Бару Илья Витальевич

Игра начинается с центра

Об авторе

Илья Витальевич Бару (27 апреля 1917 — май 1995, Москва, Россия) — советский спортивный журналист. Специализировался на футбольной тематике.

Родился 27 апреля 1917 года в Петрограде (по другим данным — в Ростове-на-Дону).

Первая футбольная заметка Бару была опубликована в 1929 году в ленинградском спортивном издании «Спартак», когда её автору было только 12 лет. С середины 1930-х писал о спорте в газетах «Красный спорт» (позже — «Советский спорт»), «Московский комсомолец», журнале «Физкультура и спорт».

С 1960 года являлся одним из постоянных авторов еженедельника «Футбол» (позже — «Футбол-Хоккей»).

Кроме того, сотрудничал с журналами «Юность», «Спортивные игры», «Спортивная жизнь России», «Легкая атлетика».

По воспоминаниям коллег, тяготел к очеркистике и публицистике. Обладал узнаваемым, авторским стилем.

Во время Великой Отечественной войны был призван в армию в октябре 1941 года Сокольническим райвоенкоматом г. Москвы. Начал службу на Западном фронте корреспондентом газеты Военно-воздушных сил Красной Армии «Сталинский сокол». Совершал боевые вылеты в качестве штурмана на бомбардировщиках. Затем работал корреспондентом газеты «Красный флот» по Балтийскому и Черноморскому флотам.

Участвовал в освобождении Софии, Белграда, взятии Берлина. В качестве журналиста присутствовал 2 сентября 1945 года на борту американского линкора «Миссури» при подписании капитуляции Японии. Закончил войну старшим лейтенантом.

Награждён орденами Отечественной войны I степени (14 сентября 1945) и II степени (8 июня 1944), медалями «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.», «За победу над Японией», «За оборону Ленинграда», «За оборону Москвы», «За взятие Берлина».

В 1943 году написал пьесу о блокаде Ленинграда «Земля подтверждает» (в соавторстве с Захаром Аграненко), поставленную в театре Краснознаменного Балтийского флота. Фронтовой очерк Бару «Корабли идут к Тейкарсаари» был опубликован в сборнике «Балтийцы», вышедшем в Военном издательстве Министерства обороны СССР в 1955 году.

В 1980-е годы вел крайне бедную жизнь. Ему финансово помогали бывшие коллеги и футболисты-ветераны «Спартака», особенно Игорь Нетто.

Несмотря на почти 50-летний стаж работы в журналистике, Бару имел проблемы с оформлением пенсии, так как, по воспоминаниям его коллеги Владимир Пахомова, «никогда не состоял или состоял очень недолго в штате какой-либо редакции».

Скончался в мае 1995 года в Москве. Точная дата смерти неизвестна.

По материалам сайта ru.wikipedia.org

1

Не знаю, доводилось ли вам бывать в раздевалке под трибунами Центрального стадиона, но мне эта вообще-то удобная и хорошо оборудованная комната всегда казалась похожей на те подлестничные клетушки, где обычно хранятся бочки, ящики, матрацы, корыта и прочие предметы бытового обихода, в которых не часто бывает нужда, но которые еще не пришло время выбросить.

Потолок в раздевалке, как и во всяком помещении, расположенном под лестницей, покатый, окон — нет и свет дня никогда не проникает сюда. Конечно, это не прихоть строителей — так устроены раздевалки почти на всех стадионах, и, может быть, в этом есть своя целесообразность, но, по-моему, было бы куда естественнее и приятнее, если бы, входя в раздевалку, не надо было бы поворачивать выключатель, а достаточно было бы дернуть за шнурок портьеры, чтобы тотчас запрыгали по стенам легкомысленные желтые зайчики и ветерок, ворвавшись сквозь широко распахнутые окна, колыхнул бы занавески и скользнул по лицам, и донес бы гул кипящих трибун…

— Если в перерыве, — говорит Серб, — к нам опять набьются разные советчики… — проверив, достаточно ли плотно пригнаны к голени щитки, он заканчивает — Я их пугану так, что они на всю жизнь забудут сюда дорогу.

Ему никто не отвечает. Все по опыту знают, к чему это приведет: потом от него не отвяжешься. Вообще сварливый по натуре Валентин Сербин, или, как его чаще называют, просто Серб, перед игрой становится совершенно невыносимым. Он уже не молод. Недавно я раскопал дома фотографию тридцать седьмого года, на которой наша команда снята после выигрыша кубка, и на этой фотографии Серб стоит возле меня — важный, с большим букетом цветов и букет закрывает его почти целиком, а рядом кокетливо улыбается в объектив Коля Ватников, центр защиты, мой закадычный приятель, кажется, единственный из одноклубников, с кем я переписывался, когда был на фронте.

Внешне Ватников не изменился за пять лет — такой же сухощавый, высокий, чуть сутуловатый, но внутренне он уже не тот. Появилась в нем то ли от возраста, то ли от непрерывного четырехлетнего капитанства приятная солидность, неторопливость в словах и движениях и подчеркнутая, хотя и не очень назойливая самоуверенность, знающего себе цену человека. Величают его теперь почти все, даже старожилы команды, по имени-отчеству — Николаем Андреевичем, но он нисколько не обижается, если к нему обращаются по-старому — Коля или Николаша.

Не дождавшись возражений, Серб говорит:

— Просто вытолкаю в шею. Без всяких церемоний…

И опять никто не обнаруживает желания вступить с ним в спор, чего он явно жаждет, и опять он принимается бубнить:

— Это я тебе говорю, Колмак. К тебе всегда таскаются разные знаменитости. Так вот имей в виду: вытолкаю в шею.

Никита Колмаков спрашивает, не поднимая головы:

— Кто же это ко мне таскается, скажи пожалуйста?

Никита всегда вежлив, всегда тщательно выбрит и модно одет и очень любит говорить о своих бесчисленных знакомых, среди которых великое множество писателей, композиторов, артистов, музыкантов и прочих людей из мира литературы и искусства.

— Как это кто? — возмущается Серб. — А длинный, носатый не приходил что ли?

— Во-первых, это было в прошлом году…

— В прошлом? Мало ли что в прошлом. Понравилось в прошлом, так и в нынешнем придет.

— А во-вторых, — спокойно продолжает Никита, — он приходил не ко мне, а вообще… писать о команде. — Будто ты не знаешь.

Не найдясь, что ответить, Серб с огорчением умолкает.

Я открываю чемоданчик. Сверху тускло поблескивают желтой кожей новенькие вратарские перчатки. Будапештская покупка. Вернее, не покупка, а подарок однополчан под демобилизацию. Ребят соблазнили заверения продавца, что в таких точно перчатках, купленных в этом же самом магазине, играл знаменитый венгерский вратарь Сцабо. Ребятам очень хотелось сделать мне приятное на прощанье, и они решили, что лучше подарка для меня не придумаешь.

«Ты только не вешай их как почетный приз над кроватью; в первом же матче попробуй и не снимай потом весь сезон». — Это. кажется, говорил мне комбат. Вот сегодня я их и попробую. Новые перчатки, новые бутцы, новая кепка. Только свитер прежний: латаный, вылинявший, пропахший нафталином. Пять лет пролежал он на дне материнского сундука, но для футболиста старая, видавшая виды спортивная амуниция — все равно, что испытанная, пристрелянная винтовка для бойца: к ней привыкаешь, она кажется удобной, надёжной и расставаться с ней, менять ее не хочется.

— Долго ковыряетесь, инсайды, — командирским тоном говорит вдруг Серб. — Вы что, и на поле так ковыряться будете?..

Инсайды не отвечают на вызов Серба. Инсайды заняты своим делом. Жорж Терентьев, недовольный тем, как он перебинтовал ступни ног, распускает бинты и, насвистывая, принимается свертывать их заново, а Гриша Мыльников роется в чемоданчике, отыскивая запасную шнуровку для бутц.

Жорж — предмет постоянной ненавести и презрения со стороны Серба. Он не нравится Сербу решительно всем: своей ленью и добродушием, страстью к живописи и тем, что, занимаясь живописью, он никогда не рисует футболистов, а вечно возится с какими-то нелепыми облаками и деревьями. Сколько раз на моих глазах, тыча в бедного Жоржа пальцем, он шипел: «Вот. У него спросите, почему проиграли. У художника спросите». Больше всего его бесило, что Жорж оставался при этом совершенно невозмутимым.

Гришу Мыльникова я почти не знаю, помню только, что до войны он играл в нашей детской команде. В раздевалке я с Мыльниковым первый раз. Я искоса наблюдаю за ним. Это очень красивый девятнадцатилетний мальчик, успевший (отчасти, должно быть, благодаря своей внешности) за один год стать любимцем трибун. Кончив одеваться, он достает из чемоданчика книгу (кажется, это «Королева Марго», Дюма), которую читал, не отрываясь, в автобусе по пути на стадион, а на ее место аккуратно укладывает щитки. Потом закрывает чемодан.

— Сегодня с хозяином по телефону говорил… — Ватников с чрезвычайно сосредоточенным видом топчется на одном месте — пробует, удобно ли ногам в бутцах. — Ничего, — бормочет он, — ничего… Да… Ну, как, спрашивает, ребятки, настроение? Я говорю: настроены выиграть, Семен Ефимыч. Доволен.

— На игре он будет? — спрашиваю я.

— Ну, куда там…

«Хозяин», он же Семен Ефимович — директор завода «Монолит», по имени которого и называется наша команда. Директорствует он на моей памяти бессменно лет пятнадцать. Ему за пятьдесят, и у него больное сердце, и врачи запретили ему не только бывать на играх с участием «Монолита», но даже слушать трансляцию матчей по радио, что не мешает ему, однако, исправно «болеть» за команду и принимать в делах ее самое горячее участие. Секретарша его Галя Протасова, тоже отчаянная болельщица и к тому же тайная (так думает она) поклонница нашего правого защитника Игоря Беспрозванного, знает, что футболисты — всегда желанные гости в директорском кабинете, и она никогда не чинит препятствий, если кому-либо из ребят надо попасть на прием к Семену Ефимовичу.

За стеной гулко топочут по деревянному полу шаги — это кто-то из футболистов, и он уже в бутцах, — а потом мягкой, почти неслышной походкой (мягкой по сравнению с тяжелой поступью футболиста) проходит навстречу еще кто-то.

— А-а, Владик, привет. Как жизнь?

Я поднимаю голову. Владик — это, наверно, Кравченко.

— Да как сказать: вот сезон снова. И сессия снова.

Да, это голос Кравченко. Вратаря и студента Кравченко. А кто второй?

— Чорт возьми, сессия у тебя не ко времени.

— М-да. Или сезон не ко времени. Одно из двух.

Они расходятся.

— Да, — говорит Ватников, будто разговор за стеной напомнил ему о чем-то. — Я и забыл совсем. Он и про тебя спрашивал. Ну, Семен Ефимович. А как, говорит, солдат наш с Кравченко дружно живет, не ссорится?

Я отворачиваюсь. Присущая Ватникову прямолинейность кажется мне на этот раз неуместной. Во всяком случае для такого разговора он мог выбрать время, когда мы останемся наедине.

— Ну и что же ты ответил?

— А что я мог ответить? Нет, говорю, пока не замечается.

Гм! Не ссорюсь ли я с Кравченко? Что ж, пожалуй, Ватников ответил правильно, — пока не ссорюсь. Дружно ли я с ним живу? Нет, не очень. Но ведь наши отношения вообще никогда не были дружескими. В ту пору, когда я уже «сторожил» ворота сборной Союза, Кравченко только пробовал свои силы в клубных командах «Монолита», и, хотя я старше его всего на пять лет, он был для меня тогда всего-навсего способным юнцом, которому надо иной раз по праву мастера кое-что посоветовать, кое-что показать, похвалить иногда, но с холодком, чтобы не зазнавался — и только. Позже, на фронте, проглядывая газеты, я встречал его имя в футбольных отчетах. Судя по этим отчетам, Кравченко быстро завоевывал себе признание. Коля Ватников в своих письмах отзывался о нем тоже весьма лестно, так что иногда мне начинало казаться, что Коля расточает свои похвалы с намерением заранее подготовить меня к тому, что по возвращении мне придется всерьез считаться с Кравченко.

Когда я вернулся с фронта, Кравченко встретил меня внешне приветливо и дружелюбно, как и полагается встречать фронтовиков, но мне показалось, что за этой внешней приветливостью скрывается настороженность и что ему хочется поскорее выяснить, с какими намерениями и планами я возвратился: рассчитываю ли вновь занять свое место, на котором он четыре года подряд достойно меня заменял, или не пожелаю сразу рисковать и предпочту осмотреться, выждать, а то и просто удовлетворюсь скамейкой за воротами в надежде, что когда-нибудь представится случай сыграть разок-другой за основной состав.

И хотя я вернулся в Москву поздней осенью, когда футбольный сезон уже кончился и я не мог видеть Кравченко на поле и оценить его игру, и хотя я сразу постарался дать ему понять, что все эти годы он был, так сказать, врио — временно исполнявшим мои обязанности, пока сам я делал своё дело на войне, — несмотря на всё это, я в первую же свою встречу с Кравченко почувствовал, что дистанция, некогда разделявшая нас, теперь заметно сократилась, и сократилась не только потому, что не ощущалась больше разница в возрасте.

«Здорово, Дюша!» — сказал мне Кравченко, и простое это обращение показалось мне тогда чрезмерно фамильярным, почти оскорбительным, и только позже я понял, что Кравченко вовсе не имел намерения обидеть меня или специально подчеркнуть, что времена переменились и мы теперь с ним равны.

— Здорово, здорово! — ответил я небрежно. — Читал про твои успехи, как же. Вижу — не оскудевает «Монолит» вратарями.

Я глядел на Кравченко с ощущением, какое бывает, вероятно, у человека, который, вернувшись после многолетней разлуки домой, с удивлением узнает вдруг в парне. открывшем ему дверь, соседского мальчишку, которого он раньше не замечал вовсе и о котором, наверно, и не вспомнил бы, если бы тот не попался ему на глаза. Раньше это был мальчишка. как мальчишка, вихрастый, непослушный, в неизменно запачканной после дворовых забав одежде, и ревевший благим матом, когда его за какую-либо провинность лупцовала мать, а теперь он разговаривал басом, курил, сам платил за электричество и флиртовал по телефону с девушками и был, небось, главой семьи.

Худощавый прежде, с неразвитой, неокрепшей фигурой, долговязый и тонкорукий юнец, — Кравченко сильно раздался в плечах и оттого не только не казался больше таким нескладно высоким, но, пожалуй, даже выглядел на первый взгляд (хотя он был ничуть не ниже меня) несколько малорослым для вратаря. На лице его не видно было теперь того неизменно конфузливого выражения, с каким он выходил, бывало, на игры, словно заранее испрашивая у ребят извинения в том, что ему, быть может, придется всё-таки пропустить гол.

Зимой мы с Кравченко почти не встречались, он играл в хоккей и на тренировках футбольной команды появлялся редко. И вот ведь странное дело — хотя откровенных стычек и ссор у нас не было и я знал точно, что Кравченко за глаза никогда не говорил обо мне ничего дурного, и понимал, что у него скорее, чем у меня, есть основания чувствовать себя обиженным, потому что и в разговорах вокруг будущего сезона и в отношении ко мне наших ребят и заводских болельщиков невольно ощущалось, что основным вратарем, как и прежде, считают меня, — все-таки я не мог побороть в себе чувства неприязни к Кравченко.

Я не пытался доискиваться до истинных причин этой растущей неприязни. Но, может быть, я скорее сблизился бы с Кравченко, если бы он вел себя, как обиженный. Однако этого нельзя было сказать про него. Я не мог сказать этого даже на юге, где мы готовились к сезону и где в пяти из шести тренировочных матчей я играл за основной состав. Я не мог сказать этого и сейчас, перед началом календаря, когда уже стало окончательно ясно, что Кравченко стал вратарем «номер два», вратарем «дубля». Нет, он никак не выглядел уязвленным и ничем не выдавал своей обиды, если только таил ее…

Скрип открываемой двери заставляет меня оторваться от размышлений и вернуться к тому, что происходит сейчас в раздевалке. На пороге стоит Игорь Беспрозванный..

— Пора итти, ребята, — говорит он. — Пятнадцать минут остается.

Пятнадцать минут? Неужели всего пятнадцать минут и затем…

— В самом деле, засиделись, — говорит Ватников. — Пойдем что ли, постучим по мячику.

Он идет к выходу, и ребята тянутся следом за ним. И Мыльников тоже… Но, может быть, он надевает щитки перед самой игрой?

— Ты щитки не забыл, Гриша? — нерешительно спрашиваю я.

— Почему забыл, — елейным голосом говорит Серб. — Вовсе не забыл, они ему просто не нужны. Он же на игрока всё равно не пойдет.

Мыльников, ничего не отвечая, выходит в коридор.

— Панцирь, панцирь не забудь одеть! — кричит ему вслед Серб. — Локтем в грудку могут толкнуть Ватников безнадежно машет рукой, — что, мол, с ним сделаешь.

— Панцирь, панцирь не забудь одеть! — кричит ему вслед Серб…

— Пошли, что ли…

— Я не пойду, Николай Андреевич, — спокойно говорю я. — Пусть Кравченко пока постоит. Я не готов еще. Перчатки вот вымочить надо. И потом хочется, по правде говоря, немного побыть одному, собраться с мыслями, подумать. Первая игра все-таки.

Ватников не удивлен.

— Ладно, — говорит он.

— С мыслями тебе собраться надо? — бурчит Серб. Он выходит последним. — Мыслитель какой нашелся Под выходной марш показаться перед публикой хочешь — вот и все твои мысли.

Ох, и хитрая бестия этот Серб: обмануть его в жизни так же трудно, как и на поле. Угадал он и на этот раз. Да, я хочу показаться перед публикой под выходной марш, когда стадион замирает в торжественной тишине, чтобы через мгновение — только мелькнет в тоннеле оранжевая или зеленая фуфайка — тишина эта раскололась громом аплодисментов. Да, я хочу узнать, как встретят меня после долгой разлуки трибуны, не команду нашу, а именно меня, меня, который шесть лет тому назад — чего тут скромничать — был вратарем «№ 1», самым популярным спортсменом страны. Я честолюбив, я тщеславен? — Что ж, пусть, я заслужил право быть таким если не трехлетним, как выразился один журналист, «бдением» в воротах сборной Союза, то, по крайней мере, четырьмя годами войны, от которой я не прятался и не берегся. И пускай себе иронизирует Серб, пускай иронизирует, — ему хорошо, он ни на один год не расставался ни со стадионом, ни с ребятами, он свыкся с гулом кипящих трибун, свыкся с тем, что после игры его непременно встречают у выхода восторженные мальчишки, а назавтра в газетных отчетах несколько строк посвящается и ему, — «как всегда полезно и старательно играл Сербин…», он свыкся с этим, а мне всё теперь в диковинку, всё в новинку. Пять лет — шутка сказать, — пять лет! — и после окопов, землянок, после изнурительных маршей и тяжелых боев — сюда, на зеленый простор стадиона, залитый щедрым весенним солнцем, а вокруг яркое цветение пестрых женских костюмов и гром орхестра, и полторы сотни тысяч глаз, устремленных на поле, и вместо резкого звука свистка, зажатого перед атакой в зубах ротного командира, мягкая, переливистая трель судейской сирены.

Я меряю шагами раздевалку и вспоминаю о том, как полтора года назад наш комбат вдруг вызвал меня под вечер к себе, в блиндаж. Он хорошо относился ко мне, наш комбат, и хотя я ни разу не давал ему повода сделать мою фронтовую жизнь более легкой и безопасной, чем у остальных бойцов, да и сам он никогда не пошел бы на это, все же он покровительствовал мне в каких-то мелочах, и в часы затишья, ночами, мы часто сидели с ним на батальонном КП и вспоминали о прошлом, о былых футбольных битвах, и он, выказывая хорошую память и неплохое знание игры, говорил мне: «Да, здорово ты — семь пенальти за один сезон взял, я, брат, помню. Вот погоди, если попадем на отдых или переформирование, я тебе тоже постукаю по воротам. Забью, ей-богу, забью…»

В тот вечер я пришел к нему на КП, в только что отбитый у немцев просторный, уютный блиндаж, и когда я, постучав, открыл дверь, комбат, сидевший на корточках у трофейного радиоприемника, раздраженно замахал на меня руками. Из приемника вырывалось какое-то шипение, хрип, страшно знакомый голос быстро говорил что-то, и комбат, жестом пригласив меня подсесть к нему, прошептал: «Поймал кубок. Два — один, ваши ведут. Слушай». Я присел рядом. «…Вы слышите, как реагируют на этот удар трибуны? Да, это был непростительный мазок, упущена верная возможность сравнять счет… Вот Кравченко разбегается… Мяч в воздухе, он опускается в центре поля, но кто-то из ленинградцев выбивает его за боковую линию… Сейчас будет вброшен аут. Напоминаю, что счет попрежнему 2:1 в пользу «Монолита». Вот мяч попадает к Сербину. Он хорошо проводит его по центру поля… Передача к Терентьеву. Терентьев входит с мячом в штрафную площадь, надо бить. Удар…» Страшный удар! Приемник замолк, блиндаж заходил ходуном, сверху сквозь щели в бревнах посыпалась земля. Опять удар, и опять! Еще удар! Я бросаюсь к двери, но комбат хватает меня за руку: «Куда? Артналет, не видишь. Сиди». И мы сидим и ждем с нервной дрожью следующего снаряда, и где-то далеко-далеко и Москва, и Центральный стадион, и матч, и диким, странным, немыслимым кажется, что только минуту назад нам рассказывали о том, что мяч попал в штангу, и это нас трогало и волновало…

Дверь приоткрывается, я останавливаюсь: не нужно, чтобы кто-нибудь понял, что я сильно нервничаю — ни свои, ни чужие…

— Ты что это, Андрей? — Павел Матвеевич, наш тренер, входит в комнату. — Почему на поле не вышел? — Он внимательно смотрит на меня. — Нервничаешь?

— Нервничаю, Паша, — говорю я.

Павел Матвеевич опытный футболист. Он не говорит мне нелепых утешительных фраз, вроде: «зря нервничаешь» или «возьми себя в руки». Он понимает, что нервничаю я не зря, а в руки себя я постараюсь взять и без чужих советов. Он говорит только:

— Я хотел напомнить тебе, чтобы ты внимательно следил за Шмелевым. Он опасен на прорывах, но мяч почти всегда отпускает далеко от себя. Поэтому, когда мяч у Шмелева, надо всегда быть готовым к выходу.

— Понятно, — говорю я.

— А Маркин наоборот. Он сразу обрабатывает мяч и бьет с ходу, не задерживаясь. Значит, если мяч у Маркина, следует немедленно ждать удара.

— Ясно, Паша.

У Павла Матвеевича нелегкое положение, и я очень хорошо понимаю его. До сорок первого года он сам играл в нашей команде полузащитником, играл хорошо, надёжно, и ребята и сейчас относятся к нему с уважением, но это не совсем то уважение, какое ему нужно. Его уважают больше как футболиста, как недавнего партнера по играм, чем как тренера. Вот почему я, да и другие «старики», называем его при молодых только Павлом Матвеевичем и никогда— Пашей. Но сейчас мы вдвоем..

— Народу много? — спрашиваю я.

— Полно! В раздевалку прямо-таки невозможно протиснуться. Штурмуют двери; каждому, видишь ли, обязательно надо повидать ребят, что-то такое посоветовать, подсказать…

— Наши заводские?.

— Ну, да. Старик Лебеденко, знаешь, мастер инструментального, так он смену кончил и прямо сюда— грязным, в спецовке, все от него так и шарахаются. Ко мне добраться не может, в толпе затерли, кричит: «Паша, чтобы три штуки, не меньше, три штуки». Вот старый чорт.

Он улыбается. Я пристально смотрю на него. Почему всё-таки он поставил меня на сегодняшнюю игру? Верит ли он, что после двухмесячной тренировки на юге я вернул себе прежнюю форму? Убежден ли в том, что я и после четырехлетнего перерыва все равно сильнее Кравченко? Как бы то ни было, а сейчас не время выяснять это.

— Надо итти, Андрей… — Павел Матвеевич поднимает руку с часами. — Без пяти… гонг был.

Я тщательно вымачиваю перчатки под краном. В мокрых перчатках играть удобнее, влага придает им цепкость, резина плотнее облегает руки.

Мы выходим в коридор. Ребята толпятся у входа в тоннель. Сиреневые фуфайки «Выстрела» перемешались с нашими — ярко-оранжевыми. Тренер «Выстрела» внимательно наблюдает за мной, ему хочется узнать — кто сегодня играет у нас в воротах — на тренировку выходил Кравченко.

— Давай, давай, ребята, — торопит Ватников.

Я становлюсь ему в спину. Отсюда виден кусочек трибун. Ага, уже объявляют составы команд. Так: «…левый крайний мастер спорта Андрей Шмелев, тренер команды…». Смотри-ка, оказывается, Шмелев — мой тезка? Я и забыл. «Фуфайки оранжевые, трусы черные». Ага, это про нас. «Вратарь — мастер спорта Андрей Балмашев…».

— Поаплодируем?

Голос сзади. Это, конечно, Серб.

Поаплодируем, поаплодируем. Я сам, своими ушами слышу аплодисменты, такие аплодисменты, что нельзя даже разобрать фамилии, названной второй. Нет, меня не забыли в Москве, и третью фамилию не разберешь, если не знал ее раньше. И четвертую. Только когда дело доходит до Колмакова, шум на трибунах несколько стихает. Ах, чорт! Помнят ведь, а? Помнят.

— Да-а, Кравченко не слыхал таких аплодисментов…

Кто это сказал? Кто-нибудь из «выстреловцев» что ли? Но некогда некогда уже гадать, кто это сказал. Вот она — сирена. И сразу радиомарш, знакомый до каждой ноты марш, тот самый, под звуки которого пять лет назад я последний раз выходил на поле. «…Эй, вратарь, готовься к бою, часовым ты поставлен у ворот!» И пластинка, может быть, та самая, и человек, что запускает ее перед микрофоном, тот же.

Коля, обернувшись ко мне, выразительно кивает головой. Мы выбегаем из тоннеля. Аплодисменты, крики, мальчишечий свист, то ли приветственный, то ли осуждающий — не понять. Я жадно верчу головой по сторонам. До чего же огромен, до чего красив этот стадион. Сколько лет я не видел его таким, только в сорок втором я приезжал в Москву после ранения, в отпуск, и пришел сюда, и меня долго не хотели пускать — здесь стоял зенитный дивизион и все вокруг было перекопано, а трибуны затянуты маскировочной сеткой — он был слишком хорошим ориентиром, наш Центральный стадион…

Мы останавливаемся на центре. Снова, как и в те прежние, довоенные годы, кидаются на нас фотокорреспонденты и — кто с колена, кто стоя — щелкают, щелкают без конца. Один подходит ко мне совсем вплотную, так что на снимке, наверно, получусь только я, — и щелк… Завтра, небось, в «Вечорке» дадут: «Андрей Балмашев — вратарь команды «Монолит», участник Великой Отечественной войны…» А может, и не дадут, все равно надо запомнить лицо этого фотографа, потом попрошу у него карточку.

Коля уже рядом с судьей, выбирает сторону. Какая-то запоздавшая девушка подбегает к нам, сует мне в руки букет цветов. Я неловко беру его, роняю — отвык я от цветов, — а когда поднимаю — девушка уже бежит прочь. Я только и успеваю заметить, что она в костюме светлошоколадного цвета.

Ага, надо занимать места. Мы играем против солнца. Что ж, сыграем и против солнца и против «Выстрела». Я почти спокоен. Прыгаю в воротах, стараясь коснуться рукой перекладины. Это немного провинциально и старомодно, но мне необходимо размяться, ведь на тренировку я не выходил. Свисток!

Мяч сразу переводится на нашу сторону, но Игорь Беспрозванный спокойно отбивает его на центр. Снова мяч идет к нам и снова возвращается в центр. Оранжевые и сиреневые фигурки мечутся в свежеочерченном мелом круге, как будто по правилам игры они не должны выходить за пределы этого круга. Вот наконец-то! Кажется, Мыльников, — я не вижу хорошо из-за солнца, — потащил мяч по левому краю к воротам «Выстрела». Да, так и есть — это Мыльников. Ого! Он неплохо финтует, этот малец. Обошел одного, другого, передал в центр. Ну же! Ленивой походкой, не спеша, игроки возвращаются на центр — верный признак того, что мяч пробит мимо. И теперь мне ясно, кем именно пробит. Серб, ожесточенно жестикулируя на ходу и мотая от злости головой, долго кого-то ругает. Ну, конечно же: смазал Жорж.

До конца тайма я взял только один трудный мяч. Беспрозванный промахнулся, и, пока он поворачивался, чтобы достать мяч, Шмелев успел выскочить вперед. Он мчался к воротам — черноголовый, кривоногий, с нелепо растопыренными руками, надвигаясь на меня, как танк на окоп, и я, уловив мгновение, когда Шмелев занес ногу для удара, упал и успел отвести мяч кончиками пальцев за лицевую линию.

Что тут делалось! Честное слово, ради одного такого мгновения стоит быть вратарем. Пусть самым неудачливым, несчастливым вратарем, но ради одного такого мгновения стоит: ощущать, как, покорный прикосновению твоих пальцев, мяч, пущенный в ворота всем весом вложенного в удар тела, уходит мимо ворот и обезвреженный, безопасный уже вертится на одном месте в песчаной яме для прыжков; слышать ликующий вопль трибун, довольных и тем, как ударил форвард, и тем, как парировал этот удар вратарь; видеть, поднявшись с земли, сконфуженную физиономию провинившегося защитника и утешить его взглядом, чуть-чуть укоризненным, чуть-чуть снисходительным, чуть-чуть торжествующим: «Ничего, дружок, с кем это не случаемся, видишь, я ведь исправил твою ошибку».

К перерыву мы уходим с поля при счете 0:0. Едва мы добираемся до раздевалки, как Серб тотчас же набрасывается — сначала на чай, а потом на своих партнеров: и такие, они, и сякие, и бить по воротам не умеют, и играть не хотят, и мяча ни одного путного за весь тайм ему не выкатили, и еще что-то, все в таком же роде. Жорж хладнокровно отмалчивается. Гриша Мыльников, сняв фуфайку и распустив шнуровку на бутцах, вытягивается на скамейке. Голову он кладет на чемодан, вернее, на книгу, лежащую поверх чемодана, и вид этой книги вызывает у Серба чрезвычайное возмущение.

— Книжечки читаешь? — ядовито спрашивает он. — Королевский быт изучаешь? А до команды тебе дела нет? Выиграет команда или проиграет — тебе все равно, да?

— Что тебе надо? — вспыхивает Мыльников. — Что ты ко мне пристал?

— Потому что играть нужно, — кричит Серб, — потому что тут тебе не парк культуры и отдыха, а футбольное поле. Тут не гулять, выигрывать надо, понятно тебе?

— Отвяжись ты…

Мыльников вскакивает. Лицо его красно, губы вздрагивают, руки сжаты в кулаки. Совсем, совсем мальчишка.

— Прекратите, ребята, — вмешивается Ватников. — Стыдно, честное слово: и сами нервничаете и другим отдохнуть не даете. — Он поворачивается к Сербу: — Прекрати, Валентин, сейчас же!

Серб быстро выходит из комнаты.

— А тебе, Гриша… — Ватников говорит медленно и спокойно. — тебе, Гриша, не мешало бы помнить, что, когда ты еще не знал, что такое футбол, — Серб уже играл в сборной Союза. И довольно разговоров, — заключает он, видя, что Мыльников порывается отвечать.

Входит Павел Матвеевич в сопровождении Васи Хлябича, нашего правого края. Ему тридцать один год, но у него лицо семнадцатилетнего юнца — румяное, пухлощекое, без всяких признаков растительности, — так что на вид он еще моложе Мыльникова. Эта не проходящая с годами моложавость приводит Хлябича в полное отчаяние. Он бы, кажется, все на свете отдал за пару морщин, но время относится к нему с поразительной деликатностью. Может быть, именно поэтому никто не зовет его иначе, как Васенька, Василек, Васюта. Но еще чаще его именуют «Картузом». Неизвестно точно — где и когда родилось это прозвище. Сам Васенька клянется, что он этого не помнит. Говорят, однако, что Картузом он стал много лет назад, когда и в самом деле был юнцом, и играл в хоккей, и выходил на лед в старой, выцветшей, непомерно большой отцовской фуражке, державшейся на оттопыренных Васенькиных ушах.

— Товарищи, — говорит Павел Матвеевич, — через пятнадцать минут я заменяю Хлябича Томилиным. Прошу всех, особенно Колмакова и Мыльникова, учесть, что Хлябич в эти пятнадцать минут выложится до конца.

Никто из ребят не удивляется, никто не выражает своего одобрения или порицания. Никита Колмаков кивает головой. Мыльников равнодушно оглядывает Васеньку, но не произносит ни слова.

— Вы только играть давайте, — уловив взгляд Мыльникова, говорит Васенька пискливым голосом. — Я-то уж себя не пожалею, вы только играть давайте — голишко сделаю.

— Договорились, — откликается Никита.

— Договорились, договорились, — ворчит Васенька. — За весь тайм два раза только и дали, и то я закрыт был. От вас дождешься…

— Ладно, ладно, Васюта, — успокаивает его Жорж. — Все будет в порядке.

Жорж, как и все остальные, прекрасно понимает, почему совсем не сварливый по характеру Васенька на этот раз ворчит: Васеньке обидно, что его заменяют.

— Играть будем по ветру, — напоминает Павел Васильевич, — но старайтесь вести игру низом, коротким пасом. Что еще? Защите не забывать о страховке вратаря, особенно, если мяч издалека навешивается на ворота. При таком порывистом ветре можно ожидать всего…

2

Вратарь больше не нервничает. Он стоит в воротах, скрестив руки па груди. Классическая поза вратаря — полное спокойствие, полное презрение к противнику. Кажется, мяч у Маркина? Так и есть. На место! Маркин с правого края навешивает мяч на ворота. Отбить кулаком! Хорошо! А вы говорите — ветер. Мяч возвращается назад, Коля, твоя работа. Что там кричит Павел Матвеевич? «Шмелева, Шмелева». Все правильно, Беспрозванный понял — Шмелев взят вплотную.

Мои ворота — против восточной трибуны. На башнях большие черные нули: «Монолит» — 0, «Выстрел» — 0. На часах — сорок шесть, нет, сорок пять минут восьмого. Значит, играем пятнадцать минут. Да, ровно пятнадцать, вот и Картуз уходит с поля, так и не сумев сделать «голишко». «Внимание!» Кто это сказал? Как будто бы голос Кравченко. Ага, опять Маркин. Он бежит по центру, и мяч словно прилип к его ногам. Да, этот поопасней Шмелева. Колмаков режет ему путь. Успеет ли он?

Я даже не заметил, как и когда ударил Маркин. Я просто почувствовал, что мяч уже где-то в воздухе и идет на ворота. Бросок. Падаю, вытянув руки, на бок. Я не вижу мяча. Я только вижу, как бежавшие к воротам ноги в черно-оранжевых гетрах (кто-то из наших) переходят вдруг на медленный, понурый шаг. Я приподымаюсь на локте. Прямо передо мной восточная трибуна: на правой башне неторопливо поворачивается круглое окошечко, и на месте нуля выползает большая отвратительная единица. «Выстрел» — 1.

Я не чувствую себя виноватым: такой мяч взять невозможно. Я искоса поглядываю на Павла Матвеевича. Он стоит у самой лицевой линии: одной рукой держится за штангу, другой разминает папиросу. Бедняга! Тренеру всегда труднее, чем игроку, потому что игрок действует, движется, борется, а тренер только смотрит.

Смотрит, и ему, наверно, кажется, что ребята делают не то, совсем не то, что нужно.

Игра начинается с центра. Мяч верхом мотается через все поле — с востока на запад; с запада на восток. Это не очень опасно, но надо все время быть настороже. Вот! Снова Маркин режет угол с левого края. За ним вплотную, с искаженным от злости и желания догнать лицом Серб. Этот все полтора часа работает на совесть. Хоп! Ай да Серб! Отнял все-таки. Маркин сконфуженно разводит руками. Знакомый жест: развести руками, схватиться за голову — сколько раз это делалось на моих глазах и нашими и чужими. А Серб уже где-то возле штрафной «Выстрела». Он танцует с мячом, маленький, верткий, сущий бес. Мыльников бестолково прыгает рядом с ним, не соображает, чудак, что надо прежде освободиться от защитника. Не соображает или просто не хочет лезть в эту сиренево-оранжевую кашу, просто боится. И вдруг! Что это?

Свистка я не слышу — тут не то что свистка, а и самолета, пролети он низко, не услышишь — так бушуют трибуны. Но я вижу руку судьи, простертую, как у какого-нибудь древнеримского оратора, и рука эта указывает на центр. Значит, гол?.. Значит, 1:1? Да, конечно, круглое окошечко на левой башне поворачивается (мне кажется, что оно поворачивается слишком медленно) — и вот она— единица, единица, желанная единица… Запасные возбужденно переговариваются за моей спиной: «Жорж», «Нет, Серб», «Томилин, говорю я вам». Картуз, наблюдавший за игрой у ворот «Выстрела», торопливо бежит к нам по кромке поля мимо южной трибуны. Сейчас мы узнаем, кто забил гол.

Защитники наши пятятся назад, теперь уже «Выстрелу» начинать с центра. Не оборачиваясь, я спрашиваю:

— Кто забил?

— Мыльников… — голос Павла Матвеевича.

Я опять смотрю на часы: еще девятнадцать минут. Как много! На окошечках по-прежнему единицы. А с той стороны, там, где недавно были нули, уже, наверно, нацеплены невидимые пока двойки. Какое окошечко повернется раньше — правое или левое?

«Игорь, Игорь, Шмелева»… Это кричит Павел Матвеевич. Ах, этот Беспрозванный: бросился за Маркиным, а тот успел отдать мяч налево, и теперь Шмелев, почти с самого центра мчится на меня. Беспрозванный бежит за ним, тяжело дыша. Выбегать? Нет, мяч пока только в полуметре от Шмелева, выбегать нельзя. Я втягиваю голову в плечи, сгибаю колени. Вот сейчас он будет бить… И тут Игорь, сделав отчаянное усилие, достает Шмелева. Он достает его со спины, но выбить из-под его ног мяч он уже не успеет — это ясно. И тогда Игорь хватает Шмелева за фуфайку. Я понимаю его — это не умышленная грубость, не заранее обдуманный прием. Беспрозванный сейчас в том состоянии, когда забываешь решительно обо всем, кроме того, что нельзя, ни в коем случае нельзя дать противнику ударить по воротам. Шмелев с яростно искривившимся лицом рвется из рук Игоря, но тот точно в каком-то трансе держится за фуфайку мертвой хваткой — не уйти. Я выскакиваю вперед и беру мяч. Свисток. Что такое? Что такое, что такое… Одиннадцатиметровый, конечно же, этого следовало ожидать.

Только теперь Игорь отпускает Шмелева. Зрители в восторге, зрители почему-то очень любят, когда бьют пенальти, хотя это вовсе не самое интересное, в футболе.

Маркин выходит вперед, очень долго и тщательно устанавливает мяч — несложный психологический прием, рассчитанный на то, чтобы вратарь растерял в эти секунды все свое спокойствие, если вообще оно у него было. Позади, за Маркиным, уперев руки в бока, сопит Серб. Он, кажется, огорчен больше всех. Даже больше Беспрозванного.

Какой противный звук у судейской сирены! Маркин не спеша, боком подходит к мячу. Я внимательно слежу за его ногами. Он чуть-чуть семенит на месте, потом убыстряет шаг, правая нога его отстает, н-ну… Я падаю, мяч с легким шумом, с дуновением проносится надо мной. Гол!

Маркин неторопливой рысцой бежит к центру. Ватников выбивает мяч из ворот. Ах, будь оно все неладно. Я ведь точно рассчитал бросок: и высоту полета мяча угадал и направление. И всё-таки гол.

Наши кидаются в атаку. Коля Ватников, оставив свое место, уходит далеко вперед, на половину «Выстрела». Он в сущности играет сейчас по старой системе — три хавбека в одну линию. Все равно, как проигрывать — на один или на два мяча, но зато пока у ребят есть запал, есть злость, можно рассчитывать, что нам удастся переломить игру и сравнять счет. И психологически это тоже верно: хотя наш центр обнажен, тройка форвардов «Выстрела» все-таки оттягивается назад, поближе к своим воротам. Не Ватников сейчас держит центра нападения «Выстрела», а центр нападения держит Ватникова. А это уже на пользу нам.

Интересно, что сейчас говорят обо мне на трибунах. Иные, небось, ругают, иные соболезнуют: «Эх, мол, Андрей, Андрей, что же ты…» Удивительно, до чего фамильярен футбольный болельщик. Я помню, как однажды, выйдя после матча незамеченным из раздевалки — это еще до войны было, — услыхал спор: «Да, если бы Андрюха не пропустил второй мяч…» «А я вам говорю, что Андрюха не виноват, такие мячи вообще не берутся…» Я присмотрелся к говорившим: все это были люди солидные, немолодые, в шляпах, и ни одного из них я прежде в глаза не видел. А вот нате же, говорят обо мне, как о старом приятеле: Андрюха виноват, Андрюха не виноват, Андрюха, Андрюха…

Что там происходит на левом краю? Ватников подбегает к Мыльникову, что-то говорит ему, тот огрызается, потом не спеша, пожав плечами, переходит линию поля. Игра продолжается. Мыльников, глядя в землю, идет по беговой дорожке к тоннелю. Что с ним произошло? Судорога? Непохоже. Судья тоже не делал ему никаких замечаний. Может быть, трусы разорвал или бутцы развязались? Но это же легко поправимое дело, на это нужна минута, а он идет медленно, точно ему ни до кого и ни до чего нет дела и точно он не собирается возвращаться на поле.

Мыльников скрывается в тоннеле. Я вижу, что и Павел Матвеевич смущен; он торопливо сует в рот очередную папиросу, а сам напряженно смотрит: не покажется ли Мыльников снова. Ну и дела: проигрывая, за одиннадцать минут до конца, остаться без форварда. И ведь запасного выпускать больше нельзя.

А затем произошло то, что можно было предусмотреть, но нельзя было предотвратить. Словно тайные силы природы согласовали свои действия со Шмелевым, словно он заранее знал, что порыв ветра приостановит полет мяча к нашим воротам и заставит его неожиданно опуститься ему под ноги. Я стоял в воротах, уверенный в том, что мяч перескочит через перекладину, но он, встретив на своем пути тугой поток воздуха, почти отвесно скользнул вниз, и Шмелев, бывший неподалеку, несильным ударом направил его в угол. В падении я успел только коснуться мяча пальцами и сейчас же грохнулся оземь, и Павел Матвеевич в сердцах сам сквозь сетку ткнул мяч носком ботинка, и мяч неторопливо покатился из ворот. Три — один! Не нужно даже смотреть на башню. Три — один!

Мы уходим с поля усталой, развинченной походкой. «Сиреневые» тоже не торопятся, но совсем по другой причине. Победителю нет расчета покидать поле вместе с побежденными; если круг почета положено совершать только обладателю кубка, то почему бы после выигрыша рядового матча первенства не назвать путь от центра поля до тоннеля «прямой почета»? И Ватников ускоряет шаг: ребята из «Выстрела» заслужили аплодисменты, пускай получают свое.

Я спрашиваю у Жоржа, который идет позади меня:

— Что случилось с Мыльниковым?

Он отвечает шёпотом:

— Николай выгнал.

Капитан удалил своего же игрока? Удалил в тот момент, когда счет для нас был проигрышный? Это первый случай на моей памяти.

Моясь под душем, я стараюсь осмыслить происшедшее. Имеет ли право кто-нибудь обвинять меня в том. что матч проигран по моей вине? Могу ли я сам упрекнуть себя в этом? Да что сам! Вот ведь и Серб, который бывало даже после выигрыша всегда отыскивал повод, чтобы упрекнуть меня в ошибке, которая только случайно, по его мнению, или благодаря вмешательству защиты не завершилась голом, — даже Серб и тот, при всей своей придирчивости, не говорит мне сегодня ни слова в упрек. И может ли быть иначе? Кому, к примеру, придет в голову требовать от вратаря, чтобы он непременно брал пенальти? Можно иной раз на счастье отбить, но это такое счастье, которое нужно скорее искать в ногах того, кто бьет пенальти (для него, конечно, это счастье оборачивается несчастьем), чем в руках вратаря. Тем более, что, по теории, «одиннадцатиметровые» вообще не берутся.

— Все три мяча были безусловными, — сказал Коля Ватников, желая, должно быть, утешить и ободрить меня.

Но меня не нужно было ободрять. Я и так знал, что дебют оказался удачным. Мой дебют. Несмотря на проигрыш. Несмотря на уныние ребят. Несмотря на скорбную физиономию Павла Матвеевича. Чорт возьми, для меня это было нечто большее, чем календарная игра первенства. Кто спорит: лучше, если бы мы выиграли. Но тут уже пусть расстраиваются форварды. Пусть погрустят немного защитники. Пусть кусают себе локти хавбеки каждому — свое.

— Защитнички, — бормочет Серб, с ожесточением намыливаясь. — Защитнички тоже. Играть не умеют, так за фуфайки хватают. Ты зачем его схватил? — неожиданно выкрикивает он.

Беспрозванный мычит в ответ что-то нечленораздельное.

— Ну, теперь на завод не показывайся, — говорит Жорж. — Да что на завод! Я вот думаю, как бы к автобусу черным ходом пробраться, чтобы не заметили. Хотя все равно, завтра ведь воскресенье. Хозяин приедет, будет нам на орехи.

Когда я возвращаюсь из душевой, в раздевалке уже столько людей, что не протолкнуться; руководство «Монолита», мастера, разные высокопоставленные болельщики, журналисты. Один высокий лысоватый человек в очках привлекает мое внимание. Он суетится больше всех, подходит к игрокам, запросто заговаривает, расспрашивает сочувственно.

— Коля, — обращается он к Ватникову, — объясни, пожалуйста, что произошло с Мыльниковым? Мы все ничего не понимаем.

Ватников мнется, ему, видно, не хочется говорить об этом здесь.

— Мыльникова я удалил с поля, — наконец говорит он. И, чтобы прекратить дальнейшие расспросы, добавляет — А ты приезжай завтра к нам на завод погостить денек, вот и потолкуем.

Конечно, Ватников приглашает гостя не в цеха. К нам на завод — это значит к нам за город, в рабочий поселок «Монолита», в лес, где по соседству с многоэтажными каменными корпусами разбросаны между соснами уютные маленькие коттеджи, где путь от заводского дома отдыха, в котором мы живем, до местного стадиона, на котором мы тренируемся, отнимает двадцать минут ходу спокойным шагом и где над тонкой, вонзенной в небо заводской трубой вечно курчавится синеватый с серой опушкой дым.

— Завтра? — Лысый задумывается. — Пожалуй, в самом деле приеду, я у вас с прошлого года не был. — Он подходит ко мне. — Привет, Балмашев. Не узнаешь? Э, брат, стыдно: я о тебе сколько хорошего писал, а ты меня даже признавать не хочешь. Глассон.

Ага, Глассон. Журналист. Теперь понятно. И голос его теперь я тоже узнаю: это он разговаривал с Кравченко в коридоре перед началом матча.

— Привет, — говорю я. — Уже вспомнил.

— Ну, то-то. Поздравляю, старина, с боевым крещением. Или лучше сказать — с боевым «мячением», а? Давай лапу. Знаю, знаю, что ни в чем не виноват, потому и поздравляю. Слушай, я тебя вот о чем просить хочу. В будущую субботу «Выстрел» играет с ленинградцами — ты бы написал для нас отчетик, а? Я за тобой на машине заеду, после стадиона — ко мне в редакцию, а потом опять на машине отправлю. По рукам?

— Ладно, — говорю я.

После таких поздравлений отказываться неудобно.

— Ну и прекрасно… — Глассон уже трясет руку Павлу Матвеевичу. — Ничего, Паша, не расстраивайся. Впереди еще двадцать пять игр.

Я выхожу из раздевалки, и тотчас же стая мальчишек и подростков с криками — «Балмашев, Балмашев, качать его» — набрасывается на меня. Какой-то малец, ухватив меня за ногу, хлопает восторженно по чемоданчику: «Молодей, Андрюша». Это ему-то я Андрюша, а? «Не надо, ребята», — прошу я. Наивная просьба! Дрыгая ногами, я взлетаю в воздух — раз, потом другой, третий. И до чего сильны чертенята, запросто подкидывают семьдесят пять килограммов живого веса и бережно ловят и опять подкидывают. Я люблю футбольных мальчишек. Может быть, потому, что сам я когда-то также бегал на матчи и также дожидался после окончания игры выхода Селина или Канунникова. А сейчас эти ребячьи восторги мне почему-то особенно приятны.

Я с трудом освобождаюсь от мальчишек. Надо пробиваться к автобусу. Кто-то язвительно говорит сзади: «Качайте его, качайте. Есть за что качать, три штуки проглотил. Качайте». Это наш. По тону слышу, что наш: недоволен проигрышем.

Другой голос, помоложе, спрашивает возбужденно: «А Мыло? что случилось с Мылом? Какой гол забил, а? Почему он ушел?» Вот как! Оказывается, Мыльников стал уже «Мылом». Впрочем, эту слабость болельщиков — укорачивать фамилии игроков — я понимаю: крикнуть на одном яростном дыхании — «Мыло, давай!» — нетрудно, а «Мыльников, давай»— уже неудобно, такую фразу не выкрикнешь одним духом.

Я замечаю, что Петр Томилин, стоя у автобуса, оживленно разговаривает с какой-то девушкой. До чего знакомая девушка. Где только я мог ее видеть? Ах, да, это ведь она подносила мне цветы перед началом матча. Ну, конечно, же: светлошоколадный костюм. Я пытаюсь рассмотреть ее, но сделать этого не успеваю, сзади слышится шипение Серба:

— Полезай же. Чего стал?

— Серб, Серб, — кричат мальчишки. — Серб, эх, ты, чего ж гол не забил?

Серб, кряхтя и бормоча что-то под нос, втискивается вслед за мной в автобус. Мыльников уже там. Он не смотрит на нас.

Я спрашиваю Томилина (он теперь тоже здесь):

— Что это за девушка, с которой ты разговаривал?

— Эта? Сестра. А что, понравилась?

Серб фыркает. Я ничего не отвечаю. Томилин говорит:

— Она завтра, наверно, приедет к нам.

— Поехали! — кричит Павел Матвеевич. — Все здесь? Поехали!

Автобус трогается с места и выезжает из ворот стадиона, но мальчишки долго еще бегут за нами.

3

На следующее утро мы встаем позднее обычного: сегодня воскресенье, тренировки не будет, и Павел Матвеевич несколько ослабляет вожжи режима. Но начинается день, как и всегда, с кроссов.

Официально утренние кроссы не включены в распорядок дня, но из обязательного в пору предсезонной тренировки элемента режима они стали для нас такой же привычной частью утреннего туалета, как умывание. Только Жорж Терентьев, вообще не склонный к излишней трате энергии и, как это ни странно для футболиста, ценящий выше всего на свете состояние покоя, не разделяет нашего увлечения кроссами. Вот и сегодня, пересекая бегом поляну, я застаю Жоржа в любимом его положении: лениво развалившись за кустом, чтобы не слишком быть на виду, он дремлет над газетой. Я останавливаюсь, и Жорж, очнувшись от сонливого забытья, взглядом приглашает меня сесть рядом с ним.

— Разморило на солнышке… — Он потягивается и зевает с таким видом, точно целые сутки не смыкал глаз, хотя совсем недавно поднялся с постели после крепкого восьмичасового она. — Читал? — спрашивает он, шелестя газетой. — Не читал? Что же ты… Тут и про тебя есть. Теперь, брат, держись. Для Серба — нож в сердце, если о нем в газете ни полслова, а другого хвалят. Ну, слушай, где это тут? Ага, вот: «…Этот матч был интересен не только тем, что встречались вечные соперники, но и тем еще, что ворота «Монолита» после долголетнего перерыва вновь защищал сильнейший в прошлом вратарь СССР Андрей Балмашев. Ни товарищи Балмашева по команде, ни многочисленные зрители не ошиблись в своих предположениях и надеждах: Балмашев ещё раз подтвердил свою репутацию лучшего вратаря страны и продемонстрировал высокий класс игры…» А вот еще: «…Только грубыми ошибками защиты «Монолита» объясняется то, что Балмашеву пришлось все-таки вынуть из сетки три мяча…» Видал? Еще твое счастье, что Серб в защите не играет…

Я слушаю Жоржа и чувствую, как довольная улыбка растягивает мое лицо. Я очень хочу скрыть ее, но ничего не могу поделать с собой. Беру из рук Жоржа газету и внимательно, упиваясь каждым словом. перечитываю отчет. Давненько, если не считать двух заметок в армейской газете, не писали обо мне в таком вот духе: «…доказал свою репутацию», «…продемонстрировал высокий класс». У меня мелькает мысль, что хорошо бы разыскать дома альбом, куда я вклеивал когда-то все газетные и журнальные статьи и заметки, в которых упоминалось мое имя (последняя заметка датирована, кажется, 17 июня 1941 года), и открыть его на новой странице, и вывести тушью «1946», и рядом с пожелтевшими от времени вырезками поместить вот эту, свежую, пахнущую еще типографской краской за подписью — кого? — Л. Алфимова.

— Кто это — Алфимов? — спрашиваю я.

— Есть такой, — отзывается Жорж, подмигивая мне. — Ты. я вижу, до того увлекся, что самого смешного не заметил. Дай-ка сюда. Ну, вот же — о Мыльникове: «…ответный мяч в ворота «Выстрела» отличным ударом забил футболист Мыльников…» Здорово, а? Как ты думаешь, почему он догадался, что Мыльников футболист?

Жорж хохочет, но я не поддерживаю его. Не могу же я смеяться над человеком, который так лестно отзывается обо мне.

— Ты уже бегал? — спрашиваю я. Жорж воровато отводит глаза.

— Размялся немножко, — говорит он зевая. — Пойдем завтракать что ли? Погодка-то хороша, а?

Погода и в самом деле великолепная. Солнце начинает припекать, небо становится дымным от жары, а в лесу воздух прозрачный, не душный — и шагать, и разговаривать, и думать легко.

За завтраком мы не говорим о вчерашнем матче. Даже Серб, и тот не пристает к Жоржу с обычными своими попреками: «Почему не бил?», или «Почему не отдал?». Хорошее утро настроило его на мирный лад. Он с аппетитом уничтожает яичницу и изредка только вставляет свои замечания в общий разговор, который вертится вокруг стихотворных упражнений Игоря Беспрозванного.

— Игорек, — говорит Жорж, — ты бы в газету стихи свои пристроил, а? Вот Глассон приедет сегодня, давай ему сунем. Отдаст куда-нибудь.

— Куда он отдаст? — смущенно бормочет Игорь.

— Ну, в журнал, что-ли. Или в газету. Вот эти, как там у тебя — «Центр нападения»…

Удар, еще удар! И, словно птица,

Несется мяч стремительно в ворота.

И не прервать теперь его полета.

И вот на башне, на восточной — единица!

Игорь— в прошлом неудавшийся правый край. И хотя он уже восемь лет подряд играет в защите, но сердце его осталось там, впереди, у ворот противника, и стихи свои он посвящает только форвардам.

Ребятам стихи нравятся. Сербу— тоже. Но он считает все-таки своим долгом задеть мимоходом Жоржа.

— Ты-то, художник, чего стараешься? Это же стихи о хорошем центрфорварде, а не о бездельнике инсайде.

— О хорошем центрфорварде. Это ты верно заметил, — немедленно парирует Жорж, делая ударение на слове «хорошем».

Серб открывает рот, чтобы ответить, и, кажется, быть нам сейчас секундантами традиционной словесной дуэли, но резкие автомобильные гудки за окном отвлекают внимание Серба.

— Гости, — выглянув в окно, кричит Никита Колмаков. — Глассон и Семен Ефимыч с Галкой, ну, конечно. Ну, ребята, пожалуйте на расправу. Хозяин идет.

Мы выходим на крыльцо. Семен Ефимыч с Галей Протасовой поднимаются по ступенькам нам навстречу. Семен Ефимыч внешностью своей похож на Емельяна Ярославского: густая шевелюра с проседью над высоким лбом, усы, тоже тронутые сединой, добрые, умные глаза за толстыми стеклами очков. Галя — веснущатая, курносенькая, веселая и страшно экспансивная девушка. Изумляется она беспрерывно. Любимые ее фразы: «Да не может быть!» и «Да что ты говоришь!»

— Обидели, обидели старика, — говорит Семен Ефимыч, пожимая ребятам руки. — Не стану скрывать — обидели. Как же это так, а? Первая игра, да еще с вечным соперником и вдруг…

— Ничего, Семен Ефимыч, — говорит Жорж. — Еще второй круг есть.

— Второй-то круг, вторым кругом… — Семен Ефимыч берет Ватникова под руку. — Ну. пойдем, капитан, хочу с тобой да с тренером потолковать. Где это он, кстати, скрывается?

Жорж удерживает Глассона за рукав.

— Погоди, куда тебе с ними Ты вот послушай лучше стихи, тут твой совет и помощь требуются.

— Чьи стихи? — спрашивает Галя.

— Игорька. Беспрозванного.

— Игорька? Да не может быть! — изумляется Галя.

Жорж читает с чувством: «Удар, еще удар…» Галя слушает, раскрыв рот, и по выражению ее лица легко догадаться, что от стихов она в восторге и что, как только Жорж кончит читать, она непременно зааплодирует.

— Замечательные стихи! — Галя хлопает в ладоши. — Неужели это Игорек написал? Не может быть!

— Он еще и лирические стихи пишет, — многозначительно говорит Жорж.

— И лирические? Что ты говоришь!

— «Удар, еще удар. И словно птица…», — шепчет Глассон, проглядывая стихи. — А что неплохо ведь, верно? Ладно, я постараюсь устроить куда-нибудь. Так и подпишем: «Мастер спорта И. Беспрозванный». Согласен, Игорек?

Игорь, краснея от удовольствия, кивает головой, а Галя снова хлопает в ладоши и кричит:

— Поэт! Игорек — поэт! Ну, не может этого быть!..

В середине дня приезжает та девушка в светлошоколадном костюме, и Петька Томилин немедленно тащит меня знакомиться.

— Вот. Андрей Балмашев — краса и гордость советского футбола. Моя сестра Люся — краса и гордость семейства Томилиных. Беседуйте.

И отходит, оставляя нас вдвоем.

Я долго собираюсь с мыслями. С чего начинать разговор?

— Что же вы тогда так быстро убежали? — глупо опрашиваю я.

— Когда?

— Ну вот тогда… Когда с цветами.

— По-вашему, мне нужно было принять участие в игре? — улыбаясь, говорит она.

Я кашляю от смущения и задаю еще более идиотский вопрос:

— Вы что, сестра Петькина, да?

— Сестра. По-моему, он только что вам сказал об этом.

— А-а… — мычу я. И продолжаю валиться в бездну: — Вы разве «болеете»?

— «Болею», — говорит она, и на лице ее написано: «Вот уж не думала, что ты так глуп».

— Может, в волейбол пойдем поиграем? Вы играете в волейбол?

— Играю. Но больше люблю теннис.

— Можно и в теннис, — соглашаюсь я. — Пойдемте. Только я плохо играю.

— Я тоже не Озеров.

Мы идем к теннисным площадкам, но они все заняты. Я минутку соображаю, как быть, и вдруг выпаливаю:

— Что же это брат вас бросил, а?

— Да, вы правы, — холодно говорит она. — Я пойду поищу его.

И быстрым шагом уходит.

Я в растерянности топчусь на месте, но итти за нею не решаюсь. Несколько минут наблюдаю, как Глассон перекидывается мячиком с Никитой Колмаковым. Играет Глассон плохо, но зато очень темпераментно и все время комментирует свои удары. — «Вот это так хавболей», «Получайте бэкхэнд», «Ешьте драйв», — хотя ни хавболеи, ни бэкхэнды», ни драйвы у него не получаются.

Потом я отправляюсь бродить по стадиону. В укромном уголке, у забора, под двумя соснами натыкаюсь на Жоржа. Он, конечно, рисует очередной пейзаж. Поодаль, расстелив на траве одеяло, расположился Кравченко. Чего это он в воскресенье, с утра пораньше взялся за книгу? Ах, да, у него же сессия на носу. Тяжеленько, должно быть, приходится парню, не очень-то в этакий вот майский полдень лезут в голову формулы.

Ни Жорж, ни Кравченко не обращают на меня ни малейшего внимания, и я плетусь дальше. Встречаю Серба. С женой и детьми он отправляется на прогулку. Глядя, как ведет он за руку свою дочку, и слушая, как покрикивает на сына («Геннадий, не ковыряй в носу»), трудно поверить, что вчера этот заботливый палаша, точно мальчишка, носился по полю за мячом.

— В лес, Валя?

— Угу!

Я провожаю его взглядом. Что за нелепое у меня состояние: не знаешь, куда приткнуться. Может, и в самом деле пойти поиграть в волейбол, всё равно ведь лучше ничего не придумаешь…

Так: Игорь Беспрозванный, Галя Протасова, Картуз, Томилин и Люся играют против легкоатлетов. Легкоатлетов четверо, и они зовут меня в свою команду, они знают, что я сильный волейболист. Это и понятно — я был бы плохим вратарем, если бы не играл хорошо в волейбол. С удовольствием занимаю место на площадке. С удовольствием не потому, что мне так уж безумно хочется поиграть в волейбол, а потому главным образом. что по ту сторону сетки я вижу против себя Люсю.

Мы играем шесть сэтов подряд и все шесть выигрываем. Люся кричит:

— Еще партию! Реванш.

— Хватит с вас, — говорю я. — На всё лето вперед хватит отыгрываться.

Может быть потому, что соревнование — моя стихия, я не чувствую больше смущения. Вместе с Люсей мы выходим с площадки.

Она говорит с вызовом:

— А вы играете в волейбол намного лучше, чем в футбол. Может, вам стоит переменить профессию?

Я отвечаю, усмехаясь:

— Я за свою жизнь достаточно профессий сменил. Рабочим был, солдатом был, а теперь вот думаю в институт. поступать. Так что, как видите, мне не привыкать.

— Вы здесь на заводе работали?

— Да, сменным мастером на «Монолите» был. Если хотите знать, так и в газету я первый раз попал как стахановец, а не как футболист. Был такой портрет в «Комсомолке» лет десять назад. Даже одиннадцать. И заметка была. Не читали?

— Нет, знаете ли, я тогда только «Пионерскую правду» читала, — смеется она.

— Да? — Я мысленно прикидываю, сколько ей может быть лет: двадцать один, должно быть, двадцать два — от силы.

— А вы где работаете? — спрашиваю я.

— Я не работаю. Я учусь.

— Учитесь? В инфизкульте, да?

Она улыбается:

— Вы считаете, что сестра футболиста должна непременно учиться в инфизкульте? Нет, я учусь в консерватории.

У меня вытягивается лицо.

— В консерватории?

Она опять улыбается.

— Да, по классу фортепиано.

Я говорю:

— Петька, между прочим, тоже неплохой слух имеет. Музыкальный парень.

— Ну, что вы — музыкальный. Кроме оперетты и джаза, ничего признавать не хочет. Представляете: как-то разучиваю дома сонату Шопена, а он говорит — слушай, ты не можешь переделать эту похоронщину на румбу?

Сонату Шопена? Гм! Надо, пожалуй, переводить разговор.

— А как это вышло, что вы стали болельщицей? — спрашиваю я. — Вас, что, Петька на стадион затащил, да?

— Нет — отец. У меня отец, знаете, какой? Потомственный болельщик «Монолита». И меня с малолетства к футболу приучил. Я ведь вам цветы еще до войны подносила, не помните? Смешная такая девчонка была, с косичками. Не помните? А я хорошо помню. Скажите, — вдруг говорит она, — почему вас все приятели называют Дюшей?

Немного ошарашенный вопросом, я отвечаю, запинаясь:

— Н-не знаю. Меня так давно зовут, с детства. Андрей, Андрюша, Дюша… Чему вы улыбаетесь?

— Так. Смешно, знаете, когда взрослых людей чуть не до старости зовут, как в детстве: Зая, Кока, Дюша…

Что такое? Что там хрипит радио? «Мастерам футбольной команды «Монолит» срочно явиться в павильон. Повторяю: мастерам футбольной команды «Монолит»… По голосу — Павел Матвеевич. Эх, досада какая: только беседа начала налаживаться, и вот, пожалуйста…

— Вы ведь не торопитесь? — спрашиваю я. — Подождите, это быстро кончится. Подождете, да?

— Хорошо, — говорит она. — Приходите на теннисные корты.

Я бегу в павильон По пути встречаю Мыльникова. У него подмышкой все та же «Королева Марго».

— А-а футболист Мыльников. Что там стряслось такое, — не знаете?

Мыльников не принимает моего тона; он, видно, не расположен шутить.

— Откуда я знаю…

В павильоне уже все ребята. Семен Ефимович тоже здесь. Он сидит за столом рядом с Колей Ватниковым, который рассеянно чертит что-то на листке бумаги.

Павел Матвеевич встает.

— Товарищи, мы решили провести это маленькое собрание, чтобы обсудить один случай, который произошел вчера (все поворачиваются в сторону Мыльникова; бедняга, он краснеет так, что кожа у него становится даже не пунцовой, а бурой). Дело заключается в следующем: во втором тайме, когда команда прилагала все силы, чтобы сравнять счет, заслуженный мастер спорта капитан команды Николай Андреевич Ватников сделал замечание молодому игроку Мыльникову. Суть не в этом замечании. Суть в том, что на замечание своего старшего товарища и капитана Мыльников ответил грубой бранью. И капитан, на мой взгляд, поступил совершенно правильно, удалив Мыльникова с поля. Подумайте, товарищи: не судья, а капитан команды удаляет игрока с поля.

Мы молчим: тут действительно ничего не скажешь.

— И вот мне хотелось бы, — продолжает Павел Матвеевич, — чтобы члены коллектива высказали свое мнение по этому поводу. Я хотел бы, чтобы все поняли и осудили это зазнайство, это нетерпимое чванство, это, я бы сказал, хулиганство… — Павел Матвеевич заметно волнуется… — Мыльников оскорбил не только Ватникова, он оскорбил и меня, потому что он мой ученик, и я не могу не принять на себя, товарищи, большую часть вины. Я научил его финтовать и бить с обеих ног, но я не научил его корректности, выдержанности, такту.

Я быстро взглядываю на Мыльникова: голова его низко опущена, шея залита багровым румянцем. Мне его жаль, но я понимаю: это для него хорошая наука.

— Я хотел бы сказать несколько слов… — Семен Ефимыч взглядом испрашивает разрешения у Павла Матвеевича, тот наклоняет голову. — Случай этот действительно необычный, но мне кажется, что Павел Матвеевич зря берет всю вину на себя, хотя ответственности за воспитание игроков никто с него не снимает. Я хочу спросить остальных: где же был коллектив? Как коллектив проглядел, что молодой мастер спорта Мыльников превратился в зазнайку и — да простится мне резкое, но справедливое слово, — хама? Откуда у него такие замашки? Где учился этому Мыльников?

— У королевы Марго, — быстро вставляет Серб. — Знаешь, как у них там во дворцах друг друга кроют. Монархи!

Слова Серба встречаются общим хохотом, только Мыльников еще ниже опускает голову.

— И вот (Семен Ефимыч подавляет улыбку), если бы меня попросили ответить на этот вопрос, я ответил бы так: виноват не только Павел Матвеевич. Виноват, на мой взгляд, и товарищ Сербин (Серб возмущенно вскакивает со стула)… Садитесь. Виноват товарищ Ватников, виноваты все остальные игроки. Они обязаны были следить не только за тем, как Мыльников пасует и бьет по воротам, но и как он ведет себя в общежитии, в быту, чем занимается, чем интересуется. И ведь Мыльников, насколько я знаю, не только мастер спорта. Мыльников еще и комсомолец. Может быть, он забыл об этом? Тогда мы попросим комсомольскую организацию напомнить ему. Обязательно попросим.

Семен Ефимыч делает небольшую паузу.

— Тут мы советовались предварительно, и были предложения лишить Мыльникова права участвовать в нескольких играх первенства. Я думаю, что это неправильно. Футбол для Мыльникова не сладкое блюдо, без которого оставляют непослушного мальчика. По-моему, нам совсем необязательно делать, что называется, оргвыводы… А теперь, может быть, Мыльников хочет что-нибудь сказать?

— Я бы хотел сначала, если позволите…

Кравченко? Ему-то что надо?

— Пожалуйста…

— Мне бы хотелось знать поточнее, — медленно говорит Кравченко, — по какому поводу Ватников сделал ему замечание.

— Это ничего не меняет, — вмешиваюсь я. — Что бы он ему ни сказал, Мыльников не имел права так отвечать.

В сущности, мне и самому интересно узнать, в чем именно провинился Мыльников, но мне также хочется, чтобы собрание кончилось поскорее — я все время помню, что меня ждет Люся.

— Не спорю, — упрямо говорит Кравченко. — Но мне все же хотелось бы услышать. Если руководство команды не считает возможным обнародовать эту тайну, тогда я снимаю вопрос.

— Не говорите ерунду, Кравченко, — сердится Семен Ефимыч. — Какая может быть тайна! Пожалуйста, Николай Андреевич, вам слово.

Ватников коротко излагает существо дела: по его мнению, Мыльников играл слишком осторожно, вяло, пожалуй, даже трусовато, и он предложил ему действовать энергичнее. Он так и сказал ему: «Энергичней, энергичней, Гриша». Мыльников огрызнулся, и Ватников снова повторил: «Иди вперед!». Мыльников ответил руганью, и тогда Ватников приказал ему уйти с поля. Вот и все.

— Вы удовлетворены? — спрашивает Семен Ефимыч и, не дожидаясь ответа Кравченко, вдруг обращается ко мне: — Вот вы, Балмашев, — недавний солдат, фронтовик, скажите, как у вас, на фронте, решили бы это дело. Я конечно, имею в виду солдатский коллектив, — поспешно добавляет он, — потому что командование, несомненно, располагало своими, достаточно эффективными средствами воздействия.

— На фронте? — Я почему-то встаю, будто вновь на мне солдатская форма и будто ко мне обращается офицер. — На фронте? Что ж, на фронте… Был у нас такой заносчивый мальчик: наградили его за танковый десант орденом, в армейской газете портрет поместили — ну, и занесся парень, решил, что он кругом первый и никто ему не указ. Ну, быстро привели в чувство; понял, что на войне нельзя одному, один — пропадешь.

Я внезапно умолкаю, потому что на лице Семена Ефимыча, слушающего меня со вниманием, мне чудится легкая ирония, не очень даже тщательно скрытая улыбка, недоговоренный вопрос, словно он не без умысла, не потому только, что я фронтовик, обратился ко мне и словно он не успел или не захотел досказать еще что-то, быть может, не имеющее прямого отношения к тому, что здесь обсуждают, но не менее важное. Я чувствую, что невольно краснею, и, понимая, что смущение мое может быть истолковано ребятами неправильно, тушуюсь еще больше и, так и не прибавив ни одного слова, в полном замешательстве сажусь на свое место.

— Хорошие слова, — говорит Семен Ефимыч. — Все за одного, один за всех — так ведь это понимать надо, правда? Думается, что это заповедь не только фронтовая, но и всех нас с вами… — он обводит рукой вокруг… — советских спортсменов, советских людей вообще.

— И вот потому-то, — опять начинает Кравченко, — вот потому-то я и считаю, что ставить Мыльникова на следующую игру не следует. Мыльников сам противопоставил себя коллективу. Поглядим — кто сильнее.

— Ну, что ж… — Семен Ефимыч одобрительно кивает головой. — Ну, что ж. Надо только помнить, Кравченко, что вопрос состава команды решает не собрание, а тренер. А Мыльников все-таки скажет нам что-нибудь?

Мыльников долго собирается с ответом.

— Я делал всё, что мог, — говорит он сдавленным голосом.

— Здесь не идет речь о том, что вы делали и как вы делали, — резко говорит Семен Ефимыч. — Об этом разговор будет завтра, на разборе. Здесь речь идет о том, уяснили ли вы себе сущность своего безобразного поступка и как вы намереваетесь поступать дальше. Вот о чем здесь идет речь.

Мыльников молчит. Семен Ефимыч минуту выжидает.

— У вас есть что-нибудь, Николай Андреевич?

— Нет. Я думаю, на этом мы и закончим, — отвечает Ватников.

— Одну минуту. — Семен Ефимыч теперь улыбается. — Одну минуту, ребятки. Вот что я еще хочу сказать: спорт есть спорт, и проигрыши в спорте неизбежны, но вы вчера сильно огорчили весь ваш заводской коллектив. И вот вам наказ от этого коллектива: постараться, чтобы в будущем таких огорчений у нас было поменьше. И не забывайте, что следующая игра с «Южной звездой» имеет для нас решающее значение. Вот и все.

…Вечером я провожаю Люсю на станцию. Она не захотела уехать с Глассоном, хотя он сам предлагал ей это, и предпочла просторному, комфортабельному «Опелю» душную, переполненную дачниками электричку. Может быть, потому именно и предпочла, что надеялась и ждала, что я пойду ее провожать.

Мы останавливаемся на перроне.

— Когда же мы с вами еще увидимся? — спрашиваю я.

— Ну, когда? На стадионе, должно быть. В центре поля. Слушайте, а это оригинально, правда — свидание в центре поля, перед игрой? — Она смеется. — До этого еще никто не додумался. И предлог есть — цветы. Большущий букет, чтобы вам не так страшны были южане. Вы ведь их побаиваетесь?

— Есть немножко, — соглашаюсь я. — Особенно за Арчилом Элианой придется следить. Я против него пять лет не играл, а, говорят, он все такой же. Ничего— сыграю.

— Конечно, — говорит она, — не сомневаюсь.

— А вы не пойдете со мной на стадион в субботу? — говорю я, вспомнив о своем уговоре с Глассоном. — Мне как раз нужно отчет писать и вот…

— В субботу? — Она морщит лоб. — В субботу? Нет, не могу, в субботу у меня как раз зачетный концерт.

— Как хотите, — хмуро говорю я.

— Только не дуйтесь. Я бы с удовольствием пошла, но что же делать? Вот если бы вы могли позвонить мне домой после матча… Вечером. Согласны? Ну — пишите телефон. Скорее же, поезд идет. Миусы, один, двадцать…

Я растерянно шарю по карманам: как на зло — ни карандаша, ни бумаги.

— Ну что же вы (электричка, громыхая, останавливается у перрона)? Не на чем записать? Фу, какая я глупая. — Люся бежит к вагону. — Петя же может сказать вам…

И уже из вагона, смеясь, кричит мне:

— До свидания, Дюша-а…

4

За два дня до матча с южанами у ребят началась неизбежная перед ответственным соревнованием и знакомая всякому футболисту предигровая лихорадка. У каждого «лихорадка» выражалась по-разному: одни, становились молчаливыми и задумчивыми, другие, наоборот, раздражительными и не в меру обидчивыми, третьи теряли аппетит. Во всем этом, однако, не было ничего страшного, хотя бы потому, что и противники наши — южане — должны были испытывать то же самое. Скажу даже больше: предматчевая «лихорадка» в известной степени влияет на игроков благотворно, она сплачивает их в едином стремлении к победе, какого бы напряжения сил это им ни стоило, объединяет в желании, как говорят футболисты, «лечь костьми», но выиграть, выиграть непременно. Я по себе знаю, чего стоят нашим футболистам часы и дни, предшествующие какому-нибудь международному матчу: ребята нервничают так, что со стороны, наверно, походят на хронических неврастеников, а не на спортсменов, но зато на поле выходят, стиснув зубы, и мысль у всех одна — не сдадимся, ни за что не сдадимся, и курс у команды один— на победу!

Я заразился «лихорадкой» не раньше и не позже других, и симптомы ее обнаружились у меня настолько явственно, что причины своей стычки с Кравченко я готов был искать сначала в той повышенной нервозности, которая была естественным результатом моего лихорадочного состояния. Я даже думал, что и остальные ребята, да и Павел Матвеевич, которого, несмотря на все его старания скрыть свою «болезнь», тоже заметно лихорадило, склонны объяснять нашу стычку теми же причинами. Впрочем, говорить надо не о стычке вообще, а о моем вызове на стычку, потому что Кравченко-то как раз вел себя очень сдержанно и спокойно и ничем не хотел меня обидеть, да и не обидел в сущности, если не считать его злосчастной фразы насчет пенальти. Но то, что он не только имел право, но и должен, обязан был сказать мне это, и то, что зря я, оправдываясь перед самим собой, выторговывал у совести скидку на «лихорадку», и то, наконец, что ребята и Павел Матвеевич и не думали считать меня правым в этой истории, — все это я понял позже, но для этого понадобилось еще не одно испытание.

Началось всё с того вечера, когда, проводив Люсю на станцию, я медленным шагом возвращался домой, раздумывая над тем, почему я, никогда раньше не робевший перед девушками и привыкший к тому, что принято называть внешним успехом, чувствую себя наедине с Люсей этаким тюленем, этаким увальнем из той породы застенчивых юнцов, которые при первом знакомстве с девушкой теряются и от смущения не знают, о чем с ней говорить и как себя держать.

Как водится в таких случаях, я стал вспоминать, что она мне говорила и что я ей отвечал, и старался представить себе, какое у нее было выражение лица, когда она меня слушала, и как сам я выглядел в это время, и так, перебирая в памяти фразы, которыми мы обменивались, и уже заранее обдумывая, что я скажу ей при нашей будущей встрече на центре поля (это, разумеется, будет нечто тонкое и остроумное), я ощутил внезапное беспокойство, и меня охватило сомнение: а не напрасно ли я так уверен в своей незаменимости, и не решит ли, чего доброго, Павел Матвеевич поставить на эту игру Кравченко? Не знаю почему, но возможность такого конфуза показалась мне вдруг очень реальной, и как ни старался я успокоить себя, как ни призывал на помощь всю свою самоуверенность. но фантазия моя против воли работала теперь в другом направлении, и я представлял себе уже не свидание наше в центре поля и не то, как я принимаю от Люси цветы, а то, как она, не видя меня в составе команды, топчется в растерянности у выхода на поле, не зная, то ли отдать букет Кравченко или Ватникову, то ли вообще никому не отдавать, а я в это время плетусь по кромке поля дорогой запасных, и зрители провожают меня недоуменными взглядами. А потом я гляжу на спину Кравченко и на игру сквозь сетку ворот и через полтора часа возвращаюсь в раздевалку, так и не прикоснувшись ни разу к мячу.

Вот о чем раздумывал я, возвращаясь домой со станции, а на завтра нашелся еще повод, увеличивший мое беспокойство: в «Вечорке» на четвертой странице были помещены два снимка — «С поля битвы — на поле стадиона!» На левом снимке я был изображен в военной форме при всех орденах и медалях, а на правом, рядом с Ватниковым в центре поля, — улыбка во все лицо, в руках огромный букет цветов… А потом Картуз, ездивший по делам в город, сказал мне, что почти на всех уличных щитах, где вывешена «Вечорка», вырезаны куски с моими портретами. И хотя я и раньше знал, что мальчишки безжалостно кромсают все газеты, в которых есть что-нибудь о футболе, но все-таки сообщение Картуза должно было бы быть мне приятно, и будь мое настроение иным, я, наверно, не смог бы скрыть своего удовлетворения, так же, как не смог скрыть его накануне, когда Жорж читал мне выдержки из отчета Алфимова. Но на этот раз ни сообщение Картуза, ни сами портреты нисколько меня не порадовали. Хорошо я буду выглядеть после этих портретов на скамье запасных! Что и говорить — в самый раз угадали газетчики со своей рекламой, будь она неладна.

Но больше всего обескураживала меня та энергия, с которой тренировался в эти дни Кравченко. Даже Серб, которому вообще трудно угодить, сказал про него с уважением: «Вот трудится парень!». Конечно, если бы я заставил себя трезво взглянуть на вещи, то понял бы, что ничего в этом не было необычайного, потому что Кравченко трудился так всегда, и я не раз прежде обращал внимание на то, как преображается он на тренировках, и удивлялся тому скрытому запасу энергии, спортивного темперамента и работоспособности, которые таились в нем за внешне спокойными и медлительными повадками. Кравченко никогда не тренировался с холодком, с видом мученика, отбывающего повинность. Ему не надо было как это обычно делает Жорж, подчеркивать свою старательность, чтобы ублажить тренера и отвлечь от себя его внимание. Признаюсь, что я и сам иногда плутовал: получишь десять упражнений на гибкость, шесть сделаешь на совесть, а четыре кое-как, лишь бы отделаться. Кравченко — не то: он все десять раз будет гнуться и ломаться с таким остервенением, что иной раз подумаешь: десятое сделает и не встанет, сил не хватит на ноги подняться. Ничего подобного — вскочит, и, глядишь, следующее упражнение выходит у него ничуть не хуже, и он еще, закончив обязательную часть урока и отдохнув немного, примется изобретать что-то свое, особенное, что-то такое, что может помочь ему, как он, очевидно, полагал, добиться лучшей прыгучести или более надежной хватки мяча, или большей точности глазомера. И хотя внешне я относился к его бесконечным экспериментам со снисходительной иронией человека, которому всё, к чему так стремится соперник, далось гораздо проще и легче и которому не пришлось вот так, годами, по каплям нацеживать свое мастерство, но все-таки упорство и настойчивость Кравченко не могли не вызывать уважения, и я порой ловил себя на том, что почти восхищаюсь им.

Тот путь от клубной команды до сборной Союза, который я, если можно так выразиться, пробежал по удобному, асфальтированному шоссе за один сезон, этот путь оказался для Кравченко куда более тяжелым. Он не бежал, но карабкался к спортивной славе по отвесным кручам, в кровь разбивая руки, срываясь и вновь устремляясь вверх и затрачивая массу труда и энергии, чтобы достичь вершины. Может быть, победа его, когда он добрался, или почти добрался до вершины, показалась ему слаще, чем когда-то она показалась мне. Не знаю. Я вообще не задумывался над этим и тем более не думал теперь. Я твердил себе одно: так не может тренироваться дублер. Так может тренироваться только спортсмен, который твердо знает, что ему предстоит в недалеком будущем ответственное соревнование.

К матчу с «Южной звездой» ребята готовились с великим усердием. Все знали, что вырвать у южан два очка, пожалуй, еще труднее, чем у «Выстрела», и понимали вместе с тем, что второй подряд ноль в таблице первенства будет для нас равносилен катастрофе. Даже ленивец Жорж, охотно отлынивающий под любым предлогом от тренировки, и тот изменил на этот раз своему характеру.

Один Серб был верен себе и ни на минуту не оставлял Жоржа в покое. «Побегай, побегай, — шипел он, — это тебе не картинки рисовать. Шибче, шибче, художник». Но так как история «Монолита» вообще не знала случая, когда бы Жорж, — разбейся он в лепешку, — хоть чем-нибудь ублаготворил своего партнера, то ни он сам, ни остальные ребята не обращали на брюзжание Серба ни малейшего внимания. Только Павел Матвеевич, как всегда, зорко наблюдал за ними и часто обрывал Серба, если, по его мнению, тот переходил в своих попреках границы допустимого. Я не могу в точности объяснить, чем определялись эти границы, но на моей памяти ни разу не было так, чтобы Павел Матвеевич, похвалив на разборе Серба, не нашел пары теплых слов и для Жоржа (даже если тот играл заведомо хуже), а, поругав Жоржа, не сумел по справедливости осудить и Серба. Павлу Матвеевичу важно сохранять равновесие, ему важно, чтобы равновесие это не нарушалось ни в ту, ни в другую сторону. Какое бы простейшее задание ни давал он на тренировке форвардам, Сербу почти всегда приходится выполнять это задание не с правой, а с левой связкой, то-есть с Жоржем. Павел Матвеевич хочет добиться, чтобы Серб и Жорж неприметно для самих себя поверили друг в друга, чтобы, несмотря на взаимную антипатию, одному из них всегда не хватало другого.

Гриша Мыльников готовился к воскресному матчу с неменьшим старанием. Он не был убежден в том, что его поставят да игру, как того хотел Семен Ефимович, и хотя ребята относились к нему с подчеркнутой холодностью, а Павел Матвеевич и Ватников за все последние дни обменялись с ним только двумя-тремя деловыми фразами, но по тому, с какой охотой и точностью выполнял он все распоряжения тренера и капитана, чувствовалось, что он молчаливо признал себя виноватым и надеется теперь заслужить своим усердием полное отпущение грехов.

Ему, однако, пришлось пережить еще несколько неприятных минут. То ли с помощью Глассона, то ли иным путем, но история с Мыльниковым попала-таки в печать, да к тому же в передовую статью комсомольской газеты. Правда, ни фамилия, ни название команды в статье не упоминались, но и без них всё было изложено так, что только человек, абсолютно не интересующийся футболом, не понял бы, о ком там идет речь. Никита Колмаков читал передовую вслух за завтраком, и мы все слушали так внимательно, что не заметили, как вошел Мыльников, а когда заметили, то прерывать чтение было бы еще более неудобным, чем продолжать его, и бедный Гриша, не зная, куда деваться от стыда и обиды, стоял, кусая губы, и слушал вместе с другими.

— Продернули с песочком. — сказал Серб, когда Колмаков, кончив читать, сложил аккуратно газету и упрятал ее в карман. — Что, Колмак, для истории решил сберечь газетку-то? Ты отдай ее Мыльникову на сохранение, пускай вперемежку с Дюма почитывает. Полезно.

— Ладно, ребята, довольно… — Ватников, кивнув в сторону Мыльникова, неодобрительно покачал головой. Потом продолжал, как ни в чем не бывало: — Нынче утром, между прочим, по радио передавали, что на завтра все билеты проданы. Семьдесят пять тысяч.

— Один наш завод десять тысяч мест взял, — откликнулся Кравченко. — Точная справка. От старика Лебеденко.

— Ну, ребята, если мы привезем их… — восторженной бомбой взорвался внезапно Картуз и, должно быть испугавшись своего предположения и не в силах представить себе, что будет, если мы и в самом деле «привезем» их, так же внезапно умолк.

Я сидел за одним столиком с Ватниковым и Жоржем и, хотя делал вид, что молча участвую в беседе, и даже иногда через силу выдавливал на своем лице некое подобие улыбки, но на душе у меня было невесело. Я еще не понимал в то утро, что дурное настроение, с которым я поднялся с постели, объяснялось не бессонницей, а тем, что я смутно осознавал свою неправоту во вчерашней стычке с Кравченко и стыдился тона, каким разговаривал с ним, высокомерного, заносчивого топа, которого я терпеть не могу в других и которого сам не простил бы, пожалуй, никому. Но тогда это ощущение своей вины было слишком неясным, а голос оскорбленного самолюбия слишком сильным, чтобы я мог подавить в себе раздражение и тем более разобраться в том, откуда оно происходит. К тому же не был еще определен состав команды на завтрашнюю игру, и мне очень легко и удобно было оправдывать себя тем, что мое нынешнее положение вратаря «№ 2», вратаря в запасе (а в том, что я уже запасной, я больше не сомневался), дает мне в течение какого-то времени, потребного для того, чтобы примириться с этим новым положением, право на известную несдержанность.

Но странное дело, когда через пару часов я услышал слова Павла Матвеевича: «В воротах, как и в прошлый раз, Балмашев», произнесенные таким тоном, как будто это само собой предполагалось, и говорит он это больше для проформы. я не почувствовал никакого облегчения. Многодневные волнения и тревоги по поводу того, поставят или не поставят меня на игру с южанами, не только не казались мне теперь преувеличенными, но, наоборот, вызывали острый стыд и досаду на себя. Ах, скажите — разволновался, скажите — забеспокоился: первый выход на поле под аплодисменты зрителей вспомнил, как же! Портреты в «Вечорке» раздразнили, ну еще бы! Судьба персонального букета, что обещан тебе, дурню, некоей девушкой в светлошоколадном костюме, покоя не давала, не так ли? Аплодисменты, портреты, цветы — ну разве можно после всего этого смириться с мыслью, что завтра в воротах «Монолита» вместо зеленого свитера Балмашева будет мелькать черный — Кравченко?

— Элиава почти всегда завязывает комбинации с центра поля, — продолжает говорить Павел Матвеевич, — но это не значит, что Ватников должен тянуться за ним. Он уступает Элиаве в скорости, и если Элиаве удастся выйти вперед, то Ватников его не достанет. Значит, Ватникову необходимо держать зону у своих ворот, а в центре поля Элиаве будет мешать Мыльников.

Мыльников, Мыльников… Добился-таки парень своего, поставили на игру. Ишь, как слушает внимательно, — словно не на матч футбольный, а на боевую операцию задание получает. И не глуп ведь малый и находчив: взял на себя вместо Кравченко роль моего оппонента и так отбрил, что я и не нашелся, что ответить. Эх, нехорошо всё это получилось: мало того, что я с Кравченко по-дурному сцепился, так тут еще и Мыльников подвернулся, и Игорь Беспрозванный стоял здесь же. Ну, Кравченко и Мыльников, положим, будут молчать. Кравченко — из самолюбия хотя бы, не желая, чтобы кто-либо подумал, что он жалуется и ищет защиты от меня, да и по характеру своему он, видать, не сплетник. А Мыльников — что ж, не настолько он еще сблизился с ребятами, чтобы быть уверенным, что рассказ о том, как он срезал зарвавшегося Балмашева, поможет ему восстановить репутацию. Только вот Игорь как? И еще Павел Матвеевич. Он ведь был неподалеку и слышал, наверно, всю нашу перепалку, и все-таки не вмешался.

Стычка моя с Кравченко произошла на тренировке. Пятерка форвардов, вооруженных пятью мячами, десять минут подряд бомбардировала мои ворота. Я весь взмок, отражая удары. Форварды располагались полукругом и били они по команде Кравченко, а тот хлопал в ладоши, примерно через каждые 2–3 секунды: р-раз, и мяч слева идет в правый верхний угол, еще хлопок, и мяч направлен из центра, по низу, еще, и Картуз шлет «вертуна» справа.

Осложнялось это еще и тем, что я не знал заранее порядка, в котором мячи будут итти на ворота, об этом форварды уславливались сами. Тут только и успевай падать, вскакивать, прыгать, снова вскакивать и снова падать, и все время следить за форвардами, и угадывать, чья очередь сейчас бить.

Такая тренировка не была для меня новинкой. Я еще до войны славился тем, что успевал отражать при «обстрелах» по меньшей мере три, чаще четыре, а иногда и все пять ударов. Ничего удивительного не было и в том, что именно Кравченко подавал хлопками сигналы форвардам: Павел Матвеевич не мог поспеть всюду, и вратарям нередко приходилось самим заниматься друг с другом. Но на этот раз у меня, как говорится, не шло: я никак не мог приноровиться к «вертунам», нервничал, пропускал по три, а то и по четыре мяча, и мне уже начинало казаться, что Кравченко намеренно уменьшает интервалы между хлопками, чтобы замотать меня вконец — глядите, мол. куда он годится, — и я не мог равнодушно смотреть, как он, улыбаясь, говорил что-то Сербу, и тот тоже посмеивался в ответ.

Пропустив под собой еще одного «вертуна» и не пытаясь взять следующий мяч, шедший от Серба, я снял перчатки и сказал нарочито громким голосом:

— Ну, хватит! Это. кажется, тренировка, а не спектакль театра Сатиры. С меня довольно.

И сознавая, что поступаю по-мальчишески, вышел из ворот.

— Из этого парня самолюбие хлещет через край, как пена из пивной кружки, — сострил Жорж, и ребята засмеялись, и Кравченко, как мне показалось, громче всех. — Становись-ка, Владик, на его место.

Я шел не торопясь, краем поля, и украдкой наблюдал за Кравченко и совершенно непроизвольно, импульсивно, повторял все его движения: вот он резко выбросил тело вверх, в угол ворот, и корпус мой легким покачиванием отозвался на этот бросок; вот он схватил мяч и, прижав его к животу, упал, сложившись вдвое, и я почувствовал, как руки мои потянулись вперед, словно им очень захотелось сделать то же самое.

— А хорош! — машинально отметил я про себя, и эта мысленная оценка Кравченко напомнила мне, как месяц назад на сборе, когда Кравченко защищал наши ворота в одном из тренировочных матчей, я подумал, но только вслух, то же самое, и Павел Матвеевич, сидевший рядом со мной, сказал: «Согласен, но как ты определил это, объясни пожалуйста; ведь играют только пять минут, и Кравченко ни разу не пришлось еще дотронуться до мяча». — «Понимаешь, — сказал я, — понимаешь, он правильно всё делает». Это было все, что я мог ответить тогда, и больше мы уже не говорили об этом, но я знал, что мой вратарский глаз не обманул меня. Мне не нужно было ожидать, когда Кравченко прикоснется к мячу, чтобы составить себе мнение о нем. Я видел, как он перемещается в воротах без мяча, и этого мне было совершенно достаточно.

Плассировка Кравченко была безупречной, а однажды вышло так, что мяч шел на ворота навесной передачей с края, и я, сидя на трибуне, невольно дернулся вправо и судорожно шаркнул ногой, и прежде чем успел сообразить, что мое невольное движение означает, что вратарю нужно переместиться правее, Кравченко сделал именно такой шаг вправо. Вот тогда-то я и сказал, вернее, подумал вслух: «А хорош!»

Но это было месяц назад, на юге, а теперь, поймав себя снова на этой мысли, я рассердился и, не оборачиваясь больше, зашагал по беговой дорожке на противоположную сторону поля.

Потолкавшись несколько минут без дела, я отыскал Игоря Беспрозванного и попросил его поработать со мной на одиннадцатиметровых. Игорь охотно согласился, однако после первых его ударов я понял, что выбор мой оказался неудачным. Бил Игорь сильно и сравнительно точно, но не резко и, кроме того, ему не хватало того умения бить с едва заметной паузой, с четвертьсекундной задержкой перед самым прикосновением к мячу, каким в совершенстве владел Маркин.

— Ну, ладно, Игорь, — сказал я, дав ему пробить еще раз и убедившись окончательно в бесцельности такой тренировки. — С тобой, я вижу, каши не сваришь, даром, что форвардом был.

И вот тут-то и появился Кравченко. Пришел он, должно быть, с самыми добрыми намерениями: выяснить, на что я обиделся, и найти пути к примирению. Но у меня его появление вызвало совсем не те чувства, на которые он, наверно, рассчитывал.

— Дюша, — начал он самым веселым и дружеским тоном, — ты бы с Мылом на одиннадцатиметровых поработал, право. Это и тебе лучше, и ему на пользу. Практика все-таки.

Я хмуро взглянул на Мыльникова, которого Кравченко притащил с собой, но промолчал.

— Нет, в самом деле, — не дождавшись ответа, продолжал Кравченко. — Ты ведь тогда рассчитал правильно, но не сделал поправки на паузу. Понимаешь… — для выразительности он прищелкнул пальцами, — Понимаешь, ты с броском поспешил. А то мог бы взять.

Он говорил теперь торопливо, опасаясь, вероятно, что я уйду, не дослушав его. Но я и так почти не слушал. Вернее, слушал, но не вдумывался в то, что он говорил. Я понял только, что он чуть ли не упрекает меня за тот, Мариинский, пенальти.

— Интересно, — сказал я высокомерно, — интересно было бы посмотреть, как бы ты его взял.

— Я бы не взял, — возразил Кравченко серьезно. — Я знаю, что я бы не взял. И никто бы, наверно, не взял. Но ты мог бы взять.

Это был, в сущности, комплимент, но комплимент, звучавший как обвинение, а фраза «мог бы взять» чуть ли не требовала от меня признания какой-то ошибки, своего несовершенства, и это-то меня окончательно обозлило.

— Да ты что меня учишь? — заговорил я быстро. — Ты что, тренер мой что ли? Мировой футбольный авторитет? Да я когда за сборную играл, ты еще на стадион через забор зайцем лазил, чтобы на меня посмотреть…

— И я тоже лазил, — сказал вдруг Мыльников с самым серьезным видом, и Кравченко, так и не успев на меня обидеться, засмеялся. Ну и смешным же я выглядел, наверно, в своей петушиной гордости.

— Ладно, Мыло, ты не вмешивайся, мне и самому ясно, что к чему. Не подошел Балмашев в основной состав — переведите в дубль, слова не скажу. Совсем не годится — исключите из команды, место он себе как-нибудь найдет. Но штучки эти бросьте.

Какие штучки я имел в виду, мне самому не было ясно. Но видно так устроен человек, что все, что он говорит в состоянии запальчивости, кажется ему неоспоримым и справедливым, и только потом, когда он остывает, ему его же собственные слова начинают рисоваться совсем в ином свете. Мыльников усмехнулся:

— Эге-ге, как заговорил-то, а! Уж не ты ли, интересно, и был тот самый парень, которого у вас на фронте солдаты вразумляли, чтобы не очень заносился?

Секунду мы смотрели друг другу в глаза — я в замешательстве, не умея скрыть свою растерянность, он — вызывающе улыбаясь, всем своим видом показывая, что нисколько не жалеет о сказанном и что у него в запасе есть еще кое-что на тот случай, если я вдруг взорвусь и перейду в контратаку. Но где уж мне было взрываться. Я только и смог заставить себя принужденно усмехнуться, а потом отвел глаза, и после короткого колебания, так и не сказав больше ни слова, пошел прочь.

Heт, я не был обижен и рассержен на Мыльникова. Он был виновен лишь в том, что напомнил мне воскресное собрание в павильоне, и обращенный ко мне вопрос Семена Ефимовича, и выражение его лица, показавшееся мне тогда странным, как будто он хотел взглядом объяснить мне то, что не пожелал договорить вслух, и мой ответ, и невольное смущение, точно я был уличен в чем-то. Не был ли вопрос его намеком, не означал ли чуть иронический прищур глаз, что он знает обо мне больше, чем я думаю, и не одобряет меня, и считает, что я в своей надменной самоуверенности «вратаря № 1» недалеко ушел от мальчишеской заносчивости Мыльникова?

Да, так оно, конечно, и было, не зря я сразу почувствовал, что не по прихоти или причуде своей, не потому только, что Балмашев — единственный тут фронтовик, он попросил меня вдруг высказать свое мнение. И не его вина, что я не понял этого, все и тогда было достаточно ясно. Просто Семен Ефимович считал меня более тонким человеком, чем я есть на самом деле, вот и все…

Но правильно ли было замечание Кравченко насчет Мариинского пенальти? — Вот над чем мне стоит всерьез подумать. Конечно, я и без него знал, что неудача моя заключалась в излишней поспешности. Но почему я поспешил? «Никто бы не взял, но ты бы мог взять!» — так, кажется, сказал Кравченко. Да, было время, когда пенальтисты «Выстрела» (да и не только «Выстрела»), отделенные от ворот «Монолита» одиннадцатью метрами свободного пространства и лежащим на белом меловом пятне мячом, нервничали перед ударом больше, чем вратарь «Монолита», потому что вратарем этим был Балмашев.

Но все это было. А сейчас? Как и отчего получилось, что мозг мой, своевременно приняв сигнал глаза, поторопился, отдавая приказание мускулам? Случайной ли ошибкой в расчете, или естественным, закономерным явлением — пенальти ведь не берутся — было то, что я не попал в ритм удара, не смог ответить паузой на паузу. «Если вы хотите узнать, что такое «чутье мяча», то посмотрите на игру Балмашева, и вы поймете, что «чутье мяча» — это когда форвард еще не знает, куда он ударит, а вратарь уже знает это», — вот как писали обо мне в свое время, и, чтобы вспомнить эту фразу, мне не надо даже заглядывать в альбом с газетными вырезками. А теперь я утешаю себя тем, что пенальти вообще не берутся.

Кто-то сзади трогает меня за плечо, и я, вздрогнув, оборачиваюсь. Это Жорж…

— В душ?

— Ага. — Я мельчу шаг, чтобы попасть в ногу с Жоржем. Солдатская привычка.

— Ну, что, Дюша, страшновато, а? Как оно выйдет в воскресенье с южанами?

— Вытащим как-нибудь, — отвечаю я уклончиво.

— Вытащим, чорт его задери! — с неожиданным азартом выговаривает Жорж. — Обязаны, вытащим. Но все-таки страшновато, знаешь.

— Ну, Жоржик, если тебя разобрало… — улыбаюсь я.

— А что ж ты думаешь. Может, скажешь, что ты ничего такого не чувствуешь, такого, знаешь, дрожания в коленках? Поверил я тебе, как же. Ух, и бой же будет, Дюша…

— Вот завтра, — говорю я желчно, — объявят состав на игру, тогда и выяснится, стоит ли мне чувствовать это… дрожание. А то, знаешь, зря дрожать не охота.

Я тотчас спохватываюсь. И как она вырвалась у меня, эта нелепая фраза: ведь Жорж может подумать, что я беспокоюсь только о себе, о своем месте в предстоящей игре, а на команду мне наплевать, до команды и до ее победы или поражения мне дела нет. Но и сознавая, какое я должен производить невыгодное впечатление, я все-таки продолжаю повторять упрямо:

— Вот завтра мы и выясним, надо ли дрожать Балмашеву. Завтра и выясним…

И вот наступило завтра, и все выяснилось, но это не принесло Балмашеву никакого успокоения и не улучшило его настроения, потому что оказалось, что есть теперь много другого, что способно волновать Балмашева больше, нежели проблема его участия в матче с «Южной звездой».

5

Я не ожидал, признаться, что Глассон выполнит свое обещание. Вернее, вовсе забыл об этом. Но он не забыл. Мы как раз кончали обедать, когда Глассон подкатил к крыльцу столовой на «опельке».

Я пребывал в мрачном состоянии духа и попытался было отказаться от поездки, но Глассон набросился на меня с такой яростью, что я был вынужден взять отказ назад, благо была еще одна причина, по которой мне следовало попасть в город.

Мы собрались ехать вчетвером: Глассон, Ватников, Павел Матвеевич и я. Предотъездная суета несколько оживила меня. Собственно, суеты никакой не было, если не считать того, что я, вынуждая Глассона стонать от нетерпения, минут десять ходил вокруг машины и всё никак не мог решиться спросить у Томилина телефон Люси. Простое, кажется, дело — спросить номер телефона, но дурацкая застенчивость останавливала меня. Я набрался было мужества и подозвал Томилина, но когда он подошел и спросил: «Чего тебе?», — я только и смог выдавить: «Ты разве не едешь с нами?», хотя до этого ни Глассон, ни я сам не приглашали его с собой. Так ничего и не узнав, проклиная свою робость и оставив себе лишь смутную надежду, что Люся все-таки может оказаться на стадионе, я, к великому удовольствию Глассона, уселся, наконец, в машину.

Добравшись до стадиона, мы разделились: Коля Ватников и Павел Матвеевич отправились на трибуны, а меня Глассон потащил с собой в ложу прессы. Меня усадили в первом ряду, у перил, по соседству с неизвестным мне грузным, бритоголовым человеком, который был примечателен главным образом тем, что всё время без умолку разговаривал. Я заметил, однако, что он ни к кому не обращался, а говорил в пространство, точно был твердо убежден в том, что все окружающие жадно ловят каждое его слово. Он долго распространялся по поводу предстоящего матча, и тон его высказываний был таков, будто ему заранее были известны и ход игры и окончательный ее результат.

Позже, приглядевшись к нему внимательнее, я понял, что он принадлежит к тому сорту людей, которые кажутся развязными от своей застенчивости. Я думаю, что, попав первый раз на футбол (а это, по его словам, случилось лет 15 назад), бритоголовый, как это обычно бывает, ровным счетом ничего не понял, но попросить разъяснений у людей сведущих сразу не собрался или почему-либо постеснялся, а потом, нахватавшись специальных терминов и приобретя уже репутацию знатока и ценителя футбола, и подавно стыдился расспрашивать, боясь обнаружить свое невежество. Подобным людям я бы советовал, смирив свою гордость, просидеть полсезона на восточной или западной трибунах вместе с мальчишками. Ручаюсь, что через три месяца они смогут уже неплохо разбираться в тонкостях игры, во всяком случае достаточно неплохо для того, чтобы, рассуждая о ней, не выглядеть смешными.

— Послушайте, Балмашов, — неожиданно обращается ко мне бритоголовый. — Вы завтра играете, надеюсь? С нами можете не секретничать, говорите откровенно.

— А чего тут секретничать, — отзываюсь я. — Я и не собираюсь секретничать. Играю.

— Ну, слава богу… — Бритоголовый вздыхает с таким облегчением, словно всякий иной ответ был бы для него непоправимым ударом. — Поняли, наконец, что этого разиню Кравченко ставить нельзя.

Быть может, неделю тому назад я и клюнул бы на эту соблазнительную приманку. Быть может, я ответил бы ему улыбкой или жестом, и эта улыбка и жест означали бы, что я только из скромности, только потому, что это было бы с моей стороны бестактным, не решаюсь вслух выразить свое согласие с подобным определением. Во всяком случае, я вряд ли вступил бы в спор, а если бы и вступил, то, думаю, возражал бы бритоголовому вяло, больше из приличия. Но теперь…

— Почему же нельзя? И почему именно разиня? — спрашиваю я с раздражением (меня раздражает и апломб бритоголового, и то, что он так неуважительно отзывается о Кравченко, и сама его неуклюжая попытка завязать со мной приятельские отношения при помощи столь грубой лести).

— Ну вот! Как будто вы сами не знаете!

— Не знаю, — говорю я. — Может быть, вы объясните.

— Чего ж тут объяснять? — хорохорится бритоголовый. — Разиня и всё. Репутация такая.

— Ну, это еще надо установить, у кого он заслужил такую репутацию, — говорю я. — Разиня! С этим словечком, знаете ли, надо обращаться осторожнее.

— Ну, хорошо, — отступает бритоголовый. — Может быть, я действительно выразился слишком резко. Но ведь суть не в терминах, а в существе дела…

— А существо-то как раз в том, — подхватываю я, — что вы судите о Кравченко главным образом по аплодисментам, какие ему удается высекать из публики. А такие суждения не всегда верны.

Бритоголовый поглядывает из меня несколько ошарашенно.

— Вот как? По-вашему, вся публика состоит сплошь из профанов?

— Нет, конечно. Но большинство зрителей все-таки смотрит на футбол… как вам сказать… Ну, как на увлекательное зрелище, что ли. И я это понимаю. Но ведь в зрелище всегда привлекает самое эффектное, самое яркое, верно? Во всяком случае, на это прежде всего обращают внимание. Вот вы сами, наверно, замечали, что когда, например, форвард обойдет подряд трех игроков, то ему хлопают и даже прощают, если он не сумеет обвести четвертого. А если этот же форвард сразу, не задерживаясь, отдаст мяч, то это не бросается в глаза, это кажется слишком обычным и проходит незамеченным, хотя пас всегда опаснее любого дриблинга.

— Ну, допустим, — неуверенно соглашается бритоголовый.

— Вот я вам по себе скажу, — продолжаю я, заметив, что остальные журналисты с интересом прислушиваются к нашему спору. — Смотришь в кино картину какую-нибудь, и кого прежде всего запоминаешь? Главного героя, верно? Он и на виду всегда, и внешность у него подходящая, и песенку какую-нибудь споет — чего же ещё. А назавтра прочитаешь в газете рецензию, и, глядишь, критик то обращает твое внимание не на героя, а на другого артиста, которого ты, по совести сказать, и запомнил-то плохо! И сразу как-то иначе игру артистов оцениваешь, да и всю картину по-другому себе представляешь, и детали отдельные выплывают в памяти..

— Вы хотите сказать… — начинает бритоголовый.

— Он хочет сказать, — приходит ко мне на помощь Глассон, — что сидя в кино, следит прежде всего за тем, как развернутся на экране события, а как играет герой ему не столь важно, тем более, что герой-то обычно появляется на экране в более выигрышных ситуациях, чем остальные действующие лица. Так, Андрей?

— Да, — подтверждаю я.

Я вопросительно гляжу на бритоголового и на других журналистов. Понимают ли они меня? Ведь речь идет уже не о Кравченко, а о чем-то большем, о футболе вообще, о понимании игры, о способности правильно ее оценивать. — Вы так стараетесь доказать мне, что Кравченко сильнее вас, — усмехаясь, говорит бритоголовый. — что я теперь готов с вами согласиться.

— Я стараюсь доказать, — отвечаю я холодно, — что нельзя с такой поспешностью, как это делаете вы, приклеивать ярлычки.

— Ярлычки? — обижается бритоголовый. — Да я, слава богу, на футболе собаку съел.

— Ты ее не съел, — хохочет Глассон. — Нет, Алфимов, ты ее не съел, а проглотил, не разжевывая. Алфимов? Тот самый, который посвятил мне в отчете об игре с «Выстрелом» столь лестные строки? Вот он каков! Жаждал, наверно, познакомиться со мной, потолковать по душам, а вместо этого мы чуть не поссорились. Но ведь он неправ. Когда Кравченко в воротах, то кажется, что он не играет, а работает, так экономны его движения, так рассчитан каждый шаг. Его игра, быть может, чуточку тяжеловесна, но зато в ней есть та солидная добротность, та внушающая доверие его тренеру и партнерам по команде надежность, какие отличают спортсменов, достигших своего мастерства ценой долгого и тяжелого труда. Это тотчас же отметит взгляд знатока, но это не всегда распознает рядовой зритель.

— Уговорили, уговорили, — отмахивается от Глассона Алфимов. — Уговорили и насчет ярлычков и всего прочего. Кравченко — сильнейший вратарь страны, так мы теперь и будем писать…

И поглядывает на меня, словно желая сказать: «Так-то ты отвечаешь мне на дружбу, на доброе мое отношение к тебе. Ладно, посмотрим, кто от этого выиграет».

— Так и будем писать. — повторяет он.

Ах, ты опять за свое?

— Хотя, — говорю я, посмеиваясь, — некоторые из ваших ярлычков приклеиваются довольно прочно. Вот с Мыльниковым хотя бы, в отчете вашем. «Футболист Мыльников» — это вы здорово подметили. Его теперь так вся команда называет.

— А кто же он по-вашему — тореадор, что ли? — огрызается Алфимов.

Вся ложа хохочет, а Алфимов краснеет так, что даже бритая голова его, похожая на биллиардный шар, становится яркопунцовой, точно сию секунду к ней мгновенно пристал загар.

Оскорбленно пожав плечами, Алфимов отворачивается. Ладно, пусть обижается. Ему и невдомек, какое удовлетворение доставил мне наш спор. Словно, отстаивая Кравченко, я отдал ему часть того долга, который остался за мной со вчерашнего дня.

В перерыве я выхожу размяться и тут, за трибунами, встречаю Арчила Элиаву. Мы не успеваем еще обменяться рукопожатием, как нас тотчас же обступают болельщики. Нет, их не интересуют наши персоны. Их бесконечно пленяет возможность услышать из наших уст последние футбольные новости. Болельщику всегда кажется, что в футбольном мире каждый день совершаются какие-то важные события, перемены, о которых он не осведомлен: кто-то куда-то переходит, кто-то собирается переходить, кто-то переходить передумал, кто-то заболел и так далее и тому подобное. Узнать новости первому и потом с таинственным видом, не сразу («скоро сами всё узнаете»), заставляя себя упрашивать, выкладывать их с недомолвками и намеками — это для настоящего болельщика подлинное наслаждение.

Я разговариваю с Элиавой, рассеянно отвечаю на приветствия (на стадионе всегда выясняется, что знакомых у тебя значительно больше, чем ты предполагал), а сам через головы болельщиков вглядываюсь в гуляющую публику, отыскивая в пестрой сутолоке костюмов и платьев знакомое светлошоколадное пятно. Почему-то я представляю себе Люсю только в том костюме, в каком видел ее в первый раз.

Простившись с Элиавой, я сразу натыкаюсь на старика Лебеденко, того самого Лебеденко, сменного мастера с «Монолита», который перед игрой с «Выстрелом» кричал Павлу Матвеевичу: «Чтобы три штуки, Паша, не меньше. Три штуки!» Лебеденко принадлежит к числу тех стариков-болельщиков, которых из-за их фанатической приверженности к футболу многие считают фигурами чуть ли не полуанекдотическими. Но что делать, если старики эти — живая реальность? Лебеденко знает лично не одно поколение футболистов «Монолита», для него и сорокалетний Павел Матвеевич, которого он помнит еще игроком пятой клубной команды, — а тому уже лет двадцать, — всего только Паша, и я отношусь к нему с уважением и немного побаиваюсь.

— Здравствуй, Иван Трофимыч, — говорю я. — Ты, как всегда, ни одного матча не пропускаешь?

— Да, вот пришел посмотреть, может, «Выстрел» ничью сделает, — отвечает он. — Я ведь сюда прямо с работы, домой забежать переодеться не успел…

— Ну, что за беда…

— Беда, конечно, небольшая. Вот завтра думаю и костюм выходной надеть, и ордена, значит, на грудь, как у тебя… Или не стоит парад затевать? Или и не приходить вовсе? Как скажешь? — говорит вдруг он.

— Да что же сказать. Как всегда… Будем стараться, Иван Трофимыч.

Слова «будем стараться» он пропускает мимо ушей.

— Это как понимать — как всегда? Как в прошлый раз, что ли?

— Иван Трофимыч, ты же не первый год футбол смотришь, сам понимаешь: что я тебе могу еще сказать?

— Что. что? Сам знаешь что. Ну, а ты-то сам как?

— Я в порядке.

— В порядке? А с Кравченко ладишь? — неожиданно спрашивает Лебеденко. — Не ссоришься?

Вопрос застает меня врасплох.

— Нет, почему же, — бормочу я. — Зачем ссориться…

— Гляди у меня, Андрей… — Старик подозрительно смотрит на меня. Потом вдруг лезет в карман, вытаскивает миниатюрный, изящно отделанный портсигар, подбрасывает его на ладони. — Вот, гляди, какую я тебе штучку на досуге сработал. Надо бы завтра преподнести, коли выиграете, да уж всё равно. Бери.

На крышке портсигара изображены футбольные ворота и мяч, ниже надпись: «А. Балмашев, «Монолит». 1946 год».

— Спасибо, Иван Трофимыч, — говорю я (я не столько растроган, сколько удивлен этим подарком). — Спасибо тебе… но ведь я не курю.

— Ну, ничего, — беспечно говорит он. — Пускай лежит. Может, на старости лет закуришь.

Я прячу портсигар в карман.

6

Отчего так неистово свистят трибуны? Я открываю глаза: Павел Матвеевич, Кравченко, Ватников, Арчил Элиава и еще кто-то, кажется судья, склонились надо мной.

— Что, Андрюша? Ну, как? — тревожно спрашивает Павел Матвеевич.

— Ничего, — говорю я, — ничего, в порядке,

— Андрюшенька, дорогой прости, пожалуйста… — Арчил Элиава помогает мне встать. — Я никак не хотел… Такая глупость…

Меня все-таки пошатывает. Сколько времени я был без сознания? Вероятно, секунд двадцать, может быть, тридцать, не больше. Ох! Я поворачиваюсь так стремительно, что чуть не падаю снова, и Кравченко поддерживает меня.

Где мяч? Кравченко, угадав, что я ищу глазами, успокоительно похлопывает меня по спине и шепчет: «Порядок, порядок». Теперь и я вижу: мяч покорно лежит у штанги ворот, по ту сторону лицевой линии. Я делаю нетерпеливое движение, и рука Кравченко соскальзывает с моего плеча. Чорт возьми, парень, должно быть, совсем уверился, что теперь-то ему хоть полчасика, да удастся все-таки сыграть с южанами. Придется его огорчить. Я внимательно смотрю на Кравченко. Может быть, я плохой психолог, но я не могу обнаружить в его взгляде ничего. кроме дружеского сочувствия, и еще тревоги; тревоги, вероятно, не за меня, — не такой уж он теленок, чтобы забыть так скоро о том, что недавно было между нами, но за команду, за Павла Матвеевича, который явно расстроен этим происшествием. Я знаю (и это знает всякий, кто играл в футбол), какое радостное волнение испытывает запасной игрок, когда ему, почти привыкшему к тому, что на поле он выходит не для участия в игре, а на всякий случай, для страховки, подчиняясь дисциплине, когда ему по какой-либо причине — пусть это будет решение тренера, усталость основного игрока или полученная им травма — вдруг представляется возможность сбросить тренировочный костюм и перед глазами десятков тысяч зрителей выбежать на поле и вступить в игру. Вот почему я чуть смутился, когда не увидел во взгляде Кравченко то, чего ожидал, и он тоже смутился на мгновение, потому, наверно, что понял причину моего смущения, и это было ему неприятно, а потом усмехнулся и легонько ткнул меня в бок — ладно, ладно, мол, всё бывает, сам играл, понимаю…

Я переступаю с ноги на ногу. Как это всё случилось? Южане подавали угловой удар, я кулаком отбил мяч и упал, но мяч тотчас же вернулся на штрафную площадку, отскочил от штанги и снова ушел бы в поле, если бы не Коля Ватников. И надо же ему было подвернуться в это мгновение; мяч попал в него и волчком завертелся па траве, в метре от линии ворот. Я лежал ничком и видел, как нога Элиавы. показавшаяся мне- огромной, сверху, шипами вперед, тянулась к мячу, а мяч всё вертелся и вертелся яростно…

Все произошло в течение секунды: нога Элиавы, гигантски увеличиваясь в размере, приближалась к мячу, еще мгновение, еще десятая секунды… я странным, судорожным движением дернулся на животе, головой вперед, и вытянул руки, и сразмаху наткнулся головой на ногу Элиавы, но рукой коснулся чего-то твердого, и это твердое поддалось прикосновению руки, и ощущение того, что оно поддалось, было последним, что я почувствовал перед тем, как потерять сознание.

Свист па трибунах не умолкает. Чего это они так рассвистались? Арчил смущенно разводит руками: судите, мол. Ах, вот оно что: зрители выражают свое неодобрение Элиаве, они думают, должно быть, что он умышленно ударил меня… Попробуй объясни им, что Элиава ни в чем не виноват, попробуй втолковать семидесяти тысячам разбушевавшихся людей, что я сам нарвался на удар, что истошными криками: «С поля его, с поля!» они незаслуженно обижают Элиаву.

— Вы в состоянии продолжать игру? — спрашивает судья.

— Конечно.

Внезапная мысль мелькает у меня в голове.

— Отойдите, — сердито говорю я, — отойдите, нечего тут стоять.

Павел Матвеевич и Кравченко отходят за линию. Судья берет мяч и устанавливает его на вратарской-площадке; должно быть Беспрозванному придется выбить штрафной от наших ворот. Ладно, штрафной так штрафной, дело не в этом. Главное, что и я, и Арчил видны сейчас всему стадиону.

— Арчил, секунду, — говорю я.

Элиава останавливается. Я подхожу к нему и беру за руку. Он с недоумением смотрит на меня. Ничего, сейчас всё поймешь. Ага, свист стихает. Этого я и хотел.

Я долго трясу его за руку, трясу с таким жаром, как будто мы с ним не виделись пропасть времени, и он вдруг вспыхивает, и недоумение на его лице сменяется, улыбкой. А, понял, наконец? Да и не только он понял — зрители тоже поняли, они не свистят больше — наоборот, они аплодируют.

Арчил порывисто обнимает меня, и зрители приходят в такой восторг, что те, кто слушают трансляцию матча по радио, думают, небось, что забит гол. Впрочем, пусть думают. Диктор, конечно, нe замедлит сообщить им, что вместо мяча он видит в воротах «Монолита» только полтора-два десятка букетов.

— Тенора на нас, наверно, в обиде, — сказал Жорж, когда мы выстроились перед началом игры в центре поля и болельщики кинулись к нам с цветами. Цветочный церемониал длился, наверно, минуты три, и всё это время я вертел головой так, словно делал гимнастику для шейных мускулов: я ждал Люсю. Но ее не было. Были другие девушки. Были мальчишки. Был совсем крошечный карапуз, который, дотащив букет до середины поля, забыл, видно, кому мама велела его отдать, и долго стоял в растерянности, а потом уронил букет и заревел. Но Люси не было. Я ждал ее, даже когда на поле не осталось никого, кроме игроков, и Коля уже внимательно следил за подброшенной в воздух монетой. Я надеялся, что она, может быть, как и в прошлый раз, опоздает.

— Не несет?

Ну, смотри, пожалуйста, откуда он все знает, этот Серб? Что он, на перроне торчал, когда я провожал Люсю, что ли? Или просто достаточно было взглянуть на меня, чтобы понять, что я кого-то ожидаю?..

…Свисток. Ввинчиваясь в воздух, мяч круто идет вверх, но он не успевает еще достигнуть своей высшей точки, как судья вновь обрывает игру. Теперь уже южане бьют штрафной, кто-то из наших, кажется Жорж, толкнул противника без мяча. Еще один отчаянный бросок южан. До чего же им хочется отквитаться! Один мяч, всего один мяч.

А потом десять минут подряд я отдыхаю. Ровно десять минут — мои ворота, как и в прошлый раз, напротив восточной трибуны, и я все время слежу за часами. Стрелка движется медленно, очень медленно; кажется, она никогда не доползет до желанной цифры — восемь! Право, я не знаю, что труднее — сквитывать счет или удерживать его.

Мы забили гол в самом начале второго тайма. Это вышло так неожиданно, что не только я, но и публика сразу ничего не поняла: мяч был у Картуза на правом краю, почти у самого углового флага, и когда он ударил, то я расценил этот удар не как выстрел по воротам, а как обычную, даже не обычную, а трудную для приема подачу. И только через мгновение, когда всё вокруг загрохотало и загудело, и игроки — наши бегом, а южане медленно — повернули к центру, и Коля Ватников, подбежав к Картузу, пожал ему руку, только тогда я понял, что «вертун» скользнул-таки под руками вратаря в ворота. Вот тебе и Васенька Хлябич. А Серб еще приставал к нему в перерыве: «Ты не Картуз, а шляпа».

— Увлекается, увлекается, — слышу я нервное бормотание Павла Матвеевича и догадываюсь, что он имеет в виду Ватникова, который, оставив свою зону, ушел далеко вперед, за центр поля.

Я неторопливо хожу по белой черте вдоль ворот и то и дело посматриваю на часы. Еще двенадцать минут! Еще одиннадцать! Десять! Всё равно много. Невыносимо долго тянется нынче время.

Я перевожу взгляд на трибуны. Южную колонизировали наши заводские болельщики. Самый оглушительный свист, самые истошные крики: «Неправильно!» или «С поля его!» несутся всегда оттуда, и несутся не только, когда на поле «Монолит». Недаром вчера южная трибуна встретила такими восторженными воплями ничью «Выстрела». Настоящий болельщик понимает, что исход всякой игры, кто бы ни был в этот день на поле, иногда в большей, иногда в меньшей степени, но обязательно, сказывается на положении его любимой команды в таблице первенства. Настоящий болельщик всегда возится со всякими выкладками, вечно что-то рассчитывает и прикидывает: «если ленинградцы сделают ничью, а «Двигатель» выиграет у «Выстрела», но проиграет «Южной звезде», а «Южная звезда» возьмет два очка у Ленинграда, то тогда…».

Северная трибуна выглядит наряднее южной. Я отыскиваю глазами ложу прессы. Алфимов, конечно, там, вот он сидит в первом ряду, положив руки на барьер. А Глассона что-то не видать, неверно, он устроился где-нибудь сзади. С Глассоном я вчера чуть нe поссорился. Он продержал меня в редакции до одиннадцати ночи, я добросовестно исписал пять страниц и еще пять испортил, внимательно расставил даже запятые, а он взял и тремя росчерками пера превратил эти пять страниц в полторы. Ну и обозлился же я! «Больше я тебе строчки не напишу», — заявил я. — «Напишешь, милый, напишешь». — «Нет, не напишу, ты мне самое главное повычеркивал…» «Ладно, ладно, ты сиди и помалкивай. Сказано, делай шестьдесят строк — будь любезен, подай шестьдесят. Газета, братец ты мой, не резиновая», — приговаривал он, безжалостно выбрасывая из моего отчета целые абзацы, и не представлял, конечно, какие муки ущемленного авторского самолюбия я испытываю.

А Люся? Люся здесь? Ну, хорошо, вчера я искал ее на стадионе просто так, для очистки совести, без всякой надежды на успех. Но ведь сегодня она сама обещала. Дело не в цветах, конечно, бес с ними, с цветами, но обидно, что я оказался таким доверчивым простофилей. Ждал, ждал, волновался и тысячу раз представлял себе, как она подбежит ко мне с букетом, и как я узнаю ее еще издалека, а чего дождался — ехидного вопроса Серба?

Остается восемь минут. Даже семь! И мяч пока всё еще там, за центром. Вот это называется прижали. Южане кидаются на мяч кучей — верный признак того, что они потеряли самообладание. Только бы Ватников приглядывал за Элиавой. Шесть минут, ребятки, шесть минут, и тогда всё.

— Увлекается, увлекается, — продолжает Матвеевич. Ничего, Паша, гляди — большая стрелка перескочила еще на одно деление. Пять минут! Сейчас будет гонг. Слушай; сейчас будет гонг.

Гонг! Глухой удар звучит, как сигнал тревоги. Резкими, рассчитанными движениями, толкая перед собой мяч, Элиава бежит к воротам. И сразу становится тихо на трибунах. И не слышно больше бормотания Павла Матвеевича. Вот оно когда — всё…

Представляю, какой соблазнительной показалась бы иному литератору такая ситуация: форвард «синих» прорвался к воротам «оранжевых»; он оказался один на один с вратарем, и вот, когда ему уже надо бить, он вспоминает вдруг то, что произошло у этих ворот полчаса назад. Он вспоминает, как благородно обошелся с ним вратарь «оранжевых», с каким тактом реабилитировал его перед зрителями; он колеблется и в конце концов нарочно бьет мимо ворот, отдавая этим свой долг вратарю. А потом, конечно, обмен взглядами, смысл которых понимают только они двое, и на трех страницах подробное описание того, какое чувство удовлетворения своим идиотским поступком испытывает форвард, несмотря на упреки товарищей, — и прочая ерунда. Я читал когда-то нечто в этом роде.

Но с Элиавой ничего подобного не случилось. Если бы после игры он сказал мне, что хотя бы только подумал об этом, — я бы ему не поверил. Не поверил бы потому, что мне никогда не пришла бы в голову мысль, что Элиава должен считать себя чем-то обязанным мне за ту историю с рукопожатием.

Десятки раз за годы своей футбольной жизни оставался я в воротах один на один с форвардами противника. Бывало, я терялся и тогда вдруг совершенно непроизвольно принимался выделывать какие-то нелепые телодвижения — сгибался, подпрыгивал на месте, дергался из стороны в сторону. Бывало, выскакивал из ворот и с мужеством обреченного, у которого остался только один шанс на спасение — вперед, кидался навстречу противнику. Бывало, сохранял самообладание и, выбрав наиболее удобную позицию, спокойно ждал решающего момента. Словом, разное бывало, но всегда я что-то делал, всегда — с большим или меньшим успехом — реагировал на опасность. Но в этот раз я сдался без борьбы, сдался еще до того, как Элиава успел занести ногу для удара. Это не была трусость. Но я как-то сразу надломился в эти секунды, я почувствовал вдруг, что не возьму этого мяча. Я не мог заставить себя сосредоточиться и не попытался присесть и спружинить ноги, чтобы в нужное мгновение одним толчком выбросить тело в воздух. Аккумулятор перестал внезапно давать искру. Аккумулятор «сел»!

Конечно, сравнение это (и сравнение, на мой взгляд, не столь уж далекое — ведь спортсмен и в самом деле напоминает собой аккумулятор, который «заряжается» на тренировке и расходует накопленную им энергию во время соревнования) пришло мне в голову позднее. когда, пытаясь доискаться до причин — «почему же я так неожиданно скис?», — я вспомнил вдруг Секешфехервар, и штурм вокзала, и труп немецкого полковника в блиндаже под водокачкой, и внимательный взгляд комбата, листавшего пачку документов, взятых у мертвого полковника, и то, как комбат, сложив поспешно эти документы в сумку, сказал мне: «Балмашев, бери себе напарника и живо — в штаб дивизии!..»

Тот, кто бывал на фронте, знает, что пробираться из тыла на передний край не так страшно, как совершать обратный путь. Чтобы миновать зону пулеметного обстрела, мне с напарником пришлось проползти, вжимаясь в землю, метров двести вдоль железнодорожного полотна, а потом одним махом перескочить через насыпь и бегом, падая и спотыкаясь, преодолеть еще полкилометра открытого пространства, куда, правда, не доставали пули, но где зато было очень мало шансов спастись от осколков мин. И вот, когда всё это осталось позади и мы вышли на обсаженное деревьями шоссе и, скрутив папиросы, спокойно (так мне, по крайней мере, казалось) зашагали вперед, где-то далеко в стороне, в лесу, упали два немецких снаряда. И я, только что проделавший путешествие, во время которого меня могли в тысячу раз скорее убить, чем здесь, на этом шоссе, — я вдруг сказал своему спутнику: «Слушай, может, мы переждем, а?» Спустя несколько часов я, уже смеясь, рассказывал об этом комбату, но ему рассказ мой не показался смешным. «Нервы сдали, вот и всё, — сказал он. — Не хватило нервной выносливости, аккумулятор «сел», понимаешь? В этом, брат, ничего такого нету».

Не знаю, в самом ли деле возможно, чтобы аккумулятор «сел» вот так внезапно, но со мной это произошло. И я не шелохнулся и не поднял глаз, когда Элиава, наконец, ударил, и семьдесят тысяч зрителей на трибунах, будто по команде, дружно выдохнули: «Гха-а!», и я вдруг увидел мяч снова перед собой и понял, что Элиава попал в перекладину. Если бы Элиава в эту секунду не согнулся пополам и не закрыл бы от стыда и отчаяния лицо руками, то он забил бы все-таки гол, потому что мяч, отскочив от перекладины, опустился на землю рядом с ним. Но он был слишком подавлен своим промахом, чтобы сообразить тотчас же, какую он опять упускает возможность, и подоспевший Ватников выбил мяч высоко на трибуны.

Мне, по счастью, не пришлось больше вступать в игру. Едва мяч, выброшенный из аута, коснулся травы, как Ватников вновь отправил его на трибуны, и трибуны отозвались понимающим смехом. И вот прозвучал свисток, и могучая сила ребячьего восторга, перед которой оказалась бессильной рота милиционеров, лавой выплеснула мальчишек на поле из кратера трибун, и Коля Ватников, смущенно улыбаясь, пожал мне руку, и южане, выкрикнув нестройно «Физкульт-ура!», опережая нас, скорым шагом направились к тоннелю, и мы, не торопясь, двинулись следом за ними. Ребята шли не гуськом, спина в спину, как южане, которым не о чем было сейчас разговаривать, а кучками, по двое и по трое, потому что нашим-то как раз было о чем потолковать, и потолковать немедля, вот тут, на поле, не дожидаясь прихода в раздевалку. Были, конечно, и взаимные попреки, и Серб, конечно, цеплялся к своим партнерам, но попреки эти ничем не напоминали те колкости, какими обменивались ребята после проигрыша «Выстрелу», и тон был иным — озорным, снисходительным. Что ж, нынче можно было снисходительно относиться к ошибкам другого.

— Ты что кислый такой? — спрашивает меня Жорж. — Голова не болит? У Элиавы ведь нога чугунная.

— Нет, ничего, я в порядке.

Но я не в порядке. Я думаю: как всё изменилось. Вот ведь в прошлый раз в ворота мои попало три мяча, и несмотря на проигрыш, несмотря на уныние ребят, каким самодовольным, надутым индюком я ходил, какое у меня было праздничное настроение. А сегодня — победа сегодня мы сыграли под ноль, но сознание того, что мяч ни разу не пересек черту наших ворот, нисколько меня не успокаивает. Я один знаю, что произошло бы, если бы Элиава не ошибся на три сантиметра, если бы он хоть несильно ткнул мяч носком. Никто из ребят не подозревает, что это был потенциальный гол, гол, который не засчитывается команде судьей матча и зрителями, но который обязан засчитать себе сам вратарь. В особенности такой вратарь, который, быть может, не отдавая себе отчета — и пусть хоть это послужит ему маленьким утешением, — надеялся жить на проценты от старого капитала и считал себя персоной настолько значительной, что всякие попытки помочь ему в том, в чем он, несомненно, нуждался, принимал за оскорбление. Разве не был маркинский пенальти первым звеном в той цепи, которая замкнулась сегодня, за пять минут до окончания матча с южанами? Разве не был этот пенальти первым сигналом о том, что аккумулятор перестал давать «искру» и требует зарядки?

— А Мыльников, наверно, в «Южную звезду» переходить собирается, — громко, но скорее, впрочем доброжелательным, чем ехидным тоном говорит Серб. — Глядите, какой грустный. Что, футболист, проиграли ваши, а?

Мыльников ненатурально, через силу улыбается. Он-то что?

— Никитушка, — продолжает Серб, обращаясь к Колмакову, — а тебя знаменитости твои что-то забыли. Вторую игру ни одного писателя в раздевалке не видать.

— Они боятся, что ты их вытолкаешь, — усмехается Жорж. — Никита передал им, наверно, твои угрозы:

— Дело будут писать, — не вытолкаю, — миролюбиво говорит Серб. — А тебе тоже, между прочим, Жоржик, не мешало бы что-нибудь такое в красках изобразить: ну, травка, деревца, облачка там разные, а Картуз подает корнер. Вот это была бы картина.

До чего же Серб сегодня великодушен!

Я выхожу из раздевалки.

…— Честное слово, напишу, — слышу я голос Глассона. Он стоит у входа в тоннель, рядом с Павлом Матвеевичем, и оба они нещадно дымят папиросами. Я в темноте, и видеть меня они не могут. — Честное слово, напишу, это отличная тема, а, Паша?

Павел Матвеевич утвердительно кивает головой.

— Отличная тема, сформулированная в двух словах: в спорте должно быть соперничество, но не должно быть вражды. Так?

— Согласен. — говорит Павел Матвеевич, — но с одним добавлением: в советском.

— Что в советском?

— В советском спорте. Так будет точнее.

— Резонно. И начать прямо с Балмашева. Верно? Пример достаточно убедительный.

Пример с Балмашевым? Какой пример? В советском спорте должно быть соперничество, но не должно быть вражды? Но какое отношение это имеет к Балмашеву? Ах, вот оно что: Глассон собирается писать о паре Балмашев — Кравченко; о паре, которая не соперничала, но враждовала между собой, и враждовала потому только, что к этому стремился, на это вызывал своего соперника Балмашев. Итак, старт был: «С поля битвы — на поле стадиона!», а финиш будет: «О скромности и зазнайстве» или как-нибудь иначе, но в этом же примерно роде. Ну, что ж, как ни обидно, но Глассон прав, и нетрудно понять, почему Павел Матвеевич не возражает ему.

Теперь они говорят о Мыльникове.

— Как твое мнение, Паша, я никак не могу раскусить, в чем тут дело: старался парень вовсю, а игра у него не клеилась?

— Да… — Павел Матвеевич задумывается. — Да, он действительно старался и играл индивидуально хорошо, но… как бы тебе объяснить, он был слишком одинок на поле. Понимаешь: ребята, сами того не замечая, психологически не могли играть с ним. Конечно, он получал мячи, и сам отдавал, и бил, но он еще не настолько сблизился с коллективом после той истории, чтобы составить с ним в игре одно целое. Включая Мыльникова в состав, я шел на риск, но это был оправданный риск. Еще игра, две, и Мыльников станет прежним Мыльниковым и для зрителей, и для команды. Только вот писать об этом не надо. Хорошо?

— Ну, что ты, Паша, я и не собирался. А вы, значит, послезавтра в Ленинград? На две игры, да? Смотрите, чтобы без трех очков не возвращались. Ну, будь здоров, старина, я еще хочу к ребятам забежать, поздравить. Привет!

Глассон стремительно проносится мимо меня. Я делаю шаг вперед. Сейчас же, не откладывая этого до завтра, надо поговорить с Павлом Матвеевичем. Сейчас же…

— Кто будет играть в воротах «Монолита» в Ленинграде? — спрашиваю я.

— Ах, это ты, Андрей. Ну, как ты себя чувствуешь?

— Великолепно. Но ты не ответил мне на мой вопрос.

— Что же тут отвечать? — улыбается Павел Матвеевич. — Ты ведь знаешь порядок: состав объявляется за день до игры. Но чего ты вдруг об этом спрашиваешь?

— Паша, — говорю я, — Паша, скажи мне начистоту: почему ты меня ставил на эти игры?

Павел Матвеевич внимательно смотрит на меня. Он больше не улыбается.

— Потому, — серьезно говорит он, — что я хотел, чтобы ты проверил себя в ответственных матчах. Никакая тренировка не даст того; что может дать ответственный матч. Согласен?

Я молча киваю головой. Он кладет руку мне на плечо.

— Ты сам говорил: давай начистоту. Ну, давай!

— Понимаешь, Паша, — говорю я потерянно, — понимаешь… никуда я не гожусь.

— Ну-ну-ну, зачем такая поспешность! «Не гожусь»! Это, брат, того… зряшная паника. Почему — «не гожусь»?

Я молчу. Как рассказать о том странном ощущении беспомощности, какое я испытал, оставшись один на один с Элиавой!

— Я знаю, — наконец говорю я.

— Ничего ты не знаешь, — сердито говорит Павел Матвеевич. — Ничего ты не знаешь. Вот я знаю, что у меня теперь в команде два лучших вратаря страны, и мне всякий раз будет задача: кого из вас, дурней, на какую игру ставить. Мелешь тоже чушь, не думая.

— Паша…

— Ну, что «Паша»? Ты что думаешь, я не видел ничего? Думаешь, Паша нейтральную позицию занимал, пускай, дескать, сами расхлебывают? Думаешь, и команда ничего не понимала? Прекрасно все понимала, милый мой. Прекрасно понимала и прощала тебе то, чего не простила бы никому другому. Ага, ты хочешь спросить, почему? Да уж не потому, конечно, что ты Балмашев — кумир трибун. Совсем не потому. Знаешь, что мне однажды Кравченко сказал? Что вы, говорит, хотите, Павел Матвеевич: я всю войну за станком да у институтской доски простоял, а если, говорит, стрелял, так только в тире, а Балмашев через сто смертей… да, вот так он, понимаешь, красиво выразился— через сто смертей прошел, и два раза ранен был, и ордена боевые имеет, — разве я не первый должен ему уступить?

— Ордена я не за футбол получал, — говорю я.

— Еще бы за футбол! Потому и прощали, что не за футбол. Вот, скажи, слышал ты от Серба хоть слово в упрек? Не слышал? А как думаешь, не чесался у него язык сказать тебе что-нибудь такое… в его стиле? Еще как чесался! А молчал. Молчал и ждал. И ждал, — меняет вдруг тон Павел Матвеевич, — ждал, я вижу, как и все мы, не зря.

— Чего ждал? — не понимаю я.

— Чего? Того, что ты сам все поймешь. Без резолюций этих, знаешь, без внушений, без проработок. Эх, Дюша, Дюша, думаешь, я сомневался в тебе? Думаешь, Семен Ефимович сомневался? Ого, как он раз на меня обозлился: я вам Балмашева в обиду не дам. А тебя, между прочим, никто и не собирался обижать.

Павел Матвеевич смеется, и я слабо улыбаюсь ему в ответ. Душа он человек. Старый приятель, верный друг. Такой же верный друг, как и сварливый работяга Серб, как добродушный лежебока Жорж, как все остальные ребята, с кем вместе еще подростками начинали мы играть в заводских командах, с кем вместе надевали на зарубежных стадионах красные фуфайки с четырьмя белыми буквами: «СССР»…

— И выкинь ты себе, пожалуйста, ересь из головы, — говорит Павел Матвеевич. — «Никуда не гожусь»! Ишь, что выдумал. Семь потов с тебя сгоню, но будешь ты у меня прежним Балмашевым — или мне тогда свиней пасти надо, а не с командой работать. Что я тебе еще сказать хотел? Да. Порадовал ты меня сегодня, Дюша, порадовал по-настоящему. Знаешь, когда ты пожал руку Элиаве и публика зааплодировала, мне тебя обнять захотелось, честное слово. Ну, что тебе говорить, недаром Глассон так загорелся, статью писать хочет…

— О чем писать?

— Вот об этом: насчет соперничества и вражды в спорте. Со мной консультировался. Балмашев у него, конечно, в статье будет главной фигурой. Так сказать, положительный пример. Ты что это на меня так смотришь, а? Да ты уж не решил ли… — Павел Матвеевич начинает громко хохотать. — Ты уже не решил ли, что Глассон тебя протянуть в газете собирается? (Я утвердительно киваю головой). Ох, и вздорный же ты человек. Ну, ей богу, Андрей, на редкость вздорный человек. Ну, посмейся же над собой вместе со мной, прошу тебя!

— Балмашев, — кричит кто-то из коридора. — Балмашев, ты где, иди сюда. Я же не нанимался быть курьером по сердечным делам у собственной сестры.

Это Петр Томилин. Значит, Люся здесь?

— Я пойду, Паша, — говорю я смущенно.

— Давай, давай…

— Балмашев, — надрывается Томилин, — Балмашев, откликнешься ты, наконец, или хочешь, чтобы я сказал ей, что ты ее больше не любишь?

— Где она? — спрашиваю я шопотом. — Что ты орешь на всю раздевалку, болван?

— Смогрика, это я же и болван? Слышишь, Валя, как он меня благодарит, — продолжает он еще громче, и я, заметив мелькнувшую рядом оскаленную физиономию Серба, поспешно отхожу. Но он все-таки поспевает к Люсе прежде меня.

— А где же ваши цветочки? — слышу я елейный голос Серба. — Где же ваши астры и фиалки Монмартра? Бедный Дюша так ждал…

— Я опоздала, — смеется Люся.

— Вот и зря. А то вы могли полюбоваться, как целая свора… виноват… группа девиц окружила нашего Дюшу и, значит, ему цветочки, цветочки…

— Ладно, Валентин, — говорю я, подходя. — Хватит тебе.

— Ухожу, ухожу, — кланяется Серб. — И все ему, все ему, — приговаривает он, качая головой. — Хоть бы один цветочек мне, старому чорту, подарили. Все ему…

И, очень довольный собой, открывает наружную дверь и под ребячий галдеж «Серб, ребята, Серб вышел». — ныряет в толпу.

— Обижаетесь на меня? — опрашивает Люся.

— Нет, зачем же…

— Ну, и вы тоже хороши. Почему вы не позвонили мне вчера вечером? Мы же договорились.

— Да знаете… так вышло… телефон дома забыл… — неловко оправдываюсь я.

— Что вы говорите? Ну, подумайте, какой лгунишка мой милый братец. Клялся и божился мне, что вы у него и не думали спрашивать телефона! — говорит она с хорошо разыгранным возмущением. — Вот мы ему устроим сейчас очную ставку с вами. Может быть, заставим его покраснеть, и то хорошо.

От полного конфуза меня выручает появление Гали Протасовой. Размахивая газетой, она влетает в коридор, набегу проскакивает мимо меня, но потом так же стремительно возвращается.

— Дюшенька, — кричит она, — поздравляю, дорогой! Я только что звонила Семену Ефимычу, он тоже всех поздравляет. Люсенька, здравствуйте. Вы с самого начала смотрели? Нет? Да что вы говорите! Почему? Ой! Я же совсем забыла… — Она сует мне под нос газету. — Видишь? Стихи Игорька напечатали. Видишь?

— Ничего не вижу, — говорю я. — Постой минуту спокойно.

Но Галя уже стучит каблучками по коридору.

— Вот темп, — говорю я, смеясь.

— Да, резвая девушка. Слушайте, я хочу вас спросить: вы куда-нибудь сейчас собираетесь?

— Я? Домой, куда же еще…

— Вот что, — говорит Люся. — Вот что… Дюша… мне можно называть вас так, да? Сегодня вы идете со мной в концерт. Я специально взяла билеты. И не возражайте, пожалуйста. Если вам самому все равно, то уж я позабочусь, чтобы вам не приходилось больше переводить разговор, когда речь зайдет о музыке.

«Ах, она и это тогда заметила? Скажи, пожалуйста!».

— Теперь вам надо отделаться от своего чемоданчика, правда? Ну, это совсем просто. Попросите кого-нибудь из приятелей захватить его с собой. Вот Кравченко идет, отдайте ему. Можно вас на минутку? — обращается она к Кравченко.

Тот останавливается.

— Пожалуйста.

— Владик, — говорю я нерешительно. — У меня к тебе просьба есть. Ты ведь домой?

— Домой.

— Ну, вот… — Я в замешательстве шарю рукой по карманам и нечаянно вытаскиваю портсигар, подарок Лебеденко. — Ну вот, я тебя просить хочу — не захватишь ли ты мой чемоданчик. Я, понимаешь, на концерт собираюсь.

Секунду мы смотрим друг другу о глаза. Потом Кравченко говорит, улыбнувшись:

— Захвачу, конечно. А на какой концерт?

— Шопен, — заявляет Люся. — Хотя, кажется, Андрей не особенный поклонник Шопена.

Я пытаюсь отшутиться:

— Мне Элиава на ухо наступил…

— А вправду, не больно вам? — беспокоится Люся.

— Нисколько.

— Это что у тебя за штука? — опрашивает меня Кравченко, с любопытством оглядывая портсигар.

— Это? Да Лебеденко вчера подарил, понимаешь…

— Лебеденко? — Кравченко лезет в карман и достает точно такой же портсигар. — Видал? И мне тот же презент сделал. А я ведь не курю.

— И я не курю.

— Вот ловко, а? Ну и хитер старик…

Кравченко на мгновение задумывается.

— Это, кажется, на Кавказе есть такой обычай обмениваться сувенирами в знак, так сказать…

— В знак взаимного расположения, — подсказывает Люся.

— Вот, вот. Так давай мы с тобой обменяемся, а? Они ведь одинаковые, только на твоем «Балмашев» написано, ну, а на моем «Кравченко». Как ты смотришь?

— Давай, — говорю я. — Давай. А больше при этом ничего не полагается?

— Вообще-то, наверно, полагается, но нам-то придется потерпеть до осени, да? Хотя, знаешь, заходи сегодня ко мне вечерком, может, для такого случая сделаем маленькое послабление. Втихомолку. Я сегодня поздно лягу, диамат повторять буду.

— Договорились, — отвечаю я.

И мы втроем выходим из раздевалки и погружаемся в людской поток, который гонит свои бурлящие волны к станции метро.

(КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ).

На этом публикация повести в газете «Советский спорт» прекратилась. Вероятно, произведение так и не было завершено, ведь отдельной книгой оно тоже не выходило.

Content

Бару Илья Витальевич Игра начинается с центра

Об авторе

1

2

3

4

5

6