Мещанинов Иван Иванович

Проблема классификации языков в свете нового учения о языке

Акад. И.И. Мещанинов

ПРОБЛЕМА КЛАССИФИКАЦИИ ЯЗЫКОВ В СВЕТЕ НОВОГО УЧЕНИЯ О ЯЗЫКЕ

•

Академия наук Союза Советских Социалистических Республик

Речь, произнесенная в торжественном годовом собрании Академии наук 12 февраля 1934 года

4-е издание

Издательство Академии наук СССР

Ленинград 1935

•

Напечатано по распоряжению Академии Наук СССР

Январь 1935 г.

Непременный секретарь академик В.П. Волгин

·

Редактор издания акад. А.А. Борисяк.

Технический редактор А.Д. Покровский.

Ученый корректор А.В. Суслов.

Подписано к печати 31 Января 1935 г.

Тираж 5.175

* * *

Истекший год в области языковедной дисциплины требует подытоживания своих работ в размере гораздо большем, чем пределы одного только годового протяжения. В 1933 г. исполнилось сорокапятилетие научной деятельности акад. Н.Я. Марра, и такое предлагаемое подытоживание, при современном бурном росте научной мысли, в особенности ярко выступающем у самого юбиляра, неминуемо выдвигает предлагаемую им же проблематику для последующей проработки руководимых им учреждений.

Н.Я. Марр перестроил языкознание. В процессе перестройки проведена коренная ломка основных положений старого лингвистического учения и заложены новые основы с небывалыми для языковеда горизонтами.

Язык обращен в исторический источник, а языковед — в историка. Тем самым язык оказался теснейшим образом увязанным в первую очередь с другими обществоведческими дисциплинами в их объединяющих заданиях освещения пройденных этапов развития общества.

Прежде в значительной мере изолированная от других общественных дисциплин лингвистика при взаимном стыке с соседящими областями не только оплодотворилась сама, но и пролила мощный луч света в области знания конкретного материала того же обществоведения, свидетельствуя о происходящих сдвигах в общественной среде во всяком случае не менее ярко, чем это достигается, например, изучением памятников материальной культуры.

Для замкнутого в узкие лингвистические рамки языковеда такой выход за пределы своего объекта исследования показался неожиданным и непонятным. Для него непонятны те стремления представителей нового учения о языке, каковые выявились в ряде работ самого основателя школы, акад. Н.Я. Марра, ищущего пути к разрешению лингвистической проблематики не только внутри самого языка, но и в его социальном окружении, выступающем, конечно, не в одних только фактах внешнего выявления речи.

Лингвистический материал, взятый один в себе, далеко не полностью и далеко не всегда верно вскрывает содержание своей структуры и тем более историческое его движение в его развитии. Выход из создавшегося затруднения не будет найден, пока язык, как и прочие выявления человеческой жизни, не вырисуется на общем фоне той истории, каковую человек, в отличие от животного, творит сам.

Новизна подхода нового учения о языке смутила специалистов той же дисциплины, для которых сама измененная постановка научного исследования осталась в значительной степени неосознанною. И действительно,

«для констатирования такого выхода учения об языке по яфетической теории за пределы языковых явлений достаточно, по словам Н.Я. Марра, сослаться на то, что противники яфетидологии… приводили в доказательство ее несостоятельности обоснование ею лингвистических положений на этнографических данных, а за рубежом известный французский лингвист, притом специалист по кельтским языкам, представленным и живой речью самой Франции, профессор Сорбонны, J. Vendryès, с восклицательным знаком упоминал в общем в благожелательной критике яфетической теории, что ее, мол, основатель почему то к лингвистике примешивает этнографию»[1].

Исследователя смущает мнимый отрыв от непосредственного материала. Привлечение данных из других областей, лишь кажущихся совершенно посторонними, воспринимается как полет над конкретными фактами, вызванный чрезмерным расширением горизонтов исследования, следовательно, как отрыв от самого материала. Ничего подобного. Необходимость расширения проблематики и неизбежность опоры хотя бы на разнохарактерные по своим данным, но все же смежные дисциплины обществоведческого круга, не только не отрывают языковеда от непосредственной его специальности, но ставят его материал в число наиболее показательных исторических источников.

Напротив, при нарушении прежней замкнутости, языковед не перестает быть лингвистом, хотя и качественно иным, обращаясь в историка. Более того, нельзя представить себе, и в пределах требований нового учения о языке, такого специалиста, который брался бы лишь за общую проблематику, без опоры непосредственно на языковые факты, без углубления знания отдельных языков и без конкретной работы над ними.

Общая проблематика даже языкознания, как бы она расширенно ни понималась, все же разрешается на конкретных материалах конкретных языков. Поэтому новое учение о языке вовсе не чуждо постановки вопросов по выяснению внутри-языковых явлений и в частности не только не отдаляется, а вплотную приближается к разрешению отдельных моментов в истории самого языка. Другое дело, как разрешаются эти вопросы: только ли формальным анализом, или же, при углубленном изучении формы, также и социальным ее обоснованием на историческом фоне развития общественных форм.

Так, установив единый процесс языкового развития, новое учение констатирует многообразие внешнего его выявления и тем самым, в целях познания единства процесса, уходит в детальную проработку выступающего его разнообразия как в отдельно взятых исторических периодах, так и в отдельно взятых языковых представителях. С этим непосредственно связан и вопрос о классификации наличных представителей речи.

Весь колоссальный по объему языковой материал, ныне доступный изучению, не выявит единства процесса и его закономерностей, если мы будем механически перекидывать из одного языка в другой устанавливаемые в одном из них законы развития. Таким путем лишь укрепится стабильность подхода к исторически обусловленной области изучения и формально-сравнительные сопоставления. Оторванно взятые из любого языка обнаруживаемые им факты, в части ли корнеслова или морфологических деталей, не понятны без их лингвистического же окружения в пределах данного, их же языка. И поскольку единый процесс разнообразится в деталях своего исторического выявления в отдельных периодах строительства речи, постольку же, без углубленного изучения каждого отрезка времени и каждого отрезка в общем языковом массиве, оторванно взятые соответствия могут лишь смутить научного работника, приводя к поверхностным и нередко рискованным выводам. Поэтому вопрос о языковых группировках является и для нового учения актуальнейшим заданием.

Отвергнув старую классификационную схему деления языков по семьям и прослеживание их характеризующих признаков по культурным кругам, Н.Я. Марр, оформляя новое учение о языке, остановился перед задачею дать свою собственную группировку прослеживаемого языкового материала во всем многообразном выявлении его единого процесса развития.

Вовсе не отрицая всей сложности вставшей перед лингвистом проблемы, новое учение об языке приходит к выводу о том, что прежняя, внешне казалось бы стройная, система распределения наличных языков по семьям оказывается на самом деле слишком упрощенною. Имея за собою столетнюю традицию, индо-европейская школа лишь дополняет созданную ею группировку новыми, входящими в орбиту научного исследования, языками, отнюдь не меняя основного принципа классификации. В итоге многолетних работ старая система пра-языков с установлением носящих их пра-народов выросла за последнее время до утрированных положений отдельных языковедческих направлений той же лингвистической школы, вплотную сомкнувшихся с расово-культурными школами Запада, столь ярко выявившими свои узко односторонние построения в многотомных выводах Менгина и его учеников в Вене, последователей Коссины в Берлине и др. Даже индо-европейская лингвистика в своем социологическом направлении нашего времени не вышла из рамок формально-описательных грамматик и не расширила границ своих научных изысканий глубже письменных источников того же языка, или устанавливаемого его предшественника, с построением исторической схемы по хронологической датировке привлекаемых источников.

Язык обычно рассматривается как органическое целое со своим словарным запасом и со своими нормами морфологического оформления. В нем отмечаются особо отступления от норм общего правила, но без их исторического обоснования и без их истолкования, ограничиваясь в большинстве случаев лишь формальною фиксациею. При таких условиях посторонние элементы прослеживаются в каждом языке как заимствования и обрекаются на вечное состояние в этом их положении. Начало же языка не идет глубже древнейшего обнаруженного письменного источника или, в крайнем случае, искусственно восстанавливаемого пра-языка, уже носящего в себе все характеризующие основы последующего эволюционного развития речи данной узко взятой группировки. Таковы руководящие труды таких корифеев западной науки нашего времени, как A. Meillet, J. Vendryès, O. Jespersen и т. д.

В их трудах нет развернутой исторической картины и конечно нет никаких реальных попыток к прослеживанию единого процесса развития речи. Каждая языковая семья берется обособленно, в связи с чем и вопроса о ее происхождении не ставится вовсе, также как оставляется без внимания и определение места ее в общем течении глоттогонии. Взаимоотношения языков ограничиваются прослеживанием влияний и заимствований, что никоим образом не разрушает воздвигаемых изолирующих рамок между отдельными языковыми семьями. Поэтому и отстаиваемая ученым миром старой школы классификационная схема страдает отсутствием исторической перспективы в общем охвате жизни человеческого общества и создаваемых им языков.

При таком положении ныне действующая группировка языков по семьям оказывается не выдерживающею критики в самой своей постановке. Но одним только таким утверждением нельзя удовлетвориться. Если действующая схема неверна, то взамен ее должна быть предложена другая схема, построенная на иных началах с устранением явных ошибок.

Одною из коренных ошибок индо-европейской школы придется признать мнимый ее историзм, заключающийся в стабильном по существу подходе к языку изучаемого периода и в сравнении его с письменно зафиксированным строем речи других периодов, равным образом изучаемых стабильно. Поэтому, с одной стороны, исследование не идет глубже письменных источников, и в то же время не проводится исторического различия в самом носителе речи, в общественной среде, рассматривая язык как единое целое, различаемое лишь хронологическою периодизациею. В результате получается отмеченное выше впечатление о единстве языка, выявившемся при том лишь в литературном его представителе при оставляемом в тени наличии народной речи, не редко воспринимаемой к тому же как искаженный литературный язык, как его вульгаризация. В связи с этим естественно, что и письменный источник древности рассматривается как основной и поэтому вполне достаточный для построения научных выводов представитель речи ему современного, уже пережитого, периода. Путем формального сопоставления языковой структуры привлекаемых к исследованию периодов и строится та схема, каковая по изложенной ее характеристике и названа мною мнимо-историческою.

Действительно, только при понимании языка как классово не расчлененного уже в самом классовом обществе и только при оторванном от истории классового общества изучении языка безо всякого учета формационных переходов можно математически формально сопоставлять, например, латинский язык отдаленного периода рабовладельческого общества с феодальным средневековой Франции и, далее, с литературным языком французской буржуазии. На самом деле, если согласиться с положением о единстве языка, выявляемом к тому же лишь в его литературном представителе, то смена классов в их продвижении на господство действительно внесет лишь моменты вульгаризации, подлежащие очищению для сохранения чистоты речи. Тем самым обеспечивается тенденция к стабильности, оправдываемая академически, но не жизнью. Конечно, сам процесс сопоставлений вовсе не устраняется и нами, но одной только формальной стороны тут отнюдь не достаточно. Между тем переоценка формального метода и узость его понимания привели к тому, что формальный подход старой школы заглушил историзм. Это утверждение остается незыблемым, хотя бы индо-европеистика нашего времени и выдвинула социологическую школу и хотя бы A. Meillet признавал классовый характер речи. Этому безусловно вторит и сама идея создания пра-языка.

Как единая речь всего населения пра-язык, естественно, должен был бы относиться к еще классово не расчлененному обществу. Следовательно, или это — язык до-классового состояния, а в таком случае нарушается основное положение индо-европеистики не уходить глубже реально-осязаемых материалов письменной речи, каковая, конечно, относится, судя по наличным памятникам, уже к классовым формациям, или же это язык тех же «исторических» периодов классового общества, построяемый в своей единой схеме именно потому, что и в самом классовом обществе индо-европейская школа лингвистов рассматривает язык не расчлененно. Очевидно, последнее и сказалось во всем облике данного искусственно воздвигнутого языка, оказавшегося благодаря этому витающим над другими языками без всякой опоры на социальную основу. На этой же почве находит свое оправдание и взгляд на литературный язык как на единственный «чистый» представитель речи при наличии его вульгаризированных ответвлений в образе народных говоров.

Такая историческая схема и оказывается неверною. Она неправильна уже потому, что как бы язык ни был своеобразен в своем развитии надстроечной категории, все же он увязывается с основною периодизациею своего общественного базиса. Так, прежде всего, национальные языки не могли появиться раньше оформления наций, народные языковые массивы не могли образоваться прежде оформления народностей в путях их схождения хотя бы на грани формировании государственного строя, так же как племенные языки не имели места до образования племен. Правда, пути схождения языков различны в различные периоды, и благодаря экономически обусловленному общению может итти и сближение разрозненных языков еще в до-классовом обществе, в котором мощным фактором в том же направлении могла служить и экзогамия, но все же государственный язык невозможен до оформления государства. И если французский язык есть наследие уже французской государственности, то до образования Франции на территории Западной Европы не было и французской речи, а тем более не было и его праязыка, поскольку до оформления государства в границах Франции население ее переживало еще родовой строй с раздробленными племенными союзами, носителями разрозненной племенной речи.

Историческая схема обращается, таким образом, в другую сторону с резким противоречием той, каковая построена и поддерживалась господствующим направлением в лингвистике. В противоположность ей обостряется у лингвиста же внимание и на исторический процесс общественных перестроек вне зависимости от того, насколько полно и насколько разнообразно отражает в себе язык происходящие в базисе смены. В связи с этим коренным образом должен перестроиться и сам подход к классификации языков.

Прежде всего, не подлежит сомнению, что ныне существующие языковые группировки вовсе не изначальны. Они оформляются в процессе исторического развития, и выяснение места их в этом процессе вовсе не уточняется традиционными поисками пра-языков. Именно поэтому индо-европеистические построения и оказались крайне упрощенными и вовсе не обоснованными на чрезвычайно сложном ходе истории.

С другой стороны, перестраиваясь в лингвиста-историка, языковед нашего времени неминуемо выходит за узкие рамки привлекаемого индо-европеистикою материала не только в ширину, с привлечением диалектов и говоров, но и в глубину в пределах досягаемого материала, хотя бы по сохраняющимся в нем пережиткам предшествующего иного состояния. Такое расширение представляется необходимым, во-первых, потому, что история языка вовсе не ограничивается периодами одной только письменной речи и кроме того вовсе не полностью в ней представлена. Письменная речь, к какой бы древности она ни относилась, не создает впервые выраженного в ней языка, а лишь передает уже наличные его нормы, создавшиеся задолго до работы писца. Ввиду этого, исследователь, приступая к анализу речи письменного памятника, как к неоспоримому историческому документу, не сможет понять структуры речи его источников без установления корней изучаемого периода самого исследуемого памятника. Историческая его характеристика останется неуловленною без постановки вопроса о содержании предшествовавшей ему бесписьменной речи и самой качественно иной письменности предыдущей ступени, давших и строй исторически зафиксированного языка и схему исторически начертанного письма. Следовательно, история развития речи, необходимая в своем уяснении для правильной постановки проблемы классификации, должна браться во всем охвате всего досягаемого исторического процесса.

Именно это и отметил Н.Я. Марр в своей речи на ноябрьской сессии Академии 1932 г. По его словам

«мы вклинились в разгар социалистического строительства, не только назревшего за это время исторически, но и реализуемого в гигантских стройках материального производства на хозяйственном фронте, и связанное с ним идеологическое производство, в частности, мы свидетели сдвигов в языке и мышлении в путях максимального содействия и качественного повышения производства и втянутым в него, вслед за рабочим классом, крестьянским массам и всем трудящимся в перевооружении для работы по-новому. Независимо от указанной целевой установки наш метод исторического изыскания ведет всегда от близкого к дальнему, от родного к чужому, от известного к неизвестному, в языках — от новых к старым, от устных живых к так называемым мертвым письменным — классовым (в классовых же переделках иногда они и ныне бытовые — первобытного общества), в области материального производства — от памятников материальной культуры позднейших и современных бытовых к древним и древнейшим»[2].

Только таким путем можно с доступною полнотою проследить и идущий процесс трансформации языковых систем и движущие его силы. Но в ходе этого процесса выявляются не одни только внутренние языковые перестройки, но и языковые схождения, установить каковые невозможно без более широкого привлечения различных языков в горизонтальном разрезе синхронического их сосуществования. При таких условиях сам принцип группировки должен коренным образом измениться с непременным учетом того, что само распределение языков не может быть стабильным и неизменным для всех их периодов и тем более не может быть изначальным. Языки изменяются как в процессе движения своих внутренних противоречий, так и в идущем ходе сближения языков и частичного слияния их, поэтому подлежат уточнению пути схождения языков, различные в различные периоды и при различных условиях одного и того же периода. Например, схождение монгольских языков может итти другими путями, чем схождение тюркских и на иных условиях, чем шло схождение романских. Все это затрудняет проблему группировки языков и то же время требует уточнения самих признаков отнесения данного языка к той или иной группе.

Н.Я. Марр, подходя к разрешению выдвигаемых вопросов методом диалектического материализма, выдвигает в последних своих работах схему распределения языков по стадиям и системам в пределах всего глоттогонического процесса. Под стадиею понимается им отрезок от одной коренной перестройки до другой. Между этими начальным и конечным пунктами идет процесс внутреннего развития с обострением внутренних противоречий до момента взрыва цельности языковой структуры.

Каждое стадиальное состояние требует выявления присущих ему закономерностей, разнообразящихся в зависимости от условий развития конкретных языков, но все же общих в своем основном направлении и в своей основной характеристике. Так, например, агглютинация будет неоднотипна в различных языках, но все же система прилеп окажется ведущим характеризующим признаком для определенной языковой группировки. Разнообразия будут заключаться в деталях, также как детализируются отдельные моменты взрывов и вызывающие их внутренние и внешние причины. В частности, переход древне-греческого в ново-греческий, переходы персидских языков, начиная с ахеменидского, вызваны не одними только внутренними причинами роста языка.

Равным образом, образование каждого языка в начальном периоде его существования является следствием ломки предшествующего состояния другого языка или ряда других языков, в результате чего появляется новый язык, сигнализирующий свое прошлое сохраняющимися пережитками в виде наличных в нем архаизмов. Но и эти архаизмы находятся уже под воздействием чуждых им норм нового состояния, в силу чего могут измениться в своем прежнем облике, чем и затрудняется автоматически точное восстановление прошлого по наличным в языке пережиткам. Этим осложняется палеонтологический анализ речи и спуск в более древние периоды, не сохранившие цельных языковых структур. Оказывается, таким образом, что одним формальным анализом ограничиваться и в данном случае не приходится.

Индо-европейская школа обходит всю эту сложную обстановку и вовсе не ставит вопроса о происхождении изучаемого языка, или же разрешает его тем же формально-типологическим методом, возводя романские языки к латинскому, всегда в пределах только письменных источников, и оставляя почти без всякого внимания все население древней Галлии, говорившее на каких-то иных, чуждых римлянам, языках. Лишь в отдельных случаях имеются намеки на миграцию, там же, где переселенческий момент не улавливается или где имеется более данных об автохтонной перестройке, вопрос генетического порядка вовсе обходится молчанием. В таком положении лингвист оказывается нередко, так, например, трудно объяснить появление языка ахеменидской Персии VI века до н. э. переселением народа, засвидетельствованного в своем имени Парсуа на том же месте, во всяком случае еще в VIII веке (см. клинообразные надписи Вана и Ассирии), ссылка же на мидийский язык темна и непонятна, так как сами же персы времен Ахеменидов различали оба языка своими переводами (язык второй категории ахеменидских надписей). При таких условиях, подходя формально к персидскому языку, придется признать необходимым или провести его палеонтологический анализ, прослеживая пути диалектического его развития в результате коренной ломки социального строя Передней Азии именно в указанное время, или же признать его неожиданное появление и на этом успокоить исследовательскую мысль.

По последнему пути идет старая лингвистическая школа, чем и объясняется тенденция ее брать любой язык в цельном, сложившемся его состоянии без постановки вопроса о его происхождении и в лишь кажущейся его цельности, а этим в свою очередь обусловливается только формальное его описание без возможности уточненного усвоения его содержания.

Между тем, и весь ход языкового развития и состояние каждого языка в отдельности многим сложнее той упрощенной схемы, каковая предлагалась старым лингвистическим учением. Идя по пути диалектического развития, языковая структура подвергается коренным сдвигам, свидетельствуя скачкообразный процесс своего движения, переходя с одной ступени на другую. Такие переходы выявляются в изменениях семантических продвижений корнеслова и в изменении принципов структурного оформления в целом (стадии). Параллельно этому стадиальному делению общего хода развития речи по доступным изучению языковым материалам устанавливается новым учением о языке и распределение языков по системам согласно выявляемым ими сближениям и расхождениям между собою как в общности корнеслова, так и в морфологическом оформлении. Оба эти деления по стадиям и системам не перекрывают одна другую, они могут не совпадать, в частности одна стадия, т. е. один определенно взятый период развития речи, может включать в себе несколько систем, тогда как одна система может оказаться разностадиальною. В таком именно состоянии и оказались, по утверждению Н.Я. Марра, языки яфетической группы (систем), в том числе и кавказские.

Наиболее ясное различие существа систем и стадий будет, при таких условиях, заключаться в том, что стадии представляют собою ступени в историческом ходе развития единого языкового процесса и потому прослеживаются на своем языковом материале, тогда как под системою понимается определенная языковая группировка со специфическими характеризующими ее признаками. Следовательно, при дальнейшей более детальной проработке, явится возможность построения цельной схемы стадиальных чередований в языке, что и оправдывается вполне моментами монизма в языковом развитии. Но все же стадии эти, ввиду частичного налегания характеризующих признаков в сложном процессе исторического движения и сохранения пережиточных элементов предшествующего стадиального состояния, окажутся безукоризненно выдержанными только в теоретических построениях, на практике же, при условиях диалектического развития речи, чистых стадиальных представителей не окажется вовсе. Следовательно, отнесение той или иной группировки языков к определенному стадиальному состоянию проводится с учетом решающих, ведущих стадиальных признаков. В то же время чередование стадий проходит весь период существования речи целиком, хотя и улавливается по наличному материалу только с известного периода уже до известной степени развитого общественного состояния. При таких условиях все же допустима постановка, хотя бы и в теоретическом порядке, вопроса о древнейших стадиях речи, включая и первичную, т. е. стадию, характеризующую речь на первых этапах становления человека. Для этого послужат основанием, с одной стороны, палеонтологический анализ позднейших речевых систем со спуском в предшествующие им периоды, а с другой стороны, такой же анализ не языкового материала, выясняющего социальный строй человека и его мышление периодов, недосягаемых по непосредственным языковым фактам.

Другое дело с системами. Понимая под ними обособившуюся языковую группировку, мы уже заранее предопределяем их временный характер. Прежде всего, каждая система вовсе не изначальна. Она слагается в определенном историческом периоде и может исчезнуть в процессе переживаемых трансформаций. Например, тюркские языки образовались в определенном историческом периоде и в настоящее время относятся к определенной языковой стадии. В своем же глубоком прошлом они восходят вовсе не к пра-языку, а к тем до них существовавшим языкам, которые в путях схождения образовали названную группировку.

Мы знаем также ряд исчезнувших языковых систем, и отрицать их наличие в далеком прошлом едва ли придется, если признать правильность нашего подхода к истолкованию процесса развития речи. Языковые группировки существовали и в древности. Они равным образом слагались под социальным воздействием, но они же и исчезали с исчезновением их носителей по мере трансформации последних в иные социальные образования. В связи с этим гибли и целые языковые системы, равным образом перестраивавшиеся в иные состояния под воздействием пережитого сдвига. Все же, в процессе перестройки отдельные элементы погибнувших систем могли или оказаться пережитками в последующих, или же совпасть со сходными им в других системах тоже последующих периодов, давая тем самым соблазнительные основания для сравнения и даже отождествления различных систем речи, нередко с крайне шаткими выводами в тенденциозных поисках извечных языковых семей.

Так, например, не существует больше многих из тех систем, которые некогда образовывали языки древнего мира: шумерский, эламский и пр. И если Autran относит шумерский язык к индо-европейским, то с нашей точки зрения он базируется только на отдельных формальных сопоставлениях, возможность которых вовсе не отрицается между различными языковыми системами. Можно говорить о близости шумерского языка к ныне существующим по отдельно выхваченным признакам, и то с большою оговоркою, так как, в зависимости от того, какого рода схождения принимаются во внимание при сличении языков, можно данный язык «роднить» не только с одной, но и с целым рядом других систем. Наглядный пример этому находим с тем же шумерским, который другими исследователями относится вовсе не к индо-европейским, а к совершенно иным по структурному их состоянию, в том числе и к тюрко-монгольским. Возведение таких исчезнувших языковых систем к одному целому с ныне существующими оправдывается, главным образом, лишь столь характерными для старого языкознания поисками пра-языка, и в этом отношении французский ученый опускает индо-европейские языки в несвойственную им глубину с напрашивающеюся тенденциею признания их изначальными. Здесь он оказался крайне близок к последователям Коссина, выводящим германцев непосредственно из верхнего палеолита, что, при связи пра-народа с пра-языком, доводит до признания германского праязыка первичным представителем вообще звуковой речи.

Из всего вышесказанного неминуемо следует вывод о нецелесообразности всяких попыток к сохранению старой пра-языковой схемы. Она устанавливает единый язык в начале с множественным его в последующем разветвлением. Между тем единичные случаи расщепления языка на серию языков отнюдь не являются общим правилом, хотя бы безусловное отрицание подобного рода явления и было рискованным. Возведение же одного только процесса расщепления в обязательную норму языкового развития еще более рискованно. Являясь одновременно с этим все же теоретическим построением, пра-язык и в заданиях даже теоретической работы непригоден, затуманивая подлинный ход истории, в значительной мере упрощая его и вводя не свойственную ему механическую закономерность.

Все же процесс расщепления не может оставаться без внимания и новым учением о языке. Так, прослеживая процесс слияния разрозненных носителей племенной речи, мы устанавливаем также и идущее тем же путем расхождение языков. Движение же их к новому объединенному состоянию естественно приводит и к стыку одного языка с рядом других, в результате чего может оказаться раскол прежде единого целого. Совсем не так давно, несколько месяцев тому назад, при выработке годичного плана работ лингвистических учреждений в Баку, было отмечено, как непременное пожелание, специальное изучение дагестанских языков Азербайджана, так как они, благодаря взаимодействию соседящих языков, местами татского, местами тюркского, отходят от своих же представителей в самом Дагестане. Тем самым свидетельствуется на конкретном языковом факте, что поступательный ход схождения обусловливает тем самым и моменты расхождения, давая диалектные образования и в том и в другом случаях. Равным образом и сами диалекты могут разойтись с остовом своего языка до степени выделения в самостоятельные языки, сходясь все же в общем течении языкового развития к единому языку далекого будущего. Все эти, вовсе не второстепенные по своему значению, подробности все более осложняют проблематику классификации, указывая с достаточною ясностью лишь на одно, а именно на то, что с готовою, заранее составленною схемою подходить к истолкованию каждой отдельно взятой группировки нельзя. Наоборот, требуется углубленная, детальная работа над каждою группою в отдельности в целях усвоения ее исторического места и ее собственных специфических особенностей.

На этом пути, в случае отхода от непосредственного материала и увлечения общими выводами, легко впасть в односторонние уклонения. Так, между прочим, неправильными представляются также и некоторые высказываемые предположения последователей уже не индо-европейской школы о том, что всякая языковая группа, по яфетической терминологии система, переживает все стадиальные переходы. Наоборот, если учесть всю обстановку исторического хода развития и вызываемую ею смену языковых образований с качественно иными языковыми составами, образующимися в процессе языковых перестроек и получающими облик новых групповых оформлений, то придется признать, что каждая языковая группа переживает только те стадиальные смены, каковые застигаются ею самою на путях ее развития. Предшествующие же стадиальные состояния переживаются другими языками, хотя бы и легшими в основу изучаемого, уже нового языкового состава. На самом деле, пережитое состояние скачка может дать новый язык или новую языковую группу, оставляя позади себя предшествующие стадиальные смены, пережитые качественно иными языками, следовательно, иными языковыми группировками.

В частности, русский язык, являющийся равным образом продуктом истории, мог в путях схождения других языков, значит еще в период своего собственного образования, уже изначально носить в себе признаки флективности. И потому утверждать, что и он, наравне со всеми другими, должен был когда-то пережить аморфно-синтетический строй, — едва ли возможно. Для подобного рода утверждения достаточно учесть хотя бы то, что в то время, когда в Восточной Европе существовавшие в ней языки могли характеризоваться аморфным синтетизмом, в этот самый период русского языка, вероятно, вовсе и не было. И если в русском языке даже настоящего его строя частично улавливаются нормы синтетизма, то явления данного порядка объясняются или особенностями структуры речи, например, совпадением в некоторых словах именительного и винительного падежей, при котором действующее лицо отличается от предмета действия занимаемым во фразе местом (синтетизм, обусловленный правилами синтаксиса), или же пережиточным сохранением более древней стадиальной формы, вошедшей в состав русского языка при его образовании в путях схождения формирующих его отдельных языков предшествующей стадии.

При таких условиях возможно, что Jespersen вовсе уже не так далек был от истины в своем утверждении о том, что индо-европейские языки искони флективны[3]. Действительно, конгломерат племен, обитавших на территории Франции и именуемых галлами в римских источниках, не говорил на французской речи, поскольку в то время не было еще французов в Западной Европе. Каков был строй речи того периода — сказать трудно, но все же некоторые указания на то имеются, при чем данные этого порядка в западной части Европы не безынтересны для историка-лингвиста. Дело в том, что одни из наиболее древних языков из числа доступных изучению в данной территории — кельтские, с их наличным живым представителем бретонским, представляют собою, в результате проведенного Н.Я. Марром анализа, еще не индо-европейское образование в полном смысле этого слова, а только переходную ступень стадиального развития звуковой речи между языками древнейшего населения Европы и языками индо-европейской системы[4]. Таким образом, кельтские языки выявляют собою ту же ступень, как и армянские Кавказа.

В данном случае вопрос о том, каким образом получалось отмеченное переходное состояние речи, т. е. путем ли внутренней трансформации или же в результате скрещения местных языков с уже сложившимся индо-европейским по соседству, хотя бы с латинским, имеет значение скорее для исследователя поводов проявляющейся языковой перестройки, чем для аналитики наблюдаемого процесса самого по себе. И в том и в другом случае факт переходного состояния окажется налицо, также как налицо окажется и факт идущей трансформации. И если он улавливается по отношению к будущим романским, то его же надлежало бы установить и для прошлого самого латинского языка, хотя бы он в своих элементах индо-европеизации шел иными путями.

Во всяком случае мы можем признать в достаточной степени устанавливаемым только одно, а именно, что в Западной Европе мы все же наблюдаем момент становления индо-европейской системы в хронологических границах весьма не отдаленного от нас времени лишь нескольких тысячелетий уже развитой культурной жизни. А из всего сказанного не так уже трудно притти к выводу о том, что не только не устранена постановка задания прослеживания моментов становления индо-европейских языков, но не устраняется и возможность того, что даже в период своего становления эти языки уже носили в себе развитые признаки речевой структуры. Значит, они и изначально могли быть уже флективными.

Отсюда само собою напрашивается заключение о том, что для более полной характеристики любой языковой группировки, вовсе не исключая и индо-европейской, требуется детальная проработка материала не одним только типологическим анализом. Так, если каждая языковая группировка является продуктом исторического процесса, то для определения ее необходимо выяснить как движущие причины данного исторического явления, так и пути самого исторического хода развития, приведшие к определенному виду схождения языков. Как раз этого рода работа и не была проведена при установлении круга индо-европейской семьи языков, искусственно включенных в одну группу в значительной степени по расово-географическому признаку, т. е. по той же самой схеме, по которой проводит свои построения этнолого-лингвистическая школа культурных кругов. К тому же отнесение в одну семью языков таких разнотипных представителей, как французский, немецкий и русский (романская, германская и славянская группы), противоречит даже и формально-типологическому признаку.

Не меньше затруднений в вопросе о классификации языков представляет и словарный запас, на каковой в проблеме группировки обращается чуть ли не преимущественное внимание. Работа по распределению языков по семьям в значительной степени проводится по общности корнеслова. Между тем вопрос о том, как установить основной состав слов для данного языка — далеко еще не ясен.

Неправильная постановка исторического подхода с вечным стремлением к выискиванию чистоты языковой структуры приводит к отделению основного корнеслова от заимствованного с тенденциею признания за последним незыблемости иноземного его происхождения, также как и незыблемости своего собственного коренного состава. Из опыта работ даже последнего времени мы видим чрезвычайную стойкость лингвиста в стремлении к тщательной выборке иностранных слов из языка его специальности. Это стремление налицо у тюркологов в части иранских и арабских корней, у германистов — в особенности по отношению к корням романской речи и т. д. Налицо оно и у руссистов. Лингвист и здесь в подавляющем большинстве случаев утрачивает историческую перспективу жизни самого слова, хотя бы и явно заимствованного. Между тем, попав в новое для него окружение, такое слово поддается взаимодействию с прежде чуждой ему средой и в результате входит в общий остов языка. Но в этом отношении вовсе не все иноземные когда-то слова оказываются в одинаковом положении. И тогда как одни из них уже являются равноправными сочленами данного языка, другие же не изжили своего иноземного содержания.

Исследователь-лингвист здесь оказывается слишком формальным, базируясь на подлинном, а иногда и мнимом факте заимствования и отмечая его в своей словарной работе без всякого учета социального воздействия того или иного общественного слоя на взятое им извне слово. Такое слово, попавшее из иной языковой среды, получает мнимый ярлык отчуждения и сохраняется с ним без каких-либо попыток постановки вопроса о том, может ли чужое слово стать своим и освоиться языком как свое собственное.

Так, например, в русской разговорной речи чувствуется различие в иноземном происхождении даже таких слов, как «оккупация», с одной стороны, и «курс», «канал», «чай», с другой. Все они заимствованы, и даже устанавливается дата их появления в русской речи, но языковое осознание носителя речи утрачивает уже восприятие последних трех слов как иностранных. Они становятся в осознании говорящего своими словами и, наоборот, чуждыми, как бы иностранными скорее окажутся такие слова, как «град» (город), «изгой», «смерд» и т. д. Эти слова вышли из обихода или претерпели фонетические изменения и становятся благодаря этому уже чуждыми современному состоянию речи, во всяком случае более чуждыми, чем отмеченные выше явно иностранные по своему происхождению слова, чему ярким подтверждением служит пример с калошами и мокроступами.

Все же исследователь продолжает делать основной упор именно на заимствования, хотя и тут он нередко сбивается с им же намеченного пути. Так, когда «иноземное» происхождение отдельных слов не улавливается не только речью, но и научным работником, то слова такого типа, как «море», «мать» и др., не отмечаются вовсе в их иноязычных параллелях (см. словари Даля и академический) и воспринимаются как русские с эквивалентом из церковно-славянского и редкими ссылками на эквиваленты из других индоевропейских языков. Именно поэтому такие слова легко попадают в общий слой индо-европейского корнеслова и истолковываются как свои коренные слова в каждом языке, в котором данные основы находят себе место, т. е. как коренные слова целого ряда языков. Это и ложится в основу классификации.

Идя по такому пути, исследователь нередко или искусственно устанавливает заимствования, опираясь только на формальный признак, или же вовсе обходит вопрос о заимствовании, в особенности в тех случаях, когда анализируемое слово уже налично в древнейшем письменном памятнике изучаемого языка.

Такая постановка явно неправильна, и если мы учтем количественную сторону наблюдаемого факта (широту распространения слова в языке, частое его употребление в обыденной речи и т. д.) и в связи с этим качественную его перестройку, то мы неизбежно придем к выводу о возможности внедрения заимствованного когда-то слова в основной слой речи, лишь условно носящий наименование «коренного», т. е. имеющего корни в своем языке. Такие внедренные слова дают свои семантические продвижения («калоша» в разных ее смыслах) и ответвления. Они морфологически оформляются по правилам воспринявшей их речи («чай», «чайничать», «чайный» и т. д.) и кажутся вовсе не странными произносящей их социальной среде, также как не странным представляется немецким колонистам Закавказья слово «закусирен», произносимое в комплексе немецкой речи (Kommen Sie sakussieren в значении «пойдемте завтракать»).

Как на пример подобного рода постановки можно сослаться хоть бы на то, что тюркское «su» «вода» находит себе тождественный фонетический эквивалент с тем же самым значением в халдском (Su «вода», «озеро»), что отнюдь не устраняет за означенным тюрским соответствием признания закономерного основного тюрского же слова. Наоборот, если мы продолжим до бесконечности выключение из изучаемого языка сначала явно заимствованных слов, затем слов, утративших дату заимствования, но имеющихся в других языковых системах, затем вообще слов, наличных своими эквивалентами в иных группировках, и т. д., то в каждом языке останется весьма ограниченный запас, но и его легко будет признать за преемственно доставшийся корнеслов от исчезнувших языков, на почве которых создался данный объект исследования. Таким путем, в конечном итоге, окажется, что ни один язык не является собственником своего самостоятельного запаса слов, и что весь его корнеслов состоит из чуждых элементов.

Очевидно, что указанный путь исследования, равным образом, не стоит на безукоризненно прочной почве и что мы, признавая присутствие в каждом языке характеризующего его словарного состава, должны подойти к его определению на новых основаниях с учетом его движения.

Известного рода текучесть корнеслова обусловливается в свою очередь не одною только внутреннею трансформацею, когда, при расщеплении, одинаковые основы оказываются в различных уже выделяющихся языках, но и в схождении языков и в диспансии терминов, разносимых действующею в данном случае общественною средою. Такая действенная среда в разные периоды развития общества будет различною. Так, например, в классовом обществе такая активная среда оказывается уже классом, ведущим к распространению воспринятого им корнеслова, хотя бы в путях распространения литературного языка и его взаимной связи с существующею народною речью. Но и в доклассовом еще обществе роль общественного слоя (очевидно уже не класса), как разносителя общей терминологии, вовсе не устраняется. Общественный слой и тут выступает мощным фактором, воздействуя на такой же ход исторического в языке процесса, хотя бы и на иных основаниях.

Для уяснения этого положения придется опять-таки обратиться к ознакомлению с самим процессом общественного развития, в значительной степени характеризующего также и отдельные моменты в движении языка, в частности и возможности диспансии словарного запаса с решающею ролью общественного носителя, в данном случае определенного общественного слоя, различного в различные периоды общественной истории. Обратимся хотя бы к героической Германии, т. е. к германцам еще до-классового состояния.

«Со времени Цезаря (у них) образовывались союзы племен; у некоторых из них были уже короли; высший военачальник, как у греков и римлян, уже домогался тиранической власти и иногда достигал ее. Такие счастливые узурпаторы, однако, отнюдь не были неограниченными властителями; все же они уже начали разбивать оковы родового строя. Тогда как вольноотпущенные рабы вообще занимали подчиненное положение, ибо они не могли принадлежать ни к какому роду, такие любимцы часто достигали у новых королей высоких постов, богатства и почета… У франков рабы и вольноотпущенники короля играли — сперва при дворе, а затем в государстве — большую роль; большая часть нового дворянства ведет свое происхождение от них. Одно учреждение содействовало возникновению королевской власти — дружины. Уже у американских краснокожих мы видели, как наряду с родовым строем создаются частные объединения для ведения войны за свой страх и риск. Эти частные объединения стали у германцев уже постоянными союзами. Военный вождь, приобревший славу, собирал вокруг себя толпу жаждущих добычи молодых людей, обязанных ему личной верностью, как и он им. Вождь содержал и одаривал их, устанавливал известную иерархию между ними; для незначительных походов служили отряд телохранителей и всегда готовое к бою войско, для более крупных существовал готовый кадр офицеров. Как ни слабы должны были быть эти дружины и как ни слабы они действительно оказываются, например, позже у Одоакра в Италии, все же они послужили зародышем упадка старинной народной свободы и такую именно роль сыграли во время и после переселения народов. Ибо, во-первых, они содействовали появлению королевской власти; во-вторых, как уже замечает Тацит, они могли держаться только путем постоянных войн и разбойных набегов. Грабеж стал целью. Если вождю дружины нечего было делать в ближайших окрестностях, он направлялся со своим отрядом к другим народам, у которых происходила война и можно было рассчитывать на добычу; германские народы, которые большими массами сражались под римским знаменем даже против германцев, состояли отчасти из таких дружин. Система военного наемничества, позор и проклятие германцев, имелась уже здесь налицо в своих первых проявлениях. После завоевания Римской империи эти дружинники королей образовали, наряду с несвободными и римскими придворными, вторую из главных составных частей позднейшего дворянства. Таким образом, в общем, у объединившихся в народы германских племен существует такое же общественное устройство, как и у греков героической эпохи и у римлян эпохи так называемых царей: народное собрание, совет родовых старейшин, военачальник, стремящийся к фактической королевской власти. То было наиболее развитое общественное устройство, какое вообще могло развиться при родовом строе; оно являлось образцовым общественным устройством для высшей ступени варварства. Стоило обществу перейти за те рамки, внутри которых это устройство удовлетворяло своему назначению, и наступал конец родового строя, он разрушался, его место заступало государство»[5].

В указанном примере сложнейшего социального переплета мы находим только один из случаев наблюсти тот общественный слой еще до-классового общества, в данном случае военачальников («королей») и их дружины, каковой своею непоседливостью мог оказаться также и двигателем в распылении словарного запаса на территории значительных размеров внутри и внеобразующихся племенных союзов. Дружины оказывались подвижными и в центре своих племен и вне их, даже в составе римских войск. Это только один пример, но и его достаточно для утверждения текучести корнеслова, следовательно и необходимости учета этой текучести при разрешении общих вопросов глоттогонии. Здесь объединение словарного запаса идет не только путем слияния племен в союзы, но и в путях усиления активной роли определенного общественного слоя, входящего отчасти и в роль такого объединителя и в роль активного участника в установлении взаимоотношений с иноязычным народом.

Такой общественный слой, с одной стороны, ускорял процесс объединения разрозненной племенной речи, непосредственно участвуя тем самым в установлении общего корнеслова, им же разносимого; с другой стороны, он же легко мог оказаться и разносителем чуждого корнеслова в особенности тогда, «когда ему нечего было делать в ближайших окрестностях» и когда он в силу этого «направлялся со своим отрядом к другим народам». Тем самым воспринимались «иностранные» слова, содействуя в частности внедрению в создающуюся германскую речь и латинского корнеслова.

Приведенный отрывок из истории германцев дается мною отнюдь не в целях выяснения у них единственного творческого в языковом движении общественного слоя. Я хотел лишь отметить различные возможности в поступательном ходе образования общего в языке словарного состава. Таких возможностей было много, равно как и участвующий в нем общественный слой был вовсе не один. В той же роли общественного слоя, носители терминов, мог выступить и другой состав населения, в частности упомянутые выше рабы, сначала не принадлежащие ни к одному роду, чуждые ему и по племенному признаку и по языку, но выступающие затем в иной роли уже коренного слоя трансформирующегося общества вплоть до вхождения в образующееся позднее дворянство.

Общественный же слой, но иного содержания, может быть устанавливаем и для периодов более глубокого состояния, т. е. для общества, предшествующего героической эпохе, и т. д. И чем сильнее социальное расслоение, тем сложнее фактор влияния общественных слоев на ход языкового развития. Это — только отдельные случаи, вовсе не устраняющие и других факторов в движении корнеслова и его распространении (ср. торговля и пр.).

Кроме всего изложенного в части условности иноземного происхождения термина, в проблематике исторической периодизации речи получает особое значение изменение семантики слова, равным образом различное в различные периоды: то более плавное в своих закономерных продвижениях в пределах стадии, то с резкими взрывами при переходных состояниях. При изменении содержания может даже заимствоваться новое для данного языка слово («комиссар» и др.), но может сохраниться и старая форма при явном изменении его содержания («совет», ср. прежнее, например, «Совет министров», переводимое в дословном соответствии его содержания на иностранные языки «Conseil de Ministres», и «совет», «советский», не имеющие уже дословного соответствия и потому внедряющиеся в иностранную речь без перевода, «Sovjetique» и т. д.). Может образоваться новый термин, совпадающий с прежде существовавшим термином, так, например, милиционер, заведующий кварталом, именуется «квартальным». Введенный термин совпал с применявшимся в середине прошлого века наименованием чина до-реформенной полиции. Здесь мы имеем не повторение термина, а совпадение их, вызванное общностью исходного пункта для данного словообразования («квартал») и т. п. Далее одна и та же основа в различных языках и даже диалектах одного и того же может служить для различного обозначения (ср. «арбуз» в русском и «харбуз» — тыква в украинском языке и др.).

Все эти явления подлежат непременному учету, и ясно, что они различны в различные языковые периоды даже жизни одного и того же языка. Следовательно, не только в общем охвате языков, но и в истории каждого языка в отдельности неизбежна периодизация. Таким образом, характеризующим оказывается вовсе не стабильность корнеслова, а, наоборот, его изменения, причем изменения не только в словарном составе, в оформлении основ, но и в изменяемости их содержания, их значимости (семантика). Впрочем, схождения и расхождения в корнеслове хотя и имеют громадное значение при группировке языков, но и все же не являются единственным для нее решающим признаком.

Не малую роль в распределении языков по классификационным системам играет также сама структура речи в ее синтаксическом и грамматическом выявлении, но и последнее, так же, впрочем, как и первое, проявляется в языках только с известного стадиального их состояния. И тут, относительно грамматических категорий, придется признать, что и они, равно как и синтаксис, оформляются в процессе исторического развития, и вовсе не изначальны.

Грамматические категории появляются уже в языках, морфологически оформленных, и потому не прослеживаются на материалах языков древнейших стадиальных состояний аморфного синтетизма. Но и тут становится тот же вопрос, как и в части структурной вообще характеристики отдельных представителей речи. Может ли определенный, уже сложившийся, язык обладать грамматическими категориями с самого начала своего существования? Ответ, мне кажется, должен быть и в этом случае положительным. Действительно, если при переходе от героических эпох к периоду государственных образований перестраиваются и языковые комплексы до степени выделения государственных языковых массивов, то таковые образуются уже на данных предшествующих языковых состояний и не переживают заново всех ступеней периодизации. Последние, в определенной своей части, оказываются уже пережитыми предшественниками той системы, к изучению которой приступает исследователь. В частности, я не берусь утверждать, что индо-европейские языки когда-то характеризовались отсутствием грамматических категорий. Они создавались на почве языков, уже носителей соответствующих признаков.

Усиливая тем самым упор на историзм в языке, новое о нем учение неизбежно должно было перейти на уточнение моментов языкового развития, становясь на основу исторического материализма в общем движении языкового процесса в его ступенчатых переходах из одного стадиального состояния в другое, и выявлением диалектического хода развития внутри каждой стадии и между ними в поступательном скачкообразном движении, создающем новые языковые структуры в путях трансформационных перестроек предшествующих языковых состояний.

Идя по этому пути, новое учение о языке вскрывает сложность языковой структуры в каждом наблюдаемом периоде и наличие в ней сосуществующих ярко противоречивых норм как в виде стадиальных пережитков предшествующего состояния, так и своего внутреннего стадиального образования, получающих каждое свое историческое объяснение. Отсюда выдвигается задание не одного только констатирования формально-типологическим подходом наличного остова изучаемого языка, но и выявление его сущности на основе историко-социального подхода. И чем сложнее общественная структура, тем сложнее взаимоотношение языка с обществом, в частности, тем сложнее увязывание языковых стадий с социально-экономическими формациями.

В классовом обществе и язык получает классовый характер, следовательно и внутри каждого языка получается взаимодействие расщепленных его представителей, т. е. нарушается единство самого языка, наблюдаемое в племенной речи до-классового общества. С другой стороны, язык классового общества, образуясь в ходе сложнейшей трансформации из предшествующего состояния племенной речи еще родового строя, ведет к сближению этих языков, выявляя свои специфические особенности в каждом новом образующемся строе речи. Таким образом, приходится заранее признать наличие многосложного процесса движения, идущего как слиянием разрозненных единиц в одно, сближением их до степени диалектов, так и внутренним распадением, обусловливаемыми ходом развития уже классового общества с его осложняющимися классовыми взаимоотношениями, выделяющими литературные языки, воздействующие на идущий ход развития диалектов.

Известного рода сложность языковых взаимоотношений налична, конечно, еще и в до-классовом обществе, где процесс образования языковых массивов не может рассматриваться оторванно от идущего процесса родовых объединений в племена путем сближения разрозненных родовых ячеек и, равным образом, внутренних распадов самих растущих родов фратриального типа. И посколько этот внешне сходный процесс схождения и расщепления идет, на самом деле, по совершенно иным началам, значит и качественно различен в классовом и до-классовом обществе, постольку же можно заранее предвидеть различие хода развития и в надстроечных языковых отношениях. Отсюда можно предвидеть выдвижение в исследовательской работе лингвиста положения о том, что группировка языков до-классового общества будет иметь свои особые признаки, не всегда совпадающие с признаками, лежащими в основе деления языков уже классовых формаций.

Исторический процесс дает, как мы видели, вовсе не ту перспективу, каковая воздвигается на основах устойчивого сохранения многих традиций столетнего существования старого лингвистического направления.

Его формально-типологический подход со своими характерными выводами оказался заложенным настолько прочно, что даже привлечение более свежего материала не вывело его из прежней узкой изоляции. Расширив за последние годы границы своих исследований привлечением колониальных языков народов еще в значительной степени родового строя, лингвисты и тут оказались под решающим давлением выводов, построенных на изучении классовых языков, и к тому же выводов крайне односторонних. Ни свежесть материала, резко расходящегося с прежде изученным, ни данные этнографии, собираемые нередко теми же лицами, не создали на этот раз даже лингвиста-этнографа, изучающего нормы языкового движения на непосредственной социальной базе, им же самим прослеживаемой. Наблюдатели остались узкими лингвистами в своих языковедных штудиях и узкими этнографами в своих же этнографических работах, в обоих случаях лишь формальными описателями.

Таким образом оказывается, что даже привлечение свежего материала других языковых структур не помогает делу выдвижения из старой школы, и хотя лингвисты колониальных языков, столкнувшись с новыми для них языковыми явлениями, не получающими истолкования по нормам языков, изучаемых господствовавшею школою, и стали до известной степени диссидентами, но все же сохранились таковыми в том же лагере. Они лишь перенесли свое мировоззрение в область языкового творчества как раз там, где острее всего, казалось бы, чувствуется потребность исторической периодизации на стадиальных основаниях.

Созданная таким образом классификация осталась не нарушенною. Не укладывающийся в нее свежий материал привлекаемых к изучению языков искусственно подгонялся в старые рамки, попадая в свою особую семью со своим пра-языком. В этом виде классификация преемственно перешла и в яфетидологические работы. Если бы яфетидология, начав свои исследования в пределах Кавказа, ограничилась констатированием особенностей лишь своих языков, то она не встретила бы особых возражений ни к выделению ее языков в отдельную семью, ни даже к наименованию последней яфетическою, кстати термином, взятым из той же области, как и другие номенклатуры самой индо-европейской школы. Но яфетидология, начав с Кавказа, вскоре же перешла его границы и обратилась в общее учение о языке. Впрочем, выдвинув новые положения в области лингвистического анализа, она все же продолжает орудовать тою же схемою деления языков лишь с частичным изменением наименований (прометеидская вместо индо-европейской, система вместо семьи и т. д.), но пока без каких-либо изменений по существу. Вопрос о стадиях и системах был выдвинут на основе общих построений без конкретного распределения языков по вновь предлагаемому принципу. Число стадий не уточнено, также как не выявлены еще отличительные стадиальные признаки, системы же вовсе не проработаны в деталях отдельных языковых группировок. В связи с этим и новое учение о языке должно будет не ограничиваться одним только отрицанием существующей группировки по семьям, но и перестроить ту группировку, которую оно само продолжает сохранять и по сегодняшний еще день по наследию от индо-европейской школы.

Подводя итог сделанному предварительному очерку, придется прежде всего признать известную долю условности в проводимых классификационных схемах, не исключая и тех, которые имеют быть предложенными взамен ныне действующего деления. Во всяком случае придется отвергнуть изначальность незыблемо сохраняемых языковых группировок, так как они, образуясь в историческом движении социальных факторов, сами равным образом находятся в движении и видоизменяются настолько, что в определенные периоды дают новые сочетания, в результате чего получается смешение характеризующих признаков и наличие их в различных группировках. Отсюда следует вывод, склоняющийся к отрицанию чистых по своей выдержанности языковых комплексов. Но выделяемые признаки этих комплексов не самостоятельны в своем развитии и находятся во взаимоотношениях со всеми слагаемыми цельного языкового остова, воздействуя друг на друга. В итоге даже формально-типологические совпадения в корнеслове и морфологических элементах могут семантически и функционально отличаться в зависимости от существования их в различных языковых сочетаниях. Все же эти сочетания взаимодействующих слагаемых каждой языковой структуры получают определенную временную устойчивость, определенные нормы, вырабатываемые на основе их взаимоотношений и взаимозависимости. Во всяком случае не приходится отрицать того, что каждая языковая структура в отдельности, будь это целая группа или самостоятельный язык безразлично, вырабатывает свои специфические сочетания слагаемых признаков и определенное направление в движении языка, получающем новые сдвиги по заказу общественной среды.

Ясные примеры непосредственного воздействия общественности на язык наблюдаем в смене корнеслова, в появлении новых терминов и даже в смене норм словообразований. Эти воздействия несомненно наличны, хотя бы в своем целом речь и не отражала автоматической передачи явлений общественного порядка на языковые. Так, например, военное время выявило тенденцию к созданию сокращенных слов («кавторанг», вместо «капитан второго ранга»), а в условиях современного социалистического строительства возникают новые слова путем слогового и даже буквенного сокращения типа «Совнарком», «ЦИК». Все подобного рода нормы в языковой стройке, конечно, не изначальны. Они создаются только в определенном периоде и характеризуют его разновидностями своего направления. В частности, тип сочетания сокращенных основ в одном слове вовсе не обязателен для языков даже одного стадиального состояния; так, например, немецкий язык XIX века свободно допускал слитное построение слова из нескольких полных основ в роде Oberkinnbackenhöhle (впадина верхней челюсти) и др. Такие сложные построения характерны для определенного языка в определенном его состоянии. Это — его специфические нормы данного периода его развития. Позднее они в нем же самом могут измениться, также как могли отсутствовать в его предшествующем состоянии. Все же это будут его нормы наблюдаемого периода и именно эти нормы не однотипны в разных языках. Так, язык одного состояния вырабатывает тенденцию к слиянию в одно слово целого ряда слов даже с сохранением их грамматического оформления, тогда как другие разбивают эти слова в одиночку или же сокращают, сливая в одно слово: Oberkriegsvolkskommissar, по-русски «главный военный народный комиссар» и в современном сокращении уже слогами «Наркомвоенмор»

Равным образом и в морфологических элементах, обслуживающих грамматические задания, мы не наблюдаем единой общей для всех языков схемы, к тому же языки не дают даже полной выдержанности какого-либо одного направления. Мы имеем здесь движение в морфологическом оформлении, а вовсе не застой. Именно поэтому нельзя к формам грамматического выражения подходить с обособленным их изучением в пределах одной только избранной специалистом семьи языков, не устанавливая в них признаков единого процесса, только и дающего возможность выяснить многообразие его разновидностей по системам и языкам.

В каждом исследуемом языке нащупываются отступления от установленного правила, то сохранением в нем более архаичных форм, то, наоборот, продвижением вперед. Так, например, тюркские языки вырисовывают тенденцию к усечению своих полных прилеп до однобуквенного состояния, близкого к обслуживающей роли внешней флексии. Кроме того, и сама функция обеих разновидностей прилеп (агглютинации и внешней флексии) различна, хотя по внешнему признаку приставки к основе слова они крайне близки. Можно даже предположить, с достаточным мне кажется весом, что агглютинативные прилепы, каждая со своим специальным значением, получив новое содержание по обслуживанию целой грамматической категории, взорвались в своей форме, перейдя в ту разновидность приставок, каковой присваивается имя внешней флексии.

В таком случае мы получаем законный повод к прослеживанию историзма и известной степени периодизации не только в движении корнеслова по семантическим дериватам, но и в системах морфологии грамматического порядка. Действительно, при анализе строя отдельных языков мы наблюдаем то полные прилепы агглютинации, то усечение их с функциональною перестройкою на выражение определенной грамматической категории (внешняя флексия) при наличии фонетического изменения внутри основы самого слова (внутренняя флексия).

Не учитывая хода языковой перестройки в последовательной исторической схеме, формальный анализ разбил языки на группы по признакам морфологического оформления в его статичном состоянии и в результате, выделив флективные языки, вновь упростил схему, ослабив внимание на другие сосуществующие виды выражения грамматических отношений и в то же время не прослеживая флексии в иных не флективных структурах речи. Между тем, если под флексиею понимается изменение слова для выражения грамматического отношения или прибавкою аффикса к основе слова или же изменением звука основы, то в ней самой уже устанавливаются явления двух различных порядков, из которых оба, т. е. и приставка (внешняя флексия) и изменение звука (внутренняя флексия) в достаточной степени архаичны. Уже по одному этому они не могут оставаться неизменными ни в своей форме ни по своей функции за весь период существования речи и во всех своих проявлениях в различных стадиях и системах.

На самом деле, флективная приставка, как мы видели, может быть в своем генезисе возведена к агглютинации, тогда как фонетическое изменение основы, как таковое, присуще звуковой речи равным образом в древнейшие периоды ее существования, обслуживая семантические задания. Таким образом, изменение звука в основе слова, само по себе, относится к числу языковых явлений глубокой древности, хотя бы и использовалось тогда в ином назначении, чем во флективных языках последующих стадий. Когда же структура речи стала оттенять грамматические категории, то флексия (т. е. изменение звука), как техническая возможность, уже имелась в ее распоряжении. Поэтому вовсе не устраняется и то, что одни языки пошли по линии флективных изменений основ в грамматическом их служении, смешивая оба отмеченные выше признака, приставку и изменение звука (флексия внешняя и внутренняя), другие же, оставляя основу неизменною, перенесли упор на приставки, дав более выдержанный тип агглютинации и сохранив звуковые изменения лишь в заданиях семантики, т. е. изменения значения слова (ср. тюркские языки за исключением уйгурского, использующего и внутреннюю флексию), тогда как многие языки, оставляя у себя звукоизменение не в его роли характеризовать грамматический строй речи, все же имеют и его в виде второстепенного более затуманенного показателя.

Если же саму внешнюю флексию, по ее основному признаку прилепы, считать деформированною агглютинациею (аффиксация), то окажется доступным прослеживание всех этих признаков в одном языке, другими словами окажется наличие в одном языке и приставок и фонетических перебоев (ср. русское бег-у, беж-ал и т. д.), хотя бы и не в равноправном значении как ведущего признака. Поэтому в конечном итоге и не приходится возражать против отнесения языка к той или иной группе по признаку различия форм выражения грамматического строя, хотя бы и здесь констатировалась значительная доля смешения. Кстати тут же следует отметить, что именно такое смешение разнотипных выражений грамматических отношений в одном языке, при неучете этого смешения, привело к объединению двух совершенно различных разновидностей оформления слова в одну общую группу флексий. Таким путем попали в одну категорию и приставки и звукоизменения, являющиеся на самом деле двумя совершенно по форме не сходными выражениями, выполняющими ту же функцию, иногда параллельно друг другу, иногда же и в своем совместном сочетании и внутреннего изменения основы и приставки (ср. русское: дом → дома; звезда → звёзды; лет-еть → леч-у и т. д.).

Уяснить значение и причину появления разновидностей грамматических категорий и их внешнего в слове выражения можно опять-таки только историческим подходом с учетом как единства глоттогонического процесса, так и разнообразия его выявления во времени и пространстве, т. е. в последовательно чередующихся стадиях и в синхроничных языковых группировках. В противном случае, исследовательская работа ограничится только описательною стороною, как это и выявила лингвистика, усилив тем самым упор только на описательную типологию. Это приводит в то же время к смешению разнотипных форм выражения грамматического строя, объединяя их под одною рубрикою в результате поисков цельности языковой структуры и неулавливания действительного наличия одновременного смешения форм.

Казалось бы, что при распределении языков по семьям выдвигается и задание сличения их между собою с размещением по скалам хронологического периода по признаку не времени существования языков, а степени архаизма их структур. Такая хронологическая систематизация выдвинула бы и периодизацию моментов перестроек и виды их выявления в конкретно взятых языках.

Этого не могла достигнуть сравнительная грамматика, этого не достигла и школа младограмматиков, хотя, по словам Ф. де-Соссюра, она и включила результаты сравнения в историческую перспективу. Благодаря нео-грамматикам

«язык перестал рассматриваться как саморазвивающийся организм и был признан продуктом коллективного духа языковых групп. Тем самым была осознана ошибочность и недостаточность воззрений на него сравнительной грамматики и филологии»[6].

Однако, при всей столь благоприятной оценке, данной новому течению в лингвистике еще XIX века, тот же де-Соссюр решительно оговаривается, признавая, что

«сколь бы ни были велики услуги, оказанные этой школой, нельзя все же полагать, будто она пролила полный свет на всю проблему в целом, — основные вопросы общей лингвистики доныне ожидают своего разрешения».

И как бы ни признавал даже де-Соссюр констатируемый им сдвиг в языковедных исследованиях с переходом на историзм еще младо-грамматиков, все же историзм этот оказался крайне односторонним даже и в руках новейшей западноевропейской теоретической лингвистики.

«Не трудно убедиться, — говорит де-Соссюр, — что ни один из (характеризующих индо-европейские языки) признаков полностью не сохранился в отдельных индо-европейских языках, что даже кое-какие из этих признаков не встречаются ни в одном; некоторые из индо-европейских языков даже до такой степени изменили первоначальный индо-европейский характер, что кажутся представителями совершенно иного лингвистического типа»[7].

Действительно, если взять такие языки, как английский, русский, армянский и др., то говорить об одном лингвистическом строе не приходится, и отсюда, конечно, можно притти к выводу, что

«ни одна языковая семья не принадлежит по праву и раз навсегда к определенному лингвистическому типу»[8].

Более того, при таких условиях можно притти к полному отказу от самого типологического распределения языков, так как

«спрашивать, к какому типу относится данная группа языков, — это значит забывать, что языки эволюционируют, подразумевать, что в их эволюции есть какой-то элемент постоянства»[9].

Но дело в том, что языки переживают трансформационные сдвиги вовсе не плавного эволюционного течения, и уже одно это дает основание к постановке вопроса о классификационном распределении наличных представителей речи во всяком случае по стадиям, с непременным признанием возможности не только перехода из стадии в стадию, но и перегруппировок между системами.

Вся ошибка западной школы, не исключая и де-Соссюра, заключается в том, что историзм у них все же упирается в пра-язык в виде ли того «первоначального индо-европейского характера», о котором упоминается в только что приведенной цитате, или же в более конкретизованном образе, данном тем же автором несколькими строками выше, где он говорит, что

«лингвистам известны характерные признаки того языка, от которого произошла эта семья».

При таком положении весь историзм свелся к последующему запутыванию характеризующих признаков, ясных и точных только в том первоначальном языке, от которого пошло дальнейшее разветвление, приведшее к изменению, смешению и исчезновению первичных признаков. Выходит, таким образом, что вначале мы имеем один язык, лежавший в основе будущей семьи, или, вернее, целый ряд таких первичных языков по числу выделившихся семей. От этих первоисточников идет все деление, связывающее языки по семьям. Но сами языки в пределах семьи, как оказывается, изменяют и растеривают свои объединяющие признаки настолько, что типологическая классификация оказывается уже невозможною. Все же они сохраняются в семье по признаку того пра-языка, каковой на самом деле отсутствует, во всяком случае до нас не дошел, и характерные признаки которого «известны» лингвистам лишь в результате их теоретических выкладок, построенных на языках, не поддающихся типологии. Получается заколдованный круг, или тупик, как именует его Н.Я. Марр.

Если пра-язык — лишь теоретическое построение, то и первоначальные его признаки являются только плодом тех же теоретических построений. Отсюда неизбежно следует вывод о крайней условности ныне действующей классификации языков, в первую очередь самой индо-европейской семьи, объединяющей такие языки, как английский, армянский, ирландский и др., которые

«даже до такой степени изменили первоначальный индо-европейский характер, что кажутся представителями совершенно иного лингвистического типа».

Приходится констатировать, что многообразие речи отвлекло внимание лингвистов от монизма глоттогонического процесса, не только допускающего, но и обусловливающего широту языкового охвата. Этому воспрепятствовала в первую очередь обособленность подхода к каждой языковой семье в отдельности, приведшая к изоляции исследовательской мысли и утрате исторического горизонта.

Между тем, одно лишь сопоставление колониальных языков отсталых народностей с речью классового общества Европы уже само по себе выдвигает перспективу архаизма и продвижения. Язык отсталых народностей выявляет сложнейшую конкретизацию с нанизыванием характеризующих частиц одна на другую, тогда как европейские языки вносят значительную долю абстрагирования. Так, в последних приводятся общие формы без их уточнения специальным указанием действующего лица, предмета действия, направления, цели и т. д., тогда как языки родового строя отличаются именно этою особенностью. Причина данного явления, равным образом, останется без объяснения, несмотря на то, что смена мышления сама напрашивается здесь на учет.

Ту же стадию, в какой находятся языки родового строя с ее нормами мировоззрений, переживали когда-то и языки населения Европы. Но эти языки исчезли, и на месте их в процессе их же трансформации образовалась речь последующей стадии. Появились уже новые языки, заменившие в процессе взрыва предыдущее состояние с резкою сменою и норм действующего мышления.

Мышлением в его связи с языком лингвисты вообще почти не занимались. Даже де-Соссюр ограничивается лишь заявлением о том, что язык непосредственно не подчиняется мышлению говорящих. Вопрос в этом направлении не прорабатывался, и это вполне понятно, поскольку

«единственным и истинным объектом лингвистики являлся все же только язык, рассматриваемый в самом себе и для себя»[10].

Впервые с возможною полнотою проблему взаимосвязи языка и мышления в ее конкретном выявлении на языковом материале дает Н.Я. Марр.

«Ведь сам предмет наш — речь, — говорит Н.Я. Марр, — как объект исследования не один, не простая единица, язык не один, а единый в диалектическом единстве языка — формы и мысли — содержания, языка — оформления с его техникой и мысли — содержания в качественной действительности, мышления с его техникой. В исследовательской лаборатории перед нами выступает, под исследовательский резец подводится не эта диалектическая единая двойня сама по себе, или сама в себе, а ее по существу их обоих языка и мышления, два движения в диалектическом единстве. Но этого мало. И эти два основных движения познаются изучением их, языка и мышления, техники и их же технологически важных мировоззренческих накоплений в четко устанавливаемых взаимоотношениях на конкретном речевом материале… язык в актуальном восприятии (язык — мысль, как подметил Ленин в одной из своих решающих вопросных аннотаций) и техническом своем движении, действии, следовательно, язык — мышление, эта продукция идеологического производства, как то выявляет с наглядностью ощущаемых явлений новая языковедная теория, воздействует обратно на материальный базис, также изменчиво в сложных, сложнейших путях, опять-таки не в постоянных, а изменчивых. Словом, доведенный, казалось бы, до тончайших клеток в извилинах мысли в своей конкретизации марксизм на языковом материале раскрывает в языке широчайшие свободные пути дальнейшего движения, творчества, исключает тупик, снимает точно призрак, точно паутинные заграждения всякие препятствия, угрожающие создать, казалось бы, тупик»[11].

К таким выводам, высказанным в самое последнее время, приходит Н.Я. Марр в результате кропотливого анализа языкового материала в течение 45-летних работ, начиная еще со студенческой скамьи, и 25 лет работ академика-юбиляра в стенах самой Академии Наук.

Пройденный путь разнообразится в его периодах, временами взрывая свое же прошлое направление научной мысли. Все же, как бы ни был близок Н.Я. Марр на своей ученической скамье к воспитавшей его школе, уже и тогда, на заре своей ученой деятельности, высказывался им решительный протест против обособленного расового изучения языков.

Еще в 1888 г. студент СПб. университета Н.Я. Марр поместил в грузинской газете «Иверия» статью совершенно неожиданного для научных кругов содержания. Он удостоверял, что грузинский язык стоит вовсе не обособленно и что этот язык, по некоторым своим признакам, приближается к семитическим. Статья не встретила сочувствия, но молодой ученый, с полным сознанием правоты своих утверждений, продолжал работу в том же направлении и ту же мысль повторил и еще конкретнее обосновал через 20 лет в другом своем труде «Основные таблицы к грамматике древнегрузинского языка»[12].

Углубляясь все более и более в анализ языковых структур, Н.Я. Марр, в первые годы своих работ, сосредоточил внимание на грузинском и армянском языках. Но, сделавшись кавказоведом, он не мог ограничить своих интересов пределами только этих двух представителей кавказской речи и, для получения ясной картины положения их среди соседящих языков, должен был охватить и другие типы языковых структур, наличных на территории того же Кавказа. Здесь исследователю открылось исключительно богатое поле для построения выводов, основанных на чрезвычайном разнообразии структур речи местного населения.

Привлекая к изучению все большее и большее число языков, все еще в пределах Кавказа, Н.Я. Марр выяснил объединяющие их характерные особенности и включил их в одну группу, которую и назвал именем «яфетические языки». В течение целого ряда лет продолжался упорный труд по исследованию яфетических языков Закавказья, причем отмеченное им родство грузинского языка с семитическими выдвинуло утверждение не только о существовании смешанных языков, что не отрицалось и другими лингвистами, но, наоборот, об отсутствии цельных по своей структуре языков, т. е. о наличии скрещения во всех языках вообще.

Такое утверждение наиболее ярко подтвердилось на примере армянских языков. Н.Я. Марр, вопреки мнению других ученых, решительно отказался от признания их чисто индо-европейскими. Эти языки выявили в себе столь ясные признаки, роднящие их с остальными языками Кавказа, что Н.Я. Марр, в целом ряде своих статей, озаглавленных «Яфетические элементы в языках Армении» (1911–1919 гг.), с полною убедительностью доказал, что претендовать на армянские языки могут столько же индо-европеисты, сколько и яфетидологи. Армянские языки оказались носителями норм и индо-европейских и яфетических. Они слились в указанных языках, сосуществуя в них, и дали тот общий остов армянской речи, который и увлек индо-европеистов к привлечению их в семью своих языков индо-европейского круга.

В то же время армянские языки своим ярким примером скрещения выдвинули и другой, еще более сложный вопрос, на котором Н.Я. Марр стал позднее строить свою теорию общего учения о языке. Это — вопрос о переходных типах речи и о процессах скрещения, принимающих различные формы в зависимости от степени скрещения и от преобладающего значения одного скрещивающегося целого с другим. Утверждалось, что иногда в результате скрещения получается равноценность обоих смешивающихся типов, таковы в частности упомянутые выше языки Армении, иногда же нормы одного скрестившегося типа получают преобладающее значение, и тогда язык ошибочно кажется исследователю совершенно цельным в своей структуре. Такие процессы скрещения наблюдаются в языках, уже исторически прослеживаемых, о которых иногда можно даже ставить вопрос о том, какие именно языки вошли в скрещенное объединение. Для времен же забытой истории, от которых дошло до нас слишком мало материала, уловить скрестившиеся элементы, конечно, значительно труднее. Но отсюда вовсе еще не следует, что они изъяты из действия общего закона движения речи.

Постановка такого вопроса расширила задачи научного исследования, поставив на очередь, с одной стороны, прослеживание наличия яфетических языков и вне узких границ Кавказа, и с другой — наличия процессов скрещения с ними и иных типов речи других языковых семей, а не одних только яфетических и не на одной только территории Кавказа. Таким образом, яфетидологические исследования начали выходить за его пределы, а также и за пределы узкого круга самих яфетических языков. В связи с этим выдвинулось задание изучения языков того же и примыкающих географических районов, но других хронологических эпох, т. е. более древних. Анализ ново-эламского языка юга Персии V века до н. э. (1914 г.) и халдских клинописных текстов IX–VI веков до начала н. э. из Ванского района б. Турецкой Армении и на территории нынешней Армении (1915–1924 гг.), выяснил, что круг яфетических языков вовсе не ограничен одним только Кавказом и вовсе не замыкается сравнительно не столь от нас отдаленными периодами. То, что сейчас оказалось доступным нашему изучению, как дожившее до наших дней, очевидно, представляет собою лишь остаток чего-то гораздо более распространенного.

Продолжая ту же мысль, акад. Н.Я. Марр поставил вопрос о границах распространения яфетических языков, уцелевших в своем старом облике на Кавказе, но некогда раскинутых на гораздо большей территории. В связи с этим внимание исследователя обратилось на этрусский язык доисторической Италии (1921 г.) и на современный нам баскский язык севера Испании и юга Франции (1920 г.). Еще задолго до работ Н.Я. Марра ряд ученых отмечал связь этих языков с кавказскими, но Н.Я. Марр мог подойти к ним с неизмеримо большим знанием структур речи кавказского населения, и потому слово его получило в этом вопросе наиболее решающее значение. Оба названные языка, и этрусский и баскский, выявили свою структуру, заставляющую без колебания причислить их к кругу яфетических языков. В связи с этим стал вопрос о причинах столь разбросанного в различных частях Европы наличия яфетического строя речи.

В работе 1920 г., переизданной на немецком языке в 1923 г., «Яфетический Кавказ и третий этнический элемент в созидании средиземноморской культуры» Н.Я. Марр дал этому следующее объяснение: яфетические племена переселились из районов Арарата и заняли области по берегам Средиземного моря. Здесь они образовали тот подслой, на который позднее насели пришедшие индо-европейские племена. Впрочем, от такого объяснения пришлось вскоре же отказаться, так как более углубленное изучение языка басков на Пиренеях и наличие яфетических основ в целом ряде географических названий до средней Франции включительно дали одинаковое основание к прослеживанию переселения как с запада на восток, так и в обратном направлении. Пришлось вовсе отказаться от попыток прослеживания переселений. В связи с этим Н.Я. Марр пришел к выводу о некогда сплошном яфетическом населении всей Европы. Намеченный район расселения яфетидов пришлось продолжить и в Азию, где на склонах Памира обитает народ вершиков, до сего дня говорящий на яфетическом языке. Если же сплошное яфетическое население в до-исторические времена установлено на всем обширном материке Европы и Азии, то внимание исследователя должно было обратиться к осмыслению, во-первых, причин сохранения в настоящее время яфетических языков только в указанных небольших оазисах, как то на Пиренеях в Испании и Франции, на Кавказе и на Памире, и, во-вторых, взаимоотношения этих языков к другим на территории того же материка.

Внимание было обращено на языки индо-европейские. Проработка с этой стороны языков романских и германских установила совершенно новую их оценку, в корне меняющую прежнее их понимание. Выяснилось, что индо-европейские языки стоят вовсе не обособленно от яфетических, наоборот, они являются прямым продолжением, следующею фазою развития тех же яфетических языков. Следовательно, индоевропейцы вовсе не пришли в Европу с уже готовою, сложившеюся речью. Они образовались здесь же на месте путем трансформации из предыдущего яфетического состояния.

В этих своих утверждениях 1924 г. Н.Я. Марр лишь уточнил то положение, которое отмечалось им еще в студенческой работе 1888 г., когда он, не считаясь с мнением других исследователей, отрицал изолированное состояние грузинского языка и указывал на родство его с семитическими. Теперь то же самое наблюдение оказалось расширенным и на индо-европейскую речь, причем новостью решающего характера было уточнение причин такового родства. Это уже не родство, а различные фазы единого процесса развития человеческой речи. Тем самым отрицается расовое происхождение языка, отрицается также изначальное наличие данной языковой структуры в каком-то обособленном очаге, откуда данный язык распространялся по свету путем переселения говорящих на нем народов. Следовательно, отрицаются и пра-языки, из которых будто бы создались известные нам языковые семьи. Это уже не семьи, а группировки в определенном виде оформившихся систем языковой речи.

Вытекающий отсюда вывод полностью подтвердился последующими работами Н.Я. Марра над одним из тюркских языков Поволжья, над чувашским, который, выделяясь своим архаизмом среди других тюркских языков, обнаружил в своей структуре явные элементы яфетической системы (1926 г.). Кроме того, чувашский язык дал и еще одно новое, весьма существенное наблюдение, а именно то, что многие наличные в нем формы оказались более архаичными по своей структуре, чем такие же формы даже в шумерской речи клинописных памятников Месопотамии третьего тысячелетия до н. э. Здесь опять потребовалось объяснение отмеченного наблюдения. Такое объяснение могло быть дано лишь на основании характеристики привлекаемых к сравнению языков. При их характеристике внимание обращается на то, что мы имеем, с одной стороны, в чувашском, живую разговорную речь современного нам населения, с другой, в шумерском — язык древнего литературного памятника. Если же принять во внимание кем и для кого писались эти памятники, то язык древних письменных источников окажется языком определенного слоя населения, а вовсе не всей народной массы. Между тем слой населения, пользовавшийся письмом, конечно, представляет собою господствующий класс или жреческую касту. Отсюда следует, что дошедшие до нас языки, как в живой речи, так и в письменности, должны быть привлекаемы к исследованию с учетом их классового характера.

Классовый характер речи явно выступает и в древнелитературных языках Армении и Грузии. Н.Я. Марр утверждает, что ими пользовались феодалы средневекового Кавказа. Параллельно и одновременно с этой речью феодалов должен был существовать народный язык, на котором говорили массы грузинского и армянского населения. Эти народные языки не оставили по себе никаких письменных памятников, но зато дожили до наших дней в архаизмах современной речи грузин и армян. В силу этого многие формы живой речи могли преемственно сохранить в себе более архаичные слои, чем наличные в письменах древне-грузинских и древне-армянских литературных памятников. Таким путем выяснилось, что датировка письменного документа вовсе не имеет решающего значения в деле анализа исторического языка.

С 1924 г. Н.Я. Марр из специалиста кавказоведа обращается в теоретика и историка общего языкознания, в связи с чем и яфетидология из узкой кавказоведной дисциплины обращается в общее учение о языке. Это явилось неизбежным следствием признания семитических и индо-европейских языков за дальнейшую стадию развития яфетической системы речи. Ни индо-европейские, ни семитические, ни яфетические, ни какие-либо иные языковые образования не связаны с определенною расою, а потому и переход из одной системы в другую отнюдь не является результатом внедрения нового народа. Таким образом, Н.Я. Марру удалось в окончательной форме обосновать свое утверждение, что упомянутый выше переселенческий вопрос, которому придавалась столь большая роль при классификации языков, утрачивает решающее значение, и что объяснению переходов языковых систем из одной стадии в другую приходится искать иное истолкование.

Став на эту точку зрения, Н.Я. Марр перешел к уточнению нашего представления о роли языка как средства общения. Здесь было выдвинуто несколько основных положений, сохраняющих силу и в современных яфетидологических построениях, как-то: язык является средством общения, следовательно, обслуживает потребности человеческого коллектива. Отсюда приходится заключить, что языковая речь есть создание человеческого объединения. Во-вторых, язык играет служебную роль, и потому развитие языка стоит в несомненной зависимости от развития пользующегося им человеческого общества. В третьих, с изменением потребностей данного объединения может видоизмениться и разговорная речь. В четвертых, резкие перемены в структуре коллектива не создают языка заново, но ведут к трансформации существовавшей языковой системы согласно новым потребностям. При этой трансформации используются прежние системы речи, и в процессе ее принаровления к новым требованиям сохраняется то, что не нуждается в изменении, а вместе с тем нередко сохраняется и многое из того, что должно было бы измениться, но что переживает свою прежнюю стадию и попадает в новую как пережиток. Из сказанного ясно, что причину перерождения яфетических языков в иные системы, в частности и в индо-европейскую, нужно искать не в переселении каких-то индо-европейцев из какого-то культурного очага, из какой-то пра-родины, а во внутренних условиях перестройки самого населения на месте.

Такая трансформация обусловлена происходящими переменами в социально-экономических структурах. Следовательно, решающее значение в развитии языка играет хозяйственная база. Признав служебную роль языка как явления надстроечного порядка, Н.Я. Марр перешел к прослеживанию отражения базиса в надстройке. Наиболее ярко такое отражение выявляется в первую очередь в словарном запасе. Но для анализа языкового материала в этих целях пришлось обратить внимание не только на оформление слова, на его внешний вид, но и на значимость каждого слова в его общественном служении, т. е. усилить проработку семантического анализа, а в связи с этим прослеживать происходящие изменения в значимости слова, устанавливать переход слова с одного обозначения на другое. Работы Н.Я. Марра в течение целого ряда лет приобретают основной упор на семантические ряды.

Такой подход оказался неизбежным следствием всей новой постановки учения о языке, каковую Н.Я. Марр настойчиво проводит и в настоящее время. Если происхождение и развитие языка зависит от трудовой деятельности человека и если наличные языковые семьи являются только определенными оформлениями, вызванными к жизни потребностями человеческого общества, то естественно, что обособленное изучение языковых семей не может дать достаточного ответа на вопросы общего языкознания. Совершенно иным путем шли яфетидологические исследования, объединившие все известные языковые группировки в единый процесс развития человеческой речи. Поэтому Н.Я. Марр в целом ряде своих работ последнего периода решительно заявляет, что индоевропейская теория, закрепившая свои позиции на изучении отдельных семей, группируемых ею по пра-языкам, не в состоянии представить удовлетворительного объяснения ходу развития языкового процесса. Другими словами, индо-европейская лингвистика не может претендовать на звание теории общего языкознания.

Поставив непременною целью изучение языкового материала не обособленно взятым, Н.Я. Марр тем самым отказался от широко применяемого приема исследования лингвистики для лингвистики. Наоборот, Н.Я. Марр прослеживает в языке те перемены, которые происходят в нем в связи с переменами в потребностях человеческого общества, вызванными изменениями в его хозяйственной жизни. А так как общественные формации находятся в процессе движения, то и язык должен быть изучаем в его динамическом состоянии. Если же язык исследуется в процессе движения, то должны быть установлены границы лингвистического исследования. Одною из таких границ является текущий момент, современный самой исследовательской работе. Это будут живые языки. На них и обращено особое внимание Н.Я. Марра.

Еще в 1917 г., когда Н.Я. Марр делал упор на клинописную речь халдов-урартов первой половины первого тысячелетия до н. э., прослеживая хронологически наиболее древнего представителя яфетических языков, он же настоятельно требовал привлечения к научной проработке и живых бесписьменных языков Северного Кавказа. Получившееся благодаря этому громадное разнообразие изучаемых языковых структур дало основание к проведению типологических между ними сопоставлений и к последующей классификации яфетических языков на ветви и группы с установлением их характеризующих особенностей в первую очередь по фонетическому признаку. Углубленная проработка даваемой классификационной системы имела следствием опубликование ряда грамматик, а именно древне-армянской (1903 г.), чанской или лазской (1910 г.) и древне-грузинской (1925 и 1932 гг.) с установлением законов звуковых соответствий между ними и живыми языками горского населения Кавказа.

Та же работа над живыми языками, продолжаемая и в последние годы, получила несколько иное использование. С переходом на исследование общего процесса развития человеческой речи в объеме всех доступных изучению языков, а не одних только кавказских, этот материал живой речи горского населения стал рассматриваться как один из наиболее ярких представителей реликтово сохранившейся языковой системы, дожившей до наших дней в ее более архаичной структуре. По этим языкам оказалось возможным выявить более характерные особенности того яфетического строя, который в них выступает полнее, чем в исследованных яфетических же языках Закавказья, уже носящих в себе признаки перехода на следующую, более развитую, ступень развития.

Таким образом, после ряда лет Н.Я. Марр уточнил те наблюдения, которые сделаны были им же еще на студенческой скамье в 1888 г. Это уточнение выразилось в следующем: речь идет не о родстве грузинского языка с семитическими с поисками общего для них родоначальника, а о тенденции грузинского языка, в его морфологической части, к выходу из яфетического состояния с новым оформлением по нормам, наблюдаемым в семитических языках. Следовательно, грузинский язык, даже в части своих древне-литературных текстов, уже выступает из норм, типичных для языков яфетических систем. Тем больший интерес вызывает к себе более цельные представители данной системы, не считаясь с датировкою самих памятников. Хронологический признак оказался здесь в значительной мере бесполезным.

С постановкою новой проблематики общим учением о языке пришлось распределять весь наличный языковой материал по исторической типологии, а не хронологически. Типологически же расположенный материал дал свою хронологию независимо от датировки календарными годами и веками. При такой типологической периодизации флективные индо-европейские и семитические языки оказались в общем процессе развития человеческой речи наиболее развитыми представителями из числа известных нам языковых структур. Признав их за трансформировавшиеся типы нового стадиального состояния, вышедшие из предшествующего яфетического строя речи, тем самым пришлось признать наличные яфетические языки за еще не пережившие таковой трансформации.

С другой стороны, исследование яфетических языков не могло ограничиться одним только распределением их по группам. Потребовалось также и описание их структур с формальным подходом к действующим в различных яфетических языках грамматическим правилам. В процессе этой работы оказалось, что яфетические языки столь типологически разнообразны, что составление сводки грамматических правил представляет значительные затруднения. Эти затруднения в особенности увеличиваются при составлении сравнительной грамматики. Аналитическая проработка кавказских яфетических языков выяснила, что в них, при формальном к ним подходе, мы имеем не одну, а несколько систем, с тою впрочем особенностью, что различные системы легко увязываются друг с другом. Но эта внешняя увязка, каковая объясняется присутствием во всех яфетических языках их тесно объединяющих общих характеризующих признаков, в то же время наталкивается на такое разнообразие других признаков, наличных в этих же языках, что группирование всех яфетических языков в одну систему с общею для них сравнительною грамматикою не представляется возможным. При таком положении оказывается, что в кругу яфетических языков приходится предварительно установить целый ряд сравнительных грамматик.

Кроме того, при типологическом распределении яфетических языков приходится проводить группировки без всякого учета датирующего признака. В частности, речь клинописных памятников халдов-урартов IX–VI веков до н. э. оказалась по своей структуре значительно ближе к переходному периоду, а может быть даже и уже находящейся в нем, чего нельзя сказать про более архаичный по своей структуре язык, например, про язык современного нам населения Абхазии.

Углубление яфетидологии в область общего учения о языке привело к коренному изменению обычно принятых систем классификации. В основу группировок Н.Я. Марра легло не распределение по семьям с пра-языком для каждой из них, а различные оформления в едином процессе развития человеческой речи. Следовательно, языки делятся не на обособленные семьи, а на стадии, находящиеся в преемственной связи последовательно чередующихся трансформаций.

С другой стороны, преемственная связь между стадиями выдвинула два задания: во-первых — прослеживание видоизменений форм словарного и морфологического порядка в их стадиальных переходах и во-вторых — постановку генетического вопроса, т. е. вопроса о происхождении тех или иных форм, а равно и вопроса о происхождении самой языковой речи.

Первое задание, о видоизменении форм, вылилось в так называемый палеонтологический анализ, прослеживающий жизнь формы в различных ее стадиальных состояниях, например, содержание и значение отдельно взятой формы в индо-европейских языках и ее же оформление в предшествующем состоянии яфетических систем. А так как последние представлены в доступных нашему изучению наличных по сей день языках, то из них и берутся необходимые для палеонтологического анализа примеры. Тем самым вызывается до известной степени скептическое отношение к широко применяемой теории заимствований. Не отрицая возможности самого факта заимствования, яфетидология призывает к определенной осторожности в слишком легком признании заимствования сходных форм одним языком из другого. Яфетидология, рассматривая языки в их динамическом состоянии и прослеживая стадиальные трансформации, вынуждена нередко признавать данную форму, наличную в двух сравниваемых языках, не заимствованною одним у другого, а преемственно сохранившеюся в обоих и в процессе стадиальных переходов.

В интересах этого же задания проводится Н.Я. Марром целая серия исследований, посвященных семантическим рядам. При переходе из стадии в стадию могло меняться не только внешнее оформление слова, но и его значимость. Такой переход значимости дает основание к построению семантических рядов. Наглядный пример этому приводится Н.Я. Марром в работе 1926 г. «Средства передвижения, орудия самозащиты и производства в доистории», где он в ряде языков устанавливает, что олень, собака, лошадь и т. д. носят, преемственно друг от друга, одно и то же название в связи с выполняемою ими функциею передвижения, отражая в себе смену одного типа хозяйства другим. Отсюда выдвинулась необходимость прослеживания функциональной семантики.

Первое из отмеченных выше заданий, о прослеживании видоизменения форм в связи со стадиальными переходами, неизбежно должно было поставить и второе из указанных заданий, а именно разрешение генетического вопроса. Если мы изучаем языковой материал в его стадиальном оформлении, то мы, естественно, не можем ограничиться одною какою-либо стадиею. Устанавливаемая преемственность их требует сличения состояния по крайней мере двух последовательно соседящих стадий. Таким образом, переходя от одной стадии к ей предшествовавшей, мы неизбежно должны углубиться в начальные стадии языкового процесса и тем самым поставить вопрос о происхождении языковой речи вообще.

Углубляя исследования в области вопросов о происхождении языковой речи, Н.Я. Марр все свои построения выводит из данных палеонтологического анализа доступного изучению языкового материала. В связи с этим потребовалось расширение такового привлечением еще яфетидологически не освященных языков, поверкою и на них тех же выводов, каковые выдвинуты в первую очередь яфетическими языками Кавказа и баскским. Затронув лишь по отдельным темам языки индо-европейские и семитические, Н.Я. Марр сделал более настойчивый подход к тюркским языкам, через посредство чувашского, и к финским языкам через восточных финнов и отчасти западных (1925 г., 1929 г. и др.). Отдельные исследования семантического порядка проведены и в области дальне-восточных языков, в первую очередь китайского (1926 г. сл.). Ряд исследований затрагивает скифский и клинописные хеттский и шумерский языки[13].

В самое последнее время интерес Н.Я. Марра обращен также к кельтским языкам Западной Европы и к африканским языкам, в первую очередь к готтентотскому и берберскому (1927 г., 1930 г.). Одно исследование посвящено вопросу об американских языках[14].

Основною особенностью работ Н.Я. Марра является усиление исторического подхода с опорой на языковой материал как на исторический источник. Для Н.Я. Марра объектом лингвистического изучения является язык, но рассматривается он не только сам в себе и не для самого себя. В связи с этим и выдвигается Н.Я. Марром положение, от которого он не отступает ни в одном этапе своих работ, а именно: так как в языке, в его формальной части, ничего нет неизменяемого, так как признаки его возникают, меняются и исчезают, то понять это движение учетом одного только языкового материала, т. е. без учета общественного фактора, невозможно. Поэтому Н.Я. Марр ищет в языке сигнализацию пройденных этапов развития общества и тем самым расширяет обычные рамки языкознания, выходя на аренду обществоведения, поскольку история развития общества не может быть охвачена на данных одного только анализа языковых явлений. Отсюда делается и вывод о том, что анализ самого языка не может быть правильно использован в этих расширенных исторических заданиях, также как и работа внутри самого языка не может вскрыть идущего процесса перестройки речи, если язык будет рассматриваться в своей узкой изоляции.

То, что Н.Я. Марр еще в границах кавказоведческих интересов уже был историком-лингвистом, ищущим в языке исторический материал и обосновывающим его на данных иных выявлений общественной жизни в целях освещения последней, свидетельствуется хотя бы тем, что, изучая древнеармянский и древне-грузинский языки и устанавливая в них значительные архаизмы, он одновременно приступает к изучению памятников материальной культуры «доисторического» Закавказья (раскопки Ворнака и др. 1893 г.). Выясняя феодальный характер древней письменности Закавказья, он же приступает к планомерному разворачиванию раскопок древней феодальной столицы Армении, Ани (1892, 1904–1917 гг.). С привлечением к изучению речи клинописных памятников халдов, им же проводятся раскопки древней Халдской столицы в Ване (1916 г.). По той же причине Н.Я. Марр, оставаясь лингвистом и при том не только кавказоведом, но и основателем общего учения о языке в предложенной им перестройке, в то же время реформирует Археологическую комиссию, становится во главе Кавказского историко-археологического института и Академии истории материальной культуры в Ленинграде, уделяя значительную долю внимания вопросу о том «в тупике ли история материальной культуры»[15], что общим хором подтверждается и археологическими работами возглавляемых им учреждений.

Это внешне кажущееся раздвоение Н.Я. Марра на самом деле является лишь синтезом его подхода к языку, так как в основе своей он все-таки лингвист. На этой же почве произошел коренной сдвиг в последующих работах самого Н.Я. Марра, неизбежно ставшего на метод диалектического материализма в своих собственных лингвистических трудах. Отсюда неминуемо последовал отход Н.Я. Марра от описательных грамматик и впоследствии точно формулированный отказ от составления их. Отсюда же следует и новое понимание текучести изменяющихся языковых признаков, вовсе не зарождающихся и исчезающих, а трансформирующихся в процессе движения речи по ступенчатым скачкообразным периодам.

Новые в языке явления, с этой точки зрения, оказываются продуктом трансформации, и они действительно новы, поскольку они качественно иные, но они в то же время и стары, поскольку они возникают из перестраивающегося предшествующего языкового состояния. Для примера вспомним наш же вывод о том, что звукоизменения изначальны в процессе развития звукового языка, но что они же, обслуживая задания семантики, служат и для выявления грамматических отношений, хотя в последнем значении появляются в языке только тогда, когда в языке получают внешнее оформление грамматические категории. Следовательно, внутренняя флексия характеризует новый период, выступает как новый языковой признак, получая соответствующую функцию только при соответствующем оформлении грамматического строя, тогда как она же, по формальному признаку, спускается в исходный период, когда она была не флексией, а звукоизменением в семантических заданиях.

Следовательно, даже по одному формальному признаку, взятому в своей обособленности, нельзя говорить о возникновении флексии, так как именно формальный признак, берущийся сам по себе, не дает необходимого критерия. На самом деле, различие будет не столько в форме (звукоизменение и тут и там), сколько в содержании (функции обслуживания грамматической категории).

Кроме того, мы уже видели, сами грамматические категории вовсе не зарождаются вновь, хотя и появляются в определенном только периоде. Служа выражением определенного отношения слов во фразе, грамматические категории являются лишь внешним выражением в форме тех идеологических категорий, каковые в иных языках выявляются другим путем, например синтетизмом в аморфной речи. Значит, здесь прослеживается уже не форма с изменением ее содержания, как это мы видели в примере с флексией, а, наоборот, смена формы для выражения того же содержания: в аморфных языках идеологические категории выражаются синтетизмом, а в морфологически оформленных языках — грамматическими категориями и т. д.

Чтобы понять взаимоотношение всех языковых признаков и их положение в историческом ходе развития речи, ясно, что упор в исследовательской работе не может делаться только на формальное описание, так как если даже сделать упор на формальный анализ, то он неизбежно приведет к учету формы и содержания в их взаимодействии вплоть до взрыва формы, дающего новое внешнее выражение, новый языковой признак.

По той же причине неучета взаимодействия формы и содержания оказывается, что наблюдаемая в развитых языках значительная доля смешения норм различного состояния, как результат того же исторического процесса стадиальных переходов, вовсе не улавливается описательными грамматиками в ее существе, следовательно в ее причинности. Так, например, в русском языке выработался свой грамматический строй с присущими ему закономерными нормами. Но в том же русском языке, как и во всяком другом, констатируются значительные противоречия. Так, русский язык для выражения действующего лица (логическая категория) использует именительный падеж (грамматическая категория). Между тем, в том же русском языке, при наличии страдательного залога, получается расхождение логических категорий с грамматическими, хотя бы во фразах «я купил книгу» и «мною куплена книга». Действующее лицо будет в обоих случаях одно и то же, но грамматически оно выражено различно: в первом случае именительным падежем, а во втором случае творительным. Далее, определитель для своего выражения во фразе имеет особую грамматическую категорию прилагательного, хотя такие построения, как «воротник из меха» и «меховой воротник», нарушают и эту норму, сохраняя одинаковое содержание определителя как идеологической категории, при различном его выражении в речи то прилагательным, то именем существительным. Оказывается, таким образом, что и последнее, наряду с прилагательным, может обслуживать то же задание и т. д.

Проблема деления языков по системам, с учетом формального признака, упирается на значительное затруднение, вызываемое тем, что системы в своих стадиальных переходах осложняют взаимоотношения идеологических и формальных признаков, приводя к столкновению норм различных стадиальных состояний, т. е. различных идеологических признаков в их соответствующем оформлении. В эту же серию, вероятно, придется отнести и приведенные выше примеры расхождения в русском языке. Кроме того, воздвигая схему преемственных чередований языковых стадий и систем, нам в то же время неминуемо придется считаться и с тем, что как сами они, так и ни один из языков внутри их не находится в застывшем, стабильном состоянии. Все языки находятся в движении своих слагаемых признаков и потому даже языки одной и той же системы вовсе не однотипны во всех своих деталях. Наглядное подтверждение этому мы находим в любой группе привлекаемых к сравнению языков.

Для примера остановимся на языках яфетической структуры, где высказанное нами положение выступает в достаточной степени ясности. По наличным яфетическим языкам мы можем выдвинуть следующие характеризующие их признаки:

1) яркость выражения задне-язычных звуков, в частности как простых, так и сложных гортанных;

2) обилие сложных звуков (аффрикатов) как в передне-, так и в задне-язычных звуках, причем в некоторых яфетических языках сложность звука доходит до трехсоставности;

3) три степени, а в некоторых горских языках Кавказа четыре степени звонкости каждого ряда звуков губных, зубных и задне-язычных, а именно глухой — звонкий — средней звонкости;

4) пассивная конструкция переходных глаголов, в которых логический субъект (действующее лицо) ставится в одном из косвенных падежей, в связи с чем логический объект совпадает с грамматическим субъектом (подлежащим), в силу чего вовсе отсутствует падежное окончание винительного падежа;

5) преобладающее значение агглютинации;

6) упор на диференциацию согласных, в связи с чем слабая диференциация гласных;

7) различение имен существительных по классам: разумному, т. е. активному, играющему действующую, решающую роль в хозяйственной жизни коллектива (например, человек, мужчина, а также бог), и неразумному, т. е. пассивному в той же хозяйственной жизни (животное, а также ребенок, раб и т. д.);

8) ясность в словарном запасе основ, оформленных в слова с различными значениями (полисемантизм), в частности, наличие так называемых семантических пучков, т. е. соединение в одной основе различных значений, логически между собою с нашей точки зрения не связанных, например: вода — женщина — рука (в грузинском языке все три от одной основы);

9) наличие двусогласных основ (яфетические четыре основных элемента);

10) преобладание основ, образующих как имена существительные, так и глаголы;

11) присоединение (аффиксация) к глагольной основе местоименных частиц, выражающих субъект и объект;

12) общность корнеслова.

Все отмеченные признаки, характеризующие яфетические системы, объединяют все яфетические языки, но в то же время вовсе не наличны во всех них в одинаковой степени. Так, например, абхазский язык богато представляет заднеязычные как простые, так и сложные звуки, имеет в изобилии аффрикаты, доходящие до слияния в едином звуке трех отдельных фонем, содержит три степени звонкости губных, зубных и задне-язычных, проводит полностью пассивную конструкцию переходных глаголов, не проводит осложненной диференциации гласных, имеет деление существительных по классам «разумному» и «неразумному», выявляет в достаточной степени полисемантизм и выявляет основы, образующие и существительные и глаголы. Но в то же время абхазский язык не только не имеет винительного падежа, но, как общее правило, вообще не имеет падежных окончаний. Кроме того, абхазский язык сохраняет синтетичность, ясно выраженную в аффиксации глаголов, т. е. в нем немыслим глагол без местоименных приставок. Эти местоименные приставки не склоняются, а прибавляются к глагольной основе со строгим соблюдением порядка синтетичности: на первом месте местоимение прямого логического объекта, на втором — косвенного логического объекта, на третьем — логического субъекта, и, наконец, в абхазском преобладают основы с открытым слогом, т. е. кончающиеся на гласный, следовательно односогласные. Таким образом, абхазский язык до известной степени производит впечатление не дошедшего еще до полных норм самих яфетических языков в их отмеченной нами общей характеристике.

Совершенно иную картину мы наблюдаем в грузинском, который почти утратил сложные задне-язычные звуки, но все же характерен своими гортанными фонемами. Из аффрикатов он сохранил значительное число лишь в переднеязычном ряде. Три степени звонкости в нем имеются во всех рядах звуков, т. е. и в губных и в зубных и в заднеязычных. Пассивная конструкция в нем сохранилась в переходных глаголах только в аористе, но все же особого винительного падежа грузинский язык не имеет. Гласные в нем не развиты до уточнения различных оттенков. Полисемантизм сохраняется, так называемые семантические пучки выступают достаточно ясно. С другой стороны, грузинский язык уже близок к флективности и имеет преобладание трехсогласных основ. По этим признакам он приближается к нормам семитических языков, т. е. проявляет тенденцию отделяться от закономерного типа яфетических систем.

Баскский язык имеет вполне ясно выраженную пассивную конструкцию, выступающую в аффиксации переходных глаголов местоименными частицами, но в значительной степени утратил аффрикативность и по своему фонетическому составу близок к индо-европейским.

Речь халдских клинописных текстов проводит полностью пассивную конструкцию переходного глагола, не имеет винительного падежа, но в то же время, по утверждениям Н.Я. Марра, уже нарушена в цельности своей языковой структуры нормами индо-европейской речи, притом нарушена уже в IX веке до н. э., когда о внедрении в Переднюю Азию индо-европейских племен не говорят даже историки Древнего Востока[16].

Достаточно одного уже этого беглого обзора, чтобы убедиться в условности классификации языков и в необходимости стадиального их распределения вне зависимости от датировки наличного материала. Кроме того, такая классификация неизбежна и внутри самих языков отдельно взятой стадии и системы. Все языки находятся в движении. Такое движение вперед наблюдается и внутри характеризующих языки признаков, следовательно и внутри только что приведенных признаков, наличных в языках яфетических систем. Положение этих признаков различно в различных языках вне всякой зависимости от датировки собираемого материала. Пример этому мы находим хотя бы в том, что современный нам абхазский язык оказался по своей структуре архаичен даже для самих яфетических языков, тогда как отдаленная от него двумя с половиною тысяч лет речь клинописных памятников халдов (урартов) IX–VI веков до н. э. уже в значительной степени отступает от норм яфетического состояния, приближаясь к следующей стадии флективных «индо-европейских» языков. С другой стороны, и древне-литературные и живые современные нам грузинский и армянский языки имеют также стремление к переходу в следующее стадиальное состояние. Таким образом, никакой безукоризненно цельной картины внутри самих яфетических систем мы не наблюдаем. То же самое придется сказать о каждой языковой группировке.

Когда мы обратимся к «индо-европейским» языкам, то и в них мы увидим если не наличие, то пережитки тех же отмеченных выше норм иностадиальной яфетической речи, и притом не в одном только словарном запасе, но и в самой структуре изучаемых языков. Этим лишь подтверждается преемственная стадиальная связь между отдельными их группировками, сохраняющими пережитки предшествующих стадий, так как каждая стадия полностью не изживает норм предшествующего стадиального оформления. Если бы этого не было в действительности, то и сама постановка вопроса о стадиальных переходах не получила бы подтверждения на материале.

Пережиточно сохраняющиеся нормы предшествующей стадии, выраженной в языках яфетических систем, должны прослеживаться и в следующем их уже «индо-европейском» оформлении. Если мы с этой стороны подойдем к «индо-европейским» языкам, то увидим, что сложных задне-язычных звуков в языках «индо-европейской» системы не сохранилось; правда, сложные звуки передне-язычного ряда имеются налицо, но все же в значительно меньшем количестве, чем в яфетических, например, русские «ц» и «ч»; от трех степеней звонкости губных, зубных и задне-язычных в русском языке сохранились только две, глухая и звонкая, как то «п, б», «т, д», «к, г», но в латинском имеются все три степени звонкости задне-язычных «k, g, q», а в греческом в зубных «τ, δ, θ», в остальных рядах и эти языки уже утратили трехстепенность озвончения. Следовательно, можно поставить вопрос, не находим ли мы в указанных древне-письменных языках еще яфетический пережиток, выявившийся в сохранении трехстепенности латинских задне-язычных и греческих зубных. Пассивная конструкция переходных глаголов «индоевропейской» речи утратилась, замененная активным строем, но в отдельных случаях пассивная конструкция еще чувствуется, хотя бы в глаголах чувственного восприятия, как то в русском «мне холодно» и т. д. Кроме того, обусловливающее пассивный строй речи магическое мировосприятие ясно выступает в таких построениях, как французское «il fait froid» — «холодно», буквально «он делает холод», или русские «смерть пришла», «чорт побери» и т. д. во многих примерах, где действующим лицом оказывается не человек, а какая-то сила или движущееся по подобию человека явление природы, выступающее в обстановке, не отвечающей требованиям миропонимания произносящего эти фразы. Засим, при активном строе переходных глаголов «индо-европейских» языков, в них прямой объект оформляется как самостоятельный винительный падеж, но, в то же время, в ряде имен существительных винительный падеж совпадает с именительным, т. е. логический объект тождествен грамматическому субъекту, что представляется характерным для пассивной конструкции, например, такие слова, как русские «дом», «стул» и др., не имеют особого окончания для винительного падежа. Кроме того, в «индо-европейских» языках улавливается даже пережиток синтетического строя, проявляющийся в том, что в русском языке прилагательное имеет стремление стоять на первом месте («хороший человек» и т. д.), в немецком глаголе обычно ставится в конце фразы и пр. «Индо-европейские» языки не имеют деления на классы имен существительных, но зато существует особый средний род, не ясный по своему происхождению и содержанию как позднейшее оформление предшествующей стадиальной нормы. Полисемантизм (многозначимость) хотя и наличен, но в значительно меньшей степени, чем в яфетических, например, русские «коса», «ключ» и т. д. в их различных значениях. Так называемые семантические пучки, ясно выступающие в языках яфетической стадии, не улавливаются в языках «индо-европейских», например, в русском «вода — женщина — дерево — рука» оказываются все четыре от различных основ. Наконец, в «индо-европейских» языках крайне редки двусогласные основы типа чистых яфетических элементов, и, как общее правило, не наблюдается присоединение к глаголу местоименных частиц, т. е. нет таких построений, как, например, в абхазском «отец сын его — он — любит», по-русски просто: «отец любит сына» и т. д.

Таким образом, и в «индо-европейских» языках мы находим целый ряд отголосков предшествующего стадиального их состояния, остающихся совершенно для нас непонятными без учета этого предыдущего состояния. В то же время именно отмеченные пережитки, прослеживаемые к тому же не в одном только словарном запасе, но и в самой структуре речи, являются наиболее убедительным доказательством построяемой Н.Я. Марром схемы стадиальных переходов. Кроме того, раскрываемая ныне картина единого процесса развития человеческой речи до крайности наглядно указывает на необходимость полного отказа от изолированного изучения так называемых языковых семей и тем более от изолированного изучения отдельно взятого языка.

Из всего сказанного явствует, что проблема формы вовсе не утрачивает значения и при распределении языков по стадиям, хотя бы в них наиболее ярко выступала идеологическая сторона. Последняя, равным образом, не улавливается без учета формы и несомненно воздействует на нее. В частности, грамматическое оформление идеологических категорий, конечно, не изначально. Отсюда можно заключить, что появление в языке грамматических категорий свидетельствует о накоплении идеологических, взорвавших аморфность языка. Отсюда же вывод — формальные признаки грамматического строя могут свидетельствовать значительное продвижение речи по ступеням исторического хода ее развития. Но, с другой стороны, слабое развитие морфологии в китайском языке еще вовсе не указывает на неразвитость идеологической стороны дальневосточной речи. В китайском языке, как уже указывалось выше, идеологические категории значительно развиты, хотя и выявлены в ином внешнем оформлении. Только с этой стороны я и высказывался за то, что формальные признаки приобретают бóльшее значение при распределении языков по системам, а не по стадиям.

Подходя с этой точки зрения к ныне действующей классификации наличных представителей речи, придется признать ее невыдержанность, заключающуюся прежде всего в отказе от постановки проблемы стадиальности, т. е. в отказе от учета единого процесса развития речи, следовательно в отказе от историзма. Затем существующая классификация берет в основу только формальный признак, причем утрирует его до степени неучета самого этого признака, в результате чего в одну группу вошли все «индо-европейские» языки, признаваемые самими же представителями старого учения несходными даже типологически, т. е. не сходными и по формальному признаку. Отсюда ясно, что объединение всех этих разнотипных языков в одну группу проведено искусственно.

Старое учение, как мы видели, спасает положение, выискивая все же формальное тождество, им же самим и отрицаемое. Так, утверждается, что типологическое неравенство есть явление позднейшего порядка и обусловлено эволюционированием языковых признаков, вышедших из цельности первичного «индо-европейского» характера. Но именно эта цельность вовсе и не прослеживается ни в живой речи, ни в досягаемых письменных источниках. Она будто бы должна была иметься в исчезнувшем, следовательно в реально недосягаемом и лишь теоретически построяемом пра-языке.

Оказывается, таким образом, что тот самый пра-язык, на котором пришлось останавливаться в начале доклада, возник в поисках формальной типологии, не прослеживаемой в насильственно созданной группировке, и тем самым опрокинул ныне существующую классификационную схему.

Содержание формы оказалось не в достаточной степени уточненным, сама же формальная сторона не спасла дела, так как без учета историзма, или вернее сказать с неправильною постановкою исторической проблематики, анализ формы в ее движении не удался. Это и будет тот тупик, каковой отмечается акад. Марром. Но из неправильного применения формального признака вовсе не следует полный от него отказ. Наоборот, изменчивость признака указывает только на возможность исторических перегруппировок, сохраняя все же формальный показатель в полной силе при условии правильного его применения в им определяемой группировке по системам.

Указывая выход из тупика, Н.Я. Марр намечает иной путь к классификации, делая упор на то, что

«речь, как объект исследования, не один, не простая единица, язык не один, а единый в диалектическом единстве языка — формы и мысли — содержания, языка — оформления его техникой и мысли — содержания в качественной действительности, мышления с его техникой… Перед нами выступает… не эта диалектическая единая двойня сама по себе, или сама в себе, а ее, по существу, их обоих, языка и мышления, два движения в диалектическом единстве».

Отсюда и выдвигается Н.Я. Марром новое положение, новый поворот в яфетической теории, требующий учета языка и мышления в лингвистической работе и преобразовавший Яфетический институт в Институт языка и мышления.

Являясь действительным, практическим сознанием, язык так же древен, как и само сознание, последнее же с самого начала есть общественный продукт и остается им, пока вообще существуют люди. Но люди, развивающие свое материальное производство и свое материальное общение, изменяют вместе с данной действительностью также свое мышление и продукты своего мышления[17].

Таким образом, если мы рассматриваем язык неразрывно с самим сознанием, то возникающая отсюда необходимость связи языка и мышления в исследовательской работе лингвиста упирается в необходимость прослеживания последовательных чередований смен миропонимания. Эти последние, в свою очередь, зависят от того, что люди, обусловленные определенным развитием своих производительных сил и соответствующим последнему общением, являются производителями своих представлений, идей и т. д.[18]

Отсюда сам собою следует вывод о том, что понимание и истолкование любой языковой структуры нормами нашего мышления невозможно и что к анализу каждого языкового строя мы должны подходить с учетом современных ему, а не нам, норм сознания. На этой основе и должна строиться схема стадиального деления языкового развития, т. е. на основе учета норм действовавшего мышления в его действительном, практическом выражении, в языке. Здесь же становится сам собою и вопрос об учете развивающегося материального производства и материального общения, поскольку развивающие их люди изменяют вместе с данной действительностью также и свое мировоззрение.

Подходя с этой стороны к периодизации исторического развития речи по стадиальному делению, придется прежде всего опереться на констатируемые резкие сдвиги в самом человеческом сознании.

Так, первобытный человек, дикарь, не отделяет себя от природы. К этому первичному периоду,

«к глубинам первобытных времен (и) относится то состояние, когда человеческий труд еще не освободился от своей примитивной, инстинктивной формы»[19].

Здесь тождество природы и человека обнаруживается в том, что ограниченное отношение людей к природе обусловливает их ограниченное отношение друг к другу, а их ограниченное отношение друг к другу — их ограниченное отношение к природе, как раз благодаря тому, что природа еще почти не преобразована ходом истории, а с другой стороны — появляется сознание необходимости вступить в сношения с окружающими индивидами, начало осознания того, что человек вообще живет в обществе. Начало это носит столь же животный характер, как и сама общественная жизнь на этой ступени; это — чисто стадное сознание, и человек отличается здесь от барана лишь тем, что сознание заменяет ему инстинкт, или же, — что его инстинкт осознан[20].

Это первичное стадное сознание (слитное или диффузное мышление с осознанным инстинктом) развивается в длительном трудовом процессе многих тысячелетий до осознания связи с другими лицами и вещами, находящимися вне начинающего сознавать себя индивида. Это будет в то же время и осознание природы, противопоставляемой людям[21]. Но чем более люди отдаляются от животных, тем более их процесс воздействия на природу принимает характер преднамеренных, планомерных, направленных к определенным, заранее намеченным целям, действий[22].

Таким путем происходит в осознании человека отделение природы от людского коллектива и дальнейшее планирование трудового акта на путях господства над природою. И поскольку тут мы имеем уже осознание окружающей природы (космоса), постольку же сюда, к уже совершающемуся выходу из стадного сознания, придется, по всем данным, отнести и ту стадию мышления, каковую Н.Я. Марр именует космическою и на каковой в ее последующем развитии, в расщеплении космоса на микрокосмос, происходит, по его словам, в дальнейшем периоде переключение кинетической речи жестов на звуковую.

Но осознанная уже человеческим коллективом природа первоначально противостоит людям как совершенно чуждая, всемогущая и неприступная сила, к которой люди относятся совершенно по-животному и перед которой они беспомощны; следовательно, это — чисто животное осознание природы (естественная религия)[23].

Чуждость природы человеку, при преломлении ее в человеческом сознании как всемогущей и неприступной и при ее в то же время связанности с человеческим коллективом в направлении трудовой деятельности последнего, выявляется в мышлении человека, при выходе его из стадного сознания, переносом действующей силы с себя на нее. Действующим лицом в мышлении человека данного периода оказывается не общественный союз, и тем менее он сам, а противостоящая ему всемогущая природа, находящаяся в кругозоре трудовых интересов проявляемой общественной его деятельности.

В силах этой природы человеческий коллектив уже нуждался при расширившихся потребностях его трудового акта, и процесс воздействия на природу в путях господства над нею уже продвинулся в преднамеренных, заранее намечаемых целях использования ее ресурсов. В связи с этим распадается в человеческом мышлении и единый космос на слагаемые его части в пределах потребности в таковых осложняющегося трудового акта, уже диференцирующего непосредственный объект своего действия (оформляется выделяемое Н.Я. Марром микрокосмическое мышление). Но человек все еще остается беспомощным пред этой противостоящей ему всемогущей и неприступной силой, с которой он сталкивается в своей трудовой жизни и в которой он нуждается.

Поэтому человеческие объединения входят в общение с природою, а поскольку таковая уже разделилась в их сознании микрокосмическим пониманием окружающего мира, постольку же действующее лицо (тотем) переносится на отдельные явления природы и даже на отдельные ее предметы. Оформляется так называемая магическая стадия мышления, при которой действующим лицом в осознании человеком (тотемом, по терминологии Н.Я. Марра) является не он сам, а противостоящая ему природа, всемогущая и неприступная, пред силами которой люди еще беспомощны.

Это миропонимание выявляется этнографическими наблюдениями народов родового строя, оно же выявляется и в их языке. Это будет древнейшая из улавливаемых на живом материале языковая стадия. Предшествующие же стадии космического и стадного сознания устанавливаются только путем палеонтологического анализа вскрываемых пережитков.

Нормы «магического» мышления выявляются рядом наблюдений этнографов, в том числе и работами L. Lèvy-Bruhl, в части же лингвистических исследований устанавливается ряд не менее интересных данных. Так, C. Uhelnbeck, в результате языкового анализа, приходит, также как и этнографы, к выводу, что

«pour la mentalité primitive celui qui accomplit lʼaction et que pour plus de commodité on appelle lʼauteur, nʼest pas la raison dernière, mais en lui agissent des forces secrètes dont il nʼest que lʼinstrument obéissant et passif»[24].

Действительно, действующее лицо оказывается здесь лишь выполнителем деяния другого лица (тотема) и именно в этом виде воспринимается самим говорящим. Так, в языке северо-американских индейцев устанавливается конструкция, не соответствующая активному строю нашей речи. Например, глагольные формы с местоименными приставками образуются от безличного wabama «он видим», в результате чего получаются формы nɪnwabama «мною он видим», kɪwabama «тобою он видим»[25], вовсе не дословно переводимые на русский язык уже активным его строем «я вижу его», «ты видишь его» и т. д. Индеец говорит «мною съедено», «мною пойдено», вместо «я ем», «я пошел»[26].

Такой строй речи выявляет активность не самого выполнителя деяния, а чуждой, противостоящей ему силы природы, воспринимаемой в том или другом дериватном образе. Когда же впоследствии, на следующей стадии, действующее лицо перенесется осознанием человека на него самого, то, с одной стороны, имя тотема окажется уже совпадающим с наименованием общественного союза, в частности с именем племени, рода и т. д. С другой стороны, сохранившиеся в языке формы предшествующей стадии подвергнутся ломке. Происходит взрыв формы в связи с новым вложенным в нее содержанием, связанным с переходом активности на самого выполнителя деяния. В этом переходном периоде разложения «магического» мышления и его перестройки находится языковая стадия, иногда именуемая Н.Я. Марром «яфетическою». Она представлена языками яфетических систем.

Понятие действующего лица, в этой стадии, уже переносится на действительного выполнителя деяния (субъект), поэтому языки новой стадии вырабатывают и особый грамматический падеж действующего лица (именительный). Но поскольку в предыдущей стадии субъект воспринимался как выполнитель действия другого лица, то и падеж его, сохраняя старую форму, изменил свое содержание. Раньше, в «магической» стадии, это был падеж действующего лица, исполнявшего волю другого: его можно было бы назвать падежом субъекта пассивно-логического восприятия. При активно-логическом мышлении он оказывается уже инструментальным падежом (по-русски — творительным), в точном соответствии с тем, что и раньше он служил для выражения субъекта, исполнявшего порученное ему «тотемом» действие. Таким образом получилось раздвоение в значимости одной и той же падежной формы. Она, с одной стороны, выражает орудие, инструмент действия, а, с другой стороны — субъект действия.

Именно это раздвоение сохранилось в яфетических языках, в особенности в горских, где творительный падеж, равным образом, широко используется и для выражения подлежащего, т. е. обслуживает своею старою формою и новое содержание. Например в кюринском, baba-dɪ kɪhɪda kağaz «отцом пишется письмо», в русском переводе «отец пишет письмо» и др., причем понимание приведенной фразы самим кюринцем будет соответствовать русскому переводу, а не буквальному по толкованию формы.

Такое состояние перестройки привело к одновременному использованию и создающихся новых форм и сохраняющихся старых, благодаря чему подлежащее обслуживается целым рядом падежей в зависимости от разновидностей глаголов, требующих все же постановки при себе подлежащего всегда только в одном определенном падеже: то творительном, то дательном, то именительном (ср. горские языки Кавказа). В грузинском языке аористные времена сопровождаются подлежащим в дательном местоименном падеже, тогда как другие времена того же глагола обслуживаются именительным и т. д.

В последующей стадии, в которую входят также и языки, объединяемые «индо-европейской» группой, активизация строя речи равнением на субъект выявляет признаки осознания активности реально-действующего лица в «логическом» мышлении, и предшествующая языковая структура взламывается в сторону выравнивания активности. Вырабатываются специальные падежи для передачи субъекта и объекта, прямого и косвенного, с стремлением к согласованию взаимоотношений идеологических категорий с грамматическими. Но эта стадия лишь переключает предшествующую стадиальную структуру на новую основу, частично взрывая ее, частично сохраняя с качественно иным содержанием. Тем самым обусловливается, что создающиеся здесь языковые системы уже изначально содержат в себе явно противоречивые формы настолько, что говорить о выдержанности, например, цельного первичного «индо-европейского» характера вовсе не приходится.

Наоборот, резким здесь противоречием оказывается сохранение также и форм предыдущего состояния, сосуществующих новым и используемых параллельно им. К числу таких пережитков можно отнести также и приведенные выше построения фраз русской речи «мною куплена книга», что в русском же языке может быть выражено и активно: «я купил книгу».

Первое построение по форме до крайности близко структуре речи не только кюринца, но даже и американских индейцев. По содержанию же будет значительно расходиться с фразами последних. Русский, также как и кюринец, видит в данной фразе действующим лицом самого себя. Поэтому форма «магической» стадии мышления утрачивает свое «магическое» содержание. И если упомянутые племена родового строя Америки не имеют второго, активного, варианта, так как уже первый сам по себе соответствует нормам его мышления[27], то в русском языке, напротив, получается возможность двоякой передачи одного и того же содержания, разнящегося только по форме языковых фраз, из которых одна перестраивается на активное восприятие, а вторая отвечает ему и по своему оформлению.

Благодаря такой двойственности смысл подобного рода пережиточной фразы улавливается не по форме, а по контексту, потому что сама форма все же передает исполнителя, а не деятеля: «отцом пишется письмо», где действует отец, хотя и стоит в творительном — инструментальном падеже; ср. «пером пишется письмо», где перо, конечно, пишет не само собою.

Совершенно в ином положении находятся сосуществующие варианты активного построения, более закономерные для современной речи, уже перестраивающиеся на активно-логическую форму в соответствии с активно-логическим мышлением, в противовес которому предшествующий строй мышления можно было бы назвать пассивно-логическим, но ни в коем случае не дологическим.

Вопрос оформления в языке различных меняющихся периодов мышления выдвигает необходимость постановки проблемы классификации языков не только по стадиям, но и по системам, в последних по признакам формального выявления норм реального сознания в языковой структуре. На этом и строится схема акад. Марра.

«Новое учение об языке, по его словам, в первую голову ставит вопрос об этих стадиальных сменах техники мышления и разрешает положительным разъяснением мышление, предшествовавшее логическому, так наз. дологическое, как ряд ступеней со сменою закономерностей и техники»[28].

Такое деление по стадиям уже само собою обусловливает и деление по группам (системам), хотя бы и с упором на формальный признак, но с непременным учетом того же взаимодействия языка и мышления, так как

«нет не только слова, но и ни одного языкового явления, хотя бы из строя речи или из ее материального выявления в графике, кинетической линии и звучании, фонетике, нет ни одной частицы звуковой речи, которая при возникновении не была бы осмыслением»[29].

Сноски

Примечания

1

К бакинской дискуссии, стр. 17–18.

2

Сдвиги в технике языка и мышления. Тр. ноябрьской сессии. 1933, стр. 518.

3

Die Sprache, ihre Natur, Entwicklung und Entstehung. Heidelberg, 1925.

4

Н.Я. Марр. Бретонская нацменовская речь, стр. 1.

5

Энгельс. Происхождение семьи… Изд. 1932 г., стр. 145–146.

6

Ф. де-Соссюр. Курс общей лингвистики, русск. перевод, 1933, стр. 31.

7

Там же, стр. 205.

8

Там же.

9

Там же.

10

Де-Соссюр, ц.с., стр. 207.

11

Н.Я. Марр. Сдвиги в технике языка и мышления, стр. 525–526.

12

Список работ Н.Я. Марра с распределением по периодам и языковым группам приведен в «Классифицированном перечне» (изд. 1926 г.). Кроме того см. полный список его же работ в Яфетическом сборнике, VI, 1930 и «Избранные работы», I, 1933.

13

См. в «Классифицированном перечне», стр. 25 сл.

14

Происхождение американского человека, 1926.

15

Статья с тем же заголовком, 1933.

16

Археологическая экспедиция 1916 года в Ван, стр. 61.

17

Немецкая идеология, русский перевод, 1933, стр. 17, 20, 21.

18

Немецкая идеология, русский перевод, 1933, стр. 16.

19

Капитал, I, изд. 1923 г., стр. 148.

20

Немецкая идеология, стр. 21.

21

Там же.

22

Диалектика природы, изд. 1932 г., стр. 56.

23

Немецкая идеология, стр. 21.

24

Revue inter. des études basques, XIII, № 3, 1922, стр. 399.

25

Там же, стр. 400.

26

Там же, стр. 406.

27

Кюринец тоже не имеет второго варианта, хотя нормы его мышления и изменились. В этом и заключается одно из отличий его стадиального состояния от предыдущего и последующего.

28

Язык и мышление, стр. 33–34.

29

Там же, стр. 43–44.

Content

Мещанинов Иван Иванович Проблема классификации языков в свете нового учения о языке

Акад. И.И. Мещанинов ПРОБЛЕМА КЛАССИФИКАЦИИ ЯЗЫКОВ В СВЕТЕ НОВОГО УЧЕНИЯ О ЯЗЫКЕ

* * *

Сноски

Примечания