, Гулам Али и Нигяр будут вместе продолжать свой путь к обретению свободы. В Европе много таких браков, которые не что иное, как дружеский союз, простое сожительство без каких-то серьезных обязательств. Мне хочется искренне верить — и я верю! — что этот брак, заключенный перед лицом самой революции, не похож ни на что подобное.

Затем Бабаджи подробно изложил свои взгляды на брачный союз. Он считал, что настоящее счастье в браке — это когда отношения между мужчиной и женщиной не основаны на физической близости. Гуру также отметил, что современное общество придает сексу слишком большое значение, делая из него настоящий культ, и это в корне неправильно. Тысячи принимают пищу, чтобы испытать от нее наслаждение, из этого не следует, что поступать нужно именно так. Намного меньше людей едят, чтобы поддерживать жизнь. Но именно этим немногим доступно подлинное блаженство. Кто женился, чтобы познать высшую природу брака и осознать его чистоту, обретает истинную радость супружеской жизни.

Бабаджи объяснял принципы, лежащие в основе его убеждений, с деликатностью и тонкостью. У слушателей было ощущение, что перед ними открылись двери в новый мир. И меня его выступление очень впечатлило. Казалось, что сидевший передо мной Гулам Али упивался каждым словом. Когда Бабаджи закончил говорить, Шахзаде что-то сказал Нигяр, а потом встал и дрожащим голосом объявил:

— Мой брак с Нигяр будет именно таким непорочным союзом. Клянусь, что до тех пор, пока Индия не обретет независимость, я не прикоснусь к ней и у нас не будет детей!

От этого объявления площадь вновь разразилась аплодисментами и восторженными криками. Это тронуло сердце Шахзаде. В порыве чувств он повернулся к Нигяр и громким голосом обратился к ней:

— Нигяр! Разве ты хотела бы стать матерью ребенка, которому было бы суждено превратиться в раба? Устроило бы это тебя?

— Что, прости? Нет, нет, конечно, нет, — машинально ответила ошарашенная всем происходящим супруга.

Толпа вновь зааплодировала, а Гулам Али взбудоражился еще сильнее. Он был так счастлив, что избавил Нигяр от участи стать матерью раба, что пустился в тираду, посвященную обретению независимости. Речь Шахзаде длилась около часа. Внезапно его взгляд упал на супругу, и по какой-то причине весь революционный запал этого пылкого человека тут же улетучился. Подобно пьяному человеку, который расплачивается банкнотой за банкнотой и вдруг обнаруживает, что бумажник внезапно опустел, Гулам Али осознал, что его красноречие иссякло. Это привело лидера движения в некоторое замешательство, он устремил взор на Бабаджи и, в почтении склонив голову, произнес:

— Благочестивый гуру, мы оба просим твоего благословения, дабы остаться стойкими при исполнении клятвы, которую дали сегодня вечером.

На следующий день, в шесть утра, Шахзаде был арестован — за то, что в речи, произнесенной им после церемонии бракосочетания, помимо прочего, звучали призывы к свержению британских властей.

Через несколько дней после ареста Гулама Али приговорили к восьми месяцам заключения и отправили в тюрьму Мултана. Он был сорок первым диктатором Амритсара. Если верить газетам, к этому моменту в индийских тюрьмах уже сидело более сорока тысяч политзаключенных. Многим казалось, что долгожданная независимость наступит со дня на день. Национальное движение дошло до точки кипения. Всю страну охватила революция, и правительству ничего не удавалось с этим сделать. Вскоре властям пришлось пойти на уступки, объявив амнистию для некоторых лидеров протеста.

Шахзаде Гулама Али выпустили спустя семь месяцев. Хотя прежнее обожание угасло, несколько десятков гражданских активистов все же пришли на станцию Амритсара, дабы приветствовать его возвращение. В честь моего друга были организованы три званых ужина и одно политическое собрание. Присутствуя на каждом, я отметил, что былая решимость покинула сердца людей. Казалось, везде царила атмосфера всеобщей усталости и нежелание что-либо делать. Пламя революции угасло так же неожиданно, как и появилось.

Прошло много лет. Загнивающая атмосфера стабильности не покидала Индию. За это время в моем собственном мире произошло много больших и маленьких революций: появилась щетина на лице, я поступил в колледж, дважды проваливал экзамены, у меня умер отец, я тщетно пытался искать работу… Это был долгий путь, лишенный былого волшебства и очарования. Покинув колледж, я занял место переводчика в третьесортной газете. Доход был маленький. Устав от этого занятия, я снова подумал о получении образования. Меня приняли в Алигархский мусульманский университет. Но всего через несколько месяцев я заболел туберкулезом и был вынужден оставить учебу. Излечившись, отправился бродить по деревням Кашмира. Вернувшись, уехал в Бомбей. За два года жизни здесь на моих глазах произошло три крупных столкновения между индийцами и мусульманами. Дела стали хуже некуда. Когда нервы окончательно сдали, я переехал в Дели. Мне казалось, что, в сравнении с Бомбеем, жизнь там шла медленнее. Я чувствовал, что прежнее место было лучше. Спустя два тусклых года, проведенных в Дели, мне удалось вернуться в бурлящий жизнью Бомбей.

Прошло около восьми лет с тех пор, как я уехал из дома. У меня не было никаких новостей о старых друзьях, знакомых и даже о последних событиях в родном городе. Я не писал писем, ни с кем не общался. По правде сказать, за эти восемь лет мое будущее стало мне безразлично, я не зацикливался и на прошлом. В самом деле, какой смысл корить себя за то, что произошло восемь лет назад? В конце концов, в жизни важны те крохи, которые вы готовы истратить сегодня и которые способны вырасти в цене завтра.

Как-то раз мне потребовалось купить новую обувь. Я отправился за ней на Харбани-роуд. На пути встречались витрины самых разных магазинов, привлекавшие мое внимание. В одной из них я увидел красивый портсигар, в другой — курительную трубку. Так я бродил по улице до тех пор, пока не набрел на обувную лавку. У входа меня поприветствовал продавец:

— Добрый день, что вам угодно, сэр?

— Скоро сезон дождей. Нужна пара ботинок на добротной прорезиненной подошве.

— К сожалению, таких нет в наличии.

— Может, есть резиновые сапоги?

— Нет, сэр, у нас нет ничего из резины, вы сможете найти подобные товары в лавке за углом.

— Очень странно. В это время года резиновая обувь должна пользоваться большим спросом.

— Так решил хозяин.

Я вышел на улицу, оглянулся по сторонам и опешил: возле соседней фруктовой лавки стоял хорошо одетый мужчина с ребенком на руках, он покупал апельсины.

— Ба! Гулам Али! Ты ли это?

— Саадат! — воскликнул он, заключая меня в объятья, все еще держа ребенка на руках. Ребенку это совсем не понравилось, он принялся плакать навзрыд. Гулам Али подозвал человека, который минуту назад сказал мне, что в магазине нет ничего из резины, и передал ему мальчика:

— Ступай, отведи его домой. Саадат… о Всевышний! Кажется, с нашей последней встречи миновала целая вечность!

Я внимательно посмотрел на него. Игривость, развратное обаяние, которые были его отличительной чертой, исчезли. На месте молодого человека в хади, пламенного оратора, неистового революционера, лидера движения за независимость стоял простой обыватель, типичный торговец средней руки.

— Безумно рад тебя видеть. Чей это ребенок? — спросил я.

— Мой. Есть, кстати, еще один, постарше. А что насчет тебя? Успел уже обзавестись семьей?

От его слов в моей голове возник целый рой самых разных мыслей. Неужели Гулам Али совсем забыл о данной клятве? Неужели он полностью порвал с политическим прошлым? Куда делся былой пыл, былая безрассудность, готовность отдать жизнь во имя свободы Индии? И что стало с его женой, каково ей иметь детей-рабов? От нее ли вообще эти дети?

— О чем задумался? Поделись мыслями, приятель, все же столько лет прошло, есть о чем поговорить, — сказал Гулам Али, доверительно положив мне руку на плечо.

— Что верно, то верно, — выдавил я, собравшись с мыслями.

— Позволь мне рассказать о себе, — перебил Гулам Али, — это мой магазин. Я купил его два года назад, практически сразу, как перебрался в Бомбей. Хвала Всевышнему, бизнес идет хорошо. Три-четыре сотни рупий ежемесячной прибыли! Иногда еще больше. А как твои дела? Слышал, ты стал известным писателем… а помнишь, как мы убежали из дома и впервые приехали в этот город? Как странно, что нынешний Бомбей не похож на тот, прежний. Такое ощущение, что он стал еще больше.

Тем временем появился покупатель, интересовавшийся кроссовками с прорезиненной подошвой.

— У нас нет товаров из резины, поищите в соседней лавке за углом, — быстро выпалил Гулам Али.

— А в самом деле, почему у вас нет обуви из резины? — поинтересовался я. — Она ведь должна пользоваться спросом. Мне тоже не помешали бы резиновые сапоги, ради них, собственно, и пришел сюда.

От этого невинного замечания лицо Гулама Али внезапно приняло мрачный вид.

— Я это не люблю, — нервно ответил он, понизив голос.

— Что именно?

— То самое, вещи из резины.

Сказав это, он попытался скрыть смущение за безмятежной улыбкой, подобной той, что так часто играла на его губах в молодые годы, но ему это не удалось.

— Так и быть. Расскажу, как все вышло, пусть даже мне трудно говорить об этом.

На лице Гулама Али появилось выражение глубокой грусти. Его глаза, в которых еще блестели огоньки, на мгновение потускнели, однако затем вновь вспыхнули.

— Это было полное безрассудство, приятель, — та жизнь. По правде говоря, Саадат, я почти забыл дни, когда все мысли в моей голове касались политики. Четыре года… да почти пять лет я живу обычной жизнью. По милости Всевышнего у меня есть дом, жена, дети, стабильный источник заработка…

Как бы тронутый божьей добротой, Гулам Али начал рассказывать, с каким стартовым капиталом он начал вести дела, о размере своей годовой выручки, о том, сколько он смог скопить на своем банковском счете. Я прервал его на полуслове:

— Ты упомянул, что испытываешь ужас перед чем-то, что оставило неизгладимый след в твоей жизни. Расскажешь об этом подробнее?

Его лицо вновь приняло мрачное выражение. Поколебавшись несколько секунд, он решился:

— Да, конечно! Все в безвозвратном прошлом, и раз я пообещал, расскажу тебе правду.

В этот миг появился его слуга. Гулам Али поручил ему присматривать за товаром и предложил пройти в его кабинет. Поставив чайник и расположившись в удобном кресле, старый товарищ поведал о том, откуда у него появилась неприязнь ко всему резиновому.

— Как началась моя политическая жизнь, тебе хорошо известно. И характер мой знаешь. Во многом мы с тобой были похожи. Я имею в виду, что наши родители не могли сказать ничего вроде: «Наши сыновья идеальны». Не знаю, к чему это сейчас говорю, вероятно, чтобы подчеркнуть, что тебе и так прекрасно известно: я никогда не был человеком с твердыми жизненными принципами. Единственное, что всегда у меня было, так это безудержная энергия. Это и привело меня в политику. Но я никогда не был лицемером, поверь. В те годы я действительно был готов отдать жизнь за свою страну. Даже сейчас в какой-то степени готов это сделать. Но после долгих размышлений я пришел к такому выводу: ни лидеры революции, ни сложившаяся политическая ситуация, ни я сам не были тогда готовы к глобальным изменениям. В этом мире события происходят, если для них имеется достаточно предпосылок. Мне сложно это объяснить, но в те годы все было обречено на неудачу…

Я протянул сигарету. Сделав три большие затяжки, он продолжил:

— Как ты думаешь? Тебе не кажется, что каждая наша попытка завоевания независимости пошла прахом — не само стремление, а результат, которого мы добивались? Почему мы так и не обрели подлинной свободы? Разве мы были недостаточно мужественны? Нет, мы все настоящие мужчины. Однако мы живем в такой обстановке, что наша твердая, сильная рука не способна завоевать суверенитет. В этом есть некий фатализм, но все действительно именно так!

— Хочешь сказать, что между нами и обретением независимости имеется какое-то препятствие? — уточнил я.

— Именно так! — воскликнул Гулам Али, и его глаза ненадолго вновь вспыхнули жаром былых дней. — Эта преграда, разумеется, не носит физического характера. Речь об очень тонкой материи: политической обстановке, поганых жизненных реалиях, в которых мы находимся, обманывая не только других, но и самих себя.

Как и прежде, его мысли были рассеянны. Мне казалось, что он пытается пережить свой прошлый опыт. Потушив сигарету, он пристально посмотрел на меня и продолжил свою речь твердым голосом:

— Мужчины должны быть верны своей природе. Разве нужно тому, кто стремится делать добро, брить голову, облачаться в аскетичную одежду или целыми днями распевать религиозные гимны? Конечно, можно утверждать, что это вопрос личного выбора, проявления воли. Но я считаю, что от подобных вещей этой самой воли они и лишаются. Тот, кто возвышается над мирским, забывает о природной слабости людей. Брахманы, скорее всего, не понимают, что их духовная сила, их убеждения, их принципы — все сметается и забывается, а единственное, что отпечатывается в умах простых обывателей, — это их бритые головы, покрытые пеплом тела, их аскетичные одежды, — голос Али стал еще более страстным. — Клянусь Всевышним, на свете появилось слишком много духовных наставников! И хотя люди зачастую не способны жить по законам религии, все их многочисленные распятия, четки, бороды, стальные браслеты и ризы прочно укореняются в сердцах обывателей. Сегодня нам известно больше, чем людям, жившим на этой земле тысячу лет назад. И все же я не могу понять, как современные духовные лидеры не способны осознать, что они калечат людей. Много раз мне хотелось воскликнуть: «Ради Всевышнего, пусть мужчины остаются мужчинами! Пускай вы уже их изуродовали, но хотя бы сжальтесь над их нынешним состоянием. Пока вы пытались сделать из них богов, они лишились своей человечности». Саадат, я клянусь именем Творца, что говорю с тобой очень искренне, поскольку сам прошел через нечто подобное. Если то, о чем я рассуждаю, неправильно, тогда различий между добром и злом попросту не существует. Два года, два полных года я провел в борьбе со своим разумом. Я боролся сердцем, совестью, телом, каждым волоском на нем, но всякий раз приходил к единственному выводу: мужчины должны оставаться мужчинами. Один из тысячи может умертвить свой аппетит, но, если каждый должен умертвить свой аппетит, резонно задаться вопросом: куда нас приведет это массовое самоистребление?

С этими словами Гулам Али потянулся за очередной сигаретой. Он сжег спичку дотла, пытаясь прикурить трясущимися руками, после чего несколько раз слегка дернул шеей.

— О Саадат! Ты не знаешь, через какие духовные и физические страдания мне пришлось пройти. Однако в этом суть жизни. Всякий, кто идет против природы, обречен познать страдание. Ты, видимо, помнишь, в тот день, когда на Джаллианвала Баг я объявил, что мы с Нигяр не будем заводить детей при рабском режиме, я почувствовал, как счастье, подобно электрическому току, пронизало все мое тело. После этого заявления я ощутил, словно мой разум достиг вершины небесных сфер. Но, выйдя из тюрьмы, я начал постепенно раскаиваться в содеянном… Было мучительно осознавать, что я ограничил столь важную часть своей души и тела. Будто взяв самый красивый цветок из сада моей жизни, я раздавил его собственными пальцами. Вначале уверял себя: мол, сделал нечто такое, на что оказались неспособны другие. Какое-то время это помогало. Однако постепенно я осознал горькую правду и не мог от нее никуда деться. После моего ареста Нигяр уволилась из больницы и направилась в ашрам Бабаджи. Я не поверил своим глазам, когда увидел, как сильно изменился цвет ее лица, ее физическое и душевное состояние. Впоследствии, прожив около нее год, я понял, что ее страдания были сродни моим. Однако ни я, ни она не были готовы произнести свои мысли вслух. Мы оба были связаны клятвой. За последний год наш революционный пыл сильно поостыл. Одежда из хади и трехполосные знамена больше не казались привлекательными. Лозунги вроде «Да здравствует революция!» еще можно было услышать, но в них уже не было прежней притягательной силы. Скоро на Джаллианвала Баг не осталось ни одной палатки. Кое-где еще можно было увидеть колышки старых лагерей, вросшие в землю. Прежняя одержимость политикой всех покинула. Я и сам стал стремиться проводить как можно больше времени с супругой.

На губах Гулама Али появилась горькая усмешка, после чего он погрузился в молчание. Я также хранил тишину, не желая прерывать цепь его мыслей. Мгновение спустя он вытер пот со лба и зажег очередную сигарету.

— Мы оба словно были под влиянием каких-то сильных чар. Ты знаешь, что я очень люблю Нигяр, и я стал много думать о том, что с нами стало и как быть дальше. Действительно, какой вид приняла эта любовь? Должен ли я сдерживать ее и не позволять достигнуть своего естественного пика? Почему я боюсь невольно совершить преступление? Знаешь, мне очень нравятся глаза Нигяр. И вот, будучи в ашраме, однажды утром, когда я чувствовал соответствующее расположение, свойственное любому мужчине, я поцеловал ее веки. Как только я заключил ее в свои объятья, блаженная дрожь пронизала все мое тело. Казалось, моя душа, расправив крылья, вырвалась на свободу, готовая устремиться в открытое небо… и в этот самый миг я вновь заточил ее в темницу. Затем в течение многих дней я пытался убедить себя, что в этом моем поступке, в этом героическом самопожертвовании моя душа познала блаженство, доступное лишь немногим. Но мне не удалось убедить себя в этом, и сознание своей неудачи, которую я пытался считать большим успехом, сделало меня — Бог свидетель — самым несчастным человеком на свете. Но, как известно, мужчины склонны искать оправдания. И я тоже пошел по этому пути… Мы с ней увядали в самом прямом смысле этого слова. Казалось, что наши чувства покрылись какой-то коркой. Мы стали чужими друг другу! Спустя много дней, проведенных в размышлениях, я пришел к выводу, что мы стали верны не самим себе, а данной клятве о том, что Нигяр никогда не станет матерью детей, рожденных в неволе…

Он произнес эти слова, и его губы скривились в страдальческой усмешке. Сделавшись еще мрачнее, он продолжил:

— В нашей семейной жизни начался очень странный период. Подобно слепому, получившему единственный глаз, я внезапно прозрел и провел одну ночь со своей законной супругой. Сперва нам казалось, что мы на пути к исцелению. Я чувствовал, как к нам возвращается былая энергия. Лицо Нигяр приобрело румянец. В ее глазах появился блеск. Напряжение в моем теле растаяло. Но все это время над нами продолжались многочисленные религиозные издевательства. Через некоторое время жизнь вновь начала тускнеть. Мы стали похожи на две резиновые фигурки. Я почувствовал это с очень большой силой. Ты не поверишь, но клянусь Создателем, когда я щипал себя за руки, они были совсем как резина. Такое ощущение, что внутри не было вен. Состояние Нигяр, насколько я мог судить, было не таким, как мое. Ее разум сосредоточился на ином: она хотела стать матерью. Всякий раз, когда у наших знакомых рождался ребенок, ей приходилось молча скрывать тоску, которую она чувствовала в своей груди. В отличие от нее, я особо не беспокоился насчет детей. Что с того, если у нас их нет? В мире существует множество людей, которым не повезло обзавестись потомством. Важнее то, что я остался верен своей клятве хотя бы наполовину и не произвел на свет новых рабов. Долгое время подобных мыслей было вполне достаточно, но, когда тонкие резиновые нити, подобно паутине, стали расползаться по моему разуму, я испугался не на шутку. Постоянно думал об этом, и мне казалось, что в моем мозгу появилась резиновая текстура. Съедал что-то — и мне казалось, что пища скрипит во рту, — сказав это, он вздрогнул. — Это было ужасное, отвратительное наваждение. Мои пальцы все время казались скользкими. Я начал ненавидеть себя. Было ощущение, что все соки моей души выжаты и осталась только шелуха. Утеряно… утеряно все и безвозвратно…

Гулам Али рассмеялся:

— Слава Всевышнему, наваждение исчезло, но, Саадат, после каких неимоверных мучений это случилось! Жизнь стала похожа на сморщенный кусок кожи, все прекрасные желания умерли. Только осязание стало неестественно острым… не то чтобы острым, одномерным: в дереве, в стекле, в металле, в бумаге, в камне — во всем мертвая, тошнотворная упругость резины! Эта иллюзия усиливалась всякий раз, когда я начинал о ней думать. Мановением руки я мог снять это проклятье, поскольку догадывался о его причине, но мне не хватало мужества. Я искал спасения. В этом море страданий я пытался ухватиться за все, что давало возможность достичь берега. Моим метаниям не было конца. И вот однажды утром, когда я не слишком усердно читал какую-то религиозную книгу, мое внимание привлек один хадис. Я вскочил от счастья. Мое спасение было передо мной. Вновь и вновь я перечитывал эти строки. Моя бесплодная жизнь снова стала плодородной. В нем говорилось, что после свадьбы муж и жена обязаны родить ребенка. Препятствовать его рождению допускалось лишь в том случае, если жизнь матери подвергалась смертельной опасности. Таким образом, я смог разрешить стоявшую передо мной дилемму, избавившись от своей клятвы.

Говоря это, он улыбался, словно ребенок. Вскоре его веселость исчезла, и он принял серьезный вид.

— Судя по твоей реакции, Саадат, то, что ты сейчас узнал, превратится в один из твоих рассказов. Да будет так! Прошу тебя лишь об одной дружеской услуге: не насмехайся надо мной и Нигяр в строках своего произведения. Это все равно что смеяться над калеками. Клянусь, я на самом деле прошел через все, о чем сейчас поведал тебе. Я не хочу углубляться в полемику, однако мой личный опыт говорит: никогда, ни при каких обстоятельствах нельзя идти против природы. Убить себя какой-нибудь аскезой — весьма сомнительное достижение. Вырыть могилу и лежать в ней часами, постоянно задерживать дыхание, спать месяцами на ложе из острых гвоздей, годами держать одну руку поднятой над головой, чтобы она высохла и стала похожа на деревяшку, — подобные фокусы не приведут к Всевышнему и не помогут обрести подлинной свободы. Насколько я могу судить, главнейшая причина, по которой Индия до сих пор не обрела независимость, заключается в том, что у нас всегда было слишком мало настоящих бескорыстных лидеров и слишком много политиков, думающих о собственной выгоде. Предлагаемые ими нравственные ориентиры идут вразрез с естественной природой человека. Под маской благочестия и патриотизма они пропагандируют идеологию, которая убивает правду и сердечную доброту. Именно эти люди превратили борьбу за свободу в какую-то пошлую игру! Именно поэтому все стали равнодушны к революции.

Гулам Али собирался сказать еще что-то, но в этот момент дверь кабинета открылась, и на пороге появился его слуга. Он пришел с мальчиком, который, вероятно, был старшим сыном Гулама Али. В руках ребенок держал яркий воздушный шарик. Забыв об очередной сигарете, Гулам Али с обожанием протянул к мальчику руки. Раздался звук, подобный взрыву петарды. Воздушный шарик лопнул, и сын бывшего Шахзаде остался стоять с веревкой, привязанной к кусочку резины. Гулам Али брезгливо схватил этот резиновый огрызок двумя пальцами и отшвырнул в сторону, словно это было что-то действительно мерзкое.

Пирун

Это случилось в те времена, когда я был молод, а бедность была моим неизменным спутником. За девять рупий в месяц мне удалось найти маленькую комнату, там не было даже воды и электричества. Она располагалась в старом, ветхом здании. Комары сотнями кружили над потолком. Бегали крысы, причем некоторые достигали таких размеров, что их побаивались даже кошки.

На весь дом — одна ванная комната со сломанной дверью. Вся женская половина дома — еврейки и маратхи, гуджаратки и христианки — с раннего утра толпилась возле нее, чтобы наполнить ведра водой. Днем они приходили большими компаниями, создавая огромную очередь у входа и подолгу принимая душ.

Как-то раз я встал довольно поздно и отправился в ванную, чтобы освежиться. Я начал мыться. Внезапно дверь открылась. Передо мной оказалась женщина из соседней комнаты, в руках она держала кувшин с водой. Не знаю почему, но несколько первых мгновений она молча смотрела на меня. Затем резко развернулась, уронив кувшин. Она побежала так стремительно, будто за ней гнался хищный лев. Вдоволь насмеявшись, я вылез из ванны, закрыл дверь и продолжил мыться.

Вскоре дверь вновь отворилась. У входа стоял Бридж Мохан. К тому моменту я уже закончил водные процедуры и одевался.

— Добрый день, великодушный друг Манто! Ты ведь не забыл, что сегодня воскресенье?

Я тут же вспомнил, что Бридж Мохан собирался отправиться в Бандру — встретиться со своей старой подругой Пирун, девушкой-парси, в которую он был безответно влюблен последние три года.

Каждое воскресенье этот человек просил у меня в долг восемь анн на транспортные расходы. Получив их, он покупал билет на поезд и направлялся к возлюбленной. После встречи около часа у них уходило на пустые разговоры, затем Бридж Мохан вручал ей ответы на очередной кроссворд из газеты Illustrated Weekly и возвращался к себе.

Это занятие не приносило ему никакой реальной пользы. Целый день тратился на разгадывание кроссворда, иногда удавалось получить какой-то небольшой приз, но весь выигрыш доставался Пирун.

У Бриджа Мохана было бесчисленное множество фотографий этой девушки: в шальвар-камизе, обтягивающей пижаме, сари, сарафане, праздничном наряде, вечернем платье. В его распоряжении находилось больше сотни подобных снимков. Пирун не была красавицей, скорее даже наоборот, но я никогда не пытался намекнуть ему об этом. Мне было неинтересно расспрашивать о ней: кем была, чем занималась, как он ее встретил, когда понял, что влюбился, планировал ли сделать ей предложение. И Бридж Мохан никогда не обсуждал все это со мной.

Но каждое воскресенье после завтрака он неизменно просил у меня в долг восемь анн, ехал на встречу с Пирун в Бандру, а вечером возвращался к домой.

Я направился в свою комнату, чтобы достать деньги. Получив их, Бридж Мохан ушел. Когда он вернулся, ему было что сказать:

— Все кончено!

— Что кончено?

— Сегодня я порвал с Пирун, — выпалил он на одном дыхании, — честное слово, прям так и сказал ей: «С тех пор как я встретил тебя, мне не удается найти работу. Ты приносишь мне неудачу!» Она, разумеется, вспылила: «Если так, перестань ко мне ездить, посмотрим, решится с работой или нет. Возможно, я действительно приношу неудачу, но при этом ты — настоящий бездельник, среди моих знакомых нет никого ленивее тебя!» Итак, все кончено, если на то будет воля Всевышнего, держу пари, уже завтра я смогу найти хорошее местечко. Прямо утром, если ты будешь великодушен и одолжишь мне четыре анны, я встречусь с Сетом Нану Бхаи. Уверен, он согласится предоставить мне должность личного ассистента!

Сет Нану Бхаи был кинорежиссером и уже много раз отказывал в работе Бриджу Мохану, поскольку считал его лентяем. Однако на следующий день Бридж Мохан объявил, что ему согласились дать место с ежемесячной зарплатой в двести пятьдесят рупий! Он показал контракт сроком на один год, подписанный и скрепленный печатью. Из кармана брюк мой приятель торжественно вытащил купюру достоинством в сто рупий:

— Это аванс. Хотел бы я сей же час поехать в Бандру и похвастать перед Пирун, да не могу! Только сделаю это — и меня сразу же уволят! Со мной уже много раз такое было. Я нахожу нормальное место, появляюсь у Пирун — и все сразу идет прахом! Под тем или иным предлогом меня быстро увольняют. Один лишь Бог знает, отчего эта девушка приносит неудачу. Я принял твердое решение не видеться с ней хотя бы год. Ведь у меня уже нет денег даже на покупку новой одежды! Пока надо встать на ноги и скопить небольшой капитал. Вот тогда и увидимся!

Миновало шесть месяцев. Со стороны казалось, что на работе у Бриджа Мохана все хорошо. Он купил себе новую одежду, дюжину носовых платков, в целом у него теперь было все, как у любого приличного холостяка.

Однажды после того, как он уехал в киностудию, ему пришло письмо. Я забыл отдать конверт вечером и вспомнил о нем только на следующее утро за завтраком.

— Ах, вот ведь черт!

— Что случилось?

— Это от Пирун! — сказал он, вскрывая конверт ложкой. — Этот почерк я узнаю из тысячи.

— Что она хочет?

— Черт, пишет, ей нужно непременно повидаться со мной в это воскресенье, утверждает, что для меня есть важная новость! — Бридж Мохан засунул конверт в карман. — Все, Манто, остается лишь немного подождать и удостовериться, что меня увольняют.

— Да брось, о чем ты говоришь?

— Нет, Манто, немного подожди, — произнес он уверенным тоном, — завтра воскресенье. Сет Нану Бхаи обязательно придумает какое-то основание и уволит меня прежде, чем ты успеешь это заметить.

— Не ходи к ней, если так убежден в этом.

— Не могу. Таковы правила, если она хочет меня увидеть, я обязательно должен приехать.

— С чего бы вдруг?

— Да, если честно, мне эта работа уже порядком надоела. Я торчу на ней уже больше шести месяцев.

На следующее утро он отправился в Бандру. Вернувшись, ассистент кинорежиссера не произнес ни слова, поэтому разговор пришлось начать мне:

— Ну что, удалось свидеться со своей несчастливой звездой?

— Да, сказал ей, что меня скоро должны уволить, — произнес он, вставая с дивана. — Впрочем, все это чепуха. Пойдем лучше поедим!

Мы заказали еду в Taj Hotel. За ужином о Пирун не было сказано ни единого слова. Тем же вечером, ближе ко сну, мой товарищ вновь вспомнил о ней:

— Как бы там ни было, будет интересно посмотреть, что случится завтра.

Мне казалось, что ничего плохого не должно было произойти. Однако на следующий день Бридж Мохан вернулся с работы слишком рано. Встретив меня, он громко рассмеялся:

— Я безработный.

— Да полно тебе, — воскликнул я, думая, что он шутит.

— Чему суждено случиться, случилось! Нану Бхаи обанкротился, ему пришлось объявить о закрытии студии. Подумать только, ведь все это из-за меня! — сказал мой приятель, расхохотавшись.

— Уверен, это всего лишь досадное стечение обстоятельств.

— Как бы там ни было, случилось что случилось.

Бридж Мохан закурил, взял фотоаппарат и отправился на прогулку.

Дела у него снова пошли из рук вон плохо. Он потратил все накопления, и ему пришлось вновь еженедельно просить взаймы по восемь анн, чтобы воскресным днем отправиться в Бандру. Мне до сих пор неведомо, о чем они обычно болтали по тридцать — сорок минут во время своих встреч. Он был прекрасным собеседником, но о чем можно было разговаривать с этой девушкой — той девушкой, которая, по его собственному убеждению, являлась подлинной причиной всех его неудач? Как-то раз я спросил напрямую:

— Бридж, а Пирун любит тебя?

— Нет, ее сердце принадлежит другому.

— Почему же ей хочется тебя видеть?

— Потому что я остроумен. У нее заурядное лицо, но я могу придумывать красивые комплименты. Я также разгадываю кроссворды, за которые ей регулярно выплачивают небольшие денежные призы. Манто, ты не знаешь таких девушек, а я знаю. Я восполняю все, чего недостает ее возлюбленному. Подобным образом она получает в свое распоряжение полноценного мужчину, — при этих словах он улыбнулся. — Разумеется, это чистой воды мошенничество.

— Зачем же ты ее навещаешь? — растерялся я.

Бридж Мохан рассмеялся, а затем наморщил лоб:

— Мне это нравится.

— Что именно может нравиться в такой ситуации?

— То, что она приносит неудачу. У меня была возможность испытать этот эффект на себе, и я знаю, что это правда. С тех пор как мы познакомились, меня все время увольняют с нормальных мест. Теперь мне очень хочется перебороть эту невидимую силу. Я принял решение, что в следующий раз сам уволюсь. Так прямо и скажу боссу: «Сэр, мне известно, что вы собираетесь меня уволить, мне не хочется доставлять вам лишних хлопот. Я уйду по собственной инициативе. В любом случае это не из-за вас, а из-за моей подруги Пирун, обладательницы длинного, как стрела, носа». — Бридж Мохан расплылся в улыбке. — Это моя маленькая прихоть, посмотрим, получится или нет.

— Весьма странная прихоть.

— Во мне вообще все странно! В прошлое воскресенье я смог сфотографировать любовника Пирун. Уверен, с ним происходит все то же самое, что и со мной!

Однажды Бридж Мохан вернулся из Бандры в приподнятом настроении:

— Манто, все кончено!

— Ты снова расстался с Пирун?

— Именно! Одежда практически полностью износилась, поэтому я пришел к выводу, что лучше прекратить эти визиты. Бог даст, найду через пару дней работу. Планирую отправиться к Сету Наязу Али. Он собирается начать съемки нового фильма. Не мог бы ты узнать, где находится его офис?

Я спросил рабочий телефон Али у одного своего приятеля и передал номер Бриджу Мохану. Утром следующего дня он отправился к нему на встречу. Мой товарищ вернулся к вечеру, на его устах играла торжествующая улыбка.

— Приветствую, достопочтенный Манто! — бодро произнес он, вытаскивая из кармана помятый листок бумаги с машинописным текстом. — Контракт на один фильм, гонорар двести рупий в месяц! Это меньше, чем на предыдущем месте, но Сет Наяз Али обещал, что со временем сможет платить больше. Неплохо, а?

— Когда планируешь навестить Пирун?

Бридж Мохан усмехнулся:

— Когда? Меня самого мучает этот вопрос. Но Манто, помнишь, я говорил тебе, что снова впал в крайнюю нужду и мне важно немного встать на ноги? Безусловно, я хочу довести задуманное до конца. Однако полагаю, что не стоит действовать слишком уж опрометчиво. Сперва лучше заработать немного денег. Я получил пятьдесят рупий в качестве аванса. Вот, возьми себе двадцать пять в счет долгов.

Взяв деньги, я практически сразу же раздал всю сумму собственным кредиторам, среди которых числилось несколько местных ресторанов.

Дела моего приятеля снова пошли в гору. Я зарабатывал по сто рупий. Бридж Мохан ежемесячно получал по двести, и этого вполне хватало на текущие расходы. Примерно через пять месяцев пришло очередное письмо от Пирун.

— Смотри, Манто, мой ангел смерти!

По правде сказать, я немного испугался. С хладнокровной улыбкой Бридж Мохан распечатал конверт. Письмо оказалось очень коротким.

— Ну что там?

— Пишет, что хочет повидаться со мной в это воскресенье. У нее есть ко мне одно важное дело, — произнес Бридж Мохан, свернув письмо и спрятав его в кармане.

— Ты собираешься снова ехать к ней?

— У меня нет другого выхода! — констатировал он и принялся насвистывать песню из фильма Don’t forget, traveller, one day you’ll have to go.

Я решил попробовать удержать его:

— Послушай доброго совета, не ходи к ней! Сейчас дела идут вполне неплохо. Возможно, ты забыл, но я хорошо помню времена, когда ты пребывал в крайней нужде, постоянно одалживая по восемь анн!

— И я прекрасно помню те времена. Очень жаль, что им суждено вновь вернуться, — усмехнувшись, ответил Бридж Мохан.

В воскресенье он отправился в Бандру к Пирун. Вернувшись, мой товарищ поведал следующее:

— Сказал ей, что это будет уже двенадцатый раз, когда меня уволят с работы из-за нее, и попросил наконец-то смилостивиться надо мной.

— А она?

— Назвала меня идиотом.

— Ну а ты?

— Ответил, что это так на все сто процентов! — внезапно Бридж Мохан весело и легко рассмеялся. — Завтра утром, как только приеду в офис, сразу подам заявление на увольнение. Текст я уже составил у Пирун. С этими словами он показал аккуратно сложенную бумажку, которую достал из кармана.

Утром Бридж Мохан спешно позавтракал и ушел на работу. Домой он вернулся лишь поздно вечером. У него был очень странный вид. Мой товарищ хранил глубокое молчание, поэтому разговор пришлось начать мне:

— Что такое, Бридж? Что случилось?

— Ничего… всё кончено, Манто!

— Не понял, что кончено?

— Я подал заявление на увольнение Сету Наязу Али, но вместо того чтобы подписать, он улыбнулся и молча достал из стола другую бумажку. Это было уведомление, в котором говорилось, что мой гонорар увеличивается с двухсот до трехсот рупий в месяц!

После случившегося Бридж Мохан утратил всяческий интерес к Пирун.

— Видишь ли, в тот миг, когда запас ее невезения иссяк, мое сердце тотчас же охладело к ней. Игра окончена! Одно лишь мне все еще любопытно: кто теперь мучается вместо меня?

Комната с ярким светом

Опершись на фонарный столб, он стоял у входа в Кайзер-Гарденс, погрузившись в мысли о том, как все здесь теперь уныло. Чуть поодаль трое кучеров ждали хоть каких-нибудь клиентов.

Еще несколько лет назад это место казалось совсем иным, оно буквально искрилось счастьем, повсюду красивые мужчины и женщины неспешно прогуливались. Увы, очевидно, все подвластно времени. Этот район буквально заполонили всевозможные отщепенцы и бродяги, он безвозвратно утратил свой лоск. Тусклые магазины и административные здания навевали беспредельную тоску, располагаясь друг напротив друга, они уподобились случайным прохожим, чей взгляд давно приобрел пустое, бессмысленное выражение, тем не менее они словно заведенные вечно бежали без оглядки по своим делам.

По-прежнему опираясь на фонарный столб, овеянный тягостными раздумьями, он рассуждал о том, что именно могло превратить некогда фешенебельный Кайзер-Гарденс в такие трущобы. Куда по мановению ока могла исчезнуть настоящая жизнь со всей ее кипучей энергией? Это место напомнило ему пожилую женщину, лишившуюся шарма.

Он вспомнил, как много лет назад, переехав в Бомбей из Калькутты, чтобы найти работу, на протяжении нескольких недель тщетно пытался снять комнату именно в этом районе, однако ему никак не удавалось добиться желаемого из-за высокого спроса.

Как причудливо течет время… Судя по гулявшим на улице, теперь арендовать тут место могли представители любой профессии и достатка — ткачи, сапожники, бакалейщики.

Он снова огляделся вокруг. Прежние офисы кинокомпаний превратились в ночлежки с кухонными плитами, а места, где по вечерам собирались хорошо одетые горожане, стали задними дворами многочисленных прачечных.

Это была самая настоящая революция — но она привела к краху. Хотя он и уехал из города, от друзей и из газетных сообщений ему было хорошо известно, что именно случилось с Кайзер-Гарденс в его отсутствие.

В какой-то период город захлестнула волна преступности и насилия. Беспорядки, ареной которых стал в том числе и Кайзер-Гарденс, оставили неизгладимый след. Некогда великолепные офисные здания и жилые дома смотрелись теперь грязными и убогими.

От знакомых ему доводилось слышать, что во время протестов некоторых женщин раздевали догола, отрезали им груди. Стоит ли удивляться, что со временем место, пропитанное невинной кровью, стало мрачным и заброшенным?

Он был здесь этим вечером, чтобы встретиться с другом, обещавшим найти для него приличное жилье.

Раньше в Кайзер-Гарденс располагались одни из лучших ресторанов и отелей города. Стараниями местных сутенеров, которые околачивались здесь целыми сутками, можно было заполучить любую красавицу с доставкой прямо в номер.

Он вновь вспомнил старые добрые времена. Всплывали образы прекрасных женщин, они вышагивали, словно на подиуме, по фешенебельным холлам гостиниц. Из-за военных действий достать в те дни настоящий шотландский виски было практически невозможно, однако ему ни разу не пришлось провести вечер без выпивки: любое количество спиртного было доступно избранным счастливцам, у которых было достаточно денег, чтобы заплатить за него на черном рынке.

Он взглянул на часы. Стрелки остановились на пяти. Холодный февральский вечер медленно обволакивал окружающее пространство пеленой ночи. Обругав опаздывающего друга, он уже собирался отправиться в какое-нибудь кафе, чтобы выпить чашку горячего чая, однако в этот самый момент к нему подошел бедно одетый мужчина.

— У тебя есть ко мне какое-то дело? — спросил он незнакомца.

— Да, есть, — тоном заговорщика сообщил незнакомец.

Он решил, что это беженец, переживающий трудные времена и занимающийся попрошайничеством.

— Что тебе нужно?

— Мне ничего не нужно. — Незнакомец выждал паузу, подошел поближе и тихо спросил: — Может, это вам что-нибудь нужно?

— Что, например?

— Например, девушка.

— И где же она?

Голос показался незнакомцу насмешливым, он развернулся и медленно пошел восвояси:

— Похоже, вам не особо интересна эта идея.

— Эта идея интересна любому нормальному мужчине, даже когда его ожидает виселица. Так что смотри сам, мой друг, если это не слишком далеко, я готов отправиться с тобой. Я ждал тут одного человека, но, видимо, у него есть другие дела.

— Это близко, очень близко, я отведу вас! — принялся оживленно шептать незнакомец. — Здание напротив нас.

— Ты имеешь в виду это? Мне идти одному?

— Идите немного позади меня.

Они подошли к указанному дому — ветхому, с облупившейся штукатуркой и строительным мусором у входа. Пересекли двор и оказались в темном коридоре. Судя по обстановке, строительство забросили еще до его завершения: виднелись неоштукатуренные кирпичи, на полу лежала смешанная с цементом известь.

Незнакомец начал подниматься по ветхой лестнице на чердак.

— Пожалуйста, ждите здесь, я сейчас вернусь.

— Хорошо.

Вверху виднелся свет. Подождав пару минут, распираемый от любопытства, он принялся лезть наверх и услышал голос незнакомца:

— Давай скорее вставай, сколько еще ждать?

— Почему ты не можешь оставить меня в покое и дать поспать? — жалобно прозвучал женский голос.

— Ты слышала? Быстрее поднимайся. Иначе даже не представляешь, что я с тобой сделаю!

— Хоть убей, я не тронусь с места! Может, если я умру от твоих рук, Всевышний смилостивится надо мной за все мои грехи.

Незнакомец сменил гнев на милость:

— Дорогая, не упрямься. Рассуди сама. Как долго мы протянем, если ты не сделаешь, что нужно?

— Будь проклята такая жизнь! Я согласна голодать, только ради всего святого, не заставляй меня покидать постель…

— Ты не хочешь вставать? Потаскуха, грязная потаскуха! — взбесился незнакомец.

— Я не хочу, не хочу, не хочу! — билась в истерике женщина.

Немного успокоившись, незнакомец опять сменил тон:

— Не кричи так. Нас могут услышать. Вставай и приведи себя хоть немного в порядок. У нас есть хороший шанс заработать тридцать, а может, даже сорок рупий.

— Заклинаю, не заставляй меня идти! Тебе прекрасно известно, сколько дней и ночей я провела без нормального сна. Прояви хоть немного жалости…

— Обещаю, это не продлится долго — час, максимум два, а затем иди и спи, сколько душе угодно. Послушай, не заставляй меня прибегать к жестким мерам, чтобы расшевелить тебя. Я ведь не хочу этого.

Повисло короткое молчание. Он пересек на цыпочках пространство, отделявшее его от комнаты, и заглянул внутрь. В помещении было очень светло. На полу небольшой комнаты стояло несколько пустых кастрюль, между ними лежала женщина. Над ней склонился незнакомец, с которым он пришел сюда.

— Будь хорошей девочкой. Обещаю, всего пара часов, потом можешь вернуться и спать сколько захочешь.

В следующее мгновение он увидел, как женщина вскочила на ноги. Это было стремительно, как залп салюта.

— Хорошо, я пойду!

Внезапно его охватил страх, и он ринулся к лестнице. Он хотел поскорее убраться из этого мрачного места. Но когда спустился вниз, его охватило любопытство. Мысли переключились на страдавшую от недосыпа женщину. Кто она? Почему с ней так обращались? Кем ей приходится этот незнакомец? Почему комната так ярко освещена? Жили ли они вместе? Почему разместились именно здесь?

Перед глазами еще мерцали круги, вызванные ослепительным сиянием яркой лампы, что светилась в той ужасной комнате — из-за этого зрение слегка подводило его. Как им только удалось провести туда электричество? Почему этот свет был таким ярким и сильным?

Послышался шорох, затем и звуки шагов. Ему удалось разглядеть наверху две тени. Одна, без сомнения, принадлежала незнакомцу, с которым он пришел в это отвратительное место.

— Ну что, как вам девушка?

— Да, подходит.

— Это будет стоить сорок рупий.

— Согласен.

— Могу я получить деньги?

Достав бумажник, он вытащил банкноту и передал незнакомцу:

— Тут пятьдесят. Сдачу можешь оставить себе.

— Премного благодарен.

Ему внезапно захотелось взять огромный камень и размозжить незнакомцу голову.

— Можете ее забрать. Только будьте, пожалуйста, с ней поласковее и обязательно приведите обратно к полуночи.

— Договорились.

Выйдя из здания в компании девушки, он увидел кучера, который искал клиента. Подозвав его к себе, он расположился на переднем сиденье тонги, а женщина уселась сзади.

Тонга начала движение. Он попросил отвезти их в один дешевый мотель. Вскоре они были на месте. Войдя в гостиницу, он впервые хорошенько рассмотрел спутницу. Ее глаза были красными, а взгляд отсутствующим. Женщина выглядела такой уставшей, что ему подумалось, будто она в любой миг может упасть в обморок прямо посреди холла.

— Подними голову, — сказал он ей.

— Чего?

— Ничего. Подними голову.

Она подняла голову и посмотрела вверх. Ее глаза казались пустыми и были подобны двум бездонным колодцам.

— Как тебя зовут? — спросил он.

— Это не имеет значения, — стервозным тоном ответила женщина.

— Откуда ты родом?

— Это тоже не имеет никакого значения.

— Почему ты такая злая?

Эти слова не произвели на женщину никакого впечатления. Она пристально уставилась на него отстраненным, пустым взглядом:

— Давай ты просто сделаешь свое дело, и я уйду. Мне ужасно хочется спать.

— Куда ты пойдешь?

— Туда, откуда ты меня привел, — ответила она безразлично.

— Можешь идти хоть сейчас.

— Почему ты не можешь просто сделать, что собирался? Почему тебе обязательно нужно лезть мне в душу?

— Я не пытаюсь лезть тебе в душу. Мне просто жаль тебя.

— Я не нуждаюсь в жалости. Просто сделай то, ради чего ты меня сюда привел, и я уйду.

Он попытался положить свою руку ей на плечо, однако женщина резко отстранилась, словно ударенная током:

— Брось телячьи нежности. Я не спала несколько дней. Я даже не могу до конца понять, сон это или реальность.

— Можешь поспать здесь.

— Я пришла сюда не для того, чтобы отсыпаться, это место — не мой дом.

— Та комната и есть твой дом?

Казалось, это окончательно взбесило женщину.

— Не строй из себя глупца. У меня нет дома. Ты делаешь свое дело или ведешь меня обратно. Учти, свои деньги ты не вернешь в любом случае.

— Хорошо. Тогда я веду тебя к нему.

Он отвез женщину в мрачное здание и оставил ее там.

На следующий день, сидя в Кайзер-Гарденс напротив заброшенного отеля, он поведал эту историю своему приятелю. Чтобы лучше представить происходящее, тот уточнил:

— Была ли она молода?

— Трудно сказать. Я так и не смог ее хорошенько рассмотреть. Был погружен в свои собственные мысли и боролся с желанием размозжить камнем голову мерзкому незнакомцу, который торговал телом несчастной женщины.

На миг товарищ призадумался:

— Пожалуй, это был бы поступок, достойный настоящего мужчины. Жаль, что ты на него так и не решился.

Вскоре он покинул друга, чувствуя себя подавленным из-за вчерашней истории. Прошелся вдоль парка, пытаясь найти тонгу, однако, как назло, ему не удалось встретить ни одного свободного кучера. Было около шести вечера, большое мрачное здание возвышалось перед ним. Он стал разгуливать у входа, а затем резко вошел внутрь.

Казалось, внутри не было ни души. Он бесшумно прошел к лестнице, вновь увидел яркий свет и стал быстро взбираться наверх. Вскоре ему удалось подняться. Яркий свет исходил из комнаты, однако оттуда не слышалось ни единого звука. Он подошел к двери и слегка приоткрыл ее. Первым, что увидел, была яркая лампочка, которая обожгла его глаза. Он попятился и посмотрел во тьму, чтобы вернулось зрение.

Затем снова приоткрыл дверь — уже более осторожно, так, чтобы свет бил в лицо не столь сильно. Посреди комнаты увидел женщину, лежавшую на матрасе. Он украдкой взглянул на нее. Женщина безмятежно спала, прикрыв лицо дупаттой. Грудь ее вздымалась и падала в такт ее дыханию. Он осторожно зашел внутрь комнаты и чуть было не вскрикнул от ужаса: в дальнем углу на полу лежал незнакомец, его голова была разбита вдребезги. Вокруг тела растеклась большая лужа крови. На протяжении нескольких секунд он созерцал эту чудовищную картину, затем резко развернулся и побежал обратно. Забыв об осторожности, споткнулся, покатился вниз, упав вместе с лестницей. Превозмогая боль и не обращая внимания на ушибы, он поспешил как можно скорее убраться из мрачного здания и очутиться дома. Всю ночь его мучали кошмары.

Хушия

Хушия думал.

Он купил унцию черного табака и теперь расположился на любимом месте возле табачной лавки. Каменная плита становилась его неизменным пристанищем примерно в восемь тридцать каждого вечера — ровно в то время, когда находившийся по соседству магазин автозапчастей начинал закрываться, а его служащие убирали беспорядок из покрышек и разных прочих деталей.

Он медленно жевал табак и думал. Табак смешался со слюной, образовав густой сок, который просачивался между зубами и стекал на мостовую. Ему казалось, будто зубы пережевывают его мысли, которые затем растворяются в виде табачного сока, и, возможно, поэтому ему не хотелось выплевывать табак.

Хушия продолжал жевать и думал о том, что с ним случилось всего полчаса назад.

Он посетил пятый переулок Кхетвади, в конце которого жила Канта, юная девушка из Мангалора. Хушия слышал, что она планирует съехать, и он решил узнать, действительно ли у нее есть подобные намерения.

Он постучался в дверь. Раздался женский голос:

— Кто это?

— Это я, Хушия!

Через несколько минут дверь распахнулась, и Хушия вошел внутрь. Он никак не был готов к тому, что предстало его взору: Канта была полностью голой! Впрочем, нет, она обернулась в полотенце, но такое прозрачное, что все ее прелести были прекрасно видны под ним.

— Что привело тебя ко мне, Хушия? — спросила Канта. — Я как раз собиралась мыть посуду. Садись, садись. Следовало бы позвать разносчика чая, но, к сожалению, этот несносный Рама уже куда-то убежал!

Хушия был потрясен. Ему никогда не доводилось вот так вот сталкиваться с голой женщиной. Он был так взволнован, что не мог придумать ни одного подходящего слова, даже захотелось отвести взгляд.

Хушия попытался взять себя в руки и что-либо сказать, чтобы хоть как-то сохранить лицо:

— Ступай-ступай мой посуду… Почему ты открыла дверь, когда была в таком виде? Тебе следовало меня предупредить. Я бы пришел в другой раз.

Канта улыбнулась:

— Когда ты сказал, что это ты, я подумала: и чего в этом такого? Это ведь Хушия, пожалуй, его можно впустить…

Сидя на каменной плите, Хушия вспоминал улыбку Канты. Воображение рисовало ее обнаженное тело, и мужчине казалось, что оно навсегда запечатлелось в его душе.

У нее красивое тело. Впервые Хушия осознал, что продажная женщина может быть невероятно желанной и привлекательной. Это его сильно удивило, но еще больше он был поражен тем, что девушка совсем не стыдилась своей наготы. Почему так? Канта уже дала ответ на вопрос: «Когда ты сказал, что это ты, я подумала, чего в этом такого? Это ведь Хушия, пожалуй, его можно впустить».

Чего в этом такого?!

Хушия был сутенером Канты. В какой-то степени она ему принадлежала, но это не повод, чтобы ходить голой перед ним. За этим должно было крыться что-то еще. Хушия пытался понять истинное значение поведения Канты.

Мысленно он все еще возвращался к образу ее обнаженного тела. Оно было упругим, как кожа, натянутая на барабан. Хушия разглядывал ее с головы до ног, но девушка не придавала этому никакого значения. Все еще пребывая в растерянности, он позволил себе открыто, нагло бродить глазами по ее сексапильному телу, но Канта даже не моргнула! Девушка занималась кухонными делами, словно лишенная всяких посторонних чувств, словно распутная статуя.

Как ни крути, а перед ней стоял мужчина. Мужчина, который, как и все другие мужчины, сперва раздевает женщину в своих мыслях, а уже затем начинает делать черт знает что! Но она не имела ничего против, чтобы ходить голой, на лице не было ни капли стыда. О Всевышний, но должно же ей быть хоть немного стыдно! В самом деле, хотя бы слегка покраснела. Конечно, она была проституткой, но даже шлюхи не ведут себя так распущенно…

Вот уже десять лет он зарабатывал на жизнь сутенерством, и ему были хорошо известны все секреты его жриц любви. Он знал, что женщина, живущая в конце Пидхони, делила ложе с молодым человеком, который приходился ей родным братом, у нее был старый проигрыватель, на котором она часто включала для него романтическую песню Why, You Fool, Are You Always Falling in Love из альбома Untouchable Girl. Он знал, что эта ночная бабочка являлась страстной фанаткой Ашока Кумара, чем и пользовались многие проходимцы, давая ей пустые обещания организовать встречу с актером. Ему было также известно, что пенджабская девушка, жившая в Даваре, начала носить короткое пальто и узкие брюки после того, как один постоянный клиент сказал, что ее ноги так же прелестны, как у главной героини «Марокко». Она много раз пересматривала этот фильм, и, когда близкая подруга сказала, что Марлен Дитрих носит брюки исключительно для того, чтобы продемонстрировать окружающим свои красивые ноги (к слову, застрахованные на огромную сумму), девушка тоже стала носить узкие брюки, хотя ее задница с трудом могла в них поместиться. Он знал, что страдавшая бесплодием южноиндийская девушка с Мазагаона предпочитала спать со смазливыми мальчиками из колледжа, поскольку была помешана на том, чтобы у нее появился красивый и умный ребенок. Он понимал, что кожа черной мадраси, все время носившей бриллиантовые серьги, никогда не станет светлее и что она напрасно тратит уйму денег на отбеливающие средства.

Он знал о своих ночных бабочках абсолютно все, и ему бы никогда не пришло в голову, что Канта Кумари (чье настоящее имя было настолько сложно произносимо, что он никогда не мог его запомнить) будет вот так вот стоять перед ним обнаженной. Это было величайшим открытием в его жизни.

Хушия продолжал думать, жуя табак, хотя во рту накопилось столько табачного сока, что это уже было довольно затруднительно.

Капли пота выступили на его маленьком лбу, подобно каплям воды, что выдавливают через марлю из панира. Его мужское достоинство было задето, и когда он вновь подумал об обнаженном теле Канты, почувствовал себя униженным. «Все так. Я опозорен! Молодая девушка стояла передо мною совершенно голая и говорила что-то вроде: “А что в этом такого особенного? Разве это не всего лишь Хушия?” Черт, она обращалась со мной так, будто я не мужчина, а какая-то кошка, привыкшая дремать у нее в кровати!»

Еще немного подумав, Хушия окончательно убедил себя: его оскорбили. До этого случая он был непоколебимо уверен: все женщины, в том числе проститутки, воспринимают его как мужчину, и поэтому им надлежит скрывать от него свои прелести, как это предписано традицией. Он отправился к Канте, чтобы узнать, как у нее дела, и совершенно не задумывался о том, что она там делает. Даже хорошенько подумав, он смог бы предложить всего несколько вариантов:

Она лежит на кровати, мучимая головной болью, с повязкой на лбу.

Она выбирает блох из шерсти своей кошки.

Она удаляет волосы под мышками, используя вонючий порошок, запах которого был ему так противен.

Она лежит на диване и раскладывает пасьянс.

Предположить, что он застанет ее в таком виде и услышит такие слова, было выше его воображения. Девушка ни с кем не жила, поэтому Хушия не думал, что найдет у нее кого-то. Он приехал туда по делам, и внезапно Канта — Канта, которая всегда была в одежде! — предстала перед ним практически полностью обнаженной. Столкнувшись с этим зрелищем, растерянный Хушия почувствовал себя идиотом. Хуже — он испытывал гораздо более унизительное чувство, будто его самого принудительно раздели догола.

Главное заключалось в том, что эта продажная тварь вымолвила с улыбкой на устах: «Когда ты сказал, что это ты, я подумала, чего в этом такого? Это ведь Хушия, пожалуй, его можно впустить». Это буквально пожирало его изнутри. «Сука, улыбалась!» — бормотал он себе под нос. Ее улыбка выглядела такой же обнаженной, как и тело. О, какая это была улыбка! Мужчине казалось, что он смог заглянуть в самую ее суть, как будто все напускное тотчас исчезло и перед ним предстало подлинное существо этой женщины.

Ему внезапно вспомнилось детство и то, как жившая по соседству женщина часто давала ему поручения: «Хушия, дорогой, сбегай с этим ведром и принеси воды». Он наполнял ведро и возвращался. Из-за импровизированной занавески, сделанной из дхоти, она обычно говорила что-то вроде: «Подойди и поставь его сюда. Мое лицо в мыле, и я ничего не вижу». Тогда он отодвигал занавеску и ставил ведро возле нее. Он много раз видел ее обнаженное красивое тело, покрытое мыльной пеной, но ни разу не возбудился от этого зрелища, испытывая лишь смутное, непонятное для него чувство.

«Да ладно, тогда я был всего лишь ребенком. Забавно, каким же невинным я был! — подумал Хушия. — Между мальчиком и мужчиной огромная разница. Кого могут волновать истории, случавшиеся в далеком детстве. Но сейчас мне двадцать восемь. Даже полоумная старуха не позволит себе ходить голой перед двадцативосьмилетним парнем!»

Кем себя возомнила Канта? Разве он не был молодым человеком, преисполненным жизненной силы и страстных желаний, свойственных людям его возраста? Конечно, вид голой Канты привел его в некоторое замешательство. Но он все же рассмотрел ее и нашел все формы этой женщины весьма привлекательными. Нет ничего удивительного, что ему пришла в голову мысль, что Канта стоит минимум десять рупий и ее недавний посетитель, банковский служащий, оказался полным дураком, раз ушел от нее ни с чем после того, как ему было отказано в небольшой скидке. В конце концов, разве он не почувствовал сладостное напряжение, пробежавшее по всему телу, от которого ему захотелось расслабиться и немного прилечь? Почему эта обольстительная девушка из Мангалора ни во что не ставила его мужское достоинство, считая его просто Хушией и позволяя ему увидеть ее обнаженное тело? Он сердито выплюнул табак на тротуар, создав на нем непроизвольный узор из черного сока. Затем встал и отправился на трамвае домой.

Дома он принял душ и переоделся в чистое дхоти. На первом этаже здания, в котором он жил, была парикмахерская. Там Хушия причесался перед зеркалом. Внезапно гениальная мысль осенила его голову. Сев в кресло, он сказал парикмахеру, что хочет побриться. Это был уже второй раз за день, и мастер немало удивился его появлению:

— Эй, Хушия, ты разве забыл? Я брил тебя этим утром.

— Да… осталось немного щетины.

Хушия побрился и нанес увлажняющий крем на лицо. Затем вышел из салона. Прямо перед домом была остановка для городского транспорта. В бомбейском стиле он привлек внимание водителя, сказав «Чи-чи!», и жестом показал подъехать к нему.

— Куда едем, сэр? — спросил водитель, когда клиент расположился на заднем сиденье.

Эти три слова, особенно сэр, понравились Хушии.

— Скоро узнаешь, дружище, пока же езжай в сторону Пассера-хаус, через Лемингтон-роуд, хорошо?

Нажав на красный рычаг внизу, водитель включил счетчик. Внезапно ожил двигатель, и такси направилось в сторону Лемингтон-роуд.

— Поверни здесь налево, — скомандовал Хушия.

Они повернули налево. Прежде чем водитель смог переключиться на более высокую передачу, Хушия сказал:

— Пожалуйста, остановись вон там, перед столбом.

Водитель подъехал прямо к столбу, и Хушия вышел. В табачной лавке купил немного жевательного табака. Поговорив о чем-то со стоявшим возле киоска мужчиной, он вернулся вместе с ним, и они молча сели в такси.

— Езжай прямо! — скомандовал Хушия с заднего сиденья.

Маршрут оказался довольно длинным. Промчавшись мимо нескольких шумных базаров, машина въехала в слабо освещенный переулок, где почти не было движения. Несколько людей лежало прямо посреди улицы на матрасах, иные предлагали массажные услуги, завлекая посетителей в грязные подъезды. Миновав этих бедняков, такси доехало до деревянного дома, напоминавшего бунгало.

— Отлично, стой пока тут! — приказал Хушия.

Машина остановилась.

— Иди, я буду ждать тебя здесь, — сказал Хушия спутнику.

Озираясь по сторонам, его приятель направился к входу в здание. Хушия остался у машины, достал из кармана биди и закурил. Сделал несколько затяжек и резко отбросил сигарету в сторону. Он был явно встревожен, его сердце билось с такой силой, что на мгновение показалось, будто это работает автомобильный двигатель.

— Эй! Если держать мотор заведенным, сколько еще рупий успеешь накрутить?

— Сэр, двигатель выключен, — воскликнул в недоумении таксист.

Хушия осознал оплошность, но беспокойство его усилилось:

— Послушай, приятель, сейчас выйдет девушка. Как только она сядет в машину, сразу заводи двигатель, ладно? Можешь не беспокоиться, это не какое-нибудь темное дельце, все в полном порядке!

Из деревянного дома вышли два человека. Знакомый Хушии привел к нему облаченную в яркое сари Канту.

Мужчина юркнул в машину до того, как девушка его увидела. Когда она открыла дверцу такси и села внутрь, удивлению ее не было предела:

— Хушия, клиент ты?!

— Да, я!

— Вот это сюрприз… У тебя ведь есть деньги, не так ли?

Хриплым голосом Хушия ответил:

— Конечно, есть, — и обратился к таксисту: — Эй, водитель, пляж Джуху!

Двигатель зарычал, его рев заглушил все, что дальше говорила Канта. Такси умчалось вперед, оставив товарища Хушии недоуменно стоять посреди улицы.

Больше никто и никогда не видел Хушию сидящим в глубокой задумчивости на каменной плите перед магазином автозапчастей.

Блузка

Последние несколько дней Момин был сам не свой. Его тело изнывало от внутренней боли. Он чувствовал ее, работая, во время разговоров, она не притуплялась, когда он думал о чем-то постороннем. При всем при этом, если бы его попросили описать свои ощущения, он бы не смог этого сделать.

Иногда, усевшись поудобнее, юноша пытался осознать, что с ним происходило. Сумбурные мысли, возникавшие и лопавшиеся в его голове подобно мыльным пузырям, казались оглушительными. Ему представлялось, как муравьи прокладывают своими маленькими ножками дорогу у него в мозгу. Все тело неимоверно напрягалось, муки становились столь невыносимы, что парню хотелось попасть в гигантскую мясорубку и навсегда избавиться от бренной оболочки.

Внезапно он услышал, как на кухне принялись измельчать масалу. В этот миг Момин почувствовал внутреннее облегчение: лязг металла отчетливо доносился до чердака, где он стоял босиком. Вибрации медленно поднимались по его обнаженным щиколоткам, достигали подтянутых икр и бедер, а потом устремлялись к сердцу, трепетавшему подобно пламени глиняной лампы на порывистом ветру.

Происходившие в его теле изменения становились все более отчетливыми. Некогда тонкая шея растолстела, кадык выпирал все заметнее, грудь затвердела и опухла так, словно в нее были вставлены металлические пластины — любое прикосновение к ней доставляло Момину серьезный дискомфорт. Когда невзначай касался ее своей рукой или задевал во время работы, он содрогался от боли.

Будучи в ванной комнате или сидя в одиночестве на кухне, он расстегивал рубашку и внимательно изучал свое тело, слегка надавливая на кожу. Болезненные уколы пронзали его при каждом прикосновении. Юноша напоминал себе дерево, отягощенное перезревшими плодами. Несмотря на дискомфорт, он часто погружался в это времяпрепровождение. Порой при слишком сильном надавливании парень испытывал острый зуд. В подобных случаях лицо Момина становилось красным до кончиков ушей. Ему почему-то казалось, что в этих занятиях есть что-то постыдное.

Следует упомянуть, что его представления о добре и зле были весьма специфичны. Все, что не мог сделать в присутствии других, казалось ему грехом. Поэтому всякий раз, когда его лицо краснело до ушей, он поспешно застегивал рубашку и клялся себе, что никогда больше не будет заниматься подобными вещами. Несмотря на все клятвы, спустя пару дней юноша вновь принимался за старое.

Жизненный путь Момина стал тернист. Он плохо понимал, как ему быть, чтобы не сделать перед самим собой нечто постыдное. Иногда пытался форсировать события, иногда, наоборот, замедлить их ход. Но правда заключалась в том, что он никогда не умел бродить по таким дорогам. Когда нужно напрячь силы — а когда отпустить ситуацию, стоит ли рассчитывать на чью-то помощь, обратившись за ней? В его душе царил разлад, парень ощущал, что утрачивает чувство собственного достоинства, ему приходилось предпринимать усилия, чтобы найти хоть какую-то точку опоры. Это его серьезно тревожило. Когда подобные мысли посещали Момина на работе, он вздрагивал и хватался обеими руками за торчавший из стены крюк, делал на нем висы, чтобы снять напряжение. В подобные мгновения ему хотелось, чтобы кто-нибудь, ухватившись за ноги, тянул его вниз до тех пор, пока он не стал бы похож на металлическую проволоку. К собственному удивлению, юноша не мог объяснить, отчего его посещали подобные мысли — казалось, они сами собой исходят из потаенной части его сознания.

В доме все были довольны работой Момина. Парень был трудолюбив и вовремя выполнял все поручения, не давая поводов для жалоб. За три месяца работы слугой он создал себе хорошую репутацию. Момину платили шесть рупий ежемесячного жалования, однако уже на второй месяц работы оно было увеличено на две рупии. В доме он чувствовал себя счастливым.

Увы, последние несколько дней ему казалось, что он несчастен. Тревога, овладевшая им, вызывала острое желание бесцельно бродить целыми днями по базарам или же, наоборот, лежать и ничего не делать в каком-нибудь безлюдном месте.

Теперь он не испытывал удовольствия от выполнения своих обязанностей. В то же время он не был лентяем, поэтому произошедшие с ним внутренние изменения остались незамеченными со стороны домочадцев. Разия была слишком поглощена музыкой, разучивая новые песни из фильмов, или читала модные журналы. Она никогда не обращала на Момина особого внимания. В отличие от нее Шакила периодически давала Момину мелкие поручения и даже несколько раз его отчитывала, однако последние дни она усиленно занималась копированием новых блузок. Они принадлежали ее подруге, пристально следившей за последними модными тенденциями. Шакила позаимствовала у нее восемь блузок и теперь зарисовывала с них эскизы на листах бумаги. Поэтому последние дни она тоже почти не замечала Момина.

Помимо него в доме работало еще двое слуг. Пожилая кухарка практически все время проводила на кухне. Иногда Момин помогал ей, но исключительно по дружбе. Со вторым слугой он почти не общался. Супруга хозяина была доброй женщиной. Она заметила некоторые перемены, произошедшие с Момином, но не стала ни с кем делиться своими наблюдениями и пытаться избавиться от слуги. У нее не было сыновей, и ей не доводилось сталкиваться с изменениями, подобными тем, что происходили сейчас с ним. К тому же Момин был всего лишь слугой. Кого могли действительно заботить его душевные переживания? Большая часть личной жизни таких людей, как он, с момента их рождения и вплоть до глубокой старости не имеет для окружающих никакого значения.

Хотя Момин и не давал себе в этом сознательного отчета, он постоянно ожидал какого-то знамения. Чего именно? Совсем не важно, это могло быть все что угодно: произвольное перемещение расставленных на столе тарелок, подлетевшая в воздух крышка чайника с закипевшей водой, прорыв водопроводной трубы. Ему хотелось, чтобы его тело растянулось с такой силой, при которой каждый сустав выбился бы и свисал внутри него — должно было случиться нечто такое, чего он никогда ранее не испытывал.

Момин находился в состоянии постоянного стресса.

Тем временем Разия была занята изучением новых песен из фильмов, а Шакила зарисовывала изображения блузок на листах бумаги. Закончив с этим, она взяла пару наиболее удачных эскизов и принялась шить себе одежду из фиолетового атласа. Теперь даже Разия, отложив музыкальные занятия, обратила на это внимание.

Шакила всегда делала работу осторожно и аккуратно. Сама ее поза говорила о глубокой сосредоточенности. Каждый стежок выполнялся после тщательного анализа, чтобы избежать малейших изъянов. Ее действия всегда были точны: прежде чем отрезать очередной кусок ткани, она делала предварительные замеры. Все это занимало много времени, но результат был идеальный.

Шакила была сильной девушкой со здоровым телом. И пальцы у нее были толстые, с трудовыми мозолями. Во время работы на швейной машинке они быстро мелькали при умелых движениях рук.

Возле швейной машинки Шакила выглядела очень спокойной. Девушка плавно крутила колесо двумя или тремя пальцами, слегка выгибая запястье. Голова немного подалась вперед, густая прядь волос, не находя места, спадала вниз. Девушка была так поглощена работой, что не видела ничего вокруг.

Шакила разложила фиолетовый атлас и уже собиралась разрезать ткань по трафарету, когда вдруг поняла, что у нее нет измерительной ленты. Та, что была, обветшала и практически рассыпалась на куски. Была металлическая рулетка, но как с ее помощью измерить объем груди и талии? У девушки было в избытке собственных блузок, но она немного поправилась, и ей хотелось произвести новые замеры.

Сняв рубашку, Шакила позвала слугу:

— Момин, ступай в шестую квартиру и возьми у хозяев ленту. Скажи, что Шакила попросила.

Взгляд Момина скользнул по Шакиле. Раньше ему много раз доводилось видеть ее в таком виде, однако сегодня это его смутило.

— Что это еще за лента, биби? — спросил он. И отвел взгляд.

— Это такой измерительный прибор. Примерно как лежащая перед тобой металлическая рулетка. Только для замеров одежды. Ступай скорее и принеси ленту из шестой квартиры. Не забудь сказать, что это для Шакилы!

Дом, в котором располагалась шестая квартира, находился поблизости. Спустя несколько минут Момин вернулся с измерительной лентой. Шакила попросила:

— Подожди здесь немного. Отнесешь обратно прямо сейчас. — Затем обратилась к сестре: — Ох уж эти люди, забудешь им что-то вернуть — сразу начнут изводить тебя своими напоминаниями. Сними, пожалуйста, с меня мерки.

Разия принялась измерять окружность грудной клетки и талии Шакилы. Почти все время они без остановки говорили. Момин стоял у двери и прислушивался, ожидая, когда наконец наступит тишина.

— Разия, лучше немного натянуть ленту. Ты уже так делала в прошлый раз. Сняла мерки неправильно, и платье получилось мешковатым. Так всегда бывает, если не натягивать ленту спереди.

— Там натягивай, здесь не натягивай… Только начинаю измерять в одном месте, ты сразу же говоришь: «Возьми ниже». Неужели наступит конец света, если одежда окажется немного мала или велика?

— Именно так! Одежда хорошо сидит только в том случае, если идеально подогнана по фигуре. Обрати внимание, как великолепно смотрится одежда на Сурайе. Хоть раз ты видела складки? Замечала, как она хорошо выглядит? Меньше слов, больше дела. — Девушка сделала глубокий вдох и выпятила грудь. Затаив дыхание, она едва выговорила: — Давай делай быстрее.

Когда Шакила выдохнула, Момин почувствовал, будто внутри у него взорвались сотни воздушных шаров. Сильно волнуясь, он обратился к девушке:

— Биби, может, я уже отнесу ленту обратно?

— Подожди еще минуту, — ответила она.

При этих словах измерительная лента запуталась в ее руках. Когда Шакила принялась ее распутывать, Момин увидел черные волосы у нее в подмышках. Точно такие же были и у него, однако в ее волосах он увидел что-то особенно притягательное. Дрожь пробежала по всему его телу. Момина посетило странное желание, чтобы эти черные волосы превратились в его усы — как в детстве, когда он часто играл с кукурузными волосками, приклеивая их себе поверх губы. Шакила опустила руку, волосы в подмышке снова стали недоступны для посторонних глаз. Однако их образ остался запечатлен в воображении Момина.

— Ну все, ступай и верни ленту. Не забудь от всего сердца поблагодарить соседей.

Отдав измерительную ленту, Момин расположился на крыльце. Голова его была переполнена разными смутными мыслями. Он долго сидел, пытаясь их осознать, но из этого ничего не вышло. Машинально он направился к чемодану со своими вещами и достал праздничную одежду, приготовленную специально для Ураза-байрама.

Крышка открылась, и в нос ударил приятный запах хлопчатобумажной ткани. Ему захотелось омыться, облачиться в этот наряд, пойти наверх и поприветствовать Шакилу. Его новенький шальвар-камиз был великолепен, еще лучше смотрелась феска… Не успел он придумать красивые сравнения для своего головного убора, как взгляд упал на кисть, она напомнила ему черные волосы под мышками Шакилы. Достав феску из чемодана, он начал теребить черную кисточку и в тот самый момент услышал позади голос Шакилы:

— Момин!

Парень торопливо сунул головной убор в чемодан, застегнул крышку и вернулся в комнату, где была Шакила. Она уже успела вырезать множество кусочков фиолетового атласа по своим трафаретам. Отложив работу, девушка повернулась к слуге:

— Я звала тебя раза три. Ты что, уснул?

— Нет, биби, вовсе нет, — смущенно ответил юноша.

— Чем ты там занимался?

— Да так, ничем, совсем ничем.

— Ты что-то от меня скрываешь.

— Вовсе нет, я открыл чемодан и разбирал свою новую одежду, чтобы примерить ее.

Услышав это, Шакила расхохоталась, Разия тоже засмеялась.

Видя дочерей хозяйки смеющимися, Момин почувствовал странное удовлетворение. В этот момент ему захотелось сказать или сделать что-нибудь нелепое, что заставило бы их смеяться еще больше. Притворившись смущенным, он протянул по-девически нежным голосом:

— Да, я тот еще модник. Я даже собираюсь попросить у хозяйки немного денег, чтобы купить себе шелковый носовой платок на базаре!

Шакила рассмеялась еще сильнее:

— А что ты собираешься делать с этим платком?

— Я повяжу его себе на шею, биби, — сказал Момин тем же голосом, — это будет смотреться очень красиво.

Услышав это, Разия и Шакила расхохотались еще громче.

— Если ты повяжешь его на шею, не забывай, что рискуешь быть повешенным мною… Разия! Из-за этого чудака я забыла, зачем его звала. Зачем он мне понадобился? Ты не помнишь?

Вместо ответа Разия стала напевать песню из нового фильма, которую разучивала последние пару дней. Шакила сама вспомнила, зачем ей был нужен слуга:

— Послушай, Момин, возьми этот жилет. Отнеси его в новый магазин, который открылся возле аптеки, — тот самый, в который мы ходили на днях, спроси, сколько будет стоить шесть таких же. Обязательно скажи, что я спрошу во всех местах и им лучше сделать мне скидку. Все понял?

— Да, биби.

— Хорошо, ступай!

Когда Момин вышел за дверь, он уронил жилет на пол. Из комнаты раздался голос Шакилы:

— Скажи им, что нам нужен точно такой же. Не должно быть никакой разницы.

Слуга поднял жилет, который был слегка влажным, словно его некоторое время держали над паром. От него исходило тепло, запах тела девушки все еще пребывал в нем. Это было очень приятно.

Момин ушел, потирая материю между пальцами. На ощупь она была нежной, словно шерсть котенка. Когда вернулся, разузнав все о ценах, Шакила уже приступила к шитью своей блузки. Она использовала ту самую фиолетовую ткань, которая была еще мягче, чем кисточка его фески.

Скорее всего, блузка шилась к празднику Курбан-байрам, который был уже совсем близко. В тот день юноше дали много поручений: купить веревку, достать утюг, приобрести новую иглу взамен сломанной. Шакила отложила прочую работу до следующего раза. После кипучей деятельности повсюду были разбросаны нитки и куски фиолетового атласа. Слуга хорошенько прибрался, сохранив нитки фиолетового атласа, которые припрятал в сундук без какой-либо причины.

На следующий день, достав лоскуты из сундука, он принялся сматывать их воедино. Момин был так поглощен этим занятием, что куски ткани превратились в его руках в некое подобие мяча. Он зажал материю между пальцами, от этого его воображение смогло воссоздать тот блаженный миг, в который юноша разглядел черные волосы Шакилы.

В описываемый день на его долю выпало множество поручений. Во время их выполнения ему практически все время приходилось видеть, как шьется атласная блузка фиолетового цвета. Сперва на заготовке появились длинные белые стежки. Затем были наложены предварительные швы, после чего Шакила примерила блузку и показалась в ней Разии. В зеркале туалетного столика, расположенного в соседней комнате, ей удалось хорошенько рассмотреть себя со всех сторон. Завершив осмотр, девушка сняла блузку и сделала необходимые отметки, где и что исправить. Устранив изъяны, примерила еще раз. Только когда одежда села идеально, девушка приступила к завершающему шитью.

Во время работы голову Момина посещали странные и тревожные мысли. Когда слугу позвали в комнату, его взгляд упал на яркую атласную блузку, и в этот миг он ощутил сильное желание дотронуться до нее — даже нет, скорее не дотронуться, а нежно прикоснуться к мягкой, шелковистой материи своими грубыми пальцами.

Вспомнив о кусках фиолетового атласа, он пытался представить, какой блузка получилась на ощупь. Сохраненные им нити оказались еще мягче. Когда он сделал клубок из этих ниток, обнаружил, нажимая на них, что у них текстура резины. Всякий раз, когда он входил в комнату и рассматривал блузку, перед его мысленным взором представали волосы, которые он видел под мышкой Шакилы. Его терзал вопрос: они такие же мягкие, как атлас?

Наконец блузка была готова. В тот момент, когда Момин вытирал пол влажной тряпкой, в комнату вошла Шакила. Девушка сняла верхнюю одежду и положила ее на кровать. На ней остался белый жилет, точно такой же, как тот, который Момин носил в соседний магазин, чтобы узнать цену. Шакила надела поверх него сшитую блузку, закрепила крючки и подошла к зеркалу.

Продолжая мыть пол, Момин посмотрел вверх. Казалось, блузка преобразилась: она как будто источала ослепительный свет. Шакила стояла к парню спиной, из-за облегающей ткани были хорошо различимы изгибы ее тела. Юноша был больше не в силах сдерживаться:

— Биби, ты превзошла даже настоящих портных! — восхищенно произнес он.

— Хорошо, не правда ли?

Девушке было приятно услышать похвалу от слуги, однако ее больше заботило мнение Разии, и она выбежала за дверь. Момин остался в одиночестве.

Ночью, когда парень снова вошел в комнату, чтобы оставить кувшин с водой, он увидел блузку на деревянной вешалке. В комнате больше никого не было. Сделав несколько шагов вперед, он внимательно посмотрел на блузку. Полный блаженного трепета, юноша коснулся ее своей рукой и почувствовал, будто кто-то провел рукой по пушистым волоскам на его теле легким, как ветерок, прикосновением.

В ту ночь его посещали тревожные сновидения. Супруга хозяина приказала ему раздробить большие куски угля, однако при каждом ударе молотом они превращались в мягкие пучки волос. Мнимые волосы оказывались тонкими нитями потемневшего на огне сахара. При горении получались пузырьки, они превращались во множество черных воздушных шаров, устремлявшихся в небо. Прежде чем лопнуть, они взлетали очень высоко. В этот миг с небес прозвучали раскаты грома, после чего кисточка с фески Момина бесследно исчезла. Он направился на ее поиски. Ему пришлось долго и упорно переходить с места на место. Внезапно откуда-то возник запах свежего хлопка. Он не знал, что случилось потом. Его рука упала на черную атласную блузку. Некоторое время юноша касался ее мягкой, приятной на ощупь поверхности. Также внезапно он вдруг очнулся ото сна. Некоторое время парень не мог понять, что произошло. Затем он почувствовал страх, удивление и боль — одновременно. Состояние Момина казалось ему очень необычным. Внезапно он ощутил сильное напряжение, а уже мгновение спустя блаженная дрожь прошла по всему его телу.

Дитя Хамида

Приехав из Лахора в Бомбей, Бабу Хар Гопал был уверен, что у Хамида нет никаких важных дел. Добравшись до жилища друга, он сразу же взял все в свои руки.

— Приветствую! Сколько лет, сколько зим… Скорее заказывай такси, нам нужно развеяться!

— И тебе привет! Может, хотя бы немного отдохнешь с дороги? — предложил Хамид. — Наверняка путешествие было долгим и утомительным.

Куда там, Бабу Хар Гопал упрямо стоял на своем:

— Нет, я совсем не устал. Я приехал повеселиться, а не валяться без дела. Мне было тяжело вырваться на эти десять дней. Пока отпуск — ты в моем распоряжении и должен помочь мне хорошенько отдохнуть! В этот раз буду делать все, что взбредет в голову. Раздобудь мне, пожалуйста, содовую к виски.

— Прислушайся к дельному совету, друг: не стоит начинать пить с раннего утра.

Казалось, эта здравая мысль прошла мимо ушей гостя. Он молча открыл шкаф, достал бутылку «Джонни Уокера» и отвинтил крышку:

— Если нет содовой, принеси хотя бы воды. Или с водой тоже проблемы?

В свои сорок Бабу Хар Гопал был на десять лет старше Хамида. Последний прислушивался к своему товарищу, который являлся еще и закадычным приятелем его покойного отца. Хамид приказал слуге купить содовой, но при этом не терял надежды образумить гостя:

— Хотел бы сразу попросить тебя об одном одолжении. Не нужно заставлять меня пить. Всем хорошо известно, какая у меня строгая жена.

Его увещевания не произвели на Бабу Хара Гопала никакого впечатления, поэтому Хамиду пришлось составить компанию. Как и ожидалось, после четырех бокалов Бабу Хара Гопала потянуло на поиски приключений.

— Ладно, пора сделать первую вылазку. Только давай закажем нормальное частное такси. Ненавижу ездить на этих бюджетных корытах!

Хамид заказал частное такси. Это был новенький «форд» с вышколенным и учтивым водителем. Бабу Хар Гопал выглядел счастливым. Сев в такси, он достал толстый бумажник и принялся подсчитывать его содержимое. В кошельке была большая пачка купюр достоинством в сто рупий каждая. Завершив подсчеты, он облегченно вздохнул:

— Должно хватить. — И обратился к водителю: — Ну все, можно ехать!

— Куда прикажете вас отвезти, сэр? — спросил водитель, лихо сдвинув фуражку набок.

— Он укажет дорогу, — произнес Бабу Хар Гопал, показывая пальцем на приятеля.

Хамид на мгновение задумался. Затем назвал адрес, и такси двинулось по указанному маршруту. Спустя двадцать минут их компания пополнилась самым известным сутенером Бомбея. В поисках подходящих девушек они посетили множество злачных мест. Увы, ни одна жрица любви не пришлась по вкусу Хамиду. Больше всего на свете этот человек ценил чистоту и порядок — он был настоящим фанатом чистоты. У всех девушек было типичное для проституток выражение лица, в своем макияже они казались Хамиду порочными и вульгарными. Подобный вид пробуждал в его сердце лишь отвращение. Ему хотелось, чтобы все женщины, даже продажные, были преисполнены целомудрия, он искренне верил, что, несмотря на их работу, проституткам следует проявлять скромность в повседневной жизни. В вопросах чистоты Бабу Хар Гопал был его полной противоположностью. Он был сказочно богат, мог бы с легкостью убрать мусор со всех улиц Бомбея, если бы это только пришло ему в голову. Однако даже вопросы личной гигиены не входили в перечень его повседневных забот. Иногда он не брился по нескольку месяцев, почти не принимал ванну и с легкостью наливал дорогой виски в грязный стакан. Его не сильно заботило, с кем именно провести ночь. Он мог запросто переспать с чумазой нищенкой, а на следующее утро восторженно превозносить ее красоту и умения в разговорах с приятелями.

Хамид никогда не переставал удивляться некоторым особенностям Бабу Хара Гопала. На нем почти всегда было дорогое шервани, однако майка, скрывавшаяся под ним, вызывала у Хамида приступы тошноты. Всегда имея при себе носовой платок, он обладал омерзительной привычкой сморкаться в рукав пиджака. С невозмутимым видом этот человек ел с грязных тарелок. Его наволочка источала смрад, но мысль сменить постельное белье никогда не приходила ему в голову.

— Бабаджи, почему тебя не отталкивает грязь? — в сотый раз интересовался Хамид у друга.

На все вопросы Бабу Хар Гопал лишь отшучивался:

— Я не стремлюсь жить в грязи. Но она все равно существует повсюду. Так стоит ли в таком случае переживать из-за нее?

Хамид не знал, что можно ответить, но его отвращение не становилось слабее из-за отсутствия подходящих слов.

Несколько часов они безрезультатно колесили по улицам города. Наконец поняв, что у Хамида слишком высокие претензии, сутенер решил прибегнуть к крайнему средству:

— Ладно, едем в парк Шиваджи! Клянусь Всевышним, если и она ему не понравится, я сменю профессию!

Такси остановилось возле хижины, стоявшей недалеко от входа в центральный парк. Сутенер поднялся наверх. Через несколько минут он вернулся за Бабу Харом Гопалом и Хамидом. Верхний этаж был прекрасно отделан, плитка на полу сияла ярким блеском. Нигде не было ни пылинки. В углу можно было заметить фотографию с изображением Свами Вивекананды. На стене перед ними красовались портреты Ганди и Субхаса Чандры Боса. Письменный стол был полон книг на маратхи.

Сутенер предложил им сесть, и они расположились на мягком диване. Хамид находился под впечатлением от чистоты жилища. Вещей было немного, но все они имели идеальный вид. Обстановка выглядела крайне благопристойно, в ней не было ни капли вульгарной безвкусицы.

Хамид с нетерпением ждал появления девушки. Из соседней комнаты вышел мужчина, который сперва что-то прошептал сутенеру на ухо, а уже затем обратился к Бабу Хару Гопалу и Хамиду:

— Скоро она появится. Моя девочка принимала душ и приводит себя в порядок.

После этих слов он вновь испарился.

От нечего делать Хамид принялся рассматривать комнату. В углу возле стола лежал красивый, ярко раскрашенный коврик. Помимо книг на маратхи, на письменном столе находились глянцевые журналы. Когда Бабу Хар Гопал бросил сигарету на плитку и растоптал ее, Хамид испытал настоящее отвращение к своему спутнику. Он уже собирался подобрать окурок и выбросить его на улицу, но в этот самый миг из соседней комнаты донесся звук, подобный колыханию шелка. Обернувшись, он увидел светлокожую девушку, ступавшую босиком и облаченную в новенькое каашта сари, край которого элегантно свисал с ее плеч. Волосы чаровницы были идеально уложены в традиционную прическу. Подойдя к ним, она сложила руки в приветственном жесте. От внимания Хамида не скрылась великолепная белая брошь в форме листа, венчавшая голову девушки и тонко подчеркивавшая ее красоту. Встав, Хамид, как настоящий джентльмен, поприветствовал их новую знакомую так учтиво, словно они были на каком-то светском мероприятии. Увидев это, красавица зарделась, стыдливо прикрыла ладонью заигравшую на губах улыбку и расположилась возле мужчины.

Девушка казалась не старше семнадцати лет. Она была среднего роста и прекрасно сложена, ее светлая кожа имела немного розоватый оттенок. Эта ночная бабочка выглядела такой же новой и свежей, как ее сари. Усевшись в кресло, девушка скромно опустила большие черные глаза, чем окончательно завоевала сердце мужчины. Вне всяких сомнений, это юное создание было невинно и полно света.

Бабу Хар Гопал принялся что-то говорить Хамиду, но тот не слышал слов друга. Внезапно он вздрогнул, словно человек, очнувшийся от крепкого сна:

— Ты что-то сказал?

— Оглох, что ли… Она мне не нравится. В ней есть что-то роковое.

Хамидом овладел гнев, но он не дал воли чувствам. Вновь посмотрел на прекрасный лик их новой знакомой. Казалось, перед ним сидела сама юность — свежая, незапятнанная, закутанная в шелк, и он мог завладеть ею хоть на одну, хоть на тысячу и одну ночь, ведь денег было в избытке. Правда, эта мысль принесла не только восторг, но и печаль в его сердце. Ему показалось крайне несправедливым, что такое повсеместно встречается в нашем грешном мире. Чистые, скромные девушки не должны становиться товаром. Однако Хамид понимал, что при ином порядке вещей ему бы никогда не удалось заполучить столь ослепительную красавицу.

— Ну так что ты решил? — резко спросил Бабу Хар Гопал, нарушив ход его мыслей.

— Тебя интересует мое решение? Что ж, оно полностью противоположно твоему… — почему-то нужные слова давались с большим трудом. Он никак не мог произнести, что хочет купить ее.

К счастью, не было необходимости это говорить. Бабу Хар Гопал всегда проявлял заботу о своих друзьях, учтивость и проницательность не были чужды этому практичному человеку.

— Сколько за нее? — обратился он к сутенеру, прекрасно поняв своего приятеля и не дожидаясь от него ответа.

Уловив, что намечается крупная сделка, сутенер решил набить цену, принявшись расхваливать товар:

— Дорого, очень дорого! Только посмотрите на этот нежный цветок. Девушка безупречна, к тому же работает всего неделю.

— Ладно, — прервал его Бабу Хар Гопал, — просто ответь на мой вопрос.

Сутенер зажег сигарету:

— Сто рупий за полдня, никак не меньше.

— Что думаешь, стоит она этих денег? — вновь поинтересовался Бабу Хар Гопал у приятеля.

Хамид еле сдерживался от негодования. Ему казалось, что девушка была обесчещена самим фактом обсуждения столь грязной сделки. Всего сто рупий за это лучезарное, прекрасное личико? Возмутительно! С другой стороны, мысль, что она была для него столь желанна и при этом так доступна, грела ему душу. Вне всяких сомнений, это был редкий типаж роковой женщины, ради которой мужчина способен на любые безумства.

— Да решайся уже! — не унимался Бабу Хар Гопал.

Хамид продолжал хранить молчание, не желая ничего говорить. Улыбнувшись, его товарищ достал бумажник, вынул купюру и передал сутенеру:

— Сто рупий, как ты сказал, ни меньше, ни больше. Ну все, Хамид, дело улажено, можем идти.

Мужчины вышли на улицу и сели в такси. Вслед за ними сутенер вывел девушку. Все еще краснея, она расположилась возле них.

Вскоре машина подъехала к фешенебельному отелю, где на имя Бабу Хара Гопала было забронировано два номера. Оставив Хамида наедине с ночной бабочкой, он отправился на поиски куртизанки, удовлетворяющей его непритязательным требованиям.

Робко опустив глаза, девушка расположилась на краю кровати. Сердце Хамида билось с удвоенной силой. Бабу Хар Гопал оставил ему полбутылки виски, Хамид заказал содовой, смешал воду с алкоголем и выпил изрядную порцию. Спиртное придало ему храбрости. Расположившись возле красавицы, он начал беседу:

— Как тебя зовут?

— Лата Мангалаонкар.

У нее был сладкий голос. Хамид сделал еще один большой глоток виски, после чего погладил девушку по шелковистым волосам и принялся снимать с нее сари. Наблюдавшая за ним Лата стыдливо захлопала ресницами. Хамид откинул одежду в сторону, и его взору предстала высоко вздымающаяся грудь, скрытая под модным корсетом. Он тотчас же испытал благоговейную дрожь, пронизавшую все тело. Голову посетила странная мысль: внезапно он представил себя на месте корсета, ему захотелось ощутить тепло этой девушки и обрести покой.

Лата практически не знала хинди. Она приехала из Мангаона два месяца назад и хорошо говорила только на маратхи, языке трудном, но нежно тающем во рту. Девушка всеми силами пыталась изъясняться с Хамидом на ломаном хинди, пока он не прервал ее на полуслове:

— Говори на маратхи, красавица, звуки твоей речи слаще пения птиц.

Услышав, как нелепо он произнес на ее родном языке слово красавица, Лата рассмеялась. Она попробовала исправить его произношение, но Хамид оказался плохим учеником, и девушка вновь прыснула. Хамид не знал маратхи, но ему очень нравилось слушать этот язык, время от времени он целовал ее в губы и шептал всякие нежности:

— О, эти сладкие, сладкие слова, почему их нельзя положить в рот и ощутить столь великолепный вкус, подобный меду!

Ничего не понимая, она продолжала смеяться. Хамид прильнул к ней. У Латы были красивые длинные руки, вновь и вновь Хамид прикасался к ним устами. В теле этой прекрасной девушки ему нравилось абсолютно все…

Когда примерно в девять вечера Хамид отвозил ее домой, он чувствовал себя совершенно опустошенным. Ему казалось, что ощущения от прикосновений к мягкому телу этой красавицы были содраны с него, словно кора с дерева, отчего он плохо спал всю следующую ночь. Утром приехал Бабу Хар Гопал. Когда они остались одни, он с заговорщическим видом приблизился к другу:

— Ну, и как все прошло?

— Отлично.

— Значит, ты хочешь вновь посетить ее?

— Нет, мне нужно закончить дела.

— Не мели чепуху. Мы же договорились, что на эти десять дней ты в моем полном распоряжении.

Хамид заверил Бабу Хар Гопала, что у него действительно есть важная работа в Пуне, где он должен встретиться с компаньоном по бизнесу. В конце концов его приятель смягчился и ушел, дабы в одиночку продолжить свои кутежи.

Взяв такси, Хамид доехал до банковского отделения, снял деньги и сразу направился к дому Латы. Когда он вошел, девушка принимала ванну, а в передней сидел тот же самый мужчина, что был накануне. Немного поговорив с ним, Хамид протянул ему сто рупий. Спустя какое-то время появилась Лата. Она выглядела еще более свежей, чем прежде. Куртизанка почтительно сложила руки в традиционном приветствии. Встав, Хамид обратился к мужчине:

— Нам пора, проводи ее вниз. Обещаю вернуть вовремя.

Он расположился в такси, спустя некоторое время Лата присоединилась к нему. Хамид почувствовал, как все напряжение тотчас покинуло его тело. Он захотел приобнять девушку, но Лата подняла руку, запрещая.

Хамид расстался с ней в районе семи тридцати вечера и сразу потерял душевный покой. Всю ночь он ни на минуту не сомкнул глаз. Он был женат, у него было двое маленьких детей. Он понимал, что ведет себя по-настоящему глупо. Если супруга узнает об этих похождениях, разразится настоящий скандал. Переспать с Латой единожды — это одно, но регулярно посещать ее — нечто совсем иное.

Все шло к тому, чтобы эти отношения приняли затяжной характер. Осознав это, Хамид твердо решил никогда больше не ездить в парк Шиваджи. Не тут-то было! Дать обещание следовать принципам оказалось гораздо легче, чем исполнять. Уже к десяти утра следующего дня, расположившись в уютном гостиничном номере, он нежился в объятиях Латы.

Потратив в общей сложности две тысячи рупий, Хамид посещал Лату на протяжении пятнадцати дней кряду. Деньги оказались не главной проблемой: столь длительное отсутствие поставило под угрозу весь его бизнес. Уважаемый отец семейства прекрасно осознавал нелепость происходящего, но Лата, почти ничего не делая специально, всецело завладела душой и сердцем Хамида. Ценой неимоверных усилий он буквально заставил себя перестать навещать эту девушку, вернулся к повседневным делам и с головой погрузился в работу, отгоняя прочь даже самые невинные мысли.

Время, выделенное Бабу Харом Гопалом для безудержного кутежа и разврата, давно подошло к концу. Он благополучно вернулся в Лахор.

С той поры миновало четыре месяца. Хамид оставался верен данному слову. Но как-то раз, проезжая мимо парка Шиваджи, он неожиданного для себя приказал таксисту остановиться. Водитель припарковался у обочины и заглушил мотор. В этот миг Хамид понял, что поступает неправильно. «Все это не к добру. Мне следует сказать таксисту, чтобы он ехал дальше», — говорил ему внутренний голос. Однако вместо этого он открыл дверцу машины, вышел и продолжил путь по старому маршруту.

Когда Лата вышла к нему, Хамид заметил, что она прибавила в весе. Ее грудь стала полнее, а лицо округлилось. Как обычно, передав сто рупий, Хамид поехал с ней в один дешевый мотель, известный хорошей уборкой комнат. Очутившись в гостиничном номере, Лата объявила ему, что ждет ребенка. От этой новости мужчина чуть не лишился разума.

— Кто… кто отец ребенка? — запинаясь, спросил он.

— Я не знаю.

— И что, у тебя нет никаких идей на этот счет?

— Нет.

— Стало быть, ребенок не от меня?

— Не знаю, может, и от тебя.

Хамид узнал, что попечители Латы потребовали от нее избавиться от дитяти еще в зародыше. Она была и не против такого решения, но многочисленные таблетки не оказали никакого действия, лишь ослабив организм Латы настолько, что ей пришлось около месяца провести в постели. Хамид долго обдумывал сложившуюся ситуацию и пришел к выводу, что нужно как можно скорее найти хорошего доктора, способного помочь с абортом, причем желательно до того, как девушку отправят обратно в ее деревню.

Вернув Лату, он направился к своему другу, владевшему частной медицинской клиникой. Узнав, что случилось, товарищ неодобрительно покачал головой:

— Есть несколько вариантов, но все это может крайне негативно сказаться на здоровье девушки. Фактически вопрос жизни и смерти.

— Для меня происходящее тоже вопрос жизни и смерти! Этот еще не появившийся на свет ребенок, скорее всего, мой. Я все тщательно взвесил и сопоставил с ее ответами. Во имя Всевышнего, только подумай, что это для меня может значить. А что, если должна родиться девочка? Только от одной этой мысли меня уже бросает в пот. Если ты не поможешь, я сойду с ума.

Получив от врача нужные таблетки, Хамид дал их Лате. В ожидании добрых вестей он практически не мог найти себе места. Лекарство не помогло. Удалось раздобыть еще один препарат, но и он не оказал должного эффекта. Беременность Латы стала видна даже невооруженным глазом. Попечители приняли решение отправить ее обратно в деревню. Хамиду стоило немалых усилий добиться отсрочки на один месяц. Ради этого он пошел на откровенное унижение, только что не на коленях прося о милости тех, кого всегда презирал в душе за их грязное ремесло.

— Заклинаю, — говорил он, — если у вас есть сердце, подождите еще немного. Я обязательно найду какое-нибудь более действенное средство!

Ему это так и не удалось. Слишком много времени Хамид проводил в раздумьях, которые парализовали его волю. Как следует поступить в подобной ситуации? Пребывая в нерешительности, он не мог остановиться ни на одном из вариантов. Сотни раз он проклинал и себя, и Бабу Хара Гопала. Если у Латы появится девочка, скорее всего, ей так же суждено стать проституткой. Он не мог вынести подобной мысли, одного только этого в его представлении было вполне достаточно, чтобы наложить на себя руки.

В какой-то миг он возненавидел Лату. Красота девушки уже не пробуждала в нем прежних чувств. Прикасаясь к ней, он ощущал себя так, словно ему приходится трогать горящие угли. В душе он надеялся, что она умрет до того, как родит ребенка. Жизнь казалась несправедливой. Эта куртизанка переспала со множеством мужчин, какого же черта ей было суждено забеременеть именно от него?

Хамид еле сдерживался от желания проткнуть ее вздутый живот каким-нибудь острым предметом. Лата так же не могла найти себе места от беспокойства. Она не хотела заводить детей. К тому же ее пугали сопровождающие роды мучения. Вдобавок ко всему она страдала от рвоты и спазмов. В душе проститутка надеялась, что отцу ребенка удастся осуществить задуманное, избавив ее от беременности и вернув в профессию. Однако Хамид думал, что Лате на все наплевать. Ему казалось, что она ведет себя эгоистично.

Хамид воспользовался услугами магов и другими шарлатанскими трюками, которые обошлись в кругленькую сумму. Все было тщетно. Еще не появившееся на свет дитя, будто оберегаемое самим Всевышним, никак не хотело гибнуть.

Прошел месяц. Хамид, отчаявшись прервать беременность, позволил отвезти Лату в ее деревню, попутно разузнав, где находится родной дом девушки. По его прикидкам ребенок должен был родиться в первых числах октября. Потерпев неудачу с абортом, он твердо решил найти кого-нибудь, кто мог бы убить младенца. Практически все свободное время Хамид начал проводить в компании гангстера, которого звали Дадой Каримом, мужчина истратил кучу денег на выпивку и прочие развлечения, чтобы расположить к себе этого человека, подготовив почву для своей просьбы.

Когда Хамид наконец раскрыл перед подельником все карты, тот согласился помочь, назначив цену в тысячу рупий, но лишь при одном условии.

— Я не могу убить невинное дитя собственными руками. Вот что предлагаю: мне под силу выкрасть младенца и доставить его к тебе, дабы ты мог сделать с ним все, что вздумается. Клянусь, твоя тайна умрет вместе со мной.

Хамид согласился принять эти условия и без промедления отдал нужную сумму. Он планировал положить ребенка на железнодорожные пути, чтобы его раздавил проходящий мимо поезд.

В деревню Латы мужчины приехали вместе. Узнав, что ребенок появился на свет пятнадцатью днями раньше запланированного срока, Хамид почувствовал прилив такой же радости, что когда-то давно испытал при рождении своего первенца. Вскоре он справился с этим душевным порывом.

— Дада Карим, если можешь, поторопись, я хочу покончить с этим всем сегодня же!

В полночь, терзаемый настоящим ураганом самых разных мыслей и чувств, Хамид ждал подельника на заброшенном пустыре. Несколько раз он примерялся к большому камню, лежавшему возле него, представляя, как размозжит им голову младенца, и думал о том, как низко пал. Решение пойти на убийство нелегко далось этому человеку.

В двенадцать тридцать Хамид услышал шаги. Сердце начало биться так сильно, что казалось, оно выскочит из груди. Во мраке ночи возникла фигура Дада Карима, перед собой он нес маленький сверток. Гангстер подошел к Хамиду и передал ему ребенка:

— Моя работа выполнена, больше мне здесь делать нечего.

Бандит вновь растворился во тьме.

Хамида сильно трясло. Лежащий в пеленках младенец начал ворочаться. Положив его, мужчина попытался справиться с дрожью, охватившей все его тело. Немного успокоившись, поднял с земли камень. Но перед тем как бросить его, Хамид решил, что должен хотя бы раз взглянуть на свое дитя. Отложив булыжник в сторону, дрожащими руками достал коробок со спичками и зажег одну из них. Спичка полностью сгорела в его пальцах, ибо он так и не смог заставить себя взглянуть на ребенка. На мгновение Хамид задумался. Собравшись с духом, зажег еще одну спичку и резко отдернул ткань в сторону. Быстрым взглядом окинул младенца. Спичка вновь погасла. Это были явно не его черты! Где и когда он мог видеть подобное лицо?

Хамид быстро зажег еще одну спичку и внимательно осмотрел ребенка. Ну, конечно! Это же точная копия того самого человека, что жил вместе с Латой возле парка Шиваджи.

— Вот черт! Как же похож! Вылитый его образ! — бормотал он.

Громко рассмеявшись, Хамид исчез во мраке ночи.

Меня зовут Радха

Эта история относится к временам, когда не было ни единого намека относительно надвигавшейся войны. Все произошло лет восемь или девять назад — тогда казалось, что даже жизненные потрясения наступали размеренно.

Я работал на киностудии, мое жалованье составляло около сорока рупий в месяц, а жизнь протекала неторопливо и счастливо. На работу я приходил примерно к десяти часам утра, наливал на две пайсы молока Злодею, коту Наяза Мухаммеда, потом сочинял диалоги для фильмов категории В, немного флиртовал с бенгальской актрисой, которую в те дни все звали Бюльбюль Бангал, пытался обратить на себя внимание Дады Гора, одного из крупнейших режиссеров того времени, и, наконец, благополучно возвращался домой.

На моей работе было много удивительных людей. Владелец киностудии, Хармзи Фрамджи, был пухлым краснощеким бонвиваном, обожавшим залезть под юбку какой-нибудь новоиспеченной актрисе. В последнее время он был без ума от одной эффектной певички лет тридцати, смахивавшей на трансвестита. Не менее колоритно смотрелась мусульманка, занимавшаяся когда-то проституцией на центральном базаре Калькутты. Она крутила роман одновременно с режиссером, звукооператором и сценаристом. Цель ее интриг, конечно же, состояла в том, чтобы все трое были в нее безумно влюблены и исполняли любую прихоть коварной обольстительницы, лишь бы взять верх над соперниками.

В те дни намечалась съемка картины «Лесная красавица». Именно для этого фильма в последние месяцы я придумывал диалоги. Поскольку никто не удосужился подробно рассказать мне о сюжете киноленты, процесс шел очень медленно. Но с этим ничего нельзя было сделать. Тогда я числился рядовым клерком, чья работа заключалась в том, чтобы стоять с карандашом и бумагой и быть готовым записывать все хорошие и плохие идеи, которые озвучивал мой начальник, а потом воплощать их в жизнь. Права голоса у меня не было.

Но я справлялся, и все было хорошо. Приготовления к съемкам «Лесной красавицы» шли полным ходом. Однажды появился слух, что Хармзи Фрамджи собирается представить на съемочной площадке новое лицо на роль вампира. К тому моменту в качестве главного героя уже был утвержден Радж Кишор.

На съемочной площадке все считали этого известного актера обаятельным, хорошо сложенным молодым человеком. Словно сговорившись, женщины в один голос утверждали, что он — само воплощение телесной красоты. Частенько размышляя над этим, я никогда не находил его смазливую внешность по-настоящему привлекательной. Несомненно, он был мускулист, высок и полон здоровья. Но в его облике словно не хватало какой-то едва уловимой мужественности. Вероятно, я так считал, поскольку сам обладал худым, жилистым телом и всегда отдавал предпочтение людям моего типа.

Нельзя сказать, что я ненавидел Раджа Кишора, но он мне определенно не нравился. Справедливости ради не могу не отметить, что он действительно был талантливым актером. Его акцент и манера речи, характерные для Равалпинди, казались мне одной из жемчужин бомбейского кинематографа. Если в панджаби действительно есть некоторая красота и мелодичность, то их можно найти именно в том диалекте, на котором говорят в Равалпинди, откуда он происходил родом. Язык этого города одновременно мужественный и женственный, сладостный и колоритный. Когда девушка из Равалпинди говорит с вами — это блаженство, подобное вкусу сока спелого манго, наполняющего ваш рот… я хочу сказать, что Радж Кишор придавал словам именно такую сладость. Но манго мне всегда нравилось, а он нет.

Как я уже упоминал, это был красивый, хорошо сложенный молодой человек. И мне было бы не к чему придраться, если бы дело ограничивалось только этим. Проблема заключалась в том, что он, то есть Кишор, придавал слишком уж большое значение своей внешности, демонстрируя просто невыносимое самодовольство.

Быть хорошо сложенным — замечательно, однако все время красоваться перед окружающими — нечто совсем иное и подобно болезни. Радж Кишор страдал этим тяжелым недугом. Он постоянно стремился — как бы невзначай — обратить внимание на свое физическое превосходство.

Несомненно, сам я болезненный и хилый, одно из моих легких с трудом втягивает воздух. Но Бог свидетель, я никогда не пытался кем-то манипулировать, используя это свое оружие. Мне прекрасно известно, что человек способен извлекать выгоду из слабых сторон не меньшую, чем из сильных, вызывая жалость у окружающих. Иной раз можно добиться существенных уступок, однако я всегда считал, что так поступать неправильно. Точно так же мне кажется неправильным, если люди укрепляют свой авторитет за счет яркой внешности, выставляемой напоказ, словно рекламная вывеска. К тому же в моем понимании истинная красота всегда скрыта и не требует помпезности.

Излишняя привлекательность тоже может быть своего рода проклятьем. Обладая красотой, которая присуща молодому человеку, Радж Кишор имел обыкновение представлять ее в вульгарном свете. Разговаривая с вами, он как бы невзначай сгибал бицепс, демонстрируя мощные руки. Во время серьезной дискуссии, к примеру о национальной идентичности мусульман и индуистов, актер мог стоять, расстегнув пуговицы куртки, выставляя широкую грудь на всеобщее обозрение, словно кокетка, пытающаяся покорить сердца случайных прохожих наиболее соблазнительными частями своего тела.

Его куртка из хади, всплывшая в памяти, напомнила, что Радж Кишор был горячим сторонником движения за независимость. Именно по этой причине он демонстративно носил национальную одежду. Однако я всегда подозревал, что он не любит свою страну больше, чем себя самого, и не способен на настоящую жертвенность во имя революции.

Многие наверняка сочтут мое мнение о Радже Кишоре предвзятым. Все, как в студии, так и за ее пределами, восхищались его телом, его образом мыслей, его душевной открытостью и, конечно же, его колоритным акцентом.

В отличие от большинства известных актеров, Радж Кишор не казался отстраненным и неприступным. Если конгресс организовывал демонстрацию, он обязательно был ее участником. Если какой-то политик проводил литературное собрание, он также неизменно присутствовал там среди рядовых слушателей. Если у его соседей или знакомых бывали проблемы, он всегда старался выкроить время в плотном рабочем графике, чтобы лично поддержать их.

Все кинопродюсеры уважали его за нравственные качества. Да что там кинопродюсеры, вся общественность пребывала в уверенности, что Радж Кишор — человек строгих моральных принципов. Для любого деятеля искусства быть частью мира киноиндустрии и при этом не оказаться замешанным ни в одном скандале — серьезное достижение. Радж Кишор, несомненно, обладал талантом, но именно эти качества во многом способствовали его всеобщему обожанию и возвышению.

По вечерам возле табачной лавки в Нагпаде неизменно велось множество разговоров, посвященных жизни известных актеров и актрис. Практически у всех была какая-нибудь пикантная история, связанная с их именами, однако всякий раз, когда упоминалось имя Раджа Кишора, продавец табака Шам Лал с явным удовольствием выражал общее мнение: «Манто-сахиб, брат Радж — один из немногих, кому удается держать свои причиндалы в штанах».

Я не знаю, по какой причине он называл его братом Раджем. Но это меня не удивляло. Даже самые заурядные вещи, касавшиеся всеобщего любимца, преподносились чуть ли не как великие подвиги и в таком виде доходили до ушей простых смертных, считавших его своим в доску. К примеру, всем было хорошо известно, на что он тратил заработок: сколько отсылал отцу, сколько жертвовал детским приютам, какую часть оставлял себе. Публика запоминала эту информацию так, словно ее заставляли учить это наизусть!

Как-то раз Шам Лал поведал мне, что у брата Раджа прекрасные отношения с мачехой. Он боготворил эту женщину так, словно именно она дала ему жизнь. Он обеспечил ей безбедное существование и даже купил особняк. Когда Радж Кишор приезжал в родительский дом, приветствовал приемную мать, касаясь ее ступней своими ладонями, как это предписывала ведическая традиция, чтобы особо подчеркнуть свое почтение. Подобные истории меня сильно бесили. Возможно, я был чересчур подозрителен, но мне казалось, что во всем этом было что-то фальшивое и наигранное.

Скажу еще раз: у меня не было к нему ненависти. Он никогда не давал мне для этого серьезного повода. В прошлом к офисным работникам не было ни капли уважения, однако он мог часами проводить время в разговорах со мной. Да, причины для настоящей ненависти действительно никогда не было, однако в каком-то уголке моего мозга укоренилась ясная, словно вспышка молнии, мысль о том, что Радж постоянно рисуется, что вся его жизнь — воплощение какого-то особого мошенничества. Проблема состояла еще и в том, что я не мог найти ни одного человека с таким мнением, как у меня, — люди почитали его, словно какое-то божество.

У Раджа была жена и четверо детей, он считался заботливым мужем и примерным отцом. Казалось, в его безукоризненной жизни нет ни единого черного пятнышка.

Скорее всего, он был именно тем, кем казался: хорошим актером, хорошим другом, хорошим семьянином и так далее. Однако я все равно почему-то ощущал, что Радж Кишор — фальшивка.

Поверьте, я много раз ругал самого себя за это. Питая подозрения по отношению к человеку, которым восхищался весь мир и который не дал мне ни одного серьезного повода, чтобы так к нему относиться, я чувствовал себя каким-то моральным уродом. В сущности, что с того, что он хвалился внешностью, которую все вокруг — не без оснований — считали привлекательной? Возможно, поддавшись соблазну, я бы и сам вел себя так на его месте! Что плохого он мне вообще сделал? Ничего!

Но я не мог заставить себя смотреть на Раджа Кишора такими же глазами, как остальные. Этот человек мне определенно не нравился, и с этим нельзя было ничего сделать. Когда он говорил что-то такое, что было мне не по душе, я сразу же затевал спор. Наше противостояние неизменно заканчивалось тем, что он торжествующе улыбался, а я, испытывая горечь поражения, раздражался еще больше.

В его жизни не было ни единого намека на какой-нибудь любовный скандал. Беззаветно преданный супруге, он не заводил романов на стороне. Не могу не упомянуть, что Радж Кишор именовал актрис не иначе, как сестрами, они, в свою очередь, называли его братом. Всех это умиляло, а у меня вызывало новые вопросы. В самом деле, к чему нужно было заводить подобные порядки? Отношения настоящих братьев и сестер носят особенный характер. Зачем именовать всех женщин своими сестрами, делая из этого слова нечто обыденное, как таблички с надписью проезд закрыт или здесь запрещено мочиться?

Если ты не надеешься на интимную близость с актрисами, зачем флиртовать с ними? Если тебя не посещают сладостные мысли ни об одной женщине, кроме собственной жены, к чему выставлять себя напоказ? Я не мог этого понять и продолжал время от времени беситься.

Однако, в сущности, все это не имело значения — ведь жизнь казалась прекрасной штукой! Съемки «Лесной красавицы» шли полным ходом. В студии кипела работа, регулярно приходили статистки, дни напролет мы проводили за тем, что заигрывали и шутили с ними.

Как-то утром визажист прибыл в кабинет Наяза Мухаммеда с новостями о том, что новая девушка (ее звали Нилам), которая должна была играть роль вампира, ждет встречи с ним. В тот момент у нас был перерыв, свежая новость вкупе с горячим чаем зажгла нас. Появление в киностудии новенькой девушки всегда вызывало ажиотаж. Поэтому мы тотчас же приступили к поискам способа хоть мельком взглянуть на нее.

Вечером, когда Хармзи Фрамджи направился из своего рабочего кабинета в бильярдную, спрятав за щекой пару пластинок ароматного жевательного табака, взятого из серебряной музыкальной табакерки, мы смогли впервые увидеть эту девушку.

При первой встрече с новоиспеченной актрисой в глаза сразу же бросился смуглый цвет ее кожи. Это было первое и единственное, что удалось отметить. Поприветствовав режиссера и обменявшись с ним несколькими репликами, она села в служебную машину и куда-то уехала.

Спустя пару минут мы как бы невзначай столкнулись с Наязом Мухаммедом. Он смог рассказать нам лишь то, что у нее соблазнительные пухлые губы. Этого было слишком мало, чтобы составить общую картину.

— Фух… проклятье! — воскликнул визажист. Это означало крайнюю степень недовольства.

Миновало пять дней, а новенькая больше ни разу не появлялась в студии. Однако на шестой день мне все же посчастливилось пересечься с ней, выходя из отеля «Гулаб» после утреннего кофе-брейка.

Я всегда предпочитал наблюдать за женщинами украдкой, время от времени бросая косые взгляды, считая крайней формой неприличия рассматривать в упор. Поэтому и не смог рассмотреть ее как следует. Опустив глаза, увидел лишь прелестные ножки, облаченные в элегантные сандалии. Сверх этого — ничего!

Как ни странно, после этой встречи моя дружба с мисс Нилам стала постепенно расти. Мы были довольно близки и демонстрировали весьма неформальные отношения, но на киностудии никто не догадывался об этой взаимной симпатии. Она даже открыла мне, что на самом деле ее зовут Радха. Конечно же, я сразу поинтересовался, как вышло, что ей приходится скрывать такое красивое имя.

— Вот так, — съязвила она, задумавшись на мгновение. — Это имя настолько красиво, что ему не место в титрах: вдруг кто сглазит.

Возможно, эти слова дадут вам повод думать, что Радха была очень суеверной. Это совершенно не так. Она была свободна от религиозных предрассудков. Однако подобно тому, как я, затевая что-то новое, всегда пишу на листе бумаги цифры, обозначающие бисмиллях, — 7, 8, 6, эта женщина, возможно, даже вопреки собственной воле придавала очень большое мистическое значение имени Радха.

Поскольку она предпочла, чтобы ее называли Нилам, в дальнейшем я буду называть ее так.

Она была дочерью банарасской проститутки. Говорила с обворожительным акцентом, свойственным ее родине. Меня она звала Садак, ужасно, причем, скорее всего, сознательно коверкая имя. Однажды я даже не выдержал и спросил напрямую:

— Нилам, я знаю, что тебе под силу правильно выговаривать Саадат, почему же ты упорно этого не делаешь?

— Не люблю исправлять свои ошибки, предпочитаю жить с ними рука об руку, — заявила она, лукаво усмехнувшись.

Думаю, не многие в студии догадывались, что у этой начинающей актрисы яркая индивидуальность. Суетливость и показное дружелюбие, свойственные большинству девушек, приходивших на работу в киностудию, ей оказались совершенно чужды. Напускная серьезность Нилам, которую практически каждый мужчина истолковывал не в ее пользу, на самом деле была очень милой. Суровость шла ей, подобно румянам на темной чистой коже. Грусть, взявшаяся неизвестно откуда, но навсегда поселившаяся в ее глазах, делала отличия между ней и другими актрисами еще более заметными.

Как раньше, так и сейчас я очень удивлен, что именно эту женщину утвердили на роль вампира в «Лесной красавице» — она совершенно не казалась злой или распутной. Когда Нилам впервые влезла в узкий корсет и оказалась на съемочной площадке, я чуть было не умер со смеху.

— Представляешь, режиссер объявил, что мне следует носить это, поскольку я должна выглядеть как коварная, порочная злодейка! Вот ведь умора!

— Да уж, и впрямь смешно.

— Я сказала, пусть уж сразу выведут меня на площадку голой, все равно это нельзя назвать одеждой.

— И что ответил режиссер?

— На полном серьезе принялся обсуждать подкинутую мной идею… вот ведь дурак! Ни капли иронии. Хотя в чем-то он, может быть, и прав. Действительно, зачем вообще оставлять что-то для фантазии мужской аудитории, когда я уже в таком виде?

Между нами практически не было тайн. Я хорошо изучил Нилам. Но даже я не догадывался о пламенной мощи, умещавшейся в ее сердце. Сейчас расскажу вам одну историю.

Сезон дождей начинается в Бомбее уже в июне и продолжается до середины сентября. В первые два — два с половиной месяца идет такой сильный ливень, что работать на улице становится практически невозможно. Съемки «Лесной красавицы» начались в последнюю неделю апреля. Когда появились первые признаки дождя, наша команда как раз заканчивала третий эпизод. Наспех отсняв его, мы отправились на долгий вынужденный простой.

Целыми днями я проводил время в ресторане при отеле «Гулаб», распивая чай и плюя в потолок. Все, кто входил, были либо частично, либо полностью промокшими. Даже мухи, искавшие спасения от дождя, пытались укрыться в помещении. На стуле висела грязная тряпка, на соседнем столе разместили неисправный кухонный комбайн. Запах от него был просто ужасный. Внезапно в помещение влетел один мой коллега. Не теряя времени, он тут же принялся перемалывать урду своими хищными зубами:

— Я больше ни за какие деньги не выйду наружу… только что оттуда… там настоящий кошмар… как говорится, дерьмо попало в вентилятор!

Все, за исключением Хармзи Фрамджи, его шурина Эдельджи и нескольких других работников киностудии, часами напролет сидели под гофрированной стальной крышей ресторана при отеле «Гулаб». Несколько раз я видел Наяза Мухаммеда, навещавшего двух кошек по имени Чунни и Мунни, он приносил им корм, а попутно интересовался нашими делами.

Раз в день неизменно приходил Радж Кишор. Как только его мощное спортивное тело появлялось в дверях, все взоры, кроме моего, тотчас загорались. Молодые актеры предлагали ему свои стулья. Когда он садился среди них, они окружали его, словно мотыльки фонарный столб. Затем можно было услышать самые разнообразные комплименты в адрес звезды бомбейского кинематографа. После этого следовала неизменная история всеобщего любимца о том, как он бросил школу, чтобы поступить в колледж, и как из колледжа ему посчастливилось ворваться в мир большого кино. Давно зная наизусть эти байки, я здоровался с ним, затем практически сразу со всеми прощался и направлялся к выходу.

Однажды вечером, когда дождь немного утих, а Злодей, испугавшись кошек Наяза Мухаммеда, прибежал, поджав хвост, в ресторан отеля «Гулаб», на выходе из этого заведения я приметил Нилам и Раджа Кишора, они разговаривали под деревом. Радж Кишор стоял, слегка покачиваясь, что он часто делал, когда беседа казалась ему интересной. Я не могу вспомнить, при каких обстоятельствах Нилам познакомилась с Раджем Кишором, но она знала его еще до того, как появилась в мире кино, и даже пару раз восхищалась при мне его стройным телом.

Сняв рюкзак со своих широких плеч, Радж Кишор вытащил из него толстую записную книжку. Я сразу понял, что это был его дневник. Он имел обыкновение каждый вечер писать в нем по странице. Несмотря на любовь к панджаби, для этих ежедневных записей Радж Кишор выбрал английский. Стиль его письма чем-то напоминал ранние работы Тагора, а также политическую прозу Ганди. Пожалуй, в его литературном творчестве были даже отголоски Шекспира. Иногда он зачитывал что-то вслух. Получалось недурно. Однако в этой гремучей смеси мне никогда не удавалось разглядеть то, что можно было бы назвать подлинным «я» писателя. Если этот дневник когда-нибудь попадет в ваши руки, вы будете знать все о жизни Раджа Кишора за последние десять или пятнадцать лет: сколько рупий он отдал на благотворительность, сколько потратил на еду для бедняков, сколько демонстраций посетил и во что при этом был одет, а что умышленно снял. На какой-то странице этого дневника мое имя появится рядом с тридцатью пятью рупиями, которые я когда-то одолжил у Раджа Кишора и не вернул ему к положенному сроку только лишь в силу своей непоколебимой уверенности, что он обязательно напишет об этом.

Итак, он решил прочитать несколько страниц. Во время этого занятия Радж Кишор жестикулировал в театральной манере, словно перевоплотившись в Гамлета или другого шекспировского героя. Нилам молча сидела на скамейке под деревом. Казалось, что его слова и интонация не производили на нее никакого впечатления.

Внимание женщины было сосредоточено на мощном торсе Раджа Кишора. В свойственной ему манере верхние пуговицы рубашки были как бы невзначай расстегнуты, отчего он смотрелся особенно эффектно.

Спустя несколько дней на киностудии проходила генеральная уборка. Даже кошки Наяза Мухаммеда, обычно измазанные в грязи, сегодня выглядели безупречно. Нилам нарядилась в великолепное сари из жоржета. Белое платье создавало нежный, приятный контраст с ее темной кожей.

Я сразу задался вопросом, что именно послужило причиной для столь кардинальной смены имиджа. Когда же наши взгляды встретились, ее тревожный взор подтвердил самые худшие опасения. Она была влюблена. Жестом Нилам попросила меня подойти. Некоторое время мы говорили о всякой отвлеченной ерунде. Нашу беседу прервало появление на съемочной площадке Раджа Кишора.

— Окажи услугу, не отходи от меня сегодня ни на шаг!

К шести вечера я уже был в гостях у Нилам. Войдя в квартиру и закрыв дверь, она с досадой бросила красивую кожаную сумку на диван:

— Ты ведь понимаешь, что заблуждаешься насчет моих чувств к нему?

— С чего ты решила, что тебе вообще известны мои мысли?

— С того, что мы оба умные люди. И сегодня думали примерно об одном и том же. Поэтому подчеркну еще раз: это не любовь. Мы оба заблуждаемся насчет моих чувств к нему.

— А что, если на самом деле мы оба правы?

— Тогда мы оба идиоты, — подытожила она, плюхнувшись на диван. — Садак, ну как такое могло произойти? Я ведь уже давно не ребенок и все прекрасно понимаю… Как ты, кстати, полагаешь, сколько мне лет?

— Двадцать два.

— Хм, а ведь верно. Ни больше, ни меньше. Тем не менее я уже давно постигла жизнь такой, какая она есть на самом деле. Впервые вкусила плоды любви уже в десятилетнем возрасте. Причем не только в фигуральном смысле. Господь свидетель, тогда я правда была влюблена. С десяти до шестнадцати лет меня полностью захватило это опасное чувство, которое чуть не стоило мне жизни. Все давно кончено и кануло в безвозвратное прошлое. Теперь все иначе. Разве можно войти в одну реку дважды? Нет, уверяю тебя, сейчас это что угодно, но не любовь.

— А что, если ты просто пытаешься убедить в этом саму себя?

— Какой же ты все-таки несносный болван! — вспыхнула она. — Не всегда стоит умничать, говоря вслух свои мысли! Да, я это внушаю себе. Причем, как ты должен понимать, для этого есть основания: тебе прекрасно известно, какая у него репутация и что он женатый человек… Кстати, а какое твое мнение о Радже Кишоре? Даже нет, не так… что именно, на твой взгляд, могло мне в нем так сильно понравиться?

— Мне не нравятся ни его внешность, ни его ужимки, ни его чертов дневник. Господь свидетель, в большинстве случаев он несет полный вздор, и я не понимаю, как ты могла клюнуть на все эти дешевые фокусы!

— Все так. Я удивлена не меньше, чем ты. Сама на себя злюсь. Так бы и дала ему в морду за все эти трюки… Садак, как ты думаешь, есть ли во мне что-нибудь привлекательное?

— Воистину, кошки и женщины всегда остаются за гранью моего понимания, — сказал я, улыбнувшись.

— Что ты имеешь в виду?

— Мне не дано понять, почему все происходит именно так, как в твоем случае. Знаешь, когда-то под крыльцом моего дома жила кошка. Раз в год, во время весеннего обострения, у нее бывали неконтролируемые приступы мяуканья и рыданий. В ответ на эти жалобные любовные призывы появлялся какой-нибудь кот. Казалось, она его ненавидела, между ними затевалась нешуточная драка. Да что там драка — настоящая кровавая бойня. Но уже спустя несколько месяцев у этой старой дуры появлялось несколько прелестных котят.

— Фу, ну и циник же ты, Садак!

Немного подумав и приготовив себе кофе, она продолжила:

— Знаешь, я испытываю страх всякий раз, когда думаю, что нужно заводить детей. Впрочем, сейчас это вопрос посторонний. Идем дальше.

Открыв табакерку, она принялась делать для меня самокрутку. Ловко скрутив табак в листе паана, она передала ее мне.

— Садак, что ты на самом деле думаешь? — вопрос прозвучал с нотками тревоги в голосе.

— О чем именно?

— Обо всей этой нелепой чепухе. Я совсем запуталась. Мне кажется, я все время сначала что-то порчу, а потом пытаюсь исправить. Если так будет продолжаться, даже вообразить страшно, что может случиться… Ты, кстати, даже не представляешь, насколько я могу быть решительной женщиной!

— Чего же ты хочешь добиться своей решительностью?

— Нет, ты невыносим! Чего хочет добиться тот, кто влюблен? Зачем вытягиваешь из меня признание? — При этих словах ее глаза покраснели. — Не играй с огнем, еще раз повторяю, я очень вспыльчива… Ладно, уже поздно, иди к себе, мне нужно принять ванну и окончательно успокоиться.

Я ушел.

После этого вечера Нилам долгое время не разговаривала со мной о Радже Кишоре. Но мы прекрасно понимали ход мыслей друг друга. Я знал, о чем думает она, а она — о чем думаю я. Это затишье продолжалось несколько дней.

Однажды вечером режиссер «Лесной красавицы» решил провести открытую репетицию с участием главной героини. Весь персонал собрался в музыкальной студии. Я и Нилам тоже присутствовали. Играла довольно старая песня, положенная на современную музыку. Когда репетиция закончилась, в студию вошел Радж Кишор. Через его плечо была перекинута элегантная сумка. Несколькими фразами на английском он поприветствовал режиссера, композитора и звукооператора, а затем, почтительно сложив руки, отвесил поклон главной героине, госпоже Идан Бай:

— Сестра Идан, а я видел тебя вчера на центральной улице. Представляешь, покупаю апельсины и вдруг вижу — едет твоя машина!

Произнося слова нараспев и покачиваясь из стороны в сторону во время разговора, он случайно обратил внимание на Нилам. Ссутулившись она сидела на низком стуле возле пианино. Радж попытался сложить руки в знак приветствия, но Нилам этому воспротивилась:

— Радж, пожалуйста, не нужно называть меня сестрой, я не привыкла к подобному обращению.

Ее слова и тот тон, которым это было сказано, мгновенно ошарашили присутствующих.

— Что в этом такого? — кое-как выдавил из себя покрасневший Радж Кишор.

Не удостоив его объяснениями, Нилам покинула студию, сказав, что вспомнила об одном очень важном и срочном деле.

Три дня спустя, когда я поздно вечером шел по Нагпдеу, этот инцидент уже вовсю обсуждался возле лавки Шам Лала. Продавец табака говорил с большой торжественностью и знанием дела:

— Должно быть, в уме этой нечестивой женщины завелись какие-то грязные мысли. Если это не так, разве можно обижаться на обращение брата Раджа, всего лишь хотевшего назвать ее сестрой? Как бы там ни было, ей с ним не совладать. Уж кто, а брат Радж хорошо знает, когда причиндалы должны оставаться в штанах!

Я был сыт по горло этими самыми штанами брата Раджа, но так и не дал воли своему гневу. Молча сидя на лавке, я около получаса слушал грязные шутки Шам Лала о Нилам.

Конечно, случившееся обсуждалось и в стенах киностудии. Последние три дня это была главная тема для разговоров. От одного приятеля Раджа Кишора я узнал, что он якобы оставил в своем дневнике несколько любопытных заметок, они заканчивались молитвой о том, чтобы разум и сердце госпожи Нилам оказались свободны от всякого зла.

Миновало еще несколько дней. За это время не произошло ровным счетом ничего примечательного. Разве что Нилам выглядела еще более суровой, а Радж Кишор стал расстегивать на своей рубашке на пару пуговиц больше, чем обычно.

Поскольку дождь утих, а площадка для съемок «Лесной красавицы» высохла, на доске объявлений режиссер Криплани повесил обновленный график работы. В сцене, которую должны были снять первой, участвовали Радж Кишор и Нилам. Этот эпизод писал лично я. По сценарию главный герой должен был поцеловать руку вампира.

По правде сказать, сцену вряд ли можно было назвать уместной для поцелуя. Однако режиссер, считавший, что публике нравятся такие вещи, полностью одобрил мою идею.

Я присутствовал на площадке с раннего утра, сердце бешено колотилось. В самом деле, как поведут себя Радж Кишор и Нилам? Одна мысль об этом отзывалась мурашками по всему телу. Все шло без каких-либо происшествий. Электрические лампы монотонно включались и гасли после каждого дубля. Раздавались короткие приказы мотор и снято. Ближе к вечеру, когда подошло время для кульминационной сцены, Радж Кишор, держа Нилам за руку, сыграл свою роль очень романтично и с большим чувством. Однако во время поцелуя он повернулся спиной к камере, прильнул к своей собственной руке и затем отпустил руку девушки. Со стороны это выглядело как самый настоящий поцелуй.

Я думал, что Нилам отдернет руку и ударит Раджа Кишора по лицу с такой силой, что у режиссера лопнут барабанные перепонки. Вместо этого на ее губах заиграла тонкая улыбка, в которой невозможно было прочесть ни капли женской обиды. Подобной реакции не ожидал никто. Она так и не обсудила со мной, что произошло в тот день. Я пришел к выводу, что Нилам просто решила быть выше всего этого, не придавая случившемуся большого значения.

И все же почему Радж Кишор поцеловал свою руку, а не руку Нилам? Мстил? Пытался ее унизить? А может, целью и вовсе было разжечь интерес к себе? Вопросы, всплывавшие в моей голове, оставались без ответов.

Спустя четыре дня я, как обычно, проходил мимо табачной лавки Шам Лала в Нагпаде. Приметив меня, продавец быстро подошел и буквально засыпал вопросами:

— Почтеннейший Манто, почему вы не сообщаете нам никаких новостей о том, что происходит на вашей работе! Вы правда ничего не знаете или просто не хотите с нами делиться? Вам известно, что сделал брат Радж?

Затем он изложил свою версию событий:

— Насколько я знаю, в «Лесной красавице» была сцена, в которой режиссер попросил брата Раджа поцеловать партнершу в губы. Но, дорогой друг, разве можно представить нечто подобное между братом Раджем, с одной стороны, и этой продажной женщиной — с другой? Брат Радж, естественно, воспротивился: «Нет, сэр. Я никогда этого не сделаю. Я женатый человек. Буду ли я иметь моральное право, вернувшись домой, прикасаться к губам своей дражайшей супруги после того, как поцелую эту падшую женщину?» Сказанного было вполне достаточно, чтобы режиссер изменил сцену: «Хорошо, целовать ее в губы не придется, будет достаточно руки». Однако брат Радж не какой-нибудь любитель. Во время съемок он поцеловал собственную руку, да так, что аудитории показалось, будто он поцеловал руку партнерши. Скажите, верна ли моя догадка?

Я не стал передавать эту историю Нилам. Мне казалось, что не стоит специально огорчать ее подобными вещами в столь непростой для нее период жизни.

В Бомбей пришла эпидемия малярии. Я не помню точное число и месяц, когда она началась. В то время работа над «Лесной красавицей» подходила к логическому завершению. Одна из сцен была отснята во время дождя. Попав под него, Нилам слегла с высоченной температурой. После написания сценария у меня было не так много работы в студии, поэтому я ухаживал за ней и часами сидел у ее постели. Малярия придала смуглому лицу Нилам неестественно желтый оттенок. Уколы хинина снизили слух, поэтому она все время повышала голос, думая, что говорит слишком тихо. Во взгляде и чертах этой сильной женщины безошибочно угадывалось, что ей очень нужна поддержка.

Однажды днем, когда температура немного спала, а Нилам, лежа в постели, благодарила свою подругу Эдан Бай за то, что она навестила ее, внизу раздался звук чьих-то уверенных шагов. Спустя несколько секунд тяжелая дверь из тикового дерева распахнулась: в проеме стоял Радж Кишор. На нем была красивая футболка, плотно облегавшая его мускулистое тело. В комнату он вошел в сопровождении своей супруги.

Он поприветствовал Эдан Бай, назвав ее сестрой Эдан, пожал мне руку, представил нам свою жену, обладавшую довольно заурядной внешностью, и уселся возле постели Нилам. Несколько секунд он сидел, улыбаясь куда-то в пустоту, не поворачивая лица к больной. Затем резко повернулся к Нилам. Впервые мне удалось прочитать в его ясных глазах что-то похожее на сильное волнение.

— Я уже давно порывался приехать к вам, но сломался автомобиль. Как только его починили, я тотчас же сказал жене: «Собирайся, Шанти, мы должны ехать. Сделаешь домашние дела в следующий раз. Так уж вышло, что именно сегодня нам выпал шанс навестить сестру Нилам и попросить ее завязать мой ракхи!»

С этими словами он достал из кармана куртки шелковый ракхи с кисточкой. Желтоватое лицо Нилам стало еще бледнее и тревожнее.

Радж Кишор больше не смотрел в ее сторону.

— Нет, на дворе же праздник, все, конечно, должно быть не так. Моя сестра в таком виде не может повязать ракхи. Давай, Шанти, помоги ей накраситься помадой и сделать прочие приготовления. Ведь в твоей сумочке есть все необходимое?

Нилам хранила гробовое молчание. Ее тонкие губы были плотно сжаты, словно сдерживая крик. Шанти безропотно встала, как это подобает послушной жене, и принялась накладывать макияж. Нилам не пыталась сопротивляться. Эдан Бай поддерживала практически безжизненное тело подруги. В тот момент, когда Шанти довольно неловко стала красить губы Нилам, она посмотрела на меня и улыбнулась; эта улыбка была подобна гримасе отпетого бандита, ведомого на эшафот.

Испытывая жгучий стыд, но продолжая хранить молчание, я наблюдал за происходящим, думая, чем все это закончится. В любой миг плотно сжатые губы Нилам внезапно откроются, и, подобно горному ручью во время сильного дождя, прорывающему любые заграждения, ярость с лихорадочной скоростью вырвется наружу, сорвет нас с мест, на которых мы сейчас стоим, и унесет прочь в неведомые уголки Вселенной. Однако, к моему глубочайшему изумлению, она не проронила ни слова. Желтый цвет ее лица был теперь сокрыт румянами. Нилам выглядела как настоящее каменное изваяние.

— Отдай ракхи мне, сейчас я его завяжу, — произнесла она металлическим голосом.

Через несколько секунд на запястье Раджа Кишора оказался шелковый, украшенный кисточками шнурок. Руки Нилам не дрожали, она сделала это с воистину стоической выдержкой. На мгновение мне показалось, что Радж Кишор ожидал какой-то иной реакции и теперь был несколько смущен. Однако все сомнения тотчас же рассеялись при звуках его заливистого смеха. Согласно обычаю, он вынул немного денег из конверта и протянул их Нилам, которая, совершенно спокойно поблагодарив его, положила купюры под подушку.

Когда все ушли, в комнате остались только я и Нилам. Она рассеянно посмотрела на меня, а затем повернулась набок. На кровати лежала забытая Раджем Кишором сумка. Нилам швырнула ее в угол. Я просидел возле ее постели около двух часов, читая газету. Все это время она хранила молчание, я встал и ушел, тоже не проронив ни слова.

Спустя трое суток у меня был выходной. Находясь в своей крохотной комнатушке, арендованной за двенадцать рупий в месяц, я брился под доносившиеся из соседней комнаты ругательства соседки, мисс Фернандес. Внезапно послышались чьи-то громкие шаги. Затем в дверь позвонили. Моему удивлению не было предела: это была Нилам. Но в каком виде! Ее темно-красная помада размазалась по всему лицу, губы кровоточили, волосы были взъерошены, руки исцарапаны, а одежда порвана. Она выглядела так, будто над ней кто-то только что надругался!

Совершенно ошарашенный, чтобы о чем-то спрашивать, я молча впустил ее внутрь, закрыл дверь и подвинул стул.

— Я пришла прямиком к тебе!

— Откуда?

— Из моего дома. Пришла, чтобы сказать: со всей этой любовной чушью навсегда покончено!

— Что ты имеешь в виду?

— Я как чувствовала, что он вернется за сумкой именно в то время, когда у меня никого не будет. Так оно и вышло!

На ее лице вновь заиграла та самая зловещая улыбка, которую можно встретить лишь у отпетых уголовников.

— Он, разумеется, заявил, что пришел за сумкой. Я старалась хранить спокойствие. Предложила ему самому забрать ее из соседней комнаты. Должно быть, в моем тоне было что-то странное, потому что он немного занервничал. Мы вошли в соседнюю комнату. Вместо того чтобы показать, где лежит эта чертова сумка, я села за туалетный столик и накрасилась.

Нилам замолчала. На столике между нами стоял стакан с водой, взяв его, она принялась пить жадными, прерывистыми глотками. Вытерев губы концом сари, Нилам продолжила свой рассказ:

— Я делала макияж минут десять. Нанесла столько помады, сколько могла. Столько румян, чтобы они могли держаться. Он молча стоял в углу, глядя на меня в зеркало, видел, как я превращаюсь в настоящую ведьму или даже в вампира. Затем я подошла к двери и заперла ее.

— Ого, и что же дальше?

Я посмотрел на Нилам. Она полностью изменилась. Мертвенные губы потеряли жизненный блеск и смотрелись как у самого настоящего вурдалака. Голос был приглушенным, словно шипение раскаленного железа, разбитого молотом о наковальню. Думаю, что при полном макияже эта женщина и вовсе выглядела как настоящее порождение ада!

Она ответила не сразу:

— Я принялась рвать его в клочья. Набросилась на него, словно обезумевшая, дикая кошка. Защищаясь, он несколько раз ударил меня ладонью по лицу, вырвал прядь волос, пытался скрутить руки и делал еще бог весть что. Но со мной так просто не справишься! Драка длилась больше часа. Сказать по правде, он действительно очень силен, но я тебе уже говорила, когда я в бешенстве, никто не сможет меня остановить! Слабость, что еще осталась после малярии, мгновенно улетучилась. Тело мое пылало, из глаз летели искры, кости словно окаменели. Я набрасывалась на него и дралась, как какое-то дикое животное. Сама не знаю, откуда во мне появилось столько злости. Ведь, в сущности, между нами не было ничего такого, за что можно так жестоко мстить. Сначала он еще как-то сдерживался, но потом принялся драться во всю силу. Это меня не остановило. Лишь подстегнуло еще больше! В конце концов он устал и повалился на ковер. По правде сказать, я и сама так выбилась из сил, что была уже готова расстаться с жизнью. Задыхаясь, я разорвала его футболку в клочья. Садак, именно в этот момент я поняла, что ты прав. В нем действительно есть нечто фальшивое. Этот мощный, красивый мужчина лежал на ковре и хныкал, как девчонка! При моем страстном поцелуе он похолодел, будто женщина, смирившаяся с неизбежностью! Радж Кишор, несомненно, стал бы моим, но мне его больше не хотелось. Единственное чувство, которое я теперь испытывала к нему, это чувство глубокого отвращения. Боясь задохнуться, я вышла на улицу и решила сразу же направиться к тебе.

Нилам прикрыла глаза и сделалась еще больше похожей на живого мертвеца. Я испугался, что она и впрямь испустит дух.

— Нилам… Нилам!

Словно очнувшись ото сна, она открыла глаза и направилась к выходу:

— Саадат, меня зовут Радха!

Мамад Бхай

Если, будучи в Бомбее, вы пройдете по Фарас-роуд к месту, именуемому Белой аллеей, обнаружите в самом конце пути вереницу ресторанов. Конечно, рестораны в великом множестве раскинуты по всему городу, но эти имеют особую славу, поскольку находятся в квартале, где некогда процветала проституция.

Увы, все подвластно времени. Около двадцати лет назад я был одним из завсегдатаев этих заведений. Пройдясь вдоль Белой аллеи, вы непременно увидите кинотеатр, в котором постоянно крутили модные фильмы. Куча зевак неизменно толпилась возле его четырех входов, периодически работники кинотеатра громко звонили в колокольчик и кричали — в надежде привлечь новых посетителей: «Входите, входите! Две анны, отличный фильм всего за две анны!» Порой их охватывал такой азарт, что они предпринимали попытки насильно затолкать людей внутрь.

В великом множестве там также были массажисты, часто шутившие о своем умении сбить человека с ног одним из самых проверенных способов. Бесспорно, массаж — отличная штука, однако я никогда не понимал, почему он столь популярен в Бомбее. Кажется, местные жители испытывали потребность в хорошем масляном массаже не только днем, но и ночью. Даже выйдя на улицу в три часа ночи, можно было найти работающего массажиста. Сутки напролет с того или иного угла центральных улиц раздавалось призывное пи-пи-пи (так в Бомбее сокращенно именуют массаж).

Фарас-роуд — это действительно название одной из улиц, однако так называют и весь район, который прославился домами терпимости. Когда-то это была очень обширная местность, усеянная множеством переулков, каждый из которых имел свое собственное название. При этом для удобства все они объединялись под общим наименованием Фарас-роуд, или Белая аллея. Вдоль улочек тянулась вереница увеселительных заведений с яркими неоновыми фасадами, возле которых женщины самых разных возрастов и комплекций торговали своими телами. Цены устанавливались от восьми анн и доходили до ста рупий. Здесь можно было с легкостью найти представительницу любой национальности — еврейки, пенджабки, маратхи, кашмирки, гуджаратки, англичанки, француженки, китаянки, японки и многие другие были доступны взору потенциальных клиентов. Без особого труда вы могли заполучить любую из них. Не спрашивайте об их судьбах. Доподлинно мне известно лишь то, что посетителей у них всегда было в избытке.

По соседству располагался китайский квартал. Я до сих пор не знаю, чем именно занимались люди, что там обитали. Некоторые семьи владели ресторанчиками, у входа в которые неизменно висели большие таблички с замысловатыми иероглифами, рекламировавшими бог весть что. На практике там жили и вели дела не только китайцы, но и люди иных национальностей. Один из переулков назывался Арабским кварталом, в нем проживало около двадцати — двадцати пяти арабов, торговавших жемчугом. Несмотря на название, прочие жители этого квартала были пенджабцами или переселенцами из Рампура, причем численное превосходство было на их стороне.

Именно в этом месте я когда-то снимал комнату за девять с половиной рупий в месяц. Электричества не было, поэтому практически все время мне приходилось пользоваться керосиновой лампой.

Если вы никогда не жили в Бомбее, возможно, это покажется вам несколько диким, однако тут совсем не принято интересоваться делами друг друга. Если, закрывшись в своей каморке, вы объявите, что приняли решение свести счеты с жизнью, ни один человек не встанет у вас на пути. Если даже кто-то начнет убивать вашего соседа, будьте уверены, прочие обитатели дома не станут вмешиваться в чужую судьбу. В Арабском квартале был лишь один человек, проявлявший ко всему искреннее участие. Его звали Мамад Бхай.

Он приехал из Рампура. По части драк никто не мог с ним сравниться. Молва утверждала, что он великолепно владел нунчаками, дубинками и мечами. Много раз мне доводилось слышать, как его имя почтительно упоминают в ресторанах Белой аллеи, однако из-за большого количества дел я никак не мог встретиться с ним лично, хотя мне этого очень хотелось.

В квартале он считался настоящей легендой, и о нем ходило множество самых невероятных слухов. Некоторые утверждали, что как-то раз он в одиночку вышел против целой толпы вооруженных бандитов и расправился с ними за считаные секунды. Молва приписывала ему умение виртуозного владения техникой ножевого боя. Он слыл самым быстрым человеком во всем Бомбее — настолько быстрым, что раненый противник мог пройти еще несколько шагов, не осознавая полученных увечий, и лишь затем рухнуть на землю. Когда кто-то начинал рассказывать подобные истории, не упоминая, кто главный герой повествования, ни у кого не было сомнений: это именно Мамад Бхай.

По правде говоря, я не горел особым желанием увидеть его технику ножевого боя в действии. Но мне довелось услышать о нем столько баек, что встретиться с ним вживую стало чуть ли не делом принципа. Он держал в почтительном страхе весь район. Люди говорили, что, будучи бандитом и при этом закоренелым холостяком, этот человек не позволял себе ни единого похотливого взгляда в сторону чьей-то жены или дочери. Испытывая жалость к беднякам, Мамад Бхай часто давал им немного денег, причем делал он это не только в Арабском квартале, но и в соседних проулках. Этот человек никогда не пользовался услугами домов терпимости, даже при необходимости узнать там какие-нибудь новости он старался посылать за ними своего ученика, а не ходить туда лично.

Мне не было доподлинно известно, чем именно Мамад Бхай зарабатывал себе на жизнь. Говорили, что он питался только в дорогих ресторанах и почти всегда носил красивую одежду. Также у него была новенькая повозка с лошадью. Он предпочитал управлять ею лично, хотя рядом всегда были двое или трое учеников. Как правило, Мамад Бхай ездил на центральный рынок или в ашрам какого-нибудь святого. Он часто посещал свой любимый иранский ресторан, где проводил время в компании друзей, оживленно беседуя на различные темы из мира боевых искусств и обсуждая последние городские новости.

Недалеко от меня жил мусульманский танцор, обожавший рассказывать одну и ту же историю про то, как он стоил сто тысяч рупий. Как-то раз мой сосед заболел холерой. Узнав об этом, Мамад Бхай собрал у себя всех врачей Арабского квартала и заявил им следующее:

— Вы должны любой ценой вылечить Ашика Хусейна. Если вам это не удастся, мой гнев обрушится на ваши головы.

С подчеркнутой почтительностью Ашик Хусейн неизменно заканчивал свой рассказ следующими словами: «Манто-сахиб, Мамад Бхай — сущий ангел! После его угроз врачи затряслись от страха. Они принялись так хорошо за мной ухаживать, что уже через пару дней мне стало гораздо лучше!»

Трущобы Арабского квартала буквально кишели самыми невероятными слухами о Мамаде Бхае. Один молодой человек, по всей видимости, начинающий мастер боевых искусств и по совместительству ученик Мамада Бхая, утверждал, что учитель имеет привычку носить за поясом кинжал — настолько острый, что им можно бриться. При этом он якобы никогда не использовал ножен, предпочитая красоваться с обнаженным лезвием.

Можете представить, как сильно с каждым днем во мне росло желание встретиться с живой легендой не только нашего района, но, пожалуй, и всего Бомбея! С учетом слухов, мое воображение рисовало его героем древнего эпоса, обладающим богатырским телосложением и невероятной силой духа.

Увы, при ужасном рабочем графике шанс повстречаться с ним сводился практически к нулю. Рано встаешь, поздно возвращаешься, ешь и ложишься спать. Живя в таком ритме, разве можно вообще иметь личную жизнь и строить хоть какие-то планы? Пару раз я прогуливал работу и пытался разыскать его в Арабском квартале, однако дела быстро накапливались, и мне приходилось как можно скорее возвращаться к своим повседневным обязанностям.

Тем временем в Бомбее началась эпидемия гриппа. Вскоре я слег в постель с высокой температурой. Болезнь стремительно прогрессировала и стала угрожать жизни. Врач, имевший практику в Арабском квартале, сказал, что заболевание может перерасти в пневмонию. Я оказался совсем один перед лицом недуга. Живший по соседству мужчина нашел вахтовую работу в Пуне и уже на протяжении нескольких дней не появлялся дома. Лихорадка буквально испепеляла меня изнутри, и, хотя я постоянно пил воду, приступы жажды ни на секунду не оставляли мое истерзанное тело.

Мне всегда казалось, что я очень живучий человек с внушительным запасом прочности. Как правило, я прекрасно обхожусь без посторонней помощи и не нуждаюсь ни в чьей жалости, ни в чьей заботе. В этот раз все было иначе. Я нуждался в утешении, мне очень хотелось увидеть хотя бы одного человека, которому не было бы все равно.

Двое суток безвылазно прошли в постели, и ни одна живая душа не пришла навестить меня. Впрочем, стоило ли этому удивляться? Много ли у меня друзей? Маленькая горстка, да и те живут далеко отсюда. Как я уже говорил, в Бомбее не принято лезть в чужие дела. Выживешь ты или нет — дело сугубо личное, окружающим это безразлично.

От консьержа поступили сведения, что у Ашика Хусейна заболела жена и он уехал в родные края. Мое состояние быстро ухудшалось. К кому еще можно было обратиться за помощью?

Тягостные раздумья прервал уверенный стук в дверь.

— Входите, — сказал я слабым голосом, решив, что это консьерж.

Мое предположение оказалось ложным. Дверь открылась, и в комнату вошел худощавый мужчина. Первое, что привлекло в его внешности, были усы. Собственно, они были его основной отличительной чертой. Без них вряд ли вообще кто-то обратил бы внимание на столь заурядное лицо.

Словно кайзер Вильгельм, поправляя их одной рукой, он прошел через всю комнату в сопровождении нескольких человек. Я был ошеломлен. Мне никак не удавалось собраться с мыслями, чтобы окончательно понять происходящее. Кто все эти люди, почему они здесь?

Нависшая тишина была прервана властным голосом худощавого мужчины с кайзеровскими усами:

— Черт подери, Вамато-сахиб, что ты тут устроил? Почему сразу не обратился ко мне, попав в неприятность?

Поскольку в неправильном произношении моего имени не было ничего нового, я не стал утруждаться исправлением.

— А с кем имею честь говорить?

— С Мамадом Бхаем!

— Мамад Бхай! Так это ты, Мамад Бхай… известный гангстер!

Выпалив это, я прикусил язык, почувствовав себя полным болваном. Разгладив мизинцем густые усы, мой собеседник слегка улыбнулся:

— Все верно, Вамато-сахиб! Я тот самый знаменитый гангстер. От гостиничной прислуги до меня дошла весть, что ты сильно болен. Черт подери, чего ты пытаешься добиться, сразу же не сказав мне об этом? Ненавижу, когда так делают.

Я принялся неуклюже оправдываться, но Мамад Бхай прервал меня на полуслове, обратившись к одному из спутников:

— Эй ты, как там тебя зовут? Ступай и приведи сюда того доктора, не помню его имени, но ты и так понимаешь, о ком я. Скажи ему, Мамад Бхай нуждается в его помощи. Скажи ему, чтобы он бросал все свои дела и немедленно шел сюда. И не забудь сказать этому ублюдку, чтобы он захватил с собой все лекарства, что у него есть!

Ученик побежал исполнять поручение. Разглядывая Мамада Бхая, я лихорадочно перебирал в уме многочисленные истории, которые доводилось о нем слышать. В его внешности было нечто воинственное, однако Мамад Бхай казался скорее человечным, а не злым. Мне подумалось, что он специально отрастил эти кайзеровские усы, чтобы придать лицу как можно более устрашающий вид. В своем воспаленном сознании я также пришел к выводу, что этот человек совсем не такой жесткий, каким пытался казаться. Впрочем, возможно, я ошибался, видя лишь одну из сторон его многогранной личности.

Стульев в комнате не было. Исполняя роль учтивого хозяина, я предложил гостю присесть на край постели. Он не задумываясь отказался:

— Всё в порядке, постоим.

Сказав это, Мамад Бхай принялся энергично расхаживать по моему скромному обиталищу. Затем, подняв рубашку, быстро вытащил из-за пояса знаменитый кинжал. Рукоятка этого смертоносного оружия была сделана из серебра, а лезвие сверкало так ослепительно, что просто не поддается описанию. Проведя вдоль руки, он аккуратно сбрил с нее волосы. Довольно хмыкнув, мой визитер принялся подстригать ногти.

Казалось, что сам факт его присутствия ослабил болезнь и придал мне сил. Собравшись с мыслями, я решил продолжить беседу:

— Мамад Бхай, у тебя такой острый кинжал… позволь спросить: как так выходит, что ты совсем не боишься носить его без ножен за поясом?

— Вамато-сахиб, это оружие предназначено для того, чтобы проливать кровь моих врагов. Оно знает это. Знает, что я его господин, черт возьми. Как же оно может причинить мне вред? Это исключено!

Он говорил это с такой интонацией, словно мать о своем сыне — насчет того, что тот неспособен поднять на нее руку.

Вскоре прибыл врач. Подобно тому, как меня нарекли Вамато, его стали звать Пинто. Будучи христианином, он поприветствовал Мамада Бхая согласно принятому в его вере обычаю и быстро перешел к делу, спросив, на что именно жалуется больной. Мамад Бхай подробно описал сложившуюся ситуацию. Тоном, в котором звучала явная угроза, он также прибавил, что доктору Пинто следует опасаться за свою собственную жизнь, если ему так и не удастся поставить меня на ноги.

Почтительно кивнув, врач принялся за исполнение профессионального долга с рвением, достойным новоиспеченного практиканта. Он нащупал пульс, послушал с помощью стетоскопа работу легких и сердца. Затем измерил давление и задал несколько уточняющих вопросов.

— Нет причин для серьезного беспокойства. Налицо обычная малярия, — облегченно сказал доктор, повернувшись к Мамаду Бхаю. — Я сделаю ему укол.

Доклад эскулапа Мамад Бхай выслушал молча. Внезапно он резко схватил его за запястье и показал свой знаменитый кинжал:

— Меня не интересуют лишние детали. Если считаешь, что необходимо делать инъекцию — делай. Только помни, за все последствия отвечаешь передо мной лично…

— Можете не волноваться, почтенный Мамад Бхай, все будет хорошо, даю слово, — дрожащим голосом произнес бедный Пинто.

— Прекрасно, я тебе верю, — сказал Мамад Бхай, отпустив руку доктора и убирая кинжал обратно за пояс.

— Ну что, в таком случае делаем укол? Болезнь нужно лечить именно так.

— Придержи лошадей!

— Что-то еще?

— Не люблю наблюдать, как человек оголяется и ему делают укол. Мы все подождем снаружи.

Сказав это, Мамад Бхай быстро вышел за дверь, многочисленная свита последовала его примеру.

Изрядно вспотевший доктор Пинто сделал мне укол хинина. Надо признать, это был настоящий профессионал. Свою работу он выполнил искусно, приложив максимум усилий. Будучи порядочным человеком, я не мог не поинтересоваться, сколько должен за его услуги.

— Десять рупий, — тихо шепнул доктор.

Достав из кошелька деньги, я быстро передал их врачу. Не успел он сунуть банкноту в карман, как дверь распахнулась, и в комнате вновь появился Мамад Бхай, его лицо исказилось от ярости.

— Это еще что тут происходит? — прогремел гангстер.

— Я хотел отблагодарить его и заплатить за работу.

— Что за шутки? — закричал он на врача. — Ты и впрямь решил получить с нас плату?

— Господь с тобой, нет, конечно. Он сам захотел поблагодарить меня, — лепетал побелевший от страха доктор.

— Черт, да ты, наверное, шутишь, если и впрямь хочешь сказать, что вправе принять от больного нечто подобное! Немедленно отдай ему деньги и убирайся, пока я добрый!

Доктор Пинто тотчас же вернул мне червонец, собрал лекарства в саквояж, извинился перед Мамадом Бхаем за недоразумение и быстро ушел.

Как только он закрыл за собой дверь, гангстер лихо закрутил ус, а на лице появилась озорная улыбка:

— Каков мошенник, а? Вамато-сахиб, не могу поверить, что ты действительно собирался дать ему деньги. Клянусь усами, что, забрав их, он подписал бы себе смертный приговор!

Наступила пауза. Тогда я решил спросить напрямую:

— Мамад Бхай, откуда ты меня знаешь?

При этих словах его усы дернулись.

— Да кого тут может не знать Мамад Бхай? Парень, в этом районе заправляю я. И я стараюсь помогать своим соседям. У меня есть множество информаторов. Меня постоянно держат в курсе происходящего, кто приехал, кто уехал, у кого дела в порядке, у кого не очень. О тебе мне известно все.

— Что же ты обо мне знаешь? — спросил я больше из любопытства.

— Черт, сомневаешься, хочешь проверить, что конкретно мне известно? Ты кашмирец, прибыл из Амритсара. Работаешь в редакции местной газеты. Ты задолжал в Bismillah Hotel десять рупий за обеды, поэтому больше туда не заходишь. Торговец табака с местного рынка ищет встречи с тобой, потому что ты задолжал ему двадцать рупий и десять анн за сигареты. Мне продолжить?

Я чуть не сгорел от стыда. Заметив мое смущение, Мамад Бхай самодовольно погладил густые усы:

— Вамато-сахиб, не стоит волноваться. Твои долги уже погашены, ты можешь начать жизнь с чистого листа. Я сказал этим выродкам оставить тебя в покое, теперь ты никому и ничего не должен!

Его слова повергли меня в настоящий шок. Укол хинина еще отдавался в голове. К тому же я был так ошеломлен добротой этого человека, что мне никак не удавалось вновь собраться с мыслями, дабы выразить свою искреннюю благодарность.

— Храни тебя Бог, Мамад Бхай! Храни тебя Бог!

Самодовольно усмехнувшись, он молча вышел из моей комнаты.

Доктор Пинто регулярно навещал меня по два раза в день, утром и вечером. Как только я пытался заикнуться о деньгах, врач быстро закрывал уши руками, категорически отказываясь от любой платы:

— Нет-нет, мистер Манто, это совершенно исключено! Ввиду моего безграничного восхищения Мамадом Бхаем не возьму ни монеты!

Воистину, Мамад Бхай с легкостью вселял в сердца людей особое чувство — смесь страха и уважения. Будучи жадным до денег, доктор Пинто, на плечи которого легли все тяготы, связанные с моим лечением, не смел даже думать о какой-то компенсации.

Мамад Бхай также ежедневно посещал меня в сопровождении шести-семи учеников. Он постоянно утешал и подбадривал меня, говоря, что это обычная малярия.

— Все идет как надо. Если так будет угодно Всевышнему, лечение доктора Пинто даст результаты уже в самое ближайшее время!

За пятнадцать дней я был полностью исцелен. За это время мне удалось поближе узнать Мамада Бхая.

Он был поджарым, плечистым мужчиной чуть больше двадцати лет от роду. Движения его рук словно источали некую скрытую ловкость и быстроту. От жителей Арабского квартала я слышал, что он мог пронзить сердце человека карманным ножом. Как я ранее упоминал, он слыл непревзойденным мастером холодного оружия. По городу ходили истории о сотнях убийств, которые совершил этот человек. Ко многим из них я отношусь скептически. Но вид его кинжала невольно приводил в трепет. Как он не боялся держать его за поясом?

После пережитой болезни мы встретились в одном из китайских ресторанчиков Арабского квартала. Мамад Бхай принялся подстригать ногти своим кинжалом. Я решился на вопрос:

— Мамад Бхай, как вышло, что в век ружей и пистолетов ты носишь именно это оружие?

Услышав мои слова, он улыбнулся, лихо подкрутив усы:

— Вамато-сахиб… я не получаю ровным счетом никакого удовольствия от использования огнестрельного оружия. С подобным справится даже ребенок. Всего-то нужно нажать на курок — и бах! Разве это интересно? С кинжалом все не так. Используя его, чувствуешь настоящее наслаждение, понимаешь? Как вы, интеллигенты, говорите в таких случаях… искусство, да, в этом определенно есть высокое искусство, черт возьми! Если не владеешь навыками ножевого боя, ты — ничто. Пистолет — всего лишь игрушка, способная убить. Она не приносит подлинного наслаждения. Посмотри на этот кинжал, посмотри, какой острый. — Облизнув большой палец, он провел им по лезвию. — Никакого шума. Можешь вот так запросто взять и вонзить его кому-то в живот. Это можно сделать так быстро, что ублюдок даже не сразу поймет, что случилось. Ружья и пистолеты — чепуха.

Вскоре мы стали видеться чуть ли не каждый день. Чувствуя себя обязанным, я много раз пытался выразить свою благодарность. В таких случаях он неизменно начинал злиться:

— Ты ничего мне не должен. Я сделал, что счел нужным!

Район принадлежал ему. Он искренне старался заботиться о живших в нем людях. Если с кем-то случалась настоящая беда, Мамад Бхай приходил на помощь. У него была обширная сеть информаторов, ежедневно поставлявших актуальные сведения.

Он слыл опасным преступником, не знавшим жалости к врагам. Но я готов поклясться, что не видел в его лице ничего действительно грозного. Разумеется, если не считать воинственных усов. Каждый волосок торчал, словно иглы ощетинившегося дикобраза. Один человек сказал мне, что он ежедневно за ними ухаживал: во время еды окунал пальцы в масло и тщательно смазывал их, поскольку древняя мудрость гласила, что так усам можно придать дополнительную жесткость. Усы, как и легендарный кинжал, шли впереди его славы.

Наша дружба быстро крепла. Он начал оказывать мне знаки подлинного уважения, что вызывало зависть многих обитателей Арабского квартала. Как-то раз по дороге в офис я услышал от одного из посетителей китайского ресторана, что Мамад Бхай арестован. Эта новость сильно меня удивила, ибо он дружил со всеми местными полицейскими.

Рассказчик сообщил, что виной всему была женщина по имени Ширин Бай, чья несовершеннолетняя дочь подверглась поруганию накануне вечером. Отыскав Мамада Бхая, она обратилась к нему за помощью:

— Ты слывешь нашим защитником. Но какой-то негодяй совершил страшное преступление в отношении моей дочери и до сих пор не понес никакого наказания. Да покарает тебя Всевышний за твое бездействие!

Мамад Бхай прикрикнул на старуху, указав на ее место, а затем спросил:

— Что ты хочешь, чтобы я сделал?

— Вспори живот этому мерзавцу! — ни на секунду не задумавшись, выпалила Ширин Бай.

Весь разговор проходил в ресторане. В ответ на просьбу женщины Мамад Бхай вынул из-за пояса кинжал и задумчиво провел пальцем по его острому лезвию:

— Можешь идти домой, я сам доведу дело до конца.

И он действительно довел дело до конца! С момента этого разговора не прошло и получаса, а человек, изнасиловавший несовершеннолетнюю дочь Ширин Бай, был уже мертв.

Мамада Бхая арестовали, но свидетелей не оказалось. Впрочем, даже если бы таковые имелись, никто в здравом уме не стал бы давать показаний. В камере полицейского участка Мамад Бхай находился двое суток. Там он чувствовал себя совершенно как дома. Все, от надзирателей до уборщиков, уважали его. Тем не менее, внеся залог, на свободу мой друг вышел с тяжелым сердцем, догадываясь о том, что его ждет.

Первый раз после описанных событий мы случайно пересеклись в одном из китайских ресторанчиков Арабского квартала. Его модная одежда, обычно очень опрятная, на этот раз смотрелась изрядно помятой. Я счел разумным не затрагивать в разговоре все, что было связано с убийством. Однако мой друг сам решил поднять эту тему:

— Это была хорошая драка, Вамато-сахиб. Я очень сожалею, что причинил излишние страдания тому мерзавцу. Когда я наносил удар, все прошло не совсем гладко. Впрочем, в этом имелась серьезная вина противника. Пытаясь увернуться, ублюдок сделал резкое движение вбок, оттого все и вышло так скверно. Несомненно, этот человек заслужил смерть, однако мне жаль, что пришлось доставить ему излишние страдания.

Я был крайне изумлен: совсем недавно он лишил кого-то жизни и теперь переживал лишь из-за того, что нанес недостаточно точный удар, чем доставил своему противнику чуть больше хлопот, нежели тот, по его мнению, заслуживал.

Время неумолимо бежало вперед, приближая день судебного разбирательства. Мамад Бхай изрядно нервничал. Как я говорил, убийствам, которые ему приписывала молва, не было конца, однако лихому бандиту никогда ранее не приходилось иметь серьезных дел с судьями, адвокатами, свидетелями и прочими участниками процесса.

Полиция подготовила материалы дела, и была назначена дата слушания. Мамад Бхай казался сильно смущенным. Нервно поглаживая усы, он повторял одни и те же вещи:

— Вамато-сахиб, Аллах свидетель, мне легче принять смерть, чем войти в зал суда. Черт подери, тебе даже невдомек, каково это!

Друзья Мамада Бхая из Арабского квартала в один голос уверяли, что ему ничего не грозит по причине отсутствия свидетелей.

Как бы в шутку они говорили, что дело могут испортить лишь его бандитские усы, способные произвести на судью самое неприятное впечатление.

Эта идея крепко засела у него в голове. За день до суда я нашел его в одной иранской кафешке. По его внешнему виду можно было с уверенностью сказать, что он не находил себе места. Мамада Бхая мучила мысль о том, как поступить с усами. Мой друг уверовал, что усы действительно способны все испортить. Это была самая настоящая маниакальная идея: придешь в суд с усами — обвинительного приговора не миновать. Вам может показаться, что я приукрашиваю, однако это на самом деле было так: терзаемый бесконечными сомнениями, он практически утратил способность мыслить логически, как никогда нуждаясь в хорошем совете. Его волнение передалось и его сторонникам, привыкшим всегда видеть своего лидера бесстрашным и уверенным в собственных силах. Ситуация вышла несколько парадоксальная: под влиянием самого же Мамада Бхая всеобщая уверенность в благоприятном исходе дела была поколеблена.

На фоне этого советы по поводу усов сыпались один за другим.

— Мамад Бхай, надо решиться на крайние меры, — говорили ему ученики. — Если ты действительно собираешься посетить суд, тебе просто необходимо избавиться от усов. В противном случае судья точно упечет тебя за решетку!

Со стороны все выглядело как какое-то всеобщее помешательство. Словно это усы убили человека и теперь должны были предстать перед лицом правосудия, потянув за собой хозяина!

Мамад Бхай колебался, не в силах на что-то решиться. В сердцах он вынул из-за пояса знаменитый кинжал и бросил его на мостовую. В этот миг я не мог поверить собственным глазам:

— Мамад Бхай, да что с тобой такое?

— Все в полном порядке, Вамато-сахиб. Правда, если не считать, что у меня нарисовались большие проблемы. Мне надлежит явиться в зал суда, а друзья уверяют, что из-за моих усов судья обязательно влепит реальный срок. Я вконец измучился, не зная, как поступить!

В тот миг мне показалось, что решение находится на самой поверхности. Внимательно посмотрев на его усы, я сказал следующее:

— Мамад Бхай, в этих словах есть доля правды. Твой грозный вид, который придают усы, способен произвести негативное впечатление на судью. По этой причине суд может быть скорее против твоих усов, чем против тебя самого.

— Мне их сбрить? — спросил Мамад Бхай, машинально подкручивая усы одной рукой.

— Ты и сам наверняка думаешь, что в сложившейся ситуации это наиболее разумное решение. К тому же так ты избавишься от лишних переживаний.

— Неважно, что думаю я, тебе вовсе не обязательно знать мои мысли. Все вокруг твердят одно и то же: для успешного исхода дела усы следует сбрить. Ты разделяешь это мнение, Вамато-сахиб?

— Да. И если ты тоже считаешь, что это наилучшее решение, сбрей. В судебном заседании твои усы действительно способны произвести негативное впечатление на судью, они очень воинственные.

На следующий день, руководствуясь мнением окружающих, Мамад Бхай сбрил свои знаменитые усы.

Дело подлежало единоличному рассмотрению судьей Ф. Х. Тига. Я был на процессе в качестве слушателя. Как и ожидалось, против Мамада Бхая не нашлось ни одного свидетеля, тем не менее судья признал его лицом, представляющим угрозу для общественного порядка, и вынес решение о депортации обвиняемого за пределы территории штата. Ему был дан всего один день, чтобы привести в порядок дела и навсегда покинуть Бомбей.

Выйдя из зала суда, Мамад Бхай не проронил ни слова. Машинально он снова и снова поднимал руку к чисто выбритому лицу, чтобы подкрутить ус, однако не находил ничего, за что можно бы было ухватиться.

Вечером, незадолго до того, как ему пришлось покинуть Бомбей, мы увиделись в одном из иранских ресторанчиков. Он пил чай в кругу своих учеников, коих собралось свыше двух десятков. Без усов лихой бандит смотрелся довольно респектабельно. От меня не утаилось, что он находился в скверном расположении духа. Усевшись возле него, я решил начать беседу первым:

— Что случилось, Мамад Бхай?

Гангстер пробормотал какое-то бесцельное проклятие себе под нос и огрызнулся:

— Черт подери, Мамад Бхай умер!

— Ну брось ты это. Не все так плохо. Не исключено, что новое место окажется лучше прежнего.

Услышав мои слова, он выдал бранную тираду по поводу любого переезда. А затем глубоко вздохнул:

— Сказать по правде, дело не в том, где мне придется жить. Здесь или где-то еще, это не имеет большого значения, но какого черта я сбрил усы?

Он смачно выругался в адрес друзей, советовавших пойти на этот шаг. А затем вновь глубоко вздохнул:

— Проклятье! Мало того, что придется покинуть город, еще и усов лишили!

Не в силах сдержаться, я улыбнулся. Это разозлило его пуще прежнего:

— Ну что ты за человек, Вамато-сахиб? Клянусь честью, уж лучше бы они меня повесили! Впрочем, я сам виноват, что пошел на эту глупость. На протяжении всей своей жизни я не ведал страха, а тут — спасовал перед собственными же усами! — Он дважды ударил самого себя: — Будь ты проклят, Мамад Бхай! Ты испугался собственных усов! Поделом же, так тебе и надо…

Внезапно в глазах этого мужественного человека выступили слезы. Сколь странно они смотрелись на его гладко выбритом лице…

Конец царства

Раздался телефонный звонок. Сидевший рядом Манмохан взял трубку:

— Алло, 44457 слушает.

На другом конце провода прозвучал приятный женский голос:

— Простите, ошиблась номером.

Положив трубку, Манмохан вернулся к чтению книги.

Он перечитывал ее уже больше двадцати раз, но не потому, что в ней было нечто особенное. Это была единственная книга на весь опустевший офис. Несколько последних страниц были изъедены молью, концовка оставалась открытой.

На протяжении последней недели он был полновластным хозяином этого места. Владелец офиса, друживший с ним, уехал в соседний город, чтобы договориться с одним предпринимателем о выдаче займа, а затем немного отдохнуть от рутины. Поскольку у Манмохана не было собственного жилья, он получил разрешение временно перебраться сюда. Царствуя тут около недели, он изучил эту книгу лучше, чем кто бы то ни было во всем мире.

Как вы могли догадаться, он был бездельником, расточавшим свою жизнь на всевозможные пустяки. Впрочем, его все устраивало. Выступая за абсолютную свободу творчества, этот талантливый человек был идейным противником любой работы. При желании он мог бы без особого труда получить место режиссера на одной из киностудий Бомбея. Однако для него это означало бы рабство.

Поскольку он был честным и добросердечным человеком, многочисленные друзья вскладчину обеспечивали ему некий прожиточный минимум: ежедневная чашка чая и пара тостов утром, кусочек хлеба с мясом и немного подливки на обед или ужин плюс пачка сигарет в кармане. Вот, собственно, и все.

Манмохан не обзавелся семьей, у него не было родни. Принципиальный человек, любивший покой и одиночество. Товарищи практически ничего не знали о его прошлом. Доподлинно известно было лишь то, что он еще в юности покинул родительский дом, обитая с тех пор в трущобах Бомбея. В жизни этого удивительного бродяги не хватало лишь одного — женской любви.

— Если мне посчастливится повстречать истинную любовь, моя жизнь заиграет совершенно новыми красками и навсегда изменится, — твердил он друзьям.

— Неужели ты намекаешь, что ради возлюбленной сможешь остепениться, откажешься от принципов и устроишься на работу в какую-нибудь кинокомпанию? — смеялись товарищи.

— Тут нет никакого нарушения принципов. Я буду работать по вдохновению во имя светлого, бескорыстного чувства. Работа и творчество станут единым целым. Само собой, это приведет меня к вершинам успеха в том его понимании, какое можно встретить среди простых обывателей.

— Что ж, может, в таком случае тебе и впрямь стоит в кого-нибудь поскорее влюбиться.

— Это исключено. Любовь приходит сама или не приходит вовсе.

Еще один день канул в вечность. Солнце, временно покинувшее бренный мир, вновь озарило его яркими лучами. Стрелки настенных часов показывали ровно двенадцать. Сидя на стуле, Манмохан взирал на чертоги своего царства, погрузившись в какие-то отвлеченные раздумья. Ход его мыслей прервал телефонный звонок. Он деловито снял трубку:

— Алло, это 44457.

— 44457? — раздался красивый женский голос на другом конце провода.

— Да, все верно, 44457.

— А вы кто? — спросил мелодичный голос.

— Я Манмохан. Чем могу быть полезен?

Ответа не последовало.

— Скажите, а кому вы, собственно, звоните?

— Вам, — ответил голос.

— Мне? — удивленно переспросил он.

— Да, вам. А у вас какие-то возражения по этому поводу?

Манмохан был озадачен:

— Да нет… совсем нет.

— Вы сказали, что ваше имя Мадан Мохан, верно?

— Нет, не так, Манмохан.

— Манмохан? Понятно.

Наступила пауза.

— Вправду хотите пообщаться со мной?

— Да, — ответил голос.

— Ну что ж, начните беседу, а я постараюсь ее поддержать.

Вновь наступила пауза.

— Я не знаю, что сказать, может быть, вы начнете?

— Ну что же, попробую… Прежде всего позвольте немного рассказать о себе. Мое имя вам уже известно. Я — идейный бродяга, временно живущий в этом офисе, который нарек своим царством. Раньше постелью мне служил тротуар. Теперь — письменный стол, добился лучшей доли.

Сказав это, Монмохан почему-то решил, что лицо девушки на другом конце провода озарила теплая, милая улыбка.

— Не могу в это поверить. Как же вы спасались от москитов, когда ночевали на тротуаре?

Манмохан тоже улыбнулся:

— Перед тем как продолжить наш разговор, позвольте объяснить одну вещь. Я никогда не лгу. Если я говорю, что спал на улице, это действительно так и никак иначе. Примерно неделю назад один мой хороший приятель отдал мне ключи от этого офиса, разрешив пожить тут, пока сам уехал в другой город. Таким образом, на какое-то время я стал здесь царем.

— Чем же вы занимаетесь в офисе?

— Я случайно обнаружил одну книгу. Последних страниц нет, поэтому узнать концовку не представляется возможным. Но я эту книгу то и дело перечитываю, каждый раз представляя на новый лад, как все могло бы закончиться… знаете, это уже было раз двадцать. Если когда-нибудь в мои руки попадет полная версия этого произведения, я узнаю, как на самом деле завершилась любовная история главного героя и дамы его сердца.

На другом конце телефона раздался прекрасный заливистый смех.

— Вы очень интересный человек.

— С вашей стороны было весьма любезно заострить внимание на этом обстоятельстве, — произнес он с наигранной чопорностью.

На несколько секунд вновь наступила волшебная тишина.

— А чем вы занимаетесь?

— Что вы имеете в виду?

— Ну, я хотела понять, что вы делаете, чтобы сводить концы с концами?

— Что я делаю? Да ничего. Я безработный и не прилагаю никаких усилий, чтобы изменить сложившийся порядок вещей. Зачастую мой досуг состоит в том, что я бесцельно слоняюсь по городу, а ближе к ночи прихожу в свое царство, чтобы подумать о чем-нибудь прекрасном и хорошенько отоспаться.

— И вам действительно нравится такая жизнь?

Манмохан на мгновение задумался:

— По правде говоря, сейчас я в этом уже не так сильно уверен, как раньше. Ваш вопрос застал меня врасплох.

— Удалось ли вам, несмотря на возникшее смятение, найти правильный ответ в своем сердце?

Бродяга немного помедлил, прежде чем ответить:

— После вашего вопроса я не уверен. Скорее всего, поскольку я живу этой жизнью уже довольно давно, она мне все же нравится. Иной доли не ищу.

Вновь удивительный смех на другом конце провода.

— У вас великолепный голос. Единственное, что еще прекраснее, чем он, так это ваш волшебный смех.

— Спасибо, — робко произнесла девушка и внезапно повесила трубку.

Некоторое время Манмохан молча держал телефон в руке, слушая гудки. Затем улыбнулся, положил трубку на место и, закрыв офис, отправился на прогулку.

На следующее утро, примерно в восемь часов, когда бродяга еще спал на столе, вновь раздался телефонный звонок. Зевнув, он снял трубку:

— Алло, 44457.

— Доброе утро, господин Манмохан.

— Доброе утро… А, это снова вы! Доброе утро.

— Думаю, вы еще спали. Простите, что разбудила, — сказал голос.

— Да, так и есть. Ничего страшного. По правде сказать, я изрядно разленился с тех пор, как попал сюда, а между тем нужно держать форму. Будет трудно снова привыкнуть к жизни на улице.

— Почему?

— Там надо вставать около пяти утра. Почему вы вчера так внезапно прервали звонок?

— А почему вы вчера похвалили мой смех? — застеснялся голос.

— Странный вопрос. В моих правилах открыто хвалить то, что мне кажется действительно красивым.

— Не думаю, что так нужно поступать всегда.

— Ну что же, это всего лишь мое личное мнение. Оно не претендует на абсолютную истину. Я действительно так считаю и имею на это полное право. Если вы вновь рассмеетесь, я непременно сделаю вам комплимент.

— А я тогда вновь повешу трубку.

— Ради Бога.

— Вас это нисколько не огорчит? И к тому же разве вам доставляет удовольствие делать то, что мне неприятно?

— Я убежден, если ты настоящий, ни при каких обстоятельствах нельзя делать, что тебе неприятно. Ваш смех действительно кажется мне красивым. Лишив себя права говорить о его красоте, я нарушу принципы, по которым живу, без них человек ничего не стоит.

Наступила короткая пауза. Затем голос зазвучал снова:

— Прошу прощения. Вошла служанка, и мне пришлось дать ей несколько срочных распоряжений… Так вы говорите, что привыкли жить согласно собственным принципам. Я уважаю тех, кто действительно так делает. Скажите, а есть ли что-нибудь такое, что вам искренне нравится?

— Что вы имеете в виду?

— Речь о каком-нибудь хобби или занятии. Что-то такое, от чего вы испытываете подлинное удовольствие.

— Ну работа мне точно не по душе, — рассмеялся Манмохан, — в основном все связано с творчеством. Вот люблю фотографировать.

— Неплохое хобби.

— Хорошее или плохое — пожалуй, не важно. Оно просто есть.

— У вас, наверное, отличный фотоаппарат?

Манмохан снова засмеялся:

— У меня нет фотоаппарата. Чтобы иметь возможность заниматься этим хобби, я время от времени одалживаю фотоаппарат у друзей. Впрочем, у меня есть один на примете. Если когда-нибудь скоплю достаточно денег, то обязательно куплю его.

— Что это за фотоаппарат?

— «Экзакта». Зеркальная камера. Очень мне нравится.

На несколько секунд опять наступила волшебная тишина. Затем прекрасный голос возвратился снова:

— Мне пришла в голову одна великолепная мысль.

— В самом деле? Какая же?

— Позже скажу. Вы, кстати, так и не спросили ни моего имени, ни номера телефона.

— Да как-то не счел нужным.

— Почему же?

— Разве это столь важно? У вас есть мой номер, и вы будете звонить, пока вам будет интересно подобное развлечение. У вас есть возможность в любой момент навсегда от меня избавиться. Звонки не прекращаются, и это вполне устраивает нас обоих. С другой стороны, если вы сами хотите изменить правила, сообщите имя и номер.

— Нет, не сообщу.

— Ну и не надо. Если я его не спрашиваю, значит нет и проблемы?

— Вы действительно исключительный человек.

Манмохан опять засмеялся:

— Пожалуй, так оно и есть.

Опять волшебная тишина.

— Опять о чем-то задумались?

— Да, такое ощущение, что я зашла в тупик.

— Всегда можно остановиться, бросив трубку и перестав сюда звонить.

Голос на другом конце моментально сделался резким и приобрел железные нотки:

— С вашей стороны грубо шутить подобным образом. Если так этого хотите — положите трубку сами, пока этого не сделала я.

Усмехнувшись, Манмохан повесил трубку. Примерно спустя тридцать минут, когда он уже помыл руки, переоделся и собирался выйти на улицу, телефон зазвонил снова:

— 44457? Господин Манмохан?

— Да, это я. Чем могу помочь?

— Просто хотела сказать, что больше не сержусь.

— Рад слышать, — бодро ответил он.

— Мне вдруг пришло в голову, что я не должна на вас обижаться. Чем вы сейчас занимаетесь?

— Собирался пройтись по городу и где-нибудь перекусить. Мои планы нарушил ваш очередной звонок.

— Что ж, прошу прощения. Не стоит ничего менять из-за меня.

— Пустяки. Я не спешу. Кроме того, при мне почти нет денег. Лучше сэкономлю на ужин.

— Вы так просто говорите о подобных вещах… Неужели вас совершенно не тяготит ваше материальное положение?

— Абсолютно нет. Я привык к подобному образу жизни, более того, сам выбрал эту долю.

— Может быть, выслать вам немного денег?

— Как вам угодно. Станете еще одной персоной в списке моих спонсоров.

— Тогда не пошлю.

— Дело ваше.

— Все, я кладу трубку.

— Отлично.

Манмохан повесил трубку и улыбаясь вышел на улицу.

Царь вернулся в свои владения примерно к десяти вечера. Переодевшись, лег на стол и погрузился в размышления о том, кем могла быть девушка, которая ему все время звонила. Судя по голосу и речи, она была молода, хорошо образованна и воспитанна. В мыслях бродяга то и дело пытался нарисовать ее образ.

Телефон зазвонил в тот самый миг, когда настенные часы пробили одиннадцать.

— Алло.

— Господин Манмохан?

— У телефона. Что угодно?

— Угодно то, что я звонила вам много раз в течение дня, но дозвонилась только теперь… Куда вы пропали?

— Поскольку я безработный, у меня есть множество самых разных дел.

— Каких, например?

— Например, шататься по городу.

— Когда вы вернулись?

— Примерно в десять.

— А сейчас что делали?

— Я лежал на столе и пытался представить, как вы выглядите.

— Получилось?

— Нет.

— И не пытайтесь, я очень страшная.

— Извините, но в таком случае лучше кладите трубку, конечно, если вы действительно страшная. Я не приемлю уродства в любых его формах.

— В таком случае будем считать, что я все же красивая. Не хочу вызывать у вас омерзение.

На несколько секунд они вновь замолчали.

— О чем-то задумались?

— Не совсем, собиралась с духом, чтобы попросить вас об одном одолжении…

— Понимаю, не всякий день приходится о чем-то просить бездомного.

Вновь прекрасный смех на другом конце провода.

— Можно мне спеть вам песню?

— Разумеется.

— Дайте мне минуту.

Он услышал, как она прочистила горло, а затем запела газал Мирзы Галиба, начинающийся строчкой: «Нукта чин хе гхам-е-диль уско сунайе на бане» («Так придирчива она. Не могу открыть ей сердца»). Девушка спела его на новый манер с необычайным чувством. Ее голос звучал душевно и драматично. Когда она закончила, восхищенный Манмохан похвалил исполнительницу:

— Браво! Это было прекрасно!

— Спасибо, — робко произнес голос и отключился.

Всю ночь газал крутился в голове Манмохана, пока он лежал на столе. Следующим утром он встал довольно рано, уселся в кресло и около двух с половиной часов смотрел на телефон, ожидая звонка. Наконец, сдавшись, начал расхаживать по своему царству, чувствуя какую-то неприятную горечь во рту. Затем, сильно раздосадованный, вновь улегся на стол и в очередной раз начал перечитывать свою единственную книгу. На это ушел практически весь день. Телефон зазвенел ровно в семь вечера.

— Да, кто это? — довольно резко спросил Манмохан.

— Это я, — ответил знакомый голос.

— Где ты была?

— Что?

— Я тут торчу с самого утра. Не завтракал, не обедал, не ужинал — и это при том, что денег у меня больше, чем обычно.

— Я звоню, когда хочу, ты сам когда-то сказал, что это игра и таковы правила…

— Послушай, — оборвал он ее на полуслове, — брось эти шутки, игра зашла слишком далеко, и теперь правила меняются. Назначь конкретное время для своих звонков.

— Хорошо, извини за сегодняшнее. Начиная с завтрашнего дня я буду звонить по два раза. Утром и вечером.

— Отлично, совсем другое дело!

— Вот уж не думала, что ты такой обидчивый.

Манмохан улыбнулся. Он больше не злился.

— Извини. Просто ненавижу состояние неопределенности. Когда такое случается, я буквально не нахожу себе места, пока все не прояснится.

— В самом деле?

— Да, все именно так, как я сказал. Вопреки обыкновению, ты не позвонила утром. Я планировал отправиться на улицу. Но вместо этого остался здесь взаперти и злился весь день, мучаясь самыми разными мыслями.

— Прости, я очень сожалею, что допустила подобную оплошность, доставив тебе неприятности, — в нотках ее голоса чувствовалось раскаянье: — Честно говоря, я не звонила специально.

— Почему?

— Хотела проверить, будешь ли ты ждать.

— Ах ты плутовка!

Сказав это, Манмохан рассмеялся.

— Все, вешаю трубку, нужно наконец-то пойти поесть.

— Да, конечно. Когда вернешься обратно?

— Думаю, за полчаса управлюсь.

Наспех перекусив, Манмохан вернулся ровно через тридцать минут — именно в тот миг, когда в офисе вновь раздался телефонный звонок. На этот раз они болтали довольно долго. Девушка вновь спела ему газал Галиба, и он от души похвалил ее.

Никто из них больше не бросал трубку. Звонки стали регулярными. Каждое утро и каждый вечер. Услышав телефон, Манмохан сразу же бросался к нему, чтобы как можно скорее ответить. Иногда они говорили часами. Манмохан, будучи верен своим принципам, так и не поинтересовался именем, не спросил номер телефона девушки, полагая, что она сама должна это сообщить, если сочтет нужным. Одно время он тратил множество усилий, чтобы нарисовать в своей голове ее образ, который бы соответствовал столь прекрасному голосу. Бродяга оставил это пустое занятие, как только понял, что собственно голос и был всем сразу: ее обликом, ее лицом, ее телом, ее душой. По всей видимости, девушка тоже много думала об этом.

— Манмохан, в самом деле, почему ты ни разу не спросил, как меня зовут?

— Для меня твое имя — это твой голос. Он невероятно мелодичен и прекрасен.

— Да, я умею петь…

В следующий раз девушка решилась на прямой вопрос:

— Манмохан, ты когда-нибудь был влюблен?

— Нет.

— Почему?

— Невозможно в двух словах ответить на такой сложный вопрос. Придется переворошить весь жизненный мусор. При этом будет очень обидно, если, обнажив душу, я все равно не смогу найти достойный ответ.

— Хорошо, оставим это.

Их телефонное знакомство продолжалось теперь уже почти месяц. Она звонила ему стабильно два раза в день. Тем временем пришло сообщение от друга, хозяина офиса: ему удалось получить заем, которого он так усердно добивался, и хорошенько отдохнуть. Помимо прочего в письме говорилось, что товарищ планирует вернуться в Бомбей через неделю. Манмохан решил сказать об этом во время следующего звонка.

— Спустя семь дней моему царству придет конец.

— Почему, что случилось?

— Другу удалось получить заем. Скоро он вернется в Бомбей и заберет свой офис обратно.

— А у кого-нибудь из твоих друзей есть телефон?

— Да, у нескольких точно есть, но телефоны нужны им самим. К тому же я в любом случае не хочу давать тебе их номера.

— Почему?

— Не желаю, чтобы они слышали твой голос.

— Но почему?

— Потому что, как выяснилось, я очень ревнивый.

— Тогда мы стоим перед серьезной проблемой.

— Именно так.

— Мы обязательно что-нибудь придумаем. В последний день твоего владычества я назову тебе свой номер.

— Хорошо.

Его печаль мгновенно улетучилась, и он начал с нетерпением ждать день окончания своего царствования в офисе. Он снова старался представить, как она выглядит. В голове роилось множество прекрасных образов, но ни один не подходил в полной мере.

Через несколько дней он планировал с ней встретиться. При этой мысли все его существо трепетало в блаженном предвкушении чего-то совершенного и великолепного. Свои планы Манмохан решил раскрыть собеседнице при очередном звонке:

— Знаешь, у меня возникло сильное желание увидеть тебя лично.

— В самом деле?

— Ты сказала, что дашь мне свой номер в последний день моего царствования здесь.

— Да, так и есть.

— Могу ли я просить, чтобы ты также назвала мне свой адрес?

— Ты можешь увидеть меня, когда захочешь, хоть сегодня.

— Нет, не будем торопить события. Мне следует хорошенько подготовиться к нашей встрече. Не могу же я и в самом деле прийти к тебе в тех обносках, которые сейчас ношу.

Вновь прекрасный смех на другом конце провода.

— Ты ведешь себя как ребенок. Кстати, при нашей встрече у меня будет для тебя подарок.

Манмохан разволновался:

— Во всем мире нет подарка лучше, чем встреча с тобой!

— Не уверена. В общем, я купила тебе фотоаппарат «Экзакта».

— Ого! Спасибо! Это будет воистину царский подарок!

— Я отдам его тебе, но лишь при одном условии: ты непременно должен будешь меня сфотографировать.

— Увидимся, а там и решим, — сказал, рассмеявшись, Манмохан.

— Прости, но в течение двух следующих дней я не смогу тебе звонить.

— Почему? Что случилось?

— Уезжаю вместе с семьей в загородную поездку. Надеюсь, ты не будешь из-за этого злиться.

Остаток дня он провел в офисе, с головой уйдя в собственные мысли. Поднялся рано утром, и ему показалось, что у него температура. Впрочем, видавший виды бродяга не придал этому большого значения, предвкушая скорую встречу со своей собеседницей.

Самочувствие резко ухудшалось. К полудню его бросило в жар. Все тело пылало, словно объятое огнем. В глазах мелькали искры. Вконец обессилев, он прилег на стол. Манмохана мучила сильная жажда, она заставляла его, превозмогая усталость, подниматься и пить прямо из крана. К вечеру в груди начала ощущаться какая-то тяжесть, она сопровождалась ужасными болями. На следующий день он ослаб окончательно, каждый вздох доставлял страдания и требовал значительных усилий.

Время от времени Манмохан погружался в беспамятство и тогда часами разговаривал со своим возлюбленным голосом. К вечеру его состояние стало совсем тяжелым. Мутными глазами он посмотрел на настенные часы. В его ушах раздавались странные звуки, будто тысячи телефонных звонков звонили одновременно. Эти звуки словно окружили его со всех сторон, не давая свободно дышать. Когда телефон и впрямь зазвонил, Манмохан долго думал, не является ли это очередной галлюцинацией. Прошло около пяти минут. Аппарат упорно продолжал звонить. Стоная, бродяга кое-как поднялся со стола и подошел к телефону. Опираясь о стену, он снял трубку дрожащей рукой, провел онемевшим языком по запекшимся губам и начал свой последний разговор.

— Алло.

— Добрый вечер, Мохан! — пропела девушка на другом конце провода.

— Да, это я, — ответил он дрожащим голосом.

— Не слышу тебя, говори громче.

Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но слова будто застряли в его пересохшем горле.

— Я вернулась быстро, — сказала она. — Давно уже звоню тебе. Ты где был?

Голова Манмохана дико кружилась.

— Сегодня моему царству пришел конец.

Кровь вытекла у него изо рта и побежала алой струйкой по подбородку, оставляя за собой тонкую полосу.

— Запиши мой номер: 50314, повторяю: 50314. Набери мне утром, — сказав это, девушка повесила трубку.

Выронив телефон, Манмохан словно подкошенный рухнул на него.

Халед Миан

Мумтаз встал ранним утром и занимался тем, что подметал все три комнаты. Он вымел окурки, подгоревшие спички и тому подобный мусор из каждого укромного уголка. Завершив уборку, вздохнул с облегчением.

Супруга спала во дворе. Ребенок лежал в своей кроватке.

Причина, по которой Мумтаз стал рано вставать и прибирать в доме, заключалась в том, что его сын, Халед, недавно начал ходить. Подобно детям его возраста, он подбирал все с пола и тянул в рот.

Мумтаза всегда удивляло, что, несмотря на тщательную ежедневную уборку дома, его первенец Халед, которому пока не исполнилось и года, всегда умудрялся находить какую-нибудь гадость — к примеру, кусок штукатурки с прилипшей грязью или остриженные ногти.

Мумтаз был одержим чистотой. Если ему доводилось видеть, как Халед поднимал что-то с пола и клал себе в рот, он искренне ругал себя за беспечность.

Мужчина не просто любил Халеда, он его обожал. Но по мере приближения дня рождения маленького принца в душе Мумтаза смутное опасение переросло в фатальную убежденность: его сын покинет этот мир раньше, чем ему исполнится год.

Как-то раз он поделился этим с женой. Все знали Мумтаза прагматичным человеком, далеким от суеверий. Разумеется, супруга сильно удивилась:

— Ты — и такие страхи? Вот что я тебе скажу: выкинь эти глупости из головы. С Божьей милостью наш сын доживет до ста лет. На его первый день рождения я устрою такой праздник, что ты лишишься дара речи.

Услышав это, Мумтаз почувствовал некоторое смятение в своем сердце. Конечно, ему хотелось верить, что горячо любимый сын будет жить долго и счастливо, но как при этом отделаться от охватившего его иррационального ужаса перед грядущей бедой?

У Халеда было прекрасное здоровье. Однажды зимой, когда слуга вернулся с ним после прогулки, он сказал супруге Мумтаза:

— Хозяйка, ты не должна красить щеки маленькому господину, иначе плохие люди могут его сглазить.

Услышав это, жена Мумтаза громко расхохоталась:

— Ты глупец, зачем мне красить ребенку щеки, когда это их естественный природный цвет?

Хотя зимой щеки Халеда действительно казались красными, теперь, в летнюю пору, они выглядели немного желтоватыми. Мальчик очень любил воду. Перед уходом на работу Мумтаз частенько ставил его в таз с водой. Довольный Халед подолгу плескался. Лицезрение подобных картин семейного быта наполняло счастьем сердце Мумтаза и его супруги, однако над счастьем Мумтаза по-прежнему нависало облако печали. Он много размышлял над своими фобиями: «Боже, пусть моя жена окажется права! Почему я так одержим этим страхом? Почему он столь прочно завладел моим сердцем? По какой причине ему суждено умереть? Он счастливый, здоровый ребенок, который гораздо крепче многих других детей его возраста. Должно быть, я совсем спятил. Причиной страха, по всей видимости, служит моя чрезмерная любовь к моему чаду. В самом деле, интересно, почему я так сильно его люблю? Так ли сильно другие отцы любят своих детей? Каждый ли из них проживает жизнь со страхом, что его ребенок погибнет? Что, черт возьми, со мной вообще творится?»

После того как Мумтаз завершал уборку всех комнат, он обычно любил расстелить на полу циновку и какое-то время полежать на ней. Ему было по душе расслабиться подобным образом, задремав хоть ненадолго, чтобы временно избавиться от наваждения.

Но мысли не давали ему покоя: «Послезавтра первый день рождения моего ребенка. Если он пройдет тихо и без происшествий, я уверен, у меня сразу полегчает на сердце. Мои страхи тотчас улетучатся. О милосердный Боже, да будет на все воля твоя!»

Глаза мужчины были закрыты в тот момент, когда он внезапно ощутил тяжесть на груди: это был Халед. Рядом стояла жена. Она сказала, что ребенок спал ночью очень беспокойно, во сне он дрожал, как от страха. Теперь же, сильно трясясь, младенец лежал на груди у Мумтаза.

— Господи, прошу, будь защитником моему сыну, — произнес мужчина, положив руку мальчику на лоб. Супруге не понравились эти слова:

— Не дай Бог чему-то случиться! Ты просто одержим своими страхами. Это всего лишь легкая простуда. По воле Всевышнего она скоро пройдет. Не нужно сеять панику.

Сказав это, женщина поспешно вышла из комнаты. С великой любовью и нежностью Мумтаз принялся поглаживать Халеда, который лежал у него на груди лицом вниз, периодически вздрагивая во сне. Прикосновения отца разбудили Халеда. Ребенок медленно приоткрыл черные глаза и улыбнулся, увидев перед собой родного человека. Мумтаз поцеловал его:

— Что случилось, Халед? Почему ты дрожишь?

Халед ничего не ответил, лишь уронил голову на отцовскую грудь. Мумтаз снова принялся его слегка поглаживать. В мыслях он усердно и искренне молился о том, чтобы его сын жил долго и счастливо.

Послезавтра ребенку должен был исполниться год. Супруга Мумтаза действительно готовила большое празднество в честь первого дня рождения сына. Женщина пригласила на торжество всех друзей. Специально к этому дню она заказала у портного новую одежду. Меню и развлечения были расписаны заранее.

Мумтазу не нравилась вся эта пышность. Он предпочел бы, чтобы никто не знал о дне рождения сына, чтобы все прошло тихо, а его первенцу благополучно исполнился один год, пусть даже у него не останется ярких воспоминаний об этом моменте. Мужчина желал лишь пережить эти несколько дней и убедиться, что с Халедом все в полном порядке.

Халед приподнялся с отцовской груди. Мумтаз обратился к нему голосом, полным любви:

— Халед, уж не хочешь ли ты встать и поприветствовать своего отца?

Улыбнувшись, Халед приподнял руку и коснулся ею лба. Мумтаз благословил мальчика:

— Желаю тебе долгих лет жизни.

Однако, сказав это, он почувствовал болезненную тревогу в сердце и вновь погрузился в тягостные думы.

Халед выполз из комнаты.

До поездки в офис оставалось еще немного времени. Мужчина неподвижно лежал на циновке, пытаясь заглушить страх, охвативший его сердце и разум. Внезапно он услышал во дворе встревоженный голос супруги:

— Мумтаз! Мумтаз! Скорее сюда!

Стремительно вскочив, Мумтаз что есть духу побежал во двор. Его жена стояла возле ванной и держала Халеда, который беспокойно вертелся в ее руках. Обняв Халеда, Мумтаз потребовал рассказать, что случилось. Женщина была очень испугана:

— Я не знаю. Он играл в воде. Я пыталась вымыть ему нос, внезапно с ребенком случился припадок.

Халед сжался в руках Мумтаза так, будто кто-то пытался скомкать его, словно кусок мокрой ткани. Мумтаз положил ребенка в кроватку. Оба — и муж, и жена — были вне себя от ужаса. Халед колотился в ознобе, а они, находясь в полуживом состоянии, не знали, что им предпринять, пытались гладить его, целовать, окроплять водой. Судороги так и не утихали.

Через некоторое время, когда припадок утих, Халед потерял сознание, и Мумтаз решил, что ребенок умер. Повернувшись к жене, он тихо сказал:

— Его больше нет.

— Будь ты проклят, дьявол! — вскричала женщина. — Слышишь звуки, раздающиеся из его рта? У него были судороги, но теперь все прошло, он сейчас придет в норму.

Открыв большие черные глаза, на сей раз уставшие и поникшие, Халед посмотрел на отца. Мумтаза словно возродился:

— Халед, сын мой, что это было? Что с тобой случилось? — с тревогой спросил он.

Лицо Халеда озарила слабая улыбка. Подняв сына на руки, Мумтаз понес его в соседнюю комнату. Он уже собирался вновь положить ребенка на кровать, но в этот миг начался повторный приступ. Халед вновь принялся вертеться и крутиться так, словно с ним случился эпилептический припадок. Судороги были настолько сильны, что Мумтаз почувствовал, будто они передаются от Халеда и ему самому.

Вскоре и этот припадок закончился. Халед казался еще более утомленным. В его глазах была усталость. Мумтаз вновь заговорил с ним:

— Халед, сынок, что же с тобой происходит? Халед Миан, у тебя есть силы приподняться? Заняться чем-нибудь? Может, Халед хочет сладкого?

Халеду нравилось сладкое, но сейчас он казался равнодушным абсолютно ко всему. Когда Мумтаз поинтересовался, есть ли у него любимые сладости, ребенок слабо покачал головой, как бы говоря нет. Улыбнувшись, Мумтаз прижал сына к груди. Затем мужчина передал ребенка своей супруге:

— Позаботься о нем, а я пока схожу за доктором.

Вернувшись с врачом, он увидел, что жена буквально не находила себе места. Пока его не было, с Халедом приключились еще три припадка. Они словно высосали из него почти все жизненные силы.

Осмотрев ребенка, врач пришел к выводу, что серьезных поводов для беспокойства нет.

— Подобные судороги довольно часто бывают у маленьких детей. Порой это связано с тем, что у них прорезаются зубы либо в животе заводятся глисты. Я выпишу рецепт. Лекарство поможет ему восстановить силы. У ребенка также есть небольшая температура. Однако и это не повод для серьезных переживаний.

Взяв отгул на работе, Мумтаз весь оставшийся день просидел рядом с Халедом. После ухода врача у ребенка случилось еще два припадка. После них он лежал неподвижно. Ближе к вечеру Мумтаза посетила слабая надежда: «Возможно, теперь Бог наконец-то одарит нас своей милостью. Новых судорог не было довольно долго. Хоть бы Всевышний позволил так же пройти всей ночи».

Жена Мумтаза тоже немного успокоилась. «Если так будет угодно Всевышнему, уже завтра мой Халед восстановит силы».

На протяжении ночи ребенку нужно было несколько раз давать лекарство. Боясь заснуть и пропустить нужное время, Мумтаз вовсе решил не ложиться спать. Он сел в кресло возле кроватки сына. Ему так и не довелось сомкнуть глаз, поскольку Халед вновь начал проявлять признаки беспокойства. Ребенка колотил озноб, несколько раз он просыпался. Вне всяких сомнений, у него был сильный жар.

Утром температура была около ста четырех градусов по Фаренгейту. Вновь вызвали врача. Прогноз доктора оставался довольно оптимистичным:

— Нет причин для паники. У мальчика бронхит. Я выпишу новый рецепт. Через три-четыре дня ему станет намного лучше.

Выписав очередной рецепт, врач ушел. Мумтаз купил лекарство, дал его Халеду, но состояние ребенка не улучшилось. Спустя десять часов Мумтаз решил позвонить другому доктору, который, как считалось, обладал большей квалификацией. Осмотрев Халеда, он тоже пришел к выводу, что причин для серьезного беспокойства нет. По его оценке, все должно было закончиться хорошо.

Однако на деле все выглядело довольно удручающе. Лекарства не дали положительного эффекта. Лихорадка, охватившая Халеда, усиливалась. Один из слуг дал Мумтазу совет:

— Господин, это не обычная болезнь. Кто-то сглазил твоего сына. Я достану для него защитный амулет и позову ворожею. По воле Господа он поправится.

Была собрана вода из семи колодцев. Свершив над ней должные молитвы, ее дали Халеду. Это не помогло.

На следующий день зашел сосед. Он посоветовал одно лекарство нетрадиционной медицины. Супруга Мумтаза купила его, однако в последний момент не решилась дать ребенку.

Вечером пришел дальний родственник и привел еще одного доктора. Осмотрев мальчика, врач сказал, что у него малярия.

— Такая продолжительная и сильная лихорадка бывает только при малярии. Сделайте ребенку холодный компресс. А я сделаю укол хинина.

От холодного компресса температура мгновенно спала. Мумтаз и его супруга почувствовали облегчение. Но вскоре температура стала еще выше, чем прежде.

Мумтаз и его жена совсем поникли духом. Мужчина позвонил в больницу и договорился о госпитализации ребенка. Сотрудник больничной администрации попросил его самостоятельно доставить к ним маленького пациента. Мумтаз вызвал конный экипаж, взял на руки сына и вместе с супругой направился в сторону больницы. В пути у мужчины сильно пересохло в горле. Он было думал попросить остановиться возле продуктового магазина и купить воды. Однако от этой мысли его внезапно охватило дурное предчувствие. «Внемли, если ты остановишься, чтобы купить воды, — говорил внутренний голос, — твой любимый Халед умрет». В горле Мумтаза было сухо, словно в пустыне, но, несмотря на это, он перестал искать способ утолить жажду.

Когда экипаж подъехал к больнице, мужчина затянулся сигаретой. Сделав всего пару затяжек, он резко отбросил сигарету в сторону. В его голове вновь раздался чей-то голос: «Мумтаз, не надо курить. Иначе твой ребенок умрет». Мужчина как вкопанный застыл возле экипажа, пытаясь осознать происходящее: «Что еще за бред? Подобные опасения совершенно беспочвенны. Какая напасть может случиться с ребенком из-за того, что я выкурю сигарету? Никакой связи между этими событиями быть не может!»

Он вновь достал сигарету из пачки, зажег ее и уже собирался вдохнуть табачный дым. «Нет, Мумтаз, не делай этого, иначе Халед умрет».

Мумтаз вновь резко отбросил сигарету. Заметивший это кучер внимательно посмотрел на клиента. Его взгляд выражал удивление. Сбитый с толку мужчина начал зачем-то оправдываться: «Сигареты попались контрафактные». Сказав это, он вынул из пачки еще одну. Мумтаз уже собирался зажечь и ее, но в последний момент все же остановился. Его разум находился в смятении. Рассудок настаивал на том, что все суеверные опасения бессмысленны, однако другой голос, другая неведомая сила, бывшая выше всякой логики, твердил обратное.

Мумтаз прошел во двор больницы и затушил сигарету о пальцы. Он чувствовал себя несчастным при мысли, что становится рабом собственных суеверий.

В больнице Халеда уложили на койку. Дежурный врач тщательно осмотрел ребенка:

— Это бронхиальная астма. Состояние критическое.

Халед потерял сознание. Его мать сидела у изголовья кровати. В ее глазах было отчаянье.

Возле больничной палаты находилась ванная комната. Мумтазу хотелось пить. Открыв кран, он зачерпнул воду ладонями и начал пить, однако в этот момент его разум снова пронзил чей-то властный голос: «Мумтаз, что ты делаешь? Не пей. Иначе Халед умрет».

На этот раз Мумтаз решил проигнорировать опасения и выпил так много воды, что у него даже раздулся живот. Утолив жажду, он вернулся в больничную палату, где утомленный болезнью Халед лежал без сознания. Мумтазу захотелось убежать, упасть в обморок. Он бы с радостью принял болезнь ребенка на себя, лишь бы Халед оказался здоров.

Внезапно Мумтаз заметил, что Халед стал еще бледнее, чем раньше. Тягостные мысли вновь завладели разумом мужчины: «Это все из-за того, что я выпил воды… Если бы я не стал этого делать, состояние Халеда точно бы улучшилось». Его сердце охватило раскаяние. Он проклинал себя за свою слабость, но даже когда он это делал, ему казалось, словно это делает не совсем он, а кто-то посторонний. Кто? Почему разум породил эти страхи? Ему хотелось пить — он утолил жажду. Каким образом это могло повлиять на Халеда? Ребенок наверняка выздоровеет.

Однако вскоре он пал духом. Внутренний голос сказал, что Халед не доживет до года. Если бы это могло помочь, Мумтаз с радостью вырвал бы свой язык с корнем. Но голос исходил из глубин разума. Один Бог ведает, как именно это происходило и почему.

Терзаемый страхами, Мумтаз вел внутренний диалог с самим собой: «О Всевышний, смилуйся надо мной! Почему ты выбрал такую слабую душу, как моя, чтобы терзать ее?»

Наступил вечер. К этому моменту Халеда уже обследовали несколько докторов. Назначили лекарства, сделали несколько уколов, но малыш не приходил в сознание.

Внезапно в голове Мумтаза вновь раздался чей-то голос, который приказал ему покинуть больничную палату и немедленно уйти из госпиталя, иначе Халед умрет.

Мумтаз тотчас вышел из помещения и, переступив через порог больницы, прошел за ограду. Властный голос продолжал звучать в его голове. Мужчина поддался ему, каждое действие, каждое движение было теперь подчинено этой невидимой воле. Голос отвел его в мотель. Приказал заказать коктейль. Напиток приготовили, но внутренний голос приказ его вылить. Мумтаз выплеснул содержимое стакана. Внутренний голос приказал ему заказать еще одну порцию. Коктейль подали повторно, но голос приказал выплеснуть и его.

Оплатив счет за алкоголь и разбитые стаканы, Мумтаз вышел на улицу. Казалось, вокруг царит мертвенная тишина. Лишь голова была наполнена шумом. Вернувшись в больницу, Мумтаз было направился в палату Халеда, но голос запретил: «Не ходи, Мумтаз. Иначе Халед умрет».

Он затравленно обернулся. Недалеко, на городской площади, была скамейка. Мужчина лег на нее. Было около десяти часов. Площадь казалась погруженной в тишину и мрак ночи. Этот покой лишь изредка нарушался звуками проезжавших мимо автомобилей. Впереди, за высокой стеной, виднелись озаренные светом больничные часы. Мумтаз вновь подумал о Халеде: «Удастся ли ему выжить? Зачем вообще рождаются дети, которым суждено рано умереть? Почему появляется такая жизнь, которую столь быстро поглощают уста смерти? Халед определенно…»

В этот миг он испытал такой прилив страха, что встал на колени. Голос приказал ему оставаться в таком положении до того момента, пока Халед не выздоровеет. Мумтаз пал ниц. Он хотел молиться за сына, но голос сказал ему не делать этого. Глаза мужчины наполнились слезами, и он принялся молиться — не за ребенка, за себя: «Боже, избавь меня от этого испытания! Если ты хочешь убить Халеда, сделай это! Сколько еще длиться этим мучениям?»

Внезапно он услышал шум. Чуть поодаль на стульях сидели двое мужчин, они ели и разговаривали между собой:

— Такой красивый ребенок.

— Мне было больно смотреть на его мать.

— Бедняжка, она буквально бросалась к ногам каждого проходившего мимо врача, умоляя о помощи.

— Конечно, мы со своей стороны сделали все возможное.

— Спасти его было бы очень трудно, шансов практически не было.

— Я сказал его матери молиться и надеяться на лучшее.

Один из врачей обратил внимание на Мумтаза, все еще стоявшего на коленях. Он громко его окликнул:

— Эй, что вы там делаете? Идите сюда!

Мумтаз безропотно встал и подошел к врачам.

— Кто вы такой?

— Сэр, я пациент больницы, — ответил Мумтаз, проведя языком по пересохшим губам.

— Если вы пациент, — резко сказал доктор, — то должны немедленно вернуться в больницу. Почему вы лежали на площади?

— Сэр, мой мальчик… он находится вон в той палате, — ответил мужчина.

— Так это ваш ребенок, который…

— Да, скорее всего, вы говорили именно о нем. Это мой сын. Халед.

— Так вы его отец?

— Да, я его отец.

Врач нахмурился:

— Так чего же вы здесь сидите? Скорее поднимайтесь наверх. Ваша жена места себе не находит!

— Да, сэр!

Сказав это, Мумтаз поспешно направился в палату. Поднявшись наверх, он увидел у входа плачущего слугу. Заметив Мумтаза, тот принялся рыдать еще сильнее:

— Беда, господин! Халеда Миана больше нет среди живых!

Мумтаз молча вошел в палату. Его жена лежала без сознания. Врач и медсестра пытались привести ее в чувство. Продолжая хранить гробовое молчание, Мумтаз медленно подошел к койке. Халед лежал с закрытыми глазами. На его умиротворенном лице отчетливо виднелась печать смерти. Дрожащей рукой он погладил ребенка по шелковистым волосам.

— Хочешь сладкого? — прошептал мужчина сдавленным от горя голосом.

Халед никак на это не отреагировал.

Тогда Мумтаз, по щекам которого текли слезы, с надеждой попросил сына о последнем одолжении:

— Халед Миан, унесешь ли ты все мои страхи вместе с собой?

В этот миг Мумтазу показалось, что маленький принц едва заметно кивнул головкой в знак согласия.

Грубость

Покидая Дели, чтобы вернуться в Бомбей, я был расстроен, поскольку это означало разлуку с близкими друзьями и любимой работой, которую одобряла моя супруга, — стабильное, необременительное местечко, приносившее нам по двести пятьдесят рупий в первое число каждого месяца. В какой-то момент меня охватило непреодолимое желание вернуться, слезы и уговоры жены не смогли кардинально повлиять на это решение.

В Бомбее я знал сотни людей. Разумеется, было приятно увидеть многих товарищей, но наибольшую радость сулила первая встреча с Иззат Джахан.

Скорее всего, вы должны иметь некоторое представление об этой удивительной женщине. Кто же ни разу не слышал ее имени? Если вы коммунист, живущий в Бомбее, наверняка много раз встречали эту незаурядную личность, поскольку уже на протяжении многих лет она активно работает на коммунистическую партию, вероятно, до вас также мог дойти слух, что совсем недавно она вышла замуж за какого-то малоизвестного человека. Малоизвестный человек, сделавший предложение, — мой хороший приятель, Насир, которого я знаю со студенческих лет, уже тогда, учась в Алигархском мусульманском университете, я называл его Наси. Болезнь и нехватка денег заставили меня бросить учебу, а Насиру удалось получить степень бакалавра и устроиться работать на какое-то предприятие в Дели. Спустя несколько лет, когда я обосновался в Бомбее, Насир сменил работу и приехал сюда, дабы трудиться на одном из многочисленных городских заводов. В те дни мы часто собирались вместе, но однажды, в силу ряда причин, мне пришлось покинуть Бомбей. Тогда я получил местечко в Дели, что в конечном счете привело к настоящей катастрофе.

Впрочем, главное, что спустя пару лет я все же нашел в себе силы распрощаться с Дели и вернулся в Бомбей, родной дом для многих моих друзей и Иззат Джахан. Я считаю себя коммунистом и написал сотни эссе о коммунизме. Мне доводилось читать работы Иззат Джахан, они печатались в местных газетах и неизменно производили на меня очень глубокое впечатление.

Бога ради, не вздумайте предположить, что я был влюблен! Мне хотелось встретиться с ней исключительно для того, чтобы обсудить прочитанное, а поскольку ничто не может быть важнее для молодого человека, чем обсуждение предмета его обожания, мне не терпелось поговорить с ней о своей безграничной любви к коммунизму.

Я очень хотел обсудить развитие коммунистических идей от Гегеля до Карла Маркса, а также проанализировать взгляды Ленина, Троцкого и Сталина. Я жаждал изложить свои мысли насчет перспектив коммунистического движения в Индии, а также услышать ее позицию по этому вопросу. Я хотел поведать ей истории о молодых людях, которые держат в руках книги Карла Маркса, преследуя лишь одну цель: произвести впечатление на других. Мне не терпелось рассказать о своем товарище, у которого откуда-то имелись все англоязычные книги, посвященные коммунистической тематике, но который не знал даже основ этой идеологии. О приятеле, упоминавшем Маркса столь же часто, как близкие знаменитого человека говорят о родстве с ним. Я хотел сообщить Иззат Джахан об одном своем друге, столь искренне верившем в идеалы коммунизма, что он не терпел ни единого мнения, обращенного против данного политического учения.

Затем я планировал поведать ей о юношах и девушках, ставших коммунистами лишь для того, чтобы познакомиться с противоположным полом. Я хотел непременно описать в красках, как добрая половина юнцов, присоединившихся к движению, страстно смотрит на только что посвященных красавиц взглядом, полным столетий безответного желания. Я хотел сказать, что большинство этих девушек — вероломные дочери крупных бизнесменов, настоящих акул этого мира, что они слушают краткие лекции, а потом становятся членами организации, чтобы рассеять скуку. Я планировал обязательно обратить внимание на то, что некоторые из этих девушек погрязли в разврате, потеряв всякое уважение к правилам приличия и нормам морали, предпочтя стать секс-игрушками для наших национальных лидеров.

Короче говоря, я с нетерпением ожидал подходящего момента, чтобы обсудить перспективы коммунистического движения в Индии. Мне были хорошо известны ее острые идеи и смелый стиль изложения — я читал ее статьи, поэтому ни на минуту не сомневался, что наши взгляды совпадут по многим вопросам.

Приехав в Бомбей, я жил какое-то время в квартире друга, пока искал подходящее место с мебелью. Моя жена все еще была в Дели, я сказал ей, что позвоню, как только все улажу.

Многие мои друзья — холостые режиссеры, у которых весьма оригинальные суждения о женщинах. Они избегают романов на съемочных площадках, однако прибегают к услугам сутенеров, которые способны в избытке достать все, что нужно. Мои товарищи оставляют таких девушек у себя на ночь, а утром спроваживают восвояси. Они не женятся, поскольку считают, что никогда не смогут сделать своих жен счастливыми. Обычно они говорят что-то вроде: «Понимаешь, я кинорежиссер. Практически все время мне приходится пропадать на съемочной площадке. Если я работаю днем, мне нужно отдыхать ночью. А если я работаю ночью, мне нужно отдыхать днем. Если, к примеру, жена попросит что-то сделать — как я исполню ее желание, если все время нахожусь на работе или уставший восстанавливаю силы? Менять каждый день девочек — это здорово. Если я хочу спать, достаточно сказать: “Ложимся”. Если она мне наскучит, я в любой момент могу заказать такси и отправить ее домой. Как только женщина становится твоей женой, она сразу же превращается в настоящую обузу. Я очень эмоционален, поэтому не нуждаюсь в дополнительном давлении. Мне нет нужды жениться».

Как-то раз я ехал в такси с товарищем, который собирался снять девушку. Его приятель-сутенер предложил остановить выбор не на одной, а сразу на двух дравидских бабочках. Я этого не одобрил, однако мой друг был абсолютно спокоен: «Не волнуйся. В сущности, разве между одной и двумя такая уж и большая разница?»

Такси направилось обратно к квартире. Вернувшись, мы с моим другом-режиссером и двумя спутницами в каштановых сари поднялись по лестнице на третий этаж. Открыв дверь, увидели Насира, у которого были мои ключи, он сидел напротив печатной машинки на урду и внимательно ее рассматривал. Возле него расположилась женщина в очках. Когда она повернулась в нашу сторону, я тотчас узнал ее. Это была Иззат Джахан.

Друг-кинорежиссер занервничал, но, поскольку обе его спутницы уже вошли в квартиру, ретироваться было поздно.

Я познакомил приятеля с Насиром, он в свою очередь представил нам супругу. Затем мне пришла в голову идея немного рассказать товарищу об Иззат Джахан. В ответ он закурил сигарету, всем своим видом показывая, что теряет терпение.

— Это одна из величайших коммунисток Индии, — сказал я, — ты наверняка читал какие-нибудь ее работы, нам очень повезло с ней встретиться.

Однако друг не интересовался коммунизмом. Впоследствии мне стало известно, что он даже толком не понимал, что означает это слово. Жестом показав ночным бабочкам, что им следует пройти в соседнюю комнату, он обратился к нам: «Прошу меня извинить. Я вернусь через несколько минут».

Иззат Джахан внимательно изучала наших спутниц, их одежду, поведение — в общем, все. Они ушли в соседнюю комнату, и мой приятель, нагло расшаркавшись, закрыл дверь.

— Очень рада познакомиться с вами, — учтиво произнесла Иззат Джахан. — Почти каждый день Насир твердил одно и то же: «Нам следует повидаться с Манто, давай встретимся с Манто…» Однако какое-то время я была очень занята работой. И к тому же… — Внезапно что-то нарушило ход ее мыслей, после чего она перевела разговор на другую тему: — Вы ведь здесь остановились? Ваш выбор совсем неплох!

Оглядев комнату, моя новая знакомая одобрительно кивнула:

— Да, здесь определенно уютно. К тому же есть хорошая вентиляция.

— Согласен, здесь всегда свежо и чисто.

Примерно с полчаса мы болтали на всякие отвлеченные темы, и вдруг я почувствовал, что Иззат Джахан на что-то отвлекается. Думаю, ей не давала покоя выходка моего товарища. Внезапно она попросила стакан воды.

Через квартиру пролегало два коридора, один длинный и один короткий. Я посчитал неуместным беспокоить друга, поэтому пошел по длинному и спустя некоторое время принес воду. Когда вернулся в комнату, заметил, что Насир и Иззат Джахан перешептываются.

— Простите, что вас потревожила, — сказала Иззат Джахан, взяв стакан.

— Будьте уверены, это не проблема.

Выпив воды, она нахмурила брови, спрятанные за толстой оправой очков, и завязала разговор по поводу того, что в квартире два коридора. Мы еще немного поболтали на несущественные темы. Когда речь все же зашла о коммунизме, я и Иззат Джахан заметно оживились. Мне показалось уместным изложить свои взгляды:

— Коммунизм говорит, что все человеческие институты — религия, история, политика и так далее — уходят корнями в экономические предпосылки. При нынешнем режиме с разделением на богатых и бедных все инструменты производства находятся в руках элиты, которая использует эти инструменты только для достижения личных целей. Считаете ли вы, что этот порядок будет когда-нибудь сломлен и наступит светлое коммунистическое будущее, при котором права на орудия производства, определяющие экономический базис, будут принадлежать простым людям?

— Да, я так считаю, — подтвердила Иззат Джахан.

— А будет ли при новом порядке высший орган исполнительной власти выражать подлинные интересы рядовых граждан?

— Да.

— Но ведь даже при коммунизме власть будет представлена некоторой группой избранных лиц. Эта группа, в соответствии с коммунистической доктриной, должна действовать на благо всех людей, не думая о личных интересах и не прибегая к произволу. Но кто может без тени сомнения утверждать, что эта группа, которая должна служить народу, не превратится в нечто капиталистическое и не будет стремиться угнетать других? Не начнутся ли злоупотребления властью? Находясь у руля, не начнут ли эти люди в какой-то момент править, исходя из своих личных интересов?

— Похоже, вы в большей степени придерживаетесь анархических взглядов Бакунина, а не идеологии Маркса, — слегка улыбнувшись, заметила Иззат Джахан.

— Признаю, что Бакунин всегда являлся оппонентом Маркса и был ярым противником некоторых основополагающих положений его теории. Также признаю, что, несмотря на свои таланты, он так и не смог разработать собственную логически завершенную философскую теорию. Но он говорил, что любая демократия — эвфемизм для власть имущих, при котором меньшинство подчиняет себе большинство. Я выступаю за любую политическую систему общества, способную избавить его от несправедливых законов и угнетения.

Иззат снова улыбнулась:

— То есть вы поддерживаете анархизм. Но разве он жизнеспособен? Ваш Бакунин и Кропоткин никогда бы не смогли заставить работать подобную систему на практике.

— Коммунизм долгое время считался утопией, и люди думали, что это всего лишь безумная мечта. Однако Маркс смог представить его в форме практической социальной концепции. Не исключено, что и у анархизма когда-нибудь появится свой Маркс.

Иззат Джахан посмотрела на закрытую дверь:

— Почему ваш друг так долго не возвращается?

Я решил сказать правду:

— Мой приятель лишь пытался казаться учтивым. На самом деле он и не планировал возвращаться.

— Почему? — невинно спросила Иззат Джахан.

Посмотрев на Насира, я улыбнулся. Разговор становился интересным:

— С ним две девушки. Возможно, он предпочел их общество нашей скромной компании.

— Они актрисы?

— Нет.

— Друзья?

— Сегодня он впервые встретился с ними.

Постепенно я раскрыл ей все, включая убеждения моего товарища, касающиеся секса. Она внимательно меня выслушала, а потом вынесла свой вердикт:

— Это наихудшая форма анархизма. Если бы все рассуждали, как ваш друг, мир был бы ужасен. Мужчины и женщины будут видеть друг в друге только сексуальных партнеров, верно? Меня не сильно заботит, кто ваш приятель, но что он думает по поводу того, кто такие женщины? Нарезанный хлеб, пирог или печенье? Теплая чашка кофе или чая, из которой ему дозволено выпить сколько хочется, а остальное вылить? Будь прокляты женщины, которые терпят столь унизительное отношение к себе! Я не могу понять, почему некоторые думают, что секс так важен, или почему ваш друг не может жить без женщин. Зачем ему каждую ночь спать с кем-то?

Я честно сказал, что думаю по этому поводу:

— Мужчины очень сильно нуждаются в женщинах. Некоторые чувствуют это больше, а некоторые — меньше. Мой друг из тех, кто хочет спать с женщиной каждую ночь. Если для него важна еда, питье и сон, то и женщины не менее важны. Может, он и ошибается, думая так, но, по крайней мере, он не притворяется.

Тон Иззат Джахан стал еще более мрачным:

— То, что он никак не скрывает своего образа жизни, не может служить оправданием. Если проститутки добровольно соглашаются продавать свое тело, это не значит, что так действительно должно быть. Подобное положение дел образовалось из-за того, что мы делаем что-то не так, и существование продажных женщин противоестественно. Разум вашего друга не в порядке. Только поэтому он не видит разницы между женщинами и едой. Нельзя жить без еды, но, конечно же, можно жить без секса!

— Разумеется, жить можно, — согласился я. — Не каждый мужчина способен заполучить женщину, но все, у кого есть подобная возможность, так или иначе делают это. Мир всегда был так устроен.

Насиру надоел наш разговор:

— Ладно, хватит об этом. Уже поздно, а нам еще нужно преодолеть около двенадцати миль. Иззат, может, пойдем уже?

— Как ни крути, но на самом деле ваш друг очень груб. Не могу поверить, что мы трое сидели здесь и болтали, а в соседней комнате он — lahaul wala quwat! — не унималась Иззат.

— Полно тебе, перестань уже об этом говорить, ради бога! Нам пора идти!

— Посмотрите на него… послушайте… теперь ты наконец начинаешь вести себя так, как положено мужу!

При этих словах мы рассмеялись. И на губах Иззат Джахан тоже появилась улыбка.

— Как бы вам, остолопам, все объяснить? — недоумевала она. — Именно это делают все мужья: сбивают своих жен с правильного пути.

Насир и Иззат посидели в моей комнате еще какое-то время, а затем ушли. Наша первая встреча оказалась весьма яркой. Хоть мне и не представилась возможность подробно обсудить с ней перспективы коммунистического движения, она все же произвела на меня сильное впечатление, и я небезосновательно решил, что наши будущие встречи дадут много пищи для размышлений.

Я вскоре смог найти подходящую квартиру, и моя жена переехала ко мне. Как-то нас навестила Иззат, и они сразу же поладили. С тех пор по вечерам Иззат Джахан частенько заглядывала к нам по дороге домой. Я очень хотел обсудить с ней аспекты коммунизма — от Гегеля, Маркса и Энгельса до Бакунина, Кропоткина и Троцкого, однако она и моя супруга удалялись в соседнюю комнату и вели беседы на какие-то свои темы. Если я упоминал о влиянии нынешней военной политики Сталина на коммунистическую теорию, она тотчас спрашивала мою жену, сколько сейчас стоит белая шерсть. Если я говорил что-либо насчет лицемерия Манабендры Роя, она могла не к месту похвалить какую-нибудь песню из фильма «Семья». Если мне удавалось уговорить ее сесть рядом со мной и начать разговор, она покидала меня спустя несколько минут и уходила на кухню, где чистила лук вместе с моей супругой.

Иззат Джахан целыми днями работала в штабе партии. Она жила то ли в двенадцати, то ли в двадцати пяти милях от него, дорога в один конец составляла примерно час езды на поезде, поэтому вечерами она возвращалась домой уставшей. Насир работал на заводе, ежемесячно ему приходилось отрабатывать по пятнадцать ночных смен в качестве контролера выпускаемой продукции. Но Иззат была счастлива, она часто повторяла моей жене: «Смысл брака — далеко не в постели, а назначение мужа — не в том, чтобы спать с ним по ночам. Люди созданы для гораздо большего».

Жене эти слова запали в душу.

Иззат Джахан много отдавала своей работе, поэтому я не настаивал на утомительных для нее разговорах. Я не возражал и против того, чтобы она проводила больше времени с моей женой: было очевидно, что ее общество нравилось ей гораздо больше, чем мое собственное. К тому же мне было любопытно посмотреть, сможет ли Иззат изменить убеждения супруги — типично мелкобуржуазные взгляды представительницы среднего класса — на свои собственные.

Однажды я вернулся с работы рано, наверное, около двух. Я постучал в дверь, но вместо жены увидел Насира. Как обычно, я прошел в квартиру и положил портфель на комод. Насир улегся на мою кровать и накрылся сверху одеялом. Иззат Джахан расположилась на диване в другом конце комнаты.

— Думаю, у меня жар, — сказал Насир.

— А у тебя тоже? — спросил я Иззат Джохан.

— Нет, просто немного вспотела из-за жары.

— А где Рукайя? — спросил я.

— Она спит в соседней комнате, — ответила Иззат.

— Что случилось? Почему все спят? Рукайя! Рукайя!

— Да, — раздался ее сонный голос.

— Иди сюда. Сколько можно спать?

Рукайя вошла в комнату, протерла глаза и села рядом с Иззат. Насир все еще лежал, накинув на себя одеяло. Я сел в кресло возле жены, и мы некоторое время говорили о природе сна, потому что Рукайя всегда спала как младенец. Потом Иззат и моя супруга завели беседу о рукоделии.

Тем временем приготовили чай. Насир выпил чашку в постели, я дал ему две таблетки аспирина.

Иззат Джахан и Насир пробыли чуть меньше двух часов, а затем уехали к себе.

Ложась спать той же ночью, я, как обычно, сложил подушку пополам и в этот момент заметил, что на ней нет наволочки. Рукайя стояла рядом, переодеваясь.

— Почему на подушке нет наволочки? — спросил я.

Рукайя уставилась на подушку и, изобразив удивление, произнесла:

— Куда делась наволочка? Твой друг унес ее!

— Какой вздор. Зачем она понадобилась Насиру?

— Откуда мне знать? — огрызнулась Рукайя. Но затем все же сказала правду: — Это было так неудобно! Все никак не решалась сообщить тебе. Я спала в соседней комнате, а эти двое — твой приятель и его жена — черт их подери! В общем, они поступили крайне беспардонно…

На следующее утро мы нашли под кроватью наволочку, испачканную крысами и тараканами. Там же лежали таблетки аспирина, которые я дал Насиру от температуры.

Бабу Гопи Натх

Я повстречался с Бабу Гопи Натхом в 1940 году, когда был редактором еженедельной газеты в Бомбее. Все прошло довольно заурядно. Как-то раз в сопровождении низенького мужчины ко мне в кабинет вошел Абдур Рахим Саиндо. Прокричав в свойственной ему манере приветствие, Саиндо представил своего спутника:

— Манто-сахиб, познакомься с Бабу Гопи Натхом.

Встав, я пожал ему руку. По своему обыкновению Саиндо принялся осыпать меня похвалами:

— Бабу Гопи Натх, ты пожимаешь руку писателю номер один в Индии. Когда читаешь, что он пишет, динь-дон-дан… вах! Он пишет с такими психологическими завихрениями, которые проясняют разум. Манто-сахиб, что за остроту ты недавно сочинил? «Мисс Хуршид купила новую машину: Бог великий продавец автомобилей!» Как тебе такое, Бабу Гопи Натх? Чинги-чин, верно?

Здесь надо пояснить, что Абдур Рахим Саиндо обладал совершенно уникальной манерой выражаться: динь-дон-дан, крутая турбулентность, звенящий цзин — эти слова он изобрел и спонтанно использовал в разговоре. Выдержав театральную паузу, он повернулся к товарищу, благоговейно стоявшему за спиной:

— А теперь позволь представить тебе Бабу Гопи Натха, великого бездельника. Промотав целое состояние в Лахоре, он решил с той же целью почтить своим визитом Бомбей, да еще и захватил с собой одну кашмирскую голубку!

Услышав такое представление, Бабу Гопи Натх смущенно заулыбался. Но Абдуру Рахиму Саиндо показалось, что он сказал недостаточно:

— Поверь, если бы в мире существовала награда для самого большого простофили, этот человек, вне всяких сомнений, стал бы основным претендентом на ее получение. Многие люди сделали приличные деньги, забивая ему голову всяческой чушью. Взять хотя бы меня. Ежедневно я получаю по две пачки масла Polson только за то, что заикаюсь ему об этом, а ведь есть и другие статьи дохода. Самое удивительное, что наш денежный мешок вовсе не глуп и прекрасно все понимает, сознательно ничего не делая, чтобы хоть как-то поставить на место всю эту армию мошенников, которые, подобно мне, бессовестно наживаются за его счет. Всему виной специфические взгляды на жизнь, которых он придерживается. Думаю, ты в этом удостоверишься. Кстати. Сегодня вечером мой благодетель устраивает посиделки, буду рад, если ты тоже придешь.

Эту наглую тираду Бабу Гопи Натх выслушал с абсолютным спокойствием. Казалось, он не придавал значения услышанным колкостям и даже признавал их некоторую справедливость.

— Да-да, непременно приходите, Манто-сахиб. Эй, Саиндо, он ведь пьет, верно?

Зная о моем пристрастии к спиртному, Абдур Рахим Саиндо тут же разразился гомерическим смехом:

— О да! В этом он знает толк. Более того, даст фору многим! Итак, Манто-сахиб, не забудь зайти сегодня вечером. Вся выпивка, конечно же, элитная и за счет денежного мешка, поэтому я намереваюсь пить в больших количествах, составив тебе компанию.

Саиндо быстро записал адрес и отправился с Бабу Гопи Натхом в дорогой ресторан. Я пришел на место к шести вечера. Все выглядело по высшему разряду. Фешенебельный дом в самом центре города. Обставленная дорогой мебелью великолепная трехкомнатная квартира с первоклассным ремонтом. Домашний бар с кучей импортного алкоголя. Практически все, о чем только можно мечтать на подобном мероприятии. К моему приходу Саиндо, как и Бабу Гопи Натх, уже давно пили в гостиной. В комнате были еще двое мужчин и две женщины. Саиндо познакомил меня со всеми гостями.

Первым представил Гаффара Сайяна, типичного пенджабского мошенника. Он строил из себя святого гуру, носил монашескую одежду и все время сосредоточенно перебирал четки.

— Этот человек устроился к Бабу Гопи Натху в качестве духовного наставника. Надеюсь, ты сразу понял, что он ничем не отличается от всех этих божьих людей, что целыми толпами выуживают в Пенджабе деньги из карманов доверчивых обывателей, подверженных суевериям. Он приехал с Бабу Гопи Натхом из Лахора, убедив его, что тот нуждается в его советах. Разумеется, подлинный мотив другой: наш святой просто не надеется, что ему еще раз улыбнется удача найти такого же богатого простака, как этот денежный мешок. За счет Бабу-сахиба он ежедневно курит сигареты Craven A, пьет первоклассный виски и молится о благополучном исходе своего дела.

Гаффар Сайян выслушал это, лишь кротко улыбаясь. Возражать он не стал.

Второго мужчину звали Гулам Али. Это был высокий и хорошо сложенный молодой человек с изрыхленным оспой лицом. Его Саиндо представил более серьезно, хотя тоже не без колкостей:

— Сейчас тебе выпал случай лицезреть моего любимого ученика, решившего пойти по стопам великого учителя. В Лахоре в него влюбилась несовершеннолетняя дочь одной известной и довольно успешной хозяйки публичного дома. Выудив у несчастных женщин уйму денег и сполна воспользовавшись их расположением, он наотрез отказался жениться на юной бедняжке. Много хитроумных комбинаций было исполнено, чтобы заманить его в ловушку — все тщетно: гордо вскинув голову, он сказал, что не женится ни за что на свете. Как-то раз то ли в храме, то ли в баре ему посчастливилось встретиться с Бабу Гопи Натхом и быстро войти в его свиту. Как только это случилось, он стал жить исключительно за его счет.

Выслушав такую рекомендацию, Гулам Али самодовольно ухмыльнулся.

В комнате также находилась женщина с круглым румяным лицом. Я сразу понял, что это та самая кашмирская голубка, о которой Саиндо упомянул в моем кабинете. Она выглядела очень ухоженной и опрятной. У нее были короткие волосы, смотревшиеся так, словно она недавно сделала стрижку. У нее был чистый взгляд. Она выглядела неопытной и невинной. Саиндо представил ее, почти не выпендриваясь:

— Зинат Бегам. Бабу Гопи Натх любит называть ее Зину. Одна ушлая мадам сорвала это яблочко в Кашмире и привезла в Лахор. Бабу Гопи Натх узнал о ней от своих приятелей из уголовного розыска: как-то раз ночью ему удалось бежать с ней из публичного дома, и мадам незамедлительно написала заявление. Процесс длился два месяца, в течение которых полиция, к своему большому удовольствию, оторвалась по полной, собрав кучу денег с обеих сторон конфликта, но в конце концов закон оказался на стороне Бабу-сахиба, который благополучно привез ее сюда. Динь-дон-дан!

Остался последний непредставленный человек. Это была женщина со смуглой кожей, которая молча курила самокрутку. У нее был развратный вид, это читалось в выражении огненных глаз. Указав в ее сторону, Бабу Гопи Натх обратился к Саиндо:

— Поведай нам что-нибудь и о ней.

Хлопнув женщину по бедру, Саиндо начал свой рассказ:

— Сэр, это Тинпути Фалфути, миссис Абдур Рахим Саиндо, она же Сардар Бегам. Родилась и выросла в Лахоре. Мы полюбили друг друга в 36-м. В течение двух лет она постоянно устраивала мне динь-дон-дан. Не выдержав этого, я сбежал. Думаю, Бабу Гопи Натх специально позвал ее сюда, чтобы я мог чувствовать себя как дома. Она также ежедневно получает упаковку Craven A, а по вечерам ей делают инъекцию морфия за две с половиной рупии. Будь осторожен, она относится к числу женщин, которые живут по принципу око за око.

В ответ Сардар тотчас же окинула бывшего супруга кокетливым взглядом, как бы говорившим: «Не болтай чепухи». В этот миг я поймал себя на мысли, что огненное выражение глаз, подобное этому, можно легко встретить у бомбейских проституток.

Закончив представление, Саиндо в свойственной ему манере принялся петь дифирамбы мне, но я прервал его на полуслове:

— Хватит уже, остановись. Давай поговорим о чем-нибудь еще.

Вняв просьбе, Саиндо повернулся в сторону слуги:

— Эй, мальчик, сбегай купи виски с содовой, да поживее! — сказав это, он столь же вальяжно обратился к Бабу Гопи Натху — Благодетель, нам снова нужны деньги на выпивку.

Тот покорно вытащил из брюк толстый бумажник, наполненный купюрами в сто рупий. Протянул банкноту моему наглому, но остроумному и проницательному товарищу. Он тотчас оживился:

— О Всевышний! О повелитель всех миров! Когда же и у меня появится возможность сорить деньгами? Гулам Али, принеси две бутылки Johnny Walker Still Going Strong! А ты, мальчик, беги и купи нам еще!

Около трех часов наша компания провела в практически беспрерывном распитии алкоголя и пустых разговорах. Разумеется, больше всех, как обычно, выступал не кто иной, как Абдур Рахим Саиндо, чуть ли не залпами осушавший стакан за стаканом:

— Динь-дон-дан, Манто-сахиб, вот это я называю виски! Словно из моего горла в желудок хлынул клич: «Да здравствует революция!» Да благословит тебя Всевышний, Бабу Гопи Натх, хвала ему, что на свете еще не перевелись такие люди, как ты!

Бедный Бабу Гопи Натх за все время не проронил практически ни слова, кроме односложных да в ответ на все, что говорил Саиндо. В какой-то миг я даже подумал, что он совершенно безвольный. «Черт подери! — вертелось у меня в голове. — Да у этого парня попросту нет собственного мнения. Что бы кто ни сказал, он соглашается с этим, как с какой-нибудь истиной в последней инстанции». Прямым свидетельством его доверчивости и уступчивости был Гаффар Сайян, типичный шарлатан, нахватавшийся кое-каких религиозных трюков в одном из многочисленных ашрамов. К незатейливым советам этого человека Бабу Гопи Натх прислушивался с таким почтением, словно с ним говорил сам Будда.

В ходе разговора я узнал, что в Лахоре Бабу Гопи Натх часто проводил время в компании факиров и дервишей. Заметив, что он погрузился в раздумья, я решил задать ему вопрос напрямую:

— Если не секрет, скажи, пожалуйста, о чем ты задумался?

— О… я… я… да так, ничего существенного, — немного рассеянно ответил хозяин дома. Наш благодетель улыбнулся и бросил любящий взгляд в сторону Зинат: — По правде сказать, я думал о таких красивых женщинах, как она. В сущности, о чем же еще думать пропащему человеку вроде меня?

— Это верно! Он великий бездельник, Манто-сахиб, — вмешался Саиндо, — великий бездельник и сладострастник. Во всем Лахоре вряд ли можно найти куртизанку, которая бы с ним не переспала!

— Моя слава сильно преувеличена. Я давно не так безудержен, как в годы молодости, — смущенно улыбнулся Бабу Гопи Натх.

Затем разговор принял довольно пикантное направление, поскольку мы принялись обсуждать бордели Лахора: какие из них хорошие, какие плохие. У какой мадам работала какая девушка. С кем приходилось спать и за какую цену. И так далее, и так далее. Сардар, Саиндо, Гаффар Сайян и Гулам Али долго перемалывали на утонченном лахорском диалекте все, что касалось публичных домов. Мне с трудом удавалось разобрать некоторые слова, но главное я понял: все четверо, вне всяких сомнений, были весьма сведущими в этом вопросе людьми.

Потупив прекрасные очи, Зинат сидела, смиренно храня молчание на протяжении всего этого грязного разговора. Время от времени она чему-то улыбалась, и все же я чувствовал, что поднятая тема ее практически не интересовала. Она пила из стакана разбавленный виски, не выказывая никакого удовольствия. Сигаретами эта девушка затягивалась также без явного удовольствия, причем ирония заключалась в том, что она курила больше, чем кто-либо другой из присутствующих. Была ли кашмирская голубка действительно влюблена в Бабу Гопи Натха? Думаю, нет. Несомненно, он очень заботился о ней и обеспечивал всем необходимым, но между ними чувствовалось странное напряжение: вместо того чтобы быть рядом, они, казалось, держались друг от друга на некотором расстоянии.

Около восьми часов Сардар ушла к доктору Маджиру за инъекцией морфия. Гаффар Сайян выпил еще три бокала виски, взял четки и демонстративно улегся спать на ковер. Гулам Али, получив деньги от спонсора, отправился в ресторан за едой. В тот момент, когда притомившийся Саиндо на некоторое время прекратил нести вздор, изрядно выпивший Бабу Гопи Натх стал благоговейно любоваться своей прекрасной спутницей.

— Манто-сахиб, что ты думаешь о моей дорогой Зинат?

— Она довольно мила, — не задумываясь сказал я. Услышав ответ, девушка тут же залилась краской.

Бабу Гопи Натх был доволен этой картиной:

— Да, Манто-сахиб, она действительно очень милая и к тому же неиспорченная. Клянусь Всевышним, Зинат не интересуют ни украшения, ни прочие материальные вещи. Много раз я предлагал ей купить большой дом. Знаешь, что она отвечала? Зачем большой дом той, у кого все равно никого нет. Очаровательно, не правда ли? Кстати, Манто-сахиб, а сколько стоит в Бомбее хорошая машина?

— Не имею ни малейшего представления.

— То есть как это? Манто-сахиб, ты, наверное, меня разыгрываешь! Столько лет жить в Бомбее — и даже примерно не знать, сколько может стоить машина? Немыслимо! Вот что. Пойдем завтра со мной. Мы купим автомобиль для Зинат. Я вдруг понял, что в таком большом городе ей непременно нужна машина.

Я невольно отметил, что от этой новости на лице Зинат не отобразилось никаких эмоций. Казалось, покупка столь дорогого подарка и впрямь была ей совершенно безразлична.

В свою очередь Бабу Гопи Натха охватил такой неописуемый восторг от его идеи, что он напился еще сильнее прежнего.

— Манто-сахиб, вне всяких сомнений, ты порядочный человек с головой на плечах, а вот я — полный придурок, да еще к тому же и развратный. В этой жизни я не сделал ничего действительно значимого. А ты — известный писатель, молва о котором ходит не только по Бомбею, но и далеко за его пределами. Признаться честно, мне и самому доводилось читать некоторые твои рассказы. Я нахожу их довольно оригинальными. Как только Саиндо упомянул, что является твоим добрым приятелем, мы тут же запрыгнули в такси и отправились в редакцию, где свалились на тебя словно снег на голову. Кстати, прошу прощения за столь бесцеремонное поведение — каюсь, грешен! Только скажи, чем могу быть тебе полезен — и я с радостью окажу посильную помощь. Может, ты хочешь еще виски?

— Нет, не стоит. Думаю, мы уже достаточно выпили.

— Да полно тебе, Манто-сахиб, — не унимался мой собеседник, — выпей со мной еще! Сейчас все организую.

С этими словами он полез за бумажником. Раскрыв его, он попытался вытащить очередную купюру достоинством в сто рупий. Я положил руку поверх кошелька:

— А как же сто рупий, что ты дал ранее? На сдачу можно купить минимум еще пару бутылок.

По правде сказать, я начал проникаться некоторой симпатией к Бабу Гопи Натху. Сколько людей, подобно пиявкам, присосалось к этой несчастной душе! Он казался настоящим простаком. И все же ему открылся истинный смысл моих слов.

— Манто-сахиб, — произнес он, слегка улыбаясь, — так уж повелось, что любая сдача, которую получил кто-то из моей свиты, обязательно выпадет из кармана или с ней случается что-то похожее на это…

Бабу Гопи Натх не успел закончить свою речь, потому что в комнату вошел Гулам Али и со скорбным видом сообщил, что в ресторане какой-то негодяй украл все до последней рупии. Повернувшись ко мне, денежный мешок саркастично ухмыльнулся и вынул очередную банкноту:

— Вот тебе еще сто рупий, иди и как можно быстрее принеси нам еду. Умираю с голоду.

После того как мы встретились пять или шесть раз, я понял истинный характер Бабу Гопи Натха. Конечно, проникнуть во все тайны чужого сердца довольно сложно, но все же мне открылись многие удивительные вещи.

Прежде всего хочу подчеркнуть, что мое изначальное впечатление оказалось ложным: он вовсе не был простаком. Ему было хорошо известно, что Саиндо, Гулам Али, Сардар и другие прихлебатели сопровождали его, исключительно чтобы иметь возможность поживиться за чужой счет. Обладая удивительным спокойствием, он сознательно не обращал на их многочисленные выходки практически никакого внимания. Как-то раз он объяснил мне это следующим образом:

— Я никогда ни у кого не просил совета, как нужно жить, и живу так, как считаю нужным, Манто-сахиб. Когда кто-то дает непрошеный совет, я лишь благодарю его, продолжая делать все по-старому. Большинство окружающих считают меня глупым. Я же в свою очередь никогда не относился к умственным способностям других с пренебрежением. Пускай в чем-то они и недалекие, но им как минимум хватает смекалки, чтобы использовать знакомство со мной для своей материальной выгоды. Более того, меня привлекают всякие изворотливые личности. Я испытываю к ним искреннюю симпатию. Так уж случилось, что на протяжении всей своей бестолковой жизни я постоянно якшался с факирами, сутенерами, проститутками и всевозможными мошенниками. По отношению к ним у меня выработалось что-то вроде привязанности. Я возлюбил своих ближних и прощаю им почти все их шалости, в какой-то степени попросту не могу жить без их общества, в котором царят свои суровые законы. Когда-нибудь всему этому настанет конец. Когда истрачу все деньги, отправлюсь доживать век в монастырь. Это дело решенное, ибо на всем белом свете нет такой силы, которая бы заставила Бабу Гопи Натха отказаться от того, что он твердо вознамерился исполнить! Публичные дома и святые ашрамы — вот два места, где истерзанная жизнью душа действительно способна найти покой. Полагаю, это так, поскольку там царствует сплошная ложь. Торговать красивой жизнью, давая ее в этом или обещая в загробном мире, в сущности, почти одно и то же. Единственное принципиальное различие в том, что на бордели обязательно требуются деньги, которых у меня скоро не будет. Вывод напрашивается сам собой: из двух мест, где мне хорошо, доступным будет только второе. К тому же я не теряю надежды, что все же смогу чего-то добиться на духовном поприще. Раз мне хватало душевных сил для бесконечного разврата, по идее, их должно хватить и для священных аскез. В Индии проживают тысячи святых. Я пойду искать одного из них, как только настанет время.

— Мне трудно понять, почему тебя так привлекают именно публичные дома и монастыри.

— Кажется, я уже намекнул тебе: там всё — красивые иллюзии. Что может быть лучше для человека, стремящегося избавиться от боли бытия?

— Наверное, ты хорошо разбираешься в музыке, раз любишь пение куртизанок.

— Вовсе нет. И это даже хорошо, потому что, слушая пение даже самой скверной проститутки, я могу одобрительно кивать, видя в подобном убожестве нечто красивое. В сущности, мне доставляет удовольствие даже не само пение, а то, что его сопровождает. Мне нравится видеть алчный взгляд продажной женщины, когда я достаю большую купюру и жестом предлагаю забрать ее. Какой это блаженный миг! Она сексуально поднимается, плавно идет ко мне, чтобы получить награду — и как только бабочка подходит вплотную, я убираю деньги, приглашая продолжить нашу игру. Наклонившись так, чтобы слегка выставить напоказ свои прелести, она залезает тонкой ручкой ко мне в карман и забирает обещанное. Возможно, ты этого не поймешь, но мы, искушенные развратники, испытываем подлинное удовольствие от подобных вещей. В этом есть что-то святое. Как от молитвы, которая в большинстве случаев представляет собой заигрывание человека с Богом.

О семье Бабу Гопи Натх говорить не любил. Мне удалось узнать, что он был сыном одного довольно успешного и при этом до неприличия скупого ростовщика. Когда отец умер, Бабу Гопи Натх на правах единственного наследника получил активы на сумму около миллиона рупий, большую часть которых он постепенно растратил. Он привез в Бомбей оставшиеся пятьдесят тысяч. В то время инфляция еще не вступила в законные права. В городе все было довольно дешево, и все же этот человек умудрялся тратить по меньшей мере около ста рупий в день.

Будучи верен слову, он купил Зинат новенький «фиат». Точно не помню, но думаю, это стоило около трех тысяч рупий. В придачу к машине этот святой грешник сразу же нанял и водителя, разумеется, очередного пройдоху — тот самый типаж, который, по его собственному признанию, был ему по душе.

Мы стали чаще видеться. В сущности, мне просто нравилось с ним общаться, с его стороны чувствовалось такое почитание, словно я был каким-то маленьким божеством. Не знаю, с чем это было связано, но меня он уважал несколько больше, чем всех прочих знакомых.

Как-то раз вечером, зайдя в его квартиру, я был сильно растерян, увидев там одного старого знакомого. Вероятно, вам хорошо известно имя знаменитого певца Мухаммада Шафика Туси. Виртуозным пением он снискал себе заслуженную славу. Этот человек обладал незаурядным умом и природным обаянием. Не могу не упомянуть, что в его блистательной жизни имелась одна очень пикантная подробность, скрытая от посторонних глаз: мало кто знает, что он сделал своими любовницами трех сестер — одну за другой, имея роман с каждой из них на протяжении трех-четырех лет. Причем до этого он еще был и любовником их матери. Большинство людей, интересующихся светской хроникой, знает, что он холодно относился к своей первой супруге (она умерла вскоре после их свадьбы), по его собственному признанию, он не любил ее, потому что она не умела зажечь в нем похотливую страсть, подобно куртизанке. К сорока годам Шафик переспал с сотнями женщин, разбив при этом множество хрупких сердец. Что самое удивительное, соблазнив столько красавиц, этот импозантный мужчина умудрился не потратить на них ни одной рупии из собственного кармана! Он носил модную одежду, правильно питался и ездил на самых роскошных автомобилях, меняя их словно перчатки. Яркий образ, которым Шафик умело пользовался, был очень привлекателен для женщин, особенно тех, которые любят хорошенько погулять в компании настоящего мачо. Ему удавалось добиваться их расположения практически без каких-либо усилий.

Я нисколько не удивился, что он сразу поладил с Зинат. Мое замешательство было вызвано непониманием того, как он здесь очутился. Саиндо знал его, но они давно перестали общаться, рассорившись буквально в хлам. Впоследствии мне рассказали, что они каким-то чудом помирились, более того, привел его сюда не кто иной, как именно мой плутоватый друг.

Так вот, когда я пришел, Бабу Гопи Натх сидел в углу комнаты и курил кальян (вероятно, я не упомянул, что он не любил сигареты). Мухаммад Шафик Туси рассказывал сальные истории об известных артистах, которые больше нравились Сардар, а не Зинат. Увидев меня, Шафик разошелся еще сильнее:

— О, бисмиллях, бисмиллях! Какая встреча и с каким человеком! Неужели ты тоже здесь частенько бываешь?

— Ну что стоишь над душой, словно ангел смерти, — подхватил Саиндо, — входи, дорогой, будь как дома, здесь уже все динь-дон-дан.

Я сразу понял, что было на уме у этой парочки и что именно имел в виду Саиндо.

Мне удалось заметить, как Зинат и Мухаммад Шафик Туси все время обмениваются двусмысленными взглядами. Зинат не владела этим искусством флирта, но мастерство Шафика компенсировало ее неловкость. Сардар смотрела на них подобно тренеру, который сидит за пределами борцовского ринга и наблюдает за спортсменами.

К тому времени Зинат уже успела стать моей доброй приятельницей. В какой-то момент она даже стала называть меня бхай, что, признаться, доставляло мне удовольствие. Эта девушка была от природы общительной, но жизнь научила ее говорить как можно меньше, поэтому она старалась хранить молчание. Она была также бесхитростной и доверчивой — качества не только вредные, но даже опасные для жесткого мира, в котором приходилось обитать кашмирской голубке.

Я сразу сообразил, что ее заигрывания с таким опытным сердцеедом, как Шафик, совершенно не к добру. На его фоне она смотрелась наивной гимназисткой. В этот раз Зинат особенно часто называла меня братом, что, разумеется, тоже было частью ее недостаточно искусной игры. Как только Шафик и Саиндо вышли подышать свежим воздухом, я попытался ее хоть немного образумить, но, возможно, сделал это слишком грубо, потому что на глазах кашмирской голубки мгновенно навернулись слезы. Расплакавшись, она быстро ушла в соседнюю комнату. Куривший в углу кальян Бабу Гопи Натх последовал за ней. Сардар попыталась что-то сказать ему серией коротких взглядов, но я не смог понять их значения. Через некоторое время хозяин дома снова появился и позвал меня для разговора:

— Манто-сахиб, будь любезен, пройди, пожалуйста, за мной.

Я исполнил его просьбу.

На маленькой кровати сидела Зинат. Увидев меня, она быстро закрыла лицо руками и упала навзничь. Мы расположились на стульях возле постели. Лицо Бабу Гопи Натха выглядело крайне сосредоточенным.

— Манто-сахиб! Я очень люблю эту женщину. Вот уже два года, как мы вместе. Клянусь святым Хазратом Гаус-э-Азам Джилани, что у меня никогда не было причин в чем-либо ее упрекнуть. Ее сестры — я имею в виду других проституток — загребали мои богатства обеими руками, но она ни разу не взяла больше положенной цены. Зину полностью на моем содержании. Если бы я уехал на несколько недель в бордель к какой-нибудь куртизанке, этой бедняжке пришлось бы заложить все свои украшения, чтобы выжить. Один Бог знает, чем еще ей довелось бы заниматься в подобной ситуации. В скором времени я навсегда оставлю в прошлом мирские заботы. Денег теперь совсем мало. Поэтому я очень не хочу, чтобы для нее вновь настали трудные деньки. В Лахоре я пытался что есть сил объяснить ей ситуацию и истинный расклад вещей. Хотел заставить понять, что ей следует начать поступать так же, как делают другие девушки, используя мое к ней расположение на полную катушку. Манто-сахиб, она не поддалась ни на какие уговоры. Найти ей хорошего мужа — прекрасный выход. Гаффар Сайян лично знаком с двумя лахорскими проститутками, которым удалось построить головокружительную карьеру в бомбейском кинематографе. Он дал мне совет отправиться в большой город, чтобы поискать там обеспеченного мужчину, способного взять Зину под свое крыло. Мне и впрямь подумалось, что в Бомбее все удастся решить как нельзя лучше. С тех пор как мы переехали, прошло около двух месяцев. В качестве своей свиты я взял всех, кто, на мой взгляд, мог наиболее удачно посодействовать решению нашего пикантного вопроса. Манто-сахиб, клянусь Всевышним, я искренне желаю увидеть, как Зину наконец-то встанет на ноги и обретет житейскую мудрость. Однако мне думается, что единственный стоящий вариант устроить судьбу моей голубки — удачное замужество. Я готов прямо сейчас положить десять тысяч рупий на банковский счет, открытый на ее имя. Но мне хорошо известно, что меньше чем через десять дней она окажется на улице, а Сардар или кто-то еще заберет у нее все до последней анны. Пожалуйста, подтверди и ты ей ту непреложную истину, что во взрослой жизни нужно быть хитрее, расчетливее и проницательнее. У нее неплохие учителя. С тех пор как я купил машину, Сардар каждый вечер сопровождает ее в Аполло-Бандер, но пока это ни к чему не привело. Сегодня Саиндо с большим трудом удалось уговорить Мухаммада Шафика почтить нас своим визитом. Что ты думаешь об этом певце?

Мне вдруг показалось, что сейчас не самое удачное время, чтобы озвучивать свои мысли. В сущности, это Бабу Гопи Натху и не требовалось, ибо ему уже удалось сформировать свое собственное мнение.

— Он выглядит как человек обеспеченный, к тому же красив. Зинат, дорогая, он тебе понравился, не так ли?

Смутившись, Зинат ничего не ответила.

По правде говоря, слова Бабу Гопи Натха об истинной причине приезда в Бомбей сильно меня ошеломили. Я не мог поверить, что такое бескорыстие возможно в современном мире, но открывшееся потом подтвердило правдивость сказанного. Бабу Гопи Натх совершенно искренне и ничего не ожидая взамен хотел устроить счастье своей кашмирской голубки, выдав ее замуж за обеспеченного, надежного мужчину. Готов дать руку на отсечение, это не было хитроумной попыткой избавиться от опостылевшей любовницы. Хотя бы потому, что провернуть нечто подобное можно гораздо проще. Он тратил много сил и средств, чтобы добиться поставленной цели. К сожалению, инвестиции не окупались. Словно по воле некоего злого рока Зинат постоянно находила себе светских подонков, у которых и в мыслях не было содержать своих любовниц, а уж тем более жениться на них. Сполна попользовавшись ее доверчивостью и гостеприимством Бабу Гопи Натха, они продолжали жить своей собственной жизнью.

Мухаммад Шафик Туси регулярно совершал свои визиты еще где-то полтора месяца. Известный на весь Бомбей мачо даже провел несколько ночей с Зинат, однако он, разумеется, тоже никогда не относился к числу мужчин, которые могут содержать женщину. В один прекрасный день Бабу Гопи Натх со скорбным и обиженным видом признал очевидное:

— Шафик-сахиб лишь казался истинным джентльменом. Он изображает, будто моими упреками задета его честь, но все, конечно, иначе. Обманом он выудил у Зинат более двухсот рупий. Дошли слухи, что он начал встречаться с девушкой по имени Алмас.

Все оказалось сущей правдой. Алмас была младшей дочерью Назира Джана из Патиалы, довольно успешного бизнесмена. Шафик истратил занятые у Зинат двести рупий на то, чтобы соблазнить новую красавицу. Их роман закончился тем, что она попыталась свести счеты с жизнью, приняв яд: повздорила с родственниками на фоне разлуки с возлюбленным.

Мухаммад Шафик Туси перестал навещать Зинат. Она несколько раз звонила, просила разыскать его и привести к ней. Попытки найти этого светского льва результатов не дали, никто не знал, куда он уехал и что делает. Я случайно столкнулся с ним на радиостанции. Он выглядел крайне встревоженным. Когда узнал, что Зинат хочет его видеть, ответил категорическим отказом:

— Мне об этом известно. У меня на самом деле нет времени, чтобы навестить ее в ближайшие дни. Зинат — прекрасная девушка, но слишком добродетельная; меня мало интересуют женщины, ведущие себя подобным образом.

Разочаровавшись в Шафике, Зинат, сопровождаемая Сардар, вновь принялась ездить в Аполло-Бандер. Истратив пятнадцать дней и бесчисленное множество галлонов бензина, они нашли двух подходящих мужчин. Кашмирская голубка даже получила от ухажеров несколько хороших подарков, оцененных свитой ее благодетеля примерно в четыреста рупий. Бабу Гопи Натху показалось, что дело стало налаживаться. Один из них (кстати, владелец фабрики по производству шелковой одежды) прямо сказал Зинат, что не против взять ее в жены, поскольку она ему очень понравилась и ему давно пора создать семью. Однако прошел месяц, в течение которого он ни разу не почтил ее визитом.

Как-то раз я шел по делам вдоль центральной улицы. Внезапно увидел возле тротуара машину Зинат. На заднем сиденье развалился Мухаммад Ясин, владелец отеля «Нагина». Заметив старого знакомого, он слегка кивнул.

— Ба, какая встреча! Да еще при таких обстоятельствах! Мне хорошо известно, чья это машина. Как вышло, что ты в ней оказался?

— Тебе знакома ее хозяйка? — усмехнулся Ясин.

— Да, так и есть.

— В таком случае можешь легко догадаться, как и зачем я тут оказался, — подмигнул он. — Ну как она, хороша? Думаю, должна стоить истраченных денег!

Ничего не ответив, я молча улыбнулся и продолжил путь.

Спустя четыре дня ко мне в офис приехал Бабу Гопи Натх. Он рассказал, как Зинат познакомилась с Мухаммадом Ясином, всецело воспользовавшимся ее расположением и ставшим для нее новым ухажером. Однажды вечером сопровождаемая Сардар его обожаемая голубка, как обычно, блистала в районе Аполло-Бандер. Подцепив привлекательного мужчину, компания отправилась в отель «Нагина». Возле входа в гостиницу они из-за чего-то повздорили. Шум от ругани переполошил всю местную прислугу. Среди прочих на улицу вышел хозяин отеля. Зинат покорила его буквально с первого взгляда.

Бабу Гопи Натх был доволен: ведь за две недели, что они встречались, Ясин подарил Зинат шесть великолепных сари. Он рассчитывал тотчас же вернуться в Лахор, как только их отношения окрепнут. Увы, все вновь сложилось иначе.

В один злополучный день двери отеля «Нагина» распахнулись перед новой постоялицей, какой-то обеспеченной англичанкой. Ясин тут же начал ухаживать за ее маленькой дочерью, Мюриэль. Практически ежедневно он брал машину Зинат и катал эту девочку по городу, пока бедная Зинат сидела в своей комнате. Узнав об этом, Бабу Гопи Натх сильно расстроился, практически пав духом:

— Манто-сахиб! Ну что это за люди? Если тебя что-то не устраивает, скажи об этом честно! Впрочем, Зинат тоже хороша. Она прекрасно понимает, что именно происходит, но до сих пор не сказала ничего вроде: «Хочешь кататься с этой христианской девушкой — купи себе машину. Почему ты пользуешься моей?» Как мне быть, Манто-сахиб? Она очень славная девушка, но я не знаю, что делать. Ей нельзя оставаться такой наивной.

Когда роман с Ясином закончился, Зинат нисколько этому не удивилась и не расстроилась.

Много дней не происходило ничего нового. Как-то раз я случайно узнал, что Бабу Гопи Натх вместе с Гуламом Али и Гаффаром Сайяном отправились в Лахор, дабы достать еще немного денег, поскольку пятьдесят тысяч были уже практически истрачены. Ввиду отсутствия наличности предполагалось распродать с молотка всю недвижимость, что, разумеется, само по себе было довольно хлопотным и долгим вопросом. Зинат осталась на попечении остатков свиты ее благодетеля. Им было сказано продолжать любыми способами искать ей мужа.

Сардар нуждалась в инъекциях морфина, а Саиндо — в масле Polson. Они быстро поладили, начав ежедневно организовывать для кашмирской голубки встречи с двумя-тремя парнями. Сардар внушила Зинат, что Бабу Гопи Натх не вернется и ей следует начать самой о себе заботиться. Молоденькая девушка пользовалась большим спросом. Ежедневно красавице удавалось зарабатывать по меньшей мере сто двадцать пять рупий. Половина оставалась у нее, остальное делилось между Саиндо и Сардар.

— Почему ты этим занимаешься? — спросил я как-то раз Зинат.

— Я больше ничего не умею, бхай-джан, — ответила она с невинным видом, — я поступаю так, как мне советуют Саиндо и Сардар. Думаю, мой благодетель знал, на чье попечение меня лучше всего оставить.

Внезапно мне захотелось сесть рядом с ней и подробно объяснить: то, чем она занимается, неправильно, Саиндо и Сардар просто используют ее. Но я так и не проронил ни единого слова. Зинат была до раздражения глупа, ленива и вяла. Бедняжка казалась безразличной к собственной жизни. У нее не было коварства, порочности и силы духа, свойственных многим продажным женщинам в качестве залога их выживания в этом суровом мире. Как же меня иной раз бесило от одного взгляда на нее! Она ничем не интересовалась — ни сигаретами, ни алкоголем, ни домами, ни едой, ни телефонами, ни даже диваном, на котором провела столько часов, ничего не делая. Просто какое-то растение!

Бабу Гопи Натх вернулся спустя месяц. К этому времени в его квартире жил кто-то другой. По совету Саиндо и Сардар Зинат сняла верхний этаж одной хижины в Бандре. Ее единственный благодетель пришел ко мне в офис за адресом. Попутно попросил рассказать, как ей жилось без него. Я рассказал все, что знал, — за исключением того, что Саиндо и Сардар стали ее сутенерами.

Бабу Гопи Натх привез с собой десять тысяч рупий. Ему пришлось нелегко. В Лахоре он оставил Гулама Али и Гаффара Сайяна.

Такси ожидало на улице. Бабу Гопи Натх настоял, чтобы я поехал вместе с ним. Сперва мы заехали за Саиндо. Наше появление его несколько удивило и, возможно, огорчило:

— Динь-дон-дан! — все, что он смог выдавить из себя в первые секунды встречи.

— Пожалуйста, только не начинай вновь паясничать, — сказал бывший денежный мешок. — Я хочу как можно скорее навестить Зинат. Садись в машину, поехали с нами.

— Придержи коней, спонсор. Нам есть о чем поговорить с глазу на глаз. У меня приготовлена для тебя одна сногсшибательная новость.

Бабу Гопи Натх приказал водителю заглушить мотор и вышел из такси. Они о чем-то долго говорили. Вернулся он взволнованным и без Саиндо.

— Отвези нас обратно, — скомандовал он шоферу.

На протяжении всей дороги хранивший молчание Бабу Гопи Натх выглядел счастливым. Когда мы приблизились к Дадару, он наконец объявил, о чем узнал от нашего общего знакомого:

— Манто-сахиб, Зинат выходит замуж!

— Ничего себе! За кого же? — удивился я.

— Богатый домовладелец из Хайдарабада, собирается переехать в Синд. О Всевышний, услышь мои молитвы, сделай так, чтобы они были счастливы вместе! Как же здорово, что я так вовремя сюда приехал и еще не успел растратить деньги, вырученные от продажи недвижимости. Их вполне хватит на свадьбу и достойное приданое. Что ты думаешь об этом?

Признаться честно, в тот миг у меня еще не было ясного видения общей картины, а также представления о реальном положении дел. Было важно узнать, кто этот домовладелец из Хайдарабада. Мелькнула мысль, не является ли это какой-то уловкой со стороны Саиндо и Сардар. Однако впоследствии я узнал, что на сей раз все было чистой правдой без единого подвоха. Богатый домовладелец-синдхи действительно существовал, он познакомился с Зинат при посредничестве учителя музыки, который тоже был родом из Хайдарабада. Этот учитель музыки безуспешно пытался научить Зинат пению. Как-то раз он пришел вместе со своим покровителем, Гуламом Хусейном (так звали джентльмена из Хайдарабада). Зинат вела себя с ним очень обходительно. По просьбе дорогого гостя она спела куплет из одной известной песни («Мои любимые черты. О том, что в сердце, как поведать»). Гулам Хусейн влюбился по уши, о чем учитель музыки не преминул рассказать Зинат. Вспомнив о добре, которое для них в избытке сделал Бабу Гопи Натх, Саиндо и Сардар незамедлительно встретились с богачом, взяв быка за рога. В скором времени было принято решение сыграть свадьбу.

Бабу Гопи Натх был счастлив. На правах друга Саиндо он посетил дом жениха Зинат, где встретился с Гуламом Хусейном. После этой встречи Бабу Гопи Натх стал вдвое счастливее, чем прежде.

— Видел бы ты его, Манто-сахиб! Он красивый и очень порядочный молодой человек. Перед отъездом из Лахора я остановился у храма Даты Ганджа Бахша и некоторое время пребывал в молитве. Видимо, мои мольбы наконец-то были услышаны. Теперь я прошу Всевышнего лишь о том, чтобы они были счастливы, а я мог со спокойным сердцем всецело посвятить себя служению ему!

На подготовку к свадьбе денег Бабу Гопи Натх не жалел. Он заказал украшений на две тысячи рупий и одежды на такую же сумму. Также он вручил своей подопечной пять тысяч рупий наличными в качестве приданого. Мухаммад Шафик Туси, Мухаммад Ясин, Саиндо, учитель музыки, Бабу Гопи Натх и я присутствовали на свадебной церемонии. Свидетелем со стороны невесты выступал Саиндо. Когда обмен клятвами завершился, он тихо промолвил свое излюбленное: «Динь-дон-дан!»

Гулам Хусейн был одет в синий костюм из саржи. Мы осыпали его поздравлениями, и он с радостью принял все наши пожелания счастливой семейной жизни. Этот человек выглядел очень красивым и к тому же весьма солидным. На его фоне Бабу Гопи Натх казался пигмеем.

Банкет также был оплачен за счет средств благодетеля Зинат, специально настоявшего на этом. После трапезы он лично омывал всем руки. Когда я подошел к нему, на его лице играла по-детски наивная улыбка:

— Манто-сахиб, пожалуйста, зайди внутрь покоев невесты и оцени, как Зинат смотрится в своем свадебном платье. Как же она хороша! Мне обязательно нужно обсудить с кем-то это зрелище!

Отдернув занавеску, я вошел в комнату. На Зинат был красный шальвар-камиз с золотой парчой. Ее шею обрамлял шарф с какой-то причудливой каймой. Макияж был совсем легким, и, хотя мне обычно не нравится помада, ей она очень шла. Потупив очи, она ласково поприветствовала меня. Увидев в углу кровать, усыпанную цветами, я не смог сдержать улыбки:

— Ну, вы даете, что это еще за шутки?

Зинат посмотрела на меня с таким выражением, словно была невинной голубкой.

— Ты смеешься надо мной, бхай-джан! — промолвила она со слезами на глазах.

В этот момент в комнату вошел Бабу Гопи Натх. Достав из кармана носовой платок, он заботливо вытер им слезы своей подопечной. Узнав о случившемся, бывший развратник очень огорчился:

— Манто-сахиб, я считал тебя умным и деликатным человеком! Тебе следовало хорошенько подумать, прежде чем высмеивать Зинат!

В его голосе чувствовалась обида. Вера Бабу Гопи Натха в меня оказалась подорвана. Прежде чем я успел принести свои глубочайшие извинения, он повернулся к Зинат и принялся нежно гладить ее волосы:

— Не обращай внимания. Все складывается как нельзя лучше. В монастыре я буду каждый день молить Всевышнего о том, чтобы вы были счастливы!

Окинув меня взглядом, полным немого укора, он учтиво предложил выйти из покоев невесты.

Вверх, вниз и посередине

Несмотря на все мои жалкие попытки, издатель упорно отказывался публиковать эту историю. В Карачи из-за нее против меня завели дело, судебный процесс закончился тем, что я был оштрафован на двадцать пять рупий. Чтобы выйти хотя бы в ноль, я хотел получить от издателя по меньшей мере те же самые двадцать пять рупий, но он упорно отказывался внимать моим доводам. В итоге я махнул на него рукой, исхитрился собрать немного денег и публикую рассказ за свой счет. Надеюсь, дорогой читатель, ты окажешься более благосклонным к моему труду, нежели издатель.

Саадат Хасан Манто

Муж: Вот здорово, кажется, прошла целая вечность с тех пор, как мы, подобно сегодняшнему дню, сидели вместе наедине с самими собой.

Жена: Да, это так.

Муж: Обязательства… чем сильнее пытаешься их избежать, тем больше их становится. Сплошь и рядом нас окружают бездельники. Во имя интересов нации я не могу игнорировать свой долг перед обществом… Я должен продолжать работу.

Жена: Честно говоря, ты, как и я, слишком добросердечен для такого сурового времени, как наше.

Муж: Да, я, разумеется, в курсе твоей общественной деятельности. Когда у тебя будет свободное время, я хотел бы пройтись по твоим недавним публичным выступлениям. Мне очень хочется подвергнуть их тщательному разбору.

Жена: Очень хорошо.

Муж: Отлично, Бегум, ты ведь помнишь, что я говорил тебе на днях об одном важном деле?

Жена: Каком еще деле?

Муж: Ах да, возможно, я о нем и не упоминал. Вчера я зашел в комнату нашего среднего сына и застал его за чтением книги под названием «Любовник леди Чаттерлей».

Жена: Та самая, скандальная?

Муж: Да, именно она.

Жена: И что же ты сделал?

Муж: Отобрал книгу и спрятал подальше.

Жена: Ты поступил правильно.

Муж: Еще я позвал доктора, чтобы он помог составить другую диету.

Жена: Это тоже правильно.

Муж: А как ты себя чувствуешь?

Жена: В добром здравии.

Муж: Хочу попросить тебя об одной вещи…

Жена: Похоже, ты и впрямь сегодня слишком смелый.

Муж: И причина тому — ты.

Жена: Но… как твое здоровье?

Муж: Здоровье?.. Гораздо лучше… но я не буду ничего предпринимать, пока не посоветуюсь с доктором. Я не хочу допустить очередную оплошность… и я, конечно, должен быть уверен, что с твоей стороны все тоже нормально.

Жена: Сегодня же поговорю с мисс Салданой.

Муж: А я тогда сегодня же переговорю с доктором Джелалем.

Жена: Так и поступим.

Муж: Надеюсь, врач разрешит.

Жена: Хотелось бы, чтобы и у мисс Салданы не было никаких замечаний… Закрой шею шарфом как следует. Снаружи очень холодно.

Муж: Да, спасибо за заботу.

Доктор Джелаль: То есть вы разрешили им заняться этим?

Мисс Салдана: Да.

Доктор Джелаль: Я тоже.

Мисс Салдана: Но сперва я ответила отказом.

Доктор Джелаль: Поначалу и я так поступил, но потом мне стало их жалко.

Мисс Салдана: Как и мне.

Доктор Джелаль: Все же целый год воздержания.

Мисс Салдана: Именно, практически полный календарный год.

Доктор Джелаль: Когда я ответил утвердительно, было заметно, что его дыхание сильно участилось.

Мисс Салдана: У нее тоже.

Доктор Джелаль: Тогда он сказал взволнованно: «Доктор, кажется, сердце того и гляди выскочит из груди. Сделайте, пожалуйста, кардиограмму».

Мисс Салдана: Это практически то же самое, что она сказала мне.

Доктор Джелаль: Мне даже пришлось вколоть ему успокоительное.

Мисс Салдана: И мне, правда, по ее просьбе. И на деле это была дистиллированная вода.

Доктор Джелаль: Вода — источник жизни на Земле.

Мисс Салдана: Джелаль, а что ты думаешь об этой женщине?

Доктор Джелаль: А что ты думаешь об этом мужчине?

Мисс Салдана: Я скорее отправлюсь в монастырь, чем соглашусь на его ухаживания.

Доктор Джелаль: Я тоже скорее выберу встречу с Творцом, чем с ней. Хотя что-то привлекательное в них все же есть.

Мисс Салдана: Не говори так.

Доктор Джелаль: Уверен, ты тоже думаешь о чем-то подобном. Видимо, пока мы общались с этими чудаками из высшего света, им все же удалось вбить в наши головы пару крамольных идей.

Мисс Салдана: Сегодня как всегда?

Доктор Джелаль: Так же, как и во все прочие дни. На самом деле мы уже не впервые разрешаем им нечто подобное, но нашей парочке так и не удалось сблизиться. Как думаешь, что будет на этот раз?

Мисс Салдана: Даже не знаю. Проблема таких людей в том, что они придают слишком большое значение всевозможным условностям, стесняясь своей истинной природы.

Жена: «Любовник Леди Чаттерлей»… что эта книга делает у тебя под подушкой?

Муж: Хочу сформировать собственное мнение по поводу того, действительно ли она настолько непристойна, как об этом говорят.

Жена: Дай мне тоже взглянуть.

Муж: Не стоит, я буду читать вслух, а ты слушай.

Жена: Это будет очень мило.

Муж: Думаю, мы изменим диету нашего сына после того, как я поговорю с доктором.

Жена: Я уверена, ты не пустишь это дело на самотек.

Муж: Да, я стараюсь жить по принципу: не откладывай на завтра то, что можешь сделать сегодня.

Жена: Я знаю… и что касается того, что нужно сделать сегодня… я уверена, ты не станешь откладывать это дело…

Муж: Можешь быть спокойна на этот счет.

Жена: Я лишь напоминаю о том, чего ты сам хотел.

Муж: Это мой долг… Теперь, если ты разрешишь…

Жена: Ты почистил зубы?

Муж: Да. Еще и прополоскал их специальным раствором.

Жена: И я.

Муж: Правду говорят, что муж и жена — одна сатана. Мы даже думаем и действуем одинаково.

Жена: Да, можно даже ничего не говорить.

Муж: Теперь я буду медленно читать эту непристойную книгу.

Жена: Подожди минутку, послушай мой пульс.

Муж: Он очень быстрый… быстрее моего.

Жена: Твой тоже бьется довольно сильно.

Муж: Какова причина?

Жена: Может, больное сердце?

Муж: Может, и так… однако доктор Джелаль сказал, что причин для волнений нет.

Жена: То же самое мисс Салдана говорила мне.

Муж: Свое заключение он сделал после тщательнейшего осмотра.

Жена: В моем случае все было точно так же.

Муж: Так что я думаю, ничего серьезного.

Жена: Тебе виднее… однако общее состояние твоего здоровья…

Муж: А твоего?

Жена: В любом случае пока нам следует быть очень осторожными…

Муж: Мисс Салдана уже обо всем позаботилась?

Жена: О чем именно?.. А, да, она обо всем позаботилась. Нужные препараты при мне.

Муж: Я правильно понимаю, что можно точно не беспокоиться на этот счет?

Жена: Можешь быть уверен.

Муж: Послушай теперь мой пульс.

Жена: Вроде нормальный. А у меня?

Муж: У тебя тоже.

Жена: Прочти что-нибудь из этого скандального произведения.

Муж: Конечно. Хотя, открывая эту книгу, всегда чувствую, как сердцебиение учащается.

Жена: У меня тоже.

Муж: У нас точно есть все, что нам нужно?

Жена: Да, не сомневайся.

Муж: Если ты не возражаешь, можешь, пожалуйста, измерить у меня давление?

Жена: Не помню, куда я дела тонометр. Кстати, не мешало бы заодно измерить еще раз пульс.

Муж: Согласен.

Жена: Куда подевалась нюхательная соль?

Муж: Должна лежать в коробке с прочими лекарствами.

Жена: Точно, на соседнем столике.

Муж: Думаю, было бы неплохо включить кондиционер.

Жена: Согласна.

Муж: Если меня одолеет слабость, пожалуйста, не забудь дать лекарство.

Жена: Я постараюсь, если…

Муж: Конечно… но только в качестве крайней меры.

Жена: Прочти, пожалуйста, всю страницу.

Муж: Приготовься слушать.

Жена: Ты только что чихнул.

Муж: В самом деле, не понимаю, с чего вдруг?

Жена: Странно.

Муж: Я тоже нахожу это странным.

Жена: Думаю, я поняла, в чем дело: надо было включить кондиционер на обогрев, а я включила противоположный режим.

Муж: Хорошо, что я чихнул, благодаря этому мы смогли своевременно обнаружить эту оплошность.

Жена: Я извиняюсь.

Муж: Не стоит. Стаканчик коньяка — и проблемы как не бывало.

Жена: Позволь мне. Ты всегда наливаешь больше нужного.

Муж: Ты, как всегда, права… Эй, почему так мало?

Жена: Пожалуйста, пей очень медленно.

Муж: Еще медленнее не получается.

Жена: Чувствуешь себя обновленным?

Муж: Близко к этому.

Жена: Полежи немного и отдохни.

Муж: Хорошо, чувствую, что мне действительно нужен отдых.

Слуга: Что случилось с госпожой? Я не видел ее с самого утра.

Горничная: Ей нездоровится.

Слуга: Господин тоже плохо себя чувствует.

Горничная: А что, если их болезнь заразна?

Слуга: Возможно… но куда деваться?

Горничная: Это так.

Слуга: У природы бывают очень злые шутки… Надеюсь, их недуги не передадутся нам, иначе мы оба скоро окажемся на холодном ложе.

Горничная: Не надо говорить так… Пусть это будет их судьбой, а не нашей.

Слуга: У них роскошная постель. Хотел бы я посмотреть на них в той маленькой лачуге, куда нас отселили.

Горничная: Куда ты направился?

Слуга: К столяру. Ночи полны страсти. Наша кровать почти полностью сломалась.

Горничная: Скажи ему, пожалуйста, чтобы на этот раз он использовал только самые качественные материалы.

Завещание Гурмукха Сингха

На смену новостям о мелких уличных стычках постепенно стали приходить известия о массовых беспорядках с применением не только холодного, но и стрелкового оружия. Кроме того, на улицах все чаще слышались взрывы самодельных бомб.

Жителям Амритсара казалось, что эта межнациональная вражда не должна приобрести серьезный и затяжной характер. Они думали, что страсти вскоре улягутся, а конфликтующие стороны постепенно успокоятся. В сущности, для подобной точки зрения были некоторые основания. Общественные беспорядки не редкость для Амритсара, стихийно вспыхнув, они обычно так же быстро прекращались.

Мусульманские жители индуистских кварталов спешно покидали свои жилища. Индуисты, проживавшие в мусульманских кварталах, также уезжали из своих домов. Всех этих людей объединяла уверенность в том, что их бегство носит временный характер и им удастся вернуться обратно на насиженные места после того, как обстановка переменится к лучшему.

Вышедший на пенсию муниципальный судья Миан Абдул Хайи не был склонен поддаваться панике. Он пребывал в полной уверенности, что в скором времени ситуация нормализуется. Мужчина жил со своим одиннадцатилетним сыном, семнадцатилетней дочерью и престарелой семидесятилетней служанкой, которую знал еще с детства. Это была небольшая тихая семья.

Несмотря на веру в светлое будущее, Миан-сахиб при первых же слухах о беспорядках предусмотрительно запасся едой, и его мало заботило, что общественные волнения могут привести к перебою в работе продуктовых магазинов. В противовес ему дочка, которую звали Сугра, пребывала в состоянии крайней обеспокоенности. Их трехэтажный дом возвышался над большинством окружавших его строений. С верхнего этажа был отлично виден весь город. Сугра частенько примечала пожары, случавшиеся практически ежедневно. В былые времена при их возникновении сразу слышался рев сирен пожарных машин. Теперь же они звучали с серьезными задержками.

В эту ночь было опять неспокойно. Кромешную тьму озарил столб пламени, он был подобен огню легендарного небесного оружия дэвов против асуров. Вслед за светом пламени последовали выкрики «Хар Хар Махадев!» и «Аллаху Акбар!»

Сугра решила не делиться с отцом своими страхами и дурными предчувствиями. Тем более что в ответ на ее опасения он уже дал совет ничего не бояться и надеяться на лучшее. Политические прогнозы Миана-сахиба всегда сбывались, и это придавало сил домочадцам. Но когда отключили воду и электричество, девушка все же поделилась с отцом своими страхами, предложив временно переехать в Шарифпур, куда в последние дни направились их многочисленные соседи-мусульмане. Миан-сахиб был твердо убежден в верности своей точки зрения: «Не нужно поддаваться всеобщей панике, ситуация вскоре нормализуется».

Увы, внешние признаки свидетельствовали в пользу того, что на сей раз враждующие стороны не спешат утихомириваться. Более того, они распалялись все сильнее. Постепенно в их районе не осталось ни одной мусульманской семьи. Вдобавок ко всему Миан-сахиб внезапно перенес инсульт и был прикован к постели. Башарат, его сын, который раньше большую часть времени проводил в одиночестве, играя в доме, теперь почти не отходил от отца. Несмотря на юный возраст, мальчик быстро понял всю шаткость сложившегося положения.

Располагавшийся неподалеку рынок был пуст. Клиника доктора Гулама Мустафы закрылась несколькими днями ранее, на дверях медицинского центра доктора Горанда висели большие замки, различимые даже из окон верхнего этажа их дома. Состояние Миана-сахиба казалось весьма плачевным. Сугра чувствовала, что не может принять какое-либо взвешенное решение. Лучшее, что ей пришло в голову, это взвалить весь груз ответственности на младшего брата, умоляя его найти выход из ситуации: «Во имя Всевышнего, ты же мужчина, сделай что-нибудь. Я знаю, что выходить из дома опасно, но, ради всего святого, ступай на улицу и приведи хоть кого-то. Отец очень болен, он нуждается в помощи врача».

Башарат вышел из дома, но спустя несколько минут вбежал обратно с побледневшим и искаженным от испуга лицом. В расположенном неподалеку от дома кафе он увидел окровавленный труп какого-то человека, а также нескольких мародеров в масках, которые грабили продуктовый магазин. Обняв перепуганного брата, девушка попыталась обрести присутствие духа, но вид умирающего отца не давал ей такой возможности. Правая сторона тела Миана-сахиба была полностью парализована и выглядела так, словно в ней не осталось ни капли жизни. Его речь стала невнятной. Он общался преимущественно жестами, пытаясь внушить дочери мысль о том, что по воле Всевышнего все скоро наладится.

Ничего не наладилось. До начала Ида оставалось всего два дня. Миан-сахиб долгое время пребывал в уверенности, что беспорядки должны закончиться до наступления Курбан-байрама. Однако все говорило в пользу того, что этот праздник может оказаться последним. С крыши дома можно было видеть клубы дыма, поднимающиеся практически со всех концов города. По ночам ужасающий звук разрывающихся бомб не давал Сугре и Башарату сомкнуть глаз. Девушке приходилось помногу ухаживать за отцом. Не зная, что делать, она металась между больным Мианом-сахибом и перепуганным братом. Служанка Акбар, престарелая женщина, не могла оказать какой-то серьезной помощи. Практически все время она лежала на кровати, демонстрируя крайнюю степень изнеможения. В какой-то момент это окончательно надоело Сугре, и она пристыдила ее:

— Почему ты пренебрегаешь обязанностями? Разве не видишь, в каком состоянии Миан-сахиб? Наш благодетель особенно нуждается в твоей помощи, а ты платишь ему черной неблагодарностью за все добро, что он тебе подарил. О Всевышний! Куда делись благословенные времена, когда слуги были готовы жертвовать жизнью ради своих хозяев!

Излив гнев, Сугра вскоре раскаялась, что отчитала престарелую женщину. Приготовив немного еды и поставив ее на поднос, девушка направилась в комнату служанки, чтобы с ней помириться. Но комната оказалась пуста. Вместе с братом они обошли весь дом, но служанки нигде не было. Дверь, ведущая на улицу, оказалась не заперта, из чего можно было сделать вывод, что пристыженная служанка решила попытаться помочь своему господину и найти врача. Два следующих дня Сугра беспрестанно молилась за благополучие Акбар и за успешный исход ее дела. Увы, служанка не вернулась.

Наступил предпраздничный вечер. В прошлом брат с сестрой часто были свидетелями шумной суматохи и веселья, которые неизменно предшествовали наступлению Курбан-байрама. В те времена их восторженные взгляды были неизменно прикованы к небу в ожидании полной луны.

Совершение праздничного намаза предполагалось на следующий день после того, как наступит полнолуние. Брат и сестра всегда с нетерпением ожидали его прихода. Их всегда выводило из себя, когда какой-нибудь небольшой клочок облака подолгу не сходил с места, закрывая часть луны. В этот раз по всему городу к небесам устремлялись клубы черного дыма. Дети поднялись на верхний этаж дома. В отдалении на крышах некоторых зданий, похожие на едва различимые пятна, виднелись человеческие фигуры. Следили эти люди за наступлением полнолуния или же их привлекало пламя пожаров, сказать было трудно.

Наконец лунный диск стал полным. Воздев руки, Сугра произнесла молитву, прося у Всевышнего помощи в уходе за больным отцом. В свою очередь Башарат, чье сердце было полно горечи от того, что столь великий праздник омрачен выпавшими на их долю испытаниями, решил не возносить хвалу Создателю.

Наступила ночь, но тьма еще не окончательно окутала небосвод. Кровать Миана-сахиба стояла в углу комнаты. Его взгляд был устремлен к звездам — казалось, он размышляет над каким-то очень важным вопросом. После молитвы Сугра зашла к отцу, чтобы поздравить его с началом праздника. Миан-сахиб приветствовал дочь слабым кивком. Она склонилась перед его постелью, и он нежно погладил ее по голове здоровой рукой. Не в силах справиться с охватившим ее волнением, девушка зарыдала, глаза переполненного горечью отца также наполнились слезами. С трудом произнося каждое слово, он попытался ее успокоить:

— Будь терпелива, Всевышний вернет все на свои места и не даст нас в обиду!

Он силился сказать что-то еще, но в этот миг в комнату вбежал перепуганный Башарат:

— У дверей нашего дома стоит какой-то сикх!

— Сикх! — с ужасом воскликнула Сугра. — Что ему нужно?

— Он просит впустить его в дом.

Обняв брата, Сугра упала на кровать отца, смотря на него отсутствующим взглядом.

Странная улыбка скользнула по тонким безжизненным губам Миана Абдула Хайи:

— Ступай и открой ему дверь. Это Гурмукх Сингх.

— Нет, вряд ли, — покачал головой Башарат.

— Это именно он, — решительно пробормотал Миан-сахиб. — Сугра, иди и открой ему дверь.

Встав, девушка пошла вниз по лестнице. Она знала Гурмукха Сингха. Перед уходом на пенсию ее отец оказал этому человеку какую-то услугу в одной нехорошей истории, подробности которой не были ей известны. Ходили слухи, что отец, сжалившись над ним, вынес оправдательный приговор по судебному делу, связанному с мелким мошенничеством. С тех пор он ежегодно приносил им подарки на праздник. Отец принимал их, всякий раз подчеркивая, что нет нужды благодарить его за исполнение своих служебных обязанностей: «Сардарджи, поверь, что не стоит утруждать себя подобными вещами». Однако последний всякий раз уважительно складывал руки в намасте и настаивал на своем: «Миан-сахиб, я знаю, что по милости Вахе Гуру у тебя есть все, о чем может мечтать человек. Это всего лишь небольшой подарок, который я преподношу по случаю Курбан-байрама, чтобы выразить свое безграничное уважение. Даже если сотня последующих поколений моего рода будет восхвалять твое имя, они все равно останутся перед тобой в неоплатном долгу за милость, которую ты проявил по отношению ко мне в час моего суда. Пусть же твой Бог и впредь хранит тебя от всех ненастий!»

Сардар Гурмукх Сингх неизменно приносил подарки накануне праздника Курбан-байрам с тех пор, как Сугра себя помнила. Подойдя к двери, она удивилась, что на сей раз забыла об этом человеке. Размышления девушки прервал настойчивый стук в дверь. «Почему же тогда Башарат, видевший его так много раз, твердо решил, что у двери стоит кто-то другой?» — с тревогой подумала она, остановившись в прихожей. Стук в дверь усилился. Стараясь скрыть волнение, она спросила:

— Кто там?

Прятавшийся за спиной сестры Башарат молча указал на дверной глазок.

Она посмотрела: это был не Гурмукх Сингх. Стоявший на крыльце мужчина выглядел намного моложе. Сугра продолжала рассматривать его, и он вновь постучал. В руках у него Сугра увидела праздничный пакет — в точности такой же, какой ежегодно приносил Гурмукх Сингх.

Отстранившись от двери, она повторила вопрос:

— Кто это?

— Я… я Сантох, сын Гурмукха Сингха.

— Что привело вас сюда? — спросила, чуть осмелев, Сугра.

— Где судья-сахиб? — ответил вопросом на вопрос Сантох.

— Он сильно болен.

— О, — с сожалением протянул сардар Сантох. — Это, — он потряс пакетом, — это подарок в честь праздника. Сардарджи больше нет с нами. Он скоропостижно скончался.

— Скончался? — быстро переспросила Сугра.

— Да, почти месяц назад. Умирая, он взял с меня клятву, что я во что бы то ни стало исполню его последнюю волю. Он сказал мне следующее: «Сын, тебе хорошо известно, что, помня великую милость, которую явил мне судья-сахиб, я на протяжении многих лет ежегодно преподношу ему маленький подарок на Курбан-байрам. Когда меня не станет, ты должен сделать то же самое». Я дал слово умирающему, и я его не нарушу. Пожалуйста, примите это.

Сугра была так тронута, что ее глаза наполнились слезами. Она приоткрыла дверь и взяла пакет.

— Надеюсь, сардарджи уготовано достойное место на небесах за его доброту.

— Так судья-сахиб сильно болен? — спросил после короткой паузы сын Гурмукха Сингха.

— Да.

— Что с ним?

— У него инсульт.

— Какое несчастье! Если бы сардарджи был жив, его бы сильно опечалило это известие. До самой смерти он помнил милость, проявленную судьей-сахибом. Я множество раз слышал, как он возносил хвалы в адрес вашего отца: «Этот человек подобен святым! Надеюсь, Бог подарит ему долгие годы счастливой жизни!»

Внезапно Сантох Сингх резко развернулся и быстрой походкой пошел прочь от дома судьи — прежде чем Сугра решилась попросить его организовать визит врача для больного отца. Он успел отойти метров на десять, когда из темного проулка к нему вышли четверо мужчин в масках. У них были факелы, в руках они держали по канистре с бензином. Один из них обратился с вопросом:

— Итак, сардарджи, ты закончил свое дело?

— Да.

— Что ж, теперь мы сами позаботимся о судье-сахибе, — сказал он, весело прищурив глаза.

— Да… теперь ваше дело, — произнес сын сардара Гурмукха Сингха и быстро скрылся в ночи.

Рам Хилаван

Просматривая старые бумаги в сундуке, убил клопа.

Обнаружил фотографию Саида-бхай-джана. Поместил ее в лежавшую на столе пустую рамку и сел на стул, ожидая прихода дхоби.

Каждое воскресенье я ждал его прихода, потому что как раз к этому времени у меня заканчивались запасы чистой одежды. Я бы с трудом назвал это прихотью: это были дни моей бедности, одежды было ровно столько, чтобы менять ее на протяжении шести дней, внешне соответствуя хотя бы минимальным стандартам приличия. Но внезапно начались переговоры насчет предстоящей женитьбы, поэтому последние два или три воскресенья мне приходилось ездить на Махим. Этот последний, седьмой день очень сильно выбивал меня из колеи.

Дхоби был порядочным человеком. Иной раз у меня не было возможности с ним рассчитаться, но точно к десяти утра каждого воскресенья он неизменно возвращал мне выстиранную одежду. Я переживал, что в один прекрасный день ему вконец осточертеют груды неоплаченных счетов и придет в голову продать все мои вещи на барахолке, тем самым оставив меня без наряда, в котором я мог бы успешно завершить переговоры о женитьбе. Разумеется, это было бы невероятным унижением.

Стойкий мерзкий запах мертвых клопов наполнял мою комнату. В тот самый момент, когда я всерьез задумался, каким именно способом его лучше всего развеять, пришел дхоби. Со словами «приветствую, уважаемый» он развернул узел и положил на стол чистую одежду. Когда верный спутник моей бедности проделывал это, его взгляд случайно упал на фотографию Саида-бхай-джана. Ошарашенный, он внимательно посмотрел на изображение и издал странный гортанный звук:

— Ах, вух, он? В самом деле он?

— Что случилось, дхоби? — спросил я.

Взгляд дхоби был прикован к фото:

— Это же адвокат Саид Салим!

— Ты его знал?

Дхоби энергично закивал:

— Да, двое братьев. Жившие в Колабе. Адвокат Саид Салим. Я стирал ему одежду.

Саид Хасан и Махмуд Хасан до иммиграции на Фиджи действительно в течение года имели адвокатскую практику в Бомбее. Это было несколько лет назад. И все же я решил уточнить, нет ли тут какой-то ошибки:

— Это было двумя годами ранее, верно?

Дхоби снова энергично кивнул:

— Перед отъездом адвокат Саид Салим отдал мне тюрбан, дхоти и жилетку. Все совершенно новое. Они были очень хорошими людьми. У одного была борода, очень длинная, — жестом он показал ее длину. Затем произнес, указывая на фотографию Саида-бхай-джана: — Он был моложе, и у него было трое малюток… они очень любили играть со мной. У него был собственный дом в Колабе. Большой дом!

Я прервал его речь на полуслове:

— Дхоби, это мои братья.

Дхоби вновь издал несколько нечленораздельных звуков:

— Вух, не может быть — он, в самом деле он? Достопочтенный адвокат Саид Салим — ваш брат?

Чтобы хоть как-то снизить степень его удивления, а попутно и развеять всяческие сомнения, я решил пояснить:

— Это фотография Саида Хасана. А вот этот, бородатый, Махмуд Хасан, старший.

Дхоби уставился на меня ошарашенным взглядом. Затем он медленно окинул взором убогую обстановку моей комнаты. Это была крохотная каморка, здесь не было даже электрического света. Из мебели — стол, стул и накрытая простыней раскладушка, в которой водилось уж не меньше тысячи клопов. Ему не верилось, что я могу быть братом адвоката Саида Салима. После того как я рассказал о нем множество различных историй, он недоверчиво покачал головой и произнес:

— Адвокат Саид Салим жил в Колабе, а ты — в этом квартале?

Я решил ответить по-философски:

— В мире множество различных цветов, дхоби. В одних местах очень солнечно, в других местность тенистая. Пять пальцев одной руки не похожи друг на друга.

— Да, уважаемый. Это истинная правда.

С этими словами он взял узелок и направился к двери. Я вспомнил о счете. В кармане у меня оставалось всего восемь анн, на которые я едва мог добраться до Махима и обратно. Однако чтобы он не подумал, что я совсем бессовестный, я все же решил хотя бы упомянуть, что помню об оплате:

— Дхоби, я надеюсь, ты ведешь счета. Один Всевышний знает, за какое бесчисленное множество стирок я задолжал тебе.

Услышав это, дхоби деловито расправил складки своего дхоти:

— Уважаемый, я не веду счетов. На протяжении года я работал на адвоката Саида Салима. В качестве платы я взял то, что он дал мне, когда уезжал. Я скромный человек. Мне этого вполне достаточно. Счета же я никогда вести не умел.

И он ушел. А я стал переодеваться для поездки на Махим.

Переговоры прошли успешно. Я женился. Мое финансовое состояние тоже улучшилось. Я переехал из грязной одноместной комнаты, за которую платил по девять рупий в месяц, в полноценную квартиру на Clear Road с ежемесячной арендной платой тридцать пять рупий, которую теперь мог себе позволить. Дхоби стал вовремя получать свое вознаграждение.

Он был искренне рад, что мое финансовое положение улучшилось. Как-то раз этот неутомимый трудяга поведал о прошлом моей супруге:

— Его брат, будучи адвокатом, был очень большим человеком. Он жил в Колабе. Перед отъездом он отдал мне тюрбан, дхоти и жилетку. Когда-нибудь твой избранник тоже станет большим человеком, я в этом уверен. Кровь — великая вещь.

Я рассказал жене историю с фотографией и упомянул о великодушии, которое дхоби неизменно проявлял ко мне в дни моей бедности. Я платил лишь тогда, когда у меня действительно имелась такая возможность, однако он ни разу не возмутился по этому поводу. Жене показалось странным, что он никогда не ведет счетов.

— Работая на меня почти четыре года, — сказал я ей, — он ни разу не пытался заниматься бухгалтерией.

От сказанного она пришла в еще большее замешательство:

— Как это не ведет счетов? Делая это, он мог бы получать вдвое, а то и вчетверо больший доход.

— Это еще почему?

— А то ты не понимаешь! В холостяцком доме, где нет жен, всегда найдутся пройдохи, знающие, как оставить в дураках своих кредиторов.

Почти каждый месяц между моей женой и дхоби происходил спор о том, стоит ли ему вести счета за стирку одежды. Бедный дхоби стоял на своем с неподдельной искренностью:

— Достопочтенная Бегум, я не умею вести бухгалтерию. Но я знаю, что меня не станут обманывать. На протяжении года я работал на адвоката Саида Салима, брата вашего уважаемого супруга, его дражайшая жена обычно говорила: «Дхоби, вот твои деньги», после чего я неизменно отвечал: «Прекрасно» — и все были довольны.

За один месяц было постирано около ста пятидесяти предметов одежды. Жена решила устроить проверку, заодно преподав ему урок:

— Дхоби, в этом месяце было постирано шестьдесят вещей.

— Как скажешь, достопочтенная Бегум, ты бы не стала лгать.

Жена заплатила ему деньги за шестьдесят вещей, дхоби приложил их ко лбу и собрался уходить. Супруга остановила его у самого порога:

— Дхоби, постой, на самом деле было постирано сто пятьдесят, а не шестьдесят вещей. Вот оставшиеся деньги. Я пошутила. Видишь, как важно вести счет.

— Достопочтенная Бегум, ты бы не стала лгать, чтобы впрямь обмануть меня.

Он приложил оставшиеся деньги ко лбу, произнес салам и удалился.

Спустя два года после женитьбы я переехал в Дели. Я пробыл там полтора года, а затем вернулся в Бомбей, где снял квартиру на Махиме. За три месяца мы четыре раза меняли дхоби, потому что они были сварливыми и ненадежными. Почти каждая стирка заканчивалась какой-нибудь гадкой сценой. В одних случаях качество услуг было очень низким, в других возвращалось слишком мало одежды. Мы сильно скучали по нашему старому дхоби. Как-то раз, когда мы прошли через множество мошенников, он внезапно вновь появился в нашей жизни.

— Я неожиданно увидел сааба в автобусе. Я сказал самому себе: как такое может быть? Я постарался выведать все в Быкулле, где один продавец посоветовал мне навести справки на Махиме. В соседней квартире я нашел старого друга-сааба, и вот я здесь.

Трудно передать нашу радость. По крайней мере, в вопросе со стиркой вещей вновь воцарился долгожданный порядок, обеспеченный моим добросовестным, трудолюбивым и честным знакомым, который был образцовым представителем своей профессии.

Тем временем к власти пришло правительство национального конгресса. Английский виски все еще оставался доступным, однако производство спиртного в Индии попало под тотальный запрет. Девяносто девять процентов дхоби страдали алкогольной зависимостью. Кварта или полкварты спиртного после тяжелого рабочего дня, проведенного в мыле и воде, являлись чем-то вроде обязательного ритуала в их жизни. Наш дхоби сильно занемог, пытаясь рассеять свою тоску, он прибег к самогону, который нелегально производился и затем продавался на черном рынке без какой-либо лицензии. Это сильно подорвало его здоровье. Он находился буквально на пороге смерти.

В то время я очень много работал: выходил из дома в шесть утра, а возвращался около десяти — десяти тридцати вечера. Заботы о дхоби взяла на себя моя супруга. Узнав о его недуге, она тотчас же направилась к нему. Ей удалось посадить нашего знакомого в такси и отвезти к хорошему доктору. Врач, который проникся историей дхоби, отказывался от платы за его лечение. Однако моя супруга этому воспротивилась:

— Дорогой доктор, вы не можете присвоить все заслуги этого доброго дела.

Врач согласился взять лишь часть, остановившись на золотой середине.

Постепенно дхоби пошел на поправку. Несколько уколов избавили его от желудочной инфекции, а сильнодействующее лекарство помогло со временем окрепнуть. Спустя несколько месяцев он полностью выздоровел и принялся возносить нам молитвы буквально при каждой встрече:

— Да поможет Всевышний саабу стать таким же, как адвокат Саид Салим! Да будет у сааба возможность жить в Колабе! Да одарит его Бог достойным потомством! Да будет он осыпан кучей денег! Бегум-сааб приехала за дхоби на автомобиле! Она отвела его к известному врачу недалеко от форта! Какая неслыханная честь для простого дхоби! Да подарит ей Всевышний счастье на всю оставшуюся жизнь!

Минуло много лет. Страна пережила кучу потрясений. Каждое воскресенье дхоби продолжал осуществлять свои визиты. Теперь он выглядел совершенно здоровым и все это время продолжал за нас молиться. Он также полностью отказался от спиртного. Сперва жаловался, но постепенно перестал говорить на этот счет. Практически весь рабочий день ему приходилось быть в воде, но он не чувствовал потребности в алкоголе, чтобы снять стресс.

А потом наступили тяжелые времена. Едва прошел раздел, как за ним последовали индуистско-мусульманские беспорядки. Днем и ночью мусульман убивали в индуистских кварталах, а индуистов — в мусульманских. Моя супруга поспешно уехала в Лахор.

Когда обстановка накалилась до предела, я поделился своими опасениями с дхоби:

— Послушай, тебе лучше временно прекратить свою работу у нас. Это мусульманский район. Ты ведь не желаешь смерти.

Лицо дхоби озарила улыбка:

— Сааб, если так угодно Господу, никто не причинит мне зла.

В нашем районе было много случаев насилия над иноверцами, но дхоби этого совершенно не страшился.

Как-то раз воскресным вечером я читал газету у себя дома. На спортивной странице был представлен отчет о результатах матчей по крикету, а на первой полосе — данные о погибших в ходе беспорядков мусульманах и индуистах. Когда пришел дхоби, я специально сделал акцент на этих ужасных новостях, попутно отметив, что обе колонки весьма похожи. В ответ он лишь смеялся и болтал, вспоминая былые деньки:

— Адвокат Саид Салим очень приятный человек. Уходя, он дал мне тюрбан, дхоти и жилетку. Бегум-сааб тоже замечательный человек. Она уехала, не так ли? В свою страну? Если будете писать ей письма — обязательно передайте привет от меня. Она приехала ко мне на машине. У меня был сильнейший недуг. Врач сделал мне укол. После чего я почти сразу же выздоровел. Все благодаря ей. Если будете писать письма — обязательно передавайте приветствие от меня. Скажите, что Рам Хилаван велит ей написать для него письмо и желает доброго здравия.

Внезапно я почувствовал запах спиртного:

— Дхоби, ты снова начал пить?

— Пить? Разве теперь можно где-нибудь достать приличное спиртное за умеренную плату? — засмеялся он.

Мне не хотелось ловить его за руку, и я отстал со своими расспросами. Завернув грязную одежду в узел, мой старый знакомый отправился восвояси.

Спустя несколько дней общая ситуация стала еще хуже прежнего.

Из Лахора от супруги приходили телеграммы: «Бросай все и приезжай немедленно». В начале новой недели я принял решение, что уеду в воскресенье, однако, как оказалось, был вынужден начать приготовления уже к утру следующего дня.

Часть одежды находилась у дхоби. Мне пришла в голову мысль забрать ее у него дома до начала комендантского часа. В связи с этим я заказал такси. Сев в новенький «Форд Виктория», мы с водителем отправились в Махалакшми.

До комендантского часа оставалось чуть меньше часа, а на улицах все еще было интенсивное движение, по-прежнему курсировали трамваи. Моя «Виктория» приблизилась к мосту в тот самый момент, когда внезапно вспыхнуло сильное волнение. Люди принялись без оглядки разбегаться в разные стороны. Это напоминало начало корриды. Когда толпа поредела, моему взору предстало множество танцующих дхоби с металлическими прутьями в руках. Странные нечеткие звуки вырывались из их горла. Это было как раз то место, куда я направлялся. Водитель такси наотрез отказался ехать дальше. Я заплатил ему за часть дороги и продолжил путь пешком. Заметившие меня дхоби тут же замолчали.

— Где живет Рам Хилаван?

— Что ему нужно? — спросил один из них.

— Он хочет знать, где живет Рам Хилаван.

Один пьяный вдрызг дхоби подошел вплотную ко мне:

— Ты кто такой?

— Кто я? Хороший знакомый Рама Хилавана, он дхоби и на протяжении многих лет принимает у меня заказы.

— Да, но кто ты такой? Индуист или мусульманин?

Толпа дхоби, сильно выпившая, сомкнулась вокруг меня с поднятыми вверх кулаками и размахивая железной арматурой. Я был напуган. Рядом не было ни одного полицейского, к которому можно бы было обратиться за помощью. Ошарашенный, я стал говорить обрывками:

— Рам Хилаван — индуист… Я спросил, где он живет… где его квартира… Он был моим дхоби на протяжении десяти лет… Он сильно болел… я вылечил его… Моя супруга… жена ездила за ним на машине… — Я зашел так далеко, что почувствовал себя невероятно жалким. Мне было стыдно, до какой черты люди готовы дойти, лишь бы сохранить свою жизнь. Растерянность сделала меня безрассудным. — А сам я мусульманин, — наконец сказал я.

Из толпы тут же раздались громкие крики:

— Мусульманин! Убить его, убить!

Самый пьяный из всех дхоби поднял вверх ладонь, и толпа моментально стихла:

— Вот как мы поступим. Пусть Рам Хилаван сам прибьет этого презренного червя!

Я обернулся и посмотрел назад. Рам Хилаван возвышался надо мной, держа в руке дубину. Глядя в мою сторону, он принялся ругать мусульман на своем родном языке. Подняв над головой дубинку и все время извергая проклятья, он двинулся на меня. Опасность внезапно придала мне душевные силы.

— Рам Хилаван, остановись! — крикнул я твердо.

— А ну закрой свой рот! — рявкнул он. — Рам Хилаван, ишь ты, еще и имя мое где-то выучил…

Моя последняя надежда испарялась. Когда он был рядом со мной, я сказал тихим, сдавленным голосом:

— Разве ты не узнаешь меня, Рам Хилаван?

Крепко сжав дубинку в руке, дхоби принял атакующую стойку. Затем его глаза сузились, расширились и снова сузились. Дубинка выпала из его руки. Он подошел ближе, сосредоточил свой взгляд на мне и вскрикнул:

— Сааб! Друзья, это не какой-то грязный мусульманин. Это мой сааб. Муж достопочтенной Бегум-сааб. Приехав ко мне на машине, она отвезла меня к врачу, который излечил меня от серьезного недуга!

Рам Хилаван пытался им все это объяснить, но они не слушали. Все были пьяны. Некоторые дхоби все же уловили значение сказанного, перейдя на сторону моего знакомого, другие по-прежнему жаждали крови. Между ними вспыхнула драка. Я понял, что это мой шанс, и спасся бегством.

На следующее утро в девять часов практически все приготовления к отъезду были закончены. Я ждал только свой билет, который один друг-индуист пошел покупать для меня на черном рынке.

Я был сильно взволнован. Я надеялся, что билет удастся купить как можно быстрее, чтобы незамедлительно отправиться в порт. Казалось, любая задержка в квартире будет равносильна гибели.

Внезапно раздался стук в дверь. Вот он, долгожданный билет! Открыл дверь — и увидел стоявшего на пороге дхоби.

— Салам, сааб!

— Салам!

— Могу я войти?

— Проходи.

Он молча вошел, развернул сверток и положил одежду на кровать. Вытер глаза своим дхоти и задыхающимся голосом сказал:

— Ты уезжаешь, сааб?

— Да. Иного выхода нет.

Внезапно он зарыдал:

— Сааб, пожалуйста, прости меня. Во всем виновата выпивка… и… и к тому же ее сейчас можно получить бесплатно. Индийские торговцы раздают алкоголь со словами: «Пей и убивай мусульман». Кто может отказаться от бесплатного спиртного в такое трудное время? Пожалуйста, прости меня. Я был пьян. Адвокат Саид Салим был так добр ко мне. Он отдал мне тюрбан, дхоти и жилетку. Бегум-сааб спасла мне жизнь. Я бы умер от дизентерии. Она приехала на машине. Она отвела меня к врачу. Она потратила столько денег. Ты собираешься уехать в новую страну. Пожалуйста, не рассказывай ей о том, что Рам Хилаван…

Собственный голос изменил ему. Перекинув узел через плечо, он быстро вышел за дверь и зашагал прочь. Я пытался его остановить, но Рам Хилаван ушел, так и не обернувшись.

Радость поражения

Людям свойственно испытывать удовольствие от своих побед. Однако ничто не приносило нашему герою столь изысканного, острого и возвышенного наслаждения, как радость поражения, особенно когда оно следовало за победой. Выигрывать ему было довольно легко. А чтобы проиграть, зачастую требовалось изрядно потрудиться. Когда-то давно, будучи банковским служащим, он жаждал достичь финансового успеха. Его родственники и друзья отнеслись к этой мечте с изрядной долей скептицизма. Вскоре после этого он уехал в Бомбей, откуда стал посылать им чуть ли не чемоданы денег, существенно помогая справиться с материальными трудностями.

Бомбей всегда был полон возможностей. Его выбор пал на киноиндустрию, таившую в себе несметные богатства и славу. В этом мире он мог за считаные дни сколотить целое состояние, а потом так же легко потерять его. Ему посчастливилось написать несколько удачных сценариев для фильмов. Это занятие принесло лакх рупий. Пришлось изрядно постараться, чтобы растратить эту огромную сумму денег в борделях, игорных домах и на скачках.

Работа в очередной кинокартине принесла десять лакхов чистого дохода. Сперва казалось, что истратить такую громадную кучу денег — задача практически невыполнимая. Но этот талантливый человек любил трудности. Чтобы добиться желаемого, он буквально на каждом шагу стремился сорить деньгами. Решив стать автомобилистом, наш герой купил сразу три машины, одну новую и две старые, которые, по его собственному мнению, являлись абсолютным хламом. Новенький автомобиль он запер в гараже под предлогом резкого роста цен на бензин, а две другие оставил ржаветь под открытым небом и перемещался исключительно на такси. Иногда давал водителю указание ждать его возле какого-нибудь игорного заведения, оставаясь играть в нем практически на всю ночь. Ближе к утру, просадив за ночь две — две с половиной тысячи рупий, выходил из дверей казино и пытался изобразить глубокое удивление по поводу того, что таксист все это время его ждал:

— Несчастный человек. Совсем забыл, что ты здесь по моему же указанию. Ладно, отвези меня в офис. Там я тебе заплачу.

Впрочем, нередко водитель ждал его и в течение рабочего дня, получая в итоге щедрую плату за все время, пока счетчик крутился.

Несколько его кинокартин стали настоящими хитами, побившими рекорды по числу просмотров. Он буквально купался в лучах славы, а деньги текли рекой, что его даже раздражало. Желая хоть как-то расквитаться с судьбой, он намеренно снял два ужасных фильма, которые с треском провалились в прокате. Добившись собственного разорения, он невольно потянул за собой еще нескольких ни в чем не повинных людей. Однако наш герой никогда не сдавался без боя и был готов бросить вызов судьбе, чтобы расквитаться с ней за поражение. Воодушевив свою команду, он смог снять еще одну киноленту, имевшую грандиозный успех у публики.

Он строил отношения с женщинами по той же логике — умышленное чередование побед и поражений. Подцепив на вечеринке или танцах какую-нибудь легкомысленную девицу, с энтузиазмом брался за ее раскрутку. Под его чутким руководством многим удавалось пройти тернистый путь от социальных низов до вершин славы. Добившись всего, чего только можно, он ловко подстраивал ситуации, при которых вчерашний объект обожания уходил от него к какому-нибудь более удачливому сопернику.

Ему доводилось сражаться за сердца прекрасных дам с мужчинами, находившимися на пике могущества, богатства, славы и красоты. Всякий раз, когда начиналась подобная битва, он неизменно вырывался вперед и находился в шаге от победы — но, добившись своего, позволял соперникам одержать верх.

Посещая на протяжении десяти дней кряду казино на Фарас-роуд, он был одержим идеей проигрыша. И это несмотря на то, что совсем недавно от него ушла молоденькая актриса и он потерял десять лакхов на съемках одной неудачной киноленты. В тот момент жажда поражения еще не была всецело удовлетворена: оба описанных события произошли слишком внезапно и помимо его собственных усилий. Система дала осечку. Возможно, поэтому он теперь играл каждый день, тщательно обдумывая ставки и не выходя за установленные им для самого себя рамки.

Вечерами он отправлялся с двумястами рупиями в кармане в «Пул Паван». Такси медленно проезжало мимо прозрачных витрин, где за железной оградой красовались продажные женщины, а затем останавливалось чуть поодаль от фонарного столба. Он выходил из машины, поправлял очки, расправлял дхоти, окидывал взглядом уродливую фею, постоянно красившую губы, и шел испытать удачу в казино.

Следуя этому ритуалу, на протяжении последних десяти дней он каждый вечер посещал одно и то же игорное заведение на Фарас-роуд, твердо определив, что за один поход ему не следует проигрывать более двухсот рупий. Иногда для этого требовалось всего лишь несколько раздач, но иногда он уходил из заведения лишь ранним утром.

На одиннадцатый день такси, как обычно, медленно проехало «Пул Паван» и остановилось чуть поодаль от фонарного столба. Выйдя из машины, он, как обычно, поправил очки и расправил дхоти, после чего, как всегда, окинул взглядом уродливую женщину, красившую губы. Внезапно мысль о том, что он постоянно видел ее последние десять дней, уколола его.

Поравнявшись с железной оградой, он внимательно изучил эту женщину: возраст явно за тридцать, смуглое лицо, дряблая кожа, обвисшие щеки и двойной подбородок, ужасные гнилые зубы с желтыми деснами, утратившими естественный цвет из-за регулярного употребления жевательного табака. «Интересно, найдется ли хоть один мужчина, способный клюнуть на такое?» — подумал он.

Когда наш герой подошел еще ближе, женщина отложила зеркало в сторону и приветливо ему улыбнулась:

— Добрый вечер, дорогой, хочешь войти?

Он еще внимательнее посмотрел на женщину.

— Сколько тебе лет?

Это ее задело. Скривившись, она громко обругала его на маратхи. Поняв ошибку, он искренне раскаялся в том, что задал столь бестактный вопрос.

— Прости, уважаемая. Я спросил не подумав. Показалось странным, что ты сидишь здесь каждый вечер. Разве у тебя есть посетители?

Женщина ничего не ответила. Осознав очередную ошибку, он попробовал сгладить оплошность, продолжив беседу:

— Как твое имя?

Собираясь уже задернуть занавеску, женщина мгновение колебалась, но ответила:

— Ганга Бай.

— Скажи мне, Ганга Бай, какой у тебя ежедневный заработок?

Уловив нотку сострадания в его голосе, она подошла ближе к окну:

— Шесть, иногда семь рупий… а иногда и вовсе ничего.

— Шесть, иногда семь рупий… а иногда и вовсе ничего, — медленно повторил он, вспомнив о лежащих в его кармане двухстах рупиях, предназначенных для того, чтобы выбросить их на ветер. Внезапно его озарила идея: — Послушай, Ганга Бай, ты сказала, что зарабатываешь по шесть-семь рупий в день. Что, если я дам тебе десять?

— В обмен на мои услуги?

— Нет, не за это. Плата будет за исполнение определенных обязательств, — сказав это, он быстро вытащил из кармана банкноту достоинством в десять рупий и просунул ее через решетку: — Вот, возьми.

Ганга Бай взяла купюру, удивленно таращась на посетителя.

— Ганга Бай, я буду давать тебе по десять рупий каждый вечер примерно в это же время, но с одним условием.

— Что за условие?

— Получив от меня десять рупий, ты должна поесть и пойти спать. Я не хочу видеть, как в твоей комнате горит свет.

Странная улыбка скривила губы Ганги Бай.

— Не смейся, я говорю серьезно. Мое слово — закон.

Он развернулся и направился в сторону игорного заведения. «Я трачу тут двести рупий за вечер, ничего страшного, если теперь будет только сто девяносто», — подумал он.

Прошло несколько дней. Каждый вечер такси останавливалось чуть поодаль от фонарного столба. Каждый вечер, выйдя из машины, поправив очки и разгладив дхоти, он направлялся в сторону Ганги Бай и передавал ей обещанные десять рупий. Всякий вечер женщина принимала от него деньги со словами благодарности, после чего наш герой с чувством исполненного долга направлялся в игорный зал, дабы спустить в карты остальные сто девяносто. Пару раз, уходя из казино после одиннадцати, он с удовлетворением отмечал, что свет в жилище Ганги Бай был потушен.

Очередным вечером, верный своему слову, он, как обычно, дал ей десять рупий. Но на сей раз удача ему изменила, он покинул игорное заведение раньше обычного, около десяти. Вышел из дверей казино, подошел к машине и уже было сел в такси, но взгляд упал на дом Ганги Бай, в котором горел яркий свет. Он был поражен, увидев ее сидящей на тахте у входа и бесстыдно красившей губы: она пыталась привлечь внимание потенциальных клиентов. Захлопнув дверь машины, он устремился к ней. Приметив его, женщина занервничала, но деваться было уже некуда.

— Что ты тут делаешь, Ганга Бай?

Она не ответила.

— Мне жаль, что ты не смогла сдержать обещание. Мы договорились: получая от меня деньги, ты не будешь сидеть у входа с включенным светом, а между тем ты здесь, и по всей видимости…

Его голос был полон разочарования и сожаления. На мгновение Ганга Бай задумалась.

— Ты поступила очень скверно, — сказал он, развернулся и пошел в сторону машины.

— Постой, господин, не уходи, — окликнула его женщина.

Он остановился и повернулся к ней. Медленно, обдумывая каждое слово, Ганга Бай начала свою речь:

— Ты прав, я поступила очень плохо, я вообще дурная женщина. Но оглянись вокруг: есть ли тут хоть кто-то, кто в состоянии жить иначе? На свои десять рупий ты хочешь ежедневно видеть, что, благодаря тебе, в одном из домов нет этого порочного яркого света? Посмотри, какое бесчисленное множество мест он все еще озаряет!

Нервно поправив оправу толстых очков, он поднял глаза на лампочку, которая, подобно нимбу, сияла над головой Ганги Бай, а затем пристально вгляделся в ее смуглое, истерзанное жизнью лицо. И ему окончательно стало не по себе.

— Нет, Ганга Бай, ты не права.

Быстро развернувшись, он подошел к машине, сел и захлопнул за собой дверь. Впервые ощутив себя проигравшим, он совершенно не испытал при этом тонкого привкуса наслаждения. Напротив. В его сердце царили боль и тоска.

Сирадж

Джуху работал возле иранского ресторана, недалеко от небольшого парка и полицейского участка в Нагпаде, обычно он опирался на фонарный столб, освещавший улицу с заката и до четырех часов утра. Мне не известно его настоящее имя, однако все называли его Джуху. Это имя вполне ему шло, поскольку работа этого человека заключалась в том, чтобы искать девушек, способных удовлетворить самые экстравагантные запросы его клиентов. Джуху был сутенером уже более десяти лет, и за это время он, должно быть, успел продать более тысячи женщин самых разных религий, рас и характеров.

С самого начала он неизменно работал возле этого самого фонарного столба у иранского ресторана напротив небольшого парка. Это стало частью его образа.

Джуху был высоким. Столб тоже был таким, на его вершине было установлено множество проводов. Один шел к соседнему столбу, а уже от него уходил в вереницу прочих огней. Еще один провод вел в соседнее жилое здание, а другой — в магазин напротив. Казалось, этот столб отвечал за значительную территорию, а его влияние посредством других таких же столбов распространялось на весь город. Телефонная компания установила на столбе электрощитовую, чтобы иметь возможность следить за исправностью работы проводов. Мне всегда казалось, что Джуху тоже своего рода электрощитовая, установленная возле столба для сбора информации о сексуальных желаниях проходящих мимо мужчин. Он знал всех состоятельных людей как из прилегающих, так и отдаленных районов — тех, кто был не прочь время от времени (а некоторые и постоянно) заняться сексом, чтобы проверить, если ли в них еще мужская сила, или снять напряжение.

Ему были также хорошо известны все женщины, имевшие отношение к продажной любви. Он хорошо знал особенности их внешности и характера. Почти безошибочно Джуху угадывал, какая из них подойдет в то или иное время для определенного клиента.

Лишь одна женщина оставалась для него загадкой. Ее звали Сирадж. Частенько ей удавалось вывести его из себя.

— Полоумная стерва, — говорил он о ней. — Манто-сахиб, как же я злюсь от того, что мне никак не удается понять ее. У этой чертовки очень переменчивый характер. Иногда она обжигает, словно огонь, а иногда холодна, как лед. Порой она может долго смеяться, а потом резко заплакать. Эта стерва ни с кем не может поладить. Она постоянно враждует и прибегает к грязным уловкам. Множество раз я говорил: «Смирись или возвращайся туда, откуда пришла. Твоя собственная одежда — лохмотья. У тебя едва хватает личных денег на еду. Ты должна уяснить, что драки и коварство не доведут тебя до добра». Но она настоящая, сильная. Никого не слушает.

Я видел Сирадж несколько раз. Она была очень худая, но красивая, большие глаза затмевали остальные черты овального лица. Впервые приметив ее на Клэр-роуд, я немного растерялся. Мне тут же захотелось сказать большим глазам этой девушки что-то вроде: «Прошу прощения, не могли бы вы немного подвинуться, чтобы можно было увидеть Сирадж?» Излишне говорить, что этого не произошло.

Она казалась миниатюрной. Ее тело было подобно графину, а дух — спиртному, настолько крепкому, что, даже будучи разбавленным водой, оно не становится менее опьяняющим. Вне всяких сомнений, этот облик излучал какую-то особенную красоту.

Увидев ее, я догадался, что она была расстроена. Спутанные волосы, острый нос, сжатые губы и ногти, похожие на острые кончики карандашей у картографов, красноречиво говорили о плохом настроении. Она казалась удрученной из-за Джуху, из-за столба, из-за клиентов, которых он к ней приводил, но также из-за своих больших глаз и своих тонких длинных пальцев, которые, вполне возможно, ей бы хотелось использовать так же, как картографы используют карандаши, чтобы создавать нечто прекрасное — но она не имела возможности сделать ничего подобного. Впрочем, это лишь размышления автора, который, описывая, к примеру, крошечную родинку на чьем-то лице, способен раздуть ее до размеров Черного камня в Мекке.

Джуху не переставал на нее жаловаться:

— Манто-сахиб, представляешь, эта стерва Сирадж опять ввязалась в драку и прибегла к своим грязным уловкам. Хвала Всевышнему, что он вознаградил меня за какое-то доброе дело хорошими приятелями в полицейском участке Нагпады. Да будет благословен Господь, что своевременно оказал мне эту небольшую услугу, иначе меня точно посадили бы в тюрьму. Если б ты только видел, что за сцену она устроила. Я думал, что на сей раз — это конец.

— Что случилось?

— По сути, то же самое, что и всегда. — Немного успокоившись, он продолжил: — Я уже чуть ли не проклял своих родителей за то, что они произвели меня на свет. Вновь и вновь я твержу себе: «Дурак, ты ведь знаешь, что у нее за нрав. Зачем пытаешься лезть к ней в душу? Она что тебе, мать или сестра?» Я решительно не понимаю ее, Манто-сахиб.

Мы сидели в иранском ресторане. Налив в блюдце чая с кофе, Джуху быстро выпил содержимое:

— Проблема еще в том, что я проникся к ней симпатией.

— Почему?

— Кто знает почему. Черт, если бы я понимал причину, разве не прекратил бы разом весь этот бардак? — с этими словами он резко перевернул чашку вверх дном. — Может, ты слышал? Она ведь все еще девственница.

Я не мог поверить в то, что сказал мой собеседник:

— Девственница?

— Клянусь, это так.

— Джуху, да такого быть не может, — воскликнул я, стараясь добиться от него правды.

Мое недоверие его огорчило, он продолжал настаивать на своем:

— Я не лгу тебе, Манто-сахиб. Она действительно девственница. Хочешь, заключим пари?

— При ее ремесле такое просто невозможно.

— Почему же? — запальчиво спросил Джуху. — Девушки, подобные Сирадж, могут всю жизнь заниматься проституцией и при этом не вступать в половые связи. Стерва никому не позволяет к себе прикасаться. Мне не так много о ней известно, знаю лишь, что она пенджабка. Она жила в борделе на Лемингтон-роуд, пока ее не выгнали за очередную грязную выходку. Ей удалось пробыть там около двух-трех месяцев, поскольку были другие девушки, пользующиеся спросом. Но Манто-сахиб, никто не станет вечно кормить тебя бесплатно! Хозяйка выгнала ее на улицу чуть ли не в голом виде. После этого она переехала в бордель к другой мамочке, что на Фарас-роуд. Однако и там эта проклятая стерва никого не слушала, продолжая выкидывать подлые трюки. Ей удалось продержаться опять же не более двух-трех месяцев. И тем не менее сука все еще полна огня. Интересно, у кого в итоге найдется достаточно сил, чтобы остудить эту бестию? Храни ее Всевышний. После всего случившегося она переехала в один мотель в Кхетвади, ей удалось и там устроить какую-то сцену. Эта чертовка так надоела управляющему, что он приказал ей собирать вещи и уезжать, дав на сборы не более часа. Что я могу еще добавить, Манто-сахиб? Стерва совсем не заботится о пропитании. В ее одежде полно вшей, иногда она не моет волосы по два месяца, а то и больше. Если ей удается где-то раздобыть один или два косяка, она сразу же их скуривает либо идет это делать к какому-нибудь отелю, чтобы послушать за подобным занятием играющую в нем музыку. Грязная, тупая шлюха, но все же до сих пор девственница!

Повествование было весьма красочным. Я не хочу описывать, что думал по поводу сказанного, поскольку это не имеет существенного отношения к истории. Чтобы как-то продолжить интересный разговор, я решил подкинуть знакомому идею, как можно решить этот вопрос.

— Если ей так не нравится то, что она делает, почему бы не отправить ее восвояси? Я даже готов оплатить билет.

— Манто-сахиб, дело вовсе не в гребаных деньгах!

— Так почему же ты не пошлешь ее домой, а то и вовсе куда подальше?

Джуху замолчал. Он высунул из-за уха папиросу, зажег ее и выпустил густые клубы дыма через ноздри:

— Мне не хочется, чтобы она уходила.

В этот момент я все понял:

— Ты в нее влюбился?

Дхуху моментально вспыхнул:

— Как ты можешь говорить подобные вещи, Манто-сахиб? — при этих словах он потянул за мочку уха, как бы демонстрируя, что говорит сущую правду. — Клянусь Кораном, что у меня никогда не было этих грязных мыслей. Я только… — на мгновение он замолчал, — хотел сказать, что она мне немного нравится.

— Почему?

— Потому что… потому что она не такая, как другие. Все прочие девушки преклоняются перед властью денег. Таких алчных стерв пруд пруди, их следует остерегаться, но зачастую с ними сладить несложно. Эта девочка совсем иная. Когда я прихожу за ней, чтобы отвезти к клиенту, она беспрекословно повинуется. Сперва, как обычно, договариваемся о цене. Потом, как это опять же всегда делается в подобных ситуациях, садимся в такси или трамвай. Дальше все постепенно идет наперекос. Манто-сахиб, ты, конечно же, понимаешь, что за свои деньги клиенты хотят получить удовольствие. Честно заплатив оговоренную сумму, они начинают ее лапать, справедливо полагая, что у них есть на это полное право. Конечно же, почти сразу пытаются ухватить за грудь. После этого она мгновенно слетает с катушек. Начинает отбиваться с таким отчаяньем, словно ее пытаются изнасиловать. Если парень смирный, как правило, сразу же отступает. Если клиент пьян или ублюдок по жизни, начинается сущий ад. Мне все время приходится решать ее проблемы, возвращать уплаченные деньги и унижаться, просить извинения. Клянусь Кораном, на подобное я иду только в случае с Сирадж. А еще, Манто-сахиб, я клянусь, что из-за этой стервы мой бизнес сократился почти вдвое.

Не хочу рассказывать о своем мнении относительно Сирадж. Однако все, что сказал о ней Джуху, не укладывалось в мое представление о ней.

Как-то раз мне пришло в голову, что я должен лично встретиться с этой девственной проституткой. Она жила недалеко от станции Байкулла в очень грязном районе, на территории которого имелось так много мусора, что он был подобен городской свалке. Муниципальные власти организовали там строительство лачуг для нищих. Не хочу упоминать о соседствовавших с ними пятиэтажных зданиях, поскольку они не имеют никакого отношения к этой истории и служат разве что напоминанием философской истины, согласно которой этот несовершенный мир всегда будет делиться на богатых и бедных.

Джуху сообщил мне адрес, и я направился на ее поиски, чувствуя себя крайне неловко в своей нарядной одежде.

Я нашел нужную хибару. Во дворе была привязана коза, которая начала блеять при виде незнакомца. На улицу вышла старуха, опиравшаяся на костыль — так обычно бывает в старинных преданиях, в которых пожилые женщины появляются из ниоткуда. Я уже собирался развернуться обратно, когда приметил пару больших глаз, смотревших из-за дырявой занавески. Ее взгляд казался враждебным. Посмотрев на это дерзкое лицо, в котором читался явный вызов, я невольно разозлился. Не знаю, что она делала там, но, увидев меня, сразу же вышла, даже не удосужившись взглянуть на старуху.

— Как ты меня нашел?

— Мне хотелось встретиться с тобой.

— Заходи.

— Нет, лучше пойдем со мной.

Услышав это, в разговор вмешалась мерзкая старуха:

— Сперва заплати десять рупий.

Достав бумажник, я отдал деньги:

— Все улажено, пойдем, Сирадж.

На миг коварный взгляд девушки приобрел слегка мягковатый оттенок. Ее лицо стало как бы более открытым, и я тотчас же уловил, насколько оно было прекрасно. Это была сдержанная, потаенная красота, словно что-то такое, что веками прячется от посторонних глаз. Меня одолевало восторженное чувство, как если бы я находился в Египте, готовый открыть бесценное сокровище, сокрытое в песках.

Мне не хочется вдаваться в подробности. Однако мы с Сирадж оказалась в номере отеля. Она сидела в своей грязной одежде прямо передо мной, и я не мог заставить себя не смотреть в ее глаза. Казалось, они заслоняли не только лицо, но и все ее существо — они как бы отгораживали меня от нее, и я не мог понять, о чем она думает. Я дал Сирадж еще сорок рупий, хотя уже сполна рассчитался со старухой. Я хотел, чтобы она вела себя со мной так же, как и с другими, поэтому не стал говорить ни единого комплимента. Ее глаза казались пугающе напряженными и проницательными, как будто им было дано видеть не только мою истинную природу, но в равной степени суть любого человека со всеми его бесчисленными слабостями.

Она хранила молчание. Чтобы как-то ее спровоцировать, мне было нужно начать делать что-нибудь непристойное, поэтому для начала я выпил четыре рюмки виски. Затем подошел к ней в несколько развязной манере, как это обычно бывает в подобных ситуациях, однако с ее стороны не последовало никаких действий, чтобы остановить меня. Потом я сделал нечто очень похабное. Мне представлялось, что это уж точно должно заставить ее взорваться, поэтому я был крайне удивлен, поняв, что мои действия, напротив, несколько успокоили девушку. Встав с постели, она подошла к окну:

— Хочу курить, достань мне косяк.

— Может, лучше выпьешь?

— Нет, я хочу косяк.

Я купил ей косяк у посыльного. Получив его, Сирадж затянулась травкой, как настоящая наркоманка со стажем. Когда она снова посмотрела на меня, ее глаза утратили магнетический эффект, ее лицо было подобно разграбленной империи, разоренной стране. Все существо этой несчастной выражало отчаянье. Что привело к этой метаморфозе? Она была похожа на город, атакованный вражеским войском, город настолько новый, что его стены, достигавшие всего ярда в высоту, мгновенно остались лежать в руинах под неприятельским натиском.

Я был сбит с толку, обескуражен настолько, что лучше и не вспоминать. Мне не было дела до того, является Сирадж девственницей или нет. В ее грустных стеклянных глазах мелькнуло нечто такое, что не поддается описанию. Мне хотелось заговорить с ней, однако казалось, что ей это совершенно не нужно. Я думал, что она все же учинит мне скандал, но и в этом она не оправдала моих ожиданий. Я отвез ее домой и отправился к себе.

Джуху был очень недоволен, когда узнал о моих приключениях. Его дружеские чувства, профессиональная гордость оказались задеты. Он не дал мне возможности что-либо объяснить.

— Манто-сахиб, я никак не ожидал от тебя ничего подобного, — сказав это, он сразу же ушел.

Когда на следующий день я не увидел его на обычном месте, подумал, что он приболел, однако на следующий день его тоже там не оказалось.

Прошла неделя. Каждый день, проходя возле столба утром и вечером, я вспоминал о Джуху. Как-то раз я отправился на поиски Сирадж в трущобы возле станции Байкулла, однако смог найти только старуху. Я пытался расспросить ее о своей знакомой, однако безрезультатно.

— Девушка, которую ты ищешь, ушла, но есть другие. Хочешь, чтобы я привела к тебе одну такую?

Меня терзал вопрос: почему Джуху и Сирадж одновременно пропали после моего визита? Я не сильно беспокоился по поводу того, увижу ли их снова, но мне было крайне интересно, куда они подевались. Я не думаю, что между ними могла быть настоящая любовь. Джуху не свойственно что-то подобное: у него была жена и трое детей, они были ему очень дороги. Но почему они исчезли одновременно?

Мне пришла в голову мысль, что Джуху внезапно решил отправить Сирадж восвояси. Раньше он отказывался от этой идеи, но после случившегося мог изменить мнение.

Прошел еще месяц.

Как-то раз вечером я внезапно увидел Джуху стоящим возле столба — и на миг мне показалось, что электрический свет вернулся после долгого отключения, как будто столб и телефонная будка приняли свой естественный вид. Даже спутанные провода казались вновь ожившими. Я подошел к нему, и он примирительно улыбнулся.

После приветствия мы решили отправиться в иранский ресторан. Я не стал доставать его расспросами. Он заказал себе кофейно-чайный напиток, а мне чашку какао. Казалось, он хотел рассказать мне что-то важное, но никак не мог собраться с мыслями.

— Что нового, Манто-сахиб?

— Да в общем-то ничего. Жизнь идет своим чередом.

Джуху улыбнулся:

— Это истинная правда. Законы жизни неизменны, и она всегда должна продолжаться. Но, черт возьми, все же странно, как причудливо она устроена. По правде говоря, все в этом мире странно.

— Полностью согласен.

Принесли заказ, и мы взялись за него. По своему обыкновению Джуху налил в блюдце кофейно-чайную смесь.

— Манто-сахиб, Сирадж мне обо всем рассказала. Она сказала: «Твой богатый друг — сумасшедший».

— Почему? — усмехнулся я.

— Вот что она дословно сказала: «Он отвел меня в отель и дал много денег. Но он вел себя не как типичный богач. По его неуклюжести я сразу поняла, что он меня не особо-то и хотел. Ему было просто любопытно, на что я способна».

Ее реплика по поводу моей неловкости несколько смутила меня.

— Отчасти она права. Я, в сущности, был там не ради этого самого, Джуху.

Джуху расхохотался:

— Я знаю! Пожалуйста, прости меня, что я рассердился на тебя в тот день, — примирительно сказал он. — Да к тому же теперь все в прошлом.

— Что именно?

— Выходки этой стервы Сирадж, что еще я мог иметь в виду?

— Что же такое произошло?

Немного подумав, Джуху сбивчиво рассказал мне о случившемся:

— Представляешь, после вашей встречи она заявилась ко мне со следующим объявлением: «У меня теперь есть сорок рупий. Собирайся и отвези меня в Лахор». Я, разумеется, возмутился: «Стерва, ты в своем уме? Что вдруг такого случилось, что мне следует все бросить, исполняя твои прихоти?» Но она продолжала настаивать: «Пожалуйста, поедем со мной, Джуху. Ты должен. Клянусь, что это единственный раз в жизни, когда я прошу тебя о серьезном одолжении!» Что поделать, Манто-сахиб, ты же знаешь, я не мог ей отказать. Купив билеты, мы сели в поезд. Приехав в Лахор, практически сразу остановились в отеле. Она попросила меня купить ей паранджу, что я и сделал. Надев ее, эта безумная шлюха немедленно отправилась на прогулку. Так мы прожили несколько дней, в какой-то момент я начал терять терпение: «Посмотри, что происходит, Джуху. Сирадж, эта треклятая стерва, должно быть, окончательно спятила, черт возьми. Ты, видимо, тоже чокнулся, раз согласился поехать вместе с ней в такую даль, а теперь понапрасну тратишь тут время!»

Манто-сахиб, как-то раз мы вновь ехали в тонге по центральной улице. Внезапно она попросила кучера остановиться, указав, на прохожего: «Джуху, приведи ко мне этого человека. Я приму его в отеле». Моему удивлению не было предела. К тому моменту, как я выбрался из тонги, мужчина уже почти пропал из виду. Мне удалось довольно быстро нагнать его. К счастью, у меня есть дар понимать людей: немного поговорив с ним, я мог с уверенностью сказать, что он опытный ловелас.

— Уважаемый, — сказал я, — постой, у меня есть довольно редкий товар из Бомбея.

Он сразу же заинтересовался:

— Ну что ж, я не прочь взглянуть.

— Нет, сперва покажи, что у тебя есть деньги.

Усмехнувшись, он продемонстрировал такую значительную сумму, что мне сразу же пришла в голову мысль о том, чтобы попробовать открыть представительство в этом замечательном городе.

Но оставалось неясным, почему из всех жителей Лахора Сирадж остановила выбор именно на этом человеке. Она всегда была хорошим психологом, способным определить, у кого за душой есть средства, но тут сразу же угадывалось что-то еще. Сев в тонгу, мы направились в отель.

Я объявил Сирадж, что привел его. Она попросила немного подождать. Мы какое-то время стояли в коридоре, затем по ее сигналу я провел клиента внутрь. Увидев, кто перед ним, этот ублюдок словно оцепенел.

Джуху подлил в блюдце свой кофейно-чайный напиток и залпом выпил его, а потом закурил папиросу:

— Он знал Сирадж?

Джуху повысил голос:

— Именно так! Эта девочка не оставила мерзавцу ни единого шанса: «О чем ты только думал? Зачем заставил покинуть родной дом? Я любила тебя, и ты сказал, что это чувство взаимно. Помнишь, мы сбежали из Амритсара и остановились именно в этом отеле? А потом ты внезапно исчез посреди ночи, бросив меня на произвол судьбы. Будь ты проклят! Зачем ты привез меня сюда? Зачем подговорил уйти с тобой? Я была готова пройти вместе через всё, но в самый ответственный момент ты предал меня. Теперь ты снова здесь. Я все еще люблю тебя. Иди же скорей ко мне!» — с этими словами, Манто-сахиб, она прильнула к нему. По щекам чертова ублюдка текли слезы. Он молил о прощении: «Не спорю, это было очень подло с моей стороны. Меня охватил внезапный страх. Я больше никогда тебя не оставлю…» Кто знает, какой еще вздор он нес. Сирадж жестом попросила меня оставить их наедине. Я вышел за дверь и отправился спать на диван в соседней комнате. Проснулся утром. Рядом стояла моя девочка:

— Вставай, Джуху, нам пора.

— Куда это еще?

— Как куда? Обратно в Бомбей, разумеется.

— А что с этим мерзавцем?

— Он спит. Я укрыла его своей паранджой.

Закончив рассказ, Джуху заказал себе еще один стакан чая с кофе в тот самый момент, когда появилась Сирадж. Ее лицо выглядело посвежевшим, а большие глаза излучали покой и умиротворенность.

Музель

Тарлючин поймал себя на мысли, что за последние четыре года он впервые смотрит на ночное небо.

Парень был расстроен и встревожен одновременно. Именно по этой причине он решил взобраться на крышу пансиона, чтобы подышать свежим воздухом, а заодно хорошенько поразмыслить.

Темное небо было чистым и безоблачным. Внизу, окутанный ночной пеленой, простирался Бомбей. Насколько хватало глаз мерцали бесчисленные огни большого города. Тарлючину казалось, что это звезды, упав с небес, увязли в нагромождении панельных домов, похожих во мраке на гигантские деревья, и теперь сияют в их импровизированных кронах, подобно светлячкам.

Созерцая ночное небо, Тарлючин испытывал острое, ни с чем не сравнимое чувство восторга, которого он был лишен на протяжении этих долгих четырех лет, сидя, словно пленник, в четырех стенах своей комнаты.

Часы показывали около четырех утра. Легкий ветерок навевал приятную прохладу, и Тарлючин, привыкший к вентилятору, от которого он обычно просыпался совершенно разбитый, с тяжелой, как свинец, головой, впитывал предрассветную прохладу каждой клеточкой своего тела. Волнения и тревоги, терзавшие его сердце еще с полчаса назад, постепенно утихли, и он почувствовал, что в силах спокойно обдумать сложившуюся ситуацию.

В том районе, где со своим семейством жила Кирпал Каур, хозяйничали исламские радикалы. Официально было зарегистрировано несколько случаев грабежа, поджогов и даже убийств. «Как знать, быть может, именно в этот момент, — рассуждал Тарлючин, — какой-нибудь религиозный фанатик, грубо стиснув нежную руку Кирпал Каур, тащит ее на улицу для расправы». Тарлючин давно собирался перевезти семью своей невесты к себе, но момент был упущен: вторые сутки, как его родной район был переведен на военное положение и оцеплен полицией. Никому не разрешалось покидать его. В каком-то смысле Тарлючин сам оказался в положении заложника, ибо среди его соседей было немало приверженцев ислама, смотревших с недоверием, а то и с явной враждебностью на молодого сикха. Доходили частые вести из Пенджаба — о том, что тамошние сикхи регулярно убивали мусульман, чиня откровенный беспредел.

Дома у Кирпал Каур были слепая мать и разбитый параличом отец. Ее брат Нарничин отправился в Див Лари, чтобы продлить договор аренды земли.

В душе Тарлючин не мог простить ему этого. Еще неделю назад из газетных сообщений ясно следовало, что религиозные столкновения неизбежны. Как же он умолял не уезжать этого человека, столь нужного его же собственной семье в такую трудную минуту!

— Заклинаю тебя, отложи поездку. Останься тут, пока все хоть немного утрясется, — говорил он брату невесты. — Переезжайте все ко мне. Пускай у меня и тесновато, но вместе нам будет гораздо легче пережить такое непростое время.

Усмехаясь в густые усы, Нарничин твердо стоял на своем:

— Брат, послушай, опасность преувеличена. Я и не такое видал на своем веку. Тут тебе не Амритсар. И не Лахор. Это Бомбей. Смекаешь, Бомбей! Ты прибыл сюда всего четыре года назад, а я живу тут более двенадцати лет.

Непонятно, что именно подразумевал Нарничин. Возможно, думал, что все обойдется, а если даже и начнутся волнения, они быстро затихнут. Вероятно, он представлял себе Бомбей неким волшебным замком, неприступным для любых невзгод.

Однако этим прохладным утром, перебирая в уме события последних лет, Тарлючин пришел к выводу, что немусульманское население города находится в большой опасности и не способно дать отпор в случае массовых погромов. Если бы из прессы ему довелось узнать о гибели его невесты и ее родителей, он бы воспринял это как нечто вполне закономерное.

«Эх… стариков лишат жизни — еще полбеды, — подумал он, — лишь бы Кирпал Каур осталась жива. Впрочем, я бы и о ветреном братце горевать не стал, если вдруг его пристукнут там, в Див Лари: все равно только бы напрасно под ногами болтался».

По правде говоря, Нарничин ему не нравился и постоянно действовал на нервы, о чем он даже когда-то имел разговор с невестой.

Увы, но теперь даже свежий утренний ветер не мог охладить пылавшую от тягостных раздумий голову Тарлючина.

Судьба совсем недавно свела его с Кирпал Каур. Трудно было поверить, что у гиганта Тарлючина могла появиться такая подружка. Маленькая, тоненькая, с едва развитой грудью, она производила впечатление подростка и смотрелась нелепо на фоне его могучей, статной фигуры. Хотя Кирпал Каур родилась и выросла в деревне, в ней не чувствовалось крепкого здоровья деревенской девушки. У нее была нежная, словно бархат, кожа со светлым оттенком, в довершение ко всему Кирпал Каур отличалась необычайной скромностью, доходившей до откровенной застенчивости.

Тарлючин был родом из той же деревни, что и его невеста, однако, окончив начальную школу, сразу переехал в город, где поступил сначала в среднюю школу, а затем в колледж. С тех пор в родной деревне он появлялся всего несколько раз во время каникул. Кирпал Каур он никогда не замечал, даже долгое время не слышал ее имени. В ту пору молодой сикх вообще не интересовался деревенскими девушками, стремясь как можно быстрее вырваться обратно в большой город.

Десять лет отделяли годы обучения в колледже от жизни в квартире. Чего только ни случилось за это время в судьбе Тарлючина, где только он ни побывал — и в Бирме, и в Сингапуре, и в Гонконге. Наконец осел в Бомбее, где оставался вот уже на протяжении четырех последних лет.

Как странно, что за эти четыре года, проведенных в бесконечных трудах и заботах, он впервые поднял голову и увидел прекрасное ночное небо над этим городом. На его серовато-пепельном куполе сияли мириады звезд, это было прекрасно!

Он думал о Кирпал Каур, и почему-то в голову вдруг пришла мысль о Музель, еврейской девушке, жившей с ним в одном доме. Тарлючин любил ее — так сильно, как никого за все тридцать пять лет своей жизни. Он увидел Музель в первый же день своего заселения на новом месте.

Эта девушка произвела на него странное впечатление. Коротко остриженные, торчащие во все стороны каштановые волосы, большой рот, который, впрочем, не казался бы таким большим, если бы не кроваво-красные, словно куски сырого мяса, крашеные губы, бесформенное белое платье, из глубокого выреза которого была видна полная молочная грудь, покрытые легким пушком, обнаженные до самых плеч руки.

Комната Тарлючина находилась как раз напротив ее жилища, и, когда сикх шел по коридору к себе, Музель выходила в коридор. Услышав громкий стук сандалий, парень остановился. Украдкой взглянув на него, девушка звонко рассмеялась. Он смутился, вытащил из кармана ключ, быстро отпер дверь и уже собирался войти внутрь. В эту секунду Музель неуклюже поскользнулась на гладком полу и упала, увлекая за собой Тарлючина. Навалившаяся на него девушка принялась неуклюже барахтаться, пытаясь встать. Подол широкого платья задрался, и на миг перед глазами сикха мелькнули две стройные белые ножки.

Тарлючин быстро встал и дрожащим от волнения голосом принялся бормотать нелепые извинения.

— Ох уж эти треклятые сандалии! — сказав это, Музель расправила платье, подхватила обувку и босиком направилась к выходу.

Сикх с досадой подумал, что после такого инцидента вряд ли удастся завести знакомство без особых усилий. Вопреки его прогнозу они быстро стали друзьями. Девушка оказалась очень упрямой и своенравной. Ей доставляло удовольствие играть чувствами Тарлючина. Они вместе ходили в кино и кафешки, целые дни напролет проводили на пляже в Джуху, но стоило парню хотя бы пальцем дотронуться до девушки, как она тут же ощетинивалась, нередко грозясь с корнем вырвать его усы и бороду, если он еще хоть раз позволит себе нечто подобное.

Это была первая настоящая любовь Тарлючина. В Лахоре, Бирме и Сингапуре у него были короткие романы, но он и представить себе не мог, что в Бомбее его сердце пленит такая удивительная девушка.

Музель не особо жаловала его своим вниманием. Увидев в кинотеатре кого-то из приятелей, она нередко пересаживалась к ним, оставляя сикха в одиночестве. В ресторане могла уйти за соседний столик к подруге, даже не дождавшись изысканного блюда, заказанного для нее Тарлючином, да еще и бросалась в незадачливого ухажера хлебными шариками.

Девушка часто изводила сикха тем, что по нескольку дней специально избегала любой встречи с ним, одаряя вниманием старых друзей. Как-то раз она сказала ему:

— Как жаль, что ты сикх и не можешь понять всех тонкостей жизни.

— Это еще каких таких тонкостей? — возмутился Тарлючин. — Не тех ли, которыми в избытке владеют твои старые приятели?

— Уж не собрался ли ты попрекать меня моими знакомыми? — вспыхнула Музель, приняв воинственную позу. — Да, они довольно изворотливы, и я люблю их именно такими. Хочешь злиться — на здоровье, только не надо кого-то в чем-то винить.

— Как же мы тогда поженимся? — спросил он серьезно.

— Нет, ты в самом деле настоящий сикх! — рассмеялась девушка. — Вот ведь дурень!.. Да с чего ты взял, что мы вообще когда-нибудь поженимся? Если тебе приспичило сыграть свадьбу — отправляйся к себе на родину и найди там какую-нибудь деревенскую простушку из местных. Меня же уволь. Между нами ничего подобного никогда не будет.

После этих жестоких слов Музель окончательно завоевала сердце Тарлючина. Парень испытывал острую, никогда не проходящую потребность видеть ее. Он знал, что окружающие относились к этому с осуждением, но сикху было все равно. Эта еврейская девушка слишком сильно нравилась Тарлючину. С его же собственных слов, он любил ее горячо и беззаветно. На всем земном шаре для него не существовало никого, кроме Музель. Без каких-либо усилий со своей стороны она завладела его чувствами и помыслами, всем его существом.

Два долгих года он изнывал от безответной любви, но и не решался попробовать сделать ей предложение. Но однажды он решился пойти на штурм. Улучив подходящую минутку, когда девушка была в добром расположении духа, приобнял ее за талию, привлек к себе и задал вопрос напрямую:

— Музель, скажи честно, ты меня любишь?

Высвободившись из объятий, Музель села на стул, принялась разглядывать подол платья — и внезапно решительно вскинула огненные глаза, уставившись на Тарлючина:

— Исключено. Мне нельзя любить сикха.

Парня словно кипятком ошпарило.

— Музель! — крикнул он, не помня себя. — Разве так можно? Ты все время играешь мной!

— Вини не меня, а мою любовь, — тихо ответила девушка. Встав со стула, она скривила губы в озорной улыбке. — Побрейся, остриги волосы — и даю слово: ни одна девушка не пройдет мимо такого красавца.

Тарлючин вновь прильнул к девушке и впился губами в ее алые губы.

Кое-как высвободившись из его медвежьей хватки, Музель в шутку принялась демонстративно отплевываться.

— Кстати, каждое утро чищу зубы щеткой, так что нечего тебе делать это еще и своими усищами.

— Музель!

Достав из сумочки маленькое зеркальце, девушка принялась рассматривать в отражении свои губы, на которых сикх размазал помаду.

— О Господи! — воскликнула она. — Ты и впрямь не в состоянии найти достойное применение своим усам с бородой! Думаю, этакие усищи прекрасно подойдут в качестве щетки для моей одежды, нужно лишь немного смочить их бензином.

Злость быстро уступила место отчаянью, и мощная фигура Тарлючина безвольно опустилась на тахту. Музель подсела к нему, принявшись расплетать ему бороду, засовывая шпильки себе в рот.

Молодой сикх в самом деле был довольно красив. Когда у него не было усов с бородой, его привлекательная внешность еще больше обращала на себя внимание девушек. Иногда его даже принимали за женщину. Сейчас же густые волосы скрывали правильные тонкие черты. Хотя борода и усы доставляли много хлопот, он упорно отказывался их сбривать, ибо почитал традиции и религию своего народа, которые запрещали сикхам это делать.

Когда Музель вытащила все шпильки и окладистая борода веером рассыпалась на груди сикха, он словно очнулся от своих мыслей:

— Ты чего удумала?

— У тебя очень мягкие волосы, — пропела девушка сквозь зубы, зажимая во рту шпильки. — Знаешь, Тарлюч, я была неправа, сказав, что они идеально подходят для чистки моей одежды. Из них выйдет чудесная плетеная сумочка!

— Я никогда не позволял себе издеваться над иудаизмом, — снова вспыхнул сикх. — Почему ты все время насмехаешься над сикхизмом? Я никому не позволю оскорблять мою веру! Ты просто знаешь о моих чувствах к тебе и пользуешься этим на полную катушку!

— Разумеется, знаю, ты совершенно прав, — вновь пропела Музель, оставив бороду воздыхателя в покое.

— И что теперь? — Тарлючин принялся приводить в порядок бороду, вытаскивая шпильки изо рта девушки. — Теперь ты знаешь, что моя любовь — не пустая болтовня, я сделал предложение, будучи готов на тебе жениться.

— Знаю, — произнесла Музель, отойдя к двери и принявшись разглядывать висевшую на стене картину. — Я тоже подумываю о том, чтобы выйти за тебя замуж.

— Правда? — просиял сикх.

— Да, — ярко накрашенные губы девушки расплылись в широкой озорной улыбке, обнажив ряд крепких белых зубов.

— Но когда же? Когда? — бросив возиться с бородой, парень прижал возлюбленную к груди.

— Когда? — переспросила Музель, легонько от него отстраняясь. — После того как ты острижешь свои волосы!

— Завтра же! — выпалил не раздумывая Тарлючин.

— Чепуха! — девушка закружилась по комнате. — Духу не хватит!

— Вот увидишь, — распалялся сикх.

Многочисленные насмешки иудейки заставили его забыть о религиозной стороне вопроса.

— Ну что же, посмотрим, — сказала Музель и, поцеловав Тарлючина в усы, выбежала из комнаты, демонстративно отплевываясь на ходу.

Чего только не передумал за ночь Тарлючин, через какие муки не прошел! Но на рассвете он твердо решил, что исполнит данное слово. Спустя несколько часов он отправился в Форт к цирюльнику. Во время стрижки сидел, крепко зажмурившись. Когда все завершилось, он открыл глаза и долго смотрел на свое отражение в зеркале, изучая лицо, привлекавшее внимание даже первых красавиц Бомбея.

Стоя на крыше дома и ощутив кожей прохладное дуновение ветра, он вспомнил, что примерно такие же ощущения испытал, выходя из парикмахерской. Сразу после этого парень быстро зашагал прочь. Ему очень не хотелось вспоминать, чем закончилась та печальная история, однако воспоминания не оставляли его.

Побрившись и подстригшись, Тарлючин весь день оставался дома. К Музель он послал курьера с запиской, в которой просил зайти к нему: мол, занемог и нуждается в помощи. Девушка пришла сразу же, как только получила сообщение.

Увидев Тарлючина, она буквально оцепенела.

— Мой дорогой! Люч! — она повисла у него на шее и осыпала градом поцелуев, испачкав лицо помадой.

Музель гладила выбритые щеки парня, ерошила короткие, остриженные на европейский манер волосы и выкрикивала что-то на родном языке. Она разволновалась, ее лицо покрылось потом, и она без капли застенчивости вытерла его подолом юбки. Консервативный Тарлючин был шокирован подобным поведением. Одернув подол платья, он укоризненно посмотрел на нее:

— Под платьем нужно обязательно что-нибудь носить. Так предписывают нормы приличия.

В ответ девушка лишь лукаво улыбнулась перепачканными помадой губами:

— Думаю, что у нас и дальше все так пойдет.

Тарлючину вспомнился первый день их встречи. Тогда она, поскользнувшись, сбила его с ног, и они оба растянулись на полу в коридоре. Улыбнувшись счастливой улыбкой, парень стиснул девушку в объятьях:

— Завтра же сыграем свадьбу!

— Всенепременно, — кивнула Музель, проведя пальцами по гладковыбритому подбородку сикха.

Церемонию бракосочетания решили провести в Пуне, ибо утверждение в правах наследства требовало особого разрешения суда, а на это могло уйти недели две. В Пуне же у Тарлючина имелись влиятельные друзья, способные существенно ускорить процесс.

Молодые условились отправиться в Пуну следующим днем.

Музель работала продавщицей в одном из магазинов Форта. Неподалеку от этого места была автобусная остановка, где она велела сикху ждать ее.

Тарлючин ждал возлюбленную по меньшей мере полтора часа, но девушка так и не явилась. Следующим утром выяснилось, что она уехала в Див Лари с одним из своих друзей на его новеньком автомобиле, взяв бессрочный отпуск.

Как сикх смог пережить подобный удар судьбы? Одному Богу известно. В любом случае он постарался с корнем вырвать из сердца все, что ему нравилось в Музель.

Спустя какое-то время ему повстречалась Кирпал Каур. Сикх смог ее полюбить. Он вспоминал о Музель, и ему казалось, что это была жестокая, ветреная и сумасбродная особа с камнем вместо сердца, к тому же совершенно недостойная внимания, которое он ей оказывал. Подобно воробью, она беззаботно порхала с места на место. Женитьба на ней могла стать роковой ошибкой.

И все же воспоминания об этой еврейской девушке нет-нет да и стучались в сердце сикха — тихонько, осторожно, неизменно оставляя после себя боль и грусть. Да, она была бессердечной, распущенной, бессовестно играла его чувствами, никого и никогда не любила, но… она ему безумно нравилась. Тарлючин просто не мог не думать о ней, не размышлять, чем она занимается в Див Лари, живет ли с тем своим приятелем или уже успела сменить его на кого-то другого. Мысль о ее неслыханном вероломстве угнетала Тарлючина, хотя ее нрав был ему хорошо известен.

Он истратил на нее даже не сотни, а тысячи рупий, но он сделал это по собственной воле — Музель никогда не пыталась развести его на деньги. Она умела приходить в восторг даже от самых недорогих знаков внимания. Как-то раз парень подарил ей золотое кольцо с большим топазом. Но девушка отнеслась к этому дару почти равнодушно. А вот маленькую брошь с фальшивым камнем и такие же заурядные серьги встретила с нескрываемым восхищением.

Музель так и осталась неразгаданной загадкой для Тарлючина. Она часто проводила с ним время, позволяла себя целовать, ластилась, прижималась к нему горячим телом. Но стоило парню хоть на мгновение возжелать большего, как она сразу же отстранялась:

— Ты сикх, и я тебя за это ненавижу!

Тарлючин знал, что это неправда. Музель не терпела никаких притязаний на свою свободу. Если бы она действительно его ненавидела, ни за что не стала бы с ним встречаться.

Нижнего белья Музель категорически не признавала, полагая, что оно сковывает ее движения, и ей было совершенно безразлично, что Тарлючин считал подобные привычки распутными. Как-то раз, когда парень попытался пристыдить ее, она не на шутку вспылила:

— Что ты прицепился ко мне? Не нравится — не смотри. Что бы человек ни надел, он остается нагим, потому что взгляд способен проникнуть сквозь любую одежду. Разве я не права? И нечего чушь городить. Вы, сикхи, носите не только длинные волосы, но и нелепые длинные шаровары, чуть ли не до самой шеи. Так предписывает вам религия. Так что это тебе должно быть стыдно: взрослый мужчина, а веришь во всякие глупости!

Сперва Тарлючин сильно разозлился на дерзкую девчонку, но потом пришел к выводу, что в ее словах есть доля правды. Когда же он вышел из парикмахерской, то окончательно удостоверился, что напрасно отягощал свою голову такой уймой волос на протяжении всех этих лет.

Идя по крыше, парень наткнулся на цистерну с водой. Грубо обругав Музель, он вновь попытался обратить свои мысли к Кирпал Каур, чистой, невинной девушке, занявшей место в его сердце. Ей приходится жить среди жестоких мусульманских фанатиков, без конца нападающих на сикхов и индийцев, буквально каждую секунду ее жизни угрожает смертельная опасность. Район, где она проживает, уже несколько дней на военном положении, и это играет на руку врагам, способным в любой момент прикончить и родителей девушки, и ее саму.

Поглощенный мрачными мыслями, Тарлючин присел на край цистерны. Волосы у него уже отросли, и он надеялся, что не пройдет и года, как они станут такой же длины, как и прежде. Борода отрастала быстрее, но парень все равно не был доволен: он принялся ходить к парикмахеру, который ее аккуратно подравнивал. Проведя ладонью по волосам, Тарлючин глубоко вздохнул и уже было собирался покинуть это место, но в этот миг его слух уловил звук шаркающих сандалий.

Кто бы это мог быть?

В доме проживало несколько иудеек. Все они по обыкновению носили сандалии. Шаги приближались. Внезапно Тарлючин увидел возле соседней цистерны Музель. Она была в длинной ночной рубашке, которую принято носить у евреек. Потянувшись, девушка зевнула так громко, что парню показалось, будто окружавший ее воздух содрогнулся.

«Как ей удалось сюда попасть? — удивился Тарлючин. — И что она делает в столь ранний час на крыше?»

Музель вновь зевнула. Парень вздрогнул. Под широкой ночнушкой колыхались ее большие груди. Сикх довольно неловко кашлянул. Девушка тотчас же обернулась в его сторону, медленно подошла к нему и как ни в чем не бывало провела пальцами по его лицу:

— Ты вновь превращаешься в сикха?

Он заерзал на месте. Ощутил себя так, словно каждый волосок его бороды впился в тело.

Потеребив бороду, Музель усмехнулась:

— Теперь эта щетка в самом деле идеально подходит для чистки моей голубой юбки. Жаль, что она осталась в Див Лари.

Тарлючин хранил угрюмое молчание.

— Почему ты молчишь, сардарджи? — пропела девушка, слегка коснувшись его плеча.

Он твердо решил, что ни за что на свете не повторит ту же самую глупость. В бледных лучах рассвета пристально разглядывал лицо бывшей возлюбленной. Особых перемен ему найти не удалось. Разве что чуточку осунулась и побледнела.

— Ты не больна? — спросил он.

— Совершенно здорова, — ответила Музель, тряхнув волосами.

— Кажется, у тебя плохой вид.

— А я на диете, — ответила Музель и, присев на край цистерны, принялась болтать ногами, шаркая при этом сандалиями. — Значит, ты решил вновь стать настоящим сикхом.

— Именно, — неуверенно отозвался Тарлючин.

— Мои поздравления! — Музель сняла сандалию и принялась стучать ею по желобу. — Нашел себе кого-нибудь?

— Да, — тихо ответил Тарлючин.

— Поздравляю вдвойне! Девушка из нашего дома?

— Нет.

— Это плохо! — констатировала Музель, подцепив сандалию ногой. — Нехорошо обходить стороной своих соседей.

Музель поднялась, потрогала его бороду и задала очередной вопрос:

— Кто посоветовал тебе вновь отпустить бороду? Новая девушка?

— Нет, — с вызовом произнес сикх. Он почувствовал себя так, словно гребень запутался у него в бороде и нещадно рвет с корнем волосы.

На лице Музель появилась озорная улыбка. Ее пунцовые губы, как и в первый день их встречи, напомнили парню сырое мясо с прилавка деревенского мясника. Внезапно девушка рассмеялась:

— Ты подстриги еще немного бороду и придай ей другую форму, тогда я уже точно выйду за тебя замуж!

Тарлючину очень захотелось ответить ей какой-нибудь обидной колкостью. Ему хотелось сказать, что ее поезд ушел и у него есть невеста, которую он любит, прекрасная, чистая девушка, в сравнении с которой Музель просто уродина, да к тому же злая, распутная и вероломная. Но Тарлючин был выше этого, он не стал говорить ничего подобного.

— Музель, я собираюсь жениться на простой, скромной, глубоко религиозной девушке родом из моей деревни.

Она серьезно задумалась, начав чертить сандалией круг. Обычно она так не делала.

— Если она действительно очень религиозна, как ты говоришь, — произнесла она, — почему согласилась выйти за тебя замуж? Разве она не знает, что ты однажды остриг волосы?

— Не знает. Бороду я начал отпускать сразу после твоего отъезда в Див Лари… Кстати, в отместку тебе. Потом встретил Кирпал Каур, и это занятие приобрело новый смысл. Что же касается волос на голове, они растут довольно медленно, но я повязываю чалму таким образом, что короткая стрижка скрыта от посторонних глаз. Впрочем, скоро все будет как прежде, — и Тарлючин провел пальцами по голове.

Внезапно Музель задрала подол ночнушки и принялась с ожесточением чесать себе икру.

— Все это правильно, — сказала она. — Ух, сколько ж тут этих треклятых москитов! Посмотри, какой прыщ!

Тарлючин бросил взгляд в ее сторону. Музель прижала палец к волдырю, чтобы его было лучше видно, затем опустила подол юбки и гордо выпрямилась в полный рост.

— Когда планируешь сыграть свадьбу?

— Пока не известно, — ответил парень, глубоко вздохнув.

— О чем так крепко задумался, Тарлючин? — спросила Музель, быстро сменив насмешливый тон на участливый.

По правде сказать, он очень нуждался в поддержке.

«Почему бы и впрямь не рассказать ей обо всем? Я ведь ничего не теряю».

Выслушав его объяснения, девушка громко расхохоталась:

— Ты первоклассный болван! Иди и приведи ее сюда, неужели это так трудно?

— Трудно? — горько усмехнулся Тарлючин. — Тебе не дано понять всей сложности ситуации — как, впрочем, и всего остального. По всей видимости, именно из-за этого нам не суждено быть вместе, о чем, откровенно говоря, я буду жалеть всю жизнь.

— Жалеть? Треклятый кретин! — сказав это, она с силой ударила сандалией по водосточному желобу. — Ты лучше подумай, как вызволить из беды твою… как там ее зовут? А он, видите ли, расселся здесь и льет слезы о прошлом. Да если хочешь знать, наша свадьба никогда бы не могла состояться, будь мы даже одной веры. Ты глупец и трус, а мне нужен умный и решительный мужчина. Оставим этот разговор, надо сейчас же привести сюда твою Каур, — схватив сикха за руку, она повлекла его за собой.

— Откуда привести?

— Оттуда, из ее района. Я там буквально каждый угол знаю. Пошли!

— Но военное положение…

— Только не для Музель, а ну идем!

Едва они стали спускаться по лестнице, как девушка остановилась, пристально взглянув на Тарлючина:

— В чем дело?

— Твоя борода… это, конечно, проблема. Но она отросла недостаточно сильно. Если пойдешь без чалмы, никто не догадается, что ты сикх.

— Как это без чалмы? — возмутился парень. — Без чалмы не пойду!

— Почему? — искренне удивилась Музель.

— Тебе не дано понять таких тонкостей, — произнес он, поправив волосы, — мне нельзя появляться с непокрытой головой в доме невесты.

— Но почему?

— Она уверена, что у меня длинные волосы. Нельзя раскрывать мой секрет.

— Ты и в самом деле болван! — Музель с силой топнула. — На кону стоит ее жизнь… как там ее зовут, эту твою Каур?

— Музель, пойми, — пытался вразумить ее Тарлючин, — эта девушка очень религиозна. Она может возненавидеть меня, если увидит с непокрытой головой.

— Будь ты проклят, несчастный дурак! — вспылила Музель. — Неужели все сикхи такие же тупые? Ей угрожает смертельная опасность, а ты лезешь со своей чалмой. Может быть, тебе надо надеть еще шаровары, которые завязывают чуть ли не на шее?

— Я и так их ношу.

— Прекрасно… но подумай о наших мусульманских братьях, их полным-полно в том районе, все они жаждут крови. Только сунься туда в чалме — моментально прибьют.

— На все Божья воля! Я никуда не пойду без чалмы! Нельзя подвергать мою любовь такому испытанию.

Музель так взбесилась, что ее груди начали сильно колыхаться.

— Осел! — крикнула она. — Что станет с твоей любовью, если тебя убьют? Эта твоя… как там ее зовут, бесстыжую? Что станет с твоей любовью, если убьют ее? Нет, ты в самом деле настоящий сикх, клянусь Богом, и притом безнадежно глупый!

— Хватит молоть чепуху, — оборвал ее парень.

Рассмеявшись, девушка нежно обвила его руками и принялась слегка раскачиваться из стороны в сторону.

— Ладно, дорогой, иди, как тебе угодно, — произнесла она. — Ступай домой, надень чалму, я буду ждать тебя возле рынка. — Повернувшись, она побежала вниз.

— Ты разве не наденешь нормальное платье? — крикнул он вслед.

— Не-а, — озорно покачала она головой, — пойду как есть.

Дождавшись, когда стук сандалий окончательно стихнет, Тарлючин направился в свою комнату.

Там он поспешно сменил одежду. Чалма была уже завязана, ему оставалось лишь ловко приладить ее к голове. Заперев дверь, он спустился вниз.

Широко расставив ноги и закурив сигарету, посреди улицы расположилась Музель. Когда сикх поравнялся с ней, она сделала глубокую затяжку и выпустила ему в лицо табачный дым.

— Ну и чертовка же ты!

— Это совсем не ново, — усмехнулась девушка, — так говорили уже многие. — Внимательно посмотрев на Тарлючина, она прибавила: — А ловко ты надеваешь чалму! Действительно не скажешь, что у тебя острижены волосы.

На рынке не было ни души, только ветер гулял, да и то робко, будто и он был напуган военным положением. Тусклый свет фонарей казался больным. Обычно в это время начинали ходить трамваи и улицы постепенно заполнялись людьми. Становилось шумно и оживленно. Однако этим утром город словно вымер.

Музель шла впереди. Стук ее сандалий гулко отдавался на пустынной улице. Неужели так сложно было зайти хоть на секунду домой, чтобы сменить одежду, а заодно переобуть сандалии? Тарлючин едва сдержался и не попросил ее разуться: помнил о строптивом нраве девушки.

Они приближались к мусульманскому району, и парня все больше одолевал страх. Музель шла совершенно бесстрашно, словно напролом, то и дело беззаботно попыхивая сигаретой. На перекрестке их окликнул полицейский:

— Эй, вы куда идете?

— Вы, видимо, не узнали меня. Я — Музель, — произнесла девушка, махнув в сторону ближней улицы. — Там неподалеку в угловом доме проживает моя сестра. Она сильно заболела, я веду к ней врача.

Пока полицейский всматривался в ее черты, она хладнокровно протянула ему пачку сигарет:

— Не желаете закурить?

Страж порядка не отказался. После этого Музель поднесла к нему свою сигарету:

— Вот огонь.

Полицейский прикурил, а Музель, лукаво подмигнув ему, пошла дальше вместе с Тарлючином.

Парень знал, какое великое наслаждение сейчас испытывала Музель, вышагивая в запрещенное время по улицам города. Она всегда любила заигрывать со смертью. Нередко их совместные поездки в Джуху оборачивались сущим кошмаром, потому что девушка все время норовила заплыть за буйки, и сикх искренне опасался, что она утонет. На ее теле было полным-полно синяков и царапин, и это было ей совершенно безразлично.

Тарлючин постоянно озирался по сторонам, будучи готовым к тому, что какой-нибудь маньяк попытается вонзить ему нож в спину. Он немного отстал от девушки. Заметив это, она поравнялась с ним и посмотрела ему в глаза:

— Немедленно возьми себя в руки, иначе что-нибудь плохое обязательно случится. Я точно знаю, что нельзя излучать слабость.

Когда они вышли на тонкую улочку, ведущую к району Кирпал Каур, Музель остановилась. Чуть поодаль какие-то люди грабили магазин одного знакомого ей индийца. Немного постояв в нерешительности, как бы взвешивая сложившуюся ситуацию, Музель приняла решение:

— Нужно идти дальше.

Внезапно один из грабителей, тащивший на голове здоровенный узел, налетел на Тарлючина, уронив на землю свой груз.

Мельком взглянув на парня, он сразу же признал в нем сикха и быстро сунул руку в карман за ножом. Притворившись пьяной, Музель повисла на его руке и закричала:

— Что это ты делаешь? Уж не решил ли убить своего брата по вере? Это мой жених, мы только что справили помолвку, — сказав это, она повернулась к Тарлючину: — А ты чего стал как вкопанный, Карим? Помогли лучше человеку узел поднять!

Незнакомец расслабил руку и вытащил ее из кармана, игриво взглянув на девушку и ухватив ее за грудь.

— Гуляй, гуляй, свояченица, — прохрипел он и мерзко захихикал, подняв с земли узел. Как ни в чем не бывало он продолжил свой путь.

— Да как он смеет, грязный выродок! — пробормотал сквозь зубы Тарлючин.

— Ничего страшного, — сказала Музель, проведя рукой по груди, — пошли. Не забывай, что у нас важное дело! — и она еще решительнее зашагала вперед.

Тарлючин едва поспевал за ней.

До дома, где жила Кирпал Каур, оставалось совсем немного.

— Какой переулок? — спросила Музель.

— Третий направо, — шепнул Тарлючин, — вон тот дом, с островерхой крышей.

Музель свернула в переулок. Как и весь этот квартал, переулок был довольно густонаселенный, но сейчас там царила мертвенная тишина. Не было слышно ни единого звука.

Внезапно они заметили, что из одного дома выскочил какой-то человек. Перебежав через улицу, он скрылся в дверях соседнего дома, вскоре оттуда вышли еще трое. Остановившись и оглядевшись по сторонам, они быстро направились в следующий дом. Замерев на месте, Музель жестом показала Тарлючину оставаться в тени.

— Тарлюч, милый, сними, пожалуйста, чалму, — тихо сказала она.

— Ты хочешь невозможного.

— Дело твое, но глянь, что тут творится!

Это был самый настоящий погром.

Когда все те же люди выбежали из дома, сгибаясь под тяжестью награбленного, Музель увидела, что их узлы были обагрены кровью.

Закусив губу, она вновь обратилась к Тарлючину:

— Я сейчас побегу к дому с островерхой крышей. Ты тоже беги, только быстро, словно гонишься за мной. Все ясно? Через пару минут мы должны уже очутиться там.

Не дождавшись ответа, она со всех ног бросилась бежать. Через несколько секунд они уже были в парадной. Сикха бил сильный озноб, он судорожно прильнул к перилам лестницы. Музель же держалась с прежней уверенностью.

— Какой этаж? — спросила она.

— Второй, — ответил парень, облизнув пересохшие губы.

— Пойдем!

Они принялись подниматься наверх. Музель впереди, Тарлючин чуть поодаль. Вся лестница была в больших темных пятнах. При виде этих пятен у Тарлючина в жилах стыла кровь.

Прошли по длинному коридору второго этажа. Тарлючин остановился у одной из дверей и тихонько постучал. Музель стояла чуть позади, у самых перил.

— Моханга Сингх, Моханга Сингх, — позвал Тарлючин, приложив губы к замочной скважине.

— Кто там? — послышался из-за двери слабый голос.

— Это я — Тарлючин.

Дверь приоткрылась. Парень подал знак своей спутнице. Они вместе вошли в квартиру. Взору Музель предстала худенькая, насмерть перепуганная девушка. За несколько секунд она смогла разглядеть лицо избранницы Тарлючина в мельчайших деталях: тонкие черты лица, маленький носик, покрасневший от бесконечных рыданий.

Прижав девушку к груди, Музель утерла ее заплаканные щеки подолом своего платья.

— Не волнуйся, — мягко произнесла она, — твой жених пришел тебя спасти.

Вскинув на парня испуганные глаза, девушка отстранилась от Музель.

— Скажи родителям, чтобы поскорей собирались в дорогу. Только ради Бога, как можно быстрее!

Внезапно с верхнего этажа послышался громкий топот и чей-то пронзительный крик.

— Они поймали ее! — в ужасе пролепетала Кирпал Каур.

— Кого? — спросил Тарлючин.

Не успела девушка ответить, как Музель потащила ее в угол комнаты.

— Снимай скорее свое платье и надевай мою одежду, — скомандовала она.

Парализованная от страха девушка безвольно таращила на нее глаза, не сдвинувшись с места. Одним рывком Музель сорвала с нее рубашку. Ужаснувшаяся Кирпал Каур попыталась прикрыть грудь руками. Тарлючин деликатно отвернулся. Музель стащила с себя одежду и надела ее на невесту сикха. Затем стащила с девушки шаровары и окликнула парня:

— Забирай ее и скорее уходите! Нет, постой! — Она подбежала к Кирпал Каур и распустила ей волосы. — Вот теперь все!

— Пойдем, — сказал Тарлючин. Но прежде чем уйти, посмотрел на Музель. Она стояла совершенно голая, подобно Афродите, вышедшей из морской пучины. От холода тело девушки покрылось гусиными пупырышками.

— Ну чего стоишь? — раздраженно прикрикнула на него иудейка.

— У нее еще есть родители, — тихо произнес он.

— Видимо, им суждено попасть в рай. Спаси хотя бы ее.

— А как же ты?

— Я не пропаду.

В этот миг по коридору прогремели шаги. В следующую секунду все утихло. Затем на дверь обрушился град ударов. Казалось, она в любой момент может слететь с петель.

Мать и отец Кирпал Каур, лежавшие в соседней комнате, принялись громко стонать. В это время Музель лихорадочно обдумывала какой-то план.

— Мне не приходит в голову совершенно ничего, кроме одного, — произнесла она, обратившись к Тарлючину, — я открою дверь.

— Откроешь дверь? — выдохнула с ужасом Кирпал Каур.

— Слушай внимательно, — сказала она парню, — я открою дверь и что есть сил побегу наверх по лестнице, ты беги следом за мной. Они обо всем позабудут и устремятся за нами.

— Ну а потом? — спросил Тарлючин.

— Потом эта твоя… как там ее зовут, воспользовавшись моментом, быстренько выйдет на улицу. В этой одежде вряд ли ее тронут.

Тарлючин быстро растолковал невесте план Музель. Распахнув дверь, девушка с диким криком повалилась на стоявших за ней людей. От неожиданности они отпрянули назад. Вскочив на ноги, Музель бросилась наверх, а Тарлючин — за ней. Не разбирая ступенек, Музель бежала наверх. Люди, пытавшиеся выбить дверь, шли по пятам.

Наверху девушка внезапно поскользнулась и, потеряв равновесие, с грохотом упала. Покатившись с лестницы, она ударилась о железные перила и сквозь проломанную в них дыру упала на каменный пол.

Буквально за считаные секунды Тарлючин оказался возле нее. Девушка лежала на спине. Из ее рта, ушей и носа обильно текла кровь. Гнавшиеся за ними люди столпились вокруг. Они молча стояли, разглядывая обнаженное тело Музель, которое время от времени сводила судорога.

— Музель, Музель…

Открыв большие глаза, в которых уже притаилась смерть, девушка слегка улыбнулась краешком рта.

Сняв с головы чалму, Тарлючин размотал ее и прикрыл куском ткани тело бывшей возлюбленной. Вновь улыбнувшись, она подмигнула сикху:

— Всю жизнь была неуклюжей. Ступай посмотри, как там моя ночная рубашка… Я хотела, чтобы она… — в уголках ее алых губ появились кровавые пузырьки.

Тарлючин прекрасно понял, что имела в виду его спутница, однако ему не хотелось оставлять ее одну.

— Воистину, ты настоящий сикх, — прошептала она, — ступай, тебе говорят, и потом возвращайся обратно.

Тарлючин поволочился в квартиру Кирпал Каур. Обведя присутствующих глазами, Музель обратилась к толпе:

— Это мой брат, но он с большими странностями, я часто дразню его сикхом.

Вернувшийся Тарлючин взглядом дал понять Музель, что его невесте удалось скрыться. Девушка с облегчением вздохнула. В этот миг из ее рта хлынула кровь.

— О Господь… — Вытерев ладонью свой рот, она вновь обратилась к Тарлючину: — Вот и все, прощай, дорогой!

Тарлючин очень хотел что-то сказать, но слова буквально застряли у него в горле.

Слабеющей рукой девушка стащила с себя чалму сикха.

— Вот, возьми обратно, — произнесла она, — эту твою религию…

В следующий миг ее рука безвольно упала на грудь.

Теория двух наций

Впервые Мухтар увидел Шарду с крыши своего дома, когда он пытался достать оттуда воздушного змея. Это произошло совершенно случайно. Девушка жила в доме напротив, который был немного ниже их собственного, и парень увидел ее через открытое окно ванной, где она мылась, медленно выливая из кувшина подогретую воду на свое юное тело. Ее появление казалось очень неожиданным. Как эта прекрасная особа могла очутиться в соседском доме, где остались одни лишь взрослые? Всех девушек, что жили там ранее, уже давно отдали замуж. Хранительницей очага была пожилая Руп Каур, которая проживала в доме вместе с дряхлеющим мужем и тремя сыновьями.

Подобрав воздушного змея, Мухтар устремил взгляд на девушку. Она была в самом деле прекрасна. От увиденного все его тело тотчас же содрогнулось. Отражающая солнечные лучи вода медленно стекала по полному жизнью телу девушки. Ее бархатная кожа имела темноватый оттенок, напоминавший тот, что бывает у бронзовых статуэток. Парню казалось, что это прекрасное тело, подобно воску, капля за каплей того и гляди растает, как какое-то прекрасное видение.

Он жадно разглядывал девушку, спрятавшись за трубой дымохода. Глаза буквально приклеились к открывшейся картине. Девушка выглядела не старше шестнадцати лет. Стекающая с тела вода придавала ее облику весьма соблазнительный характер. Однако парень не чувствовал в своем сердце ровным счетом никакой похоти. Он внимательно смотрел на это стройное, красивое молодое тело — подобно тому, как ценитель искусства разглядывает картину в музее. В углу рта у девушки была большая родинка, но это нисколько не портило милые черты — напротив, родинка смотрелась очень органично и лишь подчеркивала ее красоту.

Руки Шарды сияли от золотистых капель воды. У нее были прекрасные светлые волосы, пышное, гибкое тело, но и это обстоятельство не возбуждало в Мухтаре никаких похотливых мыслей. Он продолжал смотреть на девушку из своего укрытия. Она намылила тело, и ему показалось, что до него донесся манящий аромат ее гладкой кожи. Девушка смыла с себя пену и выглядела обновленной, словно вышедшая из морской пучины богиня любви. Завершив омовение, она тщательно вытерлась полотенцем, медленно оделась и, опершись на подоконник, выпрямилась во весь рост. Лицо ее пылало краской, и Мухтару казалось, что ее взгляд выражает некую лукавую стыдливость. Девушка резко закрыла окно, и парень громко рассмеялся.

Вскоре она вновь открыла окно и окинула его сердитым взглядом. Мухтар первым нарушил молчание:

— Пожалуйста, не надо меня ни в чем винить. Разве мыться принято с открытым окном?

Не проронив ни слова, девушка еще раз окинула его сердитым взглядом и быстро удалилась.

Спустя четыре дня Руп Каур пришла в их дом в сопровождении этой юной особы. Мать и сестра Мухтара слыли лучшими швеями в округе. Многих соседских девушек приводили к ним для обучения тонкостям ремесла. Знакомую Мухтара привезли издалека специально для изучения шитья.

Выйдя во двор, парень слегка улыбнулся и сразу же ушел обратно в свою комнату. Приметив его, девушка насторожилась. Расспросив домочадцев, Мухтар узнал, что юную особу звали Шардой, она была родственницей Руп Каур, дочерью ее родного брата. В каком-то захолустном городишке она прозябала в нищете до тех пор, пока Руп Каур не предложила ей поселиться у нее в доме. Она закончила обучение в старшей школе и получила неплохое образование. Однако из-за нехватки времени у нее не было возможности научиться ремеслу швеи.

Прошло несколько дней, и Мухтар окончательно понял, что влюбился. На самом деле это случилось в тот самый миг, когда он впервые увидел ее с крыши своего дома. Мухтар часто напоминал себе о том, что любовь между ними невозможна: девушка была индуисткой. В самом деле, разве истинный мусульманин может позволить себе отношения с неверной? Однако факт оставался фактом: юная особа навсегда покорила его сердце. Несколько раз они с Шардой недолго говорили, при этом она неизменно выглядела несколько отстраненной. Первая мысль почему — он видел ее обнаженной в первый же день их встречи.

Как-то раз, когда мать и сестра Мухтара ушли к знакомым, Шарда, гулявшая на улице, оказалась там одна. Было около десяти часов утра, Мухтар сидел во дворе дома и читал газету.

— Где Беханджи? — спросила она, имея в виду сестру парня. Руки Мухтара слегка затряслись.

— Ее нет дома.

— А Матаджи?

Так Шарда называла маму Мухтара. Парень слегка привстал с дивана:

— Она… она ушла вместе с сестрой.

— Хорошо, — сказала девушка, пытаясь скрыть внутреннее волнение.

Сложив руки в намасте и слегка поклонившись, она уже было собралась уходить, но в последний миг Мухтар обратился к ней со следующими словами:

— Шарда, верно? — Голос парня подействовал на девушку словно электрический шок. Мухтар продолжил свою речь: — Присядь и подожди их вместе со мной, они скоро вернутся.

— Нет, спасибо, я лучше пойду к себе, — сказала она, но продолжила стоять на месте.

Собрав в кулак всю волю, Мухтар властно притянул девушку к себе и прильнул к ее губам. Все случилось так быстро, что оказалось для Шарды полной неожиданностью. В следующий миг их обоих охватило волнение.

— Прости меня, пожалуйста, — нарушил тишину Мухтар.

Шарда продолжала хранить молчание, ее бронзовое тело приобрело красный оттенок, а губы словно силились сказать что-то, однако не могли проронить ни единого слова.

Мухтар снова вплотную приблизился к девушке, она не оказала никакого сопротивления этому порыву. На ее лице застыло удивление. Она словно пыталась ответить на вопрос: что случилось? Должно ли это было произойти именно так? Как это бывает у других людей?

Мухтар усадил девушку в кресло:

— Почему ты молчишь, Шарда?

Сердце девушки бешено билось. Она вновь не удостоила кавалера ответом. Воцарившаяся тишина сильно давила на Мухтара и заставляла его нервничать.

— Шарда, прошу тебя, скажи хоть слово. Если то, что я сделал, было тебе противно, Господь свидетель, я приношу самые искренние извинения, на какие только способен. В этом случае впредь я никогда не позволю себе даже смотреть в твою сторону. Я сам не знаю, что на меня нашло. Я люблю тебя.

Губы Шарды зашевелились, словно пытаясь произнести слово любовь. Мухтар принялся поспешно объяснять свое поведение:

— Я не знаю, известно ли тебе такое чувство, как любовь. Я и сам мало что знаю об этом. Единственное, в чем я уверен, — я люблю тебя. Я желаю навечно заключить тебя в свои объятья. Я готов вверить свою жизнь в твои руки. Шарда, почему ты молчишь?

В этот миг взгляд Шарды принял мечтательное выражение. Мухтар вновь начал говорить:

— Я видел тебя с крыши в тот самый день, когда ты впервые появилась в соседском доме. Я видел тебя и клянусь, что сохраню это светлое воспоминание до скончания времен. Не старайся показаться смущенной. Мои глаза не способны украсть ни капли твоей красоты. Они лишь имели счастье лицезреть твое великолепие. Если ты способна подарить мне тот же самый восторг, я тотчас же припаду к твоим ногам, — сказав это, Мухтар и впрямь встал на колени.

Девушка встрепенулась. Покраснев, словно великолепная роза, она произнесла дрожащим голосом такие слова, обращенные к Мухтару:

— Что ты делаешь, безумный! Разве ты не знаешь о запретах, что установлены нашими религиями?

Мухтар не колебался ни секунды:

— Забудь о наших религиях. В религии под названием любовь нет никаких запретов.

Он попробовал вновь поцеловать девушку, но она отстранилась и вбежала в дом. Мухтар проводил ее взглядом, и лицо парня озарилось улыбкой. От охватившего душу восторга хотелось прыгать и плясать прямо посреди двора.

Спустя какое-то время в дом вернулись мать и сестра Мухтара. Шарда вышла поприветствовать их и сразу же удалилась в свою комнату.

Все это время Мухтар продолжал сидеть во дворе, задумчиво опустив глаза. Он решил ни с кем из близких не делиться своими чувствами.

На следующий день он взобрался на крышу дома. Оттуда парень вновь увидел Шарду. Она стояла у окна и расчесывала волосы.

— Шарда, — позвал Мухтар.

Девушка вздрогнула. Из ее рук выпал гребень, он так и остался лежать на улице.

— Ты такая застенчивая. Посмотри, твой гребень упал.

— Почему бы в этом случае не купить новый? Этот скоро скатится в водосточный желоб, — ответила Шарда.

— Я могу тотчас же исполнить твое желание, — сказал ей Мухтар.

— Нет-нет, я пошутила. Разве с моей стороны будет честно отправить тебя покупать гребень? — Лицо Шарды озарила лукавая ухмылка: — Как же мне теперь причесать волосы?

Мухтар облизнул свой палец и показал его Шарде:

— Можешь использовать это.

Шарда рассмеялась. В этот миг Мухтару показалось, что он стал бы самым счастливым человеком на свете, если бы ему довелось слышать этот прелестный смех на протяжении всей жизни.

— Шарда, клянусь Всевышним, когда ты смеешься, я испытываю настоящее блаженство. Почему ты так прекрасна? Во всем мире не сыскать девушки, которая была бы красивее тебя. Я хотел бы не оставить ни единого камня от той невидимой стены, что разделяет нас!

Шарда вновь рассмеялась. Мухтар говорил:

— Никто другой не вправе слышать твой смех и видеть, как ты улыбаешься. Шарда, отныне ты должна смеяться и улыбаться только для меня. Всякий раз, когда тебе будет радостно на сердце, лишь позови меня по имени — и я приду к тебе. Своими поцелуями я огражу тебя от всех других мужчин.

— Ты умеешь говорить красивые слова, — ответила ему Шарда.

Мухтар продолжил натиск:

— Позволь мне хотя бы видеть твою красоту. Уже от одного этого я чувствую себя самым счастливым человеком на свете!

Внезапно он увидел, как кто-то поднимается по лестнице в комнату Шарды. Мухтар быстро спрятался за трубу дома. Когда он выглянул из своего укрытия, никого уже не было и в помине.

В течение следующих нескольких дней они сблизились. Всякий раз, имея такую возможность, влюбленные встречались и говорили обо всяких милых глупостях, свойственных людям в их положении. Как-то раз никого из домочадцев не было дома. Мухтар не мог не воспользовался этой удачей. Они с Шардой долго вели интимную беседу. Внезапно, словно по вдохновению свыше, парень произнес:

— В будущем я готов молить о прощении за то, что сейчас сделаю. Но сегодня я не могу не сделать этого, — и потянулся своими устами в сторону Шарды.

— Тебе и в самом деле жаль? — насмешливо спросила Шарда. — Это были твои губы или мои? Не могу разобрать, — в этот миг Шарда игриво сверкнула глазами, — кажется, я поняла, это наши губы. Теперь есть только мы.

Внезапно лицо Мухтара стало серьезным:

— Послушай, Шарда, мы словно ходим у жерла вулкана. Я клянусь тебе, ты можешь быть уверена, что в моем сердце никогда не будет места для другой девушки, кроме тебя. Моя любовь будет длиться вечно. Поклянись, что ты любишь меня столь же сильно.

И Шарда посмотрела на него серьезно:

— Моя любовь так же сильна, как и твоя.

Мухтар прильнул к девушке:

— Живи, но только ради меня, во имя моей любви. Шарда, клянусь Всевышним, если ты забудешь о нашей любви, я наложу на себя руки. Заключив тебя в объятья, я чувствую, что благодать всего мира находится у меня в ладонях, а сам я — самый счастливый человек на свете!

Шарда положила голову на плечо Мухтара:

— Ты умеешь красиво говорить. Мне же никогда не удавалось облекать в яркие фразы то, что у меня на сердце.

Казалось, поглощенные друг другом, они провели вместе целую вечность. Уходя, Мухтар ощутил, что его душа преисполнилась неописуемой, доселе не ведомой благодати. Он провел всю ночь в раздумьях, а на следующий день решил отправиться в Калькутту, где у его отца был свой бизнес. Юноша вернулся спустя восемь дней, застав Шарду во время ее уроков швейного мастерства. Они не имели возможности что-либо сказать друг другу, но выразительный взгляд Шарды был красноречивее всяких слов: «Где ты был все это время? Отправился в Калькутту, не посоветовавшись со мной и не сказав ни единого слова? Куда подевались все твои страстные клятвы в вечной любви? У меня нет ни малейшего желания говорить с тобой. Я не хочу даже, чтобы ты смотрел в мою сторону. Что ты теперь можешь сказать по поводу всего этого?»

Мухтару было что сказать, но, как назло, у них не было возможности остаться наедине. При этом ему хотелось говорить с ней так долго, сколько это возможно.

Миновало два дня, а они так и не проронили ни слова. На третий день все домочадцы разошлись по делам. Шарда позвала Мухтара к себе.

Увидев ее, стоящую на лестнице, парень тотчас же попытался заключить любимую в объятья, но девушка проворно увернулась и побежала наверх. Было заметно, что она сильно раздражена.

— Присядь возле меня, — сказал Мухтар возлюбленной. — У меня есть важные новости, касающиеся нас обоих.

Девушка села возле него на кровать.

— Не пытайся заморочить мне голову. Почему ты уехал в Калькутту, ничего мне не сказав? Я все глаза проплакала.

Мухтар нежно поцеловал девушку в веки:

— В тот день я отправился домой и провел бессонную ночь, размышляя о нашем будущем. Из-за того, что случилось между нами, было о чем призадуматься. Мы вели себя так, словно уже были законными супругами. Я был слишком нетерпелив, и при этом ты тоже оказалась чересчур поспешна. Мы разом совершили гигантский прыжок вперед, за счет которого вывели наши отношения на совершенно новый уровень. При этом нас совершенно не заботили последствия. Понимаешь, Шарда?

— Да, — ответила девушка, потупив взор.

Глаза Мухтара сверкнули ярким блеском:

— Ты должна знать, я ездил в Калькутту, чтобы испросить благословение у отца на наш брак, и мне удалось получить его. — Мухтар взял руку Шарды в свои ладони и продолжил: — Груз душевных терзаний наконец-то покинул мое сердце. Теперь я свободен и могу на тебе жениться!

— Жениться… — отозвалась эхом Шарда.

— Да, жениться!

— Как мы сможем заключить брак? — спросила девушка.

Мухтар ухмыльнулся:

— А в чем, собственно, сложность? Ты просто станешь мусульманкой, и все будет решено само собой.

Его слова поразили Шарду, словно пуля ружейного выстрела.

— Стану мусульманкой? Вот так запросто? Такое решение ты предлагаешь?

Мухтар продолжил говорить:

— Именно, это единственно возможный вариант. Понимаю, что твои родители воспримут эту новость в штыки, поэтому мы тайно уедем в Калькутту, а там отец закончит начатое. Он отведет нас к знакомому имаму, который обратит тебя в ислам и проведет брачную церемонию.

Услышав это, Шарда гневно поджала губы. Мухтар с удивлением посмотрел на нее:

— Почему ты молчишь?

Девушка ему не ответила.

— Шарда, почему ты молчишь? — встревожился Мухтар.

С большим трудом Шарда смогла пересилить себя и продолжить разговор:

— Тебе следует стать индуистом.

Мухтар усмехнулся:

— Индуистом? Как ты себе это представляешь? Я ведь мусульманин.

— А как я могу стать мусульманкой, если ею не являюсь? — с досадой парировала Шарда.

— Почему ты не можешь стать мусульманкой… ты ведь любишь меня. А ислам — это наилучшая из всех религий, заключающая в себе свет истинной любви. Индуизм вообще, по большому счету, не религия. Вы пьете айран и поклоняетесь языческим идолам. Не то чтобы это было совсем уж лишено смысла, однако и рядом не стоит с тем, какую благодать заключает в себе ислам. Если ты примешь ислам, все сразу же встанет на свои места.

Холодное мясо

Ишар Сингх вошел в темную комнату. Кулвант Каур встала с кровати, окинула его своим ястребиным взглядом и заперла дверь. Было уже за полночь, после недавних погромов город окутала зловещая тишина.

Кулвант Каур присела на кровать. Ишар Сингх, пытаясь привести в порядок мысли, стоял напротив, держа в руке кинжал. Несколько мгновений прошло в полной тишине. Встревоженная из-за возникшей паузы, Кулвант Каур придвинулась к краю кровати и принялась болтать ногами. Ишар Сингх продолжал хранить молчание.

Кулвант Каур была хорошо сложена — широкие бедра, большая, резко вздымающаяся грудь. Пламенный взгляд и сладострастные, немного бледные губы, волевой подбородок указывали на сильный характер.

Ишар Сингх медленно снял головной убор. Рука с кинжалом дрожала. По могучему телосложению этого человека можно было с уверенностью сказать, что он идеальный мужчина для такой женщины.

Наконец Кулвант Каур нарушила молчание, но она смогла выдавить лишь два слова:

— Ишар, дорогой…

Сикх пристально посмотрел на Кулвант Каур, но, не выдержав жара ее пронзительного взгляда, отвернулся.

— Ишар, дорогой, — почти взвизгнула женщина, но тут же взяла себя в руки. — Где тебя носило все эти дни?

— Толком не помню, — произнес Ишар Сингх, проведя языком по иссохшим губам.

— Это еще что за ответ? — сердито спросила Кулвант Каур.

Выронив кинжал, Ишар Сингх медленно подошел к своей любовнице, помогавшей ему сбывать награбленное, и лег на кровать. По его внешнему виду можно было подумать, что несколько последних дней его мучал какой-то сильный недуг. Посмотрев на постель, большую часть которой теперь занимало тело Ишара Сингха, Кулвант Каур прониклась к нему жалостью.

— Что с тобой, милый? — ласково спросила она, положив ладонь ему на лоб.

Уставившийся в потолок Ишар Сингх повернулся к Кулвант Каур и нежно погладил ее по лицу:

— Кулвант, ты настоящая. Это мне нравится в тебе больше всего.

Голос мужчины был полон боли.

Крепко обняв любовника, Кулвант Каур слегка прикусила губу:

— Что такое, дорогой?

Сняв тюрбан, Ишар Сингх посмотрел на нее так, словно искал поддержки, затем шлепнул ее по широкому бедру и покачал головой. Внезапная мысль озарила сознание мужчины: «Эта женщина — сущая чертовка, с ней нужно вести себя осторожнее».

Когда он мотал головой, его густая шевелюра рассыпалась. Проведя пальцами по его волосам, Кулвант Каур вновь спросила:

— Ишар, дорогой, где ты был все эти дни?

— В бабушкином доме, — ответил Ишар Сингх, сжимая ее грудь ладонью, — клянусь именем Вахе Гуру, ты настоящая женщина.

Игриво ударив его по руке и слегка отстранившись, Кулвант Каур вновь задала вопрос:

— Поклянись. И скажи правду: где ты был? Ездил в город?

— Нет, — отрезал Ишар Сингх, завязывая волосы в узел.

— Ты ездил в город, ограбил там какого-нибудь зажиточного глупца, а теперь хочешь это утаить от меня? — Кулвант Каур приняла обиженный вид.

— Я более не сын своего отца, если солгал тебе.

Минуту Кулвант Каур хранила молчание. Внезапно она резко перешла на крик:

— Тогда я не понимаю, что с тобой случилось той ночью. Лежа со мной, ты был в полном порядке, ты украшал мое тело драгоценностями, которые раздобыл днем раньше. Ты покрывал меня поцелуями — а потом тебя словно подменили: резко встал, молча оделся и ушел восвояси. Что-то явно случилось, и ты недоговариваешь.

Ишар Сингх стал белее полотна. Кулвант Каур сразу это заметила:

— Ишар, дорогой, клянусь Вахе Гуру — я чую что-то неладное.

— А я клянусь, что ничего не случилось, — загробным голосом произнес Ишар Сингх.

Но подозрения Кулвант Каур лишь усилились. Сжав губы и делая акцент на каждом слове, она продолжила настаивать на своем:

— Ишар, что с тобой, дорогой? Ты не тот, что был восемь дней назад.

Внезапно мужчина вскочил так, словно на него напали. Держа Кулвант Каур в сильных руках, он провел ими вдоль ее тела:

— Любимая, я прежний. Сейчас прижму тебя так крепко, что твое тело начнет источать жар.

Кулвант Каур не сопротивлялась, но настаивала на своем:

— Что случилось с тобой той ночью?

— Подхватил лихорадку!

— Почему ты не говоришь правду?

— Просто нечего рассказывать.

— Сожги меня своими объятиями, если лжешь!

Ишар Сингх обнял женщину и крепко прижался губами к ее шее. От усов сикха Кулвант Каур стало щекотно, она чихнула, и они оба разразились смехом.

Сняв куртку, Ишар Сингх посмотрел любящим взглядом на Кулвант Каур:

— Давай сдадим карты.

Губы женщины сделались влажными, и она очаровательно закатила глаза:

— Ну перестань, подожди хоть минуту!

Ишар Сингх ущипнул ее за бедро. В этот миг Кулвант Каур кокетливо отстранилась от любовника:

— Ишар, дорогой, не надо этого делать, мне больно.

Ишар Сингх буквально впился в ее губы, словно хищный зверь в свою жертву. В его объятьях Кулвант Каур таяла, как горячий воск. Мужчина сбросил с себя рубашку:

— Теперь давай раскроем карты.

Уста Кулвант Каур дрожали. Ловким движением, словно сдирая с козы шкуру, Ишар Сингх снял с нее одежду. Окинув восхищенным взором обнаженное тело, он ущипнул любовницу за руку:

— Клянусь Вахе Гуру, ты настоящая женщина!

Кулвант Каур кокетливо потупила взор:

— Ишар, дорогой, ты такой грубый. В тебе есть что-то звериное.

Усы сикха скривились в молодецкой ухмылке:

— Все верно. Я груб, а еще жесток и силен. Во всем этом чувствуется подлинная жизнь. Пусть же она берет свое!

Он начал истязание с того, что стремительно поцеловал ее в губы, а затем прикусил мочку уха. Ишар Сингх сжимал любовнице груди, шлепал по красным ягодицам, осыпал поцелуями щеки и делал еще множество подобных вещей. Кулвант Каур пылала, словно горячий котел на раскаленной плите. Но, несмотря на эту страстную прелюдию, сикх никак не мог набраться мужской силы. Словно опытный борец, он использовал весь арсенал приемов, описанных в книге любовных утех, но ни один из них не дал нужного результата. Переполненная желанием, Кулвант Каур начала постепенно раздражаться из-за всей этой излишней суеты:

— Ишар, дорогой, достаточно, выкинь наконец козырную карту!

Она принялась стонать, чтобы помочь любовнику распалиться. Но и ее маленькая женская хитрость не увенчалась успехом.

Ишар Сингх явно оплошал. Разжав железные объятия, он прилег возле тяжело дышавшей Кулвант Каур.

Какое-то время она еще старалась пробудить Ишара, но все попытки оказались тщетны. Взбешенная до крайности, женщина встала с постели, сняла висевший на гвозде халат и демонстративно завернулась в него.

В ее груди клокотала настоящая буря. С трудом сдерживая ярость, она вновь обратилась к любовнику:

— Ишар, дорогой, скажи, что это за стерва, с которой ты провел все эти дни и которой удалось полностью тебя истощить?

Тяжело дыша, Ишар Сингх лежал в постели, не говоря ни слова.

Взбесившись пуще прежнего, Кулвант Каур перешла на крик:

— Я задала вопрос: кто эта потаскуха?

— Никого нет, Кулвант, никого, — Ишар Сингх выглядел очень утомленным.

Опираясь руками на свои широкие бедра, Кулвант Каур произнесла тихим голосом, в котором слышалась зловещая решимость:

— Ишар, дорогой, клянусь Вахе Гуру, я докопаюсь до правды. У тебя появилась другая женщина?

Собравшись с силами, сикх попытался что-то ответить, но Кулвант Каур, мрачная и неумолимая, перебила его на полуслове:

— Прежде чем поклясться, ты должен знать: я дочь Нихала Сингха. Я изрежу тебя на куски, если ты солжешь. Хорошо обдумай свой ответ. Есть ли у тебя другая женщина?

Вконец ослабший, Ишар Сингх отрицательно помотал головой.

Думая, что любовник продолжает валять дурака, Кулвант Каур окончательно впала в бешенство. Схватив с пола кинжал и сдернув с него чехол, как кожуру с банана, женщина подбежала к Ишару Сингху. В следующее мгновение она вонзила лезвие ему в шею. Все произошло так стремительно, что у него, потерявшего бдительность, не было ни единого шанса.

Кровь хлынула ручьем. Осатаневшая, Кулвант Каур продолжала колоть его и проклинать неизвестную соперницу:

— Остановись, Кулвант, остановись, — выдавил из себя Ишар Сингх. В его властном голосе чувствовалась досада. Кулвант Каур отпрянула.

Темная кровь окрасила усы сикха. Он посмотрел на любовницу взглядом, полным и благодарности, и сожаления:

— Моя дорогая, ты слишком нетерпелива. Но это и к лучшему. Я приму насильственную смерть, не теряя присутствия духа, расплатившись хотя бы за часть своих бесчисленных грехов.

Терзаемая муками ревности, Кулвант Каур вновь занесла нож:

— Кто она? Твоя мать?

Кровь пошла изо рта Ишара Сингха, когда он попробовал открыть его. Тело мужчины сводила страшная судорога:

— Я… я… я недавно убил шесть человек этим кинжалом.

— Я спросила: кто эта тварь? — лишь этот вопрос занимал теперь Кулвант Каур.

Безжизненные глаза Ишара Сингха на мгновение сверкнули:

— Не проклинай ее.

— Кто эта тварь? — закричала Кулвант Каур.

— Я все расскажу.

Голос Ишара Сингха хрипел. Коснувшись шеи, он увидел кровь и улыбнулся:

— Какая странная штука — жизнь…

— Ближе к делу! — разъяренная Кулвант Каур ожидала ответа.

Легкая усмешка вновь заиграла на испачканных кровью усах Ишара Сингха:

— Я перехожу к делу. Ты перерезала мне горло, поэтому говорить буду очень медленно.

Холодный пот градом катился у него со лба.

— Кулвант, жизнь моя, я не знаю, с чего начать. Когда в городе вспыхнули беспорядки, я, как и все, участвовал в них. Я принес тебе добычу, но утаил одну вещь.

Ишар Сингх застонал от боли. В этот миг Кулвант Каур не испытывала к нему ни капли жалости.

— Что именно?

Подув на кровавый пузырь, образовавшийся на его усах, Ишар Сингх продолжил:

— В доме, который я ограбил, было семеро. Я убил шестерых — тем же кинжалом, которым ты зарезала меня. В доме была красивая девушка. Я решил взять ее с собой.

Кулвант Каур внимательно слушала. Ишар Сингх вновь попытался избавиться от крови на усах.

— Кулвант, дорогая, я не могу описать словами, какой прекрасной она мне показалась. Я собирался убить и ее, но сперва позабавиться. Голову посетила шальная мысль: «Ты наслаждаешься Кулвант Каур чуть ли не каждый день. Почему бы разок не попробовать какой-нибудь новый фрукт? Так я подумал».

— Ах! — это было единственное, что вырвалось из уст Кулвант Каур.

— Перекинув девушку через плечо, я вышел наружу. По дороге… что я говорил… о, да… по дороге у реки я остановился и уложил ее в кусты. Она была без сознания. Сперва я думал раскрыть карты, но потом решил не… — в горле у него совершенно пересохло.

— Что случилось потом?

— Я выкинул козырную карту, приступил к делу… но… — голос Ишара Сингха превратился в шепот.

— Что случилось потом? — Кулвант Каур принялась трясти его.

Приоткрыв уставшие сонные глаза, Ишар Сингх посмотрел на дрожавшую от гнева Кулвант Каур:

— Она оказалась мертва, Кулвант. Безжизненное тело… холодное мясо… Пожалуйста, возьми меня за руку.

Женщина положила руку убийцы в свою ладонь. От нее веяло смертью.

Собака Титвалы

На протяжении нескольких последних недель солдаты занимали те же позиции. Боевых действий почти не было, если не считать дюжины выстрелов, которыми они обменивались каждый день. Стояла прекрасная погода. Воздух был насыщен ароматом цветов. Казалось, природа следует своим обычным курсом, не обращая внимания на прятавшихся за скалами и замаскированных горными кустарниками солдат.

Ни о чем не тревожась, птицы пели, а цветы благоухали. Вдали слышалось ленивое жужжание пчел.

Неожиданно раздался выстрел. Птицы тотчас встрепенулись и перешли на звонкое многоголосье, как если бы музыкант внезапно взял высокую ноту на своем инструменте. Был конец сентября, погода стояла ни жаркая, ни прохладная. Казалось, что лето и зима заключили перемирие. Подобно баржам на речной глади, в течение всего дня по голубому небу мирно плыли хлопковые облака.

Внешний вид солдат говорил о том, что они устали от вялотекущих боевых действий. Их позиции были совершенно неприступны. Два холма, на которых они стояли, располагались друг напротив друга, имея при этом одинаковую высоту, в результате чего ни одна из противоборствующих сторон не имела явного преимущества. Внизу, в долине, по каменному руслу, подобно змее, петлял ручей.

Авиация в боях не участвовала, тяжелых орудий и минометов ни у одной из сторон также не было. По ночам люди разжигали костры и слышали голоса друг друга, которые эхом разносились среди холмов.

Совсем недавно была выпита последняя чашка чая…

Огни погасли. Небо было ясным, а воздух наполнился холодным, резким, хотя при этом и довольно приятным запахом сосновых шишек. За исключением джамадара Харнама Сингха, взявшегося дежурить, все солдаты отошли ко сну. В два часа ночи он разбудил Ганду Сингха, чтобы тот сменил его в дозоре. Когда он лег, сон был так же далек от его глаз, как звезды на небе от грешной земли. Мужчина принялся напевать старинную пенджабскую песню:

Купи мне новые туфли, любимый,

Со звездами туфли купи.

Продай, если надо, корову, любимый,

Но туфли со звездами все же купи.

Песня немного приободрила его, хотя и навеяла при этом легкую тоску. Одного за другим он разбудил всех солдат. Самый младший из них, Банта Сингх, обладавший прекрасным голосом, с глубоким чувством принялся петь стих из «Хир Ранджа», бессмертного пенджабского произведения, посвященного трагической любви. Глубокая печаль закралась в сердца всех. Казалось, даже серые холмы подчеркивали своим видом грусть, что была сокрыта в пении.

Внезапно раздался собачий лай. Джамадар Харнам Сингх нахмурил брови:

— Откуда взялся этот сукин сын?

Собачий лай раздался вновь. Теперь он звучал ближе. В кустах послышался шорох. Банта Сингх пошел на разведку. Через несколько минут вернулся, за ним бежала самая что ни на есть обыкновенная дворняга. Собака дружелюбно повиливала хвостом.

— Я обнаружил этого пса за кустами. Он сказал, что его зовут Джун-Джун, — объявил Банта Сингх.

Все рассмеялись.

Собака подошла к Харнаму Сингху, который достал из своего вещевого мешка крекер и бросил на землю. Обнюхав угощение, пес уже собирался съесть его, но в последний момент Харнам Сингх протянул руку и забрал печенье.

— Минутку! Ты ведь можешь быть пакистанской дворнягой.

Солдаты вновь рассмеялись. Погладив собаку, Банта Сингх сказал товарищу:

— Джамадар-сахиб, Джун-Джун — индийская собака.

Харнам Сингх задумался, устремив цепкий взгляд на вилявшего хвостом пса:

— Чем ты можешь доказать это? Виляние хвостом не может быть доказательством. Все собаки умеют это делать.

— Да ладно тебе… он всего лишь несчастный беженец, — произнес Банта Сингх с улыбкой.

Немного поколебавшись, солдат все же бросил псу крекер. Тот поймал его в воздухе.

— Даже собакам теперь придется решить, чьи они — индийские или пакистанские, — сказал Харнам Сингх и достал из вещмешка еще один крекер.

— И всех пакистанцев, включая их собак, ожидает неминуемая смерть!

— Хиндустан Зиндабад! — хором подхватили солдаты.

От крика пес, доедавший было лакомство, остановился как вкопанный, поджал хвост и принял испуганный вид. При виде этой картины Харнаму Сингху сделалось весело на душе.

— Вот ведь дурень. Почему ты боишься своей же собственной страны? Не стоит этого делать. На, Джун-Джун, возьми еще.

Внезапно, словно чья-то невидимая рука включила свет в темной комнате, наступило утро. Солнечные лучи раскинулись по холмам и долинам этой прекрасной земли, именовавшейся Титвала.

Война длилась уже несколько месяцев, и никто не мог в точности сказать, на чьей стороне перевес.

Джамадар Харнам Сингх осмотрел местность в бинокль. Он увидел дым, поднимавшийся с противоположного холма. Это говорило, что противник, подобно им самим, собирается готовить завтрак.

…Тем временем субедар Химмат Хан из пакистанской армии, лихо закрутив густые усы, внимательно изучал каждый сектор на карте Титвалы. Возле него располагался радист, тщетно пытавшийся установить связь с командиром взвода, чтобы получить новые указания.

На отдалении в несколько футов, прислонившись спиной к камню и положив перед собой винтовку, сидел рядовой Башир. Страдая от скуки, молодой человек пел народную песню:

Где ты провел эту ночь, мой любимый,

Где ты провел эту ночь?

Наслаждаясь мелодией, он стал петь громче, смакуя каждое слово. Внезапно услышал властный голос субедара Химмата Хана:

— А где ты провел эту ночь?

Этот вопрос был адресован не Баширу. Перед ним, виляя хвостом, стояла собака. Несколько дней назад этот пес пришел к ним из ниоткуда и благополучно жил в лагере, однако прошлой ночью он внезапно куда-то исчез. Теперь же, словно старая монета, сулящая неудачу, собака вновь очутилась у них.

Улыбнувшись, Башир начал напевать их гостю:

— Где ты провел эту ночь? Где ты провел эту ночь?

Однако пес лишь продолжал размахивать хвостом. Субедар Химмат Хан бросил в него камешек:

— Все, что он может, — это вилять хвостом, никчемный болван!

— Что у него на шее? — спросил Башир. Один из солдат расстегнул на собаке самодельный ошейник. К нему был привязан кусок картона.

— Что там написано? — солдат не умел читать.

Башир взял ошейник и с трудом смог разобрать надпись:

— Здесь написано Джун-Джун.

При этих словах субедар Химмат Хан лихо подкрутил свои знаменитые на весь их полк командирские усы:

— Может быть, это шифровка. Башир, есть там еще что-нибудь?

— Да, сэр, надпись гласит, что перед нами индийская собака.

— Что это значит? — недоуменно спросил субедар Химмат Хан.

— Возможно, это действительно какая-то засекреченная информация, — с серьезным видом предположил Башир.

— Если это в самом деле шифровка, ее смысл должен скрываться в слове Джун-Джун, — резонно заметил один из солдат.

— Возможно, в этом что-то есть, — задумчиво произнес субедар Химмат Хан.

Он вновь запросил связь с командиром взвода. Когда ее удалось наладить, предоставил подробный отчет о появлении собаки на их позиции, внезапном исчезновении пса прошлой ночью и возвращении к утру. Командование расценило это как бред засидевшегося без дела военного, отдав субедару приказ заняться изучением местности до получения новых указаний.

Немного раздосадованный, субедар Химмат Хан вновь сел за карту. Но мысли его были заняты размышлениями о Джун-Джуне. Спустя несколько минут он оторвал клочок картона от пачки сигарет и протянул Баширу:

— Послушай, нужно кое-что написать на гурмукхи, языке этих треклятых сикхов. Сможешь?

— Да. Что написать?

— А вот что… Как бы ты назвал этого пса?

Внезапный прилив вдохновения снизошел на Башира:

— Шун-Шун. Да, именно так. Сделал бы противопоставление, игру слов: Шун-Шун вместо Джун-Джун.

— Отлично, — удовлетворенно кивнул субедар Химмат Хан, — только еще нужно добавить: пакистанская собака.

Когда все было готово, субедар Химмат Хан лично продел записку через ошейник пса:

— Теперь ступай возвращайся к своей второй семье. — На прощание он дал собаке немного поесть. — Учти, друг, сейчас ты получил важное задание. После этого тебе лучше даже не думать о предательстве. Наказание за предательство одно — смерть. Если ты уже нас предал, я тебе вдвойне не завидую.

Ничего не подозревавшая собака мирно повиливала хвостом и лакомилась полученным угощением. Когда пес закончил трапезу, субедар Химмат Хан повернул его в сторону индийских позиций:

— Ступай и передай это сообщение врагу, после чего обязательно возвращайся. Таков приказ твоего командира.

По извилистой тропе, ведущей в долину, разделяющую два холма, собака двинулась в обратный путь. Рассекая воздух, ее хвост дружелюбно вилял из стороны в сторону. Субедар Химмат Хан вскинул винтовку и выстрелил в небо.

Внезапный выстрел привел индийцев в некоторое замешательство: для формальной ежедневной перестрелки было еще слишком рано. Слово взял джамадар Харнам Сингх, опытный боец, который пуще прежнего маялся от безделья:

— Нужно приструнить этих ублюдков. Ответим им тем же.

Примерно с полчаса обе стороны вели перестрелку, которая не представляла для них никакой реальной угрозы и была простой тратой времени.

Наконец джамадар Харнам Сингх скомандовал прекратить огонь. Снова воцарился мир. Солдаты вернулись к повседневным хлопотам. Смотрясь в зеркало и расчесывая густые волосы, Харнам Сингх вспомнил о собаке.

— Куда подевался этот треклятый пес, Джун-Джун? — обратился он к товарищу.

— Кто его знает. В любом случае вряд ли стоит быть к нему слишком уж строгим. Как гласит поговорка, собачий желудок масла не переваривает, — философски заметил Банта Сингх.

Внезапно раздался крик дежурившего солдата:

— Вон он, идет!

— Кто? — переспросил джамадар Харнам Сингх.

— Ну как там его звали? Джун-Джун, — ответил солдат.

— Что он делает? — спросил Харнам Сингх.

Солдат поднес к глазам бинокль:

— Да ничего не делает. Просто идет к нам. Но со стороны вражеской позиции.

Подойдя к солдату, джамадар Харнам Сингх довольно грубо вырвал бинокль из его рук:

— Это действительно он, и у него что-то болтается на шее. Этот выродок и впрямь идет к нам прямиком с пакистанского холма.

Вскинув винтовку, он долго целился, затем раздался выстрел. Пуля угодила в лежавший около собаки камень. Пес остановился.

Услышав выстрел, бывший начеку субедар Химмат Хан сразу же взял бинокль. Его взору предстала собака, которая, развернувшись назад, бежала к пакистанской позиции.

— Храбрецы никогда не бегут с поля боя, вернись и выполни приказ, — крикнул он собаке. Чтобы напугать пса, субедар выстрелил в его направлении. Тотчас же раздался очередной выстрел джамадара. Пуля прошла в дюйме от подпрыгнувшей собаки. Еще не успело исчезнуть эхо, как вновь раздался выстрел пакистанца, угодивший в камень возле пса.

Вскоре это занятие стало подобием игры. В ужасе петлявшая кругами собака превратилась в ее заложника. И Химмат Хан, и Харнам Сингх заливисто смеялись, в их смехе не чувствовалось ни капли сострадания. Пес метнулся в сторону Харнама Сингха. Громко выругавшись на него, боец выстрелил. Пуля пробила животному лапу. Пес взвизгнул и устремился в сторону субедара Химмата Хана, но там его ожидал огненный шквал, цель которого была в том, чтоб еще больше испугать несчастную дворнягу.

— Будь храбрым мальчиком. Если тебя ранили, не позволяй этому стоять между тобой и твоим долгом. Вперед, вперед, вперед! — кричал пакистанец.

Жалобно скуля, пес вновь устремился в противоположную сторону. Задняя лапа безжизненно влачилась по земле. Объятый ужасом, он медленно приближался к Харнаму Сингху. Оценив расстояние до цели, боец хладнокровно вскинул винтовку и тщательно прицелился. Пуля попала животному в голову. Смерть наступила практически мгновенно.

Разговаривая с самим собой, субедар Химмат Хан печально вздохнул:

— Бедный дурак. Он погиб как настоящий мученик.

Разговаривая с самим собой, джамадар Харнам Сингх медленно провел рукой по еще горячему стволу своей винтовки:

— Он умер собачьей смертью.

Сахаэ

— Не смейте говорить, что в огне межнациональной розни погибли миллион индуистов и миллион мусульман, тем самым создавая различия между ними. Всегда говорите, что погибло два миллиона человек. Два миллиона человек погибли — в конце концов, не такая уж это большая трагедия. Трагедия, по правде говоря, в том, что и те, кто убил, и те, кто был убит, ровным счетом ничего не изменили. Лишив жизни миллион индуистов, мусульмане могли подумать, что навсегда покончили с индуизмом. Но он живет и будет жить. Точно так же, расправившись с миллионом мусульман, индуисты, возможно, ликовали в предчувствии скорой смерти ислама. Однако истина в том, что гибель людей не смогла нанести никакого вреда исламу, как и прежде, имеющему неисчислимое множество последователей.

Глупец тот, кто считает, будто религию можно убить посредством обычного оружия. Мазхаб, дин, иман, дхарма, вера — это существует в наших душах помимо наших телесных оболочек. Разве нематериальное может быть уничтожено ножами и ружьями враждующих безумцев?

Произнося это, Мумтаз был очень красноречив и взволнован. Лишь я и еще двое его друзей пришли проводить своего товарища на корабль. Он покидал нас на неопределенный срок, отправляясь в Пакистан — молодую страну, появление которой еще совсем недавно мы не могли представить даже в своих снах.

Все трое, пришедших попрощаться с другом-мусульманином, были индуистами. Наши родственники понесли в Пенджабе большие убытки, некоторые из нас лишились близких людей. Видимо, именно по этой причине Мумтаз решился на переезд. Джугал получил письмо из Лахора, в котором говорилось, что его дядя погиб в ходе беспорядков. Эта новость выбила парня из колеи. Все еще не оправившись от удара судьбы, он скептически относился к пламенным выступлениям Мумтаза, которые нередко слышал на протяжении нескольких последних дней. Во время очередного разговора его терпению пришел конец.

— Скажу честно: не знаю, как поведу себя, если беспорядки вспыхнут в моем родном квартале.

— А что бы ты мог сделать? — поинтересовался Мумтаз.

— К примеру, убить тебя, — вполне серьезно ответил ему Джугал.

Услышав это, Мумтаз смолк и погрузился в раздумья. Он безвылазно провел дома несколько дней, после чего объявил нам, что решил отправиться в Пакистан сегодня же на корабле, отплывающем в Карачи в 15:45.

Никто из нас не пытался отговорить Мумтаза от принятого им решения. По всей видимости, Джугал испытывал угрызения совести из-за того, что своим ответом подтолкнул товарища к скорому переезду. Вероятно, он сомневался в том, что в порыве страсти, подогреваемой межнациональной и религиозной рознью, действительно смог бы лишить жизни человека, которого искренне считал одним из лучших друзей. Именно поэтому теперь он старался не участвовать ни в каких разговорах, храня молчание больше, чем все остальные.

Как ни странно, сам Мумтаз за несколько часов до отъезда стал необычайно разговорчив и энергичен. С самого утра он принялся распивать спиртное, а его сумки выглядели так, словно он отправляется в долгожданный отпуск. Он разговаривал сам с собой и смеялся без видимой причины. Если бы его увидел посторонний человек, наверняка подумал бы, что Мумтаз испытывает необычайную радость, покидая Бомбей. Однако, хорошо зная своего друга, мы прекрасно понимали, что своими дурачествами он лишь пытается отвлечься от дурных мыслей.

Мне очень хотелось обсудить с Мумтазом обстоятельства его скоропалительного решения уехать в другую страну. Я даже убедил Джугала деликатно намекнуть ему об этом. Увы, Мумтаз всем своим видом показывал нам нежелание затрагивать эту тему.

Проводы Мумтаза проходили в его квартире. Выпив три или четыре рюмки, Джугал сослался на усталость и пошел прилечь в соседней комнате. Мумтаз остался сидеть на кухне в компании меня и Браджа Мохана. У него было множество мелких дел, связанных с переездом: заплатить по счетам или забрать одежду из химчистки — все эти хлопоты он совершал легко и беззаботно. Однако, когда вышел за табаком в лавку у дома, глаза его наполнились слезами. Он подошел к Браджу Мохану и положил ему на плечо руку:

— А помнишь, как этот продавец одолжил нам рупию десять лет назад?

Сказав это, Мумтаз погрузился в раздумья и хранил молчание весь обратный путь. Но как только мы пересекли порог его квартиры, он вновь пустился в нескончаемые разговоры на всякие отвлеченные темы — бесполезные, никак не связанные, но настолько захватывающие, что мы с Браджем Моханом вскоре заразились весельем своего мусульманского друга. Джугал вернулся к компании за несколько минут до отъезда. Сев в такси, мы все вновь погрузились в молчание.

Мумтаз жадно рассматривал колоритные пейзажи бомбейских рынков и улиц, и в его взгляде можно было прочесть, что он прощается с любимым городом. Вскоре такси подъехало к порту. Это место кишело людьми. На улице толпились тысячи беженцев, принявших решение покинуть Бомбей ради своей безопасности. В тот миг мне почему-то пришла в голову мысль, будто Мумтаз уезжает из города, который за все эти годы так и не стал для него родным. Однако я полагаю, что сам Мумтаз мог думать и чувствовать иначе.

Джугал, как и раньше, старался ничего не говорить. Возможно, его сердце все еще терзало раскаянье из-за жестоких слов, необдуманно произнесенных в адрес близкого друга.

В ресторане на пристани Мумтаз заказал себе бренди — напиток, с самого утра ставший его постоянным спутником. Остальные последовали его примеру. Держа бокалы, мы расположились у ограды, отделявшей корабль от прохожих. С шумом и суматохой к кораблю подтягивались толпы беженцев, несколько чаек зависло над казавшейся неподвижной морской гладью.

Внезапно Джугал залпом осушил свой стакан и довольно неуклюже обратился к Мумтазу:

— Прости меня. Я тогда ответил тебе не подумав.

На миг Мумтаз вновь погрузился в молчание.

— Когда ты сказал, что способен меня убить, — это ведь имело под собой реальные основания?

Джугал кивнул:

— Да. И мне искренне жаль, что это так.

Мумтаз задумался.

— Тебе было бы еще больше жаль, если бы ты действительно меня убил. Но что бы ты при этом подумал? Что убил мусульманина или убил своего друга — такого же человека, как и ты сам? Каким бы, по нашему мнению, ни был испорченным наш ближний, лишив его жизни, невозможно искоренить мрак, что, как мы думаем, живет в его сердце. Если человек — мусульманин, его убийством невозможно убить заодно и религию, питающую его душу. Поэтому, убивая людей, мы не можем искоренить зло, которое, как нам кажется, они олицетворяют. Убийство мусульманина приведет лишь к тому, что в мире будет на одну могилу больше и на одного человека меньше.

Остановившись на несколько секунд, он продолжил:

— Возможно, если бы это действительно произошло, единоверцы провозгласили бы меня мучеником. Но клянусь, я предпочел бы любым способом не получать этот титул: я его ничем не заслужил. Какой-то мусульманин лишил жизни твоего дядю в Лахоре — узнав об этом, ты ожесточился и, предположим, убил меня в Бомбее. Ответь мне: если это действительно произойдет, разве мы будем достойны каких-то наград? Разве твой дядя и его убийца действительно совершили нечто такое, за что им теперь полагается всеобщий почет? Если хотите знать мое мнение, оно таково: смерть твоего дяди не была выдающейся, при этом в действиях его убийцы тоже не было никакой доблести.

Мумтаз говорил взволнованно, но очень искренне и увлеченно. Наибольшее впечатление на меня произвела его мысль о том, что мазхаб, дин, иман, дхарма, вера представляют собой нематериальные вещи, они существуют в наших душах и в силу их природы их невозможно уничтожить ножами и ружьями враждующих безумцев.

Поняв, что разделяю убеждения своего товарища, я решил поддержать его:

— Ты прав, Мумтаз.

Мои слова заставили его вновь задуматься. Немного поразмыслив, он скептически покачал головой:

— Нет, вряд ли я сказал верно. Я смог затронуть что-то очень важное, но не передал всего, что лежит у меня на сердце. Религия… я не имею в виду какую-то конкретную веру или дхарму, предписывающую 99 процентам людей на планете страдать. Я скорее говорю об очень сокровенном, личностном, что живет в душе каждого человека, предопределяя его отличие от других людей. Но что это такое — у меня нет ответа.

В глазах Мумтаза появился блеск. Немного помедлив, он продолжил, рассуждая уже скорее с самим собой, чем обращаясь к нам:

— К примеру, что было такого особенного в том человеке? Обычный индуист, всю жизнь занимался презренным делом. Почему же, несмотря на это, его душа излучает божественный свет?

— О чьей душе ты сейчас говоришь? — спросил я.

— О душе одного знакомого сутенера.

От этих слов мы буквально потеряли дар речи. Но Мумтаз был совершенно серьезен.

— Сутенер? — в изумлении переспросил я.

Мумтаз утвердительно кивнул:

— Да. Какой был удивительный человек! Ежедневно занимаясь этим грязным делом, он тем не менее сохранил внутреннюю чистоту и незапятнанную совесть.

Остановившись на несколько мгновений, чтобы пробудить в памяти события минувших дней и подобрать к ним нужные слова, он продолжил свой рассказ:

— Его полного имени я не помню. Что-то вроде Сахаэ. Он приехал в Бомбей из Бенареса. Он был крайне щепетилен в вопросах, связанных с чистотой. В его доме, что располагался в районе, пользовавшемся дурной славой, было всегда прибрано, он аккуратно разделил пространство своего скромного жилища на маленькие и очень уютные секции. Конфиденциальность клиентов оберегалась самым тщательным образом. У него нельзя было увидеть грязных кроватей, что встречаются во многих притонах — вместо этого были чистые элегантные матрасы с подушками. Простыни и наволочки всегда имели безупречный вид. Несмотря на наличие слуги, хозяин дома стремился лично проводить уборку. Впрочем, его щепетильность касалась и многих других мелочей. Во все, чем занимался, он вкладывал частичку души. Если он знал, что в какой-то ночной лавке продается разбавленное спиртное, наотрез отказывался покупать его для клиента: «Сахиб, поверьте, не стоит выбрасывать деньги на ветер!» Если у него были какие-либо подозрения насчет одной из девушек, он честно делился ими с каждым посетителем. Как-то раз он сказал мне, что скопил двадцать тысяч рупий, откладывая по две с половиной рупии с каждого заработанного им червонца, заявив при этом, что ему нужно скопить еще десять тысяч. На мой вопрос, что собирается делать, когда накопит оставшуюся сумму, он рассказал о своем намерении вернуться в Бенарес и открыть там лавку по продаже тканей. Интересно, почему у него были именно такие планы?

Я не смог сдержать восторга:

— Действительно, необычный человек!

Не обращая внимания, Мумтаз продолжил:

— Когда-то давно мне казалось, что он пытается скрыть свое истинное лицо и все вокруг — тщательно продуманный обман. Разве легко поверить, что всех работавших у него девушек он называл дочками без капли лицемерия? Открыв на почте сберегательные счета на их имена, он ежемесячно вносил на них положенный им заработок. Казалось совершенной дикостью, что он из своего собственного кармана оплатил ряд непредвиденных расходов почти десятку сотрудниц, ничего не потребовав взамен. Все, что он делал, долгое время казалось мне слишком наигранным.

Как-то раз я пришел в его заведение, и он сказал, что у Амины и у Сакины выходной: «Раз в неделю у них есть право покинуть мой дом, погулять по городу и посетить какой-нибудь ресторан, чтобы удовлетворить потребность в мясе. Вы, должно быть, знаете, что все здесь являются вайшнавами». Тогда я лишь усмехнулся, думая, что он лжет. В другой раз он рассказал мне, что индуистская девушка из Ахмадабада, которую он выдал замуж за одного ее постоянного клиента-мусульманина, написала ему письмо из Лахора. Там говорилось, что когда-то давно она обратилась к могиле Даты-сахиба с просьбой о семейном счастье, и эта просьба была исполнена. Теперь же она просила для Сахаэ: помочь ему — как можно скорее — заработать свои тридцать тысяч рупий, чтобы он благополучно вернулся в Бенарес и открыл там лавку по продаже тканей. Услышав это, я рассмеялся, думая, что он всего лишь пытается завоевать расположение одного из своих постоянных посетителей среди мусульман.

— Ты тогда ошибся на его счет?

— Вне всяких сомнений! Его слова никогда не расходились с делом. Вероятно, у него были какие-то человеческие слабости и ему доводилось оступаться в жизни, но он был прекрасным человеком.

— Как же ты пришел к такому выводу? — поинтересовался Джугал.

— Его смерть убедила меня, что все обстоит именно так, — сказав это, Мумтаз вновь замолчал, силясь подобрать нужные слова. Потом посмотрел прояснившимся взором вдаль, где синее небо пыталось слиться с величественным солнцем в нечто единое и всеобъемлющее. — В то время на улицах участились беспорядки. Как-то ранним утром я проходил по центральному рынку. Ввиду комендантского часа людей было очень мало. Трамваи не ходили, и я пытался поймать такси. Рядом с городской больницей увидел мужчину средних лет, он лежал, свернувшись калачиком, у мусорных баков. Сперва я подумал, что это спит один из местных чернорабочих, но, приметив запекшуюся на брусчатке кровь, понял, что имею дело с убийством. В этот миг мне пришла в голову мысль, что благоразумнее всего поскорее оттуда убраться, но внезапно доселе не подававшее признаков жизни тело принялось шевелиться. Я огляделся по сторонам. Вокруг не было ни души. Тогда я перевернул несчастного на спину. Перед моими глазами предстало знакомое лицо Сахаэ. Присев на тротуар, я внимательно осмотрел несчастного. Его неизменно безупречная белая рубашка была полностью пропитана кровью. Ножевой удар пришелся где-то в области ребер. В этот миг из его пересохших губ раздался еле различимый стон. Подобному тому, как пытаются разбудить спящего, я несколько раз встряхнул сутенера за плечо, окликая тем именем, которое смог запомнить. В тот миг, когда мое терпение иссякло и я был уже готов продолжить свой путь, его глаза приоткрылись. Он долго смотрел на меня отсутствующим взором, от которого в тот момент было невозможно оторваться. Потом его тело свела судорога. Узнав меня, он удивился: «Ты? Ты?»

Я засыпал его градом вопросов: зачем ему понадобилось посещать эту часть города? кто его ранил? как долго он пролежал на тротуаре? хочет ли он, чтобы я сообщил о нем в ближнюю больницу?

Он был слишком слаб, чтобы отвечать. Когда я закончил говорить, он лишь тихо прошептал: «Мое время пришло. Так решил Бхагаван».

Кто знает, о чем в действительности думает Бхагаван… Но я мусульманин. Я не хотел, чтобы мужчина-индуист истек кровью в мусульманском квартале, а последний человек, который будет смотреть, как угасает его жизнь, оказался мусульманином.

Я не считаю себя трусом, но тогда самообладание действительно меня покинуло. С одной стороны, я боялся быть арестованным за убийство, а с другой — боялся, что, даже если меня не арестуют, меня все равно могут задержать для допроса. Мне также пришло в голову, что, если я отвезу его в больницу, он может выдвинуть против меня обвинения, чтобы хоть как-то поквитаться с мусульманами.

Охваченный такими мыслями, я уже собирался бежать куда глаза глядят, фактически бросив раненого человека на произвол судьбы, но в этот миг он обратился ко мне по имени. Я остановился как вкопанный. У меня начали мерзнуть ноги, я практически потерял терпение. Полагаю, мой взгляд, обращенный в его сторону, как бы говорил: «Давай побыстрее, мистер, у меня нет времени». Согнувшись от боли, он с большим трудом расстегнул рубашку и просунул внутрь руку, но тут силы ему окончательно изменили. Теряя сознание, он сказал мне: «В жилете под рубашкой… в боковом кармане… драгоценности и тысяча двести рупий… Это все собственность Султаны… Я оставил у друга на временное хранение… Сегодня я собирался отдать все это ей… Вы знаете, что в наше время ходить по улицам стало небезопасно. Пожалуйста, передайте это ей и скажите, чтобы немедленно уезжала… Берегите себя!»

Наш товарищ умолк, но мне казалось, что где-то далеко в вышине, где небо и солнце пытались слиться воедино, голос Сахаэ повторил последние слова в его жизни, которые только что были произнесены Мумтазом.

Раздался корабельный гудок. Мумтаз на мгновение очнулся от своих мыслей:

— Я смог найти Султану, исполнив последнюю волю нашего с ней общего знакомого. Принимая от меня свое имущество, эта добросердечная мусульманская женщина, работавшая на погибшего сутенера, не могла удержаться от слез.

Мы проводили Мумтаза на корабль. Он стоял на палубе отплывающего судна и долго махал нам рукой. Когда его силуэт превратился в едва различимую точку, я повернулся к Джугалу:

— У меня такое ощущение, что дух Сахаэ будет сопровождать нашего товарища во время этого путешествия, оберегая его от всех возможных бед.

Сахаэ

— Не смейте говорить, что в огне межнациональной розни погибли миллион индуистов и миллион мусульман, тем самым создавая различия между ними. Всегда говорите, что погибло два миллиона человек. Два миллиона человек погибли — в конце концов, не такая уж это большая трагедия. Трагедия, по правде говоря, в том, что и те, кто убил, и те, кто был убит, ровным счетом ничего не изменили. Лишив жизни миллион индуистов, мусульмане могли подумать, что навсегда покончили с индуизмом. Но он живет и будет жить. Точно так же, расправившись с миллионом мусульман, индуисты, возможно, ликовали в предчувствии скорой смерти ислама. Однако истина в том, что гибель людей не смогла нанести никакого вреда исламу, как и прежде, имеющему неисчислимое множество последователей.

Глупец тот, кто считает, будто религию можно убить посредством обычного оружия. Мазхаб, дин, иман, дхарма, вера — это существует в наших душах помимо наших телесных оболочек. Разве нематериальное может быть уничтожено ножами и ружьями враждующих безумцев?

Произнося это, Мумтаз был очень красноречив и взволнован. Лишь я и еще двое его друзей пришли проводить своего товарища на корабль. Он покидал нас на неопределенный срок, отправляясь в Пакистан — молодую страну, появление которой еще совсем недавно мы не могли представить даже в своих снах.

Все трое, пришедших попрощаться с другом-мусульманином, были индуистами. Наши родственники понесли в Пенджабе большие убытки, некоторые из нас лишились близких людей. Видимо, именно по этой причине Мумтаз решился на переезд. Джугал получил письмо из Лахора, в котором говорилось, что его дядя погиб в ходе беспорядков. Эта новость выбила парня из колеи. Все еще не оправившись от удара судьбы, он скептически относился к пламенным выступлениям Мумтаза, которые нередко слышал на протяжении нескольких последних дней. Во время очередного разговора его терпению пришел конец.

— Скажу честно: не знаю, как поведу себя, если беспорядки вспыхнут в моем родном квартале.

— А что бы ты мог сделать? — поинтересовался Мумтаз.

— К примеру, убить тебя, — вполне серьезно ответил ему Джугал.

Услышав это, Мумтаз смолк и погрузился в раздумья. Он безвылазно провел дома несколько дней, после чего объявил нам, что решил отправиться в Пакистан сегодня же на корабле, отплывающем в Карачи в 15:45.

Никто из нас не пытался отговорить Мумтаза от принятого им решения. По всей видимости, Джугал испытывал угрызения совести из-за того, что своим ответом подтолкнул товарища к скорому переезду. Вероятно, он сомневался в том, что в порыве страсти, подогреваемой межнациональной и религиозной рознью, действительно смог бы лишить жизни человека, которого искренне считал одним из лучших друзей. Именно поэтому теперь он старался не участвовать ни в каких разговорах, храня молчание больше, чем все остальные.

Как ни странно, сам Мумтаз за несколько часов до отъезда стал необычайно разговорчив и энергичен. С самого утра он принялся распивать спиртное, а его сумки выглядели так, словно он отправляется в долгожданный отпуск. Он разговаривал сам с собой и смеялся без видимой причины. Если бы его увидел посторонний человек, наверняка подумал бы, что Мумтаз испытывает необычайную радость, покидая Бомбей. Однако, хорошо зная своего друга, мы прекрасно понимали, что своими дурачествами он лишь пытается отвлечься от дурных мыслей.

Мне очень хотелось обсудить с Мумтазом обстоятельства его скоропалительного решения уехать в другую страну. Я даже убедил Джугала деликатно намекнуть ему об этом. Увы, Мумтаз всем своим видом показывал нам нежелание затрагивать эту тему.

Проводы Мумтаза проходили в его квартире. Выпив три или четыре рюмки, Джугал сослался на усталость и пошел прилечь в соседней комнате. Мумтаз остался сидеть на кухне в компании меня и Браджа Мохана. У него было множество мелких дел, связанных с переездом: заплатить по счетам или забрать одежду из химчистки — все эти хлопоты он совершал легко и беззаботно. Однако, когда вышел за табаком в лавку у дома, глаза его наполнились слезами. Он подошел к Браджу Мохану и положил ему на плечо руку:

— А помнишь, как этот продавец одолжил нам рупию десять лет назад?

Сказав это, Мумтаз погрузился в раздумья и хранил молчание весь обратный путь. Но как только мы пересекли порог его квартиры, он вновь пустился в нескончаемые разговоры на всякие отвлеченные темы — бесполезные, никак не связанные, но настолько захватывающие, что мы с Браджем Моханом вскоре заразились весельем своего мусульманского друга. Джугал вернулся к компании за несколько минут до отъезда. Сев в такси, мы все вновь погрузились в молчание.

Мумтаз жадно рассматривал колоритные пейзажи бомбейских рынков и улиц, и в его взгляде можно было прочесть, что он прощается с любимым городом. Вскоре такси подъехало к порту. Это место кишело людьми. На улице толпились тысячи беженцев, принявших решение покинуть Бомбей ради своей безопасности. В тот миг мне почему-то пришла в голову мысль, будто Мумтаз уезжает из города, который за все эти годы так и не стал для него родным. Однако я полагаю, что сам Мумтаз мог думать и чувствовать иначе.

Джугал, как и раньше, старался ничего не говорить. Возможно, его сердце все еще терзало раскаянье из-за жестоких слов, необдуманно произнесенных в адрес близкого друга.

В ресторане на пристани Мумтаз заказал себе бренди — напиток, с самого утра ставший его постоянным спутником. Остальные последовали его примеру. Держа бокалы, мы расположились у ограды, отделявшей корабль от прохожих. С шумом и суматохой к кораблю подтягивались толпы беженцев, несколько чаек зависло над казавшейся неподвижной морской гладью.

Внезапно Джугал залпом осушил свой стакан и довольно неуклюже обратился к Мумтазу:

— Прости меня. Я тогда ответил тебе не подумав.

На миг Мумтаз вновь погрузился в молчание.

— Когда ты сказал, что способен меня убить, — это ведь имело под собой реальные основания?

Джугал кивнул:

— Да. И мне искренне жаль, что это так.

Мумтаз задумался.

— Тебе было бы еще больше жаль, если бы ты действительно меня убил. Но что бы ты при этом подумал? Что убил мусульманина или убил своего друга — такого же человека, как и ты сам? Каким бы, по нашему мнению, ни был испорченным наш ближний, лишив его жизни, невозможно искоренить мрак, что, как мы думаем, живет в его сердце. Если человек — мусульманин, его убийством невозможно убить заодно и религию, питающую его душу. Поэтому, убивая людей, мы не можем искоренить зло, которое, как нам кажется, они олицетворяют. Убийство мусульманина приведет лишь к тому, что в мире будет на одну могилу больше и на одного человека меньше.

Остановившись на несколько секунд, он продолжил:

— Возможно, если бы это действительно произошло, единоверцы провозгласили бы меня мучеником. Но клянусь, я предпочел бы любым способом не получать этот титул: я его ничем не заслужил. Какой-то мусульманин лишил жизни твоего дядю в Лахоре — узнав об этом, ты ожесточился и, предположим, убил меня в Бомбее. Ответь мне: если это действительно произойдет, разве мы будем достойны каких-то наград? Разве твой дядя и его убийца действительно совершили нечто такое, за что им теперь полагается всеобщий почет? Если хотите знать мое мнение, оно таково: смерть твоего дяди не была выдающейся, при этом в действиях его убийцы тоже не было никакой доблести.

Мумтаз говорил взволнованно, но очень искренне и увлеченно. Наибольшее впечатление на меня произвела его мысль о том, что мазхаб, дин, иман, дхарма, вера представляют собой нематериальные вещи, они существуют в наших душах и в силу их природы их невозможно уничтожить ножами и ружьями враждующих безумцев.

Поняв, что разделяю убеждения своего товарища, я решил поддержать его:

— Ты прав, Мумтаз.

Мои слова заставили его вновь задуматься. Немного поразмыслив, он скептически покачал головой:

— Нет, вряд ли я сказал верно. Я смог затронуть что-то очень важное, но не передал всего, что лежит у меня на сердце. Религия… я не имею в виду какую-то конкретную веру или дхарму, предписывающую 99 процентам людей на планете страдать. Я скорее говорю об очень сокровенном, личностном, что живет в душе каждого человека, предопределяя его отличие от других людей. Но что это такое — у меня нет ответа.

В глазах Мумтаза появился блеск. Немного помедлив, он продолжил, рассуждая уже скорее с самим собой, чем обращаясь к нам:

— К примеру, что было такого особенного в том человеке? Обычный индуист, всю жизнь занимался презренным делом. Почему же, несмотря на это, его душа излучает божественный свет?

— О чьей душе ты сейчас говоришь? — спросил я.

— О душе одного знакомого сутенера.

От этих слов мы буквально потеряли дар речи. Но Мумтаз был совершенно серьезен.

— Сутенер? — в изумлении переспросил я.

Мумтаз утвердительно кивнул:

— Да. Какой был удивительный человек! Ежедневно занимаясь этим грязным делом, он тем не менее сохранил внутреннюю чистоту и незапятнанную совесть.

Остановившись на несколько мгновений, чтобы пробудить в памяти события минувших дней и подобрать к ним нужные слова, он продолжил свой рассказ:

— Его полного имени я не помню. Что-то вроде Сахаэ. Он приехал в Бомбей из Бенареса. Он был крайне щепетилен в вопросах, связанных с чистотой. В его доме, что располагался в районе, пользовавшемся дурной славой, было всегда прибрано, он аккуратно разделил пространство своего скромного жилища на маленькие и очень уютные секции. Конфиденциальность клиентов оберегалась самым тщательным образом. У него нельзя было увидеть грязных кроватей, что встречаются во многих притонах — вместо этого были чистые элегантные матрасы с подушками. Простыни и наволочки всегда имели безупречный вид. Несмотря на наличие слуги, хозяин дома стремился лично проводить уборку. Впрочем, его щепетильность касалась и многих других мелочей. Во все, чем занимался, он вкладывал частичку души. Если он знал, что в какой-то ночной лавке продается разбавленное спиртное, наотрез отказывался покупать его для клиента: «Сахиб, поверьте, не стоит выбрасывать деньги на ветер!» Если у него были какие-либо подозрения насчет одной из девушек, он честно делился ими с каждым посетителем. Как-то раз он сказал мне, что скопил двадцать тысяч рупий, откладывая по две с половиной рупии с каждого заработанного им червонца, заявив при этом, что ему нужно скопить еще десять тысяч. На мой вопрос, что собирается делать, когда накопит оставшуюся сумму, он рассказал о своем намерении вернуться в Бенарес и открыть там лавку по продаже тканей. Интересно, почему у него были именно такие планы?

Я не смог сдержать восторга:

— Действительно, необычный человек!

Не обращая внимания, Мумтаз продолжил:

— Когда-то давно мне казалось, что он пытается скрыть свое истинное лицо и все вокруг — тщательно продуманный обман. Разве легко поверить, что всех работавших у него девушек он называл дочками без капли лицемерия? Открыв на почте сберегательные счета на их имена, он ежемесячно вносил на них положенный им заработок. Казалось совершенной дикостью, что он из своего собственного кармана оплатил ряд непредвиденных расходов почти десятку сотрудниц, ничего не потребовав взамен. Все, что он делал, долгое время казалось мне слишком наигранным.

Как-то раз я пришел в его заведение, и он сказал, что у Амины и у Сакины выходной: «Раз в неделю у них есть право покинуть мой дом, погулять по городу и посетить какой-нибудь ресторан, чтобы удовлетворить потребность в мясе. Вы, должно быть, знаете, что все здесь являются вайшнавами». Тогда я лишь усмехнулся, думая, что он лжет. В другой раз он рассказал мне, что индуистская девушка из Ахмадабада, которую он выдал замуж за одного ее постоянного клиента-мусульманина, написала ему письмо из Лахора. Там говорилось, что когда-то давно она обратилась к могиле Даты-сахиба с просьбой о семейном счастье, и эта просьба была исполнена. Теперь же она просила для Сахаэ: помочь ему — как можно скорее — заработать свои тридцать тысяч рупий, чтобы он благополучно вернулся в Бенарес и открыл там лавку по продаже тканей. Услышав это, я рассмеялся, думая, что он всего лишь пытается завоевать расположение одного из своих постоянных посетителей среди мусульман.

— Ты тогда ошибся на его счет?

— Вне всяких сомнений! Его слова никогда не расходились с делом. Вероятно, у него были какие-то человеческие слабости и ему доводилось оступаться в жизни, но он был прекрасным человеком.

— Как же ты пришел к такому выводу? — поинтересовался Джугал.

— Его смерть убедила меня, что все обстоит именно так, — сказав это, Мумтаз вновь замолчал, силясь подобрать нужные слова. Потом посмотрел прояснившимся взором вдаль, где синее небо пыталось слиться с величественным солнцем в нечто единое и всеобъемлющее. — В то время на улицах участились беспорядки. Как-то ранним утром я проходил по центральному рынку. Ввиду комендантского часа людей было очень мало. Трамваи не ходили, и я пытался поймать такси. Рядом с городской больницей увидел мужчину средних лет, он лежал, свернувшись калачиком, у мусорных баков. Сперва я подумал, что это спит один из местных чернорабочих, но, приметив запекшуюся на брусчатке кровь, понял, что имею дело с убийством. В этот миг мне пришла в голову мысль, что благоразумнее всего поскорее оттуда убраться, но внезапно доселе не подававшее признаков жизни тело принялось шевелиться. Я огляделся по сторонам. Вокруг не было ни души. Тогда я перевернул несчастного на спину. Перед моими глазами предстало знакомое лицо Сахаэ. Присев на тротуар, я внимательно осмотрел несчастного. Его неизменно безупречная белая рубашка была полностью пропитана кровью. Ножевой удар пришелся где-то в области ребер. В этот миг из его пересохших губ раздался еле различимый стон. Подобному тому, как пытаются разбудить спящего, я несколько раз встряхнул сутенера за плечо, окликая тем именем, которое смог запомнить. В тот миг, когда мое терпение иссякло и я был уже готов продолжить свой путь, его глаза приоткрылись. Он долго смотрел на меня отсутствующим взором, от которого в тот момент было невозможно оторваться. Потом его тело свела судорога. Узнав меня, он удивился: «Ты? Ты?»

Я засыпал его градом вопросов: зачем ему понадобилось посещать эту часть города? кто его ранил? как долго он пролежал на тротуаре? хочет ли он, чтобы я сообщил о нем в ближнюю больницу?

Он был слишком слаб, чтобы отвечать. Когда я закончил говорить, он лишь тихо прошептал: «Мое время пришло. Так решил Бхагаван».

Кто знает, о чем в действительности думает Бхагаван… Но я мусульманин. Я не хотел, чтобы мужчина-индуист истек кровью в мусульманском квартале, а последний человек, который будет смотреть, как угасает его жизнь, оказался мусульманином.

Я не считаю себя трусом, но тогда самообладание действительно меня покинуло. С одной стороны, я боялся быть арестованным за убийство, а с другой — боялся, что, даже если меня не арестуют, меня все равно могут задержать для допроса. Мне также пришло в голову, что, если я отвезу его в больницу, он может выдвинуть против меня обвинения, чтобы хоть как-то поквитаться с мусульманами.

Охваченный такими мыслями, я уже собирался бежать куда глаза глядят, фактически бросив раненого человека на произвол судьбы, но в этот миг он обратился ко мне по имени. Я остановился как вкопанный. У меня начали мерзнуть ноги, я практически потерял терпение. Полагаю, мой взгляд, обращенный в его сторону, как бы говорил: «Давай побыстрее, мистер, у меня нет времени». Согнувшись от боли, он с большим трудом расстегнул рубашку и просунул внутрь руку, но тут силы ему окончательно изменили. Теряя сознание, он сказал мне: «В жилете под рубашкой… в боковом кармане… драгоценности и тысяча двести рупий… Это все собственность Султаны… Я оставил у друга на временное хранение… Сегодня я собирался отдать все это ей… Вы знаете, что в наше время ходить по улицам стало небезопасно. Пожалуйста, передайте это ей и скажите, чтобы немедленно уезжала… Берегите себя!»

Наш товарищ умолк, но мне казалось, что где-то далеко в вышине, где небо и солнце пытались слиться воедино, голос Сахаэ повторил последние слова в его жизни, которые только что были произнесены Мумтазом.

Раздался корабельный гудок. Мумтаз на мгновение очнулся от своих мыслей:

— Я смог найти Султану, исполнив последнюю волю нашего с ней общего знакомого. Принимая от меня свое имущество, эта добросердечная мусульманская женщина, работавшая на погибшего сутенера, не могла удержаться от слез.

Мы проводили Мумтаза на корабль. Он стоял на палубе отплывающего судна и долго махал нам рукой. Когда его силуэт превратился в едва различимую точку, я повернулся к Джугалу:

— У меня такое ощущение, что дух Сахаэ будет сопровождать нашего товарища во время этого путешествия, оберегая его от всех возможных бед.

Джугал ответил не сразу.

— Да. Хотел бы и я быть таким же великодушным, как этот Сахаэ, жаль, что в жизни все бывает слишком сложно.

Десять рупий

Она играла с маленькими девочками в самом конце переулка, возле мусорной кучи. А внутри дома мать повсюду искала ее. Кишори сидел и ждал в их комнате. Кого-то попросили принести ему чаю. Мать Сариты искала дочь на всех трех этажах — кто мог знать, в какую дыру забился этот несносный ребенок, чтобы умереть там? Громко крича: «Сарита… Сарита!», женщина даже не постеснялась войти без стука в ванную комнату. Однако Сариты, как начинала догадываться мать, в доме не было.

Мать Сариты пребывала в панике. Кишори ждал в комнате. Люди, которых он привел — как и обещал, трое богатых парней на машине, — припарковались у центрального рынка. Куда могла подеваться ее дочь? Дизентерия уже не являлась оправданием: девочка давно была совершенно здорова. При этом состоятельные люди на машине приезжают далеко не каждый день. Стараниями Кишори удавалось один или два раза в месяц находить клиентов с автомобилем. Как правило, он стремился избегать подобных кварталов с их неприятным запахом паана и второсортных биди. Разве можно водить в такие места богатых людей? Но, будучи достаточно проницательным, Кишори никогда не приглашал клиентов в дом. Вместо этого он приводил Сариту к ним, как следует вымытую и одетую, объясняя это примерно следующим образом:

— Наступили трудные времена. Город кишит агентами полиции. Арестовали уже около сотни работающих девушек. На меня даже имеется дело в суде, поэтому приходится принимать некоторые меры предосторожности.

Мать Сариты разозлилась не на шутку. Спустившись вниз, она увидела Рамди, которая, как обычно, сидела на крыльце и нарезала листья табака для биди.

— Ты случайно не встречала где-нибудь Сариту? — спросила она. — Бог знает, в какую дыру забилась эта несносная девчонка, чтобы там же и подохнуть! Причем, как назло, именно в такой день. Подожди же, найду — устрою такую взбучку, которую запомнишь каждой клеткой своего тела. Знаешь, ведь она уже взрослая девушка, однако все, что делает, — это попросту тратит время, дурачась с детьми.

Рамди хранила молчание, продолжая нарезать табачные листья для биди. Впрочем, матери Сариты не требовался ответ, ей было свойственно причитать на глазах у посторонних. Раз в несколько дней она отправлялась на поиски Сариты и неизменно обращалась с подобными речами к Рамди.

Мать Сариты часто рассказывала другим женщинам, что мечтает выдать Сариту замуж за какого-нибудь офисного работника. По этой причине она постоянно говорила девушке о важности образования. Муниципальные власти открыли поблизости новую школу, и мать Сариты терзалась вопросом, стоит ли направить туда свою дочь.

— Сестра! Ты же знаешь, что ее покойный отец всегда мечтал дать дочери хорошее образование!

В таких случаях женщина обычно громко вздыхала, после чего в сотый раз пересказывала историю покойного мужа, и без того хорошо известную каждой жительнице дома. Если бы вы могли спросить у Рамди, что случилось с отцом Сариты, когда он работал на железной дороге и подвергся оскорблениям большого начальника, она немедленно поведала бы следующее:

— Его незаслуженно задели. После этого у отца Сариты возле губ мгновенно появилась пена, и он сказал своему боссу: «Я не твой личный раб, я тружусь на государство. Не надо пытаться давить своим авторитетом. Выбирай выражения. Если оскорбишь меня еще раз, я вырву тебе челюсть и запихну в твою же глотку!»

Нетрудно догадаться, к чему это привело. Случилось то, что и должно было произойти: большой начальник пришел в ярость и вновь оскорбил отца Сариты. Верный своему слову, тот молча нанес такой мощный удар в шею босса, что шляпа с его головы откатилась примерно шагов на десять, а из глаз посыпались искры. Но большой начальник тоже был не слабым человеком. Он ударил отвернувшегося отца Сариты армейским сапогом в спину, — да с такой силой, что селезенка мужчины лопнула, он упал возле железнодорожных путей и испустил последний дух, оставив жену совсем одну. Правительство возбудило против большого начальника судебное дело и присудило выплатить пятьсот рупий компенсации в пользу матери Сариты. Однако удача начала обходить ее стороной. Женщина пристрастилась к азартным играм, и в течение пяти месяцев спустила все полученные деньги.

Эта история всегда была на устах матери Сариты, однако никто не знал наверняка, насколько она правдива. Рассказ не вызывал к ней какого-то особого сочувствия — возможно, поскольку в конечном счете его заслуживали почти все обитатели их квартала, имевшие за душой собственную роковую судьбу. При этом никто никому не был настоящим другом. Мужчины в основном спали днем и бодрствовали ночью, так как многие из них работали в ночную смену на ближайшей мельнице. Они жили вместе, но не проявляли интереса к жизни друг друга.

Всем было хорошо известно, что мать Сариты заставляла свою дочь заниматься проституцией. Но поскольку эти люди относились друг к другу с безразличием, им не было дела до того, чтобы хоть как-то обличать эту женщину во время ее очередных причитаний.

Как-то утром, когда один из жильцов дома по имени Тукарам сделал Сарите непристойное предложение, ее мать устроила нешуточный скандал:

— Во имя Всевышнего, почему никто не пытается угомонить этого лысого калеку? Пусть Господь ослепит его на оба глаза за то, как он смотрит на мою девственную дочь! Клянусь, однажды будет такая драка… я до смерти забью этого негодяя каблуками своих туфель! Вне дома пусть делает, что хочет, но здесь нужно вести себя как нормальные люди!

На крик прибежала жена Тукарама. Приближаясь, она туго завязала узел на своем дхоти, как бы готовясь к серьезному противостоянию.

— Ты, проклятая ведьма, не смей позволять ни единому слову сорваться с твоих уст! Эта твоя девственная дочь все время строит глазки слоняющимся по дому мальчишкам… Ты правда думаешь, что все мы слепые? Ты думаешь, мы все действительно не знаем, зачем богатые мужчины приходят в твою квартиру? Эта твоя дочь, Сарита, почему она ходит накрашенная в таком виде? У тебя не хватит смелости заявиться к нам с какими-либо серьезными претензиями. Сделай одолжение, потеряйся где-нибудь!

Впрочем, про косоглазую жену Тукарама также ходили нелицеприятные слухи. К примеру, все знали, когда в доме оказывался торговец керосином, он обязательно на пару часов задерживался в ее квартире. Мать Сариты очень любила заострять на этом внимание. Голосом, полным ненависти, она твердила:

— А как же насчет твоего любовника… торговца керосином… что вы делаете, запираясь в твоей квартире на несколько часов кряду? Уж не нюхаете ли его керосин?

Распря между женой Тукарама и матерью Сариты прекратилась так же внезапно, как и возникла, потому что однажды мать Сариты застала соседку проводившей время в темном углу лестничной площадки с каким-то мужчиной. А уже следующей ночью жена Тукарама видела Сариту в автомобиле какого-то джентльмена. Вследствие этих открытий обе женщины были вынуждены заключить мир. Вот почему мать Сариты, увидев жену Тукарама, без единого колебания завела с ней разговор о дочери:

— Ты где-нибудь видела Сариту?

Жена Тукарама прищурилась и посмотрела в конец улицы:

— Там, возле свалки. Играет с девочками из семьи местного чиновника. — После этих слов она добавила, несколько понизив голос: — Только что Кишори поднялся наверх. Ты ведь пересеклась с ним?

Оглядевшись, мать Сариты ответила, еще сильнее понизив голос:

— Да, он сидит внутри… как назло, именно в таких случаях разыскать Сариту бывает особенно трудно. Она ни о чем не думает и ничего не понимает, все, что она делает, — бегает где-то целыми днями напролет.

С этими словами женщина устремилась по направлению к свалке. Как только Сарита заметила мать, ее взгляд моментально утратил радостное выражение. Схватив девочку за руку, женщина грубо потянула ее в свою сторону:

— А ну пошли быстрее в дом, там я тебе устрою… Тебе что, правда нечем заняться, кроме как целыми днями играть в эти дурацкие игры? — Однако по дороге она несколько сбавила обороты: — Приехал Кишори. Он сидит у нас уже кучу времени. Ему удалось найти трех приличных ребят на машине. Ступай наверх и переоденься. Лучше всего, если это будет твое голубое сари из жоржета. Посмотри на свои волосы, как они спутаны, это просто кошмар. Переодевайся быстрее, я поднимусь к тебе и причешу.

Сарита обрадовалась, услышав, что за ней приехали богатые люди на автомобиле. Следует оговориться, что машины интересовали девочку гораздо больше, чем те, кто их водит. Ей очень нравилось кататься на машинах. Когда автомобиль летел вдоль улиц и встречный ветер порывисто дул в лицо, все вокруг казалось смертоносным вихрем, несущимся по пустынной дороге.

Сарите было не больше пятнадцати лет, при этом ее увлечения скорее подходили тринадцатилетним девочкам. Ей совершенно не нравилось находиться в компании со зрелыми женщинами. Почти все свободное время Сарита тратила на дворовые игры с теми, кто был младше, чем она. Мелом они расчерчивали разметку на грязном асфальте и почти искренне верили в зависимость уличного движения от их действий. Порой Сарита выносила из своей комнаты старые клочки вретища. В течение нескольких часов они с маленькими друзьями отчищали их от грязи и потом использовали в качестве сидячих мест на пыльном газоне.

Сариту вряд ли можно было назвать красавицей. Кожа девочки имела темно-пшеничный оттенок со свойственным для влажного климата Бомбея отблеском. Тонкие губы напоминали кожуру саподиллы, они были такие же чернеющие и шероховатые, на верхней губе все время выступало несколько крошечных капелек пота. Живя в нищете, девочка выглядела довольно здоровой. Ее тело было маленьким, сбитым и при этом хорошо сложенным. Казалось, живительная сила ее юности была сильнее любых напастей. Всякий раз, когда грязная юбка этой девчонки развевалась на ветру, мужчины заглядывались на ее стройные ножки. Благодаря молодости, они имели вид отлакированного тика.

У нее были красивые руки. Привлекательная округлость маленьких плеч едва заметно проступала сквозь мешковатую, плохо сшитую блузку, которую девочке приходилось носить. Волосы Сариты, густые и длинные, источали приятный запах кокосового масла. Толстая, похожая на кнут коса билась о спину. Длинные волосы постоянно причиняли девочке неудобства, поскольку мешали детским играм, хотя она и смогла придумать несколько хитростей, чтобы кое-как решить эту проблему.

Сарита казалась свободной от забот и тревог взрослых людей. Есть ей было вполне достаточно всего два раза в день. Все домашние хлопоты лежали на матери. Девочке почти ничего не приходилось делать. Каждое утро Сарита выходила на улицу, чтобы наполнить ведра водой, а потом заносила их в дом. По вечерам она покупала масла на одну пайсу и наполняла им настольную лампу.

Сарита хорошо помнила обо всех своих посещениях отелей и тускло освещенных мест, равно как и о своих прогулках с состоятельными мужчинами, которые примерно четыре-пять раз в месяц организовывал Кишори. Но она никогда не задумывалась обо всем, что происходило в это время. Ей казалось, что люди, подобные Кишори, посещают дома абсолютно всех маленьких девочек и они рано или поздно начинают ходить на такие же встречи со взрослыми мужчинами, как и она. В ее представлении то, что случалось с ней на холодных скамейках Ворли или мокрых пляжах Джуху, должно было происходить и со всеми. Как-то раз она всерьез сказала матери:

— Ма, Шанте уже довольно много лет. Почему бы в следующий раз ей не пойти вместе со мной? Недавно богачи водили меня в дорогой ресторан, а ведь Шанта очень любит вкусно поесть.

В тот раз мать Сариты решила не возражать дочери:

— Конечно, я обязательно отправлю ее вместе с тобой. Пусть только сперва ее мать вернется из Пуны, а там и поговорим, ладно? На следующий день, увидев Шанту выходящей из ванной комнаты, Сарита поспешила сообщить ей эту великолепную новость:

— Все будет решено, когда твоя мама вернется из Пуны. Ты тогда тоже сможешь отправиться со мной в Ворли!

Словно переживая волшебный сон, Сарита поведала подруге о своих ночных приключениях. Слушая рассказы Сариты, Шанта, которая была на два года моложе, неожиданно почувствовала, как ее тело пронизала приятная дрожь. Даже после того как Сарита поведала все свои истории, ей захотелось узнать какие-нибудь мелкие подробности. Схватив подругу за руку, она восторженно попросила их предоставить:

— Пойдем вниз и все обсудим.

Внизу, возле писсуара, где на пыльных мешках торговец Гирдари разложил сушиться грязную кокосовую шелуху, две маленькие девочки обсудили все, что сочли нужным.

Теперь же, переодеваясь за импровизированной занавеской в голубое сари из жоржета, Сарита почувствовала, как нежная ткань касается ее кожи. В этот миг все мысли девочки захватила предстоящая поездка. Как будут выглядеть состоятельные люди, куда они поедут — подобные вопросы ее практически не интересовали. Она беспокоилась, что мотор проработает всего несколько минут — ровно до того момента, как они приедут к дверям какого-нибудь отеля. Девочке не нравилось прозябать в четырех стенах гостиничных номеров с жесткими металлическими кроватями, которые не предназначались для долгого сна.

Надев сари из жоржета и разгладив его складки, девочка вышла наружу. На миг она остановилась возле Кишори:

— Посмотри, пожалуйста, хорошо ли сидит со спины?

Не дожидаясь ответа, юная кокетка подошла к сломанному деревянному чемодану, в котором хранились японская пудра и румяна. Взяв кусок разбитого зеркала, она зажала его между стенкой и оконной рамой, после чего нанесла косметику на свои щеки. Закончив приготовления, она посмотрела на Кишори и улыбнулась, изучая его реакцию: она явно ждала восхищения.

Одетая в голубое сари, с небрежно очерченной вокруг губ помадой и бледно-розовой пудрой на темных щеках, девочка напоминала раскрашенную фигурку из числа тех, что стоят на витринах игрушечных магазинов во время празднования Дивали.

В нужную минуту подоспела мать Сариты. Делая прическу дочери, она без умолку болтала по поводу предстоящей встречи:

— Слушайся, дорогая, тех мужчин и делай все, что они велят. Это очень важные люди. Они ведь даже приехали на машине. — Обратившись к Кишори, женщина подвела итог: — Все приготовления завершены, живее поторапливайтесь. Несчастные ребята, сколько же им пришлось нас ждать!

На центральном рынке у длинной стены, ограждавшей местную фабрику, возле небольшой доски с надписью «Здесь запрещено мочиться» была припаркована машина желтого цвета. Внутри сидело трое молодых мужчин родом из Хайдарабада. Они прижали платки к носам и нетерпеливо ожидали возвращения Кишори. Они бы с радостью припарковали автомобиль в другом месте, но фабричная стена была очень длинной, а мерзкий запах мочи стоял на всем ее протяжении. Когда сидевший за рулем молодой человек приметил на углу улицы Кишори, он сразу же сказал об этом своим приятелям:

— Наконец-то, братцы, вернулся. Это точно Кишори и… и… — на миг он пристально посмотрел вдаль, — и… и… черт, она же еще совсем ребенок! Парни, вы только взгляните… вон та, в голубом сари.

Когда Кишори и Сарита подошли к машине, двое ребят, расположившихся на задних сиденьях, убрали шляпы, освободив место посередине. Протянув руку, Кишори быстро открыл заднюю дверь, посадив Сариту. Затем он обратился к сидевшему за рулем молодому человеку:

— Простите, мы немного задержались; она была в гостях у своей подруги. Ну что, подходит?

Обернувшись назад, молодой человек пристально взглянул на Сариту:

— Сойдет, но послушай… — в этот миг он прильнул к окну и едва различимо шепнул на ухо Кишори: — она ведь не будет поднимать крик и сопротивляться, верно?

В ответ сутенер положил руку на сердце:

— Сэр! Даю честное слово, что этого не случится.

Услышав его слова, молодой человек достал из кармана две рупии и протянул их мужчине:

— Вот, посиди где-нибудь до нашего возвращения!

Кишори, довольный щедростью клиента, помахал ему на прощание рукой, после чего парень завел двигатель.

Стрелки часов показывали пять вечера. Рынок Бомбея кишмя кишел движущимися автомобилями, автобусами, трамваями и пешеходами. Сарита сидела между двумя парнями. Крепко сдвинув ноги, она положила на них свои маленькие ручки и пыталась начать разговор, однако на середине предложения ее мысль неизменно обрывалась, после чего девочка сразу же умолкала. Ей очень хотелось поделиться своими идеями с расположившимся за рулем молодым человеком, очень хотелось сказать что-то вроде: «Ради бога, поехали как можно быстрее. Мне здесь невероятно душно».

В пути вся их компания долгое время хранила молчание. Сидевший за рулем молодой человек сосредоточился на управлении машиной, расположившиеся позади него хайдарабадцы в длинных черных пальто пытались справиться с волнением, охватившим их, когда они оказались так близко к молоденькой девушке, которая была им совершенно доступна и до которой они, по всей видимости, могли невозбранно дотрагиваться.

Управлявший автомобилем молодой человек уже более двух лет проживал в Бомбее. Днем и ночью ему приходилось много раз встречать девочек, подобных Сарите. В его желтой машине успела побывать куча красоток самого разного темперамента и внешности. Изучив весь ритуал, давно пресытившись подобными радостями жизни, он не испытывал никакой нервозности. Из двух его друзей, приехавших из Хайдарабада, один, которого звали Шахаб, мечтал объехать на автомобиле весь Бомбей. Помня об этом, Кифаят — так звали молодого владельца машины — попросил Кишори оказать ему дружескую услугу, предоставив им Сариту. Кифаят решил, что подобная компания скрасит поездку для второго его товарища, Анвара.

— Послушай, приятель, раз уж нам все равно придется провести много времени в дороге, разве есть что-то плохое в том, что мы хотя бы обеспечим себе какое-нибудь развлечение?

Всегда лаконичному и спокойному Анвару эта идея понравилась.

— Да, пожалуй, найди для нас кого-нибудь.

Кифаят никогда раньше не встречал Сариту. Прошло довольно много времени с тех пор, как Кишори последний раз приводил новенькую девушку. Кифаят не испытал к ней особого интереса — возможно, потому, что большинству мужчин трудно делать сразу два дела одновременно. Он вел машину и не мог хорошо рассмотреть свою спутницу, найдя в ней что-то особенное.

Когда компания выехала за пределы города на проселочную дорогу, Саритой овладело чувство подлинного восторга. Казалось, что быстрая езда и мощные порывы встречного ветра сняли все ограничения, которые ее сковывали. По телу девушку пробежала блаженная дрожь. Ее ноги пританцовывали, руки похлопывали им в такт, кончики пальцев пульсировали, а она сама с наслаждением созерцала пролетавшие с обеих сторон деревья.

Постепенно Анвар и Шахаб тоже успокоились. Шахаб, почему-то считавший, что у него есть некое приоритетное право на Сариту, пододвинулся к ней и осторожно протянул руку, стремясь приобнять ее за талию. Это неловкое движение оказалось довольно щекотным, и она подскочила, приземлившись на колени Анвара. Звонкий смех девушки вырвался из желтого автомобиля и стремительно унесся вдаль. Когда Шахаб вновь попытался приобнять ее за талию, она опять безмятежно расхохоталась, согнувшись пополам. В это время уткнувшийся в угол машины Анвар деликатно хранил молчание, как будто у него пересохло во рту.

Воображение Шахаба рисовало самые смелые картины. Преисполнившись восторга, он не мог не поделиться им со своим товарищем Кифаятом:

— Боже мой, чувак, эта маленькая чаровница просто прелесть!

Затем он сильно ущипнул Сариту за бедро. В ответ она быстро наклонилась в сторону Анвара. Автомобиль тотчас залился смехом.

Кифаят стал чаще оборачиваться, хотя ему все и без того было хорошо видно в зеркале заднего вида. В такт нараставшей сзади суматохе он добавил скорости, еще сильнее разогнав машину.

Сарите захотелось усесться на переднее сиденье, чтобы еще больше насладиться открывавшейся панорамой. Она стала перебираться туда. В этот момент Шахаб вновь протянул к ней свою руку, девушка потеряла равновесие и, чтобы не упасть, обхватила шею Кифаята. Сама того не желая, она машинально прильнула к нему. В этот миг легкая дрожь вновь пробежала по всему ее телу. Наконец, устроившись на переднем сиденье, она начала играть с галстуком молодого человека.

— Как тебя зовут? — спросила она Кифаята.

— Зовут меня! — усмехнулся парень. — Мое имя Кифаят, — сказав это, он вложил ей в руку десять рупий. Она больше не приставала к нему с расспросами. Сунув купюру в карман блузки, девочка чувствовала себя счастливой.

— Ты хороший. У тебя очень красивый галстук. А еще ты щедрый.

В этот миг Сарита видела во всем только добро. Она загадала желание, чтобы все существующее в мире зло также обернулось добром и… и… когда это наконец случится… мотор никогда не прекратит свою бешеную работу, а все вокруг станет частью единого удивительного вихря.

Внезапно ей захотелось петь. Бросив играть с галстуком Кифаята, она затянула:

— Ты научил меня любить, раздул огонь в заснувшем сердце…

Какое-то время она напевала эту песню, а потом повернулась к Анвару:

— Почему ты такой молчаливый? Пожалуйста, скажи что-нибудь, а еще лучше спой!

Она вновь переместилась на заднее сиденье и пробежала пальцами по волосам Шахаба:

— А что, если вы оба что-нибудь споете? Вы ведь помните песню Девики Рани «Я лесная птичка, песенку пою…»? Девика Рани очень хороша, не правда ли? — Положив руки под свои бедра, девушка мечтательно закатила глаза: — Какая романтичная пара! Как сейчас помню их совместный фильм. Ашок Кумар и Девика Рани приблизились друг к другу. Девика Рани произносит: «Я лесная птичка, песенку пою», а Ашок Кумар вторит: «Ну, тогда быстрее спой-ка мне ее!» — И Сарита вновь начала петь: «Я лесная птичка, песенку пою…»

Глубоким сильным голосом Шахаб взялся ей подпевать:

— Я лесная птичка, в чаще буду петь…

И начался целый концерт! Кифаят стал подыгрывать им автомобильным гудком. Сарита отбивала ритм ладошками. Ее тонкое сопрано, глубокий голос Шахаба, гудок автомобиля, порывы сильного ветра, рев работающего двигателя — все вместе стало дивным оркестром.

Сарита была счастлива. Шахаб был счастлив. Кифаят был счастлив, увидев их всех счастливыми. Анвар тоже невольно почувствовал себя счастливым. В душе он сожалел о своей излишней сдержанности. Его руки начали плавно двигаться. Холодное сердце молодого человека как бы пробудилось, теперь оно было готово принять в себя беззаботную радость Сариты, Шахаба и Кифаята.

Во время пения Сарита стянула шляпу с головы Анвара и надела ее на себя. Снова запрыгнув на переднее сиденье, она стала любоваться собой в отражении зеркала заднего вида. В этот момент Анвар немного удивился самому себе: в самом деле, почему он не снял свой элегантный головной убор, когда они садились в машину?

Сарита хлопнула Кифаята по его мощной ноге:

— Как думаешь, если я надену такие же брюки, рубашку и галстук, как у тебя, буду я похожа на настоящего джентльмена?

В этот момент Шахабом ненадолго овладело безотчетное чувство стыда.

— Какие же мы все-таки мерзавцы, — зачем-то сказал он Анвару. Причем молчаливому Анвару тоже на мгновение показалось, что это чистая правда.

Кифаят решил поддержать разговор с девушкой:

— Как тебя зовут?

— Зо-о-вут меня, — передразнила Сарита, засовывая ремешок шляпы под подбородок, — мое имя Сарита.

— Сари-и-та, — произнес нараспев Шахаб с заднего сиденья, — воистину, ты не женщина, ты вспышка молнии!

Анвару тоже захотелось сделать девушке какой-нибудь комплимент. Но в этот миг Сарита снова запела своим нежным голосом: «В городе любви я построю свой дом, лишь тогда невзгоды уйдут навсегда…»

Они как будто перенеслись в прекрасный волшебный мир. Волосы Сариты, больше не связанные косой, вырвались наружу и рассыпались как темный дым, развеваемый ветром.

Она была счастлива.

Все трое — Шахаб, Кифаят и Анвар — тоже всецело прониклись этим чувством. Песня закончилась. Ребятам вдруг показалось, что это было подобно свету солнца после сильного дождя.

— Может, споешь что-то еще? — спросил Кифаят Сариту.

— Да-да, — вторил ему Шахаб, — давай еще одну. Такую, которую не слышали даже эти киноманы!

Сарита вновь запела:

— Вновь весна пришла ко мне! В путь уйду навеселе!

В такт ей мирно гудел двигатель автомобиля. Вскоре дорога закончилась, и их взору предстало величественное побережье океана. Солнце близилось к закату, а морской бриз пронизывал воздух.

Машина остановилась. Сарита отворила дверь, выпорхнула наружу и побежала вдоль берега. Кифаят с Шахабом устремились за ней. Вдыхая чистейший воздух на краю бесконечного океана, среди гигантских пальм, поднимавшихся из мокрого песка, Сарита не могла четко понять, что именно ей бы сейчас хотелось. Она желала раствориться в небе, охватить своим взором весь океан, лететь так высоко, чтобы ей были видны пальмовые крыши домов. Она желала впитать всю живительную силу влажного песка, сочившегося у нее под ногами, а затем… а затем тот же мощный рев мотора, та же сумасшедшая скорость, те же могучие порывы встречного ветра…

Она была по-настоящему счастлива.

Трое парней из Хайдарабада расположились на мокром песке и открыли по бутылке пива. Сарита проворно выхватила одну из рук Кифаята:

— Подожди, я налью.

Она перелила напиток в бокал так, что он до краев наполнился пеной. Макнув палец в коричневатую жидкость, девушка сунула его в рот. Почувствовав горечь, скривила лицо. Кифаят с Шахабом расхохотались. Все еще смеясь, Кифаят посмотрел на Анвара и увидел, что на его устах тоже застыла улыбка.

В общей сложности парни выпили шесть бутылок. Часть пива употребили по назначению, часть же пролилась на песок, впитавшись в него. Сарита продолжала петь. Кифаят кинул взгляд в ее сторону, и ему на мгновение показалось, что она целиком сделана из пива. На влажном морском воздухе ее темные щеки намокли. Все ее естество выражало радость. Даже молчаливый Анвар чувствовал себя счастливым. Он представил, как море станет целиком из пива и как он начнет в нем плескаться, а Сарита будет плыть возле него.

Взяв две пустые бутылки, девочка ударила их друг о друга. Раздался звон, и она расхохоталась. Кифаят, Анвар и Шахаб тоже начали смеяться.

Все еще смеясь, Сарита обратилась к Кифаяту:

— Давай снова прокатимся на машине.

Все встали. На мокром песке валялись пустые пивные бутылки. Компания побежала к автомобилю. И снова задул порывистый встречный ветер, заревел двигатель, а волосы Сариты стали развеваться подобно клубам густого дыма. Песни возобновились.

Машина неслась против ветра, а Сарита протяжно пела. Она сидела сзади, между Анваром и Шахабом. Голова Анвара мирно покачивалась из стороны в сторону. Не без доли озорства Сарита начала расчесывать волосы Шахабу, и в скором времени он уснул. Обернувшись к Анвару, девушка увидела, что и он тоже отошел в царство снов. Приподнявшись между ними, она пересела на переднее сиденье. Склонившись к Кифаяту, девушка прошептала:

— Только что я убаюкала двух твоих товарищей. Теперь я и тебя отправлю спать.

Кифаят улыбнулся:

— Кто же будет вести машину?

Сарита улыбнулась ему в ответ:

— Она будет ехать сама по себе.

Они проговорили довольно долго. Вот уже снова показался рынок Бомбея. Вновь проезжая мимо небольшой доски с надписью «Здесь запрещено мочиться», Сарита попросила остановить машину:

— Я выйду здесь.

Когда звук двигателя стих, Сарита выскочила на улицу, прежде чем Кифаят успел что-либо сказать или сделать. Помахав ему рукой, девушка пошла в направлении своего дома. Кифаят сидел за рулем машины, перебирая в уме события этого дня.

Внезапно она остановилась, развернулась и подбежала к машине. Достав из кармана мятую купюру в десять рупий, она положила ее на заднее сиденье.

Кифаят с изумлением на нее уставился:

— Сарита, к чему это?

— Это… зачем мне брать деньги, которые не заслужила?

И она убежала, оставив удивленного Кифаята наедине с его мыслями.

Он перевел внимание на товарищей. Анвар и Шахаб мирно спали, а между ними на сиденье лежало десять рупий.

Гилгит Хан

У Шахбаза Хана был подчиненный, которого звали Джахангиром. Он работал официантом в его ресторане, а также выполнял мелкие поручения по хозяйству. Как-то раз, не имея возможности платить ему ту же зарплату, Шахбаз Хан объявил Джахангиру, что увольняет его, поскольку ему осточертела неистребимая лень молодого человека. На самом деле Джахангир вовсе не был ленивым или медлительным — он был так проворен и быстр, что его движения казались Шахбазу Хану чуть ли не молниеносными.

Джахангир попрощался с бывшим хозяином, купил билет на поезд и в тот же день отправился в Белуджистан, где совсем недавно открыли крупные залежи угля. Кое-кто из его приятелей уже успел обосноваться там, уехав на заработки. Поскольку Джахангир искреннее уважал Шахбаза Хана, он написал письмо своему брату, Хамзе Хану, жившему в Гилгите, и предложил ему попробовать устроиться на его бывшее место. И тот решил попробовать.

Однажды в двери ресторана Шахбаза Хана вошел брат его бывшего работника. Показав владельцу письмо Джахангира, он обратился к нему с такими словами:

— Я хочу устроиться к вам на работу. Мой брат сказал, что вы хороший и богобоязненный человек. Я тоже такой. Сколько вы готовы мне платить?

Шахбаз Хан внимательно окинул взглядом посетителя. Он был совсем не похож на Джахангира — невысокий, курносый, к тому же ужасно некрасивый. Прочитав письмо Джахангира и взглянув на парня еще раз, Шахбаз Хан почему-то решил, что лучше сразу избавиться от визитера. Однако, будучи человеком добросердечным, он не имел привычки отказывать людям, просившим его о работе. Поэтому Шахбаз Хан принял Хамзу Хана в ресторан с ежемесячным жалованьем в пятнадцать рупий.

— Смотри, — сказал он ему, — какую бы работу я тебе ни поручил, делай ее честно.

Глупая улыбка заиграла на уродливых губах Хамзы Хана. Он поспешил заверить работодателя в своей безграничной преданности:

— Хан-бадшах, я никогда не доставлю вам хлопот. Я выполню любое поручение, которое вы мне дадите.

Этот ответ очень понравился Шахбазу Хану.

Сперва новоиспеченный сотрудник ресторана допускал в работе много ошибок, однако вскоре освоил все тонкости профессии: как правильно заваривать чай, торговаться с продавцами угля, готовить рафинад, обходиться с клиентами и прочие подобные вещи.

В сущности, у него был только один недостаток: невероятно уродливая внешность. Еще ему, пожалуй, не хватало хороших манер, что нередко смущало клиентов. Впрочем, люди привыкали к его отталкивающему облику, и это переставало их беспокоить. Некоторые даже прониклись к нему симпатией, поскольку, по правде говоря, он был хорошим парнем. Однако все хвалебные отзывы клиентов не приносили удовольствия Хамзе Хану, он считал их недостаточно искренними. Ему казалось, что со стороны окружающих это была своеобразная форма самоутверждения за его счет.

Со временем все прозвали слугу Гилгитом Ханом. Не только потому, что парень был родом из Гилгита — он часто упоминал малую родину в разговорах. Хамза Хан не возражал против этого. Не имея ни малейшего понятия о том, что такое Хамза, он хорошо знал, что представляет собой Гилгит, и искренне гордился своим городом.

Прошел год с тех пор, как он начал работать на Шахбаза Хана. Он понимал, что работодатель испытывает отвращение к его внешнему виду, и мысль об этом обжигала сердце трудолюбивого слуги.

Как-то раз он увидел у ресторана щенка, существо еще более безобразное, чем он сам. Гилгит Хан подобрал его и принес в свою грязную комнату над основным залом, в которой владелец заведения разрешил ему жить. Комната была настолько маленькой, что Гилгит Хан не смог бы в ней поместиться, если бы по соседству расположился хотя бы еще один человек.

Щенок был ужасно кривоногий, а на его морду было невозможно смотреть без содрогания. Примечательно, что ноги самого Гилгита Хана изгибались дугой, будучи в нижней части заметно короче, чем в бедрах. Казалось, что и человека, и щенка жизнь скрутила в бараний рог.

Гилгит очень полюбил этого щенка. И хотя Шахбаз Хан ненавидел собачку, многократно угрожая пристрелить ее, официант не собирался расставаться с ней. Долгое время он упорно хранил молчание, терпеливо снося упреки и угрозы хозяина. Но однажды его терпению настал конец:

— Послушай, шеф, ты владелец ресторана, но не мой друг. Мой друг Тан-Тан, а друзей не принято давать в обиду. Не нужно выходить за деловые рамки и вторгаться в мою частную жизнь.

Шахбаз Хан, признав некоторую справедливость в словах сотрудника, поумерил пыл. Гилгит был первоклассным и, что немаловажно, дешевым работником. Каждый день он вставал в пять утра, разжигал две жаровни, таскал воду, качая ее из колонки, располагавшейся напротив ресторана, а затем принимался за обслуживание клиентов, экономя кучу времени и сил владельцу заведения.

В течение трех месяцев Тан-Тан Гилгита Хана превратился в большую собаку. Он спал в одной комнате со своим хозяином, точнее, в его постели, против чего Гилгит нисколько не возражал во время холодных зимних ночей. Парень был безмерно счастлив от того, что пес был так предан ему. Несмотря на уродливую внешность щенка, Гилгит Хан буквально души в нем не чаял.

Имя собаке дал один из постоянных клиентов Гилгита Хана. Это было так. Скопив несколько пенни за счет своей скудной зарплаты, официант купил щенку красивый ошейник, усыпанный крошечными колокольчиками. Клиент служил репортером в местной газете. Услышав звон колокольчиков, он первым начал называть питомца Тан-Таном.

По мере того как Тан-Тан рос, его лапы стали казаться еще короче, и собака мало чем отличалась от хозяина.

Шахбаз Хан буквально возненавидел пса, но ничего не мог с этим поделать. Слуга был чрезвычайно прилежным и трудолюбивым человеком, ежедневно трудился в поте лица, как осел, за нищенскую зарплату — с пяти часов утра до одиннадцати или даже двенадцати ночи, лишь три или четыре раза поднимаясь в свою убогую комнату, дабы проведать любимца и накормить его объедками с кухни. Держать такого человека было слишком выгодно, чтобы отказать ему в единственной прихоти, тем самым рискнув навсегда с ним расстаться, получив кучу дополнительных хлопот на свою голову.

Как-то раз Тан-Тан заболел. Многие клиенты ресторана были студентами располагавшегося неподалеку медицинского колледжа. Гилгит случайно услышал, как один из них сказал, что куриное мясо или мясо перепела очень полезно для тех, кто страдает болезнью желудка, и что морить голодом пациента, испытывающего проблемы с кишечником, — чистой воды глупость.

Поскольку у пса было расстройство кишечника, Гилгит с самого утра не давал ему ничего съестного. Повсюду он пытался найти курицу, но не получалось: во всем районе ни один житель не держал кур.

К счастью, Шахбаз Хан был страстным любителем перепелиных боев. У него был превосходный бойцовский перепел, о котором он заботился чуть ли не больше, чем о собственной жизни. Гилгит Хан был преданным другом и был готов на все: он открыл клетку с птицей, достал ее и зарезал, произнеся калиму, и скормил перепела драгоценному Тан-Тану.

Увидев пустую клетку, Шахбаз Хан не на шутку встревожился. Он не сразу смог понять масштабы бедствия. Эта птица была прекрасно выдрессирована, четко подчинялась его командам и выиграла множество боев. Как назло, Гилгит Хан не смог пролить свет на случившееся:

— Фу, да откуда же я могу знать, что случилось с твоим перепелом, хозяин? Вполне возможно, он открыл клетку и, почувствовав воздух свободы, куда-то убежал.

Шахбаз Хан прекрасно знал характер питомца и не допускал даже мысли о такой черной неблагодарности. Он решил во что бы то ни стало докопаться до истины, и Всевышний вознаградил упорство этого человека: у канализационного люка возле ресторана несчастный хозяин обнаружил пятна крови и несколько перьев. У него не было никаких сомнений по поводу того, что это были останки его любимца. Бессильная злоба охватила Шахбаза Хана при мысли, что какое-то чудовище посмело зажарить и съесть его ненаглядного перепела. Но делать было нечего. Случившееся не поддавалось исправлению. Оставалось только смириться с жестокостью судьбы, столь внезапно и подло нанесшей удар в самое его сердце.

Он подобрал птичьи останки, вырыл небольшую ямку за рестораном и упокоил их, прочитав над могилой фатиху. В ресторане хозяин устроил день бесплатных угощений для бедняков, надеясь, что это доброе дело поможет его любимцу обрести покой в следующей жизни.

Когда кто-либо интересовался судьбой его перепела, Шахбаз Хан с скорбным видом говорил одно и то же:

— Он принял мученическую смерть.

Слыша подобные реплики от своего хозяина, Гилгит старался не подавать виду, с головой погружаясь в повседневную работу. По правде сказать, он был вне себя от радости, когда увидел, что его любимый Тан-Тан выздоровел. В знак благодарности Всевышнему Гилгит даже накормил за свой счет двух нищих. Когда Шахбаз Хан спросил слугу, почему он не берет с них плату за еду, он простодушно ответил, что даже и небольшая благотворительность должна быть в жизни каждого человека. Услышав это, Шахбаз Хан не стал приставать к нему с расспросами.

Как-то раз откуда ни возьмись к ресторану прилетела едва оперившаяся майна и упала прямо у ног официанта, когда он нес поднос с завтраком какому-то студенту. Поставив поднос на стол, он поднял испуганного птенца и посадил в клетку, которая раньше служила домом для перепела. Парень начал ухаживать за птенцом, чуть больше чем за месяц птица набралась сил и оперилась. Случайно заметив майну, Тан-Тан принялся жалобно скулить, выпрашивая у Гилгита Хана это изысканное лакомство, до которого у него не было возможности дотянуться самостоятельно.

Увидев, как его любимый Тан-Тан смотрит на нового питомца, официант без малейших колебаний открыл клетку, достал из нее майну, свернул ей шею, ощипал и предложил тушку собаке. Понюхав пару раз труп ощипанной птицы, Тан-Тан громко чихнул и отошел в сторону, демонстрируя полное равнодушие.

Это ужасно расстроило Гилгит Хана. В тот же день в ресторан пришли две студентки, регулярно посещавшие заведение, чтобы выпить чаю. Этих симпатичных девушек слуга всегда обслуживал с особым рвением. Между ними установилось что-то вроде привязанности. Он регулярно делился с ними последними новостями. Обычно они подолгу смеялись над рассказами официанта, но сегодня, услышав о случившемся, студентки приняли довольно угрюмый вид. Им очень не понравился поступок Гилгита Хана. Одна из них решила поставить вопрос ребром:

— Ответь, зачем ты убил несчастную майну?

— Хотел сделать приятно Тан-Тану.

— И как ему пришлось лакомство?

— Эта неблагодарная свинья… в общем, он лишь понюхал птицу и оставил ее лежать на земле.

— Получается, ты напрасно предал смерти невинное существо. А помнишь, ты по секрету рассказывал, как убил перепела Хана, чтобы спасти собаке жизнь. Это блюдо псу действительно понравилось?

— Да, — с гордостью ответил Гилгит, — даже костей не оставил. К тому же положительный эффект не заставил себя долго ждать.

К несчастью, стоявший неподалеку Шахбаз Хан услышал эти слова. Он медленно подошел к слуге и изо всех сил отвесил ему звонкую оплеуху:

— Сволочь… теперь-то отпираться точно бессмысленно. Мерзавец. Ты ранил меня в самое сердце, так еще и хвалишься своим гнусным поступком перед посетителями! Почему ты врал мне?

Потупив взгляд, Гилгит хранил молчание.

Девушки громко рассмеялись. Им казалось, что парень получил по заслугам. Официанту очень не понравилось, что хозяин распустил руки, но еще больше его задел этот заливистый смех.

Шахбаз Хан был вне себя от гнева. Он осыпал работника отборной руганью, вывалив на его голову все известные ему непристойности:

— Почему ты так привязался к этому Тан-Тану или Чан-Чану, проклятый ублюдок? Ты называешь это чудовище собакой, ха! Он даже уродливее, чем ты, — настолько уродлив, что меня тошнит от одного его вида! Запомни мои слова! Чтобы духу его тут не было!

Когда через некоторое время Гилгит Хан подошел к своей каморке, в его ушах все еще звенел девичий смех. Тан-Тан как ни в чем не бывало лежал в углу комнаты.

Некоторое время он молча стоял перед псом, а потом взял со стола нож и медленно направился в его сторону. Но потом положил нож и, пристегнув поводок к ошейнику собаки, пошел с ней на прогулку.

Приблизившись к железнодорожным путям, он увидел приближающийся поезд. Гилгит приказал псу встать посреди рельсов. Тан-Тан послушно исполнил волю хозяина.

Поезд стремительно приближался, не сбавляя скорости. Стоявшая посреди рельсов собака смотрела на парня глазами, полными беззаветной преданности и покорности перед неумолимой судьбой. В этих глазах слуга увидел собственное отражение, поняв, что выглядит несоизмеримо хуже, чем его любимый питомец.

В тот миг, когда поезд практически настиг пса, Гилгит Хан быстрым движением оттолкнул Тан-Тана в сторону, заняв его место на рельсах. За долю секунды его не стало.

Понюхав останки хозяина, собака завыла ужасным воем, в котором чувствовалась душераздирающая тоска и безысходность.

Пуштунистан

— А ну стой! Быстро отвечай, как тебя зовут!

— Меня… меня зовут…

— Да, тебя! Сын собаки… отвечай! Быстро! Ты мусульманин или индуист?

— Мусульманин.

— Как зовут твоего Пророка?

— Мой Пророк — Мухаммед.

— Верно… ладно, пусть идет.

Как вы смеете

В ходе погрома бунтовщики выкинули хозяина дома на улицу. Вскочив на ноги, он отряхнул одежду от пыли и погрозил обидчикам пальцем:

— Если хотите меня убить — убивайте. Но как вы смеете прикасаться к моим деньгам?!

Грязная сделка

Двое друзей выбрали ее из двадцати девушек. За ночь с ней они вскладчину заплатили двадцать четыре рупии. Сначала она была с одним, а потом с другим. Утром младший товарищ решил спросить имя этой прекрасной обольстительницы:

— Как тебя зовут, чаровница?

Ответ поверг парня в шок.

— Но ведь твой сутенер уверял, что ты принадлежишь к мусульманской общине.

— Он вам солгал, — равнодушно произнесла девушка.

Услышав это, ее клиент вскочил с постели, накинул на себя одеяло и быстрым шагом направился в соседнюю комнату, где располагался его приятель:

— Брат, этот сукин сын нас обманул! Он подсунул нам индуистку, а не мусульманку. Мы провели ночь с единоверкой! Нужно идти к нему и потребовать вернуть деньги!

Смирение

Поезд остановился. Всех, кто принадлежал не к нужной религии, вывели на улицу. Одних расстреляли. Других зарезали. Потом нападавшие вернулись в поезд, раздав оставшимся пассажирам молоко, фрукты и сладости. Перед тем как поезд отправился дальше, человек, руки которого были запачканы свежей кровью, смиренно обратился к толпе:

— Дорогие братья и сестры! Мы знаем, что поезд должен был прийти на конечную станцию ровно в одиннадцать. Простите за вынужденную задержку, а также за то, что у нас нет возможности сделать ваше путешествие еще более комфортным.

Под контролем

А вместе со своим другом Б примкнул к военному каравану, чтобы как можно скорее добраться до безопасного района. Дабы избежать ненужных проблем, А солгал, что Б исповедует ту же религию, что и он.

— Случались ли какие-то происшествия на этой дороге? — спросил Б одного солдата во время пути.

— В целом все спокойно, все под контролем. Разве что недавно нашли мертвую собаку, — ответил солдат.

— И больше ничего?

— Я же говорю, что в целом все под контролем. Правда, несколько дней назад в одной из канав обнаружили три трупа каких-то местных шлюх.

Чтобы немного успокоить товарища, в разговор вмешался А:

— Полагаю, военные приняли какие-то меры, дабы избежать в будущем чего-то подобного?

— Наверное, приняли, — сказал солдат. — Вообще тут ничего не происходит без участия армии, и это залог порядка. Если даже кто-то позабавится, выйдя за рамки дозволенного, в целом все остается под контролем.

Сладкий момент

По имеющейся информации жителям Амритсара, Гвалиора и Бомбея массово раздают сладости, чтобы создать праздничное настроение в связи с убийством Махатмы Ганди…

(Associated Press)

Божья милость

Вечернее шоу подошло к концу. Довольные клиенты быстро расходились по домам. Учитель пения юной куртизанки буквально сиял от счастья:

— Кто бы мог подумать, что все так удачно сложится! Из-за грабежей, сопровождавших погромы, мы лишились всего. На новое место прибыли, не имея почти ничего за душой. Однако Бог милостив: не прошло и недели работы, а мы уже рассчитались со всеми долгами и вернули все, чем когда-то располагали!

Знак свыше

Весь район сгорел во время пожара. По иронии судьбы уцелел лишь один магазин. На его фасаде красовалась большая вывеска: «Любые строительные материалы по доступным ценам».

Заслуженный отдых

— Послушай, ты нанес неточный удар, он все еще жив… Видишь, как дрыгается?!

— Да, в самом деле. С другой стороны, что с того? Это его проблемы, я смертельно устал, и мне нужен отдых.

Судьба

О правоверные, как же несправедлива жизнь и ее сестра, именуемая судьбой-злодейкой! Столько сил, столько времени я отдаю, чтобы достичь своих целей, а что взамен? Работа, где на обед мне дают банку консервов, да и те из свинины!

В ожидании

Первое преступление было совершено возле гостиницы. Тут же на этом месте разместили констебля. Второе преступление было совершено возле продуктового магазина. Констеблю приказали покинуть первый пост и перейти туда. Третье преступление было совершено ближе к полночи около прачечной. Когда инспектор полиции уже собирался отдать констеблю приказ перейти на новое место дежурства, тот решил высказать свое мнение:

— Сэр, не лучше ли сразу отправить меня туда, где будет совершено новое преступление?

Претензия

— Брат, как ты мог так со мной поступить? За этот бензин мне пришлось заплатить самую высокую цену, какая только есть на черном рынке, положившись на твои заверения, что товар наивысшего качества. На деле же я едва смог поджечь с его помощью всего лишь один магазин!

Ошибка

Нож убийцы просвистел в нескольких миллиметрах от кожи незадачливого прохожего, разрезав его халат и обнажив все, что было ниже пояса. Посмотрев вниз, нападавший принялся извиняться:

— Прости меня, брат, произошла чудовищная ошибка! Теперь я ясно вижу, что ты мусульманин!

Бессрочный отпуск

— Вот он! Скорее! Не дайте ему уйти!

После короткой погони местные смогли загнать беженца в угол. В тот миг, когда толпа была уже готова обрушить весь свой гнев на этого несчастного человека, он взмолился о пощаде на их родном наречии:

— Ради бога, не убивайте! Я родом из этих мест. После того как в большом городе начались беспорядки, я написал заявление на бессрочный отпуск и приехал сюда, надеясь, что буду в безопасности!

Постыдное зрелище

Только взгляните, до чего мы докатились!

Индуисты зарезали пятьдесят свиней в мечети и теперь торгуют в ней мясом убитых животных. Мусульмане в своем квартале забили множество коров и теперь продают их мясо в индуистском храме. Все притворяются, что так и должно быть, толпами идут в чужие святилища за дефицитным товаром — с таким видом, словно совершают нечто действительно богоугодное! Воистину, постыдное зрелище!

Твердое решение

— Никогда, вы слышите, никогда я не стану сикхом! Верните мне мою бритву!

Корень веры

Один сикх, которому мусульмане принудительно сбрили все волосы на лице и голове, не выдержав позора, покончил жизнь самоубийством. Этот поступок очень сильно огорчил его доброго приятеля.

— Несчастный дурак! Сколько раз я говорил ему: корень веры кроется не в наших волосах. Истинная вера живет в человеческом сердце. Что бы с тобой ни сделали, невозможно лишить того, что не имеет материальной природы. Чем больше нас унижают за наши религиозные обычаи, тем больше почета мы заслуживаем, не сворачивая со своего пути. Волосы ничего не стоят. Пару месяцев — и они отрастут вновь!

Плоды невежества

Раздался первый выстрел.

Стоявший на балконе мужчина перевалился через перила, упав на землю.

Раздался второй выстрел.

Человек, прятавшийся возле колодца, с шумом упал, расплескав воду, смешавшуюся с его кровью.

Раздался третий выстрел.

Он пришелся в глиняную стену, не причинив никому вреда.

Раздался четвертый выстрел.

Пуля попала в спину какой-то замешкавшейся старухе, сразив женщину наповал.

Пятая и шестая пули, так же как и третья, не достигли цели. Стрелявший из пистолета человек был крайне расстроен этим обстоятельством. Внезапно он встретился глазами с притихшим неподалеку мусульманским мальчиком.

Не сводя с него глаз, мужчина медленно навел на него дуло пистолета.

— Что ты вытворяешь? — спросил его подельник. — Неужели забыл, что имелось всего шесть патронов? Я же специально заострял на этом внимание!

— Замолчи, дурак! Мальчик об этом не знает. Я хотел напугать его, чтобы впредь он всегда испытывал страх перед нашим народом!

Крайняя мера

— Кто ты? Кто ты?

— Хар Хар Махадев! Хар Хар Махадев! Хар Хар Махадев!

— Где доказательства?

— Доказательства? Мое имя Дхарамчанд.

— Это не доказательство!

— Спросите меня о чем-нибудь, что записано в четырех ведах.

— Мы не знаем веды настолько хорошо. Но ты можешь наглядно показать, кем являешься.

— Как же мне это сделать?

— Снимите с него одежду!

Как только это случилось, толпа пришла в бешенство:

— Убить его! Убить! Убить!

— Прошу, не надо! Я ваш единоверец, клянусь!

— Тогда как ты объяснишь, что мы сейчас видим?

— Мне пришлось идти через чужую территорию. Мне пришлось пойти на крайнюю меру, чтобы сохранить жизнь, сделав это… За свой грех я отвечу перед нашим Господом. Но во всем остальном я такой же, как вы. Клянусь, что исправлю ошибку.

— Как ты ее исправишь?

Не получив внятного ответа, толпа сама устранила ошибку Дхарамчанда. Вместе с ним самим.

Чудо

После погромов и грабежей полиция стала ходить по домам, вычисляя тех, кто принимал в них участие, по награбленному.

В этой связи посреди ночи многие люди выбрасывали все, что нажили неправедным путем, на улицу. Страх предстать перед судом был столь велик, что некоторые впопыхах избавлялись даже от своих собственных вещей.

Один из погромщиков столкнулся с необходимостью деть куда-то два мешка ворованного сахара. После некоторых размышлений он не придумал ничего лучше, как под покровом ночи высыпать весь сахарный песок в колодец. Когда он избавлялся от второго мешка, ему не посчастливилось, он оступился и упал в воду вместе с ним.

Следующим утром двое молодых людей на глазах у толпы зевак достали из колодца безжизненное тело злополучного грабителя. Каково же было удивление простого народа, когда он обнаружил, что вода сделалась сладкой. Сочтя это за чудо, местные жители еще долго носили цветы и зажигали свечи на могиле погибшего, моля его душу о помощи в их мирских заботах.

Гирлянда

Разгромив один из районов Лахора, охваченная яростью толпа решила выместить безудержный гнев на статуе Ганги Рама, дабы навсегда предать забвению имя этого выдающегося индийского архитектора, сделавшего для города так много добра. Когда толпа дошла до статуи, в нее полетели камни, палки и всевозможные проклятья. Кто-то, взобравшись на постамент, измазал лицо статуи грязью. Другой удалец под одобрительный гул толпы повесил на ее шею гирлянду из старых ботинок. Это случилось в тот самый миг, когда полиция открыла огонь.

Человек, повесивший гирлянду, был ранен. Толпа передала его медикам, а те, в свою очередь, отвезли раненого в больницу имени сэра Ганги Рама, основанную им для помощи всем, кто в ней нуждается.

Примечания

1

1. Переводится как «богатырь». — Прим. ред.

Content

Манто Саадат Хасан Избранные рассказы

Саадат Хасан Манто Избранные рассказы

Вступительное слово Мухаммада Халида Джамали

Биография и творчество Саадата Хасана Манто (вступительная статья к. ю. н. Струкова К. В.)

Запах

Лицензия

Зеленые сандалии

Тоба-Тек-Сингх

Кхол до

Хинди — урду

Цивилизованное кладбище

Крысенок Шаха Даулы

Новая конституция

Последнее приветствие

Слезы свечи

Во имя свободы

Пирун

Комната с ярким светом

Хушия

Блузка

Дитя Хамида

Меня зовут Радха

Мамад Бхай

Конец царства

Халед Миан

Грубость

Бабу Гопи Натх

Вверх, вниз и посередине

Завещание Гурмукха Сингха

Рам Хилаван

Радость поражения

Сирадж

Музель

Теория двух наций

Холодное мясо

Собака Титвалы

Сахаэ

Десять рупий

Гилгит Хан

Пуштунистан

Как вы смеете

Грязная сделка

Смирение

Под контролем

Сладкий момент

Божья милость

Знак свыше

Заслуженный отдых

Судьба

В ожидании

Претензия

Ошибка

Бессрочный отпуск

Постыдное зрелище

Твердое решение

Корень веры

Плоды невежества

Крайняя мера

Чудо

Гирлянда

Примечания