Рюноскэ Акутагава

Мадонна в черном

Серия «Эксклюзивная классика»

Перевод с японского

Серийное оформление А. Фереза, Е. Ферез

Компьютерный дизайн В. Воронина

В оформлении обложки использована картина Коицу Цутии «Плавучий павильон Катада в снегу».

© Школа перевода В. Баканова, 2022

© Перевод. В. Гривнин, наследники, 2022

© Перевод. Т. Соколова-Делюсина, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2023

* * *

Вечный Жид

Во всех христианских странах существует легенда о Вечном Жиде. Италия, Франция, Англия, Германия, Испания – нет, пожалуй, ни одной страны, до которой не дошло бы это предание. И, разумеется, тема Вечного Жида с давних пор является одной из самых распространённых в искусстве. Достаточно назвать гравюры Гюстава Доре, романы Эжена Сю и доктора Кроули. Помнится мне, что и в знаменитом романе «Монах» Льюиса рядом с Люцифером и истекающей кровью монахиней действует Вечный Жид. А совсем недавно рассказ на эту тему написал Уильям Шарп, именующий себя Феоной Маклеод (названия его я, к сожалению, не запомнил).

Так кто же он такой, этот Вечный Жид? Обычно так называют еврея, который, навлекши на себя проклятие Иисуса Христа, обречён вечно скитаться по миру в ожидании Судного дня. В разных легендах он выступает под разными именами. То его называют Картафил, то Агасфер, то Бутадеус, то Исаак Лакедем. Да и о роде его занятий нет единого мнения. Одни утверждают, что он был сторожем претории в Иерусалиме, другие считают его слугою Пилата. Некоторые называют его сапожником. Обстоятельства же, связанные с самим проклятием, во всех версиях описываются примерно одинаково. Когда ведомый на Голгофу Христос, желая перевести дух, остановился на миг у дверей дома этого человека, тот не только осыпал его жестокой бранью, но ещё и ударил. Проклятие же звучало следующим образом: «Ты гонишь Меня, и Я уйду, но зато ты дождёшься Моего возвращения». Позже этот человек, подобно Павлу, принял крещение от Анании и стал называться Иосифом. Но тяготеющее над ним проклятие может быть снято только в день Второго пришествия. К примеру, 22 июня 1721 года его видели на улицах Мюнхена, о чём упоминает в своих «Записных книжках» Хормайер.

Впрочем, это событие сравнительно недавнего времени, упоминания о Вечном Жиде можно обнаружить и в более древних книгах. Одной из самых ранних, очевидно, является летопись монастыря Святого Албана, составленная Матвеем Парижским. В этой летописи есть запись о посещении монастыря архиепископом Великой Армении, и приводятся слова некоего рыцаря, его переводчика, о том, что в Армении архиепископу якобы не раз приходилось сиживать за одним столом с Вечным Жидом. Аналогичное свидетельство обнаружено в стихотворном варианте летописи, написанном в 1242-м историком из Фландрии Филиппом Муском. Из этого можно сделать вывод, что до XIII века Вечный Жид не появлялся в Европе, а если и появлялся, то его появление осталось незамеченным. Зато уже в 1505 году он помог богемскому ткачу по имени Кокото найти клад, зарытый 60 лет назад его дедом. Есть и другие свидетельства. В 1547 году Пауль фон Айцен, настоятель монастыря в Шлезвиге, видел его молящимся в одном из гамбургских соборов. Упоминания о том, что его видели то на севере, то на юге Европы, продолжают появляться вплоть до начала XVIII века. Даже если ориентироваться только на самые достоверные, получится, что в 1575 году его видели в Мадриде, в 1599-м – в Вене, а в 1601-м сразу в трёх местах – Любеке, Ревеле и Кракове. Если верить Рудольфу Ботлеусу, то в 1604 году он появлялся ещё и в Париже. Потом через Наумбург и Брюссель, очевидно, добрался до Лейпцига, а в 1658 году передал секрет приготовления целебного снадобья (два листка шалфея и один листок щавеля смешать с пивом и выпить) некоему Самюэлю Уоллису, который страдал лёгочной болезнью. Затем, побывав, как вы уже знаете, в Мюнхене, он ещё раз посетил Англию, где встречался с профессорами Кембриджа и Оксфорда, после чего его видели в Дании и Швеции, затем его след теряется, и все попытки проследить его далее оказываются тщетными.

Смею надеяться, что всё вышесказанное позволит читателю хотя бы в общих чертах уяснить, кого называют Вечным Жидом и какова его история в древние времена. Но изложение всех этих фактов ни в коем случае не является моей целью. Мне хотелось бы рассказать вам о двух давно мучивших меня вопросах, которые возникали у меня всякий раз, когда я думал об этой легендарной личности, и на которые я совсем недавно нашёл ответ в старинном манускрипте, совершенно случайно мною же самим и обнаруженном. Одновременно речь пойдёт и о самом манускрипте. Итак, начну с вопросов, которые так долго не давали мне покоя.

Первый из них – чисто фактологического порядка. Известно что Вечный Жид появлялся почти во всех странах христианского мира. А если так, то неужели же он не бывал в Японии? Я не хочу касаться здесь современной Японии, но ведь уже во второй половине XIV века в юго-западной части страны получило широкое распространение христианское учение. Если мы обратимся к «Восточной Библиотеке» д’Эрбло, то узнаем, что, когда в начале XVI века ведомая Фадэйрой арабская конница захватила Елвен, Вечного Жида видели среди арабских воинов; говорят, что вместе с Фадэйрой он славил Аллаха: «Аллах Акбар» («Аллах велик»). Так что скорее всего к тому времени он успел побывать на Востоке. И трудно себе представить, чтобы он не наведался в Японию, где даймё – аристократы эпохи феодализма, – повесив на шею золотые распятия, твердили «Отче наш», а их жёны, перебирая пальцами коралловые чётки, преклоняли колена перед Девой Марией. Короче говоря, неужели легенда о Вечном Жиде уже тогда не проникла в Японию, точно так же, как проникли столовое стекло и ребек? Вот первый из мучивших меня вопросов.

Второй вопрос совершенно иного свойства. Вечный Жид был осуждён вечно скитаться по миру за то, что повёл себя непочтительно по отношению к Иисусу Христу. Но ведь когда Христа распинали, то над ним издевался не один этот еврей. Кто-то надел ему на голову терновый венец, кто-то набросил на плечи багряницу, кто-то прибил на верхнюю часть его креста табличку с надписью «I. N. R. I». А уж тех, кто бросал в него камнями, кто плевал в него, и вовсе сосчитать невозможно. Так почему же именно тот еврей навлёк на себя проклятие Христа? Или хотя бы какие толкования даются по этому поводу? Вот второй вопрос, который долго мучил меня.

В течение нескольких лет я тщетно рыскал по старинным манускриптам, как восточным, так и западным, не находя никакой зацепки. А надо сказать, что число литературных произведений, так или иначе затрагивающих тему Вечного Жида, чрезвычайно велико. Прочесть все совершенно невозможно, особенно если не выезжать из Японии. И я постепенно примирился с мыслью, что мне никогда не удастся найти ответы на мои вопросы. Но вот что произошло осенью прошлого года, когда я уже был близок к отчаянию. Решив, что это будет моей последней попыткой, я объехал провинции Хиго и Хидзен, побывал на островах Хирато и Амакуса, долго копался в бесчисленных старинных рукописях, и вдруг наткнулся на манускрипт эпохи Бунроку[1], в котором и нашёл наконец упоминание о Вечном Жиде. Что касается самого манускрипта, то мне не хотелось бы сейчас тратить время на описание его достоинств и недостатков. Достаточно будет сказать, что это весьма незатейливые записки, наспех сделанные кем-то со слов одного из тогдашних христиан.

Согласно этим запискам, Вечный Жид неожиданно встретился Франциску Ксавье на корабле, следовавшем из Хирато на Кюсю. Франциску Ксавье в том путешествии «сопутствовал проповедник Симеон», и именно благодаря этому Симеону слух о том, что произошло на борту корабля, дошёл сначала до местных христиан, а потом, распространившись по всей стране, в конце концов, спустя несколько десятилетий, достиг, очевидно, и автора вышеупомянутых записок. Если верить его словам, история о том, как святой Франциск встретился с Вечным Жидом, была в то время очень популярна в среде японских христиан и довольно часто становилась темой проповедей. Я хочу познакомить читателей с примерным содержанием этих записок и, приведя несколько цитат из оригинала, разделить с ними радость, которую испытал, найдя наконец ответ на долго мучившие меня вопросы.

Прежде всего в записках говорится о том, что корабль, на борту которого произошла знаменитая встреча, был гружён «всевозможными плодами и разными местными диковинами». Из этого следует, что дело происходило скорее всего осенью.

Это подтверждается и последующим перечислением плодов – фиги и прочее. Других попутчиков, похоже, не было. Время действия – полдень. Ограничившись всего несколькими вводными фразами, автор сразу же переходит к сути, поэтому, если читателя интересуют подробности, ему остаётся лишь, призвав на помощь собственное воображение, представить морскую гладь, как рыбья чешуя переливающуюся в лучах ослепительно сияющего солнца, горы фиг и гранатов и троих «рыжеволосых», которые, сидя посреди всего этого великолепия, увлечённо беседуют, потому что изобразить всё это ярко и обстоятельно не по силам простому учёному, каковым являюсь я.

Вместе с тем, полагая, что читателю не захочется слишком утруждать себя, я подумал, что будет лучше, если я всё же приду на помощь его воображению и познакомлю хотя бы с описанием внешности Вечного Жида, обнаруженным мной в сочинении Пэка «История Станфорда». Вот что пишет Пэк: «На нём лиловая куртка с пуговицами до пояса. Штаны того же цвета, довольно новые. На ногах белоснежные чулки, то ли полотняные, то ли вязанные из шерсти, не разглядел. И борода, и волосы седые. В руке белый посох». Всё это Пэк записал со слов Самюэля Уоллиса, того человека, страдавшего лёгочной болезнью, о котором я уже рассказывал. Естественно предположить, что, когда Вечного Жида встретил Франциск Ксавье, он выглядел примерно так же.

Но как догадались, что это был именно Вечный Жид? В записках говорится, что, когда «святой отец стал творить молитву, этот малый тоже начал ревностно молиться», так что, очевидно, святой Франциск первый заговорил с ним. Заговорив же, сразу понял, что перед ним не обычный человек. И по тому, что он говорил, и по самой манере вести беседу незнакомец вовсе не был похож на какого-нибудь авантюриста или путешественника, которых в те времена судьба нередко забрасывала на Восток. К тому же он с такой «живостью необычайной, будто видел всё собственными глазами, описывал как недавние, так и давно минувшие события, имевшие место в Индийской земле и в странах южных варваров», что «не токмо Симеон, но даже и сам святой отец, в изумление чрезвычайное пришедши, лишились дара речи». «Откуда ты, незнакомец?» – спросил святой отец, и тот отвечал: «Иудей, не имеющий постоянного пристанища в мире». Полагаю, что даже святой Франциск поначалу усомнился и не поверил этому человеку. Во всяком случае он потребовал: «Поклянись обителью блаженных Парайсо, что говоришь правду!» – на что незнакомец якобы ответил: «Клянусь!» «И тогда святой отец, не обинуясь более, вступил с ним в беседу, и долго весьма говорили они о том и о сём». Далее выясняется, что говорили они, во всяком случае в начале разговора, о делах, давно ушедших в прошлое, религиозных же вопросов не затрагивали вовсе.

Сначала речь шла о святой Урсуле, о том, как она, а вместе с ней 11 000 девственниц, приняли мученическую смерть, потом о чистилище святого Патрика, после чего, обсудив деяния святых апостолов, собеседники заговорили о том, как Господь Иисус Христос был распят на Голгофе. Причём, прежде чем перейти к этой теме, святой Франциск попросил у матроса несколько фиг, которыми был гружён корабль, и угостил ими Вечного Жида. Я упоминаю об этом, в общем-то совершенно незначительном, факте, только потому, что писал об этих фигах прежде. Вернёмся же к беседе.

Святой Франциск:

– Были ли вы в Иерусалиме, когда Господь принимал смертные муки?

Вечный Жид:

– Разумеется, я видел их собственными глазами. В те времена меня звали Иосиф, я был сапожником и жил в Иерусалиме. Как только правитель наш Пилат предал Господа на распятие, я, собрав домашних своих, постыдно насмехался над Господом и страданиями Его.

В записках рассказывается о том, как Иисус Христос, охраняемый фарисеями и первосвященниками, шёл нетвёрдой походкой «сквозь беснующуюся толпу» следом за крестьянином, несущим на спине Его крест. Багряница покрывала Его плечи. Голова была увенчана терновым венцом. На руках и ногах, словно розы, алели раны и рубцы от ударов кнутом. И только глаза Его ничуть не изменились. В глубине этих глаз, «ясных, голубых, совершенно таких же, как в прежние дни», застыло какое-то странное выражение по ту сторону печали и радости. И глаза эти произвели необыкновенное впечатление даже на такого человека, как Иосиф, который не верил в учение «сына плотника из Назарета». Вот что сам он говорит по этому поводу: «Каждый раз, как взглядывал я в глаза Господу, сердце моё невольно сжималось. Не потому ли, что Его глаза напоминали мне глаза моего умершего брата?»

Тем временем Иисус Христос, весь покрытый пылью и потом, очевидно желая перевести дух, остановился у порога его дома, мимо которого как раз проходил. Рядом скорее всего толпились препоясанные кожаными поясами фарисеи с непомерно длинными ногтями, благоухающие нардовым маслом блудницы с волосами, напудренными голубой пудрой. Возможно, слева и справа блестели в лучах жгучего солнца щиты римских легионеров. Впрочем, в записках сказано просто: «собралось множество людей». Иосиф же, заметив остановившегося у его дома Иисуса, «вознамерился показать собравшимся, сколь велика его преданность первосвященникам». Держа в одной руке собственного сына, другою он схватил за плечо «Сына человеческого» и грубо толкнул Его. «На кресте и отдохнёшь вдоволь, ждать уж недолго» – так сказал он, издеваясь, потом, осыпав Иисуса бранью, поднял руку и ударил Его по лицу.

И тогда Иисус тихо поднял голову и строго посмотрел на Иосифа. Взгляд Его глаз, которые показались Иосифу такими похожими на глаза покойного брата, был испытующе суров. «Ты гонишь Меня, и Я уйду, но зато ты дождёшься Моего возвращения». Эти слова, более резкие, чем знойный ветер пустынь, мгновенно опалили душу Иосифа. Действительно ли Иисус произнёс их, этого не понял даже сам Иосиф. Однако «проклятие столь явственно прозвучало в его душе, что он содрогнулся». Поднятая рука сама собой опустилась, ненависть, туманившая голову и сердце, исчезла, и он, всё ещё держа на руках ребёнка, неожиданно для самого себя опустился на дорогу и попытался поцеловать искалеченную, с вырванными ногтями ногу. Но поздно – Иисус, подгоняемый легионерами, уже удалился. Иосиф растерянным взглядом проводил мелькавшую в толпе багряницу. И в тот же миг глубокое раскаяние пронзило его душу. Но рядом не было никого, кто мог бы его понять. Даже его собственные жена и дети истолковали его порыв как очередную насмешку над Христом, как если бы он возложил Ему на голову терновый венец. И, конечно же, прохожие только смеялись.

Иосиф не помнил, когда жена забрала у него ребёнка, яростное иерусалимское солнце, от которого, казалось, плавились камни, светило ему в спину, пыль, поднимавшаяся от дороги, ложилась на одежду, по щекам текли горячие слёзы, а он всё стоял и стоял на коленях, не в силах двинуться с места…

«Велик город Иерусалим, и многие насмехались над Господом, но единственно я уразумел, что сие было грехом. И именно как уразумевший и был предан проклятию. Небеса не карают того, кто творит грех, не ведая, что творит. Иными словами, я один несу на себе бремя греха за то, что Господа подвергли мучительной смерти на кресте. Но коль скоро именно наказание влечёт за собой искупление, спасён Господом буду тоже только я один. Ибо тому, кто, сотворив грех, уразумел, что именно он сотворил, Небеса ниспосылают одновременно и кару, и искупление». Вот так в конце записок Вечный Жид отвечает на мой второй вопрос. И вряд ли стоит тратить силы на то, чтобы проверить, правилен этот ответ или нет. В конце концов, получить ответ на вопрос – и то уже немало. А если кому-нибудь удастся обнаружить в старинных книгах на Востоке или на Западе ответ на мои вопросы, надеюсь, что вы не сочтёте за труд поставить меня в известность. Я же со своей стороны рассчитывал привести ещё больше цитат из вышеупомянутых записок, но, к сожалению, у меня не хватило места. Поэтому ограничусь тем, что сошлюсь в заключение на Берингуда, который усматривает истоки легенды о Вечном Жиде в 28-м отрывке 16-й главы Евангелия от Матфея и в 1-м отрывке 9-й главы Евангелия от Марка.

Показания Огаты Рёсая

Настоящим я, как было велено, со всем возможным почтением сообщаю о том, чему сам стал свидетелем в нашей деревне, где в последнее время приверженцы христианства творят бесчинства и смущают умы.

Седьмого дня третьего месяца сего года ко мне пришла деревенская женщина по имени Сино, вдова крестьянина Ёсаку, и попросила осмотреть её захворавшую дочь Сато, девяти лет.

Упомянутую мною Сино, третью дочь крестьянина Собэя, выдали за Ёсаку десять лет назад, однако супруг её вскоре после рождения дочери скончался от болезни. Сино не вышла замуж повторно и жила, перебиваясь скудными заработками от ткачества и подённой работы. Увы, после смерти мужа она, впав в заблуждение, обратилась в христианскую веру и стала часто навещать в соседней деревне так называемого «падре» по имени Родриге, из-за чего поползли слухи, будто она вступила с этим падре в предосудительную связь. Её родные, и прежде всего отец Собэй, как только ни уговаривали Сино одуматься, тщетно: она отмахивалась от советов и продолжала с утра до вечера вместе с дочерью молиться перед крошечным столбиком с перекладиной посредине, который зовётся у них распятием, не удосуживаясь даже навестить могилу мужа. Через некоторое время не только родня отреклась от Сино, но и в деревне стали поговаривать, не изгнать ли её вовсе.

По вышеназванным причинам я, несмотря на слёзные мольбы Сино, счёл невозможным удовлетворить её просьбу, и она покинула мой дом. Однако назавтра, восьмого дня, она вновь явилась ко мне, непрестанно повторяя: «Молю вас, заклинаю, осмотрите мою дочь, и я до конца дней своих буду вам благодарна!» Сино не слушала моих настойчивых отказов, а потом и вовсе упала на пол в моей прихожей, причитая в слезах: «Долг врача – лечить недуги, как же можете вы не внять мольбам матери и не пойти к хворому ребёнку!» Я ответил ей так: «Слова твои справедливы, однако я отказываю тебе не просто так. Виной всему твои заблуждения: ты смеешь поносить богов и великого Будду, которых почитаю и я, и все твои односельчане, да при этом клевещешь, будто мы чуть ли не дьяволом одержимы, лишь потому, что следуем своей вере. Отчего же тогда ты, праведница, исполненная благочестия, просишь меня, чья душа бесами ведома, излечить твою дочь? Тебе следует обратить свои мольбы к божеству, которому ты столь усердно поклоняешься, а я соглашусь осмотреть твоего ребёнка, только если ты отринешь свою бесполезную веру. Иначе, хоть врачу и пристало человеколюбие, не жди от меня помощи, ибо я страшусь кары богов и Будды». После этих моих слов Сино, как я и ожидал, вернулась восвояси, так, вероятно, и не поняв до конца моих резонов.

На рассвете следующего, девятого дня хлынул сильный дождь, и на деревенских улицах не видно было ни души. Приблизительно в шесть часов утра на пороге моего дома вновь появилась Сино, без зонтика, вымокшая до нитки, и опять молила меня осмотреть её дочь, на что я ответил: «Хоть я и не самурай, но слов своих назад не беру. Решайся: либо жизнь дочери, либо вера в твоего бога». Тогда Сино словно обезумела. Рухнув передо мною на колени, она молитвенно сложила руки и зашлась в рыданиях: «Как бы вы ни были тверды в своих намерениях, прошу, смилуйтесь! Если я откажусь от христианской веры, то душа моя пропадёт в геенне огненной! Пожалейте же хотя бы моего ребёнка!» Несмотря на преданность еретическому учению, сердце у неё было женское, тем не менее я, пусть и не мог не испытывать сострадания, помнил, что чувства не дают мне права нарушать законы своей страны, и продолжал повторять: «Если не отречёшься, не стану лечить твою дочь».

Вдруг Сино, словно в одно мгновение осознав, что я останусь непреклонен, замолчала и некоторое время пристально смотрела на меня. Затем слёзы снова хлынули у неё из глаз. Припав к моим ногам, она что-то зашептала едва слышно, не громче комариного писка, и, поскольку тогда с новой силой за окном полил дождь, я не мог разобрать ни слова, и несколько раз переспросил её, чтобы она внятно произнесла: «Да будет так. Если иного выхода нет, я вынуждена отречься…» На это я отвечал, что без доказательств не имею оснований верить её словам, после чего она вынула из-за пазухи вышеупомянутое распятие, положила на пол и трижды наступила на него ногою. Теперь она будто успокоилась, слёзы на щеках высохли, и лишь в глазах, которые неотрывно смотрели на распятие, я видел блеск, словно у больного лихорадкой, и оттого мне самому, и слуге моему, и домочадцам стало не по себе.

Поскольку условие моё было соблюдено, я тут же велел слуге взять сундучок с лекарствами, и мы под проливным дождём отправились к дому Сино, где в тесной комнатушке лежала на постели, обращённой изголовьем к югу, хворающая Сато. Её действительно мучил сильнейший жар, девочка была в полузабытьи, и вновь и вновь ослабевшей ручкой рисовала в воздухе крест, с улыбкой шепча: «Аллилуйя!» Слово это произносят христиане для прославления своего главного божества, как объяснила мне сквозь плач Сино, склонившись к подушке дочери. Я без промедления приступил к осмотру: выяснилось, что девочка больна не чем иным, как тифом, уже запущенным, посему жить ей оставалось считаные часы, – такие неутешительные выводы я и был вынужден сообщить Сино. Её будто вновь охватило безумие: «Я предала свою веру ради спасения дочери. Если она погибнет, всё было зря! Прошу, поймите, как горько сейчас мне, отрёкшейся от Господа, исцелите мою Сато во что бы то ни стало!» Так без конца причитала она, простирая руки и кланяясь не только мне, но и моему слуге, однако вылечить девочку было уже не под силу человеку. Я увещевал Сино, предостерегая от неблагоразумных поступков, а когда, оставив ей лекарственного отвара на три приёма, собрался домой, тем более что и дождь как раз прекратился, она вцепилась в мой рукав и не позволяла мне уйти, беззвучно шевеля губами и словно желая что-то сказать. Потом вся краска вдруг сошла с её лица, и Сино потеряла сознание. Сначала я опешил от неожиданности, но быстро спохватился, и мы со слугою стали приводить её в чувство. Вскоре Сино очнулась, однако была слишком слаба, чтобы даже стоять на ногах, и только проговорила сквозь слёзы: «Ах, из-за слабости своей я лишилась разом и дочери, и милостивого Господа!» Она вновь принялась рыдать, стенать и сокрушаться, и сколько бы я ни утешал её, не слышала ни единого моего слова. Учитывая, что состояние Сато не оставляло ни малейшей надежды на благополучный исход, я позвал слугу и отправился к себе.

После обеда в тот же день я навестил больную матушку деревенского старосты, господина Цукагоси Ядзаэмона, и услыхал от него, что Сато скончалась, а Сино от горя повредилась умом. Судя по всему, девочка умерла примерно через час после моего ухода, а около одиннадцати часов утра Сино утратила рассудок и, обняв тело дочери, стала выкрикивать какие-то молитвы. Всё это происходило на глазах не только господина Ядзаэмона, но и других жителей деревни: господина Киэмона, господина Того, господина Дзибэя и других, – поэтому я могу поручиться за то, что именно так всё и случилось.

Следующим же утром, десятого дня третьего месяца, моросил мелкий дождик, а около восьми часов вдруг разразилась первая весенняя гроза. Едва ненастье утихло, за мною прислали коня от всеми уважаемого господина Янасэ Киндзюро, который просил меня как можно скорее явиться и осмотреть некоего больного, поэтому я забрался в седло и выехал со двора. Когда я приблизился к дому Сино, путь мне преградила толпа крестьян, которые сыпали ругательствами и кричали: «Проклятые иноверцы! Еретики!» – и собралось их так много, что моему коню даже некуда было ступить. Тогда я, не спешиваясь, заглянул в дом через распахнутые двери: там один чужеземец и трое японцев, все в чёрном облачении, похожем на монашеское, стояли с чем-то вроде курильниц в руках и хором нараспев произносили: «Аллилуйя! Аллилуйя!» У ног рыжеволосого мужчины лежала, прижимая к себе дочь, Сино, с растрёпанными волосами и словно в полуобмороке. Потом я увидел то, что привело меня в немалое изумление: Сато крепко обнимала мать за шею и тонким свои голоском то повторяла «аллилуйя!», то звала Сино по имени. Находился я довольно далеко, однако сумел разглядеть, что у девочки на удивление здоровый цвет лица, и она то и дело отпускает шею матери и вытягивает руки, словно пытаясь поймать дым от вышеупомянутых курильниц. Я слез с коня и расспросил деревенских жителей о чудесном воскрешении Сато, и они с трепетом рассказали, что утром явился в дом Сино пришлый священник Родриге с тремя послушниками, выслушал её исповедь и покаяние, а потом они вместе стали читать молитвы своему главному божеству, окуривать дом заморскими благовониями и кропить святой водой, отчего помешательство Сино вдруг рассеялось, а Сато воскресла к жизни. Разумеется, я слышал о случаях воскрешения: и в древности, и в наши дни бывало, что усопшие возвращались к жизни, – но случалось это в основном после отравления вином либо ядовитыми миазмами. А вот чтобы ожил умерший от тифа вроде Сато – такого я никогда прежде не слыхал, отчего мне сразу стало ясно, что объяснить произошедшее можно лишь воздействием нечестивых христианских обрядов. Кроме того, когда вышеописанный Родриге вошёл в деревню, беспрестанно раздавались раскаты грома, из чего можно понять, что и небесам он ненавистен.

Деревенский староста Цукагоси Ядзаэмон уже сообщил властям, что Сино с дочерью Сато в тот же день ушли вместе со священником Родриге в соседнюю деревню, а дом Сино благодаря его святейшеству Никкану, настоятелю храма Дзигэндзи, разрушен и сожжён, поэтому я больше не видел и не слышал ничего, кроме изложенного выше. Если я что-либо ненароком упустил или позабыл, сообщу о том дополнительно, а на сём показания свои заканчиваю.

Провинция Иё, уезд Увагори, деревня…

Лекарь Огата Рёсай

Смерть христианина

Даже три сотни лет, проведённые в удовольствиях, – лишь мираж в сравнении с будущим бесконечным блаженством.

Гия де Пекадор,

японский перевод

Всякий, кто ступил на путь добродетели, познает сладость, сокрытую в божественном учении.

Imitatione Christi,

японский перевод

1

В стародавние времена в японском городе Нагасаки при эклезии[2] под названием «Санта-Лючия» жил юноша-японец по имени Лоренцо. Говорили, что его, упавшего в голодный обморок, Рождественской ночью нашли прихожане храма, а местный священник, сжалившись, дал ему приют. Когда юношу спрашивали о происхождении, он с беззаботной улыбкой отвечал, что родом он из парайсо[3], а отец его – дэусу[4]; ни разу никому не сказал он правды. Впрочем, люди говорили, что родители его не какие-нибудь язычники: и сапфировые чётки на запястье Лоренцо были тому подтверждением, – поэтому и святой отец, и многочисленные братья по вере окружили юношу заботой. Твёрдостью веры он не уступал даже взрослым, чем приводил в восторг местных старейшин. Все вокруг считали Лоренцо ангелом на земле, и хоть и не знали ничего о его семье, полюбили всею душой.

Кроме того, черты лица у Лоренцо были словно у драгоценной скульптуры, а голос по-девичьи чистый и нежный, что лишь добавляло ему очарования. Один монах по имени Симеон и вовсе относился к Лоренцо как к младшему брату и повсюду сопровождал его, крепко держа за руку. Этот Симеон, тоже японец, происходил из семьи самураев, состоявших когда-то на службе у даймё, поэтому, отличаясь высоким ростом и физической силой, не раз приходил на выручку священнику, в которого язычники бросали камни и осколки черепицы. Рядом с Лоренцо он походил на горного орла, оберегающего голубку, или на ливанский кедр, обвитый цветущей виноградной лозой.

Быстро пролетело три года, и пришло время Лоренцо совершить обряд совершеннолетия, однако по городу поползли слухи, будто бы он вступил в тайную связь с дочерью торговца зонтиками и плетёными шляпами, который жил недалеко от Санта-Лючии. Старик тоже верил в Господа и частенько приводил дочь в эклезию. Однако девушка и во время молитвы не сводила глаз с Лоренцо, державшего на службах кадило. В церковь она всегда являлась с изысканной причёской и непрестанно поглядывала в сторону прекрасного юноши. Разумеется, от других прихожан это не укрылось. Одни говорили, что видели, как она легонько наступила ему на ногу, проходя мимо. Другие утверждали, что заметили, как парочка обменялась любовными записками.

Святой отец, очевидно, счёл своим долгом вмешаться. Однажды он подозвал к себе Лоренцо и, покусывая кончик седого уса, мягко сказал:

– До меня дошли слухи о тебе и дочери торговца зонтиками. Это лишь досужие сплетни, верно?

Лоренцо, опечаленно качая головой, со слезами на глазах ответил:

– Такого и в мыслях моих случиться не могло.

И святой отец, и другие старейшины поверили словам юноши, поскольку такой набожный молодой человек едва ли стал бы лгать.

Однако, хотя сомнения священника тогда рассеялись, среди прихожан Санта-Лючии продолжали ходить слухи. Симеон, любивший Лоренцо как брата, волновался о нём больше всех. Поначалу он относился к кривотолкам скептически, а потом не отваживался спросить у Лоренцо напрямую, но однажды во дворе церкви обнаружил любовное послание девушки к Лоренцо. Симеон пошёл к юноше в комнату и устроил тому допрос с пристрастием, прибегнув и к угрозам, и к запугиваниям. Лоренцо лишь краснел от смущения да твердил:

– Эта девушка, кажется, в меня влюблена, я видел её письма, но ни разу с нею даже не заговаривал.

Симеон, коль скоро дело дошло до городских сплетен, не отступал и пуще прежнего приставал с расспросами. В конце концов Лоренцо, наградив Симеона долгим скорбным взглядом, укоризненно произнёс:

– Неужели ты думаешь, что я бы тебе солгал?

С этими словами он вылетел из комнаты, как быстрокрылая ласточка. Симеон устыдился своих подозрений и уже собирался уйти, как вдруг Лоренцо вбежал в комнату, бросился ему на шею и сбивчиво прошептал:

– Я виноват. Пожалуйста, прости меня.

Затем, не дав Симеону ответить, оттолкнул его и, очевидно, чтобы скрыть свои слёзы, вновь опрометью бросился прочь. Что означали его слова: «Я виноват»? В чём: в тайной связи с девушкой или в том, что был резок с ним? – ответа Симеон не находил.

Ещё через неделю по городу поползли слухи, что дочь торговца зонтиками беременна. Причём она якобы сама призналась отцу, что носит дитя Лоренцо из эклезии Санта-Лючия. Старик пришёл в ярость и отправился прямиком к святому отцу, чтобы потребовать наказать Лоренцо. Оправдать юношу уже не было никакой возможности, и в тот же день собрание прихожан во главе со священником постановило отлучить Лоренцо от церкви. Затем его следовало изгнать из Санта-Лючии, лишив таким образом и средств к существованию, ведь, оставив грешника в церкви, они не смогут славить Господа. И те, кто так любил Лоренцо, решили его прогнать.

Тяжелее всех приходилось названому брату Лоренцо Симеону. Однако он скорее был разгневан тем, что Лоренцо его обманул, нежели огорчён его изгнанием. И вот, когда несчастный юноша плёлся к выходу, навстречу злым ветрам, Симеон подошёл к нему и что есть силы ударил кулаком по прекрасному лицу. По словам очевидцев, удар сбил Лоренцо с ног, однако тот поднялся и, возведя к небу полные слёз глаза, проговорил:

– Боже, прости раба твоего Симеона, ибо он не ведает, что творит.

Эти слова остудили гнев Симеона. Некоторое время он ещё стоял в дверях, тряся кулаками, а братья-христиане пытались его успокоить. Наконец он скрестил руки на груди и, хмурый, словно небо перед бурей, не отводя глаз, наблюдал, как Лоренцо покидает Санта-Лючию. Позже присутствовавшие при этом прихожане стали утверждать, что ровно в ту самую минуту в небе Нагасаки, как раз над головой бедного юноши, садилось солнце, и его хрупкая фигура будто плыла среди огненного зарева.

С тех пор Лоренцо влачил жалкое, нищенское существование, обретаясь в бедной лачуге на окраине города, – времена, когда он держал на службах кадило, канули в Лету. За то, что он когда-то был христианином, неверующие презирали его едва ли не больше, чем за принадлежность к отверженным. Бессердечные дети дразнили Лоренцо: стоило ему выйти на улицу, его забрасывали камнями и осколками черепицы и порой угрожали палками, а то и мечом. Говорили также, что он подхватил страшную лихорадку, которая свирепствовала тогда в Нагасаки, и семь дней и семь ночей пролежал на обочине дороги, корчась от боли. Лишь безмерная любовь и милость дэусу оберегала жизнь Лоренцо и ниспосылала ему пропитание: дикие плоды, рыбу или моллюсков – даже в те дни, когда никто не подавал ему милостыню деньгами или рисом. Говорили, что именно поэтому Лоренцо никогда не забывал в молитвах поблагодарить Господа за проведённые в Санта-Лючии годы, а сапфировые чётки на его запястье ничуть не поблекли. Более того, ночью, когда на город опускалась темнота и стихали шаги прохожих, юноша выбирался из своей лачуги и шёл к церкви Санта-Лючия, чтобы просить защиты у Господа Дзэсу Кирисуто.

Увы, к тому времени прихожане позабыли о бедном Лоренцо, и даже святой отец не испытывал к нему жалости. Изгоняя его из церкви, все были уверены в бесчестье Лоренцо и никак не ожидали, что он станет еженощно являться в Санта-Лючию и творить молитвы. Видимо, такой путь, тернистый и полный скорби, был предначертан юноше всевидящим дэусу.

Что касается дочери торговца зонтиками, то уже через месяц после отлучения Лоренцо она родила девочку. Её старик отец души не чаял в первой внучке: заботился о дочери и ребёнке, укачивал девочку на руках и даже, по словам некоторых людей, клал рядом с нею маленькую куколку. Впрочем, в его поступках не было ничего удивительного, а вот если кто и вёл себя странно, так это брат Симеон. С самого рождения девочки этот здоровяк, способный, казалось, одолеть в поединке даже дьявола, стал каждый день навещать дом торговца зонтиками. Он поднимал малышку своими огромными неловкими руками, вспоминал о хрупком и скромном Лоренцо, которого любил как младшего брата, и глаза его наполнялись слезами. Дочь торговца, очевидно, рассерженная тем, что Лоренцо ни разу не пришёл к ней после изгнания из Санта-Лючии, не особенно жаловала и Симеона.

Однако, как гласит поговорка, время человеку неподвластно. Незаметно пролетел целый год. В Нагасаки нежданно-негаданно нагрянула большая беда – страшный пожар, в котором сгорела половина города. Очевидцам, верно, никогда не забыть той жуткой ночи. Казалось, что сквозь гул пламени слышны трубы, призывающие горожан на Страшный суд. Дом торговца зонтиками, к несчастью, стоял с подветренной стороны, и огонь перекинулся на него мгновенно. Напуганные отец и дочь выскочили на улицу и только тогда хватились ребёнка. Спящая девочка осталась в своей кроватке – в доме, охваченном пожаром. Старик от отчаяния стал топать ногами и сыпать проклятиями. Соседи с трудом удерживали его дочь, чтобы она не кинулась в горящий дом спасать ребёнка. Ветер всё крепчал, и теперь свирепые языки пламени почти доставали до звёзд в небесах. Людям же оставалось лишь успокаивать и утешать девушку, которая обезумела от горя и ужаса. Вдруг из толпы появился брат Симеон. Рослый и сильный, он тут же, не раздумывая, ринулся в огонь. Однако даже он вынужден был отступить перед ревущей стихией. Симеон ещё несколько раз пытался прорваться в дом, но выбегал обратно. Наконец он подошёл к торговцу зонтиками и его дочери, оцепеневшим от страха, и промолвил:

– Таков Промысел Божий. Смиритесь, ибо бесплодны все наши усилия.

В это мгновение рядом со стариком кто-то вскричал:

– Господи, помоги!

Симеон обернулся на знакомый голос – там стоял не кто иной, как Лоренцо. Отблески зарева плясали на его по-прежнему прекрасном, но измождённом лице, ветер трепал длинные чёрные волосы, ниспадавшие на плечи. Конечно, Симеон тут же узнал его, хотя вид Лоренцо имел самый что ни на есть жалкий. В дырявой нищенской рубахе стоял он перед толпой и смотрел на горящий дом. А дальше всё происходило стремительно. Налетел ветер, взметнув в небо столп искр, и Лоренцо бросился в огонь. Симеона прошиб холодный пот.

– Господи, помоги ему! – воскликнул он, неистово крестясь.

Ему вдруг вспомнилось, как Лоренцо, прекрасный и печальный, покидал Санта-Лючию и заходящее солнце озаряло его фигуру.

Христиане, ставшие свидетелями поступка Лоренцо, хоть и поразились его отваге, всё-таки не могли забыть его былого бесчестья. Ветер разносил над гудящей толпой ядовитые слова.

– Что ни говори, а отцовская любовь так или иначе себя явит, – сказал кто-то. – Лоренцо решил спасти своего единственного ребёнка, чтобы замолить грехи.

Торговец зонтиками тоже глядел на Лоренцо оторопело, а когда тот скрылся в огне, стал заламывать руки и выкрикивать что-то бессвязное. Его дочь, словно окончательно утратив разум, упала на колени и замерла, опустив лицо в ладони. С неба на неё сыпались искры, едкий дым застилал глаза, но она продолжала самозабвенно и беззвучно молиться. Вдруг толпа с гулом расступилась: среди языков пламени появился, будто сошедший с небес, Лоренцо с девочкой на руках. В эту секунду с оглушительным треском рухнула с крыши одна из балок, подняв в воздух столб дыма и огня. Лоренцо исчез, а на том месте, где он стоял, заплясало багровое марево.

От ужаса у всех потемнело в глазах, и даже Симеон и старик застыли на месте. Дочь торговца зонтиками с воплем вскочила на ноги, так что подол её взметнулся, обнажив ноги, а потом рухнула наземь, будто сражённая молнией. К себе она прижимала маленькую девочку – живую или мёртвую, неизвестно. О, словами не описать милость Господа нашего! Лоренцо сумел из последних сил бросить ребёнка к ногам матери. Девочка, к счастью, осталась целой и невредимой, а вот Лоренцо был погребён под рухнувшей балкой.

Дочь старика, распростёршись на земле, проливала над ребёнком слёзы счастья, а торговец зонтиками воздел руки к небу и стал славить мудрость Господню. Слова сами собой слетали с его губ. Симеон же ринулся в огненную гущу, желая лишь одного – спасти Лоренцо. И вновь старик вознёс в ночное небо молитвы, полные тревоги и надежды. Вторя ему, и дочь его, и остальные христиане принялись молить Бога:

– Господи, помоги нам!

И тогда Всевышний, непорочной Девы Марии дитя, понимающий все людские горести и печали, наконец внял их мольбам. Глядите! Симеон выходит из огня, а на руках у него – Лоренцо, он спасён, хоть и покрыт страшными ожогами.

Однако и на этом удивительные события не закончились. Почти бездыханного Лоренцо прихожане отнесли к воротам эклезии и положили с наветренной стороны. Дочь торговца зонтиками, всё ещё рыдая и прижимая к себе ребёнка, рухнула на колени перед священником, вышедшим из церкви, и вдруг начала исповедоваться.

– Моя дочь рождена не от господина Лоренцо, а от сына нашего соседа-язычника.

По её решительному тону и блеску заплаканных глаз всем стало ясно, что она говорит чистую правду. Столпившиеся вокруг христиане слушали её, затаив дыхание и совсем позабыв о бушевавшем рядом пожаре.

Утерев слёзы, девушка добавила:

– Я всегда любила господина Лоренцо, но он, непоколебимый в своей вере, отверг меня. Потому я и сказала, что ребёнок от него: хотела досадить ему за нанесённую мне обиду. Однако господин Лоренцо в великодушии своём не возненавидел меня за клевету, а вместо этого сегодня спас мою дочь из огня, несмотря на опасность. Я преклоняюсь перед его добротой и молюсь о нём как о втором пришествии Господа нашего. Вспоминая о содеянном мною зле, я готова хоть сейчас отдать своё тело на растерзание бесам.

Она снова залилась слезами. По толпе прокатились крики: «Мученик! Мученик!» Лоренцо, следуя заветам Господа нашего Дзэсу Кирисуто, проявил сострадание к грешнице и не убоялся даже нищеты. Ни святой отец, воспитывавший его как родного, ни Симеон, которого Лоренцо почитал как брата, не сумели разгадать его души. Как ещё его назвать, если не мучеником?

Сам Лоренцо, слушая исповедь девушки, лишь слабо кивал. У него обгорели и волосы, и кожа, он не мог ни говорить, ни двинуть рукой или ногой. Старик, глубоко опечаленный словами дочери, и Симеон сидели подле Лоренцо, желая хоть как-то облегчить его страдания, однако дыхание юноши слабело с каждой секундой, конец был близок. Только его глаза, глядящие в звёздное небо, сияли как прежде.

Святой отец, чья белоснежная борода развевалась на свирепом ночном ветру, выслушал исповедь от начала до конца, а затем встал перед воротами Санта-Лючии и торжественно произнёс:

– Блажен тот, кто раскаялся. И да не коснётся его карающая рука человеческая. Всем нам следует ещё усерднее восхвалять Господа и смиренно ждать Страшного суда. Лоренцо поступал так, как наставлял нас Господь, и являет собой редкий пример истинной добродетели. А ведь он ещё так молод…

Святой отец вдруг замолчал, неотрывно глядя на Лоренцо, который лежал у его ног, словно юношу осиял свет харайсо[5]. Сколько благоговения было во взгляде священника! Руки его дрожали, по щекам катились слёзы.

Смотри, Симеон! Смотри и ты, старый торговец! Смотрите все! У ворот Санта-Лючии, озарённый всполохами алых, точно кровь Спасителя, языков пламени, лежал прекрасный юноша, а из-под обгоревшей рубахи виднелись, словно две драгоценные яшмы, белые груди. Только теперь все поняли, отчего лицо его, сейчас покрытое ожогами, всегда выглядело таким нежным. Значит, Лоренцо – девушка! Лоренцо – девушка! Смотрите, христиане, стоящие спиной к пожару, словно стена! Лоренцо, отлучённый от церкви за нарушение целомудрия, – это девица с чарующим взглядом, такая же, как дочь торговца зонтиками.

Говорят, прихожан охватил благоговейный трепет, словно голос самого Господа раздался с небес, в которых не видно было ни одной звёздочки. И склонились головы, как колосья на ветру, и люди упали на колени вокруг Лоренцо. До них доносился только рёв пламени да чьи-то рыдания. Быть может, это плакала дочь торговца? Или Симеон, считавший Лоренцо младшим братом? И тогда святой отец простёр над Лоренцо руки и начал торжественно и печально читать молитву. Едва стих его голос, как девушка, которая звалась Лоренцо, увидела в глубине тёмной ночи сияние харайсо и с умиротворённой улыбкой на устах покинула бренный мир…

О ней больше ничего не известно. Впрочем, какое это имеет значение? Самое ценное в человеческой жизни – сиюминутные, неповторимые душевные порывы. Они подобны лучу ещё не взошедшей луны, который выхватывает из тьмы морскую волну, поднявшуюся над океаном страстей человеческих. Только жизнь, наполненная чувством до последней капли, прожита не зря. Так будет ли справедливо сказать, что, зная о последних мгновениях Лоренцо, мы знаем о её жизни всё?

2

Среди книг в моей библиотеке есть одна под названием «Legenda Aurea», изданная орденом иезуитов Нагасаки. В ней можно найти не только западноевропейскую «Золотую легенду». Помимо изречений и деяний заморских апостолов и святых в ней описано мужество и жертвенность японских христиан – по-видимому, книга должна была способствовать распространению Евангелия.

Издание состоит из двух томов, напечатанных на бумаге из Мино хираганой и скорописью. Знаки на страницах расплывчатые, поэтому их не всегда даже удаётся разобрать. На обложке первого тома латинскими буквами в горизонтальную строчку написано название книги, а под ним в две вертикальные строчки выгравировано по-японски: «1596 год от Р. X., 2-й год Кэйтё, первая декада третьего месяца». Слева и справа от даты изображены трубящие ангелы. Рисунки, несмотря на примитивную технику исполнения, не лишены привлекательности. Обложка второго тома ничем не отличается от первого, если не считать надписи: «Выгравировано в середине мая».

В двух томах около шестидесяти страниц. Первый состоит из восьми глав, второй – из десяти. Каждый из них начинается предисловием неизвестного автора и заканчивается оглавлением, написанным латинскими буквами. Предисловия не отличаются изящным слогом, а некоторые выражения кажутся буквальным переводом с какого-то европейского языка. Возможно, предисловия составлены европейцем – священником, чьё имя осталось неизвестным.

«Смерть христианина» основана на второй главе второго тома «Золотой легенды», которая, вероятно, представляет собой точное описание событий, случившихся в одном христианском храме города Нагасаки. Однако о большом пожаре, на фоне которого развернулся финал этой истории, нет упоминаний ни в одном источнике, начиная с «Рассказов о гавани Нагасаки», поэтому установить точную дату событий невозможно.

В рассказ «Смерть христианина», коль скоро он предназначен для широкой публикации, я осмелился внести кое-какие изменения. Буду счастлив, если мне удалось не слишком навредить простоте и изяществу подлинника.

Убийство в век просвещения

Ниже вы прочтёте предсмертное письмо врача, назовём его Китабатакэ Гиитиро, которое недавно дал мне человек, именуемый здесь виконтом Хондой. Думаю, называть настоящее имя доктора Китабатакэ бессмысленно, поскольку теперь его едва ли кто-то помнит. Я и сам узнал о нём, лишь когда сблизился с виконтом Хондой: он поведал мне множество занимательных историй о том, что происходило в первые годы Мэйдзи[6]. Что за человек был доктор, каковы были его характер и поступки – предсмертное письмо даст читателю представление о его личности. Я лишь добавлю несколько случайно услышанных фактов. Доктор Китабатакэ считался в своё время видным специалистом по внутренним болезням и в то же время слыл знатоком театрального искусства, выступавшим за радикальную реформу театра. Мне говорили, что он даже написал комедию в двух действиях, перенеся действие вольтеровского «Кандида» в Японию эпохи Токугава[7]. Видел я и фотографию Китабатакэ, сделанную в ателье Китанивы Цукубы. На ней был запечатлён человек атлетического телосложения, с бакенбардами на английский манер. Доктор Китабатакэ, по словам виконта Хонды, по физическим данным превосходил европейцев и с самого юношества привык добиваться успеха в любом деле. Характер его отразился даже в почерке: письмо написано размашистыми, крупными иероглифами в стиле китайского каллиграфа Чжэн Баньцяо.

Сознаюсь: публикуя письмо, я позволил себе некоторые вольности. Так, я называю Хонду виконтом, хотя в то время титулов ещё не существовало. Тем не менее осмелюсь утверждать, что дух письма сохранён в неприкосновенности.

* * *

«Ваша светлость виконт Хонда, госпожа виконтесса!

Перед уходом из жизни я хочу признаться вам в постыдном секрете, который уже три года храню в глубинах сердца, и рассказать о своём поступке, не имеющем никакого оправдания. Если у вас после прочтения этой исповеди проснётся чувство сострадания ко мне, уже предчувствующему скорую кончину, это станет для меня невиданной радостью. Однако я пойму вас и в том случае, если вы посчитаете меня безумцем, заслуживающим порицания даже после смерти. Моя история действительно весьма необычна и может навести вас на мысль о том, что я сумасшедший. Прошу, не думайте так. Пускай в последние месяцы меня мучила жестокая бессонница, я тем не менее сохранил ясность сознания и всё происходящее понимал вполне отчётливо. Заклинаю вас: памятуя о двадцати годах знакомства (не смею назвать нас друзьями), не допускайте сомнения в моём психическом здоровье! Иначе эта исповедь, в которой я хочу раскрыть перед вами свой позор, обернётся бесполезным клочком бумаги.

Господин виконт, виконтесса! Я достойный презрения человек, ибо совершил убийство в прошлом и замышлял такое же преступление в будущем. Причём во второй раз (что определённо вас удивит) я уже готовился совершить убийство человека, самого близкого для одного из вас. Здесь я снова предостерегу вас: я пишу это в полном сознании, и всё написанное – истинная правда. Прошу поверить мне и не считать моё предсмертное письмо, единственное напоминание о моей жизни, бредом умалишённого.

Жить мне осталось недолго, именно поэтому я так спешу рассказать о том, почему совершил убийство, как оно было совершено, и о странном состоянии, охватившем меня, когда всё было кончено. Сейчас, согрев дыханием застывшую тушь и дрожащей рукою положив перед собой лист бумаги, я застыл над ним, не в силах совладать с чувствами. Проследить цепочку событий и изложить их на бумаге – значит пережить всё заново. Снова я задумываю убийство, снова совершаю его, снова меня терзают страдания последнего года. Смогу ли я это выдержать? Я вновь обращаюсь к Христу, от которого много лет назад отвернулся. Услышь меня, Господи! Ниспошли мне силы…

Ещё в юности я влюбился в свою кузину Акико, носившую в девичестве фамилию Канродзи, ныне супругу виконта Хонды (прошу меня простить великодушно за то, что говорю о вас, виконтесса, в третьем лице). Надо ли описывать счастливые часы, которые мы провели вместе с Акико? Думаю, не стоит вас утомлять – ведь тогда вы не дочитаете письмо до конца. Расскажу лишь об одном светлом воспоминании, которое навеки отпечаталось в моём сердце. Мне исполнилось шестнадцать, Акико не было ещё и десяти. Одним прекрасным майским днём мы играли под цветущими глициниями во дворе её дома. Акико спросила, как долго я могу стоять на одной ноге. Я ответил, что не сумею этого вовсе. Тогда Акико подняла ногу, ухватила её за носок одной рукой и, грациозно удерживая равновесие, подняла вверх другую руку. Она стояла так долго-долго. Вверху покачивались лиловые глицинии, сквозь них пробивались лучи весеннего солнца, а внизу прекрасным изваянием замерла Акико. Эта картина до сих пор стоит у меня перед глазами. Возвращаясь в прошлое, я с удивлением обнаруживаю, что уже тогда, в тот день, глядя на Акико под лиловыми глициниями, я любил её всем сердцем. Любовь захватывала меня всё сильнее, занимала все мои мысли, и я почти забросил учёбу. Но я так и не смог открыться. Несколько лет я то погружался во тьму, то ловил на себе яркий свет, то плакал от неизбывного горя, то смеялся от нескончаемой радости. А когда мне исполнился двадцать один год, отец вдруг сообщил, что отправляет меня в далёкий Лондон изучать медицину – ею занимались все мужчины в нашей семье. Прощаясь, я чуть не признался Акико в любви, однако я был воспитан в строгих традициях конфуцианства, не привык открыто выражать свои чувства и боялся наказания за нарушение приличий, поэтому скрепя сердце отправился в английскую столицу, мучаясь болью от разлуки с любимой.

За три года я, гуляя по Гайд-парку, не раз вспоминал Акико под лиловыми глициниями. Разумеется, шагая по какой-нибудь улице Пэлл-Мэлл, я умирал от одиночества. Страдания мне облегчали только яркие мечты о будущем, о нашей с Акико совместной жизни. А возвратившись на родину, я узнал, что Акико вышла замуж за Мицумуру Кёхэя, директора банка. Я сначала хотел покончить с жизнью, но по малодушию да ещё из-за христианской веры, которую принял в Англии, не смог. Ах, знали бы вы, какое горе я тогда испытывал! Потом я решил снова уехать в Лондон, чем разгневал отца. А я чувствовал лишь одно: Япония без Акико для меня совершенно чужая. «Чем предаваться отчаянию на отвергшей меня родине, лучше уж, прихватив томик «Паломничества Чайльд-Гарольда», уехать в дальние края, колесить самому по свету и лечь в могилу где-нибудь на чужбине», – думал я. Однако уехать в Англию мне не дали. Я начал принимать в отцовской больнице многочисленных пациентов – меня предпочитали другим врачам, поскольку я только что окончил учёбу за границей, – и день за днём с утра до вечера не выходил из своего кабинета.

Вот тогда я и обратился к Богу, моля его исцелить мне сердце от несчастной любви. В то время я дружил с английским миссионером Генри Таунсендом. Он прочёл и объяснил мне некоторые главы из Библии и способствовал тому, чтобы после долгих лет мучений моя любовь к Акико постепенно переросла в тёплое, но спокойное братское чувство. Помню, как мы говорили с Таунсендом о Боге, о любви божественной и человеческой. Споры заканчивались далеко за полночь, и мне частенько приходилось одному брести домой по безлюдным кварталам Цукидзи. Наверное, такая сентиментальность вызовет у вас снисходительную улыбку, однако, шагая по ночным улицам и глядя на полумесяц, я беззвучно молил Бога ниспослать счастье моей кузине Акико… Много раз, не в силах сдержать подступившие чувства, я заливался горькими слезами.

Впрочем, я не имел ни мужества, ни сил, чтобы выяснить, чем вызваны перемены в моём сердце: примирился ли я с судьбой или есть иные причины. Тем не менее я был убеждён, что новое чувство братской любви излечило моё израненное сердце. Первое время после возвращения я старался избегать Акико и её супруга, боялся даже случайно услышать их имена, а потом, наоборот, стал искать с ними встречи. Как же наивен я был, полагая, что моим терзаниям придёт конец и я обрету покой, когда своими глазами увижу их семейное счастье.

Однако эта уверенность и свела меня наконец с Мицумурой Кёхэем, супругом Акико. Мы повстречались третьего августа в одиннадцатый год Мэйдзи во время большого фейерверка у моста Рёгоку; нас познакомил мой товарищ, и мы провели весь вечер в ресторане «Манбати» в компании друг друга и нескольких гейш, смеялись, пили, веселились… Веселился ли я? Нет, грусть вновь завладела моей душой. В дневнике я написал: «Как вспомню, что Акико замужем за развратником Мицумурой, не могу совладать с гневом и печалью. Господь научил меня видеть Акико сестрой, но отчего же он доверил мою сестру такому чудовищу? Нет, я не стану больше терпеть выходки жестокого и лживого бога. Как могу я возносить молитвы и славить имя Господне, когда сестра под властью отвратительного извращенца! Отныне я не полагаюсь на божью милость, я своими руками освобожу Акико от сластолюбивого беса».

Выводя эти строки, я вновь вижу перед собой события того вечер, будь он проклят! Снова лёгкий туман над водой, сотни красных фонариков и нескончаемые цепочки разукрашенных прогулочных лодок. Вовек не забыть мне огни фейерверка, на мгновение заливавшие небо всполохами и тут же гаснувшие; не забыть пьяного мерзкого Мицумуру, горланящего пошлые песенки, от которых хотелось где-нибудь спрятаться, заткнув уши; этого подлеца Мицумуру, развалившегося на циновках и обнимающего одной рукой пожилую многоопытную гейшу, а другой – совсем юную девочку, нежный и чистый цветок… Господь всемогущий! Помню я и три герба с переплетающимися ростками мёга на его тонком чёрном хаори. Именно тогда, любуясь фейерверком из ресторана «Манбати», я понял, что должен его убить. Нет, меня не просто одолела ревность: я был движим исключительно праведным гневом, желал восстановить справедливость и наказать распутство.

С тех пор я начал следить за Мицумурой. Следовало убедиться, вправду ли он такой негодяй и бесстыдник, каким показался мне в тот вечер. По счастью, мне помогли знакомые газетчики. Они сообщили такие жуткие подробности о Мицумуре, что мне трудно было поверить. Как раз примерно тогда же мой товарищ Нарусима Рёхоку рассказал, как Мицумура соблазнил в весёлом квартале Гион в Киото несовершеннолетнюю ученицу гейши, и в итоге девушка погибла. Мало того, со своей женой, кроткой и нежной Акико, мерзавец обращался как с прислугой. Язва, воплощённая в человеке, – вот как следовало бы его называть! И тогда я заключил, что само его существование разлагает нравственность и вредит обществу; его исчезновение старикам принесёт удовлетворение, а молодым – успокоение. Так, постепенно моё решение стало складываться в конкретный план убийства.

Меня, однако, ещё мучили сомнения, стоит ли исполнять свой план. К счастью или на беду, в это непростое время судьба свела меня с юным виконтом Хондой. Однажды вечером, в чайном домике «Касивая», что в квартале Хокудзё, я услышал от Хонды печальную историю его любви. Оказалось, что они с Акико были уже обручены, когда Мицумура с помощью денег добился отмены помолвки. Тогда я разъярился ещё больше. Меня и сейчас трясёт от гнева при воспоминании о кознях Мицумуры, которые описал мне виконт Хонда в тот вечер в комнате ресторана с опущенными бамбуковыми шторами, при тусклом свете единственной лампы. Помню и то, какая печаль меня охватила, когда я, возвращаясь на рикше домой, вдруг осознал: Хонда и Акико были обручены. Позволю себе вновь обратиться к своему дневнику. «После сегодняшней встречи с виконтом Хондой я окончательно решился в ближайшие же дни убить Мицумуру. Из рассказа виконта я понял, что они с Акико не только были обручены, но действительно любят друг друга. (Вот почему виконт избегает женитьбы!) Стало быть, если я убью Мицумуру, виконт и Акико смогут воссоединиться. Кроме того, сами Небеса оказывают мне поддержку: Акико так и не родила Мицумуре ребёнка. Я невольно начинаю улыбаться при мысли, что, уничтожив злодея, помогу моим дорогим виконту и Акико начать вместе новую счастливую жизнь». Так написал я в дневнике.

Вскоре я приступил к исполнению своего плана. Тщательно всё обдумав, я наконец выбрал место для убийства. Нашёл я и средство, которое позволило мне без труда осуществить задуманное. Полагаю, в письме я могу опустить ненужные подробности. Вы, верно, помните вечер двенадцатого июня двенадцатого года Мэйдзи, когда его высочество внук германского императора посетил театр «Синтомидза»? Возможно, помните вы и то, что Мицумура, возвращаясь из театра в свою резиденцию, неожиданно скончался в собственной карете. Я лишь добавлю, что тем вечером некий доктор средних лет заметил у Мицумуры нездоровый цвет лица и посоветовал ему принять пилюлю… Ах, только представьте себе состояние этого доктора! Под кроваво-красными фонарями стоял он у ворот театра «Синтомидза», провожая глазами карету Мицумуры, уезжающую прочь под проливным дождём. В его сердце бурлила вчерашняя ненависть и сегодняшняя радость. С его уст срывался то горестный стон, то хриплый смех. Он позабыл, где находится, потерял счёт времени. Когда же этот доктор, смеясь и плача, словно сумасшедший, возвращался домой по грязным улицам, то повторял шёпотом одно драгоценное имя: Акико…

В ту ночь я не сомкнул глаз, меряя шагами свой кабинет. Что я чувствовал: радость или печаль? Я и сам не мог разобраться. Какое-то острое, сильное чувство охватило меня, не давая успокоиться. На столе стояла бутылка шампанского. Рядом – букет роз в вазе. И там же лежала коробочка с пилюлями. Словно я задумал пировать с дьяволом и ангелами…

Никогда в жизни не был я так счастлив, как в последующие месяцы. Врач из полиции, как я и предполагал, заключил, что смерть произошла от кровоизлияния в мозг, и не нашёл ничего подозрительного; Мицумуру вскоре похоронили, и теперь черви пожирали его в непроглядной тьме. Я перестал опасаться обвинений в убийстве. Потом до меня дошли вести, что Акико после смерти мужа словно ожила. С улыбкой на губах я принимал пациентов, а в свободное время с виконтом Хондой ходил в театр «Синтомидза», – мною владело странное желание снова и снова смотреть на огни сцены и красную обивку кресел, лицезреть поле боя, на котором я одержал столь весомую победу.

Однако радость моя длилась недолго. Через несколько месяцев эйфории я стал поддаваться искушению, омрачившему всю мою жизнь. Отчаянная борьба с ним подталкивала меня к краю… Увы, мне не хватает духу, чтобы рассказать вам об этой битве. Даже сейчас, выводя эти строки, я вынужден сражаться со змеем-искусителем. Если вы желаете представить мои страдания, не сочтите за труд просмотреть краткие выдержки из моего дневника.

«… октября. Поскольку у Акико и Мицумуры не было детей, она покидает его дом. В последний раз мы виделись шесть лет назад. Я решил навестить её вместе с виконтом Хондой. Вернувшись из Англии, я избегал встречи с Акико: вначале боялся самого себя, потом думал, что ей будет тяжело меня видеть, – так продолжалось до недавнего времени. Сияют ли глаза Акико так же, как шесть лет назад?

… октября. Сегодня зашёл за виконтом Хондой, чтобы вместе нанести визит Акико. Неприятно удивился, узнав, что он уже несколько раз с нею встречался без меня. Почему он меня сторонится? Мне стало не по себе, и я поспешно ушёл из дома виконта, якобы из-за срочного вызова к больному. После моего ухода Хонда, вероятно, поехал к Акико один.

… ноября. Вместе с виконтом нанёс визит Акико. Красота Акико поблекла, однако, глядя на неё, я всё ещё без труда могу представить девочку, стоявшую под лиловыми глициниями. Ах, наконец я её увидел! Но что за тоска меня вдруг охватила? Не зная причины, страдаю лишь сильнее.

… декабря. Виконт, думаю, намерен жениться на Акико. Цель, ради которой я убил мужа Акико, вскоре будет достигнута. И всё же… И всё же меня не покидает странное болезненное чувство, будто я вновь теряю свою Акико.

… марта. До меня дошли слухи, что свадьба виконта и Акико ожидается в конце года. Молюсь, чтобы она состоялась как можно скорее. Иначе ощущение мучительной разлуки никогда меня не оставит.

12 июня. Был в театре «Синтомидза». Глядя на сцену и вспоминая, как ровно год назад справедливая кара настигла мою жертву, не переставал улыбаться. Однако на пути домой я вдруг подумал о мотивах того убийства и был поражён настолько, что забыл, куда шёл. Ради кого я всё-таки убил Мицумуру? Ради виконта Хонды? Ради Акико? Или ради себя самого? Что мне на это ответить?

… июля. Сегодня вечером виконт, Акико и я ездили смотреть, как по реке Сумида пускают фонарики. Отблески света в карете делали глаза Акико ещё прекраснее, и я даже позабыл о сидящем рядом виконте. Однако написать я хотел не об этом. Когда виконт пожаловался на боль в желудке, я опустил руку в карман, вынул коробочку с пилюлями и замер от изумления. Те самые пилюли. Как они попали в мой карман? По странному совпадению? Хотел бы я, чтобы это оказалось случайностью. Но, боюсь, случай тут ни при чём.

… августа. Я пригласил виконта и Акико на ужин. Весь вечер вспоминал о пилюлях, лежащих в кармане. Похоже, в глубине моей души поселилось непостижимое для меня самого чудовище.

… ноября. Виконт и Акико наконец сыграли свадьбу. Я же досадую на самого себя. Так сбежавший с поля боя солдат ругает себя за трусость.

… декабря. Сегодня ходил осмотреть виконта. Рядом стояла Акико. Сказала, что ночью у него был сильный жар. Я успокоил Акико – у виконта обычная простуда – и поторопился домой, чтобы приготовить для него лекарство. В течение злосчастных двух часов меня с неодолимой силой манили «те самые пилюли».

… декабря. Ночью видел кошмарный сон, будто я убил виконта. Весь день грудь словно в тисках.

… февраля. О, я наконец понял: чтобы не убить виконта, я должен убить себя. А как же Акико?»

Господин виконт и виконтесса! Я привёл только небольшие отрывки из моего дневника, однако, думаю, теперь вы понимаете, в какой агонии я пребывал многие дни и ночи. Чтобы не убить виконта Хонду, я должен умереть сам. Конечно, я мог бы убить его ради собственного спасения. Но чем бы я тогда объяснял себе мотивы убийства Мицумуры? Неужели я отравил Мицумуру из эгоизма? В таком случае моё «я», моя личность, моя совесть, мои принципы – всё это будет разрушено. Я убеждён, что, покончив с собой, я смогу предотвратить духовный крах. Поэтому ради сохранения собственной личности я решил сегодня разделить участь своей жертвы, воспользовавшись «теми самыми пилюлями».

Ваша светлость виконт Хонда, госпожа виконтесса! Теперь вы знаете, что заставило меня свести счёты с жизнью, и, когда вы получите это письмо, я уже буду на том свете. Перед лицом смерти я решил раскрыть вам тайну своей проклятой жизни лишь потому, что желал хоть немного оправдаться. Если я, по-вашему, заслуживаю ненависти, то возненавидьте меня, если жалости – пожалейте. Ненавидя и жалея сам себя, я с радостью приму и вашу ненависть, и вашу жалость. Итак, прощайте. Через минуту я отложу перо, попрошу карету и отправлюсь прямо в театр «Синтомидза». Когда вечерний спектакль подойдёт к концу, я проглочу несколько «тех самых» пилюль и вновь сяду в карету. Хотя сейчас другое время года, моросящий дождик напомнит мне о ливне, который шёл тогда, и я так же, как жирный хряк Мицумура, буду провожать взглядом огоньки проезжающих мимо экипажей и слушать вечерний дождь, барабанящий по крыше кареты. Едва я отъеду от театра, как настанет последнее мгновение моей жизни.

Моё письмо вы, вероятно, получите уже после того, как прочитаете в утренней газете, что доктор Китабатакэ Гиитиро скончался в карете по пути домой из театра от внезапного кровоизлияния в мозг. Прощайте. До самого конца я буду молиться о вашем счастье и здоровье.

Вечно преданный вам,

Китабатакэ Гиитиро».

Житие святого Кирисутохоро[8]

Эта повесть, подобно «Смерти христианина», некогда опубликованной мною на страницах журнала «Мита бунгаку», является несколько приукрашенной версией первой части «Золотой легенды» из моего «Христианского собрания». С той только разницей, что «Смерть христианина» – выдумка местных христиан, а «Житие святого Кирисутохоро» относится скорее к разряду жизнеописаний святых, которые издавна были очень популярны во всех западных католических странах, так что, опубликовав «Золотую легенду», я, можно сказать, впервые познакомил читателей и с первым, и со вторым.

В «Житии» полным-полно почти смехотворных несуразностей, как хронологических, так и топографических, но, стремясь по возможности сохранить аромат эпохи оригинала, я решил не вносить в текст никаких исправлений. И буду чрезвычайно рад, если господа читатели не откажут мне в присутствии здравого смысла.

В горной глуши

Было это давным-давно. В одной стране, называлась она Сирия, в горах жил великан по имени Рэпуробосу. И так он был огромен, что другого такого не сыщешь нигде, как ни велика земля, которую солнце милостиво одаряет светом своим. Ростом он был едва ли не больше трёх дзё[9]. В волосах, густых, как плющ эбикадзура, свили себе гнёзда крошечные синички, и столько их было, что и сосчитать невозможно. Руки его и ноги напоминали стволы горных сосен или криптомерии. Когда же он шёл, эхо от его шагов разносилось по семи долинам. Прокормить себя ему тоже было нетрудно – стоило только шевельнуть пальцем, чтобы свалить оленя, скажем, или медведя. А когда вдруг хотелось ему полакомиться рыбкой, он выходил на берег моря и, распластав по песку свой подбородок, заросший дремучей, как водоросли миру, бородой, одним глотком втягивал всю воду, какая была, а вместе с ней, шумно колотя хвостами, устремлялись в его глотку окуни и тунцы. Рассказывали, что иногда и корабль, бороздящий океанские просторы, вдруг подхватывала приливная или отливная волна и несла неведомо куда, так что у матросов и кормчих душа уходила в пятки.

Однако Рэпуробосу от рождения наделён был добрым сердцем и никогда не причинял вреда даже случайно забредавшим в горы путникам, не говоря уже о самих горных жителях – дровосеках там или охотниках. Наоборот, он валил деревья, которые оказывались не по плечу дровосекам, преграждал путь зверю, которого не удавалось загнать охотникам, взваливал на собственные плечи ношу, пригибавшую к земле усталого путника, – словом, был так добр и отзывчив, что во всей округе и далеко за её пределами не было никого, кто желал бы ему зла. Рассказывают, что как-то в одной из деревенек вдруг пропал мальчик-пастушок, и сколько ни искали его, найти не могли, а вечером в доме, где он жил, вдруг кто-то распахнул окошко в крыше, и когда, преодолев страх, отец и мать выглянули наружу, то увидели, что откуда-то от звёздного неба к их дому спустилась огромная, словно плащ мино, ладонь Рэпуробосу, а в ней безмятежно спал ребёнок. И разве это не говорит о редкостных душевных качествах, отнюдь не всегда свойственных даже великанам?

Жители гор платили Рэпуробосу добром за добро и, встречая, частенько угощали его домашними лепёшками или вином, а то и просто болтали с ним дружески о том о сём. Так они жили-поживали, пока не случилось вот что. Как-то раз дровосеки, отправившись в горы за дровами, забрались в самую чащу криптомерии, и тут из зарослей мелкого бамбука кумасаса большими шагами вышел великан. Желая, по обыкновению своему, угостить его, дровосеки развели костёр из опавшей листвы и разогрели кувшинчик вина. Казалось бы, капля, но, похоже, Рэпуробосу обрадовался и ей: бросив горсть крошек от недоеденного дровосеками хлеба синичкам, свившим гнёзда в его волосах, он сел, скрестив ноги, и сказал:

– Родись я, как и вы, человеком, я бы наверняка совершил много замечательных подвигов и, в конце концов, сделался бы даймё.

Дровосекам слова его показались забавными.

– А ведь верно, – отвечали они, – с такой-то силищей… Да ты только взмахнёшь рукой, и двух-трёх крепостей как не бывало.

Услыхав такие слова, Рэпуробосу озабоченно нахмурился.

– Так-то это так, – сказал он, – но есть тут одна загвоздка. Ведь я всю свою жизнь прожил в горах, а потому откуда мне узнать, под чьими знамёнами должно сражаться? Полководец какой страны почитается теперь в Поднебесной самым доблестным воином? Именно такому я бы стал служить верой и правдой и помчался бы впереди его коня.

– Что ж, слушай, – отвечали дровосеки. – По нашему разумению, нет ныне в Поднебесной воина, равного доблестью государю страны Антиокии.

Услыхав это, великан возрадовался чрезвычайно.

– Раз так, я немедля отправлюсь к нему, – заявил он и поднял своё, подобное небольшой горе, тело. Но вот что странно – стоило ему встать, как жившие в его волосах синицы, громко захлопав крыльями, взмыли вверх и улетели туда, где на фоне неба сплетались ветви деревьев; улетели, не оставив ни единого птенца. Рассказывают ещё, что будто бы, когда облепили они верхушку криптомерии, клонившей свои ветви к земле, можно было подумать, что на дереве уродились диковинные плоды. Рэпуробосу проводил синиц подозрительным взглядом, но, похоже, решение его было непоколебимо, и, дружески простившись со столпившимися у его ног дровосеками, он снова шагнул в бамбуковые заросли, и скоро его неуклюжая фигура скрылась из виду.

Слух о том, что Рэпуробосу вознамерился стать даймё, распространился по ближним и дальним горным селениям, а спустя некоторое время ветер принёс ещё одну весть: однажды на озере у пределов этой страны завязло в иле рыбацкое судёнышко, и пока рыбаки суетились вокруг, не в силах сдвинуть его с места, вдруг откуда ни возьмись появился какой-то чудной великан. Никто и глазом моргнуть не успел, как, крепко ухватив судно за мачту, он, словно играючи, вытянул его на берег, а пока все недоумевали да дивились, куда-то исчез, только его и видели. Услыхав об этом, все, кто знал Рэпуробосу, поняли, что их добрый великан покинул пределы страны Сирии, и с тех пор, обращая взоры к вершинам, ширмой заслонявшим западное небо, жители гор невольно вздыхали. И, конечно же, больше других горевал о разлуке с ним тот мальчишка-пастушок: когда вечернее солнце опускалось за горы, он залезал на самую верхушку росшей у околицы одинокой криптомерии и, забывая о скучившихся внизу овцах, печальным голосом взывал: «О, Рэпуробосу, милый Рэпуробосу, где ты теперь, через какие горы лежит твой путь?» Ну а теперь тот, кто прочитал первую главу и хочет узнать о дальнейшей судьбе Рэпуробосу, может прочесть следующую.

Скороспелый даймё

Итак, Рэпуробосу без труда достиг крепостного града Антиокия. Здесь было все совсем не так, как в горной глуши: столица страны Антиокии была в те времена одним из самых богатых и шумных городов Поднебесной, – и стоило Рэпуробосу появиться на улице, как его окружали толпы зевак, лишая возможности продвигаться вперёд. В результате Рэпуробосу окончательно потерял дорогу и, остановившись на перекрёстке в том квартале, где находились княжеские усадьбы, стал как вкопанный, а людские волны, набегая, разбивались о его ноги. К счастью, как раз в тот миг показалась пышная процессия с царским паланкином в центре. Теснимые слугами зеваки мигом разбежались по сторонам, оставив великана одного. Рэпуробосу склонился в глубоком поклоне, так что его могучие, похожие на ноги слона, ручищи коснулись земли, и сказал:

– Я великан, и зовут меня Рэпуробосу. Сказывали мне, что нет в Поднебесной лучшего властелина, чем царь страны Антиокии. Решив послужить ему, я пустился в путь и вот пришёл сюда.

А надо сказать, что у царских телохранителей при виде Рэпуробосу душа ушла в пятки от страха, они готовы были уже пустить в ход свои пики и алебарды, но, услыхав эти удивительные слова, рассудили, что на коварство это вроде бы не похоже, и тут же, остановив процессию, передали слова великана начальнику охраны, а уж тот довёл их до слуха самого государя. Государь же молвил:

– Такой гигант и воинской доблестью должен превосходить обычных людей. Беру его к себе на службу. – И тут же издал особый указ о немедленном зачислении Рэпуробосу в свою свиту.

Радость Рэпуробосу и описать невозможно. Став в конце процессии и получив десять сундуков, которые не по плечу были бы и тридцати силачам, он, гордо задрав нос, прошествовал до ворот расположенного неподалёку дворца. Истинно замечательное и диковинное это было зрелище, когда Рэпуробосу с огромными, как горы, сундуками на спине, размахивая ручищами, вышагивал, глядя сверху вниз на следовавших за паланкином людей и всадников.

С тех пор Рэпуробосу, облачённый в полотняное платье с лаковым гербом и препоясанный длинным мечом в киноварных ножнах, денно и нощно охранял дворец царя страны Антиокии, и, к счастью, ему не пришлось долго ждать, чтобы показать, на какие ратные подвиги он способен: очень скоро войска соседнего царства подступили к стенам антиокийской столицы, намереваясь захватить её. Вёл же эти войска богатырь силы невиданной, один стоивший тысячи: о нём поговаривали, что даже из схватки с царём тигров выходит он победителем, – так что, судя по всему, сражение предстояло нешуточное, поэтому царь страны Антиокии решил поставить во главе войска своего нового слугу, Рэпуробосу, и, лично изволив прибыть к месту главной ставки, отдал соответствующий приказ. Узнав об этом, великан запрыгал, не помня себя от радости, но вряд ли стоит этому удивляться.

Вскоре войска были собраны и во главе с Рэпуробосу под боевые звуки раковин, гонгов и барабанов выступили к границе страны и расположились на широком поле. А вражеским войскам, давно уже жаждавшим битвы, только это и надобно было. Развевавшиеся на поле брани знамёна и стяги вдруг взметнулись, словно волны, противники разом издали боевой клич: казалось, ещё миг – и бросятся друг на друга. Тут один из антиокийцев неторопливым шагом вышел вперёд, и, конечно же, был это не кто иной, как Рэпуробосу. Его голову украшал рогатый шлем, доспехи из железа, вывезенного из страны южных варваров, защищали могучий стан, рука сжимала алебарду с коротким древком и копьём в семь сяку[10] длиной. Казалось, будто внезапно ожила главная крепостная башня, земля задрожала, и широкое поле вдруг показалось совсем маленьким. Остановившись посередине между двумя войсками, Рэпуробосу выставил вперёд алебарду и, обратившись к вражескому войску, издал громовой клич:

– Те, кто далеко, да услышат, те, кто близко, да увидят воочию. Я Рэпуробосу, славный богатырь из войска царя страны Антиокии. Милостью царской поставлен я сегодня во главе войска и вот привёл его сюда. Кто готов сразиться со мной, выходи!

И так грозен и страшен был его вид, что даже самые храбрые воины притихли и никто не осмеливался выйти вперёд; вряд ли сам Гориатэ, герой из древней страны Пэрисутэ, внушал больший ужас, когда, сверкая чешуйчатыми доспехами и потрясая медным копьём, бросал свой вызов миллионному войску. Предводитель вражеского войска рассудил, что не видать им победы, ежели не убьют они этого великана. Он выхватил великолепный меч длиной в три сяку, пришпорил извергавшего пену благородного скакуна и, издав громкий боевой клич, бросился на Рэпуробосу. Но тот, словно играючи, взмахнул алебардой и принялся наносить противнику удар за ударом, затем, отбросив прочь оружие, вытянул вперёд свои обезьяньи ручищи и, мигом выхватив вражеского генерала из седла, словно камень из пращи, метнул его к далёкому небу. Перевернувшись несколько раз в воздухе, генерал с грохотом рухнул в ряды антиокийских воинов, и осталась от него только горстка костей. В тот же миг по антиокийскому войску прокатился громкий боевой клич, и, окружив со всех сторон царский паланкин, воины, подобно снежной лавине, бросились на врага. Всё это произошло так быстро, что никто и глазом моргнуть не успел. Войска соседнего государства, бросая на ходу оружие и снаряжение, пустились наутёк и разбежались кто куда. Говорят, что во время великой победы, одержанной в тот день, антиокийские воины одних только голов в шлемах захватили больше, чем дней в году, и это истинно так.

Велика была радость царя. Под приветственные победные песни объезжал он свои войска, и очень скоро Рэпуробосу был удостоен звания даймё. Придворные же один за другим задавали пиры, на которых снова и снова превозносились подвиги великана. Как-то вечером на одном из таких пиров и произошло то, о чём я хочу вам рассказать. По обычаю того времени на пир пригласили лучших сказителей, и, устроившись под большим светильником, они перебирали сладкозвучные струны и пели о битвах нынешних и прошлых, да так живо, что собравшимся казалось, что они видят всё собственными глазами. В тот вечер Рэпуробосу, дождавшийся исполнения своей давней мечты, весело хохотал, пуская слюни, и беззаботно осушал чарку за чаркой червонного вина, но вдруг бросилось ему в глаза странное поведение государя, сидевшего на парадном месте за парчовым занавесом. Как ни хмелен был великан, он не мог не заметить, что стоит главному сказителю помянуть какого-то «дьяболо», как царь торопливо поднимает руку и пальцами как бы рисует в воздухе крест. Это показалось Рэпуробосу столь необыкновенным и значительным, что он осмелился спросить сидящего рядом с ним придворного:

– Почему это государь всё время изволит рисовать в воздухе крест?

И вот что тот ответил:

– Тот, кого называют «дьяболо», обладает необыкновенной силой; все люди, живущие в Поднебесной, словно игрушки у него на ладони. Троекратно осеняя себя крестным знамением, государь лишает дьяболо силы и защищает себя.

Услыхав такие слова, Рэпуробосу спросил недоуменно:

– Но мне говорили, что царь страны Антиокии – богатырь, равного которому нет в Поднебесной. Уж наверное, этот дьяболо и пальцем его коснуться не посмеет.

– Увы! – покачал головой придворный. – Даже государь не обладает таким могуществом.

Услыхав эти слова, великан разгневался:

– Но ведь я стал служить государю только потому, что он слывёт самым доблестным воином в Поднебесной! А ежели он готов покориться этому дьяболо, так я сейчас же уйду отсюда и поступлю на службу дьяболо.

С этими словами Рэпуробосу отшвырнул чарку и готов был подняться, но придворные, за одним с ним столом сидевшие, закричали разом:

– Государь, великан замышляет мятеж! – и бросились на него, стремясь опередить друг друга.

Разумеется, они хорошо знали, что он не имел в виду ничего дурного, но завидовали его будущим подвигам. В другое время придворным не удалось бы одолеть Рэпуробосу, но в тот вечер, выпив слишком много червонного вина, он опьянел и плохо понимал, что происходит, поэтому хотя некоторое время и отбивался от своих многочисленных противников, раздавая удары направо и налево, но вскоре нечаянно поскользнулся и с грохотом повалился на пол, а придворные с громкими криками: «Наша взяла!» – кучей навалились на негодующего великана и скрутили его по рукам и ногам. Государь, с самого начала до конца внимательно наблюдавший за происходящим, сказал:

– Как же неблагодарен этот негодяй! Бросьте его в подземелье!

И так велик был высочайший гнев, что ещё до наступления рассвета несчастный Рэпуробосу был брошен в отвратительно грязную темницу с земляным полом. А те, кто прочёл эту главу и хочет знать, улыбнулась ли наконец судьба Рэпуробосу, ставшему узником антиокийской темницы, может прочесть следующую.

Визит дьяболо

Итак, Рэпуробосу, крепко связанный по рукам и ногам, был брошен в кромешный мрак подземелья, где, словно дитя малое, долго стенал и плакал жалобно, да и что ещё ему оставалось делать? Вдруг откуда ни возьмись возник учёный муж в алом облачении и ласково спросил:

– Ты ли это, Рэпуробосу? Как ты попал в это место?

И великан, проливая потоки слёз, пожаловался:

– Я пошёл против воли государя и сказал, что хочу служить дьяболо, – вот за это меня сюда и заточили. Ох-ох-о-о…

Услыхав это, учёный муж снова спросил ласково:

– Так ты и теперь готов служить дьяболо?

– Готов, – кивнул Рэпуробосу в ответ.

Возрадовавшись, учёный муж захохотал, да так громко, что содрогнулись стены подземелья, затем всё тем же ласковым голосом сказал в третий раз:

– Давненько не приходилось мне слышать таких приятных речей. Раз так, я вызволю тебя из темницы.

С этими словами он накинул на плечи Рэпуробосу свой алый плащ… и – о чудо! – верёвки, которыми был связан великан, тотчас же разорвались. Удивлению Рэпуробосу не было границ. Робко поднялся он на ноги и, не отрывая глаз от лица учёного мужа, склонился в почтительном поклоне.

– Вы освободили меня, и никогда, ни в каких рождениях, не забуду я о вашей милости. Но как мне выбраться из этой темницы?

Учёный снова улыбнулся:

– Для меня нет ничего невозможного в этом мире.

С этими словами он взмахнул рукавом своего алого одеяния и, подхватив Рэпуробосу, зажал у себя под мышкой. В следующий миг под ногами у них потемнело, подул яростный ветер, и скоро оба уже летели над землёй. Оставив далеко позади темницу, они, разбрасывая вокруг искры, поднялись в ночное небо над Антиокией. И в это мгновение облик учёного мужа изменился – он поднял на плечи готовую взойти луну и стал похож на огромную диковинную летучую мышь, которая, расправив чёрные тучи крыльев, летела по небу.

У Рэпуробосу душа ушла в пятки; летя по небу со скоростью выпущенной стрелы, он дрожащим голосом спросил у своего спутника:

– Но кто вы? Самый мудрый учёный на свете не может сравниться с вами.

А тот, усмехнувшись язвительно, нарочито небрежным тоном отвечал:

– Мне нечего скрывать! Я тот самый могучий богатырь, для которого люди что игрушки на ладони.

Тут только Рэпуробосу и догадался, что учёный этот не кто иной, как сам дьяболо. А тот тем временем, подобно диковинной звезде, летел, пронзая небо, и вот уже огни антиокийской столицы остались далеко позади, на дне чёрной бездны, а под летящими раскинулась известная Рэпуробосу понаслышке пустыня Эдзитто. На сотни и сотни ри[11] простиралась песчаная равнина, залитая серебристым светом предрассветной луны. Спутник Рэпуробосу, указывая на мир внизу пальцем с длинным ногтем, сказал:

– Говорят, вот в той хижине внизу живёт отшельник, способный молитвой творить чудеса. Давай-ка спустимся к нему на крышу.

И, по-прежнему сжимая Рэпуробосу под мышкой, дьяболо полетел вниз, опустился на конёк маленькой бедной хижины, притулившейся в тени бархана.

А вот и её хозяин – старец-отшельник, коротающий дни в молитвах. Не замечая, что на землю давно уже опустилась ночь, он читал священную книгу при свете тусклой лампады, как вдруг откуда-то донёсся чудесный благоуханный ветерок, в воздухе закружились белые как снег цветы вишни, а следом за ними неведомо откуда появилась ослепительная красавица: черепаховый гребень и шпильки нимбом сверкали в её волосах, длинный шлейф платья, затканного картинами ада, волочился по полу. Обольстительная, как небесная фея, предстала она – уж не сон ли? – перед взором отшельника. Старцу подумалось даже, что пустыня Эдзитто в мгновение ока каким-то чудесным образом превратилась в весёлые кварталы Муро или Кандзаки. Изумление его было столь велико, что он забыл обо всём на свете и долго не отрывал от прелестницы влюблённого взора. Она же, купаясь в цветочной метели, сказала с нежной улыбкой:

– Я самая известная в столице Антиокии куртизанка. Захотелось мне утешить монаха, в унынии коротающего дни, и вот я здесь.

Голос же у неё был едва ли не сладкозвучнее, чем у калавинки, птицы, которая, как сказывают, живёт в райских кущах. Поэтому даже святой отшельник и тот поначалу готов был поддаться на её уловки, но тут же сообразил, что не могла такая красавица пожаловать к нему из далёкой, на сотни ри удалённой от его хижины антиокийской столицы. И понял он тогда, что это не иначе как очередная проделка дьяболо, и, опустив глаза в священную книгу, принялся с особым усердием читать молитвы. Красотка же, как видно, решила во что бы то ни стало соблазнить отшельника. Играя рукавами своего великолепного платья, каждый взмах которых наполнял хижину пьянящим ароматом, она льнула к нему, обиженно вздыхая:

– Но как же ты холоден! А ведь я, привыкшая жить в холе и неге, проделала такой дальний путь, не испугалась ни высоких гор, ни бурных рек, ни этой пустыни!

Трудно было устоять перед её нежной прелестью, рядом с ней даже осыпающиеся лепестки вишни казались невзрачными, тело отшельника покрылось испариной, но он всё читал и читал заклинания, изгоняющие бесов, будто бы и не слышал того, что нашёптывал ему дьяболо. Видя, что старания её напрасны, красотка рассердилась, резко взмахнула шлейфом, на котором изображены были картины ада, и, прильнув к коленям отшельника, горько заплакала:

– О, почему ты так жесток?

Старец вскочил, словно ужаленный скорпионом, и, высоко подняв висевший у него на шее крест, возопил голосом, подобным раскатам грома:

– Ах ты, беспутная тварь, да как ты смеешь столь непочтительно вести себя со слугой господина нашего Эсу Кирисуто! – и ударил прелестницу по лицу.

Красотка упала как подкошенная и, опустившись на опавшие цветы, тотчас исчезла, только чёрное облачко поднялось вверх и тут же просыпалось диковинным дождём огненных искр.

– О, какая мука! Снова поразил меня крест! – простонал чей-то голос и замер, взлетев к коньку крыши.

Отшельник же, с самого начала надеявшийся, что именно так и будет, продолжал громко произносить тайные заклятия, и очень скоро чёрное облако растаяло, цветы вишни перестали сыпаться на землю, и в хижине, как и прежде, осталась одна лампада, но, полагая, что дьяболо так просто не отступится, старец, положившись на чудотворную силу Священного Писания, всю ночь до самого рассвета не смыкал глаз. А когда наконец за окном посветлело, кто-то постучал в дверь хижины, и он, держа перед собой распятие, вышел посмотреть, кто это, и что же – перед хижиной, почтительно кланяясь, стоял на коленях великан ростом с небольшую гору: то ли с неба упал, то ли возник из-под земли. Подпирая плечом чернеющее небо, в котором всё ещё вспыхивали красные отблески, великан склонил голову перед отшельником и робко сказал:

– Я великан из страны Сирия, и зовут меня Рэпуробосу. Сделавшись слугой дьяболо, я совершенно неожиданно попал в пустыню Эдзитто, но, как видно, и сам дьяболо не может тягаться с твоим властелином, имя которому, если не ошибаюсь, Эсу Кирисуто во всяком случае, бросив меня здесь одного, он скрылся неведомо куда. Дело в том, что я давно уже ищу богатыря, равного которому нет под небесами, хочу поступить к нему в услужение, – теперь же совсем сбился с толку. Прошу тебя: помоги мне стать слугой твоего господина Эсу Кирисуто.

Услыхав эти слова, отшельник нахмурил брови:

– Ну нет: боюсь, что ничем не смогу тебе помочь. Тому, кто стал слугою дьявола, нелегко добиться расположения господина Эсу Кирисуто; скорее розы расцветут на засохшем кусте.

Но Рэпуробосу стоял на своём.

– Я принял решение, – сказал он, ещё раз почтительно поклонившись, – и не отступлюсь от него вовеки. Скажи, как должно вести себя, чтобы снискать благосклонность господина Эсу Кирисуто?

И тут, как гласит молва, между отшельником и великаном произошёл такой вот диалог:

– Постиг ли ты Священное Писание?

– Боюсь, что ни единого слова, ни единой буквы оттуда не знаю.

– Способен ли ты воздерживаться от пищи?

– Конечно, нет – я ведь известный обжора.

– Тогда такое испытание вряд ли тебе по силам. А можешь ли ты не спать ночами?

– Конечно, нет – ведь я известный соня.

Тут отшельник замолк, не зная, что ещё спросить, но в следующее мгновение лицо его просветлело и, хлопнув в ладоши, он сказал:

– Если пойдёшь отсюда на юг и пройдёшь около одного ри, то увидишь большую реку: зовётся она рекою Зыбучих Песков. Река эта весьма полноводна, течение же её стремительнее выпущенной из лука стрелы. Слышал я, что в последнее время стало чрезвычайно трудно переправлять через эту реку людей и лошадей. Но для такого великана, как ты, это не составляет никакого труда. Будь же отныне перевозчиком на реке Зыбучих Песков и переправляй через неё всех, кто того пожелает. Если ты станешь помогать людям, то и Бог Небесный поможет тебе.

Услыхав это, великан воспрянул духом:

– Конечно же, я стану перевозчиком на этой самой реке Зыбучих Песков.

Видя такую готовность Рэпуробосу, отшельник возрадовался чрезвычайно:

– Раз так, прими святое крещение.

И, взяв в руки кувшин воды, старец вскарабкался на крышу хижины, чтобы оттуда окропить голову великана. Но вот что удивительно: не успел закончиться этот обряд, как в небе, на котором ярко сияло только что поднявшееся над землёй солнце, возникла тёмная тучка; ещё миг, и она превратилась в несметное множество синиц; синицы же, шумно хлопая крыльями, опустились прямо на торчавшую в небе голову великана и скрылись в его буйной, как заросли плюща, шевелюре. Такое чудо узревши, старец забыл даже о кувшине со святою водой; устремив восхищённые очи к утреннему солнцу, он смиренно поклонился небу, потом, так и не слезая с крыши, поманил к себе Рэпуробосу и сказал:

– С того мига, как принял ты святое крещение, имя тебе не Рэпуробосу, а Кирисутохоро. Поскольку очевидно, что сам Властелин Небес соизволил благословить твою устремлённость к истинной вере, ты должен, забыв о праздности, исправно нести свою службу, и тогда очень скоро сподобишься ты лицезреть облик господина нашего Эсу Кирисуто.

А о том, что произошло с Рэпуробосу, ставшим теперь Кирисутохоро, дальше, те, кто прочёл эту главу, узнают из следующей.

Послушание

Итак, Кирисутохоро распрощался со старцем-отшельником и направился к реке Зыбучих Песков, которая, как и говорил старец, оказалась широким и стремительным мутным потоком, колебавшим росший по берегам зелёный тростник и вздымавшим волны на сотни ри вперёд, так что даже кораблю нелегко было плыть по ней. Но поскольку великан был ростом около трёх дзё, то, даже когда он доходил до самой середины реки, вода, образуя многочисленные водовороты, бурлила где-то на уровне его пупка, не выше. Итак, Кирисутохоро сплёл себе на берегу реки маленькую хижину и, когда замечал, что кого-то из путников затрудняет переправа, выходил на берег и объявлял:

– Перевозчик к вашим услугам.

Сначала при виде страшного великана путники, как правило, обращались в бегство: уж не сам ли это Тэмма[12], думали они и дрожали от страха, – но скоро все поняли, какое доброе у него сердце, и со словами: «Раз так, спасибо», – боязливо забирались к нему на спину. Кирисутохоро же, посадив очередного путника на плечи, обычно вырывал с корнем иву, из тех, что росли на берегу, и, опираясь на этот крепкий шест, уверенной и лёгкой поступью шагал вперёд к противоположному берегу, не обращая ровно никакого внимания на бурлящую вокруг воду. И вот ещё что – даже когда он вот так шагал по воде, стайка синичек, похожих на разлетающиеся по сторонам серёжки ивы, неизменно с весёлым щебетом кружилась вокруг его головы. Да, столь прекрасно было устремлённое к истинной вере сердце Кирисутохоро, что даже эти не имеющие души пташки испытывали перед ним невольное благоговение.

Так вот, и в дождь, и в ветер Кирисутохоро переносил путников через реку Зыбучих Песков, но, хотя многие просили у него помощи, ни разу не довелось ему увидеть никого похожего на господина Эсу Кирисуто. Так прошло три года, и вот однажды ночью разразилась страшная буря. Не переставая грохотал гром, и великан, укрывшись вместе с синицами в хижине, предавался размышлениям о своём прошлом, которое казалось ему далёким сном. И вдруг сквозь шум ливня донёсся до него чей-то слабый голосок:

– Нет ли здесь перевозчика? Мне нужно переправиться на тот берег.

Кирисутохоро поднялся и, сгибаясь под порывами ветра, вышел из хижины. И что же он увидел? На берегу реки под беспрестанно сверкавшими в небе молниями один-одинёшенек стоял, опустив голову, отрок лет десяти в чистых белых одеждах. Подивившись такому чуду, Кирисутохоро наклонился к ребёнку, согнув своё огромное, непоколебимое, как скала, тело, и ласково спросил:

– Почему идёшь ты один в такой поздний час?

Дитя же, подняв на него печальные глаза, ответило задумчиво:

– Я иду к отцу моему.

Нельзя сказать, что такой ответ показался Кирисутохоро убедительным, но, пожалев это милое дитя, так спешившее перебраться на противоположный берег, он сказал:

– Хорошо, не беспокойся, я перевезу тебя.

Обеими руками подняв отрока, он, как делал это всегда, посадил его к себе на плечи и, опираясь на толстый шест, прошёл сквозь прибрежный тростник и бесстрашно погрузился в ночную реку, над которой бушевала буря. Однако ветер, крутивший в небе чёрные тучи, дул так, что невозможно было дышать. Дождь, вздымая белую пену, хлестал по воде, словно желая проникнуть до самого дна. Иногда вспышка молнии на миг разрезала кромешную тьму, озаряя бурлящие вокруг волны и поднимающуюся к небу водяную пыль, и тогда казалось, что сонмы ангелов, взмахивая белоснежными крыльями, летят в вышине. Словом, ночь была такая, что даже Кирисутохоро с трудом держался на ногах. Тяжело опираясь на палку, он шёл, то и дело спотыкаясь и шатаясь, словно башня, у которой подгнило основание, но самым большим испытанием для него была не столько даже непогода, сколько то, что дитя на его спине с каждым шагом становилось всё тяжелее. Сначала бремя не показалось великану чрезмерным, но чем дальше отходили они от берега, тем тяжелее делался отрок в белых одеждах, и скоро Кирисутохоро стало казаться, что он несёт на плечах своих большой утёс. В конце концов, изнемогая от непомерной тяжести, великан примирился с мыслью, что река Зыбучих Песков станет его последним пристанищем, но вдруг услышал знакомый щебет. Удивившись – что делать малым пташкам в такую тёмную ночь? – он поднял голову и посмотрел вверх. Но что это? Над головой отрока, словно трёхдневный месяц, светло сиял нимб, а вокруг него стайкой кружились синицы, словно и не замечая никакой бури. Такое увидев, великан призадумался: «Пташки малые, и те столь бесстрашны, неужели же я, человек, за одну только ночь лишусь всего, чего достиг за три года служения?» И, тряхнув похожими на плющ эбикадзура волосами, он оперся на готовую вот-вот обломиться толстую палку и, разрезая грудью набегавшие волны, устремился вперёд, к желанному берегу.

Целый час прошёл в поистине жестоких муках. В конце концов Кирисутохоро, словно изнемогший в сражении лев, задыхаясь и едва держась на ногах, выбрался на берег, воткнул в песок ивовый посох и, бережно опустив дитя, сказал, с трудом переводя дыхание:

– Что за чудеса: ты ведь совсем ещё дитя, тяжесть же твоя беспредельна, словно море или горы.

Отрок же кротко улыбнулся в ответ, затем, сияя нимбом, который в эту бурную ночь светился ярче обыкновенного, поднял глаза на великана и ласково так ответил:

– Ничего удивительного. Ведь нынешней ночью ты нёс на плечах своих Эсу Кирисуто, принявшего на себя страдания всего мира. – Голос его звенел как колокольчик.

Я решил показать вам величественную фигуру великана, ставшего в ту памятную ночь перевозчиком на реке Зыбучих Песков. От той ночи остался лишь толстый ивовый посох, воткнутый в песок на противоположном берегу реки. Говорят, что на этом давно уже высохшем посохе чудесным образом расцвели пышные и благоуханные алые розы. Как сказал некогда человек по имени Матай, «блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное».

О себе в те годы

Вероятно, написанное ниже нельзя назвать рассказом. Я и сам не знаю, к какому жанру отнести этот текст. В нём я лишь попытался правдиво и без искажений описать то, что случилось со мной четыре или пять лет назад. У меня есть опасения, что читателям, которых не слишком интересует моя жизнь, мои друзья и наши мысли и чувства, всё это покажется скучным. Впрочем, я решил всё-таки опубликовать эти заметки, рассудив, что подобные сомнения возникают у автора любого литературного произведения. Думаю, стоит оговориться: события, хоть и подлинные, не всегда происходили в описанном порядке, однако сами изложены правдиво.

1

Стояло ясное ноябрьское утро. Я вновь натянул неудобную студенческую форму, от которой уже успел отвыкнуть, и пошёл в университет. У главных ворот я столкнулся с Нарусэ, одетым в точно такую же форму. Я сказал: «Здорово!» Он отозвался: «Здорово!» Мы положили рядом свои студенческие фуражки и вошли в старое кирпичное здание, отведённое факультетам права и литературы. Перед доской объявлений у входа стоял Мацуока, облачённый в японскую одежду. Мы снова обменялись приветствиями.

Первым делом мы обсудили «Новую мысль» – наш журнал, который собирались выпустить на днях. Потом Мацуока рассказал, как после долгого перерыва вернулся в университет и пошёл в аудиторию, где проходили занятия по истории западной философии, но, сколько ни сидел там в одиночестве, ни преподаватель, ни другие студенты так и не появились. Почуяв неладное, он вышел на улицу и спросил у привратника, в чём дело. Тогда выяснилось, что был выходной день. Впрочем, Мацуока, будучи рассеянным, нередко попадал в такие истории. Например, однажды он шёл к трамвайной остановке, но почему-то забрёл в табачную лавку; нимало не смутившись, вынул из кармана десять сэнов, протянул их продавцу и сказал: «Один билет туда и обратно, пожалуйста». Тут мимо нас пробежал прислужник – кажется, горбун, – который звонил в колокольчик, извещая о начале занятий.

Нам с Нарусэ пора было идти на лекцию ныне покойного профессора Лоуренса о «Макбете». Попрощавшись с Мацуокой, мы поднялись на второй этаж, где в аудитории уже было полно студентов: одни перечитывали конспекты, другие о чём-то болтали. Мы сели за стол в углу и заговорили о рассказах, которые планировали опубликовать в «Новой мысли». На стене над нашими головами висела табличка «Не курить!», но мы, увлёкшись беседой, вынули из карманов по пачке «Сикисимы» и закурили. Запретом пренебрегали не только мы – другие студенты тоже дымили сигаретами. В дверях неожиданно возник профессор Лоуренс с портфелем в руках. Я уже успел докурить и выбросить окурок в окно, поэтому спокойно раскрыл конспекты, а вот Нарусэ, ещё сидевший с сигаретой в зубах, поспешно швырнул её на пол и раздавил ботинком. К счастью, Лоуренс не заметил струйку дыма, поднимавшуюся между столами. Проведя перекличку, он начал лекцию.

Тогда мы все считали занятия у Лоуренса неинтересными, но в то утро было особенно скучно. Сначала он пересказал сюжет пьесы. Слушать было невыносимо утомительно – Лоуренс говорил сухо, опуская подробности: акт первый, сцена вторая – краткое изложение. Раньше на лекциях я задавался вопросом, как меня угораздило поступить в этот университет, теперь же полностью покорился судьбе, неумолимая воля которой заставляла меня посещать такие незаурядные лекции, так что механически водил пером по бумаге; конспект напоминал пьесу для Императорского театра в английском переводе. Едва исписав одну страницу, я утомился, стал клевать носом и решил немного подремать.

Вскоре я сквозь сон услышал профессора Лоуренса, говорившего каким-то странным голосом. Вначале я подумал, что он отчитывает меня, однако, открыв глаза, увидел Лоуренса азартно размахивающим томиком «Макбета» и декламирующим отрывок, изображая привратника. Мне пришло в голову, что я и сам тоже привратник, это меня развеселило, и сон как рукой сняло. Сидевший рядом Нарусэ писал конспект, иногда бросая на меня насмешливые взгляды. Я измарал заметками ещё пару страниц, а затем прозвенел звонок. Вслед за профессором Лоуренсом мы дружно высыпали в коридор.

Я стоял у окна, любуясь осенней листвой на деревьях во дворе, когда подошёл Минору Тоёда. «Покажи-ка свой конспект», – попросил он. Я отдал ему тетрадь и тут же сконфузился: часть лекции, которая интересовала Тоёду, я проспал. «Ну что ж», – сказал Тоёда и неспешно удалился. Слово «неспешно» я применил здесь вовсе не случайно. Именно так он всегда и ходил. Где ты сейчас, Тоёда? Чем занимаешься? Среди студентов, которым нравился профессор Лоуренс, или, точнее, среди тех, кому сам Лоуренс симпатизировал, ты был единственным, к кому все мы – или по крайней мере я – испытывали дружеские чувства. Даже теперь, когда пишу эти строки, я вспоминаю твою неспешную походку и хочу снова встретиться с тобой в университетском коридоре, чтобы обменяться привычными «здоро́во».

Вновь прозвенел звонок, и мы с Нарусэ спустились на первый этаж. Следующей была лекция профессора Кацудзи Фудзиоки по языкознанию. Обычно другие студенты приходили в аудиторию заранее и занимали места в первых рядах, а лентяи вроде нас садились в дальнем углу. Тем утром мы вновь до самого звонка простояли в коридоре на втором этаже, откуда открывался прекрасный вид. Лекции профессора Фудзиоки имели право на существование хотя бы потому, что он обладал звучным голосом и оригинальным чувством юмора. Будучи напрочь лишённым способностей к языкознанию, я бы даже сказал: эти лекции только потому и имели право на существование. Вот и в тот день я, время от времени делая заметки, увлечённо слушал щедро приправленный остротами и любопытными подробностями рассказ профессора о Максе Мюллере. Передо мною сидел студент с длинными волосами, и каждый раз, когда он откидывал голову назад, его волосы с шуршанием падали на мою тетрадь, проезжаясь по страницам. Я не знал даже его имени и не имел случая спросить, зачем ему такая шевелюра, однако именно на той лекции по языкознанию обнаружил, что порой эстетические потребности одного человека могут противоречить практическим потребностям другого. Впрочем, моя практическая потребность в лекции, к счастью, была не столь острой, поэтому я просто переставал писать, когда мне мешали волосы. Потом я и вовсе решил вместо конспекта заняться рисованием. К сожалению, до звонка я успел лишь наполовину зарисовать профиль невероятного щёголя, сидевшего напротив. Звонок, извещавший о конце занятия, одновременно значил, что настал полдень.

Мы с Нарусэ пошли в закусочную «Иппакуся», что была рядом с университетом, поднялись на второй этаж и заказали себе газированной воды и обед за двадцать сэнов. За едой мы говорили о всякой всячине. Мы с Нарусэ крепко дружили. Более того, мы во многом сходились во взглядах. К примеру, мы, не сговариваясь, одновременно прочли «Жан-Кристофа», и оба оказались впечатлены романом. Так что мы всегда находили темы для оживлённых бесед, хоть и виделись почти каждый день. К нам подошёл официант по имени Тани и завёл разговор о бирже. «Ну, если не повезёт, то надо быть готовым и к этому», – подытожил он и заложил руки за спину, изображая, словно его арестовали полицейские. «Глупость какая», – отмахнулся от него Нарусэ, а вот меня слова Тани заинтересовали, поскольку в то время я писал рассказ «Кошелёк». До конца обеда я узнал добрый десяток выражений из жаргона биржевиков.

Лекций у нас больше не было, и мы отправились в гости к Кумэ, который снимал комнату неподалёку от «Иппакуся». Кумэ был ещё ленивей нас и даже не ходил в университет. Большую часть времени он писал рассказы и пьесы у себя в квартире. Когда мы вошли, он что-то читал – кажется, «Братья Карамазовы», – придвинув к столу небольшую жаровню. Мы уселись, вытянув ноги к жаровне; в нос ударил запах засаленных одеял, смешанный с запахом дыма. Кумэ сообщил, что пишет рассказ о своём отце, который покончил с собой, когда Кумэ был ещё маленьким. Рассказ он писал впервые, поэтому, по его словам, мучился бесконечными сомнениями. Впрочем, внешне на нём это никак не отражалось: выглядел он, как всегда, бодрым и здоровым.

– А у вас как дела? – спросил нас Кумэ.

– Я наконец дописал половину «Носа», – отозвался я.

Нарусэ ответил, что засел за рассказ о своей поездке в Японские Альпы прошлым летом. Мы долго беседовали о писательстве, попивая сваренный Кумэ кофе. Среди нас троих Кумэ мог похвастать самым большим опытом в литературе. Кроме того, он превосходил нас мастерством. Особенно меня изумляла его способность легко и быстро писать трехактные и одноактные пьесы. В нашей компании только Кумэ имел какую-то уверенность в том, что занимает или вскоре займёт прочную позицию в литературных кругах. Однако тем самым он вселял уверенность и в нас, вечно страдавших оттого, что наши таланты не соответствовали высоким идеалам. Честно говоря, если бы не дружба с Кумэ, если бы он нарочно не воодушевлял и не подбадривал меня, я бы так ничего и не написал и до конца своих дней довольствовался ролью читателя, поэтому, когда речь заходила о литературных кругах, Кумэ всегда задавал тон разговору. В тот день он тоже вёл нас за собой, беседа то стихала, то возобновлялась, и я помню, что по какой-то причине часто звучало имя Таямы Катая.

Нельзя не признать, что именно благодаря Таяме натурализм оказал такое значительное влияние на японскую литературу. В этом смысле Таяма заслуживал если не уважения, то по меньшей мере интереса со стороны нынешней молодёжи, как бы ни были скучны его «Жена» и «Сельский учитель» и какой бы наивной нам ни казалась теория «плоскостного изображения». К сожалению, тогда нам ещё не хватало широты взглядов, чтобы оценить масштабы его писательской личности, поэтому мы видели в произведениях Таямы только лунный свет и эротику. В то же время его критические замечания в адрес Гюисманса вызывали у нас усмешку, поскольку мы не могли не сравнивать самого Таяму с Дюрталем[13]. Это не значит, что мы считали Таяму простофилей, однако и великом романистом и философом мы его тоже не признавали. В то время я звал его не иначе как «Sentimental landscape-painter»[14], поскольку в перерывах между романами и критическими статьями Таяма успел написать немало путевых заметок. Да и большинство его романов, если не вдаваться в детали, тоже были, по сути, записками о путешествиях, в которых время от времени появлялись образы мужчин и женщин, поклонявшихся Venus Libentina[15]. В путевых заметках, надо сказать, Таяма преображался: становился весёлым, искренним, раскрепощённым и наивным, – словно ослик, очутившийся на поляне со свежей травой. Так что, по крайней мере в этой области, Таяма был уникален. Однако тогда нам ещё трудно было разглядеть в нём крупного писателя-натуралиста и мыслителя. Откровенно говоря, к его достижениям мы относились пренебрежительно – мол, он чего-то добился лишь потому, что такое было время.

Завершив беседу, мы с Нарусэ попрощались с Кумэ и вышли на улицу. Короткий зимний день уже заканчивался, на тротуаре лежали длинные тени. Чувствуя хорошо знакомое и всегда такое желанное творческое волнение, мы дошли до остановки на углу третьего квартала Хонго, сели в разные трамваи и поехали по домам.

2

Спустя несколько дней установилась ясная погода. После утренних лекций мы с Нарусэ опять отправились к Кумэ и вместе пообедали. Потом Кумэ показал нам рукопись одноактной пьесы, которую тем утром прислал ему Кикути из Киото. Она называлась «Любовь Сакаты Тодзиро», и главным героем был известный актёр эпохи Токугава. Я начал читать: сюжетная линия оказалась интересной, однако из-за многословных диалогов напоминала пёстрый набивной узор на ткани, от которого рябит в глазах. У меня создалось впечатление, словно меня вынуждали подъедать остатки со стола Нагаи Кафу или Танидзаки Дзюнъитиро. Я заключил, что пьеса никуда не годится. Нарусэ пролистал её и пришёл к такому же выводу. Кумэ выслушал нас и согласно кивнул: «У меня она тоже восхищения не вызвала. Написано как-то по-ученически». Тогда он решил от всех нас написать Кикути письмо и изложить в нём замечания к пьесе. Тут в гости к Кумэ пришёл Мацуока. В отличие от нас, дружно поступивших на факультет английской литературы, Мацуока выбрал философский. Тем не менее он, как и мы, хотел заниматься писательством. Мацуока был особенно дружен с Кумэ. Когда-то они даже снимали вместе комнату позади военного арсенала, в доме со швейной мастерской, где шили рабочую одежду. Кумэ, будучи в реальной жизни романтиком, частенько предавался фантазиям о том, как наденет синий рабочий комбинезон, поставит европейский стол в своём кабинете, похожем на мастерскую художника, и назовёт его студией Кумэ Масао. Всякий раз, приходя к ним в гости, я вспоминал эту мечту Кумэ. А вот Мацуокой владели мысли и чувства, совершенно не связанные с рабочими комбинезонами. Ещё не успев избавиться от влияния сентиментализма, он уже начинал увлекаться религиозными течениями. Он ставил целью создание нового Иерусалима, который не будет ни Востоком, ни Западом, запоем читал Кьеркегора и рисовал сомнительные акварели. Я до сих пор помню одну из его картин, смотревшуюся гораздо лучше, если её перевернуть вверх ногами. Потом Кумэ переехал в Мияуру, а Мацуока снял себе комнату в пятом квартале Хонго. Он и сейчас живёт там, трудясь над трехактной пьесой о жизни Будды Шакьямуни.

Мы вчетвером, среди клубов сигаретного дыма потягивая сваренный Кумэ кофе, принялись обсуждать насущные вопросы. В то время на вершину литературного Парнаса должен был вот-вот подняться Мусякодзи Санэацу. Поэтому мы, разумеется, частенько обсуждали его книги и заявления. Мусякодзи словно открыл окно и впустил поток свежего воздуха в литературный мир. Думаю, особенное воодушевление и радость чувствовали тогда наши ровесники, пришедшие в литературу после Мусякодзи, и та молодёжь, которая следовала за нами. Поэтому и наши предшественники – писатели и читатели, – и более поздние поколения совершенно иначе оценивали Мусякодзи. Такую же разницу можно увидеть и в оценке Таямы Катая. (Остаётся открытым вопрос, какая оценка была верной для каждого из писателей. Однако добавлю: говоря о «такой же разнице», я имел в виду, что мнения о Мусякодзи и Таяме были одинаково полярными в разные времена.) Впрочем, даже тогда мы не считали Мусякодзи мессией от литературы. Кроме того, его также по-разному оценивали как писателя и как мыслителя. Писатель Мусякодзи, к сожалению, нередко слишком торопился закончить произведение. Хотя в «Смешанных чувствах» он сам подчёркивал, что форма и содержание неразрывно связаны, в работе полагался не столько на скрупулёзный труд, сколько на вдохновение, поэтому о деликатных отношениях между формой и содержанием забывал. В итоге в произведениях Мусякодзи, начиная с «Его младшей сестры», форма, которой он пренебрегал, стала против него бунтовать. Его пьесы постепенно утрачивали свой великолепный драматизм (хотя полностью он не исчез; например, в «Мечте юноши», которую некоторые критики отказываются признавать пьесой, немало отрывков, исполненных мощного драматизма), и вместо того, чтобы рассказывать историю своего героя, автор стал использовать их для выражения собственных идей. Но идеи, изложенные посредством необязательной драматической составляющей, получались таким образом значительно слабее, чем те же идеи, нашедшие отражение в «Смешанных чувствах». Тот, кто был знаком с творчеством Мусякодзи ещё со времён «Одной семьи», испытывал большое разочарование из-за этой его новой манеры. Впрочем, мы не могли не признавать также, что в «Смешанных чувствах» крылась огромная сила, которая мощными порывами ветра раздувала в нас огонь идеализма, заставляя его порой вспыхивать с ослепительной яркостью. Некоторые критики ругали Мусякодзи за отсутствие в «Смешанных чувствах» логики. Однако в нас слишком много человеческого, чтобы считать истиной только то, что подтверждается логикой. Нет, одна из великих истин, веру в которую привил нам именно Мусякодзи, состояла в серьёзном отношении к человеческой природе. Когда гуманизм, втоптанный в грязь натурализма и утративший своё лицо, вновь объявился в литературном мире, где, словно в истории о явлении Христа ученикам по дороге в Эммаус, «день уже склонился к вечеру», мы вместе с Мусякодзи чувствовали, как «горело в нас сердце наше»[16]. Даже сейчас я нередко слышу от других писателей, в том числе расходящихся с Мусякодзи во взглядах, что они, перечитывая «Смешанные чувства», вновь испытывают воодушевление с примесью ностальгии. Мусякодзи на собственном примере продемонстрировал нам – по крайней мере, мне, – что, если желаешь увидеть гуманность, которую «посадили на ослёнка», нужно «постилать одежды свои по дороге», рубить ветви деревьев и устилать ими путь.

Обсудив у Кумэ всякую всячину, мы вместе вышли на улицу. На углу третьего квартала Хонго, расставшись с Нарусэ и Мацуокой, мы с Кумэ сели в трамвай до Гиндзы. Мы поужинали немного раньше обычного в кафе «Лайон» и отправились в театр кабуки, купив билеты на стоячие места. Шло второе за день представление – новая пьеса в жанре кёгэн. Мы не знали сюжета и даже не слышали прежде её названия. На сцене стояли безвкусные декорации, изображавшие чайный домик. Повсюду были приклеены искусственные цветы сливы, похожие на поделки из ракушек. У чайного домика Тюся, игравший самурая, объяснялся с девушкой, роль которой исполнял Утаэмон. Я, хоть и вырос в торговых кварталах Токио, был равнодушен к вещам в стиле эпохи Эдо, в том числе к пьесам: ни одна из них ни разу не заставила меня поверить в происходящее (может быть, это было выученное равнодушие: ведь родители брали меня с собой в театр с двухлетнего возраста), – поэтому в театре игра актёров интересовала меня больше, чем сюжет, а публика, сидевшая в зале, – больше, чем актёры. Сейчас моё внимание привлекли не столько известные исполнители, сколько похожий на лавочника мужчина в кепке с козырьком, который неотрывно глядел на сцену, при этом ни на мгновение не прекращая грызть каштаны. Он запускал руку за пазуху, вынимал горсть, очищал от кожуры и отправлял в рот. Прикончив очередную порцию, он снова лез за пазуху. Во время всех этих действий он ни на секунду не отрывал глаз от сцены. Заинтригованный таким сочетанием зрительных и вкусовых предпочтений, я долгое время пристально наблюдал за его лицом. В конце концов мне захотелось спросить у него, которое из двух дел он считал более серьёзным. Как раз в этот момент Кумэ истошно завопил: «Татибаная!» Я вздрогнул и невольно перевёл взгляд на сцену. Вдоль декораций чинно вышагивал игравший молодого самурая Удзаэмон, который едва ли был способен на другие роли, кроме дамского угодника. Однако лавочник будто и не слышал вопля Кумэ: продолжая поедать каштаны, неотрывно смотрел на сцену, словно и её хотел проглотить. Я подумал, что комичность этого лавочника слишком серьёзна, чтобы над ним смеяться. В то же время мне казалось, что всё увиденное непременно надо описать в каком-нибудь рассказе. Даже появление Татибанаи не спасло спектакль, который показался мне вульгарнее, чем картины Икэды Тэруки. Не дожидаясь конца первого действия, я улучил момент, когда сцена поворачивалась для смены декораций, и решительно зашагал к выходу, увлекая за собой упиравшегося Кумэ.

Когда мы вышли на улицу, залитую лунным светом, я сказал:

– Только дурак может кричать таким голосом в театре!

– Почему это? Прекрасный у меня голос, – гордо ответил Кумэ, не желая признать, что выходка была глупая. Вспоминая сейчас об этом случае, я догадываюсь, что на поведении Кумэ сказалась щедрая порция виски, выпитая в кафе «Лайон».

3

«Всё же чисто литературный факультет в университете – явление сомнительное. Есть отделения японской, китайской, английской, французской и немецкой литературы. Но чем же там, собственно, занимаются? Честно говоря, для меня это загадка. Получается, что предметом изучения должна быть литература каждой из стран. А литературу можно назвать одним из видов искусства. Но наука, изучающая литературу, – действительно ли это наука? Точнее сказать, самостоятельная ли это наука? Если видеть в ней науку, если, выражаясь по-научному, имеются все условия для того, чтобы видеть в ней Wissenschaft[17], то тогда она станет равна эстетике. Но не только эстетике. Я полагаю, что, например, история литературы – это не что иное, как сама история. Хотя лекции, которые читаются теперь на литературном факультете, в большинстве своём не имеют ничего общего ни с эстетикой, ни с историей. Эти лекции даже из приличия нельзя назвать наукой. В лучшем случае можно сказать, что это выражение мнения преподавателя. А если сказать, как есть, то это просто чушь. Поэтому я считаю, что литературный факультет нужно ликвидировать. Обзорные лекции общего толка можно объединить с эстетикой. Историю литературы присоединить к лекциям по исторической науке. Остальные же лекции, коль уж они представляют собой чушь, следует вообще убрать из программы. Если «чушь» звучит слишком грубо, можно выразиться затейливей: подобные лекции не делают чести университету, цель которого – изучение научных дисциплин, в этом его самая насущная задача. Иначе слушатели станут принимать чушь из университетских лекций за чистую монету – она ведь подаётся в более привлекательной упаковке, чем та же чушь в газетных или журнальных критических статьях. А поскольку статьи в газетах и журналах рассчитаны на широкую публику, а университетские лекции – лишь на студентов, то и скрыть их истинную суть от общественности проще простого. В любом случае несправедливо ещё больше приукрашивать распространяемую на лекциях чепуху. Я-то ещё готов её стерпеть: ведь поступил в университет только ради того, чтобы пользоваться библиотекой, – а если бы горел желанием серьёзно исследовать литературу? Как бы я мог это сделать? Плохо бы мне пришлось. Конечно, можно написать достойную работу, если, к примеру, как Итикава Санки, изучать английскую литературу с точки зрения филологии. Но тогда драмы Шекспира и поэмы Мильтона превратятся в набор английских слов. Заниматься подобными исследованиями у меня нет ни малейшего желания, а если бы и было, вряд ли я бы преуспел. Можно, конечно, удовлетвориться и чушью, но зачем тогда тратить силы и поступать в университет? Для тех, кто желает изучать литературу с точки зрения истории или эстетики, стократ полезней пойти не на литературный, а на другие факультеты. Выходит, существование чисто литературного факультета оправдано лишь соображениями удобства, но, несмотря на всё удобство, вред перевешивает, поэтому лучше бы такого факультета не существовало вовсе. А раз так, справедливо будет его упразднить. Мне скажут, что он необходим для подготовки школьных учителей? А я ведь не шучу. Для подготовки преподавателей есть специальный педагогический институт. Скажете, следует тогда институт упразднить? Ну, это уже полная нелепость. Логично будет в первую очередь упразднить в университете литературный факультет и как можно скорее объединить его с педагогическим институтом».

Всё это пришлось выслушать Нарусэ во время нашей прогулки по району Канда, известному множеством букинистических лавок.

4

Однажды вечером в конце ноября мы с Нарусэ пошли на концерт в Императорский театр. В театре нам встретился Кумэ, одетый, как и мы, в студенческую форму. В то время среди нас троих я считался наиболее сведущим в музыке. Можете представить, насколько все мы были от неё далеки, если даже меня считали знатоком. На концерты я ходил без разбора и музыку понимал на свой лад. Ближе всего мне были произведения Листа. Однажды в отеле «Тэйкоку» я слушал «Святого Антония, шествующего по волнам» (кажется, так называлось то произведение; прошу прощения, если ошибся) в исполнении уже очень пожилой в то время госпожи Петцольд. Не умолкая ни на миг, лились звуки рояля, и перед моими глазами встала удивительно яркая картина. Внутри этой картины бесконечно, куда ни глянь, бежали волны. По верхушкам волн двигались человеческие ноги, вызывая каждым шагом мелкую рябь. Наконец над волнами и ногами появился яркий свет, который начал перемещаться по небу, словно гонимое ветром солнце. Затаив дыхание, я смотрел на эту иллюзию, и когда отзвучала музыка и раздались аплодисменты, с грустью ощутил одиночество и пустоту окружающего мира, из которого исчезло очарование музыки. Впрочем, такое со мной случалось, лишь когда я слушал Листа. В отношении Бетховена и других композиторов я мог только заключить, что одни мне нравятся, другие нет, поэтому концерты симфонической музыки слушал не как музыкант, а лишь недоверчиво вслушиваясь в звуки, которые раздавались из леса инструментов.

В тот вечер на концерте присутствовал его высочество принц Канъин-но-мия, поэтому ложи и первые ряды партера были заполнены нарядными мамашами и их дочерьми. Рядом со мной восседала старая дама: кожа да кости, на лице толстый слой пудры, пальцы унизаны золотыми кольцами, на груди – золотая цепочка от часов, на поясе оби – золотая пряжка. Мало того, её рот был полон золотых зубов (я заметил, когда она зевнула). На этот раз, в отличие от похода в театр кабуки, меня больше интересовали Шопен и Шуберт, чем пришедшие на концерт франты и их спутницы, поэтому я перестал смотреть на старуху, утопающую в горах пудры и золота. Думаю, она считала себя очень значимой персоной, и на её лице было написано безразличие к музыке и разочарование. Она то и дело крутила головой, не останавливая взгляд лишь на господине Ямаде Косаку, взмахивавшем на сцене дирижёрской палочкой.

Кажется, перерыв объявили после соло супруги Ямады, и мы втроём поднялись на второй этаж в курительную комнату. У входа стоял приземистый мужчина, у которого из-под чёрного сюртука выглядывал красный жилет. Он и его спутник, одетый в хакама и хаори, курили сигареты с золотыми мундштуками. Кумэ наклонился к нам и шепнул: «Это Танидзаки Дзюнъитиро». Мы с Нарусэ, проходя мимо, с любопытством оглядели известного писателя-эстета. Лицо его было весьма необычным: одухотворённые глаза и звериный рот всё время словно состязались, пытаясь захватить безраздельную власть. Мы сели в удобные кресла, открыли одну на всех пачку «Сикисимы» и принялись обсуждать творчество Танидзаки. Будучи родоначальником эстетизма, он тогда взращивал на своём поле мрачные «цветы зла»: «Убийство Оцуя», «Вундеркинд», «Осай и Миноскэ». Эти «цветы» – великолепные, переливающиеся всеми оттенками радуги, – хотя и испускали тот же величественный аромат разложения, что и произведения По и Бодлера, которых почитал Танидзаки, в одном отношении от них разительно отличались. За болезненным эстетизмом По и Бодлера крылась холодная, безразличная душа. Эта окостеневшая душа, хотели они того или нет, вынуждала их предавать мораль, отрицать Бога, даже отказываться от любви. Однако, погружаясь в болото декаданса, их сердца все же не соглашались принимать такой конец. И это нежелание, должно быть, вступало в конфликт с ощущением, выраженным в строфе «Une Vieille gabade sans mots sur une mer monstrueuse et sans bord»[18]. Поэтому их эстетизм напоминал рой мотыльков, которые пытались взлететь со дна их истерзанных душ. Поэтому в произведениях По и Бодлера к скорби («Ah! Seigneur, donnez-moi la force et le courage de contempler mon coeur et mon corps sans degout»[19]) всегда примешивались ядовитые испарения затхлого болота. Мы были глубоко поражены их эстетизмом именно благодаря тому, что увидели – например, в «Дон Жуане в аду» – страдания этой закостенелой души. Эстетизм Танидзаки, вместо удушающей неподвижности, был слишком полон гедонизма. Словно в поисках Эльдорадо, Танидзаки с воодушевлением вёл свой корабль по морю, где то и дело вспыхивали светлячки преступлений и зла. Этим Танидзаки напоминал нам Готье, к которому сам он относился пренебрежительно. Болезненные тенденции у Готье несли такой же отпечаток конца столетия, что и у Бодлера, но при этом были как будто исполнены жизненной энергии. Выражаясь более образно, их можно назвать страданиями пресыщенного султана, тяготимого висящими на нём драгоценностями, поэтому произведениям Готье и Танидзаки, в отличие от По и Бодлера, не хватало звенящей напряжённости. Зато в описаниях чувственной красоты у них проявлялось удивительное красноречие, которое, словно река, бесконечно несло вдаль свои волны. (Думаю, Хироцу Кадзуо, критикуя недавно Танидзаки за избыток здоровья, имел в виду те самые болезненные тенденции в сочетании с избытком жизненной энергии; однако, сколько бы жизни ни было в произведениях Танидзаки, болезненные мотивы у него всё же присутствуют, как тенденция к набору веса у страдающего ожирением больного.) Даже мы, ненавидевшие такой эстетизм, не могли не признавать силу таланта у Танидзаки именно благодаря его потрясающему красноречию. Танидзаки умел находить и отшлифовывать до блеска японские и китайские слова, превращать их в чувственную красоту (или уродство) и словно перламутром инкрустировать ими свои произведения, начиная с «Татуировки». Его рассказы, словно «Эмали и Камеи» Готье, от начала до конца пронизаны звонким ритмом. И даже теперь, читая произведения Танидзаки, я частенько не вдумываюсь в смысл каждого отрывка, а ощущаю наполовину физиологическое наслаждение от плавного ритма его фраз. В этом мастерстве Танидзаки никто не смог превзойти. Пусть он не зажёг «звезду страха» на темнеющем литературном небосклоне, однако среди взращённых им ярких цветов в Японии нежданно начался шабаш ведьм…

Прозвенел звонок. Мы прервали беседу о Танидзаки, спустились в зал и заняли свои места. По дороге Кумэ спросил меня:

– А ты и правда понимаешь музыку?

Я ответил:

– Уж побольше, чем живой скелет в золоте и пудре, который сидит возле меня.

Я снова уселся рядом со старухой. Пианист Шольц играл, кажется, ноктюрн Шопена. Симонс писал, что, однажды в детстве прослушав Похоронный марш Шопена, всё про него понял. Я же, наблюдая за ловкими пальцами Шольца, думал, что до Симонса мне далеко, даже учитывая разницу в возрасте. Не помню, что именно исполнялось потом. Когда концерт кончился и мы вышли на улицу, оказалось, что стоянку перед театром, перекрывая нам путь, заполонили экипажи и автомобили. Вдруг мы увидели, как к одному из авто идёт, кутаясь в меха, та самая старуха в пудре и золоте. Мы подняли воротники пальто и, пробираясь между машинами, вышли на тротуар, под пронизывающий ветер. Перед нами чёрной громадой внезапно выросло уродливое здание полиции. Я почувствовал смутное беспокойство из-за того, что там находилось полицейское управление.

– Странно, – вырвалось у меня.

– Что странно? – переспросил Нарусэ.

Я сказал ему первое, что пришло в голову, не желая обсуждать своё настроение. А мимо нас одна за другой проносились автомобили и кареты.

5

На следующий день после лекции профессора Оцуки (рассказ о философии Риккерта был самым поучительным из всего, что мне доводилось слушать на занятиях) мы с Нарусэ, подгоняемые пронизывающим ветром, пошли в закусочную «Иппакуся», чтобы съесть традиционный обед за двадцать сэнов.

– Ты видел женщину, которая сидела позади нас на концерте? – вдруг спросил меня Нарусэ.

– Нет. Я видел только живой скелет в пудре и золоте.

– Скелет в золоте… О чём это ты?

– Неважно. В любом случае сидела она не сзади. А ты что, влюбился?

– Какое там! Даже имени её не знаю…

– Что-то ты темнишь. Если ты её не знаешь, зачем тогда спрашиваешь?

– Дело вот в чём. Когда я пришёл домой, мама спросила, видел ли я женщину, которая сидела позади меня. Оказывается, её прочат мне в жёны.

– Значит, тебе подстроили смотрины?

– Только они так и не состоялись.

– Раз ты ею заинтересовался, смотрины состоялись. Верно? Твоя мамаша тоже хороша. Если хотела познакомить тебя с девушкой, надо было её усадить впереди нас. Будь у нас глаза на затылке, мы бы не перебивались обедами за двадцать сэнов.

Нарусэ, воспитанный в почтении к родителям, ответил мне удивлённым взглядом, а потом сказал:

– А если смотрины устраивались для неё, то нас, выходит, рассадили правильно.

– Ну, если устраивать смотрины в таком месте, кому-то придётся выйти на сцену… Так что ты ответил?

– Сказал, что не видел. Я ведь и правда её не видел.

– И теперь ты собрался пожаловаться мне… Жаль, конечно, но зачем же было устраивать смотрины на концерте? Другое дело в театре. Во время спектакля я и так глазею на всех подряд.

Тут мы с Нарусэ не выдержали и рассмеялись.

В этот день после обеда были занятия немецким языком. Мы посещали их по так называемой «ямбической системе»: когда на лекцию шёл Нарусэ, я отдыхал, а потом мы менялись ролями. Мы по очереди пользовались одним учебником, подписывали в нём транскрипцию немецких слов и по нему же потом готовились к экзаменам. В тот раз подошла очередь Нарусэ, и я, вручив ему после обеда учебник, вышел из закусочной на улицу.

Ледяной ветер вздымал в небо тучи пыли, подхватывал жёлтые листья гинкго и загонял их даже в букинистическую лавку напротив университета. Вдруг мне захотелось навестить Мацуоку. В отличие от меня (да и, видимо, большинства людей) Мацуока считал, что в ветреные дни на него снисходит умиротворение. Вот я и подумал, что в такую погоду он непременно должен быть в хорошем расположении духа, и, придерживая шапку, постоянно слетавшую с головы, отправился в пятый квартал Хонго. У двери меня встретила старушка, которая сдавала Мацуоке комнату.

– Господин Мацуока ещё отдыхает, – сказала она, изобразив на лице сожаление.

– Неужели спит? Ну и соня!

– Нет, он изволил трудиться всю ночь и отошёл ко сну совсем недавно. Сказал, что ложится спать, и теперь, верно, изволит отдыхать.

– Вдруг он ещё не уснул. Пойду-ка проверю. Если спит, сразу спущусь обратно.

На цыпочках я поднялся на второй этаж, где находилась комната Мацуоки. Отодвинув перегородку-фусума, я вошёл в полутёмную из-за закрытых ставен комнату, в центре которой была постель. У изголовья стоял шаткий лакированный столик, на котором высились стопки рукописей. Под столом на старой газете лежала большая горка шелухи от земляных орехов. Я сразу вспомнил, что Мацуока работает над трёхактной пьесой. «Пишет», – подумал я. Обычно в таких случаях я садился за стол и просил Мацуоку прочитать свежую рукопись. К сожалению, тот, кто должен был откликнуться на мою просьбу, сейчас спал как убитый, прильнув к подушке давно не бритой щекой. Разумеется, будить его я не собирался, однако и уходить ни с чем мне тоже не хотелось. Я присел возле столика и стал читать отдельные страницы рукописи. Вдруг весь второй этаж сотрясся от сильного порыва ветра. Мацуока продолжал спать, тихо посапывая. Я понял, что делать мне здесь больше нечего, нехотя поднялся и направился к выходу, а проходя мимо, случайно взглянул на Мацуоку и заметил у него на ресницах слёзы. Следы слёз виднелись и на щеках. Он плакал во сне. Охватившее меня вначале воодушевление – мол, человек пишет, работает – тут же улетучилось. Вместо него появилось чувство нестерпимой безысходности, словно я тоже всю ночь напролёт мучился над рукописью. «Вот ведь глупость! Трудиться так тяжело, что даже плачешь во сне! А если надорвёшься? Что тогда будешь делать?» – так хотел я обругать Мацуоку, но втайне желал и другого – похвалить: «Надо же, как самоотверженно он страдает!» Тут у меня самого выступили на глазах слёзы.

Я потихоньку спустился по лестнице. Старушка обеспокоенно спросила:

– Он изволит отдыхать?

– Спит без задних ног, – бросил я и, чтобы старуха не видела моих слёз, быстро вышел на улицу.

Там ветер по-прежнему поднимал клубы пыли. В небе что-то завывало. Я взглянул вверх. Высоко надо мной плыл маленький белый диск солнца. А я остановился посреди тротуара и стал размышлять, куда бы теперь отправиться.

Просвещённый супруг

Однажды в Музее Уэно открылась выставка, посвящённая культуре раннего Мэйдзи. Я пришёл на выставку, когда пасмурный день уже клонился к вечеру, и стал обходить залы, внимательно рассматривая экспонаты. В последнем зале я увидел человека, разглядывавшего несколько старинных эстампов. Это был пожилой господин, стройный, франтоватый, в безукоризненном чёрном костюме и дорогом котелке. Я сразу узнал в нём виконта Хонду, с которым меня познакомили на одном мероприятии несколько дней назад. Уже наслышанный о нелюдимости виконта, я отошёл в сторону, раздумывая, привлечь его внимание или нет. Тем временем виконт, видимо, услышал звук шагов и медленно повернулся ко мне. По его губам, наполовину прикрытым седеющими усами, скользнула тень улыбки. Он слегка приподнял котелок и мягко меня поприветствовал. Я сразу почувствовал облегчение, вежливо поклонился в ответ и не спеша приблизился.

Виконт Хонда принадлежал к той породе людей, у которых красота проявляется с возрастом, словно отблеск вечерней зари, однако душевные муки оставили на нём необычный для представителя аристократии отпечаток задумчивости. Помню, что при знакомстве, как и сегодня, я обратил внимание на булавку с большой жемчужиной, которая поблёскивала на фоне его чёрного костюма. Глядя на неё, я почему-то чувствовал, будто заглядываю в сердце виконта…

– Как вам эти эстампы? Похоже, здесь изображён сеттльмент Цукидзи. Гравюра искусная, верно? Интересно сочетаются свет и тени.

Виконт говорил тихо, указывая серебряным набалдашником тонкой трости на один из эстампов, висевших за стеклом. Я согласно кивнул.

– Токийский залив со слюдяными волнами, пароходы с флагами разных стран, мужчины и женщины, гуляющие по улицам, одинокая сосна в стиле Хиросигэ у дома в западном стиле – смешение японского и европейского и в выборе темы, и в технике, смешение, которое и создавало чудесную гармонию, присущую искусству раннего Мэйдзи. С тех пор наше искусство навсегда утратило эту гармонию. Она исчезла и в нашем родном Токио.

Я снова кивнул в знак согласия и добавил, что гравюра с Цукидзи интересна не только сама по себе. Она также напоминает о безвозвратно утерянной эпохе Просвещения с её двухместными колясками рикш, украшенными львами, с дагеротипами, с которых улыбаются нам нарядные гейши… Виконт выслушал меня с улыбкой и не спеша перешёл к витрине напротив, где висели гравюры укиё-э, созданные Тайсо Ёситоси.

– Взгляните на этого Ёситоси, – сказал он. – Кикугоро в европейской одежде и Хансиро в парике стиля итёгаэси разыгрывают трагедию под театральной луной. Перед глазами так и встаёт далёкая эпоха – уже не Эдо, но ещё не Токио, будто час между днём и ночью.

Я слышал, что Хонда стал нелюдимым совсем недавно, а раньше, когда он возвратился из путешествия в Европу, слыл человеком светским и пользовался известностью не только в официальных кругах, но и среди широкой публики. Здесь, в безлюдном выставочном зале, среди старинных гравюр Хонда словно провозглашал некую неоспоримую истину. Но именно это вызвало во мне внутренний протест, и я решил сменить тему и поговорить о развитии жанра укиё-э, однако виконт, указывая на гравюры Ёситоси, продолжал тихо и вкрадчиво:

– Только представьте: когда люди вроде меня смотрят на эти гравюры, то вспоминают события тридцати-, сорокалетней давности, словно они произошли вчера, и стоит открыть газету, как увидишь заметку о бале-маскараде в клубе «Рокумэйкан». Честно говоря, придя на эту выставку, я никак не могу отделаться от чувства, будто люди тех времён ожили и бродят невидимками по залу. Словно призраки порой останавливаются у меня за плечом и начинают нашёптывать на ухо истории из прошлого. Взгляните на портрет Кикугоро в европейском костюме. Он удивительно похож на одного моего приятеля. Когда я стоял перед ним, то так отчётливо ощутил его присутствие, что мне захотелось с ним поздороваться и посетовать на то, что давно не виделись. Если хотите, я могу вам о нём рассказать.

В голосе Хонды слышалась тревога, и он отводил глаза в сторону, словно не был уверен, что я соглашусь. Я вспомнил, что несколько дней назад, когда я с ним познакомился, мой друг, представляя меня, сказал виконту: «Он писатель, так что, если вспомните интересный случай, обязательно ему расскажите». Признаться, меня настолько увлекли воспоминания виконта о давно минувших днях, что я готов был хоть сейчас нанять карету и отправиться вместе с Хондой на окутанные туманом прошлого оживлённые улицы с богатыми кирпичными домами, поэтому с радостью согласился выслушать его рассказ.

– Пойдёмте туда, – предложил Хонда.

Мы прошли к стоявшей в центре зала скамье. Рядом никого не было. Вокруг высились стенды, за стеклом которых висели освещённые холодным светом пасмурного дня старые эстампы и гравюры. Опустив подбородок на серебряный набалдашник трости, виконт Хонда обвёл взглядом зал, словно сверяясь с воспоминаниями, а затем повернулся ко мне и тихо начал рассказ:

– Моего друга звали Миура Наоки. Познакомились мы случайно на пароходе, возвращаясь в Японию из Франции. В ту пору ему только исполнилось двадцать пять лет. Столько же, сколько и мне. Он был точь-в-точь как тот портрет Кикугоро: узкое белое лицо и длинные, расчёсанные на прямой пробор волосы. Будто живое олицетворение тогдашней эры просвещения – начала эпохи Мэйдзи. За время долгого путешествия у нас возникла взаимная симпатия, которая переросла в близкую дружбу, и в Японии мы стали встречаться почти каждую неделю. По словам Миуры, его родители – крупные помещики из Ситая – скончались, пока он был во Франции. Единственный ребёнок в семье, Миура унаследовал солидное состояние. Когда мы познакомились, он жил в полном достатке: большую часть времени развлекался, а на службу в один из банков ходил только для проформы. Вернувшись на родину, он обставил в западном стиле кабинет в особняке родителей близ Рёгоку и зажил жизнью состоятельного человека.

Я вижу сейчас кабинет Миуры так же ясно, как рисунок на том эстампе: выходящие на реку Сумида французские окна, белый потолок с золотым бордюром, кресла и диван красной марокканской кожи, на стене портрет Наполеона, резной книжный шкаф чёрного дерева, мраморный камин с зеркалом, на каминной полке карликовая сосна, в которой души не чаял покойный отец Миуры. Так в те времена обставляли кабинеты. Всё в них противоречило друг другу, вызывало ощущение странной смеси старого и нового, одновременно мрачного и кричащего и напоминало, если позволите ещё одно сравнение, звук расстроенного рояля. Миура, облачённый в дорогое шёлковое кимоно, усаживался под портретом Наполеона и читал что-нибудь вроде стихов Гюго. Кабинет его мог бы послужить натурой для одного из выставленных здесь эстампов. Я всегда со смешанными чувствами смотрел, как мимо проплывали по реке лодки, то и дело заслоняя свет большими белыми парусами.

Хотя Миура жил в роскоши, его, в отличие от многих ровесников, нельзя было застать в увеселительных заведениях Синбаси или Янагибаси. Каждый день он уединялся в своём заново обставленном кабинете и с головой уходил в чтение. Другими словами, он вёл жизнь не банкира, а удалившегося от дел отшельника. Повлияло, конечно, и хрупкое телосложение, не позволявшее Миуре предаваться излишествам, которые могли повредить здоровью. Однако была и другая причина. Миура по характеру, вопреки веяниям модного тогда материализма, был идеалистом чистой воды и поэтому предпочитал одиночество. Он представлял собой образец джентльмена той эпохи, когда в Японию стала проникать западная цивилизация, хотя идеализмом своим скорее напоминал политиков-мечтателей ещё более ранних эпох.

Доказательство тому – наша беседа во время спектакля о мятеже Симпурэн[20]. После сцены, где Оно Тэппэй кончает жизнь самоубийством, Миура повернулся ко мне и с серьёзным лицом спросил:

– Ты им сочувствуешь?

Тогда я только что вернулся из поездки по Европе и решительно отвергал всё, что пахло стариной, поэтому очень холодно ответил:

– Нет, нисколько не сочувствую. Те, кто поднимает бунт из-за запрета носить мечи, заслуживают подобной смерти.

Миура покачал головой.

– Возможно, идеалы их были ошибочны. Однако стремление пожертвовать собой ради своих принципов заслуживает даже большего, чем сочувствие.

– Значит, и ты, как эти бунтовщики, готов расстаться со своей прекрасной жизнью ради детской мечты вернуться в эпоху Мэйдзи или даже в древнюю эру богов? – спросил я со смехом.

На что он по-прежнему серьёзно, решительно ответил:

– Я всегда хотел отдать жизнь за идеалы. Пусть даже за детские мечты.

Тогда я посчитал это лишь красивыми словами и не придал им особого значения. Теперь же я понимаю, что на них лежала тень его будущей печальной судьбы. Вы убедитесь в этом, выслушав историю до конца.

Миура не изменял своим принципам, в том числе в вопросе женитьбы. Он отказывался от многочисленных блестящих партий, повторяя: «Я женюсь только по любви».

Однако его понимание любви отличалось от обычного, и если даже девушка очень ему нравилась, до женитьбы дело не доходило.

«В моих чувствах ещё много несовершенного», – говорил он.

Наблюдать за этим было уже невыносимо, и я иногда вмешивался, предлагая свою помощь.

– Если так препарировать свои чувства, жизнь превратится в кошмар. Надо смириться с тем, что мир может не соответствовать твоим идеалам, и удовольствоваться относительно приемлемой кандидатурой.

Миура оставался при своём мнении и, с жалостью глядя на меня, произносил:

– Если бы я мог этим удовольствоваться, женился бы давным-давно.

Будучи ему другом, я молча выслушивал его рассуждения, а вот родственники, помня о его слабом здоровье и опасаясь, как бы не прекратился их род, намекали, что ему стоит обзавестись хотя бы наложницей. Однако не таков был Миура, чтобы внимать подобным советам. Само слово «наложница» вызывало у него отвращение. Горько улыбаясь, он говорил мне:

– Мы ведь считаем свою страну просвещённой, а наложницы по-прежнему существуют.

Поэтому, возвратившись в Японию, Миура в течение двух или трёх лет посвящал себя чтению, сидя в кабинете наедине с портретом Наполеона, и его друзья окончательно потеряли надежду на то, что он когда-нибудь найдёт любовь.

Однажды дела привели меня в Корею, в город Кэйдзё. Не прошло и месяца, как я вдруг получил от Миуры письмо, в котором он извещал меня о помолвке. Представьте моё удивление! Я не мог не радоваться: наконец-то и он нашёл себе спутницу жизни. Письмо было весьма лаконичным. Он сообщал, что помолвлен с некой Фудзии Кацуми, дочерью правительственного поставщика. Из следующих писем я узнал некоторые подробности. Миура однажды забрёл в храм Хагидэра на острове Янагисима и случайно встретил там владельца антикварной лавки, который нередко бывал в его особняке. Тот пришёл в храм помолиться вместе с господином Фудзии и его дочерью. И вот во время прогулки по аллеям вокруг храма Миура и Кацуми полюбили друг друга. Храм Хагидэра с его соломенной крышей и воротами со статуями бога Нио, со спрятанным в кустах хаги памятным камнем, на котором начертано известное хайку Басё, отличался утончённой красотой и, несомненно, идеально подходил для знакомства незаурядного юноши с прекрасной девушкой. Однако для джентльмена эпохи Просвещения, который без парижского костюма из дому не выйдет, любовь с первого взгляда развивалась по слишком предсказуемому сценарию, и если первое его письмо вызвало у меня улыбку, то теперь я просто не мог удержаться от смеха. Мне не составило труда догадаться, какую роль играл в сватовстве владелец антикварной лавки. Впрочем, всё устроилось как нельзя лучше. Без малейшего промедления к отцу невесты были посланы сваты, и той же осенью сыграли свадьбу. Отношения между новобрачными можно было назвать безупречными. Только одно обстоятельство вызывало у меня удивление и в то же время зависть: даже по письмам, в которых Миура рассказывал о своей супружеской жизни, можно было понять, что этот сдержанный и отстранённый человек совершенно преобразился, внезапно став весёлым и общительным.

У меня ещё хранятся все его письма, и, перечитывая их теперь, я неизменно вижу перед собой его смеющееся лицо. С детской радостью рассказывал Миура о подробностях своего быта: о том, что в этом году никак не всходит вьюнок; что он пожертвовал деньги детскому дому в Уэно; что из-за большой влажности в сезон дождей книги покрылись плесенью; что нанятый им рикша заразился столбняком; что он смотрел представление какого-то европейского фокусника в театре «Миякодза»; что в Курамаэ был пожар. В общем, он делился со мной любыми новостями. Но с особенной гордостью Миура сообщил мне, что заказал художнику Годзэте Хобаю портрет жены. Этот портрет сменил на стене Наполеона – там я его потом и увидел. Госпожа Кацуми была изображена в профиль, стоящей перед трюмо. Волосы причёсаны на западный манер, чёрное платье вышито золотом, в руках букет роз. И хотя портрет мне увидеть довелось, самого Миуру, такого весёлого тогда, я уже не застал.

Виконт Хонда вздохнул и ненадолго умолк. Я слушал его рассказ как заворожённый, и когда он остановился, взглянул на собеседника с беспокойством. Мне показалось, что Миуры уже не было в живых, когда виконт возвратился из Кэйдзё. Виконт, видимо, разгадал мой взгляд и, покачав головой, спокойно продолжил:

– Нет, Миура не умер. Но когда я через год вернулся в Японию, он снова был сдержан, холоден и словно чем-то опечален. Я это почувствовал, когда мы после долгого перерыва пожали друг другу руки на станции Синбаси, куда Миура пришёл меня встретить. Вернее, его равнодушие меня сразу встревожило. Взглянув на него, я воскликнул:

– Что с тобой? Ты заболел?

Он с недоумением посмотрел на меня и ответил, что и он, и его супруга в полном здравии. «Да, – подумал я, – так и должно быть. Характер его не переменился. Не мог же он за год «брака по любви» стать другим человеком». Я решил не говорить больше на эту тему и лишь со смехом заметил:

– Извини, это всё здешнее освещение. Мне показалось, что у тебя нездоровый цвет лица.

Чтобы понять, какие страдания он прятал за маской равнодушия, и почувствовать, как неуместен был мой смех, потребовалось ещё несколько месяцев. Однако сначала я должен сказать о том, что представляла собой его жена.

Впервые я встретился с ней вскоре после возвращения из Кэйдзё, в особняке на Окавабате, куда Миура пригласил меня на обед. Она была ровесницей мужа, но благодаря маленькому росту казалась на два-три года моложе. На круглом лице с чистой кожей выделялись густые брови. В тот вечер на ней было кимоно с классическим узором из мотыльков и птиц, перевязанное атласным поясом. Говоря модными тогда словами, выглядела она шикарно. В своём воображении я рисовал её образ совершенно по-другому. Я и сам не понимал, что было не так. Мне не раз случалось ошибаться в прогнозах: начиная с того момента, как я познакомился с Миурой, – однако тогда эта мысль мелькнула у меня и исчезла. В итоге я решил, что нет никаких оснований не радоваться женитьбе друга, наоборот: пока мы сидели за столом под керосиновой лампой, я был просто покорён живым умом госпожи Миуры – она понимала всё буквально с полуслова. В конце концов я не выдержал и серьёзно заявил:

– Такой женщине, как вы, надо было родиться не в Японии, а хотя бы во Франции.

– Именно! Я всё время ей это повторяю, – перебил Миура, поддразнивая жену.

Возможно, мне показалось, но в его голосе прозвучали неприятные нотки. Кроме того, мне почудилось, будто госпожа Кацуми метнула полный ненависти взгляд в сторону супруга, однако я списал это на свою мнительность. В любом случае эта сценка словно вспышкой осветила для меня всю их жизнь. Теперь я думаю, что присутствовал при начале трагедии, которой обернулась жизнь Миуры. Впрочем, тогда я ощутил лишь лёгкую тревогу. Потом мы как ни в чём не бывало продолжили беседу, время от времени наполняя чашечки саке, и весело провели остаток вечера. Покинув их дом, я взял рикшу и, подставляя хмельную голову прохладному ветру с реки, мысленно поздравлял Миуру с удачным «браком по любви».

Весь следующий месяц я часто навещал супругов и принимал их у себя. Однажды знакомый врач пригласил меня в театр «Синтомидза» на пьесу «Одэн-но Кавабуми». Разглядывая зрителей в ложах напротив, я заметил среди них супругу Миуры. В то время я всегда брал с собой бинокль, и теперь мог разглядеть госпожу Кацуми за ограждением ложи, обитым огненно-красной тканью. Её волосы украшала роза, белый подбородок лежал в накладном воротнике, платье было спокойной расцветки. Словно почувствовав на себе взгляд, госпожа Кацуми послала мне кокетливую улыбку и едва заметно подмигнула. Я опустил бинокль и тоже её поприветствовал. Вдруг я заметил, что она взволнованно отвечает на приветствие, причём куда почтительнее, чем в первый раз. Наконец я понял, что улыбка и подмигивание предназначались не мне. Я стал обводить взглядом зал, надеясь отыскать адресата, и так обратил внимание на молодого человека в модном полосатом костюме, который, находясь в соседней ложе, будто тоже искал того, кому предназначалось приветствие. Посасывая дорогую сигару, он пристально смотрел на меня. На мгновение я поймал его взгляд. Что-то в его смуглом лице показалось мне отталкивающим, и я быстро отвёл глаза, поднял бинокль и снова направил его на ложу госпожи Кацуми. Рядом с ней я увидел известную сторонницу эмансипации женщин госпожу Нараяма, о которой вы тоже, наверное, слыхали. Жена довольно известного в те времена адвоката Нараямы, она активно выступала за права женщин, а её собственная репутация была весьма сомнительна. Госпожа Нараяма сидела, приосанившись, в чёрном кимоно с гербами. Её соседство с супругой Миуры почему-то вызвало смутную тревогу. Госпожа Кацуми всё время поворачивала в нашу сторону – точнее, в сторону полосатого пиджака – своё слегка напудренное лицо и бросала ему многозначительные взгляды, с раздражением оттягивая воротник платья, словно он ей мешал. Признаюсь, что во время спектакля я смотрел не столько на сцену, где играли знаменитые Кикугоро и Садандзи, сколько на супругу Миуры, полосатый пиджак и госпожу Нараяма. Среди весёлой музыки и свисающих со сцены веток цветущей сакуры я мучился недобрым предчувствием, которое не имело никакого отношения к представлению. Вскоре после первого акта обе женщины покинули ложу, и я вздохнул с облегчением, вместе с тем ощутив такую слабость, словно все силы окончательно меня покинули. Женщины ушли, а полосатый пиджак из соседней ложи оставался на месте, нещадно дымя сигарой и поглядывая на меня. Теперь, когда два действующих лица из трёх удалились, я почувствовал к этому смуглому человеку ещё большую неприязнь. Может быть, причиной была моя излишняя подозрительность. Так или иначе, мы друг другу не понравились. Представьте моё замешательство, когда сам Миура в своём же кабинете, выходящем окнами на реку, познакомил меня с этим человеком. По словам Миуры, он приходился его супруге кузеном и, несмотря на молодость, занимал солидную должность в одной текстильной компании. Даже во время нашей недолгой светской беседы за чаем я понял, что этот человек с неизменной сигарой во рту наделён недюжинными способностями. Впрочем, моей антипатии к нему это не уменьшило. Я убеждал себя, что нет ничего странного в обмене приветствиями между братом и сестрой, сидящими в разных ложах театра, даже попытался, насколько возможно, подружиться с ним, но всякий раз, когда мои старания обещали вот-вот принести плоды, он начинал со свистом прихлёбывать чай, или стряхивал на стол пепел, или хохотал над своими же шутками – в общем, вёл себя вульгарно, и моя антипатия вспыхивала с новой силой. Поэтому, когда спустя полчаса он откланялся – якобы по делам службы ему надо присутствовать на банкете, – я встал и, желая очистить кабинет от миазмов невоспитанности, широко распахнул французские окна, чтобы впустить струю свежего воздуха.

– За что ты его так ненавидишь? – с упрёком сказал Миура, усевшись на обычное своё место под портретом госпожи Кацуми с букетом роз.

– Ничего не могу с собой поделать, – ответил я. – Неприятный тип. Никак не привыкну к мысли, что он кузен твоей супруги.

– Что ты имеешь в виду?

– Слишком друг на друга они не похожи.

Миура помолчал, глядя на реку, блестевшую в лучах заходящего солнца, и вдруг спросил:

– А не съездить ли нам как-нибудь половить рыбу?

Я обрадовался смене темы и сразу же с готовностью согласился.

– Прекрасно. Рыбак из меня гораздо лучший, чем дипломат.

– Дипломат, говоришь? А я, пожалуй, в рыбной ловле чувствую себя куда увереннее, чем в делах сердечных.

– Хочешь улова более ценного, чем твоя супруга?

– А почему бы и нет. Вот только ты будешь мне ещё больше завидовать.

Что-то в словах Миуры больно кольнуло мне сердце, но его лицо в вечерних сумерках оставалось невозмутимым и он продолжал глядеть сквозь французские окна на освещённую лучами заходящего солнца реку.

– Итак, когда отправляемся? – спросил я.

– В любое удобное тебе время.

– Тогда я напишу, – подытожил я, нехотя поднялся с обтянутого марокканской кожей кресла, молча пожал Миуре руку и вышел из сумрачного кабинета в ещё более тёмный коридор. За дверью я едва не натолкнулся на кого-то, кто явно подслушивал наш разговор. Фигура бросилась ко мне.

– Уже уходите? – услышал я кокетливый голосок.

Сначала я оторопел, но быстро оправился и, холодно глядя на госпожу Кацуми, у которой и сегодня в волосах были розы, поклонился ей и поспешил к выходу, где меня ждал рикша. В голове всё так перемешалось, что я совсем перестал понимать, что происходит. Помню только, что рикша уже проезжал мост Рёгоку, а я невольно шептал одно и то же имя: Далила.

В тот вечер мне и открылся секрет, который скрывался за равнодушием Миуры. В моём сердце мгновенно загорелись буквы, сложившиеся в гнусное слово: «прелюбодеяние». Отчего же такой идеалист, как Миура, узнав о супружеской неверности, тут же не потребовал развода? Быть может, у него не имелось доказательств, чтобы подкрепить свои подозрения? Или доказательства были, но Миура так любил госпожу Кацуми, что не мог с ней расстаться? Перебирая в мыслях одну версию за другой, я начисто забыл о нашем уговоре поехать на рыбалку.

Прошло примерно полмесяца. Иногда я писал Миуре, однако посещать особняк на Окавабате, где я раньше бывал так часто, перестал.

Вскоре мне пришлось стать свидетелем ещё одного события, и это подтолкнуло меня к откровенному разговору с Миурой. Тогда-то я вспомнил о нашем уговоре поехать на рыбалку и воспользовался случаем, чтобы остаться с Миурой наедине и высказать ему свои догадки.

Однажды вечером, возвращаясь всё с тем же другом-врачом из театра «Накамурадза», мы встретили одного из старейших репортёров газеты «Акэбоно». Если память мне не изменяет, он подписывал свои статьи псевдонимом Коротышка. После захода солнца дождь лил не переставая, и мы решили зайти в закусочную «Икуинэ» близ Янагибаси, чтобы пропустить по стаканчику. Мы поднялись на второй этаж и, потягивая сакэ, слушали игравший вдали сямисэн, чьи звуки, казалось, воскрешали атмосферу старого Эдо. Тем временем Коротышка раззадорился и, словно настоящий фельетонист эпохи Просвещения, принялся сыпать шутками и забавными историями. Не обошлось без скандальной истории госпожи Нараяма, которая была наложницей у иностранца, а затем перешла на содержание к Синъютэю Энгё. В то время она блистала в высшем свете и не упускала случая всем об этом напомнить, нося на пальцах целых шесть золотых колец.

Как-то Нараяма не смогла вовремя вернуть деньги, которые уже пустила на ветер, и оказалась в безвыходном положении. Репортёр поведал нам немало иных пикантных подробностей из жизни госпожи Нараяма, но особенно неприятно мне было слышать, что в последнее время её повсюду сопровождает некая молодая спутница. По его словам, ходили слухи, будто иногда они вместе с неким мужчиной снимали комнату в гостинице у Суйдзинского леса. Тут-то моё весёлое настроение – а каким ещё ему быть, когда выпиваешь в хорошей компании, – мгновенно улетучилось. Следовало рассмеяться, а у меня ком застрял в горле и перед глазами встало печальное лицо Миуры. К счастью, доктор, видно, заметил перемену моего настроения и увёл разговор от похождений госпожи Нараяма. Тогда я смог немного оправиться от услышанного и принять участие в беседе хотя бы настолько, чтобы окончательно не испортить приятную встречу. Однако и на этом мои злоключения в тот вечер не закончились. Когда я в мрачном расположении духа вышел из «Икуинэ» и подозвал рикшу, мимо меня пролетела двухместная коляска с поднятым верхом, блестевшим от дождя. Пропитанный тунговым маслом верх откинулся, и на порог закусочной выпрыгнул молодой мужчина. Я уже вскочил в свою коляску, и рикша подхватил оглобли, когда меня осенило. Я страшно разволновался и прошептал:

– Ведь это он.

Да, это был смуглолицый мужчина в полосатом пиджаке, выдававший себя за кузена супруги Миуры. Я проезжал по освещённой огнями улице Хирокодзи. Сердце моё заходилось от тревоги, когда я начинал представлять, кто мог сидеть с этим человеком в коляске. Госпожа Нараяма или, может, госпожа Кацуми с алыми розами в волосах? Мучимый сомнениями, я одновременно злился на себя за трусость. Зачем же я так поспешно сел в коляску! Видимо, опасался того, что будет, если сомнения мои развеются. Я так и не узнал, была ли в коляске супруга Миуры или сторонница женской эмансипации.

Виконт Хонда вынул из кармана большой шёлковый носовой платок, вежливо высморкался, оглядел выставочный зал, уже тонувший в сумерках, и продолжил:

– В конце концов я решил, что, даже если забыть об этом эпизоде, рассказ репортёра должен заинтересовать Миуру. На следующий же день я отправил ему письмо, предложил встретиться, порыбачить, а заодно и отдохнуть. Миура ответил немедленно. Как раз наступало полнолуние, и он предлагал выехать с наступлением вечера, не столько даже для рыбалки, сколько для любования луной. Я не был заядлым рыбаком, так что сразу согласился. Встретившись на лодочной станции у Янагибаси, мы сели в длинную остроносую лодку и выплыли на середину реки. Уже стемнело, но луна ещё не взошла.

В те времена вечерний пейзаж на реке Сумиде ещё сохранял следы красоты, запечатлённой на гравюрах укиё-э. Когда, проплыв под рестораном «Манбати», мы вышли на середину реки, перед нами открылась удивительная картина: в осеннем небе над водой, в которой отражались бледные огни, виднелись перила моста Рёгоку, словно нарисованные тушью. Тени карет и повозок, мчавшихся по мосту, тонули в поднимавшемся от реки тумане, и мнилось, будто над водой снуют лишь алые точки их фонарей.

– Вот так пейзаж, да? – сказал Миура.

– Да-а. В Европе таких и не отыскать.

– Значит, в отношении пейзажа ты не такой уж противник старины.

– Да, но только в отношении пейзажа.

– А вот я в последнее время возненавидел всё, что связано с западным Просвещением.

– Как-то раз известный остряк Проспер Мериме, глядя на проходивших мимо японцев из Миссии доброй воли, направленной во Францию нашим феодальным правительством, сказал стоявшему рядом с ним Дюма: «Любопытно, кто привязал японцев к таким длинным мечам?» Смотри, как бы Мериме и тебя не высмеял.

– А я могу рассказать другую история. Когда-то китайский посол по имени Хэ Шу-чжа прибыл в Японию и остановился в гостинице в Йокогаме. Увидав японский спальный халат, он чуть ли не со слезами умиления сказал: «Это старинное одеяние для сна – свидетельство того, что в вашей стране строго следуют древним обычаям Ся и Чжоу». Так что и ты не спеши ругать старину.

За разговором мы не заметили, как вода в реке потемнела от начавшегося прилива. Мост Рёгоку остался далеко позади, наша лодка приближалась к знаменитой «сосне свиданий», черневшей на фоне тёмного неба. Решив, что наступил подходящий момент, я ухватился за последнюю фразу Миуры и пустил первую стрелу.

– Как же тогда сочетается твоё преклонение перед стариной с отношением к столь просвещённой супруге?

Словно пропустив мой вопрос мимо ушей, Миура некоторое время молча глядел на безлунное небо над Отакэгурой, потом повернулся ко мне и тихо, но уверенно произнёс:

– Да никак. Неделю назад я развёлся.

Я так изумился, что мне пришлось схватиться за борт лодки, и прошептал:

– Значит, ты всё знал?

– А ты – ты знал всё? – выделяя каждое слово, сказал Миура.

– Может, и не всё. Слышал лишь о том, что твоя супруга водит дружбу с госпожой Нараяма.

– А о связи с кузеном?

– Догадывался.

– В таком случае мне нечего добавить.

– А ты… когда ты узнал?

– О её связи с якобы кузеном? Через три месяца после свадьбы, как раз перед тем, как заказал портрет жены.

Можете себе представить, как поразили меня эти слова.

– Зачем же ты терпел до сих пор?

– Почему «терпел»? Я это даже одобрял.

Ошеломлённый, я некоторое время мог лишь глядеть на него.

– Конечно, – спокойно продолжал Миура, – это вовсе не значит, что я одобряю их нынешнюю связь. Нет. Я поощрял те их отношения, которые в то время воображал в своей голове. Ты ведь помнишь, что я был сторонником женитьбы по любви. При этом дело вовсе не в моём эгоизме. Просто я ставил любовь превыше всего. И когда после свадьбы понял, что любовь между нами фальшива насквозь, то пожалел о том, что поспешил жениться на этой женщине. Не покидало меня и чувство жалости к той, что поневоле делила со мной ложе и кров. Как тебе известно, я никогда не мог похвастать отменным здоровьем. Кроме того, хотя я верил, что люблю её, она ведь могла не испытывать взаимности. Вероятно, моя любовь с самого начала была столь слаба и несовершенна, что не смогла вызвать ответное чувство… И я решил пожертвовать собой ради жены и этого кузена, которые дружили с детских лет, раз уж их связывает чувство, более чистое и искреннее, чем наше с нею. Поступи я иначе, мой принцип – любовь превыше всего – оказался бы на поверку лишь красивой фразой. Вот почему я на всякий случай заказал портрет жены – чтобы он заменил мне её, как только выяснится, что она любит другого.

Миура умолк и снова перевёл взгляд на небо, которое чёрным пологом нависало над особняком Кимацуура. Пока не было и намёка на то, что вот-вот, озарив облака, взойдёт луна. Я закурил сигару.

– Что случилось потом?

– Вскоре я понял, что любовь между моей женой и её кузеном тоже фальшива. Если начистоту, я узнал, что у него интимная связь не только с моей женой, но и с госпожой Нараяма. Как узнал это, сейчас, я думаю, не столь важно. Скажу только, что случайно застал их на тайном свидании.

Стряхивая пепел в воду, я вспомнил ту дождливую ночь и неожиданную встречу у входа в «Икуинэ».

– Для меня это стало первым ударом, – спокойно продолжал Миура. – Я утратил половину оснований, чтобы одобрять их связь. Больше я не мог благосклонно смотреть на интимные отношения жены с кузеном: ты как раз приехал из Кореи, – и стал размышлять, как бы их разлучить. Тогда я ещё верил, что, несмотря на ложь кузена, моя жена его искренне любит, поэтому, а также ради счастья жены, счёл необходимым вмешаться. Они оба не догадывались, что я давно знаю про них. Поэтому они, – по крайней мере, жена, – вероятнее всего решили, что мною движет ревность. С тех пор она стала враждебно ко мне относиться и даже шпионить за мной, да и на тебя смотрела с подозрением.

– Действительно, она как-то подслушивала наш с тобой разговор за дверью кабинета.

– Вполне возможно: эта женщина и не на такое способна.

Мы помолчали, глядя на чёрную воду. Наша лодка миновала мост Оумаябаси и, оставляя на речной глади едва заметный след, подошла к Комакате.

– Я всё-таки продолжал верить в честность жены, – продолжал Миура свой рассказ, – и ещё сильнее страдал из-за того, что она не только не хотела меня понять, но даже возненавидела. С самой нашей встречи на вокзале в Синбаси я пытался забыть раздиравшие мне сердце сомнения…

Неделю назад слуга по ошибке принёс мне в кабинет письмо, предназначавшееся жене. Думая, что письмо от её кузена, я его вскрыл и обнаружил, что читаю любовное послание от неизвестного мне мужчины. Чувства, которые жена питала к кузену, тоже были далеки от чистой любви. Я получил второй, более жестокий удар, который вдребезги разбил мои идеалы. Однако меня охватило какое-то печальное спокойствие, словно груз ответственности, давивший мне на плечи, в один миг исчез.

Миура умолк. И тогда из-за складов Намигуры выплыла кроваво-красная полная луна. Я и вспомнил эту историю, увидев Кикугоро в европейской одежде, именно потому, что театральная луна на гравюре Ёситоси была похожа на ту, которую мы наблюдали с лодки, потому что вспомнил овальное лицо Миуры в лунном свете и расчёсанные на пробор длинные волосы. Глядя на луну, Миура вдруг с тяжёлым вздохом сказал:

– Помнишь, однажды ты осудил повстанцев Симпурэн, назвав их идеалы детской мечтой? Значит, в твоих глазах моя супружеская жизнь…

– Да. Видимо, тоже походила на детскую мечту. Но ведь и Просвещение, которого мы сейчас так жаждем, через сотню лет превратится всего лишь в детскую мечту. Верно?

Тут подошедший к нам сторож напомнил, что мы засиделись допоздна и выставку пора закрывать. Мы с виконтом медленно поднялись со скамьи, ещё раз оглядели висевшие вокруг гравюры и эстампы и молча вышли из зала, который уже начал погружаться во тьму. Мы и сами казались себе призраками прошлого, сошедшими с картин той выставки.

Мадонна в чёрном

В юдоли слёз пребывая, взываем к милости твоей… О всепрощающая и всеблагая, о сострадательная и добродетельная Пресвятая Дева Мария!

Молитва «Аве Мария»

– Ну, как вам? – спросил Тасиро, поставив на стол фигурку Марии Каннон.

Статуэтки, изображающие Марию Каннон, делались обычно из белого фарфора и были в ходу у католиков в те времена, когда исповедовать христианство в Японии запрещалось, однако фигурку, подобную той, что показал мне Тасиро, непросто найти в музеях или на полках у коллекционеров. Во-первых, она, сантиметров тридцати в высоту, была почти вся, кроме лица, вырезана из чёрного дерева. Кроме того, ожерелье на шее в виде орнамента из крестов, выполненное чрезвычайно искусно, было инкрустировано золотом и перламутром. На лице из слоновой кости алели губы – видимо, сделанные из коралла.

Я скрестил руки на груди и молча разглядывал прекрасный лик этой «Мадонны в чёрном». Что-то в чертах её вырезанного из кости лица показалось мне странным. Впрочем, нет, даже не странным. У меня возникло ощущение, будто она глядит с недоброй усмешкой.

– Ну, что думаете? – повторил Тасиро с гордой улыбкой коллекционера, переводя взгляд с меня на Марию Каннон и обратно.

– Редкий экземпляр! Однако не кажется ли вам, что она выглядит немного зловеще?

– Да, умиротворённым её лицо точно не назовёшь. Кстати, с этой Марией Каннон связана необычная легенда.

– Необычная легенда? – Я оторвал взгляд от статуэтки и посмотрел на Тасиро. Тот, вдруг посерьёзнев, взял было фигурку со стола, но тут же вернул на место.

– Да, считается, что эта Мадонна приносит несчастье. Когда ей молятся о помощи в беде, она будто бы насылает ещё большую.

– Так не бывает.

– И тем не менее с прежней хозяйкой фигурки так и случилось. – Помрачневший Тасиро сел и жестом предложил мне место по другую сторону стола.

– Вы хотите сказать, легенда правдива? – удивлённо воскликнул я, опускаясь на стул.

Тасиро окончил университет двумя годами раньше меня и был известным адвокатом. Более того, я знал его как человека образованного, современного и не склонного верить в какие-либо сверхъестественные силы. Если уж он заговорил о необычной легенде, то можно быть уверенным, что она не окажется нелепой историей о привидениях.

– Неужели правдива? – повторил я.

Тасиро, неспешно разжигая трубку, ответил:

– Судить, конечно, вам. А я всё же считаю, что у этой Марии Каннон тёмное прошлое. Если не пожалеете времени, я вам расскажу…

Прежде чем попасть ко мне, эта фигурка принадлежала богатой семье Инами из одного городка в префектуре Ниигата. Статуэтка считалась не просто редкой и красивой вещицей, а покровительницей рода, приносящей благополучие.

Глава семьи Инами, с которым мы вместе учились на юридическом факультете, владеет собственным предприятием, помимо этого занимается банковскими операциями – словом, человек деловой. Пару раз мне доводилось оказывать ему кое-какие услуги. Вероятно, он желал выразить мне свою признательность, поэтому однажды, во время очередного визита в Токио, подарил фамильную реликвию, Марию Каннон.

Именно тогда Инами и рассказал мне эту легенду, хотя сам тоже, разумеется, не верит в мистику или проклятия. Он передал историю так, как слышал от своей матери.

Случилось это осенью, когда матери Инами, которую звали Оэй, было десять-одиннадцать лет. Судя по всему, близилось к концу правление императора Комэя, и «чёрные корабли» уже стояли в порту Урага. Младший брат Оэй, восьмилетний Мосаку, тяжело заболел корью. Их родители умерли за несколько лет до этого, во время эпидемии, и с тех пор детей воспитывала бабушка, которой было уже за семьдесят, поэтому, когда Мосаку слёг, старушка – прабабка Инами, – одинокая вдова, забеспокоилась не на шутку. Состояние ребёнка все ухудшалось, несмотря на усилия докторов, и меньше чем за неделю Мосаку оказался на пороге смерти.

И вот однажды ночью в комнату Оэй вдруг вошла бабушка, разбудила девочку, силой подняла с постели и велела самостоятельно одеться. Когда ещё сонная Оэй кое-как надела кимоно, бабушка схватила её за руку и повела, освещая путь тусклым бумажным фонарём, по гулким коридорам к амбару, в который они даже днём почти не заходили.

В глубине амбара издавна стоял простой, из светлого дерева алтарь богини Инари, охраняющей от пожара. Бабушка вынула из-за пояса оби ключ, открыла дверцы алтаря, и в неверном свете фонаря показалась та самая Мария Каннон, стоящая за парчовой занавесью. Оэй, увидав статуэтку в тишине полутёмного амбара, отчего-то испугалась и, обхватив бабушкины колени, заплакала. Но бабушка, против обыкновения, не обратила на её слёзы никакого внимания, а уселась перед алтарём и, благоговейно перекрестившись, стала читать непонятные для Оэй молитвы.

Минут через десять бабушка всё-таки обняла Оэй и, шепча успокаивающие слова, усадила рядом с собой. Затем она снова принялась молиться – на этот раз Оэй всё поняла:

– Пресвятая Дева Мария, у меня на свете остался только восьмилетний внучок Мосаку да сестра его Оэй, что сидит подле меня. Как видишь, она ещё слишком мала для замужества, и, если случится беда с Мосаку, семья Инами останется без продолжателя рода. Прошу тебя, защити Мосаку от напасти, сохрани ему жизнь! Если же моей веры и молитв для этого недостаточно, прошу, оберегай жизнь Мосаку, пока я сама живу на этом свете. Я уже стара, и совсем скоро душа моя предстанет перед Господом нашим… однако к тому времени внучка моя подрастёт. Прошу, помилуй нас, грешных, пусть ангел смерти не коснётся Мосаку своим мечом хотя бы до тех пор, пока я не обрету вечный покой.

Так бабушка истово молилась, низко склонив стриженную по-вдовьи голову. Когда она закончила молитву, Оэй наконец решилась поднять глаза, и вдруг ей показалось, что Мария Каннон растянула губы в улыбке. Оэй, сдавленно вскрикнув от страха, снова прильнула к бабушкиным коленям. Та же, напротив, выглядела довольной, и, ласково погладив внучку по спине, несколько раз повторила:

– Ну же, пойдём домой. Госпожа Мария вняла молитвам бабушки.

Наутро, словно молитвы и впрямь были услышаны, у Мосаку спал жар, и он, до того пребывавший в забытьи, стал приходить в сознание. Радость бабушки трудно описать словами. Мать Инами говорила, что никогда не забудет, как бабушка смеялась и плакала одновременно. Увидев, что внук заснул, старушка, измученная неустанными заботами о больном мальчике, решив и себе тоже дать отдых, велела приготовить ей постель в соседней комнате, хотя обычно ложилась у себя спальне.

Оэй тем временем устроилась у изголовья бабушкиной постели играть в камешки. Бабушка после бессонных ночей уснула как убитая, едва коснувшись головой подушки. Примерно через час пожилая служанка, приглядывавшая за Мосаку, вдруг приоткрыла раздвижную перегородку-фусума и взволнованно сказала:

– Разбудите скорее госпожу!

Оэй подошла к постели и, дёрнув несколько раз за рукав спального кимоно, позвала:

– Бабушка! Бабушка!

Однако та, всегда спавшая очень чутко, не просыпалась, сколько бы девочка её ни окликала. Тогда служанка, тоже явно удивлённая происходящим, вошла в комнату и, едва взглянув на лицо старушки, словно обезумела; вцепилась в кимоно хозяйки и отчаянно зарыдала:

– Ах, госпожа! Госпожа!

Однако бабушка оставалась неподвижной, а под глазами её уже залегли лиловые тени. Вскоре фусума распахнулась, и заглянула другая служанка, с побелевшим лицом.

– Госпожа! Юный господин… – дрожащим голосом пролепетала она.

Услышав эти слова, даже маленькая Оэй поняла, что Мосаку стало хуже. А бабушка по-прежнему лежала с сомкнутыми веками и будто не слышала плачущих у её постели служанок.

Мосаку скончался десять минут спустя. Мария Каннон исполнила просьбу в точности и не убила Мосаку, пока бабушка была жива.

Закончив рассказ, Тасиро мрачно посмотрел на меня.

– Что думаете? Правдива ли эта история?

– Гм… Ну… Даже не знаю… – замялся я.

Тасиро помолчал, затем, снова раскуривая погасшую трубку, произнёс:

– Я верю, что всё случилось именно так. Впрочем, неизвестно, была ли тому виной Мадонна… Кстати, вы ведь не прочли надпись на подставке. Вот, взгляните. Видите, латинские буквы, которые там вырезаны? «Desine fata deum flecti sperare precando…»[21]

Я оторопело смотрел на Марию Каннон, которая казалась воплощением неотвратимой судьбы. На прекрасном лице Мадонны из чёрного дерева застыла презрительная, холодная усмешка.

Сусаноо-но-микото на склоне лет

1

Одолев змея из Коси, Сусаноо-но-микото взял в жёны Кусинаду-химэ и возглавил поселение, которым правил Асинацути.

Асинацути построил для супругов огромный дворец на земле Суга, что в краю под названием «Идзумо». Столь высок был дворец, что перекрещённые стропила на коньке его крыши скрывались в облаках.

Сусаноо мирно жил с молодой женой. Его сердце снова волновали голоса ветров, плеск моря, сияние звёзд в ночном небе – он отвык от скитания по бескрайним просторам древней земли. Под сводами дворца, в комнате, где на красных и белых стенах красовались сцены охоты, Сусаноо впервые готовился стать отцом, впервые познал семейное счастье, которое было недоступно ему в небесной стране Такамагахаре.

Он обедал вместе с женой, строил планы на будущее. Иногда они отправлялись в дубовый лес, что высился вокруг дворца, и, ступая по опавшим цветам, слушали птичьи трели. С супругой Сусаноо обходился ласково. От былой воинственности не осталось и следа – ни в голосе, ни в движениях, ни во взгляде.

Только во сне порой являлись ему таившиеся во тьме чудовища и острый меч вновь ложился в невидимую руку, и тогда образы сражений восставали в памяти как живые, однако, пробудившись, он тут же возвращался к заботам о жене, о своей деревне, и кошмар тонул во мраке забвения.

Вскоре у него родился сын. Сусаноо назвал малыша Ясимадзинуми. Прелестный мальчик с покладистым нравом больше походил на мать, чем на отца.

И время текло, как течёт речная вода.

Сусаноо взял ещё несколько жён, и у него родилось много сыновей. Возмужав, сыновья по его приказу становились во главе войска и отправлялись покорять другие страны.

Слава Сусаноо росла по мере того, как росло число его сыновей и внуков. Из разных стран присылали ему дань. На кораблях, доставлявших шёлк, драгоценные меха и яшму, приплывали и люди, желавшие полюбоваться знаменитым дворцом в Суге.

Однажды среди путешественников Сусаноо увидел трёх юношей из страны Такамагахара. Все трое были атлетически сложены, как и он сам когда-то. Сусаноо пригласил их в свой дворец и собственноручно наливал им сакэ. Такого приёма не удостаивался ещё ни один гость. Поначалу юноши робели, не понимая, чем они заслужили такие почести. А когда подействовало сакэ, они, как и ожидал Сусаноо, затянули песни страны Такамагахара, играя на перевёрнутых кувшинах, будто на барабанах.

Прощаясь с ними, Сусаноо достал меч:

– Это клинок из хвоста поверженного мною в Коси дракона. Возьмите его и передайте вашей повелительнице Аматэрасу.

Юноши взяли меч, преклонили перед владыкой Сусаноо колена и поклялись жизнью, что не нарушат данный им наказ.

Проводив их, Сусаноо стоял в одиночестве на берегу моря и смотрел, как скрывается за высокими волнами парус корабля. В отблесках солнечного света тот будто плыл по небу.

2

Увы, дом Сусаноо не обошла и смерть.

Когда Ясимадзинуми вырос в статного юношу, Кусинада-химэ вдруг захворала и через месяц покинула бренный мир. Хотя у Сусаноо было ещё несколько жён, лишь Кусинаду-химэ любил он как самого себя. Семь дней и семь ночей он проливал слёзы, сидя в усыпальнице возле по-прежнему прекрасного тела своей жены.

Во дворце не смолкали рыдания. Особенно горевала единственная сестра Ясимадзинуми по имени Сусэри-химэ, и, слыша её стенания, даже случайные прохожие готовы были заплакать. Её брат походил на мать, а вот Сусэри-химэ характером пошла в отца, безудержного в своих порывах.

Вскоре прах Кусинады-химэ захоронили под холмом недалеко от дворца вместе с драгоценностями, зеркалами и одеждой, которыми она пользовалась при жизни. Также отправил Сусаноо вслед за женой и одиннадцать её служанок, которые должны были сопроводить Кусинаду-химэ в страну духов. Служанки безропотно отдали свои жизни. А наблюдавшие за действом старики хмурились и качали головами:

– Всего одиннадцать! Не чтит обычаев наш повелитель. Скончалась первая жена, а с ней отправились в страну духов лишь одиннадцать служанок! Неслыханно! Всего одиннадцать!

Когда с погребальными церемониями было покончено, Сусаноо внезапно передал власть Ясимадзинуми, а сам вместе с Сусэри-химэ поселился за морем, в далёкой стране Нэногатасу.

Прекрасный безлюдный остров Сусаноо заприметил ещё во время скитаний. На холме в его южной части он выстроил дворец и решил провести там остаток своих дней.

Волосы у Сусаноо поседели и стали цвета пеньки, однако яркий огонёк, то и дело вспыхивавший в его глазах, говорил о том, что старость не лишила его силы. Мало-помалу он снова стал воинственным и яростным – после переезда на остров дремавшие в нём мрачные силы незаметно пробудились.

Вместе с дочерью Сусэри-химэ Сусаноо разводил пчёл и змей: пчёл – ради мёда, а змей – ради смертельного яда для наконечников стрел. На охоте и на рыбалке он обучал Сусэри-химэ владению оружием и колдовству. Характер Сусэри-химэ закалился, и теперь она ни в чём не уступала мужчине, однако лицо её по-прежнему сияло благородной красотой, унаследованной от матери.

Много раз зеленели, а потом желтели листья на деревьях муку вокруг дворца. На бородатом лице Сусаноо прибавлялось морщин, а глаза Сусэри-химэ сияли всё ярче.

3

Однажды Сусаноо сидел под деревом муку перед дворцом и свежевал тушу большого оленя. Сусэри-химэ, ходившая на море купаться, вернулась в сопровождении незнакомого юноши.

– Батюшка, я случайно повстречала этого господина и привела к вам.

Они оба подошли к Сусаноо, и лишь тогда он поднялся с места, чтобы рассмотреть незнакомца.

Юноша был красив и широкоплеч. На его шее красовались яшмовые ожерелья, а на поясе висел широкий меч. Он походил на самого Сусаноо в молодости.

В ответ на почтительный поклон Сусаноо бросил ему:

– Как твоё имя?

– Асихарасикоо.

– Зачем ты приплыл на этот остров?

– Чтобы запастись продовольствием и водой.

Юноша отвечал спокойно и коротко.

– Хорошо. Тогда можешь поесть во дворце. Сусэри-химэ, проводи его.

Они пошли во дворец, а Сусаноо вновь уселся в тени дерева и продолжил разделывать оленью тушу, искусно управляясь с ножом. В душе его зародилось вдруг смутное беспокойство, будто над морем в ясный день появилось облачко, предвещавшее бурю.

Когда Сусаноо вернулся во дворец, уже спускались сумерки. Он поднялся по широкой лестнице, с которой виден был большой зал. Сусэри-химэ и Асихарасикоо вскочили с циновки, словно вспугнутые птички. Хмурый Сусаноо медленно вошёл в зал и, метнув на Асихарасикоо злобный взгляд, произнёс так, словно отдавал приказ:

– Сегодня можешь переночевать здесь, чтобы отдохнуть и подкрепиться.

Обрадованный Асихарасикоо ответил поклоном, однако в движениях его сквозила неуверенность.

– Тогда устраивайся на ночлег. Сусэри-химэ! – Сусаноо повернулся к дочери и издевательски расхохотался: – Проводи гостя в пчельник.

Сусэри-химэ побледнела.

– И немедленно! – разъярённым медведем взревел Сусаноо, видя её замешательство.

– Иду. Прошу, следуйте за мной.

Асихарасикоо ещё раз поклонился и бодро зашагал вслед за Сусэри-химэ.

4

Когда они вышли из дворца, Сусэри-химэ сняла с плеч шарф и протянула его Асихарасикоо, шепча:

– Войдя в пчельник, взмахните им три раза. Тогда пчёлы вас не ужалят.

Асихарасикоо не понял её слов и хотел было её расспросить, но Сусэри-химэ уже открыла дверцу пчельника и жестом пригласила его войти.

Внутри стояла полная темнота. Асихарасикоо потянулся к Сусэри-химэ, но едва успел коснуться кончиками пальцев её волос, как дверь захлопнулась.

Юноша стоял в растерянности с шарфом в руке. Вскоре его глаза привыкли, и он понял, что темнота не такая непроглядная, как ему показалось сначала.

В тусклом свете он увидел под потолком грозди пчелиных ульев величиной с бочку, а по ульям лениво ползали огромные пчёлы, каждая длиннее меча, висевшего у него на поясе.

Асихарасикоо в ужасе отпрянул и бросился назад, к выходу, но как ни старался, дверь не поддавалась. Одна из пчёл спустилась на пол и с глухим жужжанием поползла к Асихарасикоо.

Юноша попытался её раздавить, однако не тут-то было. Пчела с громким гудением взлетела и оказалась на уровне его глаз. Другие пчёлы, потревоженные вторжением человека, будто сорвавшиеся с тетивы стрелы, тучей устремились к нему…

Сусэри-химэ вернулась в зал и зажгла сосновый факел на стене. Яркие языки красноватого пламени осветили фигуру Сусаноо, лежавшего на татами.

– Ты отвела его в пчельник? – всё ещё грозно спросил Сусаноо, пристально глядя на дочь.

– Я ещё ни разу не ослушалась вас, отец. – Сусэри-химэ, пряча глаза, села в углу.

– Неужто? Надеюсь, и впредь не ослушаешься? – поддел её отец, но Сусэри-химэ ничего не ответила, лишь теребила ожерелье у себя на шее. – Молчишь? Значит, вздумала меня ослушаться?

– Нет. Отчего же вы, отец…

– А если нет, то слушай меня внимательно. Я не позволю тебе выйти замуж за этого юнца. Дочь Сусаноо может стать женой только тому, кто завоевал доверие её отца. Ясно тебе? Запомни хорошенько!

Поздней ночью, когда Сусаноо уже громко храпел, Сусэри-химэ долго сидела в одиночестве у окна, наблюдая, как безмолвно тонет в волнах багряный месяц.

5

Следующим утром Сусаноо, как обычно, пошёл на скалистый берег, чтобы искупаться. Каково же было его удивление, когда вслед за ним со стороны дворца к морю спустился Асихарасикоо.

Асихарасикоо с улыбкой ему поклонился.

– Доброе утро.

– Ну, хорошо ли тебе спалось?

Стоя на уступе скалы, Сусаноо испытующе смотрел на Асихарасикоо. Почему же, в самом деле, пчёлы не тронули этого весельчака? Сусаноо рассчитывал на другое.

– Да, благодаря вам я хорошо выспался. – С этими словами Асихарасикоо поднял лежавшую у его ног каменную глыбу и швырнул в сторону моря. Камень, описав большую дугу, исчез в розовых облаках, а потом упал так далеко от берега, как Сусаноо и сам едва ли смог бы бросить дальше.

Вернувшись во дворец, они сели завтракать вместе с Сусэри-химэ. Сусаноо, с мрачным видом глодавший оленью ногу, обратился к сидевшему напротив Асихарасикоо:

– Если тебе здесь нравится, можешь погостить ещё несколько дней.

Сусэри-химэ незаметно подала Асихарасикоо знак, чтобы он отклонил сомнительное приглашение, однако Асихарасикоо был так увлечён поглощением рыбы, что ничего не заметил.

– Благодарю. Я бы с радостью провёл у вас ещё дня два-три, – жизнерадостно ответил он.

К счастью, после обеда Сусаноо уснул. Улучив момент, влюблённые ускользнули из дворца и в уединённом месте на берегу моря, среди скал, насладились счастьем. Лёжа на ароматных водорослях, Сусэри-химэ заворожённо смотрела на Асихарасикоо, а затем, высвободившись из его объятий, произнесла с тревогой:

– Оставаться здесь опасно. Не беспокойтесь обо мне. Бегите как можно скорее, молю.

Асихарасикоо в ответ улыбнулся и по-ребячески упрямо покачал головой.

– Пока ты здесь, я не уйду даже под угрозой смерти.

– Если с вами случится беда…

– Тогда давай убежим вместе!

Сусэри-химэ не могла на такое решиться, и когда юноша попытался снова заключить её в объятия, оттолкнула его и вскочила на ноги.

– Отец зовёт, – сказала она и проворнее лани побежала во дворец.

Асихарасикоо, всё ещё улыбаясь, проводил её взглядом и вдруг заметил на месте, где лежала Сусэри-химэ, ещё один шарф, похожий на вчерашний.

6

Вечером Сусаноо велел Асихарасикоо идти за ним и остановился напротив пчельника.

Как и накануне, внутри было совсем темно, и только одним отличалась эта тьма – в ней поблёскивали многочисленные точки, словно драгоценные камни, скрытые в недрах земли.

Асихарасикоо, с подозрением поглядывая на яркие точки, терпеливо ждал, пока глаза привыкнут к темноте. Похожие на звёзды точки оказались глазами чудовищных змей, таких огромных, что они могли бы проглотить лошадь. Всё вокруг кишело змеями. Они свисали с потолка, обвивали стропила, лежали, свернувшись, на полу.

Асихарасикоо потянулся к поясу. Но что толку? Даже если он обнажит меч и разрубит одну змею, его тут же задушит другая. Одна змея уже подползла к нему по полу, другая, ещё больше, спускалась с балки к его плечу.

Дверь, конечно, заперта. За ней, верно, стоит убелённый сединами Сусаноо и, приложив ухо, с ехидной ухмылкой слушает, что происходит внутри. Асихарасикоо застыл на месте, крепко сжимая рукоятку меча. Змея, свернувшаяся у его ног громадным клубком, подняла голову ещё выше, намереваясь впиться ему в горло.

Вдруг Асихарасикоо осенило. Вчера, когда к нему роем летели пчёлы, он спасся, взмахнув шарфом Сусэри-химэ. Может, и тот, что она забыла на берегу, обладает волшебной силой? Он выхватил шарф и сделал три взмаха…

На следующее утро на скалистом берегу Сусаноо опять встретил Асихарасикоо, ещё более довольного, чем накануне.

– Ну, хорошо ли тебе спалось?

– Да, благодаря вам я хорошо выспался.

Сусаноо был в ярости. Он бросил на юношу злобный взгляд, но совладал с собой. Слова его прозвучали искренне:

– Что ж, хорошо. Давай тогда вместе поплаваем.

Они разделись донага и нырнули в бурное рассветное море. Сусаноо и в стране Такамагахара считался отменным пловцом. Асихарасикоо тоже плавал, как дельфин. Их головы, чёрная и белая, с одинаковыми причёсками мидзура, будто две чайки, быстро удалялись от отвесных скал берега.

7

Море вздымало волны, сея вокруг белоснежную пену. Сусаноо то и дело бросал на Асихарасикоо злобные взгляды, однако тот, нимало не смущаясь и не страшась самых высоких волн, плыл вперёд.

Понемногу он стал обгонять Сусаноо, а потом и вовсе скрылся из виду.

«А я хотел утопить его в море и избавиться от всех хлопот! – подумал раздосадованный Сусаноо и почувствовал, что не найдёт покоя, пока не убьёт Асихарасикоо. – Шельмец! Пусть его сожрут крокодилы!»

Тут Асихарасикоо легко, будто и сам был крокодилом, подплыл к Сусаноо.

– Желаете ещё поплавать? – покачиваясь на волнах, спросил он с неизменной улыбкой на лице. Однако Сусаноо, при всём своём упрямстве, больше плавать не хотел…

В тот же день после полудня Сусаноо взял с собой Асихарасикоо в западную часть острова охотиться на зайцев и лисиц.

Они забрались на невысокую скалу у края равнины. На сколько хватало глаз, перед ними простиралась равнина, покрытая сухими травами, по которым шли волны от ветра. Сусаноо помолчал, любуясь этой картиной, а потом вынул из колчана стрелу и обернулся к Асихарасикоо.

– Ветер немного мешает, но всё же давай посмотрим, чья стрела улетит дальше.

– Хорошо, давайте.

Очевидно, в стрельбе из лука Асихарасикоо тоже чувствовал себя уверенно.

– Готов? Стреляем одновременно!

Соперники встали рядом, изо всех сил натянули тетивы на луках и выпустили стрелы. Они взлетели пологой дугой над колышущейся равниной, затем сверкнули на солнце и, подхваченные ветром, разом скрылись из виду.

– Чья же взяла?

– Трудно сказать. Давайте попробуем ещё раз.

Сусаноо, нахмурив брови, покачал головой.

– Сколько ни пробуй, всё едино. Лучше, не в службу, а в дружбу, сбегай за моей стрелой. Она из страны Такамагахара, лакированная, и очень мне дорога.

Асихарасикоо послушно нырнул в высокую, шумевшую на ветру сухую траву. Как только тот пропал с глаз, Сусаноо вынул из мешочка на поясе кремень и огниво и поджёг сухой терновник у скалы.

8

Мгновение – и над бесцветным пламенем поднялись клубы чёрного дыма. Под ними громко трещал терновник и побеги бамбука.

– На этот раз ему конец!

Сусаноо стоял на высокой скале и хищно усмехался.

Огонь полз всё дальше. Птицы с жалобными криками взлетали в красно-чёрное небо, но, теряясь в клубах дыма, тут же падали обратно на землю. Издали казалось, будто с деревьев опадают бесчисленные плоды, сметённые внезапной бурей.

– На этот раз ему конец! – И хотя Сусаноо удовлетворённо вздохнул, на него нахлынуло смутное чувство грусти.

Вечером того же дня довольный победой Сусаноо стоял у ворот дворца, скрестив на груди руки, и глядел в небо, по которому всё ещё плыли клубы дыма. Сусэри-химэ подошла, чтобы позвать его к ужину. В сумерках выделялось белое траурное одеяние – она будто хоронила близкого родственника.

При виде печальной Сусэри-химэ Сусаноо вдруг захотелось уязвить её.

– Посмотри-ка на небо. Этот Асихарасикоо теперь…

– Я знаю.

Сусэри-химэ стояла, опустив взгляд.

– Вот как? Верно, грустишь о нём?

– Да, очень. Даже если бы погибли вы, отец, я грустила бы меньше.

Сусаноо изменился в лице и злобно взглянул на дочь, но отчего-то не смог покарать её за дерзость.

– Если тебе грустно, можешь его оплакать. – Он резко повернулся и размашистым шагом пошёл во дворец. – В другой раз и слушать бы ничего не стал, просто побил…

После его ухода Сусэри-химэ некоторое время смотрела глазами, полными слёз, в темнеющее вечернее небо, а потом, опустив голову, побрела назад.

В ту ночь Сусаноо никак не мог уснуть. Смерть Асихарасикоо почему-то отравляла его душу.

– Сколько раз я хотел его убить! Откуда же вдруг это странное чувство…

Он всё ворочался на пахнущей травой циновке. Однако сон, как назло, не шёл.

Тем временем над тёмным морем уже разливался холодный рассвет.

9

Наутро, когда солнце уже полностью озарило море, так и не сомкнувший ночью глаз Сусаноо, щурясь от яркого света, вышел из дому. На ступеньках дворца рядом с Сусэри-химэ сидел Асихарасикоо, и молодые люди о чём-то весело болтали.

Завидев Сусаноо, они испугались, но Асихарасикоо вскочил на ноги и протянул лакированную стрелу.

– К счастью, мне удалось её отыскать.

Сусаноо не мог оправиться от изумления. Увидев Асихарасикоо живым и невредимым, он отчего-то почувствовал радость.

– А ты, я гляжу, целёхонек?

– Да, меня спас случай. Пожар настиг меня, как раз когда я подобрал эту стрелу. Я помчался сквозь дым прочь от огня, но как ни бежал, не мог обогнать пламя, которое раздувал западный ветер. – Асихарасикоо на мгновение прервал рассказ и улыбнулся слушавшим его отцу и дочери. – Я уж решил, что сгорю заживо, но тут земля у меня под ногами разверзлась и я упал в большую пещеру. Сначала вокруг было темно, а когда загорелась сухая трава по краям, пламя осветило пещеру до самого дна, и я увидел множество полевых мышей. Их было столько, что под ними скрывалась земля…

– Мыши, значит? Вам несказанно повезло. А вдруг бы там оказались змеи…

В глазах Сусэри-химэ сверкали слёзы, а на губах играла улыбка.

– С мышами тоже шутить не стоит. Видите, на стреле нет оперения? Это мыши сгрызли. К счастью, пожар прошёл над той пещерой.

Слушая эту историю, Сусаноо снова почувствовал, как растёт в нём ненависть к удачливому юноше. И ещё почувствовал, что, коль скоро он решил убить пришельца, гордость воина, не знавшего поражений, не даст ему отступиться от задуманного.

– Ясно, тебе повезло. Впрочем, удача, что ветер: неизвестно, когда изменит направление… Хотя о чём тут теперь рассуждать. А теперь пойдём во дворец, поищи-ка мне в голове.

Асихарасикоо и Сусэри-химэ неохотно последовали за ним в зал, залитый солнцем.

Сусаноо, недовольный и раздосадованный, сел, скрестив ноги, посреди зала и распустил волосы. Цветом они напоминали сухой камыш и были длинные, словно река.

– Вши у меня непростые.

Не обратив внимания на эти слова, Асихарасикоо принялся расчёсывать седые волосы Сусаноо, намереваясь давить насекомых, но тут увидел, что у корней волос копошатся огромные ядовитые сколопендры.

10

Асихарасикоо растерялся. Тогда стоявшая рядом Сусэри-химэ незаметно подсунула ему пригоршню красной глины и плодов дерева муку. Асихарасикоо стал разгрызать плоды, смешивая их во рту с глиной и выплёвывая на пол, словно убитых сколопендр.

Тем временем Сусаноо, измученный бессонницей, незаметно задремал.

Ему снилось, что он, изгнанный из страны Такамагахара, поднимается в гору по крутой тропе, в кровь сбивая ноги о камни. Папоротник между скалами, крики воронов, холодное, стального цвета небо – всё вокруг было мрачным.

– Чем я провинился? Я сильнее их. Разве преступно быть сильнее? Это они виноваты, завистливые подлецы, недостойные зваться мужчинами.

Так возмущённый Сусаноо продолжает свой путь. И вот на дороге, на большой скале, похожей на черепаший панцирь, стоит зеркало в белой оправе с шестью колокольчиками. Он подходит и заглядывает в зеркало. Оттуда смотрит на него молодое лицо. Однако это лицо не его, а Асихарасикоо, которого он столько раз пытался убить…

Сусаноо очнулся. Дворец был залит ярким утренним солнцем, а Асихарасикоо и Сусэри-химэ нигде не было. Вскоре он увидел, что его волосы, разделённые на три пряди, привязаны к потолочным балкам.

– Шельмец!

Сусаноо сразу всё понял, издал воинственный крик и что есть силы тряхнул головой. Под крышей дворца раздался грохот, словно от землетрясения: это треснули балки, к которым были привязаны волосы. Но Сусаноо и глазом не моргнул. Протянув правую руку, он взял свой тяжёлый небесный лук для охоты на оленей. Протянув левую, взял колчан с небесными стрелами. Потом напряг ноги, со вздохом поднялся и, волоча за собой обрушенные балки, с гордо поднятой головой вышел из дворца.

Деревья муку вокруг дворца гудели от его шагов. Белки падали с ветвей на землю. Ураганом пронёсся Сусаноо сквозь рощу.

Она кончалась обрывом, под которым расстилалось море. Выйдя на край, Сусаноо приложил ладонь к глазам и огляделся. За высокими волнами даже солнца почти не было видно, а среди волн, удаляясь от берега, плыла знакомая лодка.

Сусаноо вглядывался в даль. Лодка с маленьким, сплетённым из тростника парусом, словно поддразнивая его, легко скользила по волнам. Он отчётливо видел, что на корме стоит Асихарасикоо, а на носу – Сусэри-химэ.

Сусаноо решительно вложил небесную стрелу в небесный лук, натянул тетиву и нацелился на лодку, однако стрела словно приросла к тетиве. Глаза Сусаноо осветились чем-то вроде улыбки. Улыбки?.. И в то же время в них стояли слёзы. Пожав плечами, он отбросил лук и громко расхохотался.

– Я вас благословляю! – С высокой скалы Сусаноо помахал им рукой. – Будьте сильнее меня! Будьте умнее меня! Будьте… – Сусаноо на мгновение запнулся, а потом продолжил низким, мощным голосом: – Будьте счастливее меня!

Его слова ветром разнеслись над морем. В этот момент Сусаноо был исполнен большего величия и достоинства, более походил на бога, чем тогда, когда воевал с Охирумэмути, когда изгнанником покидал страну Такамагахара и когда одолел змея из Коси.

Кончина праведника

(Список картин)

Ребёнок. Смотрите, сюда идёт чудной монах! Смотрите, смотрите!

Уличная торговка суси. И впрямь чудной! Бьёт неистово в гонг да ещё что-то вопит…

Старик, торговец хворостом. Я на ухо туговат, не слышу, чего ему надо. Скажи, что он кричит-то?

Жестянщик. Он кричит: «О, будда Амида, отзовись! О, будда Амида, отзовись!»

Старик. Вот оно что… Стало быть, сумасшедший.

Жестянщик. Похоже на то.

Торговка овощами. Ах нет, он блаженный. Попрошу благословения на всякий случай.

Торговка суси. А лицо-то какое противное! Разве похож он на праведника?

Торговка овощами. Нельзя так говорить! А если кара небесная постигнет?

Ребёнок. Ля-ля-ля, дурачок! Ля-ля-ля, дурачок!

Монах-вельможа. О, будда Амида, отзовись! Отзовись!

Собака. Гав!.. Гав-гав!..

Дама-паломница. Гляди, какой забавный монах!

Её спутница. Эти блаженные, едва завидят женщину, тут же пристанут с какой-нибудь непристойностью. Свернём-ка скорее в сторону, пока он не подошёл.

Литейщик. Да это же никак вельможа из Тадо!..

Странствующий торговец ртутью. Не знаю, он это или нет, но когда тот вельможа внезапно оставил службу и семью, в Тадо был большой переполох.

Молодой самурай. Это точно тот вельможа из Тадо. Наверное, семья тяжело перенесла его уход.

Странствующий торговец ртутью. Слыхал я, что супруга и дети его только и делают, что слёзы о нём проливают…

Литейщик. Что ни говори, а в наше время вступить на путь Будды, покинув ради этого жену с детьми, более чем похвально!

Торговка сушёной рыбой. Что же тут похвального? А жене с детьми что делать? Хоть и не женщина разлучила, а сам Будда, всё одно зло берет!

Молодой самурай. Пожалуй, и в твоих словах есть резон! (Хохочет.)

Собака. Гав-гав!.. Гав-гав!..

Монах-вельможа. Отзовись, будда Амида!.. Отзовись! Отзовись!..

Самурай-всадник. Эй, коня моего напугал!.. Стой, стой!..

Слуга, несущий за ним поклажу. На блаженного ни у кого рука не поднимется…

Старая монахиня. Всем известно, что этот монах был злодеем и хуже того – убийцей… Стало быть, благодать Божья снизошла на него, коли он свернул с дурного пути.

Молодая монахиня. Да, жуткий был человек… И на охоте не щадил никакой твари, и не раз стрелял в простолюдинов и нищих…

Нищий с сандалиями, надетыми на руки. Значит, вовремя мы встретились. Иначе ходить бы мне со стрелой в брюхе.

Торговец каштанами. И зачем такому человеку монашество?

Старая монахиня. Да, чудеса… Видимо, на то воля Будды.

Торговец маслом. Как по мне, так это тэнгу в него вселился или другая нечисть.

Торговец орехами. Нет, не тэнгу, а лисица-кицунэ.

Торговец маслом. Так ведь тэнгу умеет Буддой прикинуться…

Торговец орехами. Не только тэнгу – лисам тоже такое под силу.

Нищий. Улучу минутку и стяну немного каштанов да суну в мешок для подаяний…

Молодая монахиня. Ох, смотрите, куры на крышу забрались – гонга, видимо, испугались…

Монах-вельможа. О, будда Амида, отзовись! Отзовись!

Рыбак. Принесла же тебя нелёгкая! Один шум от тебя!

Его товарищ. А что это там? Гляди-ка, хромой нищий побежал.

Дама-путешественница под длинной вуалью. Ах, до чего же я утомилась! Даже нищему завидую!

Её слуга, несущий багаж. Вот перейдём мостик, а за ним сразу город.

Рыбак. Заглянуть бы хоть разочек под вуаль…

Его товарищ. Ну-ка не зевай, у нас всю наживку рыбы пообкусывали…

Монах-вельможа. О, будда Амида! Отзовись! Отзовись!..

Ворона. Карр! Карр!

Женщина, сажающая в поле рассаду. «Ах, кукушка! Как насмешка твой крик, когда я в поле тружусь…»

Её подруга. Какой смешной монах, а?

Ворона. Карр!.. Карр!..

Монах-вельможа. О, будда Амида, отзовись! Отзовись!

На некоторое время все стихают.

Лишь ветер шелестит в соснах.

Монах-вельможа. О, будда Амида! Отзовись! Отзовись!

Снова шум ветра в соснах.

Старый монах. Досточтимый!.. Досточтимый!

Монах-вельможа. Ты звал меня?

Старый монах. Звал. Куда путь держите?

Монах-вельможа. На запад держу.

Старый монах. Так ведь на западе море.

Монах-вельможа. Что ж, море мне не помеха. Буду идти на запад, пока не узрею будду Амиду.

Старый монах. Что за странные речи! Неужто вы всерьёз полагаете, что смертный может лицезреть будду Амиду?

Монах-вельможа. А иначе зачем мне взывать к нему так громко? Ради этого я мир оставил.

Старый монах. Может, и другие причины были?

Монах-вельможа. Нет, не было. Только, возвращаясь третьего дня с охоты, услыхал я наставления одного проповедника. Вслушался в его слова, и меня как молнией поразило – грешник, даже самый презренный, нарушивший все священные обеты, если только обратит свои помыслы к Будде и предастся ему всей душою, обретёт вечную жизнь и избавится от мирских страданий. Тут меня охватила такая любовь к будде Амиде, что кровь забурлила в жилах.

Старый монах. И что же тот проповедник?

Монах-вельможа. Я толкнул его, повалил на землю…

Старый монах. Что? На землю повалил?..

Монах-вельможа. Потом выхватил меч из ножен, приставил ему к груди и потребовал назвать место, где обитает будда Амида.

Старый монах. Вот так манеры у вас!.. Проповедник, верно, растерялся.

Монах-вельможа. Он, глядя на меня, жалобно пробормотал: «Запад… запад…» Что ж, не время для досужей болтовни, сумерки уж спускаются. Нельзя терять ни минуты пути, это грех перед буддой Амидой… О, будда Амида, отзовись!.. Отзовись!..

Старый монах. Что за безумца я повстречал… Пойду-ка и я своей дорогой.

В третий раз прошумел ветер в соснах.

Доносится глухой рокот волн.

Монах-вельможа. О, будда Амида, отзовись!.. Отзовись!..

Рокот волн. Время от времени слышны крики чаек.

Монах-вельможа. О, будда Амида, отзовись! Отзовись!.. Какой пустынный берег, нет даже лодок. Одни лишь волны. Может, за ними и лежит страна, где родился будда Амида… Будь я птицей-бакланом, вмиг бы туда добрался… Но если верить тому проповеднику, милосердие и доброта Будды бесконечны. Значит, не может он не откликнуться, если взывать к нему прилежно и громко… Стану же звать его, сколько достанет сил, до самой смерти. Вот удача – сухая сосна с раздвоенной вершиной и раскидистыми ветвями. Заберусь-ка на её вершину… О, будда Амида, отзовись! Отзовись!

Снова рокот волн.

Старый монах. Вот уж седьмой день с тех пор, как повстречал я того умалишённого. Он говорил, что хочет своими глазами увидеть будду Амиду… Куда он делся? Ох, уж не человек ли на верхушке той сосны… Конечно, это он, тот монах. Ваше святейшество!.. Молчит. Ясное дело. Он мёртв. Умер от голода, бедняга, ведь даже сумы для подаяния он при себе не имел.

В третий раз слышится рокот волн.

Старый монах. Нельзя оставлять его на дереве, не то вороны поживятся. Всё заранее предопределено в нашем мире. Надо его похоронить… Ох, что это? В устах мертвеца вырос белоснежный лотос! Какой дивный аромат! Значит, тот, кого я счёл безумцем, оказался блаженным праведником? А я, того не ведая, обращался с ним непочтительно – сколь же велик мой грех!.. Да славится имя твоё, будда Амида! Да славится имя твоё, будда Амида!.. Да славится имя твоё, будда Амида!

«Осенние горы»

– Раз уж речь зашла о Хуане Да-чи, видели ли вы его «Осенние горы»?

Этот вопрос задал Ван Ши-гу, когда однажды осенней ночью сидел за чаем с Юнь Нань-тянем, хозяином обители Оусянкэ.

– Нет, не видел. А вы видели?

Старец Да-чи, или Хуан Гун-ван, вместе с Мэй Дао-жэнем и Хуанхэ Шань-цяо, принадлежал к величайшим мастерам живописи династии Юань. Отвечая Ван Ши-гу, Юнь Нань-тянь вдруг с поразительной ясностью представил себе некогда им виденные картины Да-чи – «Песчаный берег» и «В горах Фу-чунь-шань».

– Даже не знаю, что и сказать. С одной стороны, вроде бы видел, а с другой – вроде бы и не видел. Странная история связана у меня с этой картиной.

– Вроде бы видели и вроде бы не видели? – переспросил Юнь Нань-тянь, подозрительно глядя на Ван Ши-гу. – Может быть, вы видели копию?

– Да нет, не копию. Я видел подлинник, причём видел его не только я. С этой картиной судьба свела ещё и учителя Янькэ (Ван Ши-мина) и учителя Лянь-чжоу (Ван Цзяня). – Прихлебнув чаю, Ван Ши-гу задумчиво улыбнулся: – Если вам интересно, я расскажу эту историю.

– Сделайте милость. – И хозяин уселся поудобнее, подкрутив фитиль в медном светильнике.

Это произошло ещё при жизни учителя Юань-цзая. Однажды осенью, беседуя о живописи с Янькэ-вэнем, учитель вдруг спросил, не видел ли тот картину «Осенние горы» Хуана И-фэна. А Янькэ-вэнь, как известно, почитал Да-чи родоначальником живописи. Поэтому он видел все картины, которые приписывает Да-чи молва, все, какие только можно отыскать в этом мире. Но «Осенние горы» не видел даже он.

– Увы, не только не видел, но и слышу впервые, – с пристыженным видом отвечал Янькэ-вэнь.

– Тогда вам надо непременно посмотреть на неё. Эта картина превосходит даже «Летние горы» и «Плывущую дымку в горах». Все картины Да-чи хороши, но эта выделяется из прочих, как говорят – «белобровая».

– Неужели это действительно такой шедевр? Я очень хочу её увидеть, где она?

– Она хранится у семьи Чжан в Жуньчжоу. Вы можете зайти взглянуть на неё по дороге в храм Цзиньшаньсы. Я напишу вам рекомендательное письмо.

Получив от учителя рекомендательное письмо, Янькэ-вэнь немедля отправился в Жуньчжоу. Если семейство Чжан владеет таким сокровищем, то у них наверняка есть и другие шедевры туши, не только Хуан И-фэн. Эта мысль настолько взволновала Янькэ-вэня, что оставаться в бездействии в келье Западного сада было выше его сил.

Однако, добравшись до Жуньчжоу, он обнаружил, что дом семейства Чжан, на который им возлагались такие надежды, хоть и оказался действительно большим, был до крайности запущен. Изгородь почти исчезла под густым плющом, сад зарос буйными травами. Расхаживавшие по саду куры и утки удивлённо глядели на незваного гостя, так что Янькэ-вэнь на миг даже усомнился в словах учителя – разве может в таком доме находиться шедевр Да-чи? Но, проделав такой путь, было слишком обидно уходить ни с чем. Поэтому, передав вышедшему к нему слуге рекомендательное письмо от учителя Сы-бая, он поведал ему о своём давнем желании увидеть картину Хуана И-фэна «Осенние горы».

Спустя некоторое время Янькэ-вэня пригласили в большой зал. Там стояли красивые столы и стулья из сандалового дерева, но в воздухе пахло холодной пылью, над плитами пола витал дух запустения. К счастью, появившийся вскоре хозяин оказался человеком явно не низкого звания, хотя вид у него был весьма болезненный, скорее напротив: его бледное лицо, изящной формы руки были отмечены печатью несомненного благородства. Обменявшись с хозяином положенным приветствием, Янькэ-вэнь тут же заговорил о своём желании увидеть знаменитую картину Хуана И-фэна. В словах его звучало что-то похожее на суеверный страх: ему, как видно, казалось, что, если он не увидит эту картину немедленно, она может рассеяться, как туман, и сгинуть навсегда.

Хозяин, охотно согласившись показать гостю картину, тут же распорядился, чтобы свиток принесли и повесили на белую стену зала.

– Вот картина, которую вы хотели видеть.

Взглянув на картину, Янькэ-вэнь невольно вскрикнул от изумления.

Картина была исполнена в сине-зеленой гамме. По ущелью змейкой вилась река, то там, то здесь были разбросаны дома деревеньки, маленькие мостики, а над всем этим возвышалась горная вершина, под которой в ленивой неподвижности застыли осенние облака. В их белой раскраске были выдержаны переходы от густого к разреженному. Гора была прописана сочно-зелёными косыми мазками в традициях Гао Фань-шаня, и казалось, её только что омыл дождь: среди зелени сверкали алые листья, выполненные точечными ударами киноварной краски. Они были так прекрасны, что никаких определений, никаких слов недостало бы, чтобы передать их красоту. Уже из вышесказанного следует, что картина была великолепна, к тому же отличалась прочностью композиции и крепостью кисти-туши, – словом, в её сверкающих красках ощущалась непостижимая беспредельность, отмеченная привкусом древности.

Янькэ-вэнь, забыв обо всём на свете, долго стоял перед картиной, и чем больше на неё смотрел, тем большее испытывал благоговение.

– Ну как? Понравилась вам картина? – Хозяин, улыбаясь, искоса взглянул на гостя.

– Написано кистью гения! Не зря учитель Юань-цзай так расхваливал её: ничуть не преувеличил, скорее наоборот. Всё, что я видел до сих пор, кажется мне посредственным по сравнению с этой картиной.

Даже говоря это, гость ни на миг не отрывал от картины глаз.

– Вот как? Значит, вы полагаете, что это и в самом деле такой шедевр?

Тут впервые Янькэ-вэнь перевёл удивлённый взор на хозяина:

– А почему вам кажется это странным?

– Да нет, не то чтобы странным, но, видите ли… – Чжан почему-то смутился, и лицо его покраснело, совсем как у юной девы, но скоро, взяв себя в руки, печально улыбнулся и, робко поглядывая на висящий на стене свиток, продолжил: – Видите ли, когда я смотрю на эту картину, мне всегда кажется, что я вижу сон, хотя глаза мои широко открыты. Эти осенние горы действительно прекрасны. Но почему-то я не могу избавиться от мучительных сомнений. Не я ли один вижу эту красоту? Может быть, для других это самый заурядный свиток? Не знаю, откуда у меня такие мысли: то ли просто разыгралось воображение, то ли эта картина слишком хороша для нашего мира. Так или иначе, у меня всегда было довольно странное чувство по отношению к ней, поэтому и ваши похвалы не оставили меня безучастным.

Тогда Янькэ-вэнь не придал словам Чжана особого значения. И не только потому, что был целиком сосредоточен на картине. Просто ему показалось, что всеми этими неопределёнными разглагольствованиями Чжан хочет прикрыть свою неосведомлённость.

Скоро Янькэ-вэнь покинул дом Чжана, это странное жилище, нёсшее на себе печать запустения, но поразительной красоты свиток не выходил у него из головы. Ведь Янькэ-вэнь принял светильник канона от Да-чи и, конечно же, готов был отдать за этот свиток всё на свете. К тому же он был коллекционером. В его доме хранилось немало шедевров туши, но даже пейзаж «Снег на северном склоне горы» кисти Ли Ин-цю, за который он некогда отдал двадцать золотых, по одухотворённости много уступал «Осенним горам». Поэтому Янькэ-вэнь сгорал от желания пополнить свою коллекцию этим удивительным Хуаном И-фэном.

Всё время, пока был в Жуньчжоу, Янькэ-вэнь то и дело посылал слугу в дом Чжана с просьбой продать ему картину, тот ни за что не соглашался. По словам посланного, этот бледный человек неизменно говорил: «Если так уж полюбилась учителю эта картина, я готов ему одолжить её на время. Но совершенно расстаться с ней не могу. Прошу простить меня».

Такой ответ лишь раздосадовал Янькэ-вэня, горевшего желанием сделать картину своей собственностью. Что толку брать картину на время: не лучше ли подождать – может быть, когда-нибудь она всё-таки попадёт к нему в руки. Воодушевлённый этой надеждой, Янькэ-вэнь, в конце концов, уехал из Жуньчжоу без картины.

Через год он снова оказался в Жуньчжоу и решил заглянуть к Чжану. Там всё было по-прежнему: всё тот же плющ свисал с изгороди, та же трава заглушала сад. Вышедший к гостю слуга сообщил, что хозяина нет дома. Янькэ-вэнь стал просить хотя бы показать ему свиток, раз уж невозможно встретиться с Чжаном, но, сколько ни просил, слуга решительно отказывался пустить гостя в дом в отсутствие хозяина. Более того: в конце концов он перестал отвечать и ушёл, оставив ворота закрытыми. Что было делать? Думая о картине, спрятанной где-то в глубине этого заброшенного жилища, Янькэ-вэнь уныло побрёл восвояси.

Спустя некоторое время Янькэ-вэнь снова встретился с учителем Юань-цзаем, и тот сообщил ему, что в доме Чжана хранятся не только «Осенние горы» Да-чи, но ещё и такие шедевры, как «В дождливую ночь останавливаюсь на ночлег» и «К своему юбилею» Шэнь Ши-тяня.

– В прошлый раз я забыл вам об этом сказать. Эти две картины такие же диковины в саду живописи, как и «Осенние горы». Я вам напишу ещё одно письмо, обязательно посмотрите и на них тоже.

Янькэ-вэнь немедля отправил посыльного в дом Чжана. Помимо личного письма Юань-цзая посыльный имел при себе ещё и мешочек денег, чтобы выкупить все три картины, однако Чжан по-прежнему ни за что не хотел расставаться с Хуаном И-фэном. В конце концов Янькэ-вэню пришлось смириться с мыслью, что «Осенние горы» никогда не будут принадлежать ему.

Тут Ван Ши-гу умолк.

– Эту историю мне рассказал некогда сам учитель Янькэ.

– Значит, уж он-то по крайней мере наверняка видел «Осенние горы»? – Юнь Нань-тянь, поглаживая бороду, вопросительно смотрел на Ван Ши-гу.

– Учитель говорит, что видел, но наверняка или нет, этого никто не может понять.

– Однако, судя по тому, что вы только что рассказали…

– Сначала послушайте, что было дальше. Когда вы услышите эту историю до конца, у вас может сложиться иное мнение.

И Ван Ши-гу, забыв о чае, с воодушевлением продолжил своё повествование.

Янькэ-вэнь впервые рассказал мне эту историю лет через пятьдесят после того, как видел «Осенние горы»: пятьдесят раз звёзды вершили свой путь по небу, пятьдесят раз на землю ложился иней. За это время скончался учитель Юань-цзай, да и в доме Чжана сменилось уже три поколения. Кто знает, в чьём доме хранится теперь свиток Хуана И-фэна? Да и хранится ли вообще или утрачен, как драгоценные панцирь черепахи и нефрит? Рассказав во всех подробностях чудесную историю картины Хуана И-фэна, Янькэ-вэнь сокрушённо добавил:

– Тот свиток Хуана И-фэна сродни танцу с мечами Гунь-сунь Да-няня. Вроде бы есть и тушь и кисть, но ни того ни другого не видно. От картины к тебе непосредственно передаётся биение души. Точно так же, как видишь полет дракона, но не замечаешь ни человека, ни меч.

Случилось так, что примерно через месяц после этого разговора я, влекомый тёплым весенним ветерком, собрался один в путешествие по южным провинциям. Когда я сообщил о том Янькэ-вэню, он сказал:

– Это прекрасный случай, которым нельзя не воспользоваться. Постарайтесь найти и увидеть «Осенние горы». Их новое явление миру будет чрезвычайно радостным событием в саду живописи.

Поскольку я и сам желал того же, я тут же попросил учителя написать письмо, но дорога вела меня то в одно, то в другое место, и я долго не мог выбрать время, чтобы навестить дом Чжана в Жуньчжоу. Уже стали кричать кукушки, а я все бродил с письмом учителя в рукаве, а до «Осенних гор» так и не добрался.

Тут до меня дошёл слух, что отпрыск одного аристократического семейства по фамилии Ван приобрёл «Осенние горы». Во время своих странствий я многим показывал письмо Янькэ-вэня – очевидно, среди них были и знакомые этого Вана. Они-то и сообщили ему, что в доме Чжана хранится свиток Хуана И-фэна. Если верить слухам, то, получив письмо от Вана, внук Чжана тут же явился в его дом и вместе с фамильными треножниками и образцами каллиграфии преподнёс ему «Осенние горы» Да-чи. Разумеется, Ван был вне себя от радости, усадил внука Чжана на почётное место, позвал наложницу, чтобы прислуживала гостю, услаждал его слух музыкой, устроил пышный пир, а потом ещё и преподнёс ему тысячу золотых монет. Я едва не запрыгал от радости. Чего только не случилось за эти пятьдесят лет, а свиток Да-чи был в целости и сохранности. К тому же он попал в руки к Вану, с которым я был лично знаком. Как ни старался Янькэ-вэнь ещё раз увидеть свиток, все его попытки неизменно кончались неудачей: можно было подумать даже, что он навлёк на себя гнев злых духов. И вот эта картина сама собой, словно мираж, снова возникла перед нами, причём Вану не пришлось и пальцем шевельнуть, чтобы получить её. Что тут можно сказать? Только одно – свершилось то, что было предопределено Небесами. Разумеется, я тут же отправился к Вану в Цзиньчан, чтобы посмотреть на «Осенние горы».

Я до сих пор прекрасно помню пионы, которые горделиво цвели в саду Вана за украшенными драгоценными камнями перилами. Стоял безветренный летний день. Увидев Вана, я разразился невольным смехом, не успев даже завершить церемониального поклона:

– Значит, «Осенние горы» уже здесь, в этом доме? А ведь скольких душевных страданий стоила эта картина учителю Янькэ! Но теперь-то он наконец успокоится. Как же я рад за него!

Ван самодовольно усмехнулся:

– Сегодня сюда должны пожаловать учитель Янькэ и учитель Лянь-чжоу. Но вы пришли первым, поэтому начнём с вас.

И Ван распорядился, чтобы свиток немедленно повесили на стену. На берегу водного потока – деревушка под сенью алой листвы, гряда белых облаков, нависших над ущельем, а над всем этим синева многослойных вершин, ширмой заслоняющих небо… Словом, перед моим взором возник мир, созданный старцем Да-чи, и мир этот был, пожалуй, ещё совершеннее и чудеснее, чем реальный. Не помня себя от радости, я так и впивался взором в висящую на стене картину.

Эти облака, дымки, ущелья, горные вершины – подлинный Хуан И-фэн, в этом не было никакого сомнения. Никто, кроме него, не мог, применяя канонические приёмы в прописи косо поставленной кистью, передавать живую пульсацию туши, плотно накладывая краски, сохранять звучание кисти. И всё же… Всё же этот свиток явно был не тем, который Янькэ-вэнь видел когда-то в доме Чжана. Это был Хуан И-фэн, но далеко не самый лучший.

Собравшиеся – и сам Ван, и его приживальщики – не спускали с меня глаз, поэтому я должен был следить за собой, чтобы они ни в коем случае не заметили на моём лице разочарования. Но, как я ни старался, мне, очевидно, всё же не удалось скрыть досаду. Выждав некоторое время, Ван озабоченно спросил:

– Каково ваше мнение?

Я ответил решительно:

– Написано кистью гения! Неудивительно, что учитель Янькэ был в таком восторге.

Лицо Вана постепенно разгладилось. И только еле заметная морщинка меж бровей свидетельствовала о том, что мои похвалы не до конца убедили его.

Как раз в тот миг и появился учитель Янькэ, от которого я впервые услышал об одухотворённой красоте «Осенних гор». Не переставая радостно улыбаться, учитель приветствовал Вана.

– Пятьдесят лет назад я видел эти «Осенние горы» в заброшенном жилище Чжана, а сегодня мне посчастливилось снова встретиться с ним здесь, в вашем прекрасном доме. Воистину неисповедимы пути судьбы!

Так говоря, учитель Янькэ не отрывал глаз от висевшего на стене свитка. Уж он-то должен знать: та ли это картина, которую он видел когда-то, или другая, – поэтому и я, и Ван внимательно следили за лицом учителя, пока тот рассматривал свиток. И вот – не знаю, показалось это мне или было на самом деле, – будто лёгкая тучка набежала на его черты.

После долгого молчания Ван, явно обеспокоенный, робко спросил учителя:

– Каково ваше мнение? Только что учитель Ши-гу весьма лестно отозвался о картине.

У меня всё похолодело внутри. Неужели прямодушный учитель Янькэ выложит всё как есть? Однако, очевидно, учитель пожалел Вана и не захотел его разочаровывать. Закончив рассматривать картину, он почтительно ответил хозяину:

– Вам повезло, что в ваши руки попала эта картина. Думаю, что теперь все сокровища, хранящиеся в вашем доме, засверкают ещё большим блеском.

Но, увы, лицо Вана всё больше мрачнело. И если бы не пришёл запыхавшийся учитель Лянь-чжоу, нам, несомненно, пришлось бы очень туго. Появившись как раз в тот миг, когда похвалы учителя Янькэ готовы были иссякнуть, новый гость тут же присоединился к беседе:

– Это и есть те самые «Осенние горы»?

Небрежно поклонившись хозяину, учитель Лянь-чжоу устремил свой взгляд на картину Хуана И-фэна. Некоторое время он молчал и только покусывал усы.

– Учитель Янькэ говорит, что пятьдесят лет назад уже изволил видеть этот пейзаж, – объяснил Ван, и в голосе его прозвучало растущее беспокойство. А надо сказать, что учитель Янькэ никогда не рассказывал учителю Лянь-чжоу о выдающемся творении Хуана И-фэна. – Так что же вы скажете? Каково ваше просвещённое мнение?

Учитель, вздыхая, по-прежнему не отрывал глаз от картины.

– Скажите же всё, что думаете, не обинуясь… – принуждённо улыбаясь, торопил учителя Ван.

– Что я думаю? Но ведь это… – И учитель Лянь-чжоу снова умолк.

– Так что же?

– Это одно из лучших творений учителя Да-чи. Взгляните на тоновые переходы в этих облаках и клубах дыма. Разве они не сочатся жизненными соками? А как выполнена листва? Человеку не под силу создать такое, это истинно творение Небес. А видите ту далёкую одинокую вершину? Как оживляет она общую композицию!

До сих пор молчавший учитель Лянь-чжоу повернулся наконец к Вану и, расписывая достоинства каждого мазка, начал искренне восхищаться картиной. Стоит ли говорить о том, что с каждым его словом лицо Вана всё больше прояснялось?

Воспользовавшись моментом, мы тайком с Янькэ-вэнем обменялись взглядами.

– Учитель, это действительно те самые «Осенние горы»? – тихонько спросил я, а Янькэ-вэнь покачал головой и как-то странно подмигнул мне.

– Всё это словно сон. Не иначе как тот Чжан, который принимал меня, был лисом-отшельником.

– Вот и вся история об «Осенних горах».

Закончив рассказывать, Ван Ши-гу неторопливо отхлебнул чаю.

– Да, странная история, – отозвался Юнь Нань-тянь, который давно уже не отрываясь вглядывался в пламя светильника.

– Говорят, что потом Ван потратил немало усилий, чтобы добраться до истины, но похоже, что ни о каких других «Осенних горах» Чжанам не было известно. Поэтому то ли тот свиток, который видел когда-то учитель Янькэ, до сих пор прячется где-то, то ли учителя просто подвела память. Во всяком случае, ничего более определённого сказать невозможно. Вряд ли и дом Чжана, и сама картина были просто наваждением…

– Тем не менее тот странный осенний пейзаж весьма отчётливо запечатлелся в душе учителя Янькэ. Да и в вашей душе тоже…

– Мне кажется, что я и сейчас живо вижу и сине-зелёные тона гор, и киноварь красной листвы.

– А раз так, даже если этой картины и не существует, стоит ли о том горевать?

Тут великие художники Юань и Ван, церемонно сложив ладони, усмехнулись.

Поклон

Ясукити едва исполнилось тридцать лет. Как и всякий работник литературного труда, он вечно суетится до головокружения, и если о завтрашнем дне порой ещё успевает подумать, то о дне вчерашнем почти не вспоминает. Но один случай из прошлого частенько встаёт у него перед глазами, идёт ли Ясукити по улице, сидит ли за работой над листом бумаги, едет ли в поезде. Ясукити знает по опыту, что воспоминания вызываются знакомыми запахами, точнее – смрадом, истинным бедствием для городских жителей. Едва ли кому-либо нравится дышать, к примеру, паровозной копотью. Тем не менее, стоило Ясукити ощутить её запах, как в нём искрами вспыхивало воспоминание об одной девушке, встреченной им лет пять-шесть назад.

Впервые он увидел эту девушку на дачной станции – вернее, на перроне той станции. Он тогда жил неподалёку, и в любую погоду, будь то дождь или ветер, уезжал восьмичасовым утренним поездом, который шёл из Токио, а вечером, в четыре двадцать, возвращался домой. Куда он ездил, в сущности, не важно. Однако, если каждый день в одно и то же время ждать электричку, то вскоре начинаешь узнавать по крайней мере дюжину лиц. Одно из этих лиц принадлежало той девушке. Он хорошо помнил, что ни разу не видел её после полудня примерно с новогодних праздников и до двадцатых чисел марта, а утренним поездом, на котором ездила девушка, Ясукити не пользовался.

Девушке было лет шестнадцать-семнадцать. Носила она всегда серебристо-серый костюм, шляпку в тон, серебристо-серые чулки и туфли на высоком каблуке. Невысокого роста, она всё же выглядела изящной. Особенно красивы были ноги, стройные, как у лани. Едва ли её можно было назвать красавицей, но и среди героинь современных романов, и западных, и восточных, Ясукити не встречал безупречных красавиц. Когда дело доходило до описания женщины, каждый автор не упускал возможности сказать: «Она не была красивой, однако…» Похоже, современному человеку стало зазорным признавать красоту.

Вот почему и Ясукити, думая о девушке, мысленно добавлял это самое «однако». Итак, едва ли её можно было назвать красавицей. Она была просто миловидна, с круглым лицом и слегка вздёрнутым носиком.

Девушка то стояла среди толпы с рассеянным видом, то, сидя на скамейке, читала книгу, то не спеша прохаживалась по платформе. У Ясукити при виде её не заходилось бешеным стуком сердце, не дрожали от волнения руки, как это бывает в любовных романах. Он просто думал: «А вот и она», – так же, как думал, заметив командующего военно-морским округом или кота в торговой лавке. Другими словами, девушка была для него лишь частью привычного пейзажа. Не увидев её на платформе, он ощущал что-то вроде разочарования, хоть и не слишком острое. Примерно то же он испытал, когда на несколько дней пропал кот из лавки. Вероятно, ещё меньше взволновало бы Ясукити известие о смерти командующего военно-морским округом.

Однажды тёплым пасмурным днём в конце марта Ясукити, как обычно, ехал с работы в поезде, который направлялся в Токио и прибывал на станцию в четыре двадцать. Кажется, он тогда сильно устал, потому что в вагоне, против своего обыкновения, не читал книгу, а сидел, прислонившись к окну, и смотрел на весенние горы и поля. Ему вдруг вспомнилось, что в одном из европейских романов шум поезда, который шёл по равнине, был передан так: «Тра-та-та, тра-та-та», – а по железнодорожному мосту – «Та-ра-рах, та-ра-рах». Если особенно не вслушиваться, то может почудиться, что поезд и впрямь издаёт такие звуки.

Через долгих полчаса Ясукити наконец сошёл с поезда на уже известной читателю станции. Там стоял поезд из Токио, пришедший немного раньше. Ясукити смешался с толпой и вдруг среди выходивших из поезда увидал ту девушку. Прежде он не встречал её здесь в это время дня. А теперь она нежданно-негаданно появилась перед ним, серебристо-серая, словно пронизанное солнечными лучами облако, словно веточка серебристой ивы. Ясукити смутился. Девушка как будто тоже взглянула на него: нет, он даже был в этом уверен. И тогда Ясукити, сам того не ожидая, ей поклонился.

Девушка удивилась. К сожалению, он не запомнил выражение её лица – было не до того. «Вот я болван!» – мелькнула у него мысль, и он почувствовал, как вспыхнули уши. Тем не менее Ясукити хорошо запомнил, что девушка ответила на поклон.

Вскоре он вышел со станции, досадуя на себя за глупость. Зачем он поклонился? Это вышло само собой. Так человек моргает, когда сверкает молния, – непроизвольно. А за поступок, совершённый не по своей воле, ответственности никто не несёт. Но что же она, интересно, подумала? Ведь она ему ответила. Может, тоже непроизвольно? А вдруг она сочла Ясукити невоспитанным юнцом? Надо было сразу принести ей извинения. А ведь ему это даже не пришло в голову…

Ясукити пошёл не домой, а к морю, где было тихо и безлюдно. Когда ему становилось невмоготу сидеть в комнате, которую он снимал за пять иен в месяц, приедались пятидесятисэновые обеды и вообще весь мир, он приходил на песчаный берег выкурить трубку из Глазго. Надо сказать, поступал он так довольно часто. Вот и сегодня, глядя на хмурое море, он чиркнул спичкой и зажёг трубку. Сделанного не воротишь. Только вот завтра он снова увидит ту девушку. Что она станет делать? Не удостоит его даже взглядом? Или она всё-таки не сочла его невоспитанным юнцом и снова ответит на его поклон? На какой поклон? Неужели он, Ясукити Хорикава, намерен снова ей поклониться? Нет, ничего подобного. Однако сегодня он это сделал – возможно, при случае они с девушкой снова обменяются приветственными поклонами. А если так… Ясукити вдруг подумал, что у неё красивые брови…

Минуло уже лет семь или восемь, а Ясукити отчётливо помнит, каким спокойным было тогда море. Он долго стоял в оцепенении на берегу, с давно погасшей трубкой в зубах, рассеянно глядя вдаль. Сначала он размышлял о девушке, потом обратился мыслями к задумке нового романа. Главным героем будет учитель английского языка, проникшийся революционными настроениями. Он твёрд и решителен, и ни перед кем не склоняет головы. И вот однажды молодой человек, неожиданно для себя самого, кланяется одной девушке, которую знает только в лицо. Невысокого роста, она всё же выглядит изящной, особенно красивы её ноги в серебристо-серых чулках и туфельках на высоком каблуке…

На следующее утро, без пяти восемь, Ясукити ходил по оживлённому перрону и, волнуясь, ждал появления девушки. Он был бы рад избежать встречи и вместе с тем желал её. Так, верно, чувствует себя боксёр накануне матча с сильным противником. Ясукити не оставляло какое-то подспудное беспокойство, словно он боялся совершить ещё один необдуманный поступок. Вот Жан Ришпен взял и у всех на виду поцеловал Сару Бернар. Впрочем, Ясукити – японец и на такую дерзость не решится. Но показать язык или состроить гримасу – это он может. Холодея от страха, он украдкой поглядывал на людей. И наконец увидел девушку – она неторопливо шла прямо к нему. Ясукити тоже двигался к ней, будто навстречу самой судьбе. Расстояние между ними быстро сокращалось. Десять шагов, пять, три – и вот они поравнялись. Ясукити посмотрел ей в глаза. Девушка спокойно, а то и равнодушно, ответила на его взгляд. Они уже почти разминулись, как совсем незнакомые люди.

Вдруг Ясукити заметил какое-то движение в глазах девушки, и всё его тело пронизал импульс – ему захотелось поклониться вновь. Всё случилось в один миг. Похожая на серебристое облако, пронизанное лучами солнца, на веточку серебристой ивы, девушка проплыла мимо, а он, обескураженный, остался стоять на месте…

Минут двадцать спустя Ясукити, с английской трубкой в зубах, сидел в поезде. У девушки были красивы не только брови, но и глаза, чёрные и сияющие холодным светом, и чуть вздёрнутый нос… Неужели это и есть любовь? Он не помнил, как тогда ответил сам себе на этот вопрос. Помнил только вдруг охватившую его смутную тоску. Глядя на струйку дыма, поднимавшуюся из трубки, он печально размышлял о девушке. А поезд мчался сквозь ущелье в горах, залитых утренним солнцем: «Тра-та-та, тра-та-та, тра-та-та, та-ра-рах».

Святой

Дорогие друзья!

Сейчас я нахожусь в Осаке, поэтому о ней-то вам и расскажу.

Давным-давно один человек пришёл в город Осака, чтобы наняться на службу. Полное его имя неизвестно. А поскольку человеком он был простым, все звали его просто Гонскэ.

И вот наш Гонскэ пришёл в контору по найму слуг и сел перед тамошним приказчиком, курившим трубку с длинным чубуком.

– Господин приказчик, я хочу стать святым. Подберите мне такое место, где бы я мог им стать.

Приказчик уставился на Гонскэ, утратив дар речи.

– Господин приказчик, вы меня слышите? Я хочу стать святым, прошу подыскать мне подходящее место.

Приказчик наконец опомнился.

– Мне очень жаль, но нам ещё никогда не доводилось искать работу для святого. – С этими словами он вновь сунул в рот трубку. – Думаю, вам следует обратиться в другую контору.

Гонскэ этот ответ не удовлетворил, и он, уперев руки в колени, обтянутые светло-зелёными штанами, возмутился:

– Что-то странное вы мне говорите. Вам ведь известно, что написано на вывеске у вас над входом? Уж не сказано ли на ней, что вы на всякую работу можете устроить? Коль написано «на всякую», извольте найти и для меня место. Или вы признаёте, что на вывеске у вас враньё?

Если так рассуждать, то у Гонскэ и в самом деле были все основания для гнева.

– Нет-нет, на вывеске правдиво каждое слово! Что ж, если вам непременно нужна работа, на которой можно стать святым, приходите завтра. А я попробую разузнать, куда лучше вас определить.

Так приказчик уступил Гонскэ, чтобы выиграть время, но он и понятия не имел, чему нужно обучаться, чтобы стать святым. Поэтому, едва посетитель ушёл, приказчик тут же отправился к лекарю, жившему по соседству. Рассказав о случившемся, он обеспокоенно спросил:

– Ну, что думаете? Посоветуйте, где нынче можно выучиться на святого!

Лекаря такой вопрос, само собой, озадачил. Некоторое время он сидел неподвижно, скрестив руки и устремив взгляд на сосну во дворе. Вдруг раздался голос – коварная жена лекаря по прозвищу Старая Лиса подслушала слова приказчика:

– Так присылайте его к нам. За пару-тройку лет мы из него наверняка святого сделаем.

– Неужели? Какая удача! – просиял приказчик. – Тогда поручаю его вашим заботам! Мне всегда казалось, что у врачей и святых есть что-то общее!

И простодушный приказчик, не переставая кланяться, ушёл.

Лекарь с кислой миной проводил его до двери, а затем повернулся к жене.

– Что ты ему наплела? До того простофили рано или поздно дойдёт, что никаким премудростям или секретам бессмертия мы его не научим! Ты хоть понимаешь, что тогда будет?

Однако жена только усмехнулась, наморщив нос.

– Помолчал бы лучше. Такой честный дурень, как ты, в этом суровом мире и на еду себе не заработает, – презрительно ответила она.

На следующий день приказчик, следуя уговору, привёл простого деревенского парня Гонскэ в дом лекаря. Наш герой надел хаори с гербами, очевидно, посчитав, что для знакомства нужно приодеться, но всё равно ничем не отличался с виду от обычного крестьянина. Однако именно это и стало для всех неожиданностью. Лекарь глазел на Гонскэ, будто на редкого зверя из дальней страны.

– Нам сказали, ты желаешь стать святым. Откуда же взялось такое устремление?

– Вообще-то у меня нет никакой особой причины. Просто, любуясь однажды Осакским замком, я подумал, что даже великий человек вроде нашего правителя в конце концов покинет этот мир. Какую бы славу ты ни снискал, всё одно – умрёшь.

– А ты, значит, готов браться за любую работу, чтобы стать святым? – улучив момент, встряла хитрая жена лекаря.

– Да, чтобы стать святым, возьмусь за любую работу.

– Что ж, если поступишь к нам в услужение на двадцать лет, в последний год обучим тебя ремеслу святого.

– Вот так удача! Век буду вам благодарен!

– Только есть условие: за все двадцать лет ты не получишь ни гроша.

– Хорошо, я согласен!

И с того самого дня Гонскэ двадцать лет трудился у лекаря. Воду таскал. Дрова колол. Обед варил. В доме мыл да подметал. Кроме того, когда лекарь шёл к больному, Гонскэ носил за ним ящик с лекарствами. И ни разу не попросил он платы – во всей Японии не сыскать такого замечательного слуги.

Однако двадцать лет вышли, и Гонскэ вновь предстал перед лекарем и его женой в том же хаори с гербами, какое было на нём в день поступления на службу. Он вежливо поблагодарил их за то, что заботились о нём все двадцать лет, и сказал:

– А теперь прошу вас, как и было обещано, научить меня ремеслу святого, чтобы я обрёл бессмертие.

Услыхав эти слова, лекарь замялся. Не мог же он взять и сказать Гонскэ, бескорыстно служившему у них верой и правдой двадцать лет, дескать, мы про святых ничего не ведаем. Пришлось лекарю ответить:

– Как стать святым, известно моей жене. Пусть она тебя и научит.

С этими словами он отвернулся. Впрочем, его жена и глазом не моргнула.

– Так и быть, научу я тебя премудростям святых, однако тебе нужно в точности исполнять мои приказы, как бы тяжело ни приходилось. Если ослушаешься хотя бы один раз, ты и святым не станешь, и сверх того будешь служить мне без жалованья ещё двадцать лет. Иначе тебя ждёт ужасная кара и ты умрёшь.

– Хорошо! Как бы тяжело ни приходилось, я сделаю всё, что вы прикажете.

Гонскэ, вне себя от радости, ждал первого приказа.

– Для начала забирайся на сосну в нашем дворе, – велела жена лекаря.

Конечно, никаких секретов бессмертия она не знала. Вероятно, она задумала дать Гонскэ невыполнимое поручение и оставить его в услужении ещё на двадцать лет. Гонскэ, как только услышал приказ, в мгновение ока забрался на сосну.

– Выше! Карабкайся выше, ещё выше! – кричала жена лекаря, стоя на крыльце.

И вот уже Гонскэ в хаори с гербами оказался на самой верхушке высокой сосны, что росла во дворе у лекаря.

– А теперь отпусти правую руку!

Гонскэ, крепко держась левой рукой за ветку, осторожно разжал пальцы на правой руке.

– Теперь отпускай и левую!

– Эй, постой! – вмешался лекарь. – Если и впрямь отпустит левую руку, он ведь рухнет на землю. Внизу камни, он же костей не сосчитает!

Лекарь тоже вышел на крыльцо и с беспокойством посмотрел на Гонскэ.

– Ну-ка не мешай! Я всё улажу. Ну, Гонскэ, делай что велено!

Она ещё не успела договорить, как Гонскэ, решившись, отпустил и левую руку. Разумеется, человеку, который взобрался на верхушку дерева и перестал держаться за него руками, не остаётся ничего другого, кроме как упасть. И фигура Гонскэ в хаори с гербами действительно отделилась от верхушки сосны, но он почему-то не упал, а замер в ясном небе, словно марионетка, которую держит невидимый кукловод.

– Благодарю вас! Вашими заботами я смог наконец стать святым.

Гонскэ отвесил поклон, а потом как ни в чём не бывало зашагал по голубому небу и, поднимаясь всё выше и выше, вскоре скрылся в облаках.

Никто не знает, что было потом с лекарем и его женой. Сосна, что росла у них во дворе, прожила ещё много лет. Говорят, что известный торговец Тацугоро Ёдоя велел перенести огромное дерево в свой сад, чтобы зимой любоваться заснеженными ветвями.

Рыбный рынок

Это произошло прошлой весной. Однажды вечером, часов около девяти, когда дул холодный ветер и светила ясная луна, Ясукити с тремя приятелями – поэтом Росаем, художником Футю и мастером по лаку «макиэ» Дзётаном – шёл по Рыбному рынку. Я не называю настоящих имён этих людей, но все трое были признанными мастерами, каждый в своей области. Особенно Росай, который к тому же был немного старше других и давно уже сделал себе имя новатора в поэзии хокку.

Все мы были изрядно пьяны. Впрочем, если учесть, что Футю и Ясукити были трезвенниками, а Дзётан известным пьяницей, их поведение, в общем, мало чем отличалось от обычного. Только что Росай не совсем твёрдо держался на ногах. Поддерживая его с двух сторон, мы шли по направлению к Нихонбаси по улицам, залитым лунным светом, продуваемым ветром и пропахшим свежей рыбой.

Росай был коренным эдосцем, ещё его прадед водил близкую дружбу с Сёкусаном и Бунтё. К тому же он принадлежал к весьма влиятельному семейству; вряд ли здесь, на Рыбном рынке, нашёлся бы человек, ничего не слышавший о лавке Марусэй. Впрочем, Росай давным-давно передоверил кому-то семейные дела, а сам жил в своё удовольствие: бродил по росистым горным тропам, сочинял трёхстишья, занимался каллиграфией и резьбой печатей. Всё это, вместе взятое, придавало ему какой-то особый шик, которого не было у нас. Он держался свободнее, чем принято в нашем торговом квартале, хотя ничего аристократического в его манерах тоже не было, – одним словом, не простая рыбёшка, а что-то вроде суси из тунца…

Росай шёл, размахивая руками, будто ему мешали рукава пальто, и что-то оживлённо говорил, хотя его давно уже никто не слушал. Только Дзётан, тихонько посмеиваясь, время от времени поддакивал ему. Так незаметно мы дошли до конца рынка. Всем показалось очень обидным уйти просто так. Тут как раз подвернулся европейский ресторанчик: сбоку в лунном свете белел норэн. Даже Ясукити не раз слышал о нём.

– Войдём?

– Почему бы и нет?

И мы, теперь уже под предводительством Футю, ввалились в тесный зал.

Там, за длинным узким столом, уже сидели двое. Один – парень с Рыбного рынка, второй, очевидно, из рабочих, мы его видели впервые. Втиснувшись за тот же стол, мы сели по двое, друг против друга. Заказали на закуску гребешки фри и принялись потихоньку потягивать сакэ. Разумеется, трезвенники Футю и Ясукити не стали заказывать по второй, зато оба навалились на закуску.

Столы и стулья в этом ресторанчике были из белого, не покрытого лаком дерева. К тому же зал со всех сторон окружали тростниковые шторы в старинном эдоском стиле. Поэтому, хотя еда подавалась европейская, представить, что ты в европейском ресторане, было трудновато. Когда появились заказанные на горячее бифштексы, Футю не преминул усомниться, не рыбное ли это филе. Дзётан с чрезвычайным почтением отозвался об остроте ножей. Ясукити был в восторге от освещения, которое, по его мнению, только в таких местах и бывает достаточно ярким. Росай тоже… Впрочем, Росая, судя по всему, мало что удивляло, ведь он уроженец здешних мест. Сдвинув на затылок охотничью шляпу, он вместе с Дзётаном осушал одну чашечку сакэ за другой и по-прежнему оживлённо болтал.

Тут, резко откинув норэн, в ресторанчик вошёл ещё один посетитель. Он был в фетровой шляпе, а его толстые щёки тонули в меховом воротнике пальто. Войдя, он скользнул взглядом, причём не простым, а каким-то тяжёлым, сверлящим, по тесному зальчику, затем, не говоря ни слова, втиснул своё крупное тело между Дзётаном и парнем с рынка. До чего же противный тип, думал Ясукити, поглощая рис с карри. В романах Идзуми Кёка именно таких типов обычно укрощает какая-нибудь благородная гейша. Впрочем, современный Нихонбаси мало чем отличается от тогдашнего.

Сделав заказ, посетитель стал надменно дымить сигаретой. Чем дольше Ясукити смотрел на него, тем явственнее он представал перед ним в образе злодея. Толстое красное лицо, хаори из шёлка «осима», кольцо с печаткой – всё одно к одному. Этот человек настолько раздражал Ясукити, что, желая забыть о его существовании, он попытался завязать разговор с сидящим рядом Росаем. Но тот только хмыкал да поддакивал. Более того, он явно был не в духе, сидел, отвернувшись от лампочки и нарочно надвинув шляпу на самые глаза. Ничего от него не добившись, Ясукити заговорил с Футю и Дзётаном о еде. Но разговор как-то не клеился. Как ни странно, но стоило появиться этому жирному типу, и у всех троих разом испортилось настроение.

Когда ему принесли заказанное фри, он взял в руки бутылку «масамунэ» и уже собрался было наполнить свою чашечку, как вдруг откуда-то сбоку чёткий голос произнёс: «Ко-сан!» Гость вздрогнул, а когда увидел, кто его окликнул, на его лице появилось выражение сильнейшего замешательства.

– Да неужто это вы, хозяин? – проговорил он и, поспешно стянув с головы шляпу, принялся кланяться.

Голос же принадлежал не кому иному, как поэту Росаю, хозяину лавки Марусэй на Рыбном рынке.

– Давненько не виделись. – Росай с невозмутимым видом поднёс к губам чашечку сакэ.

Как только он осушил её, тот поспешно налил в неё сакэ из своей бутылки, а потом с преувеличенным подобострастием, которое окружающим могло показаться смешным, стал расспрашивать Росая о здоровье…

Да, герои Кёка не умерли. Во всяком случае, на токийском Рыбном рынке и в наши дни можно наблюдать подобные сцены.

Но когда приятели вышли из ресторанчика, Ясукити чувствовал себя подавленным. Разумеется, он не испытывал никакого сочувствия к Ко-сану, более того: если верить Росаю, толстяк этот был весьма дурного нрава, – но вернуть прежнее весёлое расположение духа не удавалось. В кабинете на письменном столе Ясукити ждали «Изречения» Ларошфуко, которые он недавно начал читать. И, ступая по лунным бликам, Ясукити сам не заметил, как мысли его приняли иное направление.

Болезнь ребёнка

Учитель Нацумэ посмотрел на свиток и пробормотал, будто сам себе:

– Работа Кёкусо…

На свитке действительно стояла подпись: «Кёкусо, летописец». Я сказал учителю:

– Кёкусо ведь был внуком Тансо. Как же звали сына Тансо?

Учитель без промедления ответил:

– Мусо.

Тут я проснулся. Сквозь москитную сетку из соседней комнаты проникал электрический свет. Жена, видимо, меняла простыню двухлетнему сынишке. Ребёнок плакал не переставая. Я повернулся на другой бок и попытался заснуть снова.

– Така, малыш, ну что же ты опять хвораешь… – послышался голос жены.

– Что случилось?

– Думаю, живот болит.

В отличие от старшего брата Такаси часто нездоровилось. Меня это тревожило, но в то же время его болезни стали привычным делом.

– Пусть С. завтра его осмотрит.

– Да, я ещё сегодня вечером хотела показать его С.

Когда ребёнок перестал плакать, я снова глубоко заснул.

Проснувшись утром, я отчётливо помнил свой сон. Привидевшийся мне Тансо был, вероятно, Хиросэ Тансо. А вот Мусо и Кёкусо скорее всего не существовали в действительности. Зато я вспомнил сказителя по имени Нансо. Очередная болезнь сына не особенно меня обеспокоила. Встревожился я, только когда жена вернулась от С.

– Видимо, расстройство желудка. Доктор ещё к нам зайдёт, – раздражённо сказала она, держа ребёнка под мышкой.

– А температура есть?

– Тридцать семь и шесть… хотя ещё вечером была нормальная.

Я пошёл в свой кабинет на втором этаже и занялся повседневными делами. Работа, как обычно, не клеилась. Причиной была не только болезнь ребёнка. Листья деревьев в саду зашуршали под каплями тёплого летнего дождя. Я одну за другой курил сигареты «Сикисима», сидя перед недописанным рассказом.

Доктор С. приходил дважды, утром и вечером. Во время второго визита он сделал Такаси клизму. Такаси, часто моргая, неотрывно глядел на лампочку. Вместе с влитой жидкостью вышла тёмная слизь. Казалось, будто я увидел саму болезнь.

– Что думаете, доктор?

– Ничего серьёзного. Просто прикладывайте к голове лёд. Ну и обеспечьте ребёнку покой, – ответил С. и отправился домой.

Я работал допоздна, закончил только около часу ночи, и выходя из уборной, услышал какой-то стук с тёмной кухни.

– Кто там?

– Это я, – послышался голос матери.

– Что ты делаешь?

– Колю лёд.

Мне стало стыдно за своё легкомыслие.

– Что же ты свет не включила?

– Да я так, на ощупь.

Я всё-таки зажёг свет. Мать стояла в ночном кимоно, подвязанном тонким поясом, и неуклюже орудовала молотком. Выглядела она до неприятного жалкой. Омытый водой лёд поблёскивал в электрическом свете.

На следующее утро у Такаси температура поднялась выше тридцати девяти. Утром опять зашёл С., а вечером с моей помощью сделал ещё одну клизму. Я надеялся, что слизи станет меньше, однако, заглянув в горшок, обнаружил, что её гораздо больше, чем прошлым вечером.

– Как много! – невольно вскрикнула жена, позабыв, наверное, что она уже не школьница и кричать так громко даме не пристало.

Я перевёл взгляд на С.

– Уж не дизентерия ли?

– Нет, не она. До отлучения от груди это маловероятно, – на удивление спокойно ответил он.

Проводив С., я засел за свою обычную работу. Тогда я писал рассказ для специального выпуска журнала «Сандэ майнити». Сдать рукопись нужно было уже завтра утром. Вдохновение меня не посещало, однако я продолжал через силу водить пером по бумаге. Плач Такаси меня чрезвычайно нервировал. Мало того, стоило ему затихнуть, как начинал рыдать старший сын, четырёхлетний Хироси.

Впрочем, не только это выбило меня из колеи. Днём ко мне явился незнакомый молодой человек – как выяснилось, просить денег.

– Я зарабатываю физическим трудом. Вот рекомендательное письмо от господина К., – заявил он без предисловий.

У меня в кошельке нашлось всего две-три иены, поэтому я отдал юноше две ненужные книги и предложил их где-нибудь продать. Он внимательно изучил выходные данные, а потом спросил:

– Здесь написано, что книги не предназначены для продажи. Смогу ли я за них что-то выручить?

Я смутился, но ответил, что продать их, вероятно, можно.

– Что ж, тогда я попробую. До свидания! – с сомнением сказал он и ушёл, не сказав ни слова благодарности.

Вечером С. снова сделал клизму. На этот раз тёмной слизи было намного меньше.

– Вот видите, сегодня совсем мало, – объявила со значительным видом мать, которая принесла тёплую воду, чтобы помыть руки.

Я тоже если не окончательно успокоился, то почувствовал облегчение. Тому способствовали не только результаты процедуры, но и то, что цвет лица у Такаси стал нормальным, а сам он не капризничал, как бывало всегда во время болезни.

– Вероятно, завтра спадёт жар. Рвоты нет – тоже хороший знак, – с удовлетворением сказал С. матери и принялся мыть руки.

Когда я на следующее утро открыл глаза, тётушка в соседней комнате уже убирала москитные сетки. Кольца сеток звенели, заглушая её голос, и я разобрал только «малыш Така».

– Что там с Такаси? – лениво проговорил я, ещё не совсем проснувшись.

– Ему стало хуже. Надо класть в больницу.

Я сел на постели, чувствуя растерянность, – вчера Такаси ведь шёл на поправку.

– А где С.?

– Он уже приехал. Вставайте скорее.

Лицо у тётушки показалось мне до странного напряжённым, словно она старалась скрыть беспокойство. Я сразу пошёл умываться. В небе бродили тучи, и погода стояла какая-то гнетущая. Я зашёл в ванную – в ушате для умывания плавали две кем-то небрежно брошенные дикие лилии. Мне показалось, что их запах и коричневая пыльца прилипают к моей коже.

Всего за одну ночь у Такаси запали глаза. Мне рассказали, что утром, когда жена хотела взять ребёнка на руки, голова у него запрокинулась, а потом его начало рвать чем-то белым. Сейчас Такаси непрерывно зевал, что тоже, похоже, было плохим симптомом. У меня вдруг сжалось сердце от жалости и в то же время стало не по себе. С. молча сидел у изголовья детской постели с незажжённой сигаретой во рту. Взглянув на меня, он сказал:

– Я хотел бы с вами поговорить.

Я отвёл его на второй этаж, и мы уселись друг против друга у остывшей жаровни.

– Думаю, жизни ребёнка ничто не угрожает, – начал С. У Такаси, мол, сильное расстройство желудка, поэтому надо обязательно поголодать два-три дня. – Думаю, будет лучше на это время положить его в больницу.

Состояние Такаси представлялось мне значительно тяжелее, чем говорил врач. Мелькнула даже мысль, что в больницу ехать уже поздно, однако предаваться отчаянию времени не было, и я попросил С. поскорее отправить туда Такаси.

– Что ж, тогда отвезём его в больницу У. Это недалеко от вашего дома, будет удобно.

Не притронувшись к предложенному ему чаю, С. пошёл звонить по поводу госпитализации. А я тем временем позвал жену и велел им с тётушкой ехать вместе с ребёнком.

Я же в тот день принимал гостей. Только утром пришли сразу четверо. Ведя с ними беседу, я невольно думал о том, как жена и тётя сейчас в спешке собирают ребёнка в больницу, и вдруг почувствовал что-то вроде песчинки на языке. Сначала я решил, что это кусочек пломбы, – я недавно ходил лечить зуб. Хотел потрогать его пальцем, но зуба не нащупал. Меня охватил суеверный страх. Однако я продолжал курить и обсуждать с гостями слухи о том, что сямисэн, принадлежавший когда-то художнику Хоицу, выставлен на продажу.

Потом снова явился вчерашний юноша, который «зарабатывает физическим трудом», прямо с порога начал жаловаться, что за книги выручил всего одну иену двадцать сэнов, и попросил дать ему ещё четыре-пять иен. Отказов он не слушал – и не уходил. В конце концов я вышел из себя и закричал:

– Некогда мне всё это слушать! Уходите немедленно!

Тем не менее юноша не сдавался.

– Дайте хотя бы денег на обратный билет. Пятьдесят сэнов меня бы устроили, – недовольно пробубнил он.

Вскоре он, однако, понял, что меня пронять не удастся, поэтому со стуком задвинул входную дверь и выскочил за ворота. Я же тогда решил, что подобной благотворительностью заниматься больше никогда не стану.

Затем пожаловал пятый гость, молодой исследователь французской литературы. С ним я разминулся, потому что пошёл в гостиную посмотреть, как идут сборы. К тому времени всё уже было готово, и тётушка мерила шагами веранду, с Такаси на руках, который в многослойном одеянии выглядел непривычно пухлым. Я посмотрел на бледное лицо сына и коснулся губами его лба. Кожа был горячей. На виске пульсировала жилка.

– Рикшу позвали? – прошептал я.

– Рикша уже прибыл, – подчёркнуто вежливо, как чужому, ответила тётка.

Тут из дома вышла жена с пуховой подушкой и корзинкой в руках. Она успела переменить кимоно.

– Итак, мы уходим, – необычно серьёзным тоном произнесла жена, сложив руки перед собой.

Я же только и сказал, чтобы на Такаси надели новую шапочку. Я сам купил её всего несколько дней назад.

– На нём и так новая, – ответила жена и, глядя в зеркало над комодом, стала поправлять воротник кимоно.

Я решил их не провожать и вернулся на второй этаж.

С новым гостем мы говорили о Жорж Санд. Посреди беседы я сквозь молодую листву деревьев заметил две коляски. Покачиваясь, они проплыли над изгородью и скрылись из виду. В память мне врезались тогдашние слова гостя, произносившиеся с большим жаром:

– И Бальзак, и Санд, да и все писатели первой половины девятнадцатого века, несомненно, превосходят тех, что пришли им на смену…

Гости приходили и после полудня. Только вечером я наконец засобирался в больницу. За окнами в какой-то момент полил дождь. Переодеваясь, я велел служанке принести мне сандалии гэта на высокой подошве. Тут как раз явился за рукописью Н. из Осаки. Его сапоги были в грязи, а пальто вымокло от дождя. Поприветствовав его у входа, я извинился и объяснил, что написать ничего не смог. Тот мне посочувствовал и сказал:

– Что ж, тут ничего не поделать.

У меня появилось неприятное ощущение, словно я нарочно пытался разжалобить Н., используя тяжёлую болезнь ребёнка в качестве предлога.

Едва Н. ушёл, из больницы вернулась тётушка. По её словам, Такаси ещё дважды вырвало молоком, однако врачи говорили, что нарушений в работе мозга у него, к счастью, нет. Также она сообщила, что ночью в больнице вызвалась дежурить мать жены.

– Как только малыш Така оказался в больнице, ученики воскресной школы прислали букет цветов. Так что всё благополучно, только от букета как-то не по себе, – завершила она свой рассказ.

Я вспомнил, как, занимая гостей беседой, обнаружил, что у меня выпал зуб, однако говорить ничего не стал.

Когда я вышел из дому, уже совсем стемнело. Моросил мелкий дождь. Шагнув за ворота, я понял, что надел гэта на низкой подошве. Кроме того, на левом ослабел один ремешок. Мне вдруг подумалось: если ремешок порвётся, мой ребёнок умрёт, – тем не менее, тратить время на переобувание не хотелось. Возмущённый нерасторопностью служанки, которая так и не принесла мне высокие гэта, я осторожно шёл, боясь оступиться и упасть.

До больницы я добрался около девяти часов. Перед входом в палату Такаси стоял умывальник, в котором плавало несколько лилий и гвоздик. На лампу был наброшен, кажется, платок фуросики, поэтому внутри стоял полумрак, и я с трудом различал даже лица. Жена и её мать лежали по обе стороны от Такаси, даже не развязав поясов оби. Ребёнок мирно спал, положив голову на руку бабушки. Жена при виде меня привстала и прошептала:

– Спасибо, что пришёл.

Её мать повторила те же слова. Их голоса звучали не так встревоженно, как я ожидал. Вздохнув с облегчением, я присел у изголовья. Жена посетовала, что не может кормить Такаси молоком, – ребёнок постоянно плачет, а грудь сильно набухла.

– Резиновая соска никуда не годится. В конце концов дала ему пососать язык.

– Так что теперь он ест моё молоко. – Мать жены со смехом обнажила сморщенный сосок. – Сосёт из всех сил, даже грудь покраснела!

Я, не выдержав, рассмеялся.

– Похоже, всё не так плохо, как я ожидал. Мне-то уж казалось, что надежды нет.

– Вы про Така? Он поправится. Просто живот разболелся. А завтра уже и температуры не будет.

– И всё благодаря заступничеству предков, верно? – поддразнила её жена.

Однако её мать, безоглядно верившая в «Лотосовую сутру», не обратила на это никакого внимания, и принялась дуть Такаси на лоб – видимо, чтобы скорее прогнать жар.

* * *

Такаси остался жив. Когда он начал выздоравливать, я решил написать небольшой рассказ о его болезни. Однако снова подступил суеверный страх: а вдруг, если я это сделаю, сын снова заболеет! Потому я отложил эту затею. Теперь же Такаси совершенно здоров и спит в гамаке в саду. Недавно у меня попросили что-нибудь для печати, и я вернулся к старому замыслу. Не обессудь, дорогой читатель.

О-Сино

Собор южных варваров. Обычно в это время сквозь оконные витражи пробивается солнце, но сейчас сезон дождей и небо затянуто тучами, поэтому внутри темно, как будто уже наступили сумерки. В центре тускло поблёскивают полированным деревом окружающие кафедру высокие готические колонны. В дальнем приделе неугасимая лампада освещает стоящую в киоте фигуру святого. Прихожане давно разошлись.

В полумраке видна одинокая фигура рыжеволосого патера: он стоит склонив голову в молитве. Ему лет сорок пять – сорок шесть. У него узкий лоб, выдающиеся вперёд скулы, густая борода. По полу стелется подол так называемого «абито» – чего-то вроде монашеской мантии. Чётки контацу, обвиваясь вокруг запястья, зелёными камнями свисают вниз.

Разумеется, в соборе царит тишина. Патер стоит неподвижно, погрузившись в молитву.

Но вот в собор робко входит японка. Одета она как жена самурая, в расшитое гербами старое кимоно с чёрным оби. Лет ей около тридцати с небольшим. Однако, если приглядеться, видно, что она выглядит старше своих лет. Во-первых, у неё очень нездоровый цвет лица. Вокруг глаз чёрные круги. Впрочем, черты скорее красивые, хотя, возможно, их безукоризненная правильность придаёт лицу слишком суровое выражение.

С опаской поглядывая на купель и аналой, женщина робко прошла в собор, и тут вдруг заметила в полумраке стоявшего на коленях перед алтарём патера. Словно испугавшись чего-то, она застыла на месте, но, очевидно, сразу же поняла, что он погружён в молитву, и, не спуская с него глаз, молча стала рядом.

В соборе по-прежнему царила тишина. Патер не шевелился, женщина тоже, словно оцепенела. Так продолжалось довольно долго.

Но вот патер закончил молиться и поднялся с колен. Тут только он увидел, что перед ним, будто желая что-то сказать, стоит женщина. В собор южных варваров люди заходили довольно часто: многим просто хотелось поглазеть на диковинного Будду, распятого на кресте, – но непохоже было, что эта женщина зашла в собор только из любопытства. Приветливо улыбаясь, патер с трудом выговорил по-японски:

– Вам что-нибудь угодно?

– Да, я хотела просить вас… – Женщина вежливо поклонилась, низко склонив голову. Одета бедно, но волосы уложены очень изящно в причёску «когаймагэ».

Патер поблагодарил её ласковой улыбкой. Его рука беспрестанно перебирала чётки из зелёных камней, то наматывая на пальцы, то отпуская.

– Меня зовут Сино, я вдова Итибангасэ Хамбэя. Дело в том, что мой сынок Синнодзё очень болен…

Сначала женщина запиналась, но, быстро овладев собой, стала говорить гладко, словно декламируя. Привело же её в собор следующее. Синнодзё в этом году будет пятнадцать. Начиная с весны он вдруг стал прихварывать. Кашель, жар, совершенно потерял аппетит. Сино ухаживала за сыном как могла: показывала врачам, покупала лекарства, делала всё, что было в её силах, – но никакого улучшения нет. Наоборот, он слабеет с каждым днём. Кроме того, в последнее время они находятся в стеснённых обстоятельствах, и она уже не может платить за лечение. Она слышала, что патер из собора южных варваров столь искусный врачеватель, что исцеляет даже больных лейкодермой. Потому-то она и решилась просить его помочь Синнодзё…

– Могу ли я надеяться? Вы придёте? – спросила женщина, пристально глядя патеру прямо в глаза. В её взгляде не было ничего похожего ни на мольбу, ни на замешательство. Только холодная настойчивость.

– Хорошо, я посмотрю его, – кивнул патер, задумчиво теребя бороду. Женщина просила помощи не для души. Она пришла просить помощи для тела. Но что тут плохого? Ведь тело – дом для души. Если содержать в порядке дом, то и обитающий в нём избавится от недугов. Разве проповедник Фабиан не пришёл к истинной вере именно таким образом? Да и не только он. Может быть, и эту женщину привёл сюда Промысел Божий?

– Твой сын может прийти сюда?

– Боюсь, что это невозможно.

– Тогда отведи меня к нему.

В глазах женщины вспыхнула мгновенная радость.

– Вы правда пойдёте? Какое счастье!

Патер почувствовал себя растроганным. В тот миг с женщины словно упала маска, и взору открылось лицо матери. Перед ним стояла уже не добропорядочная самурайская жена и даже не японка, а просто мать, такая же мать, как та Всемилосердная, Всеблагодатная, Всепрощающая Царица Небесная, которая когда-то кормила своей прекрасной грудью лежащего в яслях Младенца Христа. Горделиво приосанившись, патер ободряюще сказал женщине:

– Успокойся. Я знаю, чем болен твой сын. Я позабочусь о нём. Во всяком случае, сделаю всё, что смогу. Если же окажется, что человеку не по силам…

– Только бы вы посмотрели его, – робко перебила патера женщина, – а дальше будь что будет. Потом мне останется полагаться только на защиту бодхисатвы Каннон из храма Киёмидзу.

Бодхисатва Каннон! При этих словах лицо патера потемнело от негодования. Испепеляя ничего не понимающую женщину грозным взглядом, он обрушился на неё с гневными речами.

– Берегись! – кричал он, и голова его тряслась от ярости. – Каннон, Шакья, Хатиман, Тэндзин[22] и все прочие, кому вы поклоняетесь, – это деревянные или каменные идолы, не более. Есть только один истинный Бог, истинный Владыка Небесный. Только Бог может либо убить твоё дитя, либо спасти его. Идолам это не дано. Если дорог тебе сын, перестань молиться идолам.

Женщина, прижимая к подбородку воротник поношенного кимоно, изумлённо глядела на патера. Трудно сказать, доходил ли до неё вообще смысл его гневных речей. Однако патер, выставив вперёд бороду и словно нависая над женщиной, продолжал усердно поучать её:

– Верь в истинного Бога. А истинный Бог наш – один Иисус Христос, родившийся в Вифлееме иудейском. Другого бога нет. Иначе думает только дьявол, падший ангел, изменивший своё обличье. Ради нашего спасения Иисус позволил даже распять себя на кресте. Взгляни сюда, вот он.

Торжественно протянув руку, патер указал на находившийся позади него витраж. Освещённый тусклым дневным светом, витраж отчётливо выделялся в полумраке собора, являя взору картину страстей Господних. Ниже были изображены плачущая Мария и ученики. Женщина, сложив на японский манер ладони, робко подняла глаза к витражу:

– Это и есть Бодхисатва южных варваров, о котором столько говорят? Если Распятый спасёт моего сына, я согласна служить ему всю оставшуюся жизнь. Прошу вас, помолитесь, чтобы он явил чудо и защитил нас.

Женщина говорила спокойно, но в голосе её звучало глубокое волнение.

Патер, словно гордясь победой, заговорил ещё более приподнятым тоном. Взгляд его по-прежнему был обращён к витражу.

– Иисус Христос, ради очищения нас от грехов, ради спасения душ наших, сошёл на землю. Послушай же, какие испытания, какие муки выпали на его долю.

Исполненный священного трепета, патер, меряя шагами пространство собора, принялся рассказывать женщине о жизни Иисуса Христа: об ангеле, который принёс добродетельной Деве Марии весть о том, что понесёт она Бога во чреве своём; о том, как родился он в яслях; о волхвах с Востока, которые, ведомые звездой, возвестившей его рождение, принесли ему дары: ладан и смирну; о младенцах, убиенных царём Иродом, который страшился прихода Мессии; о том, как крестился он от Иоанна, как, взойдя на гору, проповедовал своё учение, как обратил воду в вино, как исцелил слепых, как изгнал семь бесов из Марии Магдалины, как воскресил умершего Лазаря, как ходил по воде, как въехал в Иерусалим верхом на осле, о печальной последней вечере, о молитве на Елеонской горе…

Голос патера, подобно гласу Божию, звучал в полумраке собора. Женщина молча внимала, глаза её блестели.

– Подумать только, Иисус был распят вместе с двумя разбойниками! Кто не содрогнётся, представив себе его печаль, его муки? А какое отчаяние звучало в его последних словах: «Или, Или! Лама савахфани?» Это значит: «Боже Мой, Боже Мой! Для чего Ты Меня оставил?»…

Неожиданно патер замолчал. Женщина, бледная как смерть, пристально смотрела на него, закусив нижнюю губу. И во взоре её сверкал отнюдь не благоговейный трепет. Нет, он увидел там лишь холодное презрение и неистовую ненависть. Поражённый, патер потерял дар речи и некоторое время, словно глухонемой, только молча хлопал глазами.

– Так, значит, вот каков этот ваш «истинный Бог», этот Бодхисаттва южных варваров? – От прежней робости женщины не осталось и следа: теперь она говорила так, словно готовилась нанести смертельный удар: – Мой супруг, Итибангасэ Хамбэй, был всего лишь ронином, принадлежавшим роду Сасаки. Но он ни разу не показал спины врагу. Взять хотя бы то давнее сражение возле замка Тёкодзи – тогда мой супруг проиграл в карты все свои доспехи, не говоря уже о коне. Но когда настал день решительной схватки, он завернулся в бумажное хаори, на котором было большими знаками написано: «Помилуй меня, будда Амида», подхватил вместо стяга длинный стебель бамбука, увенчанный листьями, и с обнажённым мечом в три сяку пять сунов в правой руке и раскрытым красным веером в левой, громко распевая: «На мальчиков чужих заглядываться брось, уж лучше голову в честном бою сложить…» – бросился на войско Сибаты, которого люди господина Оды называли сущим дьяволом. Да, тогда его меч порубил немало голов. А этот ваш Господь? Его распяли, а он только и знает, что жаловаться да хныкать! Презренный трус! Какой прок может быть от его учения? Ты же черпал из одного с этим трусом потока, и никогда ноги твоей не будет в моём доме, где стоит поминальная табличка моего дорогого мужа, никогда не позволю тебе лечить моего больного мальчика. Синнодзё – сын человека, которого называли «рубака Хамбэй». Да я лучше вспорю себе живот, чем дам ему выпить лекарство, приготовленное трусом! Знай я об этом раньше, никогда бы сюда не пришла. Только об этом я и жалею.

Глотая слёзы, женщина резко повернулась и поспешно вышла из собора, словно спасаясь от отравленного ветра. Онемевший же патер так и остался стоять на месте…

Преступление Санэмона

Это случилось в декабре четвёртого года Бунсэй[23]. Вассал князя Харунаги, правителя Каги, охранник Санэмон Хосои, получавший на службе шестьсот коку риса в год, убил другого охранника – юного Кадзуму, младшего сына Тахэя Кинугасы. И произошло это не в честном бою. Санэмон возвращался с поэтического собрания и проходил в начале часа Пса[24] мимо конского ристалища, Кадзума набросился на него с мечом, но одолеть не смог и погиб сам.

Вести об этом дошли до князя, и Харунага приказал Санэмону явиться. Такому приказу никто не удивился.

Прежде всего князь Харунага был известен своей мудростью – а значит, принимал всё важные решения сам, а не полагался на вассалов. Он славился тем, что не успокаивался, пока не вникнет в суть и не разберётся во всём досконально. Вот, к примеру, история о двух его сокольничих: одного князь наградил, другого наказал. История эта показывает, что за человек был Харунага, а потому будет нелишним кратко её пересказать.

Как-то раз один сокольничий, в чьи обязанности входило следить за перелётными птицами для княжеской соколиной охоты, сообщил, что на рисовые поля деревни Итикава в уезде Исикава опустилась стая красноклювых журавлей, о чём старший сокольничий тут же известил князя. Его светлость крайне обрадовался. Покончив к утру с приготовлениями, княжеская охота на рассвете отбыла в деревню Итикава. Из ловчих птиц взяли лучшего сокола Фудзи-Цукасу, полученного в дар от самого сёгуна, и ещё двух больших соколов и двух малых. Сокольничим при Фудзи-Цукасе был самурай Аимото Кидзаэмон, однако в тот день его светлость пожелал нести сокола собственноручно. К несчастью, тропинка между заливными полями была скользкой после дождя, его светлость оступился, сокол сорвался с руки, взмыл в небо, и красноклювые журавли мгновенно снялись с места и скрылись вдали. Кидзаэмон, вне себя от бешенства, возопил:

– Вот болван, спугнул птиц!..

Он сразу опомнился и упал на колени, обливаясь холодным потом и ожидая, что князь убьёт его на месте. Его светлость, однако, лишь весело рассмеялся и промолвил:

– Верно, я виноват! Уж прости меня!

По возвращении в замок он пожаловал Кидзаэмону за верную службу и прямодушие земли на сто коку риса и поставил его над всеми другими сокольничими.

С той поры ухаживать за Фудзи-Цукасой назначили самурая Сэйхати Янасу. Однажды сокол возьми да и захворай. Вскоре его светлость вызвал Сэйхати и спросил:

– Ну, как Фудзи-Цукаса?

Сокол уже шёл на поправку, и Сэйхати ответил:

– Совершенно здоров! Так здоров, что и человека мог бы поймать!

Видимо, его светлость хвастунов не жаловал, потому что промолвил:

– Отлично! Вот и покажи нам тогда, как он справится с человеком!

Ничего не попишешь: с того дня стал Сэйхати класть на голову сыну своему Сэйтаро куски рыбы или дичи и целыми днями обучал Фудзи-Цукасу, так что сокол мало-помалу привык садиться человеку на голову. Тогда Сэйхати доложил через старшего сокольничего, что готов показать соколиную охоту на человека, на что его светлость изволил ответить:

– Занятно! Завтра же все вместе отправимся на южное ристалище, и пусть сокол поймает мастера чайной церемонии Дзюгэна Обу!

Ранним утром его светлость прибыл на ристалище и велел Дзюгэну встать посреди поля, а Сэйхати выпустить сокола. Птица направилась прямиком к Дзюгэну и спикировала ему на голову.

Воодушевлённый Сэйхати с радостным возгласом выхватил нож, каким охотники вырезают птичью печёнку, и подскочил к Дзюгэну, чтобы умертвить его. Тогда его светлость воскликнул:

– Стой, Сэйхати!..

Однако Сэйхати не внял его словам и всё пытался ударить Дзюгэна ножом, приговаривая:

– Коль уж сокол схватил добычу, то следует вырезать печень!

Тогда его светлость, разгневавшись, приказал подать ружьё и тут же сразил Сэйхати выстрелом, ибо в стрельбе был весьма искусен.

Возвращаясь к Санэмону… Князь Харунага давно к нему приглядывался. Так, при усмирении бунтовщиков Санэмон и ещё один самурай были ранены в голову. Самурай получил рану прямо над переносицей, а у Санэмона вздулся лиловый синяк на левом виске. Харунага вызвал к себе обоих, подивился их удаче и наградил.

– Больно небось? – спросил он.

Самурай ответил:

– Удивительное везение! Рана даже и не саднит вовсе!

Санэмон же хмуро пробормотал:

– Ещё как больно! Надо быть мертвецом, чтобы такая рана не болела.

Так Харунага убедился, что Санэмон – человек искренний и прямодушный, лгать и обманывать нипочём не станет. «Вот уж на кого я могу положиться!» – думал князь.

Таков был Харунага. Вот и теперь он рассудил, что лучший способ выяснить все обстоятельства произошедшего – подробно расспросить Санэмона самому.

Санэмон, весь трепеща, предстал перед князем, однако на лице его не было видно ни вины, ни раскаяния. Скорее это смуглое, застывшее в напряжении лицо выражало какую-то внутреннюю решимость.

– Санэмон, говорят, будто Кадзума напал на тебя исподтишка, – начал Харунага. – Видно, вы с ним враждовали. Почему?

– Мне причины для вражды неведомы.

Харунага, помолчав, спросил ещё раз, желая, чтобы Санэмон хорошенько понял вопрос:

– Стало быть, и вины за собою не видишь?

– Пожалуй, что нет… Есть лишь одна догадка. Возможно, кое-чем я его разгневал.

– Чем же?

– Дело было четыре дня назад. В школе фехтования шёл ежегодный турнир. Вместо господина Ямамото Кодзаэмона, учителя вашей светлости, в тот раз судьёй был я. Конечно, я судил только тех, кто ещё не кончил обучение воинскому искусству. Так, мне выпало судить поединок Кадзумы.

– С кем он бился?

– С самураем по имени Тамон, сыном и наследником вассала вашей светлости господина Хираты Кидаю.

– И Кадзума потерпел поражение?

– Да, ваша светлость. Тамон дважды коснулся запястья Кадзумы и один раз – головы, а Кадзума не сделал ни одного укола. То бишь во всех трёх заходах он потерпел полное поражение. И, возможно, затаил обиду на судью, то есть на меня.

– Значит, по-твоему, Кадзума вообразил, что ты судил нечестно?

– Да, ваша светлость. Однако со мною такого быть не могло. Да и зачем мне отдавать кому-то предпочтение?

– Что ж, а раньше вы ссорились? Может, повздорили когда-то? Припомни хорошенько.

– Нет, мы не спорили. Только… – Санэмон запнулся, но не оттого, что собирался о чем-то умолчать: подбирал в уме наиболее точные слова, чтобы получше выразить свою мысль. Князь спокойно ждал, пока Санэмон продолжит говорить. – Был один раз… Накануне турнира Кадзума вдруг попросил у меня прощения: дескать, за недавнюю грубость. Я ничего такого не помнил, поэтому переспросил, что он имеет в виду. Но Кадзума лишь горько усмехнулся в ответ. Тогда я сказал, что никакой его вины не помню и, стало быть, прощать мне нечего. Видимо, Кадзума наконец мне поверил, потому что произнёс очень спокойно: «Значит, мне показалось. Прошу вас, забудьте этот разговор». И помню, при этих словах он вновь усмехнулся, но не горько, а скорее злорадно.

– О чем же он говорил?

– Я так и не понял. Наверное, речь шла о каком-то пустячном деле… Вот и всё, а больше споров между нами не было.

Снова повисло молчание.

– А каким был этот Кадзума? Может, недоверчивым, мнительным?

– Нет, не замечал. Он был по-юношески открытым. Никогда не стыдился показать, что у него на сердце. Впрочем, порой мог и вспылить… – Санэмон смолк, а потом тяжело выдохнул. – Полагаю, тот поединок с Тамоном был для него крайне важен.

– Крайне важен?.. Отчего так?

– Кадзума уже выдержал предварительные испытания. Победи он на этот раз, его обучение подошло бы к концу. Впрочем, то же относилось и к Тамону. И оба они считались самыми способными фехтовальщиками.

Харунага вновь замолчал, как будто что-то обдумывал, а потом, словно придя к каким-то выводам, перешёл к расспросам о ночи, когда совершилось убийство.

– Кадзума действительно подкарауливал тебя у ристалища?

– Судя по всему, да. В тот вечер внезапно повалил снег, поэтому я шёл мимо ристалища с поднятым зонтиком. Вдруг ветер усилился, снег теперь летел слева, и я опустил зонтик к левому плечу. Тут-то и выскочил Кадзума, и его меч только разрубил зонтик, а меня не задел.

– Нанёс удар, даже тебя не окликнув?

– Да, так я всё запомнил.

– И что ты в тот момент подумал?

– Думать было некогда. Я прыгнул вправо. Наверное, тогда с меня слетели гэта. Затем – второй удар. Он рассёк рукав моего хаори на пять сун[25]… Я опять отскочил в сторону, выхватывая меч, и ударил в ответ. Видимо, я рассёк ему грудь. И он что-то успел сказать…

– Что же?

– Я не расслышал. По-моему, он просто вскрикнул во время схватки… И тогда я сообразил, что бьюсь с Кадзумой.

– То есть ты узнал его голос?

– Нет, не узнал.

– Как же ты понял, что это Кадзума? – Харунага посмотрел Санэмону прямо в глаза.

Тот не ответил. Харунага повторил вопрос, на сей раз чуть громче, однако Санэмон хранил молчание, опустив глаза и словно разглядывая свои хакама, и даже рта не раскрыл.

– Так что же, Санэмон? – Князь вдруг переменился, голос его звучал грозно. Надо сказать, Харунага нередко прибегал к таким внезапным перевоплощениям.

Не поднимая головы, Санэмон всё же заговорил, только вот произнёс не то, чего ждал князь.

Изумлённый Харунага услыхал тихое признание:

– Ваша светлость, мой меч повинен в том, что загубил одного из преданных вам воинов.

Харунага слегка нахмурился, но устремлённый на Санэмона взгляд оставался серьёзен и строг.

– У Кадзумы была причина меня возненавидеть, – произнёс Санэмон. – Я судил его поединок несправедливо.

Харунага ещё сильнее нахмурил брови.

– Не ты ли уверял меня только что в своей честности?..

– Да, уверял и готов поклясться в каждом слове. – Санэмон говорил медленно, будто взвешивая каждое слово. – И всё же я не был справедлив. Я, как и сказал уже вашей светлости, ни в коем случае не намеревался помогать Тамону или действовать против Кадзумы. Увы, этого недостаточно, чтобы заявлять о своей беспристрастности. От Кадзумы я всегда ожидал большего, чем от Тамона. Искусство Тамона суетно. Он малодушен и готов побеждать любой ценой, пусть даже нечестно. А Кадзума был не таков. Его искусство благородно. Это истинное искусство, которое позволяет встретить противника открыто, лицом к лицу. Я даже думал, что Тамон года через два-три Кадзуме и в подмётки не будет годиться…

– Отчего же ты присудил Кадзуме поражение?

– То-то и оно… В глубине души я мечтал, чтобы Кадзума одолел Тамона, но я ведь был судьёй, а судья ни под каким предлогом не должен думать о личных предпочтениях. Когда встаёшь с веером в руке между соперниками, вооружёнными бамбуковыми мечами, ты обязан следовать только закону Небес. Оттого и я во время поединка Кадзумы с Тамоном стремился к безупречной справедливости. И всё же, как я признался вашей светлости, я желал победы Кадзуме. Весы в моём сердце склонялись в его пользу. Случилось так, что, надеясь уравнять эти чаши, я невольно добавил маленькую гирю на чашу Тамона… Сейчас я понял, что гиря оказалась слишком велика, а я был слишком мягок с Тамоном и чересчур строг с Кадзумой.

Санэмон замолчал. Князь ждал.

– Итак, они встали друг против друга, и довольно долго никто не хотел начать бой. Наконец Тамон попробовал дотянуться мечом до головы Кадзумы. Тот ловко отразил удар и, не теряя ни мгновения, коснулся запястья Тамона. Тогда-то и началась моя несправедливость. Сперва я посчитал удар Кадзумы безоговорочной победой, но едва в голове мелькнуло: «Победа!» – как я тут же усомнился: не слишком ли слабым был удар? Уверенность моя растаяла. И я не сделал того, что следовало: не поднял веер над головой Кадзумы. На некоторое время соперники вновь замерли, глядя друг на друга. Затем Кадзума пошёл в атаку, целясь в запястье Тамона. Тот увернулся и в ответном выпаде коснулся руки Кадзумы. Удар вышел даже слабее, чем у Кадзумы. Так или иначе, он определённо не был выполнен с большим мастерством или ловкостью. Однако я поднял веер над головой Тамона. Иначе говоря, победа в первом поединке досталась Тамону. «Что я натворил!» – мелькнула у меня мысль, но тут словно какой-то голос шепнул мне: «Нет, судья не допускает ошибок. А если сейчас ты сомневаешься в себе, то лишь потому, что излишне благосклонен к Кадзуме…»

– И что было дальше? – окликнул Санэмона князь, слегка раздражённый вновь воцарившимся молчанием.

– Они снова встали в позицию. В этот раз они выжидали дольше всего. Наконец Кадзума вдруг ударил по мечу Тамона и тут же коснулся горла противника. Удар был мощным и точным. Однако ещё мгновение – и меч Тамона коснулся головы Кадзумы. Я поднял веер, объявляя ничью, хотя теперь не знаю, действительно ли то была ничья. Возможно, я растерялся и не смог понять, чей удар нанесён раньше. Хотя нет: меч коснулся горла определённо раньше, чем другой меч – головы. Тем не менее, после объявления ничьей соперники в четвёртый раз поменялись местами и приготовились к бою. И вновь первым атаковал Кадзума. Он хотел ещё раз коснуться горла Тамона, однако слишком высоко поднял меч. Тамон же целил Кадзуме в грудь… Не меньше десяти минут длилась схватка. В конце концов Тамон всё-таки достал мечом голову Кадзумы…

– И каков был удар?

– Блестящий. Превосходство Тамона стало очевидно любому. Кадзума же начал терять самообладание. Видя его смятение, я пуще прежнего желал ему победы, но чем сильнее становилось это чувство, тем больше я сомневался, поднять ли веер над головой Кадзумы. Тем временем соперники снова обменялись ударами. Внезапно Кадзума зачем-то подступил к Тамону вплотную. Я тогда не разгадал его замысел, потому что обычно Кадзума остерегался использовать приём сближения, и был поражён. Тамон сначала вроде бы открылся для удара, а затем сделал быстрый выпад и коснулся головы Кадзумы. Этот последний заход меня ошеломил… Кончилось всё тем, что я в третий раз поднял веер над головой Тамона. Вот что я имел в виду, говоря о своей предвзятости. В сердце своём я добавил на чашу весов Тамона только одну крошку. И лишь из-за меня Кадзума проиграл столь важный для него поединок. Теперь я полагаю, что он имел право затаить на меня обиду…

– Значит, именно так ты и понял, что напал на тебя Кадзума?

– Точно не знаю. Оглядываясь теперь назад, я вижу, что в глубине моей души поселилось чувство вины. Оно-то и подсказало мне, что это Кадзума. Так я думаю, ваша светлость.

– Выходит, тебе его всё-таки жаль?

– Да, ваша светлость. Кроме того, как уже говорил, я раскаиваюсь в том, что отнял жизнь у самурая, служившего вашей светлости.

С этими словами Санэмон снова понурил голову. На лбу его, невзирая на холод декабря, блестел пот. Князь Харунага, заметно повеселевший, несколько раз кивнул.

– Что ж, ясно… Мне понятно, что у тебя на сердце. Поступок твой, как ни крути, скверен, и с этим уже ничего не поделаешь, однако впредь… – Прервавшись на полуслове, Харунага взглянул на Санэмона. – Занося свой меч, ты уже знал, что перед тобой Кадзума. Отчего же ты не удержался от удара?

Услышав вопрос, Санэмон поднял голову. Глаза на его смуглом лице сверкали решимостью.

– Таков был мой долг! Санэмон – слуга вашей светлости и, больше того, самурай. Кадзуму мне жаль, однако разбойникам нет пощады!

Свидетельство девицы Ито

Ниже представлены показания девицы Ито о кончине госпожи Сюрин, супруги князя Хосокавы, властителя Эттю, получившей посмертное имя Сюрин Индэн Каоку Согёку дайси.

«1. В год мятежа Исиды Дзибусё, то бишь в пятом году эры Кэйтё[26], в десятый день седьмого месяца, отец мой Сэйдзаэмон прибыл в особняк князя Хосокавы, что в квартале Тамадзукури города Осака, намереваясь преподнести госпоже Сюрин десяток птиц, называемых канарейками. Госпожа слыла ценительницей заморских диковин из южных варварских стран, потому подарку несказанно обрадовалась и даровала своё расположение отцу моему и мне. Особливо отмечу, что у госпожи имелось множество радующих глаз безделиц, однако ничего столь необычайного, как вышеупомянутые канарейки, до той поры не было. Вскоре отец сказал мне: «Осенью, когда подуют прохладные ветры, ты простишься с госпожой Сюрин, – следует тебя выдать замуж». Три года кряду я находилась в услужении у госпожи Сюрин, однако госпожа нисколько не привечала меня своим вниманием, предпочитая изображать из себя образец мудрости и учёности, и я, прислуживая ей повседневно, ни разу не имела чести услышать в свой адрес весёлое или ласковое слово, а посему ощущала постоянно отчаянную неловкость; по сей причине я так обрадовалась словам отца, словно мне предстояло вознестись на небеса. В тот самый день госпожа Сюрин вновь изволила заметить, что японские женщины невежественны оттого, что не умеют читать чужестранные книги, где знаки расположены поперёк листа; наверняка уготовано госпоже при следующем рождении стать супругой какого-нибудь заморского вельможи.

2. Одиннадцатого дня пред госпожой предстала монахиня по имени Тёкон. Монахиня та вхожа нынче в Осакский замок и почитается особой с большим влиянием, хотя в прошлом, будучи вдовой обыкновенного ткача из Киото, имела репутацию женщины распутной, сменившей, по слухам, чуть ли не шестерых мужей. Тёкон была мне до того противна, что, стоило мне её увидеть, как приходилось бороться с тошнотою; госпожа тем временем неприязни к ней не обнаруживала и частенько проводила в беседах с той монашкой многие часы, что изумляло всех девиц из её свиты. Причина такого расположения заключалась в том, что госпожа была необычайно падка на лесть. Тёкон же то и дело повторяла: «Ах как чудесно вы завсегда выглядите! Всякий благородный господин, увидя вас, подумает, что вам нет и двадцати лет!» В таком духе, изображая искренность, превозносила она красоту госпожи Сюрин, хотя в действительности госпожа была далеко не красавицей, поскольку имела крупноватый нос, а также веснушки на лице. Кроме того, госпоже исполнилось уж тридцать восемь лет, а стало быть, как ни посмотри, хоть бы и в сумерки или издали, а все одно – принять её за двадцатилетнюю было решительно невозможно.

3. В тот день Тёкон, по её словам, возвратилась от самого господина Дзибусё, якобы имея от него тайное поручение посоветовать госпоже переехать из особняка в Осакский замок. Госпожа, поразмыслив, изволила сказать, что даст ответ спустя некоторое время, однако очевидно стало, что она пребывает в замешательстве и не может принять какое-либо решение. Когда Тёкон откланялась, госпожа взялась возносить молитвы, называемые «оратио», пред изображением Пресвятой Девы Марии, и читала те молитвы усердно и исступлённо чуть ли не каждый час. Нелишним будет упомянуть, что вышеназванные оратио произносились не на языке страны нашей Японии, а на языке южных варваров, называемом, если не ошибаюсь, латынью, и мы могли различить одно лишь странное слово «носу», и сдерживать смех при этом было весьма мучительно.

4. В двенадцатый день никаких особых происшествий не случилось, только с самого утра госпожа пребывала в дурном расположении духа. В таком настроении обходилась она жестоко не только с нами, а даже с супругой молодого князя Ёитиро, без удержу делая той замечания и зло подшучивая, посему в доме все старались держаться от госпожи как можно дальше. В тот день она снова напустилась на супругу господина Ёитиро за то, что та, дескать, не знает меры в белилах и румянах, а также упоминала притчу о павлине из «Сказаний Эзопа» (хотя боюсь ошибиться в названии той книги) и долго-долго её отчитывала, так что нам всем стало жаль бедняжку. Супруга господина Ёитиро приходится младшей сестрой супруге господина Укиды, живущего по соседству, и хоть ум её превозносить никто, вероятно, не станет, зато красотой она подобна искусно сделанной кукле.

5. Тринадцатого дня к нам на кухню заявились самураи Сёсай Огасавара и Ивами Кавакита. В особняке Хосокавы установлено было строгое правило: вход на женскую половину воспрещался не только мужчинам, но и детям, поэтому повелось, чтобы все посетители приходили на кухню и, сколь бы важными ни были их дела, обращались к госпоже через нас. Правило это возникло оттого, что и князь, и госпожа Сюрин были необыкновенно ревнивы; посторонние же правилу удивлялись, а господин Тахэй Морита, вассал князя Куроды, и вовсе над этим посмеялся: «Что за чудные порядки вы установили!» Впрочем, не зря люди говорят, что нет худа без добра, – нам правило представлялось довольно удобным.

6. Итак, Ивами и Сёсай вызвали девицу по имени Симо и сообщили, что, по слухам, господин Дзибусё собирается издать указ: прислать заложников ото всех княжеских домов, главы которых отбыли на Восток, и пусть пока это всего лишь разговоры, самураи хотели посоветоваться на сей счёт с госпожой Сюрин. Пересказав мне эти новости, Симо добавила: «Надо же, как медлительны самураи! А ведь им надлежит защищать нас во время отсутствия князя. Все эти вести ещё позавчера принесла нам Тёкон… Ах, со свежайшими новостями пожаловали, премного благодарны!» Впрочем, удивляться было нечему: молва доходила до нас гораздо раньше, чем о ней узнавали вассалы, оставленные для охраны. Кроме того, Сёсай – честный, бесхитростный старик, а Ивами – неотёсанный вояка, разбиравшийся лишь в ратном деле, так что иначе быть и не могло. Но поскольку такие истории случались постоянно, то и у нас, ближайших прислужниц, и у всей свиты вошло в привычку вместо присказки «всему свету известно» говорить: «Даже самураям из охраны известно…»

7. Итак, Симо доложила госпоже Сюрин, и ответ её был таков: поскольку между супругом её, князем Хосокавой, и господином Дзибусё давняя вражда, в случае если действительно начнут брать заложников, в первую очередь явятся к нам. «Надежда, что нас беда обойдёт стороной, весьма мала. Следовательно, самураям, охраняющим усадьбу, надлежит самим рассудить, каким образом поступать». Госпожа, спору нет, совершила ошибку: ведь самураи Ивами и Сёсай приходили именно потому, что сами принять решение были не способны: тем не менее Симо возражать госпоже не стала и всё передала, как было сказано, слово в слово. Когда же Симо удалилась на кухню, госпожа вновь принялась повторять перед портретом Госпожи Марии свои «носу-носу», отчего девица по имени Умэ, недавно заступившая на службу, невольно прыснула со смеху, и госпожа её строго отругала, обозвав дерзкой девчонкой.

8. Выслушав ответ госпожи, Ивами и Сёсай оба пришли в смятение, а потом обратились к Симо с такими словами: «Пусть даже от господина Дзибусё и прибудут гонцы с подобными требованиями, нынче в особняке нет никого, кто мог бы стать заложником: оба княжеских сына – господин Ёитиро и господин Ёгоро – отбыли на Восток, а третий, младший сын, господин Тадатоси, уже отдан в заложники в город Эдо. Стало быть, тогда мы ответим, что выполнить требование не представляется возможным. Если же, несмотря на отказ, они станут требовать заложника, необходимо послать гонца в замок Табэ, что в городе Майдзуру, к отцу князя, старому князю Юсаю, и просить у него заступничества. «А до тех пор подождите!» – ответим мы им!» Вышло, что, хотя госпожа приказала им рассудить самим, в словах Ивами и Сёсая рассудительности было не сыскать, ибо не то что опытные воины, а даже рядовые самураи, будь у них хоть крупица здравомыслия, догадались бы первым делом тайно переправить госпожу в замок Табэ, а сами остались бы в усадьбе, как и подобает самураям, охраняющим дом в отсутствие господина и готовым встретить любую опасность лицом к лицу. Вот как следовало поступить. Ответить отказом под тем предлогом, что, мол, некого отдать в заложники, значило бросить вызов и поставить под удар в первую очередь прислужниц и прочую челядь. Так что над жизнями нашими нависла угроза.

9. Симо вновь отправилась к госпоже и передала слова самураев, однако госпожа не ответила ни слова, лишь бормотала свои «носу-носу», и лишь когда вернула себе самообладание, спокойно произнесла: «Что же, да будет так!» Разумеется, коль скоро самураи не предложили вывезти её из особняка, госпоже не пристало самой просить: мол, спрячьте меня, – а потому в душе она, вероятно, была вне себя от гнева из-за недогадливости Ивами и Сёсая. С этого дня госпожа пребывала в отвратительном настроении, изводила нас по всякому поводу и то и дело декламировала нам отрывки из книги, называемой «Сказания Эзопа», приговаривая: эта девица, мол, точно та лягушка, а эта – не иначе, как тот самый волк, и такое наступило для всех мучение, что хоть иди в заложницы добровольно. Мне досталось больше всех: побывала я и улиткой, и вороной, и свиньёй, и черепахой, и собакой, и змеёй… Обидные эти прозвища не забуду я до самой смерти.

10. Четырнадцатого дня в усадьбу снова явилась Тёкон. И опять завела разговор о том, что следует отрядить заложника. На это госпожа возразила, что в отсутствие князя, без его на то разрешения, пойти в заложницы она никак не может. Тёкон в ответ сказала: «Что ж, я слышу слова, достойные мудрой женщины, ибо почитать супруга – главный долг истинной добродетели. Однако теперь речь идёт о делах, которые имеют первостепенное значение для всего княжества Хосокава, а потому не переехать ли вам если не в отдалённый Осакский замок, то хотя бы в соседнюю усадьбу, к господину Укиде? Ведь супруга господина Укиды – свояченица господина Ёитиро, и, стало быть, князь едва ли упрекнёт вас за подобное решение. Послушайте же моего совета!» Так, говорят, убеждала она госпожу Сюрин. Хоть я терпеть не могла противную старуху, признаю, что на сей раз Тёкон была права: если бы госпожа уехала в соседнюю усадьбу, к господину Укиде, мы и лицо сохранили, и очутились бы в безопасности, так что лучшего плана и придумать было нельзя.

11. Госпожа тем не менее ответила следующее: «Это верно, что господин Укида доводится нам родственником, и всё же нынче он заодно с Дзибусё, мне это известно доподлинно, а потому переехать к нему в усадьбу и означает стать заложницей. Посему я вынуждена отказаться от предложения». Тёкон не отступила и продолжала и так, и эдак уговаривать госпожу, но та оставалась непреклонна, и превосходный план Тёкон растворился в воздухе, как пена морская. При этом госпожа Сюрин вновь упоминала то Конфуция, то Эзопа, то принцессу Татибану, то Христа, цитировала трактаты не только японские и китайские, но и заморские, из южных варварских стран, так что сама Тёкон, похоже, была сражена красноречием госпожи.

12. Тем же вечером Симо привиделось, будто на вершину сосны, что растёт в саду перед покоями госпожи, спустился с неба золотой крест; испугавшись не на шутку, она принялась выпытывать у меня, какое несчастье сулит такой знак. Правда, Симо подслеповата и вдобавок трусиха, за что её все дразнят, а посему вполне вероятно, что золотым крестом могла оказаться просто Утренняя звезда.

13. Пятнадцатого дня снова явилась Тёкон и вновь твердила те же слова, но госпожа отвечала: «Сколько ни повторяй ты одно и то же, решения своего я не изменю!» Тут уж и Тёкон, видимо, осерчала, и, удаляясь, бросила: «Вижу я, какой груз лежит у вас на сердце! Вот и выглядите вы, будто вам уже за сорок!» Госпожа тоже, вероятно, разгневалась, потому что изволила приказать, чтобы впредь Тёкон к ней не пускали ни под каким предлогом. И снова принялась возносить свои оратио, а всем нам было ох как неспокойно, ибо до нас уже дошли слухи, что переговоры завершились полным разрывом, и теперь даже Умэ стало не до смеха.

14. В тот же день услыхали мы также, что Ивами и Сёсай снова повздорили с самураем Игой Инатоми. Этот Ига Инатоми известен был как мастер оружейной стрельбы, в учениках у него ходили даже вассалы других княжеств, и стяжал он добрую славу, а потому поговаривали, будто Ивами и Сёсай завидуют ему и оттого не упускают случая затеять с ним свару.

15. Ночью Симо приснилось, что в усадьбу ворвались самураи Дзибусё. Она ужасно перепугалась, вскочила с постели и с криком побежала по галерее.

16. Шестнадцатого дня в десять часов утра вновь явились Ивами и Сёсай, вызвали Симо и велели: «Передай госпоже, что сегодня утром был посланец от господина Дзибусё, требовал выдать в заложницы госпожу и грозился, что в случае отказа заберут её силой. Мы ответили на эти дерзкие речи, что положим свои жизни, но госпожу не выдадим. Поэтому скажи, что ей следует готовиться к худшему!» По словам Симо, в тот день у Сёсая, как нарочно, разболелись зубы, и потому держать речь он поручил Ивами, а тот распалился до такой степени, что Симо боялась, как бы он, войдя в раж, и её не прикончил.

17. Выслушав рассказ Симо, госпожа Сюрин изволила позвать к себе супругу господина Ёитиро на тайный совет. Впоследствии я узнала, что она уговаривала бедняжку вместе свести счёты с жизнью. Ах как же это печально! Хотя жизнь наша во власти Небес, на этот раз виной всему прежде всего беспечность самураев, оставленных для охраны, а также упрямство самой госпожи Сюрин, которое и приблизило её погибель. А кроме того, если она призывала супругу господина Ёитиро умертвить себя с нею вместе, как знать, уж не повелела бы она и нам сопровождать её в царство мёртвых? Такие предчувствия одолевали нас всё сильней с каждой минутой, так что, когда госпожа наконец приказала нам явиться в её покои, все мы встревожились и гадали, какое последует приказание.

18. Явившись к госпоже, услыхали мы такие слова: «Пришёл наконец и мой черёд отправиться в рай, именуемый «парайсо», чему я несказанно рада!» Однако по бледному её лицу и дрожанию голоса я догадалась, что речи эти неискренни. Затем госпожа изволила добавить, что один лишь тяжкий груз лежит у неё на сердце и не даёт упокоиться с миром, – это забота о нашем благополучии. «Если не очистите вы свои помыслы и не обратитесь в христианскую веру, то однажды все попадёте в ад, именуемый «инферуно», в логово самого дьявола. Посему откройте свои сердца и примите учение Царя Небесного. В противном случае вы все до единой отправитесь на тот свет вместе со мною и отринете греховное земное существование. Тогда я самолично стану молиться о ваших душах архангелу, а тот, в свою очередь, вознесёт молитвы Царю Небесному Дсэусу Кирисуто, дабы всем нам открылись врата прекрасного парайсо…» Тогда все мы, тронутые такой заботой, со слезами благодарности на глазах тут же, без малейшего промедления, дружно объявили, что принимаем христианство, отчего госпожа, очевидно, почувствовала крайнее удовлетворение и возвестила, что более ничем не тяготится и сможет умереть с миром, а нам сопровождать её на тот свет без надобности.

19. Затем госпожа Сюрин вручила Симо прощальные письма для князя и молодого господина Ёитиро, после чего чужеземными знаками написала ещё одно послание некоему отцу Грегорио, и это письмо вручила мне. В послании содержалось всего пять или шесть строк, однако на него у госпожи ушло не меньше часа. Оговорюсь также, что, когда я впоследствии передавала послание вышеупомянутому Грегорио, послушник-японец строго высказал мне, что христианская вера запрещает любое самоубийство, поэтому госпоже Сюрин невозможно будет попасть в парайсо, и она отправится в ад, однако несправедливость эту можно упредить, если провести вознесение молитв, именуемое «месса», ибо молитва обладает безмерною благостью. Он заключил также, что устроить подобную мессу не составит труда, следует только дать ему серебряную монету.

20. Ожидалось, что около десяти часов вечера в особняк нагрянут посланцы Дзибусё. Охранять главные ворота взялся Ивами, вход сбоку – Ига Инатоми, а женская половина досталась Сёсаю. Заслышав шум, госпожа послала Умэ к супруге господина Ёитиро, но та уже где-то укрылась, ибо в комнате её не оказалось, и вещи тоже исчезли, что, признаться, всех нас обрадовало. А вот госпожа Сюрин страшно разгневалась и, обратившись к нам, изволила сказать, что она дочь благородного полководца Корэто, с самим Хидэёси воевавшего за трон в битве при Ямадзаки, и в предсмертный час возносит молитвы она Матери Божией Марии, пребывающей в парайсо. И ей, столь высокородной и благочестивой, посмела нанести оскорбление дочь какого-то безвестного дворянина!.. У госпожи в ту минуту вид был такой грозный, что не забыть мне её образ до конца моих дней.

21. Вскоре в соседние покои прибежал Сёсай Огасавара в синей кольчуге, с коротким мечом, чтобы послужить госпоже «посредником». Он всё ещё мучился зубной болью, левая щека распухла, отчего вид был не совсем подобающий самураю, которому следует наводить ужас на врагов. Сёсай сказал, что не смеет войти в покои госпожи, поэтому окажет «последнюю услугу» через порог, после чего и сам совершит харакири. В свидетели взяли меня и Симо, поскольку к тому времени все куда-то подевались и при госпоже оставались только мы. Госпожа взглянула на Сёсая и промолвила: «Благодарю, что пришёл оказать мне последнюю услугу!» С тех самых пор, как она невестой вошла в дом Хосокавы, Сёсай стал первым чужаком, которого она видела своими глазами; за все эти годы ни разу не встречалась она с мужчиной, исключая, разумеется, супруга, сыновей и отца. Так потом объяснила мне Симо. Сёсай опустился на колени в соседнем покое, положил ладони на циновки и провозгласил: «Пришёл наш последний час!» Однако, поскольку щека у него распухла, слова прозвучали невнятно, и госпожа, очевидно ничего не разобрав, велела: «Говори громче!»

22. Вдруг неизвестный молодой воин в светло-зелёных доспехах, с мечом, вбежал в соседние покои с криком: «Ига Инатоми нас предал, враги прорвались в боковые ворота! Поспешите!» Госпожа Сюрин сидела, приподняв правой рукой волосы над затылком и уже совсем приготовившись к смерти, но при молодом человеке, как видно, устыдилась, потому что лицо её залилось краской. Никогда ещё не видела я госпожу такой красивой, как в то роковое мгновение.

23. Когда мы вышли за ворота, особняк уже объяли языки пламени, освещая отблесками улицу, где собралась толпа. Нет, то были не враги, а зеваки, сбежавшиеся поглазеть на пожар. После мы узнали, что мятежники вместе с Игой Инатоми покинули усадьбу ещё до того, как госпожа покончила с собой, однако всё это выяснилось много позже.

При таковых обстоятельствах и случилась кончина госпожи Сюрин».

Удивительный остров

Я лежу в плетёном шезлонге. Видимо, на палубе. Перед глазами ограждения, а за ними в серых волнах что-то блестит – летающие рыбы. Зачем я сел на пароход? Этого я, как ни странно, не могу припомнить. Один я или с кем-нибудь – тоже словно в туманной дымке.

Туман… Морская даль тонет в тумане. Мне лень шевелиться, но я хочу узнать, что за той дымкой. И тут, словно созданные силой моей мысли, впереди вырастают очертания острова. В центре его – горы, отчего он выглядит конусообразным, но виден только абрис, без каких-либо деталей. Я снова напрягаю волю, ведь один раз это сработало. Тщетно – по-прежнему одни лишь зыбкие очертания. На этот раз не получилось.

Справа доносится чей-то смех.

– Ха-ха-ха, не выходит? Сила мысли не подействовала, да? Ха-ха-ха!

Рядом со мной в таком же шезлонге сидит старик, с виду англичанин. Лицо его, пусть и покрытое морщинами, всё ещё можно назвать красивым. Старик одет по моде восемнадцатого века, словно сошёл с картины Хогарта. На нём шляпа, обшитая серебристым галуном, вышитый жилет и панталоны чуть ниже колен. Волосы соломенного цвета падают на плечи, только они не настоящие – это парик, ещё и присыпанный чем-то вроде муки. От удивления я ничего не могу ответить.

– Возьмите мою подзорную трубу. Через неё хорошо видно.

И старик с недоброй ухмылкой протягивает мне старую подзорную трубу, похожую на музейный экспонат.

– О, сэнкс.

Я непроизвольно перешёл на английский. Старик же, продолжая говорить на безупречном японском, махнул в сторону острова рукой, и из-под манжеты выглянули похожие на пену кружева.

– Остров называется Санрап. Он достоин внимания. Наш пароход простоит здесь дней пять-шесть, так что обязательно съездите на экскурсию. Там есть и университет, и храм. Особенно интересно в базарные дни, когда съезжаются жители с соседних островов.

Слушая старика, я гляжу в подзорную трубу. Мне виден город на берегу: ряды опрятных домиков, ветер шевелит верхушки деревьев, высится храм. Дымка наконец исчезла. Теперь всё видно отчётливо. Восхищённый, я направляю подзорную трубу немного выше… и чуть не вскрикиваю от удивления.

В безоблачное небо поднимается похожая на Фудзи гора: в этом нет ничего удивительного, – но гора, на сколько хватает глаз, покрыта овощами: капустой, помидорами, луком, редькой, репой, морковью, тыквой, огурцами, картофелем, корнями лотоса, имбирём. Самыми разными овощами. Покрыта? Нет! Она сложена из них. Овощная пирамида!

– Что… что это такое?

Не выпуская из рук подзорной трубы, я поворачиваюсь к старику. Только его уже нет. Лишь газета осталась на плетёном кресле… Я почувствовал, как кровь отливает от головы, и опять погрузился в тяжёлое забытьё.

* * *

– Ну как, осмотрели остров?

Старик, недобро улыбаясь, сел рядом со мной.

Мы в гостинице, в необычайно большом зале, обставленном в стиле австрийского модерна. Вокруг не видно ни души. Даже из лифта, расположенного в глубине помещения, никто не выходит, и никто не заходит в него. Похоже, дела у отеля идут не слишком хорошо.

Я сижу в углу на диване и курю отличную гаванскую сигару.

Из горшка над моей головой свисают побеги тыквы. Между широкими, полностью скрывающими горшок листьями выглядывают жёлтые цветы.

– Да, осмотрел. Сигару?

Старик по-детски помотал головой и достал старинную табакерку из слоновой кости. Я видел такую в одном музее. Да уж, стариков вроде этого на Западе не найти, не говоря уже о Японии. Хорошо бы познакомить с ним Харуо Сато! То-то он удивится!

– За городом сразу начинаются огороды, – заметил я.

– Большая часть населения Санрапа выращивает овощи. И мужчины, и женщины.

– На овощи такой большой спрос?

– Они торгуют с жителями близлежащих островов. Конечно, продаётся не всё. Остатки сваливаются в большие кучи. Вы, наверное, видели гору высотой тысяч двадцать футов?

– Неужели это непроданные остатки, вся эта громадина?

От удивления я мог лишь хлопать глазами. А старик продолжал загадочно улыбаться.

– Да, это все остатки. Причём они скопились только за последние три года. А если собрать непроданное и за прежние годы, мы бы засыпали овощами весь Тихий океан. Но жители Санрапа продолжают выращивать овощи. Ни днём, ни ночью не ведают они покоя. Ха-ха-ха! Прямо сейчас, пока мы разговариваем, они трудятся что есть сил. Ха-ха-ха! Ха-ха-ха!

Невесело усмехаясь, старик достал носовой платок, пахнущий жасмином. Так, наверное, должен был смеяться Сатана, издеваясь над людской глупостью. Я нахмурился и решил сменить тему.

– Скажите, когда здесь базарные дни?

– В начале каждого месяца. Но это обычные базары, а три раза в год – в январе, апреле и сентябре – проводятся большие ярмарки. Самая большая – в январе.

– Наверное, перед большими ярмарками на острове очень оживлённо?

– Да, конечно. Каждый старается к этому времени вырастить свои овощи. В ход идут фосфатные удобрения и перегной, теплицы и даже электрический ток… Всего не перечислить. Бывает и так, что люди губят овощи, торопясь их вырастить.

– Да, сегодня я тоже видел, как по огороду бегал тощий мужчина с безумным лицом и кричал: «Не успею! Не успею!»

– Вполне возможно. Ведь скоро новогодняя ярмарка. Городские торговцы тоже с ног сбились.

– Городские торговцы?

– Да, те, кто занимается продажей овощей. Торговцы покупают овощи у деревенских жителей, а люди, приезжающие с островов, покупают овощи у торговцев. Так здесь заведено.

– Наверное, я и торговца видел. Толстый такой, с чёрным портфелем в руках. Всё приговаривал: «Так не пойдёт, так не пойдёт». А какие овощи бойче всех раскупают?

– На то воля Божья. Точно и не сказать. Каждый год по-разному, а в чём причина – неизвестно.

– Видимо, лучше расходятся те, что качеством получше?

– Да как сказать. Здесь ведь качество овощей определяют калеки.

– Почему калеки?

– Судите сами. Калеки в огородах не работают, овощей не выращивают и потому при определении качества будут беспристрастны. Как в японской пословице: «Кто с холма смотрит, тот видит в восемь глаз».

– Значит, видел я и калеку. Мне попался слепец с бородой: он поглаживал не очищенный от земли клубень ямса и говорил: «Не описать красоту этого овоща. В нём цвета и розовых лепестков, и ясного неба».

– Да, видимо. Слепой, разумеется, неплохо, но идеалом считается полный калека: человек, который не видит, не слышит, лишён обоняния, не имеет ни рук, ни ног, ни зубов, ни языка. Если удастся найти такого, он становится arbiter elegantiarum[27]. Нынешний кандидат почти соответствует идеалу: у него сохранилось только обоняние. Слышал, недавно ему залили ноздри жидким каучуком, однако он всё же немного различает запахи.

– А что же происходит, когда калеки определяют, какие овощи хороши, а какие нет?

– Ничего. Сколько бы калеки ни ругали овощи, их всё равно покупают.

– Значит, всё зависит от вкуса торговцев?

– Торговцы покупают только овощи, на которые ждут спроса. А вот пользуются ли спросом именно хорошие овощи…

– Подождите. То есть на мнение калек нельзя полагаться?

– Да те, кто выращивает овощи, на него и не полагаются. Но и у них нет единодушия в том, что касается качества овощей. Одни, например, считают, что качество определяется питательностью; по мнению других – важнее всего вкус овоща. Но и это не всё.

– Неужели всё ещё сложнее?!

– Да, есть множество теорий, касающихся вкуса и питательных свойств. Для некоторых овощи без витаминов не питательны, другие настаивают, что питательны только те, что содержат масла, третьи – что морковь ни для чего не пригодна или что везде необходима редька, и так далее.

– Значит, есть два критерия: вкус и питательность, – и в каждом ещё различные вариации. Правильно?

– Вовсе нет. Вот вам пример. Некоторые придерживаются цветового критерия. Это деление цветов на тёплые и холодные, о чём говорится во введении в эстетику. Сторонники этого критерия требуют признать лучшими овощи тёплых цветов, красных и жёлтых. От овощей холодных, зелёных оттенков они нос воротят. Их лозунг – помидоры или смерть.

– Я действительно слышал что-то подобное от мужчины, который в одной рубашке держал речь перед грудой овощей.

– Вот видите. Овощи тёплых цветов называют пролетарскими.

– Но в куче перед ним были только огурцы и дыни…

– Наверное, он дальтоник. Они ему кажутся красными.

– А как же овощи холодных цветов?

– Некоторые уверены, что только овощи холодных цветов и можно считать овощами. Правда, речей они не произносят, только посмеиваются. Но в душе ненавидят овощи тёплых цветов.

– Это от малодушия?

– Нет, они не столько не хотят, сколько не могут произносить речей. От пьянства или сифилиса у них сгнили языки.

– Да-да, рядом с тем мужчиной в одной рубашке я видел умника в узких брюках, который, собирая тыквы, бормотал себе под нос: «Опять речь завёл, сколько можно-то».

– Собирал он зелёные тыквы, да? Овощи таких холодных цветов называют буржуазными.

– И что же получается? По мнению тех, кто выращивает овощи…

– По мнению тех, кто выращивает овощи, всё, что похоже на их собственные овощи, хорошо, а что не похоже – плохо. В этом по крайней мере сомнений нет.

– Но есть там и университет. Говорят, местные профессора читают лекции об овощах, так что отличить хорошие овощи от плохих, должно быть, не так уж трудно.

– Видите ли, профессора университета, когда речь заходит о санрапских овощах, не отличат гороха от фасоли. Впрочем, на лекциях можно узнать об овощах, существовавших до нашей эры.

– Какие же овощи они знают?

– Английские, французские, немецкие, итальянские, русские… Особой популярностью среди студентов, говорят, пользуются лекции по русской овощелогии. Непременно сходите как-нибудь в университет. Когда я в прошлый раз сюда приезжал, ходил на такую лекцию. Профессор в пенсне, показывая старинный русский огурец в банке со спиртом, распинался: «Взгляните на санрапские огурцы! Все они зелёные. А вот огурцы великой России не имеют столь примитивного цвета. Их цвет совершенен, это цвет самой жизни. О-о, огурцы великой России…» От избытка впечатлений я две недели не мог встать с постели.

– Стало быть… стало быть, вывод напрашивается один: есть ли спрос на овощ, зависит от воли Божьей.

– Да, иного вывода и не сделаешь, но должен сообщить, что население этого острова поклоняется Бабраббаде.

– Что за Бабараба… или как его там?

– Бабраббада. Пишется: «Babrabbada». Неужели не заметили – ну, в храме?..

– А-а, изображение большой ящерицы с головой свиньи?

– Это не ящерица. Это правящий миром Хамелеон. Сегодня многие люди кланялись его изображению. Молились о том, чтобы их овощи лучше продавались. Ведь в газетах пишут, что универмаги Нью-Йорка начинают подготовку к новому сезону только после пророчества Хамелеона. Дошло уже до того, что в мире больше не верят ни в Иегову, ни в Аллаха. Человечество пришло к Хамелеону.

– В храме перед алтарём были навалены овощи…

– Это жертвоприношения. Санрапскому Хамелеону приносят овощи, на которые был спрос в прошлом году.

– Но в Японии…

– Кажется, вас зовут.

Я прислушался. Действительно, меня звали: это был гнусавый голос моего племянника, в последнее время страдавшего хроническим насморком. Я неохотно встал и протянул старику руку.

– Позвольте откланяться.

– Буду рад снова побеседовать. Вот моя визитная карточка.

Пожав мне руку, старик как ни в чём не бывало протянул карточку. В центре чёткими буквами значилось: «Лемюэль Гулливер». Я, разинув рот от удивления, уставился на старика. На его правильном лице, обрамлённом шевелюрой соломенного цвета, играла всегдашняя насмешливая улыбка. Однако уже мгновение спустя вместо лица старика передо мной возникла физиономия моего пятнадцатилетнего племянника.

– Просят рукопись. Вставай. К тебе пришли за рукописью.

Племянник тряс меня за плечо. Я проспал полчаса, пригревшись у столика с жаровней-котацу. На столике лежала книга «Приключения Гулливера», которую я начал читать.

– Пришли за рукописью? За какой?

– За очерком.

– Очерком? – И тогда у меня вырвалось: – Похоже, что на базаре Санрапа есть спрос и на сорную траву.

Генерал Ким

Одним летним днём два монаха в соломенных шляпах брели по просёлочной дороге. Это было где-то неподалёку от селения Тонури, уезда Йонгангун, провинции Пхёнаннамдо, в Корее. Эти двое не были обычными монахами-скитальцами, которые влекутся по миру, подобно облакам или текущей воде. На самом деле они приехали из далёкой Японии и имели вполне определённую цель – выведать, каково положение дел в Корее. Один из монахов, Като Киёмаса, был правителем Хиго, второй, Кониси Юкинага, – правителем Сэтцу.

Поглядывая по сторонам, монахи шагали меж зелёных полей. И вдруг заметили, что на обочине дороги, положив себе под голову круглый камень, сладко спит какой-то деревенский мальчишка. Като Киёмаса из-под шляпы так и впился цепким взглядом в лицо мальчика.

– У малыша черты незаурядного человека, – сказал этот неустрашимый воин и недолго думая ударом ноги выбил камень из-под головы мальчика.

Но что за диво – голова не упала на землю, а осталась на том же самом месте, только теперь вместо камня под ней было пустое пространство, мальчик же продолжал спать как ни в чём не бывало!

– Да, похоже, что это непростой малыш.

Рука Киёмасы невольно потянулась к мечу, спрятанному под красновато-жёлтым плащом. Как видно, он решил в зародыше искоренить то, что когда-нибудь в будущем могло обернуться бедой для страны Ямато. Но Юкинага, ухмыльнувшись, задержал его руку:

– Да что он может, этот мальчишка? Не оскверняй себя бесполезным убийством.

Монахи снова двинулись в путь меж зелёных полей. Но встревоженный не на шутку Киёмаса долго ещё оглядывался, воинственно топорща свои тигриные усы…

Прошло три года, и те же два монаха, Като Киёмаса и Кониси Юкинага, вместе с многочисленным войском вторглись в пределы восьми корейских провинций. Жители обратились в бегство, оставив позади сожжённые дома, родители потеряли детей, у мужей были отняты жёны. Кёнсон пал. Пхеньян тоже больше уже не принадлежал корейскому вану. Ван Сонджо бежал в Ыйджу и там дожидался подкрепления от минского государя. А пока ему оставалось лишь беспомощно взирать на то, как войска Ямато попирали его землю, превращая в пепелище её прекрасные горы и реки. Но, к счастью, Небеса не оставили Корею. Её спас Ким Ын Со, тот самый мальчик, который явил когда-то чудо на меже меж зелёных полей.

Ким Ын Со прибежал в ставку в Ыйджу и был проведён к бледному и осунувшемуся вану Сонджо.

– Доверьтесь мне, государь, и пусть тревога уйдёт из вашего сердца.

Ван печально улыбнулся в ответ:

– Разве ты не слышал, что даже демонам не всегда удаётся победить воинов Ямато? Если ты полагаешь, что это по плечу тебе, добудь сначала голову кого-нибудь из военачальников.

Один из предводителей войска Ямато, Кониси Юкинага, давно уже был увлечён пхеньянской гетерой по имени Кевольхян, необыкновенной красавицей, которой во всём Пхеньяне не нашлось бы равных. Но, не забывая о драгоценных шпильках из китайского нефрита, украшавших её причёску, она ни на миг не забывала и о горе, постигшем её родину. Даже когда она смеялась, в её блестящих, опушённых длинными ресницами глазах таилась глубокая печаль.

Однажды зимней ночью Юкинага пировал с братом Кевольхян – таким же белокожим и красивым, как и сестра, – а она прислуживала им. В ту ночь Кевольхян была ласковее обыкновенного, во всём старалась угодить гостю и то и дело подливала ему вина. Юкинага и не заметил, как, улучив момент, она подмешала в вино сонное зелье.

Чуть позже, оставив спящего мёртвым сном Юкинагу, Кевольхян и её брат куда-то исчезли. Не подозревавший ничего дурного Юкинага крепко спал, а его любимый меч висел где-то снаружи, за золотисто-зелёным балдахином постели. Впрочем, он повесил его там не совсем потому, что потерял бдительность. Дело в том, что к балдахину были пришиты маленькие, невидимые глазу колокольчики. Стоило кому-нибудь дотронуться до него, и колокольчики, громко зазвенев, разбудили бы Юкинагу. Вот только он не знал, что Кевольхян потихоньку засунула в колокольчики вату.

Спустя некоторое время женщина и её брат вернулись. Кевольхян ещё вечером завернула в шлейф своего расшитого узорами платья золу из очага. А её брат… Впрочем, какой там брат! Это был Ким Ын Со, выполнявший приказ вана. В руке с высоко засученным рукавом он сжимал меч с зелёными драконами на эфесе. Крадучись парочка приблизилась к золотисто-зелёному балдахину, за которым безмятежно спал Юкинага. Вдруг меч Юкинаги выпрыгнул из ножен и, словно у него выросли крылья, полетел к генералу Киму. Но тот, ничуть не растерявшись, плюнул в его сторону. Как только слюна коснулась меча, он утратил свою чудесную силу и со звоном упал на пол.

Ким Ын Со с громким криком одним взмахом меча снёс Юкинаге голову. Однако голова этого воина, неизменно вселявшего ужас в своих противников, злобно скрежеща зубами, устремилась обратно к телу. Увидав такое чудо, Кевольхян мгновенно выхватила из-под шлейфа спрятанную там золу и бросила несколько пригоршней на кровоточащий обрубок шеи. И сколько ни подпрыгивала голова, ей не удалось соединиться с испачканным золой обрубком.

Тем не менее оставшийся без головы Юкинага сумел, нащупав меч, молниеносно метнуть его в сторону Кима. Не ожидавший удара Ким, подхватив Кевольхян, высоко подпрыгнул и вскочил на балку. Меч только и успел, что срезать мизинец на его ноге.

Ночь ещё не успела смениться рассветом, а выполнивший задание вана генерал Ким уже бежал по безлюдной равнине с Кевольхян на руках. Бледнеющая луна готова была опуститься за темневшие впереди холмы. Внезапно генерал Ким вспомнил о младенце, которого Кевольхян носила под сердцем. Дитя военачальника из страны Ямато всё равно что ядовитая змея. Если сейчас же не убить его, он может стать причиной большой беды. И генерал Ким, подобно тому как тридцать лет назад Киёмаса, решил, что у него нет иного выхода, как только убить этих двоих – мать и дитя под её сердцем. Герои – странные существа, всегда готовые попрать любое проявление сентиментальности. Ким тут же убил Кевольхян и извлёк младенца из её чрева. Слабый свет заходящей луны осветил неопределённый окровавленный комок. Но комок этот вдруг зашевелился и проговорил человеческим голосом:

– Ещё три месяца, и я отомстил бы за смерть отца.

Громкий, как рёв буйвола, голос пронёсся по темнеющей равнине. Одновременно слабо белевшая на предутреннем небе луна исчезла за холмом.

Вот так в Корее рассказывают о последних минутах жизни Кониси Юкинаги. На самом-то деле он встретил свой смертный час вовсе не во время похода на Корею. Но ведь не только корейцы склонны приукрашивать свою историю. В истории Японии, как её преподносят японским детям или японским мужчинам, что почти одно и то же, полным-полно подобных легенд. К примеру, разве вам никогда не случалось встречать в учебниках по истории таких вот описаний?

«Военачальники страны Морокоси, имея в своём распоряжении около ста семидесяти военных кораблей, стали лагерем у реки Пэкчхонган (провинция Чхунчхондо, уезд Сочхонхён). В находящийся под стихией Земли день Обезьяны (двадцать седьмой день восьмого месяца второго года правления императора Тэнти) флот страны Ямато, приблизившись, вступил в бой с флотом Морокоси. Не имея в этом бою преимущества, флот Ямато отступил. В отмеченный стихией Земли день Петуха (двадцать восьмой день)… флот Ямато, поддерживаемый пехотой и головными частями, снова приблизился и напал на войска Морокоси. Те же, зажав суда справа и слева, нанесли ответный удар. В мгновение ока государевы войска были разбиты. Многие воины, бросившись в воду, утонули. Суда же остались невредимыми» («Нихонсёки»).

Любой народ считает историю своей страны славной. И примечательная в этом смысле легенда о генерале Киме всего лишь одна из многих.

Половина жизни Дайдодзи Синскэ

Психологический набросок Хондзё

Дайдодзи Синскэ родился неподалёку от храма Экоин в Хондзё. В его памяти не сохранилось ни одной красивой улицы, как, впрочем, и ни одного красивого здания. Особенно нехорош был квартал, где жила его семья: плотник, дешёвые сладости, старьёвщик – сплошные бедные лавчонки. Улица, на которую они выходили, была вечно покрыта непросыхающей грязью. К тому же она упиралась в большой ров Отакэгура. Этот заросший водорослями ров источал постоянное зловоние. Разумеется, подобное окружение не могло не повергать мальчика в уныние. Однако за пределами Хондзё Синскэ всегда бывало как-то не по себе. Его угнетали и кварталы Верхнего города с их особняками, и старинный Нижний город с аккуратными рядами чистеньких лавок. Унылый Хондзё, с храмом Экоин, мостом Коматомэ, улицей Ёкоами, водосточными канавами, скаковым кругом Ханноки, рвом Отакэгура, он любил едва ли не больше, чем районы Хонго и Нихонбаси. Причём это была даже не столько любовь, сколько что-то вроде жалости. Так или иначе, даже теперь, спустя тридцать лет, ему снились только эти места…

Синскэ любил улицы Хондзё всегда, с тех пор как себя помнил. Там не росло ни единого деревца, в воздухе всегда висела песчаная пыль. И всё-таки именно улицы Хондзё преподали маленькому Синскэ первые уроки красоты. Он вырос в грязной уличной сутолоке, его единственным лакомством были дешёвые сладости. Возможно, поэтому его совершенно не привлекала деревня – особенно та, с рисовыми полями, которая начиналась к востоку от Хондзё. Она казалась ему средоточием не столько красоты природы, сколько её безобразия. Тогда как улицы Хондзё, при всей своей скудости, постоянно являли ему то трогательную прелесть случайно расцветшего на крыше цветка, то пленительное очарование весеннего облачка, отразившегося в луже. И всё это как-то незаметно научило его любить природу. Правда, увидеть красоту природы помогли ему не только улицы Хондзё, были ещё и книги: «Природа и человеческая жизнь» Рока, которую он перечитывал с упоением, ещё когда учился в младшей школе, «Эстетика природы» Лабокка в переводе на японский язык. Конечно же, книги научили его многому. И всё же самое большое влияние на его восприятие природы оказали именно улицы Хондзё, где всё – и дома, и растительность, и люди – было на редкость бедным и неярким.

Да, это так, на его восприятие природы оказали самое большое влияние невзрачные улицы Хондзё. Впоследствии он побывал в разных районах Хонсю, но Кисо с его буйной природой неизменно повергал его в беспокойство, а побережье Внутреннего моря нагоняло скуку своей мягкой, сдержанной красотой. В природе он ценил прежде всего неяркость. Ему особенно дорога была природа, которая едва дышала посреди созданной человеческими руками цивилизации. И красотой именно такой природы ещё можно было сполна насладиться в Хондзё тридцать лет назад: ивы над водосточными канавами, площадь перед храмом Экоин, Отакэгура с её чахлыми рощами. Синскэ не имел возможности ездить в Никко или Камакуру, как это делали многие его друзья, но каждое утро вместе с отцом совершал прогулки по ближайшим окрестностям. Для него в то время это были по-настоящему счастливые минуты, хоть он никогда и не хвастался этими прогулками перед своими друзьями – стеснялся.

Однажды утром, когда только-только начала бледнеть утренняя заря, отец и Синскэ, как обычно, отправились на прогулку к Ста Сваям. У Ста Свай всегда собиралось особенно много рыбаков, хотя их было предостаточно и в других местах по берегам Большой реки, но в то утро на просторной набережной не было видно ни души, только щетинохвостки сновали по каменной стене. Он уже готов был спросить отца, почему это сегодня нет рыбаков, но, не успев открыть рот, тут же сам обнаружил ответ. В воде, на которой ещё дрожал свет утренней зари, рядом с беспорядочно торчащими сваями, облепленными пахнущими морем водорослями и всяким сором, плавал утопленник с бритой головой. Синскэ до сих пор во всех подробностях помнит то утро. Хондзё, такое, каким оно было во времена его детства, запечатлелось в чувствительной душе Синскэ бесчисленным множеством пейзажей. Но тот утренний пейзаж у Ста Свай – в нём, кажется, сосредоточилось всё то мрачное и тягостное, что было в улицах Хондзё.

Коровье молоко

Синскэ не знал материнского молока. Мать всегда была слаба здоровьем и, родив своего единственного ребёнка, даже в самые первые дни не сумела дать ему ни капли молока. Содержать же кормилицу при той бедности, в какой они жили, было совершенно невозможно, поэтому с момента своего появления на свет Синскэ не знал иного молока, кроме коровьего. И за это он ненавидел судьбу, презирал бутылки с молоком, которые каждое утро появлялись на кухне, и завидовал своим друзьям, которые, может быть, не знали многого, но зато уж наверняка знали, что такое материнское молоко. Однажды, кажется, в том году, когда он поступил в школу, у них гостила – то ли был Новый год, то ли ещё что-то – его молодая тётушка, которая очень мучилась от того, что груди её набухли молоком. Она пыталась сцедить его в латунную полоскательницу, но у неё ничего не выходило. «Син-тян, может быть, ты пососёшь?» – полусерьезно-полуподдразнивая спросила она Синскэ. Однако выросший на коровьем молоке Синскэ не умел сосать. В конце концов тётушка позвала соседского ребёнка, дочку плотника, и та отсосала молоко из её затвердевших сосков. От сосков по всей поверхности торчащих полушарий расходились голубые вены. Даже если бы Синскэ и умел, то, будучи крайне застенчивым ребёнком, всё равно никогда бы не решился сосать тётушкину грудь. Тем не менее он возненавидел соседскую девчонку. Одновременно он возненавидел и тётку, которая попросила девочку отсосать у неё молоко. Позже, вспоминая об этом незначительном, казалось бы, случае, он неизменно испытывал приступ мучительной ревности. Но, возможно, это было просто началом его Vita sexualis…

Синскэ всегда стыдился того, что не знал материнского молока и всю жизнь пил только коровье. Это было его тайной – великой тайной, которую он никогда никому не открывал. Тогда, в детстве, из-за этой тайны у него развилось множество предрассудков, избавиться от которых ему долго не удавалось. Синскэ был очень худеньким, даже болезненно-худеньким, мальчиком с непомерно большой головой. Чрезмерная застенчивость граничила в нём с некоторой трусоватостью – от одного только вида начищенных до блеска ножей в мясной лавке у него учащалось сердцебиение. В этом, особенно в этом, он не имел ни малейшего сходства с отцом, который, избежав пули в сражении при Тобе в Фусими, очень гордился своей отвагой. Непонятно, с какого именно возраста и в результате каких логических построений возникла у Синскэ убеждённость в том, что именно из-за коровьего молока он вырос таким непохожим на отца. И таким слабым. Он считал, что стоит ему хоть раз проявить малодушие, и его тайна тут же будет раскрыта, поэтому так легко было подстрекнуть его на любую шалость. То он без шеста перепрыгивал через большой ров Отакэгура; то без лестницы взбирался на большое дерево гинкго у храма Экоин; то дрался с кем-нибудь из приятелей. Увидев перед собой ров, Синскэ ощутил страшную дрожь в коленках, но, зажмурившись что было сил, прыгнул через тёмную воду с плавающими в ней водорослями. Предстояло ли ему забраться на большое дерево гинкго у храма Экоин или вступить с кем-нибудь в драку, всякий раз им овладевали страх и нерешительность, но каждый раз он мужественно преодолевал их. Пусть его поведение основывалось на глупом предрассудке, он сумел воспитать в себе истинного спартанца. Результатом этого спартанского самовоспитания был шрам на его правом колене, который остался у него на всю жизнь. Впрочем, шрамы остались не только на теле, но и в душе. Синскэ до сих пор помнит, как отец сказал однажды, глядя на него свысока: «Ты слишком безволен, поэтому должен научиться стоять на своём».

К счастью, ему удалось постепенно избавиться от своих предрассудков. Более того, в истории Европы он обнаружил эпизод, который если не свёл на нет, то хотя бы поколебал его убеждённость. Я имею в виду историю основателя Рима, Ромула, который, как известно, был вскормлен волчицей. С тех пор мысль, что он не знал материнского молока, уже не волновала его. Наоборот, он стал даже гордиться тем, что вырос на коровьем молоке. Синскэ запомнилось, как однажды весной, он как раз только поступил в среднюю школу, дядя, немолодой уже человек, взял его с собой на пастбище, владельцем которого тогда был. Он помнит, как, прижавшись грудью, обтянутой новенькой школьной формой, к изгороди, протянул приблизившейся к нему белой корове клочок сена. Корова, пристально глядя на него, медленно потянулась носом к сену. Заглянув в коровьи глаза, он вдруг увидел в них что-то человеческое. Или это ему только показалось? Возможно. Однако он до сих пор помнит эту большую белую корову, помнит, как она стояла под усыпанной цветами веткой абрикоса, разглядывая прильнувшего к изгороди мальчугана. Помнит, какие ласковые были у неё глаза…

Бедность

Семья Синскэ была бедной. Правда, они не принадлежали к низшему сословию, когда приходится жить в каком-нибудь бараке под одной крышей с другими семьями. Их бедность была бедностью среднего сословия, когда видимость внешнего благополучия удаётся поддерживать лишь ценой мучительных усилий. Отец Синскэ был чиновником в отставке, и, если не считать процентов от весьма скромных сбережений, ему приходилось на пятьсот иен пенсии содержать и служанку, и пятерых домочадцев. Конечно же, необходимо было экономить и ещё раз экономить. Жили они в домике из пяти комнат с прихожей, у них был даже свой собственный крошечный садик с воротами. Но новую одежду для всех без исключения членов семьи шили крайне редко. Вечерами отец довольствовался плохим сакэ, которое не подавалось даже гостям. Мать прятала под хаори порванный пояс. Синскэ тоже приходилось нелегко. Он до сих пор помнит свой пахнущий лаком письменный стол. Его купили подержанным, но зелёное сукно, которым был обтянут верх, и поблёскивающие золотом запоры ящиков выглядели вполне прилично. На самом же деле сукно оказалось слишком тонким, а ящики никогда не открывались с первого раза. Это был не столько стол, сколько символ их дома, символ жизни их семьи, вынужденной постоянно заботиться о сохранении внешней благопристойности…

Синскэ ненавидел свою бедность. Эта ненависть, так мучившая его в детстве, оставила неизгладимый след в его душе. Он не мог покупать книги; не мог ходить в летнюю школу; не мог сшить себе новое пальто, а его сверстники всё это могли. И он им завидовал, иногда настолько, что готов был возненавидеть. Однако даже самому себе он никогда бы не признался в этой зависти и этой ненависти: ведь он их презирал, чувствовал себя куда умнее, – но, что бы он там ни чувствовал, примириться с бедностью было невозможно. Он ненавидел любые её проявления – ветхие циновки, тусклые лампы, порванную китайскую бумагу на сёдзи с узором из листьев плюща. Но это ещё ничего. Хуже всего, что он ненавидел своих родителей – ненавидел за то, что они родили его жалким бедняком. Особенно велика была его ненависть к отцу, который был ниже его ростом и лыс. Отец часто посещал родительские собрания в школе. Синскэ всегда стыдился за него перед друзьями. Одновременно он стыдился собственной низости – ведь он стыдится родного отца. От его «Записок без самообмана», которые он, подражая Куникиде Доппо, начал писать в то время, осталось несколько листков пожелтевшей линованной бумаги. «Я не люблю ни отца, ни мать, – написано на одном из них. – Не то чтобы я их не любил вовсе. Нет, разумеется, они мои отец и мать, и я их люблю. Но мне очень не нравится, как они выглядят. Конечно, благородный человек не должен судить о других по их внешности, а тем более злословить о внешности собственных родителей, – но всё равно мне очень не нравится, как они выглядят…»

Но ещё более самой бедности Синскэ ненавидел порождённую этой бедностью ложь. Мать часто дарила родственникам бисквиты, уложенные в коробки от Фугэцу, но содержимое коробок не имело никакого отношения к Фугэцу, это была продукция местных дешёвых лавчонок. Да и отец тоже – с какой верой в собственные слова говорил он об «усердии в служении, воздержанности, воинской чести». Если принимать его наставления всерьёз, то, имея, к примеру, старый том «Гёкухэн», нечего и думать о приобретении китайско-японского словаря, ибо это, с одной стороны, есть проявление недостойного стремления к «чрезмерной роскоши», а с другой – свидетельство «слабости духа, неподобающей истинному воину». Впрочем, Синскэ и сам, не уступая ни отцу, ни матери, постоянно громоздил одну ложь на другую. Он делал это для того, чтобы хоть на один сэн увеличить сумму в пятьдесят сэнов, которая каждый месяц выдавалась ему на карманные расходы, и купить какую-нибудь совершенно необходимую ему книгу или журнал. Он притворялся, будто потерял сдачу, выдумывал, что ему надо купить тетрадь или внести членские взносы в научное общество, то есть постоянно изобретал разнообразные более или менее убедительные предлоги для того, чтобы выманить деньги у отца или матери. А если денег всё равно не хватало, старался подольститься к родителям и вынудить их увеличить ежемесячно выдаваемую ему сумму. Начинал он обычно со своей старой матери, которая всегда его баловала. Разумеется, собственная ложь была ему так же противна, как и родительская, тем не менее он продолжал врать, причём врал изощрённо и коварно. Несомненно, он вынужден был делать это, но, с другой стороны, несомненно и то, что, обманывая, он каждый раз испытывал какое-то болезненное удовлетворение – вроде того, какое ощущаешь, когда убиваешь Бога. И если его и можно было считать испорченным ребёнком, то только с этой точки зрения. На последней странице его «Записок без самообмана» сохранились такие строки: «Доппо говорил, что любит любовь. Я же пытаюсь ненавидеть ненависть – ненависть по отношению к бедности, к вранью, ко всему…»

Синскэ был совершенно искренен, когда писал эти строки. Было время, когда он действительно испытывал ненависть к ненависти к той ненависти, которую рождала в его душе собственная бедность. Двадцать лет назад эта двойная ненависть была постоянным предметом его терзаний. Впрочем, это не значит, что и в его жизни не было более или менее счастливых минут. На экзаменах он каждый раз занимал третье или четвёртое место. Миловидные мальчики из младших классов наперебой выказывали ему свою любовь, причём без всякой инициативы с его стороны. Но это были лишь случайные просветы на постоянно затянутом тучами небе. Главным чувством, которое подчиняло себе Синскэ, была ненависть. И ненависть эта пустила глубокие корни в его душе. Даже позже, когда он уже избавился от бедности, от ненависти к ней избавиться так и не сумел и точно так же не сумел избавиться от ненависти к богатым. Да, к богатым – ведь ненависть по отношению к богатым что-то вроде клейма, которое бедность ставит на душу человека. Причём не всякая бедность, а именно та, которая характерна для мелкобуржуазных семейств. Синскэ и теперь ощущает в себе эту ненависть. И одновременно – страх нарушить моральные устои, страх, типичный для Petty Bourgeois, вынужденной вести постоянную борьбу с бедностью.

Однажды осенью, вскоре после окончания университета, Синскэ навестил своего однокурсника по юридическому факультету. Они разговаривали в комнате площадью восемь дзё, с обшарпанными стенами и старой бумагой на сёдзи. В комнату заглянул старик лет шестидесяти. Увидев его испитое лицо, Синскэ сразу почуял, что перед ним чиновник в отставке.

– Мой отец, – кратко представил старика приятель.

Тот, надменно пропустив мимо ушей приветствие Синскэ, сказал:

– Устраивайтесь поудобнее, там есть кресла, – и тут же скрылся внутри дома.

Действительно, на почерневшей веранде стояли два кресла. Это были старые кресла, прослужившие, должно быть, не менее полувека, с высокими спинками и полинявшими, когда-то красными подушками. Эти два кресла показались Синскэ воплощением всего того, что называется мелкобуржуазным. Одновременно он почувствовал, что его друг, так же как и он сам, стыдится отца. Этот незначительный случай почему-то навсегда врезался в его память, оставив чувство мучительной неловкости. В будущем его душа не раз ещё окажется во власти той или иной идеи, однако навсегда он останется прежде всего сыном чиновника в отставке, человеком, отмеченным клеймом мелкобуржуазной бедности, которая страшнее бедности низших слоёв общества хотя бы потому, что вынуждает постоянно мириться с ложью.

Учёба

От школьных и студенческих лет у Синскэ тоже остались одни лишь мрачные воспоминания. Он ни разу не проявил никакого интереса к учёбе за исключением, пожалуй, двух-трёх лекций, которые он прослушал в студенческие годы, не потрудившись, правда, их законспектировать. Однако только учёба – сначала в средней школе, потом в лицее, а затем и в университете – была для него тем спасательным кругом, ухватившись за который он мог выбраться из нужды. Правда, в школьные годы Синскэ этого не сознавал: по крайней мере не давал себе в этом отчёта, – но после окончания средней школы угроза бедности нависла над ним зловещей тучей. Уже учась в лицее, а потом и в университете, он много раз хотел бросить учёбу, но каждый раз угроза бедности рисовала перед ним столь мрачное будущее, что отступал. Стоит ли говорить о том, что он ненавидел учёбу? Особенно ненавистна ему была школа с её многочисленными правилами и запретами. Как безжалостно звучал горн школьного сторожа! Каким унынием веяло от тополей, разросшихся на спортивной площадке! Сколько бессмысленных мелких сведений вбивалось здесь в его голову – даты из истории Европы, химические формулы, не подкреплённые никакими экспериментами, данные о численности населения городов Европы и Америки… Запоминать всё это было не так уж трудно, стоило лишь сделать над собой усилие. Куда труднее было забыть о том, что все эти сведения были, в сущности, совершенно бесполезны. Достоевский в «Мёртвом доме» описывает каторжников, которых заставляют выполнять никому не нужную работу: сначала они должны воду из первого ведра вылить во второе, а потом из второго перелить опять в первое. Как правило, эти каторжники кончают самоубийством. Так вот, в сером школьном здании под сенью шелестящих листьями тополей Синскэ испытывал душевные муки, очень похожие на муки этих каторжников. Более того…

Более того, он никогда так не ненавидел своих учителей, как в школьные годы. Возможно, каждый из них сам по себе был не таким уж и плохим человеком, но «чувство ответственности за воспитательную работу» и особенно право наказывать учеников невольно превращали их в деспотов. Не гнушаясь никакими методами, они старались привить ученикам собственные, весьма далёкие от объективности взгляды. Один из них – учитель английского языка, имевший прозвище Дарума, неоднократно подвергал Синскэ телесному наказанию, якобы за дерзость. Дерзость же эта заключалась только в том, что Синскэ читал Доппо или Катая. Был там ещё учитель со вставным левым глазом, преподававший родной язык и китайские тексты. Того раздражало, что Синскэ не проявляет интереса к воинским искусствам и спортивным соревнованиям. И он не упускал случая поиздеваться над мальчиком: «Баба ты, что ли?» Иногда Синскэ, не выдержав, огрызался: «А вы, господин учитель, разве мужик?» Конечно же, учитель строго наказывал его за непочтительность. Было много и других случаев. Если перечитать написанные на пожелтевшей от времени бумаге «Записки без самообмана», то станет ясно, что Синскэ постоянно подвергался унижениям. А поскольку у него было сильно развито чувство собственного достоинства, он всегда упрямо стремился защитить себя и дать отпор тому, кто его оскорблял. Если бы не это, он в конце концов, как это случается со многими испорченными подростками, стал бы себя презирать. Закалить же свой дух ему помогали «Записки без самообмана».

«Меня награждают многими бранными кличками, которые, в общем, можно разделить на три типа.

Тип первый – Неженка. Это значит, что физической силе я предпочитаю силу духа.

Тип второй – Праздный Мечтатель или Бездельник. Это значит, что я ценю вещи не только за пользу, но и за красоту.

Тип третий – Зазнайка. Это значит, что я никогда никому не позволяю унизить своё достоинство».

Однако нельзя сказать, что все без исключения учителя стремились унижать Синскэ. Некоторые приглашали его к себе в дом побеседовать за чашкой чая. Другие давали читать английские романы. Синскэ хорошо помнит, как однажды – он тогда только закончил четвёртый класс – среди этих романов ему попались «Записки охотника» в английском переводе, и он их с восторгом прочёл. Но всё же в большинстве случаев «чувство ответственности за воспитательную работу» мешало сближению с учителями. Завоёвывая их расположение, трудно было забыть о том, что они наделены властью, а потому всегда приходилось невольно подлаживаться, что было неприятно. Впрочем, ещё отвратительнее было потворствовать их гомосексуальным наклонностям. В присутствии учителей Синскэ просто не мог держаться естественно. Иногда, демонстративно вытащив из портсигара папироску, он с нарочитой развязностью принимался пересказывать содержание спектакля, который смотрел с галёрки. Учителя же неизменно расценивали подобные вольности как отсутствие почтительности. И были, наверное, правы. Синскэ не принадлежал к числу учеников, которые вызывают симпатию. На старой фотографии, сохранившейся на дне его сундучка, запечатлён болезненный и хилый подросток с несоразмерно большой головой и озорно сверкающими глазами. К тому же этот бледный подросток больше всего на свете любил задавать каверзные вопросы и мучить добрых учителей!

На экзаменах Синскэ всегда получал самые высокие баллы. И только его отметка по поведению никогда не поднималась выше шести. Глядя на арабскую цифру 6, он всегда представлял себе учительскую и обменивающихся насмешливыми улыбками учителей. Учителя и в самом деле пользовались отметками по поведению, чтобы унизить его. Именно из-за этой шестёрки ему никогда не удавалось подняться выше третьего места. Он ненавидел такую мстительность, ненавидел учителей, которые мстили ему. И даже теперь… впрочем, нет, теперь он забыл о так мучившей его в те годы ненависти. Средняя школа была для него дурным сном. Но, может быть, это и к лучшему. По крайней мере Синскэ научился превозмогать одиночество. Если б не это, в те годы ему приходилось бы ещё тяжелее, чем теперь. Как ему мечталось когда-то, он стал автором нескольких книг, однако в конечном счёте не приобрёл ничего, кроме полнейшего одиночества. Сегодня, когда он примирился с собственным одиночеством или, правильнее сказать, когда понял, что ему не остаётся ничего иного, как только примириться с собственным одиночеством, так вот сегодня, оглядываясь на двадцать лет назад, он видит столь ненавистное ему тогда школьное здание скорее в красивом бледно-розовом свете утренней зари. Хотя тополя на спортивной площадке по-прежнему темнеют мрачной купой, а в их густых кронах заунывно воет ветер…

Книги

Страсть к чтению овладела Синскэ ещё в младшей школе. Разбудил в нём эту страсть томик «Речных заводей» из «Императорской библиотечки», обнаруженный на дне отцовского книжного сундучка. Устроившись под тусклым светом лампы, большеголовый школьник снова и снова перечитывал «Речные заводи». Более того, ему даже не надо было открывать книгу: дав волю своему воображению, он отчётливо видел знамя «Именем Неба», тигра на холме Цзинъянган, человеческую печень, свисающую с балки в доме Чжан Цина. Фантазии? Эти фантазии были куда реальнее самой реальности. Сколько раз, препоясавшись деревянным мечом, он выходил на задний двор, где сушился рапс, и вступал в сражение с персонажами «Речных заводей»: с Ху Саньян по прозвищу Зелёная в один чжан, с татуированным монахом Лу Чжишэнем. В те годы эта страсть владела им безраздельно. Сколько ночей он просидел с книгой до самого утра! И не только ночей – он читал во время обеда, читал в уборной, читал, когда ехал куда-то и даже когда шёл. Разумеется, деревянный меч давно был заброшен. Но он часто смеялся и плакал над книгой. С каждой новой книгой он словно рождался заново. Он превращался то в одного персонажа, то в другого. Подобно Шакья-Муни он прожил бесчисленное множество жизней и был то Иваном Карамазовым, то Гамлетом, то князем Андреем, то Дон Жуаном, то Мефистофелем, то Рейнеке Лисом, причём отнюдь не со всеми персонажами он расставался, прочтя книгу: некоторые становились неотъемлемой частью его души. К примеру, как-то осенью под вечер он зашёл к своему дяде, рассчитывая получить немного денег. Дядя был родом из городка Хаги, что в Тёсю. Синскэ нарочно принялся с пафосом рассуждать о великом деле реставрации, расхваливать всех выходцев из Тёсю, начиная от Мураты Сэйфу и кончая Ямагатой Аритомо. Этот бледный лицеист, исполненный наигранного восторга, был в тот миг не столько Дайдодзи Синскэ, сколько молодым Жюльеном Сорелем – героем «Красного и чёрного».

Разумеется, книги научили Синскэ очень многому. Во всяком случае, трудно найти хоть что-то, чем он не был обязан чтению. К примеру, он не наблюдал за проходящими по улице прохожими, для того чтобы побольше узнать о жизни. Наоборот, он стремился узнать о жизни из книг для того, чтобы потом наблюдать за прохожими. Возможно, это слишком окольный путь. Но прохожие для него всегда были просто прохожими, не более. Только читая книги, он мог понять их, понять их любовь, ненависть, их тщеславие, другого способа у него не было. Да, только читая книги, и прежде всего прозу и драматургию Европы конца века. В их холодном свете он увидел наконец разворачивающуюся перед его взором человеческую комедию. Более того – он увидел собственную душу, в которой добро было неразрывно связано со злом. И не только о жизни он узнал из книг.

Он никогда не увидел бы, как прекрасны улицы Хондзё, никогда не открыл бы в себе такого острого взгляда на красоту природы, когда б не сборники трёхстиший эпохи Гэнроку[28] и несколько других самых любимых его книг. Именно эти книги помогли ему разглядеть, как мягко «круглятся горы, подступая к столице», как «осенний ветер играет цветами укон», как «паруса мокнут под осенним дождём», как «замирают во тьме крики цапли». То есть ощутить ту красоту окружающего мира, которой его не могли научить улицы Хондзё. Этот путь «от книги к действительности» всегда был для Синскэ путём истины. За половину своей жизни он успел несколько раз влюбиться. Но ни одна из женщин не помогла ему понять, что такое женская красота. По крайней мере, он не узнал от них ничего нового, ничего такого, о чём бы он уже не знал из книг. О том, как прекрасны бывают просвечивающие на солнце мочки ушей или тени от ресниц на щеке, он узнал от Готье, Бальзака, Толстого. Женская красота и теперь существует для Синскэ только благодаря книгам. Если бы он не узнал о ней из книг, то скорее всего открыл бы для себя не женщину, а самку…

К сожалению, Синскэ был беден, а потому не мог купить все книги, которые ему хотелось прочесть. Но он так или иначе выходил из положения. Во-первых, благодаря библиотекам, во-вторых, благодаря книжным лавкам, где можно было брать книги на прочтение, а в-третьих, благодаря собственной бережливости, из-за которой многие называли его скрягой. Как чётко запечатлелись в его памяти: книжная лавка на берегу рва, где он брал книги, добродушная старушка хозяйка, шпильки с искусственными цветами, которые она делала для приработка… У старушки никогда не возникало никаких сомнений в невинности «малыша», едва поступившего в школу. А «малыш» между тем изобрёл способ тайком читать одну книгу, делая вид, что ищет другую. И что ещё запомнилось ему необычайно отчётливо, так это улица Дзимботё: такой, какой она была двадцать лет назад, когда на ней располагались сплошные букинистические лавки, – и освещённый солнцем холм Кудандзака, возвышающийся над крышами этих лавок. Разумеется, тогда по Дзимботё не ездили ни трамваи, ни телеги.

Он, двенадцатилетний подросток, с зажатыми под мышкой тетрадками и коробочкой бэнто, часто проходил по этой улице по дороге в библиотеку Оохаси: полтора ри туда и обратно, – потом стал ходить в Императорскую библиотеку. Он хорошо помнит первое впечатление от посещения Императорской библиотеки, помнит свой страх перед высокими потолками, огромными окнами, массой людей, бесконечными рядами уже занятых стульев. К счастью, этот страх быстро прошёл. Синскэ привык к читальным залам, металлическим лестницам, ящичкам картотеки, к расположенной в подвальном этаже столовой – привык и полюбил всё это. Потом были ещё университетская и лицейская библиотеки. Сколько сотен книг взял он из этих библиотек? И сколько десятков полюбил? И всё же…

И всё же по-настоящему любил он только те книги, которые покупал сам, – любил независимо от их содержания. Для того чтобы иметь возможность покупать книги, Синскэ никогда даже не заглядывал в кафе. Конечно же, карманных денег ему не хватало, поэтому три раза в неделю он давал уроки математики (!) сыну своих родственников, который учился в средней школе. Если же денег и тогда не хватало, приходилось продавать книги, но в букинистической лавке за них давали только полцены, даже если книга была совсем новая. Кроме того, для него стало настоящей трагедией отдавать книги, которые долгие годы были его собственностью, в руки букинистов. Однажды вечером, когда в воздухе кружился лёгкий снежок, Синскэ шёл по улице Дзимботё, заглядывая в букинистические лавки. В одной из лавок ему на глаза попался томик «Заратустры», причём это был не простой «Заратустра», а тот самый, что он принёс в эту лавку месяца два назад, только теперь весь захватанный чужими руками. Остановившись перед прилавком, Синскэ стал перелистывать книгу, перечитывая отдельные места. И чем больше он читал, тем труднее становилось ему расстаться с «Заратустрой». Простояв так минут десять, он спросил у хозяйки:

– Сколько вы хотите за эту книгу?

– Она стоит одну иену шестьдесят сэнов. Но вам уступлю за одну иену пятьдесят сэнов.

Синскэ вспомнил, что продал «Заратустру» всего за семьдесят сэнов, но в конце концов, выторговав ещё десять сэнов, купил книгу за цену, в два раза превышающую ту, за которую когда-то продал, – за одну иену сорок сэнов. В тот снежный вечер на улицах было как-то особенно тихо, дома словно замерли, бесшумно скользили трамваи. Возвращаясь по затихшему городу в свой далёкий Хондзё, Синскэ всё время ощущал у себя за пазухой томик «Заратустры» с обложкой стального цвета, что не мешало ему потихоньку подтрунивать над собой.

Друзья

Выбирая себе друзей, Синскэ исходил прежде всего из их умственных способностей. Даже самый благовоспитанный юноша оставался для него пустым местом, если не имел никаких других достоинств, кроме примерного поведения, и не только пустым местом, а чем-то вроде шута, один вид которого вызывал в Синскэ желание поднять его на смех. Что ж, для человека, имевшего по поведению шесть баллов, это было, наверное, вполне естественно. Над такими «паиньками» он издевался всегда – сначала в средней школе, потом в лицее, а затем и в университете. Некоторые из его жертв пытались возмущаться. Другие были слишком благоразумны, чтобы обращать внимание на насмешки. Синскэ, когда его называли мерзавцем, испытывал даже некоторую радость и, наоборот, не мог сдержать негодования, когда его колкости оставались без ответа. Одним из таких благовоспитанных юношей был ученик гуманитарного отделения лицея, страстный поклонник Ливингстона. Синскэ, который жил с ним в одном общежитии, как-то раз с самым серьёзным видом поведал ему какой-то вздор вроде того, что сам Байрон проливал горькие слёзы над биографией Ливингстона. С того времени прошло больше двадцати лет, но поклонник Ливингстона и теперь, проявляя завидное постоянство, продолжает превозносить своего кумира на страницах одного из христианских журналов. Интересно, что все его статьи начинаются с одной и той же фразы: «Даже Байрон, поэт сатанинского направления, проливал слёзы, читая биографию Ливингстона. О чём это нам говорит?..»

Выбирая себе друзей, Синскэ исходил прежде всего из их умственных способностей. Юноша, которому неведома была жажда знаний, всегда оставался для него чужим, даже если и не принадлежал к числу благовоспитанных. Чувствительности и доброты он не искал. Юношеская пылкость тоже его не привлекала. А уж мысль о том, что у него может быть так называемый «задушевный друг», и вовсе приводила его в ужас. У его друга прежде всего должна была быть хорошая голова, причём не просто хорошая, а способная точно и трезво мыслить. Юному красавчику он всегда предпочитал человека с головой. В то же время именно к этому человеку с головой он мог воспылать такой ненавистью, какой не испытывал даже по отношению к самому благовоспитанному из своих сверстников. Дружба была для него страстью, в которой любовь тесно сплеталась с ненавистью. Синскэ и сейчас убеждён, что вне такой страсти не существует и дружбы. По крайней мере такой дружбы, в которой есть душок Herr und Knext. Его тогдашние друзья были одновременно и его непримиримыми, смертельными врагами. Призвав на помощь все силы своего ума, он то и дело бросался в схватку. Поле битвы могло быть любым – Уитмен, свободный стих, творческая эволюция. Иногда победа оставалась за ним, иногда за его противником. Несомненно, главной целью подобных поединков было наслаждение от самого участия в бойне. Но несомненно и другое – в этих битвах рождались новые идеи, новые грани прекрасного являлись взору. Синскэ запомнилась одна сентябрьская ночь. Вроде бы было уже около трёх часов, и пламя свечи дрожало над полем боя. Кажется, спор разгорелся вокруг одного из произведений Мусянокодзи Санэацу. Но что Синскэ помнит наиболее отчётливо, так это нескольких крупных бабочек-медведок, которые кружились вокруг свечи. Во всём своём великолепии они внезапно рождались из тьмы, но, едва коснувшись пламени, тут же, словно плод досужей фантазии, умирали, бессильно трепеща крылышками. Возможно, в этом и не было ничего особенного. Но и теперь, вспоминая о той ночи, вспоминая, как рождались и умирали эти странные, прекрасные создания, Синскэ неизменно ощущает щемящую печаль в сердце…

Выбирая себе друзей, Синскэ исходил прежде всего из их умственных способностей. Таково было его основное правило. Но нельзя сказать, чтобы это правило не имело исключений. Существовали ведь ещё и сословные различия, которые зачастую воздвигали стену между ним и его сверстниками. Общаясь с юношами, принадлежащими к тому же среднему сословию и получившими поэтому примерно такое же воспитание, что и он сам, Синскэ не испытывал особенных затруднений. Но если ему случалось познакомиться с молодым человеком из высшего общества или даже из среднебуржуазной семьи, таких он ненавидел какой-то странной холодной ненавистью. Некоторые из них были просто бездельниками, другие трусами, третьи рабами сенсуализма. Однако ненавидел он их необязательно только за это. Причиной его ненависти было что-то другое, не всегда поддающееся определению. Правда, некоторые из этих юношей и сами бессознательно ненавидели это «что-то», и поэтому испытывали болезненное влечение к представителям низших сословий, к их социальной полярности. Он им сочувствовал, но, должно быть, сочувствия было слишком мало. Каждый раз перед рукопожатием он ощущал, как это «что-то» словно иголкой колет его руку. Однажды в ветреный и холодный апрельский вечер он, тогда лицеист, стоял на круче Эносима рядом с одним из таких юношей, старшим сыном одного барона. Внизу перед ними был каменистый морской берег. Они бросали мальчишкам-ныряльщикам мелкие монеты. Каждый раз, как монетка падала в воду, мальчишки с криками бросались в волны. И только одна девочка-рыбачка не двигалась с места. Она стояла у разведённого под кручей костра, в котором горел всякий морской сор, и смеялась, глядя на них.

– Сейчас и она у меня прыгнет. – С этими словами приятель Синскэ завернул медную монетку в фольгу от сигаретной коробки. Потом, изо всех сил размахнувшись, бросил её в воду. Монетка, поблёскивая, упала за высоким гребнем волны. И тут же девочка бросилась в море. Синскэ до сих пор с необыкновенной отчётливостью помнит жестокую усмешку, исказившую лицо приятеля. Его друзья обычно обладали незаурядными лингвистическими способностями, однако и клыки у них тоже были незаурядные…

Р. S. Эту повесть я собираюсь продолжить и увеличить раза в три или четыре. К тому, что я представляю на суд читателей сегодня, не совсем подходит название «Половина жизни Дайдодзи Синскэ», но никакого другого я придумать не смог, поэтому пришлось воспользоваться этим. Был бы счастлив, если бы читатели согласились рассматривать этот опус как первую часть повести «Половина жизни Дайдодзи Синскэ».

Хунаньский веер

За исключением Сунь Ятсена, родившегося в Кантоне, все известные китайские революционеры – Хуан Син, Цай Э, Сун Цзяожэнь и другие – были родом из Хунани. Конечно, их мятежный настрой, вероятно, объясняется влиянием Цзэн Гофаня и Чжан Чжидуна. Однако, чтобы понять степень этого влияния, нужно учитывать и несгибаемую волю самих жителей Хунани. Во время поездки по тамошним местам мне довелось стать свидетелем небольшого происшествия, словно сошедшего со страниц какого-нибудь романа. Возможно, этот случай также поможет вам понять, что представляет собой горячий характер хунаньцев.

* * *

16 мая 1921 года около четырёх часов дня пароход «Юаньцзян» со мною на борту пришвартовался в порту Чанша.

За несколько минут до этого я стоял, опершись на перила палубы, и смотрел, как к левому борту приближается столица Хунани. Город Чанша, вздымавший белые стены и черепичные крыши на фоне высоких гор, упиравшихся в пасмурное небо, производил ещё более унылое впечатление, чем я ожидал. Особенно у пристани, где теснились новые европейские дома из красного кирпича и зелёные ивы, эта местность походила на район Иида-гаси в Токио. Я уже успел разочароваться в городах, стоящих на берегах Янцзы, и был заранее уверен, что и в Чанше, кроме свиней, смотреть будет не на что. Однако город имел столь невзрачный вид, что я испытывал чувство, близкое к отчаянию.

«Юаньцзян», будто ведомый рукой судьбы, медленно шёл к пристани. Голубая полоска воды, отделявшая корабль от берега, понемногу сужалась. Вдруг чумазый китаец, держа на плече что-то вроде коромысла с несколькими корзинами, перепрыгнул с палубы на причал. Его ловкости позавидовал бы любой кузнечик. Не успел я и глазом моргнуть, как ещё один китаец с коромыслом перемахнул через воду достойным восхищения прыжком. За ним последовали ещё двое, пятеро, восемь человек – и вот уже вся пристань заполнена множеством прыгучих китайцев. Тем временем пароход отдал швартовы и теперь высился белой громадиной над красными кирпичными домами и зелёными ивами.

Я наконец оторвался от перил и стал искать глазами господина Б., который служил в той же фирме, что и я. Он жил в Чанше уже шесть лет и должен был меня встретить, однако его не было видно: только китайцы, и стар и млад, сновали вверх-вниз по трапу. Они толкались и что-то друг другу кричали. Один пожилой господин, спускаясь, то и дело оборачивался и награждал ударом шедшего позади него носильщика. Я уже давно путешествовал по Янцзы, так что не нашёл ничего необычного в этом зрелище. Впрочем, благодарности к Янцзы я за это не испытывал.

Чувствуя нарастающее раздражение, я снова подошёл к перилам и стал всматриваться в лица людей, суетящихся на пристани. Я не видел ни Б., ни других японцев, но по другую сторону пристани – там, под ветвями густой ивы – увидел красивую китаянку. В светло-голубом летнем наряде, с каким-то медальоном на груди она выглядела совсем ребёнком. Наверное, потому она и привлекла мой взгляд. С улыбкой на ярко накрашенных малиновых губах она смотрела вверх, на высокую палубу парохода, и взмахивала полураскрытым веером, словно подавая кому-то знаки.

– Эй, повернись!

Я удивлённо обернулся. Я и не заметил, как позади меня возник китаец в серой накидке. Всем своим видом он выражал радушие. Я не сразу понял, кто это, но, вглядевшись в его лицо, узнал – в основном по едва заметным бровям – своего старого приятеля.

– Как ты здесь оказался? Ах да, ты ведь родом из Хунани…

– Да, я здесь обретаюсь.

Тань Юннянь одновременно со мной выпустился из колледжа и поступил на медицинский факультет университета, будучи одним из самых одарённых студентов-иностранцев.

– Ты пришёл кого-то встречать?

– Да, встречать… Как думаешь, кого?

– Неужто меня?

Тань Юннянь растянул губы в улыбке, отчего лицо его стало похоже на маску шута хёттоко.

– Да, тебя я и встречаю! Господин Б. несколько дней назад подхватил малярию.

– Значит, это он тебя прислал?

– Я в любом случае собирался.

Я вспомнил, что Тань Юннянь всегда отличался дружелюбием. Мы были соседями по общежитию, и за все годы студенчества он ни в ком не вызвал неприязни. Может, среди нас он и не пользовался особенно большой популярностью, но, как говорил живший с ним в одной комнате Кана Кикути, упрекнуть его было не в чем.

– Прости, что доставил столько хлопот. На самом деле я просил Б. только найти мне место для ночлега.

– Он договорился с японским клубом – можешь остановиться там хоть на полмесяца, хоть на месяц.

– На месяц? Да ты что! Мне хватит и трёх дней.

Тань Юннянь не то чтобы помрачнел, но приветливая улыбка сошла с его лица.

– Ты приехал всего на три дня?

– Да, я хотел только увидеть что-нибудь необычное: например, как отрубают головы бандитам…

Отвечая так, я втайне опасался, что Тань Юннянь, уроженец Чанши, оскорбится, однако он, вернув приветливую улыбку, без малейшего колебания ответил:

– Тогда нужно было приехать на неделю раньше. Видишь вон ту небольшую площадку?..

Площадка была перед красным кирпичным домом, как раз недалеко от густой ивы. Увы, красавица китаянка уже исчезла.

– Там на днях сразу пятерых обезглавили. Как раз на том месте, где сейчас собака пробегает.

– Обидно…

– Да, такого в Японии не увидишь.

Тань Юннянь громко рассмеялся, а затем, посерьёзнев, посмотрел на меня.

– Что ж, пойдём скорее. Вон там нас ждёт рикша.

* * *

Два дня спустя, 18 мая, следуя совету Тань Юнняня, я отправился смотреть храм Лушань и беседку Айваньтин, которые располагались за рекой Сянцзян.

Было около двух часов дня, моторная лодка скользила по воде, оставляя слева островок, который местные японцы называют «Наканосима», то есть Средний остров. Солнечный майский день оживил пейзаж обоих берегов. Даже белые стены и красная черепица крыш Чанши, которая лежала справа, уже не казались такими унылыми, как вчера. Остров Цзюйцзычжоу, с зарослями цитрусовых и длинными каменными оградами, из-за которых кое-где выглядывали уютные домики в европейском стиле и мелькала развешанная на верёвках одежда, и вовсе представлял собой живописную картину.

Тань Юннянь уселся на носу лодки, чтобы давать указания молодому лодочнику, но вместо этого болтал со мной.

– Это японское консульство… Посмотри в бинокль. А справа Японско-китайская пароходная компания.

Я сидел с сигарой во рту, свесив руку за борт и с удовольствием ощущая под кончиками пальцев упругую струю. Слова Тань Юнняня я слушал вполуха, как набор отдельных звуков. А вот пейзажи, на которые он указывал, разумеется, мне нравились.

– Этот остров, Цзюйцзычжоу, называют Мандариновым…

– Коршун кричит…

– Коршун?.. Да, коршунов здесь много. Когда воевали Чжан Цзяо и Тань Янькай, по реке проплывало много трупов убитых солдат Чжана Цзяо. И на каждом сидели два-три коршуна…

Как раз в тот момент метрах в десяти от нас прошла навстречу моторная лодка. В ней сидел молодой китаец в традиционном костюме и несколько нарядных китаянок. Я же смотрел не на китайских красавиц, а на то, как наша лодка подпрыгивает на волнах, поднятых другой моторкой. Однако Тань Юннянь, увидев их, вдруг осёкся, будто встретил заклятого врага, и быстро сунул мне в руку бинокль.

– Взгляни-ка на ту женщину. На ту, что сидит на корме.

Мне по наследству досталось упрямство, поэтому я не любил, когда на меня наседают. К тому же волна, поднятая встречной лодкой, намочила мне руку и даже манжет.

– Зачем?

– Да просто так. Посмотри же на неё!

– Красивая?

– Да, красивая, красивая.

Вторая лодка отошла от нас уже метров на двадцать. Я повернулся в её сторону и навёл бинокль. Вдруг мне почудилось, будто та лодка идёт назад – прямо на нас. От неожиданности я вздрогнул и даже отпрянул. В бинокле показалась «та женщина» – она сидела ко мне вполоборота и, видимо, слушала чей-то рассказ, время от времени улыбаясь. Если не считать больших глаз, лицо с квадратным подбородком не отличалось особенной красотой. Впрочем, издали она могла бы показаться привлекательной, когда ветер трепал её чёлку и развевал лёгкие светло-жёлтые одежды.

– Ну, рассмотрел?

– До последней реснички. Не так уж она и красива.

Я снова повернулся к Тань Юнняню и увидел на его лице что-то вроде самодовольства.

– Так кто же она?

Тань Юннянь, обычно болтавший без умолку, неторопливо закурил сигарету и только потом спросил меня:

– Помнишь, я тебе вчера рассказывал про пятерых бандитов, которым отрубили головы перед пристанью?

– Да, помню.

– Их главаря звали Хуан Люи. Да, его тоже казнили. Говорят, он держал в одной руке винтовку, а в другой пистолет, и убивал сразу по двое. Разговоры об этом страшном человеке ходили по всей Хунани.

Тань Юннянь тут же принялся описывать мне, какие злодеяния успел совершить за свою жизнь Хуан Люи. К счастью, львиная доля этих историй была почерпнута из газет, поэтому они были скорее романтическими, чем кровавыми. Рассказал он и о том, что контрабандисты обычно называли Хуана Люи почтенным Хуаном; а также о том, как он ограбил торговца из Сянтаня и забрал у него три тысячи юаней; и как переплыл реку, взвалив на плечи раненого помощника по имени Цзян Эци; и как на горной дороге в провинции Юэ уложил не меньше дюжины солдат. Тань Юннянь говорил с таким жаром, что я уж заподозрил его в преклонении перед Хуаном Люи.

– Представь только, на его счету целых сто семнадцать убийств!

Тань Юннянь успел мне сообщить даже такие подробности. Поскольку разбойник этот лично мне никакого вреда не причинил, я тоже совершенно не испытывал к нему неприязни, но истории о его похождениях, напоминавшие одна другую, в конце концов мне наскучили.

– Так при чём же здесь та женщина?

Ухмыляясь, Тань Юннянь наконец ответил, подтвердив мою догадку:

– Она была любовницей Хуана Люи!

Этот факт не вызвал у меня того интереса, на который, видимо, рассчитывал Тань, но сидеть с постным лицом и сигарой во рту, тоже не годилось.

– Разбойники жили на широкую ногу, как я погляжу…

– Нет, бандиты вроде Хуана Люи – вряд ли. А вот в последние годы правления династии Цин жил разбойник по имени Цай: у него доход был больше десяти тысяч юаней в месяц, – так этот возле иностранного квартала в Шанхае выстроил роскошный особняк на западный манер. Кроме жены содержал и нескольких наложниц…

– Значит, та женщина – вроде гейши?

– Да, она певица и танцовщица, её зовут Юйлань. При жизни Хуана Люи она была весьма влиятельна.

Тань Юннянь ненадолго замолк с лёгкой улыбкой на губах, словно предаваясь воспоминаниям, потом отшвырнул сигарету и с серьёзным видом стал со мной советоваться.

– В Юэлу есть учебное заведение под названием «Хунаньское торгово-промышленное училище», – отправимся туда в первую очередь?

– Да, можно.

Отозвался я без особенного энтузиазма. Дело в том, что вчера утром мы заходили в одну женскую школу, и, встретив там резкие антияпонские настроения, я почувствовал себя не в своей тарелке. Тем временем наша лодка, словно насмехаясь над моими переживаниями, обогнула по широкой дуге мыс Среднего острова и, скользя по чистейшей воде, приближалась к Юэлу.

* * *

В тот же вечер мы с Тань Юннянем поднимались по лестнице одного увеселительного заведения.

Комната на втором этаже, куда мы зашли, почти ничем не отличалась от комнат в подобных местах Шанхая или Ханькоу: тот же стол посредине, те же стулья, плевательница и платяной шкаф. Только в углу около окна под потолком висела проволочная клетка. В ней бесшумно сновали вверх и вниз по жёрдочкам две белки. Вместе с красными ситцевыми занавесками на окнах и дверях всё это являло собой, бесспорно, необычное зрелище – хотя на меня оно производило жутковатое впечатление.

Встречала нас в той комнате маленькая плотная хозяйка заведения – баофу. Тань Юннянь сразу же стал что-то с нею оживлённо обсуждать. Она отвечала ему вкрадчивым тоном, излучая радушие. Я же не понял ни одного произнесённого ими слова. (Конечно, в первую очередь из-за того, что плохо знал китайский язык, но я слышал, что даже те, кто хорошо владеет мандаринским диалектом, с трудом понимают наречие Чанши.)

Поговорив с хозяйкой, Тань Юннянь уселся за большой стол красного дерева напротив меня. Затем на бланке, который принесла баофу, стал писать имена танцовщиц: Чжан Сянъэ, Ван Цяоюнь, Ханьфан, Цзуй Юйлоу, Ай Юань-юань; мне, неискушённому туристу, казалось, что такие имена должны носить героини китайского романа.

– Юйлань тоже звать?

Я хотел ответить, но, к несчастью, как раз прикуривал от спички, которую мне поднесла хозяйка. Тань Юннянь смотрел на меня через стол и с напускным безразличием помахивал кисточкой.

В комнату вошла румяная круглолицая девушка в очках с тонкой золотой оправой. На её летнем белом платье сияли бриллианты. Она отличалась стройностью спортсменки – теннисистки или пловчихи. Вместо того, чтобы оценить, красива она или нет, почувствовать к ней симпатию или антипатию, я только удивился странному противоречию. Она была несовместима с этой комнатой – особенно с белками в проволочной клетке.

Девушка коротко поклонилась и лёгкой походкой, словно танцуя, подошла к Тань Юнняню. Усевшись рядом, она положила руку ему на колено и что-то зашептала на ухо. Тань Юннянь, горделиво выпятив грудь, с готовностью ей поддакивал.

– Это одна из местных танцовщиц. Её зовут Линь Дацзяо, – сообщил мне Тань Юннянь, и я невольно вспомнил, что он из богатой семьи, которых в Чанше не так уж много.

Минут через десять, по-прежнему сидя друг против друга, мы принялись за ужин, состоявший из сычуаньских блюд с обилием грибов, курятины и пекинской капусты. В комнату пришли ещё несколько девушек помимо Линь Дацзяо. Позади них стояли пять или шесть мужчин в шапочках с козырьками и держали в руках инструменты вроде кокю[29]. Иногда девушки, не вставая с места, заводили под звуки музыки пронзительные песни. Не могу сказать, что мне было совсем скучно, но гораздо больше, чем арии из старинных опер «Данма» и «Фэньхэвань», меня интересовала девушка, сидевшая слева.

Это была та самая красивая китаянка, которую я мельком видел позавчера. Она была в том же светло-голубом наряде и с тем же медальоном на груди. Несмотря на болезненную хрупкость, при ближайшем рассмотрении она не выглядела по-детски невинной. Разглядывая её профиль, я почему-то представлял маленькую луковичку, незаметно выросшую в тени.

– Ты знаешь, кто рядом с тобой? – крикнул вдруг, перегнувшись ко мне через блюдо с креветками, с добродушной улыбкой Тань Юннянь. – Это же Ханьфан!

Когда я увидел красное от вина лицо Тань Юнняня, у меня почему-то пропало всякое желание рассказывать ему о позавчерашнем.

– Она красиво говорит. Произносит «р» как настоящая француженка.

– Да, она ведь родом из Пекина.

Ханьфан, очевидно, тоже догадалась о теме нашего разговора. Поглядывая на меня, она стала скороговоркой о чем-то расспрашивать Тань Юнняня. Мне же снова оставалось только наблюдать, как меняется выражение их лиц.

– Она спросила, давно ли ты приехал в Чаншу, и я ответил, что позавчера. Тогда она сказала, что в тот день ходила на пристань кого-то встречать, – перевёл мне Тань Юннянь и снова обратился к Ханьфан. Та лишь с улыбкой качала головой. – Не хочет сознаваться! Это я спрашивал, кого она встречала…

Тут Линь Дацзяо, указывая на Ханьфан сигаретой, сказала что-то насмешливым тоном. Ханьфан вспыхнула и вдруг оперлась рукой о моё колено, а через мгновение с натянутой улыбкой ответила Линь Дацзяо что-то резкое. Эта сценка, а вернее, скрытая за кулисами враждебность, не могла не разжечь во мне любопытства.

– Слушай, а что она сейчас сказала?

– Что встречала всего лишь их «мамашу», а потом – что, мол, сидящий рядом господин может подумать, что она встречала актёра из Чанши. (К сожалению, мне не удалось записать в блокнот фамилию того актёра.)

– «Мамашу»?

– Ну да, это не родная мать, а хозяйка заведения, где живут такие девушки, как Ханьфан или Юйлань.

Ответив на мой вопрос, Тань Юннянь выпил ещё стаканчик лаоцзю и принялся громко рассказывать какую-то байку. Я не понимал ни слова, не считая чжэгэ-чжэгэ[30]. Судя по тому, как внимательно слушали его девушки и хозяйка, история была захватывающей. Мало того, время от времени все взгляды устремлялись на меня, и я догадался, что его рассказ имеет какое-то отношение ко мне. Я старательно делал вид, что спокойно курю сигарету, а внутри у меня постепенно росло раздражение.

– Эй, болтун! Что ты там соловьём разливаешься?

– Ну, я рассказал, как мы сегодня утром по дороге в Юэлу встретили Юйлань. А ещё… – Тань Юннянь облизнул губы и, оживившись, добавил: – А ещё я сказал, что ты хочешь посмотреть, как отрубают головы.

– Какая ерунда!

Даже теперь я не чувствовал ни малейшего интереса ни к Юйлань, которая пока так и не явилась, ни к её подруге Ханьфан. Однако, взглянув на Ханьфан, я сразу понял, что происходит у неё на сердце. Серьги в её ушах дрожали, а руки под столом то завязывали, то развязывали носовой платок.

– А это, скажешь, тоже ерунда?

Тань Юннянь взял из рук стоявшей позади него хозяйки маленький бумажный свёрток и со значительным видом принялся его разворачивать. Наконец он извлёк странную сухую плитку шоколадного цвета размером с печенье, тоже в бумажной обёртке.

– Что это?

– Это? Обычное печенье, только… Помнишь, мы говорили о главаре разбойников Хуане Люи? Так вот, это печенье пропитано кровью из его отрубленной головы! Вот то, чего в Японии точно не увидишь.

– Ну и что делать с этим печеньем?

– Как это – что делать? Ясное дело, его надо съесть! Здесь люди ещё верят, что, попробовав такого печенья, будешь всегда здоров как бык.

В это время две девушки поднялись из-за стола, и Тань Юннянь с лучезарной улыбкой попрощался с ними, но увидев, что и Ханьфан собралась уходить, он что-то ей сказал, то и дело улыбаясь с таким видом, словно умолял об услуге. В конце своей тирады он указал рукой на меня, сидевшего прямо напротив него. Ханьфан после секундного колебания, улыбнувшись, вернулась за стол. Мне она приглянулась, и я тайком взял её руку.

– Такого рода суеверия – позор для страны, – продолжал Тань Юннянь. – Я врач, поэтому всегда и везде стараюсь бороться с суевериями.

– Это всё потому, что здесь по-прежнему применяют обезглавливание. Впрочем, даже в Японии едят тушёные мозги.

– Да ты что!

– Да-да, уж поверь. Я сам пробовал. Правда, в детстве.

Во время разговора я заметил, что в комнату вошла Юйлань и, перекинувшись парой слов с хозяйкой, села рядом с Ханьфан.

Тань Юннянь снова позабыл про меня и стал рассыпаться перед ней в любезностях. В комнате она казалась красивее, чем при свете дня. У неё была очаровательная улыбка, сверкавшая белоснежной эмалью зубов. Однако мне эти белые зубы невольно напоминали о белках. Те всё так же безостановочно сновали вверх и вниз в своей клетке рядом с окном, занавешенным куском красного ситца.

– Ну что, попробуешь?

Тань Юннянь разломил печенье и протянул мне. В месте разлома печенье было такого же темно-коричневого цвета.

– Вот ещё!

Я, естественно, отказался. Тань Юннянь, громко засмеявшись, предложил кусочек печенья Линь Дацзяо. Та слегка поморщилась и оттолкнула его руку. Он повторил шутку ещё с несколькими девушками, а затем положил коричневый кусочек перед Юйлань, которая неподвижно сидела с застывшим на лице любезным выражением.

Мне вдруг захотелось понюхать это печенье.

– Эй, дай-ка посмотреть.

– Ладно, держи половинку.

И Тань Юннянь бросил мне кусочек. Я поднял печенье, упавшее на стол между блюдцем и палочками для еды, но когда взял его в руки, тут же потерял всякое желание его нюхать и молча бросил печенье под стол.

Тогда Юйлань, глядя прямо в глаза Тань Юнняню, задала ему несколько вопросов. Потом взяла печенье и, обращаясь ко всем присутствующим, заговорила быстро-быстро.

– Переводить тебе? – Тань Юннянь облокотился о стол и опустил подбородок на руки. Говорил он медленно, подозрительно заплетающимся языком.

– Да, переведи, пожалуйста!

– Значит, переводить? Тогда я буду переводить дословно. «Я с удовольствием… отведаю… крови моего любимого Хуана…»

Я почувствовал дрожь. Это дрожала рука Ханьфан, опиравшаяся на моё колено.

– «И я прошу вас… так же, как и я… своих любимых…»

Тань Юннянь ещё не закончил перевод, а Юйлань уже откусила печенье своими красивыми зубками…

* * *

Как я и планировал, через трое суток, 19 мая, около пяти часов вечера я снова стоял, опершись о перила на палубе. Громоздкие белые стены и черепичные кровли Чанши вызывали у меня какое-то смутное беспокойство. Наверное, всё из-за подступавших с каждой минутой сумерек. Я стоял с сигарой в зубах, всё вспоминая улыбающееся лицо Тань Юнняня. Он почему-то не пришёл меня проводить.

«Юаньцзян» покинул порт Чанша не то в семь, не то в половине восьмого. После ужина я пошёл в свою каюту и при тусклом свете лампочки стал подсчитывать, сколько потратил за последние дни. Передо мною на маленьком, меньше полуметра шириной, столике лежал веер со свисающей розовой кистью. Видимо, этот веер оставил тот, кто занимал каюту до меня. Делая карандашом записи, я то и дело возвращался мыслями к Тань Юнняню. Я всё не мог взять в толк, зачем он так мучил Юйлань. Что касается моих трат, то они – я это помню до сих пор – в пересчёте на японские деньги составили ровно двенадцать иен пятьдесят сэнов.

Зима

Надев тяжёлое зимнее пальто и каракулевую шапку, я отправился в тюрьму района Итигая. Четыре или пять дней назад туда угодил мой кузен. Я же, в качестве представителя нашей семьи, должен был подбодрить его и утешить. Впрочем, к чувству долга примешивалась и доля любопытства.

В последние дни января кое-где ещё висели яркие флажки, зазывавшие на распродажи, но город уже погрузился в затишье мёртвого сезона. Я и сам, взбираясь по крутому склону, чувствовал смертельную усталость. В прошлом ноябре мой дядя скончался от рака горла. Затем под Новый год у дальнего родственника сбежал из дому сынишка. А теперь… Надо сказать, арест кузена ударил по мне сильнее всего. Нам с его младшим братом пришлось вести переговоры с разными людьми, что для меня было совсем непривычно. Вдобавок то и дело выяснялось, что задеты чувства каких-нибудь родственников, – тем, кто родом не из Токио, этих сложностей не понять. Я надеялся, что после свидания с кузеном смогу отдохнуть хотя бы недельку.

Тюрьму Итигая окружала высокая насыпь, покрытая сухой травой. Массивные решётчатые створки ворот, напоминавших средневековые, открывались в посыпанный гравием двор с заиндевевшими кипарисами. Я остановился перед воротами и протянул визитную карточку добродушному охраннику с длинной, наполовину седой бородой. Затем меня отвели в комнату ожидания, навес над входом в которую был покрыт толстым слоем засохшего мха. Там на скамьях, покрытых тонкими циновками, уже сидели несколько человек. Особенно выделялась среди них женщина лет тридцати пяти в дорогом хаори из чёрного крепа, читавшая какой-то журнал.

Время от времени приходил удивительно неприветливый охранник, бесцветным голосом называя номера тех, кого пропускали на свидание. Однако, сколько я ни ждал, моя очередь всё не наступала. Я ждал и ждал… Через ворота я прошёл около десяти утра. Теперь мои часы показывали уже без десяти час.

Само собой, я проголодался. Но ещё невыносимее был холод – для посетителей не предусмотрели никакого отопления. Я беспрестанно топал ногами, стараясь подавить нараставшее раздражение. Остальные по большей части выглядели на удивление спокойными. Мужчина, одетый сразу в два тёплых кимоно и, верно, любитель азартных игр, не занимал себя даже чтением газеты, а только не спеша поедал мандарины.

С каждым приходом охранника посетителей становилось всё меньше. Я вышел во двор и зашагал взад-вперёд по гравию: туда хотя бы попадали лучи зимнего солнца. Зато налетевший вдруг ветер принялся швырять мне в лицо горсти мелкой пыли. Я преисполнился решимости противостоять стихии и не возвращаться под крышу до четырёх часов.

Увы, пробило четыре – а меня так и не вызвали. Мало того, большинство из тех, кто пришёл позже меня, уже получили свидания и покинули тюрьму. Наконец я, не вытерпев, подошёл к мужчине, похожему на игрока, поклонился и спросил совета. Лицо его осталось каменным, а вот голос оказался звучным, как у сказителя, распевающего баллады-нанивабуси.

– Тут к каждому заключённому только одного посетителя в день пускают. Никак до вас кто-то уже приходил.

Его слова не могли меня не встревожить. Я решил спросить у охранника, пришедшего объявить следующие номера, смогу ли повидаться с кузеном. Однако охранник не ответил и, даже не взглянув на меня, зашагал прочь, а вместе с ним удалился «игрок» и ещё два-три посетителя. Я стоял посреди комнаты с земляным полом и машинально курил сигарету за сигаретой. Время шло, а моя ненависть к угрюмому охраннику всё росла.

Когда охранник явился снова, было уже почти пять часов. Я снял каракулевую шапку и снова обратился к нему с тем же вопросом, но охранник так и не повернулся: не услышав меня, опять ушёл. Мои чувства в ту секунду можно описать словами «переполнилась чаша». Я швырнул на пол окурок и направился в тюремную контору, которая располагалась напротив.

Поднявшись по каменным ступеням, слева от входа я увидал окно, а за ним – несколько человек в традиционной одежде, занятых бумажной работой. Я открыл окно и насколько мог спокойно заговорил с мужчиной в чёрном чесучовом кимоно, украшенном гербами.

– Я пришёл на свидание с Т. Могу ли я с ним увидеться?

– Ждите, пока назовут ваш номер.

– Так ведь я жду с десяти утра.

– Значит, вас уже совсем скоро вызовут.

– А если скоро не вызовут, всё равно ждать? И после заката ждать?

– Ну, всё-таки подождите ещё.

Он словно волновался, как бы я чего не выкинул. А я, хоть и был зол, чувствовал к этому человеку некую симпатию. «Я представитель своей семьи, а он – представитель тюрьмы», – подумалось мне.

– Ведь уже шестой час! Пожалуйста, поговорите с кем нужно, чтобы мне дали свидание.

С этими словами я вернулся в комнату ожидания. Уже сгустились сумерки, из посетителей осталась только женщина с традиционной причёской марумагэ; теперь она положила журнал на колени и сидела, высоко подняв голову. Лицо её чем-то напомнило мне готические скульптуры. Я сел перед ней, ощущая свою беспомощность.

Было уже почти шесть часов, когда меня наконец вызвали. В сопровождении другого охранника с бегающими глазами я прошёл в комнату для свиданий – точнее, крошечную каморку размерами метр на метр. Меня провели мимо целого ряда дверей, выкрашенных масляной краской, будто в общественной уборной. В противоположной от входа стене каморки было полукруглое окошко, через которое предполагалось друг на друга смотреть.

По ту сторону тёмного стекла показалось круглое толстощёкое лицо кузена. Не заметив в нём особенных изменений, я приободрился. Мы тут же заговорили о деле, не тратя времени на сантименты. А вот из каморки справа доносились беспрестанные рыдания девушки лет шестнадцати, пришедшей, судя по всему, навестить старшего брата. Беседуя с кузеном, я как мог старался не обращать внимания на этот плач.

– Обвинение ложное. Так всем и передайте, – отрезал кузен.

Я ничего не ответил, лишь продолжал на него смотреть. Молчал я потому, что у меня перехватило дыхание. В каморке слева лысеющий старик через стекло говорил – видимо, сыну:

– Как остаюсь один, так много чего вспоминаю, а стоит тебя увидеть, всё из головы вон.

Когда я выходил из комнаты для свиданий, мне показалось, будто я перед кузеном в чём-то виноват. В то же время я чувствовал, что ответственность несём мы оба. Я снова прошёл в сопровождении охранника по холодному тюремному коридору к воротам.

Мы с двоюродной сестрой заранее договорились, что она будет ждать меня в доме кузена на Яманотэ, поэтому я пробрался по узким грязным улицам к остановке в районе Ёцуя и сел в переполненный трамвай. «Когда остаюсь один…» – всё ещё звучали в моей голове слова старика, полные какого-то бессилия. Они произвели на меня гораздо большее впечатление, чем рыдания девушки. Держась за висячий поручень, я смотрел на зажигавшиеся в сумерках огни домов Кодзимати и всё думал: «До чего же люди разные!»

Примерно через полчаса я стоял перед домом кузена, нажимая пальцем на кнопку звонка в бетонной стене. За стеклянной дверью тихо прозвенел колокольчик, затем зажёгся свет. Пожилая служанка приоткрыла дверь и удивлённо ойкнула при виде меня, а затем проводила на второй этаж в комнату с окнами на улицу. Едва я сбросил на стол пальто и шапку, как вновь накатила усталость. Служанка зажгла газовый камин и оставила меня в комнате одного. Кузен, который был страстным коллекционером, и там повесил несколько картин маслом и акварелей. Я рассеянно глядел на них и вспоминал поговорки об изменчивости судьбы.

Наконец в комнату вошла кузина с младшим братом мужа. Сестра вела себя намного спокойнее, чем я ожидал. Я как можно точнее пересказал им слова кузена, и мы стали обсуждать, что делать дальше. Сестра не слишком живо участвовала в беседе. Более того, посреди разговора она взяла мою каракулевую шапку.

– Какая чудна́я – наверное, не в Японии пошита?

– А, она из России, там такие носят.

Брат кузена, ещё более хваткий, чем сам кузен, начал рассуждать о проблемах, которые могут нас подстерегать.

– Знаете, недавно ко мне явился репортёр из отдела светской хроники одной газеты, вручил визитную карточку какого-то приятеля брата. На ней было написано: мол, отдай репортёру вторую половину денег за молчание. Свою половину тот приятель уже якобы заплатил. Я решил выяснить, что к чему, и оказалось, что к репортёру тот приятель обратился сам и никаких денег ему не давал. Просто послал его ко мне за платой. Такой народ эти газетчики…

– Так ведь я тоже газетчик! Смилуйтесь хотя бы надо мною!

Я не удержался от того, чтобы пошутить, желая поднять настроение собравшимся и взбодриться самому. Однако младший брат кузена с налившимися кровью, как у пьяного, глазами продолжал вещать, будто толкал речь с трибуны. Вид у него и впрямь был грозный, так что мне стало не до шуток.

– Некоторые ещё специально судью выслеживают и пытаются его убедить, что брат невиновен, словно нарочно хотят довести до белого каления.

– А вы бы с ними поговорили…

– Говорю, конечно! Дескать, благодарю за заботу, но умоляю не досаждать судье, а то как бы хуже не сделать.

Сестра сидела перед газовым камином и вертела в руках каракулевую шапку. Честно говоря, я, пока беседовал с братом кузена, на эту шапку то и дело поглядывал: боялся, как бы она не упала в огонь. И мысли мои постоянно к ней возвращались. Когда-то я безуспешно искал такую шапку в еврейском квартале Берлина, где жил мой друг, а потом раздобыл в Москве, куда меня занесло случайно.

– И что же, уговоры не помогают?

– Куда там! Ещё и обижаются: мы, мол, для вас стараемся, время тратим, а вы неблагодарные.

– Значит, ничего не поделаешь.

– Да, что тут скажешь: ни по закону не придерёшься, ни по совести. Они вроде о друге хлопочут, пытаются его вызволить, а на деле только роют для него яму. Я и сам всегда борюсь до конца, но против такого рвения бессилен.

Мы оба вздрогнули от неожиданности – в разгар беседы с улицы донеслись голоса: «Да здравствует Т.!» Я одной рукой приподнял штору на окне и посмотрел вниз. В узком переулке толпились люди. Многие несли фонарики с надписью «Молодёжное движение квартала х.». Я с удивлением взглянул на сестру и тут вспомнил, что кузен возглавлял это молодёжное движение.

– Думаю, надо выйти и поблагодарить их.

Двоюродная сестра посмотрела на нас со страдальческим видом, как бы говоря: «Я больше не могу!»

– Что ж, тогда я схожу!

Брат кузена быстрым, уверенным шагом вышел из комнаты. Я же, немного завидуя его решительности, уставился на картины, стараясь не встречаться с сестрой взглядом. Сидеть наедине с нею в тишине было для меня тягостно. Однако стало бы ещё тяжелее, если бы мы, заговорив, расчувствовались. Я молча закурил и начал выискивать на одной из картин, на портрете самого кузена, ошибки в построении перспективы.

– Нам сейчас не до шествий с лозунгами. Сколько мы это ни повторяли, всё одно, – наконец как-то вымученно произнесла сестра.

– Неужели в квартале ещё ничего не знают?

– Нет… Как он мог?

– Кто?

– Ну, Т., мой муж.

– Наверное, у него свои резоны были…

– Да что ты?

Я вдруг почувствовал раздражение и, повернувшись спиной к сестре, отошёл к окну. Внизу снова раздались крики. Прозвучало даже троекратное «ура!». Брат кузена стоял у входа и кланялся толпе, размахивавшей фонариками. Тут я увидел, что он не один: справа и слева, держа его за руки и время от времени склоняя головы, стояли две маленькие девочки, дочери кузена.

* * *

Несколько лет спустя, одним морозным вечером я сидел в гостиной кузена и беседовал с двоюродной сестрой, изредка затягиваясь недавно раскуренной трубкой с мятой. В седьмой день траура в доме стояла неуютная тишина. Перед деревянной табличкой с именем кузена горела свеча. У стола с табличкой стояли две девочки в ночных рубашках. Глядя на заметно постаревшее лицо сестры, я вдруг вспомнил тот мучительный для меня день. Однако вслух я высказал только одну незатейливую мысль:

– Когда куришь мятную трубку, будто ещё холоднее становится.

– Правда? У меня тоже руки и ноги стынут.

И она равнодушно пошевелила угли в жаровне.

Миражи,

или «У моря»

1

Однажды осенью я вместе со студентом К., приехавшим из Токио на отдых, пошёл к морю смотреть мираж. Думаю, о том, что на берегу у Кугэнумы можно наблюдать миражи, тогда знали уже все. К примеру, наша служанка, видевшая в воздухе перевёрнутые лодки, приговаривала с восхищением: «Надо же! Совсем как фотография из недавней газеты!»

Обойдя беседку, мы решили по дороге зайти за О. Сквозь ограду мы увидели, как он, в неизменной красной рубашке, качает насосом воду из колодца – видимо, для обеда. Я поднял в знак приветствия свою трость из ясеня.

– Заходите вон там… А, и ты пожаловал? – Видимо, О. решил, что мы пришли к нему в гости.

– Мы идём смотреть мираж. Присоединишься?

– Мираж? – О. вдруг расхохотался. – В последнее время, я гляжу, все на них помешались.

Спустя минут пять мы втроём с О. шли по песчаному берегу. Слева расстилалась песчаная равнина. Её пересекали наискось две чёрные линии – колеи от повозок. Вид этих глубоких борозд меня угнетал: казалось, будто это следы работы какого-то могучего гения.

– Всё же я ещё не совсем оправился. От одного вида колеи у меня на душе кошки скребут.

О. ничего не ответил и зашагал дальше, нахмурив брови. Однако он, похоже, понимал мои чувства.

Вскоре мы прошли мимо сосен – низких сосенок, росших неподалёку, – и оказались на берегу реки Хикидзи. Над морем, видневшимся за большим песчаным пляжем, раскинулось ярко-голубое небо. А вот над Эносимой, бросая на дома и деревья мрачные тени, нависли облака.

– Вот и новое поколение, да? – вдруг произнёс К.

В его словах чувствовалась насмешка. Новое поколение? Вскоре я понял, кого он имел в виду. «Новым поколением» оказались мужчина и женщина около бамбуковой изгороди, удерживавшей песок от сползания. Они стояли к изгороди спиной и глядели на море. Впрочем, мужчину в лёгком пальто с пелериной на английский манер и мягкой шляпе едва ли можно было назвать новым поколением. А вот у женщины было для этого всё: короткая стрижка, европейский зонтик от солнца, туфли на низком каблуке.

– Выглядят счастливыми…

– А ты, наверное, завидуешь. – О. частенько поддразнивал К.

Место, откуда было видно мираж, находилось метрах в стах от той пары. Мы улеглись животом на песок и стали смотреть на песчаный пляж за рекой – над ним вились потоки горячего воздуха. Над кромкой песка дрожала узкая синяя полоска – это море отражалось в нагретом воздухе. Однако больше мы ничего не увидели: ни перевёрнутых лодок, ни чего-либо другого.

– Это и есть мираж? – разочарованно протянул К. Подбородок у него был весь в песке.

Вдруг метрах в двухстах от нас над пляжем пролетела ворона; коснувшись дрожащей синей полоски, она спустилась ниже. Вверху, в знойном мареве тут же появилось отражение птицы.

– Думаю, сегодня большего можно не ждать, – сказал О., и мы поднялись на ноги.

Впереди мы увидели приближавшуюся к нам парочку из «нового поколения», которую мы вроде бы оставили позади.

Я удивлённо обернулся. Однако мужчина и женщина по-прежнему стояли, беседуя, у бамбуковой изгороди в сотне метров от нас. Мы все, и особенно О., с облегчением рассмеялись.

– А вдруг это тоже мираж?

Разумеется, впереди мы увидели других представителей «нового поколения». Только вот и причёска женщины, и фигура мужчины в шляпе были почти такими же, как у пары рядом с изгородью.

– Что-то мне не по себе.

– Я тоже удивился, когда это они там оказались.

Разговаривая таким образом, мы двинулись в обратный путь, на сей раз не по берегу Хикидзи, а через невысокую песчаную дюну. У её подножия тянулась уже знакомая нам бамбуковая изгородь, поодаль виднелись те же низкорослые сосенки. «А это откуда?» – сказал О., проходя мимо них, и, наклонившись, поднял что-то с песка. Это оказалась дощечка, на которой были чем-то вроде дёгтя выведены европейские буквы, заключённые в рамку.

– Что это такое? «Sr. H. Tsuji… Unua… Aprilo… Japo… 1906…»

– Как странно. «Dua… Majesta…» Здесь ещё значится «1926».

– Может, это бирка? Наверное, была привязана к мертвецу, которого похоронили в море, – предположил О.

– Когда хоронят в море, мертвеца просто оборачивают парусиной.

– Ну да, а к ней прикрепляют бирку. Смотрите, тут были вбиты гвозди. Думаю, они изображали крест.

Теперь мы шли между бамбуковым забором чьего-то загородного домика и сосновой рощей. Я подумал, что О., вероятно, прав насчёт деревянной таблички. Несмотря на ярко сиявшее в небе солнце, мне снова стало жутко.

– Ничего хорошего эта находка не сулит.

– Да брось ты! Будет мне талисманом. Кстати, судя по датам «1906» и «1926», несчастному исполнилось всего двадцать. В двадцать-то лет…

– Интересно, кто это был: мужчина или женщина?

– Кто знает. Вполне возможно, это был наполовину японец.

Отвечая К., я представлял себе юношу-метиса, погибшего на корабле. Отчего-то мне казалось, что его мать была японкой.

– Мираж?

О., глядя прямо перед собой, вдруг сказал одно это слово. Вероятно, просто вырвалось. Но оно почему-то отозвалось в моём сердце.

– Пойдёмте лучше выпьем чаю.

Мы стояли на углу главной улицы, вдоль которой высилось множество домов. Множество домов?.. Однако на улице, засыпанной сухим песком, не было ни души.

– Ну, что скажешь, К.?

– Как хотите…

Навстречу нам бежала, опустив хвост, одинокая белая собака.

2

Некоторое время спустя, когда К. уже уехал в Токио, я шёл вместе с женой и О. по мосту через реку Хикидзи. Думаю, тогда было около семи часов вечера – мы недавно поужинали.

В тот вечер на небе не зажглось ни звёздочки. Почти не разговаривая, мы шагали по безлюдному пляжу. Там, где было устье реки, над берегом виднелся одинокий огонёк. Наверное, служил маяком для рыбацких лодок.

Шум волн, конечно, не смолкал ни на мгновение. Чем ближе мы подходили к берегу, тем сильнее чувствовался запах моря. Скорее даже запах не самого моря, а выброшенных прибоем водорослей и щепок. Мне показалось, что запах я ощущаю не только носом, но и кожей.

Мы постояли у кромки прибоя, глядя, как колышутся над поверхностью слабые волны. Море было чёрным как смоль. Я вспомнил, как лет десять назад отдыхал на побережье близ Кадзусы. Вспомнил и товарища, который поехал туда вместе со мной. Помимо собственных занятий он вычитал гранки моего рассказа «Бататовая каша»…

В это время О. присел на корточки у воды и чиркнул спичкой.

– Что ты делаешь?

– Да так… Знаете, сколько всего можно увидеть, стоит зажечь огонь?

О. повернулся к нам вполоборота, и говорил, обращаясь скорее к моей жене. Он оказался прав: огонёк высветил среди водорослей и морской травы множество удивительных раковин. Когда спичка погасла, О. зажёг ещё одну и, осторожно ступая, пошёл вдоль кромки воды.

– Ох, страх-то какой! Мне нога утопленника померещилась…

Из мокрого песка торчала купальная туфля. Рядом среди водорослей перекатывалась большая морская губка. Ещё одна спичка погасла, и стало темнее прежнего.

– Да, вечером добыча не та, что днём.

– Добыча? А, это ты про ту дощечку. Конечно, такие находки не каждый день случаются.

Мы повернули назад, на широкий песчаный пляж, решив уйти от неумолчного шума волн. Под ноги то и дело попадались водоросли.

– Здесь, кажется, тоже много всякого.

– Зажечь ещё одну спичку?

– Давай!.. А что это за колокольчик звенит?

Я прислушивался, гадая, уж не галлюцинация ли это: в то время они меня нередко посещали, – но где-то неподалёку на самом деле звенел колокольчик. Вдруг жена сказала со смехом:

– Это же бубенчики на моих сандалиях!

Однако я, даже не глядя на жену, точно знал, что у неё на ногах обычные дзори.

– А я решила вспомнить детство и надела поккури с бубенчиками!

– А что это звенит у вас в рукаве кимоно? – спросил О. – О, да это же игрушка малыша И.! Пластмассовая погремушка с колокольчиком!

О. рассмеялся. Жена догнала нас, и теперь мы втроём шли рядом. Беседа оживилась после удачной шутки.

Я рассказал О. свой вчерашний сон. Мне приснилось, что я разговаривал с шофёром грузовика перед каким-то домом в новомодном стиле, причём, совершенно точно уже где-то видел этого шофёра. Проснувшись, я никак не мог вспомнить, где мы с ним встречались. И тут меня осенило: это же журналистка, которая года три-четыре назад приходила брать у меня интервью.

– Погоди, так шофёр – женщина?

– Да нет же: мужчина, конечно, – но лицо было точь-в-точь как у той женщины. Надо же, видел её всего раз, а почему-то запомнил.

– Да, такое бывает. Особенно если внешность приметная…

– Но у неё в лице не было ничего примечательного. Как-то мне от этого жутковато. Когда вдруг понимаешь, сколько всего остаётся вне твоего сознания…

– Другими словами, это словно зажечь в темноте спичку и увидеть, что находится вокруг.

Во время беседы я вдруг заметил, что совершенно отчётливо вижу лица О. и жены. Однако ничего не изменилось – в небе по-прежнему ни звёздочки. Мне снова стало не по себе, и я беспрестанно поглядывал вверх. Жена, видимо, тоже обратила на это внимание и ответила мне прежде, чем я успел задать вопрос.

– Наверное, всё из-за песка?

И она остановилась и, прижав руки к груди, посмотрела на широкий песчаный пляж.

– Да, наверное.

– С песком шутки плохи. Миражи ведь тоже из-за него появляются. А вы ещё не ходили смотреть мираж?

– Недавно ходила. Но увидела только что-то синее…

– Так и есть. Мы тоже сегодня ничего больше не видели.

Мы пересекли мост через реку Хикидзи и вышли к дамбе у Адзумая. Налетевший вдруг ветер раскачивал верхушки сосен. Вдруг впереди показалась одинокая фигура – к нам быстро приближался мужчина невысокого роста. Я вспомнил галлюцинацию, которая привиделась мне этим летом. Таким же точно вечером лист бумаги, свисавший с ветки тополя, показался мне стальной каской. Однако мужчина не был галлюцинацией: он подошёл уже настолько близко, что я мог отчётливо разглядеть его рубашку.

– Что это за булавка у него в галстуке? – тихо спросил я и почти сразу обнаружил, что принял за булавку огонёк сигареты.

Жена рассмеялась, закрыв лицо рукавом кимоно. А мужчина спокойно прошёл мимо нас, не оглянувшись.

– Ну что ж, спокойной ночи!

– Спокойной ночи.

Мы попрощались с О. и двинулись дальше под шум ветра в соснах. К нему примешивался едва слышный стрекот кузнечиков.

– Когда же у дедушки золотая свадьба? – Дедушкой она называла отца.

– Я тоже что-то не припомню… А сливочное масло из Токио уже привезли?

– Ещё нет. Только колбасу.

Мы как раз подошли к воротам – к полуоткрытым воротам.

Слова пигмея

Предисловие к «Словам пигмея»

«Слова пигмея» не всегда отражают мои мысли. Они лишь позволяют наблюдать за тем, как мысли меняются. Ползучее растение ветвится от одного корня и к тому же даёт ещё множество побегов.

Звёзды

Ещё древние говорили: ничто не ново под луной. Но ничто не ново не только под луной. По утверждению астрономов, требуется тридцать шесть тысяч лет, чтобы свет от созвездия Геркулеса дошёл до нашей Земли. Но даже созвездие Геркулеса не может светить вечно, и однажды перестанет излучать прекрасный свет, превратившись в остывшую золу. Но смерть всегда несёт в себе зародыш новой жизни. И то же созвездие Геркулеса, перестав излучать свет, в своих блужданиях по бескрайней Вселенной при благоприятном стечении обстоятельств превратится в туманность. И в ней будут рождаться новые звёзды.

Да и само Солнце не более чем один из блуждающих огоньков во Вселенной. А ведь оно прародитель нашей Земли. Но то, что происходит на самом краю Вселенной, там, где простирается Млечный Путь, фактически ничем не отличается от того, что происходит на нашей грешной Земле. Жизнь и смерть, подчиняясь законам движения, бесконечно сменяют друг друга. Думая об этом, невозможно не проникнуться некоторым сочувствием к бесчисленным звёздам, разбросанным по небу. Мне даже кажется, что мерцание звёзд выражает те же чувства, которые испытываем мы. Может быть, поэтому один из поэтов высказал такую истину:

Одна из звёзд, песчинками усыпавших небо,

Посылает свет только мне.

Однако то, что звёзды, подобно нам, совершают своё вечное движение, всё-таки немного печально.

Hoc

Существует знаменитое изречение Паскаля «нос Клеопатры»: будь он покороче, история бы могла пойти другим путём. Однако влюблённые редко видят подлинную картину. Наоборот, однажды влюбившись, мы обретаем непревзойдённую способность заниматься самообманом.

Антоний тоже не исключение – даже если бы нос Клеопатры был короче, он бы вряд ли это заметил. А если бы и заметил, нашёл массу других достоинств, восполняющих этот недостаток. Что это за достоинства? Я убеждён: на всём свете не существует женщины, обладающей столькими достоинствами, сколькими обладает ваша возлюбленная. И Антоний, так же как мы, несомненно, нашёл бы в глазах ли, в губах ли Клеопатры более чем достаточную компенсацию. Кроме того, существует ещё обычное: «Её душа!» Действительно, женщина, которую мы любим, обладает изумительной душой – это было во все времена. Более того, и одежда, и богатство, и социальное положение – всё это тоже превращается в её достоинства. Можно привести даже такие поразительные случаи, когда к числу достоинств причисляется факт или хотя бы слух, что в прошлом она была любима некой выдающейся личностью. К тому же разве не была Клеопатра последней египетской царицей, окутанной ослепительной роскошью и загадочностью? Кто бы обратил внимание на длину её носа, когда она восседала в облаке курящихся благовоний, сверкая украшенной драгоценными камнями короной, с цветком лотоса в руке. Тем более если смотрели на неё глазами Антония.

Подобный самообман не ограничивается любовью. Все мы, за редким исключением, по собственной воле перекрашиваем подлинную картину. Возьмём хотя бы табличку зубного врача – нам она бросается в глаза не столько потому, что существует, сколько потому, что нами движет желание её увидеть, проще говоря – зубная боль. Разумеется, наша зубная боль никак не связана с мировой историей. Но подобный самообман присущ обычно и политикам, которые хотят знать чувства народа, и военным, которые хотят знать положение противника, и промышленникам, которые хотят знать конъюнктуру. Я не отрицаю, что существует рассудок, который должен корректировать наши чувства, но в то же время признаю и существование «случайностей», управляющих всем, что совершает человек. Однако любая страсть легко забывает о разуме. «Случайность» – это, так сказать, воля богов. Следовательно, самообман – вечная сила, призванная направлять мировую историю.

Итак, более чем двухтысячелетняя история ни в малейшей степени не зависела от столь ничтожно малого, как нос Клеопатры. Она скорее зависит от нашей глупости, переполняющей мир. Смешно, но она действительно зависит от нашей торжествующей глупости.

Мораль

Мораль – другое название удобства. Она сходна с левосторонним движением.

* * *

Благодеяние, даруемое моралью, – экономия времени и труда. Вред, причинённый моралью, – полный паралич совести.

* * *

Те, кто бездумно отвергает мораль, – слабо разбираются в экономике. Те, кто бездумно склоняет голову перед нею, – либо трусы, либо бездельники.

* * *

Правящая нами мораль – феодальная мораль, отравленная капитализмом. Она приносит нам один вред и никаких благодеяний.

* * *

Сильные попирают мораль. Слабых мораль лелеет. Те, кого она гнетёт, обычно занимают среднюю позицию между сильными и слабыми.

* * *

Мораль, как правило, – поношенное платье.

* * *

Совесть не появляется с возрастом подобно нашей бороде: чтобы обрести совесть, нужно определённое воспитание.

* * *

Более девяноста процентов людей лишены прирождённой совести.

* * *

Трагизм нашего положения в том, что, пока мы – то ли по молодости, то ли по недостатку воспитания – ещё не смогли обрести совесть, нас уже обвиняют в бессовестности.

* * *

Комизм нашего положения в том, что, после того как – то ли по молодости, то ли по недостатку воспитания – нас обвинили в бессовестности, мы наконец обретаем совесть.

* * *

Совесть – серьёзное увлечение.

* * *

Возможно, совесть рождает нравственность, однако нравственность до сих пор ещё не родила то, что есть лучшее в совести.

* * *

Сама же совесть, как любое увлечение, имеет страстных поклонников. Эти поклонники в девяноста случаях из ста – умные аристократы или богачи.

Пристрастия

Как выдержанное вино, я люблю древнее эпикурейство. Нашими поступками руководят не добро и не зло, только лишь наши пристрастия либо наши удовольствие и неудовольствие. Я в этом убеждён.

В таком случае почему же мы, даже в пронизывающий холод, бросаемся в воду, увидев тонущего ребёнка? Потому что находим в спасении удовольствие. Какой же меркой можно измерить, что лучше: избежать неудовольствия от погружения в холодную воду или получить удовольствие от спасения ребёнка? Меркой служит выбор большего удовольствия. Однако физическое удовольствие или неудовольствие и духовное удовольствие или неудовольствие мерятся разными мерками. Правда, удовольствие или неудовольствие не могут быть полностью несовместимы. Скорее они сливаются в нечто единое подобно солёной и пресной воде. Действительно, разве не испытывают наивысшего удовольствия лишённые духовности аристократы из Киото и Осаки, наслаждаясь угрём с рисом и овощами, после того как отведали черепахового супа? Другой пример: факт, что холод и вода могут доставлять удовольствие, доказывает плавание в ледяной воде. Сомневающиеся в моих словах захотят объяснить это мазохизмом. А этот проклятый мазохизм – самое обычное стремление достичь удовольствия или неудовольствия, что на первый взгляд может показаться извращением. По моему убеждению, христианские святые, с радостью умерщвлявшие свою плоть, с улыбкой шедшие на костёр, в большинстве случаев были мазохистами.

Определяют наши поступки, как говорили древние греки, пристрастия и ничто иное. Мы должны черпать из жизненного источника высшее удовольствие. «Не будьте унылы, как лицемеры» – разве даже христианство не учит этому? Мудрец – тот, кто и тернистый путь усыпает розами.

Молитва пигмея

Когда мне удаётся надеть яркое платье и развлечь публику кувырканиями и беззаботной болтовнёй, я чувствую себя блаженствующим пигмеем. Молю тебя, исполни, пожалуйста, мои желания.

Прошу, не сделай меня бедняком, у которого нет и рисинки за душой. Но прошу, не сделай меня и богачом, не способным насытиться своим богатством.

Прошу, не сделай так, чтобы я ненавидел живущую в нищей хижине крестьянку. Но прошу, не сделай и так, чтобы я любил обитающую в роскошном дворце красавицу.

Прошу, не сделай меня глупцом, не способным отличить зерно от плевел. Но прошу, не сделай меня и мудрецом, которому ведомо даже то, откуда придут тучи.

Особо прошу, не сделай меня бесстрашным героем. Я и вправду вижу иногда сны, в которых невозможное превращается в возможное: покоряю неприступные вершины, переплываю непреодолимые моря. Я всегда испытываю смутную тревогу, когда вижу такой сон. Я стараюсь отогнать его от себя, будто борюсь с драконом. Прошу, не дай стать героем мне, не имеющему сил бороться с жаждой превратиться в героя.

Когда мне удаётся упиваться молодым вином, тонкими золотыми нитями плести свои песни и радоваться этим счастливым дням, я чувствую себя блаженствующим пигмеем.

Свобода воли и судьба

Если верить в судьбу, преступления как такового существовать не может, что ведёт к утрате смысла наказания, и тогда мы, несомненно, проявим к преступнику снисхождение. И в то же время, если верить в свободу воли, возникает идея ответственности, что позволяет избежать паралича совести, и тогда мы, несомненно, проявим к себе большую твёрдость. Чему же следовать?

Хочу ответить объективно. Нужно наполовину верить в свободу воли и наполовину – в судьбу. Или же наполовину сомневаться в свободе воли и наполовину – в судьбе. Почему? Разве не наша судьба определяет, кого мы берём себе в жёны? И в то же время разве не свобода воли заставляет нас по заказу жены покупать ей хаори и оби?

Независимо от свободы воли и судьбы, Бога и дьявола, красоту и безобразие, отвагу и малодушие, рационализм и веру и многое подобное мы должны уравновешивать на чашах весов. Древние называли это золотой серединой. Золотая середина по-английски выражается словами «good sense». По моему убеждению, не стремясь к good sense, добиться счастья невозможно. А если и удаётся добиться, то только показного – в палящий зной греться у жаровни, в леденящий холод обмахиваться веером.

Дети

Военные недалеко ушли от детей. Вряд ли нужно здесь говорить, как они трепещут от радости, предвкушая героические подвиги, как упиваются так называемой «славой». Лишь в начальной школе можно увидеть, как уважаются механические упражнения, как ценится животная храбрость. Ещё больше военные напоминают детей, когда не задумываясь устраивают резню. Но более всего они похожи на детей, когда, воодушевляемые звуком трубы и военными маршами, радостно бросаются на врага, не спрашивая, за что сражаются.

Вот почему то, чем гордятся военные, всегда похоже на детские забавы. Взрослого человека не могут прельстить блестящие доспехи и сверкающие шлемы. Ордена – вот что меня по-настоящему удивляет. Почему военные в трезвом состоянии разгуливают, увесив грудь орденами?

Оружие

Справедливость напоминает оружие. Оружие может купить и враг, и друг – стоит лишь уплатить деньги. Справедливость тоже может купить и враг, и друг – стоит лишь найти предлог. С давних времён, точно снарядами, стреляли друг в друга прозвищем «враг справедливости». Однако почти не бывает случаев, чтобы увлечённые риторикой пытались выяснить, кто из них на самом деле «враг справедливости».

Японские рабочие только потому, что они родились японцами, получили приказ покинуть Панаму. Это противоречит справедливости. Америка, как пишут газеты, должна быть названа «врагом справедливости». Но ведь и китайские рабочие только потому, что родились китайцами, получили приказ покинуть Сэндзю. Это тоже противоречит справедливости. Япония, как пишут газеты… Нет, Япония вот уже две тысячи лет неизменно является «другом справедливости». Справедливость ещё ни разу не вступала в противоречия с интересами Японии.

Оружия как такового бояться не нужно. Бояться следует искусства воинов. Справедливости как таковой бояться не нужно. Бояться следует красноречия подстрекателей…

Обращаясь к истории, я каждый раз думаю о музее «Юсюкан». В его галереях старинного оружия в полутьме рядами выстроены самые разные «справедливости». Древний китайский меч напоминает справедливость, проповедуемую конфуцианством. Копьё всадника напоминает справедливость, проповедуемую христианством. Вот толстенная дубинка. Это справедливость социалиста. А вот меч, украшенный кистями. Это справедливость националиста. Глядя на это оружие, я представляю себе бесчисленные сражения, и сердце начинает учащённо биться. Но, к счастью или несчастью, я не помню, чтобы мне хоть раз захотелось взять в руки это оружие.

Монархизм

Эта история относится к Франции семнадцатого века. Однажды герцог Бургундский задал аббату Шуази такой вопрос: «Карл VI был безумен. Как, по-вашему, следовало бы сообщить об этом самым деликатным образом?» Аббат ответил: «Я бы сказал коротко: Карл VI безумен». Аббат Шуази считал свой ответ одним из самых отчаянных поступков в жизни и всегда гордился им.

Франция семнадцатого века была настолько пропитана духом монархизма, что сохранила даже этот анекдот. Однако Япония двадцатого века ни на йоту не уступает Франции того времени в монархизме. Поистине он не приносит ни радости, ни счастья.

Творчество

Художник, я уверен, всегда создаёт своё произведение сознательно. Однако, познакомившись с самим произведением, видишь, что его красота или безобразие наполовину заключены в таинственном мире, лежащем вне пределов сознания художника. Наполовину? А может быть, лучше сказать «в основном»?

Оправдываясь, мы тем самым уличаем себя. Хотим мы того или нет, в создаваемых произведениях всегда обнажается наша душа. Разве не говорит древний обычай: «Удар резаком – поклон»[31] – о страхе людей тех времён перед границами бессознательного?

Творчество всегда риск. После того как силы человека исчерпаны, он может уповать лишь на волю Небес – иного не дано.

«Когда я был молод и учился писать, то страдал от того, что не получалось гладко. Скажу одно: старания лишь полдела, одними стараниями не достигнешь совершенства. Только состарившись, начинаешь понимать, что упорство ещё не всё: три части – дело человека, семь частей – дар Неба». Эта строфа из «Луньши» подтверждает мою мысль. Искусство – мрачная бездна. Если бы не жажда денег, если бы не влечение славы, если бы, наконец, не страдания от творческого жара, то, возможно, у нас не хватило бы мужества вступать в схватку с этим зловещим искусством.

Критика

Оценка литературного произведения есть сотрудничество между художником и критиком. Другими словами, разбирая чужое произведение, критик всего лишь пытается создать своё собственное. Поэтому во все времена произведения, сохранившие своё выдающееся значение, непременно обладают характерными чертами, допускающими возможность самых разных критических оценок. Однако, по словам Анатоля Франса, возможность разных критических оценок вряд ли означает лёгкость трактовки, поскольку произведения создаются словно в тумане. Подобно вершине горы Родзан[32], произведение с разных точек видится и оценивается по-разному.

Классики

Счастье классиков в том, что они мертвы.

О том же

Наше и ваше счастье в том, что они мертвы.

Разочаровавшиеся художники

Немало художников живут в мире разочарований. Они не верят в любовь. Они не верят в совесть. Подобно древним отшельникам, они сделали своим домом пустыню утопии. Из-за этого они, возможно, достойны жалости. Однако прекрасные миражи рождаются лишь в небе пустыни. Разочаровавшись в делах человеческих, в искусстве они, как правило, не разочаровались. Наоборот, при одном упоминании об искусстве перед их глазами возникают золотые видения, обычным людям недоступные. Они тоже, размышляя о прекрасном, ждут своего счастливого мгновения.

Исповедь

Никто не способен исповедаться во всем до конца. В то же время без исповеди самовыражение невозможно.

Руссо был человеком, любившим исповедоваться, но обнаружить в его «Исповеди» полной откровенности невозможно. Мериме был человеком, ненавидевшим исповедоваться, но разве в «Коломбе» он не рассказывает скрытно о самом себе? Чётко обозначить границу между исповедальной и всей остальной литературой невозможно.

Жизнь. Исигуро Тэйити-Куну[33]

Любой убеждён, что не наученному плавать приказывать «плыви» неразумно. Так же неразумно не наученному бегать приказывать «беги». Однако мы с самого рождения получаем такие дурацкие приказы.

Разве могли мы, ещё находясь в чреве матери, изучить путь, по которому пойдёт наша жизнь? А ведь, едва появившись на свет, мы сразу же вступаем в жизнь, напоминающую арену борьбы. Разумеется, не наученный плавать как следует проплыть не сможет. Не наученный бегать тоже прибежит последним. Потому-то и нам не уйти с арены жизни без ран.

Люди, возможно, скажут: «Нужно посмотреть на то, что совершали предки. Это послужит вам образцом». Однако, глядя на сотни пловцов, у тысячи бегунов не получится разом научиться плавать, а у пловцов, глядя на сотни бегунов, – овладеть бегом. И те, кто попытается поплыть, все до одного наглотаются воды, а те, кто попытается бежать, все без исключения перепачкаются в пыли. Взгляните на знаменитых спортсменов мира – не прячут ли они за горделивой улыбкой гримасу страдания?

Жизнь похожа на Олимпийские игры, устроенные сумасшедшими. Мы должны учиться бороться за жизнь, борясь с жизнью. А тем, кто не может сдержать негодование, видя всю глупость этой игры, лучше уйти с арены. Самоубийство тоже вполне подходящий способ. Однако те, кто хочет выстоять на арене жизни, должны мужественно бороться, не боясь ран.

О том же

Жизнь подобна коробку спичек: обращаться с ней серьёзно – глупее глупого, обращаться несерьёзно – опасно.

О том же

Жизнь подобна книге, в которой недостаёт многих страниц. Трудно назвать её цельной. И всё же она цельная.

Рай на земле

Рай на земле воспевается в стихах. Но, к сожалению, я не припоминаю, чтобы кто-либо из таких поэтов хотел жить в раю на земле. Христианский рай на земле являет собой весьма печальное зрелище. Даосский рай тоже всего лишь мрачная китайская харчевня. Тем более из современных утопий в памяти остались лишь приводившие в трепет идеи Уильяма Джеймса.

Рай на земле, о котором мечтаю я, не уютная теплица и не пункт раздачи еды и одежды, существующий при школе. Жить в таком раю – это когда родители уходят из жизни, вырастив своих детей. Братья и сёстры, рождённые даже злодеями, но никогда – глупцами, не доставят друг другу никаких хлопот. Женщины, выйдя замуж, сразу же становятся кроткими и послушными, потому что в них вселяется душа домашнего животного. Дети, будь то мальчики или девочки, послушные воле или эмоциям родителей, способны по нескольку раз в день становиться глухими, немыми, покорными, слепыми. Друг А. не будет беднее друга В., и в то же время друг В. не будет богаче друга А., и оба находят наивысшее удовольствие во взаимном восхвалении. Далее… В общем, о таком месте приятно мечтать.

Этот рай на земле не только для меня, а для всех благочестивых людей на свете. Во все времена лишь поэты и учёные в своих радужных мечтах думали о таком рае. В этом нет ничего удивительного. Лишь мечты о нём переполняли их истинным счастьем.

Р. S. Мой племянник мечтает приобрести портрет Рембрандта, но при этом даже мечтать не смеет, чтобы получить на карманные расходы хотя бы десять иен. Десять иен на карманные расходы – вот что способно переполнить его истинным счастьем.

Насилие

Жизнь – сложная штука. Сделать сложную жизнь простой способно только оружие. Потому-то цивилизованный человек, обладая мозгами людей каменного века, и предпочитает убийство любой дискуссии.

Власть, собственно, и есть насилие, заручившееся патентом. Чтобы править нами, людьми, в насилии, возможно, и есть необходимость. А возможно, её и нет.

«Человечность»

Как ни прискорбно, у меня не хватает мужества поклоняться «человечности». Более того, нередко я испытываю презрение к «человечности» – это правда. Но правда и то, что, как правило, я испытываю к «человечности» и любовь. Любовь? А может быть, не любовь, а скорее сострадание? Во всяком случае, если «человечность» перестанет волновать, жизнь превратится в психиатрическую лечебницу, обитать в которой невыносимо. И естественным результатом будет то, что случилось со Свифтом, – сумасшествие.

Говорят, что незадолго до помешательства Свифт, глядя на дерево с засохшей верхушкой, прошептал: «Я очень похож на это дерево. Всё идёт от головы». Каждый раз, когда я вспоминаю эту историю, меня охватывает дрожь. Я думаю с тайной радостью: какое счастье, что я не рождён таким же гением, как Свифт.

Листья дуба

Полное счастье могут дать лишь привилегии, даруемые идиотам. Даже самый неисправимый оптимист не способен всегда улыбаться. Нет, если можно было бы допустить существование настоящих оптимистов, то это привело бы только к тому, что они пришли бы в отчаяние от счастья.

Если был бы я дома,

Я еду положил бы на блюдо,

Но в пути нахожусь я,

Где травы изголовьем мне служат,

Потому и еду я кладу на дубовые листья.

Это стихотворение передаёт не просто чувства путешественника. Мы всегда идём на компромисс – вместо «желаемого» соглашаемся на «возможное». Учёные смогут, наверное, дать листьям дуба самые прекрасные имена. Но если просто взять листья дуба, они ими и останутся.

Печалиться о листьях дуба только потому, что они листья дуба, – значит проявить к ним гораздо большее уважение, чем если просто подчёркивать: на них можно класть еду. Такое утверждение ещё скучнее, чем просто с безразличной улыбкой пройти мимо них только потому, что они листья дуба. Во всяком случае, всю жизнь без устали печалиться об одном и том же комично и в то же время безнравственно. Великие пессимисты далеко не всегда корчили кислые физиономии. Даже страдавший неизлечимой болезнью Леонарди иногда грустно улыбался, глядя на бледные розы…

Примечание. Безнравственность – другое название чрезмерности.

Будда

Покинув тайком королевский замок, Сиддхартха целых шесть лет вёл аскетическую жизнь. Он вёл её в течение шести лет, искупая невиданную роскошь, в которой жил в королевском замке. Столь же показателен и сорокадневный пост сына плотника из Назарета.

О том же

Сиддхартха приказал Чандаке приготовить лошадей, и они тайно покинули королевский замок. Но склонность к рассуждениям часто вызывала у него меланхолию. Нелегко установить, кто вздохнул с облегчением, когда Сиддхартха покинул королевский замок: сам будущий Шакья-Муни или Ясодхара, его жена.

О том же

После шести лет аскетической жизни Сиддхартха под смоковницей достиг высшего постижения. Его поучения, как стать Буддой, говорят о том, что материя господствует над духом. Он купается, пьёт млечный сок, наконец, разговаривает с пасшей скот девушкой, ставшей впоследствии буддой Нанда.

Политический гений

Традиционно считается, что политический гений – это тот, кто волю народа превращает в свою собственную. Однако всё наоборот. Правильнее сказать, что политический гений – это тот, кто свою собственную волю превращает в волю народа. Или по крайней мере заставляет поверить, что такова воля народа. Поэтому политический гений должен быть и гениальным актёром. Наполеон говорил: «От великого до смешного один шаг». Эти слова подходят не столько императору, сколько актёру.

О том же

Народ верит в великие принципы. Политический гений и гроша ломаного не даст за великие принципы. Лишь для того чтобы править народом, он надевает на себя личину борца за великие принципы. Но, однажды надев эту личину, он уже никогда не сможет её сбросить. Если же попытается содрать силой, то сразу же сойдёт со сцены как политический гений. Даже монарх ради сохранения короны идёт на ограничение своей власти. Потому-то трагедия политического гения всегда заключает в себе и комичность. Такую комичность, например, содержит сценка из «Записок от скуки», когда монах храма Ниннадзи стал танцевать, надвинув на голову котёл-треножник.

Любовь сильнее смерти

«Любовь сильнее смерти» – эти слова можно найти в романе Мопассана[34]. Но, разумеется, сильнее смерти не только любовь. Например, больной брюшным тифом съедает печенье, зная, что неминуемо умрёт от этого, – вот прекрасное доказательство, что и голод иногда сильнее смерти. Да и кроме голода можно назвать многое, что сильнее смерти: патриотизм, религиозный экстаз, человеколюбие, алчность, честолюбие, преступные инстинкты. В общем, любая жажда сильнее смерти (конечно, жажда смерти – исключение). Правда, я бы не решился утверждать, что любовь в большей мере, чем всё перечисленное, сильнее смерти. Даже в тех случаях, когда кажется: вот любовь, которая сильнее смерти, – на самом деле нами владеет так называемый «боваризм», свойственный французам. Это сентиментализм, восходящий ко временам мадам Бовари, заставляющий нас воображать себя тем самым легендарным любовником.

Ад

Жизнь – нечто ещё более адское, чем сам ад. Муки в аду не идут вразрез с установленными законами. Например, муки в мире голодных духов заключаются в том, что стоит грешнику попытаться съесть появившуюся перед ним еду, как над ней вспыхивает огонь. Но муки, ниспосылаемые жизнью, к несчастью, не так примитивны. Иногда стоит нам попытаться съесть появившуюся перед нами еду, как над ней вспыхивает огонь, но иногда совершенно неожиданно можно и поесть в своё удовольствие. А случается и такое, что, поев с наслаждением, заболеваешь катаром, в другой же раз неожиданно, к своему удовольствию, легко перевариваешь пищу. К такому миру, где не существует законов, нелегко приноровиться. Мне кажется, попав в ад, я смогу улучить момент и стащить еду в мире голодных духов. А уж если проживу два-три годика на игольчатой горе или в море крови и пообвыкну, то совсем уж не буду испытывать особых мук, шагая по иглам, плывя в крови.

Скандалы

Обыватели любят скандалы. Скандальная история с Белой Лилией, скандальная история с Арисимой, скандальная история с Мусякодзи[35] – обыватель следит за ними с невыразимым удовольствием. Почему же обыватели так любят скандалы, особенно скандалы, в которых замешаны известные люди? Гурмон отвечает на это так: «Причина в том, что эти скандалы позволяют представлять наши собственные скандалы, которые мы тщательно скрываем, как нечто естественное».

Ответ Гурмона абсолютно точен, но недостаточно полон. Обычные люди, неспособные устроить скандал, видят в скандалах вокруг знаменитых людей прекрасное оружие для оправдания собственного малодушия и в то же время видят прекрасный пьедестал, чтобы воздвигнуть своё несуществующее превосходство. «Я не такая красавица, как Белая Лилия, но зато добродетельнее, чем она». «Я не столь талантлив, как Арисима, но зато лучше, чем он, знаю людей». «Я не столь… как Мусякодзи, но…» – сказав это, довольный обыватель крепко засыпает, как счастливая свинья.

О том же

Одна из отличительных черт гения – способность устраивать скандалы.

Общественное мнение

Общественное мнение – всегда самосуд, а самосуд всегда развлечение. Даже если вместо пистолета прибегают к газетной статье.

О том же

Существование общественного мнения оправдывается удовольствием попирать общественное мнение.

Враждебность

Враждебность сравнима с холодом. Будучи умеренной, она бодрит и к тому же многим необходима для сохранения здоровья.

Утопия

Совершенная утопия не появляется в основном по следующей причине. До тех пор пока не изменится человеческая натура, совершенная утопия появиться не может. А если человеческая натура изменится, утопия, казавшаяся совершенной, сразу же будет восприниматься как несовершенная.

Опасные мысли

Опасные мысли – это мысли, заставляющие шевелить мозгами.

Зло

Молодой человек, являющийся художественной натурой, позже всех обнаруживает «людское зло».

Ниномия Сонтоку

Я до сих пор помню описанную в школьной хрестоматии историю о детских годах Ниномии Сонтоку. Родившись в бедной семье, Сонтоку днём помогал родителям в их крестьянском труде, а вечерами плёл соломенные сандалии – в общем, работал как взрослый и в то же время усердно занимался самообразованием. Это весьма трогательная история, как любое повествование о человеке, выбившемся в люди, – такие истории можно найти в любой повести для массового читателя.

Однако эта история о человеке, выбившемся в люди, вместо того чтобы прославить Сонтоку, позорит его родителей. Ведь они палец о палец не ударили, чтобы дать образование сыну: наоборот, препятствовали этому, – так что с точки зрения родительской ответственности они явно вели себя позорно. Но наши родители и учителя простодушно забыли об этом. Они были убеждены, что родители Сонтоку могли быть хоть пьяницами, хоть игроками – неважно. Речь ведь не о них, а о Сонтоку. Он же, невзирая на трудности и лишения, не покладая рук занимался самообразованием. Мы, дети, должны были воспитать в себе непреклонную волю Сонтоку.

Я испытываю к эгоизму родителей Сонтоку нечто близкое восхищению. Действительно, у них оказался очень удачный сын – мальчик, помимо всего прочего, был им ещё и слугой. Более того, добившись впоследствии великого почёта, он тем самым прославил отца и мать – это уж удача так удача. Но меня, не достигшего ещё и пятнадцатилетнего возраста, глубоко взволновала сила духа Сонтоку, и мне даже пришла в голову мысль: как мне не повезло, что я не родился в такой бедной семье, как он. Обычное дело – раб, скованный цепью, жаждет, чтобы она была потолще.

Рабство

Уничтожить рабство – значит уничтожить рабское сознание. Но нашему обществу без рабства и дня не просуществовать. Не случайно даже республика Платона предполагала существование рабства.

О том же

Назвать тирана тираном всегда было опасно. Но сегодня не менее опасно назвать раба рабом.

Трагедия

Трагедия – это когда вынужден заниматься делом, которого стыдишься. Следовательно, объединяющая всё человечество трагедия – отправление нужды.

Сильный и слабый

Сильный боится не врага, а друга. Он бестрепетно повергает врага, но, как слабый ребёнок, испытывает страх непреднамеренно ранить друга.

Слабый боится не друга, а врага, поэтому ему повсюду чудятся враги.

Разумный S.M.[36]

Вот что я говорил своему другу S.M.

Заслуга диалектики. В конечном счёте заслуга диалектики состоит в том, что она вынуждена прийти к выводу, что всё на свете – глупость.

Девушка. Напоминает бескрайнее, прозрачно-холодное мелководье.

Раннее образование. Хм… оно прекрасно: освобождает от ответственности за то, что ребёнок ещё в детском саду узнаёт, сколько горя приносит человеку ум.

Воспоминания. Это далёкий пейзаж на горизонте, причём уже несколько упорядоченный.

Женщина. Судя по словам Мэри Стопс, женщина настолько верна мужу, что по крайней мере раз в две недели испытывает к нему влечение.

Юношеские годы. В юности меланхолия проистекает от высокомерия ко всему на свете.

Горести делают человека умным. Если умным человека делают горести, то осторожный человек в своей ординарной жизни никогда не станет умным.

Как мы должны жить? Так, чтобы оставить для себя хотя бы частицу непознанного мира.

Общение

Любое общение само по себе требует неискренности. До конца раскрыть свою душу приятелям без тени неискренности – значит неизбежно порвать отношения, даже с самым закадычным другом. Закадычный друг – в той или иной мере это можно сказать о каждом из нас – ненавидит или презирает своего приятеля, даже самого задушевного. Правда, ненависть перед лицом выгоды теряет свою остроту, а само презрение порождает неискренность, поэтому, чтобы сохранить задушевные отношения со своими приятелями, нужно максимальное уравновешивание презрения и выгоды. Но это не каждому дано. Иначе как бы появлялись в давние времена благовоспитанные, благородные люди и как бы в столь же давние времена в мире царил золотой век, не знавший войны?

Мелочи

Чтобы сделать жизнь счастливой, нужно любить повседневные мелочи. Сияние облаков, шелест бамбука, чириканье стайки воробьёв, лица прохожих – во всех этих повседневных мелочах нужно находить высшее наслаждение.

Чтобы сделать жизнь счастливой? Но ведь те, кто любят мелочи, из-за мелочей всегда страдают. Лягушка, прыгнувшая в заросший пруд в саду[37], нарушила вековую печаль. Но лягушка, выпрыгнувшая из заросшего пруда, может быть, вселила вековую печаль. Жизнь Басё была полна наслаждений, но в глазах окружающих его жизнь была полна страданий. Так и мы – чтобы наслаждаться самым малым, должны страдать от самого малого.

Чтобы сделать жизнь счастливой, нужно страдать от повседневных мелочей. Сияние облаков, шелест бамбука, чириканье стайки воробьёв – во всех этих повседневных мелочах нужно видеть и муки ада.

Боги

Из всего присущего богам наибольшее моё сочувствие вызывает то, что они не могут покончить жизнь самоубийством.

О том же

Мы находим массу причин поносить богов. Но, как это ни печально, японцы не верят и в заслуживающего поношения всемогущего Бога.

Народ

Народ – умеренный консерватор. Общественный строй, идеи, искусство, религия – чтобы народ полюбил их, нужно, чтобы на них был налёт старины.

О том же

Понять, что народ глуп, – этим гордиться не стоит, но понять, что мы сами и есть народ, – вот этим стоит гордиться.

О том же

Древние причисляли к великим принципам государства сделать народ глупым, но лишь настолько, чтобы не потерять возможность сделать его ещё глупее или чтобы не потерять возможность сделать его и мудрым.

Слова Чехова

Чехов в одном из своих писем так рассуждает о различии между мужчиной и женщиной. Женщина, старея, всё больше занимается женскими делами, а мужчина, старея, всё больше отходит от женских дел.

Но эти слова Чехова равносильны заявлению, что мужчины и женщины, старея, перестают интересоваться отношениями между полами. Но ведь это известно и трёхлетнему ребёнку. Более того, слова Чехова указывают не столько на существование различия между мужчиной и женщиной, сколько на то, что такое различие отсутствует.

Одежда

Одежда женщины – часть её самой. Кэйкити не поддался искушению, разумеется, благодаря присущей ему нравственности. Но нужно вспомнить, что женщина, искушавшая Кэйкити, надела одежду его жены. Если бы она этого не сделала, то, видимо, вообще не смогла бы его соблазнить.

Примечание. См. повесть Кикути Кана «Искушение Кэйкити».

Поклонение девственности

Сколько комических поражений терпели мы, когда, выбирая жену, заботились главным образом о том, чтобы она была девственницей. А ведь женитьба – самое подходящее время, чтобы отказаться от поклонения девственности.

О том же

Поклонение девственности может начаться лишь после того, как убедишься в ней. Здесь чувству предпочитаются ничтожные знания, поэтому поклонников девственности можно с полным основанием назвать высокомерными учёными, чуждыми любви. Возможно, не случайно и то, что поклонники девственности с такой серьёзностью занимаются её выявлением.

О том же

Разумеется, поклонение девушке совсем не то, что поклонение девственности. Люди, считающие эти понятия синонимическими, слишком недооценивают артистический талант женщин.

Правила приличия

Одна школьница как-то спросила моего приятеля: целуясь, нужно закрывать глаза или можно оставлять их открытыми? Я вместе с этой школьницей очень сожалею, что в школе не преподают правил приличия в любви.

Каибара Эккэн

В школьные годы я читал разные поучительные истории о Каибаре Эккэне. Однажды он плыл на пароме с каким-то незнакомым студентом. Студент, словно гордясь своими познаниями, самоуверенно рассуждал о разных науках. Эккэн, не перебивая, внимательно слушал его. Тем временем паром пристал к берегу. Тогда было принято, чтобы пассажиры, сходя с судна, сообщали своё имя. Тут студент узнал, что разговаривал с великим конфуцианцем, и, смутившись, стал извиняться за свою неучтивость. Вот такую поучительную историю я однажды прочёл.

В то время из этой истории я понял, что скромность – важная добродетель: во всяком случае, старался это понять, – но теперь, как это ни печально, не вижу в ней ничего поучительного. Теперь эта история воспринимается мной с некоторым интересом лишь потому, что я думаю о ней так:

1. Как саркастично было презрительное молчание Эккэна!

2. Как вульгарны были аплодисменты пассажиров, радовавшихся, что студент пристыжен!

3. Как трепетно бился в рассуждениях юного студента дух нового времени, неведомый Эккэну!

Защитительная речь

Один критик устойчивое выражение «расставлять перед домом сети для ловли птиц», имея в виду заброшенность дома, употребил в смысле «кишмя кишеть». Выражение «расставлять перед домом сети для ловли птиц» изобретено китайцами. Нет, разумеется, такого закона, что в употреблении этого выражения японцы должны слепо следовать за китайцами. Можно, например, употребить его образно: «Улыбка этой женщины напоминала расставленные перед домом сети для ловли птиц». Конечно, если такое толкование этого выражения привьётся.

Если привьётся. Всё зависит от непредсказуемого «привьётся». Разве не то же самое «роман о себе»? «Ich-Roman» означает роман от первого лица. Причём тот, кто именуется «я», совсем не обязательно должен быть самим автором. Но в японском «романе о себе» в качестве «я» обычно выступает сам автор. Иногда, правда, такой роман выглядит как история жизни самого автора, а роман, написанный от третьего лица, нередко именуется «романом о себе». Я уверен, что это новый пример игнорирования словоупотребления, принятого у немцев или европейцев вообще. Выражение «расставлять перед домом сети для ловли птиц», возможно, тоже явилось новым примером такого же рода.

Было бы неверным утверждать, что критик, которого я упоминал, недостаточно эрудирован. Только было бы слишком поспешным выискивать новые примеры, забыв о ходе времени. Критик не должен обижаться на подшучивания – всякий первооткрыватель обязан довольствоваться не очень-то сладкой судьбой.

Границы

Даже гений скован трудно преодолимыми границами. Обнаружение этих границ не может не вызывать некоторую печаль, но незаметно вызывает и обратное чувство – удовлетворение, словно познал, что бамбук – это бамбук, плющ – это плющ.

Марс

Спрашивать, есть ли люди на Марсе, равносильно тому, чтобы спрашивать, есть ли там люди, существование которых можно ощутить с помощью наших пяти чувств. Однако жизнь далеко не всегда протекает в условиях, позволяющих ощутить её таким образом. Если предположить, что марсиане существуют вне достижимости наших пяти чувств, то не исключено, что и сегодня вечером они разгуливают по Гиндзе под тронутыми осенней желтизной платанами.

Мечты Бланки

Вселенная бесконечна. Её образуют примерно шестьдесят элементов. Но как бы много соединений этих элементов ни существовало, количество их не бесконечно; чтобы создать из таких элементов бесконечную Вселенную, необходимо не только испробовать все возможные соединения, но и изменять их. Таким образом, и наша обитаемая Земля – Земля, являющаяся одним из соединений этих элементов, – не есть единственная подобная планета Солнечной системы, число их бесконечно. Наполеон на Земле одержал выдающуюся победу в сражении при Маренго, но не исключено, что на какой-то другой планете, обращающейся на другом неведомом небе, он потерпел сокрушительное поражение в том же сражении…

Такова выстроенная в мечтах космология шестидесятисемилетнего Бланки. Ставить под вопрос правильность его точки зрения я не собираюсь. Жаль только, что, описывая свои мечты в тюремной камере, он разочаровался во всех революциях.

Сегодня это вселяет в наши сердца печаль. Мечты уже покинули Землю. Теперь, в поисках утешения, нам нужно обратиться к бескрайним далям, отстоящим от нас на многие миллиарды миль, – ко второй Земле, погружённой в космическую ночь.

Посредственность

Посредственное произведение, даже внешне монументальное, похоже на комнату без окон. Оно никак не отвечает требованиям жизни.

Остроумие

Остроумие – это мысль, лишённая силлогизма. Так называемая «мысль остроумцев» – это силлогизм, лишённый мысли.

О том же

Неприятие остроумия коренится в усталости людей.

Политические деятели

Знания в области политики, которыми больше, чем мы, могут гордиться политические деятели, – это знания самых разнообразных фактов. И знания эти, как правило, сводятся лишь к тому, какую шляпу носит некий лидер некой партии.

О том же

Так называемые «доморощенные политики» такими знаниями не располагают, но если говорить об их проницательности, то в этом они не уступают политическим деятелям и, как правило, значительно превосходят их в пылкости, не преследующей цели извлечения каких-то выгод.

Факты

Как любят люди знать самые разные факты! Больше всего их интересует не то, что такое любовь. Их интересует, был ли Христос незаконнорожденным.

Странствующие воины

Раньше я думал, что странствующий воин вступал в бой с первым встречным фехтовальщиком, чтобы оттачивать своё военное искусство, но сейчас понимаю, что на самом деле целью было доказать – на всём свете нет человека сильнее. (После прочтения биографии Миямото Мусаси.)

Гюго

Это огромный ломоть хлеба, покрывающий всю Францию, но почти без масла.

Достоевский

Романы Достоевского изобилуют карикатурными образами. Правда, большинство повергнет в уныние и дьявола.

Флобер

Флобер научил меня тому, что и скука может быть прекрасной.

Мопассан

Мопассан напоминает лёд. А иногда – леденец.

По

Прежде чем создать сфинкса, По изучил анатомию. Именно в этом сокрыта тайна, как ему удалось потрясти грядущие поколения.

Логика одного капиталиста

«Художники продают произведения искусства, я продаю консервы из крабов – и не вижу никакой разницы. Но художники считают свои творения мировыми сокровищами. Следуя их примеру, я должен был бы бахвалиться консервами из крабов, по шестьдесят сэнов банка.

За свои шестьдесят лет я, недостойный, ни разу в жизни не позволил себе такого дурацкого самодовольства, как художники».

Критика Сасаки Мосаку-Куну

Ясное утро. Мефистофель, обратившись в доктора, читает в университете лекцию о критике. Разумеется, это не «Критика» Канта, а учение о том, как разбирать произведения прозы и драматургии.

«Друзья, думаю, вы поняли, о чём я рассказывал на прошлой неделе, и сегодня мы сделаем следующий шаг. Я познакомлю вас с “методом полуодобрения”. Что означает “метод полуодобрения”? Это метод, позволяющий полуодобрить то или иное художественное произведение, что следует из самого названия. Однако “полу” должно быть “худшей половиной”. Одобрять “лучшую половину” таким методом чрезвычайно опасно. Попробуйте использовать предложенный мной метод в отношении цветов японской сакуры. “Лучшая половина” цветов сакуры заключается в прелести цвета и формы. Но для того, чтобы пользоваться моим методом, необходимо одобрить не столько “лучшую”, сколько “худшую половину” – то есть запах цветов сакуры. И это позволит прийти к заключению, что “запах действительно есть, но не более того”. Ждёт ли нас провал, если вдруг вместо “худшей” нам придётся одобрять “лучшую половину”? Нет. Послушаем: “Цвет и форма действительно прекрасны. Но не более того”. Разве такое утверждение способно приуменьшить прелесть цветов сакуры? Отнюдь нет.

Таким образом, главная проблема критики – как принизить прозаическое или драматическое произведение. Но вряд ли есть необходимость снова говорить об этом.

Далее, по каким критериям следует различать “лучшую” и “худшую” половины? Для решения этой проблемы нужно обратиться к теории ценностей. Ценности, в чём мы давным-давно убеждены, заключены не в самом произведении, а в нашем восприятии, дающем ему оценку. Следовательно, критерием различения “лучшей” и “худшей” половин служит наше восприятие или любовь народа в ту или иную эпоху.

Например, сегодня народ не любит японские букеты. Значит, японские букеты плохи. Сегодня народ любит бразильский кофе. Значит, бразильский кофе, несомненно, хорош. Таким образом, художественная ценность того или иного произведения – его “лучшая” и “худшая” половины должны различаться, исходя из приведённого примера.

Не прибегая к такому критерию, использовать другие – будь то красота, истина или добро – не более чем комичный анахронизм. Вы обязаны выбросить прошлое, как старую соломенную шляпу. Представление о хорошем и плохом не может преодолеть пристрастий, а пристрастия и есть сочетание хорошего и плохого; любовь и ненависть тоже пристрастия – это не просто “метод полуодобрения”, а закон, о котором не следует забывать, коль скоро вы решили заниматься критикой.

Итак, в этом и состоит “метод полуодобрения”, а теперь мне бы хотелось обратить ваше внимание на слова “не более того”. Их нужно употреблять непременно. Во-первых, коль скоро мы говорим “не более того”, это значит: одобряем “то”, а именно “худшую половину”. При этом, во-вторых, мы отрицаем всё, кроме “того”. Следует также сказать, что слова “не более того” имеют ярко выраженную тенденцию к навязыванию своего мнения. И наконец, весьма деликатный третий момент – сама художественная ценность “того” отрицается приведённым выше простым, но не бросающимся в глаза способом. Разумеется, отрицая, мы никогда не должны называть причину отрицания. Отрицание высказывается лишь между строками – именно это и есть самая примечательная особенность слов “не более того”. Убить похвалой – вот значение слов “не более того”, призванных, якобы одобряя, на самом деле отрицать.

Мне представляется, что предлагаемый “метод полуодобрения” заслуживает гораздо большего доверия, чем “метод полного отрицания”, или “метод несбывшихся надежд”. Я рассказывал о нём на прошлой неделе, но кратко повторю, чтобы напомнить вам основные положения. Это метод, позволяющий полностью отрицать художественную ценность произведения, опираясь на неё. Например, отрицая художественную ценность той или иной трагедии, нужно остро критиковать её за то, что она трагедийна, неприятна, уныла. Можно критиковать и наоборот – ругать за то, что в ней отсутствует счастье, радость, лёгкость. Вот почему я и называю этот метод также “методом несбывшихся надежд”. “Метод полного отрицания”, или “метод несбывшихся надежд”, не может доставить полного удовлетворения, поскольку иногда вызывает подозрение в пристрастности. В то время как “метод полуодобрения”, во всяком случае наполовину, признаёт художественную ценность произведения, что позволяет легко создать впечатление беспристрастности.

Темой моей очередной лекции будет новое произведение Сасаки Мосаку “Летнее пальто”, поэтому прошу вас к следующей неделе разобрать его, используя “метод полуодобрения”. (Тут один из юных слушателей задаёт вопрос: «Сэнсэй, а нельзя ли использовать “метод полного отрицания”?») Нет, с использованием “метода полного отрицания” нужно хотя бы немного повременить: всё-таки господин Сасаки писатель, получивший в последние годы широкую известность, – поэтому ограничимся, я думаю, “методом полуодобрения”…»

Через неделю в студенческой работе, получившей высшую оценку, было сказано: «Написана умело. Не более того».

Родители и дети

Весьма сомнительно, что родители способны растить своих детей. Правда, коров и лошадей они растить могут, это верно. Однако воспитывать детей, опираясь на древние обычаи и объясняя их тем, что таковы естественные законы природы, не более чем отговорка, к которой прибегают родители. Если бы любые обычаи можно было оправдать ссылкой на естественные законы природы, то мы должны были бы оправдать и наблюдаемый у первобытных народов обычай похищать невест.

О том же

Любовь матери к ребёнку – самая бескорыстная любовь. Однако бескорыстная любовь менее всего помогает растить ребёнка. Под влиянием такой любви – или, во всяком случае, в основном под её влиянием – ребёнок становится либо деспотом, либо ничтожеством.

О том же

Первый акт жизненной трагедии человека начинается с появлением ребёнка.

О том же

С давних времён большинство родителей без конца повторяют такие слова: «Я оказался неудачником, но должен сделать всё, чтобы хотя бы мой ребёнок добился успеха».

Возможности

Мы не можем делать то, что хотим, и делаем лишь то, что можем. Это относится не только к нам как индивидуумам, но и к нашему обществу в целом. Возможно, и Бог не смог сотворить мир таким, каким бы ему хотелось.

Слова Мура

В записных книжках Джорджа Мура есть такие слова: «Великий художник тщательно выбирает место, где написать своё имя. И никогда не подписывает свои картины на одном и том же месте».

«Никогда не подписывает свои картины на одном и том же месте» – это, разумеется, относится к любому художнику, а не только к великому. Не будем осуждать Мура за такую неточность. Неожиданным показалось мне другое: «Великий художник тщательно выбирает место, где написать своё имя». Среди художников Востока никогда не было такого, кто бы недооценивал выбор места, куда поставить свою фамильную печать. Говорить о необходимости внимательного выбора такого места – трюизм. Думая о Муре, специально написавшем об этом, я не могу отделаться от мысли, как непохожи Восток и Запад.

Величина произведения

Судить о гениальности произведения в зависимости от его размера – значит допускать материальный подход к его оценке. Величина произведения – это лишь вопрос гонорара. «Портрет старика» Рембрандта я люблю гораздо больше, чем фреску Микеланджело «Страшный суд».

Мои любимые произведения

Мои любимые произведения – я имею в виду литературные – это произведения, в которых я могу почувствовать автора как человека. Человека, со всем, что ему присуще: мозгом, сердцем, физиологией, – но, как это ни печально, в большинстве своём они калеки. (Правда, великий калека может вызвать наше восхищение.)

Посмотрев «Радужную заставу»

Не мужчина охотится за женщиной. Женщина охотится за мужчиной. Шоу рассказал об этом факте в своей пьесе «Человек и сверхчеловек». Но он был не первым, кто это сделал. Я посмотрел «Радужную заставу» с Мэй Ланьфанем и узнал, что в Китае тоже есть драматург, обративший внимание на этот факт. Более того, в «Мыслях о драме», кроме «Радужной заставы», приводится множество пьес о сражениях, которые ведут женщины ради того, чтобы увлечь мужчину. Героиня из «Горы Дунцзяшань», героиня из «Казни сына у парадных ворот», героиня из «Горы Шуансошань» – все они принадлежат к подобным женщинам. Возьмём, к примеру, Ли Хуа, героиню «Любви к наезднице»: гарцуя на лошади, она не только пленила молодого полководца, но и женила его на себе, принеся при этом извинения его жене. Господин Ху Ши сказал мне: «Исключая “Четырёх учёных мужей”, я отрицаю художественную ценность всех постановок пекинской оперы. Но всё же они глубоко философские». Может быть, философ господин Ху Ши своими словами пытался смягчить своё громоподобное возмущение тем, что эти произведения не обладают достаточной художественной ценностью.

Опыт

Полагаться на один лишь опыт равносильно тому, чтобы полагаться на одну лишь пищу, не думая о пищеварении. В то же время полагаться на одни лишь свои способности, пренебрегая опытом, равносильно тому, чтобы полагаться на одно лишь пищеварение, не думая о пище.

Ахиллес

Утверждают, что у древнегреческого героя Ахиллеса была уязвимой только пята. Следовательно, чтобы знать Ахиллеса, нужно знать об ахиллесовой пяте.

Счастье художника

Самый счастливый художник – это художник, получивший славу в преклонные годы. В этом смысле Куникида Доппо отнюдь не несчастный художник.

Добрый человек

Женщина не всегда хочет, чтобы её муж был добряком, но мужчина всегда хочет иметь другом доброго человека.

О том же

Добрый человек больше всего похож на Бога на небесах. Во-первых, с ним можно поделиться своей радостью. Во-вторых, ему можно поплакаться. В-третьих, есть он или нет – неважно.

Преступление

«Ненавидеть преступление, а не того, кто его совершил» – это не так уж трудно. Большинство детей реализуют этот афоризм в отношении большинства родителей.

Персик и слива

«Хотя персик и слива безмолвны, люди торят тропу между ними» – так говорят мудрецы. Конечно, это неверно; что значит: «Хотя персик и слива безмолвны…»? Правильнее сказать: «Поскольку персик и слива безмолвны…»

Величие

Народ нередко восхищается величием людей и деяний, но испокон веку не было такого, чтобы народ любил встречаться с величием.

Объявление

«Сасаки Мосаку-куну» – раздел «Слов пигмея», опубликованных в двенадцатом номере, – ни в малейшей степени не свидетельствует о пренебрежении к этому писателю. В нём содержится насмешка над критиком, не признающим его творчества. Объявлять об этом означало бы, по-моему, пренебрегать умственными способностями читателей «Бунгэй сюндзю». Меня поразило, что один критик и в самом деле проявил пренебрежение к Сасаки-куну. Я слышал, что у него уже появились продолжатели. Потому-то я и делаю это краткое объявление. Я не собирался делать его публично. Оно появилось в результате подстрекательства нашего старшего товарища Сатоми Тона-куна. Читателей, возмущённых моим объявлением, прошу обращать свой гнев против Сатоми-куна.

Автор «Слов пигмея»

Дополнительное объявление

Опубликованное мной объявление: «Прошу обращать свой гнев против Сатоми-куна» – это, разумеется, шутка. Можете свой гнев против него и не обращать. От безмерного преклонения пред гениальностью всех, кого представляет названный мной критик, я проявил не свойственную мне нервозность.

Он же

Дополнение к дополнительному объявлению

В опубликованном мной дополнительном объявлении сказано: «От безмерного преклонения пред гениальностью всех, кого представляет названный мной критик» – это ни в коем случае не ирония.

Он же

Искусство

«Живопись живёт триста лет, каллиграфия – пятьсот, литература бессмертна», – сказал Ван Шан-чжэн, но Дуньхуанские раскопки показали, что живопись и каллиграфия продолжают жить и через пятьсот лет. А то, что литература бессмертна, – это ещё вопрос. Идеи не могут быть неподвластны времени. Наши предки при слове «Бог» видели перед собой человека в традиционной церемониальной одежде того времени, а мы при этом слове видим длиннобородого европейца. Надо полагать, то же может произойти не только с богом.

О том же

Помню, я как-то увидел портрет кисти Тосю Сяраку. Изображённый на нём человек держал у груди раскрытый веер, на котором – знаменитая зелёная волна Корина. Это, безусловно, усиливало колористический эффект картины в целом. Но, посмотрев через лупу, я увидел не зелёный цвет, а золотой, подёрнутый патиной. Я ощутил прелесть картины Сяраку – это факт, но факт и то, что я ощутил иную прелесть, чем та, которую уловил Сяраку. Подобные же изменения в восприятии, несомненно, мыслимы, когда речь идёт о литературе.

О том же

Искусство подобно женщине. Чтобы выглядеть привлекательней, оно должно быть в согласии с духовной атмосферой или модой своего времени.

О том же

Более того, искусство всегда в плену у реалий. Чтобы любить искусство народа, нужно знать жизнь этого народа. Чрезвычайный и полномочный посланник Англии сэр Резерфорд Олкок, который в храме Тодзэндзи подвергся нападению ронинов, воспринимал нашу музыку как какофонию. В его книге «Три года в Японии» есть такие строки: «Поднимаясь однажды по склону, мы услышали пение камышовки, напоминавшее пение соловья. Говорят, петь камышовку научили японцы. Удивительно, если это правда. Ведь японцы сами никогда не учились музыке» (том 2, глава 29).

Гений

Гения отделяет от нас всего лишь шаг. Но чтобы понять, что представляет собой этот шаг, нужно постичь некую высшую математику, по которой половина ста ри – девяносто девять ри.

О том же

Гения отделяет от нас всего лишь шаг. Современники обычно не понимают, что этот шаг – тысяча ри. Потомки слепы, чтобы увидеть, что этот шаг – тысяча ри. Современники из-за этого убивают гения. Потомки из-за этого же курят гению фимиам.

О том же

Трудно поверить, что и народ неохотно признаёт гения. К тому же такое признание всегда весьма комично.

О том же

Трагедия гения в том, что его окружают «скромной, приятной славой».

О том же

Иисус. Мы играли вам на свирели, и вы не плясали.

Они. Мы пели вам печальные песни, и вы не рыдали.

Ложь

Не нужно «отдавать свои голоса за тех, кто не защищает наших интересов». Любой республиканский строй утверждает ложь, будто вместо «наших интересов» устанавливаются «государственные интересы». Нужно помнить, что эта ложь не исчезает и при советской власти.

О том же

Взяв две слитые в одну идеи и тщательно исследовав точки их соприкосновения, вы сразу же обнаружите, как много заключено в них лжи. В этом причина того, что любое устойчивое выражение проблематично.

О том же

Не потому ли в нашем обществе всякий высказывающий рациональное суждение делает это на самом деле от нерациональности, потрясающей нерациональности.

Ленин

Больше всего меня потрясает то, что Ленин был самым обычным героем.

Азартная игра

Те, кто борется со случайностью, то есть Богом, всегда полны таинственного достоинства. Не составляют исключения и азартные игроки.

О том же

Испокон веку отсутствие среди увлечённых азартной игрой пессимистов показывает, как поразительно схожа азартная игра с жизнью человека.

О том же

Закон запрещает азартные игры не потому, что осуждает перераспределение богатства с их помощью, а лишь потому, что осуждает экономический дилетантизм.

Скептицизм

Скептицизм зиждется на некой вере – вере, что нет сомнения в сомнении. Возможно, здесь кроется противоречие. Но скептицизм в то же время сомневается в том, что может существовать философия, основанная на вере.

Правдивость

Став правдивым, мы обнаружим, что не каждый способен на это. Вот почему мы испытываем страх, решив быть правдивым.

Лживость

Я знал одну лгунью. Она была счастливее всех. Но все считали, что она лжёт, даже когда говорила правду, потому что лгала слишком искусно. Именно это в глазах окружающих было, несомненно, самой большой её трагедией.

О том же

Я тоже, как всякий художник, искусен во лжи. Но никогда не мог угнаться за лгуньей. Она помнила свою ложь многолетней давности, словно солгала пять минут назад.

О том же

Как ни прискорбно, но мне известно и другое. Бывает правда, о которой можно рассказать только с помощью лжи.

Господа

Господа, вы боитесь, что благодаря искусству молодёжь деградирует. Прошу вас, успокойтесь. Она деградирует не так быстро, как вы.

О том же

Господа, вы боитесь, что искусство отравляет народ. Но я прошу вас, успокойтесь. Уж вас-то искусству не отравить. Не отравить вас, не способных понять прелесть искусства двухтысячелетней давности.

Покорность

Покорность – это романтическое раболепие.

Замысел

Создавать что-либо не обязательно должно быть трудно. Но желать всегда трудно. Во всяком случае, желать то, что заслуживает быть созданным.

О том же

Желающие узнать свои достоинства и недостатки должны основываться на сделанном ими и посмотреть, что они собираются сделать в будущем.

Солдат

Идеальный солдат должен безоговорочно подчиняться приказу командира. Безоговорочно подчиняться – значит безоговорочно отказаться от критики. Следовательно, идеальный солдат должен прежде всего потерять разум.

О том же

Идеальный солдат должен безоговорочно подчиняться приказу командира. Безоговорочно подчиняться – значит безоговорочно отказаться от того, чтобы брать на себя ответственность. Следовательно, идеальный солдат должен предпочитать безответственность.

Военное образование

Военное образование не более чем передача знаний в области военной терминологии. Другие знания и навыки могут быть получены и помимо военного образования. Действительно, разве в военных и военно-морских школах не работают специалисты в области механики, физики, прикладной химии, языка? Это само собой разумеется, а кроме того, там работают и специалисты по кэндо, дзюдо, плаванию. К тому же, если вдуматься, сама военная терминология, в отличие от научной, является общеупотребительной. Таким образом, можно с полным основанием утверждать, что военного образования в чистом виде фактически не существует. И нельзя выдвигать в качестве проблемы то, чего фактически не существует.

Бережливость и воинственность

Нет ничего более бессмысленного, чем выражение «бережливость и воинственность». Воинственность – это расточительность в международном масштабе. Действительно, разве не расходуют великие державы огромные средства на вооружение? И если не хочешь выглядеть идиотом, лучше перефразировать это выражение так: «бережливость и расточительность».

Японцы

Думать, что мы, японцы, ещё две тысячи лет назад были верны императору и почитали родителей, всё равно что думать, будто бог Сарудахико употреблял косметику. Может быть, вообще пересмотреть все исторические факты?

Японские пираты

Японские пираты доказали, что и мы, японцы, вполне способны быть на равных с великими державами. В грабежах, резне, разврате мы нисколько не уступали испанцам, португальцам, голландцам, англичанам, приплывшим к нам в поисках «Золотого острова».

«Записки от скуки»

Меня часто спрашивают: «Вам, конечно, нравятся “Записки от скуки”?» Но, как это ни прискорбно, они никогда не доставляли мне удовольствия. Честно говоря, я не понимаю, что снискало этому произведению столь большую известность, хотя и признаю, что оно вполне подходит как учебник для средней школы.

Симптом

Один из симптомов любви – неотступная мысль, скольких она любила в прошлом, и чувство смутной ревности к этим воображаемым «скольким».

О том же

Ещё один симптом любви – острое желание находить похожих на неё.

Любовь и смерть

Мысль о смерти, которую вызывает любовь, как мне кажется, имеет в своей основе теорию эволюции. Самки пауков и пчёл сразу же после оплодотворения жалят и убивают самцов. Слушая оперу «Кармен» в исполнении итальянской труппы, я в каждом движении Кармен видел пчелу.

Замена

Любя женщину, мы нередко вступаем в связь с другой, которая служит ей заменой. И часто делаем это совсем не потому, что любимая отвергла нас. Иногда малодушие, иногда эстетика не позволяют нам ограничиться одной женщиной для наших жестоких развлечений.

Женитьба

Женитьба – эффективное средство регулирования чувственности. Но она не может служить столь же эффективным средством регулирования любви.

О том же

Женившись, когда ему было за двадцать, он после этого ни разу не влюблялся. Как это вульгарно!

Большая занятость

От любовных приключений нас спасает не рассудок, а скорее слишком большая занятость. Чтобы полностью отдаваться любви, прежде всего необходимо время. Вспомните любовников прошлого: Вертера, Ромео, Тристана – всё это люди праздные.

Мужчина

Настоящему мужчине работа всегда была дороже любви. Если сомневаетесь в этом, прочтите письма Бальзака. Он писал графине Ганской: «Если б это письмо обратить в рукопись, сколько франков оно стоило бы!»

Хорошие манеры

Давным-давно к нам домой приходила парикмахерша, у неё была дочь. Я до сих пор помню бледное личико этой девочки лет двенадцати. Парикмахерша строго следила за её манерами. Она наказывала дочь всякий раз, когда та лежала на татами, не подложив под голову валик. А недавно мне рассказали, что незадолго до землетрясения эта девушка стала гейшей. Узнав об этом, я, естественно, пожалел девушку, но в то же время не мог сдержать улыбку. Став гейшей, она, несомненно, следуя строгим поучениям матери, подкладывает под голову валик.

Свобода

Свободы хотят все. Но так кажется только со стороны. На самом же деле в глубине души свободы не хочет никто. Разве не доказывается это тем, что даже бандит, который, нисколько не колеблясь, лишит жизни любого, будет утверждать, что убил человека только во имя блага государства? Однако свобода – это отсутствие всяких ограничений, то есть возможность считать ниже своего достоинства разделить ответственность за что бы то ни было, будь то Бог, будь то нравственность, будь то общественные традиции.

О том же

Свобода подобна горному воздуху. Для слабых она непереносима.

О том же

Видеть свободу – всё равно что зрить лик Божий.

О том же

Свободомыслие, свободная любовь, свободная торговля – в бокал каждой из этих «свобод» влито довольно много воды, к тому же воды несвежей.

Слово и дело

Чтобы считаться человеком, у которого слово не расходится с делом, нужно достичь совершенства в умении оправдываться.

Уловка

Даже если бы существовал мудрец, не обманувший в своей жизни ни одного человека, нет мудреца, не обманывавшего человечество. Самая действенная уловка буддийского священника – духовный макиавеллизм.

Искусство для искусства

Рьяные поборники искусства для искусства в большинстве своём импотенты в искусстве, подобно тому, как рьяные националисты в большинстве своём люди, лишённые родины. Никому из нас не нужно то, что мы уже имеем.

Исторический материализм

Если бы каждый прозаик должен был изображать жизнь, основываясь на историческом материализме Маркса, то поэт должен был бы воспевать солнце и луну, горы и реки, основываясь на гелиоцентрической теории Коперника. Вместо слов «Солнце утонуло на западе» сказать: «Земля повернулась на столько-то градусов, столько-то минут». Вряд ли это можно назвать изящной словесностью.

Китай

Личинка светлячка, поедая улитку, никогда не убивает её до конца. Она лишь парализует её, чтобы всё время иметь для еды свежее мясо. Позиция нашей японской империи, а также и других держав в отношении Китая, ничем, собственно, не отличается от позиции светлячка в отношении улитки.

О том же

Самая большая трагедия нынешнего Китая состоит в том, что у националистических романтиков, то есть у «Молодого Китая», нет человека, подобного Муссолини, который был бы способен дать им железное воспитание.

Роман

Правдоподобный роман не тот, в котором просто мало случайностей в развитии событий. Это роман, в котором случайностей меньше, чем в жизни.

Литературное произведение

Словам в литературном произведении должна быть придана красота, большая, чем та, которой они обладают в словаре.

О том же

Все они, как Тёгю, заявляют: «Стиль – это человек», – но каждый из них в глубине души считает: «Человек – это стиль».

Лицо женщины

Странно, но лицо женщины, охваченной страстью, становится как у молоденькой девушки. Правда, эта страсть может быть обращена и к зонтику.

Житейская мудрость

Поджигать гораздо легче, чем тушить. Эту житейскую мудрость исповедовал герой «Bel ami»[38]. Не успев завести любовницу, он начинал обдумывать, как порвать с ней.

О том же

Житейская мудрость учит не страдать от недостатка пылкости. Гораздо опаснее недостаток холодности.

Материальное богатство

Лишённый материального богатства лишён и богатства духовного – так было в двухтысячелетней древности. Сегодня иначе – обладающие материальным богатством лишены богатства духовного.

Они

Я всегда изумлялся, в каком согласии живут эти супруги, не любя друг друга. А они изумляются, в каком согласии умирают влюблённые пары.

Слова, рождённые писателем

«Трясётся», «бездельник высшей марки», «бравирующий пороками», «избитый» – все эти слова и выражения ввёл в литературу Нацумэ-сэнсэй. Подобные слова, рождённые писателем, появлялись и после него. Самый последний пример – выражения, рождённые Кумэ Macao: «кривоулыбчивость», «упорное малодушие». Уно Кодзи придумал выражение «трижды и более». Мы снимаем шляпу обычно непроизвольно, но иногда снимаем её совершенно сознательно перед человеком, которого считаем своим врагом, чудовищем или мерзким типом. И совсем не случайно в статье, ругавшей одного писателя, использованы выражения, созданные самим писателем.

Дети

Почему мы любим маленьких детей? Главная причина в том, что мы можем не опасаться обмана только с их стороны.

О том же

Мы не стыдимся открыто продемонстрировать своё равнодушие и свою глупость лишь перед маленькими детьми или перед собакой и кошкой.

Икэ Тайга

«О Тайге судят по тому, что он был довольно беспечным человеком, чуждался людей и даже после женитьбы на Гёкуран оставался в неведении о супружеских отношениях.

История о том, что Тайга, женившись, не знал, что представляют собой супружеские отношения, интересна тем, что показывает, насколько он был не от мира сего, но можно сказать, что это была глупейшая, лишённая здравого смысла история».

Как показывает приведённая цитата, и сегодня ещё среди художников и историков искусства остались люди, верящие в это. Возможно, Тайга, женившись на Гёкуран, и не вступил с ней в супружеские отношения, но тот, кто на этом основании верит, будто ему были неведомы такие отношения, должно быть, страдает повышенной чувственностью и убеждён, что, зная о существовании такого рода отношений, нельзя не вступить в них.

Огю Сорай

Жаль, что Огю Сорай, жуя поджаренные бобы, поносил древних. И хотя я был убеждён, что он ел поджаренные бобы из экономии, зачем нужно было поносить древних, понять не мог. Но теперь я пришёл к мысли: ругать древних было гораздо безопаснее, чем современников.

Писатель

Чтобы заниматься сочинительством, прежде всего необходим творческий пыл. А чтобы зажечь в себе творческий пыл, прежде всего необходимо здоровье. Пренебрегать шведской гимнастикой, вегетарианством, диастазой может лишь тот, у кого нет намерения заниматься сочинительством.

О том же

Решивший заняться сочинительством, каким бы горожанином до мозга костей он ни был, должен в душе превратиться в варвара.

О том же

Стыдиться себя тому, кто решил заняться сочинительством, – грешно. В душе человека, стыдящегося себя, не появятся ростки самобытности.

О том же

Сороконожка. Попробуй походить.

Бабочка. Хм, попробуй полетать.

О том же

Изящество заключено в затылке писателя. Сам он увидеть его не способен. А если и попытается увидеть, то сломает себе шею.

О том же

Критик. Ты ведь пишешь только о людях труда, верно?

Писатель. А существует ли человек, способный писать обо всём?

О том же

Во все времена гений вешал свою шляпу на гвоздь, до которого нам, простым смертным, не дотянуться. И не потому, что не смогли найти скамеечку.

О том же

Таких скамеечек сколько угодно в лавке старьёвщика.

О том же

Любой автор в некотором смысле обладает гордостью столяра. Но в этом нет ничего зазорного. Любой столяр в некотором смысле обладает гордостью автора.

О том же

Более того, любой автор в некотором смысле владеет лавкой. Как, я не продаю своих произведений? Это только когда ты их не покупаешь. Или когда я могу и не продавать.

О том же

Счастье актёров и певцов в том, что их произведения не остаются, – можно думать и так.

Защита

Защищать себя гораздо труднее, чем других. Сомневающиеся – посмотрите на адвоката.

Женщина

Здравый рассудок приказывает: «Не приближайся к женщинам», – здравый инстинкт приказывает прямо противоположное: «Не избегай женщин».

О том же

Женщина для нас, мужчин, поистине сама жизнь. Например, она источник всех зол.

Рассудок

Я презираю Вольтера: если отдаться во власть рассудка, это станет истинным проклятием всего нашего существования, – но в нём находил счастье автор «Кандида», опьянённый всемирной славой!

Природа

Причина, почему мы любим природу, по крайней мере одна из причин, заключается в том, что природа не ревнует и не обманывает, как мы, люди.

Житейская мудрость

Важнейшая заповедь житейской мудрости – жить так, чтобы, презирая социальные условности, не вступать в противоречия с социальными условностями.

Поклонение женщине

Гёте, поклонявшийся той, которая «навсегда осталась женщиной», был поистине одним из счастливейших людей, а Свифт, презиравший самок йеху, умер безумцем. Не было ли это проклятием женщин? Или проклятием разума?

Разум

Разум позволил мне понять бессилие разума.

Судьба

Судьба не столько случайность, сколько необходимость. Слова «Судьба заключена в характере» родились не от её игнорирования.

Профессора

Пользуясь медицинской терминологией, можно сказать, что профессора, читая лекции по литературе, должны быть клиницистами. А они никогда не могли нащупать пульс жизни. Некоторые же из них, сведущие в английской и французской литературе, плохо осведомлены о родной.

Единство знаний и морали

Мы не знаем даже самих себя. Нам трудно подступиться и к тому, что мы знаем. Метерлинк, написавший «Мудрость и судьбу», не знал ни что такое мудрость, ни что такое судьба.

Искусство

Самое трудное искусство – жить свободно. Правда, «свободно» не означает «бесстыдно».

Свободомыслящие

Слабость свободомыслящих состоит в том, что они свободомыслящие. Они не готовы, как фанатики, к жестоким сражениям.

Судьба

Судьба – дитя раскаяния. Или раскаяние – дитя судьбы.

Его счастье

Его счастье в том, что он необразован. В то же время его несчастье в том… о-о, как всё это скучно!

Прозаик

Самый лучший прозаик – «умудрённый жизнью поэт».

Слово

Любое слово, подобно монете, имеет две стороны. Например, одна из сторон слова «чувствительный» – «трусливый», не более того.

Кредо материалиста

«Я не верю в Бога. Но верю в нервы».

Идиот

Идиот всех, кроме себя, считает идиотами.

Житейский талант

«Ненавидеть» – один из житейских талантов.

Покаяние

В старину люди каялись перед Богом. Сегодня люди каются перед обществом. Видимо, никто за исключением идиотов и негодяев не может без покаяния превозмочь тяготы жизни.

О том же

Но насколько можно верить таким покаяниям – это уже другой вопрос.

После прочтения «Новой жизни»

Была ли на самом деле эта «новая жизнь»?

Толстой

Прочитав «Биографию Толстого» Бирюкова, понимаешь, что «Моя исповедь» и «В чём моя вера» – ложь, но ничьё сердце не страдало так, как сердце Толстого, рассказывавшего эту ложь. Его ложь кровоточила сильнее, чем правда прочих.

Две трагедии

Трагедией жизни Стриндберга была «открытость», трагедией жизни Толстого, как это ни прискорбно, не была «открытость», поэтому жизнь последнего закончилась трагедией, ещё большей, чем у первого.

Стриндберг

Он знал всё. И при этом беззастенчиво выставлял эти свои знания напоказ. Беззастенчиво… Нет, как и мы, с определённым расчётом.

О том же

Стриндберг в своих «Легендах» рассказывает, что он пытался на собственном опыте узнать, мучительна смерть или нет. Но такой опыт – дело нешуточное. Он тоже оказался одним из тех, кто «хотел, но не смог умереть».

Некий идеалист

Он нисколько не сомневался, что по своей сущности реалист, но он идеализировал себя.

Страх

Вооружаться заставляет нас страх перед врагом, причём нередко перед несуществующим, воображаемым врагом.

Мы

Мы все стыдимся себя и в то же время боимся. Но никто честно в этом не признается.

Любовь

Любовь – это поэтическое выражение полового влечения. Во всяком случае, половое влечение, не выраженное поэтически, не стоит того, чтобы называться любовью.

Тонкий ценитель

Он в самом деле был знатоком. Даже любви он не представлял себе, не связанной со скандалом.

Самоубийство

Единственное чувство, общее для всех людей, – страх смерти. Видимо, не случайно самоубийство осуждается как акт безнравственный.

О том же

Защита Монтенем самоубийства в чем-то верна. Не совершающие самоубийства не просто не совершают его. Они не могут его совершить.

О том же

Если хочешь умереть, можешь умереть в любое время. Попробуй сделать это.

Революция

Завершив одну революцию, начнём новую. Тогда мы сможем ещё сознательнее, чем сегодня, испытывать тяготы жизни.

Смерть

Майнлендер предельно точно описывает прелесть смерти. Действительно, испытав в какой-то момент прелесть смерти, вырваться из её лап нелегко. Более того, кружась вокруг неё, мы всё больше и больше приближаемся к ней.

«Азбучная танка»

Все необходимые в жизни идеи исчерпаны в «азбучной танке».

Судьба

Наследственность, обстоятельства, случайность – вот три фактора, определяющие нашу судьбу. Радующиеся могут радоваться, но осуждать других – безнравственно.

Насмешники

Насмехающиеся над другими боятся насмешек над собой.

Слава одного японца

Дайте мне Швейцарию. Или хотя бы свободу слова.

Человеческое, слишком человеческое

Человеческое, слишком человеческое, как правило, нечто животное.

Некий умник

Он был убеждён, что негодяем мог бы стать, но идиотом никогда. Прошли годы – негодяем он так и не смог стать, а идиотом стал.

Греки

О, греки, сделавшие Юпитера богом отмщения! Вам было ведомо всё.

О том же

Но это показывает в то же время, сколь медленно прогрессирует человечество.

Священное Писание

Мудрость человека несопоставима с мудростью народа. Если бы только оно было попонятнее…

Некий преданный сын

Он был предан своей матери. Зная, конечно, что его ласки и поцелуи служат чувственному утешению матери-вдовы.

Некий сатанист

Он был поэт-сатанист. Но, разумеется, в реальной жизни он лишь однажды покинул своё безопасное убежище и достаточно натерпелся.

Некий самоубийца

Однажды из-за совершённого пустяка он решил покончить жизнь самоубийством. Но покончить с собой из-за такого ничтожного повода – это ранило его самолюбие. С пистолетом в руке он произнёс надменно: «Даже Наполеон, когда его укусила блоха, подумал лишь: “Чешется”».

Некий левак

Он был левее ультралевых. И поэтому презирал ультралевых.

Бессознательное

Особенность нашего характера, самая примечательная особенность – стремление преодолеть наше сознание.

Гордыня

Больше всего нам хочется гордиться тем, чего у нас нет. Вот пример. Т. прекрасно владеет немецким, но на его столе всегда лежат только английские книги.

Идол

Никто не возражает против низвержения идолов, но в то же время не возражает и против того, чтобы его самого сделали идолом.

О том же

Однако никто не может создать идола. Исключая, разумеется, судьбу.

Обитатели рая

Обитатели рая прежде всего должны быть лишены желудка и детородного органа.

Некий счастливец

Он был примитивнее всех.

Самоистязание

Самый яркий симптом самоистязания – видеть во всём ложь. Нет, не только это: ещё и не испытывать ни малейшего удовлетворения от того, что видишь ложь.

Взгляд со стороны

Испокон веку самым большим смельчаком казался самый большой трус.

Человеческое

Мы, люди, отличаемся тем, что совершаем ошибки, которых никогда не совершают боги.

Наказание

Самое страшное наказание – не быть наказанным. А если боги освободят от наказания… Но это уже другой вопрос.

Преступление

Авантюрные действия в сфере нравственности и закона – это и есть преступление. Потому-то любое преступление овеяно легендарностью.

Я

У меня нет совести. У меня есть только нервы.

О том же

Я нередко думал об окружающих: «Хоть бы ты умер». А ведь среди них были даже мои близкие родственники.

О том же

Я часто думал: «Когда я влюблялся в женщину, она всегда влюблялась в меня. Как было бы хорошо, если бы, когда я начинал её ненавидеть, она бы тоже начинала ненавидеть меня».

О том же

После тринадцати лет я часто влюблялся и начинал сочинять лирические стихи, но всегда освобождался от любви, не заходя слишком далеко. Это объяснялось не тем, что я был слишком уж нравствен. Просто я не забывал всё как следует подсчитать в уме.

О том же

С любой, даже самой любимой женщиной мне было скучно разговаривать больше часа.

О том же

Я много раз лгал. Но когда я пытался записать произнесённую мною ложь, она становилась бесконечно жалкой.

О том же

Я никогда не ропщу, если мне приходится делить с кем-то женщину, но если, к счастью или несчастью, ему это неизвестно, в какой-то момент начинаю испытывать к такой женщине отвращение.

О том же

Я никогда не ропщу, если мне приходится делить с кем-то женщину, но только при двух условиях – либо я с ним совершенно незнаком, либо он мне бесконечно далёк.

О том же

Я могу любить женщину, которая, любя кого-то, обманывает мужа, но питаю глубокое отвращение к женщине, которая, любя кого-то, пренебрегает детьми.

О том же

Меня делают сентиментальным лишь невинные дети.

О том же

Когда мне не было и тридцати, я любил одну женщину. Однажды она сказала мне: «Я очень виновата перед вашей женой». Я не чувствовал перед женой никакой вины, но слова женщины запали мне в душу и я подумал: «Может быть, я виноват и перед этой женщиной?» Я до сих пор испытываю нежность к ней.

О том же

Я был безразличен к деньгам, разумеется потому, что на жизнь мне всегда хватало.

О том же

Я был почтителен с родителями потому, что они были пожилыми людьми.

О том же

Двум-трём своим приятелям я ни разу в жизни не солгал, хотя и правду не говорил, потому, что и они не лгали мне.

Жизнь

Даже если за революцией последует следующая революция, жизнь людей за исключением «избранного меньшинства» останется безрадостной. «Избранное меньшинство» – другое название для «идиотов и негодяев».

Народ

И Шекспир, и Гёте, и Ли Тайбо, и Тикамацу Мондзаэмон – все когда-то умирают. Но искусство оставляет семена в душе народа. В 1923 году я написал: «Пусть драгоценность разобьётся, черепица уцелеет». Я непоколебимо убеждён в этом и поныне.

О том же

Слушай ритм ударов молота. До тех пор пока этот ритм будет звучать, искусство не погибнет. (Первый день первого года Сёва.)[39]

О том же

Я, конечно, потерпел поражение, но то, что создало меня, несомненно, создаст ещё кого-то. Гибель одного дерева – проблема малозначащая, пока существует огромная земля, хранящая в себе бесчисленные семена. (В тот же день.)

Мысль, посетившая меня однажды ночью

Сон приятнее смерти. По крайней мере отдаться ему легче – это несомненно. (Второй день первого года Сёва.)

Дополнения к «Словам пигмея»

Мистицизм

Цивилизация не позволит мистицизму отступить или исчезнуть. Более того, она даёт ему возможность стремительно продвигаться вперёд. Люди древности верили, что наш прародитель – Адам. В этом смысле они верили в Книгу Бытия. Современные люди, даже школьники, верят, что мы произошли от обезьяны. В этом смысле они верят Дарвину. Таким образом, и люди древности, и современные люди неизменно верят книгам. Более того, люди древности всегда имели перед собой Книгу Бытия. Современные же люди за исключением небольшого числа специалистов не читали книг Дарвина и верят в его теорию совершенно равнодушно. Считать, что мы произошли от обезьяны, не есть блестящая, яркая вера, под стать вере в землю, которой коснулось дыхание Яхве, в то, что нашим прародителем был Адам.

Речь идёт не только об эволюционной теории. Людей, которые по-настоящему знают, что Земля круглая, совсем немного. Большинство же, как их учили в школе, лишь верят рисунку, на котором изображена круглая Земля. Спросите у них, почему она круглая, никто, начиная с высших глупцов, с премьер-министра, и кончая низшими глупцами, чиновниками, не сможет ответить – это факт.

Приведу ещё один пример: никто из современных людей не верит в привидения подобно людям древности, но до сих пор время от времени рассказывают об увиденных привидениях. Почему же не верят этим рассказам? Потому что те, кто видит привидения, находятся во власти суеверий. Почему же они охвачены суевериями? Потому что видят привидения. Подобная аргументация, разумеется, всего лишь логическая ошибка, именуемая порочным кругом.

Тем более что сложнейшие вопросы опираются только на веру. Мы не прислушиваемся к разуму, наоборот: прислушиваемся только к чему-то выходящему за его пределы. Я говорю «к чему-то», потому что в поисках нужного слова не мог найти ни одного более подходящего. Если всё же постараться отыскать слово, которое можно было бы использовать вместо «к чему-то», то можно прибегнуть к таким, например, символам, как роза, рыба, свеча. Неплоха для этого и наша шляпа. Подобно тому, как мы с лёгкостью вместо шляпы с пером надеваем разного вида фетровые, не задумываясь, верим и в то, что наши предки произошли от обезьяны, верим в существование привидений, верим, что Земля круглая. Те, кто думает, что я лгу, пусть вспомнят, как приветствовали в Японии профессора Эйнштейна и его теорию относительности. Это было празднеством мистицизма, непостижимо торжественной церемонией. Почему все были охвачены таким безумным энтузиазмом, не знает даже глава «Кайдзо», господин Ямамото.

Эйнштейн не был ведь великим мистиком, как Сведенборг или Бёме. Мы действительно люди цивилизованные. В то же время наша вера не выставляется напоказ в витрине Мицукоси. Нашей верой руководит подчас труднообъяснимая мода. Или пристрастия сродни воле Божьей. Во всяком случае, нельзя не испытывать некоторого удовлетворения от одной мысли, что Си Ши и Кёё-кун произошли от обезьяны.

Слова одного члена группы самообороны

Итак, я вошёл в группу самообороны. Нынешней ночью звёзды льют холодный свет на ветви деревьев. Кажется, подул лёгкий ветерок. Ну вот, лягу на эту плетёную кушетку, закурю манильскую сигару и с удовольствием отдежурю ночь. Если пересохнет в горле, можно будет приложиться к фляжке с виски. К счастью, в кармане осталась плитка шоколада.

Прислушайся, в гнёздах на ветках высоких деревьев волнуются птицы. Разве ты не знаешь, что из-за недавнего Великого землетрясения в тяжёлом положении оказались даже они. Но мы, люди, потеряв одежду, пищу, кров – то есть всё, что входит в понятие «жизненные блага», – испытываем невероятные страдания. Нет, дело не только в одежде, еде, крове. Мы терпим по меньшей мере неудобства хотя бы из-за того, что не можем выпить лимонада. Что за жалкое животное двуногий зверь, именуемый человеком! После того как утеряна цивилизация, мы должны защитить последнее – нашу жизнь, огонёк которой чуть теплится на ветру. Смотри. И птицы уже тихо спят. Птицы, которым неведомы пуховое одеяло и подушка!

Птицы уже тихо спят. И сны их спокойнее наших. Они живут лишь настоящим. Мы же, люди, должны жить ещё и прошлым, и будущим. Это значит, должны испытывать страдания от раскаяний и беспокойств. Как же мрачно отразится на нашем будущем в первую очередь недавнее Великое землетрясение. Токио сгорел дотла, и мы, страдая от сегодняшнего голода, страдаем и от голода, который наступит завтра. Птицам подобные страдания, к счастью, неведомы. Нет, не только птицам. Те, кому ведомы страдания во всех трёх стадиях существования, лишь мы, люди.

Коидзуми Якумо говорил, кажется, что хочет стать не человеком, а бабочкой. Бабочкой… посмотри на того мотылька. Если счастье – это минимум страданий, то мотылёк, видимо, счастливее нас. Однако мы, люди, испытываем и радости, неведомые мотыльку. Мотыльку, наверное, неведома такая печаль, как самоубийство в связи с разорением или утратой любви. Но разве может мотылёк, подобно нам, питать радостные надежды? Я до сих пор помню. Помню, как в древней столице Лояне, едва освещённом луной, я жалел несметное полчище мотыльков, не знавших ни строчки из стихов Ли Тайбо!

Однако Шопенгауэр… ну ладно, оставим философию. Верно лишь одно – так или иначе, мы мало чем отличаемся от налетевших туда мотыльков. А если это верно, то нужно ещё больше дорожить всем, что связано с человеческими чувствами. Природа лишь безучастно наблюдает за нашими страданиями. Мы должны жалеть друг друга. Тем более нельзя радоваться резне – ведь задушить своего оппонента намного легче, чем победить в споре. Мы должны жалеть друг друга. Разве не говорит об этом учение, преподанное нам пессимизмом Шопенгауэра?

Кажется, уже за полночь. Над моей головой по-прежнему льют холодный свет звёзды. Послушай, хлебни виски. Продолжая лежать на кушетке, я решил погрызть шоколад.

Молодой клён

Стоит прикоснуться рукой к стволу молодого клёна, как покрывающие его ветви молодые побеги, точно нервы, начинают трепетать. Нервозность растения!

Жаба

Самый красивый цвет китайской гвоздики имеет язык жабы.

Ворона

Однажды в ясную погоду после снегопада, когда уже наступили сумерки, на крыше соседнего дома я увидел синюю ворону.

Разрозненные заметки

Тикудэн

Тикудэн был хорошим человеком. Если прибегнуть к оценке Ромена Роллана, человек в нём превосходил хорошего художника. Среди известных художников он был лучшим, исключая Тайгу. Талант Санъё не шёл ни в какое сравнение с талантом Тику-дэна, хотя они и были близкими приятелями, даже друзьями. Когда Санъё развлекался в Нагасаки, его заподозрили в том, что он посещает район красных фонарей, и он сочинил такое стихотворение: «Дома моего возвращения ждёт жена, вот уже три года никто не разделяет моего ложа». Более предусмотрительный Тикудэн, тоже из Нагасаки, прислал стихи, в которых с полной откровенностью и иронией рассказал о том, как он проводит там время: «Особенно не напиваемся, встречаемся с прелестными непродажными девушками, любуемся гравюрами вод и гор Сюбуна». Тикудэна называли мастером трёх видов искусства: поэзии, каллиграфии и живописи, – но в классической японской поэзии он был не особенно силён. Живопись его воспринималась всеми, а вот поэзия танка не волновала. Кроме того, он проявлял мастерство в подборе ароматических палочек, проведении чайной церемонии, но, поскольку в этих искусствах я разбираюсь не очень хорошо, мне трудно сказать, насколько он преуспел в этом. О нём передают такой интересный анекдот, будто, когда создавал картину «Грибы», чтобы мужчина перестал восхищаться огромной корзиной, полной хорошо промытых грибов шиитаке, он попросил натурщика состроить кислую мину, сказав: «Смотри на них так, будто видишь наши страдания». Тикудэн ломал голову над тем, как привлечь к себе внимание простых людей, но мало преуспел в этом. Рассуждая о трудностях, выпадавших на долю выдающихся личностей, мастера, иногда люди плохие, нередко прибегали к вымыслу, чтобы поиздеваться над их пустотой и никчёмностью. Это делали даже такие люди, как Санъё. Думаю, не погрешу против истины, если скажу, что про Тикудэна даже соврать такое было невозможно. Повторю, он был хорошим человеком. Прочитав книгу «Таномура Тикудэн», я ещё больше утвердился в том, что он был вполне хорошим человеком. Автор книги Сейма Сиро, продаётся она в книжном магазине Тёбундо.

Странные истории

Девушка приносила на какую-то фабрику завтраки. Один рабочий в конце концов будто ополоумел от желания лизнуть её в щёчку.

Морское побережье где-то в Америке. Женщина переодевается, чтобы искупаться в море, вор крадёт её одежду, и почти целый день она не может выйти из кабины для переодевания. Через некоторое время вора ловят, но обвиняют в том, что он, использовав чувство стыда женщины, подверг её незаконному тюремному заключению.

В электричке мужчина наступил на ногу пожилой женщине, с досады та в свою очередь, наступила ему на ногу и произнесла целую тираду: «Хочу сказать вам, что я нечаянно наступила этому человеку на ногу, а он сделал это специально». Мужчина, который наступил на ногу по оплошности, промолчал. Эта пожилая женщина не была, конечно, последовательницей известной учёной Ядзимы Кадзико.

На свете, как это ни парадоксально, существуют подобные рассказы, похожие на ложь. Я их слышал от Оана Итиютэя.

Басё

Перечитываю «Соломенный плащ обезьяны». Среди рэнку Басё, Кёрая, Бонтё есть много мест волнующей зрелости. В особенности места, передающие невыразимое настроение.

Ящик с рисом, полуприкрытый крышкой.           Тё

Я сломал его, недолго пробыв в хижине.             Сё

Жизнь прекрасна, ведь составлена антология.     Рай

То, как Басё продолжил первую строку: «Я сломал его, недолго пробыв в хижине», напоминает свист в воздухе палки Дэ Шаня, буквально захватывает дыхание. Ужасно, что ему пришла на ум такая строка. Смог ли бы тот же Бонтё поднять после этого на него глаза?

У Бонтё есть такая строка:

Округлый серый журавль, спящий в полдень.    Сё

Тихо колышется тростник.                          Тё

Такое продолжение предложил Бонтё – достаточно слабое. Способный, но не выдающийся человек, кувыркнись он хоть сто раз, безусловно, не способен найти продолжение этой строки Басё.

Вдохнуть жизнь или убить всего в семнадцати слогах – меня поражает, как свободно владеет этим Басё. Стихи западных поэтов японцы не считают такими уж интересными, может быть, потому, что не понимают их. «Да, действительно» – лишь так они проявляют свой интерес к европейскому стихотворению. Точно так же смогут ли европейцы, сколько им ни объясняй, понять величие Басё – это вопрос вопросов.

Стрекоза

Я вижу сидящую на ветке стрекозу. Её четыре крылышка не горизонтальны: два передних идут под углом тридцать градусов. Стоило подуть ветру, эти крылышки сразу же подстроились под него. Ветка колышется, но стрекоза не улетает, спокойно колышется вместе с ней. Всмотревшись, видишь, что вслед за усилением или ослаблением ветра сильно меняется и угол наклона крылышек. Красноватая стрекоза. Ветка, на которой сидела стрекоза, сухая. Я увидел её, стоя на утёсе.

(На горячем источнике в Аонэ).

Детство

Есть много новелл, в которых я описываю своё детство. Но лишь немногие из них написаны так, будто это ощущения ребёнка. Сразу ясно, что написаны они взрослым человеком, возвратившимся в свои детские годы. В этом смысле новый подход предложил Джеймс Джойс.

Во всяком случае, «Портрет художника в юности» Джойса написан так, как ощущает происходящее ребёнок. Или, возможно, создаётся впечатление, что хотя бы частично так ощущал ребёнок. Всё же это редкость из редкостей. Вряд ли найдётся другой человек, способный написать подобное произведение. Думаю, это было правильным решением прочитать его.

«Дневник Татимондо»

В «Дневнике Татимондо» 25 января Коё позволил своим ученикам вместе с ним сделать свои записи: так сказать, соединить орхидею с травой. Фуё высказал пожелание «быть ростом в один сун», Сюнъё – «дожить до сорока», а Коё высказал пожелание, чтобы «на европейском континенте был установлен мраморный памятник японскому трёхстишию». Сюнъё уже имел в своей библиотеке китайский роман «Путешествие на Запад», Фуё – самые разные иероглифические словари, Коё – европейскую энциклопедию. В отличие от своих учеников Коё был чрезмерно увлечён Западом. Неприятным в этом было то, что возникало желание именно в этом усматривать величие Коё. В записи от 23 января есть такие строки: «Сегодня вечером (Я) – написал Я и подумал: просижу теперь до рассвета. И всё равно не закончу рукописи. Перепачкаю в угле кимоно – ведь ночь холодная». Я читал их с радостью. (Я) – это (Я) «Золотого демона».

В соседней комнате

– Сестра, что это?

– Дземмай – папоротник.

– Значит, ты собираешься сварить потом папоротниковый кофе?

– Ну и дура же ты. Лучше бы помолчала. Твои слова ставят меня в идиотское положение. Это кофе гэммай – из неочищенного риса.

Старшей сестре лет четырнадцать-пятнадцать, младшей – двенадцать. Сёстры с альбомами для этюдов отправляются рисовать с натуры. День дождливый, и натурой они служат друг другу. Их отец элегантный человек лет пятидесяти. Видимо, он тоже имеет склонность к живописи.

(На горячем источнике в Аонэ).

Молодость

Мокубэй всегда был одет в чёрное кимоно хабутаэ из дорогой шёлковой ткани. Это было похоже на роскошь, но некоторые говорили, что так даже экономнее. По их словам, он, человек всё же молодой, хотя и понимал всю прелесть желания иметь более скромное кимоно, но, до того как надеть хабутаэ, перепробовал множество дел. Эти слова вполне подходят для того, чтобы написать художественное произведение. Какое лучше всего – я представляю себе, хотя и туманно, но, прежде чем отправиться в путь навстречу этой идее, мне бы всё-таки хотелось испробовать и другие маршруты. Чем довольствоваться лёгкой добычей, я бы предпочёл положиться на молодёжь. Может быть, успокоить себя этим не столь уж похвально, ведь я всё-таки сын греха.

Страстная любовь

Если хочешь изобразить страстную любовь мужчины и женщины, то без рассказа об их физической близости не обойтись. Однако должностные лица запрещают это. Поэтому писатель в своём рассказе вынужден идти окольным путём, скрашивая детали и многое скрывая. «Цзинь, Пин, Мэй» – это роман о не имеющей себе равной во все времена страстной любви, и о физической близости в нём рассказывается откровенно, без всякого стеснения. Если бы должностные лица были не так придирчивы, появились бы, несомненно, романы, пусть и не столь откровенные, но гораздо глубже, чем сейчас, изображающие страстную любовь.

В Европе, как и следовало ожидать, существуют романы, подобные «Цзинь, Пин, Мэй». Однако «Афродита» Пьера Луи по сравнению с ним просто детская игрушка, но, правда, в предисловии к «Афродите» как бы повешена вывеска: «Гедонизм», – так что сравнивать эти два романа некорректно.

Бамбук

Глядя на бамбуковую рощу на горе за домом, видишь её густую зелень, выделяющуюся на фоне тёмных криптомерий и кипарисов. Это как бы их оперение. Мне даже про себя не хочется называть её мрачными бамбуковыми зарослями, которые можно увидеть в глубине леса. Когда ветер колышет бамбук, китайцы говорят: «Бамбук смеётся». Я видел бамбук и в ветреные дни, но у меня не появилось желания употреблять такое выражение. Когда я выхожу из дому вечером и уже спустился густой туман, всё кажется тускло-тёмным, похожим на заурядную картину южнокитайской школы живописи нанга. А вот войдя в бамбуковую рощу и увидев сверкающие, как лучики солнца, царапины на стволах, оказывается, что это слизняки, и становится не по себе.

(На горячем источнике в Аонэ).

Аристократия

Аристократы или приверженцы аристократии не лопаются от самодовольства только потому, что и они, так же как и мы, ходят в уборную. В противном случае в любой стране они, наверное, несли бы себя с таким видом, будто произошли от богов. Даймё, посменно служившие при дворе сёгуна в эпоху Токугава, останавливаясь на придорожных станциях, для отправления нужды обязательно пользовались бочкой с песком, стараясь не оставить после себя никаких следов. Мне кажется, если им об этом скажут, они тоже обратят внимание на эту свою слабость. Если использовать более изысканные выражения, можно, пожалуй, прибегнуть к афоризму Ницше: «Почему человек не считает себя богом… на этом умолкаю».

Сэйгэцу

В уезде Синсуй жил нищий поэт по имени Сэйгэцу, хотя и опустившийся на самое дно, но ни в чём не уступавший Рёкану. Симодзима Кукоку недавно собрал его хокку. «Тихий вьюнок. Никуда не спешит у столика последний гость». «Поесть бы чего тайком, да ярко горят поленья в печи». «Заботы в начале осени – мисо и соя». «Прикрой круп лошади, которую ценишь. Осенний ветер». «Решил усесться на опавшие каштаны. Неглубокая лощина». (Придя впервые в уезд Ина): «Болтается на поле верёвка цвета дьявольского огня»… Для человека, писавшего в годы Тэмпо[40], совсем неплохо. А вот его предсмертное хокку: «Где-то слышится голос журавля. Опускается туман».

К сожалению, подробности его биографии неизвестны. Собак он, кажется, не любил.

Индийская сирень

Насколько мне известно, листья сакуры желтеют раньше, чем всех других деревьев. За ней – софоры. Зато опадают раньше всех листья индийской сирени. На верхушках сакуры и софоры ещё кое-где остаются листья, а индийская сирень уже стоит бритоголовым монахом. Поэты, воспевшие в своих стихах, как кружатся, слетая, листья фирмианы, бананового дерева, ивы, не успевали за той стремительностью, с которой они осыпались с индийской сирени. Когда дерево, именуемое индийской сиренью, покрывается весной молодой зеленью, тут же на нем появляются красные почки. Хотя в стихотворении Нагацуки Такаси и говорится: «Неужели это фирмианы с ещё голыми ветвями в саду, окропленном весенним дождём?» – на самом деле почки на этих деревьях появляются раньше, чем на индийской сирени. Кто любит поздно вставать, любит и рано ложиться, так что индийская сирень не исключение. Иногда леность этого дерева, как и людей, меня раздражает.

Большие работы

В «Разговорах с Гёте в последние годы его жизни» Эккермана, переведённых Камэо-куном, Гёте говорит, что нужно предостеречь молодых людей от создания больших произведений, поскольку они потребуют от них огромного труда, а вероятность успеха будет чрезвычайно мала. Он, видимо, сам убедился в этом, решив написать «Фауста». Вспомним, что, когда Толстой с головой ушёл в такие свои творения, как «Война и мир» и «Анна Каренина», европейское искусство конца девятнадцатого века вообще потеряло смысл. Разумеется, этого бы не произошло, если бы искусство других писателей было столь же блистательным, как искусство Толстого. Если говорить с точки зрения смысла творчества, Толстой, написавший «Что такое искусство», несомненно, предстаёт достойным жалости человеком, обладавшим, пожалуй, даже слишком острым взглядом на достоинства произведений искусства. Более того, мы, люди не столь большого дарования, прекрасно понимаем, что если, снедаемые некоторым честолюбием, возьмёмся за большую работу, которая нам не по плечу, то лишь навлечём на себя горести от того, что, погнавшись за двумя зайцами, не поймали ни одного. Я утверждаю это, но мне кажется, что, если вызреет случай, который позволит мне замыслить большую работу, я не прислушаюсь к предостережению Гёте и в мгновение ока буду воспламенён этой идеей.

Водяные чудовища

Исследования каппа-водяных нашли исчерпывающее воплощение в работе Янагиты Кунио «Собрание народных преданий района Санто». До реставрации Мэйдзи в реке у Дайконгаси тоже жили каппы. В детстве мать рассказывала мне, что мастер по обклейке фусума, сёдзи и ширм, с улицы Кадзэндзимити, однажды пошёл на реку мыть сёдзи, и вдруг его кто-то сзади обнял за плечи и стал щекотать. Не в силах вымолвить ни слова, мастер упал навзничь и, сбросив со спины вцепившегося в него каппу, плюхнулся в реку. Ходили слухи, что на дне реки у моста Маннэнбаси обитает огромный сазан, но подробности мне неизвестны. Приятелю отца, который пошёл как-то на ночную рыбалку, один человек рассказал, будто сам видел, как на реке чуть повыше моста Адзумабаси на корме лодки сидела большущая черепаха. Он ещё сказал, что голова у неё была величиной с котелок для чая. Таких водяных чудищ до сих пор немало в токийских реках, а в провинции и того хлеще – не исключено, что где-нибудь в зарослях тростника каппы и сейчас ещё затевают соревнования по борьбе сумо. Написанное мной – воспоминания, случайно пришедшие мне на ум, после того как я увидел «Рисунки после одиноких возлияний» Кава Таро.

Дарование

Гадзан из храма Тэнрюдзи однажды утром после снегопада, глядя на чистое небо, сказал: «Небо, осыпавшее нас вчера густым снегом, сегодня утром посылает солнечный свет». Действительно, человек, лишённый оптимизма, не способен на большие дела. Прочитав это сегодня вечером, я почувствовал всю тщетность своих усилий. Я достоин безмерной жалости за то, что переживаю попеременно то радость, то грусть, когда пишу свою новеллу всего на каких-то ста листочках бумаги для рукописей. Вот и недавно, принимая ванну, я с удивлением обнаружил, что принимать ванну, именно принимать, дело очень простое, а описать, как принимаешь ванну, совсем не просто. Это неприятно поразило меня. К тому же Бог не наградил меня каким-то особым дарованием, поэтому мне ничего не остаётся, как терпеливо трудиться не покладая рук.

Ошибка

«Ars longa, vita brevis» можно перевести так: «Искусство обширно, а жизнь коротка». Однако обычно эта фраза употребляется в значении: «Пусть человек смертен, но деяния его остаются». Так, по своему разумению, понимают эту фразу японцы или, лучше сказать, только японские литераторы. В этом первом афоризме Гиппократа такое значение не заложено. Нынешние европейцы также не употребляют его в подобном значении. «Искусство обширно, а жизнь коротка» имеет такое значение: «Поскольку жизнь коротка, как усердно и старательно ни трудись, все равно не сможешь в совершенстве овладеть искусством». Скорее всего объяснить это – долг учителя средней школы. Однако в последнее время даже среди поучающих нас критиков есть такие, кто совершает подобную ошибку. Жаль мне таких литераторов. Если же есть желание придать этому афоризму подобное значение, то не следует прибегать к словам греческого философа, лучше воспользоваться крылатым выражением, оставленным Сунь Готином: «Человек смертен, но деяния его остаются». При случае я ещё об этом напишу, но будущие критики должны избегать вздорных горячих рассуждений о Ландере, о воображаемых диалогах Леопарди. Иначе, сколько бы они ни кичились, их даже нельзя будет назвать людьми, щеголяющими своей учёностью. Чем поучать других, лучше учиться самим.

Бессмертие

Жизнь человека имеет предел, но бездумно транжирить её совсем не обязательно. Люди отличаются друг от друга тем, насколько стремятся они по возможности продлить свою жизнь. Произведения искусства тоже рано или поздно обязательно умирают. Об этом говорил ещё Ван Шанчжэн: «Картина живёт пятьсот лет, книга – восемьсот». Вот почему наше заветное желание – создать произведение, которое жило бы как можно дольше. В этом смысле неверие в бессмертие искусства не противоречит стремлению, чтобы произведение осталось в веках. В таком случае, хотя не известно ни одной картины или книги, которые бы не устаревали, неопровержимым является тот факт, что долгая жизнь, когда речь идёт о литературном произведении, уготована стилю, главная черта которого – лаконичность. Разумеется, когда речь идёт о стиле, то, если нет аргумента в виде художественного произведения в целом и при этом во главу угла ставится стиль, как правило, говорить о том, что оно представляет собой некое новое слово, невозможно. Все же, поскольку стиль оказывает влияние на эстетику произведения, нет сомнения в том, что стиль, поражающий своим блеском, вопреки ожиданиям, устаревает. Сегодня Готье невозможно читать. А вот Мериме с каждым днём становится все более новым. Обращая это к нашей новейшей литературе, можно смело сказать, что произведения Мериме по сравнению, например, с новеллами Огай-сэнсэя и вышедшими одновременно с ними «Насмешливой улыбкой» и «Водоворотом» даже сейчас полны свежести, даже сегодня вполне обходятся без корректировки. Некогда Золя, изучая стиль, отказался от следования краткости Вольтера и предпочёл красочность Руссо, и ему предсказывали, что его собственные романы рано или поздно устареют, но он лучше других знал себе цену. Однако, как я уже писал, стиль ещё не всё, что определяет судьбу произведения. Если хочешь продлить ему жизнь, нужно обратиться к тому, насколько произведение глубоко, независимо от его стиля. И всё же «те, кто стремятся к тому, чтобы созданное ими осталось в веках… должны обладать неповторимым стилем» (Цзэ Чжоу «О живописи») – думаю, эти слова в полной мере относятся и к искусству.

Обыватели

Как мне представляется, обыватели в прежние времена приносили пользу, выступая в качестве хранителей незыблемости существующих истин. Действительно, следование старым истинам в течение одного, двух, а то и трёх периодов без обывателей было бы невозможно. Но тут же возникает вопрос: какова продолжительность одного периода? Поскольку это зависит от времени и места, определить для всех без исключения периодов, сколько они длятся, трудно. Если взять Японию, один период охватывает примерно десять лет. В этом случае уровень ущерба, который наносят обычные обыватели науке и искусству, обратно пропорционален старости истин, которые они хранят. Прекрасным примером этого правила может служить, например, то, что адепты бусидо не наносят ущерба прогрессу даже на уровне детских шалостей. Вот почему и в нынешнем литературном мире рядовые приверженцы гуманизма более тяжкое бремя для общества, чем приверженцы натурализма.

Душистая маслина

Идя как-то по одной из улиц района Усигомэ, я оказался у того места, где тянулась почерневшая ограда чьего-то особняка. Старая почерневшая ограда, готовая в любую минуту рухнуть. За ней густо, будто в обнимку, росли банановые деревья и сосны. Идя в одиночестве вдоль ограды, я ощущал лившийся оттуда запах душистой маслины. Мне показалось, что этот запах пропитал и банановые деревья, и сосны. Издали навстречу мне шла женщина. Когда она приблизилась, я понял, что уже где-то видел её. Разминувшись с ней, я напряг память, но никак не мог вспомнить, кто она. Мне она показалась очень изысканной. Выйдя вскоре на оживлённую улицу, я попал под дождь. И тут неожиданно вспомнил, где встретил эту женщину. Какой же я невоспитанный человек! Дней через пять, беседуя с Сэссаем, я узнал от него, что купленная во время одного из храмовых праздников душистая маслина, высаженная в фаянсовую хибати с проделанной в дне дыркой, зацвела. И тут я снова вспомнил повстречавшуюся мне женщину, но на этот раз у меня и в мыслях не было, что я невоспитанный человек.

Мнение Butler’а

Сэмюэл Батлер высказал такое мнение: «Мольер читал свои пьесы глупой старухе совсем не из желания узнать её мнение, а только для того, чтобы во время чтения самому обнаружить их недостатки. В этом случае лучшего слушателя, чем глупая старуха, не найти». Это мнение действительно имеет определённые основания. Возможно, аналогичную цель преследовал Бо Цзюйи, читая свои стихи глупой старухе. Но меня заинтересовало мнение Батлера не только потому, что его мнение имеет определённые основания, а потому, что если не быть человеком, имеющим творческий опыт, каким обладал Батлер, то его мнение не представится неопровержимым. Конечно, учёные и критики понимали, возможно, комедии Мольера, однако одного этого мало, чтобы мнение Батлера имело спрос. Чтобы глубоко проникнуть в их суть, необходимо постичь суть Мольера как человека и проникнуться к нему благодарностью. Письма Родена ценны тем, что в них много таких мест. «Если хочешь увидеть своего друга за две тысячи ри, должен сам приложить немало усилий, гласит пословица».

Сегодняшний вечер

Сегодня вечером сердце моё спокойно. Сидя, скрестив ноги, у низкого столика и потягивая растворённый в кипятке броцин, я проникаюсь чувствами, которые испытывает мирный человек. В такие минуты мне кажется постыдным писать свои новеллы. Чем писать их, чтобы сберечь здоровье, гораздо предпочтительнее писать хокку или заниматься самообразованием. Или вместо хокку заняться каллиграфией – в общем, думаю, дел хватит. Нет, самое что ни на есть приятное, как мне кажется, вот так сидеть, ничем не занимаясь. Я не читал ни даосских, ни буддийских сочинений, но где-то в глубине души у меня таится унаследованная от далёких предков идея отрешённости. Подобно тому как европейцы после долгих метаний возвращаются, в конце концов, к католицизму, мы с годами постепенно обращаемся к уходу от общества, к затворнической жизни. Но пока мы ещё, как сейчас, влюбляемся в женщин, жаждем богатства, нам ни за что не удастся пойти на решительные действия. Правда, среди тех, кого называют отшельниками, есть и животноводы, и люди, стремящиеся к любовным приключениям. Они способны легко превратиться в отшельников. Но если уж становятся отшельниками, то ни в коем случае не простыми. Стать отошедшим от дел молодым человеком, умеющим читать на европейских языках, – нет уж, от этого меня увольте. Мне кажется, что вместо этого быть писателем гораздо разумнее. «Я отправляюсь в зеленые горы, чтобы посетить живущего там отшельника». Это было единственное стихотворение недоучки, которое мне удалось написать сегодня вечером.

Сны

Мне не кажутся снами сны, которые я нахожу в романах, обращённых к широкому читателю. В них в большинстве случаев проглядывает нарочитость. Даже в сне о кляче из «Преступления и наказания» в этом смысле нет и намёка на правду. Его можно назвать рассказом, напоминающим сон, но изображение сна, подобного настоящему, требует не столько свободного описания какого-то невероятного факта, сколько, наоборот, глубокого продумывания всех деталей. Дело в том, что происходящее во сне полностью отличается от действительности и во времени, и в пространстве, и в причинно-следственных связях. Причём это отличие невозможно передать одной только формой. Поэтому, если не изображать лишь те сны, которые видел на самом деле, описать сон, напоминающий настоящий, почти невозможно. Вместе с тем в случае использования в своём произведении снов в качестве орудия, исходя из необходимости, чтобы это орудие выполнило свою роль, нужно видеть подходящие сны, в противном же случае лучше вообще не писать о действительно увиденных снах. Вот почему появляющийся в том или ином произведении сон – взять, к примеру, сон о кляче у Достоевского – с трудом пробивается на страницы романа. Но когда это сон, действительно увиденный, при создании произведения происходит обратное – даже когда сон не описывается в качестве сна, возникает ощущение, что он подобен сну, и поэтому часто появляется некое загадочное произведение. Говорят, идея знаменитого «Клуба самоубийц» возникла у Стивенсона из услышанного им чьего-то сна. Если в связи с этим у него в самом деле возникла идея этого рассказа, иногда записывать сны полезно. Я ленюсь делать это, но у Доде действительно были записи снов. В наше время появились прекрасные миниатюры Сиги Наоя «Река».

Реализм японской живописи

Склонность японских художников к реализму, как ни посмотреть, явление странное. Возможно, идя по пути реализма, они могут добиться определённых успехов. Но каких бы успехов они ни добивались, им никогда не достичь уровня реализма европейской живописи. Почему они прежде не прибегали к шпателю, если хотели передать ощущение света, воздуха, материала? Стремление передать подобные ощущения и стремление импрессионистов передать эффект пленэра имеют разное содержание. Французы ушли вперёд. Склонность японских художников к реализму заставляет их двигаться в сторону. Глядя на картину Хаями Гёсю «Танцовщица», начинаешь испытывать жалость к японской живописи. Реалистические работы, написанные в прошлом Ёсиику, примерно того же класса, но, хотя их можно назвать вульгарными, они все же не столь безвкусны. Я говорю о серьёзных недостатках, но мне все же хочется думать, что у того же Хаями буквально под ногами валяется немало стимулов для создания каких-то произведений.

Понимание

Есть люди, которые думают, что если на какое-то время предаться разврату, то начнёшь неплохо разбираться в искусстве. Есть люди, которые считают, что если рассуждаешь о морали и религии, то можешь сделать вид, будто легко постигаешь и Басё, и Леонардо да Винчи. Не будем говорить о Леонардо да Винчи, но, чтобы понять величие того же Басё, нужно приложить немало труда. Думаю, величие не понятого до конца Басё останется и после того, как мир вступит в свою последнюю стадию существования и мы будем таить мысли о бренности человека. В «Жан-Кристофе» есть глава, в которой описан обыватель, считающий, что понимание Кристофа равнозначно пониманию Бетховена. Достичь такого понимания не так просто, как думают люди. Когда речь идёт об искусстве, с точки зрения понимания важнейшим является стремление понять, иначе полученные знания будут поверхностными. Случайно я увидел помещённую в «Дэнки то бунгэй» статью о Басё, в которой содержались вздорные утверждения. Испытывая глубокое возмущение, я на этом заканчиваю.

Подставка для крышки от чайного котелка

Сегодня, когда я зашёл к Катори Ходзуме, он показал мне три подставки для крышки от чайного котелка. Одна из них была похожа на маленький железный таганок. Все три были разной формы. Разной, конечно, но, поскольку это были подставки, они отличались совсем немного пропорциями трёх ножек и кольца. Но все три явно были не похожи одна на другую. И чем дольше я смотрел на них, тем разительнее становилось это различие. Одна создавала впечатление величественности. Другая отличалась простотой, безыскусственностью. На третью невозможно было смотреть. Подумав о том, как сильно разнятся между собой эти предельно простые вещи, я понял, что искусство страшно. Понял, что один удар, один поклон нужно делать, не только когда ваяешь Будду. Понял, что если хотя бы мысленно сравнить то, что мы создаём, с творениями великих мастеров, то написанное нами, всё без исключения, не жаль бросить в огонь. Чем больше я думал над этим, тем яснее осознавал, что во всей Вселенной лишь искусство бездонно.

Европейцы

Раньше, чем зачерпнуть чай в котелке, раньше, чем пить его, рассматривают чашку. Это обычное поведение любого японца, но европеец делает это крайне редко. В европейских романах вряд ли могут появиться слова: «Какая прекрасная чашка». Возможно, это происходит потому, что японцы преданы искусству. Или, возможно, потому, что японское искусство проникает в самые укромные уголки. Ричь, например, прекрасный керамист, но, глядя на то, как сделаны его тарелки и чашки, видишь, что нижняя часть обработана без должного старания. И если кто-то и обратит на это внимание и скажет, что о таком пустяке не стоит и говорить, я сразу же за этими словами почувствую европейца.

Вульгарность и утончённость, чистота и грязь

Вульгарность и утончённость исходят из разницы характеров. Ненавидеть вульгарность и радоваться утончённости – из этого исходит каждый человек. Однако вульгарность и утончённость, с одной стороны, и чистота и грязь – с другой, сами различаются между собой. Чистота и грязь – это не просто разница характеров. Они представляют собой пронизывающее всю нашу жизнь нечто чрезвычайно важное, глубоко укоренившееся в человеческой личности. Уважение к чистоте и презрение к грязи должны перейти в сферу критики, выходящей за рамки симпатии или антипатии. Сегодня вечером я взял написанный Кикути Каном «Рай», и хотя этот роман и может быть назван вульгарным, в целом он не загрязнён вульгаризмами. Доказательством может служить то, что, во всяком случае, лексика в этом произведении абсолютно полноценна. Хотя нельзя сказать, что использовавшиеся слова можно назвать единственно возможными, но в то же время слова-пугала тоже встречаются нечасто. Этот роман сделан так, как должен быть сделан, таких романов больше нет. А вот несколько достаточно крупных писателей создали произведения, источающие вонь неоправданных вульгаризмов. Вульгарность и утончённость, как я уже говорил, исходят из разницы характеров. Поэтому с точки зрения оценки романа Кикути любой человек вправе заявить, нравится он ему или нет. Однако, определяя его художественную ценность, критики, поскольку роман непозволительно вульгарен, непременно обругают его и в первую очередь те места, которые им понравились. В то же время с точки зрения творческого процесса роман Кикути нерасторжимо слит с характером автора. Вульгарность романа ни в коем случае нельзя рассматривать как результат небрежности его написания. И если другие писатели, обычно с восторгом провозглашающие утончённость, бездумно последуют творческому методу Кикути, то, несомненно, впадут в болезнь неоправданных вульгаризмов. По своему характеру я очень далёк от Кикути, поэтому мои пристрастия, касающиеся вульгарности и утончённости, во многом не совпадают с пристрастиями Кикути. Но если говорить о чистоте и грязи, мы стоим на одних позициях.

О жизни дикаря

Покой

На фоне громоздящихся вдали гор плету

шляпу из мисканта.

Мирскую суету я смел как лёссовую пыль.

Перед окном журчит вода, пишу,

присев у изголовья,

К чему вопросы – о жизни дикаря.

Когда в детстве меня заставляли писать китайские стихи, я всегда брал за образец это четверостишие Ли Цзюлина. Сейчас я не считаю, что это какое-то выдающееся стихотворение, достойное привлечь внимание ребёнка. Я думаю, что, даже плетя шляпу из мисканта у громоздящихся вдали гор, он имел нечто похожее на банковскую книжку для получения пенсии. Но всё же Ли Цзюлин наслаждался безмятежным покоем, когда перед окном журчала вода, а он писал, присев у изголовья. Я от души завидую ему. Чтобы литературным трудом заработать на жизнь, мне приходится весь год работать не покладая рук. Я пишу до двух часов ночи, и когда наконец ложусь спать, меня поднимает стук в дверь – телеграмма, распоряжение редакции написать эссе для «Санди майнити».

Эссе (следование за кистью) – продукт покоя. Или уж по меньшей мере литературная форма, гордостью которой является то, что она продукт покоя. Хотя литераторов в старые времена было великое множество, среди них не найдётся ни одного безумца, который бы писал эссе, не испытывая полного покоя. Однако нынешние писатели (слова «нынешние писатели» обозначают очень узкий их слой: имеются в виду писатели, создавшие свои произведения после марта – апреля 1923 года) активно пишут эссе, даже не имея покоя. Слова «даже не имея» не совсем верны. Лучше сказать, что они на скорую руку пекут свои эссе именно для того, чтобы не иметь покоя.

Существующие эссе можно подразделить на четыре вида. Может быть, их и больше, но в моей голове после короткого пятичасового сна этой ночью как резон Д’этр возникло лишь четыре вида: во-первых, повествование о глубоких чувствах; во-вторых, запись необычного рассказа; в-третьих, попытка исследования; в-четвёртых, художественная миниатюра. Повествование о глубоких чувствах включает к тому же и определённую идею. Необычный рассказ представляет, разумеется, интерес, выходящий за рамки просто необычного рассказа. Что касается исследования, то, не прибегая к помощи науки, за него вообще браться нечего. Художественная миниатюра – тут тоже никаких пояснений не требуется.

Однако подобные эссе в дни большего или меньшего отсутствия покоя не пишутся свободно и раскрепощенно, хотя было бы неверно утверждать, что не могут писаться вообще. Возможно, поэтому в литературном мире время от времени появляются новые эссе. Что такое новые эссе? Это следование за кистью, лишённое определённой цели. Чистейший, без всяких примесей, вздор.

Если сомневаетесь, прочтите принадлежащие людям старого времени эссе «Разрозненные заметки о приливах и отливах» или «Заметки в доме, где разрывается сердце» и сравните их с большинством эссе, которые появятся в журналах в ближайшие месяцы. И сразу же ясно поймёте, насколько они бессвязны и неряшливы. К тому же авторы этих новых эссе не одни посредственности. Среди них есть люди талантливые, способные создавать доброкачественные пьесы и прозу (в качестве примера можно привести меня).

Эссе – продукт покоя, а покой – продукт благосостояния, поэтому, раньше чем обрести покой, нужно добиться благосостояния. Или стать выше благосостояния. Но на это нет никаких надежд. Следовательно, нет надежд и на появление настоящих новелл.

Ли Цзюлин сказал: «Не нужно вопросов о жизни дикаря». Однако, рассуждая об эссе, являющихся продуктом покоя, я не мог не коснуться жизни дикаря, не говоря уже о том, что не мог не касаться жизненных тягот. И, пользуясь случаем, решил назвать эти мои эссе «О жизни дикаря». Разумеется, я писал их, не дожидаясь, пока мной будет обретён покой. Если они окажутся в какой-то мере интересными, хотелось бы думать, что причиной этого является неординарность их автора. Если окажутся неинтересными, то хотелось бы думать, что в этом виновата эпоха, за что я ответственности не несу.

Муроо Сайсэй

Муроо Сайсэй вернулся в Канадзаву всего два месяца назад.

– Так хотелось вернуться на родину. Ведь если человек, заболевший бери-бери, не ступит на родную землю, ему ни за что не вылечиться.

С этими словами он уехал. Болезненная любовь Муроо к керамике вошла в его плоть и кровь гораздо сильнее, чем у меня. Правда, я такой же бедный, как он, и не имею чайной посуды известных мастеров. Но коллекция Муроо собрана с большим вкусом. О Муроо Сайсэе говорят собранные им белые чайные чашки Корай, серые чашки Корацу. Хотя такое увлечение совершенно естественно, оно доступно далеко не всем.

Однажды, когда я пришёл к Муроо Сайсэю в гости, он подарил мне старинную, от времени подёрнутую патиной миску Кутани, покрытую рисунком каракуса. После этого он начал горячо объяснять мне:

– Клади в неё, пожалуйста, фасолевую пастилу. (Муроо, вместо того чтобы сказать просто «сделай», сказал «сделай, пожалуйста».) Клади, пожалуйста, не больше чем пять кусочков тёмной фасолевой пастилы.

Он бы не ощутил умиротворения, не дав мне этого совета.

В другой раз пришедший ко мне в гости Муроо сказал, что в антикварной лавке на Дангодзаке выставлена безделушка в виде ширмы из зеленовато-голубого фарфора.

– Я просил не продавать её, так что в один из ближайших дней сходи купи. Если не будет времени пойти самому, пошли кого-нибудь.

Он говорил так, будто я и в самом деле обязан был купить эту безделушку. Однако я ещё ни разу не раскаивался, сделав покупку по его совету, и это радовало как Муроо, так и меня.

Муроо кроме керамики любит ещё заниматься устройством сада: располагать в нём камни, выращивать бамбук, расстилать мох, копать пруды, делать решётки для винограда, – причём занимается этим не в собственном саду собственного дома. Он отдаёт свой богатый вкус саду чужого дома, который снимает и платит за него.

Однажды вечером Муроо пригласил меня на чай, и мы о чём-то разговаривали. Из густых бамбуковых зарослей беспрерывно доносился звук журчащей воды. В саду Муроо кроме пруда не должно было быть никакой воды, тем более льющейся. Я удивился и спросил:

– Что это за звук?

– А, этот? Это из ведра в умывальник льётся вода. В бамбуковой роще я укрепил ведро, проделал в дне отверстие, вставил в него тонкую трубку… – гордо заявил Муроо.

Перед возвращением в Канадзаву Муроо решил преподнести мне в качестве подарка этот умывальник как знак кармы.

После того как мы с Муроо расстались, моя жизнь полностью лишилась утончённости. Сад нисколько не изменился. Растущая в дальнем его конце мушмула только начинает цвести. Не знаю, когда Муроо снова приедет из Канадзавы в Токио.

Купидон

Слово «асакуса» многозначное, а вот, например, такие слова, как «сиба» или «адзабу», всего лишь выражают определённое понятие. Что же касается слова «асакуса», то оно выражает три понятия.

Первое, что предстаёт перед моим мысленным взором, когда произносится слово «асакуса», – величественные красные строения храмового ансамбля или главная часть храма – пятиярусная пагода и ворота со стражами Нёо с двух сторон. К счастью, от землетрясения эти постройки не пострадали. Как раз в это время года над красным храмом, над пожелтевшей листвой гинкго по-прежнему описывают огромные круги десятки голубей.

Второе, что я вспоминаю, – выстроившиеся вокруг озера увеселительные заведения. Все они сгорели дотла.

Третье, что можно увидеть в «асакуса», – это кусок непритязательной нижней части города. Ханакавадо, Санъя, Комаката, Курамаё – в общем, повсеместно одно и то же. Глядя на крытые черепицей крыши после только что закончившегося дождя, на незажжённые храмовые фонари, на горшки с увядшими цветами, нужно попытаться почувствовать то, что испытал писатель Кубота Мантаро-кун, рассказавший обо всём этом в «Асакуса». Недавнее землетрясение в мгновение ока превратило этот район в пепелище.

Среди трёх «асакуса» больше всего мне пришлось побродить по второму, где выстроились в ряд кинотеатры и карусели. Считать Куботу Мантаро-куна поэтом третьего «асакуса» не значит утверждать, что не существует поэтов второго «асакуса». Один из них Танидзаки Дзюнъитиро-кун, другой – Муроо Сайсэй-кун. Хочу включить в их число ещё одного поэта. Это Сато Соноскэ-кун. Года три-четыре назад в журнале «Санъэс» я прочёл прозу Сато-куна. Это были беглые, всего на нескольких страницах, заметки, рисующие закулисную жизнь оперы. Особенно впечатляюще изображена стайка спускавшихся по винтовой лестнице девушек, игравших купидонов.

У меня много воспоминаний о втором «асакуса». Самые ранние из них, возможно, – воспоминания о старушке, делавшей картинки и надписи к ним разноцветным песком. Она рисовала песком пяти цветов Сираи Гомбати и Комурасаки. Поскольку цветной песок был чуть затуманенным, Сираи Гомбати и Комурасаки выглядели жалкими, как бы покрытыми патиной. Рисовала она ещё Нагаи Хёсукэ. Он был торговцем жабьей мазью, способным из любого положения моментально выхватывать меч. На поясе у него всегда висел длинный меч… Нет, всё это прекрасно описано моим покойным учителем Нацумэ-сэнсэем в романе «До того как кончится Хиган», поэтому лучше не обращаться к моему косноязычному рассказу. За увеселительными заведениями – здание аквариума, Музей кукол известных людей, зал, где демонстрировались диапозитивы чудес света.

Недавние воспоминания – это фильм «Доктор Калигари». (Я обнаружил, что, пока шёл фильм, паук протянул паутину к ручке моей палки. Помню, этот паук произвёл на меня гораздо худшее впечатление, чем экспрессионистский фильм.) Другое дело – русская циркачка. Все эти воспоминания сегодня согревают меня. Но самый большой след оставила в моём сердце картина, нарисованная Сато-куном: картина, как по винтовой лестнице спускается стайка девушек, игравших купидонов.

В один из весенних вечеров мне тоже привелось увидеть в коридоре за кулисами оперы этих девушек. Они, как и писал Сато-кун, одна за другой спускались по винтовой лестнице. На них были прозрачные голубые туники, за спиной – розовые крылышки, в руках – золотые луки… Колорит был как бы подёрнут дымкой, преобладали мягкие, приятные пастельные тона – всё соответствовало тому, что написал Сато-кун. Глядя с менеджером N. на то, как они спускаются, я заметил, что одна из девушек совсем поникла. Ей было лет пятнадцать-шестнадцать. Мельком взглянув на неё, я увидел её тонкое осунувшееся лицо и подумал, что она страдает малокровием. Я сказал N-куну:

– Эта девушка-купидон совсем пала духом. Наверное, помощник режиссёра изругал её.

– Какая? A-а, вон та? У неё несчастная любовь, – небрежно бросил N-кун.

Этот спектакль, в котором выходили купидоны, был, несомненно, комической оперой. Однако жизнь такова, что даже в комическую оперу нет, видимо, необходимости привносить мораль. Но так или иначе на покрытой лаврами и розами, залитой огнями рампы сцене, всплывающей в моей памяти, и сейчас тенью появляется всё та же девушка-купидон, у которой несчастная любовь.

О жизни дикаря

Продолжение

Неприличные действия

У Андреева есть сценка, как крестьянин ковыряет в носу, у Франса – как старуха мочится, но ни в одном романе я не встречал сценки, как человек испускает неприличные звуки.

Говоря это, я имею в виду западную литературу. В японских же рассказах такое можно увидеть. Один из них – рассказ Аоки Кэнсаку о девушках-работницах. Две девушки, бежавшие с фабрики, устроились на ночёвку в стоге сена. На рассвете они проснулись. Одна из них издала неприличный звук. Другая тихонько захихикала. Я помню, именно так и было. Если память мне не изменяет, сценка эта сделана с большим вкусом. Прочитав её, я и сейчас испытываю уважение к мастерству Аоки.

Другое такого же рода произведение, рассказ о мальчишках-хулиганах, принадлежит Накатогаве Китидзи. Месяца три-четыре назад он был напечатан в газете «Санди майнити» и многим читателям, я думаю, знаком. Женщина, которую уламывали мальчишки-хулиганы, в самый опасный момент вдруг издала неприличный звук, и тем самым возникшая с таким трудом эротическая атмосфера в мгновение ока улетучилась. При этом женщина сохраняла удивительное спокойствие, а у мальчишек пропало всякое желание прикасаться к ней. Вот какой это был рассказ. Он тоже написан с большим искусством.

То, что произошло с девушкой-работницей у Аоки, вполне могло и не происходить, а вот женщина из рассказа Накатогавы должна была сделать то, что сделала, иначе бы рассказ не получился. Поэтому можно утверждать, что эффект, достигнутый автором, в будущем должен сыграть весьма важную роль в его творчестве.

Но эти произведения относятся к новой литературе. Ещё в «Повествованиях, собранных в Удзи» говорится, будто о Тодайнагоне Тадаиэ рассказывали, что однажды он, придворный высокого ранга, услыхав слова прелестной чувственной придворной дамы, что глубокой ночью луна светит ярче, чем днём, нетерпеливо привлёк её к себе, но женщина издала звуки в такт слову «негодую». Услыхав их, Тадаиэ сказал, что у него оборвалось сердце. «Свет ещё не видывал такого, уйду в монахи», – решил он. Но если вдуматься, вряд ли стоило постричься в монахи от того, что женщина издала неприличные звуки. Тадаиэ только потому, что услышал их, нашёл единственное средство – постричься в монахи, но, кажется, ограничился тем, что немедленно ретировался с места происшествия. Всё же, критически разбирая рассказ Накатогавы в плане историко-литературном, нельзя говорить о недостаточной тонкости людей давних времён. Видимо, сам Накатогава не ожидал выпавшего на его долю успеха. Но поскольку успех был несомненным, я решил рассказать здесь об этом.

«Женщина и тень»

Европеец, надевший парадное кимоно с гербами, выглядит комично. Или выглядит настолько комично, что редко встаёт вопрос, выглядит ли европеец мужчиной вообще. Драму в стихах «Женщина и тень» Поля Клоделя тоже высмеивали, поскольку она была написана европейцем, как бы надевшим парадное кимоно с гербами. Но о том, насколько прекрасен или безобразен облик данного человека как мужчины, нужно судить независимо от того, в парадном он кимоно с гербами или во фраке. Те, кто критически анализирует «Женщину и тень», вопреки ожиданиям, к этому вопросу относятся с полным безразличием. Такое игнорирование проблемы облика европейца как мужчины огорчило посла-француза.

Попробуем перенести место действия этого произведения в Персию или Индию. В этом случае вме-сто цветов персика появились бы цветы лотоса, вместо жены древнего самурая танцевала бы скорее всего принцесса, и тогда даже злоязычные критики не стали бы, как они делают это сейчас, безапелляционно ставить под сомнение сказанное автором. Тем более что мистики, не жалевшие восторгов в критической оценке даже этого произведения, несомненно, готовы будут умереть во имя наивысшего блаженства, которое они от него получат. Вот какой урон несёт посол Клодель из-за какого-то парадного кимоно с гербами.

Однако в любом случае восприятие парадного кимоно с гербами независимо от того, о каком времени идёт речь, далеко не лишено интереса. Действительно, «Женщина и тень» и как японское произведение, и как европейское удивительно несуразно. Но его несуразность объясняется не отсутствием мастерства. Она – следствие непонимания искусства Японии, искусства японцев. И не потому, что автор решил нарисовать тигра, а вышла кошка. Просто он не мог отличить кошку от тигра и рисовал их совершенно одинаково. Чуть было не став тигром, он, подобно критику, чуть было не ставшему писателем, не может даже ради приличия быть назван интересным автором. Однако, если бы ему удалось стать одним из тех удивительных животных, не имеющих отношения ни к кошке, ни к тигру, на которых исстари зарабатывали балаганщики, он облагодетельствовал бы их. Но для нас такое животное не представляло бы никакого интереса, и мы не заплатили бы за входной билет ни сэна.

Сказанное мной касается не только «Женщины и тени». То же можно сказать о стихах Эредиа «Самурай» и «Даймё». Эти произведения можно, пожалуй, назвать странными. Но в этой странности скрыт определённый шарм, свойственный, если говорить доброжелательно, голландской цветочной вазе, а если недоброжелательно – экспортным товарам самурайских торговых фирм. Не признавать в них хотя бы этого шарма значило бы недостойно клеветать на них. Я убеждён, что и произведения японцев, получивших известность в Европе, например Ногути Ёнэдзиро или Кори Торахико, обязаны такой известностью главным образом содержавшемуся в них этому самому шарму. Я, разумеется, не собираюсь подвергать резкой критике произведения названных писателей. Я считаю самым настоящим счастьем обоих этих писателей, что их произведения тепло встречены доброжелательными европейцами, и выражаю сожаление послу Клоделю, что его произведение отвергнуто недалёкими японцами.

По слухам, посол Клодель почему-то сомневается в способности японцев оценивать произведения японского искусства последнего времени. Действительно, моя критика таких произведений, как «Женщина и тень», возможно, недопустима. Однако обратимся к оценке европейцами произведений японского искусства независимо от того, к какому времени они относятся… Так вот: я не мог скрыть сочувствующей улыбки послу Клоделю, зевавшему в прошлый вечер, когда он смотрел пьесу Сакурамы Кинтаро «Река Сумидагава» в театре «Хосокавако». В выставлении напоказ своего дилетантства мы с послом Клоделем стоим один другого. Ваше превосходительство посол Клодель, прочтите это, имея в виду, что я не хотел обидеть вас.

Смерть Пьера Лоти

Я узнал о смерти Пьера Лоти. Вряд ли есть необходимость много говорить об авторе таких произведений, как «Госпожа Хризантема», «Японская осень» и других. За исключением Коидзуми Якумо Пьеру Лоти было больше, чем всем остальным европейцам, предначертано судьбой любить несравненную гору Фудзи-сан, камелии и женщин в японских нарядах. Для нас, японцев, потеря такого человека событие неординарное.

Лоти не принадлежал к великим писателям. По сравнению с современными ему литераторами он не был фигурой выдающейся. Лоти дал новое описание чувств, новую лиричность, но не дал нового взгляда на жизнь, новой морали. Это, конечно, не нанесло смертельного удара Лоти как деятелю искусств. Если только даже в самом скромном бумажном фонарике горит огонь, он достоин уважения. И не стоит презирать его за то, что он не может, как плащ, спасти от дождя. Человеческая натура такова, что, когда идёт дождь, не прибегают к бумажному фонарику, а пользуются плащом. В общем, нужно быть готовым к тому, что, исходя из особенностей человеческой натуры, постоянное провозглашение принципа искусства для искусства абсолютно неэффективно, точно так же как рекомендация во всех случаях прибегать к помощи бумажного фонарика. Мы чернорабочие, бредущие по жизни, напоминающей улицу, на которую обрушился ливень. Но Лоти не дал нам ни одного плаща. Вот почему мы к имени Лоти не прибавляем эпитета «великий». Во все времена великий деятель искусств – это тот, кто всегда может предложить плащ всем: и монаху, и простолюдину.

Хотя Лоти в течение ряда лет и был «человеком» литературного мира Франции, но «силой» литературного мира Франции не был, поэтому его смерть фактически не окажет на этот мир особого влияния. Только мы, японцы, о чём я уже говорил, скорбим по недавно усопшему французскому морскому офицеру Жюльену Вийо, писавшему романы о прекрасной Японии. Япония, изображённая Лоти, представляет собой лишённую правды картину в значительно большей мере, чем Япония, изображённая Хирном. Причём фактом, не допускающим возражений, является то, что картина эта идиллическая. Наши сёстры, будь то Окику-сан (Хризантема), будь то Оумэ-сан (Слива), после появления романов Лоти начали свой путь по парижской брусчатке. Нам бы хотелось выразить Лоти свою признательность за это. Хроника жизни Лоти в общих чертах такова.

Лоти родился 14 января 1850 года в Рошфоре, в семнадцать лет поступил во флот, в 1906 году стал капитаном первого ранга (получил это звание в возрасте пятидесяти семи лет).

Первое произведение относится к 1879 году, ему исполнилось ровно тридцать лет, когда был опубликован роман «Азиадэ». Через год, в 1880-м, выпустив «Рараю», он обрёл популярность. Два года спустя этот роман был переиздан под названием «Брак Лоти».

Роман «Госпожа Хризантема» был опубликован в 1887 году, а «Японская весна» – в 1889-м.

В члены Французской академии он был избран в 1891 году, когда ему было сорок два года.

По сообщению Международного телеграфного агентства, он умер десятого числа в Андайе в возрасте семидесяти трёх лет.

Зазеленевший сад

Сакура. Чистая свежесть после дождя. Чашечки цветов обнимают красные лепестки.

Дуб. Наконец я раскрою почки. Чуть сероватые почки.

Бамбук. У меня до сих пор желтуха.

Банановое дерево. Ой, стекло зелёной лампы разбило ветром.

Слива. Почувствовала озноб – это ползут по мне полчища гусениц.

Японская аралия. Щекотно, это налетел коричневый пух.

Индийская сирень. Ну что вы, ещё рано. Сами видите – на мне и других деревьях совсем голые ветки.

Рододендрон. Не нужно шу… шутить. Мне всегда некогда, поэтому в нынешнем году на мне распустились светло-сиреневатые цветы необычно рано.

Кактус. Меня можно выращивать где угодно. Мне всё равно.

Гранатовое дерево. Кажется, все мои ветки покрыты блохами.

Мох. Ещё не проснулся?

Камень. Поспать бы ещё немножко.

Клён. «Недолго цветёт молодой клён» – действительно недолго. Ничем не примечательный чистый желтовато-зелёный цвет. О-о, за сёдзи зажгли свет.

Я бреду в одиночестве по улице, залитой весенним солнцем

Я бреду в одиночестве по улице, залитой весенним солнцем. Навстречу мне идёт отец кровельщика. В это время года он, как обычно, в тёмно-синем пиджаке, фетровой шляпе и резиновых сапогах. Какие огромные сапоги! Не только колени… они до половины прикрывают бёдра. Когда он надевает такие сапоги, кажется, что не надел, а провалился в них.

Заглядываю в знакомую мне антикварную лавку. На полке красного дерева, напротив входа стоит фарфоровая бутылочка для сакэ Мусиакэ. Форма горлышка выглядела удивительно непристойно. Я уже когда-то видел старинную бутылочку Бидзэн с горлышком как приоткрытые губы; их хотелось поцеловать. Там же стоит тарелка с синим рисунком. Под ветвями тёмно-синей плакучей ивы изображён такой же тёмно-синий человек с немыслимо длинной удочкой. Кто бы ещё захотел заглянуть сюда, подумал я, так это Муроо Сайсэй, но он сейчас в Канагаве!

Я бреду по улице дальше. В овощной лавке лежат клубни стрелолиста. Очень привлекательный цвет кожуры: похож на зелень старинной, покрытой эмалью керамики. Может быть, купить? Брось врать. Ведь прекрасно знаешь, что не собираешься покупать. Не могу понять, почему мне так нравится врать даже самому себе. А вот лавка, где продают птиц. Сколько же в ней набито этих самых клеток. Ой, в клетке с синицами с удовольствием восседает сам хозяин лавки!

– То же самое, когда сидишь на лошади.

– Тебя загнали сюда статьи Канта.

За моей спиной два студента в форменных тужурках и фуражках. Их разговор звучит для меня как разговор сумасшедших. Улица поднимается в гору. Камелии около того дальнего дома оказались внизу и кажутся коричневыми. А заросли бамбука у обрыва по-прежнему пожелтевшие… Ко мне подошла лошадь. Какие большие у неё глаза! В них отражаются и заросли бамбука, и камелии, и моё собственное лицо. За лошадью вьётся бабочка.

– Есть свежие яйца.

О-о, это хорошо. Но мне не нужны яйца… Я бреду в одиночестве по улице, залитой весенним солнцем.

Морозная ночь

Одно из воспоминаний о морозной ночи.

Как обычно, я сижу за столом, и тут часы бьют двенадцать. В двенадцать обязательно ложусь спать. Нынешней ночью тоже закрываю книгу, потом, чтобы завтра сразу же приступить к работе, навожу на столе порядок. Хоть я и говорю, что навожу порядок, много времени это не занимает. Ограничиваюсь тем, что складываю вместе бумагу для рукописей и письменные принадлежности. В завершение привожу в порядок хибати. В кувшин наливаю из чайника кипяток и кладу туда горящие угли, которые на глазах чернеют. При этом они громко шипят. Из кувшина поднимается пар. Всё это вызывает приятное чувство. А иногда и неприятное. Я сплю в соседней комнате. На втором этаже – эта комната и кабинет. До того как лечь в постель, обязательно спускаюсь вниз, в уборную. Нынешней ночью стараюсь, как обычно, спускаться тихонько, чтобы не разбудить спящих. В комнате рядом с общей горит свет. «Наверное, кто-то ещё не спит», – думаю я. Проходя мимо, вижу, как шестидесятивосьмилетняя тётушка в одиночестве разглаживает старые ватные вещи. Хлопчатобумажная ткань чуть поблёскивает.

– Тётушка, – говорю я, – ты ещё не спишь?

– Да вот решила сегодня закончить эту работу. Думала, ты уже лёг.

Свет в уборной никак не зажигается. Приходится делать своё дело в темноте. За окном уборной растёт бамбук: в ветреные ночи листья его шелестят, а нынешней – никаких звуков, точно холодная ночь сковала бамбук.

Морозная ночь.

Тонкие ватные вещи,

Как трудно разглаживать их.

Коллекционирование

Я никогда не болел коллекционированием. В детстве, правда, собирал насекомых, а сейчас у меня собрано немного книг. Они действительно собраны, но собраны на книжных полках естественно, будто ветром, который сметает в одно место опавшие листья.

В общем, я собирал только книги, а произведения каллиграфии и живописи, антикварные вещи ни разу в жизни даже в мыслях не было коллекционировать. Впрочем, если бы и было, для нас, литературных подёнщиков, это недоступно. Однако я не хочу заниматься собирательством не только из-за этого. Я бы вообще не испытывал восторга, если бы у меня вдруг появилась страсть к коллекционированию. Или, лучше сказать, я испытываю к нему полное безразличие.

То же относится и к знаниям. Сколько ни пытался, я так их и не набрал. Чем больше мне казалось, что я добился этого, тем больше убеждался, что фактически знаний у меня нет.

Коллекционер одержим страстью. Коллекционер, способный обойти весь мир ради одной-единственной этикетки от спичечного коробка, есть воплощённая страсть. Поэтому, не презирая страсть, нельзя насмехаться над коллекционером. Однако я принадлежу к другому стереотипу, чем коллекционеры.

Я сочувствую страсти к этикеткам от спичечных коробков. Нет, можно, я думаю, вместо «сочувствую» лучше сказать «уважаю», однако у меня есть сомнение, какое из этих слов выбрать, имея в виду ценность этикеток от спичечных коробков. Раньше мне было стыдно за то, что у меня такой характер. Сейчас, потеряв стыд, я далёк от того, чтобы заниматься самоуничижением.

Плата за дружбу

В то время мы группировались вокруг нашего журнала «Синситё». Единственным среди нас, кто печатался и в других журналах, кроме «Синситё», был Кумэ Macao. Неожиданно из редакции журнала «Кибо» пришло письмо в мой адрес. В письме меня просили прислать новеллу для пятого номера и спрашивали, позволяют ли мне обстоятельства выполнить просьбу. Я, разумеется, охотно согласился.

Не прошло и недели, как я отправил в редакцию журнала «Кибо» новеллу «Вошь». И стал ждать, когда придёт гонорар. Даже представить себе невозможно состояние человека, не имеющего опыта литературного подёнщика, который ожидает свой первый гонорар. Если прибегнуть к некоторой гиперболе, я ждал дня, когда придёт денежный перевод, как Мититосэ ждала Наодзамурая.

Гонорар всё не приходил. Мы с Кумэ Macao много раз обсуждали, сколько журнал заплатит мне за новеллу.

– По иене за страницу, думаю, заплатит. Выходит, за двенадцать страниц ты получишь двенадцать иен, правильно? Нет. По полторы иены заплатят наверняка, – предположил Кумэ.

После его слов мне стало казаться, что я и в самом деле получу по полторы иены за страницу.

– Если получишь по полторы иены, с тебя восемь иен на угощение.

Я обещал устроить угощение.

– Даже получив по иене, ты обязан дать пять иен на угощение, – сказал Кумэ.

Я такой обязанности не признавал, но поделиться какими-то пятью иенами особых возражений у меня не было.

Наконец вышел пятый номер «Кибо», я сразу же получил гонорар и, положив деньги за пазуху, пошёл к Кумэ.

– Сколько заплатили? По иене? По полторы? – нетерпеливо, будто это касалось его непосредственно, спросил, глядя мне в лицо, Кумэ.

Ничего не отвечая, я вынул бланк перевода и показал ему. Как это ни жестоко, там значилось: «Три иены шестьдесят сэнов».

– По тридцать сэнов? По тридцать сэнов за страницу – это же ужасно.

У Кумэ было сочувствующее лицо. Я насупился. Но тут же мы оба улыбнулись. У Кумэ была горькая улыбка, у меня – натянутая.

– Тридцать сэнов – это, наверное, то, что осталось после вычета платы за дружбу. От одной иены пятидесяти сэнов отнимем тридцать сэнов – получится одна иена двадцать сэнов; да, это уж слишком высокая плата за дружбу.

С этими словами Кумэ вернул мне перевод, но теперь уже не говорил ни о каком угощении, как в прошлый раз.

Необдуманные вопросы и необдуманные ответы

Гость. По мнению господина Кикути Кана, в случае если нашей жизни угрожает опасность, как это было во время недавнего Великого землетрясения, всё вокруг, в том числе и искусство, перестаёт существовать. Нам недосуг. Пока есть жизнь, есть и надежда, так что, заткнув за пояс подол, мы всеми силами боремся за неё. Это на самом деле так?

Хозяин. Это на самом деле так.

Гость. Это относится и к мастерам искусств? Например, к писателям, художникам…

Хозяин. Казалось бы, мастер думает об искусстве гораздо серьёзнее, чем дилетант. Но если вдуматься, они друг друга стоят. Сейчас вряд ли найдётся герой, у которого появится желание описать пламя, бушующее перед его носом.

Гость. Но ведь в старые времена самурай, раньше чем вспороть живот, читал своё предсмертное стихотворение.

Хозяин. Делал он это только для того, чтобы прославить себя. Осознанный художественный импульс – дело совсем другое.

Гость. Неужели наш художественный импульс, столкнувшись с критической ситуацией, исчезнет полностью?

Хозяин. Нет, полностью не исчезнет. Действительно, послушай хотя бы людей, потерпевших бедствие. Художественных произведений появляется больше, чем можно было предположить. Начать с того, что для художественного выражения необходимо художественное впечатление. Таким образом, подсознательно эти люди настраивают себя на художественный лад – в этом всё дело.

Гость (иронически). Выходит, в день, когда пламя начинает бушевать перед носом этих людей, они теряют художественный импульс?

Хозяин. Нет, всё не так просто. Лишь подсознательный художественный импульс в критический для человека момент совершает последний взлёт. Ты вспомнил о предсмертном стихотворении, но ведь смерть в бою самурая в старые времена в большинстве случаев можно рассматривать как проявление драматического или артистического импульса, – в общем, как некую театральность – ты согласен?

Гость. Следовательно, художественный импульс существовал во все времена?

Хозяин. Да, подсознательный художественный импульс. Но я не думаю, что может существовать осознанный художественный импульс, несмотря на то что пламя бушует перед носом…

Гость. Ты уже это говорил. Выходит, ты полностью согласен с господином Кикути Каном?

Хозяин. Только в том, что не может существовать. Но ведь господин Кикути Кан говорит, что это грустно. Я же считаю, что хотя это и грустно, но скорее совершенно естественно.

Гость. Почему?

Хозяин. Без всяких «почему?». Зная, что, пока есть желание, есть и надежда, человек забывает обо всём остальном, почему же он не должен забыть и об искусстве? Я имею в виду не только Великое землетрясение. Когда нужно по малой нужде, и Рембрандт, и Гёте забывали об искусстве, но от этого у них не возникало желания пренебрегать им вообще.

Гость. Ты хочешь сказать, что искусство не так уж прочно связано с жизнью?

Хозяин. Не говори глупости. Разве я не говорил, что художественный импульс, пусть и подсознательный, движет нами? Таким образом искусство пускает глубокие корни в жизнь человека. Или, лучше сказать, жизнь человека – грядка, сплошь усеянная ростками искусства.

Гость. «Драгоценный камень не расколоть»?

Хозяин. Драгоценный камень? Не знаю. Думаю, расколоть его можно. Но булыжник не расколешь. Деятель искусств, как я понимаю, умирает. Но Кумэ-сан и Хати-сан, ведомые бессознательным художественным импульсом, не умирают.

Гость. Получается, что ты не совсем согласен с мнением господина Сатоми и с мнением господина Кикути по этому вопросу?

Хозяин. Хочу сказать, что частично согласен. Во всяком случае, когда великие люди берут тебя в клещи, даже я оказываюсь в трудном положении. С другой стороны, в мнении господина Кикути есть моменты, которые невозможно принять.

Гость. Моменты, которые невозможно принять?

Хозяин. Я хочу лишь сказать о своём наиболее остром ощущении – господину Кикути ради аплодисментов толпы необходима ложь. Я не могу ему верить. Я это почувствовал. Посмотри чуть внимательнее. Прими всерьёз правду, которую ты услышал.

Мои чувства к цветам сливы

Эту журналистскую статью я посвящаю

Нисикаве Эйдзиро-куну

Мы рыцари искусства, поэтому должны видеть реальность во всех её проявлениях. Во всяком случае, должны смотреть на всё собственными глазами, а не глазами окружающих. Издавна все выдающиеся рыцари искусства имели собственное видение и пользовались собственными выразительными средствами. Даже фотокопией «Подсолнухов» Ван Гога любуются сегодня совсем не случайно. (К счастью, не нужно бояться укоров за то, что «Gogh» ошибочно произносится «Гог». Мне не стыдно, что «Andersen» я произношу не «Анаасен», а «Андерсен».)

То, что я считаю искусство своим предназначением, яснее ясного. Однако иметь собственное видение нелегко. (Или, иначе, никому не мешает утверждать, что иметь собственное видение вообще невозможно.) Особенно нам трудно иметь собственное видение пейзажа, который мы часто находим в стихах многих поэтов. Попытайтесь, например, написать стихотворение «Поздняя весна». Никто не может быть уверенным в том, что, прочитав «Позднюю весну» Бусона, он, имея собственное видение, способен написать «Позднюю весну». Одно из подтверждений этому цветы сливы. Лучшее подтверждение.

Не могу не вспомнить чувство нежности, которое вызывают у меня цветы сливы, когда я наслаждаюсь стихотворениями в «Повести об Исэ» или картинами Харунобу. Однако каждый раз, когда я смотрю на цветы сливы, меня прежде всего берет в плен рождённое в Китае занятие литературой ради развлечения. Не только я один, великий Конфуций испытывал то же. (Не потому ли корреспондент журнала «Тюо корон» употребил такие слова: «Цветы сливы – это поэма»?) Даже один из рыжеволосых[41] и голубоглазых поэтов назвал цветы сливы цветами jeunesse prunes. Стоит нам заговорить о цветах сливы, как тут же перед мысленным взором встают журавли, встаёт новолуние, встают тихие безлюдные горы, встают заливные поля, встают обрывистые берега, встаёт лампа на письменном столе, встаёт вознёсшийся ввысь бамбук, встаёт прозрачный иней, встаёт гора Лофу в Китае, встаёт сказочная принцесса, встаёт поэтичность укрывшегося в лесу отшельника. А если это так, мы не должны сомневаться в любви к цветам сливы рыцарей искусства, которые смотрят на всё собственными глазами. (Я уже давно убедился, насколько ясны и правдивы слова Нагаи Кафу, сказанные в главе «Слива» из его «Японского сада». Литературный мир не признаёт, что поэты тоже кроме сердца имеют ещё и разум. Вот в чём причина, заставляющая меня без спроса воспользоваться этой правдой.)

Я уже говорил, что каждый раз, когда вижу цветы сливы, во мне просыпается литератор, занимающийся творчеством ради развлечения. Однако не делайте из меня самовольно подобного так называемого «литератора». Можете сколько угодно считать меня мошенником. Можете сколько угодно считать меня убийцей. Если это необходимо, считайте меня самым подходящим кандидатом в университетские профессора. Только ни в коем случае не делайте из меня подобного так называемого «литератора». Поскольку существует свиток «Десять радостей и десять благ», Тайгу и Бусона превратили в так называемых «литераторов». Пусть меня хоть кастрируют, я всё равно не захочу оказаться в одном ряду с такими сумасшедшими.

Не останавливаясь на этом, я выражаю презрение к занятию литературой ради развлечения. Особенно я презираю подобное занятие модных литераторов годов Бунка – Бунсэй[42]. Заниматься литературой ради развлечения – дилетантизм. И этот дилетантизм не прекращается. Если же у кого-то появится желание приклеить к этому явлению более достойный ярлык, чем дилетантизм, посмотрите картины Санъё – другого выхода нет. «Неофициальную историю Японии» частично можно считать историческим романом. Что же касается картин, то достаточно назвать пейзажи «Гокаэцу» и «Китайский ямс». Ну а как вам покажется «Хякукацуи» Тикудэна? Если назвать всё это квазиискусством, то и «Ясугибуси» тоже искусством никак не назовёшь. Я, разумеется, не собираюсь перечёркивать их дилетантские поделки. Если бы я родился в то время, то не стал бы, наверное, для забавы рисовать вечернее сборище капп и показывать своей семье, живущей в доме «живописных видов». Но все эти писатели достаточно умны. Разве стали бы они смешивать дилетантизм со своим искусством? Я в этом убеждён и не в силах сдержать смех, когда вижу, как люди, не зная обычаев и нравов эпохи Тайсё[43], не разбираясь в искусстве этой эпохи, всерьёз обожают незатейливые шутки этих двух человек, восхищаются ими.

Цветы сливы способствуют занятию литературой ради развлечения, которое я презираю, пленяют бесовской привлекательностью вульгарной поэзии. Я не могу не бояться цветов сливы, подобно тому как одинокий путник боится горной глуши и непроходимых болот. Но подумайте о том, что горная глушь, непроходимые болота – это то, что трепетно мечтает преодолеть путник. Каждый раз, когда вижу цветы сливы, я, подобно Сюю Сякэ, стремившемуся к покрытой снегом вершине Эмэй, подобно Шеклтону, любовавшемуся звёздами Южного полюса, не могу не испытывать непреодолимого творческого подъёма.

Стряхнув с себя серую пыль,

Белое облако сливы

Изгородь обволокло.

На этом давным-давно созданном стихотворении Бонтё можно учиться. В нём рассказывается о мальчике, который, торопясь на переправу, поднял пыль, осыпавшую сливу.

Мне не так легко смотреть на цветы сливы собственными глазами – именно поэтому я и хочу смотреть на них собственными глазами. Если прибегнуть к парадоксу, цветы сливы кажутся такими головокружительно холодными и равнодушными, что влекут к себе до головокружения. Гао Цзинцзю говорит в своём стихотворении: «Форма драгоценного камня – шарик / Кто это перекатывается у реки?» И далее: «Нет, у меня ещё не было хороших стихов / Восточный ветер заставляет распускаться цветы». В самом деле, цветы сливы похожи на дочь отшельника или на любовницу отошедшего от дел богача. (Последняя метафора принадлежит господину Нагаи Кафу. Она нисколько не противоречит приведённым стихотворениям.) Если сказанное мной тебя не удовлетворяет, подумай о чувствах к избранной тобой красавице. Правда, только влюбившись в неё всем сердцем, оставь все думы о спасении души.

Тайный знак

Когда я писал новеллу «Чистота о-Томи», три человека спросили меня, не является ли о-Томи женой господина такого-то. Далее, в новелле появляется нищий под именем Мураками Синдзабуро. И один из этих троих спросил, не тот ли это самый Мураками Синдзабуро – выдающаяся личность последних лет токугавского сёгуната. Однако моя новелла с начала и до конца вымысел, и поэтому названные прототипы я не использовал. Действующих в новелле «Чистота о-Томи» персонажей всего двое – о-Томи и нищий. И то, что оба они похожи на людей, существовавших в жизни, безусловно, удивительный тайный знак. В стихотворении Футино Кохаку я как-то прочёл: «Ворота Расёмон. Вечером возвращается домой кукловод», но ведь у меня есть сборники, названные и «Кукловод», и «Ворота Расёмон»; я поразился этому удивительному тайному знаку. Сейчас я снова сталкиваюсь с таким же тайным знаком. Для меня эти тайные знаки какое-то наваждение.

Холера

Поскольку сейчас свирепствует холера, я вспомнил один рассказ Нацумэ-сэнсэя. Эпидемия холеры разразилась в те годы, когда сэнсэй был ещё ребёнком. Он тогда съел много бобов, выпил много воды, после чего вместе с отцом лёг спать, прикрывшись москитной сеткой. На рассвете у него началась вдруг рвота. Отец сэнсэя, кажется, закричал «ой, холера» и стремительно выскочил из-под москитной сетки. Выскочив, он в полной растерянности, не зная, что делать, и ничего не предпринимая, чтобы спасти сына, схватил метлу и начал подметать сад. Разумеется, рвоту вызвали проклятые бобы и вода, а холеры никакой не было, но благодаря этому случаю сэнсэй узнал, какой эгоистичный человек его отец.

Какие романы посвящены холере? Пожалуй, о холере рассказывает «Зелёный виноград» Коё. В рассказе о La Motte описывается холера в Японии. В нём нет каких-то выдающихся событий, но в нём мастерски описано времяпровождение на Уогаси, всё, что происходит на этом речном берегу.

Я не хочу умереть от холеры. Мне отвратительна лишённая благообразия смерть, сопровождаемая рвотой и поносом. Прочитав о том, что Шопенгауэр, боясь холеры, бежал от неё, я искренне сочувствовал ему. Сочувствовал, может быть, даже больше, чем его философии.

Однако в эпоху Шопенгауэра ещё не знали, что холера передаётся через пищу. Но я, благодаря тому, что родился в наше время, точно знаю это и поэтому ем только варёное, пью только солёно-кислый лимонад, прибегаю к тщательнейшей профилактике. Меня теперь высмеивают за трусость, но трусость – добродетель, свойственная только цивилизованному человеку. Чем более труслив человек, тем больше – втрое, в девять раз – превосходит он короля готтентотов.

Нагасаки

Воздушные змеи в виде ромба. Воздушные змеи, запущенные в небо Сан-Монтано. Там носится множество воздушных змеев.

Летние мандарины и бананы, продающиеся у дороги. Они точно блестят в лучах солнца, отражающихся от мостовой. Над городом носятся ласточки.

Ивы, провожающие гостей района красных фонарей Маруяма.

Переброшенный через канал каменный мост Мэганэбаси. На мосту соломенные шляпы прохожих. А вот подплывает стайка уток, сверкающих на солнце белизной.

Ящерица на каменных ступенях храма Нанкиндзи.

Флаг Китайской республики. Дымящий английский корабль. «Прикрывающие порт горы сверкают молодой листвой…» Полысевший Сайто Мокити. Лоти. Чэнь Наньпинь. Нагаи Кафу.

Наконец, «Японский храм Матери Божьей» и Дева Мария внутри храма. Васильки вперемешку с колосками пшеницы. Огоньки свеч там, куда даже днём не проникает солнечный свет. За окном далёкий Сан-Монтано.

Токио, Табата

Макушки деревьев, укрытые моросящим осенним дождём. Сверкающие на этом дожде крыши домов. Собаки спят на мешках для угля, куры замерли в одной-единственной клетке.

Дом мастера по литью Катори Ходзумы, в саду которого на деревьях висят ядовитые огурцы.

Дом художника Косуги Мисэя, прильнувший к живой изгороди из бамбука, покрытого густой листвой.

Дом богача Касимы Рюдзо, во дворе которого огромный зелёный газон.

Дом поэта жанра хайкай Такии Сэссая, выходящий на грязную дорогу.

Дом поэта Муроо Сайсэя с каменной плитой у входа, около которого красиво растёт низкорослый бамбук.

Чайный домик Тэндзэндзи сёкэн, у которого растут дубы и гинкго, а по вечерам над входом зажигается фонарь.

Сёдзи, защищающие от моросящего осеннего дождя на улице. Хибати, спасающая от холода, который несёт моросящий осенний дождь. Сидя у стола из красного сандалового дерева, я, зажав в зубах сигару за одну иену восемьдесят сэнов, рассматриваю рисунок курицы Итиютэя.

Заметки Тёкодо

Картины Тайги

Мне кажется, я уже давно хотел иметь картину Тайги. Но не могу утверждать, что не жалел денег, даже на такого художника. Всё же меня не оставляло желание купить хотя бы одно его какэмоно, но не дороже чем иен за пятьдесят.

Тайга великий художник. Живший в беспросветной нужде, Айгай Такахиса распродал всё, но какэмоно Тайга оставил себе. За картину такого выдающегося мастера недорого заплатить и несколько сотен иен. А мне, только из-за хронического безденежья, хочется, чтобы она стоила пятьдесят. Однако, когда речь идёт о работе Тайги, отдать за неё пять миллионов иен или пятьдесят – одинаково дёшево. Лишь жалкий обыватель способен думать, что ценность произведения искусства можно перевести в чеки или денежные купюры.

Судя по словам Сэмюэла Батлера, он хотел приобрести «за сорок шиллингов хорошего, в сохранном состоянии Рембрандта». И ему действительно дважды попадался до смешного дешёвый Рембрандт. Один раз он не купил, потому что картина стоила фунт, но в другой раз, посоветовавшись со своим приятелем Годином, приобрёл её. Что это была за картина, сколько он за неё уплатил – неизвестно. Купил он её в 1887 году на Стренде (Лондон) у входа в ломбард.

Этот случай говорит о том, что моё желание купить Тайгу за пятьдесят иен не такое уж безумное. Вдруг в какой-нибудь жалкой лавчонке старьёвщика на узкой улочке завалялся выполненный чёрной тушью пейзаж Сансё Кёка, мечтаю я временами, когда мне становится грустно, в надежде, что Мироку одарит меня таким земным благом.

Прыщ

Давным-давно, в своей новелле «Ворота Расёмон», я написал, что на щеке главного героя, слуги, был огромный прыщ. Честно говоря, я исходил только из предположения, что в те давние времена у людей эпохи Хэйан[44] почти всегда бывали прыщи, к тому же из «Сакэйки» узнал, что прыщи были тогда настоящей бедой; правда, слово «прыщ» звучало чуть иначе и писалось, конечно, по-другому.

Это моё открытие вряд ли привлечёт внимание рядового читателя, но всё же.

Генерал

В моей новелле «Генерал» власти вычеркнули немало строк. Но вот в сегодняшней газете я прочёл, что нуждающиеся инвалиды войны прошли по улицам Токио, неся такие, например, плакаты: «Мы стали трамплином для их превосходительств, беспардонно обманувших нас», «Нас обманули призывом не поминать старое». Хорошо ещё, что власти не додумались стереть с лица земли самих инвалидов.

А теперь власти хотя и в будущем, но собираются запретить продажу произведений, где говорится об утрате верности императорской армии. Верность, как любовь, не может основываться на лжи. Ложь – правда прошлого, она сродни не имеющим сейчас хождения деньгам княжеств. Власти с помощью лжи призывают не утрачивать верности. Это равносильно тому, чтобы давать деньги княжеств, требуя взамен звонкую монету.

Как простодушны наши власти.

Средство для роста волос

Связь между искусством и классовыми проблемами напоминает мне связь между головой и средством для выращивания волос. Если волосы растут хорошо, пользоваться им не нужно, а лысому никакое средство для волос не поможет.

Искусство для искусства

Вершина «искусства для искусства» – творчество Флобера. По его собственным словам, «Бог находится во всём им созданном, но человеку он свой образ не являет. Отношение художника к своему творчеству должно быть таким же». Именно поэтому микрокосм, созданный в той же «Мадам Бовари», наших чувств не затрагивает.

«Искусство для искусства», во всяком случае когда речь идёт о художественном произведении, может вызвать лишь зевоту.

Ни от чего не отказываться

Человек носит дорогую шляпу, а одет плохо. От окружающих он слышит, что такая шляпа ему не нужна. Но даже если он откажется от своей шляпы, остальная одежда не станет лучше. Просто его нищенский облик будет завершённым.

Одни пишут сентиментальные романы, другие – интеллектуальные драмы; случай со шляпой здесь очень подходит. Обладатель дорогой шляпы, вместо того чтобы пытаться избавиться от неё, должен постараться, чтобы у него появились: дорогой пиджак, дорогие брюки, дорогое пальто. Создатель сентиментальных романов, вместо того чтобы пытаться сдерживать владеющие им чувства, должен постараться оживить свой интеллект.

Это не только вопрос искусства. То же относится и к человеческой жизни. Мне не приходилось слышать, что монах, изо всех сил подавляющий пять вожделений, стал великим. Им становится лишь тот, кто воспылает иными страстями, которые помогут ему подавить пять вожделений. Ведь даже Унсё, узнав, что один из монахов оскопил себя, вразумлял учеников: «Каждый обязан проявить своё мужское начало».

Всё, что в нас заложено, должно быть доведено до совершенства. Это единственный путь стать буддой.

Любовь Аканиси Какиты

Однажды с поклонником Сиги Наоя я беседовал о «Любви Аканиси Какиты». Я сказал тогда: «Персонажам этого романа даны имена, имеющие реальное значение. К примеру, Садзаэ – “Моллюск”, Масудзиро – “Горбуша”, Анко – “Дешёвка”, Тайтэй Гёбай – “Ни рыба ни мясо”. Так что Сига не лишён чувства юмора». Мой собеседник удивился: «Пожалуй, вы правы. Я на это как-то не обратил внимания». Причём этот любитель Сиги гораздо лучше меня помнил сюжет «Любви Аканиси Какиты».

Он был человеком серьёзным, соединял в себе учёность и высокие личные качества, к тому же прекрасно разбирался в литературе. И в том, что не обратил внимания на названия, виновата, возможно, форма повествования Сиги, а возможно, и то, что он был пленён уже однажды сложившимся пониманием этого произведения. Это относится не только к нему. Мы всё должны читать очень внимательно, ничего не упуская.

Анонимные писатели

С давних пор писатели, выпустив книгу, чтобы обеспечить ей хороший приём, нередко прибегают к рецензиям в газетах и журналах. Среди них есть и такие, кто нисколько не заботится об этике: они анонимно пишут рецензии, в которых беззастенчиво восхваляют самих себя.

Ларошфуко – знаменитый автор афоризмов. Но судя по тому, что писал Сент-Бёв, даже он в рецензию о себе, печатавшуюся в «Журналь де Саван», внёс собственные поправки. Причём «Журналь де Саван» была единственной выходившей в то время газетой, и рецензия эта появилась в ней 9 марта 1665 года – вот какую давнюю историю имеет подготовка писателями рецензий на свои произведения. Читая эту статью, я горько улыбался, вспоминая афоризмы Ларошфуко. Всё-таки среди японских литераторов дурной обычай пользоваться газетами таким образом – явление довольно редкое. Всем известно, сколь вредоносна проституированная критика, взаимное восхваление.

Между прочим, автором той самой рецензии была мадам де Сабре, а рецензировались упомянутые афоризмы.

Исторический роман

В историческом романе более или менее точно воспроизводятся нравы и чувства людей изображаемой эпохи. Но должны быть и произведения, главным в которых является описание характерных черт эпохи, и в первую очередь характерных черт нравственности. Например, в Японии в эпоху Хэйан представления об отношениях между мужчиной и женщиной сильно отличались от нынешних. Пусть писатель, словно он был самым близким другом Идзуми-сикибу, спокойно и чистосердечно расскажет об этом. Такого рода исторический роман, повествуя о том, что контрастирует с современностью, вызывал бы, естественно, множество мыслей. Можно вспомнить, например, Изабеллу Мериме, пирата Франса. Однако среди японских исторических романов подобных произведений мы пока не находим. Они в большинстве своём представляют собой, если можно так выразиться, скроенные на скорую руку поделки, в которых изображаются проблески гуманизма в сердцах людей давних времён, ничем не отличающихся от гуманизма людей сегодняшнего дня. Найдётся ли среди нынешних молодых талантов способный пойти по новому пути?

Публика

В статье, опубликованной в одном европейском журнале, сказано, что Анатоль Франс на церемонии установки его бюста в сентябре 1921 года произнёс речь. Читая недавно эту статью, я обнаружил в ней такие слова: «Я узнал жизнь не в результате общения с людьми, а в результате общения с книгами». Но, я думаю, никакое запойное чтение не поможет узнать жизнь.

Ренуар как-то сказал: «Желающие научиться живописи, ступайте в музеи». А мне кажется, лучше было бы сказать: «Учитесь жизни у природы, а не по картинам великих мастеров».

Такова жизнь.

Факиры, ступающие по раскалённым углям

Социализм не предмет дискуссий о его правомерности. Он неизбежен. Те, кто эту неизбежность не воспринимает как неизбежность, вызывают во мне чувство изумления, будто передо мной факиры, ступающие по раскалённым углям. Прекрасный пример тому – проект закона о контроле над опасными мыслями.

Сюнкан

Переосмысление того, что представлял собой Сюнкан, началось не сегодня и делалось не только в «Сказании о доме Тайра» и «Записках о расцвете и упадке домов Минамото и Тайра». Сюнкан в пьесах Тикамацу Мондзаэмона – один из самых известных его персонажей.

Сюнкан у Тикамацу остаётся на острове по собственной воле. Туда прибывает Мотоясу с указом о помиловании Сюнкана и двух его товарищей – Нарицунэ и Ясуёри. Но жене Нарицунэ Тидори, жительнице острова, не разрешено взойти на корабль. Главный посланник Мотоясу склонен отменить запрет, но второй посланник, Сэноо, возражает. Узнав о смерти своей жены и ребёнка, Сюнкан, чтобы Тидори могла уплыть вместе с мужем, убивает Сэноо. «Если меня вновь сошлют на этот дьявольский остров за убийство посланника сёгуна, я восприму это как высшую милость, как справедливое возмездие», – говорит он. И вот этот героический Сюнкан, уговаривая своих товарищей сесть на судно, заявляет невозмутимо: «Сюнкан поплывёт на корабле спасения души, а не на судне житейской суеты».

Я давно вместе с Кумэ Macao видел эту пьесу о Сюнкане. Сюнкана играл покойный Дандзиро, Тидори – Утаэмон, Мотоясу – Удзаэмон, остальных не помню. Последняя фраза Сюнкана привела тогда Кумэ в восторг. Сюнкан в пьесе Тикамацу более велик, чем в «Записках о расцвете и упадке домов Минамото и Тайра». Разумеется, провожая взглядом отплывающее судно, он горевал. Хотя можно предположить, что всю оставшуюся жизнь Сюнкан из пьесы Тикамацу прожил в мире и покое. Во всяком случае, он не страдал в последние свои годы, как в «Записках о расцвете и упадке домов Минамото и Тайра». Таким образом, давным-давно ещё Тикамацу, описавший «нестрадающего Сюнкана», уже исходил из этой версии.

Однако целью Тикамацу было не просто изобразить «нестрадающего Сюнкана». Его Сюнкан – один из персонажей созданной им пьесы «Остров из “Сказания о доме Тайра”, где защитили женщину».

А у Кураты и Кикути все проблемы замыкаются на одной-единственной фигуре – на Сюнкане. Как жил, как встретил свою смерть Сюнкан, сосланный на дьявольский остров, – такова проблема, волнующая обоих этих писателей. Кикути, например, задаёт вопрос: «Как бы жили мы, оказавшись в положении Сюнкана, то есть если бы нас сослали на далёкий остров?»

Различия в позициях Тикамацу и двух названных мной писателей можно увидеть и в характере изменений, внесённых в «Записки о расцвете и упадке домов Минамото и Тайра». Тикамацу, создавая своего Сюнкана, пошёл даже на то, чтобы изменить столь трагический для Сюнкана эпизод с указом о помиловании, являющийся главным в повествовании. Курата и Кикути, не отставая от Тикамацу, тоже не следуют точно «Запискам о расцвете и упадке домов Минамото и Тайра». Но они не изменяют эпизода с указом о помиловании, как это сделал Тикамацу. Они сохраняют его, следуя заданному ими облику Сюнкана.

Точно так же и отличная от Тикамацу позиция самих Кураты и Кикути продиктовала изменения в описаниях, содержащихся в «Записках о расцвете и упадке домов Минамото и Тайра», которые демонстрируют характер этих изменений. Курата рассказывает о смерти дочери Сюнкана, Кикути – о том, какой плодородной была земля на острове. Таков Сюнкан этих писателей, что оказалось удобным для изображения и «страдающего Сюнкана», и «нестрадающего Сюнкана». Сюнкан, каким представляю его я, сходен с Сюнканом Кикути. Только его Сюнкан видит источник умиротворения в жизни для людей, а мой – не только в этом.

Сюнкан в пьесах театра Но и Театра марионеток остаётся в полном одиночестве на заброшенном бесплодном острове, но всё равно он предстаёт перед зрителем во всём своём величии. Только я сегодня не могу воспринять это его величие.

Примечание. Сюнкан, каким он изображён в «Записках о расцвете и упадке домов Минамото и Тайра», – мудрый мыслитель и в то же время любитель женщин. Именно в этом я неуклонно следовал «Запискам». Он слагал стихи намного хуже Ясуёри и Нарицунэ. Видимо, сильный в дискуссиях, он был слабым поэтом. В этом я тоже не изменил неуклонному следованию «Запискам». Хотя дьявольский остров в «Записках» и не остров Таити, но и не нагромождение голых скал. Судя по описаниям острова, содержащимся в «Записках», даже если отбросить отвращение городского жителя к захолустью, то и тогда страх перед ним предстанет близким сердцу этого жителя – таких островов можно немало найти в «Записях обычаев и земель».

Иероглифы и слоговая азбука

Особенностью иероглифов является то, что, кроме передачи определённого значения, они вызывают ещё и эстетические чувства самой своей формой. Слоговая же азбука – всего лишь знаки фонетические, имея в виду, разумеется, их употребление. Прародители знаков слоговой азбуки – иероглифы. Более того, употребляясь всегда вместе с иероглифами, они, естественно, своей формой, как и иероглифы, тоже рождают определённые эстетические чувства. Некоторые знаки вызывают ощущение покоя, другие, наоборот, – непокоя.

Такова одна из возможностей иероглифов и слоговой азбуки. Что же из этого следует?

У меня иногда возникает предубеждение против формы знаков хираганы. Некоторые из них я стараюсь по возможности не употреблять. Один из них напоминает мне согнутый гвоздь, не способный закрепить предшествующий ему кусок фразы. А знаки катаканы меня успокаивают. Видимо, они кажутся мне более совершенными, чем знаки хираганы. А может быть, чаще употребляя хирагану, я привык к ней, и поэтому моя реакция на знаки катаканы притупилась.

Люди периода заката Греции

Недавно из-под песков Египта и лавы Гераклеи извлечены памятники письменности греков. Они относятся к 350–150 годам до нашей эры, то есть к промежуточному периоду между эпохами Афин и Рима. Это трактаты, стихи, драмы, речи, заметки, письма – может быть, найдено и ещё что-то. Среди авторов есть и весьма известные. Названы некоторые имена. Немало, естественно, и безымянных документов. Как близки нам по идеям эти разрозненные памятники письменности, переведённые на современный язык! Например, философ Полистрат, принадлежащий к эпикурейцам, утверждает: «Чтобы избавиться от лжи и тягот и сделать жизнь человека свободной, нужно знать великий закон сотворения всего живого». А Керкедо, философ, примыкавший к так называемым «киникам», заявив с возмущением: «Несправедливо, что распутники и скупцы купаются в роскоши и лишь я один беден!.. Неужели справедливость слепа, как крот? Неужели глаза Фемиды (богини справедливости) застланы пеленой?» – высказывает такую смелую мысль: «Пусть всё останется как есть, и пусть моей долей будет спасать больных и милосердствовать бедным». Лет за тридцать до него Феникс из Колофона сочинил такое сатирическое стихотворение: «Каждый хочет дружить с богачом. Имея деньги, легко обрести любовь богов. Но стоит обеднеть, и тебя возненавидит даже мать родная». Наконец, Диоген указывает путь спасения: «По-моему, люди испытывают неисчислимые страдания от самых нелепых вещей… Я уже старик. Моя жизнь на закате. Занимаюсь лишь тем, что проповедую своё учение… Все люди Вселенной погрязли во лжи. Словно стадо немощных овец».

Видимо, подобные идеи существовали во все времена, во всех странах. В общем, прогресс человечества подобен движению улитки.

Метафора

На далёком Западе прилагают неимоверные усилия для создания произведений, насыщенных метафорами и сравнениями. Мы же все воспитывались в нынешней Японии, где так трудно жить, поэтому не имеем возможности не только тратить на метафоры огромные усилия, но даже просто создавать произведения, верно передающие наши мысли. Несмотря на это, у нас всё же сохранилось сердце, позволяющее влюбиться в прелесть метафор людей Запада.

«Лицо Цвингареллы было похищено косметикой, но чувствовалось, что под нею, словно вода под тонким льдом, таится что-то прекрасное».

Это портрет проститутки Цвингареллы, нарисованный Вассерманом. Мой перевод, конечно, плох, но лицо прекрасной проститутки, принадлежащее кисти Гуйса, по-моему, точно передаёт его.

Исповедь

Вы часто призываете меня: «Больше пиши о своей жизни, смелее исповедуйся». Но разве я не исповедуюсь? Ведь мои новеллы – в какой-то степени исповедь о том, что я пережил. Но вам этого мало. Вы настаиваете, чтобы я сделал себя главным героем своих произведений и без стеснения писал о том, что со мной приключилось. И вдобавок ещё предлагаете в конце указывать не только себя как главного героя, но и подлинные имена всех остальных персонажей. Нет уж, увольте.

Во-первых, мне неприятно посвящать любопытных в интимные стороны моей жизни. Во-вторых, мне неприятно ценой исповеди присваивать не причитающиеся мне деньги и славу. Напиши я, предположим, как Исса, «Записки об интимных связях», их сразу же поместят в новогоднем номере «Тюо корон» или какого-нибудь другого журнала. Читатели проявят к ним огромный интерес; критики начнут хвалить за поворот в творчестве; приятели – за то, что оголился… От одной мысли об этом мурашки по коже бегают.

Даже Стриндберг, будь у него деньги, не издал бы «Исповедь глупца». Но даже когда он вынужден был это сделать, не захотел, чтобы она вышла на родном языке. Если я окажусь без средств к существованию, может быть, и мне придётся прибегнуть к такому способу добывать себе на жизнь. Время покажет. А сейчас хоть я и беден, но свожу концы с концами. Пусть я болен телом, но духом здоров. Симптомов мазохизма у себя не наблюдаю. Кто бы в таком случае на моем месте стал превращать в исповедь то, что способно вызвать стыд?

Чаплин

Те, кого называют социалистами – о большевиках я уж не говорю, – считаются опасными. Все беды во время Великого землетрясения произошли якобы от них. Но если говорить о социалистах, Чарли Чаплин – один из них. Преследуя социалистов, нужно преследовать и Чаплина. Представьте себе, что Чаплин убит жандармским капитаном. Представьте себе, что его закалывают, когда он спокойно идёт вразвалочку. Ни один человек, видевший Чаплина в кино, не смог бы сдержать справедливого гнева. А теперь попробуйте направить этот гнев на нашу действительность, и вы сразу же окажетесь в чёрном списке, можете не сомневаться в этом.

Игра

Это отрывок из статьи Фукуды Масаноскэ «Последние события в мире американского тенниса», напечатанной в «Санди майнити».

«Тилден, после того как отрезал себе палец, стал выступать с потрясающим успехом. Почему же, лишившись пальца, он превратился в лучшего игрока, чем прежде? Главным образом потому, что окреп духом. Чрезвычайно склонный к театральным эффектам, он в прошлом, даже побеждая в матче, стремился, чтобы победа не была слишком уж лёгкой, и временами, казалось, поддавался сопернику, но в этом году, дав фору в виде пальца, с самого начала игры был предельно собран и смог полностью проявить свою силу…»

Тилден, сумевший повысить мастерство даже после того, как лишился пальца, необходимого, чтобы крепко держать ракетку, поистине великий спортсмен. Но он, которому так был нужен палец, он, который в то же время был так преисполнен духом «игры», что буквально забавлялся над соперником, велик и как человек. Иногда в глубине души я думаю, что, может быть, Тилден с нежностью вспоминает прошлое, наполненное духом «игры».

Суета сует

Я веду беспокойную жизнь литературного подёнщика. Заниматься тем, чем бы мне хотелось, некогда. Книги, которые я уже несколько лет хочу прочесть, до сих пор не прочитаны. Раньше мне казалось, что такое может быть только у нас, в Японии. Но недавно прочёл книгу о Реми де Гурмоне и узнал, что даже на склоне лет он ежедневно писал статью для «Ля Франс» и раз в две недели – беседу для «Меркюр». Значит, и литератор, рождённый во Франции, где так почитают искусство, не может жить в своё удовольствие? Тогда, может быть, и я, рождённый в Японии, ропщу напрасно?..

Ибаньес

Я слышал, что в Японии побывал Ибаньес. Пробыл он всего несколько дней и ограничился прогулкой по улицам. Среди книг о нём наибольшей известностью пользуется «V. Blasco-Ibanez, Ses romans et le roman de sa vie». Camille Pitollet[45]. Но мне не удалось её прочесть. Пару лет назад я узнал об этой книге в одном из европейских журналов.

«Я пишу романы, потому что не писать не могу… Юношеские годы я провёл в тюрьмах. Меня сажали по меньшей мере раз тридцать. Иногда сидел подолгу. Бывало, в стычках меня жестоко избивали. Я подвергался таким физическим мукам, какие только может испытать человек. Бывало, оказывался на самом дне бедности. А однажды меня даже избрали депутатом парламента. Был другом турецкого султана, жил в роскошном дворце. Потом стал промышленником и вертел миллионами. В Америке построил деревню. Я рассказываю об этом, чтобы показать, что могу создавать романы, основывающиеся на жизни. Чтобы показать, что я не пишу их чернилами на бумаге, а создаю всей своей жизнью».

Это слова самого Ибаньеса, приводимые в книге Питолле. Прочтя их, я всё равно не думаю, что выдающийся мастер Ибаньес действительно, как он говорит, создавал свои романы «всей своей жизнью». Я убеждён, что он просто создаёт себе рекламу.

Капитан

Плывя в Шанхай, я разговорился с капитаном нашего судна «Тикуго-мару». Мы беседовали о насилиях, чинимых партией «Сэйюкай», о «справедливости» Ллойд Джорджа. Держа в руках мою визитную карточку, он с интересом посмотрел на меня, слегка наклонив голову.

«Странная фамилия Акута-гава. О-о, газета “Осака майнити”, ваша специальность политика и экономика?»

Я ответил ему первое, что пришло в голову.

Через некоторое время мы заговорили о большевизме. Я назвал чью-то статью, как раз в этом месяце появившуюся в «Тюо корон», но капитан, к сожалению, не был читателем этого журнала.

«“Тюо корон”, конечно, хороший журнал, но…»

Заявив это, капитан продолжал с кислой миной:

«Слишком много всяких романов там печатается, просто покупать его не хочется. Может, лучше перестать публиковать их?»

Я изобразил на лице сочувствие:

«Вы правы. Романы – бич журнала. Я сам всё время думаю, как хорошо, если бы их там не было».

После этого разговора я почувствовал к капитану особое расположение.

Сумо

«Лёжа в постели, рассказываю жене, что терпеть поражение в сумо недопустимо». Это трёхстишие о сумо великого Бусона. Существуют самые разные толкования слов «терпеть поражение недопустимо». Как видно из «Лекций о трёхстишиях Бусона», Хэкигодо Кёси, а за ним и Кимура Каку считают, что эти слова обращены в будущее, как бы констатируя факт: «Поражение в сумо, которое должно состояться завтра, недопустимо, и об этом сумо, потерпеть поражение в котором недопустимо, я рассказываю жене, лёжа в постели» – так объясняют они это выражение. Я же всегда, и раньше, и теперь, обращал эти слова в прошлое.

«Сегодня потерпел недопустимое поражение в сумо. И вот теперь рассказываю об этом жене, лёжа в постели» – так я понимаю выражение, употреблённое Бусоном. Если бы эти слова были обращены в будущее, то акценты во фразе были бы расставлены по-другому и построена она была бы иначе. Причём это не вопрос грамматики, а вопрос художественного восприятия: как понимать «недопустимо терпеть поражение». В «Лекциях о трёхстишиях Бусона» Масаока Сики и Найто Мэйсэй тоже толкуют эти слова как обращённые в прошлое.

«Страшно»

«Страшно хорошо», «страшно холодно» – всего лишь несколько лет назад слово «страшно» стало употребляться в Токио в таком значении. Разумеется, было бы неверно утверждать, что слово «страшно» в Токио вообще не употреблялось. Но раньше оно всегда несло в себе некое отрицательное значение – например, «страшно неподходящий», «страшный беспорядок».

Употребление этого слова в положительном смысле, ставшее таким модным, родилось как диалектное в провинции Микава. Примеры такого употребления жителями Микавы слова «страшно» можно увидеть в поэтическом сборнике «Сарумино», вышедшем в четвёртом году Гэнроку.

Осенний ветер.

Как страшно ласкает он

Мисканта ветви.

Сиин из Микавы

Прошло более двухсот лет, пока слово «страшно» в таком значении пришло из провинции Микава в Эдо. Ничего не поделаешь: «Страшно запоздало».

Кошка

В словаре «Гэнкай» слово «кошка» толкуется так: «Кошка… небольшое домашнее животное. Широко известна. Ласкова, легко приручается. Держат её потому, что хорошо ловит мышей. Но имеет склонность к воровству. Внешне похожа на тигра, но в длину не достигает и двух сяку…»

Действительно, кошка часто тащит со стола сасими. Но если утверждать, что кошка имеет «склонность к воровству», то есть все основания говорить, что собака имеет склонность к разврату, ласточка – врываться в дом, змея – к запугиванию, бабочка – к странствиям, акула – к убийству. Исходя из этого, составителя словаря «Гэнкай» Оцуки Фумихико можно назвать старым учёным, склонным к злостной клевете на птиц, зверей, рыб и моллюсков.

Количество изданий

В Японии число изданий указывается наобум. Мне рассказывали, что один довольно крупный издатель, преподнося министерству внутренних дел отпечатанную всего в двух экземплярах книгу, считал эти экземпляры первым изданием. Даже если эта история и выдумана, всё равно происходит издевательство над читателями нашей страны, покупающими книги, когда в целях рекламы широковещательно объявляют: пятидесятое издание, сотое издание.

Совершенно не заслуживает доверия и число изданий, указываемых во Франции. Например, в последние годы жизни Золя двести экземпляров его романа считались одним изданием. Но это порочная практика. И мы, конечно, не должны её импортировать, как духи или театральные сумочки. Издательство «Меркюр» на каждой выпускаемой книге ставит номер экземпляра. Нам сложно учить «Меркюр», но, несомненно, важнейшая задача профсоюза японских издателей – чётко определить, сколько экземпляров составляют одно издание, чтобы называть их число без обмана. Однако я думаю, что этот очевидный способ прекрасно известен достаточно умным руководителям профсоюза издателей. Не прибегают они к нему, видимо, забыв горький урок: если хочешь иметь хорошую книгу, выбирай такую, которая имеет мало изданий.

Дом

Хаякава Котаро в конце своей книги «Повести, собранные в Ёкояме провинции Санею» приводит песни-заклинания.

Песня-заклинание против воровства: «Спите, балки, прошу, стропила, пусть всё, что должно случиться, привидится во сне».

Песня-заклинание против огня: «Застывшие опоры, ледяные стропила, лежащие на снежных брусьях, крыша, залитая дождём, покрытая инеем».

Во всех песнях люди древности видели свою жизнь в «доме» и отождествляли с ним своё благополучие. Это чувство давным-давно умерло в нас. А те, кто родится после нас, прочитав эти песни-заклинания, вообще останутся равнодушными. А может быть, эти песни заставят их, настроивших железобетонных жилищ, вспомнить притулившиеся у горы крытые тростником домишки.

Продолжаю рекламу. «Повести, собранные в Ёкояме провинции Санею» Хаякавы – это самое интересное собрание преданий после «Повествований, собранных в Тоно» Кунио Янагиты. Они вышли в издательстве «Кёдо кэнкюся» и стоят всего семьдесят сэнов. Я не знаком с Хаякавой и, разумеется, рекламирую «Повести» не по его просьбе.

Примечание. Лет сорок – пятьдесят назад подобные песни-заклинания существовали и в Токио: «Спите, балки, прошу, стропила, слушайте и вы, брусья, на рассвете в шесть часов поднимите меня».

«Страшно».

Продолжение

«Страшно» в положительном смысле не токийское словечко. Раньше в Токио оно употреблялось лишь в отрицательном смысле: «страшно неподходящий», – но с недавнего времени стало употребляться и в положительном. Например, «страшно красивый», «страшно вкусный». Я уже говорил, что «страшно» в положительном смысле употребляется в «Сарумино». После этого Симаги Акахико обратил моё внимание на то, что «страшно» входит и в другие словосочетания.

Осенний ветер.

Как страшно ласкает он

Мисканта ветви.

Сиин из Микавы

Недавно, читая подряд всё, что попадало под руку, я наткнулся на такое «страшно» в разделе «Весна» из сборника трёхстиший «Весна, лето, осень, зима. Продолжение».

Как страшно многолики

Куклы хина,

Которых можно в городе купить.

Каё

Судя по подписи, Сиин, живший в эпоху Гэнроку, был родом из провинции Микава. Интересно, из какой провинции был Каё, живший в эпоху Мэйдзи?

Дзёсо

Вряд ли нужно говорить, как много выдающихся поэтов были учениками Басё. Если же говорить о том, кто наиболее полно повторил путь Басё, то нужно в первую очередь назвать Найто Дзёсо. Во всяком случае, никто из учеников Басё не передал так, как он, в своих трёхстишиях саби, которое мы находим у Басё. Недавно я прочёл «Сборник Дзёсо», составленный Нодой Бэттэиро, и это чувство во мне окрепло ещё больше (вступление опускаю).

Грязное деревянное изголовье.

Снег ещё не стаявший

В горах Ибуки.

Охара,

Кружатся, кружатся бабочки.

Луна в тумане.

Ветер в долине.

Бредут по Аоте странники,

Гости моей хижины.

Горная деревушка

На маленькой ширме.

Прохладно на сердце.

Растревоженные громом

Порхают, порхают

Бабочки-медведицы.

Светлячки вылетают

Из густой травы,

Шелест крыльев.

Яркий полдень,

Точно петушиный гребень.

Приятная дремота.

Больному неуютно,

Словно лежит на колотушке колокола.

Зябкая ночь.

Бедняжка стрекоза

Залетела в мухоловку

Круглую, как шляпа.

До самого рассвета

Сквозь пелену дождя

Мерцают две звезды.

Огонь от поленьев

Подарил нам

Пять-шесть сяку рассвета.

Эти трёхстишия несут в себе не только саби. Они так разнообразны, каждое из них так неповторимо, что это свидетельствует об огромной мощи их создателя. Мне кажется, Кито был слишком самонадеян, насмехаясь над Дзёсо.

«Кэса и Морито»

После публикации в апрельском номере «Тюо корон» моей новеллы в форме двух монологов «Кэса и Морито» я получил такое письмо от одного осакца. «Кэса – героическая женщина, движимая чувством долга перед Ватару и любовью Морито, она пошла на смерть, чтобы сохранить верность мужу. Писать же так, будто у неё с Морито была любовная связь, несправедливо по отношению к героической Кэсе, такое толкование может отрицательно сказаться на воспитании народа. В ваших же интересах я не приемлю его».

Я сразу же ответил тому человеку, что любовная связь Кэсы и Морито не моя выдумка. В «Записках о расцвете и упадке домов Минамото и Тайра» сказано совершенно точно: «Войдя в комнату, он лёг рядом с ней. Ночь промелькнула как мгновение».

Многие почему-то умалчивают об этом и объявляют героиню новеллы, несомненно достойную сострадания, героической женщиной. Таким образом, можно с полным основанием утверждать, что вина за искажение исторических фактов лежит не на мне, написавшем эту новеллу, а на нещадно ругающих её буржуа. Проблему искажения исторических фактов я не считаю столь уж серьёзной, хотя в данном случае следовал им. Конечно, если найдётся исследователь, который докажет, что история, рассказанная в «Записках», ложь, я в любое время с покорностью готов принять обвинение в искажении исторических фактов.

Будущее

Я не надеюсь остаться в веках.

Суждения публики часто не попадают в цель. А уж о нынешней публике и говорить нечего. История показывает, насколько жители Афин времён Перикла и жители Флоренции эпохи Возрождения далеки от идеальной публики. Если такова сегодняшняя и вчерашняя публика, то чего же ждать от суждений публики завтрашней? Не могу, к сожалению, не высказать сомнения, что она и через много веков окажется способной отделить золото от песка.

Далее. Существование идеальной публики возможно, но возможно ли существование в мире искусств абсолютной красоты? Мои сегодняшние глаза – это лишь мои сегодняшние глаза, но отнюдь не завтрашние. Кроме того, само собой разумеется, мои глаза – это глаза японца, а не глаза европейца. Почему же я должен верить, что существует красота, преодолевающая время и пространство? Правда, пламя Дантова «Ада» и сегодня заставляет содрогаться детей Востока. Но это пламя закрывает от нас стеной тумана Италию четырнадцатого века.

Я самый обыкновенный литератор. И даже если существует общее понятие красоты, которую безошибочно оценят будущие поколения, прятать свои произведения в тайнике, чтобы они дождались своего времени, не собираюсь. Могу сказать со всей определённостью, что не рассчитываю на признание в будущем.

Я временами думаю, что через двадцать или через пятьдесят, а тем более через сто лет о моём существовании уже никто не будет знать. К тому времени мои книги, покрытые толстым слоем пыли, будут тщетно ждать читателя на дальней полке букинистического магазина на Канде. А может быть, единственный оставшийся в библиотеке томик станет пищей безжалостных книжных червей и так будет ими истерзан, что станет неудобочитаемым. И всё же… Я думаю, и всё же…

И всё же вдруг кто-то случайно увидит мою книгу и прочтёт коротенькую новеллу или хотя бы несколько строк из неё. Я лелею дерзкую мечту – а что, если моя новелла или несколько строк заставят незнакомого мне будущего читателя испытать эстетическое наслаждение?

Но я не надеюсь остаться в веках, поэтому понимаю, как противоречит эта дерзкая мечта тому, в чём я убеждён.

И всё же продолжаю мечтать – мечтать о том, что минут мрачные столетия и появится читатель, который возьмёт в руки мою книгу. И перед его мысленным взором смутно, точно мираж, возникнет мой образ.

Я отдаю себе отчёт в том, что умные люди посмеются над моей глупостью. Но смеяться над собой я могу не хуже других. Только смеясь над собственной глупостью, я не могу не жалеть себя за слабоволие, заставляющее лелеять эту глупую мечту. А вместе с собой жалею всех слабовольных людей.

Давние времена

Среди моих новелл много таких, в которых рассказывается о давних временах, и меня попросили объяснить, с каких позиций я использую сюжеты из давних времён. «Позиция» звучит слишком напыщенно, но я употребляю это слово совсем не потому, что хочу обладать такой важной вещью, как «позиция». Единственное моё желание – попытаться объяснить, что я понимаю под «давними временами», другими словами – какую они играют роль в моих произведениях. Я не собираюсь становиться в позу поучающего и прошу лишь выслушать меня, исходя именно из этого.

В сказках, если они японские, написано: «давным-давно» или «не сейчас, а в давние времена». Если они европейские, то: «во времена, когда звери ещё разговаривали» или «во времена, когда пояс прял». Почему в сказках говорится именно так? Почему не «сейчас»? Потому что обращение к давним временам – предварительное условие, чтобы описываемое стало возможным. Ведь происходящее в сказках всегда удивительно, поэтому создателям сказок было не с руки делать их ареной сегодняшний день. Неверно говорить, что сегодняшний день ни в коем случае не подходит, нет – просто давние времена намного удобнее. Достаточно сказать «давным-давно», и, поскольку это были незапамятные времена, мальчик-с-пальчик и лучезарная дева, родившаяся в стволе бамбука, не вызывают недоверия. Главное, начать со слов «давным-давно».

Если видеть в этом источник слов «давным-давно», то я черпаю материал из давних времён, следуя той же необходимости, которая заставляет прибегать к этим словам в сказках. Для того чтобы с максимальной художественной силой раскрыть тему, необходимо какое-то необычное событие. В этом случае необычное событие, только потому, что оно необычное, очень трудно описать как событие, происшедшее в сегодняшней Японии, и, если даже приложить большие усилия и попытаться сделать это, у читателя всё равно возникнет ощущение неестественности; в результате тема будет загублена. Средство преодолеть это, как показывают слова «очень трудно описать как событие, происшедшее в сегодняшней Японии», – либо перенести события в давние времена (реже в будущее), либо вынести их за пределы сегодняшней Японии, либо за пределы Японии давних времён; других способов нет. Мои новеллы, в которых материал почерпнут из давних времён, вызваны к жизни той же необходимостью – я переношу действие в давние времена, чтобы избежать их неестественности.

Однако в отличие от сказок новеллы по самой своей сути требуют не только слов «давным-давно». Они определяют лишь границы периода. Следовательно, возникает необходимость, чтобы в определённой степени удовлетворить ощущение естественности, нарисовать и социальную обстановку того периода. Поэтому мои так называемые «исторические новеллы» всегда отличаются тем, что их цель не состоит в воссоздании «давних времён». В этом-то всё дело. Хочу добавить – хотя я и пишу новеллы о событиях, происшедших давным-давно, я не испытываю никакой ностальгии по тем временам. Я благодарен судьбе, что родился не в Хэйанскую эпоху, не в эпоху Эдо, а в сегодняшней Японии.

Хочу ещё добавить: я сказал, что иногда для раскрытия темы возникает необходимость в необычном событии, но, кроме этого, как мне представляется, срабатывает ещё и мой интерес ко всему необычному. Помимо стремления сделать так, чтобы не возникало ощущения неестественности от необычного события, я зачастую переношу действия в давние времена ещё и потому, что для меня большое значение имеет и сама прелесть этих давних времён. Однако главная роль, которую давние времена играют в моих произведениях, – это музыка фраз «во времена, когда пояс прял» или «во времена, когда звери ещё разговаривали».

Литература заката эпохи Токугава

Утверждают, что литература заката эпохи Токугава была несерьёзной. Возможно, она и в самом деле была несерьёзной. Но у меня возникает вопрос: знали ли жизнь создатели этой литературы? Разве они, люди бывалые, не представляли себе, сколь мрачна жизнь человека? Разве они, чтобы уйти от такой жизни (может быть, даже бессознательно), не прибегали к бесчисленным шуткам, остротам? Достаточно прочесть хотя бы об одном из них, например книгу Миятакэ Гайкоцу «Санто Кёдэн». Непостижимо, чтобы тот же Санто Кёдэн, прожив ту жизнь, которую он прожил, не заметил, как она мрачна.

Это относится не только к создателям кибёси и сярэбон. Я думаю, что даже Сикитэй Самба не верил в выдвинутый им принцип поощрения добродетели и наказания порока, хотя, может быть, и старался изо всех сил поверить в него. Но, судя по «Дневникам Бакина», составленным Аэбой Косоном, сам Бакин не мог не заметить своей противоречивости. Помнится, Мори Огай-сэнсэй в послесловии к «Дневникам Бакина» писал: «Бакин, ты был счастлив. Ты смог поверить в путь, начертанный добрыми старыми императорами». Но я думаю, что сам Бакин не верил в него.

Если спросить, лживы ли их произведения, то следует ответить: лживы все до одного. Можно сказать, что они, обманывая себя, обманывали и людей. Но в них был гимн добру и красоте. Эпоха, в которую они жили, напоминала эпоху господства во Франции стиля рококо и одновременно была эпохой наполнения прекрасным даже самой обыденной жизни. Если говорить о прекрасном, то их произведения буквально переполнены духом прекрасного (разумеется, несколько декадентского).

Я не питаю особого почтения к так называемому «духу Эдо», к прелестям этой эпохи. Не склоняю голову перед произведениями того времени. Но было бы несправедливо ограничиться высмеиванием произведений писателей той эпохи как «легковесных». Если их «шуточные» произведения рассматривать как «серьёзные», то действительно возникнет масса вопросов в связи с входящими в их число кибёси и сярэбон. Нет, мы не должны соглашаться с теми, кто восторгается такими произведениями, но не должны с лёгким сердцем согласиться и с теми, кто их высмеивает.

Заметки Тёкодо

Продолжение

Автографы Нацумэ-сэнсэя

Есть люди, которые время от времени говорят мне, чтобы я, как эксперт, высказал своё мнение о том или ином автографе Нацумэ-сэнсэя. На мой взгляд, я, разумеется, не могу сделать этого и лишь представлю как подлинники явные подделки. Недавно мне случайно попался в руки веер, который среди подделок не казался подделкой. Действительно, хотя стихотворение на нём было подписано именем Сосэки, на самом деле оно не принадлежало Нацумэ-сэнсэю. Но в то же время характер стихотворения, стиль указывали на то, что оно не было написано как подделка творения Нацумэ-сэнсэя. Кто же тогда был Сосэки? Первое имя Тохакудо Торина было Сосэки. Правда, увиденный мной веер, мне кажется, был для этого недостаточно старым. Я с жалостью думаю о человеке, подписавшем этот веер, который, не будучи подделкой, может быть назван подделкой. Кстати сказать, в последние годы появилось множество подделок автографов Нацумэ-сэнсэя.

До того, как выпадет иней

Глядя каждый день на сад, я убеждаюсь, что мох наиболее красив перед тем, как выпадет иней… чаще всего в октябре. А вот красные бутоны на кустах фотинии и теристремии до того, как выпадет иней, не столько красивы, сколько жалки.

Тёкодо

Кое-кто спрашивает у меня, почему я взял псевдоним Тёкодо. Особых соображений на этот счёт у меня не было. Просто как-то назвал себя так, и всё. Однажды Сасаки Мосаку-кун спросил у меня: «Ты не влюбился в гейшу по имени Сумиэ?» Разумеется, ничего подобного не было. И тогда я подумал, что кроме настоящего имени неплохо бы иметь ещё какое-нибудь.

Литературный псевдоним

Вместе с тем литературный псевдоним, так же как и само произведение, указывает на индивидуальные черты, присущие автору. Хисида Сюнсо в детстве получил прозвище Сюнсоку, то есть «рысак», «выдающийся ученик». Видимо, в детские годы он действительно был таким. Или, например, Масамунэ Хакутё ещё в давние годы получил, как мне кажется, прозвище Хакутё[46]. Не исключено, что память мне изменяет. Но если нет, то это его прозвище действительно характеризует Масамунэ – во всяком случае, в его детские годы. Я думаю, что в давние времена писатели брали литературные псевдонимы не просто из желания позабавиться. Они придумывали их в соответствии с прогрессом вкуса.

Череп Шиллера

Останки Шиллера после его смерти, то есть с 1805 года, находятся в усыпальнице великих герцогов в Веймаре. Но всего через двадцать лет в связи с перестройкой усыпальницы череп его был преподнесён Гёте. Череп своего давнего друга он поставил на свой письменный стол и сочинил стихотворение, озаглавленное «Шиллер». Мало того, Эберейн, в частности, немало потрудился, чтобы написать поясной портрет, который называется примерно так: «Гёте, смотрящий на череп Шиллера». Но это был череп не Шиллера, а какого-то другого человека. (Настоящий череп Шиллера был совсем недавно обнаружен профессором анатомии из Тюбингена.) Прочитав об этом, я почувствовал, что это похоже на проделки дьявола. Гёте, потрясённый, как оказалось, черепом другого человека, предстаёт в весьма комичном виде. Но если это и в самом деле не был череп Шиллера, в собрании сочинений Гёте фактически не хватает стихотворения «Шиллер».

Несчастье, причинённое красавицей

Покинуть веймарский двор Гёте вынудила супруга фон Гегендорфа. Но та же мадам Гегендорф заставила Шопенгауэра сочинить единственное за всю жизнь любовное стихотворение. Не было другой женщины, которая питала бы к Гёте такую антипатию, как она. Но она была, конечно, единственной женщиной, питавшей любовь к Шопенгауэру. Её всё же нельзя считать обыкновенной женщиной, хоть она и терзала гения. Действительно, судя по фотографии, её в самом деле можно было назвать пусть несколько странной, но красавицей с большими глазами и вздёрнутым носиком.

Рассеянность

В бытность преподавателем я как-то гордо шествовал по улице, забыв повязать галстук. К счастью, это заметил Суга Тадао-кун. Но однажды после того, что произошло со мной, преподаватель физики шёл в школу, забыв пристегнуть воротничок, хотя на его шее висел галстук. Какой из этих случаев комичнее?

О том же

Когда я вместе с Кикути ездил в Нагасаки, мы в поезде много спорили о литературе. Неожиданно я обратил внимание на то, что Кикути крутит в руках зонт. Я его, конечно, спросил: «Что ты делаешь?» Печально улыбнувшись, Кикути вернул зонт сидевшей рядом женщине. В общем, вместо того чтобы спорить о литературе, я напал на Кикути за его рассеянность. Тогда он сдался. Но, выйдя в Нагасаки, я сам забыл плащ в ресторане Уэноя. Разве мог Кикути не порадоваться этому? К моей досаде, он весело рассмеялся и сказал: «Теперь не хвастайся своей осмотрительностью».

Примечания

1

Эпоха Бунроку – 1592–1596 гг.

2

Храм.

3

Рай.

4

Бог.

5

От искаж. порт. paraiso – рай.

6

Годы Мэйдзи – 1868–1912 гг.

7

Эпоха Токугава – 1603–1867 гг.

8

Речь идёт о святом Христофоре. В переводе сохранено японское звучание имён. Например: Эсу Кирисуто – Иисус Христос, Матай – Матфей.

9

Дзё – мера длины, равная 3,79 м.

10

Сяку – мера длины, равная 33 см.

11

Ри – мера длины, равная 3,9 км.

12

Тэмма – вселяющийся в людей злой дух.

13

Дюрталь – персонаж романа французского писателя Ж. К. Гюисманса, парижский декадент.

14

Сентиментальный пейзажист (англ.).

15

Богиня сладострастия (лат.).

16

Евангелие от Луки, глава 24.

17

Наука (нем.).

18

И носился мой дух, обветшалое судно, среди неба и волн, без руля, без ветрил (фр.) – Ш. Бодлер. Пер. И. Лихачева.

19

О боже! Дай мне сил глядеть без омерзенья на сердца моего и плоти наготу (фр.) – Ш. Бодлер. Пер. В. Левика.

20

Мятеж Симпурэн – провалившееся восстание под девизом «возврата к старине», причиной которому послужило недовольство японцев вестернизацией Японии в эпоху Мэйдзи.

21

Не надейся молитвой изменить предначертанное судьбой (лат.).

22

Каннон – богиня милосердия; Шакья – Шакья-Муни, Будда; Хатиман – бог войны; Тэндзин – небожители – собирательное наименование синтоистских богов.

23

Годы Бунсэй – 1818–1830 гг.

24

Час Пса – с 7 до 9 часов вечера.

25

Сун – мера длины, равная 3,3 см.

26

Годы Кэйтё – 1596–1615 гг.

27

Общепризнанный авторитет (лат.).

28

Эпоха Гэнроку – 1688–1704 гг.

29

Кокю – трёх- или четырёхструнный смычковый музыкальный инструмент.

30

Вот так (кит.).

31

Существовал обычай, согласно которому, когда ваялась статуя Будды, после каждого удара резаком мастер делал три поклона.

32

Гора Родзан – славится тем, что с разных точек видится по-разному, в отличие от знаменитой конусообразной горы Фудзи.

33

Исигуро Тэйити – японец, с которым Акутагава познакомился в Шанхае во время поездки в Китай.

34

Имеется в виду роман Мопассана «Сильна как смерть».

35

Белая Лилия – сценическое имя модной певицы, жены промышленника, сбежавшей от мужа с молодым человеком. Арисима Такэо (1878–1923) – известный писатель, совершил совместное самоубийство со своей возлюбленной. Писатель Мусякодзи Санэацу (1885–1979) в 1922 г. развёлся с женой и стал открыто жить с другой женщиной.

36

S.M. – Сайсэй Муроо (1889–1962), японский поэт, писатель.

37

Пересказ трёхстишия Басё: «Старый пруд. / Прыгнула в воду лягушка. / Всплеск в тишине. (Пер. В. Марковой.)

38

Ги де Мопассан «Милый друг» (фр.).

39

25 декабря 1926 г.

40

Годы Тэмпо – 1830–1844 гг.

41

Рыжеволосыми в Японии называли европейцев.

42

Годы Бунка – Бунсэй – 1804–1830 гг.

43

Эпоха Тайсё – 1912–1926 гг.

44

Эпоха Хэйан – 794–1185 гг.

45

«Его романы – это романы жизни». Камиль Питолле (фр.).

46

Звучит так же, как его имя, но, написанное другими иероглифами, означает «белый могильный холм».

Content

Рюноскэ Акутагава
Мадонна в черном

Вечный Жид

Показания Огаты Рёсая

Смерть христианина

Убийство в век просвещения

Житие святого Кирисутохоро

О себе в те годы

Просвещённый супруг

Мадонна в чёрном

Сусаноо-но-микото на склоне лет

Кончина праведника

«Осенние горы»

Поклон

Святой

Рыбный рынок

Болезнь ребёнка

О-Сино

Преступление Санэмона

Свидетельство девицы Ито

Удивительный остров

Генерал Ким

Половина жизни Дайдодзи Синскэ

Хунаньский веер

Зима

Миражи, или «У моря»

Слова пигмея

Дополнения к «Словам пигмея»

Разрозненные заметки

О жизни дикаря

О жизни дикаря Продолжение

Заметки Тёкодо

Заметки Тёкодо Продолжение

Примечания