Джозефина Тэй

Похищенная девушка

Серия «Эксклюзивная классика»

Josephine Tey

THE FRANCHISE AFFAIR

Перевод с английского М. Прокопьевой

© Перевод. М. Прокопьева, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Глава 1

Весенним вечером, когда часы показывали четыре, Роберт Блэр подумывал о том, чтобы пойти домой.

Разумеется, раньше пяти офис не закроется. Но когда ты единственный Блэр в конторе «Блэр, Хэйуорд и Беннет», домой можно идти, когда пожелаешь. А если по большей части занимаешься завещаниями, составлением нотариальных актов о передаче имущества и инвестициями, во второй половине дня спрос на твои услуги невелик. А если живешь в Милфорде, где последняя почта приходит в три сорок пять, рабочий день заканчивается задолго до четырех.

Телефонных звонков тоже не ожидалось. Товарищи по игре в гольф сейчас где-то между четырнадцатой и шестнадцатой лунками. На ужин никто не пригласит, поскольку в Милфорде подобные приглашения до сих пор пишутся от руки и отправляются по почте. И тетушка Лин не станет звонить и просить по пути домой купить рыбу, поскольку раз в две недели она ходит в кино, а фильм уже минут двадцать как начался.

Итак, Роберт сидел в кабинете, пропитанном ленивой атмосферой весеннего вечера в маленьком торговом городке, и, уставившись на последнюю лужицу солнечного света на столе (из красного дерева, с латунными вставками, который дедушка привез из Парижа, ошеломив тем самым все семейство), думал о том, что пора идти домой. Солнце освещало чайный поднос; в конторе «Блэр, Хэйуорд и Беннет» не было принято подавать чай в обычной кружке на лакированном жестяном подносе с росписью. Каждый рабочий день ровно без десяти четыре мисс Тафф приносила в кабинет поднос, покрытый красивой белой салфеткой, на которой размещались фарфоровая, с синим узором чашечка чая и в тон ей тарелка с двумя печеньями: по понедельникам, средам и пятницам это были крекеры, по вторникам, четвергам и субботам – диетические.

Праздно разглядывая поднос, он задумался о том, что тот символизирует преемственность поколений в «Блэр, Хэйуорд и Беннет». Сервиз он помнил с малолетства. Когда он был совсем маленьким, кухарка у них дома носила на этом подносе хлеб из булочной, а потом молодая мать забрала его и принесла в контору, чтобы на нем подавали чашки с синим узором. Салфетка появилась много лет спустя одновременно с мисс Тафф. Мисс Тафф была продуктом военного времени – первой женщиной, занявшей место секретаря в престижной адвокатской конторе Милфорда. Появление незамужней, серьезной, сухопарой мисс Тафф произвело революцию, которую фирма пережила практически без потрясений, и теперь, почти четверть века спустя, невозможно было представить себе, что худощавая, седовласая, исполненная достоинства мисс Тафф когда-то была сенсацией. По правде говоря, с момента ее появления единственным изменением в заведенном с незапамятных времен порядке стала салфетка на чайном подносе. В доме мисс Тафф на голый поднос никогда ничего не ставили; если подумать, то и ломтик кекса нельзя положить прямиком на тарелку – обязательно нужно подстелить салфетку или ткань. Потому мисс Тафф с подозрением глядела на неприкрытый поднос. Более того, узор показался ей отвлекающим, отбивающим аппетит и «странным». Однажды она принесла из дома салфетку: простой, непритязательный кусок белой ткани, с какого и положено есть. А отец Роберта, которому нравился лаковый поднос, посмотрел на чистую белую ткань и был тронут тем, как молодая мисс Тафф отождествляет себя с интересами фирмы. Салфетка прижилась и теперь ощущалась столь же неотъемлемой частью жизни фирмы, как и ящики с документами, и медная табличка, и ежегодная простуда мистера Хезелтайна.

Глядя на синюю тарелку, на которой подали печенье, Роберт вновь испытал странное ощущение в груди. Конкретно с этим диетическим печеньем оно никак связано не было; по крайней мере, физически. Оно имело отношение к неизбежности печенья, к спокойной уверенности в том, что в четверг будет диетическое, а в понедельник – крекер. Еще в прошлом году рутина ему ничем не мешала. Иной жизни, кроме тихого, спокойного существования в родном городе, он никогда не желал. Ему и сейчас не хотелось ничего другого, но в последнее время в голове у него то и дело появлялась чужеродная мысль, неуместная и непрошеная. Если облечь ее в слова, выходило что-то вроде: «Это все, чего ты когда-либо достигнешь». И от этой мысли в груди на мгновение возникал спазм. Как будто накатывала паника. Похожим образом в возрасте десяти лет у него сжималось сердце при воспоминании о предстоящем визите к дантисту.

Роберта это раздражало и озадачивало. Он считал себя счастливым и удачливым человеком, к тому же взрослым. С чего бы этой чуждой мысли атаковать его и вызывать досаду, от которой сдавливало ребра? Чего ему не хватало в жизни?

Жены?

Он мог бы жениться, если б захотел; по крайней мере, так ему казалось. Вокруг было много незамужних дам, и никто из них не выказывал к нему неприязни.

Заботливой матери?

Никакая мать не могла бы заботиться о нем с большей самоотверженностью, чем тетя Лин, добрая, милая тетя Лин.

Богатства?

Разве он когда-либо желал того, что было ему не по средствам? Если это не богатство, то он вообще не знает, что такое богатство.

Приключений?

Но он никогда их не жаждал. Ему вполне хватало тех, что предоставляла охота или ничья на шестнадцатой лунке.

Тогда чего?

Откуда эти мысли: «Это все, чего ты достигнешь»?

Возможно, думал он, глядя на синюю тарелку, где раньше было печенье, все дело в том, что детские ожидания чудесного завтрашнего дня подсознательно продолжали жить в душе мужчины до тех пор, пока их еще можно было реализовать, и лишь после сорока, когда надежды на воплощение оставалось мало, они приобретали форму сознательных мыслей, будто утраченный фрагмент детства, требующий внимания.

Разумеется, он, Роберт Блэр, искренне надеялся, что до конца его жизни ничего не изменится. Он со школьной скамьи знал, что поступит на службу в контору и однажды унаследует дело отца. С добросердечной жалостью взирал он на мальчиков, у которых не было приготовленного для них заранее места в жизни, не было Милфорда, полного друзей и воспоминаний, и английской преемственности, обеспеченной фирмой «Блэр, Хэйуорд и Беннет».

Ныне в фирме отсутствовал Хэйуорд; это продолжалось с тысяча восемьсот сорок третьего года, однако заднюю комнату в конторе занимал юный отпрыск рода Беннетов. Именно «занимал» – вряд ли он там работал. Более всего Невил увлекался сочинительством стихов, настолько оригинальных, что понять их способен был лишь он сам. Роберт считал стихи предосудительными, но поощрял безделье, ибо не мог забыть, что, когда сам занимал ту комнату, целыми днями упражнялся с клюшкой для гольфа, забрасывая мяч в кожаное кресло.

Солнечные лучи соскользнули с краешка подноса, и Роберт решил, что пора уходить. Если выйти сейчас, он успеет пройтись по Хай-стрит до того, как восточный тротуар скроется в тени. Прогулки по Хай-стрит в Милфорде все еще доставляли ему явное удовольствие. Не сказать, что Милфорд как-то особенно красив. Подобные городки к югу от Трента исчислялись сотнями. Но он был олицетворением качества английской жизни последних трехсот лет. Начинаясь у старого, времен конца правления Карла Второго, построенного вровень с тротуаром доходного дома, где разместилась контора «Блэр, Хэйуорд и Беннет», Хай-стрит плавно уходила на юг. Минуя кирпичные постройки георгианской эпохи, деревянные и оштукатуренные елизаветинские здания, каменные викторианские и украшенные лепниной дома эпохи Регентства, она заканчивалась у скрытых вязами эдвардианских вилл. То тут, то там среди оттенков розового, белого и коричневого возникал фасад из черного стекла, выделявшийся подобно разодетому выскочке на вечеринке; впрочем, его оправдывал хороший вкус других зданий. Даже многочисленные деловые предприятия милосердно обошлись с Милфордом. Конечно, в южном конце улицы заманчиво блистал золотым и красным американский торговый дом, ежедневно оскорбляя своим видом мисс Трулав, хозяйку чайной, разместившейся в доме елизаветинской эпохи и поддерживаемой при помощи выпечки сестры мисс Трулав и имени Анны Болейн. Но Вестминстерский банк, проявив скромность, не виданную со времен ростовщиков, приспособил Уиверс-холл под свои нужды без капли мрамора, а «Соулз», оптовая фирма по продаже лекарств, заняв старую резиденцию Уиздомов, не внесла ни малейших изменений в ее вытянутый, чудаковатый фасад.

Это была симпатичная, веселая, суетливая улица, где прямо из мощеных тротуаров росли подстриженные липы, и Роберт Блэр ее очень любил.

Только он собрался встать, как зазвонил телефон. В других местах принято, чтобы телефоны звонили в приемной, где к ним подойдет помощница, спросит, что вам угодно, и скажет, что если вы будете так добры подождать секундочку, она вас «соооооединит». После этого вас свяжут с тем, с кем вы желаете поговорить. Но только не в Милфорде. Ничего подобного в Милфорде не потерпят. Если вы звоните по телефону Джону Смиту, то рассчитываете, что трубку возьмет лично Джон Смит. Поэтому тем весенним вечером в конторе «Блэр, Хэйуорд и Беннет» телефон зазвонил именно в кабинете Роберта на столе из красного дерева с латунными вставками.

Потом Роберт часто задавался вопросом, что случилось бы, раздайся звонок на минуту позже. За одну минуту, за шестьдесят ничтожных секунд, он успел бы снять пальто с колышка в коридоре, сунуть голову в кабинет напротив, чтобы сообщить мистеру Хезелтайну, что уходит, выйти под бледные лучи солнца и направиться вниз по улице. На звонок ответил бы мистер Хезелтайн и передал бы женщине, что Роберт ушел. Она бы повесила трубку и попробовала бы связаться с кем-нибудь другим. Дальнейшее представляло бы для него чисто теоретический интерес.

Но телефон прозвонил аккурат в это время. Роберт протянул руку и взял трубку.

– Это мистер Блэр? – раздался низковатый женский голос, который в любое другое время звучал бы уверенно, но сейчас его владелица то ли задыхалась, то ли очень спешила. – Ах, как я рада, что застала вас. Боялась, что вы уже ушли. Мистер Блэр, вы меня не знаете. Моя фамилия Шарп. Марион Шарп. Я живу с матерью в доме под названием «Франчайз» на Ларборо-роуд.

– Да, мне это известно, – сказал Блэр.

Он знал Марион Шарп в лицо, как знал всех в Милфорде и его окрестностях. Высокая, худощавая, темноволосая женщина лет сорока, склонная носить яркие шелковые платки, подчеркивавшие ее цыганскую смуглость. По утрам она ездила за покупками на побитом старом автомобиле, на заднем сиденье которого восседала ее седовласая мать, прямая, хрупкая, несколько нелепая и как будто выражавшая какой-то молчаливый протест. В профиль старая миссис Шарп напоминала мать Уистлера, но когда поворачивалась и демонстрировала яркие, светлые, холодные, как у чайки, глаза, то становилась похожа на провидицу. Словом, неприятная старушка.

– Вы меня не знаете, – продолжал голос, – но я видела вас в Милфорде. Вы кажетесь добрым человеком, а мне нужен адвокат. Нужен прямо сейчас, сию минуту. Единственный адвокат, с которым мы имеем дело, находится в Лондоне – в смысле, это лондонская контора, и вообще-то она не наша. Можно сказать, что она перешла к нам по наследству. Но сейчас у меня беда, и мне требуется юридическая помощь, вот я и вспомнила о вас и подумала, что вы могли бы…

– Если дело в машине… – начал Роберт.

«Беда» в Милфорде означала одно из двух: либо задержка алиментов, либо нарушение дорожно-транспортных правил. Поскольку дело касалось Марион Шарп, вероятнее всего второе. Впрочем, это не важно, так как ни тем, ни другим «Блэр, Хэйуорд и Беннет» не заинтересовались бы. Он передаст ее Карли, способному пареньку на другом конце улицы, обожающему судебные дела. Ему приписывали способность вызволить дьявола из ада. («Вызволить! – воскликнул кто-то однажды вечером в пабе “Роза и корона”. – Ему и не такое по силам. Он может собрать кучу подписей в защиту старого грешника».)

– Если дело в машине…

– В машине? – переспросила она, будто силясь вспомнить, что это такое. – Ах, поняла. Нет. О нет, ничего такого! Дело куда более серьезное. Замешан Скотленд-Ярд.

– Скотленд-Ярд!

Для мирного провинциального адвоката и джентльмена, каковым был Роберт Блэр, Скотленд-Ярд казался не меньшей экзотикой, нежели Ксанаду, Голливуд или прыжки с парашютом. Как законопослушный гражданин, он хорошо ладил с местной полицией, чем и ограничивалась его связь с преступным миром. Его близость к Скотленд-Ярду исчерпывалась совместным времяпрепровождением на поле для гольфа с местным инспектором, добрым малым, который играл очень хорошо и порой, когда дело доходило до девятнадцатой лунки, позволял себе сболтнуть немного лишнего о работе.

– Я никого не убивала, если вас это беспокоит, – торопливо сообщил голос.

– Вопрос в другом: вас подозревают в убийстве? – Что бы она ни натворила, это явно дело для Карли. Он должен передать ее Карли.

– Нет, дело вовсе не в убийстве. Меня подозревают в похищении. Или в том, что я кого-то силой удерживала, уж не знаю. Не могу объяснить по телефону. В любом случае мне прямо сейчас нужно…

– Знаете, не думаю, что вам нужен именно я, – сказал Роберт. – Я почти ничего не знаю об уголовном праве. Моя контора не занимается подобными делами. Кто вам нужен, так это…

– Я не ищу адвоката по уголовным делам. Мне нужен друг. Кто-то, кто будет стоять рядом и следить, чтобы на меня не давили. То есть подсказывать, когда мне не следует отвечать, если я этого не хочу, и тому подобное. Для этого ведь не обязательно разбираться в уголовных делах?

– Да, но контора, которая обычно взаимодействует с полицией, принесла бы вам намного больше пользы. Контора, которая…

– Вы пытаетесь сказать, что вам это не интересно, не так ли?

– Нет, конечно, нет, – поспешил заверить ее Роберт. – Я действительно думаю, что было бы разумнее…

– Знаете, каково мне сейчас? – перебила она. – Я чувствую себя так, будто тону и не могу выбраться на берег, а вы, вместо того чтобы протянуть мне руку, указываете, что выбираться лучше на противоположный берег.

На мгновение повисла тишина.

– Напротив, – сказал Роберт, – я могу порекомендовать вам специалиста по спасению утопающих. Уверяю вас, он куда лучше меня, обыкновенного любителя. Бенджамин Карли знает о защите обвиняемых куда больше, чем любой другой в здешних краях, и…

– Кто? Этот ужасный маленький господин в полосатых костюмах? – Ее низкий голос резко повысился и надломился. Снова наступила тишина. – Прошу прощения, – овладев собой, нормальным голосом сказала она, – это было глупо. Но видите ли, я позвонила вам не потому, что считаю вас самым умным («Ах вот как», – подумал Роберт), а потому что я в беде и надеюсь получить совет от человека моего круга. А вы похожи на человека моего круга. Прошу вас, мистер Блэр, помогите. Вы мне нужны. У меня в доме люди из Скотленд-Ярда. Если вы решите, что не желаете в это вмешиваться, вы всегда сможете потом передать дело кому-нибудь другому, правда? Но возможно, тут и не во что вмешиваться. Если бы вы просто пришли и «встали на защиту моих интересов», или как это у вас называется, может, все решится само собой. Уверена, это какая-то ошибка. Пожалуйста, не могли бы вы сделать это для меня?

Роберт Блэр подумал, что в целом, конечно, мог бы. Он был слишком добр, чтобы отказывать в какой бы то ни было разумной просьбе. К тому же она оставляла ему лазейку, если дело окажется слишком мутным. В конце концов, он все-таки не хотел отправлять ее к Бену Карли. Пусть она и сморозила глупость про костюмы в полоску, он понимал ее взгляд на вещи. Если вы действительно что-то натворили и хотите избежать наказания, Карли, несомненно, ваш человек; но если вы попали в беду, запутались и ни в чем не повинны, грубоватые манеры Карли, вероятно, только сильнее навредят.

И все же, положив трубку, он пожалел, что не выглядит менее доступным – как Кельвин или Калибан, – чтобы незнакомки, угодив в неприятности, не бросались к нему в поисках защиты.

Направляясь к гаражу на Син-лейн, где он оставил машину, Роберт гадал, о каком «похищении» идет речь. Существует ли такое преступление в английском своде законов? И кого она могла бы пожелать похитить? Ребенка? Какого-нибудь ребенка, которого ожидало наследство? Несмотря на большой дом на Ларборо-роуд, складывалось впечатление, что денег у Шарпов очень мало. Или ребенка, с которым законные опекуны, по их мнению, обращались грубо? Возможно. У старухи и впрямь лицо фанатички, да и сама Марион Шарп выглядела человеком, готовым при случае пуститься в авантюру. Да, наверное, это просто неверно понятая филантропия. Задержание «с целью лишить родителей, опекунов и т.  д. власти над…». Он не помнил точную формулировку: считалось ли такое дело уголовным с последующим тюремным заключением или просто проступком? Делами о «похищении и задержании» фирма «Блэр, Хэйуорд и Беннет» не занималась с тысяча семьсот девяносто восьмого года, когда молодой сквайр из Лессоус, слегка перебрав кларета на балу у неких Греттонов, перекинул через седло юную мисс Греттон и ускакал с ней, причем о намерениях сквайра нетрудно было догадаться.

Что ж, наверняка теперь, когда в планы Шарпов вмешался Скотленд-Ярд, их легко будет переубедить. Самого Блэра Скотленд-Ярд тоже несколько ошеломил. Неужели ребенок настолько важен, что это дело для главного офиса?

На Син-лейн царила нескончаемая вражда, в которой он старался не участвовать. (Этимологи, если вам интересно, утверждают, что «Син» [1] – всего лишь искаженное «сэнд», но жители Милфорда, конечно, лучше знают: прежде чем луга за городом застроили многоэтажками, улочка вела прямо к аллее влюбленных в Хайвуде.) На узкой улочке непосредственно друг против друга располагались охваченные вечным противостоянием конюшня и новый гараж. Гараж пугал лошадей (как утверждали конюхи), а конюшня постоянно перегораживала улицу из-за ежедневных доставок сена и прочего фуража (так говорили работники гаража). Более того, гаражом управляли Билл Броу, некогда служивший в Корпусе королевских инженеров-электриков и механиков, и Стэнли Питерс из Королевского корпуса связи, а старик Мэтт Эллис, бывший кавалерист, видел в них представителей поколения, уничтожившего кавалерию и тем самым нанесшего оскорбление цивилизации.

Зимой на охоте Роберт выслушивал точку зрения кавалериста; в остальное время года, пока ему мыли машину, меняли масло, заполняли бак, наступал черед Королевского корпуса связи. Сегодня связист хотел узнать разницу между злословием и клеветой и что именно является диффамацией. Если назвать человека «ремесленником, который работает с жестянками и не может гайки от желудя отличить» – это диффамация?

– Не знаю, Стэн. Надо подумать, – торопливо ответил Роберт, заводя машину.

Подождав, пока пройдут три усталые клячи, привезшие двух толстых детей и конюха с дневной прогулки («Понимаете, о чем я?» – пробормотал на заднем плане Стэнли), он выехал на Хай-стрит.

В южном конце улицы лавки постепенно уступали место жилым домам, выходившим крыльцом прямо на тротуар. Чуть дальше шли дома с портиками, за ними виллы с садами и деревьями, а потом – внезапно – поля и просторы.

Это были фермерские угодья, бесконечные пространства, огороженные живыми изгородями, домов почти не видно. Земли плодородные, но пустынные; можно ехать милю за милей, не встретив ни души. Безмятежные, неколебимые, не изменившиеся со времен Войны Алой и Белой розы поля в окружении живых изгородей сменяли друг друга, горизонт сливался с горизонтом, и картину ничто не нарушало. Современность выдавали лишь телеграфные столбы.

Вдали, за горизонтом, располагался Ларборо – город велосипедов, стрелкового оружия, жестяных кнопок и клюквенного соуса «Коуанс», где миллион жителей ютились в перенаселенных домах из грязно-красного кирпича, то и дело преодолевая границы в своем атавистическом стремлении к траве и земле. Окрестности Милфорда ничего не могли дать публике, требовавшей наряду с травой и землей еще и чайных лавок и красивых видов; путешествуя, жители Ларборо все как один отправлялись на запад, к холмам и морю, и огромные просторы на севере и востоке пустели и оставались такими же одинокими и чистыми, как во времена своего расцвета. Здесь было «скучно», и это клеймо спасало Милфорд.

В двух милях за городом, на Ларборо-роуд, стоял дом под названием «Франчайз». Он притулился на обочине дороги, будто телефонная будка. На закате эпохи Регентства кто-то приобрел поле, известное как «Франчайз», выстроил посередине плоский белый дом и огородил его высокой крепкой стеной из кирпича с большими двойными воротами. Дом никак не был связан с внешним миром. Позади не было хозяйственных построек, в окружающие поля не выходили боковые ворота. В задней части дома в соответствии с требованиями эпохи была построена конюшня, но ее тоже отгораживала стена. Своей неприметностью и изолированностью дом напоминал оброненную на дороге детскую игрушку. Сколько Роберт себя помнил, тут проживал старик, видимо, один и тот же, но поскольку люди из «Франчайза» ездили за покупками в Хэм-Грин, близкую к Ларборо деревню, в Милфорде их никогда не видели. А потом Марион Шарп с матерью стали наезжать по утрам за покупками в Милфорд, из чего стало ясно, что они унаследовали «Франчайз» после смерти старика.

Роберт задумался: сколько они уже там? Три года? Четыре?

То, что в Милфорде они не завели никаких знакомств, расчетов не упрощало. Пожилую миссис Уоррен, всего-то двадцать пять лет назад купившую одну из первых вилл в сени вязов в конце Хай-стрит в надежде, что для ее ревматизма воздух центральных графств окажется полезнее морского, до сих пор называли «той дамой из Уэймута» (вообще-то она приехала из Суонеджа).

Более того, возможно, Шарпы и не стремились заводить знакомства. Они производили впечатление людей самодостаточных. Дочь он видел пару раз на поле для гольфа. Она играла с доктором Бортвиком, очевидно, по приглашению. Она выполняла дальний удар, как мужчина, и профессионально использовала свои тонкие смуглые запястья. Вот все, что знал о ней Роберт.

Подъехав к высоким железным воротам, Роберт увидел, что там уже стоят две машины. Достаточно было взглянуть на ближайшую – такую незаметную, ухоженную, скромную, – чтобы понять, чья она. Выйдя из машины, он подумал: где еще в мире полиция старается быть настолько вежливой и ненавязчивой?

Во второй машине он узнал авто Хэллама – местного инспектора, отличного игрока в гольф.

В полицейской машине сидели трое: водитель, а на заднем сиденье – женщина средних лет и то ли ребенок, то ли юная девушка. Шофер скользнул по Роберту мягким, рассеянным и одновременно все подмечающим полицейским взглядом и отвернулся. Лиц пассажиров Роберту рассмотреть не удалось.

Высокие железные ворота были закрыты – Роберт не помнил, чтобы когда-нибудь видел их открытыми, – но из чистого любопытства он толкнул одну из тяжелых створок. Железное кружево оригинальных ворот было прикрыто плоскими чугунными листами, очевидно, из викторианского стремления укрыться от постороннего внимания. Слишком высокая стена не позволяла ничего разглядеть с улицы, и, кроме крыши и труб, заметных издали, Роберт никогда не видел «Франчайз».

Его ждало разочарование. Дело было не столько в запущенном состоянии дома (а он явно был запущен), сколько в его неприкрытом уродстве. То ли дом строили слишком поздно, и красота прекрасной эпохи обошла его стороной, то ли строитель не разбирался в архитектуре. Он использовал язык времени, но тот, видимо, приходился ему не родным. Все выглядело немного неправильным: окна не того размера, к тому же неправильно расположенные; дверной проем не той ширины, лестничный марш не той высоты. В целом вместо свойственной своей эпохе мягкой благосклонности дом выражал хмурый антагонизм. Шагая по двору к неприветливой двери, Роберт пришел к выводу, что этот дом напоминает ему пса, внезапно разбуженного шагами прохожего, привставшего на передние лапы и пока не решившего, как поступить – броситься на него или попросту залаять. «Что вам тут надо?» – вот с каким выражением взирал на чужака этот дом.

Не успел он позвонить, как дверь уже открыли; причем не горничная, а сама Марион Шарп.

– Я вас увидела, – сказала она, протягивая ему руку. – Не хотела, чтобы вы звонили, мама обычно в это время ложится отдохнуть, и я надеюсь, что мы со всем этим разберемся до того, как она проснется. Тогда ей вообще не будет надобности об этом знать. Не могу передать, как же я вам благодарна за то, что пришли.

Роберт пробормотал что-то в ответ и вдруг заметил, что глаза у нее вовсе не темно-карие, цыганские, как ему казалось, а серовато-зеленые. Она сопроводила его в дом, и он, положив шляпу на комод в передней, обратил внимание на потертый ковер.

– Законники здесь, – сказала она, открывая дверь и приглашая его в гостиную.

Роберт предпочел бы сначала поговорить с ней наедине, чтобы ознакомиться с делом, но предлагать это было уже поздно. Очевидно, так она хотела.

На краешке стула с расшитым бисером сиденьем устроился смущенный инспектор Хэллам. А у окна, чувствуя себя весьма свободно, восседал на добротном стуле работы Хэпплуайта Скотленд-Ярд в лице худого моложавого человека в прекрасно сшитом костюме.

Оба встали, и Роберт с Хэлламом кивнули друг другу.

– Полагаю, инспектора Хэллама вы знаете? – спросила Марион Шарп. – А это инспектор Грант из штаба.

Роберт с любопытством отметил это слово – «штаб». Неужели она уже имела дело с полицией раньше или же ей просто не нравился легкий налет сенсационности у слова «Ярд»?

Пожав Роберту руку, Грант сказал:

– Рад, что вы приехали, мистер Блэр. Не только за мисс Шарп, но и за себя.

– За себя?

– Я бы не мог продолжать, не имей мисс Шарп поддержки, пусть даже просто дружеской. Но вы адвокат, и тем лучше!

– Ясно. В чем вы ее обвиняете?

– Мы ни в чем ее не обвиняем… – начал было Грант, но Марион его перебила:

– Предполагается, что я кого-то похитила и избила.

– Избили?

– Да, – будто смакуя слова, сказала она. – Понаставила ей синяков.

– Ей?

– Девочке. Она сейчас там, за воротами, в машине.

– Думаю, лучше начать с самого начала, – сказал Роберт, хватаясь за подобие нормальности.

– Возможно, я могу объяснить, – мягко предложил Грант.

– Да, – сказала мисс Шарп, – объясните. Это ведь ваша версия.

Интересно, уловил ли Грант сарказм в ее тоне? Роберта несколько удивило присутствие духа у мисс Шарп, позволившей себе насмешливо разговаривать с представителем Скотленд-Ярда, занимавшим один из ее лучших стульев. По телефону она не казалась такой смелой. Тогда в голосе ее звучало отчаяние. Быть может, ее подбодрило присутствие союзника, или же у нее просто открылось второе дыхание.

– Перед самой Пасхой, – начал Грант в лаконичной полицейской манере, – девочка по имени Элизабет Кейн, проживавшая со своими опекунами близ Эйлсбери, отправилась на каникулы к своей замужней тетке в Мейнсхилл, в окрестности Ларборо. Поехала она на автобусе, поскольку автобусы из Лондона в Ларборо проходят как через Эйлсбери, так и через Мейнсхилл. Таким образом, она могла сойти в Мейнсхилле, а от остановки до дома ее тетки всего три минуты ходьбы. Если бы она ехала поездом, ей пришлось бы выйти в Ларборо и затем ехать в обратном направлении. В конце недели ее опекуны, некие мистер и миссис Уинн, получили от нее открытку, в которой говорилось, что она прекрасно проводит время и собирается побыть у тети еще. Опекуны решили, что она имеет в виду до конца школьных каникул, то есть еще три недели. Когда она не вернулась за день до начала школьных занятий, опекуны пришли к выводу, что она просто хочет прогулять первый день занятий, и написали тетке, чтобы та отправила девочку домой. Но тетя, вместо того чтобы позвонить по телефону или отправить телеграмму, сообщила Уиннам в письме, что племянница уехала назад в Эйлсбери еще две недели назад. Обмен письмами занял большую половину следующей недели, так что к тому времени, как опекуны обратились в полицию, девочка отсутствовала уже четыре недели. Полиция приняла все обычные меры, но не успела еще приступить к розыску, как девочка явилась сама. Однажды ночью она пришла домой в одном платье и башмаках, еле волоча ноги от усталости.

– Сколько лет девочке? – спросил Роберт.

– Пятнадцать. Почти шестнадцать. – Грант помедлил, на случай если у Роберта есть еще вопросы, а затем продолжил («Как в суде – с одобрением подумал Роберт. – Манеры точь-в-точь как та неприметная машина у ворот.»): – Она сказала, что ее «похитили», увезли в автомобиле, и два дня опекуны больше ничего не могли от нее добиться. Она была в полубессознательном состоянии. Примерно сорок восемь часов спустя она пришла в себя и начала рассказывать им…

– Им?

– Уиннам. Полиция, разумеется, хотела расспросить ее, но при любом упоминании о полиции у девочки начиналась истерика, так что пришлось довольствоваться пересказом опекунов. По ее словам, когда она ждала обратного автобуса на перекрестке в Мейнсхилле, рядом остановился автомобиль, в нем сидели две женщины. Та, что помоложе, была за рулем. Она спросила, ждет ли девочка автобус, и предложила подвезти ее.

– Девочка была одна?

– Да.

– Почему? Неужели никто ее не провожал?

– Дядя работал, а тетка, которую пригласили стать крестной матерью, ушла на крестины. – Грант вновь сделал паузу, чтобы дать Роберту возможность задать вопросы, если таковые у него возникли. – Девочка сказала, что ждет лондонский автобус, но женщины сообщили ей, что он уже ушел. Поскольку она пришла на перекресток почти впритык, а часы у нее были не очень точные, она им поверила. Она и так уже опасалась, что опоздала на автобус, еще до того, как подъехала машина. Ее это расстроило: было уже четыре часа, моросил дождь, смеркалось. Женщины проявили сочувствие и предложили довезти ее до местечка, название которого она не разобрала, где она через полчаса могла бы сесть на другой автобус до Лондона. Девочка с благодарностью согласилась и села на заднее сиденье рядом со старой женщиной.

Перед глазами Роберта возник образ пожилой миссис Шарп, несгибаемой и зловещей, как обычно устроившейся на заднем сиденье. Он покосился на Марион Шарп, но та выглядела спокойной. Эту историю она уже слышала.

– Дождь заливал стекла, а девочка всю дорогу болтала со старушкой, рассказывая о себе, и не обращала внимания на то, куда они едут. Когда она наконец огляделась, уже совсем стемнело, и ей показалось, что они едут уже очень долго. Она сказала дамам, что с их стороны было невероятно мило так отклониться от своего маршрута, но женщина помоложе, впервые заговорив, ответила, что им как раз по пути, и предложила девочке зайти к ним домой выпить чего-нибудь горячего, прежде чем ее отвезут на остановку. Девочка колебалась, но женщина помоложе настаивала. Зачем, мол, двадцать минут ждать автобуса под дождем, когда за это время можно обогреться и поесть? Девочке это показалось разумным, и она согласилась. Через некоторое время женщина помоложе вышла, открыла, как показалось девочке, подъездные ворота, и они подъехали к дому, который она в темноте не разглядела. Ее провели на просторную кухню…

– На кухню? – переспросил Роберт.

– Да, на кухню. Старуха стала разогревать холодный кофе на плите, а другая занялась сэндвичами. «Сэндвичи без верхнего куска хлеба», – так описала их девочка.

– Бутерброды.

– Да. Пока они пили и ели, женщина помоложе сказала, что у них сейчас нет горничной, и спросила, не согласится ли девочка немного поработать у них. Та отказалась. Они попробовали убедить ее, но она заявила, что подобная работа ее совершенно не интересует. По мере того как она говорила, их лица начали расплываться у нее перед глазами, и, когда они предложили ей подняться наверх, чтобы посмотреть, в какой славной спаленке ей предстоит жить, если она здесь останется, она не нашла в себе сил отказаться. Она помнит, что до первого пролета лестница была застлана ковром, дальше, по ее словам, под ногами было «что-то твердое». Больше она ничего не запомнила, а уже утром проснулась на низенькой раскладушке в тесной, голой комнате на чердаке. На девочке осталась лишь комбинация, никаких следов другой ее одежды не наблюдалось. Дверь была заперта, маленькое круглое окно – тоже. Во всяком случае…

– Круглое окно! – воскликнул Роберт. Ему стало немного не по себе.

Ответила ему Марион.

– Да, – многозначительно сказала она, – круглое окно в крыше.

Роберт не знал, что на это ответить, ведь когда он несколько минут назад шел к входной двери, у него мелькнула мысль: до чего ж неудачно расположено это круглое окошко в крыше. Грант, как обычно, сделал вежливую паузу и продолжал:

– В скором времени женщина помоложе принесла миску каши. Девочка отказалась есть, потребовав, чтобы ей вернули одежду и отпустили. Женщина ответила, что тогда поест, когда проголодается, и, оставив миску, ушла. Девочка просидела одна до вечера. Затем женщина принесла ей поднос с чаем и свежими булочками и стала убеждать ее поработать горничной. Девочка снова отказалась. По ее словам, уговоры и угрозы поочередно продолжались несколько дней. Иногда с ней беседовала одна женщина, иногда другая. Наконец она решила разбить круглое окошко, выбраться через него на крышу, окруженную парапетом, и привлечь внимание какого-нибудь прохожего или бродячего торговца. К несчастью, единственным орудием оказался стул, и ей удалось лишь пробить в стекле трещину, за чем ее и застала молодая женщина. Она в ярости выхватила у девочки стул и до полусмерти избила ее. Затем она ушла и унесла стул, и девочка подумала, что этим все и кончится. Однако через несколько минут женщина вернулась, кажется, с хлыстом для собак и стегала девочку, пока та не потеряла сознание. На следующий день появилась старуха с ворохом постельного белья и сказала, что если девочка не хочет работать, то пусть хотя бы шьет, иначе не получит еды. Но девочка слишком скверно себя чувствовала, чтобы шить, и ее не кормили. На другой день ее вновь угрожали избить, если она не возьмется за шитье. Она кое-что заштопала, и ей дали тушеного мяса на ужин. Так продолжалось несколько дней, но, если она шила плохо или недостаточно, ее или били, или лишали пищи. Как-то раз старуха, по обыкновению, принесла ей тарелку с тушеным мясом и ушла, не заперев дверь. Девочка немного подождала, думая, что это ловушка, за которой опять последуют побои, но в конце концов рискнула выйти на лестничную площадку. Не услышав ни звука, она сбежала вниз по голым ступенькам. Потом еще немного. Из кухни до нее донеслись голоса двух женщин. Крадучись она преодолела последний пролет и бросилась к двери. Та оказалась не заперта, и девочка выскочила на улицу.

– В комбинации? – спросил Роберт.

– Забыл сказать, что платье ей вернули. На чердаке не было отопления, и в одной комбинации она бы, скорее всего, замерзла насмерть.

– Если она вообще была на чердаке, – сказал Роберт.

– Если, как вы говорите, она вообще была на чердаке, – спокойно подтвердил инспектор. После привычной вежливой паузы он продолжал: – Дальнейшие события она плохо помнит. По ее словам, она долго блуждала в темноте. Ей показалось, что рядом шоссе, но ни машин, ни пешеходов не было видно. Через некоторое время на главной дороге ее в свете фар заметил водитель грузовика и остановился, предложив подвезти. Она так устала, что тут же уснула. Проснулась, когда водитель собрался высадить ее на обочине. Смеясь, он сравнил ее с тряпичной куклой, из которой вытряхнули опилки. Судя по всему, все еще была ночь. Водитель заверил, что она просила высадить ее именно тут, и уехал. Местность оказалась ей знакома. До дома оставалось менее двух миль. Часы пробили одиннадцать. Незадолго до полуночи она пришла домой.

Глава 2

Наступило короткое молчание.

– Это та девочка, которая сейчас сидит в машине за воротами «Франчайза»? – спросил Роберт.

– Да.

– Полагаю, у вас были причины привезти ее сюда.

– Да. Когда она достаточно пришла в себя, ее все же убедили изложить свою историю полиции. Ее рассказ был застенографирован, она прочла напечатанный вариант и поставила подпись. В этом заявлении было два пункта, которые очень помогли полиции. Первый: «Когда мы уже некоторое время ехали, то обогнали автобус с подсвеченной табличкой, на которой было написано: “МИЛФОРД”. Нет, я не знаю, где Милфорд. Нет, я там не бывала». А вот второй отрывок: «Из чердачного окна я видела высокую кирпичную стену, а посередине – большие железные ворота. За стеной шла дорога – там стояли телеграфные столбы. Нет, машин я не видела, стена была слишком высокая. Изредка лишь крыши грузовиков. Сквозь ворота тоже невозможно было ничего разглядеть, потому что они закрыты изнутри листовым железом. От ворот подъездная дорожка сначала вела прямо, а потом расходилась по обе стороны от двери. Да, наверное, лужайка. Нет, никаких кустов не помню, только траву и тропинки».

Грант закрыл блокнот, по которому читал:

– Мы тщательно обыскали окрестности, и, насколько нам известно, ни один дом между Ларборо и Милфордом не соответствует описанию девочки за исключением «Франчайза», который соответствует полностью. Когда девочка увидела сегодня стену и ворота, она с уверенностью сказала: да, это то самое место. Конечно, за ворота она еще не заходила. Я хотел сначала объяснить все мисс Шарп и выяснить, согласна ли она увидеться с девочкой. Она справедливо предложила, чтобы при этом присутствовал свидетель.

– Теперь понимаете, почему мне так спешно понадобилась помощь? – сказала Марион Шарп, повернувшись к Роберту. – Можете вообразить более невероятную чепуху?

– Да уж, рассказ девочки – весьма странная смесь фактов и абсурда. Знаю, найти домашнюю работницу нелегко, – сказал Роберт, – но кому же придет в голову насильно кого-то удерживать, не говоря уж о побоях и пытках голодом?

– Нормальному человеку, разумеется, не придет, – согласился Грант, пристально глядя на Роберта, чтобы не смотреть на Марион Шарп. – Но поверьте, в первый же год работы в полиции я столкнулся с множеством куда более невероятных дел. Нет предела странностям человеческого поведения.

– Не спорю, однако в поведении девочки тоже немало странностей. Между прочим, с нее-то как раз все странности и начинаются. Это же она пропадала неизвестно где… – Он вопросительно замолчал.

– Месяц, – подсказал Грант.

– Месяц, тогда как уклад «Франчайза» за это время ни капли не изменился. Не могла бы мисс Шарп предоставить нам свое алиби на тот день, о котором идет речь?

– Нет, – сказала Марион Шарп. – Инспектор утверждает, что это произошло двадцать восьмого марта. Это было давно, а наша жизнь весьма однообразна. Мы просто не в состоянии вспомнить, что именно делали двадцать восьмого марта, и вряд ли кто-нибудь сможет припомнить это за нас.

– Горничная? – подсказал Роберт. – Слуги на удивление хорошо запоминают всякие аспекты жизни дома.

– У нас нет горничной, – сказала Марион. – Нам трудно ее держать: «Франчайз» стоит на отшибе.

Наступило молчание, грозившее стать неловким, и Роберт поспешил его нарушить:

– Эта девочка… Кстати, не знаю, как ее зовут.

– Элизабет Кейн. Все называют ее Бетти Кейн.

– Ах да, вы уже говорили. Прошу прощения. Эта девочка… можно ли нам что-нибудь узнать о ней? Насколько я понимаю, прежде чем поверить ее рассказу, полиция изучила ее прошлое? Например, почему у нее опекуны, а не родители?

– Она осиротела во время войны. В раннем детстве ее эвакуировали в район Эйлсбери. Она была единственным ребенком в семье, и ее поселили у Уиннов, у которых был сын на четыре года старше девочки. Примерно через год оба ее родителя погибли, и Уинны, всегда мечтавшие о дочери и очень привязавшиеся к ребенку, с радостью оставили ее у себя. Она относится к ним как к родителям, поскольку настоящих едва помнит.

– Понятно. Ее характеристика?

– Превосходная. Во всех отношениях очень спокойная девочка. Учится хорошо, но не блестяще. Никаких происшествий ни в школе, ни за ее пределами. «Невероятно честная» – так ее описала школьная учительница.

– Когда она наконец пришла домой после долгого отсутствия, на ней были следы описанных ею побоев?

– О да. Семейный врач Уиннов осмотрел ее рано утром и заявил, что ее били, и били жестоко. Да и намного позже, когда она беседовала с нами, синяки все еще были заметны.

– Она не страдает эпилептическими припадками?

– Нет, такой вариант мы сразу же рассмотрели. Должен сказать, что Уинны – люди весьма разумные. Это происшествие их очень расстроило, однако они не стали раздувать из него трагедию, не хотели, чтобы девочка стала предметом нездорового интереса или жалости. Они отнеслись ко всему с похвальной сдержанностью.

– Осталось еще мне отнестись к этому с достойной всяческих похвал сдержанностью, – сказала Марион Шарп.

– Поймите меня, мисс Шарп. Девочка описала не только дом, где ее якобы заперли, но и обитательниц дома, причем очень точно. «Худощавая пожилая женщина с мягкими седыми волосами, без шляпки, в черном; и женщина намного моложе, худая и высокая, смуглая, как цыганка, без шляпки, с ярким шелковым платком на шее».

– Да-да. Не знаю, чем это можно объяснить, но ваше положение я могу понять. Что ж, думаю, пора пригласить девочку, и перед этим мне хотелось бы сказать…

Дверь бесшумно отворилась, и на пороге возникла старая миссис Шарп. Короткие седые волосы торчали во все стороны, от чего она еще больше напоминала колдунью.

Закрыв дверь, она оглядела собравшихся с каким-то злорадным интересом.

– Ха! – проговорила она голосом, похожим на кудахтанье курицы. – Трое незнакомых мужчин!

– Позволь мне их представить, мама, – сказала Марион, когда все трое встали. – Это мистер Блэр из фирмы «Блэр, Хэйуорд и Беннет». Это та фирма, у которой такой красивый дом в начале Хай-стрит.

Роберт поклонился. Старуха уставилась на него глазами, похожими на глаза чайки.

– Там бы крышу переложить, – заметила она.

Верно, следовало бы, но он ожидал не такого приветствия.

Роберта отчасти утешило, что Гранта она приветствовала еще более странным образом. Присутствие Скотленд-Ярда в ее гостиной этим весенним вечером ничуть не удивило и не обеспокоило ее; она лишь сухо сказала:

– Вам не следует сидеть на этом стуле, вы для него слишком много весите.

Когда дочь представила ей местного инспектора, она бросила на него косой взгляд, слегка наклонила голову и явно тут же забыла о нем. Судя по выражению лица Хэллама, подобный прием сразил его наповал.

Грант вопросительно взглянул на мисс Шарп.

– Я ей расскажу, – сказала она. – Мама, инспектор хочет, чтобы мы повидали девочку, которая сейчас ждет в машине у ворот. Она целый месяц не появлялась у себя дома в Эйлсбери, а когда наконец вернулась – в плачевном состоянии, – то рассказала, что ее держали у себя люди, которые хотели сделать из нее прислугу. Когда она отказалась, ее заперли, морили голодом и били. Она в подробностях описала и дом, и людей, и получилось, что мы с тобой полностью совпадаем с этим описанием, равно как и наш дом. Она говорит, мы заперли ее на чердаке с круглым окошком.

– Чрезвычайно интересно, – проговорила старая дама, задумчиво усаживаясь на диван в стиле ампир. – Чем же мы ее били?

– Хлыстом для собаки, насколько я поняла.

– У нас есть хлыст для собаки?

– Кажется, есть что-то вроде поводка. Если понадобится, его можно использовать как хлыст. Но дело в том, что инспектор хочет, чтобы мы встретились с девочкой и чтобы она подтвердила, те ли мы женщины, которые похитили ее.

– Вы не возражаете, миссис Шарп? – спросил Грант.

– Напротив, инспектор! С нетерпением жду этой встречи. Смею вас заверить, я не каждый день ложусь спать скучной старой женщиной, а просыпаюсь потенциальным чудовищем.

– Тогда прошу меня простить, я сейчас приведу…

Хэллам привстал, предлагая себя на роль провожатого, но Грант покачал головой. Очевидно, он хотел воочию увидеть реакцию девочки на то, что было за оградой.

Когда инспектор вышел, Марион Шарп объяснила матери, зачем здесь Блэр.

– С его стороны было очень любезно приехать так быстро, – прибавила она.

Роберт вновь ощутил на себе взгляд бледных старческих глаз. Он был готов поклясться, что старая миссис Шарп вполне способна в любой день недели избить семерых в перерыве между завтраком и обедом.

– Я вам сочувствую, мистер Блэр, – сказала она без малейших ноток сочувствия в голосе.

– Почему, миссис Шарп?

– Вряд ли вы в своей работе имеете дело с Бродмуром [2].

– С Бродмуром?

– С умалишенными уголовниками.

– На мой взгляд, все это весьма любопытно, – сказал Роберт, отказываясь идти у нее на поводу.

На лице старухи мелькнула тень улыбки, как будто она оценила его замечание. Роберту почему-то показалось, что она ему благоволит, хотя вслух она ничего такого не сказала. Сухой голос язвительно произнес:

– Да, думаю, развлечений у нас в Милфорде немного. Моя дочь, например, гоняет кусок гуттаперчи по полю для гольфа…

– Теперь уже не гуттаперчу, мама, – вставила дочь.

– Но для людей моего возраста в Милфорде нет даже таких развлечений. Приходится мне заливать сорняки пестицидами – это законная форма садизма наравне с тем, чтобы топить блох. Вы топите блох, мистер Блэр?

– Нет, я их давлю. Но моя сестра раньше охотилась на них с куском мыла.

– Мыла? – искренне заинтересовалась миссис Шарп.

– По-моему, она била их влажной стороной, и они прилипали.

– Как интересно! Никогда не слышала о таком способе. В следующий раз надо будет попробовать.

Роберт ненароком услышал, как Марион участливо беседует с отвергнутым инспектором.

– Вы превосходно играете в гольф, инспектор, – говорила она.

Его посетило то чувство, которое бывает в конце сна, когда вот-вот проснешься, и потому уже не важно, что за чепуха творится вокруг, так как совсем скоро вернешься в реальный мир.

Впрочем, это чувство было обманчивым: реальный мир сам вошел в дверь, когда вернулся инспектор Грант, вошедший первым, чтобы видеть выражения лиц присутствующих, и придержал дверь для служащей полиции и девочки.

Марион Шарп медленно встала, будто желая достойно встретить то, что ей предстоит, но ее мать осталась сидеть на диване, держа спину прямо, как делала это в детстве, пришедшемся на Викторианскую эпоху, сдержанно сложив на коленях руки с таким видом, будто давала аудиенцию. Даже невзирая на растрепанные волосы, создавалось впечатление, что она хозяйка положения.

Девочка была одета в школьную форменную куртку и неуклюжие детские школьные туфли на низком каблуке. Из-за этого она выглядела младше, чем предполагал Блэр. Невысокая, и хорошенькой ее не назовешь. Но было в ней – как бы точнее выразиться – нечто притягательное. Темно-голубые глаза были широко расставлены на лице того типа, который в народе называют сердцевидным. Волосы мышиного цвета, зато линия роста надо лбом аккуратная. Под скулами по маленькой нежной ямочке, что придавало ее лицу очарование и трогательность. Нижняя губа полная, однако рот очень маленький. И уши тоже. Очень маленькие и очень плотно прижаты к голове.

В общем, самая обыкновенная девочка. В толпе на такую не обратишь внимания. Ни капли не похожа на героиню скандальной истории. Роберту стало интересно, как бы она выглядела в другом костюме.

Взгляд девочки сначала остановился на старухе, затем перекинулся на Марион. В нем не было ни удивления, ни триумфа, ни даже особенного интереса.

– Да, это те женщины, – сказала она.

– Вне всякого сомнения? – спросил Грант и добавил: – Знаете, это ведь очень серьезное обвинение.

– У меня нет сомнений. Разве они могут быть?

– Значит, эти две дамы – те самые женщины, которые заперли вас, отобрали одежду, заставляли вас штопать белье и били хлыстом?

– Да, это они.

– Потрясающая лгунья, – сказала старая миссис Шарп таким тоном, каким обычно говорят: «Потрясающее сходство».

– Вы говорили, что мы отвели вас на кухню и дали выпить кофе, – сказала Марион.

– Да, так и было.

– Можете описать кухню?

– Я ее не рассматривала. Она была большая – кажется, с каменным полом и рядом колокольчиков.

– А плита какая?

– Я не обратила внимания на плиту, но кастрюля, в которой старушка грела кофе, была светло-голубая, эмалированная, с темно-синей каймой и покрытым сколами дном.

– Вряд ли в Англии найдется хоть одна кухня, где не было бы точно такой кастрюли, – сказала Марион. – У нас их три.

– Она девственница? – спросила миссис Шарп тем вежливо-заинтересованным тоном, каким спрашивают: «Это Шанель?»

Воцарилось изумленное молчание. Роберт обратил внимание на ошеломленное лицо Хэллама и раскрасневшуюся девочку, а также на то, что со стороны Марион не последовало возгласа «Мама!», которого он подсознательно, но уверенно ожидал. Возможно, ее молчание означало своего рода одобрение, или Марион, всю жизнь прожившую с матерью, невозможно было шокировать.

Грант с холодным упреком сказал, что это не важно.

– Вы так думаете? – спросила старая дама. – Если бы я месяц не появлялась дома, моя мать первым делом задала бы именно этот вопрос. Итак, теперь, когда девочка нас опознала, как вы намерены поступить? Арестовать нас?

– О нет. До этого еще далеко. Я хочу отвести мисс Кейн на кухню и на чердак, чтобы проверить, соответствуют ли они ее описанию. Если соответствуют, доложу начальнику, и он сам решит, что делать.

– Понятно. Ваша осторожность достойна восхищения, инспектор. – Она медленно встала. – Что ж, с вашего позволения я намерена возобновить прерванный отдых.

– Но разве вы не хотите присутствовать при том, как мисс Кейн осматривает… услышать… – выпалил Грант, в кои-то веки утративший самообладание, очевидно, от удивления.

– Боже мой, еще не хватало! – Слегка нахмурив брови, она разгладила черный халат. – Люди научились расщеплять невидимые атомы, – проворчала она, – а вот материал, который не мнется, до сих пор изобрести не смогли. Я ничуть не сомневаюсь, – добавила она, – что мисс Кейн узнает чердак. По правде говоря, я была бы безмерно удивлена, если бы она его не узнала.

Старуха двинулась к двери, а значит, и к девочке, и в глазах последней вдруг вспыхнуло странное выражение. На лице мелькнула тревога. Служащая полиции шагнула вперед. Миссис Шарп спокойно продолжала путь, но остановилась не более чем в ярде от девочки, лицом к лицу с нею. Целых пять секунд она молча и с интересом разглядывала лицо девочки.

– Мы досадно мало знакомы, а уже, оказывается, наносим друг другу побои, – наконец сказала старушка. – Надеюсь, прежде чем все закончится, я сумею узнать вас поближе, мисс Кейн. – Она повернулась к Роберту и отвесила поклон. – До свидания, мистер Блэр. Надеюсь, вы и дальше продолжите считать нас достойным объектом своего любопытства. – И, не обращая внимания на остальных, она вышла за дверь, которую открыл перед ней Хэллам.

Когда она ушла, в комнате повисло ощущение некоего разочарования. Против воли Роберт испытал восхищение пожилой дамой. Не так-то просто было отвлечь внимание присутствующих от оскорбленной героини.

– Мисс Шарп, вы не против, если мисс Кейн осмотрит части дома, важные для этого дела? – спросил Грант.

– Конечно. Но прежде я хочу вам кое-что сказать. Я хотела сказать это еще до того, как вы привели мисс Кейн. Я рада, что мисс Кейн здесь, чтобы это услышать. Так вот. Я никогда в жизни не видела эту девушку. Никогда и ни при каких обстоятельствах ее не подвозила. Ни я, ни моя мать никогда не приводили ее в этот дом и не удерживали ее здесь против воли. Надеюсь, я выразилась достаточно ясно?

– Вполне, мисс Шарп. Мы понимаем, что вы полностью отрицаете показания девочки.

– Полностью. От начала и до конца. Итак, пройдемте на кухню?

Глава 3

Вместе с Робертом и Марион Шарп Грант и девочка отправились осматривать дом, тогда как Хэллам и служащая полиции ждали их в гостиной. Кухню девочка действительно узнала. После этого они поднялись по лестнице до первого пролета. Роберт сказал:

– Мисс Кейн говорила, что до второго пролета какое-то твердое покрытие, но здесь тот же ковер, что и ниже.

– Только до поворота, – ответила Марион. – Там, где все видно. Дальше простой половичок. Викторианская экономия. В наши дни, если вы бедны, вы покупаете дешевую ковровую дорожку и застилаете ею всю лестницу. Но в те времена мнение соседей имело куда больший вес. Поэтому видимое глазу пространство застилали хорошим, дорогим ковром, а дальше ничего не было.

Девочка оказалась права и насчет третьего пролета. Ведущие на чердак ступени остались и вовсе без покрытия.

Чердак, имеющий столь большое значение, представлял собой квадратную комнатку с низким потолком, с трех сторон косым, повторяющим форму шиферной крыши. Свет проникал лишь через круглое окошко, выходящее на фасад. Листы шифера спускались от окошка к низкому белому парапету. Рама делила окно на четыре части, одну из которых рассекала заметная трещина. Окно, видимо, никогда не открывалось.

Мебели на чердаке не было. Пустота показалась Роберту неестественной. Здесь можно было бы оборудовать удобный и легкодоступный склад.

– Тут все было забито, когда мы сюда переехали, – сказала Марион будто в ответ на размышления Роберта. – Но поняв, что нам придется обходиться без горничной, мы избавились от лишнего.

Грант вопросительно взглянул на девочку.

– Кровать стояла вон в том углу, – сказала та, указывая на дальний угол. – Рядом был деревянный комод. А в этом углу, за дверью, было три пустые сумки для путешествий – два чемодана и дорожный сундук с плоской крышкой. Был еще стул, но она его унесла после того, как я пыталась разбить окно. – Девочка говорила о Марион с таким равнодушием, словно той здесь не было. – Вот где я пыталась разбить это стекло.

Роберту показалось, будто трещина на стекле появилась не несколько недель назад, а гораздо раньше, но отрицать, что она там есть, было невозможно.

Грант прошел в дальний угол и наклонился, чтобы осмотреть голый пол, хотя рассматривать его вблизи было не обязательно. Даже от двери, где стоял Роберт, видны были следы, оставленные колесиками на ножках кровати.

– Кровать была, – сказала Марион. – Как раз от нее, среди прочего, мы избавились.

– Что вы с ней сделали?

– Дайте подумать. Ох, мы отдали ее жене рабочего на молочной ферме «Стейплз». Старший мальчик вырос, чтобы делить комнату с остальными детьми, и мать разместила его в мезонине. Мы у них покупаем молочные продукты. Отсюда «Стейплз» не видно, но он находится всего через четыре поля от нас, за холмом.

– Где вы держите пустые чемоданы, мисс Шарп? У вас есть еще чулан?

Марион впервые замялась.

– У нас есть большой квадратный сундук с плоской крышкой, но мама хранит в нем свои вещи. Когда мы унаследовали «Франчайз», в спальне, которую заняла мама, стоял очень ценный старинный комод. Мы его продали и вместо него стали пользоваться сундуком. Мама покрывает его ситцевой накидкой. Свои чемоданы я храню в шкафу на площадке второго этажа.

– Мисс Кейн, вы помните, как выглядели чемоданы?

– О да. Один был из коричневой кожи с такими, знаете, медными штучками на углах, а второй – матерчатый в полоску, как у американцев.

Что ж, весьма детальное описание.

Грант еще некоторое время внимательно осматривал комнатку, изучил вид из окна, затем повернулся к двери.

– Можно увидеть чемоданы в шкафу? – спросил он Марион.

– Конечно, – ответила она с несчастным видом.

На первом пролете она открыла дверцу шкафа и отошла, чтобы дать инспектору взглянуть. Также посторонившись, Роберт заметил на лице девочки выражение триумфа. Его поразило, как сильно это выражение изменило ее спокойное, почти детское лицо. В нем было нечто дикое, примитивное и жестокое, совершенно не уместное на лице скромной школьницы, бывшей отрадой своих опекунов и наставников.

В шкафу хранились стопки постельного белья, а на полу стояли четыре чемодана. Два раскладных – фибровый и из сыромятной кожи; а два других – из коричневой кожи, с металлическими углами, и квадратная матерчатая шляпная коробка с узором из широких разноцветных полос.

– Это те чемоданы? – спросил Грант.

– Да, – ответила девочка. – Вон те два.

– Сегодня я больше не стану беспокоить мать, – сказала Марион с внезапным раздражением. – Готова признать, что сундук в ее комнате большой и с плоской крышкой. Он стоит там уже три года, и за это время его никуда не выносили.

– Очень хорошо, мисс Шарп. А теперь, пожалуйста, покажите гараж.

Позади дома, в бывшей конюшне, давным-давно переоборудованной в гараж, маленькая группа принялась рассматривать старый, видавший виды серый автомобиль. Грант зачитал описание, данное девочкой во время допроса. Оно было весьма точным; впрочем, подумал Блэр, оно вполне подошло бы тысячам других автомобилей, встречающихся на британских дорогах. Не очень-то веская улика.

– «Одно колесо не такого оттенка, как остальные, будто бы оно от другой машины. Это другое колесо было спереди и обращено ко мне, когда машина остановилась», – закончил Грант.

В наступившем молчании все четверо посмотрели на переднее колесо, отличавшееся от других более темным оттенком. Казалось, сказать больше нечего.

– Благодарю вас, мисс Шарп, – произнес наконец Грант, закрыв и убрав блокнот. – Вы были очень любезны, и я весьма признателен вам за помощь. Я ведь смогу связаться с вами по телефону в ближайшие дни, если мне снова понадобится с вами побеседовать?

– Да, инспектор. Мы не собираемся никуда уезжать.

Если Грант и заметил, как быстро она все поняла, то виду не подал.

Он поручил девочку служащей полиции, и они быстро ушли. Затем откланялись и Грант с Хэлламом. Последний по-прежнему выглядел так, словно ему стыдно за вторжение.

Марион проводила их до передней, оставив Блэра в гостиной. Вернулась она с подносом, на котором стояла бутылка хереса и стаканы.

– На ужин не приглашаю, – сказала она, опуская поднос и разливая вино, – отчасти потому, что «ужин» у нас – это всякая мелочь, мало похожая на то, к чему вы привыкли. (Вы знали, что обеды и ужины вашей тетушки славятся по всему Милфорду? Даже я о них слышала.) Ну, а отчасти потому, что… как сказала мама, Бродмур не по вашей части.

– Кстати об этом, – сказал Роберт. – Вы осознаете, что у девочки перед вами огромное преимущество? Я имею в виду ее показания. Она может описать практически любой предмет в вашем доме, и, если он обнаруживается там, где она сказала, это свидетельствует в ее пользу. Если же нет, то вам это не поможет; это лишь означает, что вы, вероятно, избавились от данного предмета. Допустим, если бы в шкафу не нашлось чемоданов, она могла бы сказать, что вы их выбросили, поскольку они стояли на чердаке и она могла их описать.

– Но она действительно описала их, хотя никогда не видела.

– Она описала два чемодана, не так ли? Будь у вас четыре одинаковых чемодана, у нее был бы один шанс из пяти угадать правильно. Но поскольку у вас чемоданы разные и все самые обыкновенные, шансы у нее были почти равные.

Он взял стакан хереса, который она поставила перед ним, отхлебнул и с изумлением обнаружил, что вино просто великолепно. Марион слегка улыбнулась:

– Мы экономим, но не на вине.

Роберт едва заметно покраснел. Неужели его удивление было так заметно?

– Но как насчет колеса? Откуда она о нем знала? Да и вообще все это невероятно. Откуда она знала мою мать, меня, даже то, как выглядит наш дом? Ворота у нас всегда закрыты. Даже если бы она их открыла – хотя не могу себе представить, как бы она вдруг очутилась на нашей пустынной дороге, – но если б она их все-таки открыла, она бы ничего не узнала о нас с матерью.

– А не могла она подружиться с вашей горничной или садовником?

– У нас никогда не было садовника, на участке ничего не растет, кроме травы. А горничную мы уже год не держим. Только вот раз в неделю приходит девушка с фермы и помогает убирать дом.

Роберт с сочувствием заметил, что в доме таких размеров трудно обходиться без прислуги.

– Да, но мне помогают две вещи. Домовитой меня не назовешь, но иметь собственное жилище так чудесно, что я готова мириться с любыми трудностями. Старый мистер Кроул приходился моему отцу двоюродным братом, но мы с ним не были знакомы. Много лет мы с мамой жили в пансионе в Кенсингтоне. – Уголки ее губ дрогнули в кривой усмешке. – Можете себе представить, как маму там любили! – Улыбка исчезла. – Отец умер, когда я была совсем маленькой. Он был из тех оптимистов, кто всегда рассчитывает завтра разбогатеть. Однажды он обнаружил, что после всех его спекуляций у нас не осталось денег даже на хлеб, и покончил с собой, оставив маму справляться с последствиями в одиночестве.

Роберт подумал, что это в некоторой степени объясняет характер миссис Шарп.

– Я ничему не обучалась, пришлось хвататься за любую работу. Только не за домашнюю – терпеть не могу домоводство, – а так служила во всяких женских лавчонках, которых в Кенсингтоне пруд пруди. Абажуры, цветы, всякие побрякушки, организация турпоездок. Когда умер старый мистер Кроул, я работала в чайной. Знаете, есть такие кафе, где по утрам собираются дамы и сплетничают. Знаю, трудновато.

– Что трудновато?

– Представить меня среди чайных чашек.

Роберт, не привыкший к тому, чтобы его мысли читали – тетушка Лин не была способна следовать за чьим-либо ходом мысли, даже если ей подробно все разъясняли, – почувствовал себя смущенным. Но Марион продолжала, не обращая на него внимания.

– Только мы ощутили себя в безопасности, как дома, и тут случилось такое.

Впервые после того, как она попросила его о помощи, у Роберта возникло горячее желание оказать ей поддержку.

– И все потому, что девчонке понадобилось алиби, – сказал он. – Надо бы узнать об этой Бетти Кейн побольше.

– Могу сказать одно. Она чрезмерно сексуальна.

– Это женское чутье?

– Нет. Я не слишком женственна, и чутья у меня нет. Но я ни разу не встречала никого – ни мужчину, ни женщину – с таким цветом глаз, кто не был бы слишком чувственным. Темный, непрозрачный цвет, своего рода поблекший синий – непременно об этом свидетельствует.

Роберт снисходительно улыбнулся. Она-то как раз показалась ему весьма женственной.

– И не надо смотреть на меня свысока лишь потому, что это не логика юриста, – прибавила она. – Взгляните на своих знакомых и сами все поймете.

Роберт тут же вспомнил Джеральда Бланта, героя нашумевшего милфордского скандала. У Джеральда как раз темно-синие глаза. У Артура Уоллиса, подручного в кабаке «Белый олень», который выплачивает по три штрафа в неделю. И у… Черт бы побрал эту женщину, она не имеет права делать дурацкие обобщения и при этом оказываться права.

– Интересно бы выяснить, чем она на самом деле занималась весь этот месяц, – сказала Марион. – Я искренне рада, что ее как следует избили. В мире есть по крайней мере один человек, верно оценивший эту девочку. Надеюсь рано или поздно с ним встретиться и пожать ему руку.

– С ним?

– С таким цветом глаз это наверняка «он».

– Что ж, – сказал Роберт, поднимаясь, – я сильно сомневаюсь в том, что Грант захочет доводить дело до суда. Слово девочки против вашего, а весомых доказательств нет ни у одной из сторон. Против вас будет ее подробное заявление, но ведь все улики косвенные. Против нее – явная неправдоподобность всей этой истории. Вряд ли Гранту удастся добиться судебного разбирательства.

– Проблема в том, что не имеет никакого значения, дойдет ли дело до суда или застрянет в папках Скотленд-Ярда. Рано или поздно пойдут слухи. Пока все это не прояснится, нам не будет покоя.

– О, все непременно прояснится, это я вам обещаю. Но думаю, нам следует денек-другой подождать, посмотреть, что собирается предпринять Скотленд-Ярд. У них куда больше возможностей докопаться до истины, чем у нас с вами.

– В устах адвоката это весьма трогательная оценка честности полиции.

– Поверьте, честность, может, и похвальна, но Скотленд-Ярд давно убедился, что она помимо прочего необходима для дела. Им просто невыгодно довольствоваться меньшим.

– Если дойдет до суда, – сказала она, провожая его к двери, – если приговор будет вынесен, чем нам это грозит?

– Не могу сказать точно: то ли два года тюрьмы, то ли семь лет принудительных работ. Я уже говорил, что касательно уголовного кодекса на меня полагаться не стоит. Но я все выясню.

– Да, пожалуйста. Разница весьма существенная.

Ее манера над всем смеяться пришлась ему по душе. Особенно если учесть, что впереди ее могло ожидать уголовное обвинение.

– До свидания, – сказала она. – Большое вам спасибо, что сразу приехали. Вы меня очень поддержали.

На пути к воротам Роберт вспомнил, что чуть было не бросил ее на съедение Бену Карли, и покраснел.

Глава 4

– Много дел сегодня, мой милый? – спросила тетя Лин, расправляя салфетку на пухлых коленях.

Этот вопрос имел смысл и вместе с тем ничего не значил. Он являлся столь же неотъемлемой частью прелюдии к обеду, как разглаживание салфетки на коленях и шарканье правой ступней в поисках скамеечки, куда тетушка ставила свои короткие ножки. Она не стремилась получить ответ; вернее, не обращала внимания на заданный ею же вопрос и не слушала, что именно отвечает собеседник.

Сегодня Роберт смотрел на тетушку с каким-то более глубоким расположением, нежели обычно. Потоптавшись во «Франчайзе», он по-новому оценил эту невысокую крепкую старушку с короткой шеей, круглым розовым личиком и седыми волосами, небрежно заколотыми крупными шпильками. Присутствие безмятежной тети Лин успокаивало его. Жизнь Линды Беннет была заполнена кулинарными рецептами, кинозвездами, крестниками и церковными базарами, и она считала эту жизнь прекрасной. Она прямо-таки излучала благополучие и довольство. Кроме «Женской страницы» в ежедневной газете («Как сделать бутоньерку из старой перчатки»), она, насколько Роберт знал, больше ничего не читала. Случалось, убирая брошенную Робертом газету, тетя Лин посматривала на заголовки и комментировала их. («“ПОДОШЛА К КОНЦУ ВОСЬМИДЕСЯТИДВУХДНЕВНАЯ ГОЛОДОВКА” – Ну и глупости! “НА БАГАМАХ НАШЛИ НЕФТЬ” – Милый, я тебе говорила, что парафин подорожал на пенни?») Но создавалось впечатление, будто тетя Лин не верит в существование того мира, о котором писали газеты. Мир тети Лин начинался с Роберта Блэра и оканчивался в радиусе десяти миль от него.

– Почему ты сегодня пришел так поздно, милый? – спросила она, покончив с супом.

Личный опыт подсказывал, что этот вопрос из иной категории, нежели: «Много дел сегодня, мой милый?»

– Пришлось съездить во «Франчайз» – тот дом на Ларборо-роуд. Меня просили дать юридический совет.

– Те странные люди? Не знала, что ты с ними знаком.

– На тот момент не был. Они просто хотели получить совет.

– Надеюсь, дорогой, они тебе заплатят. А то денег-то у них совсем нет. Отец что-то импортировал – кажется, земляные орехи – и допился до смерти. Оставил их, несчастных, без гроша в кармане. Старая миссис Шарп, чтобы свести концы с концами, держала пансион в Лондоне, а дочь там работала горничной. Еще немного, и они очутились бы на улице, но тут умер старик Кроул, владелец «Франчайза». Очень вовремя!

– Тетя Лин! Да с чего ты все это взяла?

– Но это правда, милый. Совершенная правда. Забыла, кто мне рассказывал – кто-то, кто жил в Лондоне на одной с ними улице, – но так или иначе, сведения из первых рук. Ты же знаешь, сплетнями я не увлекаюсь. Как дом, хороший? Мне всегда было интересно, что там за железными воротами.

– Нет, дом довольно уродливый. Но мебель неплохая.

– Сомневаюсь, что она в таком же хорошем состоянии, как наша, – сказала тетушка, самодовольно глядя на прекрасный буфет и красивые стулья вдоль стены. – Пастор вчера сказал: «Если не знать, что это жилое помещение, можно было бы подумать, что здесь музей». – Упоминание о пасторе будто что-то ей напомнило. – Кстати, ты уж потерпи Кристину несколько дней, прошу. По-моему, она опять собирается «спасать душу».

– Ох, бедная тетя Лин, несладко тебе приходится. Впрочем, я этого боялся. Сегодня за утренним чаем у меня на блюдце появился некий «текст». «Ты, Господь, меня видишь…» на розовом листочке в обрамлении изящного узора из пасхальных лилий. Значит, она опять меняет церковь?

– Да. Она пришла к выводу, что методисты – «гробы повапленные» [3], и теперь ходит в Вефильскую церковь над пекарней Бенсонов и со дня на день ожидает спасения. Все утро во весь голос пела гимны.

– Она постоянно их поет.

– Да, но не про «меч Господень». Когда она поет про «жемчужные венцы» или «улицы из золота», я спокойна. Но стоит ей затянуть про «меч Господень» – сразу ясно, пироги печь придется мне.

– Ну, дорогая тетушка, ты печешь не хуже Кристины.

– А вот и нет, – заявила Кристина, которая как раз принесла мясное блюдо. Это была крупная, полная женщина с неопрятными прямыми волосами и рассеянным взглядом. – Единственное, в чем ваша тетушка Лин лучше меня, это сдобные булочки, да и то раз в год. Нечего тут! А коли меня в этом доме не ценят, я могу и уйти.

– Кристина, солнце мое! – сказал Роберт. – Вы прекрасно знаете, что без вас этот дом невозможно даже представить, а если вы уйдете, то я последую за вами на край света. Хотя бы ради сливочных тортов. Кстати, нельзя ли сделать завтра сливочный торт?

– Негоже тратить сливочный торт на нераскаявшихся грешников. Да у нас вроде и сливок-то нет. Ладно, посмотрим. А вы, мистер Роберт, тем временем позаботьтесь-ка о своей душе и перестаньте бросать камни.

Тетя Лин тихо вздохнула, когда дверь за Кристиной закрылась.

– Двадцать лет, – задумчиво проговорила она. – Ты, верно, не помнишь, когда она пришла сюда прямиком из приюта. Ей было пятнадцать, такая худенькая, несчастненькая. За чаем умяла целый батон и сказала, что всю жизнь будет за меня молиться. Знаешь, думаю, она это делает.

В голубых глазах мисс Беннет блеснуло что-то похожее на слезу.

– Надеюсь, прежде чем заняться спасением души, она все-таки сделает сливочный торт, – сказал Роберт, отъявленный материалист. – Тебе понравилось кино?

– Ах, милый, я никак не могла забыть, что у него было пять жен!

– У кого?

– Не сразу, конечно, а по очереди. У Джина Дэрроу. Должна заметить, что программки, которые раздают в кино, очень содержательны, но немного разочаровывают. Видишь ли, сначала он был студентом. Я имею в виду, в фильме. Очень юным и романтичным. Но я все вспоминала про пять жен, и это испортило все впечатление. А вроде такой очаровательный. Говорят, третью жену он выкинул из окна шестого этажа и держал ее за запястья, но я в это не больно-то верю. Начнем с того, что он не выглядит настолько уж сильным. Будто в детстве у него были проблемы с дыханием. Такой слегка осунувшийся вид и тонкие запястья. Ему не хватит сил держать кого-то на такой высоте. Уж точно не на шестом этаже…

Тихий монолог продолжался вплоть до десерта, но Роберт задумался о «Франчайзе». К реальности он вернулся, когда они уже встали из-за стола и перешли в гостиную пить кофе.

– Очень симпатичная деталь туалета, если бы только горничные это понимали, – продолжала тетушка.

– Что именно?

– Передник. Понимаешь, она была горничной во дворце и носила такой забавный муслиновый фартучек. Просто очаровательный. Кстати, а во «Франчайзе» есть горничная? Нет? Что ж, неудивительно. Прошлую они, знаешь ли, морили голодом. Давали ей…

– Ох, тетя Лин!

– Уверяю тебя. На завтрак корочки от тостов. А когда у них бывал молочный пудинг…

Роберт не дослушал, какую гнусность породил молочный пудинг. Несмотря на вкусный ужин, ему вдруг стало тоскливо и тяжело. Если уж добросердечная, глупая тетя Лин не считает зазорным повторять абсурдные слухи, о чем же начнут болтать настоящие сплетницы Милфорда, когда разразится скандал?

– И кстати о горничных: у нас кончился коричневый сахар, милый, так что сегодня придется довольствоваться кусковым, – маленькая горничная Карли попала в беду.

– Хочешь сказать, кто-то вовлек ее в беду?

– Да, Артур Уоллис, подручный из «Белого оленя».

– Что, опять Уоллис?!

– Да, тут уж не до шуток, не так ли? Не понимаю, почему он никак не женится? Ему бы это обходилось гораздо дешевле.

Но Роберт опять не слушал. Он будто вернулся в гостиную «Франчайза», где над ним посмеивались за свойственную юристам нетерпимость ко всяческим обобщениям. Вернулся в унылую комнату с неполированной мебелью, где на стульях валялись какие-то вещи, и никто не думал их прибирать.

И никто, если подумать, не ходил за ним по пятам с пепельницей.

Глава 5

Неделю спустя в дверь кабинета Роберта просунулась маленькая, вытянутая седая голова мистера Хезелтайна. Тот сообщил, что в офисе ждет инспектор Хэллам, желающий с ним повидаться.

Помещение напротив, где всем заправлял мистер Хезелтайн, всегда называлось «офисом», хотя и кабинет Роберта, и комнатенка за ним, где сидел Невил Беннет, тоже явно были офисами, несмотря на ковровые покрытия и мебель из красного дерева. Позади «офиса» располагалась официальная приемная, по размеру соответствовавшая комнатке молодого Беннета, но клиентам фирмы «Блэр, Хэйуорд и Беннет» она никогда не нравилась. Посетители сообщали о своем прибытии в «офисе» и, как правило, задерживались там, чтобы посудачить до тех пор, пока Роберт не сможет их принять. Мисс Тафф давно приспособила крошечную «приемную» для своих нужд: писала в ней письма Роберта вдали от отвлекающих посетителей и надоедливых клерков.

Когда мистер Хезелтайн отправился за инспектором, Роберт с удивлением заметил, что волнуется так, как не волновался со времен своей юности, подходя к доске посмотреть листок с результатами экзаменов. Неужели жизнь его настолько скучна, что чужая беда может так его взволновать? Или дело в том, что всю последнюю неделю он так часто вспоминал Шарпов, что они перестали быть ему чужими?

Роберт взял себя в руки, готовясь выслушать Хэллама. Из его осторожных слов он понял, что Скотленд-Ярд не намерен ничего предпринимать на основании имеющихся на данный момент улик. Блэр обратил внимание на слова «имеющихся на данный момент улик» и правильно оценил положение. Дело не закрывается – разве Ярд вообще когда-нибудь закрывал дела просто так? Пока что полиция собирается подождать.

Ввиду сложившихся обстоятельств мысль о притихшем в ожидании Скотленд-Ярде не то чтобы успокаивала.

– Насколько я понимаю, у них нет подкрепляющих свидетельств, – сказал Роберт.

– Не смогли найти водителя грузовика, который ее подвез, – пояснил Хэллам.

– Ничего удивительного.

– Да, – согласился Хэллам, – ни один шофер не рискнет лишиться работы, признавшись, что кого-то подвез. Тем более девушку. У транспортных компаний на этот счет строгие правила. А уж если девушка влипла в неприятности и полиция взялась задавать вопросы, то никто в здравом уме не признается, что хотя бы видел ее. – Хэллам взял предложенную Робертом сигарету. – Им нужен этот водитель, – прибавил инспектор. – Или кто-нибудь в этом роде.

– Да, – задумчиво произнес Роберт. – Как она вам, Хэллам?

– Девочка? Не знаю. Славная. Кажется, вполне искренняя. Могла бы быть моей дочерью.

«Вот что их ждет, если дело дойдет до суда», – подумал Блэр. Каждому присутствующему девочка, дающая показания, непременно будет напоминать собственную дочь. Не потому, что похожа на беспризорницу; как раз наоборот. Добротная школьная куртка, неприметные волосы, юное, не тронутое косметикой личико с милыми ямочками на щеках, широко расставленные честные глаза – не пострадавшая, а мечта представителей обвинения.

– Обычная девочка, такая же, как другие ее сверстницы, – продолжал рассуждать Хэллам. – Ничего плохого о ней сказать не могу.

– Значит, вы не судите людей по цвету глаз, – сказал Роберт как бы невзначай, все еще думая о девочке.

– Ха, еще как! – вдруг заявил Хэллам. – Уверяю вас, существует определенный оттенок светло-голубого цвета, который может заклеймить человека, прежде чем тот успеет раскрыть рот. Обладатели таких глаз – лжецы все как на подбор! – Он помолчал и затянулся сигаретой. – Если подумать, они и на убийство способны, хотя я встречал не так уж много убийц.

– Вы меня пугаете, – сказал Роберт. – Теперь буду держаться подальше от обладателей светло-голубых глаз.

Хэллам ухмыльнулся:

– Ничего страшного, главное – как следует спрятать бумажник. Все такие голубоглазые лгут ради денег. А убивают, только если совсем запутаются в собственном вранье. Настоящего убийцу отличает не цвет глаз, а то, как они поставлены.

– Поставлены?

– Да. Они поставлены неправильно. В смысле, глаза. Так, будто им место на разных лицах.

– Я думал, вы встречали не так много убийц.

– Да, но я читал множество дел об убийствах и изучал фотографии. Меня всегда удивляло, что ни в одной книге об убийствах об этом не говорится, а это ведь так часто бывает. Я имею в виду неправильно поставленные глаза.

– То есть это ваша собственная теория.

– Результат моих личных наблюдений, да. Советую вам самому взглянуть. Очень любопытно. Я дошел до того, что теперь выискиваю этот феномен.

– На улице?

– Нет, не до такой же степени. Но когда поступает новое дело об убийстве, я жду фотографий, а когда их получаю, думаю: «Ну вот! А я о чем говорил?»

– А если на фотографии глаза совершенно правильные?

– Тогда это почти наверняка то, что называется случайным убийством, то есть совершенным при таких обстоятельствах, при каких каждый мог бы стать убийцей.

– А если бы вам попалась, например, фотография его преподобия пастора из Нижнего Дамблтона, для которого благодарные прихожане устроили праздник в честь пятидесятилетия преданного служения, и вы бы заметили, что глаза пастора поставлены совершенно неправильно, к какому бы вы пришли заключению?

– Что он доволен женой, дети его слушаются, денег на жизнь ему хватает, политикой он не занимается, ладит с местными большими шишками, а службу вести ему позволяют так, как он сам того пожелает. Иными словами, ему незачем кого-то убивать.

– По-моему, вы умеете ловко выкручиваться.

– Ха! – угрюмо воскликнул Хэллам. – Похоже, я зря потратил свои полицейские умозаключения на человека с юридическим складом ума. А я было подумал, – вставая, прибавил он, – что адвокату пригодились бы бесплатные советы о том, как оценивать незнакомцев.

– Я бы сказал, – заметил Роберт, – что вы развратили мой невинный ум. Теперь я не смогу разговаривать с клиентами, не обращая внимания на цвет глаз и симметричность их расположения.

– Ну хоть что-то. Вам давно пора узнать правду жизни.

– Спасибо, что вы зашли сообщить мне новости о «Франчайзе», – сказал Роберт, взяв себя в руки.

– В этом городе говорить по телефону, – сказал Хэллам, – все равно что по радио объявлять.

– В любом случае спасибо. Я должен сразу же поставить Шарпов в известность.

Когда Хэллам ушел, Роберт поднял телефонную трубку.

Хэллам был прав: свободно говорить по телефону Роберт не мог, но он хотел сообщить даме из «Франчайза», что собирается навестить их и передать хорошие новости. Это их хоть немного успокоит. Кроме того, взглянув на часы, он установил, что как раз подойдет время ежедневного послеобеденного отдыха миссис Шарп, а значит, ему, вероятно, удастся избежать встречи со старой фурией. В сознании возникла не до конца оформленная мысль о встрече с Марион Шарп наедине.

Но на звонок никто не ответил.

Роберт минут пять подряд тщетно набирал номер. Шарпов не было дома.

Пока он возился с телефоном, в комнату вошел Невил Беннет – как обычно, в ужасном твидовом костюме, в розоватой рубашке и пурпурном галстуке. Прижав трубку к уху и разглядывая Невила, Роберт в сотый раз подумал о том, что станет с фирмой «Блэр, Хэйуорд и Беннет», когда она выскользнет из крепкой хватки Блэра и перейдет в руки юного отпрыска семейства Беннет. Мозги у Невила были, однако проку от них в Милфорде мало. Милфорд требовал, чтобы человек, достигший совершеннолетия, остепенился. Но Невил упорно не желал принимать мир таким, какой он есть, по-прежнему активно, пускай и несознательно, эпатируя его. Костюм – прямое тому доказательство.

Не то чтобы Роберт требовал от юноши носить традиционный черный костюм. Сам Роберт предпочитал серый твид, да и деревенские клиенты свысока смотрели на «городской» стиль. (Тогда, по телефону, Марион Шарп неосторожно назвала адвоката, одетого по городской моде, «ужасным маленьким человеком в полосатых костюмах».) Однако твид твиду рознь. Твид Невила гротескно отличался от твида Роберта.

– Роберт, – сказал Невил, когда Роберт с унылым видом проигравшего положил трубку, – я закончил с бумагами по делу Кэлторпов и думал прокатиться в Ларборо, если у тебя больше нет для меня поручений.

– А ты не можешь с ней по телефону поговорить? – спросил Роберт.

Невил в свободной современной манере был как бы помолвлен с третьей дочерью епископа из Ларборо.

– Да нет, я не к Розмари собираюсь. Она уехала на неделю в Лондон.

– Видимо, на митинг возле Альберт-холла? – спросил Роберт, пребывавший в скверном настроении от того, что ему не удалось порадовать Шарпов добрыми вестями.

– Нет, возле Гилдхолла, – сказал Невил.

– Что на этот раз? Вивисекция?

– Порой ты чудовищно старомоден, Роберт, – с видом торжественного долготерпения произнес Невил. – В наше время никто, кроме пары-тройки психов, не протестует против вивисекции. Это митинг по поводу того, что наша страна отказалась дать убежище патриоту по фамилии Котович.

– Насколько я знаю, этого так называемого патриота разыскивают в его собственной стране.

– Да, его враги.

– Нет, полиция. Из-за двух убийств.

– Это были казни.

– Невил, ты случаем не последователь Джона Нокса [4]?

– Господи, конечно, нет. Он-то тут при чем?

– Он верил в самосуд. Я смотрю, эта идейка и у нас набирает популярность. Впрочем, если выбирать между мнением Розмари по поводу Котовича и мнением особого отдела полиции, то я на стороне полиции.

– Полиция лишь выполняет приказы министерства иностранных дел. Это любой знает. Но если я начну разъяснять тебе тонкости дела Котовича, то опоздаю на фильм.

– Что за фильм?

– Французский. За этим я и еду в Ларборо.

– Полагаю, тебе известно, что вся эта французская чепуха, которую с таким восторгом потребляет британская интеллигенция, в родной стране считается весьма второсортной? Ну да ладно. Не мог бы ты по дороге остановиться у «Франчайза» и бросить записку в их почтовый ящик?

– Могу. Давно хотел поглядеть, что там за забором. Кто там теперь живет?

– Пожилая дама с дочерью.

– Дочерью? – заинтересовался Невил.

– С дочерью средних лет.

– А-а! Ладно, только пальто возьму.

В записке Роберт написал, что пытался дозвониться, что сейчас ему нужно на часок отойти по делам, но он позвонит снова, как только освободится, а Скотленд-Ярд пока не собирается передавать дело в суд.

В кабинет ворвался Невил с перекинутым через руку кошмарным пальто реглан, схватил записку и исчез, бросив лишь: «Передай тете Лин, что я могу опоздать. Она пригласила меня на ужин!»

Роберт отправился в «Розу и корону» на встречу с клиентом – старым фермером, последним человеком в Англии, страдающим от хронической подагры. Старик еще не пришел, и Роберт, обычно такой невозмутимый и лениво-добродушный, вдруг сделался нетерпелив. Характер его жизни изменился. Доныне события ровно, с одинаковой привлекательностью сменяли друг друга, и он неторопливо и спокойно переходил от одного к другому. Теперь же в его жизни появился интерес, и все остальное вращалось вокруг него.

Он присел на обитый ситцем стул в вестибюле и посмотрел на зачитанные газеты, лежавшие на кофейном столике. Единственным свежим выпуском был номер еженедельника «Уотчмэн». Роберт неохотно взял его и снова подумал, как раздражает его пальцы прикосновение к сухой бумаге и острым краям листов. Обычная сборная солянка из протестов, стихов, нравоучений; среди протестов на почетном месте будущий тесть Невила, три четверти колонки порицавший Англию за отказ приютить беглого «патриота».

Епископ Ларборо давным-давно включил в определение христианского долга веру в то, что обездоленные всегда правы. Перед ним преклонялись балканские революционеры, организаторы стачек и старые уголовники в местных тюрьмах. (Единственным исключением в последней группе был отъявленный рецидивист Бэнди Брейн, презиравший епископа и почитавший коменданта, в представлении которого слеза – лишь капля влаги и который легко и без лишних эмоций раскалывал самые жалостные россказни.) Заключенные тепло отзывались о старике и говорили, что он готов поверить в любое вранье, сколько ни заливай.

Обычно епископ даже немного забавлял Роберта, но сегодня он его скорее раздражал. Роберт попробовал прочесть два стихотворения, ничего в них не понял и бросил газету обратно на столик.

– Опять на Англию грешат? – спросил Бен Карли, остановившись у его стула и мотнув головой в сторону еженедельника.

– Привет, Карли.

– Ораторская трибуна для богачей, – заметил низкорослый адвокат, насмешливо переворачивая страницы пожелтевшим от никотина пальцем. – Выпьем?

– Благодарю, но я жду мистера Уиньярда. Он теперь едва передвигает ноги.

– Да уж, бедняга. Грехи отцов. Ужасно страдать от последствий портвейна, которого сам ни капли в рот не брал! Я недавно видел твой автомобиль у ворот «Франчайза».

– Да, – с легким удивлением сказал Роберт.

Карли редко говорил вот так в лоб. Но если он видел автомобиль Роберта, значит, видел и полицейские машины.

– Если ты их знаешь, то сможешь мне кое-что рассказать. Всегда хотел знать, правдивы ли слухи.

– Какие?

– Они ведьмы?

– Их считают ведьмами? – шутливо спросил Роберт.

– Я так понимаю, в округе ходят подобные слухи, – сказал Карли, пытливо разглядывая Роберта блестящими черными глазами. Затем он окинул вестибюль свойственным ему беглым, изучающим взглядом.

Роберт понял, что Карли ненавязчиво предложил ему информацию, которая могла оказаться полезной.

– Что ж, – сказал Роберт, – с тех пор как в наших краях появилось такое развлечение, как кино, охоте на ведьм пришел конец.

– А вот и нет. Дай этим мидлендским дуракам любой предлог, и они с жаром начнут гоняться за ведьмами. По мне, это самая натуральная кучка дегенератов. А вон и твой старикан. Ну, до встречи.

Одним из наиболее привлекательных качеств Роберта было то, что он проявлял искренний интерес к людям и их бедам, и он выслушал бессвязную историю старого мистера Уиньярда с такой доброжелательностью, что заслужил его благодарность, и тот мысленно прибавил сто фунтов к имени Роберта, уже упомянутого им в завещании. Но как только встреча подошла к концу, Роберт поспешил к отельному телефону.

К телефону выстроилась очередь, и он решил позвонить из гаража на Син-лейн. Контора к этому времени уже закрылась, да и до нее далековато. Шагая по улице, он задумался о том, что в гараже как раз его машина, и если она… то есть они попросят его приехать, чтобы поподробнее обсудить дело… а они почти наверняка… конечно же, они пожелают обсудить, как можно дискредитировать историю девочки, независимо от того, передадут дело в суд или нет… Его так обрадовали новости Хэллама, что он даже не успел обдумать, что это значит…

– Добрый вечер, мистер Блэр, – сказал Билл Броу, протискивая свои мощные габариты в узкую дверь гаражной конторы. На его круглом спокойном лице отражалось приветственное выражение. – Нужна машина?

– Нет, сначала, если позволите, я хотел бы позвонить.

– Конечно.

Стэнли высунул худощавое лицо из-под автомобиля и спросил:

– Вам что-нибудь известно?

– Ничего, Стэн. Я уже несколько месяцев не делал ставок.

– Я поставил два фунта на клячу по имени Светлое Обещание и проиграл. Вот что бывает, когда веришь в лошадь. Если в следующий раз что-нибудь узнаете…

– Когда в следующий раз сделаю ставку, обязательно сообщу. Но это все равно будут скачки.

– Лишь бы не кляча… – сказал Стэнли, вновь исчезая под машиной, а Роберт зашел в маленький, жаркий, ярко освещенный офис и поднял трубку.

Ответила Марион, и голос ее прозвучал тепло и радостно:

– Вы даже не представляете, какое облегчение принесла нам ваша записка. Мы с мамой всю неделю щипали паклю. Кстати, этим еще занимаются?

– Кажется, нет. Теперь вроде дают более конструктивные задания.

– Вроде трудотерапии.

– Вроде того.

– Сомневаюсь, что мне пошло бы на пользу принудительное шитье.

– Для вас, наверное, подобрали бы что-то более приятное. В наше время не принято заставлять заключенных делать то, чего они не хотят.

– Впервые слышу в вашем тоне горечь.

– А она есть?

– Чистой воды горькая настойка.

Что ж, раз зашла речь о питье, возможно, она пригласит его на бокал хереса перед ужином.

– Между прочим, у вас очаровательный племянник.

– Племянник?

– Юноша, который доставил записку.

– Он мне не племянник, – холодно сказал Роберт. Почему, когда тебя называют чьим-то дядей, сразу стареешь? – Это мой двоюродный брат. Но я рад, что он вам понравился. – Нет, пора брать быка за рога. – Я бы хотел встретиться с вами, чтобы обсудить, как исправить положение. Обезопасить вас… – Он замолчал, ожидая ответа.

– Да, конечно. Может, нам заглянуть к вам в контору как-нибудь утром, когда отправимся за покупками? Как думаете, что нам теперь делать?

– Возможно, следовало бы провести частное расследование. Однако не стоит обсуждать это по телефону.

– Да, разумеется. Ну что, тогда мы заедем к вам утром в пятницу? В этот день мы обычно ездим за покупками. Или у вас в пятницу дела?

– Нет, меня это вполне устраивает, – сказал Роберт, проглотив разочарование. – Около полудня?

– Да, прекрасно. Послезавтра в двенадцать у вас в конторе. До свидания, и еще раз спасибо за поддержку и помощь.

Она решительно и спокойно положила трубку, без всякой милой болтовни, которую Роберт привык ожидать от женщин.

– Вывести ее для вас? – спросил Билл Броу, когда Роберт вернулся в тускло освещенный дневным светом гараж.

– Что? Ах, машину. Нет, благодарю, сегодня она мне не нужна.

Вечером Роберт, как обычно, пошел прогуляться по Хай-стрит, изо всех сил стараясь не чувствовать себя отверженным. Он с самого начала не желал ехать во «Франчайз» и не скрывал этого; разумеется, Марион предпочла бы избежать подобного. То, что он взял на себя защиту их интересов, – всего лишь работа, а такое следует обсуждать по-деловому, на рабочем месте. Им нет смысла дальше вовлекать его в свою жизнь.

Что ж, думал Роберт, усаживаясь на свой любимый стул у камина в гостиной и открывая вечернюю газету (напечатанную утром в Лондоне), когда в пятницу они придут в офис, можно будет как-то перевести деловые отношения в более личные. Стереть в памяти первый неудачный отказ, так сказать.

Тишина в доме успокаивала. Кристина уже два дня сидела у себя в комнате, поглощенная молитвой и религиозными размышлениями, а тетя Лин готовила ужин в кухне. Пришло веселое письмо от Леттис, единственной сестры Роберта, в течение нескольких лет кровавой войны водившей грузовик, полюбившей высокого молчаливого канадца и теперь воспитывавшей пятерых светловолосых карапузов в Саскачеване. «Приезжай поскорее, милый Робин, – писала она, – пока мои ребята не выросли, а сам ты не оброс мхом. Сам знаешь, общество тети Лин тебе вредит!» Он как будто слышал голос сестры, произносившей эти слова. Они с тетей Лин ни в чем не могли прийти к согласию.

Он расслабленно улыбался, предаваясь воспоминаниям, и тут его умиротворение нарушило вторжение Невила.

– Почему ты мне не сказал, какая она? – с ходу спросил Невил.

– Кто?

– Ну, эта женщина, Шарп. Почему не сказал?

– Я не думал, что вы встретитесь, – ответил Роберт. – Тебе всего-то нужно было бросить письмо в дверную щель.

– В двери не было щели, поэтому я позвонил, а они как раз вернулись откуда-то. Короче, она сама мне открыла.

– Я думал, она спит после обеда.

– По-моему, она никогда не спит. Она вообще не человек – сплошной огонь и сталь.

– Да, старушка грубовата, но будь снисходителен. У нее была очень тяжелая…

– Старушка? О ком это ты?

– О старой миссис Шарп, разумеется.

– Старую миссис Шарп я в глаза не видел. Я говорю о Марион.

– Марион Шарп? А откуда ты знаешь, что ее зовут Марион?

– Она мне сказала. Ей подходит, не правда ли? Иначе ее и не могли бы звать.

– Учитывая, что ты видел ее только в передней, вы как будто весьма близко знакомы.

– О, она напоила меня чаем.

– Чаем! Разве ты не спешил на французский фильм?

– Я никогда не спешу, если такая женщина, как Марион, приглашает меня на чай. Ты обратил внимание на ее глаза? Ну конечно, обратил. Ты же ее адвокат. Замечательный оттенок серого, с зеленцой. А эта линия бровей, словно след кисти гениального художника. Крылатые брови. По дороге домой я сочинил про них стихи. Хочешь послушать?

– Нет, – отрезал Роберт. – Тебе понравился фильм?

– О, я не пошел в кино.

– Не пошел?

– Сказал же: вместо этого мы с Марион пили чай.

– То есть ты весь день провел во «Франчайзе»?

– Судя по всему, – мечтательно отозвался Невил, – но, боже мой, мне показалось, что прошло лишь семь минут.

– А как же твоя страсть к французским фильмам?

– Но Марион и есть самый настоящий французский фильм. Даже ты должен это понимать! – От слов «даже ты» Роберт скривился. – Зачем мне тень, если есть реальность? Искренность. Разве не это ее главное достоинство? Я никогда не встречал никого более искреннего, чем Марион.

– Даже Розмари? – Роберт был в том состоянии, которое тетя Лин называла «вышел из себя».

– А, Розмари – душечка, и я на ней женюсь, но это отнюдь не то же самое.

– Неужели? – с обманчивой кротостью произнес Роберт.

– Конечно. На таких женщинах, как Марион Шарп, не женятся, это все равно что сочетаться браком с ветром и облаками. Или с Жанной д’Арк. Думать о браке, когда речь идет о такой женщине, прямо-таки богохульство. Кстати, она и тебя добрым словом помянула.

– Очень мило с ее стороны.

Он говорил так сухо, что даже Невил это заметил.

– Тебе она не нравится? – спросил он, бросив на двоюродного брата удивленно-недоверчивый взгляд.

Роберт сейчас перестал быть добрым, ленивым, терпимым Робертом Блэром и превратился в обыкновенного усталого человека, который еще не ужинал и страдал из-за того, что ему отказали.

– По-моему, – сказал он, – Марион Шарп попросту тощая сорокалетняя женщина, которая живет со своей грубой старой матерью в уродливом старом доме и порой, как и любой другой человек, нуждается в совете юриста.

Еще даже не договорив, он пожалел, что не может взять свои слова обратно, как будто предал друга.

– Наверное, она просто не в твоем вкусе, – добродушно сказал Невил. – Ты всегда предпочитал глуповатых блондинок, верно? – Он говорил беззлобно, словно констатируя не слишком любопытный факт.

– Не понимаю, с чего ты это взял.

– Все женщины, на которых ты едва не женился, были как раз такими.

– Когда это я на ком-то «едва не женился»? – процедил сквозь зубы Роберт.

– Ну вот Молли Мэндерс, например, тебя почти поймала.

– Молли Мэндерс? – сказала разрумянившаяся у плиты тетя Лин, внося поднос с хересом. – Такая дурочка. Считала, что блинчики делают на доске для выпечки. И постоянно смотрелась в карманное зеркальце.

– Это ведь тетя Лин спасла тебя от нее, не так ли, тетушка?

– Не знаю, что ты имеешь в виду Невил. Милый, перестань расхаживать по каминному коврику, лучше подкинь поленце в огонь. Тебе понравился французский фильм, дорогой?

– Я не ходил в кино. Я пил чай во «Франчайзе». – Он глянул в сторону Роберта, уже догадавшись, что за реакцией Роберта что-то скрывается.

– С теми странными людьми? О чем же вы говорили?

– О горах… О Мопассане… О курах…

– О курах, милый?

– Да, о том, что вблизи голова курицы выглядит как средоточие зла.

Тетя Лин явно не поняла, о чем он, и повернулась к Роберту как к более надежному из ее племянников.

– Раз уж ты собираешься иметь с ними дело, милый, не следует ли мне нанести им визит? Или попросить об этом жену пастора?

– Я бы не стал просить жену пастора делать столь опрометчивый шаг, – сухо сказал Роберт.

Тетя Лин колебалась, однако домашние заботы были важнее.

– Не задерживайтесь за бутылкой хереса, иначе ужин в духовке испортится. Слава богу, Кристина завтра выйдет. По крайней мере, я на это надеюсь; спасение души, как правило, отнимает у нее не больше двух дней. Нет, я все же не стану наносить визит этим людям из «Франчайза». Мало того что они нездешние и весьма странные, так еще и, положа руку на сердце, наводят на меня ужас.

Да, вот типичный образец отношения к Шарпам, которого следует ожидать. Бен Карли постарался сегодня дать ему понять, что, если у обитательниц «Франчайза» возникнут неприятности с полицией, на беспристрастных присяжных нечего и рассчитывать. Роберт должен принять меры, чтобы защитить Шарпов. В пятницу он обязательно посоветует им нанять агента и провести частное расследование. Полиция уже лет десять как перегружена, но человеку, работающему над одним делом в собственном ритме, возможно, удастся обнаружить то, что упустили официальные следователи.

Глава 6

Однако в пятницу утром было уже поздно предпринимать какие-либо меры по обеспечению безопасности обитательниц «Франчайза».

Роберт принял во внимание и настойчивость полиции, и постепенное распространение слухов, но вот об «Эк-Эмме» он как-то не подумал.

«Эк-Эмма» являла собой новейший образчик желтой прессы, занесенный в Англию с Запада. Газета действовала согласно следующему принципу: проще заплатить две тысячи фунтов штрафа за клевету, все равно при выручке в полмиллиона это окупится. Своими броскими заголовками, сенсационными фотографиями и яркими текстами она превосходила любое ныне известное издание британской прессы. На Флит-стрит эту газетенку называли особым словом, емким и непечатным, однако защититься от нее не представлялось возможным. Пресса всегда служила собственным цензором, решая в соответствии с принципами здравомыслия и хорошего вкуса, что допустимо, а что нет. Если какое-то издание «самовольно» решало эти принципы нарушить, никакая сила на земле не могла заставить его встать на путь истинный. За десять лет существования выручка от ежедневных продаж «Эк-Эммы» на полмиллиона превзошла прибыль самой читаемой газеты в стране. В пригородных поездах семеро пассажиров из десяти читали по дороге на работу «Эк-Эмму».

Именно «Эк-Эмма» раздула из дела дома «Франчайз» настоящий скандал.

Рано утром в пятницу Роберт отправился за город к пожилой даме, которая перед смертью желала изменить завещание. Этим она занималась в среднем каждые три месяца, хотя ее врач искренне утверждал, что «она вполне сумеет с первого раза задуть сто свечей на торте». Но адвокат, разумеется, не может сказать клиентке, срочно вызвавшей его к себе в восемь тридцать утра, перестать валять дурака, так что Роберт прихватил новые пустые бланки для завещания, взял автомобиль из гаража и отправился за город. Несмотря на привычную схватку со старой тираншей – та никак не могла уяснить элементарного факта, что четыре человека не могут получить по трети наследства каждый, – он получил истинное удовольствие от весеннего пейзажа. По пути обратно он напевал себе под нос, радуясь, что меньше чем через час увидит Марион Шарп.

Он решил простить ее за то, что ей понравился Невил. В конце концов, если по справедливости, Невил ведь не пытался спихнуть ее Бену Карли.

Роберт проехал в гараж под носом у высыпавшей из конюшни утренней смены, поставил автомобиль и, вспомнив, что первое число месяца уже прошло, зашел в контору заплатить по счету Броу, который занимался административными делами. Но в конторе сидел Стэнли. Мощными кистями, которыми, как ни удивительно, были увенчаны его тощие руки, он пролистывал счета и перечни товаров и услуг.

– Когда я служил в Корпусе связи, – сказал Стэнли, рассеянно глядя на Роберта, – я считал квартирмейстера мошенником, но теперь я в этом не уверен.

– Что-то пропало? – спросил Роберт. – Я просто зашел заплатить. Обычно Билл готовит счет заранее.

– Наверное, он где-то здесь, – сказал Стэнли, не отрываясь от бумаг. – Посмотрите.

Роберт, привыкший к порядкам конторы, приподнял отброшенные Стэнли разные бумаги. Под ними обнаружился обычный аккуратный слой документации Билла. Из-под бумажного хаоса вдруг выглянуло девичье лицо – фотография в газете. Он не сразу узнал ее, но кого-то она ему напомнила, и он всмотрелся внимательнее.

– Нашел! – победоносно воскликнул Стэнли, отцепив от скрепки листок. Остальные бумажки он сгреб в кучу, и взору Роберта открылась вся первая страница утреннего выпуска «Эк-Эммы».

Похолодев, он ошеломленно уставился на газету.

Стэнли, намереваясь забрать у него бумаги, заметил, что именно привлекло его внимание, и одобрительно произнес:

– Симпатичная. Напоминает мне девицу, которую я знавал в Египте. Такие же широко расставленные глаза. Миленькая была девчушка. Врунья, каких поискать.

Он продолжил раскладывать разбросанные бумаги, а Роберт никак не мог отвести глаз от газеты.

Наверху страницы огромными черными буквами было написано:

«ВОТ ЭТА ДЕВОЧКА».

Под ними две трети полосы занимала фотография. Затем шрифтом поменьше, но не менее кричащим:

«ЭТО ТОТ САМЫЙ ДОМ?»

Ниже – фотография «Франчайза».

Внизу страницы:

«ДЕВОЧКА ГОВОРИТ – ДА.

А ЧТО ГОВОРИТ ПОЛИЦИЯ?»

«Читайте подробности далее».

Роберт перевернул страницу.

Да, в статье представлены все подробности, кроме фамилии Шарп.

Он закрыл газету и снова взглянул на шокирующую первую полосу. Еще вчера «Франчайз» защищали четыре высокие стены; он был столь незаметным, столь самодостаточным, что даже обитатели Милфорда не знали, как выглядит этот дом. А сегодня на него можно полюбоваться в любом газетном киоске, на любой книжной полке от Пензанса до Пентленда. Его суровый плоский фасад зловеще контрастировал с невинностью лица на фотографии сверху.

Девочку, судя по всему, снимали в фотоателье. Ей уложили волосы, и она надела выходное платье. Без школьной курточки она выглядела… все такой же невинной и юной, но… Роберт толком не знал, как это описать. Она выглядела как будто менее… неприступно, что ли? Школьная куртка мешала видеть в ней женщину, как мешает, например, монашеское одеяние. Если подумать, о защитных свойствах школьной формы можно сочинить целый трактат. Форма – одновременно броня и камуфляж. Без нее девочка казалась намного женственнее.

Но это было все то же трогательно-невинное личико, юное и привлекательное. Открытый лоб, широко поставленные глаза, пухлая нижняя губа, придававшая ей выражение обиженного ребенка, – сочетание всего этого производило потрясающее впечатление. Тому, что написано на этом юном личике, поверил бы не только епископ Ларборо.

– Можно одолжить газету? – спросил он Стэнли.

– Берите, – ответил Стэнли. – Мы прочли ее за завтраком. Там ничего интересного.

– А это вам не показалось интересным? – удивился Роберт, указывая на первую полосу.

Стэнли глянул на фотографию.

– Нет, разве что она напоминает мне ту девчонку из Египта с ее вечным враньем и прочими штучками.

– Значит, вы не верите ее рассказу?

– А вы сами как думаете? – презрительно бросил Стэнли.

– Ну а где же, по-вашему, она была все это время?

– Если вспомнить ту, с Красного моря, могу сказать вполне определенно: шлялась где-то, – заявил Стэнли, и тут как раз зашел клиент.

Роберт взял газету и вышел. Хоть кто-то не поверил этой истории. Впрочем, тому виной, скорее, прошлый опыт Стэнли и свойственный ему цинизм.

Судя по всему, Стэнли не слишком внимательно читал газету, не вникал в имена и названия, однако так (если верить опросам) делали лишь десять процентов читателей. Остальные же девяносто наверняка изучили каждое слово и теперь, скорее всего, уже вовсю обсуждали прочитанное.

У себя в конторе Роберт узнал, что до него несколько раз пытался дозвониться Хэллам.

– Закройте дверь и войдите, – бросил он старому Хезелтайну, который, известив его о звонках Хэллама, продолжал стоять на пороге кабинета. – Вот, взгляните-ка.

Одной рукой Роберт потянулся за телефонной трубкой, другой расстелил перед Хезелтайном газету.

Старик аккуратно коснулся ее тонкими пальцами, словно впервые увидел перед собой некий странный экспонат.

– Наслышан об этом издании, – заметил он и со всем вниманием погрузился в изучение статьи, как поступал с любыми документами.

– Ну и влипли же мы! – воскликнул Хэллам, когда установилась связь, и добавил несколько эпитетов в адрес «Эк-Эммы», красочно описывающих ситуацию. – Мало у полиции забот, так еще эта проклятая газетенка лезет куда не следует! – Его, естественно, больше интересовало, как это скажется на полиции.

– Что-нибудь слышно из Скотленд-Ярда?

– Грант с девяти утра начал обрывать мой телефон. Но что они могут предпринять? Только усмехнуться и промолчать. На полицию вечно спускают всех собак. Вы-то тоже ничего не можете сделать.

– Ровным счетом ничего, – согласился Роберт. – Свобода прессы свято соблюдается.

Хэллам вновь высказался на сей счет.

– Ваши клиентки знают? – спросил он.

– Вряд ли. Уверен, они не читают подобных газет, и сомневаюсь, что какой-нибудь доброжелатель успел послать им этот номер. Но они должны подъехать минут через десять, и я покажу им газету.

– Если когда-нибудь я счел бы для себя возможным пожалеть эту боевую старушенцию, – сказал Хэллам, – то это было бы именно сейчас.

– Откуда в «Эк-Эмме» все узнали? Я думал, родители, вернее, опекуны девочки вовсе не намерены предавать эту историю огласке.

– Грант говорит, брата девочки разозлило, что полиция якобы ничего не делает, и он по собственной инициативе пошел в редакцию «Эк-Эммы». Они там любят бороться за правое дело. Их лозунг – «“Эк-Эмма” все исправит!». Слышал, один из их крестовых походов продолжался целых три дня.

Положив трубку, Роберт подумал, что это невыгодно обеим сторонам, зато в равной степени. Полиция, вне всякого сомнения, приложит больше усилий, чтобы найти подкрепляющие свидетельства; с другой стороны, публикация изображения девочки дает слабую надежду на то, что кто-нибудь узнает ее и скажет: «Она не могла быть во “Франчайзе” в указанные ею дни, потому что была в другом месте».

– Дрянная история, мистер Роберт, – сказал мистер Хезелтайн, – да и публикация тоже. Просто оскорбительная.

– Дом, о котором идет речь, – ответил Роберт, – это «Франчайз», где живут старая миссис Шарп и ее дочь и куда я, если припоминаете, ездил на днях, чтобы помочь им советом.

– Хотите сказать, что это наши клиентки?

– Да.

– Но, мистер Роберт, ведь это совсем не по нашей части. – Досада в его голосе заставила Роберта вздрогнуть. – Это вне нашей обычной… вне привычной для нас… ну, в общем, вне нашей компетенции.

– Надеюсь, мы вполне компетентны для того, чтобы защитить любого клиента от бумагомарателей из «Эк-Эммы», – холодно ответил Роберт.

Мистер Хезелтайн покосился на вульгарную газетенку на столе. Его явно поставил в тупик трудный выбор между уголовной клиентурой и желтой прессой.

– Когда вы прочли историю этой девочки, вы ей поверили? – спросил Роберт.

– Не понимаю, как она могла бы все это придумать, – признался мистер Хезелтайн. – По-моему, весьма обстоятельный рассказ, не так ли?

– Действительно. Но я видел эту девочку, когда ее привозили во «Франчайз», чтобы она опознала дом, – это было на прошлой неделе, когда я столь внезапно ушел после чая, – и не поверил ни единому ее слову. Ни единому, – прибавил он, радуясь, что может сделать громкое и внятное заявление, наконец убедившись в том, что сам этому верит.

– Но почему она выбрала именно «Франчайз», да еще узнала о нем все, если она там никогда не бывала?

– Не знаю. Ума не приложу.

– Очень странный выбор на самом деле: одинокий, скрытый от глаз дом на пустынной дороге, в месте, куда редко заезжают люди.

– Да уж. Не знаю, как она это проделала, но совершенно уверен, что это трюк. Тут выбор не между рассказами, а между людьми. Убежден, что мать и дочь Шарп не способны на столь безумное поведение. А вот девочка-то, я считаю, вполне способна на ложь. Вот в чем все дело. – Он немного помолчал. – Вам придется просто довериться моему мнению, Тимми, – добавил он, назвав старого клерка именем, которым называл его в детстве.

Мистеру Хезелтайну больше нечего было добавить – то ли из-за «Тимми», то ли из-за доводов Роберта.

– Сейчас вы сами увидите «преступниц», – сказал Роберт. – Я как раз слышу их голоса в передней. Пригласите-ка их сюда.

Мистер Хезелтайн молча отправился выполнять поручение, а Роберт перевернул газету, чтобы посетительницы не увидели с порога ничего более ужасного, чем заголовок о какой-то девушке, которую обманом провели на корабль.

Запоздало повинуясь правилам приличия, миссис Шарп на сей раз надела шляпку. Плоский головной убор из черного атласа напоминал шапочку доктора наук. Очевидно, усилия миссис Шарп не пропали даром, судя по тому, как посветлело лицо мистера Хезелтайна. Он явно ожидал совсем не таких клиентов. К клиентам вроде миссис Шарп он давно привык.

– Не уходите, – поприветствовав гостей, попросил его Роберт и обратился к пришедшим: – Позвольте мне представить старейшего члена нашей фирмы мистера Хезелтайна.

Любезная улыбка очень шла старой миссис Шарп, делая ее похожей на королеву Викторию. Мистер Хезелтайн не только испытал облегчение, но и окончательно капитулировал. Первое сражение Роберт выиграл.

Когда Хезелтайн покинул кабинет, Роберт заметил, что Марион хочет что-то сказать.

– Сегодня утром произошло нечто странное, – проговорила она. – Мы зашли в «Анну Болейн» выпить кофе – мы там часто бываем, – и, хотя в кафе было два свободных столика, когда мисс Трулав увидела нас, она быстро прислонила к ним стулья и сказала, что столики забронированы. Может, я бы ей и поверила, если бы не ее смущенный вид. Неужели уже пошли слухи? Она не пустила нас, потому что услышала какие-то сплетни?

– Нет, – печально сказал Роберт, – потому что прочитала сегодняшний выпуск «Эк-Эммы». – Он перевернул газету передней полосой вверх. – К сожалению, у меня для вас плохие новости. Придется вам стиснуть зубы и потерпеть, как говорят мальчишки. Сомневаюсь, чтобы вы когда-нибудь видели вблизи эту ядовитую газетенку. Как жаль, что знакомство с ней начинается для вас именно теперь, когда эта писанина коснулась лично вас.

– О нет! – воскликнула Марион, когда взгляд ее упал на фотографию «Франчайза».

В тишине обе женщины внимательно прочли статью.

– Насколько я поняла, – сказала наконец миссис Шарп, – мы не можем требовать опровержения?

– Нет, – сказал Роберт. – Все изложено правдиво. Причем это именно изложение, а не комментарии. Даже будь это комментарии – а они, вне всякого сомнения, скоро последуют, – дело не находится на рассмотрении суда, значит, закон газета не нарушает. Редакция имеет право публиковать свои комментарии, если того пожелает.

– Да тут все – сплошные намеки на комментарий, – сказала Марион. – Комментарий о том, что полиция не выполняет свой долг. Что же, по их мнению, мы сделали? Подкупили полицию?

– Думаю, намек тут на то, что скромная жертва не может давить на полицию, как делают это коварные богачи.

– Богачи… – с горечью повторила Марион.

– Любой, у кого в доме больше шести печных труб, считается богачом. Итак. Если вы не слишком шокированы увиденным, давайте вместе подумаем. Мы знаем, что девочка никогда не бывала во «Франчайзе» и не могла…

– Вы это знаете? – перебила Марион.

– Да, – ответил Роберт.

Глаза Марион утратили вызывающее выражение, и она опустила взгляд.

– Спасибо, – тихо сказала она.

– Если девочка никогда не бывала в доме, как она могла увидеть его?.. Каким-то образом видела же. Трудно поверить, что она просто повторяла описание дома с чужих слов… Как она могла увидеть его? Я имею в виду, своими глазами.

– Может быть, его видно с верхнего этажа автобуса, – предположила Марион. – Но по милфордской дороге двухэтажные автобусы не ходят. Или если взобраться на самый верх копны сена. Но сено в это время года не возят.

– Сено, может, и не возят, – хрипло проговорила миссис Шарп, – но грузовики ходят в любое время. Я видала машины, груз которых был повыше копны сена.

– Да, – подтвердила Марион. – Допустим, девочку подвезли не на легковом автомобиле, а на грузовике?

– Против этого можно возразить следующее: если бы ее подвозил грузовик, ее бы взяли в кабину, даже если бы пришлось посадить к кому-нибудь на колени. Не стали бы ее загонять в кузов. Особенно при том, что в тот вечер, если помните, лил дождь… Скажите, никто не приходил во «Франчайз» спросить дорогу, продать что-нибудь или предложить что-то починить? Кто-то, кого девочка могла бы сопровождать, держась при этом в стороне.

Но нет; обе дамы были уверены, что за то время, пока девочка была на каникулах, никто не приходил.

– Тогда будем считать, что все, что ей известно о «Франчайзе», она узнала, забравшись достаточно высоко, чтобы заглянуть через забор. Вероятно, мы никогда не выясним, что и когда произошло, а найти подтверждение и подавно не сможем. Следовательно, нужно направить все усилия на то, чтобы доказать, что тогда она была где угодно, только не во «Франчайзе».

– И каковы наши шансы это доказать? – спросила миссис Шарп.

– Лучше, чем до выхода этой статьи, – сказал Роберт, указывая на передовицу «Эк-Эммы». – Это, так сказать, единственный лучик света во мраке. Мы бы не смогли опубликовать фотографию девочки в надежде получить сведения о ее местонахождении в течение того месяца. Но теперь фотографию опубликовали они сами – в смысле, ее же родные, – и мы можем извлечь из этого определенную пользу. Конечно, плохо, что историю предали огласке, но зато фотографию увидели тысячи людей. Если нам хоть немного повезет, то кто-нибудь, возможно, заметит, что тут что-то не сходится. И этот кто-то заявит, что именно в упомянутое в статье время девочка с фотографии никак не могла быть в указанном месте, поскольку этот кто-то лично видел ее в другом месте.

Мрачное лицо Марион немного просветлело, и даже костлявая спина миссис Шарп стала казаться менее напряженной. То, что они сначала восприняли как катастрофу, могло их спасти.

– А что можно предпринять по поводу частного расследования? – спросила миссис Шарп. – Надеюсь, вы отдаете себе отчет в том, что у нас очень мало денег, а частный сыск – услуга не из дешевых.

– Рассчитать заранее трудно, но расходы, как правило, и правда немалые. Но для начала я сам навещу действующих лиц этого дела и постараюсь узнать, на чем строить расследование. Узнаю, чем, скорее всего, в действительности могла заниматься эта девочка.

– И вам это скажут?

– О нет! Наверняка ее родные и сами о ней мало что знают. Но если попробовать их разговорить, возможно, сложится некая общая картина. По крайней мере, я на это надеюсь.

На несколько секунд воцарилось молчание.

– Вы невероятно добры, мистер Блэр.

В манерах миссис Шарп вновь проявилась королева Виктория, но был в них и намек на что-то другое. Будто бы удивление; словно доброта – это то, с чем она редко сталкивалась в жизни и не ожидала подобного от людей. Ее сдержанная признательность была не менее красноречива, чем если бы она сказала: «Вы знаете, что мы бедны, что мы, вероятно, не сможем полностью оплатить ваши услуги и мы не те клиенты, которых вы бы представляли добровольно, однако вы делаете все, чтобы помочь нам, и мы вам благодарны».

– Когда вы едете? – спросила Марион.

– Сразу после обеда.

– Сегодня?

– Чем скорее, тем лучше.

– Тогда не будем вас задерживать, – сказала миссис Шарп, поднявшись и ненадолго задержав взгляд на разложенной на столе газете. – Нам очень нравилось, как уединенно расположен «Франчайз», – проговорила она.

Проводив дам до машины, Роберт вызвал к себе Невила и собрался звонить тетушке, чтобы попросить ее уложить для него саквояж.

– Ты, наверное, не читаешь «Эк-Эмму»? – спросил он Невила.

– Надеюсь, вопрос риторический, – сказал тот.

– Посмотри сегодняшний выпуск. Привет, тетя Лин.

– Неужели кто-то решил подать на них в суд? Для нас это были бы неплохие деньги. Они почти всегда урегулируют дела во внесудебном порядке. У них есть специальный фонд для…

Невил замолк, наконец увидев передовицу.

Роберт бросил на него взгляд поверх телефонной трубки и с удовольствием отметил, что юное лицо кузена исказил неприкрытый шок. Ему казалось, современная молодежь считает себя неподвластной изумлению; приятно знать, что, столкнувшись с обычным явлением жизни, молодой человек реагирует так же, как любой другой.

– Тетя Лин, будь ангелом, собери мои вещи, хорошо? Всего на одну ночь…

Невил рывком открыл газету и принялся читать статью.

– Думаю, только в Лондон и обратно, но не уверен. В любом случае маленький саквояж и минимум вещей. Только, умоляю, не клади того, что мне не понадобится. В прошлый раз ты положила бутыль порошка для пищеварения, которая весила чуть ли не фунт, а когда мне вообще был нужен порошок для пищеварения!.. Что ж, пусть будет язва… Да, минут через десять зайду на обед.

– Вот свиньи! – произнес поэт и интеллектуал, не в силах подобрать более возвышенных слов.

– Ну, что ты об этом думаешь?

– Думаю? О чем?

– О рассказе девочки.

– Да что об этом думать! Явная жажда сенсации, типичная для неуравновешенного подростка!

– А если я тебе скажу, что этот подросток – очень спокойная, обыкновенная школьница, далекая от всяких сенсаций и о ней весьма хорошо отзываются?

– Ты ее видел?

– Да. За этим я и ездил во «Франчайз» на прошлой неделе – чтобы присутствовать, когда Скотленд-Ярд привезет девочку к Шарпам.

«Вот так-то, юный Невил. С тобой она может говорить о курах и Мопассане, но, попав в беду, обращается ко мне».

– Ты был там как представитель их стороны?

– Конечно.

Невил вдруг успокоился.

– Ладно, тогда все в порядке. Я-то подумал, что ты против нее. Против них. Но ничего страшного. Мы можем объединиться и вместе вставить палки в колеса этой… – он щелкнул по газетной странице, – этой куколке! – Роберт рассмеялся над типичным для Невила выбором слова. – Что будешь делать, Роберт?

Роберт объяснил.

– А ты оставайся на посту, пока меня нет.

Он заметил, что внимание Невила вновь приковано к «куколке». Роберт подошел, и оба они принялись рассматривать юное личико, спокойно глядевшее на них.

– В целом приятное лицо, – сказал Роберт. – Тебе так не кажется?

– Лично мне кажется, – ядовито произнес юный эстет, – его пора как следует расквасить!

Глава 7

Дом Уиннов близ Эйлсбери стоял в пригороде, в такой местности, где по краям еще не тронутых полей тянулись ряды двухквартирных домов, производивших впечатление незаконно вторгшихся сюда самозванцев – некоторые с застенчивым видом, а иные с хладнокровным высокомерием – в зависимости от того, какой характер придали им строители. Уинны жили в одном из скромных рядов ветхих строений из красного кирпича, от вида которых у Роберта аж зубы свело, столь они были уродливы и неказисты. Однако медленно проезжая по дороге в поисках нужного номера, он даже растрогался от того, с какой любовью обитатели этих унылых домишек их украшали. При постройке любовь в них никто не вкладывал, только расчет. Но для каждого из домовладельцев невзрачный домишко представлял «достаточную красоту», и, обретя ее, люди готовы были служить ей. Палисадники у домов можно было по праву назвать прелестным чудом, рожденным в душе ничего не подозревающего поэта.

Видел бы это Невил. Роберт снова сбросил скорость, обратив внимание на очередной шедевр. Здесь больше поэзии, чем в десятке изданий обожаемого кузеном «Уотчмэна». Здесь все любимые им приемы: форма, ритм, цвет, всеобъемлющие жесты, дизайн, впечатление…

Или же Невил разглядел бы лишь череду пригородных садиков? Лишь Медоусайд-лейн, Эйлсбери, и вулвортские растеньица в садах?

Возможно.

Перед домом номер тридцать девять расстелилась простая зеленая лужайка в ограждении камней. Дом выделялся отсутствием занавесок на окнах. Ни скромной сеточки, натянутой поперек стекла, ни кремовых шторок по бокам. Окна были открыты солнцу, воздуху и человеческим взглядам. Это удивило Роберта не меньше, чем, вероятно, удивляло соседей. Это свидетельствовало о каком-то неожиданном желании отличаться от остальных.

Он позвонил, чувствуя себя кем-то вроде бродячего торговца. Роберт Блэр не привык к роли просителя.

Миссис Уинн удивила его еще сильнее, чем окна. Только теперь, увидев ее, он понял, что его воображение успело нарисовать портрет женщины, приютившей и удочерившей Бетти Кейн: седые волосы, коренастая, плотная фигура матроны, простецкое, широкое, невзрачное лицо; может, даже передник или цветастый халат из тех, что носят домохозяйки. Но миссис Уинн оказалась совсем иной: стройной, аккуратной, молодой, современной, темноволосой и розовощекой, по-прежнему миловидной обладательницей самых лучистых и умных карих глаз, какие Роберту доводилось когда-либо видеть.

При виде незнакомца она насторожилась и хотела было закрыть дверь, но, приглядевшись, передумала. Роберт объяснил, кто он такой, и она вызвала у него восхищение тем, что выслушала, не перебивая. Клиенты Роберта, будь то женщины или мужчины, редко слушали не перебивая.

– Вы не обязаны говорить со мной, – закончил он свой рассказ, – однако я очень надеюсь, вы не откажетесь. Я сообщил инспектору Гранту, что навещу вас сегодня по делу моих клиентов.

– Ну, если полиция в курсе и ничего не имеет против… – Она посторонилась, давая ему пройти. – Понимаю, вы должны сделать для тех людей все, что в ваших силах, раз уж вы их адвокат. Нам нечего скрывать. Но если вы желаете увидеться с Бетти, то, боюсь, это невозможно. Мы отправили ее к друзьям в деревню на день, чтобы избежать всей этой шумихи. Лесли хотел как лучше, но все же поступил глупо.

– Лесли?

– Мой сын. Присаживайтесь. – Она указала на один из стульев в красивой, опрятной гостиной. – Он так сильно разозлился на полицию – в смысле, на их бездействие, когда все, казалось бы, доказано, – что не мог рассуждать трезво. Он всегда был очень привязан к Бетти. Раньше они были неразлучны, но теперь он помолвлен.

Роберт навострил уши. Вот за такого рода сведениями он и пришел.

– Помолвлен?

– Да. Сразу после Нового года он обручился с прелестной девушкой. Мы все от нее в восторге.

– И Бетти тоже?

– Она не ревнует, если вы об этом, – сказала миссис Уинн, смерив его проницательным взглядом. – Думаю, она скучает по тем временам, когда занимала в его сердце первое место, однако быстро с этим смирилась. Она хорошая девочка, мистер Блэр. Уж поверьте. До замужества я была учительницей в школе – не очень хорошей, потому и вышла замуж при первой возможности, – и я хорошо разбираюсь в девочках. От Бетти никогда не было неприятностей.

– Да, знаю. Все ее только хвалят. А невеста вашего сына училась с ней в школе?

– Нет, она не здешняя. Ее родители переехали сюда, и он познакомился с ней на танцах.

– А Бетти ходит на танцы?

– Нет, это танцы для взрослых. Она ведь еще ребенок.

– Значит, с невестой вашего сына она раньше знакома не была?

– Честно говоря, никто из нас не был с ней знаком. Лесли нас просто огорошил этой новостью. Но она нам так понравилась, что мы не стали возражать.

– Он, должно быть, еще слишком молод, чтобы жениться?

– Разумеется, все это довольно абсурдно. Ему двадцать, а ей восемнадцать. Но из них вышла обворожительная пара. Я и сама вышла замуж совсем молодой и очень счастлива. Единственное, чего мне не хватало, – это дочери, но тут появилась Бетти.

– Что она намерена делать после окончания школы?

– Она не знает. Насколько могу судить, никаких особых талантов у нее нет. Думаю, она рано выйдет замуж.

– Потому что она привлекательна?

– Нет, потому что… – Миссис Уинн запнулась, будто передумав говорить то, что собиралась сказать. – Девочки без каких-либо явных талантов быстро вступают в брак.

Роберт подумал: уж не собиралась ли она что-то сказать про темно-голубые глаза?

– Когда Бетти не вернулась к началу школьных занятий, вы решили, что она просто прогуливает? Хотя она всегда вела себя очень хорошо?

– Да. В школе ей стало скучно, и она всегда говорила – а это, между прочим, правда, – что первый день занятий – день потерянный. Поэтому мы сочли, что она в кои-то веки, как говорится, «воспользовалась случаем». «Попробовала», как выразился Лесли, когда услышал, что она не вернулась.

– Ясно. Во время каникул она носила школьную форму?

Миссис Уинн впервые взглянула на него непонимающе: цель вопроса от нее, по-видимому, ускользнула.

– Нет. Нет, на ней было выходное платье… Вы знаете, что она вернулась домой в одном платье и туфлях?

Роберт кивнул.

– Даже не могу себе представить настолько извращенных женщин, способных так обращаться с беспомощным ребенком.

– Если бы вы встретились с этими женщинами, миссис Уинн, вам было бы еще труднее себе это представить.

– Но самые страшные преступники нередко выглядят невинными и безобидными, разве не так?

Роберт пропустил вопрос мимо ушей. Ему хотелось расспросить о синяках на теле девочки. Они были свежие?

– Да, совсем свежие. Большая часть еще даже не начала менять цвет.

Роберта это слегка удивило.

– Но были и старые синяки?

– Если и были, то они побледнели, и среди новых их не было заметно.

– А как выглядели эти новые? Как следы хлыста?

– О нет. Ее просто били. Даже по ее несчастному личику. Челюсть опухла, а на виске был огромный синяк.

– В полиции говорят, что у нее случилась истерика, когда ее попросили рассказать, что произошло.

– Это было, когда она еще до конца не пришла в себя. После того как она все рассказала нам и как следует отдохнула, уже было проще уговорить ее сделать заявление в полицию.

– Я знаю, что вы ответите мне откровенно, миссис Уинн. У вас никогда не возникало подозрения, что рассказ Бетти – неправда? Хоть на минуту?

– Никогда. С чего вдруг? Она всегда говорила только правду. Да и как бы она сумела выдумать такой длинный, подробный рассказ, чтобы ее не подловили на лжи? Полицейские задавали самые разные вопросы; они далеко не просто так поверили ей на слово.

– Вам она рассказала все сразу?

– Нет, в течение пары дней. Сначала в общих чертах. Затем постепенно отдельные подробности. Например, что окно на чердаке круглое.

– То есть ее состояние никак не повлияло на ее память?

– Думаю, это в любом случае невозможно. С таким мозгом, как у Бетти, я имею в виду. У нее фотографическая память.

«Ну надо же!» – насторожился Роберт.

– Даже будучи совсем маленькой, она могла взглянуть на страницу книги – детской книжки, разумеется, – и тут же восстановить текст по памяти. А когда мы играли в игру Кима – ну, знаете, с предметами на подносе, – нам приходилось исключать Бетти из игры, иначе она неизменно побеждала. Так что нет, она бы запомнила все, что видела.

«Уже теплее», – подумал Роберт. Похоже на одну небезызвестную игру.

– Вы говорите, она никогда не лжет, и любой готов вас в этом поддержать, но, может быть, она когда-нибудь фантазировала, что-нибудь сочиняла про свою жизнь, как склонны делать дети?

– Никогда, – твердо ответила миссис Уинн. Похоже, подобная мысль ее несколько позабавила. – Не получалось у нее, – прибавила она. – Бетти всегда занимала только реальность. Даже играя в кукольное чаепитие, она отказывалась воображать, что на тарелках что-то есть. Как правило, дети с легкостью обходятся воображаемым угощением, но ей требовался хотя бы кусочек хлеба, пусть крошечный, но настоящий. Конечно, чаще всего ей доставалось что-нибудь повкуснее. Хороший способ выторговать лишнюю порцию сладкого, а Бетти всегда была немножко жадной.

Роберт с восхищением отметил умение миссис Уинн взглянуть со стороны на дочь, о которой так долго мечтала и которую, видимо, очень любила. Возможно, это остатки свойственного учителям цинизма. Куда более ценное качество, чем слепая любовь к ребенку. Как жаль, что этой женщине так недостойно отплатили за ее ум и преданность.

– Не хотелось бы продолжать обсуждение неприятного для вас вопроса, – сказал Роберт. – Быть может, вы могли бы сообщить мне что-нибудь о ее родителях?

– О ее родителях? – удивленно переспросила миссис Уинн.

– Да. Вы хорошо их знали? Какими они были?

– Мы их вообще не знали. Никогда даже не видели.

– Но Бетти жила у вас целых… сколько… девять месяцев до того, как погибли ее родители?

– Да, но вскоре после того, как к нам приехала Бетти, ее мать написала, что не станет навещать девочку, поскольку это лишь расстроит ее, и будет лучше оставить ее в покое до тех пор, пока она не вернется в Лондон. Она попросила меня каждый день говорить с Бетти о ней.

Сердце Роберта сжалось от сострадания к неизвестной погибшей женщине, готовой вырвать собственное сердце ради своего единственного ребенка. Сколько же любви и заботы встретилось на пути Бетти Кейн, эвакуированной девочки.

– Она легко у вас освоилась или плакала по матери?

– Плакала, потому что ей не нравилась наша еда. Не помню, чтобы она когда-нибудь плакала о матери. Ее с первого же дня поразила любовь к Лесли – она была тогда совсем крошкой, – и интерес к нему, наверное, заглушил горе. А он был на четыре года старше, как раз на столько, чтобы ощутить себя ее защитником. Он до сих пор себя таковым считает, поэтому-то мы и угодили в этот кавардак с газетой.

– Как именно произошла вся эта история с «Эк-Эммой»? Я знаю, что ваш сын отправился в редакцию по собственной инициативе, но вы в результате согласились с ним…

– Боже мой, нет! – возмущенно перебила миссис Уинн. – Мы даже не успели ничего предпринять. Ни мужа, ни меня не было дома, когда Лесли привел репортера. Когда в редакции услышали его историю, то послали с ним человека, чтобы тот записал все со слов самой Бетти… а когда…

– Бетти все охотно рассказала?

– Не знаю, насколько охотно. Меня не было дома. Мы с мужем вообще ничего не знали до тех пор, пока сегодня утром Лесли не сунул нам под нос газету. Кстати, вид у него был немного бунтарский. Кажется, он сам раскаялся в том, что натворил. Смею вас заверить, мой сын не выбрал бы «Эк-Эмму», если бы не был так взвинчен…

– Знаю. Прекрасно знаю, как это бывает. Этот их подход: «Расскажите нам о своих бедах, а мы все исправим», – он весьма коварный. – Роберт встал. – Вы были чрезвычайно любезны, миссис Уинн, и я вам очень признателен.

Миссис Уинн явно не ожидала столь сердечного тона и была озадачена. Во взгляде ее читался вопрос напополам с тревогой: «Чем же я вам помогла?»

Он поинтересовался, где именно в Лондоне жили родители Бетти. Женщина назвала адрес.

– Теперь там ничего нет, – прибавила она. – Просто пустая площадка. Ее собираются включить в какую-то новую строительную схему, так что пока с ней ничего не сделали.

На пороге Роберт повстречался с Лесли.

Лесли оказался невероятно красивым юношей, о чем сам, видимо, представления не имел. Эта черта сразу примирила с ним Роберта, хотя тот был не в настроении испытывать к юноше особого расположения. Роберт представлял его крупным, неуклюжим типом, но тот оказался стройным миловидным мальчиком с застенчивым взглядом серьезных глаз и с растрепанными мягкими волосами. Когда мать познакомила их и объяснила цель визита Роберта, Лесли уставился на него с явной враждебностью. Но, как и говорила миссис Уинн, в суровом взгляде чувствовалось нечто вызывающее. Этим вечером Лесли, очевидно, слегка мучила совесть.

– Тому, кто ударит мою сестру, наказания не избежать, – свирепо огрызнулся Лесли в ответ на мягкий упрек Роберта.

– Я могу вас понять, – сказал Роберт, – но лично я бы предпочел, чтобы меня две недели избивали каждый день, лишь бы не видеть свою фотографию на первой полосе «Эк-Эммы». Особенно будь я молоденькой девушкой.

– Если бы вас избивали две недели кряду и никто бы за вас не вступился, вы были бы рады видеть свою фотографию в любой газетенке, лишь бы добиться справедливости, – упрямо заявил Лесли и протиснулся мимо Роберта в дом.

Миссис Уинн одарила Роберта скромной, извиняющейся улыбкой, и тот, воспользовавшись моментом, сказал:

– Миссис Уинн, если вам когда-нибудь покажется, что в истории Бетти не все гладко, надеюсь, вы не станете молчать.

– Не стоит на это рассчитывать, мистер Блэр.

– Неужели вы хотите, чтобы пострадали невиновные?

– О нет, я не об этом. Я имела в виду вашу надежду на то, что я могла бы усомниться в правдивости рассказа Бетти. Если я поверила ей с самого начала, вряд ли стану сомневаться позже.

– Кто знает? Возможно, вам однажды покажется, что те или иные фрагменты истории не сочетаются друг с другом. У вас от природы аналитический склад ума, и то, что до поры до времени находилось в подсознании, может выйти наружу. Вам может стать труднее не обращать внимания на какие-нибудь детали, озадачившие вас.

Миссис Уинн проводила его до ворот, и в ту минуту, когда Блэр произносил эти слова, он повернулся к ней, чтобы проститься. К его удивлению, в ответ на высказанное им замечание в ее глазах что-то мелькнуло.

Значит, она не так уж непреклонна.

Что-то во всей этой истории, пусть даже какой-то пустяк, все же беспокоило ее трезвый, аналитический ум.

Но что именно?

Затем случилось то, о чем он позже вспоминал как о единственном образчике телепатического общения за всю жизнь. Он уже собрался сесть в автомобиль, но помедлил и спросил:

– Когда она вернулась домой, у нее в карманах что-нибудь было?

– У нее всего один карман – на платье.

– Там что-нибудь было?

Миссис Уинн едва заметно поджала губы.

– Только губная помада, – сказала она ровным тоном.

– Губная помада! Ей рановато этим пользоваться, разве нет?

– Мой дорогой мистер Блэр, теперь помаду начинают пробовать лет с десяти. В плохую погоду это даже увлекательнее, чем примерять платья матери.

– Да, наверное. «Вулворт» [5] – большой благодетель.

Она улыбнулась, еще раз попрощалась и пошла назад к дому, а он отправился в путь.

Что же показалось ей странным в простом тюбике губной помады? Роберт раздумывал об этом, сворачивая с шероховатой Медоусайд-лейн на черное гладкое шоссе Эйлсбери – Лондон. Может быть, то, что изверги из «Франчайза» не отобрали его у девочки? Возможно, именно это показалось ей странным?

Удивительно, как ее подсознательное беспокойство так быстро передалось ему. Он и не планировал спрашивать о карманах Бетти, но слова будто сами слетели с его уст. Он и не подумал бы интересоваться содержимым ее кармана. Он вообще не знал, что у платьев бывают карманы.

Итак, у Бетти была губная помада.

И это почему-то озадачило миссис Уинн.

Что ж, очередная соломинка в собранной им небольшой кучке. Сюда же можно отнести фотографическую память девочки; обиду, нанесенную ей месяц или два назад; ее жадность; школу, в которой ей было скучно, и любовь ко всему «реальному».

А также – и это важнее всего, – что никто в доме, даже разумная, беспристрастная миссис Уинн, не знает, что происходит в голове Бетти Кейн. С трудом верится, что пятнадцатилетняя девочка, бывшая в центре внимания юноши, не закатила истерику, узнав, что ее место заняла другая. Но оказывается, Бетти с этим «быстро смирилась».

Роберта это обнадежило, поскольку доказывало, что искреннее юное лицо вовсе не отражало истинного характера Бетти Кейн.

Глава 8

Роберт решил провести ночь в Лондоне, рассчитывая одним выстрелом убить сразу нескольких зайцев.

Прежде всего он нуждался в поддержке. Для этой цели как нельзя лучше подходил его старый школьный товарищ Кевин Макдермот. То, чего Кевин не знал об уголовном праве, знать, очевидно, и не стоило. Будучи известным адвокатом, он глубоко и всесторонне изучил все особенности человеческой природы.

Макдермот в равной степени мог как скончаться от повышенного кровяного давления, не достигнув шестидесяти лет, так и занять место лорд-канцлера в палате лордов в семьдесят. Роберт надеялся на второе. Он испытывал к Кевину самые теплые чувства.

В школе они сблизились из-за того, что оба собирались учиться на юриста, но подружились потому, что прекрасно дополняли друг друга. Ирландца веселило и подстегивало, а когда он уставал, умиротворяло нерушимое самообладание Роберта. Роберту же взрывной кельтский характер Кевина казался необычным и привлекательным. Весьма показательно, что Роберт мечтал вернуться в родной городок и продолжать вести привычную для себя жизнь, тогда как Кевин настроился перевернуть всю юриспруденцию и тем самым наделать как можно больше шума.

Пока что Кевин перевернул не так уж много – хотя приложил все усилия к тому, что касалось некоторых судебных вердиктов, – но шума наделал достаточно в свойственной ему легкой, немного зловредной манере. Одного присутствия Кевина Макдермота в суде хватало, чтобы сделать процесс на пятьдесят процентов популярнее – и затратнее.

Он женился – удачно, но, кроме того, счастливо, – жил в уютном доме около Уэйбриджа и имел троих крепких сыновей, стройных, темноволосых и веселых, как их отец. В Лондоне у него была квартирка в районе кладбища Святого Павла, откуда, как он выражался, он «мог позволить себе смотреть сверху вниз на королеву Анну». Когда в городе оказывался Роберт – случалось это нечасто, – они вместе ужинали либо на квартире, либо там, где Кевин в очередной раз обнаружил хороший кларет. Вне работы Кевина больше всего занимали выставочные лошади, кларет и те из фильмов студии «Уорнер Бразерс», что поживее.

Роберт попробовал связаться с другом из Милфорда, но секретарь Кевина сообщил, что вечером тот ужинает с коллегами, однако будет счастлив избежать речей, поэтому Роберту стоит попозже прийти к нему на квартиру и подождать его там.

Это хорошие новости. После ужина Кевин сможет расслабиться и отдохнуть, вместо того чтобы наполовину застрять мыслями в судебном процессе, как иногда бывало.

Тем временем Роберт решил позвонить Гранту в Скотленд-Ярд и справиться, не сможет ли тот уделить ему пять минут завтра утром. Необходимо прояснить, какова позиция Скотленд-Ярда. Они как будто страдали вместе, но по разные стороны баррикад.

В «Фортескью», старой эдвардианской гостинице на Джермин-стрит, где Роберт останавливался еще с первой поездки в Лондон, его встретили как родного, дали «номер, который он занимал в прошлый приезд», – тускло освещенную, но удобную комнату с высокой кроватью и мягким пикейным диваном – и сразу же принесли поднос, где были большой коричневый кухонный чайник, серебряный кувшинчик георгианской эпохи для сливок, около фунта кускового сахара в стеклянной сахарнице за шесть пенсов, чашка из дрезденского фарфора, расписанная цветами и замками, красно-золотая вустерская тарелка из сервиза, посвященного королю Вильгельму IV и его супруге, и погнутый кухонный нож с покрытой пятнами бурой ручкой.

И чай, и поднос взбодрили Роберта, и, когда он вышел прогуляться по вечерним улицам, в душе у него затеплилась смутная надежда.

Поиск правды о Бетти Кейн как-то неосознанно привел его к пустому участку, где раньше стоял многоквартирный дом. Это было то самое место, где обоих ее родителей убил мощный взрыв. Аккуратный пустырь ждал своего часа согласно какому-то плану. Ничто здесь не говорило о том, что когда-то на этом месте было здание. Уцелевшие дома стояли вокруг с отрешенно-надменным видом, словно умственно отсталые дети, не способные понять значение катастрофы. Их беда миновала – до остального им дела не было.

На другой стороне широкой улицы тянулся ряд лавок и магазинчиков, очевидно, простоявших тут не менее полувека. Роберт подошел к табачному киоску купить сигареты. От торговца табаком и газетами обычно ничего не скроешь.

– Вы были здесь, когда это случилось? – спросил Роберт, кивая на противоположную сторону улицы.

– Что случилось? – переспросил невысокий краснощекий человек, очевидно, настолько привыкший к пустырю напротив, что давно перестал его замечать. – А, то происшествие? Нет, я был на дежурстве. Служил в отряде гражданской обороны.

Роберт уточнил, что имел в виду: держал ли табачник в то время лавку на этом месте.

О да, да, лавка тогда уже была, и задолго до этого тоже. Сам он родился и вырос по соседству и унаследовал дело от отца.

– Значит, вы знали местных жителей. Вы, случайно, не помните смотрителя того многоквартирного дома и его жену?

– Кейнов? Помню, конечно. Как не помнить? Они сюда постоянно наведывались. По утрам он приходил за газетой, вскоре она заскакивала за сигаретами, потом он являлся за вечерней газетой, а потом она опять за сигаретами, наверное, уже в третий раз. А по вечерам, когда мой сын заменял меня после школы, мы с Кейном пропускали по кружечке в местном пабе. Вы их знали, сэр?

– Нет. Но недавно я встретил кое-кого, кто мне о них рассказал. Как случилось, что дом рухнул?

Краснощекий табачник насмешливо цокнул языком.

– Дома-то тяп-ляп строили. В том-то все и дело. На скорую руку. Бомба упала недалеко – Кейны были в подвале и считали, что они в безопасности, – но тут все здание обрушилось, как карточный домик. Кошмар! – Он разгладил кончик кипы вечерних газет. – Вот ей-то не повезло: единственный вечер за несколько недель, что она была дома с мужем, а тут бомба. – Казалось, эта мысль доставляла ему какое-то колкое удовольствие.

– Где же она обычно бывала? – спросил Роберт. – Работала по вечерам?

– Работала! – насмешливо воскликнул торговец. – Она? – И вдруг спохватился: – Ох, прошу прощения. Забыл, что они, верно, приходились друзьями кому-нибудь из ваших…

Роберт поспешил заверить его, что интересуется Кейнами чисто теоретически. Кто-то упомянул при нем, что Кейны были смотрителями этого дома, вот и все. Раз миссис Кейн не работала по вечерам, чем же она занималась?

– Развлекалась, конечно. О да, даже тогда вполне можно было отлично провести время – если есть желание и знаешь, куда пойти. Кейн-то хотел, чтобы жена уехала в деревню вместе с дочуркой, да куда там. Она ни в какую! Сказала, три дня в деревне ее убьют. Даже не навещала малышку после того, как ее вывезли. В смысле, когда власти эвакуировали ее вместе с другими детьми. По мне, так она была счастлива избавиться от ребенка, ведь теперь она могла постоянно ходить на танцы.

– С кем она ходила танцевать?

– С офицерами, – коротко ответил табачник. – Всяко веселее, чем дома сидеть. Не скажу, что в этом есть что-то дурное, – поспешил добавить он. – Она уже на том свете, и я не хотел бы ее обвинять в чем-то, против чего она возразить не сможет. Но она была плохой матерью и плохой женой, уж с этим никто никогда не спорил.

– Она была красивой? – спросил Роберт, вспомнив, как напрасно сочувствовал матери Бетти.

– Да, хотя несколько унылой. В ней будто тлела искра. Любопытно было поглядеть, какой она бывала, когда огонь разгорится. Я имею в виду, когда она развеселится, а не когда напьется. Никогда не видел, чтобы она пила; она развлекалась иначе.

– А что муж?

– Ах, хороший парень Берт Кейн. С женой ему не повезло. Отличный парень был Берт! В дочурке души не чаял. Баловал ее, конечно. Стоило ей чего захотеть, непременно добывал. Впрочем, она была милым ребенком. Эдакая скромница. Выглядела такой невинной. Нет, Берт заслуживал большего, нежели жена – любительница развлечений и ненасытный ребенок. Таких, как Берт, еще поискать надо… – Он задумчиво взглянул на пустырь через дорогу. – Тело почти неделю отыскать не могли, – прибавил он.

Роберт заплатил за сигареты и пошел прочь, чувствуя одновременно и огорчение, и облегчение. Ему стало жаль Берта Кейна, который заслуживал лучшей доли, но он обрадовался, что мать Бетти Кейн оказалась не такой, какой она ему представлялась. Всю дорогу до Лондона в душе он оплакивал погибшую женщину, ради блага ребенка разбившую себе сердце. Невыносимой казалась ему мысль о том, что девочкой, которую она так горячо любила, была именно Бетти Кейн. Но теперь он освободился от этой горькой мысли. Будь он сам Господом, он бы выбрал для Бетти именно такую мать, какая у нее была. Судя по всему, девочка была истинной дочерью своей матери.

«Ненасытный ребенок». Ну-ну. А что сказала миссис Уинн? «Плакала, потому что ей не нравилась наша еда. Не помню, чтобы она когда-нибудь плакала о матери».

Судя по всему, по отцу, который ее баловал, она тоже не скучала.

Вернувшись в гостиницу, Роберт достал из портфеля номер «Эк-Эммы» и за одиноким ужином спокойно прочитал статью на второй странице. Статья начиналась непритязательно: «В одну апрельскую ночь девочка пришла домой в одном платье и туфлях. Уезжала она веселой, счастливой школьницей, не подозревая, что…» – а заканчивалась бурей сочувствия. Своего рода настоящий шедевр. Автор умело выполнил поставленную задачу – сыграл на чувствах самого широкого круга читателей. Любителей секса привлекало отсутствие на девочке верхней одежды, людей чувствительных – ее юность и очарование, борцов с несправедливостью – ее беззащитность, садистов – подробное описание побоев, испытывающих классовую ненависть – описание большого белого дома за высокой оградой. Добросердечной британской публике в целом сообщали о том, что полиция если не «подкуплена», то как минимум смотрит не в ту сторону и что Справедливость не торжествует.

Да, очень хитро.

Эта история – настоящий подарок для газеты, недаром редакция сразу же отправила домой к Уиннам своего человека вместе с юным Лесли. Впрочем, Роберт полагал, что «Эк-Эмма», если как следует постарается, сможет сочинить интересную историю даже о сломанном соединительном стержне.

Должно быть, ужасно строить карьеру исключительно на фундаменте из чужих грехов. Листая газету, он не мог не заметить, что любая история взывала исключительно к наиболее низменным чувствам читателя. Даже статья под заголовком «ОТДАЛ МИЛЛИОН» оказалась рассказом о бесчестном старике, годами укрывавшем налоги, а не о юноше, выбравшемся из трущоб благодаря храбрости и смекалке.

С легким чувством тошноты Роберт убрал газету в портфель и отправился в район кладбища Святого Павла. Там его ожидала уже надевшая шляпку экономка. Секретарша Макдермота позвонила и сообщила, что приезжает его друг, которого можно спокойно оставить в доме одного; экономка задержалась лишь затем, чтобы впустить его; теперь она уйдет; на столике у камина бутылка виски, а в буфете еще одна, но, по ее мнению, неразумно напоминать об этом мистеру Макдермоту, а то он ляжет слишком поздно, и ей будет трудно утром его добудиться.

– Дело не в виски, – улыбнулся Блэр, – а в том, что он ирландец. Все ирландцы ненавидят рано вставать.

Она помедлила на пороге. Очевидно, эта новая мысль произвела на нее сильное впечатление.

– Ничего удивительного, – сказала она. – Мой старик такой же, а он тоже ирландец. Дело не в виски, а в первородном грехе. По крайней мере, так я всегда полагала. Возможно, ему просто не повезло носить имя Мерфи.

Квартирка Кевина была приятным местечком, теплым, тихим и спокойным, особенно теперь, когда смолк шум транспорта за окном. Роберт налил себе виски, подошел к окну взглянуть на королеву Анну и задержался на мгновение, отметив, с какой легкостью массивная церковь словно парит над фундаментом. Какие пропорции, какое равновесие, будто можно протянуть руку и подхватить ее. Он сел в кресло и впервые с тех пор, как утром отправился повидать сумасшедшую старуху, вечно меняющую завещание, смог расслабиться.

Он было задремал и тут услышал скрип ключа в замке. Не успел он пошевелиться, как хозяин квартиры уже оказался в комнате.

Макдермот коварно ущипнул Роберта за шею, пробираясь у того за спиной к столику с бутылками.

– Началось, старик, – сказал он, – началось.

– Что? – спросил Роберт.

– Твоя роскошная шея толстеет.

Роберт лениво потер шею, ощутив легкое жжение.

– Да, если подумать, я, кажется, начинаю чувствовать ею сквозняки, – сказал он.

– Бог ты мой, Роберт! Неужели тебя и правда ничто не может вывести из себя? – Светлые, яркие глаза Кевина насмешливо блеснули из-под черных бровей. – Даже неизбежная грядущая утрата красоты?

– Сейчас я немного беспокоюсь, но не из-за внешности.

– Ну, банкротство фирме «Блэр, Хэйуорд и Беннет» вряд ли грозит, значит, всему виной, очевидно, женщина.

– Да, но не так, как ты думаешь.

– Подумываешь о женитьбе? Давно пора, Роб.

– Ты мне это уже говорил.

– Тебе же нужно передать по наследству должность в «Блэр, Хэйуорд и Беннет»?

Спокойствие и надежность, царившие в «Блэр, Хэйуорд и Беннет», почему-то всегда провоцировали Кевина на колкие замечания.

– Может родиться и девочка. В любом случае об этом позаботится Невил.

– Единственное, что может родить невеста Невила, – это граммофонная пластинка. Слышал, она опять выступала с протестами. Если бы ей приходилось самой зарабатывать на билеты на поезд, сомневаюсь, что она бы с такой же готовностью моталась по стране, громко возражая против всего и вся. – Кевин налил себе виски и сел. – Ты здесь по делу, нечего и спрашивать. Полагаю, завтра в десять утра ты убежишь на свидание с чьим-то адвокатом.

– Нет, – сказал Роберт. – Со Скотленд-Ярдом.

Кевин замер, почти поднеся стакан ко рту.

– Уму непостижимо, Роберт, – сказал он. – Какое отношение Скотленд-Ярд имеет к твоей башне из слоновой кости?

– В том-то и дело, – благодушно ответил Роберт, проигнорировав очередной намек на то, как спокойно живется ему в Милфорде. – Он прямо у меня на пороге, а я не знаю, что с этим делать. Хочется, чтобы кто-нибудь умный высказал свое мнение по поводу ситуации. Не знаю, с чего я решил обременить этим тебя. Наверняка у тебя и своих задач предостаточно. Но ты всегда делал за меня алгебру.

– А ты, припоминаю, всегда хорошо разбирался в вопросах биржи. Я в акциях ничего не понимал. Я по-прежнему твой должник – ты спас меня от неразумных инвестиций. Дважды, – прибавил Кевин.

– Дважды?

– Тамара и «Топика Тин».

– Как спас тебя от вложений в «Топика Тин», я помню, но к твоему разрыву с Тамарой я отношения не имел.

– Ах, еще как имел! Мой добрый старина Роберт, видел бы ты свое лицо, когда я представил вас друг другу. О нет, не такое. Совсем наоборот. Твое лицо незамедлительно приобрело такое доброе выражение, эту проклятую английскую маску вежливости и благовоспитанности, – и это мне все сказало. Я вообразил, как иду по жизни рука об руку с Тамарой, представляю ее знакомым, а они ведут себя так благовоспитанно. В рекордные сроки я перестал по ней сохнуть и всегда был благодарен тебе за это. Так что доставай, что там у тебя в портфеле.

От Кевина ничего не скроешь, подумал Роберт, вынимая копию показаний, которые дала в полиции Бетти Кейн.

– Заявление очень короткое. Прочитай и скажи, что думаешь.

Он хотел увидеть, какое впечатление рассказ произведет на Кевина, если не смягчать его предварительными объяснениями.

Макдермот взял документ, быстро пробежал глазами первый абзац и сказал:

– Ага, протеже «Эк-Эммы».

– Понятия не имел, что ты читаешь «Эк-Эмму», – удивленно заметил Роберт.

– Боже милостивый, да я живу благодаря ей. Без преступлений нет громких дел, а если нет громких дел, то нет и Кевина Макдермота. Или есть лишь часть его. – Он замолчал, на четыре минуты так углубившись в чтение, что Роберту показалось, будто хозяин ушел и оставил его в комнате одного. – Хм… – наконец сказал Кевин, выходя из транса.

– Ну что?

– Надо полагать, твои клиентки – это те две женщины, а не девочка?

– Разумеется.

– Теперь расскажи, что ты сам об этом знаешь.

Роберт рассказал всю историю. О первом неохотном визите во «Франчайз», о возросшем желании защитить женщин, когда встал выбор между ними и Бетти Кейн, о решении Скотленд-Ярда ничего не предпринимать на основании имеющихся улик и об опрометчивом походе Лесли Уинна в редакцию «Эк-Эммы».

– Значит, сегодня, – сказал Макдермот, – Скотленд-Ярд переворачивает все вверх дном в поисках улик, подкрепляющих историю девочки.

– Наверное, – огорчился Роберт. – Но я вот что хочу узнать: ты веришь рассказу девочки или нет?

– Я никогда никому не верю, – с легким злорадством ответил Кевин. – Ты хочешь знать, считаю ли я рассказ девочки правдоподобным? Конечно!

– Считаешь?!

– Да. Почему нет?

– Но это же чистой воды абсурд, – горячее, чем хотелось бы, заявил Роберт.

– В нем нет ничего абсурдного. Одинокие женщины часто творят безумные вещи, особенно если они бедны, но благородного происхождения. Ну вот недавно выяснилось, что пожилая дама приковала сестру цепью к кровати в комнате величиной с просторный платяной шкаф. Она ее так три года продержала и кормила только хлебными корками, картофельными очистками и объедками, которые сама есть не хотела. Когда все открылось, она заявила, что деньги расходовались слишком быстро, и вот так она сводила концы с концами. Вообще-то у нее на счету в банке средств было достаточно, но она так боялась разориться, что сошла с ума. В эту историю куда сложнее поверить, чем в рассказ девочки. Абсурд, выражаясь твоими словами.

– Правда? По-моему, просто история о душевнобольной женщине.

– Просто ты уже знаешь, что это произошло на самом деле. Вернее, что кто-то видел это своими глазами. Допустим, сумасшедшая сестра узнала, что ходят такие слухи, и освободила жертву до того, как успели провести расследование, и следователи увидели двух обычных пожилых женщин, живущих, казалось бы, совершенно обыденной жизнью, не считая того, что одна из них – инвалид. Что тогда? Ты бы поверил в историю с цепями? Или, скорее всего, назвал бы ее «абсурдом»?

Роберту стало еще тоскливее.

– Перед нами две одинокие, почти нищие женщины, получившие в наследство большой дом в деревне. Одна из них слишком стара, чтобы вести домашнее хозяйство, а другая ненавидит этим заниматься. В чем, вероятнее всего, может проявиться их безумие? Разумеется, в том, чтобы похитить юную девушку и заставить ее им прислуживать.

Будь проклят Кевин с его адвокатским складом ума. Роберт считал, что хочет узнать мнение Кевина, но на самом деле хотел, чтобы Кевин согласился с его собственным.

– Похищенная оказалась школьницей с идеальной репутацией, очень удобно застрявшей далеко от дома. Им не повезло, ведь ее репутация ничем не запятнана, ее никогда не уличали во лжи. Разумеется, все примут ее сторону. Я бы на месте полиции рискнул. Похоже, они начинают нервничать.

Он окинул Роберта насмешливым взглядом, уселся глубже в кресло и вытянул длинные ноги к камину. Секунду-другую он наслаждался замешательством друга.

– Конечно, – наконец сказал он, – они, быть может, припомнят похожее дело, когда все поверили душераздирающей истории молодой девушки, а потом оказалось, что в ней ни капли правды.

– Похожее дело! – воскликнул Роберт, подтянув ноги и выпрямившись. – Когда?

– В тысяча семьсот каком-то году. Забыл точную дату.

– Ох! – разочарованно буркнул Роберт.

– Не знаю, чего ты стонешь, – мягко сказал Макдермот. – Природа алиби не так уж поменялась за два столетия.

– Алиби?

– Если опираться на то похожее дело, то рассказ нашей девочки – ее алиби.

– Значит, ты веришь – то есть считаешь вероятным, – что история девочки – чепуха?

– Вранье от начала до конца.

– Кевин, ты сводишь меня с ума. Ты же назвал эту историю правдоподобной.

– Так и есть. Но я вполне могу поверить, что это ложь. Я не беседовал ни с одной из сторон, но мог бы в короткие сроки выстроить для обеих защиту. В целом я предпочел бы защищать юную деву из Эйлсбери. Она была бы так прекрасна на скамье для свидетелей, а судя по тому, что ты мне рассказал, Шарпы мало что собой представляют с точки зрения присяжных.

Он встал подлить себе виски и потянулся за стаканом Роберта. Тому было не до выпивки. Он покачал головой, не отрывая взгляда от огня в камине. Он устал, и Кевин начал его раздражать. Зря он приехал. Когда человек так долго не вылезает из уголовных судов, он принимает во внимание лишь точки зрения, а не убеждения. Он подождет, пока Кевин допьет виски, которое сейчас налил себе, и объявит, что ему пора. Приятно будет опустить голову на подушку и ненадолго забыть, что на нем лежит ответственность за чужие проблемы. Вернее, за их решение.

– Знать бы, чем таким она занималась целый месяц, – протянул Кевин, сделав большой глоток почти чистого виски.

Роберт уже было открыл рот, чтобы сказать: «Значит, ты действительно веришь, что девчонка врет!» – но вовремя сдержался. Еще не хватало остаток вечера плясать под дудку Кевина.

– Если ты сейчас в дополнение к кларету налакаешься еще и виски, то ясно, чем ты будешь заниматься целый месяц: лечиться, дружище, – сказал Роберт.

К его удивлению, Кевин откинулся в кресле и расхохотался, как мальчишка.

– Ах, Роб, я тебя обожаю, – с восторгом воскликнул он. – У тебя истинно английский дух. Все в тебе достойно восхищения и зависти. Сидишь себе, весь такой скромный, вежливый, позволяешь себя дразнить, будто ты старый кошак и с тобой можно вытворять все что угодно, но стоит какому-нибудь напыщенному хмырю зайти слишком далеко, как – хлоп! – высовывается лапа с выпущенными коготками!

Он нахально выхватил из рук Роберта стакан и встал, чтобы его наполнить. Роберт не стал возражать. Настроение у него улучшилось.

Глава 9

Дорога Лондон – Ларборо искрилась под солнцем, напоминая обсыпанную алмазной крошкой черную прямую ленту. Блики света скользили по заполонившим шоссе машинам. Скоро и в воздухе, и на дорогах будут такие пробки, что ездить станет неудобно и придется опять путешествовать поездом. Прогресс, ничего не скажешь.

Прошлым вечером Кевин заметил, что, учитывая, как легко сейчас связаться с любой точкой мира, Бетти Кейн вполне могла провести свои месячные каникулы хоть в Сиднее. Пугающая мысль. Она могла побывать где угодно, от Камчатки до Перу, а Блэру требовалось лишь доказать, что ее не было в доме на дороге из Ларборо в Милфорд. Если бы не солнечное утро, не жалость, которую он начал испытывать к сотрудникам Скотленд-Ярда, не поддержка Кевина и не явные успехи, которых сам Роберт уже успел добиться, то он бы окончательно сник.

Он не ожидал, что проникнется жалостью к Скотленд-Ярду. Однако он их жалел. Скотленд‑Ярд упорно стремился доказать виновность Шарпов и правдивость истории Бетти Кейн – по той простой причине, что верил в виновность Шарпов. Но в глубине души каждый из них мечтал с помощью Бетти Кейн уничтожить «Эк-Эмму», а для этого придется доказать, что опубликованная история Бетти – чушь. Да уж, спокойным, невозмутимым сотрудникам Ярда изрядно потрепали нервы.

Грант был любезен и спокоен в обычной своей манере – Роберту показалось, что общение с ним похоже на визит к врачу, – и весьма охотно согласился сообщить Роберту обо всех письмах, которые придут в ответ на статью в «Эк-Эмме».

– Особенно на это не рассчитывайте, хорошо? – дружески предупредил он. – Из писем, что мы получаем, внимания обычно заслуживает одно, а на него приходится пять тысяч посланий, где содержится редкостная чушь. Письма обычно строчат люди «со странностями»: те, кто во все сует нос, те, кому нечего делать, извращенцы, ворчуны, те, кто «считает своим долгом»…

– Pro bono publico…

– Ага, и civis [6], – улыбнулся Грант. – Ну и еще всякие ненормальные. Все они пишут письма. Для них, видите ли, это своего рода отдушина. На бумаге они могут быть назойливыми, болтливыми, непристойными, помпезными, целеустремленными сколько душе угодно, и никто им за это не врежет. Вот они и пишут. Бог мой, сколько же они пишут!

– Но если есть хотя бы шанс…

– О да! Шанс есть. Вот и приходится просматривать все письма, какими бы глупыми они ни были. Обещаю, мы передадим вам все, что заслуживает внимания. Но еще раз хочу напомнить, что обыкновенный разумный гражданин пишет лишь одно письмо из пяти тысяч. Ему не нравится, так сказать, «совать нос в чужие дела», поэтому он молчит в вагоне поезда, чем шокирует американцев, которые все еще сохраняют провинциальный интерес к чужим делам. Да и вообще он человек занятой, у него своих забот хватает, а писать в полицию о деле, которое его не касается, и вовсе противоречит его инстинктам.

В результате Роберт покинул Скотленд-Ярд, будучи весьма довольным, но при этом испытывая сочувствие к полиции. Теперь он хотя бы знал, в каком направлении двигаться. Больше он не станет смотреть по сторонам. Но самое главное, Кевин одобрил выбранное им направление.

– На месте полиции я действительно рискнул бы возбудить дело, – сказал Кевин. – У них есть все основания. А если приговор вынесут обвинительный, кто-нибудь сможет подняться на ступеньку по карьерной лестнице. К несчастью – или к счастью для граждан, – есть основания для процесса или нет, решает тот, кто наверху, а его не особенно интересует быстрое повышение подчиненных. Удивительно, но мудрость – побочный продукт офисных процедур.

Разомлев от виски, Роберт пропустил циничное замечание мимо ушей.

– Учти: стоит им получить хоть одну улику – и они явятся во «Франчайз» с ордером быстрее, чем ты успеешь снять телефонную трубку.

– Они не найдут улик, – сказал благодушный Роберт. – Как и где? Мы должны сами опровергнуть историю девочки, чтобы Шарпы могли жить спокойно. Завтра я встречусь с ее тетей и дядей и соберу достаточно общих сведений о ней, чтобы мы могли начать собственное расследование.

И вот теперь он мчался по черной сияющей дороге в Ларборо, намереваясь заглянуть к родственникам Бетти в Мейнсхилле – тем самым, у которых она провела те памятные каникулы. Некие мистер и миссис Тилзит. Тилзит, дом девяносто три по Черрил-стрит, Мейнсхилл, Ларборо. Муж был коммивояжером в фирме в Ларборо, производившей кисти. Детей у них не было. Больше Роберт о них ничего не знал.

Свернув с главного шоссе в сторону Мейнсхилла, Роберт слегка притормозил. Вот на этом углу Бетти ждала автобус. По крайней мере, по ее словам. Должно быть, на другой стороне улицы. Там не было поворота, не было ничего, кроме длинной полосы тротуара в оба конца. Сейчас движение было оживленным, но Роберт решил, что вечером здесь, скорее всего, действительно пусто.

По Черрил-стрит тянулся длинный ряд угловатых эркеров на грязно-кирпичных фасадах. Выступающая часть окон почти доходила до низкой красно-кирпичной ограды, отделяющей их от тротуара. Унылая земля по обе стороны окон, приспособленная для палисадников, не имела ничего общего с садиками на Медоусайд-лейн в Эйлсбери. Здесь росла только редкая «лондонская гордость», чахлый желтушник и потрепанные незабудки. Конечно, местные жители гордились своими жилищами не меньше, чем обитатели Эйлсбери, что выражалось в накрахмаленных занавесках на окнах, но если на Черрил-стрит водились эстеты, то они находили отраду в чем угодно, только не в садоводстве.

Роберт настойчиво позвонил в дверь дома номер девяносто три (который из череды домов-близнецов выделяла только нарисованная цифра), а затем постучал. Из соседнего окна выглянула женщина и спросила:

– Ищете миссис Тилзит?

Роберт ответил утвердительно.

– Она ушла за покупками. В лавку на углу.

– Спасибо. Тогда я подожду.

– Не советую, если хотите скоро ее увидеть. Лучше сходите за ней.

– Она что, еще куда-нибудь пойдет?

– Нет, только в бакалею; это единственная лавка поблизости. Но она может полдня выбирать пшеничные хлопья. Просто возьмите любой пакет, суньте ей в сумку, и она будет довольна.

Роберт поблагодарил и зашагал по улице, но женщина вновь его окликнула:

– Не стоит бросать здесь машину. Поезжайте на ней.

– Но разве лавка не рядом?

– Так-то оно так, но сегодня суббота.

– Суббота?

– В школе нет занятий.

– А, понял. Но у меня нечего… – Роберт собирался сказать «красть», но передумал. – Оттуда нечего вынести.

– Вынести? Ха! Хорошо сказали. У нас когда-то были цветочные горшки. У миссис Лаверти на той стороне улицы были ворота. А у миссис Биддоус – два крепких деревянных столба и восемнадцать ярдов бельевой веревки. Тоже думали, что все это нельзя унести. Оставите тут машину на десять минут – повезет, если, вернувшись, хотя бы каркас найдете.

Роберт покорно сел в автомобиль и поехал в бакалею. По дороге он кое-что вспомнил, и воспоминание озадачило его. Ведь это здесь Бетти Кейн была так счастлива. На этой унылой, довольно грязной улице, одной из лабиринта точно таких же. Бетти была так счастлива, что в письме родным сказала, что проведет тут все каникулы.

Что же такого прекрасного она здесь нашла?

Раздумывая над этим, Роберт зашел в магазин. Ему даже не пришлось гадать, кто из утренних посетителей миссис Тилзит. В лавке была всего одна женщина, и одного взгляда на преисполненное терпения лицо продавца и картонные пакеты в руках покупательницы хватило, чтобы убедиться: это и есть миссис Тилзит.

– Что вам угодно, сэр? – спросил продавец, на мгновение покинув женщину – этим утром она раздумывала не над пшеничными хлопьями, а над порошковым мылом – и подойдя к Роберту.

– Ничего, спасибо, – сказал Роберт. – Я просто жду эту даму.

– Меня? – удивилась женщина. – Если насчет газа…

Роберт поспешно заверил ее, что он не из газовой компании.

– У меня есть пылесос, и он прекрасно работает, – сказала она, собираясь вернуться к решению своей задачи.

Роберт решил, что будет лучше не настаивать, и сказал, что подождет ее в автомобиле, но она воскликнула:

– Автомобиль! Ах, значит, вы меня подвезете, чтобы я не мучилась со всеми этими пакетами, так? Сколько с меня, мистер Карр?

Когда она отвлеклась на Роберта, мистер Карр забрал у нее пакет мыла и сунул ей в сумку. Затем взял деньги, выдал сдачу, поблагодарил покупательницу, пожелал ей хорошего дня и с сочувствием наблюдал за Робертом, пока тот сопровождал даму к машине.

Роберт знал, что бесполезно рассчитывать встретить еще одну женщину, столь же умную и невозмутимую, как миссис Уинн, но при виде миссис Тилзит у него сердце ушло в пятки. Миссис Тилзит принадлежала к тому типу женщин, которые вечно на что-нибудь отвлекаются. Они весело болтают с вами, соглашаются, хвалят ваш костюм и дают советы, но на самом деле думают о том, как приготовить рыбу, что Флорри на днях говорила о старшем ребенке Минни, куда девался счет из прачечной, а возможно, о неудачной пломбе в правом переднем зубе – иными словами, о чем угодно, кроме предмета беседы.

Машина Роберта, видимо, впечатлила даму, и она пригласила его на чай. Считалось, очевидно, что нет такого часа в сутках, когда чашка чая окажется неуместной. Роберт считал, что нельзя пить с ней чай, пока она не поймет, что он – представитель противоположной стороны. Он всячески пытался донести это до нее, но сомневался, что успешно; ясно было, что она уже переключилась на размышления о том, какое из двух видов печенья предложить ему в качестве угощения. Упоминание о племяннице, кажется, вообще не произвело на нее ожидаемого впечатления.

– Невероятно, не правда ли? – сказала она. – Похитили и избили. Интересно, чего они думали этим добиться? Присаживайтесь, мистер Блэр, заходите и присаживайтесь. Я только…

По дому эхом разнесся вопль, от которого кровь стыла в жилах. Резкий, высокий, отчаянный крик все продолжался, как будто кричавшему не надо было дышать.

Миссис Тилзит раздраженно свалила в кучу пакеты и, наклонившись, прокричала Роберту в ухо:

– Чайник! Сейчас вернусь.

Роберт сел, осмотрелся и снова задумался над тем, что здесь могло так понравиться Бетти Кейн. Гостиная миссис Уинн была согрета человеческим теплом, люди оживляли ее своим присутствием. Здесь же гостиной явно служила «лучшая» комната, предназначенная для посторонних, не допускавшихся во внутренние покои; настоящая жизнь дома протекала в убогих, тесных комнатушках у черного хода. То ли на кухне, то ли в маленькой столовой. И все же Бетти Кейн решила остаться здесь. Уж не завела ли она друзей? Соседскую девочку? Соседского мальчика?

Минуты через две миссис Тилзит вернулась, держа в руках поднос с чаем. Роберта ее скорость даже немного удивила; впрочем, увидев содержимое подноса, он все понял. Миссис Тилзит отринула муки выбора и принесла оба вида печенья. Наблюдая, как она разливает чай, Роберт разгадал по крайней мере одну из загадок этой истории, а именно: почему, когда Уинны написали письмо с просьбой сразу же отправить Бетти домой, тетушка не побежала без промедления на телеграф, чтобы передать, что Бетти уехала почти две недели назад. Бетти, две недели назад покинувшая ее дом, была для миссис Тилзит куда менее реальной, чем желе, поставленное охлаждаться на подоконник.

– Я о ней не волновалась, – сказала миссис Тилзит, как бы отвечая на мысли Роберта. – Когда мне написали из Эйлсбери, я даже не усомнилась, что она найдется. Когда мистер Тилзит вернулся, то сильно расстроился. Обычно он в разъездах неделю или десять дней, знаете ли – работает коммивояжером для фирмы «Уиксис». Он ужасно нервничал, но я сказала: «Погоди, все с ней в порядке, найдется». Ну она и нашлась. И почти в порядке.

– Она говорила, ей у вас очень понравилось.

– Возможно, – задумчиво произнесла женщина.

Удовлетворенной она вовсе не выглядела. Роберт взглянул на нее и понял, что мыслями она уже далеко. Судя по направлению ее взгляда, она обдумывала крепость чая.

– Как она провела время? Подружилась с кем-нибудь?

– Да нет, в основном она была в Ларборо.

– В Ларборо?!

– Ну, «в основном» – это, наверное, не совсем справедливо. По утрам она помогала по дому, но в доме такого размера делать особенно нечего, да и я привыкла все делать сама. К тому же она, бедняжка, приехала на каникулы, отдохнуть после школы. В толк не возьму, зачем молодой девице все эти книжные знания. Дочка миссис Хэрроп, что живет через дорогу, с трудом могла собственное имя написать, а замуж вышла за третьего сына лорда. Или это был сын третьего сына, – задумчиво прибавила она. – Сейчас не припомню. Она…

– Как же она проводила время в Ларборо? В смысле, Бетти.

– Картины в основном.

– Картины? А, кино! Понятно.

– В Ларборо, если захочется, можно ходить в кино с утра до вечера. Большие кинотеатры открываются в половине одиннадцатого, программа меняется в середине недели, и синематографов там около сорока, так что можно переходить от одного к другому, пока не настанет пора возвращаться домой.

– Бетти так и делала?

– О нет! Наша Бетти – девочка разумная. Она ходила на утренние сеансы, потому что до полудня билеты дешевле, а потом каталась на автобусах.

– На автобусах? Куда?

– Да куда вздумается. Возьмите еще печенья, мистер Бэйн, оно свежее, только вскрыла банку. Ну вот как-то раз поехала посмотреть замок в Нортоне. Нортон, между прочим, главный город графства. Все думают, что Ларборо, он ведь такой большой, но Нортон всегда был…

– Значит, к обеду домой она не возвращалась?

– Что? Ах, Бетти. Нет. Кофе где-нибудь выпьет, и все. Мы, так или иначе, плотно едим только раз в день, вечером, поскольку мистера Тилзита весь день нет дома, так что, когда она возвращалась, ее всегда ждал ужин. Я всегда гордилась тем, что к приходу мужа у меня готов вкусный, сытный…

– Во сколько это обычно бывает? В шесть?

– Нет, мистеру Тилзиту редко удается вернуться раньше половины восьмого.

– Бетти, наверное, возвращалась задолго до его прихода?

– Как правило, да. Один раз опоздала, потому что пошла в кино на вечерний сеанс, а мистер Тилзит вышел из себя, хотя я не понимаю почему. Какая опасность может угрожать в кино? После этого Бетти всегда приходила раньше него. Ну, когда он был здесь. Когда уезжал, она меньше осторожничала.

Значит, девочка недели две была сама себе хозяйкой. Уходила и приходила когда вздумается, никто не задавал ей вопросов, а ограничивала ее лишь сумма карманных денег. Казалось, эти две недели она провела вполне невинно; если бы речь шла о любой другой девочке ее возраста, так, скорее всего, и было бы. По утрам кино или разглядывание витрин; кофе и легкая закуска; после полудня – поездка на автобусе по округе. Чудесные каникулы для подростка, впервые ощутившего вкус свободы.

Но Бетти Кейн не была обычным подростком. Она без малейших колебаний рассказала полиции столь длинную и подробную историю. Девочка, из чьей жизни выпали четыре недели. Девочка, которую кто-то жестоко избил. Как именно Бетти Кейн воспользовалась своей свободой?

– А в Милфорд она на автобусе не ездила, вы не знаете?

– Нет, об этом меня, конечно, спрашивали, но я не могла точно сказать.

– Спрашивали?

– Полиция.

Да, конечно; он на секунду забыл, что полиция наверняка проверила каждое слово Бетти Кейн.

– Вы, кажется, сказали, что вы не из полиции?

– Нет, – повторил Роберт, – я адвокат. Представляю тех двух женщин, которые якобы похитили Бетти.

– Ах да! Вы говорили. Наверное, им, бедняжкам, тоже нужен адвокат. Чтобы задавать за них вопросы. Надеюсь, вам полезно то, что я вам рассказываю, мистер Блэйн.

Он выпил еще чашку чаю, надеясь, что рано или поздно она все-таки скажет что-нибудь из того, что он хотел узнать. Но она уже начала повторяться.

– Полиция в курсе, что Бетти весь день гуляла где-то одна? – спросил он.

Над этим миссис Тилзит всерьез задумалась.

– Не помню, – сказала она. – Меня спрашивали, как она проводила время, и я сказала, что она в основном или ходила в кино, или каталась на автобусе. Еще спросили, ходила ли я с ней, и я сказала… Если честно, я слегка погрешила против истины и сказала, что иногда ходила. Не хотела, чтобы они думали, будто Бетти постоянно гуляет одна. Хотя, конечно, не вижу в этом большого вреда.

Ну и мозги у этой женщины!

– Она получала письма, когда жила у вас? – спросил Роберт, собираясь уходить.

– Только из дома. О да, это я знаю. Я всегда сама забираю почту. В любом случае они бы не стали ей писать, так ведь?

– Кто?

– Те женщины, которые ее похитили.

Роберт ехал в Ларборо, чувствуя себя так, будто вырвался на свободу. Интересно, всегда ли мистер Тилзит уезжал из дому «дней на десять» или же устроился коммивояжером только затем, чтобы не сбежать окончательно или не покончить с собой?

В Ларборо Роберт разыскал главный автобусный парк, обслуживающий город и окрестности. Постучав в дверь маленькой конторы сбоку от главного входа, он заглянул внутрь. Человек в форме автобусного контролера разбирал бумаги на столе. Покосившись на Роберта, он продолжил заниматься делами и даже не спросил, что нужно посетителю.

Роберт сказал, что хотел бы узнать кое-что об автобусах в Милфорд.

– Расписание на стене снаружи, – не поднимая головы, сказал контролер.

– Меня интересует не время рейсов. Я его знаю. Я живу в Милфорде. Я хочу знать, ходил ли когда-нибудь по этой дороге двухэтажный автобус.

Молчание длилось долго, ловко рассчитанное на то, чтобы закончиться именно тогда, когда Роберт уже готов был вновь открыть рот.

– Нет, – сказал контролер.

– Никогда? – спросил Роберт.

На сей раз ответа вообще не последовало. Контролер ясно дал понять, что разговор окончен.

– Послушайте, – сказал Роберт, – это важно. Я представитель адвокатской фирмы в Милфорде,и я…

Контролер огрызнулся:

– Да хоть персидский шах, мне-то что с того! На милфордской линии нет двухэтажных автобусов! А тебе чего? – рявкнул он, когда в дверях за спиной у Роберта показался худощавый механик.

Механик замялся, словно дело, по которому он пришел, напрочь вылетело у него из головы, вытесненное чем-то более интересным. Однако, взяв себя в руки, принялся объяснять:

– Это про запчасти для Нортона. Надо ли мне…

Пробираясь мимо него к выходу из конторы, Роберт почувствовал, как его дернули за пальто, и понял, что худосочный механик просит его подождать. Роберт вышел, склонился над машиной, и вскоре рядом появился механик.

– Вы спрашивали про двухэтажные автобусы? Понимаете, я не хотел при нем спорить; в таком настроении он и уволить бы меня мог, с него станется. Вы хотите поехать на двухэтажнике или просто узнать, ходят ли они по этой линии? Дело в том, что достать двухэтажник сейчас трудно, потому что на этой линии все автобусы…

– Знаю, знаю. Одноэтажные. Я просто хотел знать, ходили ли двухэтажные автобусы когда-нибудь в Милфорд.

– Ну, вроде как не должны, но в этом году раз или два пришлось пустить двухэтажник, когда один из старых обычных автобусов сломался. Рано или поздно везде будут двухэтажные, но в Милфорд не так много ездят, вот почему на этот маршрут и еще на кое-какие ставят всякое старье. Так что…

– Вы мне очень помогли. Нельзя ли точно узнать, когда по этой дороге пускали двухэтажный автобус?

– О, разумеется, – не без горечи ответил механик. – В этой фирме записывается все. Но записи там, – он мотнул головой в сторону конторы, – а пока он внутри, ничего не сделаешь.

Роберт спросил, когда можно будет что-нибудь сделать.

– Ну… он заканчивает тогда же, когда и я, – в шесть. Но я мог бы задержаться на пару минут и посмотреть расписание, когда он уйдет, раз для вас это так важно.

Роберт не представлял, где проведет несколько часов до шести вечера, но согласился подождать.

– Ладненько, – сказал механик. – Встретимся в «Колоколе», это паб в конце улицы, примерно в четверть седьмого. Сойдет?

– Превосходно, – сказал Роберт. – Превосходно.

И пошел посмотреть, что он сможет выбить из официанта в «Мидленде» во внеурочное время.

Глава 10

– Полагаю, ты знаешь, что делаешь, дорогой, – сказала тетя Лин, – но все-таки мне кажется очень странным, что ты защищаешь таких людей.

– Я их не «защищаю», – терпеливо поправил ее Роберт, – я их представляю. Нет никаких доказательств того, что они «такие люди».

– Есть показания девочки, Роберт. Не могла же она все это выдумать.

– Неужели?

– Какая ей выгода в том, чтобы так лгать?! – Тетушка стояла в дверях, перекладывая молитвенник из одной руки в другую и натягивая белые перчатки. – Чем еще она могла заниматься, если не была во «Франчайзе»?

Роберт чуть было не буркнул: «Ты и представить себе не можешь!» Но с тетей Лин лучше не спорить.

Она разгладила перчатки:

– Если так проявляется твое благородство, дорогой Роберт, то это, по-моему, ошибка. Тебе непременно надо ехать в тот дом? Они же могут завтра приехать в контору. Ведь нет никакой спешки? Их же не собираются сию минуту арестовать.

– Я сам предложил заехать во «Франчайз». Если бы тебя обвинили в том, что ты украла что-то с прилавка «Вулворта», ты бы вряд ли решила средь бела дня насладиться прогулкой по главной улице Милфорда.

– Удовольствия я, может, и не получила бы, но я бы точно пошла и высказала мистеру Хенселлу все, что о нем думаю.

– Кто такой мистер Хенселл?

– Управляющий. А давай ты сначала заедешь со мной в церковь, а уж потом во «Франчайз». Ты так давно не был на службе, милый.

– Если ты не поторопишься, то впервые за десять лет опоздаешь в церковь. Иди и помолись о том, чтобы мое суждение оказалось верным.

– Непременно помолюсь за тебя, дорогой. Я всегда это делаю. И за себя тоже прочту маленькую молитву. Мне сейчас совсем несладко.

– Тебе?

– Теперь, когда ты представляешь этих людей, я ни с кем не смогу это обсудить. Дорогой, это может свести с ума – сидеть и слушать, как все выдают нечто за чистую правду, а ты точно знаешь, что это ложь. Это как если бы тебя тошнило, но пришлось бы сдерживаться. О боже, колокола уже отзвонили, да? Придется незаметно проскользнуть на скамью Брэкетов. Они возражать не станут. Ты же там на обед не останешься, милый?

– Сомневаюсь, что меня пригласят.

Однако во «Франчайзе» его ждал столь теплый прием, что он перестал в этом сомневаться. Разумеется, от приглашения на обед он бы отказался; не потому, что у тети Лин его ждал цыпленок, а потому, что после обеда Марион Шарп пришлось бы мыть посуду. Когда у них не было гостей, они наверняка ели прямо с подноса. Может, даже в кухне.

– Прошу прощения за то, что вчера вечером не ответили на звонок, – вновь принесла свои извинения Марион, – но после четвертого или пятого раза стало уж совсем невмоготу. И мы не ожидали, что у вас так скоро появятся новости. Вы же уехали только в пятницу после полудня.

– Кто вам звонил: мужчины или женщины?

– Один мужчина и четыре женщины, если я правильно помню. Когда вы утром позвонили, я подумала, опять начинается, но те, наверное, в это время еще спят. Или злиться начинают только к вечеру. Деревенская молодежь как следует развлеклась за наш счет этим субботним вечером. Собрались у нас во дворе и принялись нас освистывать. Невил нашел в сарае крепкий деревянный брусок…

– Невил?

– Да, ваш племянник. То есть кузен. Он нанес, как он выразился, «визит соболезнования», что с его стороны очень мило. Так вот, он нашел деревянный брусок и запер на него ворота, а то у нас и ключа от них нет. Но это надолго их не остановило. Они забрались на стену, расселись там в ряд и выкрикивали оскорбления, пока не настало время идти спать.

– Отсутствие образования, – задумчиво сказала старая миссис Шарп, – чрезвычайно ограничивает в выборе оскорблений. У них нет никакой фантазии.

– У попугаев тоже нет, – сказал Роберт, – но они вполне могут кого угодно довести до ручки. Надо бы озаботиться полицейской охраной. А пока я могу рассказать вам кое-что более приятное о стене. Я знаю, каким образом девочка заглянула через нее.

Он рассказал им о визите к миссис Тилзит, о том, что девочка развлекалась поездками на автобусе (ну… так она утверждала), и о последующем посещении автобусного парка Ларборо.

– За те две недели, что девочка провела в Мейнсхилле, одноэтажные автобусы, обслуживающие милфордскую линию, ломались дважды, и оба раза на замену выводили двухэтажные. За день ходят всего три рейса туда и обратно, знаете ли. И оба раза ломался именно тот автобус, который шел в середине дня. Так что за те две недели ей как минимум дважды представилась возможность увидеть дом, двор, вас обеих и машину.

– Но разве можно так много увидеть со второго этажа автобуса?

– Вы когда-нибудь ездили на втором этаже деревенского автобуса? Даже когда он идет на скорости тридцать пять миль в час, кажется, будто он еле ползет. Оттуда все видно очень хорошо и очень долго. Внизу за окнами мелькают кусты, и скорость кажется выше, потому что предметы находятся ближе. Это – во‑первых. А во‑вторых, у нее фотографическая память. – Он рассказал им то, что поведала ему миссис Уинн.

– Стоит ли сообщить об этом в полицию? – спросила миссис Шарп.

– Нет. Это ничего не доказывает, а лишь объясняет, откуда девочка могла про вас узнать. Когда ей понадобилось алиби, она вспомнила о вас и рискнула, рассчитывая, что вы не сможете доказать, что в то время были в другом месте. Кстати, какой стороной вы обычно подводите машину к двери?

– Когда я вывожу ее из гаража или въезжаю с улицы, то обычно ставлю ее правой стороной к двери, так из нее проще выходить.

– Так, значит, та сторона, где краска на переднем колесе темнее, обращена к воротам, – заключил Роберт. – Получается, она видела следующую картину: траву и разделяющуюся надвое дорожку; машину, у которой одно колесо отличается от других; двух весьма примечательных женщин; круглое чердачное окошко в крыше. Со дня, когда она использовала то, что запомнила, – то есть того дня, когда ее якобы похитили, – прошло больше месяца, и у нее была тысяча шансов против одного, что вы не сможете с точностью сказать, чем занимались в тот день и где были.

– Насколько я понимаю, – сказала миссис Шарп, – у нас еще меньше шансов определить, чем в то время занималась она и где была.

– Да, шансы у нас невелики. Как вчера вечером заметил мой друг Кевин Макдермот, ничто не мешало ей быть где угодно, хоть в Сиднее. Однако сегодня я настроен более оптимистично, нежели в пятницу утром. Теперь нам гораздо больше известно об этой девочке. – Он пересказал дамам содержание бесед в Эйлсбери и Мейнсхилле.

– Но если полиция так и не установила, чем она занималась весь месяц…

– Полиция была нацелена на проверку ее показаний. В отличие от нас, полицейские не опираются на предположение о том, что вся ее история – от начала до конца ложь. Полиция все проверила, и у нее нет особых причин сомневаться. У девочки незапятнанная репутация, а допросив ее тетю в Мейнсхилле, полиция выяснила, что каникулы девочка проводила вполне невинно: ходила в кино и каталась по окрестностям на автобусах.

– А по-вашему, что она делала? – спросила миссис Шарп.

– Думаю, она с кем-то познакомилась в Ларборо. На мой взгляд, это самое очевидное объяснение. С него, пожалуй, и следует начать наше собственное расследование.

– Как нам нанять агента? – поинтересовалась миссис Шарп. – У вас есть кто-нибудь на примете?

– Ну… – замялся Роберт, – мне в голову пришла мысль: не позволите ли вы мне пока самому продолжать расследование, прежде чем нанять профессионала? Знаю, что…

– Мистер Блэр, – перебила его старая дама, – вас без предупреждения и едва ли не против желания втянули в это неприятное дело, и вы были очень добры, делая для нас все, что возможно. Но мы не можем ожидать, что ради нас вы превратитесь в частного сыщика. Мы небогаты, с трудом сводим концы с концами, но, пока у нас есть хоть какие-то деньги, мы заплатим за услуги. Неправильно превращать вас в… как его бишь? – Секстона Блейка [7] ради нашей выгоды.

– Возможно, неправильно, но эта роль мне очень даже по вкусу. Поверьте, миссис Шарп, я не планировал делать это целенаправленно, чтобы сэкономить ваши средства. Вчера вечером, возвращаясь домой, я так радовался своим успехам и вдруг понял, что мне ужасно не хочется передавать это дело кому-то другому. Это стало чем-то вроде личной охоты. Пожалуйста, позвольте мне…

– Если мистер Блэр желает и дальше этим заниматься, – перебила Марион, – думаю, нам стоит от всей души поблагодарить его и принять его предложение. Я знаю, что он чувствует. Я бы и сама хотела поохотиться.

– Не сомневаюсь, что рано или поздно мне все равно придется передать дело профессиональному сыщику, неважно, хочу я того или нет. Например, если след выйдет далеко за пределы Ларборо. У меня слишком много дел, чтобы оставлять их. Но пока поиск ведется в нашей округе, я хочу вести дело сам.

– Как вы думаете его вести? – поинтересовалась Марион.

– Ну, я подумывал начать с кофеен. В Ларборо, я имею в виду. Во-первых, их не так много. А во‑вторых, мы знаем, что она там бывала. По крайней мере, поначалу.

– Почему вы говорите «поначалу»? – спросила Марион.

– Когда она познакомилась с нашим гипотетическим мистером Икс, то могла начать обедать в других местах. Но до этого она сама платила за обед. Девочки ее возраста, как правило, предпочитают выпить чашечку кофе и съесть булочку, даже если у них есть деньги на обед из двух блюд. Поэтому я сосредоточусь на кофейнях. Буду показывать официанткам «Эк-Эмму» и тактично, как умеет только провинциальный юрист, попробую вызнать, видели они эту девочку у себя в заведении или нет. Ну что, звучит разумно?

– Вполне, – сказала Марион.

Роберт повернулся к миссис Шарп:

– Но если вы считаете, что от профессионала будет больше пользы – а это вполне вероятно, – то я готов уступить…

– Не думаю, что нам от кого-то будет больше пользы, чем от вас, – ответила миссис Шарп. – Я уже говорила, как благодарна за все те усилия, что вы ради нас прилагаете. Если вам действительно доставит удовольствие вывести на чистую воду эту… эту…

– Куколку, – весело подсказал Роберт.

– Вертихвостку, – решила миссис Шарп, – мы можем лишь согласиться и вновь благодарить вас. Хотя мне кажется, что поиски займут много времени.

– Почему?

– Я бы сказала, что от встречи с неким мистером Икс в Ларборо до появления в Эйлсбери в одном платье и башмаках и с кучей синяков нужно пройти долгий путь. Марион, по-моему, у нас еще остался амонтильядо.

После того как Марион ушла за хересом, воцарилось молчание, подчеркнувшее необычайную тишину в доме. Во дворе не было деревьев, которые шелестели бы от ветра, не было щебечущих птиц. Тишина была столь же нерушима, как полночная тишина в маленьком городке. Возможно, подумал Роберт, после жизни в переполненном пансионе тишина успокаивала? Или же, напротив, угнетала и немного пугала?

В пятницу утром в кабинете Роберта старая миссис Шарп сказала, что они ценят уединение. Но так ли уж хороша жизнь за высокими стенами, в непрерывной тишине?

– Мне кажется, – проговорила миссис Шарп, – девочка сильно рисковала, выбрав «Франчайз». Она же ничего не знала ни о доме, ни о нашем укладе.

– Конечно, рисковала, – подтвердил Роберт. – Ей пришлось пойти на риск. Но вряд ли такой большой, как вы думаете.

– Правда?

– Да. Вы считаете, что девочка могла ошибиться: мало ли, вдруг у вас тут полон дом народу и три горничные?

– Да.

– Ну а я склонен думать, что она прекрасно знала о положении дел в доме.

– Откуда же?

– Либо посплетничала с кондуктором автобуса, либо – что, на мой взгляд, более вероятно – слышала разговоры других пассажиров. Ну, знаете, как это бывает? «Вон Шарпы. Только представьте себе, живут одни в таком большом доме. И горничные не хотят работать так далеко от всего: и от магазинов, и от кино…» Ну и так далее. Автобус ходит между Ларборо и Милфордом, пассажиры все местные. Шоссе пустынное, нет ни домов у дороги, ни деревень, кроме Хэм-Грин. «Франчайз» – единственное интересное место на много миль вокруг. Проехать мимо и не посплетничать о доме, о его обитателях и их машине – это противоречит человеческой природе.

– Ясно. Да, весьма правдоподобно.

– Я бы предпочел, чтобы она узнала о вас от кондуктора. Тогда он, вероятно, запомнил бы ее. Девочка утверждает, что никогда не бывала в Милфорде и не знает, где он находится. Если бы кондуктор ее запомнил, мы могли бы доказать, что хотя бы об этом она лжет.

– Если я хоть что-то понимаю в этом юном создании, то она, скорее всего, широко раскроет свои детские глазки и скажет: «Ах, это был Милфорд? Я просто прокатилась до конечной и обратно».

– Да. Это нам мало даст. Но если мне удастся напасть на ее след в Ларборо, я покажу ее фотографию местным кондукторам. Как жаль, что у нее не слишком яркая внешность.

Пока они размышляли о неприметности Бетти Кейн, вновь наступила тишина.

Они сидели в гостиной у окна, выходившего на зеленый квадрат двора и блекло-розовую кирпичную стену. Вдруг распахнулись ворота, и появилась небольшая группа из семи-восьми человек. Они держались легко и непринужденно, указывали друг другу на достопримечательности, из которых круглое чердачное окно было, очевидно, наиболее интересным. Если прошлым вечером «Франчайз» стал источником развлечения местной молодежи, то сегодня утром, похоже, вызвал интерес у обитателей Ларборо. За воротами их, несомненно, ожидала пара машин, коль скоро женщины надели лишь легкие туфельки и простенькие домашние платья.

Роберт покосился на миссис Шарп, но та не шевельнулась, лишь поджала и без того суровые на вид губы.

– Наши туристы, – наконец кисло произнесла она.

– Не следует ли мне их прогнать? – спросил Роберт. – Это я виноват, что не вставил на место деревянный брусок, который вы ради меня сняли.

– Оставьте, – сказала она. – Они скоро уйдут. Королевская семья подобное каждый день терпит; вот и мы немного потерпим.

Но гости уходить не собирались. Одна группа начала обходить дом, чтобы взглянуть на хозяйственные постройки, а остальные так и продолжали стоять во дворе, когда вернулась Марион с хересом. Роберт вновь извинился за то, что не запер ворота. Он чувствовал себя ничтожеством. Нельзя же просто так стоять и ничего не предпринимать, пока незнакомцы шныряют вокруг, будто дом принадлежит им или они как минимум намерены его купить. Но если выйти и попросить их уйти, а они откажутся, чем он сможет им пригрозить? И как он будет выглядеть в глазах Шарпов, если придется отступить, оставив наглых зевак во дворе?

Обойдя вокруг дома, группа исследователей вернулась и, смеясь и жестикулируя, принялась описывать увиденное товарищам. Роберт услышал, как Марион что-то пробормотала себе под нос. Наверное, выругалась. Она относилась к тому типу женщин, которые умеют превосходно ругаться. Она поставила поднос с хересом на стол и как будто забыла о нем; ей стало не до гостеприимства. Роберт сгорал от желания порадовать ее каким-нибудь решительным и дерзким поступком, как в пятнадцать лет мечтал спасти возлюбленную из горящего здания. К несчастью, он ничего не мог поделать с осознанием того, что теперь, когда ему уже за сорок, разумнее было бы дождаться приезда пожарных.

Пока он медлил и злился на себя и на тех хамоватых созданий во дворе, объявились пожарные в лице высокого молодого человека в достойном сожаления твидовом костюме.

– Невил! – прошептала Марион, наблюдая за развитием событий.

Невил окинул группу взглядом, полным невыносимого превосходства, и гости будто бы слегка поникли, но явно намеревались стоять до конца. Мужчина в спортивной куртке и полосатых брюках, очевидно, готовился устроить сцену.

Невил еще несколько секунд мерил их молчаливым взглядом, затем что-то достал из внутреннего кармана. При первом же движении его руки гостей охватило странное смятение. Те, кто стоял ближе к воротам, отделились от группы и тихо скрылись из виду; остальные утратили решительно-хамоватый вид и притихли. Наконец мужчина в спортивной куртке жестами выразил капитуляцию и вслед за товарищами убрался восвояси.

Невил захлопнул за ними ворота, поставил на место деревянный засов и прогулочным шагом направился к двери, брезгливо вытирая руки ужасного вида платком. Марион поспешила встретить его.

– Невил! – услышал Роберт ее голос. – Как вам это удалось?

– Что именно? – спросил Невил.

– Избавиться от этих существ.

– О, я просто поинтересовался их именами и адресами, – сказал Невил. – Вы даже не представляете, какими неразговорчивыми становятся люди, когда достаешь записную книжку и начинаешь спрашивать их адреса. Это как сказать: «Беги, все открылось!» Они даже не уточняют, имеете ли вы на это право. Вдруг имеете! Привет, Роберт. Доброе утро, миссис Шарп. Я вообще-то еду в Ларборо, но вот увидел, что у открытых ворот стоят эти два жутких автомобиля, и решил разобраться. Не знал, что Роберт здесь.

Этот вполне невинный намек на то, что Роберт мог бы и сам прекрасно разрешить ситуацию, был чрезвычайно неприятен Роберту, и ему ужасно захотелось размозжить кузену голову.

– Ну, раз уж вы здесь и так ловко избавили нас от этой кутерьмы, вы просто обязаны остаться и выпить стаканчик хереса, – сказала миссис Шарп.

– Не могу ли я выпить его вечером по дороге домой? – осведомился Невил. – Видите ли, я еду на обед с будущим тестем, это уже стало воскресным ритуалом. Это необходимая подготовка к будущему.

– Ну, разумеется, заезжайте по пути домой, – сказала Марион. – Будем рады. Как мы узнаем, что это вы? Ну… чтобы открыть ворота. – Она налила стакан хереса и протянула его Роберту.

– Вы знаете азбуку Морзе?

– Да, но не говорите, что вы ее знаете.

– Почему?

– Вы совсем не похожи на поклонника азбуки Морзе.

– О, в четырнадцать лет я хотел уйти в море и в пылу страсти выучил множество всяких глупостей. В том числе азбуку Морзе. По приезде я просигналю автомобильным гудком инициалы вашего прелестного имени. Два длинных гудка и три коротких. Мне пора. Мысль о предстоящей вечерней беседе с вами придаст мне сил во время обеда в «Паласе».

– А Розмари тебя не поддержит? – поддавшись низшим инстинктам, спросил Роберт.

– Вряд ли. По воскресеньям Розмари – дочь своего отца. Эта роль ей не к лицу. Au revoir[8], миссис Шарп. Не позволяйте Роберту прикончить весь херес.

– А когда, – донесся до Роберта вопрос Марион, которая пошла проводить Невила к двери, – вы передумали уходить в море?

– Когда мне было пятнадцать. Вместо этого я увлекся воздушными шарами.

– Полагаю, в теории?

– Мой энтузиазм невозможно было сдуть.

Роберт не мог понять, почему они так подружились, почему им так легко друг с другом. Как будто они уже давно знакомы. Почему ей нравится этот легкомысленный Невил?

– А когда вам было шестнадцать?

Если бы она знала, сколько увлечений Невил в свое время бросил, ей бы вряд ли понравилось, что она стала очередным из них.

– Херес суховат, мистер Блэр? – спросила миссис Шарп.

– Нет, о нет, благодарю, херес превосходный.

Неужели его физиономия выглядит настолько кислой? Какой кошмар!

Он искоса глянул на пожилую даму, и ему показалось, что ее что-то забавляет. Выражение веселья на лице старой миссис Шарп могло напугать кого угодно.

– Думаю, мне стоит уйти, пока мисс Шарп не заперла за Невилом ворота, – сказал он. – Иначе ей потом придется и меня провожать.

– Но разве вы не останетесь на обед? Во «Франчайзе» это событие неформальное.

Но Роберт принес свои извинения. Ему не нравился тот Роберт Блэр, в которого он превращался. Мелочный, по-детски вспыльчивый и неадекватный. Он поедет домой, пообедает, как обычно, с тетей Лин и снова станет Робертом Блэром из фирмы «Блэр, Хэйуорд и Беннет», невозмутимым, спокойным и добродушным.

Когда он вышел к воротам, грохот отъезда Невила уже нарушил воскресный покой, а Марион собиралась закрывать ворота.

– Сомневаюсь, чтобы епископ одобрил транспортное средство будущего зятя, – сказала она, глядя вслед летевшему по дороге ревущему объекту.

– Хлопушка, – едко ответил Роберт.

Она улыбнулась.

– По-моему, это первый остроумный каламбур, который я слышала в жизни, – сказала она. – Я надеялась, вы останетесь на обед, но в некотором роде я даже рада, что этого не случилось.

– Неужели?

– Я сделала тесто, но оно не поднялось. Повар из меня ужасный. Я четко следую рецептам, но хорошо получается крайне редко. Меня даже шокирует, когда что-то получается. Так что лучше вам отведать яблочного пирога вашей тети Лин.

И Роберт внезапно и вопреки логике пожалел, что не останется, чтобы разделить с ней «тесто», которое не поднялось, и стать наряду с готовкой предметом ее мягких насмешек.

– Завтра вечером я сообщу вам, как обстоят дела в Ларборо, – небрежно сказал он. Коль скоро разговор с ней не дошел до обсуждения кур и Мопассана, придется ограничиться делом. – И позвоню инспектору Хэлламу, справлюсь, не сможет ли кто-то из его людей периодически заглядывать во «Франчайз». Просто чтобы, так сказать, выставить напоказ форму и отбить охоту сюда лезть.

– Вы очень добры, мистер Блэр, – сказала она. – Представить не могу, что было бы, если бы мы не могли на вас опереться.

Что ж, раз он не молод и не поэт, так хоть костылем побудет. Унылая штука, к которой прибегают только в чрезвычайных обстоятельствах, но штука полезная; все-таки полезная.

Глава 11

В понедельник, в половине одиннадцатого утра, Роберт сидел перед дымящейся чашкой кофе в кафе «Карина». Он начал с «Карины», потому что стоит подумать о кофе, как на ум приходит именно «Карина», где в лавке на первом этаже витает аромат обжаривающихся бобов, а наверху за маленьким столиком можно отведать сам напиток. Коль скоро сегодня ему предстоит не единожды пить кофе, лучше начать с хорошо сваренного, пока он в состоянии различать его вкус.

В руке он держал газету «Эк-Эмма», открытую на фотографии девочки, смутно надеясь, что кто-нибудь из официанток обратит на нее внимание и скажет: «Эта девочка приходила сюда каждое утро». К его изумлению, кто-то аккуратно забрал у него газету. Роберт поднял голову и увидел официантку, смотревшую на него с доброй улыбкой.

– Это пятничный номер, – сказала она. – Вот возьмите новый. – И она протянула утренний выпуск «Эк-Эммы».

Он поблагодарил ее и сказал, что с радостью прочтет свежий номер, но и пятничный предпочтет оставить себе. Эта девочка, та, что на первой полосе пятничного номера, когда-нибудь приходила сюда выпить кофе?

– О нет, мы бы ее вспомнили. В пятницу мы все обсуждали это дело. Надо же, как ее избили.

– Думаете, избили?

Она озадаченно посмотрела на него:

– В газете так написано.

– Нет, в газете написано то, что сказала сама девочка.

Официантка явно не понимала, к чему он клонит. Вот и демократия, которую все обожествляли.

– Они бы не стали печатать эту историю, будь она неправдой. Потом проблем не оберешься. Вы сыщик?

– Иногда, – ответил Роберт.

– Много вам платят в час?

– Меньше, чем хотелось бы.

– Так я и думала. Наверное, это потому, что у вас нет профсоюза. Если нет профсоюза, нет и возможности отстоять свои права.

– Совершенно верно, – сказал Роберт. – Посчитайте, пожалуйста.

– Хорошо, сейчас принесу счет.

В «Паласе», новейшем и самом большом из кинотеатров, ресторан находился на том же этаже, что и балкон, ковры там были такие толстые, что о них можно было споткнуться, а свет таким приглушенным, что все вокруг выглядело грязным. Скучающая официантка – крашеная блондинка с неровным подолом юбки и жвачкой за правой щекой – приняла заказ, не глядя на него, и пятнадцать минут спустя поставила перед ним чашку водянистой жидкости, по-прежнему не позволяя себе удостоить его хотя бы взглядом. Поскольку за проведенные здесь четверть часа Роберт установил, что подобная манера поведения характерна для всего местного обслуживающего персонала – очевидно, все они планировали в скором времени стать звездами кино и считали ниже своего достоинства обращать внимание на провинциальных клиентов, – он заплатил за невыпитую жижу и ушел.

В другом крупном кинотеатре – «Касл» – ресторан открывался не раньше второй половины дня.

В «Фиалке» – повсюду пурпур и желтые занавески – никто девочку не видел. Роберт, отринув условности, спросил напрямую.

На втором этаже универмага «Гриффон и Уолдрон» был час пик, и официантка рявкнула: «Не мешайте работать!» А администраторша, окинув его рассеянным и подозрительным взглядом, сказала: «Мы никогда не даем сведений о наших посетителях».

В «Старом дубе», маленьком, темном, уютном кафе, пожилые официантки с интересом обсудили с ним это дело.

– Бедняжечка, – говорили они. – Какой ужас она пережила. А какое милое личико. Совсем еще ребенок. Бедненькая.

В «Алансоне» – кремовые стены и темно-розовые диваны у стен – ему ясно дали понять, что ничего не знают об «Эк-Эмме» и никто из их посетителей никак не мог бы появиться в подобной публикации.

В «Раз-два-взяли!» – настенная роспись на морскую тематику и официантки в расклешенных брюках – обслуга хором заявила, что любая девушка, согласившаяся, чтобы ее подвезли, вполне ожидаемо пришла бы домой пешком.

В «Примуле» – старые полированные столики с плетеными ковриками и худенькие непрофессиональные официантки в цветастых платьях – обсудили социальные последствия отсутствия домашней прислуги и причуды подросткового возраста.

В «Чайнике» не оказалось ни свободного столика, ни официантки, готовой обслужить Роберта, но одного взгляда на обсиженное мухами местечко хватило, чтобы понять: если у Бетти Кейн был выбор, сюда бы она ни за что не пришла.

В половине первого Роберт ввалился в ресторан отеля «Мидленд» и заказал выпить. Насколько ему было известно, он обошел все наиболее вероятные места в центре Ларборо, и ни в одном из них девочку не помнили. Хуже того: все утверждали, что, если бы она там бывала, ее бы непременно запомнили. Когда Роберт выразил на сей счет сомнение, ему заявили, что большая часть клиентуры – завсегдатаи, поэтому случайно забежавших людей замечали и запоминали автоматически.

Когда Альберт, низенький, плотный официант, поставил на стол аперитив, Роберт спросил скорее по привычке:

– Наверное, вы никогда не видели здесь эту девочку, Альберт?

Альберт посмотрел на передовицу «Эк-Эммы» и покачал головой.

– Нет, сэр. Не припомню. Если позволите, сэр, она для отеля «Мидленд», должно быть, слишком юна.

– В шляпке она не выглядела бы такой юной, – предположил Роберт.

– В шляпке… – Альберт помолчал. – Постойте-ка. В шляпке… – Альберт поставил поднос, взял газету и всмотрелся. – Да, конечно, это же девушка в зеленой шляпке!

– Хотите сказать, она приходила сюда пить кофе?

– Нет, чай.

– Чай?

– Да, конечно, это та самая девушка. Как это я раньше не заметил, ведь в пятницу мы видели эту газету и только о ней и говорили! Правда, девушка появлялась здесь довольно давно, с тех пор много времени прошло. Недель шесть, наверное. Она всегда приходила рано, около трех, как раз когда мы начинали подавать чай.

Так вот чем она занималась. Глупо, что он раньше об этом не подумал. До полудня она посещала дешевые киносеансы, а затем приходила сюда около трех и пила чай, а не кофе. Но почему в «Мидленд», где чай, как и во всех отелях, был дорогим и безвкусным? Ведь булочку она могла бы съесть где угодно.

– Я заметил ее, потому что она всегда приходила одна. Сначала я подумал, она ждет родственников. Так она выглядела. Ну, знаете: одета хорошо, но просто и без претензий.

– Вы помните, что на ней было?

– О да. Всегда одно и то же. Зеленая шляпка под цвет платья и светло-серое пальто. Но к ней никто не подсаживался. А потом она подцепила мужчину, сидевшего за соседним столиком. Я глазам своим не поверил.

– Хотите сказать: он ее подцепил?

– Ничего подобного! Он о ней и не думал. Говорю же, сэр, она не походила на такого рода девушек. Казалось, вот-вот придет ее тетушка или мама и скажет: «Прости за опоздание, солнышко». Никому из мужчин не пришло бы в голову к ней пристать. Нет, она сама. И так ловко это проделала, скажу я вам, будто давно такими делами занимается. Боже мой, а ведь я и правда не узнал ее без шляпки!

Альберт изумленно разглядывал личико на фотографии.

– А что за мужчина? Вы его знали?

– Нет, он не из завсегдатаев. Темноволосый. Молодой. Наверное, какой-то делец. Помню, что ее вкус меня несколько удивил, но, думаю, он вряд ли мог что-то недоброе замыслить.

– Значит, маловероятно, что вы бы его узнали?

– Может, и узнал бы, сэр, может, и узнал бы. Но поклясться бы не смог. А вам… э… надо, чтобы я поклялся?

Роберт знал Альберта почти двадцать лет и всегда ценил его умение держать язык за зубами.

– Дело вот в чем, Альберт, – сказал он, – эти люди – мои клиенты. – Он постучал пальцем по изображению «Франчайза», и Альберт тихо присвистнул.

– Несладко вам, мистер Блэр.

– Действительно, несладко. Но главным образом им. Им сейчас очень несладко. Однажды не пойми откуда появляется эта девица в сопровождении полиции, которой она наплела какую-то невероятную историю. До этого ни одна из этих двух женщин ее даже не видела. Полиция ведет себя весьма сдержанно и не заводит дело, поскольку нет достаточных доказательств. Тут об этом узнает «Эк-Эмма», наживается на сенсации и разносит историю по всей Британии. «Франчайз», конечно, совершенно беззащитен. Полиция не может выделить людей для постоянной охраны дома, так что можете себе представить, как живут теперь эти женщины. Мой молодой кузен, заглянувший к ним вчера перед обедом, говорит, что из Ларборо с полудня ехал поток машин, люди забирались на крыши авто или залезали на стену, чтобы сфотографировать дом. Невилу удалось к ним попасть, поскольку он прибыл одновременно с полицией, проводившей вечерний обход, но, как только те уехали, снова появилось множество машин. Телефон без конца трезвонил, пока они не попросили дежурную по коммутатору не соединять их.

– Неужели полиция решила так ничего и не предпринимать?

– Пока нет, но нам это не поможет. Полиция ищет подтверждение истории, рассказанной девочкой.

– Ну, вряд ли они его найдут, верно?

– Да, но сами видите, в каком мы положении. Если не выясним, где девочка провела то время, которое, как она утверждает, ее держали во «Франчайзе», Шарпов будут постоянно обвинять даже без суда!

– Что ж, если это действительно девушка в зеленой шляпке – а я в этом уверен, сэр, – то она, что называется, «шлялась», сэр. Своего не упустит, несмотря на юный возраст. А выглядела такой невинной.

Табачник тоже назвал малышку Бетти «невинной».

«Шлялась» – так выразился Стэнли при виде фото, напомнившего ему о девице, что была у него в Египте.

А опытный официант, оценивая ее, использовал оба определения. Скромная, хорошо одетая девушка, которая каждый день сидела одна в ресторане отеля.

«Возможно, это всего лишь детское стремление казаться “важной”», – заметила добрая сторона натуры Роберта, но благоразумие готово было поспорить. Важничать она могла бы и в «Алансоне», при этом хорошо поев и наглядевшись на красивые платья.

Роберт пообедал, а затем потратил немало времени, чтобы дозвониться до миссис Уинн, но не дозвонился. У миссис Тилзит телефона не было, да Роберту и не хотелось снова вступать с ней в беседу, если этого можно избежать. На звонки никто не отвечал, но он вдруг вспомнил, что Скотленд-Ярд с его дотошностью уж точно должен был получить описание того, что было надето на Бетти, когда та пропала. Меньше чем через семь минут он все выяснил. Зеленая фетровая шляпка, шерстяное платье в тон к ней, бледно-серое матерчатое пальто с большими серыми пуговицами, серовато-коричневые чулки из вискозы и черные туфли на невысоком каблуке.

Ну вот, наконец ему было с чего начать расследование. Эта мысль привела Роберта в восторг. На выходе из ресторана он присел и набросал Кевину Макдермоту записку, в которой сообщал, что юная девушка из Эйлсбери не такая уж перспективная клиентка, какой казалась вечером в пятницу, и давал понять – намеками, разумеется, – что «Блэр, Хэйуорд и Беннет» готовы вступить в игру, когда нужно.

– Она потом больше не возвращалась? – спросил он нависшего над ним Альберта. – То есть после того, как «подцепила мужчину».

– Не припомню, чтобы видел кого-либо из них еще раз, сэр.

Итак, гипотетический мистер Икс перестал быть гипотетическим и стал просто мистером Икс. Сегодня Роберт мог с триумфом вернуться во «Франчайз». Он выдвинул теорию, та подтвердилась, а доказал ее именно он. Жаль, конечно, что анонимные письма, поступавшие в Скотленд-Ярд, сплошь и рядом обвиняли полицию в том, что она «подлизывается к богачам». Никто не утверждал, что видел Бетти Кейн. Жаль, что почти все, с кем он побеседовал утром, искренне верили в правдивость истории девочки. Просьба взглянуть на дело с другого ракурса их даже удивляла либо ставила в тупик. «Так написано в газете». Но все это мелочи по сравнению с охватившим Роберта чувством удовлетворения после того, как он узнал о реально существовавшем мистере Икс и начал понимать, от чего отталкиваться. Роберт не верил в жестокость судьбы, которая может устроить так, что Бетти Кейн рассталась со своим новым приятелем на ступенях «Мидленда» и больше никогда с ним не виделась. У встречи в ресторане отеля должно быть продолжение. Этого требовали события последующих недель.

Но как разыскать молодого темноволосого джентльмена, который недель шесть назад пил чай в ресторане «Мидленда»? Молодые темноволосые джентльмены составляли большую часть клиентуры «Мидленда» и, судя по тому, что видел Блэр, все как две капли воды были похожи друг на друга. Роберт опасался, что вот тут-то ему придется откланяться и уступить дело профессиональной ищейке. На сей раз у него не было подспорья в виде фото, и он ничего не знал о характере и привычках мистера Икс, как было в случае девочки. Это будет долгий процесс мелких расспросов – работа для специалиста. Пока что он мог лишь добыть список постояльцев «Мидленда» на необходимый период.

За этим он обратился к управляющему-французу, который выразил восторг от этих негласных процедур и понимание их, высказал сердечное сочувствие оскорбленным дамам из «Франчайза» и проявил умиротворяющий цинизм по поводу юных, хорошо одетых дев невинной наружности. Он отправил клерка переписать записи из реестра и предложил Роберту кое-что из личных запасов. Роберт никогда не разделял пристрастия французов к непонятным сладким напиткам, которые принято потягивать мелкими глотками в любое время суток, но с благодарностью принял угощение и аккуратно, словно это был его паспорт, убрал в карман предоставленный ему список. На самом деле листок вряд ли представлял какую-либо ценность, но Роберту было приятно получить его.

А если все же придется передать дело профессионалу, тому будет с чего начать поиски. Скорее всего, мистер Икс не был постояльцем «Мидленда»; вероятно, он просто зашел однажды выпить чаю. С другой стороны, его имя могло быть в списке, который Роберт положил в карман, в этом ужасно длинном списке.

По дороге домой он решил не заезжать во «Франчайз». Несправедливо было бы гонять Марион к воротам, чтобы сообщить новости, которыми можно поделиться по телефону. Роберт назовет на коммутаторе свое имя, скажет, что звонит по делу, и его соединят. Возможно, завтра интерес к дому схлынет и можно будет вынуть засов из ворот. Хотя он в этом сомневался. Сегодняшний выпуск «Эк-Эммы» не был рассчитан на то, чтобы успокоить толпу. Правда, заголовков на первой странице не было; дело дома «Франчайз» перекочевало в раздел «Письма читателей». Но письма, которые редакция решила опубликовать, – примерно две трети из них упоминали «Франчайз», – лишь подливали масла в огонь, который и так горел ярко.

Пробираясь сквозь вереницу машин, покидающих Ларборо, Роберт вспоминал глупости из этих писем и в который раз удивлялся, как сильно их авторы возненавидели двух неизвестных женщин. Они изливали на бумагу гнев и ненависть; полуграмотные фразы излучали неприкрытую злобу. Потрясающая демонстрация! Как ни странно, множество тех, кого возмутило насилие, отчаянно желали отхлестать вышеупомянутых женщин до полусмерти. Те, кто не торопился хвататься за хлыст, требовали полицейских реформ. Один автор предложил учредить фонд имени несчастной юной жертвы, пострадавшей от нерасторопности и пристрастности полиции. Другой призывал всех достойных граждан забрасывать письмами своих депутатов в парламенте, покуда не будут приняты меры для восстановления справедливости. Еще один спрашивал, не заметил ли кто-нибудь явного сходства Бетти Кейн со святой Бернадеттой.

Если верить сегодняшним письмам в «Эк-Эмму», то вокруг Бетти Кейн постепенно начинал формироваться культ. Роберт надеялся, что следствием этого не станут попытки отомстить дамам из «Франчайза».

Приближаясь к злополучному дому, Роберт начал волноваться. Не исключено, что «туристы» явились и в понедельник. Вечер выдался прелестный, низкое солнце поливало косыми золотыми лучами весенние поля; такой вечер даже обитателей Ларборо может выманить на скучные равнины Милфорда. Будет чудом, если после лавины писем в «Эк-Эмму» «Франчайз» не станет центром вечернего паломничества. Однако перед домом Роберт увидел пустынную дорогу и, подъехав ближе, понял причину отсутствия зевак. У ворот «Франчайза» твердо и непоколебимо возвышался в лучах заходящего солнца темно-синий с серебром полицейский.

Радуясь, что Хэллам не пожалел выделить человека из своего маленького штата, Роберт хотел было поприветствовать полицейского, но слова застряли у него в горле. По всей длине высокой кирпичной стены тянулись белые буквы едва ли не шести футов в высоту: «Фашисты!» И по другую сторону от ворот тоже: «Фашисты!»

– Проезжайте, пожалуйста, – произнес полицейский, медленно, вежливо, но угрожающе приближаясь к Роберту. – Здесь нельзя останавливаться.

Роберт медленно вышел из машины.

– А, мистер Блэр. Не узнал вас, сэр. Прошу прощения.

– Это побелка?

– Нет, сэр, краска высшего качества.

– Господи!

– Некоторые так из этого и не вырастают.

– Из чего?

– Из того, чтобы писать на стенах. Впрочем, могли написать и что-нибудь похуже.

– Они написали худшее из известных им оскорблений, – мрачно заметил Роберт. – Полагаю, виновников вы не нашли?

– Нет, сэр. Я только пришел после обычного вечернего обхода, собирался прогнать всегдашних зевак – о да, их тут были десятки – и увидел это, когда подъехал. Если верить докладам, это были двое на машине.

– Шарпы об этом знают?

– Да, мне пришлось зайти к ним, чтобы позвонить. У нас с ними теперь есть код. Я привязываю к дубинке платок и машу им над воротами, когда хочу с ними поговорить. Вы хотите зайти, сэр?

– Нет. Нет, думаю, не стоит. Я позвоню с почты. Не нужно гонять их к воротам. Если так пойдет и дальше, им надо будет обзавестись ключом, а мне сделать копию.

– Скорее всего, так и будет продолжаться, сэр. Видели сегодняшнюю «Эк-Эмму»?

– Видел.

– Честное слово, – сказал полицейский, теряя самообладание при одной мысли об «Эк-Эмме», – их послушать, так мы всего лишь кучка ни на что не годных корыстолюбцев! Прямо удивительно, что это не так. Лучше бы они агитировали за то, чтобы нам больше платили, вместо того чтобы вешать на нас всех собак.

– Если вас это успокоит, знайте, вы в отличной компании, – сказал Роберт. – Нет ничего устойчивого, респектабельного или достойного восхваления, чего бы эта газета так или иначе не полила грязью. Я пришлю кого-нибудь сегодня вечером или завтра рано утром, чтобы что-нибудь сделать с этой… пошлостью. Вы останетесь здесь?

– Когда я позвонил в участок, сержант велел оставаться до темноты.

– А ночью никого не будет?

– Нет, сэр. Для этого не хватает людей. В любом случае, когда стемнеет, все успокоится. Люди разойдутся по домам. Особенно те, что из Ларборо. Они не любят торчать за городом ночью.

Роберту, вспомнившему о том, каким безмолвным может быть одиноко стоящий дом, стало не по себе. Две женщины одни в большом, тихом доме после наступления темноты, а за стенами его ненависть и насилие – страшная мысль. Ворота заперты, но если люди залезают на стену только ради удовольствия сидеть там и выкрикивать оскорбления, то им ничего не стоит под покровом темноты спрыгнуть во двор.

– Не беспокойтесь, сэр, – сказал полицейский, глядя ему в лицо. – Ничего с ними не случится. Это Англия, в конце концов.

– «Эк-Эмма» тоже в Англии, – напомнил ему Роберт.

Однако он все-таки вернулся в машину. В самом деле, это же Англия, к тому же английская деревня, а они известны тем, что их обитатели не суют нос в чужие дела. Не деревенская рука размашисто написала на стене слово «ФАШИСТЫ». Вряд ли деревенским вообще знакомо это слово. В деревне, когда хотели кого-то оскорбить, прибегали к более древним, саксонским словам.

Разумеется, полицейский прав: после наступления темноты хулиганы разойдутся по домам.

Глава 12

Когда Роберт подъехал к гаражу на Син-лейн и остановил машину, Стэнли, снимавший комбинезон у дверей конторы, взглянул на его лицо и сказал:

– Опять неудачная ставка?

– Дело не в ставке, – ответил Роберт, – а в человеческой природе.

– Если начнете страдать из-за человеческой природы, у вас ни на что другое времени не хватит. Пытаетесь кого-то перевоспитать?

– Нет, хотел найти кого-нибудь, чтобы стереть краску со стены.

– Ах, работа! – тон Стэнли подразумевал, что нечего даже надеяться в наше время разыскать кого-то, кто согласится поработать. Это глупый оптимизм.

– Я пытался убедить кого-нибудь стереть надпись на заборе «Франчайза», но все почему-то вдруг оказались ужасно заняты.

Стэнли перестал стягивать комбинезон.

– Надпись, – сказал он. – Что за надпись?

Билл, услышав разговор, протиснулся через узкую дверку конторы.

Роберт объяснил, в чем дело.

– По словам дежурного полицейского, сделана белой краской высшего качества.

Билл присвистнул. Стэнли молчал. Комбинезон, который он стянул до талии, собрался в гармошку на ногах.

– К кому вы обращались? – полюбопытствовал Билл.

Роберт перечислил.

– Ни сегодня вечером, ни завтра утром никто ничего не cможет сделать. У всех мужчин якобы с утра важные дела.

– Вот уж вряд ли, – сказал Билл. – Неужели они боятся мести?!

– Нет, если честно, я так не думаю. Мне кажется, хотя напрямую этого никто не говорил, они считают, что дамы из «Франчайза» это заслужили.

На мгновение наступила тишина.

– Когда я служил в Корпусе связи, – начал Стэнли, лениво натягивая комбинезон обратно, – то примерно год провел в Италии. Пережил и малярию, и итальянцев, и партизан, и транспорт янки, и прочие мелкие пакости. Но заработал фобию. С тех пор очень не люблю всякие заборные росписи.

– Чем оттирать будем? – спросил Билл.

– Какой смысл держать самый современный и прекрасно оборудованный гараж в Милфорде, если нам краску нечем стереть? – сказал Стэнли, застегивая молнию на комбинезоне.

– Вы и впрямь поможете? – обрадовался Роберт.

Билл медленно, добродушно улыбнулся.

– Бывший связист, бывший инженер-электрик и пара щеток. Что вам еще надо? – сказал он.

– Спасибо! – воскликнул Роберт. – Спасибо вам обоим! Сегодня у меня лишь одно желание: убрать со стены эту надпись до завтрашнего утра. Я подъеду и помогу вам.

– Только не в этом костюме с Сэвил-роу, – возразил Стэнли. – А у нас нет запасного…

– Надену какое-нибудь старье и приеду.

– Послушайте, – терпеливо продолжал Стэнли, – для такой нехитрой работы нам не нужна помощь. Если что, возьмем Гарри. – Гарри был мальчиком на побегушках в гараже. – Вы еще не ужинали, а мы уже поели, к тому же я слыхал, что мисс Беннет не любит, когда стынут хорошие блюда. Вы же не станете возражать, если на стене останутся пятна? Мы все-таки не маляры, а всего лишь механики, готовые подсобить.

Когда Роберт шел по Хай-стрит к своему дому номер десять, магазины уже закрылись, и он напомнил себе приезжего, гуляющего по городу воскресным вечером. За весь день, что он провел в Ларборо, Роберт ни разу не вспомнил о Милфорде, и сейчас ему показалось, будто он не был здесь много лет. Приятная тишина дома номер десять, так не похожая на мертвую тишину «Франчайза», успокоила его нервы. Из кухни доносился легкий аромат печеных яблок. Через приоткрытую дверь гостиной виднелись отсветы каминного пламени на стене. Тепло, уют и ощущение безопасности накрыли его мягким одеялом.

Ощутив вину за этот уют, Роберт снял телефонную трубку, намереваясь поговорить с Марион.

– А, это вы! Как хорошо, – сказала она, когда он наконец сумел убедить коммутатор в благородности своих намерений. Ее теплый тон застал Роберта врасплох. Он никак не мог забыть белую краску на стене, и у него сжалось сердце и перехватило дыхание. – Я так рада. Я все думала, как бы нам с вами поговорить, но могла бы догадаться, что уж вы-то найдете способ. Наверное, вы просто сказали, что вы Роберт Блэр, и коммутатор предоставил вам полную свободу действий.

Вполне в ее стиле, подумал он. В словах «уж вы-то найдете способ» прозвучала благодарность, но в последней фразе ему почудилась легкая насмешка.

– Вы, должно быть, видели украшение у нас на стене?

Роберт сказал, что видел, но больше никто этого не увидит, ибо к утру оно исчезнет.

– К утру!

– Хозяева моего гаража обещали сегодня же все стереть.

– Но… по силам ли это даже семи горничным с семью швабрами…

– Не знаю, но уж если Стэнли и Билл настроились стереть надпись, она будет стерта. Они прошли школу, в которой не терпят подобного.

– Что это за школа?

– Армия Великобритании. А у меня для вас есть еще хорошие новости. Я выяснил, что мистер Икс действительно существует. Она пила с ним чай. Подцепила его в ресторане отеля «Мидленд».

– Подцепила? Но она же совсем дитя, и… Что ж, если это дитя выдумало такую историю, значит, оно способно на что угодно. Как вы об этом узнали?

Он рассказал.

– Вам сегодня нелегко пришлось, правда? – заметил он, закончив сагу о кофейнях.

– Да, чувствую себя грязной. Письма – это даже хуже, чем «туристы» и надписи на стене. Почтальон отдал их полиции, те передали нам. Не каждый день полицию можно обвинить в распространении непристойной литературы.

– Могу себе представить, насколько отвратительны эти письма. Хотя этого следовало ожидать.

– Ну, мы получаем очень мало писем и решили, что будем сжигать их, не вскрывая, если на конверте незнакомый почерк. Так что не печатайте письма нам на машинке.

– Разве вы знаете мой почерк?

– О да, если помните, вы писали нам записку. Невил ее принес. Красивый почерк.

– Вы сегодня видели Невила?

– Нет, но одно из писем было от него. Вернее, не совсем письмо.

– Какой-то документ?

– Нет, стихотворение.

– Ах! Вы что-нибудь поняли?

– Ничего, но звучит красиво.

– Велосипедный звонок тоже звучит красиво.

Ему показалось, что она тихо засмеялась.

– Между прочим, очень приятно получить стихотворение, посвященное твоим бровям, – сказала она. – Но еще приятнее, когда тебе моют забор. Я очень благодарна вам и тем двоим, как их… Биллу и Стэнли. Если хотите проявить еще большую доброту, может быть, занесете или пришлете нам завтра что-нибудь поесть?

– Поесть! – воскликнул он, ужаснувшись, что раньше об этом не подумал. Вот что бывает, когда тетя Лин все тебе подает и чуть ли не кладет в рот. Так можно совсем потерять воображение. – Да, конечно. Я забыл, что вы не можете пойти за покупками.

– Дело не только в этом. Сегодня не приехал фургон бакалейщика, который обычно заезжает по понедельникам. Возможно, – быстро добавила она, – он приезжал, а мы просто не видели. В любом случае мы будем очень признательны, если вы нам кое-что пришлете. У вас есть карандаш?

Она продиктовала ему список, а затем сказала:

– Мы не видели сегодняшнюю «Эк-Эмму». Там было что-нибудь о нас?

– Кое-какие письма в разделе «Письма читателей», только и всего.

– Все против нас, полагаю.

– Боюсь, что да. Я привезу вам номер вместе с продуктами завтра утром. Сами посмотрите.

– Боюсь, мы отнимаем у вас очень много времени.

– Это дело стало для меня личным, – сказал он.

– Личным? – с сомнением спросила она.

– Мечта всей моей жизни – разоблачить Бетти Кейн.

– Ах… ах, я поняла. – В голосе ее сквозило не то облегчение, не то – не почудилось ли ему? – разочарование. – Что ж, с нетерпением ждем встречи с вами завтра.

Но встретились они гораздо раньше.

Роберт рано ушел спать, но долго лежал без сна: то репетировал телефонный разговор с Кевином Макдермотом, то раздумывал, с какой стороны подступиться к загадке мистера Икс, то спрашивал себя, спит ли Марион в этом безмолвном старом доме или же прислушивается к каждому шороху.

Окно его спальни выходило на улицу, и около полуночи он услышал, как к дому подъехала машина. Затем через открытое окно послышался хрипловатый шепот Билла:

– Мистер Блэр! Ау, мистер Блэр!

Роберт подскочил к окну едва ли не быстрее, чем вновь услышал свое имя.

– Слава богу, – прошептал Билл. – Я уж испугался, что это окно мисс Беннет.

– Нет, ее спальня выходит во внутренний двор. В чем дело?

– Во «Франчайзе» беда. Я еду в полицию, потому что телефонный провод перерезан. Но я подумал, вы захотите знать, так что я…

– Что случилось?

– Хулиганы. Я вернусь за вами по пути назад. Минуты через четыре.

– Стэнли с ними? – спросил Роберт, когда мощная фигура Билла отодвинулась к машине.

– Да, Стэну голову перевязывают. Сейчас вернусь. – И машина помчалась прочь по темной, тихой Хай-стрит.

Не успел Роберт одеться, как услышал за окном тихий шорох и понял, что едет полиция. Никаких воющих в ночи сирен или рева мотора; тихо, словно летний ветерок в кронах деревьев, Закон ехал на место происшествия. Когда Роберт осторожно открыл дверь, не желая будить тетю Лин (Кристину ничто не могло разбудить, кроме трубы Страшного суда), Билл уже остановил машину у тротуара.

– Рассказывайте, – по дороге попросил Роберт.

– Короче, мы все доделали при свете фар – не сказать, чтобы профессионально, но выглядит лучше, чем когда мы приехали, – выключили свет, стали собираться. Спокойно так, спешить было некуда, и ночь больно хорошая выдалась. Только закурили, собрались ехать, и тут из дома донесся звук разбитого стекла. Пока мы работали, мимо никто не проходил, сразу стало ясно, что зашли сбоку или сзади. Стэн взял из машины фонарь – мой лежал на сиденье, потому что мы им пользовались, – и говорит: «Ты давай с одного бока заходи, я с другого, так мы их и прижмем».

– Там можно зайти сбоку?

– Это непросто. У стены живая изгородь. В обычной одежде я бы не сунулся, а в комбинезоне просто лезешь напролом и надеешься на лучшее. Стэну-то хорошо, он тощий. А мне оставалось только навалиться на изгородь и ждать, пока она развалится, иначе никак. В общем, с грехом пополам перелезли и пошли друг другу навстречу. Встретились посередине задней стены, так никого и не увидев. Тут опять послышался звук бьющегося стекла, и мы поняли, что это они так развлекаются. Стэн велел подсадить его, а он, мол, потом меня подтянет. Мне бы это не помогло, но оказалось, что сзади земля поднимается довольно высоко – забор, наверное, прямо в поле вкапывали, – так что перебрались мы без особых трудностей. Стэн спросил, есть ли у меня какое-нибудь оружие, кроме фонаря. Я говорю: есть, гаечный ключ, а Стэн в ответ: зачем тебе чертов ключ, бей кулаком, он больше.

– А он чем собирался драться?

– Сказал, что использует захват, как в регби. В свое время Стэн был неплохим блокирующим полузащитником. В общем, пошли мы в темноте на звук стекла. Они, видимо, просто ходили вокруг дома и выбивали стекла. Мы столкнулись с ними на углу фасада и тут же включили фонари. Их было вроде человек семь. Куда больше, чем мы ожидали, если честно. Ну, мы тут же погасили фонари, чтобы они не заметили, что нас всего двое, и схватили ближайшего. Стэн говорит: «Возьмите этого, сержант!» Я было решил, это он по привычке мое старое армейское звание вспомнил, но сейчас догадался, что это он нарочно, якобы мы из полиции. В общем, некоторые рванули прочь, потому что, когда началась потасовка, против нас явно было не семеро. Вдруг все стихло (до того шум-то был порядочный), и я понял, что они все сейчас улизнут, а Стэн говорит откуда-то снизу: «Хватай их, Билл, пока они не перескочили через стену!» Я опять включил фонарь и рванул за ними. Последнего как раз перетаскивали через забор, я схватил его за ноги и повис. Но он брыкался, будто мул, а мне мешал фонарь в руке, вот он и выскользнул, словно форель, и перемахнул через стену прежде, чем я успел снова его схватить. Тут я уж ничего не мог поделать; со двора стена кажется выше, чем с поля. Ну, я и пошел обратно к Стэну. Он так и сидел на земле. Говорит, его кто-то огрел бутылкой по голове. Выглядел он так себе. Тут на крыльцо вышла мисс Шарп и спрашивает: «Кто-нибудь ранен?» Она нас увидела в свете фонарика. Мы отвели Стэна в дом – старая дама тоже не спала, во всех комнатах горел свет, – и я направился к телефону, а мисс Шарп говорит: «Бесполезно. Не работает. Мы пытались вызвать полицию, когда они только появились». Ну я и сказал, что сам съезжу. А еще, что неплохо бы вас привезти. Но мисс Шарп сказала: нет, у вас был тяжелый день и нечего вас беспокоить. Но я решил, что вас все-таки надо поставить в известность.

– Вы совершенно правы, Билл, надо.

Когда они подъехали к дому, у открытых настежь ворот стояла полицейская машина. Передние комнаты были ярко освещены, а у разбитых окон мягко колыхались на ночном ветру занавески. В гостиной Марион обрабатывала порез над бровью Стэнли, сержант полиции делал заметки, а его помощник собирал вещественные доказательства: битые кирпичи, бутылки и обрывки бумаги с надписями.

– Ох, Билл, я же говорила, не надо, – подняв голову и увидев Роберта, сказала Марион.

Роберт заметил, как ловко она управлялась с раной Стэнли. А ведь эта женщина не умела даже готовить. Он поздоровался с сержантом и наклонился, чтобы изучить вещественные доказательства. Снарядов было множество, но бумажки всего четыре: «Убирайтесь!», «Вон отсюда или мы вас выдворим силой!», «Пришлые суки!», «Это только начало!».

– Вроде бы все собрали, – сообщил сержант. – Сейчас пойдем во двор, поищем следы или еще какие-нибудь улики.

Он профессионально осмотрел подошвы Билла и Стэнли, которые по его просьбе показали ботинки, и вместе с помощником вышел во двор. В этот момент появилась старая миссис Шарп с дымящимся кувшином и чашками.

– А, мистер Блэр, – сказала она, – вы по-прежнему считаете наше дело любопытным?

Она была полностью одета, в отличие от Марион, которая в старом халате выглядела очень человечной и ни капли не похожей на Жанну д’Арк. Судя по всему, происшествие не произвело на миссис Шарп никакого впечатления. Роберт не представлял, что может выбить из колеи эту женщину.

Билл принес из кухни охапку хвороста и разжег погасший камин, миссис Шарп разлила дымящийся напиток – как оказалось, кофе. Роберт отказался. Он уже выпил столько кофе, что утратил к нему интерес. Бледное лицо Стэна вновь зарумянилось. Когда полицейские вернулись со двора, в комнате, несмотря на выбитые стекла, уже царила атмосфера семейного праздника. Роберт заметил, что ни Стэнли, ни Билл не считали Шарпов странными; напротив, они расслабились и чувствовали себя как дома. Возможно, оттого, что сами Шарпы восприняли их присутствие как должное, словно к ним каждую ночь вторгались какие-нибудь незнакомцы. Билл вел себя так, будто жил в этом доме много лет, а Стэнли выставил вперед чашку, намекая на добавку еще до того, как ему ее предложили. Роберт вдруг подумал, что, будь на месте Шарпов тетя Лин, она, несомненно, проявила бы доброту и заботу, но эти двое сидели бы на краешке стула и все время думали о своей грязной рабочей одежде.

Возможно, именно эта способность принимать все как есть привлекла Невила.

– Вы намерены оставаться здесь, мэм? – спросил сержант, когда полицейские вернулись.

– Разумеется, – сказала миссис Шарп, наливая им кофе.

– Нет, – запротестовал Роберт. – Ни в коем случае. Я подыщу вам тихий отель в Ларборо, где…

– В жизни не слышала ничего более нелепого. Конечно, мы останемся здесь. Подумаешь, несколько окон разбили.

– Возможно, разбитыми окнами дело не ограничится, – сказал сержант. – Пока вы здесь, на нас ложится огромная ответственность, но у нас не хватает людей, чтобы с ней справиться.

– Сержант, мне искренне жаль, что мы доставляем вам столько неудобств. Уж поверьте, мы сами не стали бы бросать кирпичи в собственные окна. Но это наш дом, и мы останемся тут. Не говоря уж об этической стороне вопроса, что вообще останется от нашего дома, если мы его сейчас бросим? Если у вас не хватает полицейских, чтобы охранять живых людей, то уж для охраны пустого дома вы вряд ли кого-то найдете.

Сержант слегка смутился, как бывало со всеми, к кому обращалась миссис Шарп.

– Ну, это правда, мэм, – неохотно признал он.

– Ну вот, значит, нечего и говорить об отъезде из «Франчайза». Сахару, сержант?

Когда полицейские ушли, а Билл принес из кухни метлу и совок и принялся подметать осколки стекла в каждой из комнат, Роберт вновь заговорил об отъезде из дома. Он считал, что переехать в отель в Ларборо было бы разумно, однако сам не до конца верил в свои слова. На месте Шарпов он бы тоже не поехал, потому не мог требовать этого от них; к тому же миссис Шарп права насчет того, какая судьба постигнет пустой дом.

– Что вам нужно, так это постоялец! – сказал Стэнли, которому запретили убирать стекла, сочтя его раненым. – Постоялец с пистолетом. Что скажете, если я буду приходить на ночь? Кормить не нужно, просто буду ночным сторожем. Все равно ночные сторожа всегда спят.

Выражение лиц обеих дам дало понять, что они оценили демонстрацию верности Стэнли в этой локальной войне, однако не стали смущать его благодарностью.

– У вас нет жены? – спросила Марион.

– Собственной – нет, – скромно ответил Стэнли.

– Жена – если бы она у вас имелась, – возможно, и не возражала бы, чтобы вы ночевали здесь, – сказала миссис Шарп. – Но как быть с работой, мистер… э… мистер Питерс?

– С работой?

– Если ваши клиенты узнают, что вы стали ночным сторожем во «Франчайзе», они, чего доброго, уйдут от вас.

– Не уйдут, – невозмутимо ответил Стэнли. – Им некуда уходить. Линч пьян по пять ночей в неделю, а Биггинс и цепь на велосипед не поставит. И вообще, что за дело моим клиентам до того, чем я занимаюсь в свободное время.

Когда Билл вернулся, он поддержал Стэна. Билл был женат, и ему бы в голову не пришло провести ночь вне дома. Но то, что Стэнли будет ночевать во «Франчайзе», показалось им обоим естественным решением проблемы.

Роберт испытал неимоверное облегчение.

– Что ж, – сказала Марион, – если уж вы собираетесь оставаться у нас на ночь, можете начать прямо сейчас. Уверена, голова у вас гудит. Пойду постелю вам. Предпочитаете окно на юг?

– Да, – сурово ответил Стэнли. – Подальше от кухни и шума радио.

– Сделаю, что смогу.

Механики договорились, что Билл сунет записку под дверь квартиры Стэнли с сообщением, что тот придет к обеду, как обычно.

– Она беспокоиться не станет, – сказал Стэнли, имея в виду квартирную хозяйку. – Я и раньше, бывало, не ночевал дома. – И добавил, поймав взгляд Марион: – Перегонял машины для клиентов; по ночам вдвое быстрее.

Они прикололи кнопками занавески в комнатах на первом этаже на случай, если до утра пойдет дождь, и Роберт пообещал поскорее заказать услуги стекольщиков. Он решил, что лучше обратиться в какую-нибудь фирму в Ларборо, а то в Милфорде существовал риск получить очередной вежливый отказ.

– Еще я закажу вам ключ для ворот и копию для себя, – сказал он, когда Марион вышла проводить их с Биллом и закрыть за ними ворота на засов. – Хотя бы избавлю вас от необходимости сторожить ворота.

На прощание она протянула Биллу руку:

– Никогда не забуду того, что вы для нас сделали. Вспоминая эту ночь, я первым делом буду думать не о тех остолопах, – она кивнула в сторону выбитых окон, – а о вас троих.

– Остолопы-то были местные, вы, наверное, знаете, – сказал Билл, когда они ехали домой тихой весенней ночью.

– Да, – согласился Роберт, – я уже понял. Начать с того, что они были не на машине. «Пришлые суки» – это попахивает консервативной деревней, как «фашисты» попахивают прогрессивным городом.

Билл отпустил кое-какие замечания по поводу прогресса.

– Зря я вчера вечером поддался на уговоры дежурного полицейского, – размышлял вслух Роберт. – Он уверял, что, чуть стемнеет, все разойдутся по домам. Вот я и поверил. Не стоило забывать то предупреждение насчет охоты на ведьм, которое я как-то получил.

Билл не слушал.

– Странное дело, но в доме с разбитыми окнами делается как-то не по себе, – сказал он. – Представьте, к примеру, дом, у которого рухнула вся задняя стена и ни одна дверь не запирается. И ничего, можно спокойно жить в передней, лишь бы окна были целы. А вот если окон нет, так во всем доме, даже если он цел, становится как-то небезопасно.

Не сказать, что Роберта это замечание успокоило.

Глава 13

– Скажи, дорогой, ты не мог бы купить рыбы? – спросила тетя Лин по телефону во вторник после полудня. – К ужину придет Невил, и мы решили подать дополнительное блюдо из тех, что на завтрак. Честно говоря, не знаю, зачем подавать дополнительное блюдо ради Невила, но Кристина говорит, что это не даст ему, как она выразилась, «посягнуть» на торт, который она снова собирается печь в выходной. Так что, милый, если тебя не затруднит…

Роберту не очень-то хотелось провести лишний час или два в компании Невила, но он был так доволен собой, что пребывал в весьма благодушном настроении. Он договорился с фирмой в Ларборо о замене окон во «Франчайзе», чудесным образом отыскал ключ, подходящий к воротам дома, а завтра будут готовы два дубликата. А еще он лично отвез во «Франчайз» покупки вместе с лучшими цветами, какие только можно было достать в Милфорде. Дамы приветствовали его так, что он почти перестал сожалеть о своем неумении вести непринужденные беседы в духе Невила. В конце концов, необязательно в первые же полчаса знакомства переходить на имена.

В обед он позвонил Кевину Макдермоту и договорился с его секретарем, что, как только Кевин освободится вечером, он свяжется с Робертом. Ситуация начала выходить из-под контроля, и ему требовался совет Кевина.

Он отказался от трех приглашений играть в гольф, поразив товарищей заявлением, что у него «нет времени гонять по полю для гольфа кусок гуттаперчи».

Он съездил к важному клиенту, который с прошлой пятницы никак не мог поймать Роберта и наконец, не выдержав, спросил по телефону, работает ли он еще в фирме «Блэр, Хэйуорд и Беннет».

В офисе он разбирался с делами вместе с молчаливо осуждающим его мистером Хезелтайном, который, хоть и поддерживал Шарпов, все равно, очевидно, считал, что их фирме не пристало вмешиваться в дела вроде истории с Бетти Кейн.

А мисс Тафф, как обычно, принесла на лаковом подносе, покрытом тонкой белой салфеткой, фарфоровый сервиз с синим узором и тарелку с двумя диетическими печеньями.

Сейчас поднос стоял на столе, как и две недели назад, когда зазвонил телефон и Роберт, взяв трубку, впервые услышал голос Марион Шарп. Всего две короткие недели. Он сидел тогда, разглядывая поднос в лучах солнца, и ощущал какое-то беспокойство по поводу своей уютной жизни, будто время пролетало мимо. Но сегодня он спокойно жевал печенье, ведь он уже ступил за грань рутины, которую оно олицетворяло. Он общался со Скотленд-Ярдом, представлял двух женщин, из-за которых разгорелся скандал, стал сыщиком-любителем и был свидетелем беспорядков. Весь его мир изменился. Даже люди, которых он встречал, выглядели иначе. Темноволосая худощавая женщина, которую он то и дело видел в магазинах на Хай-стрит, превратилась в Марион.

Что ж, один из результатов нарушения привычного ритма жизни – это, конечно, то, что теперь нельзя просто так надеть шляпу и пойти домой в четыре часа пополудни. Отодвинув поднос, Роберт приступил к работе. Когда он в следующий раз взглянул на часы, было уже полседьмого, а дверь дома номер десять он открыл лишь в семь.

Дверь в гостиную была распахнута настежь – как часто бывает в старых домах, она открывалась сама, если не запереть на щеколду, – и из комнаты доносился голос Невила.

– Я, напротив, считаю, что ты ведешь себя чрезвычайно глупо, – говорил тот.

Роберт сразу узнал этот тон. С такой же холодной яростью четырехлетний Невил как-то сказал гостю: «Я чрезвычайно сожалею, что пригласил тебя на свой праздник». Видимо, Невила что-то не на шутку рассердило.

Толком не сняв пальто, Роберт помедлил и прислушался.

– Ты вмешиваешься в дело, о котором вообще ничего не знаешь; это отнюдь не говорит в пользу твоего ума.

Голоса собеседника Роберт не слышал, значит, этот юный идиот говорил с кем-то по телефону, из-за чего, вероятно, Кевин Макдермот не мог дозвониться.

– Да никто не вскружил мне голову. Со мной такого отродясь не бывало. Это тебе всякие идеи вскружили голову. И ты ведешь себя чрезвычайно глупо, как я уже говорил… Принимаешь сторону подростка, который явно не в себе, в деле, о котором вообще ничего не знаешь; по-моему, это как раз и доказывает, что тебе вскружили голову… И отцу своему можешь передать от меня, что в этом нет ничего христианского, просто он лезет не в свое дело. Не уверен, что это не считается призывом к насилию… Да, прошлой ночью… Нет, все окна выбиты и надписи на стене… Раз уж он так ратует за справедливость, пускай этим займется. Но подобных вам справедливость не интересует, не так ли? Только несправедливость… В каком смысле «подобных вам»? В прямом. Ты и все твои приятели вечно берете на себя заботу о каких-то ничтожествах и защищаете их перед всем миром. Пальцем о палец не ударите, чтобы помочь хорошему, трудолюбивому человеку, зато как обхаживать всяких нахлебников, так вы в первых рядах, а ваши всхлипы слышно аж в Антарктиде. Меня от вас тошнит… Да, я так и сказал… Надоело! Хватит!

С грохотом брошенная на рычаг трубка подтвердила, что поэт высказался и на этом разговор окончен.

Роберт повесил пальто в шкаф и зашел в гостиную. Невил с мрачным видом наливал себе виски.

– И мне налей, – сказал Роберт. – Слышал твой разговор, – прибавил он. – Это, случайно, была не Розмари?

– А кто же еще? Кто еще в Британии способен на такую невероятную глупость?

– Какую?

– Ах, ты об этом не слышал? Она взялась защищать невинную жертву – Бетти Кейн.

Невил проглотил немного виски и окинул Роберта таким взглядом, будто это он во всем виноват.

– Ну, не думаю, что ее согласие с читателями «Эк-Эммы» на что-то повлияет.

– «Эк-Эмма»! Это уже не «Эк-Эмма». Это «Уотчмэн». Имбецил, которого она зовет отцом, написал письмо в пятничный выпуск этой газеты. Да, ты не зря кривишься. Как будто мы и без этого не завалены по горло напыщенной, извращенной сентиментальностью!

Вспомнив, что из всех газет только «Уотчмэн» напечатала стихи Невила, Роберт счел эти слова несколько неблагодарными. Но характеристика ему понравилась.

– Может, они не станут это печатать?

– Ты прекрасно знаешь, они печатают все, что он им шлет. Когда они в третий раз прогорели, чьи деньги их спасли? Епископа, конечно!

– В смысле его жены.

Епископ женился на одной из двух внучек главы фирмы «Коуанс Крэнбери Соус».

– Ладно, жены. Но епископ использует «Уотчмэн» как рупор. Какую бы дикую глупость он ни ляпнул, они все равно напечатают. Помнишь девицу, которая хладнокровно стреляла в таксистов ради какой-то мелочевки? Самое подходящее дельце для него. Он над ней рыдал горючими слезами. Настрочил в «Уотчмэн» душераздирающее письмо о том, какая несправедливая у нее жизнь, как она выиграла стипендию в среднюю школу, но не смогла поступить, потому что родители у нее нищие, им не на что было купить ей учебники и одежду, вот она и перебивалась кое-как, а потом попала в дурную компанию, а оттуда, видимо, один шаг до убийства таксистов, хотя об этой мелочи епископ почему-то не упомянул. Вся аудитория «Уотчмэна», разумеется, обожает такие истории. Это как раз в их стиле. Если верить «Уотчмэну», все преступники – сплошь падшие ангелы. А потом председатель попечительского совета школы – ну той, куда она якобы выиграла стипендию, – сообщил в ответном письме, что она не только ничего не выигрывала, но и вообще заняла сто пятьдесят девятое место из двухсот; а человеку, настолько заинтересованному в образовании, как епископ, следовало бы знать, что отсутствие средств никому не мешает поступить в школу, поскольку нуждающимся выдают и книги, и денежные гранты. Казалось бы, епископа это должно было смутить, да? Как бы не так! Письмо председателя напечатали мелким шрифтом на последней странице, а в следующем номере наш старик уже рыдал над каким-то другим делом, в котором тоже мало что смыслил. А в пятницу, храни нас бог, он собирается рыдать над Бетти Кейн.

– А может… мне завтра съездить повидать его?..

– Завтра письмо уже будет в типографии.

– Да, верно. Может, позвонить…

– Наивно полагать, что кто-то или что-то заставит его преподобие скрыть уже готовое сочинение от глаз публики.

Зазвонил телефон.

– Если это Розмари, скажи, что я в Китае, – велел Невил.

Однако звонил Кевин Макдермот.

– Ну, сыщик, – сказал он, – поздравляю. Но в следующий раз не трать время, обзванивая гражданских лиц в Эйлсбери, если ту же информацию можно получить из Скотленд-Ярда.

Роберт ответил, что не подумал об этом, так как сам является гражданским лицом, но он быстро учится.

Он сообщил Кевину события прошлой ночи и сказал:

– Больше нельзя откладывать дело в долгий ящик. Нужно как можно быстрее что-то предпринять, чтобы очистить их от этой скверны.

– Хочешь, чтобы я порекомендовал тебе частного детектива?

– Да, наверное, уже пора. Но я вот думаю…

– О чем? – спросил Кевин, когда Роберт замялся.

– Ну, может, мне напрямую обратиться к Гранту в Скотленд-Ярд и откровенно рассказать ему, что я выяснил, как именно девчонка могла узнать про Шарпов и их дом, а еще что она познакомилась с мужчиной в Ларборо и что у меня есть свидетель их встречи.

– И зачем это полиции?

– Чтобы вместо нас проверять, чем девочка занималась в течение этого месяца.

– Думаешь, станут?

– Конечно. Почему нет?

– Потому что это не стоит потраченного времени. Выяснив, что девочка не заслуживает доверия, они с радостью закроют дело. Присягу она не приносила, значит, обвинить ее в лжесвидетельстве нельзя.

– Ее могут обвинить в том, что она ввела их в заблуждение.

– Да, но зачем им это? Уж поверь, установить, чем она занималась весь этот месяц, нелегко. Помимо ненужного расследования, им еще придется готовить дело и представлять его в суд. Вряд ли перегруженный отдел, буквально утопающий в серьезных делах, станет тратить свое время, если можно просто по-тихому похоронить это дело.

– Но это вопрос справедливости. В результате Шарпы останутся…

– Нет, это вопрос законности. Справедливость начинается в суде. Ты сам это прекрасно знаешь. Кроме того, Роб, у тебя нет никаких конкретных доказательств. Ты даже не знаешь, ездила ли она в Милфорд. А то, что она подцепила какого-то типа в «Мидленде» и пила с ним чай, еще не опровергает ее историю о том, что Шарпы ее похитили. В общем, сейчас помочь тебе сможет только Алек Рэмсден, Спринг-Гарденс, дом 5, Фулхэм, юго-запад Лондона.

– Кто это?

– Частный сыщик. Очень хороший, уж поверь мне. У него целый штат помощников, и если он сам сейчас занят, то выделит тебе кого-то из своих подручных. Скажешь, что ты от меня, и он подберет кого-нибудь получше. Хотя он и так никогда не халтурит. Отличный парень. Ушел в отставку из-за ранения, полученного при исполнении. Он тебя не разочарует. Ладно, мне пора. Если что понадобится, звони. Хотел бы я выкроить время, приехать и взглянуть на этот твой «Франчайз» и тамошних ведьмочек. Они начинают мне нравиться. Пока.

Роберт положил трубку, затем связался со справочной и добыл телефон Алека Рэмсдена. Никто не ответил, и он отправил телеграмму, сообщив, что у него, Роберта Блэра, имеется срочное дело, а Рэмсдена рекомендовал ему Кевин Макдермот.

– Роберт! – В комнату вошла раскрасневшаяся от возмущения тетя Лин. – Ты в курсе, что рыба, которую ты оставил на столе в прихожей, протекла на красное дерево, а Кристина сидит и ждет ее?

– На что именно жалуется истец: что рыба протекла на красное дерево или что Кристина ее ждет?

– Право, Роберт, не знаю, что на тебя нашло. С тех пор как ты связался с «Франчайзом», ты так изменился. Две недели назад тебе бы в голову не пришло оставить пакет с рыбой на полированном столе из красного дерева и забыть об этом. А уж если оставил бы, то хотя бы раскаялся и извинился.

– Прошу прощения, тетя Лин, меня терзают муки совести. Но на меня не так часто возлагают столь огромную ответственность, как сейчас. Прости меня, я немного устал.

– Усталым ты мне совершенно не кажешься. Как раз наоборот, более самодовольным я тебя никогда не видела. Ты как будто получаешь истинное удовольствие от этой скверной истории. Только сегодня утром мисс Трулав из кафе «Анна Болейн» выразила мне сочувствие по поводу того, что ты во все это ввязался.

– Правда? Что ж, я сочувствую сестре мисс Трулав.

– Почему?

– Потому что у нее такая сестра, как мисс Трулав. Несладко тебе, бедная тетя Лин.

– Не надо сарказма, милый. Жителям Милфорда неприятно видеть, что сейчас творится в городе. Это всегда было такое тихое и достойное местечко.

– Теперь Милфорд нравится мне куда меньше, чем две недели назад, – задумчиво сказал Роберт, – так что плакать не стану.

– Из Ларборо сегодня приехали аж четыре автобуса – и все только для того, чтобы посмотреть на «Франчайз».

– А кто их обслуживал? – спросил Роберт, зная, что автобусы дальнего следования в Милфорде не жалуют.

– Никто. Пассажиры так разозлились.

– Это научит их не совать нос не в свое дело. Для жителей Ларборо превыше всего их собственные желудки.

– Жена пастора настаивает, что надо относиться к этому по-христиански, но я считаю, она ошибается.

– По-христиански?

– Да. «Не судите, да не судимы будете», ты знаешь. Это слабохарактерность, а не христианство. Конечно, я не обсуждала это дело, Роберт, даже с ней. Мой рот на замке. Но она, конечно, знает мое мнение, а я знаю ее чувства, так что тут и толковать нечего.

Со стороны Невила, утопавшего в кресле, раздался звук, похожий на фырканье.

– Ты что-то сказал, Невил, милый?

Добродушный тон явно смутил Невила.

– Нет, тетя Лин, – стушевался он.

Но поскольку фырканье с его стороны послышалось совершенно отчетливо, легко отделаться ему не удалось.

– Не хочу тебя упрекать, милый, но это ведь уже третий стакан виски? У нас к ужину траминер, но после всего этого спирта ты даже не почувствуешь его вкус. Не стоит приобретать дурные привычки, если собираешься жениться на дочери епископа.

– Я не собираюсь жениться на Розмари.

Мисс Беннет в ошеломлении уставилась на него:

– Как?!

– Уж лучше я женюсь на совете общественной помощи.

– Но, Невил!

– Лучше женюсь на радиоприемнике. – Роберт вспомнил замечание Кевина о том, что Розмари не способна родить ничего, кроме граммофонной пластинки. – Лучше женюсь на крокодиле. – Розмари была очень хорошенькой, поэтому «крокодил», наверное, пришел на ум Невилу в связи с горючими слезами. – Лучше женюсь на рупоре. – Видимо, тут имелась в виду ораторская трибуна. – Лучше даже на «Эк-Эмме»! – На этом он иссяк.

– Но, Невил, милый, почему?

– Потому что она дура. Почти такая же глупая, как «Уотчмэн».

Роберт героически не стал напоминать Невилу, что в течение шести лет тот воспринимал «Уотчмэн» практически как Библию.

– Ох, ладно тебе, милый. Ну повздорили; пары ссорятся, это нормально. Отношения лучше выяснять перед свадьбой. Те, кто не ссорится до свадьбы, в браке на удивление часто грызутся, так что не принимай такую мелочь близко к сердцу. Можешь позвонить ей, перед тем как пойдешь домой…

– Это весьма серьезное разногласие, – холодно сказал Невил. – Я не собираюсь ей больше звонить.

– Но, Невил, милый, что…

Тетю Лин прервали три надтреснутых удара гонга. Драма разорванной помолвки уступила место более насущным заботам.

– Вот и гонг. Лучше возьми стакан с собой, милый. Кристина предпочитает подавать суп, как только добавит яйцо, а она и без того сегодня в дурном настроении, потому что рыбу поздно принесли. Хотя не понимаю, какая ей разница. Рыбу надо всего лишь поджарить, а это быстро делается. К тому же не ей пришлось оттирать рыбные соки от красного дерева – это я сама сделала.

Глава 14

Еще больше тетю Лин расстроило, что Роберт на следующее утро позавтракал в семь сорок пять, чтобы пораньше пойти в контору. Очередное доказательство деградации, к которой привело дело дома «Франчайз». Одно дело – завтракать пораньше, чтобы успеть на поезд, на встречу или на похороны клиента. Но завтракать рано ради того, чтобы прийти на работу ни свет ни заря, как простой клерк, – вот это очень странно и даже недостойно Блэра.

Роберт с улыбкой шагал по тихой, залитой солнцем Хай-стрит. Магазины еще не открылись. Он всегда любил раннее утро, и именно в эти часы Милфорд выглядел лучше всего. Солнечные лучи придавали розовой, бежевой и кремовой краске акварельную нежность. Весна уступала дорогу лету, и мостовые уже излучали тепло в прохладный воздух, а подстриженные липы обросли листвой. Роберт с благодарностью подумал, что ночи для одиноких женщин во «Франчайзе» станут короче. Возможно, если повезет, к тому времени, как наступит лето, их репутация восстановится, а дом перестанет быть осажденной крепостью.

Возле запертых дверей конторы стоял, прислонившись, высокий седой человек, такой худой, что казалось, живота у него нет вообще и весь он состоит из одних лишь костей.

– Доброе утро, – сказал Роберт. – Вы хотите меня видеть?

– Нет, – ответил седой человек, – это вы хотите меня видеть.

– Я?

– Во всяком случае, так говорилось в вашей телеграмме. Вы ведь мистер Блэр?

– Но как это вы уже здесь!

– Тут недалеко, – лаконично ответил незнакомец.

– Проходите, – сказал Роберт, стараясь соответствовать стандартам немногословности, установленным мистером Рэмсденом. В кабинете, отпирая свой стол, он спросил:

– Вы завтракали?

– Да. Съел яичницу с беконом в кафе «Белый олень».

– Очень рад, что вы смогли приехать сами.

– Я как раз закончил одно дело. К тому же я многим обязан Кевину Макдермоту.

Да уж, Кевин, невзирая на его внешнюю колючесть и чрезвычайную занятость, всегда охотно находил время помочь тем, кто помощи заслуживал. В этом он в корне отличался от епископа Ларборо, предпочитавшего тех, кто ничего не заслуживал.

– Наверное, вам лучше прочитать это заявление, – сказал Роберт, протягивая Рэмсдену копию показаний, которые Бетти Кейн дала полиции, – а дальше я сам продолжу историю.

Рэмсден взял печатный текст, сел в кресло для посетителей – точнее сказать, как будто сложился пополам – и погрузился в чтение, как в свое время поступил Кевин в квартире у кладбища Святого Павла. Роберт занялся своими делами, завидуя умению обоих мужчин концентрироваться.

– Итак, мистер Блэр? – сказал Рэмсден через некоторое время.

Роберт поведал ему все остальное: как девочка опознала дом и его обитательниц, как за дело взялся сам Роберт, как полиция решила не продолжать расследование на основании имеющихся улик, как в ответ на это оскорбленный Лесли Уинн продал историю «Эк-Эмме», как Роберт беседовал с родственниками девочки и что они ему сообщили, как он выяснил, что она каталась на автобусах и что в интересующие их недели в Милфорд действительно ходил двухэтажный автобус, и, наконец, что он узнал о мистере Икс.

– От вас требуется узнать побольше об этом мистере Икс, мистер Рэмсден. Альберт, официант из отеля, знает, как он выглядит, а вот список тогдашних постояльцев «Мидленда». Вряд ли, конечно, он тогда жил в гостинице, это было бы неслыханной удачей, но никогда не знаешь… Далее все зависит от вас. Кстати, скажите Альберту, что вас послал я. Мы с ним давно знакомы.

– Очень хорошо. Сейчас же поеду в Ларборо. Завтра у меня будет фотография девочки, а пока, может, одолжите мне номер «Эк-Эммы»?

– Конечно. Но как вы достанете настоящую фотографию?

– Есть способы.

Роберт пришел к выводу, что Скотленд-Ярд, наверное, получил фото, когда было заявлено о пропаже девочки, а бывшие коллеги охотно поделятся им с Рэмсденом; расспрашивать он не стал.

– Возможно, кондуктор одного из двухэтажных автобусов ее запомнил, – сказал Роберт, провожая Рэмсдена. – Автобусы обслуживают Ларборо и окрестности. Их депо на Виктория-стрит.

К половине десятого прибыли все служащие, и раньше всех, как ни удивительно, Невил. Обычно он опаздывал и последним приступал к работе. Входил, раздевался у себя в кабинете, заглядывал в «офис», чтобы пожелать коллегам доброго утра, заходил в приемную, где здоровался с мисс Тафф, и, наконец, располагался в кабинете Роберта, разворачивал какие-то загадочные свернутые в трубочку газеты, полученные им по почте, и принимался делать замечания о плачевном состоянии дел в Англии. Роберт уже давно привык разбирать утреннюю почту под аккомпанемент комментариев Невила. Но сегодня Невил пришел вовремя, скрылся у себя в каморке, плотно закрыл дверь и, судя по грохоту ящиков, без промедления взялся за работу.

Обычный трудовой день Роберта начался, когда к нему зашла мисс Тафф с блокнотом и в ослепительно-белом круглом отложном воротничке. Мисс Тафф вот уже двадцать лет носила платья темного цвета с круглым отложным воротничком; без этого она выглядела бы не до конца одетой, практически непристойной. Каждое утро она надевала свежий воротничок, а предыдущий стирала вечером и откладывала на завтра. Порядок нарушался ею лишь по воскресеньям. Роберт как-то встретил мисс Тафф в воскресенье и не узнал ее, потому что она надела жабо.

В половине одиннадцатого Роберт почувствовал, что ему нужно нечто большее, чем чашка чая, поскольку завтракал он непривычно рано. Он решил сходить в «Розу и корону», выпить кофе и съесть сэндвич. Лучший кофе в Милфорде варили в кафе «Анна Болейн», но там всегда было полно дам, ходивших за покупками. («Как я рада вас видеть, милочка! Нам так вас не хватало на вечере у Ронни! А вы слышали?..») С этим Роберт не готов иметь дело даже ради лучшего кофе на планете. Он пойдет в кафе напротив, в «Розу и корону», затем купит кое-что для дам из «Франчайза», а после обеда мягко сообщит им неприятные новости насчет «Уотчмэна». Не по телефону, поскольку у них он сейчас не работает. Рабочие из Ларборо привезли с собой лестницы, шпатлевку и крепкое стекло и быстро и без лишней суеты починили испорченные окна. Но это, конечно, была частная фирма. Почта же находилась в ведении государства, поэтому приняла вопрос на рассмотрение и действовала, как обычно, медленно и тяжеловесно. Посему Роберт намеревался провести вторую половину дня, рассказывая Шарпам новости, которые не мог сообщить по телефону.

Время второго завтрака еще не подошло, и зал «Розы и короны», отделанный ситцем и старым дубом, пустовал, если не считать Бена Карли, который сидел у окна за столиком с откидной крышкой и читал «Эк-Эмму». Карли никогда особо не нравился Роберту – скорее всего, взаимно, – но их связывала общая профессия (одна из прочнейших объединяющих людей нитей), а в таком маленьком городке, как Милфорд, это превращало их чуть ли не в закадычных друзей. Роберт спокойно подсел за столик к Карли. Все-таки он обязан Бену, ведь тот в свое время предупредил его о том, как местные отнесутся к делу дома «Франчайз».

Карли опустил газету и взглянул на Роберта черными глазами, блестевшими живостью, весьма необычной в безмятежных средних графствах Англии.

– Кажется, сходит на нет, – сказал он. – Сегодня всего одно письмо; видимо, чтобы народ совсем не утратил интерес.

– В «Эк-Эмме» да. Но в пятницу «Уотчмэн» начнет собственную кампанию.

– А «Уотчмэн»-то что, решил пойти по стопам «Эк-Эммы»?

– Им не впервой, – отозвался Роберт.

– Да, наверное, – задумался Карли. – Если поразмыслить, они как две стороны одной монеты. Что ж… Тебе не о чем беспокоиться. Тираж «Уотчмэна» всего двадцать тысяч экземпляров, а то и меньше.

– Возможно. Но почти у всех, кто его читает, есть родственники в государственных структурах.

– И что? Разве государственные структуры когда-нибудь хоть пальцем пошевелили, если дело не входит в их прямые обязанности?

– Нет, но они передают его по кругу. И рано или поздно оно… э…

– Попадет на плодородную почву, – заключил Карли, намеренно смешивая метафоры.

– Да. Рано или поздно какой-нибудь настырный или сентиментальный эгоист, которому нечем заняться, решит, что с этим надо что-то делать, и начнет дергать за ниточки. А ниточки, за которые дергают госслужбы, те же, что в кукольном спектакле. Целая куча кукол начинает хаотично действовать. Джеральд готов оказать услугу Тони, Реджи – Джеральду, и так далее, до бесконечности.

Карли помолчал.

– Как жаль, – сказал он. – Как раз когда «Эк-Эмма» почти отступила. Еще дня два, и они бы окончательно забыли об этом деле. Они и так уже возятся на два дня дольше обычного. Не помню, чтобы они растягивали историю больше чем на три выпуска. Наверное, реакция очень бурная, раз они тратят столько места.

– Да, – угрюмо согласился Роберт.

– Конечно, для них это настоящий подарок. В наше время девушек редко похищают и избивают. Возможность вот так сменить курс бесценна. Когда ты, как «Эк-Эмма», без конца эксплуатируешь всего три-четыре темы, трудно угодить читателям. Дело дома «Франчайз», должно быть, в разы увеличило их продажи в одном только Ларборо.

– Продажи упадут. Это всего лишь приливная волна. Но мне придется разбираться с тем, что она вынесет на берег.

– Позволь заметить, берег пахнет особенно неприятно, – сказал Карли. – Знаешь полную блондинку с лиловыми румянами и подтягивающим бюстгальтером – хозяйку магазина спортивных товаров рядом с «Анной Болейн»? Она как раз у тебя на берегу.

– Каким образом?

– Она, видимо, жила в том же пансионе в Лондоне, что и Шарпы, и теперь рассказывает чудесную историю о том, как Марион Шарп однажды в ярости избила собаку до полусмерти. Ее клиентам очень понравилась эта история, как и посетителям «Анны Болейн». Она ходит туда пить кофе. – Он насмешливо оглядел побагровевшего от злости Роберта. – Думаю, нет смысла и говорить, что у нее есть собака. Избалована донельзя и уже на грани смерти от ожирения, потому что толстая блондинка подкармливает ее каждый раз, когда у нее сентиментальное настроение.

Иногда Роберту казалось, что, несмотря на полосатые костюмы, он мог бы обнять Бена Карли.

– Ну, ничего, скоро успокоится, – продемонстрировал Карли гибкую философию человека, привыкшего пережидать бури.

Роберт удивленно посмотрел на него. В его удивлении выражался протест сорока поколений предков.

– Не вижу, какая нам польза от того, что все успокоится, – сказал он. – Моим клиенткам это никак не поможет.

– А что ты можешь сделать?

– Бороться, разумеется.

– С чем бороться? Вердикта о клевете, если ты на это надеешься, вы не добьетесь.

– Нет. О клевете я не думал. Я предлагаю выяснить, чем на самом деле занималась девочка на протяжении всех тех недель.

Карли услышанное позабавило.

– Вот просто взять и выяснить, – с иронией заметил он, явно подчеркивая, что сделать это будет нелегко.

– Добиться этого трудно, и им, скорее всего, придется выложить кругленькую сумму, но других вариантов нет.

– Они могли бы переехать. Продать дом и поселиться в другом месте. Через год никто за пределами Милфорда и не вспомнит об этом деле.

– Они ни за что не согласятся, а даже если бы согласились, я не могу давать им такой совет. Если к хвосту привязана консервная банка, не получится всю жизнь притворяться, что ее там нет. К тому же нельзя позволить девчонке избежать наказания. Это дело принципа.

– За твои чертовы принципы тебе придется заплатить немалую цену. Но все равно желаю тебе удачи. Тебе не нужен частный сыщик? Я знаю одного очень хорошего…

Роберт ответил, что частный сыщик есть и уже приступил к работе.

Карли не удержался от насмешливой улыбки, пробежавшей по его подвижному лицу при мысли о том, как быстро действует фирма «Блэр, Хэйуорд и Беннет», славившаяся своим консерватизмом.

– Этак Скотленд-Ярд утратит свои лавры, – сказал он. Его взгляд переметнулся к окну, и веселье уступило место напряженному вниманию. Секунду-другую он молча смотрел и затем тихо произнес: – Какая дерзость!

В словах его слышалось не возмущение, а восхищение, и Роберт повернулся к окну посмотреть, что вызвало такой восторг у Карли.

На противоположной стороне улицы стоял старый автомобиль Шарпов, и его выделяющееся по цвету колесо было прекрасно видно. Сзади на своем привычном месте со свойственным ей королевским видом протеста против данного вида транспорта восседала миссис Шарп. Машина стояла у бакалейной лавки; Марион, очевидно, зашла внутрь и делала покупки. Они явно только что приехали, иначе Бен Карли заметил бы их раньше, но двое мальчишек-курьеров, опершись о велосипеды, уже уставились на машину, получая ни с чем не сравнимое удовольствие от бесплатного спектакля. А пока Роберт рассматривал все это, народ уже подошел к дверям соседних лавок, передавая новость из уст в уста.

– Какая редкостная глупость! – разгневался Роберт.

– Может, и глупость, – не сводя глаз с улицы, ответил Карли, – но мне жаль, что они не мои клиентки.

Он стал шарить по карманам в поисках мелочи, чтобы расплатиться за кофе, а Роберт выбежал на улицу. В ту минуту, когда он был уже возле автомобиля, из магазина как раз вышла Марион.

– Миссис Шарп, – строго сказал он, – вы совершаете отчаянную глупость. Вы лишь обостряете…

– А, доброе утро, мистер Блэр, – вежливо приветствовала его старая женщина. – Вы уже пили утренний кофе или сходим вместе в «Анну Болейн»?

– Мисс Шарп! – обратился Роберт к Марион, укладывавшей покупки на сиденье. – Уж вы-то должны понимать, какая это глупость.

– Честно говоря, сама не знаю, – сказала та, – но нам, кажется, просто необходимо было так поступить. Может, это ребячество и всему виной наш обособленный образ жизни, но мы с мамой пришли к выводу, что не можем забыть, как нас тогда встретили в «Анне Болейн». Это как приговор без суда.

– Нас мучает духовное несварение желудка, мистер Блэр. А единственное лекарство – волос укусившей нас собаки. То бишь чашечка великолепного кофе мисс Трулав.

– Но это совершенно ни к чему! Так…

– Мы полагаем, что в половине одиннадцатого утра в «Анне Болейн» должно быть много свободных столиков, – резко ответила миссис Шарп.

– Не волнуйтесь, мистер Блэр, – сказала Марион. – Это всего лишь жест. После того как мы выпьем нашу символическую чашку кофе в «Анне Болейн», ноги нашей больше на пороге не будет. – Она подчеркнула сказанное характерно вычурным жестом.

– Но это лишь обеспечит жителям Милфорда бесплатное…

Миссис Шарп перебила его прежде, чем он успел произнести это слово.

– Милфорд должен привыкнуть к тому, что мы представляем собой увлекательное зрелище, – сухо заметила она, – раз уж мы решили, что не готовы запереться в четырех стенах навечно.

– Но…

– В скором времени они привыкнут видеть чудовищ и вновь начнут принимать нас как должное. Если вы раз в год видите жирафа, он остается для вас особенным зрелищем; если вы видите его каждый день, он превращается в часть пейзажа. Мы намерены стать частью милфордского пейзажа.

– Очень хорошо, вы планируете стать частью пейзажа. Но сейчас сделайте для меня кое-что. – В окнах первого этажа уже раздвигались шторы и появлялись лица. – Не ходите в «Анну Болейн» – по крайней мере, сегодня, – лучше выпейте кофе со мной в «Розе и короне».

– Мистер Блэр, выпить кофе с вами в «Розе и короне» было бы верхом наслаждения, однако это никак не облегчит мое духовное несварение, которое, как говорится, «убивает меня».

– Мисс Шарп, умоляю вас. Вы сказали, что понимаете, какое это ребячество; в качестве личного одолжения мне, вашему представителю, прошу, не ходите в «Анну Болейн».

– Это шантаж, – заметила миссис Шарп.

– Как бы то ни было, мне нечего на это ответить, – Марион слабо улыбнулась Роберту. – Судя по всему, кофе будем пить в «Розе и короне». – Она вздохнула. – А я уже настроилась на определенный жест!

– Какая дерзость! – послышался голос сверху.

Ранее Карли сказал то же самое, однако на сей раз в словах звучало не восхищение, а негодование.

– Здесь нельзя оставлять автомобиль, – сказал Роберт. – Мало того что это нарушение правил, так еще и внимание привлекает.

– О, мы не собирались оставлять его здесь, – сказала Марион. – Мы ехали в гараж, чтобы Стэнли там покопался своими инструментами. Должна заметить, Стэнли смотрит на нашу машину свысока.

– Не сомневаюсь. Что ж, съезжу с вами. Поехали, пока мы не собрали тут целую толпу.

– Бедный мистер Блэр, – сказала Марион, нажимая на стартер. – Для вас, наверное, ужасно больше не быть частью пейзажа, и это после стольких лет безмятежной жизни.

Она произнесла это без всякого злорадства; в голосе ее звучала искренняя симпатия, и эти слова запали Роберту в душу и грели его всю дорогу до Син-лейн. Прежде чем заехать в гараж, где, как обычно, царил полумрак, им надо было попытаться не столкнуться с пятью кобылами и одним пони, выходившими из конюшни в дурном настроении.

Навстречу вышел Билл, вытирая руки промасленной тряпкой.

– Доброе утро, миссис Шарп. Рад, что вы выбрались. Доброе утро, мисс Шарп. Здорово вы залатали лоб Стэна. Рана заросла так аккуратно, будто швы наложили. Из вас бы вышла образцовая медсестра.

– Ни в коем случае. Мне не хватает терпения выносить чужие капризы. Но хирургом я бы могла стать. На операционном столе не до капризов.

Откуда-то возник Стэнли. Проигнорировав женщин, уже вошедших в число его близких друзей, он сразу направился к машине.

– Когда вам нужна эта развалина? – спросил он.

– Часа хватит? – спросила Марион.

– Года не хватит, но сделаю все, что можно сделать за час. – Стэнли обратил взгляд на Роберта. – Что слышно о Гинеас?

– Мне порекомендовали ставить на Бали-Буги.

– Чушь, – вмешалась старая миссис Шарп. – Никто из потомства Гиппокраса никогда не приходил первым к финишу. Сдавались без борьбы.

Трое мужчин изумленно уставились на нее.

– Вы интересуетесь скачками? – спросил Роберт.

– Нет. Лошадьми. Мой брат разводил чистокровных. – Увидев выражение их лиц, она издала короткий сухой смешок, напоминавший кудахтанье курицы. – Вы, мистер Блэр, небось думали, что после обеда я ухожу к себе почитать Библию? Или, может, книгу по черной магии? Отнюдь; я беру страницу из ежедневной газеты, посвященную скачкам. Если Стэнли не желает потерять деньги, не стоит ему ставить на Бали-Буги. Если какая-нибудь лошадь и заслуживает такого дурацкого имени, то именно эта.

– А на кого тогда? – спросил как всегда немногословный Стэнли.

– Говорят, здравый смысл иногда называют «чувством лошади», потому что именно он не дает лошадям делать ставки на людей. Раз уж вы собрались делать такую глупость, как играть на скачках, то лучше ставьте на Комински.

– Комински! – воскликнул Стэнли. – Но там крупные ставки!

– Если вам угодно, можете потерять деньги, делая ставки поменьше, – сухо сказала она. – Идемте, мистер Блэр.

– Хорошо, – сказал Стэн. – Комински, значит. Десятая часть выигрыша – вам.

Обратно в «Розу и корону» они пошли пешком; когда после относительно безлюдной Син-лейн они оказались на оживленной улице, у Роберта возникло ощущение уязвимости, подобное тому, что он испытывал во время тяжелых бомбежек. Этой нелегкой ночью он будто вобрал в себя все внимание и весь яд, а теперь, ясным, солнечным утром, чувствовал себя на улице не просто беззащитным, но и раздетым. Видя, как спокойна и равнодушна шагающая рядом Марион, он стыдился своих эмоций и надеялся, что она не заметит, как он тушуется. Разговаривал он как можно более непринужденно, однако вспомнив, с какой легкостью Марион читала его мысли, подумал, что вести себя естественно у него не получается.

Одинокий официант собирал мелочь, оставленную на столике Беном Карли. Больше в кафе никого не было. Устроившись за черным дубовым столом, на котором красовалась ваза с желтофиолями, Марион спросила:

– Вы слышали, что нам поставили стекла?

– Да. Констебль Ньюсом вчера по пути домой заглянул ко мне и все рассказал. Быстро управились.

– Вы их подкупили? – спросила миссис Шарп.

– Нет. Просто сказал, что это дело рук хулиганов. Если бы стекла выбило ветром, вам, наверное, до сих пор пришлось бы терпеть природную стихию. Ветер считается несчастьем, с которым полагается мириться. Но хулиганство – другое дело, с ним следует бороться. Поэтому у вас новые стекла. Жаль только, что все остальные проблемы нельзя решить так же легко.

Роберт даже не заметил, что в его голосе что-то изменилось, но Марион, вглядевшись в его лицо, спросила:

– Произошло что-то еще?

– Боюсь, что да. Я сегодня собирался ехать к вам и все рассказать. Похоже, «Эк-Эмма» устала мусолить вашу историю – сегодня было всего одно письмо, довольно безобидное, – но как только «Эк-Эмма» перестала уделять чрезмерное внимание делу Бетти Кейн, как за него решил взяться «Уотчмэн».

– Великолепно! – сказала Марион. – «Уотчмэн» выхватывает факел из ослабевших рук «Эк-Эммы» – очаровательная картина.

«Решил пойти по стопам “Эк-Эммы”» – так выразился Бен Карли; впрочем, смысл тот же.

– У вас шпионы в редакции «Уотчмэна», мистер Блэр? – спросила миссис Шарп.

– Нет, об этом прослышал Невил. Они собираются напечатать письмо его будущего тестя, епископа Ларборо.

– Ха! – сказала миссис Шарп. – Тоби Бирна.

– Вы с ним знакомы? – Если бы ее тон был жидкостью, пролитой на стол, то растворил бы на дереве лак.

– Он учился с моим племянником. Сыном брата-коновода. Надо же, Тоби Бирн. Значит, совсем не изменился.

– Вам он, я так понимаю, не нравится?

– Я с ним лично не знакома. Однажды он приехал на каникулы с моим племянником в дом брата, но с тех пор его больше не приглашали.

– Да?

– Он впервые узнал, что мальчики при конюшне просыпаются на рассвете, и пришел в ужас. Обозвал это рабством и стал уговаривать ребят бороться за свои права. Заявил, что если они объединятся, ни одна лошадь не выйдет из конюшни раньше девяти часов. Мальчишки потом еще годы спустя его передразнивали, но к брату его больше не звали.

– Да, явно не изменился, – согласился Роберт. – Действует теми же методами касаемо всего, от африканцев до яслей. Чем меньше знает о чем-то, тем ярче выражает свои чувства. Невил считает, что с письмом уже ничего не поделаешь, поскольку епископ его уже написал, а то, что написал епископ, не вырубишь топором. Но я никак не мог сидеть сложа руки, поэтому позвонил ему вчера вечером и как можно более тактично объяснил, что дело весьма сомнительное и что он может навредить двум людям, вероятно, невиновным. Только зря распылялся. Он заявил, что «Уотчмэн» существует для свободного выражения мнений, и намекнул, что я препятствую свободе слова. Я не выдержал и спросил, как он относится к линчеванию, а то он как будто именно этого и добивается. Это было после того, как я понял, что разговор ни к чему не приведет, и утратил чувство такта. – Он взял чашку кофе, которую налила ему миссис Шарп. – Его предшественник был куда лучше – гроза злодеев в пяти графствах, да к тому же ученый.

– Как это Тоби Бирн так продвинулся? – поинтересовалась миссис Шарп.

– Полагаю, немалую роль в этом сыграла компания «Коуанс Крэнбери Соус».

– Ах да, жена. Я и забыла. Сахару, мистер Блэр?

– Кстати, вот два дубликата ключа к воротам «Франчайза». Думаю, один я могу оставить себе. Второй вам, наверное, лучше отдать полиции, пусть иногда заглядывают. Должен также сообщить, что теперь в вашем распоряжении имеется частный сыщик. – И он рассказал им об Алеке Рэмсдене, который объявился у него на пороге сегодня в полдевятого утра.

– Никто не узнал фотографию в «Эк-Эмме» и не написал об этом в Скотленд-Ярд? – спросила Марион. – Я так на это надеялась!

– Пока нет. Но надежда остается.

– Прошло пять дней с тех пор, как «Эк-Эмма» опубликовала фото. Если кто-нибудь мог узнать девочку, они бы уже сообщили об этом.

– Вы забываете о выброшенных газетах. Обычно это происходит именно благодаря им. Кто-нибудь разворачивает завернутую в газету жареную картошку и восклицает: «Бог мой, где же я видел это лицо?» Или кто-нибудь выстилает старыми газетами ящики в гостинице. Или что-то в этом роде. Не отчаивайтесь, мисс Шарп. Божьей милостью и не без помощи Алека Рэмсдена мы в конце концов одержим победу.

Она мрачно посмотрела на него.

– Вы в самом деле в это верите? – спросила она, будто речь шла о необычном феномене.

– Верю, – сказал он.

– Верите в то, что Добро в конечном счете победит?

– Да.

– Почему?

– Не знаю. Должно быть, потому что иной выход трудно даже представить. Это наилучший вариант.

– Моя вера в Бога была бы крепче, если бы Он не дал Тоби Бирну стать епископом, – вставила миссис Шарп. – Кстати, когда появится письмо Тоби?

– В пятницу утром.

– Жду не дождусь, – сказала миссис Шарп.

Глава 15

К полудню пятницы Роберт был уже не столь уверен в победе добра.

Веру подорвало вовсе не письмо епископа. События пятницы, можно сказать, поумерили пыл епископа; если бы Роберту в среду утром сказали, что он горько пожалеет об испорченных планах епископа, он бы в это не поверил.

Письмо оказалось вполне в духе его преподобия. Он писал, что газета «Уотчмэн» всегда выступала против насилия и сейчас, разумеется, тоже его не оправдывала, однако бывают случаи, когда насилие является лишь симптомом глубокого социального возмущения, негодования и неуверенности. Взять, к примеру, недавнее происшествие в Нуллабаде. (В этом деле «возмущение, негодование и неуверенность» заключались в том, что два вора, не найдя опаловый браслет, который они намеревались украсть, в знак протеста прямо в постелях убили семерых мирно спавших обитателей дома.) Несомненно, бывают минуты, когда пролетариат сознает свою беспомощность в борьбе со злом, и не стоит удивляться, что наиболее страстные натуры не могут удержаться от личного протеста. (По мнению Роберта, Билл и Стэнли вряд ли сочтут хулиганов, с которыми они столкнулись в понедельник, «страстными натурами»; сам же он придерживался мнения, что называть разбитые стекла на всем первом этаже «Франчайза» «личным протестом» – значит, мягко говоря, недооценивать ситуацию.) Винить в бесчинствах («Уотчмэн» обожал эвфемизмы: беспокойство, непривилегированные, с задержкой развития, те, кому не повезло, – все это весь остальной мир называл «насилием», «бедняками», «умственно отсталыми», «проститутками»; если подумать, «Эк-Эмму» и «Уотчмэна» объединяла вера в то, что все проститутки – женщины с золотым сердцем, которым в жизни не очень повезло), – так вот, винить в бесчинствах нужно не тех, возможно, слегка запутавшихся персон, которые столь явно продемонстрировали свое недовольство, а представителей власти, чья слабость, некомпетентность и безразличие привели к несправедливо закрытому делу. Согласно английским традициям, справедливость не просто должна торжествовать, но торжество ее должно быть зримо каждому, и арена для этого – открытый суд.

– Какая, по его мнению, польза в том, чтобы заставить полицию зря потратить время, начав дело, явно обреченное на провал? – спросил Роберт Невила, читавшего письмо через его плечо.

– Пользу это принесло бы нам, – сказал Невил. – Об этом он, кажется, не подумал. Если магистрат прекратит дело, уже не получится закрыть глаза на подозрение, что его бедная израненная малютка лжет, ты так не думаешь? Ты уже дошел до ранений?

– Нет.

Ранения упоминались в конце. «Несчастное израненное тело» юной и невинной девочки, по словам его преподобия, служило прямым упреком закону, не сумевшему уберечь ее, а теперь не желавшему покарать виновных. То, как ведется это дело, требовало внимательного рассмотрения.

– Вот сотрудники Ярда обрадовались с утра, – сказал Роберт.

– Обрадуются после обеда, – поправил Невил.

– Почему после обеда?

– Никто в Ярде не станет читать такую чушь, как «Уотчмэн». Они увидят газету только после того, как кто-нибудь пришлет ее им днем.

Но, как выяснилось, в полиции газету все же видели. Грант ознакомился с ней в поезде. Он купил ее в газетном киоске вместе с тремя другими, не потому, что она ему нравилась, а потому что выбор был между ней и глянцевыми журналами с красотками в купальниках на обложке.

Роберт покинул контору, прихватив экземпляр «Уотчмэна», и отвез его во «Франчайз» вместе с выпуском «Эк-Эммы», явно утратившей интерес к истории Бетти Кейн. После последнего, довольно скромного письма в среду ее дело перестало упоминаться. Стояла прекрасная погода. Во дворе «Франчайза» росла ярко-зеленая трава, солнце, освещавшее грязно-белый фасад дома, придавало ему более благородный вид, а отраженный от розово-кирпичной стены свет наполнял обычно унылую гостиную радостным уютом. Все трое пребывали в приподнятом настроении. «Эк-Эмма» прекратила публичные нападки на обитательниц «Франчайза»; письмо епископа в результате оказалось не таким уж страшным; Алек Рэмсден работает в Ларборо и, конечно, рано или поздно спасет их, разыскав нужные факты; наступившее лето принесло с собой короткие светлые ночи; Стэнли оказался «чудесным малым»; вчера они снова посетили Милфорд согласно своему плану стать частью пейзажа, и ничего дурного не произошло, не считая угрюмых взглядов и нескольких громких высказываний. В общем, все могло быть куда хуже.

– К чему это приведет? – спросила миссис Шарп, постукивая тонким указательным пальцем по странице с письмами в «Уотчмэне».

– Думаю, ни к чему. Даже поклонники «Уотчмэна» сейчас косо поглядывают на епископа, насколько я понял. Он навредил себе, защищая Махони.

– А кто это? – спросила Марион.

– Неужто вы забыли Махони? Это ирландский «патриот», подкинувший бомбу в велосипедную корзину женщины на людной английской улице. От взрыва погибли четверо, в том числе сама хозяйка велосипеда, личность которой установили по обручальному кольцу. Епископ утверждал, что Махони не убийца, а просто запутался, сражаясь за угнетенное меньшинство – это он про ирландцев, хотите верьте, хотите нет, – и что не стоит заставлять его страдать за свои убеждения. Это даже «Уотчмэн» с трудом переварил, и я слышал, что с тех пор престиж епископа слегка пошатнулся.

– Удивительно, как быстро забываешь о таких вещах, когда они не касаются тебя, – сказала Марион. – Махони повесили?

– К счастью, да. Его самого это неприятно удивило. Столь многим из его предшественников просьба не превращать их в мучеников сыграла на руку, что они уже перестали считать убийство опасным делом. Оно теперь кажется им не опаснее банковского дела.

– Кстати, о банковских делах, – сказала миссис Шарп. – Думаю, вам пора узнать, каково наше финансовое положение. Для этого вам следует связаться с поверенным старого мистера Кроула в Лондоне, занимавшимся нашими делами. Я напишу в эту контору, чтобы вам предоставили доступ ко всем сведениям. Так вы будете знать, каково наше состояние, и сможете принять соответствующие меры по оплате защиты нашего доброго имени. Не так мы собирались потратить эти деньги.

– Слава богу, у нас есть что тратить, – сказала Марион. – Каково должно быть бедному человеку, окажись он в таком положении?

Честно говоря, Роберт не знал.

Он записал адрес поверенного Кроула и отправился домой обедать с тетей Лин. Чувствовал он себя намного счастливее, чем за все то время, что прошло с минуты, когда в прошлую пятницу он заметил на столе Билла передовицу «Эк-Эммы». Это было сравнимо с тем, как бывает, когда во время сильной грозы шум непосредственно над головой стихает; вокруг все еще гремит, но уже видно будущее там, где не было ничего, кроме ужасного настоящего.

Даже тетя Лин, казалось, на время забыла о «Франчайзе» и стала вновь доброй и заботливой, полностью сосредоточив внимание на покупке подарков ко дню рождения близнецов Леттис в Саскачеване. На обед были любимые блюда Роберта – холодная ветчина, вареный картофель, а на десерт «Браун Бетти» с густыми сливками. С каждой минутой ему становилось все труднее осознать, что сегодня та самая пятница, которой он так боялся, зная, что «Уотчмэн» готов начать кампанию против них. Муж Леттис назвал бы епископа Ларборо неудачником. Теперь Роберт и представить не мог, сколько нервов на него потратил.

В не менее чудесном настроении он вернулся в контору и в таком же настроении взял телефонную трубку, чтобы ответить на звонок Хэллама.

– Мистер Блэр, – сказал Хэллам. – Я в «Розе и короне». Боюсь, у меня для вас плохие новости. Инспектор Грант здесь.

– В «Розе и короне»?

– Да. И у него с собой ордер.

Мозг Роберта словно отказался соображать.

– На обыск? – непонимающе спросил он.

– Нет, на арест.

– Нет!

– Боюсь, это так.

– Быть не может!

– Полагаю, для вас это шок. Должен признаться, я и сам не ожидал.

– Хотите сказать, ему удалось найти свидетеля? И тот все подтвердил?

– У него их двое. К делу не подкопаешься.

– Поверить не могу.

– Вы придете? Или нам за вами заехать? Вы, наверное, захотите поехать с нами.

– Куда? О да. Да, конечно, поеду. Сейчас прибуду в «Розу и корону». Где вы? В кафе?

– Нет, в номере Гранта. Пятая комната. Та, что со створчатым окном, выходящим на улицу. Над баром.

– Хорошо. Сейчас буду. Постойте…

– Да?

– Ордер на арест обеих?

– Да, на двоих.

– Ясно. Спасибо. Скоро буду.

Он посидел с минуту, пытаясь отдышаться и прийти в себя. Невил вышел по делам; впрочем, он вряд ли сумел бы оказать моральную поддержку. Роберт встал и подошел к двери «офиса».

– Прошу вас, мистер Хезелтайн, – произнес он вежливо, как всегда поступал в присутствии молодых клерков.

Старик последовал за ним в коридор, и они вместе вышли через залитый солнцем дверной проем.

– Тимми, – сказал Роберт, – случилась беда. Инспектор Грант привез ордер на арест дам из «Франчайза».

Даже произнеся эти слова, он никак не мог поверить, что это правда.

Очевидно, мистер Хезелтайн тоже не мог. Он ошеломленно уставился на Роберта, широко раскрыв старческие выцветшие глаза.

– Настоящий удар, правда, Тимми? – Зря он надеялся на поддержку со стороны дряхлого клерка.

Но каким бы старым, дряхлым и изумленным ни был мистер Хезелтайн, он оставался клерком юридической конторы и готов был оказать поддержку. Его наученный многолетним опытом разум среагировал на ситуацию автоматически.

– Ордер, – проговорил он. – Зачем ордер?

– Потому что без него нельзя никого арестовать, – нетерпеливо пояснил Роберт. Неужто старик Тимми стал медленнее соображать?

– Я не об этом. Их же обвиняют в судебно наказуемом проступке, а не в уголовном преступлении. Разве не могли ограничиться повесткой, мистер Роберт? Зачем же их под арест – за проступок-то?

Роберт об этом не подумал.

– Повестка в суд, – сказал он. – Действительно, почему бы и нет? Конечно, при желании ничто не помешает им арестовать дам.

– Но зачем им это? Такие люди, как Шарпы, никуда не убегут. И ничего больше не натворят, пока ждут суда. Не сказали, кем выдан ордер?

– Нет, не сказали. Большое спасибо, Тимми, от вас больше пользы, чем от крепкого напитка. Я должен идти в «Розу и корону», инспектор Грант там вместе с Хэлламом. Во «Франчайзе» не работает телефон, я не смогу их предупредить. Придется ехать туда в компании Гранта и Хэллама. А ведь еще утром казалось, что впереди просвет. Расскажете все Невилу, когда он вернется, хорошо? Только не дайте ему совершить что-нибудь глупое или опрометчивое.

– Вы прекрасно знаете, мистер Роберт, что мне никогда не удавалось помешать мистеру Невилу делать то, что ему хочется. Хотя мне показалось, что всю прошлую неделю он был на удивление трезв. Образно выражаясь, конечно.

– Даст бог, так будет и дальше, – сказал Роберт, выходя на залитую солнцем улицу.

В «Розе и короне» после полудня жизнь будто замерла. В холле он не встретил ни души, поднялся по широкой пологой лестнице и постучал в дверь номера пять. Открыл ему Грант, как всегда спокойный и вежливый. У окна, опершись о туалетный столик, с несколько несчастным видом стоял Хэллам.

– Вы, как я понял, не ожидали подобного, мистер Блэр, – заметил Грант.

– Нет, не ожидал. По правде говоря, для меня это сильный удар.

– Садитесь, – предложил Грант. – Не хочу вас торопить.

– Инспектор Хэллам говорит, у вас новые доказательства.

– Да. Весьма убедительные, как нам кажется.

– Позвольте узнать, какие именно?

– Конечно. У нас есть человек, видевший, как Бетти Кейн села в ту машину на автобусной остановке…

– В какую-то машину, – перебил Роберт.

– «В какую-то», если угодно, но по описанию это именно машина Шарпов.

– Так можно описать еще десять тысяч автомобилей в Британии. Что еще?

– Девушка с фермы, которая раз в неделю ходила к Шарпам делать уборку, готова поклясться, что слышала, как с чердака доносились крики.

– Ходила раз в неделю? А теперь перестала?

– Да, с тех пор как о деле Кейн пошли сплетни.

– Понятно.

– Улики сами по себе не такие уж ценные, однако они подтверждают рассказ девочки. Например, она действительно упустила автобус Ларборо – Лондон. Наш свидетель говорит, что видел автобус примерно в полумиле от остановки, когда ехал по дороге. А через несколько секунд, когда он поравнялся с остановкой, увидел там девочку. Это длинная прямая дорога, главная магистраль из Лондона через Мейнсхилл…

– Знаю. Видел.

– Так вот, издали он увидел, как рядом с девочкой остановился автомобиль, она в него села и автомобиль уехал.

– Но водителя он не видел?

– Нет, он был слишком далеко.

– А девушка с фермы, она вам по собственной воле рассказала о криках на чердаке?

– Не нам, а своим друзьям. Мы получили информацию, и она готова подтвердить рассказ под присягой.

– Она говорила об этом с друзьями до того, как по городу пошли сплетни о похищении Бетти Кейн?

– Да.

Этого Роберт тоже не ожидал и был потрясен до глубины души. Если это правда – если девушка сообщила о криках до того, как на Шарпов пало подозрение, – то такое свидетельство – все равно что приговор. Роберт вскочил и нервно зашагал по комнате, с завистью думая о Бене Карли. Тот бы не страдал, ощущая себя растерянным и беспомощным. Бен был бы в своей стихии, получал бы удовольствие от поставленной задачи, надеясь перехитрить власти. Роберт смутно сознавал, что его собственное глубокое уважение к властям являлось некоторым препятствием; ему не помешало бы позаимствовать у Бена его врожденную веру в то, что власть только для того и существует, чтобы обводить ее вокруг пальца.

– Что ж, благодарю за откровенность, – наконец произнес он. – Я не преуменьшаю серьезность преступления, в котором вы обвиняете этих людей, но ведь это судебно наказуемый проступок, а не уголовное преступление. Зачем же тогда вам ордер? Повестка в суд, конечно же, подошла бы больше.

– Со временем пришлют и повестку, – спокойно ответил Грант. – Но когда наличествуют отягчающие обстоятельства – а мое начальство считает, что это именно такой случай, – выдают ордер на арест.

Роберт задумался, уж не повлияла ли «Эк-Эмма» на обычно трезвые суждения работников Скотленд-Ярда. Перехватив взгляд Гранта, он понял, что тот прочел его мысли.

– Девочка пропадала почти целый месяц, – сказал Грант, – и вернулась домой сильно избитой. К такому делу нельзя отнестись легко.

– Но что вам даст арест? – спросил Роберт, вспомнив доводы мистера Хезелтайна. – Эти люди не собираются скрываться от суда. Очередного подобного преступления за это время они не совершат. Кстати, когда они должны явиться в суд?

– Я собирался вызвать их в понедельник.

– Тогда предлагаю вручить им повестку.

– Начальство решило выдать ордер на арест, – стоял на своем Грант.

– Но вы можете подумать своей головой. Ваши начальники не знакомы с местными условиями. Если «Франчайз» опустеет, от него за неделю камня на камне не оставят. Об этом ваши начальники подумали? Кроме того, если вы их арестуете, то сможете держать под арестом только до понедельника, поскольку я обращусь с ходатайством выпустить их под залог. Жаль отдавать «Франчайз» на милость хулиганам ради пустого жеста. И я знаю, что у инспектора Хэллама нет лишних людей для охраны дома.

Этот спор заставил их обоих задуматься. Поразительно, до чего же прочно укрепилось в английской душе уважение к собственности; при одном упоминании о том, что «Франчайз» может быть разрушен, в лице Гранта впервые что-то дрогнуло. Роберт мысленно поблагодарил молодчиков, чьи действия снабдили его веской аргументацией. Что до Хэллама, то он не просто не имел достаточно людей для охраны дома, но и в целом не хотел, чтобы в его округе поднялась новая волна хулиганства. Ведь этих вредителей еще отлавливать придется.

После долгой паузы Хэллам осторожно заметил:

– В словах мистера Блэра есть здравый смысл. Местные приняли это дело очень близко к сердцу, и дом вряд ли уцелеет, если оставить его пустым. Особенно если пойдет слух об аресте хозяев.

На то, чтобы убедить Гранта, ушло почти полчаса. У него будто бы был какой-то личный мотив, но Роберт не мог даже вообразить, что это за мотив и откуда он взялся.

– Что ж, – наконец изрек инспектор презрительным тоном хирурга, которого попросили вскрыть нарыв, – повестку можете передать и без меня. – Роберта, испытавшего огромное облегчение, его тон позабавил. – Я оставлю это дело Хэлламу и вернусь в город. Но я буду на суде в понедельник. Судебное разбирательство неизбежно, и, раз мы не берем обвиняемых под стражу, дело переходит прямо в суд. Вы будете готовы защищать их в понедельник?

– Инспектор, с той «защитой», которая имеется у моих клиенток, я буду готов защищать их уже к чаю, – с горечью ответил Роберт.

К его удивлению, Грант улыбнулся ему широкой, обычно не свойственной ему улыбкой, по-своему даже доброй:

– Мистер Блэр, сегодня вы выманили у меня решение никого не арестовывать, но я ни в чем вас не обвиняю. Напротив, считаю, что вашим клиенткам повезло с адвокатом больше, чем они заслуживают. Надеюсь, что в суде им повезет меньше! А то мне, чего доброго, придется свидетельствовать в их пользу.

Итак, Роберту не пришлось ехать во «Франчайз» в компании Гранта и Хэллама; не пришлось даже везти ордер. Он сел в знакомую машину Хэллама; из кармана у него торчала повестка в суд, и голова кружилась от облегчения, когда он думал о том, чего они избежали. В то же время его слегка мутило от беспокойства при мысли, в какую передрягу они угодили.

– У инспектора Гранта как будто была личная причина арестовать моих клиенток, – поделился он по дороге своими мыслями с Хэлламом. – Как думаете, это «Эк-Эмма» его раззадорила?

– О нет, – ответил Хэллам. – К таким вещам Грант более чем равнодушен.

– Тогда в чем дело?

– Ну, мне кажется – это строго между нами, – он не может простить им, что они его обманули. Ну… Шарпы. Видите ли, он знаменит на весь Скотленд-Ярд своим умением разбираться в людях, ну и – это опять-таки между нами – ему не слишком-то понравилась эта девчонка Кейн и ее россказни; а после того как он познакомился с дамами из «Франчайза», все это понравилось ему еще меньше, несмотря на улики. Теперь ему кажется, будто его обвели вокруг пальца, и он это принял близко к сердцу. Полагаю, он с превеликим удовольствием преподнес бы им ордер на арест прямо в гостиной.

Когда они подъехали к воротам, Роберт достал ключ, а Хэллам сказал:

– Откройте обе створки, я заеду внутрь, пускай ненадолго. Незачем всем знать, что мы здесь.

Раздвигая тяжелые железные ворота, Роберт подумал, что, когда заезжие актрисы говорили: «У вас замечательная полиция», – они и половины не знали. Он вернулся в машину, Хэллам проехал по короткой подъездной дорожке и свернул на кружную, которая вела к двери. Только Роберт вышел из машины, как из-за угла дома показалась Марион. На ней были садовые перчатки и очень старая юбка. Порыв ветра смахнул с ее лба челку, и она превратилась в легкий темный дым. Первые лучи летнего солнца уже тронули ее кожу легким загаром, и Марион еще сильнее напоминала цыганку. Неожиданно столкнувшись с Робертом, она не успела уследить за выражением своего лица, и лицо это осветилось такой радостью, что сердце Роберта невольно сжалось.

– Как здорово! – воскликнула она. – Мама еще отдыхает, но скоро спустится, и мы сможем выпить чаю вместе. Я… – Тут она заметила Хэллама, и ее голос дрогнул: – Добрый день, инспектор.

– Добрый день, мисс Шарп. Жаль нарушать отдых вашей матери, но, может, вы ее позовете? Это важно.

Она помедлила, затем пошла к дверям.

– Да, конечно. А что?.. Произошло что-то еще? Проходите, садитесь.

Она провела их в уже хорошо знакомую Роберту гостиную – прелестное зеркало, жутковатый камин, стул с расшитым бисером чехлом, «ценные» предметы мебели, старый розовый ковер, выцветший до грязно-серого, – и остановилась, вглядываясь в лица посетителей в предчувствии новой угрозы.

– Что случилось? – спросила она Роберта.

Но Хэллам не дал ему ответить:

– Будет лучше, если вы позовете миссис Шарп и я скажу вам обеим сразу.

– Да. Да, конечно, – согласилась она и повернулась к двери.

Но ей не пришлось никуда идти. В комнату вошла миссис Шарп, выглядевшая так же, как и в прошлый раз, когда Роберт и Хэллам были здесь вместе: короткие седые волосы растрепаны после сна, яркие, как у чайки, глаза блестят от любопытства:

– Только два типа людей ездят на бесшумных автомобилях: миллионеры и полицейские. Поскольку у нас нет знакомых среди первых, а вторых в нашем окружении становится все больше, я пришла к выводу, что явился кто-то из вас.

– Боюсь, мой визит будет вам еще более неприятен, чем обычно, миссис Шарп. Я привез вам повестку в суд.

– Повестку? – озадаченно переспросила Марион.

– Да. Вам велено явиться в полицейский суд в понедельник в ответ на обвинение в похищении и насилии. – Хэлламу явно неприятно было это говорить.

– Поверить не могу, – медленно проговорила Марион. – Поверить не могу. Хотите сказать, нам все-таки предъявлено обвинение?

– Да, мисс Шарп.

– Но как? Почему сейчас? – Она повернулась к Роберту.

– Полиция считает, что нашла подкрепляющие свидетельства, которые искала, – сказал он.

– Какие свидетельства? – впервые отреагировала миссис Шарп.

– Думаю, будет лучше, если инспектор Хэллам передаст вам повестки, а когда он уйдет, мы спокойно все обсудим.

– Хотите сказать, мы должны их принять? – спросила Марион. – Предстать перед судом, где нас будут публично обвинять в таком? И мама тоже?

– Боюсь, у вас нет выбора.

Ее как будто напугала его лаконичность, или же она расстроилась из-за того, что он их не защищает. Хэллам, вручая повестки, будто почувствовал это и воспринял такую реакцию в штыки.

– Полагаю, я должен вам сказать, на случай если мистер Блэр промолчит, но, если бы не он, вам бы сейчас вручали не повестки, а ордер на арест, и ночевали бы вы не в собственных постелях, а в камере. Не беспокойтесь, мисс Шарп, выход я сам найду.

Глядя ему вслед, Роберт припомнил, как проигнорировала его в первый приезд миссис Шарп, и решил, что счет сравнялся.

– Это правда? – спросила миссис Шарп.

– Чистая правда, – подтвердил Роберт и рассказал женщинам о том, как Грант приехал их арестовать. – Но благодарить за ваше спасение следует не меня, а старого мистера Хезелтайна в конторе. – И он рассказал, как разум старого клерка моментально решил юридическую задачку.

– А что это за новые свидетельства, которые у них якобы появились?

– К сожалению, они у них действительно есть, – сухо отреагировал Роберт. – Об этом и думать не стоит. – Он рассказал, как девочка якобы села в машину на лондонской магистрали через Мейнсхилл. – Это лишь подтверждает то, что мы всегда подозревали: когда она покинула Черрил-стрит, якобы направляясь домой, у нее была встреча. Но другое свидетельство более серьезное. Вы как-то говорили, что к вам приходила женщина – девушка – с фермы и раз в неделю занималась уборкой дома.

– Да, Роза Глин.

– Насколько я понимаю, с тех пор как пошли сплетни, она больше не приходит.

– С тех пор как… Это вы об истории Бетти Кейн? О, мы уволили ее еще до того, как пошли эти слухи.

– Уволили? – резко переспросил Роберт.

– Да. Что вас так удивляет? Опыт подсказывает, что домашних работников увольняют не так уж редко.

– Да, но в данном случае это может многое прояснить. За что вы ее уволили?

– За воровство, – сказала старая миссис Шарп.

– Она всегда подворовывала шиллинг или два, если мы где-то оставляли кошелек, – пояснила Марион, – но, поскольку нам очень нужна была помощь по дому, мы закрывали на это глаза и старались не бросать кошелек там, где он мог ей попасться. Еще она брала всякую мелочь, которую можно унести, например, чулки. А потом стащила часы, которые были у меня двадцать лет. Я сняла их, когда что-то мыла – знаете, обмылки могли попасть, – а когда вернулась за ними, часы пропали. Я спросила ее, но она, конечно, «ничего не видела». Это было уже слишком. Эти часы были частью меня, почти как волосы или ногти. Вернуть их мы не могли, ведь у нас не было доказательств, что это она их взяла. Но после ее ухода мы все обговорили и на следующее утро пошли на ферму и как бы невзначай упомянули, что ее услуги нам больше не потребуются. Это было во вторник – она всегда приходила по понедельникам, – и в тот же день, когда мама ушла отдыхать, приехал инспектор Грант и привез Бетти Кейн.

– Ясно. Когда вы сообщили девушке, что она уволена, в комнате был кто-то еще?

– Не помню. Кажется, нет. Сама она не с фермы – в смысле, не из семьи хозяев. Они чудесные люди. Она дочка одного из рабочих. Да и насколько я помню, мы встретили ее на улице, а не в доме, и просто вскользь упомянули об этом.

– Как она это восприняла?

– Порозовела и немного расстроилась.

– Покраснела, как свекла, и закатила истерику, – уточнила миссис Шарп. – Почему вы спрашиваете?

– Потому что она готова подтвердить под присягой, что, когда работала здесь, слышала доносившиеся с вашего чердака крики.

– Да неужели, – задумчиво протянула миссис Шарп.

– Хуже всего то, что она говорила о криках до того, как пошли слухи про Бетти Кейн.

Наступила полная тишина. Прямо как на кладбище, вновь подумалось Роберту. Занавеска на окне колыхалась на ветру так же бесшумно, как в кинофильме.

– Это, – наконец проговорила Марион, – несомненный удар.

– Да. Точно.

– И для вас тоже.

– Да, для всех нас.

– Я не имею в виду, в профессиональном смысле.

– Нет? Тогда в каком?

– Вам придется столкнуться с вероятностью того, что мы лжем.

– Право слово, Марион! – нетерпеливо воскликнул он, впервые назвав ее по имени и даже не заметив этого. – С чем мне придется столкнуться, так это с выбором между вашим словом и словом друзей Розы Глин.

Но она, судя по всему, не слушала.

– Мне бы хотелось, – горячо сказала она, – о, как бы мне хотелось, чтобы было хотя бы одно крошечное свидетельство в нашу пользу! Этой девчонке абсолютно все сходит с рук. Мы бесконечно повторяем, что это неправда, но никаких фактов представить не можем. Улик недостаточно. Сплошное вялое отрицание. Все складывается так, что ее лжи находятся подтверждения, а мы никак не можем доказать, что говорим правду. Никак!

– Сядь, Марион, – велела ей мать. – Истерикой делу не поможешь.

– Я могла бы убить эту девчонку. Я могла бы ее убить. Господи, да я могла бы мучить ее дважды в день до Нового года, а потом начать сначала. Стоит мне подумать, как она с нами поступила…

– Не думайте, – перебил Роберт. – Лучше подумайте о том дне, когда она сама себя дискредитирует в открытом суде. Если я что-то знаю о человеческой природе, это ранит мисс Кейн куда серьезнее, чем любые побои.

– Вы до сих пор верите, что это возможно? – изумленно спросила Марион.

– Да. Точно не знаю, как мы этого добьемся, но верю, что у нас получится.

– Даже при том, что в нашу пользу нет ни единого свидетельства, зато в ее пользу – сколько хочешь?

– Да. Даже при этом.

– Это ваш природный оптимизм, мистер Блэр, – спросила миссис Шарп, – или вера в торжество Добра? Или что?

– Не знаю. Думаю, Правда ценна сама по себе.

– Ни Дрейфус, ни Слейтер [9], ни иные, мне известные, не считали ее особенно ценной, – сухо сказала она.

– В конце концов сочли.

– Ну, если честно, не могу сказать, что с нетерпением жду возможности провести жизнь в тюрьме в ожидании того момента, когда Правда восторжествует.

– Не думаю, что до этого дойдет. В смысле, до тюрьмы. Вам придется появиться в полицейском суде в понедельник, и поскольку у нас нет защиты как таковой, делу, несомненно, будет дан ход. Но я попрошу выпустить вас под залог, а это значит, вы сможете оставаться дома до суда в Нортоне. Надеюсь, до этого Алек Рэмсден сумеет напасть на след девчонки. Не забывайте, нам даже необязательно знать, чем она занималась весь месяц. Главное – доказать, что в тот день, когда вы, по ее словам, подвезли ее, она была в другом месте. Если опровергнуть первое утверждение, рухнет вся ее история. И я намерен сделать это прилюдно.

– Публично раздеть ее, как «Эк-Эмма» публично раздела нас? Думаете, ее это огорчит? – спросила Марион. – Так же, как огорчило нас?

– Быть героиней газетной сенсации, не говоря уж о том, чтобы оказаться объектом внимания и сочувствия любящей семьи, а потом вдруг прилюдно быть объявленной лгуньей, обманщицей, распутницей? Конечно, ее это огорчит. Есть кое-что, что огорчит ее особенно. Один из результатов этой эскапады – то, что ей вновь удалось добиться внимания Лесли Уинна, которое она утратила, когда он сообщил о своей помолвке. Пока она играет роль оскорбленной героини, он у нее в кармане; стоит нам продемонстрировать ему, какова она на самом деле, и она навсегда потеряет его.

– Не думала, что столь мягкий человек, как вы, мистер Блэр, способен на такую жестокость, – заметила миссис Шарп.

– Если бы помолвка Лесли на самом деле ее расстроила – а такое вполне возможно, – я бы лишь пожалел ее. У нее переходный возраст, и его помолвка наверняка ее ошеломила. Но вряд ли это стало причиной такого поведения. Думаю, она дочь своей матери и просто рано ступила на тот путь, который выбрала ее мать. Эгоизм, самолюбование, жадность – все это у нее в крови. А теперь мне пора. Я обещал быть дома после пяти, на случай если Рэмсдену будет что сообщить. К тому же я хочу позвонить Кевину Макдермоту, проконсультироваться насчет защиты в суде и тому подобного.

– Боюсь, мы… вернее, я… я повела себя весьма неблагодарно, – сказала Марион. – Вы столько для нас сделали и продолжаете делать. Но это такой удар. Так неожиданно. Простите меня, если…

– Прощать тут нечего. По-моему, вы обе очень достойно приняли этот удар. У вас есть кем заменить эту обманщицу и будущую клятвопреступницу Розу? Не можете же вы сами поддерживать порядок в таком огромном доме.

– Ну, из местных никто, разумеется, не пойдет. Но Стэнли – что бы мы без него делали? – знает женщину в Ларборо, которую, возможно, удастся убедить приезжать на автобусе раз в неделю. Знаете, когда думать об этой девчонке становится слишком тяжело, я думаю о Стэнли.

– Да, – улыбнулся Роберт. – Отличный парень.

– Он даже учит меня готовить. Теперь я умею переворачивать яичницу на сковородке, не испортив ее. «Вам обязательно управляться с ними так, будто вы дирижируете в филармонии?» – спросил он меня. А когда я поинтересовалась, где он научился так аккуратно готовить, он ответил: «В биваке двух футов в ширину».

– Как вы доберетесь обратно в Милфорд? – спросила миссис Шарп.

– На дневном автобусе до Ларборо. Полагаю, телефон вам чинить не торопятся?

Обе женщины сочли это скорее замечанием, нежели вопросом. Миссис Шарп попрощалась с Робертом в гостиной, но Марион проводила его до ворот. Пересекая круг травы, окаймленный подъездной дорожкой, он заметил:

– Хорошо, что семья у вас небольшая, а то на траве бы уже тропинку вытоптали.

– Она и так есть, – сказала Марион, указывая на темную полосу среди жесткой травы. – Человеку не свойственно наворачивать ненужные круги.

Болтовня, думал он; болтовня, пустые слова, призванные замаскировать тяжелое положение. Он говорил очень храбро и красиво о торжестве Правды, но разве это не просто слова? Каковы шансы, что Рэмсден раздобудет какие-нибудь свидетельства до понедельника? До суда? Шансы невелики, и лучше привыкнуть к мысли об этом.

В половине шестого позвонил Рэмсден с обещанным докладом. Он потерпел неудачу. Искал он, разумеется, информацию о девочке; найти мужчину в Милфорде или добыть о нем какие бы то ни было сведения не удалось. Пока он не обнаружил никаких следов. Он раздал помощникам копии фотографии Бетти, и они наводили справки в аэропортах, на конечных железнодорожных станциях, в бюро путешествий и, что более вероятно, в отелях. Никто ее не видел. Сам Рэмсден прочесал весь Ларборо и был доволен тем, что многие хотя бы узнали фотографию. Например, в двух крупнейших кинотеатрах, где, по свидетельству кассирш, девчонка всегда бывала одна, и в дамской комнате на автобусном вокзале. Рэмсден заглянул в гаражи, но безрезультатно.

– Да, – подтвердил Роберт. – Икс встретил ее на автобусной остановке на Лондонском шоссе, которое идет через Мейнсхилл. Там, где она обычно садилась на автобус, когда ехала домой. – Он посвятил Рэмсдена в новые подробности. – Итак, время поджимает. В понедельник их вызывают в суд. Если бы нам удалось доказать, что она делала в тот первый вечер, это бы разрушило всю ее историю.

– Что это был за автомобиль? – спросил Рэмсден.

Роберт описал машину, и Рэмсден громко вздохнул.

– Да, – согласился Роберт. – От Лондона до Карлайла таких тысяч десять. Что ж, оставлю это вам. Хочу позвонить Кевину Макдермоту и пожаловаться на наши беды.

Кевин уже ушел с работы, но в квартире возле кладбища Святого Павла его тоже не было. Наконец Роберт перехватил его в доме у Уэйбриджа. Говорил Кевин расслабленным и дружелюбным тоном и внимательно, не перебивая, выслушал известия о том, что полиция добыла доказательства.

– Так что, видишь, Кевин, – закончил Роберт, – мы угодили в страшную передрягу.

– Лексикон школьника, – сказал Кевин, – но описание на редкость точное. Советую сдать позиции в полицейском суде и сосредоточиться на выездной сессии суда.

– Кевин, ты не мог бы заглянуть на выходные и обсудить все это со мной? Как раз вчера тетя Лин говорила, что ты не был у нас уже шесть лет. Давно пора нанести визит. Ты не мог бы?

– Я обещал Шону в воскресенье свозить его в Ньюбери выбрать пони.

– Не можешь отложить? Уверен, Шон поймет, это ведь ради благого дела.

– Шон, – провозгласил заботливый родитель, – ни разу в жизни не интересовался ничем, что не мог бы незамедлительно обратить себе на пользу. Весь в отца. А если приеду, познакомишь со своими ведьмочками?

– Конечно.

– А Кристина сделает пирог?

– Разумеется.

– И меня поселят в комнату с образцами вышивки на стенах?

– Кевин, ты приедешь?

– Что ж, в Милфорде чрезвычайно скучно, кроме как зимой… – Кевин имел в виду охоту, поскольку терпеть деревню мог только верхом на лошади, – и я с нетерпением ждал воскресенья, чтобы покататься в холмах. Но я не могу устоять перед сочетанием ведьм, пирога и спальни с образцами вышивки на стенах.

Уже собираясь положить трубку, Кевин вдруг сказал:

– Слушай, Роб…

– Да?

– А ты не задумывался, что полиция, возможно, права?

– Хочешь сказать, что нелепая история этой девчонки может быть правдой?

– Да. Ты это учел – ну… как вариант?

– Если бы допускал, то не стал бы… – сердито начал Роберт, но рассмеялся. – Приезжай, познакомишься с ними, – закончил он.

– Приеду, приеду, – заверил его Кевин и положил трубку.

Роберт позвонил в автомастерскую. Трубку взял Билл, и он спросил, там ли еще Стэнли.

– Удивительно, что вы его не слышите, – сказал Билл.

– В чем дело?

– Спасаем гнедого пони Мэтта Эллиса, который свалился к нам в яму. Позвать Стэна?

– Не стоит. Просто будьте добры, передайте ему, чтобы он сегодня вечером, когда пойдет к Шарпам, отнес миссис Шарп записку.

– Конечно. Послушайте, мистер Блэр, а правда, что в деле дома «Франчайз» какие-то новые неприятности… или не стоит об этом спрашивать?

«Милфорд! – подумал Роберт. – Как им это удается? Неужели по воздуху разносится пыльца, передающая информацию?»

– Боюсь, что да, – ответил он. – Наверное, вечером они обо всем расскажут Стэнли. Проследите, чтобы он не забыл мою записку, ладно?

– Да, конечно.

Он написал обитательницам «Франчайза» и сообщил, что в субботу приедет Кевин Макдермот, а также испросил разрешения привести его к ним в воскресенье перед отъездом назад в город.

Глава 16

– А Кевину Макдермоту, когда он приезжает в деревню, обязательно надо выглядеть как мелкий спекулянт? – спросил следующим вечером Невил, в то время как они с Робертом ждали, пока гость закончит приводить себя в порядок и спустится к ужину.

По мнению Роберта, в своей деревенской одежде Кевин скорее напоминал тренера лошадей с дурной репутацией, работавшего на мелких соревнованиях, но Невилу он этого говорить не стал. Учитывая, какими костюмами Невил поражал сельскую местность в последние несколько лет, он не имел права критиковать чей-либо вкус. Невил явился на обед в безукоризненно скромном сером костюме и, кажется, полагал, что новообретенный конформизм позволит ему забыть об экспериментах недавнего прошлого.

– Полагаю, Кристина вся взмыленная?

– По крайней мере, взбивает яичные белки, насколько могу судить.

Кристина считала Кевина «дьяволом во плоти» и обожала его. Сатанинские качества Кевина она усматривала не в его внешности – хотя в облике ирландца и вправду было что-то от дьявола, – а в том, что он «защищал злодеев ради материальной выгоды». Но она обожала его за то, что он был красавец, возможно, еще не безнадежный грешник и всегда хвалил ее выпечку.

– Надеюсь, это суфле, а не безе. Как думаешь, можно уговорить Макдермота защищать Шарпов в Нортоне?

– Даже если бы он проявил интерес, полагаю, он слишком занят. Но надеюсь, он пришлет кого-нибудь из своих подчиненных.

– Подготовленных самим Макдермотом.

– Именно.

– Не понимаю, почему Марион должна мучиться и готовить Макдермоту обед. Он хоть понимает, что ей придется и готовить, и убирать, и мыть всю посуду, не говоря уж о том, чтобы бегать в эту их допотопную кухню и обратно?

– Марион сама выразила желание пригласить его на обед. Полагаю, она считает, что дело того стоит.

– Ох, ты всегда обожал Кевина, а таких женщин, как Марион, ценить совсем не умеешь. Это… это же черт знает что: такая женщина – и вынуждена тратить силы на домашнее хозяйство. Ей бы пробираться сквозь джунгли, лазить по скалам, быть вождем дикого племени или покорять космос. Десять тысяч безмозглых блондинок щеголяют в норковых шубках, палец о палец не ударят, только меняют лак на своих хищных когтях, а Марион таскает уголь для камина. Уголь! Марион! К тому времени как дело закончится, им небось не на что уборщицу будет нанять, даже если кто и согласится у них работать.

– Будем надеяться, что после завершения дела им хотя бы не придется заниматься принудительным трудом.

– Роберт, до этого не дойдет! Это немыслимо!

– Да, немыслимо. Когда кто-нибудь из твоих знакомых попадает в тюрьму, в это всегда невозможно поверить.

– Достаточно того, что им придется предстать перед судом. Марион, которая за всю жизнь не совершила жестокого, нечестного или дурного поступка. И лишь потому, что… Знаешь, я на днях прекрасно провел ночь. Нашел книгу о пытках и до двух не спал, все прикидывал, какую из упомянутых я бы применил к этой Кейн.

– Обсуди это с Марион. Она тоже об этом мечтает.

– А ты о чем мечтаешь? – В голосе Невила прозвучала легкая насмешка, будто он не верил, что благовоспитанный Роберт способен на какие-либо сильные чувства. – Или ты об этом не думал?

– Мне не надо об этом думать, – медленно проговорил Роберт. – Я собираюсь публично ее раздеть.

– Что?!

– Не так, как ты подумал. Я намерен в суде сорвать с нее покровы притворства, чтобы все увидели ее такой, какая она есть.

Невил с любопытством посмотрел на него.

– Аминь, – тихо произнес он. – Не знал, что ты так близко принимаешь это к сердцу, Роберт.

Он хотел еще что-то добавить, но открылась дверь, вошел Макдермот, и вечер начался.

Наслаждаясь роскошным ужином, который устроила тетя Лин, Роберт размышлял о том, правильно ли будет завтра вести Кевина на обед во «Франчайз». Он отчаянно надеялся, что Кевину понравятся мисс и миссис Шарп, однако нельзя отрицать, что Кевин – человек темпераментный, а Шарпы – из тех людей, кто не всем по душе. Поможет ли делу обед во «Франчайзе»? Обед, приготовленный Марион? Для Кевина, который всегда был гурманом? Поначалу, получив приглашение на обед, переданное сегодня утром Стэнли, Роберт обрадовался, но постепенно его стали одолевать сомнения. По мере того как на сверкающем столе из красного дерева тетушки Лин одно великолепное блюдо неспешно сменялось другим и то и дело возникало освещенное пламенем свечей широкое добродушное лицо Кристины, Роберт окончательно загрустил. Возможно, сам он и испытал прилив теплой симпатии, услышав слова Марион о «тесте, которое не поднялось», но вряд ли на Кевина это произведет такое же впечатление.

Хорошо хоть Кевин приехал, думал Роберт, слушая, как Макдермот объясняется в любви тете Лин, между делом бросая словечко-другое Кристине, чтобы она оставалась счастливой и верной. Милостивый боже, эти ирландцы! Невил вел себя безукоризненно: был серьезен и внимателен, называл Кевина «сэр» – достаточно часто, чтобы проявить уважение, но не слишком, чтобы не дать Кевину почувствовать себя стариком. Тонкое английское подхалимство. Тетя Лин вся сияла и впитывала лесть, как губка, перерабатывала ее, подобно какому-то химическому процессу, и в ответ излучала очарование. На щеках ее играл девический румянец. Слушая беседу за столом, Роберт не мог не заметить, что она резко изменила свое отношение к Шарпам. Теперь, когда им грозила тюрьма, они из «этих людей» превратились в «бедняжек». Это никак не было связано с приездом Кевина; скорее, это было сочетание ее природной доброты и непостижимой логики.

Как странно, думал Роберт, окидывая взглядом стол, что этот семейный вечер, столь веселый, теплый, приятный, состоялся благодаря беде, приключившейся с двумя беззащитными женщинами, которые сидели сейчас одни в темном, тихом доме, окруженном бескрайними полями.

Он лег спать, все еще согретый теплом праздничного ужина, но в сердце его закрались холодная тревога и боль. Спят ли обитательницы «Франчайза»? Удалось ли им хоть раз выспаться за все это время?

Он долго не мог заснуть и проснулся слишком рано, а потом лежал, прислушиваясь к воскресной тишине и надеясь, что день будет ясный – хуже всего «Франчайз» выглядел под дождем, когда его грязно-белые стены становились почти серыми, – а приготовленное Марион угощение получится съедобным. Еще не пробило восемь, как под окном притормозил автомобиль и послышался тихий свист. Явно военный свист. Очевидно, это Стэнли, подумал Роберт, встал с постели и высунулся в окно.

Стэнли, как обычно без шляпы – Роберт никогда не видел, чтобы механик носил головной убор, – сидел в машине и разглядывал его с терпеливой благосклонностью.

– Долго же вы спите по воскресеньям, – сказал Стэнли.

– А вы поднялись только для того, чтобы посмеяться надо мной?

– Нет. У меня сообщение от мисс Шарп. Она говорит, когда поедете к ней, обязательно захватите показания Бетти Кейн и ни в коем случае не забудьте, потому что это чрезвычайно важно. Вы б ее видели! Расхаживает по дому с таким видом, будто выиграла миллион.

– У нее счастливый вид? – изумился Роберт.

– Как у невесты. Последний раз я видел, чтоб женщина так выглядела, когда моя кузина Бьюла вышла замуж за своего поляка. У нашей Бьюлы лицо как блин, но поверьте, в тот день она была как Венера, Клеопатра и Елена Троянская разом.

– Вы не знаете, чему так радуется мисс Шарп?

– Нет. Попытался выведать, но она, видимо, хочет приберечь это как сюрприз. Короче, не забудьте показания, а то реакция будет не такой. В них все дело, как я понял.

Стэнли поехал дальше в сторону Син-лейн, а Роберт взял полотенце и, весьма озадаченный, направился в ванную комнату. В ожидании завтрака он разыскал в портфеле показания и внимательно их перечитал. Что такого вспомнила или обнаружила Марион? Что могло ее так обрадовать? Очевидно, где-то Бетти Кейн допустила промах. Марион светилась от радости и просила привезти показания – это могло означать лишь одно: где-то в тексте было доказательство того, что Бетти Кейн лжет.

Дочитав показания и ничего не обнаружив, он снова вернулся к началу. Что же это может быть? Кейн сказала, что шел дождь, но, возможно, дождя не было? Но это не так уж важно и не особенно подвергает ее историю сомнению. Тогда, быть может, милфордский автобус, мимо которого они якобы проехали в машине Шарпов? Неверное время? Но они давно проверили время, все совпадало. Подсвеченная табличка на автобусе? Может, было слишком рано, чтобы включать подсветку? Но это был бы всего лишь огрех памяти, а не дискредитирующий фактор в ее заявлении.

Он отчаянно надеялся, что Марион, мечтавшая хотя бы об одном крошечном свидетельстве в свою пользу, не преувеличивала значимость какой-нибудь обнаруженной ею мелочи, превращая ее в своем воображении в доказательство нечестности. Разбитые надежды еще страшнее, чем отсутствие надежды.

Это реальное беспокойство отодвинуло на задний план мысли об обеде во «Франчайзе», и Роберт перестал волноваться о том, понравятся Кевину поданные там блюда или нет. Перед уходом в церковь тетя Лин тихо спросила его: «Как ты думаешь, милый, чем они намерены вас угощать? Уверена, бедняжки обходятся одними консервами». На это Роберт коротко сказал: «Они хорошо разбираются в винах, и это Кевину должно понравиться».

– Что это с юным Беннетом? – спросил Кевин по дороге во «Франчайз».

– Его не пригласили на обед, – ответил Роберт.

– Я не об этом. Что случилось с его яркими костюмами, надменным отношением к людям и агрессивной любовью к «Уотчмэну»?

– Ах, он разлюбил «Уотчмэн» из-за этого дела.

– А!

– Он впервые лично знаком с фигурантами дела, о котором разглагольствует «Уотчмэн», и, по-моему, испытывает некоторый шок.

– Надолго ли он перевоспитался?

– Ну, знаешь, я не удивлюсь, если надолго. Помимо того что он достиг возраста, когда пора перестать ребячиться и нужно уже начинать меняться, я думаю, он пересмотрел свое отношение и задался вопросом, достойны ли внимания другие дела «Уотчмэна» или же они все такие, как дело Бетти Кейн. Например, Котович.

– Ха! Патриот! – воскликнул Кевин.

– Да. Еще на прошлой неделе он распинался о нашем долге перед Котовичем – долге защищать и оберегать его и, видимо, со временем обеспечить его британским паспортом. Сомневаюсь, что сегодня он столь же легковерен. Он здорово повзрослел за последние несколько дней. Я даже не знал, что у него есть такой костюм, в каком он был вчера вечером. Наверное, это тот самый, который он надевал, когда получил приз в школе, потому что с тех пор он точно не носил ничего настолько скромного.

– Ради тебя надеюсь, что это и впрямь будет длиться долго. У мальчика есть мозги; когда он перестанет заниматься цирковыми трюками, фирме это пойдет на пользу.

– Тетю Лин огорчил его разрыв с Розмари из-за дела дома «Франчайз». Она боится, что он так и не женится на дочери епископа.

– Ура! Молодец. Мальчишка начинает мне нравиться. Следи, чтобы они не сошлись вновь, Роб, ненавязчиво так – и пускай он женится на какой-нибудь милой английской дурочке, которая родит ему пятерых детишек, а по воскресеньям будет развлекать соседей теннисными партиями. Лучше уж такой вид глупости, чем стоять на платформе и разглагольствовать о том, о чем ничего не знаешь. Это тот дом?

– Да, это «Франчайз».

– Превосходный «таинственный дом».

– Он не был таинственным, когда его строили. Ворота, как видишь, были ажурные, причем хорошо отлитые, так что его прекрасно было видно с дороги. Простая операция – закрыть ворота листовым железом – превратила дом из обыкновенного в таинственный.

– Идеальный дом для целей Бетти Кейн. Как ей повезло, что она его запомнила.

Позже Роберт ощутил себя виноватым из-за того, что усомнился в Марион: как в том, что скрывало заявление Бетти Кейн, так и в обеде. Зря он забыл о ее трезвом, аналитическом уме; о том, что Шарпы воспринимали гостей такими, какие они есть, что действовало на них успокаивающе. Они даже не попытались соответствовать уровню гостеприимства тети Лин и не приложили усилий, чтобы устроить официальный обед в столовой. Стол на четверых был накрыт в гостиной у окна, сквозь которое падали солнечные лучи. Очень красивый стол вишневого дерева, приятный на ощупь, но сильно нуждавшийся в полировке. Но зато бокалы для вина были натерты до бриллиантового блеска.

(Как это характерно для Марион – сосредоточиться на самом важном и не замечать того, что служит лишь для внешнего соблюдения приличий, подумал Роберт.)

– Столовая – ужасно мрачное место, – сказала миссис Шарп. – Пойдемте взглянем на нее, мистер Макдермот!

Это тоже характерно. Никакой светской беседы за бокалом хереса. «Идемте взглянем на нашу ужасную столовую» – и гость, сам того не заметив, становится практически членом семьи.

– Скажите, – обратился Роберт к Марион, когда они остались одни, – зачем вам вдруг понадобилось…

– Нет, об этом поговорим только после обеда. Это будет на десерт. Потрясающе повезло, что мне это пришло в голову вчера вечером, как раз до визита мистера Макдермота. Это все меняет. Суда, наверное, не отменит, однако для нас меняет многое. Это та самая «мелочь», говорящая в нашу пользу, о которой я так молила Бога. Вы рассказали мистеру Макдермоту?

– О вашем сообщении? Нет, ничего не сказал. Решил, пока не стоит.

– Роберт! – Она бросила на него ироничный взгляд. – Вы мне не доверяете. Боитесь, что я болтаю глупости?

– Я опасался, что вы возлагаете слишком большие надежды на… какую-нибудь незначительную мелочь. Я…

– Не бойтесь, – заверила его Марион, – это не мелочь. Не могли бы вы пойти со мной на кухню и принести поднос с супом?

Подать блюда на стол им удалось без лишней спешки. Роберт нес поднос с четырьмя плоскими тарелками супа, а за ним шла Марион, держа в руках большое блюдо под серебряной крышкой. На этом все. После супа Марион поставила перед матерью блюдо, а перед Кевином – бутылку вина. На блюде был запеченный в горшочке цыпленок в окружении овощей, а вино оказалось «Монраше».

– «Монраше»! – воскликнул Кевин. – Вы невероятная женщина!

– Роберт сообщил нам, что вы любите кларет, – отозвалась Марион, – но в погребе старого мистера Кроула хорошего не осталось. Вот и пришлось выбирать между этим вином и очень тяжелым красным бургундским. В зимние вечера оно прекрасно подходит, но с цыпленком с фермы «Стейплз» в летний день не больно-то сочетается.

Кевин заметил, что женщины, разбирающиеся в напитках, кроме тех, которые шипят или взрываются, – большая редкость.

– По правде говоря, – сказала миссис Шарп, – если бы эти запасы можно было продать, мы бы, наверное, их продали, но мы очень рады, что они слишком старые и разномастные. Я с молодых лет хорошо разбиралась в винах. Мой муж держал неплохой погреб, хотя вкус у него был хуже моего. Но у моего брата в Лессуэйсе был и прекрасный погреб, и тонкий вкус.

– Лессуэйс, – задумчиво проговорил Кевин, всматриваясь в миссис Шарп, будто искал в ее лице какое-то сходство. – Вы, случайно, не сестра Чарли Мередита?

– Верно. Вы знали Чарльза? Нет, невозможно. Вы слишком молоды.

– Мой первый пони был выращен Чарли Мередитом, – сообщил Кевин. – Он прожил у меня семь лет и ни разу не оступился.

Разумеется, с этой минуты для них перестали существовать все остальные и даже еда.

Роберт перехватил веселый, торжествующий взгляд Марион и сказал:

– Вы на себя наговаривали, когда утверждали, что не умеете готовить.

– Будь вы женщиной, вы бы заметили, что я ничего и не приготовила. Суп я налила из банки, разогрела и подлила немного хереса и пряностей; цыпленка я положила в горшок в том же виде, в каком он прибыл с фермы «Стейплз», полила кипятком, добавила все, что пришло в голову, и с молитвой оставила на плите; а сливочный сыр тоже с фермы.

– А чудесные булочки к сыру?

– Их испекла квартирная хозяйка Стэнли.

Они тихо посмеялись.

Завтра ей предстоит суд. Завтра она послужит публичным развлечением для милфордцев. Но сегодня ее жизнь все еще принадлежала ей, и она могла радоваться и делиться своей радостью с ним. Об этом говорили ее сияющие глаза.

Они выхватили тарелки с сыром прямо из-под носа увлеченной разговором пары – те и виду не подали, что что-то заметили, – отнесли поднос с грязной посудой на кухню и поставили варить кофе. Кухня была большая и мрачная, с каменным полом и старинной раковиной, чей вид тут же погрузил Роберта в уныние.

– Мы топим плиту только по понедельникам, когда нужно делать уборку, – пояснила Марион, заметив, с каким интересом он разглядывает кухню. – Обычно мы готовим на керосинке.

Роберт подумал о горячей воде, которая без промедления наполняла сияющую чистотой ванну, когда он утром поворачивал кран, и устыдился. После долгих лет комфортной жизни он даже представить себе не мог, как можно помыться в воде, разогретой на керосинке.

– Ваш друг очень обаятелен, – отметила Марион, наливая горячий кофе. – Есть в нем что-то от Мефистофеля. Я бы страшно испугалась, если бы он выступал в суде против меня. Но обаяния у него не отнимешь.

– Таковы ирландцы, – мрачно отозвался Роберт. – Для них это так же естественно, как дышать. Мы, несчастные саксы, действуем грубо и гадаем, как им так легко все удается.

Она повернулась, чтобы передать ему поднос, и они оказались лицом к лицу друг с другом; их руки почти соприкасались.

– У саксов есть два качества, которые я ценю больше всего на свете. Два качества, объясняющие, почему они правят миром. Доброта и надежность – или, если угодно, терпимость и верность. Кельтам этого как раз не хватает; потому-то они вечно ссорятся между собой. Черт возьми, забыла сливки! Секундочку. Я их в чулане охлаждаю. – Она принесла сливки и сказала, подражая деревенскому выговору: – Я, кажись, слыхала, что у некоторых есть такие штуки, которые зовутся «холодильниками», но нам они без надобности.

Пока Роберт нес поднос с кофе в солнечную гостиную, он представлял себе, какой адский холод стоит на кухне зимой. Вот раньше, когда топилась плита, а кухарка верховодила среди десятка слуг и можно было заказывать уголь телегами, было совсем иначе. Он страстно желал увезти Марион отсюда. Он и сам не знал куда: ведь в его доме все пропитано аурой тети Лин. Это должно быть место, где ничего не надо полировать или носить и все делается одним нажатием кнопки. Нельзя допустить, чтобы Марион в старости стала рабыней мебели из красного дерева.

Когда они пили кофе, Роберт осторожно упомянул о возможной продаже «Франчайза» и покупке какого-нибудь коттеджа.

– Этот дом никто не купит, – заверила его Марион. – Это чемодан без ручки. Для школы он недостаточно большой, для квартир слишком неудобно расположен, а для одной семьи в наше время чрезмерно велик. Может, из него получится неплохая психбольница, – задумчиво добавила она, глядя на высокую розоватую стену за окном, и Роберт заметил, как Кевин окинул ее беглым взглядом. – Но здесь хотя бы тихо. Деревья не трещат, плющ не стучит в окна, птицы не доводят до истерики своим щебетом. Очень спокойное место для усталых нервов. Возможно, из-за этого кто-нибудь все-таки захочет его купить.

Значит, ей нравилась тишина – тишина, которая ему казалась безжизненной. Возможно, об этом она мечтала, когда жила в Лондоне среди шума, толкотни и требований, страхов и тесных помещений. Большой, тихий, уродливый дом стал для нее убежищем.

Но больше он им не был.

Когда-нибудь – пожалуйста, Господи, позволь этому случиться! – когда-нибудь он лишит Бетти Кейн доверия и любви.

– А теперь, – продолжила Марион, – мы приглашаем вас осмотреть «роковой чердак».

– Да, – согласился Кевин, – мне бы очень хотелось увидеть все то, что девочка якобы опознала. Мне показалось, что все ее утверждения – результат логических догадок. Например, жесткое покрытие на втором лестничном пролете. Или деревянный комод – какой есть почти в каждом деревенском доме. Или сундук с плоской крышкой.

– Да, в то время нас изрядно напугало, что она сумела опознать все имеющиеся у нас вещи, и у меня не было времени собраться с мыслями, но потом я заметила, как мало она, в сущности, сказала в своем заявлении. И она совершила одну значительную ошибку, которую до вчерашней ночи никто не заметил. Роберт, вы принесли ее показания?

– Да. – Он вынул бумагу из кармана.

Марион, Роберт и Макдермот преодолели последний, непокрытый участок лестницы, и она провела их на чердак.

– Вчера я зашла сюда в ходе обычной субботней уборки. Если вам интересно, проблему с уборкой мы решаем так: я беру большую крепкую швабру, пропитанную средством для чистки, и раз в неделю провожу ею по полу на каждом этаже. На одну комнату уходит пять минут, и пыль не скапливается.

Кевин осматривал комнату и изучал вид из окна:

– Значит, вот этот вид она описала.

– Да, – ответила Марион. – этот вид она описала. И если я правильно вчера вспомнила ее слова, то было кое-что, чего она не могла… Роберт, не зачитаете ли вы ее описание вида из окна?

Роберт отыскал нужный абзац и начал читать. Кевин молча наклонился и смотрел в круглое окошко, а Марион стояла у него за спиной, улыбаясь легкой колдовской улыбкой.

– «Из чердачного окна, – прочел Роберт, – я видела высокую кирпичную стену, а посередине – большие железные ворота. За стеной шла дорога – там стояли телеграфные столбы. Нет, машин я не видела, стена была слишком высокая. Изредка лишь крыши грузовиков. Сквозь ворота тоже невозможно было ничего разглядеть, потому что они закрыты изнутри листовым железом. От ворот подъездная дорожка сначала вела прямо, а потом расходилась по обе стороны от двери. Да, наверное, лужайка. Нет, никаких кустов не помню, только…»

– Что?! – вскричал Кевин, резко выпрямившись.

– Что такое? – изумленно спросил Роберт.

– Прочти-ка отрывок про подъездную дорожку еще раз.

– «От ворот подъездная дорожка сначала вела прямо, а потом расходилась по обе стороны от двери…»

Его перебил громкий смех Кевина – резкий звук, выражающий триумф.

– Видите? – спросила Марион, когда внезапно наступила тишина.

– Да, – тихо проговорил Кевин. Его светлые, яркие глаза насмешливо охватили вид из окна. – Этого она не учла.

Марион уступила Роберту место у окна, и тут он увидел, о чем они говорят. Край крыши с небольшим парапетом закрывал дорожку до того, как она начинала разветвляться. Сидя взаперти в этой комнате, невозможно было увидеть, что дорога образует два полукруга у входной двери.

– Видите ли, – сказала Марион, – инспектор читал это заявление, когда все мы находились в гостиной. И все мы знали, что описание соответствует действительности. Я имею в виду описание двора. Поэтому мы подсознательно восприняли все как должное. Даже инспектор. Помню, он потом выглядывал из этого окна, но чисто автоматически. Никому из нас не пришло в голову, что в описании что-то не так. Оно ведь и правда соответствует действительности – кроме одной маленькой детали.

– Кроме одной маленькой детали, – повторил Кевин. – Она приехала сюда в темноте, сбежала тоже в темноте и говорит, что все время сидела в этой комнате. Значит, о разветвленной дорожке она никак знать не могла. Что она там говорит о своем прибытии сюда, Роб?

Роберт нашел нужный отрывок и зачитал:

– «Автомобиль наконец остановился, и женщина помоложе, та, у которой черные волосы, вышла и открыла обе створки ворот. Затем вновь села в автомобиль и подъехала к дому. Нет, было слишком темно, чтобы рассмотреть дом. Видно было только крыльцо со ступеньками – четыре или пять, кажется. Да, точно не много». Дальше она утверждает, что ее повели на кухню и дали кофе.

– Так, – не останавливался Кевин. – А про побег? В какое время суток это произошло?

– После ужина, если я правильно помню, – ответил Роберт, перелистывая страницы. – В любом случае после наступления темноты. Вот, нашел. – И он зачитал: – «Когда я спустилась на лестничную площадку первого этажа, ту, что над передней, то услышала, как они разговаривают на кухне. В передней не было света. Я спустилась ниже, ожидая, что вот-вот кто-нибудь из них выйдет и поймает меня, а затем бросилась к двери. Она была не заперта, и я выбежала на улицу, вниз по ступеням, к воротам и на дорогу. Я побежала по дороге – да, она была с твердым покрытием, как шоссе, – и бежала, пока не выбилась из сил. Легла на траву, передохнула, а потом пошла дальше».

– «С твердым покрытием, как шоссе», – процитировал Кевин. – То есть было слишком темно, чтобы разглядеть поверхность, по которой она бежала.

– Мама считает, этого достаточно, чтобы дискредитировать ее, – сказала Марион после непродолжительной паузы. Она перевела взгляд с Роберта на Кевина и обратно, не особенно на что-то надеясь. – Но вы так не думаете, верно?.. – Это едва ли был вопрос.

– Да, – не мог не согласиться Кевин. – Этого недостаточно. С помощью хитрого адвоката она сумеет выпутаться. Может, скажет, что догадалась про полукруг, потому что машина, на которой она приехала, повернула. Конечно, первым делом она должна была представить себе обычную подъездную дорожку. Никто с ходу не вообразит нечто настолько неудобное, как этот полукруг. Но выглядит красиво, поэтому она, вероятно, и запомнила ее. Думаю, это надо приберечь для выездной сессии суда.

– Да, я ожидала, что вы так скажете, – призналась Марион. – Я не особенно разочарована. Просто обрадовалась – не потому, что это снимает с нас обвинения, а потому что избавляет от сомнений, которые… которые могли бы… – Она вдруг замялась, избегая взгляда Роберта.

– …которые могли бы омрачить наши светлые умы, – быстро закончил за нее Кевин и бросил на Роберта взгляд, полный веселого злорадства. – Как вы вчера додумались до этого, подметая пол?

– Не знаю. Я стояла и смотрела в окно, разглядывая описанный ею вид, и молилась, чтобы в нашу пользу появилось хотя бы одно микроскопическое свидетельство. И тут я как будто услышала голос инспектора Гранта, зачитывавший тот отрывок в гостиной. Видите ли, большую часть истории он пересказал нам своими словами. Но то, что привело его во «Франчайз», он прочел в изложении самой девочки. Я услышала, как его голос – весьма приятный голос – произносит описание полукруглой дорожки, а оттуда, где я тогда стояла, ее не было видно. Возможно, это был ответ на невысказанные мольбы.

– Значит, ты все еще считаешь, что завтра нам надо молчать и все приберечь для выездной сессии? – спросил Роберт.

– Да. Для мисс Шарп и ее матери это не сыграет роли. Все походы в суд похожи друг на друга. Разве что выездная сессия в Нортоне, скорее всего, окажется менее неприятной, чем полицейский суд в родном городе. Чем короче будет завтрашнее заседание, тем для них лучше. Завтра вам нечего представить суду в качестве защиты, так что все пройдет быстро и формально. Их сторона предъявит свои улики, ты заявишь, что приберегаешь защиту для выездной сессии, подашь заявление на залог – и все.

Роберта это вполне устраивало. Он не хотел продлевать их завтрашние мучения и в любом случае куда больше доверял суду за пределами Милфорда. Еще меньше он хотел, чтобы дело закрыли из-за недостатка улик. Нет, у него относительно Бетти Кейн другие планы. Он хотел, чтобы рассказ о том, где она была целый месяц, прозвучал в открытом суде в присутствии самой Бетти Кейн. И к тому времени, когда в Нортоне откроется выездная сессия, ему, Бог даст, будет что рассказать.

– Кто бы мог взяться их защищать? – спросил он Кевина, когда они ехали домой на чай.

Кевин сунул руку в карман, и Роберт решил, что он ищет список адресов. Однако Кевин достал записную книжку.

– Какого числа состоится выездная сессия в Нортоне, не знаешь? – спросил он.

Роберт назвал дату и затаил дыхание.

– Может, я и сам приеду. Посмотрим, посмотрим…

Роберт молчал, боясь неосторожным словом что-нибудь испортить.

– Да, – сказал Кевин. – Почему бы и нет? Если, конечно, не помешают непредвиденные обстоятельства. Мне понравились твои ведьмочки. Буду очень рад выступить против этой гадкой девчонки. Нет, ну надо же, сестра Чарли Мередита. Замечательный был старик. Единственный честный торговец лошадьми за всю историю. Я буду ему вечно благодарен за того пони. Первая лошадь для мальчика очень важна. Она влияет на всю его дальнейшую жизнь – причем не только на отношение к лошадям, а вообще ко всему. В тех доверии и дружбе, какие завязываются между мальчиком и хорошей лошадью, есть нечто…

Роберт слушал с чувством облегчения и радости. Он уже догадался – не без легкой, лишенной горечи иронии, – что Кевин и думать забыл о вероятности вины Шарпов задолго до того, как ему продемонстрировали вид из окна. Не может же такого быть, чтобы сестра Чарли Мередита кого-то похитила.

Глава 17

– Не перестаю удивляться, – сказал Бен Карли, глядя на забитые скамьи маленького зала суда, – каким образом столько людей ничем не заняты утром в понедельник. Хотя должен признаться, давненько я не видывал столь яркого собрания. Ты обратил внимание на дамочку из спортивных товаров? В предпоследнем ряду, в желтой шляпке, которая совершенно не сочетается ни с ее лиловыми румянами, ни с ее волосами. Если в магазине она оставила за главную ту девчонку, Годфри, то ее сегодня обсчитают. Я защищал эту девицу, когда ей было пятнадцать. Она воровала мелочь с тех пор, как научилась ходить, и занимается этим по сей день. Ни одну женщину нельзя оставлять наедине с кассой, поверь мне. Ну а женщина из «Анны Болейн». Впервые вижу ее в суде. Хотя понятия не имею, как она до сих пор этого избегала. Ее практически содержит сестра. Никто так и не выяснил, куда мисс Трулав девает деньги. Возможно, ее шантажируют. Интересно кто. Я бы поставил на Артура Уоллиса из «Белого оленя». Ему каждую неделю выплачивать по три штрафа плюс еще один, на это зарплаты официанта не хватит.

Роберт не слушал болтовню Карли. Он прекрасно понимал, что публика в суде – не обычные бездельники, ищущие развлечений перед открытием собственных заведений. По таинственным милфордским каналам распространились новости, приведшие в зал суда всех, кому хотелось понаблюдать, как будут обвинять Шарпов. Скучный зал расцветили яркие платья женщин, а тишину, обычную для этого учреждения, нарушал их щебет.

Одно лицо, которое, казалось бы, должно было выражать враждебность, показалось Роберту на удивление дружелюбным. Это была миссис Уинн, которую Роберт в последний раз видел посреди прелестного садика на Медоусайд-лейн в Эйлсбери. Он не мог воспринимать миссис Уинн как врага. Она ему нравилась, вызывала восхищение, и он заранее жалел ее. Он бы хотел подойти поздороваться, однако игра уже началась, а их команды носили разные цвета.

Грант пока не объявился, но Хэллам был на месте. Он беседовал с сержантом, который приходил во «Франчайз» в ту ночь, когда хулиганы разбили в доме окна.

– Как твой сыщик? – спросил Карли, прервав поток замечаний.

– Сыщик хороший, но и проблема колоссальная, – сказал Роберт. – По сравнению с этим любая иголка сама выскакивает из стога сена.

– Одна девчонка против целого света, – усмехнулся Бен. – Скорей бы ее увидеть. Думаю, что после всех полученных ею сочувственных писем, предложений руки и сердца и сравнений со святой Бернадеттой она сочтет провинциальный полицейский суд слишком скромной ареной для своего выступления. Ее не приглашали стать актрисой?

– Понятия не имею.

– Ее мама, наверное, не одобрила бы. Вон она, в коричневом костюме, выглядит весьма разумной женщиной. Как только у нее выросла такая дочь… Ах да! Ведь она же приемная, не так ли? Ужасное предостережение! Не перестаю удивляться, как мало люди знают о тех, кто живет бок о бок с ними. У одной женщины из Хэм-Грин была дочь, с которой та глаз не спускала, но однажды дочь вышла из дома и не вернулась. Обезумев от беспокойства, мать пошла в полицию, и тут выяснилось, что дочка, якобы ни на секунду не покидавшая поле зрения матери, вообще-то замужняя дама с ребенком. Она просто забрала ребенка и ушла жить к мужу. Посмотри полицейские архивы, коли не веришь Бену Карли. Что ж, если сыщик тебя разочарует, сообщи; дам тебе адрес очень хорошего детектива. Ну, начинается.

Начался суд, и он встал, продолжая комментировать состав присяжных, их вероятное настроение и профессии.

Три рутинных дела прошли быстро. Нарушители были старые, опытные, уже так привыкшие к судебной процедуре, что занимали свои места автоматически. Роберту казалось, что кто-нибудь вот-вот воскликнет: «Помедленнее, пожалуйста!»

Тут он увидел Гранта, вошедшего тихо и занявшего позицию наблюдателя позади скамьи для прессы. И понял: время пришло.

Миссис и мисс Шарп вошли вместе, как только назвали их имена, и сели на ужасную скамью для обвиняемых с таким видом, точно заняли места в церкви. Действительно, похоже, подумал он. Глаза у обеих спокойные, внимательные, будто они ждут начала службы. Но Роберт вдруг понял, что бы он испытывал, окажись на месте старой миссис Шарп тетя Лин, и впервые осознал, как, наверное, переживает за свою мать Марион. Даже если с них снимут все обвинения, какую компенсацию получат они за перенесенные страдания? Какое наказание соответствует преступлению Бетти Кейн?

Роберт, человек старомодный, верил в воздаяние. С Моисеем он, может быть, не во всем был согласен – не всегда следует действовать по принципу «око за око», – но он определенно не спорил с Гилбертом [10]: каждый преступник должен понести соответствующее его вине наказание. Вряд ли разговоры с пастором и обещания исправиться превратят преступника в достойного гражданина. «Настоящий преступник, – сказал однажды Кевин после долгого обсуждения тюремных реформ, – обладает двумя неизменными чертами, и именно они делают из него преступника. Это величайшее тщеславие и непомерный эгоизм. Это столь же неотъемлемая часть человека, как его кожа. С таким же успехом можно пытаться изменить цвет глаз». – «Но, – возразил кто-то, – существуют чудовищно тщеславные эгоисты, так и не ставшие преступниками». – «Только потому, что их жертвами становятся их собственные жены, а не банк, – ответил Кевин. – Авторы многочисленных талмудов пытаются дать определение преступнику, но на самом деле ответ очень прост. Преступник – это тот, для кого удовлетворение его сиюминутных личных потребностей лежит в основе всех действий. Его нельзя излечить от эгоизма, но можно сделать так, чтобы удовлетворение потребностей не стоило его внимания».

По мнению Кевина, преступников следовало высылать в исправительную колонию. Изолированное сообщество, где бы все прилежно трудились. Такая реформа не пошла бы на пользу самим заключенным, скорее, облегчила бы жизнь тюремщикам, ну а на перенаселенных Британских островах осталось бы больше места для домов и садов приличных граждан. Так как труд преступники ненавидят больше всего на свете, то это послужило бы для них лучшим наказанием, нежели современные тюрьмы, которые, по словам Кевина, устрашают не больше третьесортной частной школы.

Глядя на дам на скамье подсудимых, Роберт подумал, что в стародавние времена к позорному столбу ставили только виновных. Сейчас же осуждать начинали еще до суда, а истинные виновные тут же исчезали из общественной памяти, оказываясь в безопасности. В какой-то момент что-то пошло не так.

Старая миссис Шарп надела плоскую бархатную черную шляпку, в которой посетила контору Роберта в то утро, когда в их дела вмешалась «Эк-Эмма»; выглядела она достойно, но странновато. Марион тоже была в головном уборе, хотя, как показалось Роберту, не столько из уважения к суду, сколько для того, чтобы хоть немного защититься от чужих взглядов. Простая фетровая шляпа с узкими полями покрывала черные волосы Марион, затеняла ее блестящие глаза, и она выглядела не более смуглой, чем любая женщина, много времени проводившая на воздухе. Простота шляпы несколько смягчала ее обычно суровый вид. Роберту не хватало ее черных волос и блеска глаз, однако он одобрил ее стремление выглядеть как можно более обыденно. Возможно, у враждебно настроенной аудитории слегка уменьшится желание заклевать Марион до смерти.

А потом он увидел Бетти Кейн.

О ее появлении он узнал по оживлению среди представителей прессы. Обычно специальную журналистскую скамью занимали два скучающих стажера: один из «Милфорд Адвертайзер» (пятничный еженедельник), другой – представитель двух газет: «Нортон Курьер» (два раза в неделю, по вторникам и пятницам) и «Ларборо таймс». Но сегодня эту скамью заполнили люди немолодые и отнюдь не скучающие. Выглядели они так, будто их пригласили на банкет, и они были к нему готовы.

И пришли они, несомненно, ради Бетти Кейн.

Роберт не встречал ее с того дня, когда она стояла в гостиной «Франчайза» в своей темно-синей школьной куртке, и его вновь поразили ее юность и искренняя невинность. За прошедшие с тех пор недели она превратилась в его глазах в чудовище; он думал о ней лишь как об извращенном создании, чья ложь привела к суду над двумя честными женщинами. Теперь же, снова увидев живую Бетти Кейн, Роберт растерялся. Он знал, что эта девочка и чудовище – одно и то же лицо, но ему трудно было в это поверить. Если даже на него, человека, который полагал, что довольно близко узнал Бетти Кейн, ее присутствие производило такое впечатление, как же подействует ее юное очарование на посторонних?

Она была не в школьной форме, а в выходном костюме, небесно-голубой оттенок которого напоминал о незабудках, о дыме костра, о колокольчиках и летнем небе. Расчет состоял в том, чтобы еще сильнее запутать трезвомыслящих людей. Простенькая, опрятная шляпка не прикрывала чистый лоб, лишь подчеркивая очаровательные брови и широко расставленные глаза. Роберт никак не мог заподозрить миссис Уинн в том, что она сознательно одела Бетти в этот костюм, но с горечью подумал: если бы миссис Уинн не спала ночами, обдумывая туалет Бетти для появления в суде, то ничего лучшего подобрать бы не смогла.

Когда ее вызвали и она заняла место свидетеля, Роберт окинул взглядом лица тех, кому было хорошо ее видно. Все они излучали сочувствие и заботу, за исключением Бена Карли – тот смотрел на нее с интересом, какой обычно вызывает музейный экспонат. Женщин, заметил Роберт, очаровать было не так легко. Матроны явно завидовали ее юности и беззащитности, а те, что помоложе, испытывали лишь жадное любопытство.

– С ума сойти! – прошептал Бен, пока Бетти давала присягу. – Вот это дитя целый месяц пропадало неизвестно где? Поверить не могу, что она когда-либо целовала что-то, кроме книги!

– Я найду свидетеля, который это докажет, – пробормотал Роберт, которого рассердило, что даже такой опытный циник, как Карли, готов был поддаться на ее ухищрения.

– Приведи хоть десять безупречных свидетелей, а присяжных тебе все равно не убедить. А важно именно их мнение, дружище.

Да уж, какие присяжные поверят чему-либо дурному о ней!

Наблюдая за тем, как она говорит, Роберт вспомнил слова Альберта: «приличная девочка», которую никто бы не принял за взрослую женщину, но которая ловко подцепила выбранного ею мужчину.

У нее был очень приятный голос: молодой, чистый, звонкий, без тени манерности. Она рассказывала свою историю как образцовый свидетель: говорила четко и только по делу. Журналисты, стенографируя, с трудом могли оторвать от нее взгляд. На лицах присяжных было написано горячее сочувствие. (Господи, только бы на выездной сессии собрали людей потверже!) Полицейские таяли от сострадания. Члены суда замерли, затаив дыхание.

Ни одна актриса не встретила бы лучшего приема.

Внешне она была спокойна и как будто не догадывалась, какое впечатление производит. Говорила просто, без нажима, не пытаясь драматизировать свой рассказ. И Роберт задумался, сознательно ли она это делает и понимает ли, насколько это действенно.

– И вы заштопали им белье?

– Той ночью я вся онемела от побоев, но позже заштопала.

Как если бы она сказала: «Я была слишком занята, играла в бридж». Это придало ее утверждению невероятный ореол правдивости.

В ее голосе не было ни нотки триумфа. Она описала место своего плена, и все оказалось именно так. Однако она не проявила никакого удовольствия. Когда ее спросили, узнает ли она женщин на скамье подсудимых, они ли заперли и избили ее, она устремила на них серьезный взгляд и после секунды молчания сказала: да, узнает, да, это они.

– Мистер Блэр, у вас есть вопросы?

– Нет, сэр. Вопросов нет.

В зале, рассчитывавшем на продолжение драмы, его слова вызвали некоторое удивление и разочарование, но члены суда без комментариев приняли ответ Роберта; и так было ясно, что дело передадут в другой суд.

Хэллам свое заявление уже сделал, и теперь на сцену выходили свидетели.

Тем, кто видел, как Бетти села к кому-то в машину, оказался почтовый служащий по имени Пайпер. Он ездил в почтовом фургоне между Лондоном и Ларборо и на обратном пути сошел в Мейнсхилле, поскольку жил неподалеку. Он шел по длинной прямой дороге, тянущейся из Лондона через Мейнсхилл, и увидел девушку, стоявшую на автобусной остановке. Он издали обратил на нее внимание, потому что полминуты назад мимо как раз промчался лондонский автобус; вероятно, подумал он, девушка только что его упустила. Он шел в сторону девушки, но все еще был от нее на приличном расстоянии, и тут его на хорошей скорости обогнал автомобиль. На машину он не смотрел, поскольку все его внимание было сосредоточено на девушке. Он раздумывал, не подойти ли и не сообщить ей, что лондонский автобус ушел. Затем он увидел, как машина притормозила рядом с ней. Она наклонилась и заговорила с водителем, потом села внутрь и уехала.

К этому моменту он подошел уже достаточно близко, чтобы описать автомобиль, но номера не разглядел. Да он бы и не стал запоминать номер. Он просто порадовался, что девушку так быстро согласились подвезти.

Нет, поклясться, что девушка, только что дававшая показания, – та самая, кого он видел на остановке, он не мог, однако был в этом убежден. На ней были светлое пальто и шляпка (кажется, серые) и черные туфли.

Туфли?

Ну, такие, без ремней.

Лодочки?

Да, лодочки. Он назвал их просто туфли. (И судя по тону, собирался и дальше их так называть.)

– У вас есть вопросы, мистер Блэр?

– Нет, сэр, благодарю вас, вопросов нет.

Настала очередь Розы Глин.

Прежде всего Роберт обратил внимание на неестественное совершенство ее зубов. Они напоминали протезы, сделанные не слишком умелым дантистом. Не было – да и не могло быть – в природе зубов столь нарочито идеальных, как те, что пришли на смену молочным зубам Розы Глин.

Присяжным эти зубы, судя по всему, тоже не понравились, и Роза скоро перестала улыбаться. Но вот показания ее были убийственными. Она, как правило, приходила к Шарпам убирать дом по понедельникам. Однажды в апрельский понедельник она уже собиралась идти вечером домой, как вдруг откуда-то сверху послышались крики. C миссис или мисс Шарп что-то случилось, решила она и бросилась к лестнице, чтобы проверить. Кричали где-то высоко, вроде бы на чердаке. Роза хотела подняться туда, но тут из гостиной вышла миссис Шарп и спросила ее, что это она делает. Роза рассказала о криках. Миссис Шарп назвала все это чепухой – мол, воображение разыгралось; и вообще Розе уже пора домой. Крики как раз стихли, а по лестнице спустилась мисс Шарп. Вместе они ушли в гостиную, и миссис Шарп сказала, что им «надо быть осторожнее». Роза испугалась, хотя толком не могла понять почему. Она пошла на кухню, взяла деньги, которые ей всегда оставляли на каминной полке, и побежала домой. Это было пятнадцатого апреля. Она запомнила дату, потому что решила в следующий понедельник сообщить Шарпам, что уходит от них. Так она и поступила – и с понедельника двадцать девятого апреля больше на Шарпов не работала.

Роберта немного подбодрило то, что Роза явно произвела на присутствующих неприятное впечатление. Ее восторженная склонность к драматизму, вульгарная внешность, явное злорадство и ужасная одежда резко контрастировали с обликом предыдущего свидетеля – сдержанного, разумного, обладавшего тонким вкусом. Судя по выражению лиц присутствующих, все они видели в ней гулящую женщину, которой и шести пенсов доверить нельзя.

К несчастью, это никак не умаляло силу данных ею под присягой показаний.

Когда она уходила, Роберт не мог не задуматься: можно ли как-нибудь повесить на нее те украденные часы? Будучи деревенской девушкой, незнакомой с ломбардами, Роза вряд ли украла часы, чтобы их продать. Скорее всего, они еще у нее. Если так, не удастся ли обвинить ее в воровстве и этим подорвать доверие к ее показаниям?

Вслед за Розой показания давала ее подруга Глэдис Риз. По сравнению с пышной, цветущей Розой Глэдис была маленькой, бледной и худенькой. Держалась она неуверенно, явно чего-то боялась и присягу приносила неохотно. Выговор у нее был такой, что даже члены суда с трудом ее понимали, и обвинению пришлось несколько раз переводить ее насилие над английским языком в нечто более схожее с общепринятой речью. Но смысл ее показаний был ясен. Вечером в понедельник, пятнадцатого апреля, она пошла гулять со своей подругой Розой Глин. Нет, не в конкретное место, просто пройтись после ужина. До Хайвуда и обратно. И Роза Глин рассказала ей, что боится возвращаться во «Франчайз», потому что слышала, как наверху кто-то кричит, хотя там вроде бы никого не было. Да, Глэдис хорошо знает, что это был именно понедельник, пятнадцатое апреля, потому что Роза сказала, что на следующей неделе сообщит Шарпам, что уходит от них. Так она и сделала, и с двадцать девятого апреля Роза больше не работала на Шарпов.

– Интересно, чем милашка Роза ее шантажирует? – произнес Карли, когда Глэдис покинула скамью для свидетелей.

– С чего ты взял, что шантажирует?

– Люди редко идут на клятвопреступление, даже ради дружбы. Даже такие деревенские дурочки, как Глэдис Риз. Несчастную маленькую мышку что-то ужасно испугало. Добровольно она бы ни за что не пришла. Нет, что-то не так с этой красоткой. Возможно, стоит вникнуть в это дело, коль скоро расследование застопорилось.

– Вы знаете номер ваших часов? – спросил Роберт у Марион, когда вез обеих дам домой. – Тех, что украла Роза Глин.

– Я вообще не знала, что у часов есть номера, – ответила Марион.

– У хороших есть.

– Мои были очень хорошие, но номера я не знаю. Но выглядели они приметно: циферблат из голубой эмали с золотыми цифрами.

– Римскими?

– Да. Почему вы спрашиваете? Даже если мне их вернут, я ни за что не надену их после этой девицы.

– Я думал не о том, чтобы вернуть их вам, а о том, как бы обвинить ее в краже.

– Хорошо бы.

– Кстати, Бен Карли назвал ее красоткой.

– Замечательно. Весьма подходящее слово. Это тот, на кого вы в первый день хотели нас спихнуть?

– Он самый.

– Я так рада, что воспротивилась этому.

– Надеюсь, вы все еще будете этому рады, когда все закончится, – помрачнев, проговорил Роберт.

– Мы не успели поблагодарить вас за то, что вы выступили поручителем в вопросе нашего залога, – сказала миссис Шарп, расположившись на заднем сиденье.

– Если мы начнем благодарить его за все, что он для нас сделал, – заметила Марион, – этому конца не будет.

Что он вообще сумел для них сделать? Ну разве что привлечь на их сторону Кевина Макдермота – а этим он обязан своей дружбе с последним. Через две недели их ждет суд в Нортоне, и пока что они абсолютно беззащитны.

Глава 18

Во вторник все газеты как с цепи сорвались.

Теперь, когда дело дома «Франчайз» попало в суд, ни «Эк-Эмма», ни «Уотчмэн» уже не интересовались им, хотя «Эк-Эмма» и не преминула напомнить своим благодарным читателям, что в такой-то день именно она сообщила то-то и то-то – вроде совершенно безобидная заметка, не придерешься, а на деле полная недопустимых замечаний. Роберт не сомневался, что в пятницу «Уотчмэн» поступит так же. Другие газеты, до сих пор не интересовавшиеся делом, к которому не желала прикасаться полиция, проснулись и решили, что процесс представляет собой важную новость. Даже самые сдержанные ежедневные газеты и те дали отчет о появлении Шарпов в суде под заголовками вроде: «НЕВЕРОЯТНОЕ ДЕЛО» или «НЕОБЫЧНОЕ ОБВИНЕНИЕ». Менее сдержанные публикации подробно описывали и главных фигурантов, и шляпку миссис Шарп, и голубой костюм Бетти Кейн, дали фотографии «Франчайза», главной улицы Милфорда, школьной подруги Бетти Кейн и каждой мелочи, имевшей хоть какое-то отношение к делу.

У Роберта сердце ушло в пятки. И «Эк-Эмма», и «Уотчмэн» использовали дело дома «Франчайз» как рекламу. Громкая сенсация, о которой вскоре все забыли бы. Но теперь дело прогремело на всю страну, о нем писали все газеты от Корнуолла до Кейтнесса, и у процесса были все шансы стать знаменитым.

Роберт впервые пришел в отчаяние. События нарастали как снежный ком, и он не знал, как выбраться из этого. В городе Нортоне состоится громкая развязка, а ему нечего, совсем нечего предложить в качестве защиты. Он чувствовал себя как человек, на которого вот-вот свалится куча составленных друг на друга ящиков, которые уже кренятся в его сторону, а он не может ни отступить, ни предотвратить обвал.

В телефонных разговорах Рэмсден становился все более немногословным. Ему нечем было подбодрить Роберта. Рэмсден злился. В подростковых детективных романах использовалось слово «запутался»; теперь его можно было применить и к Алеку Рэмсдену, от чего тот сердился, мрачнел и изъяснялся крайне лаконично.

Единственным светлым пятном в те мрачные дни после суда в Милфорде был визит Стэнли в контору Роберта. Утром в четверг он постучал в дверь, заглянул и, увидев, что Роберт один, вошел, одной рукой закрывая дверь, а другой копаясь в кармане рабочего комбинезона.

– Доброе утро, – сказал он. – Думаю, лучше вверить это вам. Дамы из «Франчайза» какие-то странные. Деньги хранят то в чайниках, то в книжках, вообще где попало. Вот понадобился вам телефонный номер, и в телефонной книге вы натыкаетесь на адрес мясника, заложенный банкнотой в десять шиллингов.

Он выудил из кармана пачку купюр, торжественно отсчитал двенадцать банкнот достоинством десять фунтов и положил их на стол перед Робертом.

– Сто двадцать, – подытожил он. – Недурно, да?

– Но что это? – озадаченно спросил Роберт.

– Комински!

– Комински?

– Не говорите, что вы на него не поставили! Нам ведь сама старая леди посоветовала. Вы что ж, не помните?

– Стэн, в последнее время я вообще забыл про скачки. Вы, значит, поставили на ту лошадь?

– Еще как! Вот десятая часть выигрыша, которую я ей обещал в благодарность за наводку.

– Десятая? Сколько же вы поставили, Стэн?

– Двадцать фунтов. В два раза больше, чем обычно. Билл тоже выиграл. Собирается купить жене шубу.

– Значит, Комински выиграл…

– Совсем чуть-чуть опередил соперника. Весьма неожиданно!

– Что ж, – сказал Роберт, складывая банкноты стопкой и перевязывая их, – если случится худшее и дамы разорятся, старушка сможет зарабатывать, давая наводки на скачках.

Стэнли молча глядел на Роберта. Что-то в тоне юриста его насторожило.

– Что, плохо дело?

– Жуть! – ответил Роберт, используя словечко самого Стэнли.

– Жена Билла была на суде, – помолчав, сообщил Стэн. – Говорит, не поверила бы этой девчонке, даже если бы та утверждала, что в шиллинге двенадцать пенсов.

– Правда? – удивился Роберт. – Почему?

– Слишком уж хороша, чтобы быть настоящей. Девчонки в пятнадцать лет такими не бывают, вот что она говорит.

– Ей уже шестнадцать.

– Ладно, шестнадцать. Миссис Билл говорит, ей тоже когда-то было пятнадцать и ее подружкам тоже, и она ни капли не верит этим невинным глазкам.

– Очень боюсь, что присяжные поверят.

– Если в числе присяжных будут одни женщины, то не поверят. Так устроить, наверное, нельзя?

– Разве что действовать методами царя Ирода. Между прочим, разве вы не хотите лично вручить эти деньги миссис Шарп?

– Нет. Вы все равно туда сегодня поедете, можете отдать их ей, если хотите. Но лучше положите в банк, а то через несколько лет они найдутся в вазе для цветов, а дамы будут гадать, как это они туда попали.

Убрав деньги в карман, Роберт улыбнулся. Вдали стихли шаги Стэнли. Люди не переставали его поражать. Казалось бы, Стэн получил бы удовольствие, пересчитав деньги на глазах у миссис Шарп, но он вдруг застеснялся. Все эти россказни про деньги в чайниках – явные выдумки.

После полудня Роберт отвез деньги во «Франчайз» и впервые увидел на глазах Марион слезы. Он передал рассказ Стэнли дословно – не забыв и о чайниках – и заключил:

– Поэтому он назначил меня ответственным, – и вот тогда-то на глаза Марион навернулись слезы.

– Почему же он не захотел сам отдать их нам? – спросила она, проводя пальцами по банкнотам. – Обычно он такой… такой…

– Наверное, потому что он знает, как вы теперь в них нуждаетесь, а значит, дело деликатное. Когда вы дали ему наводку, вы были более или менее обеспеченными дамами из «Франчайза», и он бы широким жестом отдал вам выручку. Но теперь вас отпустили под залог в двести фунтов за каждую, не говоря уж о судебных издержках, которые еще впереди. Значит, по мнению Стэнли, вы не из тех, кому можно с легкостью вручать деньги.

– Что ж, – спокойно сказала миссис Шарп, – не все мои советы приносят такую удачу. Лгать не стану, я очень рада этим деньгам. Так мило со стороны молодого человека.

– А нам удобно брать аж десять процентов? – с сомнением спросила Марион.

– Таков был уговор, – ровным тоном ответила миссис Шарп. – Если бы не я, он бы поставил на Бали-Буги и потерял деньги. Кстати, что такое Бали-Буги?

– Очень рада, что вы пришли, – проигнорировала Марион стремление матери к просвещению. – Случилось кое-что неожиданное. Мои часы вернулись.

– Вы их нашли?

– Нет, о нет! Она отправила их назад по почте. Смотрите!

Марион достала маленькую, очень грязную белую картонную коробочку, в которой лежали ее часы с циферблатом из голубой эмали и их обертка – квадрат прозрачной розоватой бумаги с круглым штампом «САН-ВЭЛЛИ, ТРАНСВААЛЬ». Очевидно, когда-то в это был завернут апельсин. На клочке белой бумаги печатными буквами было выведено: «Мне этого не надо». Буквы были кривоватыми, как часто бывает, если пишет человек безграмотный.

– Как думаете, с чего вдруг у нее проснулась совесть? – спросила Марион.

– Ни за что не поверю, что дело в ее совести, – сказал Роберт. – Если уж эта девица что схватила, то из рук уже не выпустит.

– Но ведь выпустила. Отправила часы обратно.

– Нет. Это сделал кто-то другой. Тот, кто очень испугался. И у кого все же есть зачатки совести. Если бы Роза Глин хотела избавиться от часов, она бы не задумываясь швырнула их в пруд. Но некто хотел и избавиться, и в то же время загладить вину. Этот некто явно мучается угрызениями совести и очень боится. А кто сейчас может чувствовать себя виноватой по отношению к вам? Глэдис Риз?

– Да, насчет Розы вы, безусловно, правы. Я сама должна была об этом подумать. Она бы никогда не отправила часы обратно. Скорее уж разбила бы их. Думаете, Роза отдала их Глэдис Риз?

– Это может многое объяснить. Например, каким образом Роза затащила Глэдис в суд и уговорила подтвердить ее показания о «криках». Раз Глэдис взяла краденый товар… Если подумать, носить часы, которые вся ферма видела у вас на запястье, Роза не могла. Наиболее вероятно, что она «щедро» подарила их подружке. «Вот тебе подарочек». Кстати, а где живет эта Риз?

– Не знаю; по-моему, где-то на другом конце графства. Но работает она на той отдаленной ферме, которая расположена за «Стейплзом».

– Давно работает?

– Точно не знаю. Вроде нет.

– Ну, значит, она могла носить новые часы, и это ни у кого не вызвало бы вопросов. Да, сдается мне, именно Глэдис вернула их вам. Я еще никогда не видел настолько испуганного свидетеля, как Глэдис в этот понедельник. Глэдис так чего-то боится, что даже решилась вернуть вам украденную вещь, и это дает нам слабую, но все же надежду.

– Но она же клятвопреступница, – воскликнула миссис Шарп. – Даже такая дурочка, как Глэдис Риз, должна сознавать, что британский суд смотрит на подобные вещи очень сурово.

– В свое оправдание она может сказать, что ее шантажировали. Если бы ей кто-нибудь подсказал.

Миссис Шарп посмотрела на него.

– Разве английские законы не запрещают оказывать давление на свидетеля? – спросила она.

– Запрещают. Но я не предлагаю на нее давить.

– А что вы предлагаете?

– Надо подумать. Положение шаткое.

– Мистер Блэр, я никогда не разбиралась в хитросплетениях юриспруденции, и это вряд ли изменится, но разве вы не рискуете быть отстраненным за неуважение к суду или что-то в этом духе? Я даже представить не могу, каково нам будет в нашем нынешнем положении без вашей поддержки.

Роберт заверил ее, что не собирается рисковать отстранением. Он – ни в чем не повинный адвокат с безупречной репутацией и высокими моральными принципами, и ей не нужно беспокоиться ни за себя, ни за него.

– Если удастся лишить Розу поддержки Глэдис Риз, возможно, удастся развалить все дело, – сказал он. – Это самое важное свидетельство со стороны обвинения: то, что, по утверждениям Розы, она слышала крики на чердаке до того, как вас обвинили в похищении. Вы, наверное, не видели лицо Гранта в тот момент, когда Роза давала показания? Должно быть, утонченный ум сильно мешает работе в полиции. Грустно, когда все твое дело зависит от того, к кому противно даже близко подойти. А теперь мне пора. Могу я взять коробочку и бумажку с надписью?

– Как вы ловко подметили, что Роза не стала бы возвращать часы, – похвалила его Марион, убирая записку в коробочку и вручая ему. – Вам бы быть сыщиком.

– Или гадателем. Узнаю все по пятну от яичного желтка на жилете. Au revoir.

По пути в Милфорд Роберт обдумывал новые возможности. Их проблем это не решало, но могло стать соломинкой, за которую они могли бы ухватиться.

В конторе его ждал Алек Рэмсден – высокий, седой, тощий и мрачный.

– Я пришел лично, мистер Блэр, потому что не стоит такое обсуждать по телефону.

– Что?

– Мистер Блэр, мы зря тратим ваши деньги. Вы знаете, сколько в мире белых людей?

– Нет.

– Вот и я не знаю; но вы просите меня разыскать эту девочку среди всех белых людей в мире. Даже если пять тысяч человек будут работать целый год, они все равно не управятся. Или же один-единственный человек все выяснит завтра. Это вопрос удачи.

– Но так было всегда.

– Нет. В первые дни шансы еще были. Мы осмотрели все очевидные места. Порты, аэропорты, вокзалы, самые известные места для «медового месяца». И я не тратил ваше время и деньги на разъезды. У меня связи во всех крупных городах и во множестве мелких, я просто отправляю им запрос: «Выясните, не останавливалась ли такая-то в каком-нибудь из ваших отелей», и через несколько часов приходит ответ. Ответы со всей Британии. После этого остается самая малость: проверить все прочие части света. А мне не нравится тратить ваши деньги, мистер Блэр. К этому все в итоге и приведет.

– Значит, вы сдаетесь?

– Я бы так не сказал.

– Вы считаете, что я должен вас уволить, поскольку вы потерпели неудачу.

При слове «неудача» мистер Рэмсден заметно напрягся.

– Вы бросаете деньги на ветер, хотя ваши шансы ничтожны. Это не деловое предложение, мистер Блэр. Это даже не азартная игра.

– Ну что ж, у меня для вас кое-что есть, кое-что весьма определенное. Думаю, вам понравится. – Роберт вынул из кармана коробочку. – Одной из свидетельниц на суде в понедельник была девушка по имени Глэдис Риз. Ее задача заключалась в том, чтобы подтвердить, что Роза Глин рассказывала ей о криках во «Франчайзе» задолго до того, как этим делом заинтересовалась полиция. Ну, подтвердить-то она подтвердила, но не сказать, чтобы охотно. Нервничала, говорила явно через силу, в отличие от Розы, которая чувствовала себя звездой. Мой местный коллега предположил, что Роза каким-то образом заставила ее дать показания, но в тот момент это показалось мне маловероятным. А сегодня утром мисс Шарп пришла по почте вот эта коробочка, а в ней часы, которые украла у нее Роза. К коробочке прилагалась записка. Роза не стала бы ни возвращать часы, ни писать записку – у нее нет ни совести, ни желания покаяться. Напрашивается вывод, что часы в свое время получила Глэдис – Роза так или иначе не смогла бы их носить, не привлекая внимания, – и именно это Роза использовала, чтобы заставить Глэдис подтвердить ее вранье.

Роберт замолчал, давая Рэмсдену возможность высказаться. Мистер Рэмсден кивнул, но не без интереса.

– К Глэдис мы подобраться не можем: обвинят в том, что мы оказываем давление на свидетеля. То есть заставить ее отказаться от своих слов до выездной сессии невозможно. Можно лишь сосредоточиться на том, чтобы сломать ее на сессии. Кевин Макдермот наверняка сумел бы добиться этого силой своей личности и хитрыми вопросами, но это сомнительно, да и суд мог бы остановить его прежде, чем он преуспел бы. Когда он начинает запутывать свидетеля, на него косо смотрят.

– Правда?

– Мне бы хотелось представить суду этот клочок бумаги в качестве подтверждения как вещественное. Доказать, что это почерк Глэдис Риз. Если у нас будет доказательство того, что краденые часы были у нее, то мы сможем высказать предположение: Роза заставила ее лжесвидетельствовать. Макдермот убедит Глэдис, что если ее вынудили дать ложные показания с помощью шантажа, ее, скорее всего, не накажут; тогда она сломается и во всем признается.

– Значит, вам нужен образец почерка Глэдис Риз.

– Да. Я как раз думал об этом по пути сюда. Мне кажется, это ее первая работа, значит, она не так давно окончила школу. Может, школа и предоставит нам этот образец. По крайней мере, с этого можно начать. Было бы очень выгодно добыть образец без всяких провокационных ухищрений. Как думаете, вам это удастся?

– Да, я достану вам образец, – сказал Рэмсден, как будто пообещал: «Дайте мне любое разумное поручение, и я его выполню». – Эта Риз училась в местной школе?

– Нет, насколько я понял, она с другого конца графства.

– Хорошо, выясню. Где она сейчас работает?

– В глухом месте под названием ферма Брэтта через поле от «Стейплза», который за «Франчайзом».

– Что до поиска этой девчонки Кейн…

– Вы ничего не можете сделать в самом Ларборо? Знаю, не мне учить вас делу, но она ведь была в Ларборо.

– Да, и мы установили, где она бывала. В общественных местах. Но мы не знаем, живет мистер Икс в Ларборо или нет. Она могла залечь на дно у него дома. Почти месяц – странный срок для подобного исчезновения, мистер Блэр. Обычно это длится от пары выходных до десяти дней, не больше. Может, она просто пошла к нему домой.

– Думаете, так и было?

– Нет, – проговорил Рэмсден. – Если хотите знать мое мнение, мистер Блэр, мы упустили ее на выходе.

– На выходе?

– Она уезжала из страны, но так замаскировалась, что по той невинной фотографии ее просто не узнать.

– Зачем ей маскироваться?

– Ну, вряд ли у нее был поддельный паспорт, так что она, вероятно, путешествовала как его жена.

– Да, конечно. Я так и думал.

– Если бы она выглядела как всегда, ей бы это не удалось. А вот если поднять волосы и нанести макияж, она бы выглядела совсем иначе. Вы себе не представляете, насколько прическа меняет женщину. Я собственную жену не узнал, когда впервые увидел ее с убранными наверх волосами. Если хотите знать, она выглядела настолько иначе, что я как-то стушевался, а ведь мы женаты двадцать лет.

– Значит, вот что, по-вашему, произошло. Полагаю, вы правы, – печально сказал Роберт.

– Поэтому я и не хочу больше тратить ваши деньги, мистер Блэр. Нет смысла искать девушку с фотографии. Та девушка, которая нам нужна, имела совершенно иной вид. Когда она выглядела так, как на снимке, ее сразу же узнавали. В кинотеатрах и других местах. Мы легко установили, чем она занималась в Ларборо. Но потом – пустота. После того как она покинула Ларборо, никто не узнает ее по фото.

Роберт сидел и разрисовывал новую промокательную бумагу мисс Тафф аккуратным узором из елочек.

– Вы же понимаете, что это значит? Нам конец.

– Но у вас есть это, – возразил Рэмсден, указывая на клочок бумаги, прилагавшийся к коробочке с часами.

– Это лишь портит дело полиции, но не опровергает историю Бетти Кейн. Если мы хотим навсегда избавить Шарпов от всего этого, нужно доказать, что россказни девчонки – чушь. Наш единственный шанс – выяснить, где она была несколько недель.

– Да. Ясно.

– Полагаю, частных владельцев вы проверили?

– Самолетов? О да. Результат тот же. У нас нет фотографии мужчины, так что это может быть любой из владельцев частных самолетов, которые в указанный период летали за границу в сопровождении женщины.

– Да. Действительно конец. Неудивительно, что Бена Карли это повеселило.

– Вы устали, мистер Блэр. И переволновались.

– Да. Нечасто деревенский адвокат сталкивается с подобным, – кисло заметил Роберт.

Рэмсден смотрел на него с неким подобием улыбки:

– Для деревенского адвоката вы действуете весьма неплохо, мистер Блэр. Весьма неплохо.

– Спасибо, – ответил Роберт и на самом деле улыбнулся. В устах Алека Рэмсдена это звучало как наивысшая похвала.

– Не впадайте в отчаяние. От самого страшного вы застрахованы, ну, или будете застрахованы, когда я достану нужные улики.

Роберт бросил перо, которым чертил по бумаге.

– Меня интересует справедливость, – воскликнул он с внезапной горячностью, – а не то, буду ли я от чего-либо застрахован. Сейчас у меня в жизни только одна цель – разоблачить Бетти Кейн в открытом суде. Чтобы история о том, чем она занималась целый месяц, прозвучала на суде в ее присутствии и была подтверждена безупречными свидетелями. Как думаете, каковы наши шансы на это? Скажите, что еще мы не пробовали, что могло бы нам помочь?

– Не знаю, – серьезно ответил мистер Рэмсден. – Наверное, молиться.

Глава 19

Как ни странно, то же самое сказала и тетя Лин.

Тетя Лин постепенно смирилась с участием Роберта в деле дома «Франчайз», когда оно из провинциальной сенсации превратилось в национальную. В конце концов, нет ничего недостойного в том, чтобы участвовать в деле, о котором пишет газета «Таймс». Тетя Лин «Таймс», конечно, не читала, но ее друзья читали. Например, пастор, и пожилой полковник Уиттакер, и девушка в «Бутс», и старая миссис Уоррен из Уэймута (Суонеджа). Было в некотором роде приятно сознавать, что Роберт – представитель защиты в известном процессе, пусть и на стороне людей, обвиняемых в нанесении побоев беззащитной девочке. Разумеется, ей и в голову не приходило, что Роберт может не выиграть. Его победа представлялась ей делом решенным. Во-первых, сам Роберт чрезвычайно умен, а во‑вторых, «Блэр, Хэйуорд и Беннет» просто не могут проиграть. Тетя Лин даже втайне пожалела, что победа будет достигнута в Нортоне, а не в Милфорде, где это увидели бы все.

Поэтому первый намек на возможное поражение стал для нее сюрпризом. Неудачу тетя Лин и вообразить не могла, так что намек не шокировал ее, а просто показался неожиданным.

– Но, Роберт, – сказала она, нащупывая ногой свою скамеечку под столом, – неужели ты действительно считаешь, что можешь проиграть дело?

– Ни секунды в этом не сомневаюсь, – отозвался Роберт.

– Роберт!

– В судебном процессе с участием присяжных полагается представлять факты. У нас пока нет фактов. Вряд ли присяжным это понравится.

– Какой-то ты раздражительный, милый. По-моему, ты принимаешь все слишком близко к сердцу. Почему бы тебе не взять завтра выходной и не сыграть в гольф? В последнее время ты совсем забросил гольф, а это вряд ли полезно для печени. Не играть в гольф, я имею в виду.

– Поверить не могу, – с удивлением заметил Роберт, – что когда-то меня интересовала судьба «куска гуттаперчи» на поле для гольфа. Должно быть, это было в какой-то иной жизни.

– Вот и я о том же, милый. Ты теряешь чувство пропорции. Позволяешь этому делу зря себя волновать. В конце концов, с тобой Кевин.

– В этом я не уверен.

– Что ты имеешь в виду, дорогой?

– Вряд ли Кевин станет тратить время на поездку в Нортон, чтобы участвовать в деле, которое он заведомо проиграет. Иногда он склонен к рыцарству, но здравый смысл не утрачивает никогда.

– Но Кевин обещал приехать.

– Когда он дал это обещание, у нас еще было время найти какие-либо доказательства в защиту Шарпов. Теперь же до выездной сессии остались считаные дни, а доказательств у нас по-прежнему нет и не предвидится.

Мисс Беннет разглядывала его поверх ложки для супа.

– Мне кажется, милый, – сказала она, – тебе недостает веры.

Роберт не стал говорить, что веры у него вообще не осталось. На божественное вмешательство в судьбу обитательниц «Франчайза» он не рассчитывал.

– Верь, милый, – радостно напутствовала тетя Лин, – и все будет хорошо. Вот увидишь. – Ее, очевидно, несколько обеспокоила последовавшая за этими словами напряженная тишина, и она прибавила: – Если бы я знала, что тебя терзают сомнения по поводу этого дела, мой милый, я бы давно начала дополнительно об этом молиться. Боюсь, я принимала как данность, что вы с Кевином со всем справитесь. – Под «всем» она подразумевала британскую судебную систему. – Но теперь, когда я знаю, что тебя это волнует, я непременно добавлю особенную молитву.

Это небрежное замечание вернуло Роберту хорошее настроение.

– Спасибо, дорогая, – ответил он своим обычным благодушным тоном.

Тетя Лин положила ложку на пустую тарелку, откинулась на стуле, и на ее круглом розовом лице появилась легкая дразнящая улыбка.

– Мне знаком этот тон. Это значит, что ты хочешь меня успокоить. Не стоит. Сейчас я права, а ты нет. Сказано же, что вера может сдвинуть гору. Но для этого требуется колоссальная вера, потому-то горы практически никогда не двигаются. Но в делах поменьше, как, например, в твоем, набрать достаточно веры вполне возможно. Так что вместо того, чтобы впадать в отчаяние, милый, постарайся верить. Ну а я вечерком загляну в церковь Святого Матвея и помолюсь, чтобы завтра утром у тебя появилось какое-нибудь доказательство. Это сделает тебя счастливее.

Когда следующим утром Алек Рэмсден принес ему доказательство, Роберт первым делом подумал: тетя Лин непременно заявит, что это ее заслуга. Скрыть от нее не получится, ведь она непременно спросит его за обедом: «Ну как, мой милый, ты нашел доказательство, о котором я вчера молилась?»

Рэмсден был собой очень доволен, насколько можно было судить по его всегда сдержанному виду.

– Скажу откровенно, мистер Блэр, когда вы отправили меня в школу, особых надежд у меня не было. Я пошел туда просто потому, что откуда-то надо было начинать, и я надеялся выяснить у персонала, как бы мне познакомиться с Риз. Вернее, как организовать знакомство с ней для одного из моих парней. Я даже придумал, как выманить у нее образец почерка, когда мой парень с ней сойдется. Но вы, мистер Блэр, настоящее чудо. Вы все-таки оказались правы!

– Хотите сказать, вы достали то, что нужно?

– Я виделся с ее учительницей и весьма откровенно объяснил, что нам нужно и зачем. Ну, настолько откровенно, насколько это возможно. Сказал, что Глэдис подозревают в лжесвидетельстве, а это уголовно наказуемо, но мы думаем, ее шантажом заставили давать показания, а чтобы это доказать, нам нужен образец ее почерка. Когда вы отправили меня туда, я решил, что вряд ли она хоть что-то писала печатными буквами с детского сада. Но учительница – мисс Бэггали – попросила минутку подумать. «Конечно, – сказала она, – Глэдис очень хорошо рисовала. Если у меня ничего нет, то, может, что-нибудь найдется у преподавательницы рисования. Мы храним все хорошие работы наших учеников». Наверное, их это утешает на фоне всех каракулей, которые приходится оценивать. Что ж, спрашивать у учительницы рисования не пришлось, поскольку мисс Бэггали порылась в вещах и нашла вот это.

Он положил на стол Роберта лист бумаги с изображением карты Канады с административным делением, городами и реками. Изображение было неточное, но очень аккуратное. Внизу было подписано: «ДОМИНИОН КАНАДА». А в правом углу стояла подпись: «Глэдис Риз».

– Судя по всему, каждое лето перед каникулами они устраивают выставку работ учеников и, как правило, оставляют экспонаты на виду до следующего года. Наверное, выбросить их на следующий день было бы проявлением черствости. А может, они хранят их, чтобы показывать важным гостям и проверяющим. Так или иначе, у них целые ящики рисунков. Это, – он указал на карту, – результат задания нарисовать карту любой страны по памяти за двадцать минут. Было выставлено три работы. Эта заняла третье место.

– Поверить не могу, – сказал Роберт, разглядывая работу Глэдис Риз.

– Мисс Бэггали права: руками она хорошо работает. А вот пишет так себе. Видно, где за ней подправляли ошибки.

Действительно. Роберт места себе не находил от радости.

– Ума у девочки капля, но глаз хороший, – прокомментировал он то, как Глэдис представляла себе Канаду. – Форму она запомнила, а вот названия нет. А уж орфографию и вовсе сама выдумала. Наверное, третье место дали за аккуратность.

– Нам ее аккуратность выгодна, – намекнул Рэмсден, положив рядом прилагавшуюся к часам записку. – Скажите спасибо, что она выбрала не Аляску.

– Да, – согласился Роберт, – это чудо. – Разум подсказал, что благодарить за чудо надо тетю Лин. – Кто в этом лучше всего разбирается?

Рэмсден назвал имя.

– Сегодня отвезу карту в город, к утру будет готова экспертиза, и я передам отчет мистеру Макдермоту ко времени завтрака, если вас это устроит.

– Устроит? – изумился Роберт. – Да это просто замечательно!

– Думаю, нелишне будет снять отпечатки и с карты, и с бумажки, и с коробочки. Не всем судьям по душе эксперты-графологи, но, если у нас будет и заключение графолога, и отпечатки пальцев, это даже судью поможет убедить.

– Что ж, – проговорил Роберт, возвращая Рэмсдену вещи, – по крайней мере, на каторгу моих клиенток не отправят.

– Оптимизм – это главное, – сухо заметил Рэмсден, от чего Роберт рассмеялся.

– Я кажусь вам неблагодарным. Это не так. У меня будто груз с плеч свалился. Но настоящий груз по-прежнему на месте. Даже если мы докажем, что Роза Глин – воровка, лгунья и шантажистка, не говоря уж о том, что она совершила клятвопреступление, – на историю Бетти Кейн это никак не повлияет. А нам нужно именно что опровергнуть историю Бетти Кейн.

– Время еще есть, – неуверенно произнес Рэмсден.

– Его так мало, что спасти нас может лишь чудо.

– Почему бы и нет? Чудеса случаются. Почему бы им не случиться и с нами? Во сколько мне вам завтра позвонить?

Однако утром позвонил торжествующий Кевин.

– Ты просто чудо, Роб. Уж я за них возьмусь.

Да, Кевину, несомненно, понравится эта милая игра в кошки-мышки, а Шарпы покинут зал суда «свободными». Они смогут беспрепятственно вернуться в свой дом с привидениями и будут вести одинокое существование, навсегда получив клеймо пары полубезумных ведьм, которые однажды запугали и избили юную девушку.

– Ты как будто приуныл, Роб. Что с тобой?

Роберт поведал, что было у него на уме: Шарпы, пусть и спасутся от тюрьмы, все равно останутся в тюрьме, выстроенной для них Бетти Кейн.

– Может, и нет, может, и нет! – отозвался Кевин. – Я постараюсь прижать Кейн насчет этого ее вранья про разветвление дорожки. Думаю, я бы и так мог ее сломать, если бы обвинителем был не Майлз Эллисон, но Майлз наверняка поможет ей вывернуться. Не отчаивайся, Роб! В самом крайнем случае нам все же удастся серьезно пошатнуть доверие к ней.

Просто пошатнуть доверие – недостаточно. Роберт знал, что на публику это особого впечатления не произведет. В последнее время он много имел дело с обычными женщинами, и его поразило, что они в целом не способны проанализировать простейшее заявление. Даже если в газетах напишут о такой мелочи, как вид из окна, – а они, скорее всего, все внимание уделят такой сенсации, как клятвопреступление Розы Глин, – но даже если об этом напишут, то на мнение среднего читателя это никак не повлияет. «Ее пытались очернить, но их быстро поставили на место». Вот и все, что почерпнет из этого рядовой читатель.

Возможно, Кевину удастся подорвать доверие к Бетти Кейн членов суда, репортеров, чиновников и иных лиц, способных к критическому мышлению, но имеющихся у Кевина фактов не хватит, чтобы лишить Бетти Кейн той симпатии, которой она заручилась по всей стране. Шарпы останутся виновными.

А Бетти Кейн выйдет сухой из воды.

Эта мысль причиняла Роберту еще больше мучений, чем предвидение унылой жизни Шарпов. Бетти Кейн останется в центре внимания своей любящей семьи. Она продолжит быть всеми обожаемой героиней. Мысль об этом приводила некогда беспечного Роберта в ярость.

Ему пришлось признаться тете Лин в том, что после ее молитв одно доказательство все же нашлось, однако он малодушно не стал рассказывать ей, что этого доказательства хватит, чтобы развалить дело полиции. Она бы назвала это победой, но для Роберта «победа» была чем-то иным.

Как, судя по всему, и для Невила. Впервые с тех пор, как юный Беннет занял комнатушку, некогда принадлежавшую Блэру, Роберт увидел в нем союзника, родственную душу. Невилу тоже было невыносимо думать, что Бетти Кейн выйдет сухой из воды. Роберт в который раз с удивлением заметил, какая убийственная ярость рождается в сердцах пацифистов, стоит их ранить. Невил произносил имя «Бетти Кейн» особенным образом: будто каждый слог сочился ядом, а Невил взял этот яд в рот по ошибке и теперь выплевывал. Слово «ядовитый» стало его любимым эпитетом применительно к Бетти. «Эта ядовитая тварь». Роберта все это успокаивало.

Но ситуация вырисовывалась совсем безрадостная. Шарпы восприняли известие о том, что тюремное заключение им, скорее всего, не грозит, с тем же спокойным достоинством, какое характеризовало их поведение от первого обвинения Бетти Кейн до получения повестки и присутствия на суде. Но и они понимали, что это избавление, а не оправдание. Дело будет закрыто, и вердикт будет оправдательным, но лишь потому, что в английских законах нет золотой середины. В шотландском суде вынесли бы вердикт «не доказано». Именно таков будет результат выездной сессии на следующей неделе. Полиция просто не сумела собрать достаточное количество фактов, посему дело закрывается. Но это отнюдь не означает, что дело завели зря.

Когда до суда оставалось всего четыре дня, Роберт все-таки признался тете Лин, что новое доказательство дает им шанс опровергнуть обвинение. Он больше не мог видеть выражение все возрастающего беспокойства на ее круглом, розовом лице. Поначалу он собирался ограничиться только этим признанием, но против воли начал изливать ей душу, как делал, когда был маленьким мальчиком, а она – всезнающим и всемогущим ангелом, а не просто доброй, глупенькой тетей Лин. Она молча, с удивлением слушала этот неожиданный поток слов, не имевший ничего общего с их привычной беседой за ужином. Ее голубые глаза, похожие на драгоценные камни, внимательно и обеспокоенно смотрели на Роберта.

– Разве ты не понимаешь, тетя Лин, это не победа, а поражение, – заключил он. – Это насмешка над справедливостью. Мы боремся не за вердикт, а за справедливость. Но у нас нет ни малейшей надежды на то, чтобы добиться ее. Ни малейшей!

– Но почему ты сразу мне все не рассказал, милый? Неужели ты думал, я не пойму или не соглашусь?

– Ну, ты не так, как я, относилась к…

– Неужели ты думал, что раз мне не особенно нравились эти женщины из «Франчайза» – должна признаться, милый, они даже теперь не кажутся мне теми, с кем я добровольно стала бы общаться, – но раз они мне не нравятся, значит, мне безразлична справедливость?

– Нет, конечно, но ты весьма откровенно говорила, что находишь рассказ Бетти Кейн вполне заслуживающим доверия, поэтому…

– Это, – спокойно перебила его тетя Лин, – было до полицейского суда.

– Суда? Но тебя не было на суде.

– Нет, милый, но там был полковник Уиттакер, а ему эта девица совсем не понравилась.

– Неужели?

– Да. Он выразился весьма красноречиво. Сказал, что у него в полку, или в батальоне, или как там это называется… когда-то служил один младший капрал – ну чистой воды Бетти Кейн. Все время ходил с видом оскорбленной невинности, а из-за него перессорился весь батальон. Бед от него было больше, чем от десятка сорвиголов. Хорошее словечко – «сорвиголова». В результате, говорит полковник Уиттакер, он угодил в тепличку.

– В каталажку?

– Ну, что-то в этом роде. А что касается этой девчонки Глин с фермы «Стейплз», он сказал, одного взгляда на нее достаточно, чтобы начать подсчитывать, сколько раз за одну фразу она соврет. Глин ему тоже не понравилась. Видишь, дорогой, зря ты думал, что я тебе не посочувствую. Уверяю тебя, понятие справедливости интересует меня не меньше твоего. И я продолжу усиленно молиться о твоем успехе. Сегодня я собиралась на прием в саду у Глисонов, но вместо этого пойду в церковь Святого Матвея, проведу там часок в тишине. Все равно наверняка будет дождь. Бедные Глисоны, стоит им устроить прием в саду, как тут же начинается дождь.

– Что ж, тетя Лин, не стану отрицать, что твои молитвы нам пригодятся. Теперь нас спасет только чудо.

– Значит, буду молить о чуде.

– Спасение придет в последнюю минуту, когда на шее героя уже затягивается петля? Так бывает лишь в детективных романах или клишированных вестернах.

– Вовсе нет. Такое каждый день где-то случается. Если бы можно было выяснить и сосчитать, сколько раз это случается, ты наверняка бы очень удивился. Провидение часто вмешивается, когда помощи ждать уже неоткуда. Как я уже говорила, тебе просто не хватает веры, милый.

– Я не верю, что у меня в конторе появится ангел Господень и расскажет, чем целый месяц занималась Бетти Кейн, если ты об этом, – сказал Роберт.

– Твоя беда, милый, в том, что ты представляешь себе Божьего посланца в виде крылатого ангела, но это может быть неопрятный человек небольшого роста и в котелке. В любом случае сегодня я буду молиться особенно горячо и днем, и вечером, и, возможно, завтра ты получишь помощь.

Глава 20

Ангел Господень оказался не неопрятным человеком небольшого роста и носил не котелок, а унылую фетровую шляпу континентального образца с узкими, поднятыми вверх полями. Он прибыл в контору «Блэр, Хэйуорд и Беннет» в половине одиннадцатого утра.

В кабинет заглянул старый мистер Хезелтайн:

– Мистер Роберт, в офисе вас ожидает некий мистер Ланге. Он…

Роберт был занят и не ждал посланцев Господа, однако он привык к тому, что в офисе появляются незнакомцы, которые желают его видеть.

– Что ему нужно? – поинтересовался он. – Я занят.

– Он не сообщил. Сказал только, что хотел бы увидеться с вами, если вы не слишком заняты.

– Я чудовищно занят. Выясните как-нибудь аккуратно, чего он хочет, ладно? Если ничего важного, пускай с этим разбирается Невил.

– Да, выясню, но у него такой непонятный выговор, и он, кажется, не настроен…

– Выговор? Он шепелявит?

– Нет, я имею в виду, он не очень хорошо говорит по-английски. Он…

– Иностранец?

– Да. Он прибыл из Копенгагена.

– Из Копенгагена! Что ж вы раньше не сказали!

– Вы не дали мне такой возможности, мистер Роберт.

– Проводите его ко мне, Тимми, немедленно! О милостивые небеса, неужели сказка может стать былью?

Мистер Ланге напоминал одну из нормандских колонн собора Нотр-Дам. Такой же круглый, высокий, такой же солидный и надежный на вид. С высоты этой огромной, круглой, прямой колонны лицо его светилось дружелюбием и честностью.

– Мистер Блэр? – произнес он. – Мое имя Ланге. Прошу прощения, что побеспокоил вас, – он не выговаривал межзубные звуки, – но это важно. То есть важно для вас. По крайней мере, я так думаю, да.

– Присаживайтесь, мистер Ланге.

– Спасибо, спасибо. Тепло, правда? Возможно, сегодня день, когда у вас наступит лето. – Он улыбнулся Роберту. – Это английская шутка о том, что у вас лето длится один день. Я очень интересуюсь английским языком. Благодаря моему интересу к английскому языку я и пришел вас повидать.

Сердце Роберта камнем ухнуло вниз. Сказка, скажешь тоже. Нет, чудес все-таки не бывает.

– Да? – пробормотал он.

– Я держу отель в Копенгагене, мистер Блэр. Он называется «Красные башмачки». Конечно, не потому, что там все носят красную обувь, а потому что это название сказки Андерсена, которую вы, возможно, могли…

– Да-да, – отозвался Роберт. – Эта сказка известна и у нас.

– Ах так! Да. Великий человек наш Андерсен. Такой простой, но теперь всемирно известный. Это чудо. Но я трачу ваше время, мистер Блэр, я трачу ваше время. О чем я говорил?

– Об английском языке.

– Ах да! Изучение английского – мое хабби.

– Хобби, – машинально поправил Роберт.

– Хобби. Спасибо. Я зарабатываю на том, что держу отель – как делали мой отец и дед, – но в качестве хаб… да, благодарю, хобби я изучаю английские выражения. Поэтому мне каждый день приносят оставленные ими газеты.

– Ими?

– Английскими постояльцами.

– Ну да.

– Вечером, когда они уже ушли к себе, мальчик собирает английские газеты и оставляет их у меня в кабинете. Я часто бываю занят и не имею времени смотреть на них, поэтому они складываются в стопку, и, когда у меня есть досуг, я беру газету и изучаю ее. Я говорю понятно, мистер Блэр?

– Совершенно, мистер Ланге. – Газеты! В душе Роберта вновь затеплилась надежда.

– Так и бывает. Несколько минут досуга, почитываю английскую газету, узнаю новое выражение, может, два… все очень без волнения. Как сказать?

– Между делом.

– Так. Между делом. И вот однажды я беру из стопки газету, как в любой другой день, и тут я забываю про выражения. – Из вместительного кармана он достал сложенный экземпляр «Эк-Эммы» и развернул его на столе перед Робертом. Это был пятничный выпуск от десятого мая с фотографией Бетти Кейн, занимавшей две трети страницы. – Я смотрю на эту фотографию. Потом заглядываю внутрь и читаю статью. Потом говорю себе: как странно. Очень странно. В газете пишут, что это фотография Бетти Канн. Канн?

– Кейн.

– Ах. Так. Бетти Кейн. Но это также фотография миссис Чэдвик, которая жила в моем отеле со своим мужем.

– Что?!

Мистер Ланге выглядел довольным.

– Вам интересно? Я так надеялся, что вам будет интересно. Очень надеялся.

– Ну же, расскажите мне подробнее.

– Они жили у меня две недели. И это очень странно, мистер Блэр, потому что, пока эту несчастную девочку избивали и морили голодом на английском чердаке, миссис Чэдвик кушала в моем отеле, как юная волчица. Сколько крема могла съесть эта девушка, мистер Блэр! Даже я, датчанин, очень удивился. И она прекрасно проводила время.

– Да?

– Ну, я сказал себе: это всего лишь фотография. И хотя она выглядела точь-в-точь как здесь, когда распустила волосы на балу…

– Распустила волосы!

– Да. Видите ли, она убирала волосы наверх. Но мы проводили бал с костюмами… Костюмами?

– Да. Бал-маскарад.

– Ах. Да. Бал-маскарад. И на нем она распустила волосы. Точь-в-точь вот так. – Он постучал пальцем по фото. – И я говорю себе: это всего лишь фотография. Часто бывает так, что человек на фотографии совсем не похож на себя в жизни. Но какое отношение эта девочка на фотографии может иметь к миссис Чэдвик, которая здесь со своим мужем в то самое время! Я веду себя разумно, но газету не выбрасываю. Нет, я храню ее. То и дело смотрю на нее. И каждый раз, глядя на нее, думаю: но это действительно миссис Чэдвик. Я озадачен и перед сном думаю об этом, хотя должен думать о завтрашних делах. Я ищу объяснение. Возможно, близнецы? Но нет, Бетти – единственный ребенок в семье. Кузины. Совпадение. Двойники. Я думаю обо всем. Ночью это объяснение меня устраивает, и я спокойно засыпаю. Но утром смотрю на фотографию и снова не могу понять. Думаю: но это же, несомненно, миссис Чэдвик. Понимаете мою дилемму?

– Прекрасно понимаю.

– Посему, когда я еду в Англию по делам, я кладу газету с арабским названием…

– Арабским? Ах, ясно. Простите, что прервал вас.

– Я кладу ее в чемодан и как-то вечером после ужина достаю и показываю другу, у которого остановился. Я остановился у своего соотечественника в Бэйсуотере, в Лондоне. И мой друг вдруг начинает волноваться и говорит: но это теперь полицейское дело, а женщины говорят, что никогда раньше не видели эту девушку. Их теперь арестовали за то, что они с ней якобы сделали, и их будут судить. И вот он зовет свою жену: «Рита! Рита! Где газета за прошлый вторник?» В доме моего друга всегда хранятся газеты недельной давности. И вот жена его приносит газету, и он показывает мне статью о процессе… нет, о… о…

– Слушании дела.

– Да. О том, как две женщины пришли в суд. И я прочитал, что их будут судить где-то в провинции меньше чем через две недели. Ну, сейчас-то времени осталось совсем мало. Мой друг говорит: ты уверен, Эйнар, что эта девушка и твоя миссис Чэдвик – одно лицо? А я говорю: совершенно уверен, да. И он говорит: тут в газете упоминается имя адвоката тех двух женщин. Адреса нет, но Милфорд – городок маленький, его будет легко найти. Завтра утром выпьем кофе пораньше – так мы завтракаем, – а потом ты поедешь в Милфорд и сообщишь свои домыслы мистеру Блэру. И вот я здесь, мистер Блэр. Вам интересно то, что я рассказал?

Роберт откинулся на спинку стула, вытащил носовой платок и вытер лоб.

– Вы верите в чудеса, мистер Ланге?

– Ну конечно. Я ведь христианин. И хотя я еще не стар, на своем веку повидал два чуда.

– И вы сыграли не последнюю роль в третьем.

Лицо мистера Ланге озарила улыбка.

– Правда? Очень рад.

– Вы спасли наши шкуры.

– Шкуры?

– Английское выражение. Вы не просто спасли наши шкуры. Вы практически спасли нам жизнь.

– Значит, вы, как и я, думаете, что эта девушка и моя гостья из «Красных башмачков» – один человек?

– Ни секунды в этом не сомневаюсь. Скажите, вы помните, когда именно она жила у вас?

– О да, конечно. Они с мужем прибыли на самолете в пятницу двадцать девятого марта, а уехали – снова на самолете, хотя не уверен, – в понедельник пятнадцатого апреля.

– Благодарю вас. А этот ее «муж», как он выглядел?

– Молодой. Темноволосый. Симпатичный. Немного – как бы сказать? Слишком яркий. Вульгарный? Нет.

– Броский?

– Ах, вот оно. Броский. Думаю, немного броский. Я заметил, что другие англичане смотрели на него несколько свысока.

– Он приехал на отдых?

– Нет-нет. Он был в Копенгагене по делам.

– Что за дела?

– К сожалению, этого я не знаю.

– Не могли бы вы высказать предположение? Что в Копенгагене, скорее всего, могло его заинтересовать?

– Это зависит, мистер Блэр, от того, хотел ли он что-то купить или продать.

– Какой у него адрес в Англии?

– Лондон?

– Какая точная информация. Не подождете ли минутку, мне нужно сделать телефонный звонок. Вы курите? – Он открыл сигаретную пачку и придвинул ее к мистеру Ланге. – Милфорд сто девяносто пять. Вы не откажетесь отобедать со мной, мистер Ланге? Тетя Лин? Сразу после обеда я должен ехать в Лондон… Да, с ночевкой. Будь душенькой, собери для меня, пожалуйста, небольшой саквояж. Спасибо, дорогая. Ничего, если я приведу на обед гостя?.. О, хорошо… Да, спрошу. – Прикрыв трубку рукой, он сказал: – Моя тетушка – на самом деле кузина – желает знать, любите ли вы пирожные.

– Мистер Блэр! – широко улыбнулся мистер Ланге и обвел рукой свое тело. – Вы спрашиваете датчанина?

– Он их обожает, – оповестил Роберт собеседницу. – Между прочим, тетя Лин, ты чем-нибудь занята сегодня?.. Думаю, тебе стоит сходить в церковь Святого Матвея и воздать хвалу… Прибыл твой ангел Господень.

Восторженный вскрик тети Лин донесся даже до слуха мистера Ланге:

– Роберт! Неужели!

– Во плоти… Нет, очень опрятный… Очень высокий, красивый и идеально соответствующий этой роли… Ты ведь приготовишь для него вкусный обед?.. Да, нашим гостем будет именно он. Ангел Господень.

Положив трубку, он посмотрел на развеселившегося мистера Ланге.

– А теперь, мистер Ланге, пойдемте-ка в «Розу и корону», пропустим по кружечке ужасного пива.

Глава 21

Три дня спустя, когда Роберт отправился во «Франчайз», чтобы отвезти Шарпов в Нортон, он обнаружил, что место украшено как будто к празднику. На крыльце стояли два нелепых горшка с желтофиолями, а мрачная прихожая вся пестрела цветами, точно церковь, убранная к предстоящему венчанию.

– Невил! – пояснила Марион, обведя рукой все это великолепие. – Он сказал, дом должен выглядеть празднично.

– Жаль, я об этом не подумал, – признался Роберт.

– Учитывая, как прошли последние несколько дней, удивительно, что вы вообще не разучились думать. Если бы не вы, сегодня нам было бы нечему радоваться!

– Если бы не человек по имени Белл, хотите сказать.

– Белл?

– Александр Белл. Изобретатель телефона. Если бы не его изобретение, мы бы так и продолжали блуждать во тьме. Я не скоро смогу спокойно смотреть на телефонный аппарат.

– Вы чередовались?

– О нет, у каждого из нас был собственный. Кевин со своим служащим у себя в конторе, я в его квартирке в районе кладбища Святого Павла, Алек Рэмсден и трое его парней у него в конторе – да и везде, где можно было беспрепятственно пользоваться телефоном.

– Вас было шестеро.

– Семеро, но телефонов шесть. И они нам пригодились!

– Бедный Роберт!

– Поначалу было весело. Нас одолевал охотничий азарт. Мы знали, что на правильном пути. Успех был уже почти у нас в руках. Но когда мы убедились, что ни один из Чэдвиков, которых мы нашли в телефонном справочнике, не имеет никакого отношения к Чэдвику, который двадцать девятого марта уезжал в Копенгаген, и что авиакомпании известно только то, что двадцать седьмого марта он заказал из Ларборо два билета на самолет, мы поумерили пыл. Правда, сведения из Ларборо нас ободрили. Но затем мы едва не увязли. Выяснили, что именно мы продаем Дании и что она у нас покупает. Мы поделили между собой…

– Товары?

– Нет, продавцов и покупателей. Датская турфирма оказалась просто даром Божьим. Они дали нам столько информации. Кевин, его помощник и я занялись экспортом, а Рэмсден и его ребята – импортом. С этого момента пришлось долго и нудно пробиваться к управляющим и у каждого спрашивать: «Не работает ли у вас человек по имени Бернард Чэдвик?» Вы не представляете, сколько существует фирм, где не работает Бернард Чэдвик! Но теперь я намного больше, чем раньше, знаю об экспорте в Данию.

– Не сомневаюсь!

– Мне так опротивел телефон, что, когда позвонили мне, я не сразу взял трубку. Едва не забыл, что звонить можно в обе стороны. Телефон стал для меня своего рода инструментом, посредством которого я мог задавать вопросы фирмам в разных концах страны. Некоторое время я просто смотрел на аппарат и лишь потом сообразил, что мне тоже могут звонить.

– А звонил Рэмсден.

– Он самый. И сказал: «Нашли! Он закупает фарфор для фирмы “Брэйн, Хэвард и Ко”».

– Я рада, что его нашел именно Рэмсден. Это ему в утешение, коль скоро девчонку он разыскать не сумел.

– Да, он заметно повеселел. После этого мы бросились беседовать со свидетелями, доставать повестки для их вызова в суд и все прочее. Но завтра в Нортоне нас ожидает прекрасный результат. У Кевина просто слюнки текут от нетерпения.

– Если бы я нашла в себе силы пожалеть эту девчонку, – сказала миссис Шарп (войдя, она бросила саквояж на столик из красного дерева так небрежно, что тетя Лин упала бы в обморок), – то сделала бы это на скамье лицом к лицу с враждебно настроенным Кевином Макдермотом.

Роберт заметил, что саквояж, когда-то элегантный и дорогой – вероятно, артефакт той эпохи, когда она только вышла замуж, – выглядел теперь отчаянно изношенным. Роберт решил, что, когда он женится на Марион, то прежде всего подарит матери невесты чемоданчик – маленький, легкий, изящный и дорогой.

– Я никогда не смогу даже на мгновение пожалеть эту девчонку, – отозвалась Марион. – Пришибла бы ее, как моль в шкафу, разве что моль мне всегда жалко.

– Что она вообще намеревалась делать? – спросила миссис Шарп. – Планировала ли она возвращаться к семье?

– Вряд ли, – ответил Роберт. – По-моему, ее до сих пор переполняют гнев и обида из-за того, что дома она больше не в центре внимания. Как давным-давно сказал Кевин, преступление начинается с эгоизма и безграничного тщеславия. Нормальная девочка, даже излишне эмоциональный подросток, возможно, почувствовала бы, что брат, уже не считая ее самым важным человеком в своей жизни, нанес ей болезненную рану, но она примирилась бы с этим, поплакав, посидев с мрачным видом, поспорив. Может, решила бы уйти в монастырь, ведь в арсенале подростка полдюжины способов примириться с жестокой реальностью. Но эгоистичные натуры вроде Бетти Кейн не способны на примирение. Она, как и любой преступник, рассчитывает, что мир будет подстраиваться под нее. Преступник всегда уверен, что это его обидели.

– Очаровательное создание, – иронично заметила миссис Шарп.

– Да. Даже епископ Ларборо не сумел бы придумать аргумент в ее защиту. На сей раз его обычные отговорки об «окружающей среде» не подходят. У Бетти Кейн было все, чем он предлагает лечить преступника: любовь, свобода развивать свои таланты, образование, надежное положение. Если задуматься, для епископа это трудная задачка, ведь он не верит в наследственность. Он считает, что преступниками не рождаются, а становятся, а значит, их можно реабилитировать. По мнению епископа, «дурная кровь» – всего лишь старое суеверие.

– Тоби Бирн, – усмехнулась миссис Шарп. – Слышали бы вы, что говорили о нем конюхи Чарльза.

– Я слышал, что говорил Невил, – сказал Роберт. – Едва ли кто-то может выразиться красочнее, чем он.

– Значит, помолвка точно разорвана? – спросила Марион.

– Определенно. Тетя Лин надеется на старшую дочку Уиттакеров. Она племянница леди Маунлевен и внучка владельца компании «Картофель Карра».

Марион посмеялась вместе с ним.

– Хорошая девушка? – поинтересовалась она.

– Да. Миловидная, светловолосая, обладает талантом к музыке, но не поет.

– Я бы хотела, чтобы Невил удачно женился. Ему нужен какой-то личный интерес, на котором можно было бы сосредоточить и энергию, и чувства.

– Пока что для него это «Франчайз».

– Знаю. Он был так добр к нам. Что ж, наверное, нам пора. Если бы на прошлой неделе мне сказали, что я буду радоваться поездке в Нортон, я бы не поверила. Отныне бедняга Стэнли наконец сможет спать в собственной постели, вместо того чтобы сторожить двух старух в их одиноком доме.

– Значит, он сегодня ночует не здесь? – уточнил Роберт.

– Нет. А должен?

– Не знаю. Мне не очень нравится, что дом останется совсем пустым.

– Будет дежурить полицейский, как обычно. Да и после той ночи, когда выбили стекла, ничего подобного не повторялось. Это всего на одну ночь. Завтра мы уже будем дома.

– Знаю. Но что-то мне это не нравится. Не мог бы Стэнли переночевать тут еще раз? Пока все не закончится.

– Если кто-то пожелает снова выбить окна, вряд ли присутствие в доме Стэнли их остановит, – резонно заметила миссис Шарп

– Да, действительно. Все-таки я напомню Хэлламу, что дом сегодня ночью будет пустовать, – сказал Роберт и больше к этому вопросу не возвращался.

Марион заперла дверь, и они направились к воротам, за которыми стоял автомобиль Роберта. У ворот Марион обернулась и посмотрела на дом:

– Уродливое строение, но есть у него одно достоинство. Оно круглый год выглядит одинаково. Летом трава становится немного жухлой, но в целом ничего не меняется. У многих домов есть «лучшее» время, когда цветут рододендроны, или цветочные бордюры, или девичий виноград, или миндаль. Но «Франчайз» всегда одинаков. Непритязателен. Что смешного, мама?

– С этими кадками желтофиолей бедняга выглядит так нарядно.

Все вместе они посмеялись над тем, как неуместно смотрелись легкомысленные украшения на зловещем грязно-белом доме, и со смехом закрыли ворота.

Но Роберт не забыл о своем обещании. Перед тем как поужинать с Кевином в ресторане нортонской гостиницы «Фезерс», он позвонил в полицейский участок Милфорда и напомнил, что дом Шарпов этой ночью будет стоять пустой.

– Хорошо, мистер Блэр, – ответил дежурный сержант. – Я передам дежурному, чтобы открыл ворота и прошелся вокруг дома. Да, ключ у нас еще есть. Хорошо.

Роберт сомневался в действенности таких мер; впрочем, он в принципе не понимал, как можно защитить дом. Миссис Шарп права: если кому-то вздумается выбить стекла, их выбьют. Он решил, что нервничает понапрасну, и спокойно общался с Кевином и его коллегами.

Беседа с юристами затянулась, и Роберт лег поздно. «Фезерс» – одна из непременных английских достопримечательностей на пути любого американца – славилась темными панелями на стенах и была не просто знаменита, но и оборудована по последнему слову техники. За панелями с декоративной резьбой провели трубы, под балочным потолком – провода, а через дубовый настил пола – телефонную линию. «Фезерс» служила путникам приютом с тысяча четыреста восьмидесятого года и не собиралась на этом останавливаться.

Роберт заснул, как только голова его коснулась подушки. Телефон у него над ухом звонил довольно долго, прежде чем он это заметил.

– Да? – сонно ответил он. И тут же пришел в себя.

Звонил Стэнли. Не мог бы он вернуться в Милфорд? Во «Франчайзе» пожар.

– Сильный?

– Неслабый, но пожарные думают, что смогут спасти дом.

– Сейчас же выезжаю.

Он преодолел двадцать миль с такой скоростью, на какую еще месяц назад Роберт Блэр вряд ли был способен, да и вообще считал недостойной. Промчавшись мимо собственного дома в конце Хай-стрит и выехав из города, он увидел зарево, освещавшее горизонт, словно восход полной луны. Однако луна – молодой серебристый месяц в светлой летней ночи – висела на небосводе.

Счастье, что в доме никого не было. Удалось ли спасти ценные вещи? Смог ли кто-то из пожарных вообще отличить ценные вещи от мусора?

В ярко освещенном пламенем дворе за распахнутыми настежь воротами стояли пожарные машины и толпились люди. Первым делом Роберту бросился в глаза тот стул из гостиной с расшитым бисером сиденьем. Как неуместно смотрелся он на траве. Роберт едва не впал в истерику. Хотя бы стул спасли.

Стэнли, которого Роберт едва узнал, схватил его за рукав и сказал:

– Вот и вы. Я решил, вам нужно об этом знать. – По его черному от сажи лицу текли ручейки пота, от чего молодое лицо казалось морщинистым и старым. – Воды не хватает. Нам многое удалось вынести. Все то, чем они каждый день пользовались в гостиной. Я подумал, будь у них выбор, именно это они и стали бы спасать. Кое-что сверху мы выбросили из окон, но все громоздкое сгорело.

На траве, преграждая путь пожарным, лежали горы матрасов и постельного белья. На траве с потерянным и удивленным видом стояла вынесенная во двор мебель.

– Давайте отнесем мебель подальше, – предложил Стэнли. – Тут небезопасно. Или на нее свалятся какие-нибудь горящие обломки, или кто-нибудь из этих мерзавцев на нее встанет.

Под мерзавцами подразумевались вспотевшие, но энергично делающие все возможное пожарные.

И на фоне фантастического пейзажа Роберт принялся двигать мебель, печально опознавая знакомые ему предметы. Стул, для которого инспектор Грант был, по мнению миссис Шарп, слишком грузен; стол из вишневого дерева, за которым они угощали Кевина обедом; столик, куда миссис Шарп бросила саквояж всего несколько часов назад. Рев и треск пожара, крики пожарных, странная смесь света луны, автомобильных фар и дрожащего пламени, бессмысленное расположение мебели – все это напоминало Роберту о том, каково это – медленно приходить в себя после наркоза.

И тут произошли сразу два события. С грохотом провалился второй этаж, а новая вспышка озарила злорадно ухмыляющиеся лица двух молодчиков. Роберт сразу понял, что Стэнли тоже их увидел. Стэнли ударил одного из них кулаком в челюсть с такой силой, что звук был слышен даже сквозь шум пожара, и ухмыляющаяся физиономия скрылась в помятой траве.

Роберт не бил никого с тех пор, как после школы перестал заниматься боксом, и сейчас не собирался. Его левая рука действовала как бы по собственной воле. И вторая наглая морда растворилась в темноте.

– Отлично, – заметил Стэнли, посасывая ободранные костяшки пальцев, и воскликнул: – Смотрите!

Крыша сморщилась, как лицо ребенка, готового разреветься; будто плавящийся негатив пленки. Круглое окошко, столь печально знаменитое, покачнулось вперед и медленно завалилось внутрь. Взвился и опал язык пламени, и вдруг вся крыша рухнула в горящее месиво, смешавшись с обломками интерьера. Мужчины отшатнулись от волны вулканического жара. В летней ночи победоносно взревел неуправляемый огонь.

Когда пламя наконец погасло, Роберт со смутным удивлением увидел, что занялся рассвет. Спокойный, белесый рассвет, полный обещаний. Наступила тишина; шум и крики сменились мягким шипением водяных струй, поливавших дымящийся скелет дома. Посреди истоптанной травы стояли лишь четыре уцелевшие стены, закоптелые и мрачные. Четыре стены и часть лестницы с искривленным железным поручнем. По обеим сторонам двери виднелись останки веселых цветочных кадок Невила, над краями которых нависали мокрые и почерневшие обрывки едва узнаваемых цветов. Между ними зиял черной пустотой дверной проем.

– Что ж, – сказал подошедший Стэнли, – кажется, все.

– Как это началось? – осведомился Билл, подоспевший слишком поздно и не видевший ничего, кроме руин.

– Никто не знает. Когда констебль Ньюсом прибыл на дежурство, дом уже горел, – ответил Роберт. – Кстати, что стало с теми двумя типами?

– Которых мы научили уму-разуму? – уточнил Стэнли. – Домой пошли.

– Жаль, выражение лица не считается доказательством.

– Да, – проговорил Стэнли. – Ни за это, ни за разбитые стекла никого не привлекут. А я все еще кое-кому должен за шишку на голове.

– Вы этому мерзавцу сегодня чуть шею не свернули. Хоть какая-то компенсация, разве нет?

– Как вы им сообщите? – спросил Стэнли, явно имея в виду Шарпов.

– Бог знает, – пожал плечами Роберт. – Оповестить сразу и испортить победу в суде? Или пускай порадуются, а потом придется их огорчить?

– Пускай порадуются, – сказал Стэнли. – Что бы ни произошло потом, ничто уже не омрачит их триумфа. Не надо все портить.

– Наверное, вы правы, Стэн. Знать бы наверняка, как будет лучше. Пожалуй, закажу им номера в «Розе и короне».

– Им это не понравится, – заметил Стэн.

– Может, и так, – несколько нетерпеливо отозвался Роберт, – но выбора у них нет. Что бы они ни решили, им, думаю, все равно придется где-то провести ночь или две, чтобы все устроить. «Роза и корона» – лучшее из имеющегося.

– Ну, – начал Стэнли, – я тут подумал. Уверен, моя квартирная хозяйка будет рада их разместить. Она всегда была на их стороне, у нее есть свободная комната, а еще они могли бы занять переднюю гостиную, которую она никогда не использует. Это последний ряд муниципальных домов, которые выходят к Медоуз, там очень тихо. Уверен, там им будет лучше, чем в отеле, где на них все будут пялиться.

– Правда, Стэн. Я бы не додумался. Вы считаете, ваша хозяйка согласится?

– Не считаю, а уверен. В данный момент они ее очень сильно волнуют. Она примет их как членов королевской семьи.

– Тогда уточните и позвоните мне в Нортон. Оставьте сообщение в гостинице «Фезерс».

Глава 22

Роберту казалось, что в здание суда в Нортоне втиснулась чуть ли не половина Милфорда. На пороге переминались с ноги на ногу раздраженные и обиженные жители Нортона, недовольные тем, что знаменитое на всю страну дело, слушавшееся в их суде, привлекло столько народу, а им самим не хватило места. Хитрые приезжие пройдохи подговорили нортонскую молодежь занять для них места в очереди, чего взрослые жители Нортона сделать не догадались.

В зале было жарко, и толпа гудела не только в ходе обычных предварительных процедур, но даже во время речи прокурора Майлза Эллисона о сути преступления. Эллисон был полной противоположностью Кевину Макдермоту: светлое, мягкое лицо принадлежало не столько человеку, сколько типу людей; говорил он спокойным, сухим, лишенным эмоций голосом. А поскольку все присутствующие давно прочитали все об этой истории и во всех подробностях ее обсудили, публика не обращала на него внимания, а скорее развлекалась поисками знакомых в зале суда.

Роберт вертел в кармане овальный кусочек картона, который вчера перед отъездом вложила ему в руку Кристина, и повторял про себя будущую речь. На ярко-синем фоне была нарисована малиновка с пышной красной грудкой и надпись: «НИ ОДНА ПТИЦА НЕ УПАДЕТ». Как, думал Роберт, снова и снова вращая в руке картонку, сказать людям, что у них больше нет дома?

Внезапное движение сотен тел и наступившая затем тишина вернули его к действительности, и он понял, что Бетти Кейн дает клятву над Библией. «Ничего не целовала, кроме книги», – сказал Бен Карли, впервые увидев ее при тех же обстоятельствах. Сегодня она выглядела так же. Голубой костюм так же наводил на мысли о юности и невинности, о цветах вероники и колокольчиках в траве, о дыме костра. Шляпка так же открывала чистый детский лоб с чарующей линией волос. Роберт, знавший о том, как она жила в те недели, когда пропала из дому, вновь был поражен ее видом. Умение внушать к себе доверие – одно из важнейших для преступника качеств, но до сих пор он считал, что способен разглядеть любое притворство. Он впервые видел работу мастера. По сравнению с ней остальные выглядели любителями.

И вновь она образцово давала показания; ее звонкий юный голосок был слышен во всех уголках зала. Публика вновь слушала, замерев, затаив дыхание. Однако судей ей на сей раз очаровать не удалось. Если верить выражению лица господина судьи Сэя, то ее обаяние не произвело на него ни малейшего впечатления. Роберт подумал, что причина критического взгляда судьи кроется либо в том, что ему вообще противна вся эта история, либо в подозрении, что Кевин Макдермот не явился бы сюда защищать этих двух женщин, не будь у него чертовски веских аргументов.

Рассказ Бетти о ее страданиях произвел тот эффект, которого прокурор не сумел добиться: вызвал эмоциональную реакцию. Публика то хором вздыхала, то негодующе перешептывалась. Это не выходило за рамки дозволенного, требовать тишины судье не пришлось, но было ясно, на чьей стороне присутствующие. И в такой напряженной атмосфере Кевин начал перекрестный допрос.

– Мисс Кейн, – мягким, тягучим голосом произнес Кевин, – вы сказали, что, когда приехали во «Франчайз», было темно. Действительно было очень темно?

Убеждающий тон вопроса навел ее на мысль, что Кевин не хочет услышать о том, что и впрямь было темно, и она ответила так, как он предполагал.

– Да. Очень темно, – сказала она.

– Слишком темно, чтобы видеть дом снаружи?

– Да, слишком темно.

Он как будто сменил тему.

– В ночь вашего побега, вероятно, было не настолько темно?

– О нет, было еще темнее, если такое возможно.

– Значит, вы вообще никогда не видели дом снаружи?

– Никогда.

– Никогда. Итак, теперь, когда мы с этим определились, давайте обсудим то, что, как вы сказали, вам было видно из окна вашей темницы на чердаке. В своем заявлении полиции вы сказали, описывая то неизвестное место, где вас держали, что подъездная дорожка от ворот к двери «сначала шла прямо, а потом расходилась, окружая дверь по обеим сторонам».

– Да.

– Откуда вы об этом узнали?

– Откуда я об этом узнала? Я это видела.

– Откуда?

– Из чердачного окна. Оно выходит на переднюю часть двора.

– Но из чердачного окна видно только прямую часть дорожки. Остальное загораживает край крыши. Откуда вы узнали, что дорожка расходилась, окружая дверь по обеим сторонам?

– Я это видела!

– Как?

– Из окна.

– Хотите дать нам понять, что ваше зрение работает не так, как у других людей? По принципу ирландских ружей, которые, стреляя, попадают за угол? Или это делается с помощью зеркал?

– Все так, как я описала!

– Разумеется, все именно так, но вы описали двор так, как его мог бы видеть, допустим, человек, заглянувший через ограду, а не стоявший на чердаке. При этом вы утверждаете, что видели двор только оттуда.

– Полагаю, – вмешался судья, – у вас есть свидетель, который может описать вид из окна?

– Два, милорд.

– Хватит и одного с нормальным зрением, – сухо отозвался судья.

– Итак, вы не можете объяснить, как во время беседы с полицией в Эйлсбери вы описали особенность дорожки, о которой никак не могли знать, если говорили правду. Вы бывали за границей, мисс Кейн?

– За границей? – переспросила она; смена темы ее удивила. – Нет.

– Никогда?

– Никогда.

– Не случалось ли вам недавно бывать в Дании? В Копенгагене, например?

– Нет.

Выражение лица ее не изменилось, однако Роберту показалось, что в ее голосе мелькнула нотка неуверенности.

– Вам знаком человек по имени Бернард Чэдвик?

Она внезапно напряглась. Роберту она напомнила насторожившегося зверька. Никаких перемен в ее облике не было. Напротив, она как будто еще больше застыла, прислушиваясь.

– Нет. – Голос ее звучал бесцветно, равнодушно.

– Он не ваш друг?

– Нет.

– Вы, случайно, не останавливались с ним в отеле в Копенгагене?

– Нет.

– Вы с кем-нибудь останавливались в отеле в Копенгагене?

– Нет, я вообще никогда не была за границей.

– Иными словами, если бы я высказал предположение, что вы провели те несколько недель в отеле в Копенгагене, а не на чердаке «Франчайза», оно было бы ошибочным?

– Абсолютно.

– Благодарю.

Как и предполагал Кевин, Майлз Эллисон встал и попробовал спасти ситуацию:

– Мисс Кейн, вы приехали во «Франчайз» на машине.

– Да.

– В заявлении вы говорите, что машина подъехала к двери в дом. Раз было темно, то дорожку и большую часть двора, вероятно, освещали подфарники, если не фары автомобиля.

– Да, – перебила она прежде, чем он договорил, – да, конечно, наверное, тогда я и увидела круг. Я знаю, что видела. Знаю.

Она бросила беглый взгляд на Кевина, и Роберт вспомнил выражение ее лица, когда в тот первый день во «Франчайзе» она правильно опознала чемоданы в шкафу. Знай она, что еще задумал для нее Кевин, она бы не стала так радоваться мимолетной победе.

Вслед за ней показания давала «красотка» Роза Глин, купившая по случаю новое платье и шляпку. Платье было красным, как помидор, а шляпка бордовой с кобальтово-синей лентой и розовым цветком; все это делало Розу еще более цветущей и отвратительной. Роберт вновь с интересом заметил, что из-за того, с каким смаком она говорила, ей не симпатизировала даже самая сентиментальная публика. Аудитории она не нравилась, несмотря на свойственное англичанам неприятие злобы. Когда Кевин во время перекрестного допроса заметил, что на самом деле от Шарпов она ушла вовсе не по собственному желанию, а потому что ее уволили, на каждом втором лице в зале появилось выражение, будто бы говорившее: «Ах, вот оно что!» Кроме этой легкой попытки подорвать доверие к ней суда, Кевин практически ничего не мог с ней сделать, поэтому отпустил ее. Он ждал ее несчастную сообщницу.

Сообщница выглядела еще более несчастной, чем в полицейском суде в Милфорде. Ее явно потрясло более впечатляющее обилие мантий и париков. Полицейская форма – это уже плохо, но по сравнению со здешней ритуальной атмосферой полиция казалась почти родной. Если в Милфорде Глэдис была не в своей тарелке, то сейчас она совсем запаниковала. Кевин внимательно рассматривал ее, анализировал, прикидывал, как ему действовать. Майлз Эллисон, несмотря на терпеливую, вкрадчивую манеру, запугал ее до смерти. Парик и мантия явно ассоциировались у нее с чем-то враждебным, с карающей дланью. Поэтому Кевин стал ее утешителем и защитником.

Те ласковые, нежные, чуть ли не воркующие нотки, которые Кевин умел придать своему голосу, звучали почти неприлично – так думал Роберт, слушая первые слова Кевина, адресованные Глэдис. Тихий, неторопливый голос ободрил ее. Она немного расслабилась, перестала нервно сжимать перила маленькими, худыми руками и медленно положила их перед собой. Кевин расспрашивал ее о школе. Испуг в глазах Глэдис исчез, и на вопросы она отвечала вполне спокойно, очевидно, чувствуя, что говорит с другом.

– Итак, Глэдис, полагаю, вам не хотелось идти сегодня в суд и давать показания против двух женщин из «Франчайза».

– Да, не хотелось. Очень не хотелось!

– Но вы пришли, – сказал он без всякого упрека в тоне, а просто констатируя.

– Да, – ответила она пристыженным голосом.

– Почему? Вы считали это своим долгом?

– Нет. Ох, нет.

– Вас кто-то заставил прийти?

Роберт заметил реакцию судьи на этот вопрос; Кевин тоже, краем глаза.

– Вам кто-то угрожал? – быстро заключил Кевин, и господин судья помедлил. – Кто-нибудь сказал вам: «Расскажешь то, что я велю сказать, или я расскажу про тебя»?

На ее лице возникло выражение надежды, смешанной со страхом.

– Не знаю, – откликнулась она, прибегнув к излюбленному ответу необразованного человека.

– Если кто-то угрозами заставил вас солгать, то это лицо будет наказано.

Такая мысль явно не приходила Глэдис в голову.

– Суд и все эти люди, которых вы видите, собрались, чтобы узнать правду. И господин судья сурово накажет того, кто угрозами заставил вас прийти сюда и говорить неправду. Более того: существует очень серьезное наказание для тех, кто дал клятву говорить правду, но сказал обратное. Но если выяснится, что делают они это под давлением, потому что им кто-то угрожал, то более суровое наказание понесет тот, кто угрожал. Вы понимаете?

– Да, – прошептала она.

– А теперь я выдвину предположение о том, что произошло на самом деле, а вы скажете, прав ли я. – Он подождал ответа, но она молчала, поэтому он продолжил: – Кто-то, быть может, ваша подруга, взял кое-что во «Франчайзе» – допустим, часы. Ваша подруга не пожелала оставить часы у себя и отдала их вам. Возможно, вы не соглашались их брать, но ваша подруга, вероятно, проявила настойчивость, а вам не хотелось отказываться от подарка. Вы взяли часы. Теперь позволю себе предположить, что эта подруга попросила вас подтвердить свидетельские показания, которые она собиралась давать в суде. Вы, не желая лгать, воспротивились этому. И тогда она пригрозила вам: «Если ты этого не сделаешь, я скажу, что это ты украла часы из “Франчайза”, когда пришла навестить меня». Или что-то в этом духе.

Кевин помолчал, но она лишь растерянно смотрела на него.

– Полагаю, что из-за этих угроз вы действительно пошли на слушание дела в суд и подтвердили ложные показания вашей подруги, но уже дома пожалели об этом. Вам стало так стыдно, что противно было даже думать о том, чтобы оставить часы у себя. Тогда вы положили их в коробочку и отправили во «Франчайз» по почте, приложив записку: «Мне этого не надо». – Кевин сделал паузу. – Я предполагаю, Глэдис, что на самом деле все было именно так.

Но она испугалась:

– Нет! Нет, у меня никогда не было этих часов.

Кевин не обратил внимание на признание и спокойно продолжил:

– Значит, я ошибаюсь?

– Да. Это не я послала часы обратно.

Он взял в руки листок бумаги и все тем же мягким тоном сказал:

– В школе вы очень хорошо рисовали. Так хорошо, что ваши работы показывали на школьной выставке.

– Да.

– У меня в руках карта Канады – очень аккуратная карта, – которую показали на выставке. За нее вы даже получили награду. Здесь в правом углу ваша подпись, и я не сомневаюсь, что вы очень гордились столь аккуратной работой. Полагаю, вы ее помните.

Рисунок передали судье, а Кевин прибавил:

– Господа присяжные, эту карту Канады Глэдис Риз нарисовала в последний год в школе. Когда господин судья рассмотрит ее, карту, несомненно, передадут вам. – Затем он обратился к Глэдис: – Вы сами нарисовали эту карту?

– Да.

– И написали свое имя в уголке.

– Да.

– А внизу печатными буквами написали «ДОМИНИОН КАНАДА»?

– Да.

– Вы написали печатными буквами внизу: «ДОМИНИОН КАНАДА». Хорошо. А здесь у меня обрывок бумаги, на котором кто-то написал слова: «МНЕ ЭТОГО НЕ НАДО». Этот обрывок бумаги с надписью печатными буквами был приложен к часам, отправленным по почте во «Франчайз». Эти часы пропали, когда в доме работала Роза Глин. И я полагаю, что надпись «МНЕ ЭТОГО НЕ НАДО» – была выполнена тем же почерком, что и надпись: «ДОМИНИОН КАНАДА». И этот почерк – ваш.

– Нет, – выпалила она, взяв протянутый ей обрывок бумаги и быстро отложив его, словно он мог ее ужалить. – Это не я. Это не я послала обратно часы.

– Это не вы написали слова «МНЕ ЭТОГО НЕ НАДО»?

– Нет.

– Но слова «ДОМИНИОН КАНАДА» написали вы?

– Да.

– Что ж, в таком случае у меня есть доказательство, что эти слова написаны одним и тем же почерком. Позже я его продемонстрирую, а пока господа присяжные могут спокойно рассмотреть его и прийти к собственным заключениям. Благодарю.

– Мой ученый коллега предположил, – сказал Майлз Эллисон, – что вы пришли сюда, потому что на вас было оказано давление. Это правда?

– Нет!

– Вы пришли сюда не потому, что боялись того, что может случиться, если вы не придете?

Она на некоторое время задумалась, очевидно, распутывая вопрос в голове.

– Нет, – наконец ответила она.

– То, что вы говорили в полицейском суде, и то, что вы сказали сегодня, правда?

– Да.

– Вам никто не подсказал эти утверждения?

– Нет.

Однако у присяжных сложилось именно такое впечатление: перед ними свидетельница, неохотно повторяющая чужую выдуманную историю.

Других свидетелей обвинения не было, и Кевин решил покончить со всеми сомнениями относительно Глэдис Риз, прежде чем приступить к своей главной задаче, руководствуясь принципом всех домохозяек: сначала надо вымыть ноги, а уж потом убирать дом.

Графолог засвидетельствовал, что два представленных в суде образца почерка выполнены одной и той же рукой. Он не просто не сомневался в этом, но и редко приходил к заключению с такой легкостью. В обоих образцах встречались как одинаковые буквы, так и одинаковые сочетания букв. Присяжные явно пришли к такому же выводу – невозможно было увидеть образцы и усомниться в том, что они написаны одним человеком, – поэтому выдвинутое Эллисоном предположение, что графологи могли и ошибиться, прозвучало неубедительно, будто он говорил по инерции. Кевин ответил на это вызовом эксперта по отпечаткам пальцев, заявившего, что и на карте, и на приложенной к часам бумажке идентичные отпечатки пальцев. Эллисон сделал последний рывок и сказал, что отпечатки могут принадлежать не Глэдис Риз, но ему явно не хотелось, чтобы суд это проверял.

Теперь, установив, что в то время, как Глэдис Риз выступала в полицейском суде, она хранила у себя часы, украденные из «Франчайза», и вернула их сразу после суда вместе с запиской, выдававшей муки совести, Кевин мог приступить к развенчанию истории Бетти Кейн, оставив Розу Глин и ее лжесвидетельство полиции.

Когда давать показания вызвали Бернарда Уильяма Чэдвика, зрители подались вперед и послышался удивленный шепот. Читателям газет это имя знакомо не было. Зачем этот человек явился сюда? Что собирается рассказать?

А он явился, чтобы сообщить, что работает в лондонской фирме, приобретает для нее фарфор и различные модные товары, женат и проживает вместе с женой в Илинге.

– Вы часто в разъездах, – сказал Кевин.

– Да.

– В марте этого года вы ездили в Ларборо?

– Да.

– Будучи в Ларборо, вы встречались с Бетти Кейн?

– Да.

– Как вы познакомились?

– Она меня подцепила.

Эти слова вызвали мгновенный и единодушный протест в зале суда. Как пострадали уличенные во лжи Роза Глин и ее сообщница, никого не волновало, но Бетти Кейн – святая. Нельзя столь небрежно отзываться о Бетти Кейн, так похожей на Бернадетту!

Судья осадил публику, хотя расшумелась она непреднамеренно. Он также сделал выговор свидетелю. «Подцепить», согласно его мнению, понятие весьма размытое, и он был бы благодарен свидетелю, если бы тот, давая ответы, придерживался общепринятого языка.

– Пожалуйста, расскажите суду, как именно вы с ней познакомились, – попросил Кевин.

– Как-то раз я забежал в «Мидленд» выпить чаю, и она… э… заговорила со мной. Она тоже пила чай.

– Одна.

– Совсем одна.

– Не вы первый с ней заговорили?

– Я ее даже не заметил.

– Тогда каким образом она привлекла ваше внимание?

– Она улыбнулась, я улыбнулся в ответ, но вернулся к документам. Я был занят. Потом она со мной заговорила. Спросила, что за документы и тому подобное.

– Итак, знакомство началось.

– Да. Она сказала, что идет в кино, и пригласила меня. Ну, я на тот момент уже закончил работу, а она девчонка симпатичная, вот я и согласился. Мы встретились и на следующий день, и она стала ездить со мной за город.

– Когда вы ездили по делам?

– Ну да. Она меня сопровождала, а потом мы где-нибудь обедали и пили чай, прежде чем ей надо было возвращаться домой к тете.

– Она рассказывала вам о своей семье?

– Да, говорила, что дома чувствует себя несчастной, на нее там никто не обращает внимания. У нее был длинный список жалоб, но я как-то не воспринял их серьезно. Мне она показалась такой холеной штучкой.

– Что? – переспросил судья.

– Девушкой из благополучной семьи, ваша честь.

– Да? – сказал Кевин. – И сколько же длилась эта идиллия в Ларборо?

– Выяснилось, что нам уезжать из Ларборо в один день. Она должна была возвращаться домой, поскольку у нее закончились каникулы – она и так их уже продлила, чтобы еще погулять со мной, – а мне нужно было лететь в Копенгаген по делам. И вот она сказала, что не намерена возвращаться домой, и попросила взять ее с собой. Я не согласился. Невинным ребенком, каким она показалась мне в «Мидленде», я ее уже не считал, поскольку успел узнать ее получше, но все равно думал, она неопытная. В конце концов, ей всего шестнадцать.

– Это она вам так сказала?

– Ей исполнилось шестнадцать в Ларборо. – Губы Чэдвика под темными усиками искривились в усмешке. – Мне это стоило дорогущей губной помады.

Роберт бросил взгляд на миссис Уинн. Та прикрыла лицо руками. Сидевший рядом с ней Лесли Уинн выглядел ошарашенным; его лицо словно окаменело.

– Вы не знали, что на самом деле ей пятнадцать?

– Нет. Только недавно узнал.

– Итак, когда она предложила поехать с вами, вы сочли ее неопытным ребенком шестнадцати лет.

– Да.

– Почему вы передумали?

– Она… убедила меня, что это не так.

– Что не так?

– Что у нее есть опыт.

– И после этого вы без колебаний взяли ее с собой в заграничную поездку?

– Не то чтобы без колебаний, но на тот момент я уже понял, как с ней весело, и не смог бы ее бросить, даже если бы хотел.

– Поэтому вы взяли ее с собой за границу.

– Да.

– И представили своей женой.

– Да, женой.

– Вас не беспокоило, что ее семья будет волноваться?

– Нет. Она сказала, у нее впереди еще две недели каникул и ее родные просто сочтут, что она осталась с тетей в Ларборо. Тетке она сообщила, что едет домой, а родным – что остается. Поскольку письмами они не обменивались, вряд ли семья заподозрила бы, что она не в Ларборо.

– Вы помните, какого числа вы покинули Ларборо?

– Да, я встретил ее на остановке в Мейнсхилле днем двадцать восьмого марта. В это время она обычно садилась на автобус до дома.

После этого Кевин сделал паузу, чтобы значение этой информации произвело должное впечатление. Вслушиваясь в накрывшую зал суда тишину, Роберт подумал, что, если бы зал был пуст, еще тише в нем быть все равно не могло бы.

– Итак, вы отвезли ее в Копенгаген. Где вы остановились?

– В отеле «Красные башмачки».

– Как долго вы там были?

– Две недели.

Раздался удивленный шепот.

– А потом?

– Мы вместе вернулись в Англию пятнадцатого апреля. Она сказала, что дома ее ждут шестнадцатого. Но по дороге туда она говорила, что ее ждали одиннадцатого, то есть она уже пропустила четыре дня.

– Она намеренно ввела вас в заблуждение?

– Да.

– Она объяснила, зачем ввела вас в заблуждение?

– Да. Чтобы ей нельзя было вернуться. Сказала, напишет родным, что нашла работу и счастлива и им не нужно искать ее или беспокоиться.

– Ее не волновало, что это заставит столь преданных ей родителей страдать?

– Нет. Сказала, что дома ей так скучно, что хочется кричать.

Взгляд Роберта вновь невольно упал на миссис Уинн. Он тут же отвел глаза. Ее как будто распяли.

– Как вы отнеслись к сложившейся ситуации?

– Сначала разозлился. Она поставила меня в неудобное положение.

– Вы не волновались за девушку?

– Да нет, не так чтобы…

– Почему?

– Я уже понял, что она прекрасно может позаботиться о себе.

– Что именно вы имеете в виду?

– Я имею в виду: если кто и пострадает в любой созданной ею ситуации, это точно будет не Бетти Кейн.

Звук этого имени вдруг напомнил публике, что речь шла о той самой Бетти Кейн. Об их Бетти Кейн. Так похожей на святую Бернадетту. Толпа нервно зашевелилась, раздались вздохи.

– А потом?

– Ну, мы долго тянули резину…

– Что? – перебил судья.

– Обсуждали, ваша честь.

– Продолжайте, – сказал судья, – но придерживайтесь литературного английского.

– Мы долго говорили, и я решил, что лучше всего отвезти ее в мой домик на реке у Борн-Энд. Мы ездим туда летом на выходные и в отпуск, но в остальное время редко там бываем.

– Говоря «мы», вы имеете в виду вас и вашу жену?

– Да. Бетти с готовностью согласилась, и я отвез ее туда.

– Вы провели ту ночь с ней?

– Да.

– А последующие ночи?

– Следующую ночь я провел дома.

– В Илинге?

– Да.

– А затем?

– Затем я неделю ночевал в домике.

– Ваша жена не удивилась, что вас нет дома по ночам?

– Да нет.

– И как разрешилась эта ситуация в Борн-Энде?

– Как-то раз я приехал туда, а ее нет.

– Что, по-вашему, с ней случилось?

– Ну, в последние пару дней она сильно скучала – дня три она развлекалась, занимаясь хозяйством, но потом ей надоело, а больше там делать нечего, – поэтому когда я обнаружил, что ее нет, то решил, что я ей наскучил и она нашла кого-то или что-то повеселее.

– Позже вы узнали, куда и почему она пропала?

– Да.

– Вы слышали показания, которые давала сегодня Бетти Кейн?

– Слышал.

– Показания, согласно которым ее насильно удерживали в доме близ Милфорда.

– Да.

– Это та самая девушка, которая ездила с вами в Копенгаген, провела там две недели, а затем жила в вашем загородном доме близ Борн-Энда?

– Да, это она.

– Вы в этом не сомневаетесь?

– Нет.

– Благодарю вас.

Когда Кевин сел, а Бернард Чэдвик остался на месте, ожидая вопросов Майлза Эллисона, в зале послышались напряженные вздохи. Роберт хотел бы знать, способно ли лицо Бетти Кейн выражать какие-либо чувства, кроме страха и торжества. Дважды он видел на этом лице ликование и один раз страх – в тот первый день, когда в гостиной к ней подошла старая миссис Шарп. Сейчас же ее вид был таким бесстрастным, словно речь шла не о ней, а о ценах на бирже. Роберт пришел к выводу, что этим впечатлением внутреннего покоя она обязана своей внешности. Это результат широко поставленных глаз, гладкого лба и невыразительного ротика, всегда немного по-детски надутого. Маска, много лет скрывавшая истинную суть Бетти Кейн даже от ее близких. Великолепный камуфляж. Фасад, прячась за которым она могла быть кем угодно. И сейчас она вновь надела эту маску, не менее невинную и спокойную, чем когда Роберт впервые увидел ее в гостиной «Франчайза» в этой ее школьной курточке. Но за маской наверняка бурлили невероятные страсти.

– Мистер Чэдвик, – сказал Майлз Эллисон, – ваши показания несколько запоздали, не так ли?

– Запоздали?

– Да. Это дело обсуждается и в прессе, и в обществе уже недели три. Если вы говорите правду, то вы должны были знать, что двум женщинам предъявлены ложные обвинения. Если, как вы говорите, Бетти Кейн провела это время с вами, а не в доме тех двух женщин, почему же вы сразу не заявили об этом в полицию?

– Потому что я ничего об этом не знал.

– О чем?

– О преследовании тех женщин. Или об истории, которую рассказала Бетти Кейн.

– Как это?

– Я снова ездил за границу по делам. Узнал об этом деле только пару дней назад.

– Понятно. Вы слышали показания девушки, а также показания врача по поводу того, в каком состоянии она прибыла домой. Вы можете как-нибудь это объяснить?

– Нет.

– Это не вы избили девушку?

– Нет.

– Вы говорите, что приехали однажды вечером, а ее не было.

– Да.

– Она собрала вещи и уехала?

– Да, так мне тогда показалось.

– То есть все ее вещи и багаж исчезли вместе с ней.

– Да.

– Однако домой она пришла без багажа, в одном платье и туфлях.

– Об этом я узнал намного позже.

– Хотите сказать, что, когда вы приехали в загородный дом, там было чисто и пусто, и вы не увидели ни намека на поспешный отъезд.

– Да, так и было.

Когда давать показания вызвали Мэри Фрэнсис Чэдвик, ее имя вызвало сенсацию еще до ее появления. Всем было ясно, что это жена, а такого не предвидели даже самые оптимистичные из стоявших в очереди снаружи.

Фрэнсис Чэдвик была высокой миловидной женщиной, естественной блондинкой с фигурой девушки, которая некогда работала манекенщицей. Теперь она слегка располнела, но, судя по добродушному выражению лица, ее это не удручало.

Она подтвердила, что состоит в браке с предыдущим свидетелем и проживает с ним в Илинге. Детей у них не было. Она по-прежнему иногда торговала одеждой. Не потому, что в этом была необходимость, а ради карманных денег и потому что ей это нравилось. Да, она помнила поездку мужа в Ларборо, а оттуда в Копенгаген. Он вернулся из Копенгагена на день позже, чем обещал, и провел с ней ночь. В течение следующей недели она начала подозревать, что муж завел интрижку на стороне. Подозрение подтвердила подруга, рассказав ей, что муж поселил гостью в загородном домике у реки.

– Вы обсудили это с мужем? – спросил Кевин.

– Нет. Это бессмысленно. Они на него летят как мухи.

– И как вы тогда поступили? Или намеревались поступить?

– Так же, как всегда поступаю с мухами.

– А именно?

– Бью их.

– И вы отправились в загородный дом в расчете прибить муху, которую нашли бы там.

– Именно.

– Что вы обнаружили в доме?

– Я поехала туда поздно вечером, надеясь застать там и Барни…

– Барни – это ваш муж.

– А кто же еще. В смысле, да, – поспешно поправилась она, перехватив взгляд судьи.

– А дальше?

– Дверь была не заперта, и я сразу пошла в гостиную. Из спальни послышался женский голос: «Это ты, Барни? Я так по тебе соскучилась». Захожу и вижу: она лежит на кровати в таком неглиже, какие женщины-вамп носили в кино лет десять назад. Выглядела она неряшливо, я даже удивилась вкусу Барни. Лежит, кушает шоколадные конфеты из огромной коробки прямо в кровати. Сцена прямиком из тридцатых.

– Пожалуйста, по существу, миссис Чэдвик.

– Да, прошу прощения. В общем, началось все как обычно…

– Как обычно?

– Да. Ну, знаете: «Кто ты такая, что ты тут делаешь?» Обманутая жена и мимолетная любовница. Но она почему-то меня просто взбесила. Не знаю почему. Обычно меня в такой ситуации трудно вывести из себя. Так, поскандалим, особо друг на друга не обижаясь. Но было в этой потаскушке что-то такое, от чего у меня прямо живот скрутило. Такая…

– Миссис Чэдвик, прошу вас!

– Хорошо. Простите. Но вы же сказали говорить своими словами. В общем, в какой-то момент я уже не могла выносить эту шлю… Ну то есть, довела она меня. Я не сдержалась. Стащила ее с кровати и шлепнула по лицу. Она так удивилась, аж смешно. Будто ее никто в жизни никогда не бил. Говорит: «Вы меня ударили!» А я ей: «Отныне тебя еще не раз будут колотить, моя куколка», и дала ей еще затрещину. Честно признаюсь, преимущество было на моей стороне. Я покрупнее буду, да и рассердилась страшно. Сорвала с нее это дурацкое неглиже и продолжала лупить ее, пока она не споткнулась о свои мюли и не растянулась на полу. Я ждала, что она встанет, но она так и лежала, и я решила, она потеряла сознание. Я пошла в ванную, намочила тряпку холодной водой и обтерла ей лицо. Потом пошла на кухню, чтобы сварить кофе. К тому времени я уже остыла и подумала, она тоже будет рада выпить чашечку, когда придет в себя. Я сварила кофе и оставила его на столе, но, когда вернулась в спальню, оказалось, что она притворялась, будто у нее обморок. Эта маленькая… девчонка сбежала. Время одеться у нее было, и я так и подумала, что она в спешке и дала деру.

– Вы тоже ушли?

– Я подождала часок, думая, что приедет Барни. Мой муж. Вещи девчонки были разбросаны по всей комнате, ну… я их побросала в ее же чемодан и убрала его в шкаф под лестницей на чердак. И открыла все окна. Должно быть, она духи на себя половником выливала. Но Барни не приехал, и я пошла прочь. Видимо, совсем чуть-чуть с ним разминулась, ведь той ночью он все-таки заехал. Но через пару дней я рассказала ему, что произошло.

– И как он отреагировал?

– Сказал, жаль, что ее матушка не поступила с ней так же еще лет десять назад.

– Он не беспокоился о том, что с ней стало?

– Нет. Я немного волновалась, но он ответил, что она живет совсем рядом, в Эйлсбери. Туда она легко могла поймать попутку.

– Значит, он не сомневался, что она отправилась домой?

– Да. Я говорю: стоило бы проверить. Она все-таки совсем еще ребенок.

– А он что на это ответил?

– Сказал: «Фрэнки, дорогуша, у этого “ребенка” инстинкт самосохранения похлеще, чем у хамелеона».

– Значит, вы выбросили это дело из головы?

– Да.

– Но вы должны были о нем вспомнить, когда прочли статью о деле дома «Франчайз».

– Да нет.

– Почему же?

– Ну, во‑первых, я не знала ее имени. Барни называл ее Лиз. Да я и не разглядела связи между похищенной и избитой пятнадцатилетней школьницей и содержанкой Барни. В смысле, девицей, которая ела шоколадки у меня в кровати.

– Если бы вы поняли, что это одна и та же девушка, вы бы сообщили полиции то, что вам было о ней известно?

– Непременно.

– Не стали бы колебаться из-за того, что именно вы ее избили?

– Нет. Будь у меня такая возможность, я бы завтра же все повторила.

– Избавлю своего ученого коллегу от необходимости задавать вопрос: вы намерены развестись с мужем?

– Нет. Ни в коем случае.

– Значит, ваши и его показания не тайный сговор?

– Нет. Если бы я хотела развестись, мне не пришлось бы давать ложные показания. Но я не собираюсь разводиться с Барни. С ним весело, и он хорошо зарабатывает. Что еще от мужа нужно?

– Даже не знаю, – пробормотал Кевин.

Далее он попросил ее подтвердить, что девушка, о которой она говорила, – та же, что сейчас давала показания; та, кого она видит в суде. Поблагодарив миссис Чэдвик, он сел.

Но Майлз Эллисон даже не пытался устраивать перекрестный допрос. Кевин хотел было вызвать следующего свидетеля, однако его опередил председатель жюри присяжных, сообщивший господину судье, что им достаточно имеющихся свидетельств.

– Кто тот свидетель, которого вы собирались вызвать, мистер Макдермот? – спросил судья.

– Владелец отеля в Копенгагене, ваша честь. Он готов подтвердить, что они останавливались у него в отеле в указанный период.

Судья вопросительно посмотрел на председателя.

Тот посовещался с присяжными.

– Нет, ваша честь, мы не видим в этом необходимости. Оставляем это на ваше усмотрение.

– Если вы считаете, что можете вынести правильный вердикт на основании уже услышанного – а лично мне кажется, что дополнительные свидетельства излишни, – пусть так и будет. Желаете ли вы прослушать выступление защитника?

– Нет, ваша честь, благодарю вас. Мы уже вынесли вердикт.

– В таком случае, полагаю, мне тоже нет смысла подводить итоги. Желаете удалиться?

– Нет, ваша честь. Мы вынесли решение единогласно.

Глава 23

– Лучше подождать, пока разойдется толпа, – предложил Роберт. – Тогда нас выпустят через черный ход.

Почему-то Марион выглядела совершенно безрадостно, даже сурово. Как будто еще не отошла от шока. Неужели все это ее так задело?

Заметив озадаченное выражение его лица, она объяснила:

– Бедная, бедная женщина. Ни о чем другом думать не могу.

– О ком вы? – не понял Роберт.

– О матери этой девочки. Можете представить себе что-либо более ужасное? Лишиться крыши над головой страшно… О да, дорогой Роберт, вам нет нужды нам ничего рассказывать… – Она показала ему свежий номер «Ларборо таймс» с заголовком: «“ФРАНЧАЙЗ”, МЕСТО ЗНАМЕНИТОГО МИЛФОРДСКОГО ПОХИЩЕНИЯ, ПРОШЛОЙ НОЧЬЮ СГОРЕЛ ДОТЛА». – Вчера это показалось бы мне невероятной трагедией. Но по сравнению с болью этой женщины это такой пустяк. Что может быть страшнее, чем обнаружить, что человека, с которым ты столько лет жил под одной крышей и которого любил, не существует и никогда не существовало? Что человек, которого ты так сильно любил, не просто не любит тебя, но и вообще о тебе не думает и никогда не думал? Что ей остается в таком случае? Она больше не сможет ступить на зеленую траву, не опасаясь, что под ногами трясина.

– Да, – согласился Кевин. – Я даже смотреть на нее не могу. Ужас, что ей пришлось перенести.

– У нее замечательный сын, – сказала миссис Шарп. – Надеюсь, он ее утешит.

– Разве ты не видишь, – возразила Марион, – у нее и сына-то нет. У нее ничего не осталось. Она думала, у нее есть Бетти. Любила ее и была в ней так же уверена, как в собственном сыне. А теперь рухнул весь фундамент ее жизни. Как ей теперь оценивать людей, если внешность так обманчива? Нет, у нее ничего не осталось. Только пустота. Сердце кровью обливается, когда думаю о ней.

Кевин взял ее за руку:

– У вас хватает собственных бед, не взваливайте на себя чужие. Идемте; думаю, теперь нас отпустят. Разве не приятно вам было видеть, как полиция ненавязчиво загоняет клятвопреступниц в угол?

– Нет, я могла думать лишь о публичном распятии этой женщины.

Значит, она тоже это так назвала.

Кевин не обратил внимания на ее слова.

– А как все представители прессы бросились к телефону, чуть ли не перескакивая друг через друга, как только судья ушел? Обещаю, вашу репутацию очистят все газеты Британии. Самое публичное оправдание со времен Дрейфуса. Подождите меня здесь, мне надо снять мантию. Вернусь через секунду.

– Наверное, нам придется ночку-другую провести в гостинице? – предположила миссис Шарп. – У нас осталось какое-нибудь имущество?

– Да, и, к счастью, немало, – ответил Роберт и описал, что удалось спасти. – Но вам не обязательно ехать в отель. – И сообщил им о предложении Стэнли.

После суда Марион с матерью отправились в небольшой дом на окраине «нового» города. В передней гостиной мисс Сим они сели праздновать маленькой, сдержанной компанией: Марион, ее мать, Роберт и Стэнли. Кевину надо было возвращаться в город. На столе стоял пышный букет цветов с одной из лучших карточек от тети Лин. Теплые, вежливые послания тети Лин имели не больше смысла, чем вопрос: «Много дел сегодня, мой милый?», но оказывали столь же умиротворяющее воздействие. Стэнли принес экземпляр «Ларборо Ивнинг Ньюз», где всю передовицу занимал рассказ о процессе под заголовком «АНАНИЯ ТОЖЕ СОЛГАЛ» [11].

– Не хотите ли завтра поиграть в гольф? – обратился Роберт к Марион. – Вы так давно не были на свежем воздухе. Можем начать пораньше, пока на поле нет народа.

– Да, я была бы рада, – ответила она. – Полагаю, завтра жизнь начнется с чистого листа и превратится в обычную смесь хорошего и плохого. Но сегодня все еще кажется, что может произойти лишь дурное.

Впрочем, утром, когда он заехал за ней, все вернулось на круги своя.

– Вы не представляете, какое это блаженство, – поделилась она впечатлениями, – жить в этом доме. Достаточно повернуть кран, и польется горячая вода.

– А еще здесь очень поучительно, – прибавила миссис Шарп.

– Поучительно?

– Слышно каждое сказанное за стеной слово.

– Мама! Ну уж не каждое!

– Каждое третье, – поправилась миссис Шарп.

На поле для гольфа они отправились в прекрасном настроении, и Роберт решил, что сделает Марион предложение за чаем в клубе. Или там будет слишком много народа, желающего сказать доброе слово после суда? Тогда, может быть, по дороге домой?

Он счел, что лучше всего будет оставить старый дом тете Лин – он настолько принадлежал ей, что невозможно было представить, что она не проживет там до конца дней своих, – а для себя и Марион подыскать местечко где-нибудь в Милфорде. Сейчас найти дом нелегко, но в крайнем случае ведь есть квартирка на верхнем этаже конторы «Блэр, Хэйуорд и Беннет». Придется убрать оттуда архивы за последние лет двести, а то они уже приближаются к музейному состоянию. Давно следовало этим заняться.

Да, он сделает ей предложение по дороге домой.

Обнаружив, что мысли об этом отрицательно влияют на игру, он все же передумал. У девятой лунки он наконец перестал размахивать клюшкой и сказал:

– Марион, я хочу на вас жениться.

– В самом деле, Роберт? – Она достала клюшку и отбросила сумку на край поля.

– Вы ведь согласны?

– Нет, Роберт, милый, не согласна.

– Но, Марион! Почему? Почему нет?

– Ох… как говорят дети, «потому что».

– Но почему?

– Причин много, и каждая из них хороша сама по себе. Например, если человек до сорока лет не женился, значит, женитьба – это не то, что ему нужно в жизни, а лишь что-то, что внезапно свалилось на него, вроде гриппа, или радикулита, или требований из налоговой инспекции. Не хочу быть чем-то, что внезапно свалилось на вас.

– Но это…

– Кроме того, я не принесу никакой пользы фирме «Блэр, Хэйуорд и Беннет». Хотя…

– Я же не прошу вас выходить замуж за фирму.

– Хотя доказано, что я не избивала Бетти Кейн, я все равно навсегда останусь «той женщиной из дела Кейн». Не к лицу старшему партнеру иметь такую супругу. Вам от этого будет только хуже, уверяю вас, Роберт!

– Марион, ради всего святого! Перестаньте…

– К тому же у вас есть тетя Лин, а у меня – мама. Не можем же мы их бросить. Я не просто люблю свою мать, она мне нравится как человек. Я ею восхищаюсь, и нам хорошо вместе. Ну а вы привыкли, что тетя Лин вас балует… Да, привыкли! И вам будет не хватать заботы, которой я вас окружить не смогу, а если бы могла, все равно не стала бы. – Она весело улыбнулась Роберту.

– Марион, я хочу жениться на вас именно потому, что вы не собираетесь надо мной трястись. У вас зрелый ум и…

– Зрелый ум – это прекрасно, когда вы раз в неделю обедаете вместе, но, проведя всю жизнь с тетей Лин, вы скоро убедитесь, что вам не хватает вкусной еды и отсутствия критики.

– Вы кое о чем не упомянули, – сказал Роберт.

– О чем же?

– Любите вы меня хоть немного?

– Да. Я вас очень люблю. Наверное, больше, чем когда-нибудь кого-нибудь любила. Отчасти поэтому и не хочу выходить за вас замуж. А другая причина – во мне.

– В вас?

– Поймите, я не отношусь к тому типу женщин, из которых выходят хорошие жены. Я не умею забывать себя ради другого, не умею подстраиваться под чьи-либо требования, капризы и хвори. Мы с мамой прекрасно уживаемся, потому что не предъявляем друг другу никаких требований. Если одна из нас захворает, она удаляется к себе в комнату и лечится, пока снова не сможет предстать перед человеческим обществом. Но ни один муж не станет этого делать. Он рассчитывает на сочувствие – пусть даже заболел по собственной вине, раздевшись, когда ему стало жарко, вместо того чтобы благоразумно подождать, пока остынет. На сочувствие, внимание и вкусную еду. Нет, Роберт. Сотни тысяч женщин только и ждут возможности за кем-то ухаживать. Зачем же выбирать меня?

– Затем, что таких, как вы, одна на сотни тысяч, и я вас люблю.

Она как будто немного смутилась:

– Я кажусь вам легкомысленной, правда? Но в моих словах есть смысл.

– Но, Марион, эта одинокая жизнь…

– Судя по моему собственному опыту, «полноценная» жизнь полна лишь чужих требований.

– …и ваша матушка не будет жить вечно.

– Зная маму, как знаю ее я, не сомневаюсь, что она с легкостью переживет меня. Вам лучше закончить с этой лункой. Вижу, приближается старый полковник Уиттакер.

Он машинально загнал мяч в лунку.

– Что же вы собираетесь делать? – спросил он.

– Если не выйду за вас замуж?

Роберт стиснул зубы. Она права: вероятно, ему и правда непросто будет выносить ее насмешливость.

– Что вы с матушкой думаете делать теперь, когда лишились «Франчайза»?

Она ответила не сразу, будто говорить было трудно. Повернулась к нему спиной, начала складывать клюшки в сумку:

– Мы едем в Канаду.

– Вы уезжаете?

Она по-прежнему не оборачивалась:

– Да.

Его это ошеломило.

– Но, Марион, вы не можете. И почему в Канаду?

– У меня там кузен, он преподает в университете МакГилл. Сын единственной сестры моей матери. Некоторое время назад он написал, предложил поселиться с ним, но мы тогда только унаследовали «Франчайз» и были очень счастливы в Англии. Пришлось отказаться. Но предложение по-прежнему в силе. И мы… мы обе теперь будем рады уехать.

– Понимаю.

– Не смотрите так грустно. Вы не догадываетесь, чего избежали, дорогой мой.

Игру они закончили в строгом, деловом молчании.

Роберт отвез Марион к мисс Сим и поехал на Син-лейн. Он кисло улыбнулся, думая о том, как много нового привнесло в его жизнь знакомство с Шарпами. В том числе он узнал, каково это – получить отказ на предложение руки и сердца. Последнее, наверное, удивило его сильнее всего.

Через три дня, продав в комиссионный остатки мебели, а Стэнли – свою старую машину, которую он так презирал, мать и дочь Шарп покинули Милфорд на поезде. На том странном, с виду игрушечном поезде, который шел через Нортон. Роберт отправился с ними, чтобы помочь им пересесть на скоростной.

– Всегда любила путешествовать налегке, – сказала Марион, указывая на их скромный багаж, – но никогда не предполагала, что полечу в Канаду с одним саквояжем.

Роберт не мог даже думать о том, чтобы поддерживать ничего не значащую беседу. На него нахлынуло отчаяние, какого он не знал с тех пор, как ребенком вынужден был возвращаться в школу после каникул. Вдоль железнодорожного полотна пышно цвели цветы, поля пожелтели от лютиков, но Роберту мир казался пепельно-серым и мрачным.

Он смотрел, как Шарпов уносит лондонский поезд, и думал, что теперь, когда нет надежды видеть тонкое, смуглое лицо Марион хоть раз в день, жизнь в Милфорде станет невыносима.

Впрочем, жизнь эту он переносил легче, чем предполагал. После полудня начал вновь играть в гольф, и, хотя мяч навсегда остался для него «куском гуттаперчи», своей прежней формы Роберт не потерял. Он обрадовал мистера Хезелтайна вновь пробудившимся интересом к работе. Предложил Невилу вместе рассортировать архивные дела на чердаке, возможно, превратить их в книгу. Когда три недели спустя из Лондона пришло прощальное письмо Марион, Роберт уже вполне уютно чувствовал себя в привычных теплых объятиях Милфорда.

Марион писала:

«Дражайший Роберт!

Это лишь прощальная записка, чтобы сообщить Вам, что мы обе Вас вспоминаем. Послезавтра мы летим в Монреаль утренним самолетом. Теперь, когда отъезд так близко, мы обе поняли, что в нашей памяти сохранились лишь добрые, приятные минуты, а все остальное размыто и кажется не таким уж важным. Может, это всего лишь преждевременная ностальгия. Не знаю. Знаю только, что всегда буду счастлива, вспоминая Вас. И Стэнли, и Билла… и Англию.

С любовью и благодарностью к Вам от нас обеих.

Марион Шарп».

Он положил письмо на стол из красного дерева с латунными уголками. На письмо падал луч послеполуденного солнца.

Завтра в это время Марион уже не будет в Англии.

Грустная мысль, но ведь ничего не поделаешь. Что тут можно поделать?

А затем одна за другой случились три вещи подряд.

Пришел мистер Хезелтайн и сообщил, что миссис Ломакс вновь желает изменить свое завещание и просит Роберта немедленно приехать на ферму.

Позвонила тетя Лин и попросила по дороге домой купить рыбы.

А мисс Тафф принесла на подносе чай.

Долгое время он рассматривал два диетических печенья на тарелочке. Затем мягким, но решительным движением отодвинул поднос в сторону и поднял телефонную трубку.

Глава 24

Летний дождь с унылой настойчивостью поливал поле аэродрома. То и дело ветер подхватывал струи дождя и одним размашистым движением обдавал ими здание аэровокзала. Над дорожкой к самолету, отправлявшемуся в Монреаль, был навес, и пассажиры наклоняли головы, по пути борясь с непогодой. Находясь в хвосте очереди, Роберт видел плоскую черную шляпку миссис Шарп и выбивавшиеся из-под шелка седые пряди волос.

Когда Роберт вошел в самолет, они уже сидели на местах, а миссис Шарп рылась в сумочке. Он шел между рядами кресел; Марион подняла голову и заметила его. Лицо ее осветилось радостным удивлением.

– Роберт! – воскликнула она. – Вы пришли нас проводить?

– Нет, я лечу этим же самолетом.

– Летите? – изумленно оглядев его, переспросила она. – Вы?

– Это ведь общественный вид транспорта.

– Знаю, но вы… летите в Канаду?

– Да.

– Зачем?

– Навестить сестру в Саскачеване, – серьезно пояснил Роберт. – Это куда лучший предлог, чем кузен, преподающий в университете.

Она рассмеялась – тихо и радостно.

– Ах, Роберт, дорогой мой, – сказала она. – Если б вы только знали, какой вы противный, когда напускаете на себя этот надменный вид!

Примечания

1

Sin – грех (англ.).

2

Бродмур – старейшая из психиатрических больниц строгого режима в Англии, расположена в Беркшире.

3

Гробы повапленные – лицемеры; так Христос в Евангелии от Матфея называет фарисеев (Мф. 23:27).

4

Джон Нокс (ок. 1514–1572) – шотландский богослов, лидер Реформации в Шотландии.

5

«Вулворт» – международная торговая сеть, основанная в США в 1879 г.

6

На благо общества… и гражданина (лат.).

7

Секстон Блейк – персонаж множества британских детективных романов, комиксов и постановок с 1893 г. Впервые появляется в романе «Пропавший миллионер» Гарри Блайта. В дальнейшем про него писали различные авторы.

8

До свидания (фр.).

9

Альфред Дрейфус (1859–1935) – французский офицер, в 1894 г. обвиненный в шпионаже в пользу Германии; оправдан в 1899 г. после пересмотра дела. Оскар Слейтер (1872–1948) – британский гражданин, жертва судебной ошибки, обвиненный в убийстве и отсидевший почти двадцать лет, прежде чем его дело пересмотрели.

10

Уильям Швенк Гилберт (1836–1911) – британский писатель, поэт и либреттист, автор многочисленных комических опер в сотрудничестве с Артуром Салливаном. Здесь отсылка к их опере «Микадо».

11

Анания – член раннехристианской общины, который попытался обмануть апостолов и после разоблачения внезапно скончался (Деян. 5:1—11).

Content

Джозефина Тэй
Похищенная девушка

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Примечания