Клоди Хунцингер

Собака за моим столом

Молча себя поздравь

Ангел как весть благая…

Хлеб ему предлагая.

Тихо скатерть расправь{1}.

Райнер Мария Рильке.

Сады

Мне приходилось встречать кое-кого из них, — сказала она, гордясь, что у нее есть нечто общее с людьми.

Дженет Фрейм {2}.

К другому лету

Стоунхенджу,

он же Пьер Шонтье

1

Это было накануне отъезда, я ждала наступления ночи, сидя на пороге дома лицом к горе, чей фиолетовый цвет с каждой минутой становился все гуще, никого больше я не ждала, только ее, ночь, думая о том, что созревшие цветоносные стержни наперстянки похожи на индейский головной убор из перьев, а листья папоротника уже пожелтели, что ты-сячи беспорядочно наваленных обломков горных пород — спины, черепа, зубы, — все эти моренные отложения, нависающие над домом, свидетельствуют о хаосе, о беспорядке, почти о конце свете. А еще они пахли дождем. Ладно, завтра надену мокасины, возьму куртку с капюшоном. Морена словно расплывалась. Может, потому, что становилось темно? Горбатые хребты содрогались от сполохов люминесцирующей слюды и за время одной такой вспышки, длящейся секунду, не дольше, прихрамывая, надвигались на меня, — и вдруг от их теней отделилась одна тень.

Я увидела, как эта тень пробирается между листьями папоротника. Ползет среди зарослей наперстянки. Я разглядела порванную цепь. Беглец приближался. Наверное, он заметил меня гораздо раньше, чем я его. Папоротник высотой в человеческий рост на короткий миг скрыл его, потом тень появилась чуть дальше, она быстро передвигалась. Я поднялась, чтобы легче было следить за беглецом. Он свернул в сторону и теперь несся по склону прямо на меня. Шагов за десять замедлил бег, запнулся, остановился: комок серой шерсти, грязный, изможденный, голодный, широко расставленные карие глаза следили за мной из глубины зрачков, выдерживая мой взгляд. Откуда он? Мы жили среди леса, далеко от всех. Дверь дома за моей спиной оставалась открытой. Я сделала несколько шагов вперед, предоставив беглецу полную свободу действий. Послушай, мне нет до тебя никакого дела, я просто хочу дать тебе еды, входи же, входи, ты можешь войти. Но незнакомец приближаться отказывался. Откуда ты? Что ты здесь делаешь? Я заговорила тише. Я почти шептала. Тогда он сделал шаг. Переступил порог. Я отошла. Он осторожно следовал за мной, — потребность в помощи сильнее страха, — медленно переставлял лапы по половицам кухни, как ступают по ненадежному льду зимнего пруда, который в любой момент может треснуть. Мы оба запыхались. Дрожали. Мы дрожали вместе.

Я вспомнила, что прошлой ночью лес обшаривали автомобильные фары, они какое-то время метались из стороны в сторону, а потом медленно исчезли. Еще я заметила, что на каждом повороте дороги, когда появлялась машина, лучи прочерчивали на стенах комнаты чудесные ромбовидные узоры, ощупывая жилище и словно пытаясь вытеснить меня из него.

У нас тут собака, крикнула я Григу, он находился в своей комнате на втором этаже, рядом с моей. У каждого своя кровать, свои книги, свои сны: у каждого своя экосистема. В моей — окна, выходящие на луг. В его — задернутые день и ночь шторы: убежище-пристанище-лежбище, что-то вроде черепной коробки, или, если угодно, бункер с книгами, его комната.

Когда тот, кто был моим спутником почти шестьдесят лет, мой хмурый гризли, мой старый гриб, которого я звала просто Григ (а он в хорошие дни именовал меня Фифи, в очень хорошие — Биш или Сибиш, а в плохие — Софи), так вот, когда Григ спустился из своей комнаты — пятидневная щетина, седые волосы, красный платок вокруг шеи, человек без возраста, неторопливый, невозмутимый, безразличный ко всему, безразличный к миру, давно переставшему его удивлять, да и возмущать тоже, разрушение которого он принимал стоически, как и разрушение собственного тела, и отныне предпочитал ему книги, в общем, когда он подошел, пахнущий табаком, скептицизмом и ночью, которую обожал, ворча по своему обыкновению из-за того, что его побеспокоили, — собака уже лежала у моих ног на спине, выставив утыканный сосками живот.

Это было как вспышка, and yes I said yes I will yes [1], я назвала ее Йес.

Я сказала: Йес, я здесь, и присела на корточки, и погрузила пальцы в мягкую мокрую шерсть на шее, выбирая длинные колючки, листья березы, куски мха. Беглянка попала сначала под дождь, а потом к нам, она пришла со стороны дождя, с запада, и пахла мокрой собакой. Я поискала, нет ли какой пластины на ошейнике. Попутно щупала у нее за уша-ми, хоть какой-нибудь знак, может, клеймо, ну хоть что-нибудь, но нет, ничего, только клещ, которого я подцепила желтым пластмассовым крючком, я всегда носила его в кармане брюк. Собака лежала смирно. Я говорила ей: я здесь, вот и все, все хорошо. Она отвечала, я слышала, как она отвечает мне всем своим телом, всей дрожью, и это означало: я боюсь, но доверяю тебе. Еще я сосчитала пальцы на ее широких пушистых лапах, четыре, и на задних лапах еще два рудиментарных. Овчарка, сказал, склонившись над нами, Григ. А я повторила: я здесь. Я бы так и продолжала говорить, а она так и продолжала бы дрожать в надвигающихся сумерках, и тут я отодвинула прижатый к животу хвост: ее влагалище было разорвано, схвачено коркой запекшейся крови и сочилось сукровицей, а живот под шерстью казался черным от кровоподтеков. У меня пропал голос. Я зашептала и не могла остановиться: я здесь, все прошло, я здесь. Собака, свернувшаяся клубком, подставила мне спину, она задыхалась, а за окном задыхался ветер. Стоя на коленях возле нее и осторожно проводя ладонью по хребту, я сказала, словно докладывая некой невидимой инстанции: сексуальное насилие над животным. За это следует уголовное наказание. — Так всегда было, ответил Григ. — Я возразила: Ничего подобного. Мир сошел с ума.

Не знаю почему, но я тогда подумала о романе «Торговка детьми» Габриэль Виткоп и увидела, как воющая маленькая серая собачка удирает из флигеля и бежит к лесу, — а в романе это была воющая маленькая девочка, которая бежит к Сене, чтобы утопиться. Я сказала об этом Григу. Я ведь видела, как бежит эта собачка: от той линии, на которой растут деревья и их тени, — сюда, к нам. Я сказала: наверняка она несовершеннолетняя. — Ты все валишь в одну кучу, ответил Григ. Но пока я себя уговаривала: да оставь, это мерзость, это жуткая мерзость, это все из интернета, не лезь сюда, остановись, даже если тема очень даже актуальная, и пока я думала обо всех этих гнусных вещах, которые происходят сегодня, в застекленной двери, выходящей на луг, широкой и высокой, сверкающей, как хрусталь, отражение вставшей на ноги собаки, казалось, парит над лугом, что угадывался по ту сторону двери, парит, словно облако, одинокое, невесомое, маленькое сиротливое облако, и это его одиночество было преисполнено такой грации, что сверхактуальная история о зоофильских мерзостях превращалась совсем в другую историю: фантазия, искренняя дружба, легкость.

И я сказала Григу: мы ее оставим.

Свет я не зажигала, чтобы не пугать ее. Теперь кухня утопала в закатных сумерках, зеленых, почти черных. В дверь, по-прежнему распахнутую на морену, врывался ветер, нисходящий поток, такой же пронизывающий и обжигающий, как ледяная громада, тысячелетиями лежащая на склоне холма, прежде чем сдвинуться с места, увлекает за собой нагромождения раздробленных глыб. Я сказала Йес: Подожди, продолжая ощупывать ее шею, и нашла наконец способ открыть замок металлического ошейника, и отбросила его в угол комнаты. Я шепотом повторила: Подожди. Встала, приготовила тарелку и миску с водой, которую Йес опустошила за минуту. Потом она отряхнулась, сделавшись лет на сто моложе, совсем дитя, и тут же затрусила через всю комнату к выходу. Она убегала. Боже мой. Я почти потеряла ее из виду, в кухне было совсем темно, я только слышала, как когти скребут по половицам, звук удалялся от меня к двери, удалялся и запах: резкий запах снега, мха и волка — так пахнут мокрые собаки. Я хотела последовать за ней, дойдя до порога, выглянула наружу и не увидела никакой собаки, вообще ничего, в ночи не колыхалось ни единой тени, но у темноты был привкус чего-то непоправимого, и тогда я вернулась в дом и увидела, что все еще держу в пальцах колючку.

— Не надо было ее отпускать. Отвели бы к ветеринару. — Но инфекции же не было, — ответил Григ. — Вроде нет, но кто знает, — сказала я и зажгла свет.

2

Полый каменный блок, в котором мы жили, представлял собой первый этаж бывшей постройки длиной двенадцать метров. Мы с Григом поселились здесь три года назад. Из наших прежних жилищ мы взяли очень мало и мало сохранили, там было только то, над чем я всю жизнь смеялась: запас прови-зии, металлические и стеклянные банки, пластиковые емкости с плотно пригнанными крышками, все это теснилось на полках в глубине комнаты. Едва мы обосновались в Буа Бани[2], к нам набежали полчища мелких грызунов пополнить свои запасы: мушловки по ночам растаскивали кубики тростникового сахара, белки погрызли все орехи, лесные мыши, сами размером с грецкий орех, высасывали кокосовое молоко через отверстия, проделанные ими же в пакетах, амбарные крысы с громким шумом уволакивали хлеб в свои тайные жилища. И Никогда ни одной лесной сони. А мне бы так хотелось оказаться нос к носу с такой соней, соней-полчок, хотя бы раз в жизни, на одну только минуту, чтобы успеть увидеть ее выпуклые черные блестящие глазки, в которых отражается перевернутый, словно в капле воды, мир. Какая у нее будет шубка, серенькая, золотистая? Хотелось бы узнать. Но с тех пор как я все позапирала, не позволяя уволочь больше ничего, ни единой крошки из моей безукоризненно чистой кухни, самой чистой из всех кухонь, какие только были у меня в жизни, нас никто не навещал. Какая жалость. Но мне не хотелось больше разбрасывать отравленную приманку, которая, сократив пищевую цепочку на пару звеньев, привела бы к вымиранию лесных сов, что пронзительно ухали и улюлюкали в темноте ночи. Мысль, что я сею смерть, была невыносима.

Застекленная дверь, выходящая на морену, отделяла это оборонительно-продовольственное сооружение от другого оборонительного сооружения — бугристой, угрюмой, пахучей груды: десять кубометров метровых, разрубленных на три части поленьев для ультрасовременной печи. Это была наша единственная покупка по приезде сюда, печь тяжело восседала посреди жилого пространства. Еще имелся стол. Длинный. Массивный. Почерневший от времени. Он уже был, когда мы здесь поселились. И стулья. Ни кресла, ни дивана. Ничего. Никакого хлама. Никакого беспорядка. Крохотная, втиснутая в угол под окном кухонька, в другом углу душевая кабина. Суровый минимализм.

Вокруг дома были только лес и небо, фосфоресцирующие пастбища, огромные, всегда сдвоенные, ярко раскрашенные радуги. Летом, когда фиолетовым маревом испарялась роса, казалось, что ты в Боснии. Зимой можно было представить себя в Уральских горах, теперь нет, потому что с каждым годом снега выпадало все меньше. Много скал, блуждающих мигрирующих глыб, отколовшихся от когда-то огромной громадины, брошенных среди леса, — они порождали ощущение хаоса, власти разрушительной силы и неизбежности. А еще много влаги, испарений, водяных туманов, дымки, набухших дождем туч и ветра, вообще много воздуха. И внезапно — страшный звук истребителя, проносившегося очень низко над верхушками деревьев, этот звук всегда доносился с опозданием.

Чтобы добраться до ближайшего супермаркета, нужно было полчаса ехать по петляющей грунтовой дороге, а потом еще полчаса по шоссе. Но на паркинге мне было трудно выйти из машины, все чаще приходилось разворачиваться и возвращаться назад, так что волей-неволей пришлось склониться к аскетизму. Чтобы облегчить себе жизнь, я в прошлом месяце заполнила оба холодильника, а крупы и прочую бакалею загружала в белые пластиковые контейнеры метровой высоты. Под деревянной лестницей, ведущей в наши комнаты, таких стояло шесть. И еще — стена из консервных банок, в общем, год я могла протянуть. Конечно, не помешал бы и сад-огород, в эти смутные времена он мог бы стать подспорьем. Но в Буа Бани огорода не было. В этом-то и заключалось отличие: нет огорода. Мои деформированные руки не справились бы, мне самой было страшно на них смотреть. Я прятала их под длинными рукавами свитеров, специально такие выбирала, когда нужно было устраивать в книжном магазине презентации романов, в последнем из них, «Животные», говорилось о природе — а во Франции, в отличие от англосаксонских стран, это считалось маргинальной литературой. Я была маргинальной писательницей.

The Word for World is Forest[3].

The Word for Women is Wilderness[4].

Разумеется, если живешь на отшибе, огород необходим. Особенно в Буа Бани. Моренные отложения, сошедшие со склонов гор много тысячелетий назад, остановились на самом краю широкого ступенчатого уступа, встретив на пути торфяник, а еще, наверное, зубров, оленей, бизонов. Гораздо позднее, в XVIII веке, почву осушили, и торфяник превратился в луг. А потом построили дом и развели огород, следы которого остались до сих пор. Но несмотря на следы, мне огорода не захотелось, ведь управиться с ним я бы все равно не смогла. Я чувствовала, что и я сама, и мое тело предпочли бы держаться от него на почтительном расстоянии, я превращалась в эдакого «Лапу-растяпу» из рассказа Сэлинджера «Дядюшка Виггили в Коннектикуте». Мое тело еще не умерло, но, так сказать, было уже в процессе, особенно остро я ощущала это по утрам, а как бы мне хотелось бегать по горам, осваивать мир, который, надо признать, тоже в некотором смысле был поражен недугом.

Я знала, что в принципе можно обойтись и без огорода. Леса, опушки, поляны — с топливом проблем не было. А еще ягоды, всевозможные соки, съедобные растения. Да и вообще все, что растет на земле, ведь она сама кладезь опыта и знаний. Столько клейких и вязких листьев — источников протеина. Столько пушистых и мохнатых — источников антиоксидантов. Ну и разные корешки, среди которых есть смертельно ядовитые. Не говоря уже о ягодах, и красных, и черных. Тут главное не ошибиться. Перепутав безвременник и черемшу — и то и другое в изобилии произрастает в окрестных долинах, — пострадало несколько участников телешоу «Выживший».

В созревшей семенной коробочке безвременника содержится колхицин — по 4 мг в каждом семени. Смертельная доза — 50 мг.

В безвременнике, как всем известно, живут феи, но сами безвременники встречаются все реже. В Буа Бани они были. Я ими заинтересовалась. Я заметила, что они зацветают осенью, а плодоносят весной. Мне далеко не сразу удалось установить связь между цветком в сиреневом нимбе, похожим на волшебную фею, — если как следует присмотреться — тоненьким, хрупким, на длинном голом стебле, по-настоящему голом, без единого листочка, таким воздушным бесплотным, появляющимся на лугу осенью, и пучком жестких листьев, что выходят из земли весной на том же месте, неся в себе, в самой сердцевине, ну как это возможно, ничего не понимаю, ядовитые плоды цветения прошлой осени, зеленые пузатые семенные коробочки, всю зиму тайно вызревавшие под землей в полости длинной сиреневой чувственной трубки. Она укрылась в безопасном месте, а ее единственная функция — репродуктивная, как, в сущности, у всего в природе, чей частью являюсь и я, ведь я женщина. Такой родилась. Но все не так просто. Я уже не понимала, где найти свое место в тревожном мире вроде этого. Вроде… В каком роде? Я спрашивала себя: какого я рода? Что такое женщина сегодня? Постаревшая женщина? Как бы то ни было, безвременник вызывал у меня дрожь, ведь я по природе своей писательница, то есть наблюдательница за всем живым, и не могла не ощущать дрожь при виде ядовитого и такого красивого по осени безвременника, настолько остро я осознавала эту интуитивную, болезненно-чувственную женственность, неутолимую жажду родовых мук — Женщина есть женщина[5], — подспудно вызревающую потребность свить гнездо, завязать плод, увидеть беспорядочное копошение: потомство, выводок, выкор-мыш, несмышленыш, детеныш, что угодно, лишь бы это заполонило землю, задушило ее! Я и природа — вот нас уже двое.

Я остерегаюсь слова «природа».

Словарь Литтре. Природа. Определение 23. Органы, служащие для размножения.

Если природа несправедлива, меняйте природу [6].

3

Снаружи стемнело. Дверь я оставила открытой. Было поздно. Хотелось есть. Григ стоял рядом в черных джинсах, сидящих низко на бедрах. Я сейчас. Тортеллини с сыром готовятся полтора часа. Грецкие орехи. Соус песто с диким чесноком. Копченый окорок и колбаса. Надо признать, в вопросе есть или не есть мясо, согласия у нас не было. Я скорее плотоядна. Григ скорее нет. Я: Не нравится мне идея завода по производству искусственного мяса. Он: Сходи на экскурсию на скотобойню.

Спорили мы постоянно.

Мы все время спорили и спорили, никогда не могли договориться, разве что по поводу какой-нибудь ерунды.

Я вытащила тарелки, расставила их на столе, слегка потеснив книги, бумаги, чашки с чаем, отодвинув пучок безвременников в бокале. У них длинные шеи и темные круги под глазами. Они лиловатые. Осень.

Но кого-то не хватало.

Внезапно нам, Григу и мне, захотелось стать ближе. Двум старым сиротам.

— Сколько в нашей жизни было собак? — спросил Григ.

Я ответила: Ты сам знаешь. Просто хочешь об этом поговорить еще раз. Сначала я вспомнила Перлý. Она прожила двадцать лет, то есть по человеческим меркам умерла в возрасте ста сорока. Ее нам в 1965 году подарил один пастух из Контадура, это в Провансе, где твоя мать, Рут, в тридцатые годы посещала знаменитые «встречи» Жионо[7], лет за сорок до 68-го года. Мы идем по их стопам. Как будто из поколения в поколение пытаемся заново воссоздать мир, базируясь на тех же идеях. Этот подаренный нам щенок родом из горного массива Лур, казалось, впитал в себя тысячелетний опыт пастушьих собак. Его дальние предки сторожили овец от Азии до Испании. А мы тогда были всего лишь четой горожан, пожелавших вдруг заняться разведением овец на севере Прованса. К счастью, Перлу все умела с рождения. Она с самого начала была овчаркой, а ты ее подручным, обучала тебя и воспитывала. Она, ты, я, двое наших детей, овцы — мы все жили общей жизнью под ее началом, разделяя всё: переплетение пространства и Исто-рии, наше сельскохозяйственное фиаско, бегство крестьян, завалы, которые они нам оставили, схватку растительного и животного миров, всё, мошек, мушек, Большую Медведицу, а еще жизненную силу и запах немытой овечьей шерсти.

После Перлу я заводила и других собак, последней была Бабу, она умерла три года назад. Я перечислила все имена с упоминанием возраста. Ну вот. Теперь, Григ, сложи все их прожитые годы, добавь двадцать пять лет, которые были до, еще три последних года, и получишь наш возраст.

Мы старые, кивнул Григ, не переставая украдкой бросать взгляды на дверь, словно надеялся на появление призрака.

Нам давно не случалось подсчитывать прожитые вместе годы. Я никогда не была ни собачницей, ни кошатницей. Собаки — это по части Грига, они всегда у него жили, чистокровные, выдрессированные, чтобы охранять стадо. А потом и стада уже никакого не было, и собаки стали просто бездельниками-друзьями, живущими в доме.

— Писа — тельнице захотелось свою собаку, последнюю собаку, собственную собаку, — повторил Григ, словно заклинание.

Он любил говорить именно так: «писа — тельница», вставляя в это слово подсознательное тире длиной в тысячную долю секунды. Мне это не нравилось. Григ утверждал, что это просто вопрос поколений: все двадцатилетние девицы говорят «писа — тельница», и ничего, не парятся. Я ему отвечала, наверное, это оттого, что люди читают все меньше и меньше, дети вообще не читают, все уткнулись в смартфоны, а книги давно потеряли привлекательность. Так что писатели стали «писа — телями» и «писа — тельницами». Подвид, разделенный пополам.

— Итак, тебе бы хотелось собственную собаку, вновь начал Григ, собаку-секретаря, чтобы написать биографию Софи Хейзингá? В таком случае сегодняшняя собака забрела к нам зря. Собаки слишком верные и преданные. Они нуждаются в одобрении. Им недостает сарказма и жесткости, чтобы общаться с писа — тельницами. Какая-нибудь манерная кошка — вот это в самый раз. Она твою биографию написала бы с удовольствием и озаглавила бы ее, например, так: «Подлинная история моей Фифи, какой вам никогда не доводилось читать», но рассказала бы в ней про свою жизнь, а из твоей сделала бы форменный бордель.

Когда кот застает на земле зеленого дятла, который роется в муравейнике, он набрасывается на него, хватает, вцепляется когтями, разрывает грудную клетку и пожирает еще бьющееся сердце, только сердце, а потом гранатово-красные четырехпалые лапы, два пальца спереди, два сзади, не взглянув на узкую ярко-красную шапочку на затылке, оливково-зеленое оперенье спинки, черные, в белую крапинку маховые перья. Ни на светлые глазки. Ни на мощный блестящий клюв.

— Это была совсем мелкая овчарка, заключил Григ, мóя в раковине тарелки. Вот интересно, от какой сволочи она сбежала.

Он пожелал мне спокойной ночи, Фифи, спокойной ночи, и махнул рукой, возвращаясь к Ду Фу[8] и толстому Дай Кан-Вану, своему китайско-французскому словарю. Китайским он проникся, когда мы перебрались в Буа Бани. Но он мог также захотеть почитать на ночь какой-нибудь роман. И не один. Вообще одного романа на ночь ему не хватало. Нужно было два. Чтобы, закончив один, тут же начать второй, чтобы их сопоставлять, слушать, как они перекликаются. Например, Жан-Жак Руссо и Роберт Вальзер[9]. Накануне утром Григ сказал мне, что изучил «Преступление и наказание» Достоевского, который стоял у него на полке уже лет пятьдесят, а он так до сих пор его не читал, и «Отшельника пустыни» Эдварда Эбби из моей библиотеки. Сначала я ему предложила «Банду гаечного ключа» с иллюстрациями Крамба[10], которую он не знал. Нет. Он сказал «нет». — А почему? — Ты же знаешь, я не выношу банд. Для меня двое — это уже банда, и даже один.

У Грига могло быть сколько угодно морщин, в моих глазах он навсегда останется упрямым строптивым мальчишкой, который жил наперекор всему, не подчинялся никакой власти, не вступал ни в какую схватку, который говорил мне: никогда не поддавайся влиянию, будь то чье-то мнение, течение, группа. Сразу уноси ноги! Не раздумывая уноси ноги! Сразу посылай к черту!

Он уже поднялся к себе. Быстро поесть и смыться, в этом он весь.

Меня как-то спросили: Грегуар Хейзинга — это ваш брат или муж?

Мы встретились в пятилетнем возрасте, в детском саду, это было после аннексии Эльзаса нацистами, а потом уже после войны, после освобождения. И с тех пор все время возвращались в детство через дырку в заборе, что разделял два наших сада, о которой знали только мы. Григ обладал обаянием ребенка, ребенка израненного, искалеченного, но все же ребенка в том смысле, что ему как-то удалось вырваться из мира взрослых и проживать со мной простую незамысловатую жизнь. Ни службы, ни начальства. Только я, его маленькая соседка. Мы спаслись вместе, и уже давно. Мы — союз беглеца и беглянки. Мы — союз исследователей, испытателей и игроков в очень серьезные игры. Землемеров. Мы мерили землю, мы, играя, беспрестанно межевали окрестности общества. Нас называли «Дети Хейзинга». Нас могла увлечь только игра: засеивать почву, собирать разноцветную пыльцу, наполнять склянки и флаконы чудесными пигментными красителями. Кипятить растения, добывать из них чернила. Продавать это взрослым, в музеи, в самую главную Организацию. Нам казалось, что мы играли вместе всегда. Никто из нас двоих не поучал другого. Насмехаться, это да, это сколько угодно. Поддерживать друг друга, в бурях и в любви.

В 19 лет в Григе чувствовалось какая-то легкость и естественность. Он инстинктивно умел находить подход к любому. Вероятно, приобрел эту способность в годы юношеского бунта, когда уехал на поезде подальше от семейства, много вкалывал, зарабатывая на жизнь, вдохновленный «Транссибирским экспрессом»[11]. Впрочем, откуда этот его шрам на лбу длиной в двенадцать сантиметров?

Хотя комната Грига в Буа Бани находилась на втором этаже дома, парящего, будто сновидение, среди головокружительной красоты гор: площадки, дорожки, широкие тропы, вьющиеся крупными петлями по склонам, она была не жилищем, а внутренним пространством, в котором сейчас существовал Григ. На самом деле я и сама не знаю, где она находилась и что собой представляла. Может, аэродром? Или кабину космического корабля? Она была оторвана от Земли и населена противоречивыми существами всех стран и всех континентов, словно в книгах, загромоздивших все четыре стены и даже окно, эту амбразуру, полностью заставленную готовыми рухнуть стопками, и впрямь обитали люди. По-прежнему живые люди. В том числе ужасные. В том числе опасные преступники. Порой Григ сбегал оттуда, ближе к полуночи, измученный и в дурном настроении, словно всю ночь сражался со своим двойником, серийным убийцей, который убил один-единственный раз, и то в дурном сне. Иногда он приглашал меня к себе, тихо повторяя: «Входи же, наперсник души моей». Из нас двоих кто Клелия? Кто Фабрицио?[12]

Чтение для него значило гораздо больше, чем для меня. Оно было всем. Он спал днем и читал ночью, живя в книгах, выживая благодаря литературе. А я выходила из нее, мне необходимо было это самое «вне», чтобы шел дождь, снег, чтобы меня толкали, вертели направо, налево.

А Григ нет. Он больше не выходил, и чтение превратило в библиотеку его самого.

Спросить у него можно было обо всем. Он все знал. — Скажи-ка, Григ, в каком фильме Тарковского появляется белое поле цветущей гречихи из его детства? И в какой книге, я что-то забыла, вспоминают об этом белом поле? Он отвечал: — В «Зеркале». А книга — «На скате крыши», посвященная Богумилу Грабалу[13]. Зайди ко мне, я тебе поищу.

Когда входишь к нему в комнату, требуется время, чтобы среди книг разглядеть все остальное. Беспорядочное нагромождение брошенной как попало одежды, дырявая обувь, такие же дырявые носки, исписанные блокноты, раскрытые папки, разбросанные повсюду карты Национального института географии и лесного хозяйства, например, когда он в сотый раз перечитывал «Опыт мира»[14], ему понадобилась карта Ирана, потом Афганистана, и тогда вокруг карты прямо на полу были рассыпаны стикеры и фломастеры с очень тоненькими, в полмиллиметра, кончиками. А еще трубки. И дым. И пыль. Григ обладал способностью производить много пыли, которая клубилась по комнате, завиваясь барашками. У него имелось теперь огромное стадо пыльных серых барашков под охраной такого же пыльного глобуса с подсветкой, что давно, казалось, стал бесполезным и бесплодным и мог свидетельствовать разве что о поражениях и неудачах, но когда Григ включал его, глобус приобретал совсем иной смысл, становился ярким и забавным, будто вот-вот станет вращать огромными глазами и открывать огромный рот, чтобы проглотить нас или, наоборот, выплюнуть, и так походил на Луну Мельеса[15].

Прежде чем отправиться спать, я заперла маленькую заднюю дверь и открыла большую застекленную, в которой несколько часов назад парило отражение Йес. Луг был таким белым, большим и идеально круглым, что походил на миску, полную молока. Наверное, это из-за луны, она поднималась, окуналась в миску, сияя отраженным белым светом. Чуть ниже, чуть дальше виднелась длинная фосфоресцирующая лента автострады. Я сделала три шага вперед. Вступила в темноту. Помню это ощущение чего-то плотного и обволакивающего. Озеро. Я еще подумала, собака, наверное, где-то недалеко. Как знать, вдруг она сейчас наблюдает за мной. Я попробовала прищелкнуть языком и посвистеть. Может, ее держали взаперти в гараже какого-нибудь загородного дома. Или в подвале? Или в грузовичке? Может, она сбежала из грузовичка, припаркованного целыми днями на стоянке автострады? Какое-то мгновение я надеялась, что увижу ее снова. И снова переживу ее появление. Никогда ни одна собака не смотрела на меня, устремив взгляд прямо в глубину моих глаз, вот она я, как есть, а ты кто? Взгляд, ищущий именно меня.

Может, она не очень долго оставалась жертвой педофила, посадившего ее на цепь? Не дольше недели. — Осторожно. Педофилия и зоофилия — это разные вещи. — А что, разве нельзя предположить, что это одно и то же? Разве наш вид — это что-то особенное. Чем он лучше других? — Нет, не лучше. Но он другой. Это совсем не одно и то же. Я задавалась вопросом, почему эта собачка, которая смотрела на меня как на равную себе, — это невероятно, но равенство я увидела именно в ее глазах, она сама напомнила мне об этом, — почему она сбежала, едва опустошив миску? Почему та, что, казалось, пообещала мне дружбу, отвергла ее, почему она убежала?

4

Я застегнула сумку, приготовила куртку, достала из коробки мокасины. Я купила их в торговом центре у Восточного вокзала полгода назад, но еще не надевала. Они выглядели как волшебные башмаки из японских манг. Я что, и правда надену их завтра? И буду вышагивать в них по бетону? В таких только по бетону. Если что-нибудь случится, со мной будут мои мокасины.

Погоду пообещали плохую.

Вообще-то, меня не пугала плохая погода. Я любила дождь, ветер, снег, вообще любое время года. То есть времена года я любила, а наше время нет. Все его несущие конструкции стремительно обрушились. Производство товаров, перепроизводство товаров, распад мироустройства, забастовки, обещания, обманы. Насилие. Слежка. Безумие. Слишком много безумия. Конца ему не было видно, оно добралось даже до нашего Буа Бани. Каждый день до нас доходили бредовые новости, например о распространении особого вида кабанов, перекормленных маисом. Всё, как у людей. Как этой тайной популяции удавалось расти и размножаться? А эти тяжелые грузовики, снующие по всему миру, закармливая его сверх меры и в то же время оставляя голодным? Я испытывала глубокую скорбь при мысли о страдающих ожирением кабанах. Но спрашивается, нужна ли кому-то моя скорбь. Я сожалела о том, что дикие кабаны уже не дикие, сожалела об их дикой щетине, о диком виде, об узловатых мышцах без единой жиринки, о куцей убогой шкурке, о роскошных кабаньих мордах… об их мире, сохранившем то, что человеческие существа разучились делать, приобретя речь, и о том, что с тех пор кабаны делали для нас: разрывали, рыхлили, раскапывали гумус, искали в нем горькие личинки, корни, побеги, желуди, буковые орешки, грибы, галлюциногенные и не только. Я жалела голодных кабанов, а еще сожалела о том, что снег теперь выпадает редко. Исчезли птицы. Иссякли источники.

В прошлом году стало известно, что охотники застрелили 128 кабанов во время всего лишь одной облавы, и кто-то из самих охотников назвал это резней, между тем как облава производилась по всем правилам Национального управления по охоте и дикой фауне. Этой осенью нам рассказали, что до наступления зимы в обоих департаментах надлежит истребить 35 тысяч кабанов. Я с трудом представляла себе их туши, сваленные в огромную кучу под солнцем, словно проклятое чрево ночи. Вообразив эту картину, я принялась выть, как случайно уцелевший после резни кабан, который все видел, спрятавшись в густом кустарнике.

Мир внезапно показался нереальным. Как будто на всеобщее обозрение было выворочено наше бессознательное, так быстро все произошло. Худшее могло случиться в любую минуту. Да оно уже случилось. Мы вдруг очутились в древнем оссуарии перед горой останков: человеческих, животных, растительных, и всё это, как в замедленной киносъемке. Время всеобщего ужаса. Кто мог отсюда спастись? Никто не мог спастись. Даже и не думайте спастись.

5

Дом примостился у подножия моренных отложе-ний, покрытых лишайником. Лишайники — это биомаркеры. Некоторые из них, более слабые, давно исчезли с лица Земли. Зато другие, словно застарелые корки, сковывающие хребты кремнистых скал, выдержат всё.

Может, речь тоже переживет нас? Знаменитый логос уцелеет при божественной случайности, такой же, как появление на Земле человечества? Логос сильнее лишайников?

А между тем книжные магазины не сдавались. Некоторым удавалось держать удар, ими руководили девушки, которые заказывали вам билеты на поезд, бронировали номер в гостинице, встречали на вокзале, эдакие тридцатилетние девушки, которые буквально с младенчества обожали жанр антиутопии. При этом они отнюдь не были простодушными, а напротив, сверхпроницательными относительно грядущего, с пеной у рта защищали тексты, зачастую написанные женщинами, словно спасение могло явиться именно оттуда, они говорили studies (gender, queer, cultural, post-colonial, critical[16]), и от их слов, словно круги по воде, расходилось многократное эхо. И образовывались многократные течения. Волны. Мы присутствовали при третьей волне феминизма. А принимая во внимание, что каждая из них разбивается и дробится, может быть, и пятой. Как минимум. Я не считала. Воспитанная авангардистской матерью, матерью-феминисткой, хотя сама она и не знала, что феминистка, которая в двадцатые-тридцатые годы на всё отважилась и всё попробовала, которая нас, детей, выпихнула в жизнь безо всякого поводка и надзора, без контроля и наставлений, я к феминизму не относилась никак. И вот однажды, гораздо позднее, меня вдруг накрыло. Мне захотелось о нем узнать, и у четырех барышень, заправлявших книжным магазином «Рив Гош» в Лионе, я заказала дюжину книг.

Григ подтрунивал: Не понимаю, чего ты ждешь от этих своих штудий? Что ты собираешься искать у этих писа — тельниц? Смех безумной Офелии?

Получив коробку, я принялась вытаскивать книги одну за другой. В них все было блистательным: критика, концепции, теории. Я едва осмеливалась прикоснуться к ним своими руками, которыми только что разожгла огонь, просто запихнула их в первый ряд на полке, задвинув подальше предыдущий ряд.

И всё.

От этих новеньких книг шло такое сияние, что мне достаточно было просто на них смотреть. Как будто я все их только что прочитала разом и всё уже знала. И только какой-то тихий голосок посоветовал мне вернуться туда, откуда я пришла. Философские идеи — это не для тебя. К черту идеи. Не философствуй. Не теоретизируй. Даже не смотри в ту сто-рону. Ты не орнитолог. Ты птица. Пой. Больше от тебя ничего не требуется. Возвращайся в свои дикие заросли.

Я вообще хорошо себя чувствую только на окраине и в зарослях. Почему же мне всегда нужно удрать в заросли? Что там, в зарослях? Вот о чем я себя спрашивала, ложась в кровать, не забыв распахнуть окно в темноту, как я любила.

Некоторые авторы, прежде чем написать хоть одну строчку, громоздят целую стену разных документов и источников.

Мне уже давно не случалось поставить последнюю точку на последней странице романа. «Животные», вышли четыре года назад. Да, не скрою, хотелось, чтобы еще какой-нибудь роман был на подходе. Обнаружился. Вылупился. Но я-то знала, что вызов ученым книгам, поставленным мной в первый ряд книжного шкафа, звучал бы так: Способна ли я выразить непосредственный опыт тела, перемолотого жизнью?

И понимала, что нет.

Я чувствовала себя уязвимой, как никогда прежде. Словно в конце пути. Мне придется сложить оружие, признать поражение. Я думала: теперь-то уж всё. Всё, я старая. Тело разваливается. Оно больше не понесет меня через леса. Нет, я еще пыталась с ним договориться: бедра крепкие, ступни по-прежнему твердые, я бы сказала, даже упрямые, я никогда не видела таких упрямых ступней, способных деформировать любую обувь. Вот спина подкачала. И плечи слабые. Колени никуда не годятся. И ляжки, хотя и прооперированные, все равно уже не те. Разве можно с таким телом шастать по лесу? Нет. А я ведь хотела именно туда. Я не могу говорить ни о чем другом. Только о лесе — вот что у меня в голове, на сердце, на душе. Написать еще одну книгу о нем, о сумрачном и густом лесе.

6

Мне не раз приходилось заниматься починкой своего тела.

Вот я лежу, запеленутая, в саркофаге из зеленого полотна. Анестезиолог, усыпивший меня тогда, когда я писала «Животных», знает меня, он спрашивает: О ком будете думать на этот раз? Их двое, он и ассистент. Они только что запустили мне в вену какую-то жидкость и теперь наблюдают за моим засыпанием, болтая со мной, словно мы сидим в плетеных креслах в саду, в тенечке. Молчание. Я знаю, о ком буду думать, впадая в сон. Но говорить об этом невозможно. Этот взгляд, которому я хотела бы довериться, единственный, способный проникнуть в глубину меня, очень далеко, в глубину моих мыслей, моего мозга, единственный, умирающий от желания, чтобы я тоже узнала его, но увы! Если вглядываться внимательно и пристально, можно спугнуть. Я могу смотреть лишь через полуприкрытые веки.

Но тем утром я знала, что именно ему доверю свой сон, настоящий сон, с закрытыми глазами. Он останется. И я смогу на него положиться.

И я отвечаю анестезиологу, осознавая тем не менее всю необычность иного мира, в который постепенно начинаю погружаться: — О малиновке. Одна такая прилетает к моему окну клевать ореховую крошку, которую я рассыпаю специально для нее. Она знает меня близко. — Мои дети на днях тоже видели ее в саду, отвечает анестезиолог таким естественным тоном, что сразу же становятся осязаемо-реальными все сады, все малиновки и все любови. А ассистент спрашивает: — Только одна? — Нет, чета малиновок. Одинаковые тоненькие клювы, как у всех насекомоядных. Одинаковые оранжевые пятнышки.

И я чувствую, как меня всасывает в недра саркофага.

Разрезали. Промокнули. Заменили. Весь день напролет зашивали тела. Больница безмолвна, вся пронизана мучительным ожиданием.

Где дорога, ведущая в горы? А к Григу? А ко мне?

Дверь открывается.

Свет из коридора проникает в палату, освещает белый силуэт, возвышающийся в сумерках, словно световой меч, он приближается к моей кровати: Я ваша ночная сиделка. Позовите, если что-нибудь понадобится.

Птицам можно доверять, я знала это всегда. Я вижу птицу? Значит, я ей доверяю. Даже самой крошечной. Особенно самой крошечной, ведь она самая волшебная. Мне много раз приходилось доверять птице-крапивнику, ее еще называют орешком, она меньше восьми грамм.

То, что можно доверять медсестрам, я узнала гораздо позже. Мне понравилось наблюдать за медсестрами, как прежде нравилось смотреть на птиц.

Но птицами я ограничиваться не собиралась!

Я не очень-то понимала, где мое место между птицами и медсестрами. Все было как-то нестабильно. Я словно зависла между двумя мирами. И этот другой мир не раз оказывался центром реабилитации. Делать там мне было особенно нечего, разве что какие-то упражнения, так что я целыми днями наблюдала за жизнью вокруг. Скучно не было. Я что-то писала. В какой-то момент я даже стала подозревать, что у меня нет законных оснований там находиться и меня могут обвинить в злоупотреблении: мол, устроила писательскую резиденцию, симулировав несчастный случай. И выгонят.

Там меня окружали медсестры, как прежде — птицы; вокруг порхали стаи разноцветных халатов. Розовый у медсестер. Сиреневый у санитаров. Зеленый у сиделок. Это был совсем новый центр, выстроенный на окраине большого города, куда переместили персонал из прежнего маленького центра, отжившего свой век. Старый центр находился в горах, то есть все эти люди вынуждены были эмигрировать с гор на равнину, как-то приспосабливаться. Их мнения никто не спрашивал. Некоторые казались усталыми и измученными.

Вот та, что приносит мне поднос с завтраком: пожилая, полная, рыжая, благодушная, с красной, как у герани на окне, улыбкой.

А та любит со мной поболтать: К счастью, у меня были водительские права. Она повторяет: К счастью, у меня были права. Пристально смотрит на меня. Взгляд — пропасть. Потом добавляет: Мой муж умер год назад. Голос как из пещеры. Волосы как черный колючий кустарник. Глаза цвета раздавленной ежевики блестят от слез. Как маленький кабанчик в сиреневом халате, она ввалилась в мою палату и стала ее мыть.

А эта молчит, ее синие, невероятно светлые глаза — то ли взгляд слепого, то ли ясновидца — обведены пепельного цвета кругами, темными, как дымка печали.

А у этой из коротких рукавов сиреневой блузы выглядывают обнаженные руки, одна вся в татуировках. Она объясняет мне, что плевать ей на шмотки и рестораны, ну и вообще. У нее есть только тело. Тело, которого она не стыдится. Она смеется. Ну да, я в теле, чего уж там. Я захотела доставить своему телу радость, и Иисусу. Я люблю Иисуса. Мне захотелось, чтобы образ Иисуса всегда был со мной. И на правую руку попросила сердце Иисуса. Смотрите, вот. И розы. И еще захотела череп. О смерти забывать нельзя. Она всегда с нами. В следующем году займусь второй рукой, левой. Она у меня будет разноцветная, Мэри Поппинс, Бемби, весь Уолт Дисней, да, я так и осталась девчонкой, а что? Мне говорят, а когда ты состаришься, то что? Ну, когда состарюсь, на мне так и будет моя красивая одежда. А то я чувствовала бы себя голой. Пациентам нравятся мои татуировки. И мне нравится, когда они говорят, какая у тебя классная рука. Дочь, у меня есть дочь, она мои татуировки не любит. Да кто вообще спрашивал ее мнение?

Никто никого не зовет. Ночь. Их двое, они отдыхают в кабинете с открытой в коридор дверью, это как раз напротив моей палаты, только моя дверь закрыта. Одна откровенничает с другой. Голос у нее совсем не такой, как днем, когда она заботилась-утешала-исцеляла. Она говорит о любви, о разводе, о детях, бу-бу-бу, о разбитом сердце, об ударах судьбы, бу-бу-бу, об усталости, о собаке в пустой квартире, бу-бу-бу. А вот и второй голос отвечает первому, словно унылое эхо, заполняющее всю ночь до краев, жалоба отзывается на другую жалобу, шепот медленно разрастается, поглощая пространство, обволакивая его речитативом, это сетования всех женщин, исхлестанных ветром, растерзанных непогодой. А тут еще я, в полумраке, только что появившаяся на свет, едва родившаяся, еще ничего не знающая, убаюканная этой грустной колыбельной, какие бывают только в родном краю.

7

Этим вечером я в полной мере ощутила крах собственного тела, и все прожитые годы навалились на меня одновременно. А было их немало. Я услышала, как чей-то голос — не мой — шепчет: nevermore nevermore[17]. Окно было открыто. Кто это? Я осознала, что никогда больше не переплыву, как три года назад, Лак-де-Трюит[18], озеро, сумрачное, как отражающиеся в нем ели, вода его в середине ледяная на всю глубину, она сковывает вас своим холодом, плюс 6, готовым заморозить до смерти, озеро, бросающее вызов бездне, озеро юности.

Еще я осознала, что никогда больше не смогу взбираться в новогоднюю ночь — во всю прыть туда-обратно — на гору, где еще пару лет назад чиркала спичкой, прикрыв обеими ладонями от ветра, обжигающего ухо, я еще подумала, раз ты взяла с собой коробок, надо зажечь сигарету, просто ради самого процесса, да и слово красивое, лучше, чем папироса, — хотя курить я бросила уже давно. В общем, с вершинами покончено. С лесами покончено. Покончено с ранними подъемами: не бегать за оленями, не подставлять лицо колючим кристалликам снега, не встретиться случайно с волком, не сидеть всю ночь в засаде, не бросать вызов охотникам. Слишком поздно. Я едва волочила ноги. Вот уже полгода, как я едва волочила ноги. Для стольких вещей было уже слишком поздно. Вещей, от которых вы могли запыхаться. От которых кровь бросалась в лицо. От которых к глазам подступали слезы. Которые убивали вас на месте. Которые случаются с вами в первый раз, и это невероятно. И в последний раз тоже. Все они вспомнились мне. Я всех их обняла. И со всеми попрощалась, засыпая.

8

Каждое утро при пробуждении мое разбитое тело откидывает направо перину, соединяет обе ноги и — хоп! — на удивление легко свешивает их с кровати, усаживается. Какое-то мгновение сидит неподвижно, плечи опущены, спина сгорблена, руки безвольно болтаются между колен. Внезапно, словно отказываясь быть покорным и униженным, оно выпрямляется, концентрирует всю энергию, словно берет разбег, наклоняется вперед, медленно разгибает колени, медленно опирается на подошвы, медленно выпрямляется, встает.

Оно было странным, тело, истерзанное ночью, которое я будила при помощи холодной воды, потом рука тянулась за баночкой увлажняющего крема. Все эти смутные впечатления, клочки ощущений, обрывки внутренних монологов. Я плохо спала. Моя кожа помята. Баночка почти пуста. Другие тоже — золотистые, перламутровые, ночной крем, дневной. Так, теперь глаза. Какой карандаш для бровей? Сиреневый? Зеленый? Серо-голубой. Теперь светло-коричневый карандаш. Бровей уже нет. И ресниц. Однажды пришлось остановиться, ни щеточка для ресниц, ни тушь больше не понадобились. Брови исчезли. Но не рот. Рот по-прежнему здесь. Пусть этим утром будет тюбик Baby Doll Kiss from Marrakesh[19]. Только бы рука не дрогнула, ну хотя бы не так, как в прошлый раз. Под конец с большим трудом я запустила руки в волосы.

Макияж для меня долгое время был мимолетной прихотью. Зачастую чудачеством. Может, магией, такое тоже со мной случалось. Иногда преступлением. Но в действительности макияж — это протест, революция. — Революция против повседневной жизни[20]? — Именно. Это мое любимое определение.

Удастся мне в этот раз пробежаться по тротуару? Спуститься по ступенькам, не оступившись, проехаться по эскалатору, не потеряв равновесие, быстро перейти дорогу на зеленый свет? Бросив вызов немощи, пройти по бесконечному проспекту с сумкой на плече, этой огромной романтической дорожной сумкой, которую мы с Григом одалживали друг другу, как два монаха единственную пару сандалий, когда одному из нас нужно было сесть на поезд и ехать к любовникам или любовницам, большую сумку, не чемодан на колесиках. Поэтому на всякий случай я приняла таблетку парацетамола. Еще парочку сунула в кармашек бумажника. И поскольку городские улицы — это не живая земля, к которой я привыкла, на ноги я надела свои волшебные ботинки, надеясь на их упругие подошвы. Пружинистые. Гибкие. Наконец натянула парку, простую, прямую, на молнии; и все же очень удобную, с потайными карманами, и даже элегантную, с фалдами.

Я ехала в Лион, куда меня пригласили поговорить о романе «Животные» вместе с двумя другими писа-телями, тоже авторами книг о животных.

Трехдверная «Тойота RAV4» ехала медленно. Восемнадцать лет, небольшой километраж. Чуть больше ста миль. Никаких путешествий, никакого туризма. Мы с Григом пришли пешком как раз по этой дороге четыре года назад, обнаружив большой луг посреди леса и этот дом. С нами был яркий июньский свет. А еще удача, так нам казалось.

9

Четыре года назад мы, прогуливаясь, набрели на Буа Бани, место, которое, казалось, и впрямь стояло на отшибе, было изгнано за пределы этого мира, подальше от всякой мерзости и злобы. Мы свернули с автострады, въехали в долину, до сих пор нам неведомую, необычной формы, странно вытянутой, скрывающей ее от посторонних взоров. Мы доехали до последней фермы. Огромные сельскохозяйственные угодья. Пастбища. Свернули на хорошо размеченную лесную дорогу, оставили машину на стоянке, дальше ехать было нельзя. Мы дошли пешком до поляны с двумя гигантскими утесами по краям в обрамлении дивной красоты смешанного леса: лиственные деревья, преимущественно дубы и каштаны, хвойные, ели и сосны, которые как раз сейчас прореживали, потому что неправдоподобно длинные стволы беспорядочно громоздились один на другой. То ли гигантская свалка, то ли строительные работы, и все залито потоком света. Итак, имелось три возможности: продолжать путь по лесной дороге, широкой, хорошо размеченной, так сказать, официальной дороге, ведущей вправо, и затем обследовать северный склон. Или пойти по дороге, отмеченной на карте цифрой пять. Пересекая поляну, она соединялась со старым трактом, оставшимся еще с римских времен, облицованным плитами, очень неудобным, петляющим, крутым, с рытвинами и выбоинами. Или можно было выбрать третью дорогу, которая уходила влево, непонятно куда, через сосновый лес с розоватыми стволами, разбросанными тут и там утесами, гигантскими папоротниками и кустами высоких злаков — молинии. Эта таинственная дорога, по которой мы, не сговариваясь, и пошли, привела к маленькому лесному кладбищу, обнесенному низкой стеной, через которую легко было перелезть, здесь мы остановились, восхищенные кладбищенской коллекцией надгробных стел, их было десятка три, не больше, идеально прямые, почти целиком спрятанные под ковром колокольчиков персиколистных, набухших лазурью, словно в воздух выпустили облако воздушных шаров, бледно-голубое, или по-чти белое, или небесно-голубое, или ярко-синее, целая флотилия готовых к вознесению аэростатов, уже оторвавшихся от земли, видимо, именно поэтому мы и пошли так необдуманно по этой дороге, нас несли они, эти колокольчики, до самого конца, где — вот неожиданность! — невероятный, ослепительный, идеально круглый, как миска, расстилался луг у подножия огромной серой морены, застывшей прямо у его края. Здесь остановилось обрушение. Неизвестно, угрожало ли оно или защищало Буа Бани, странное название этого места мы прочитали на табличке, прибитой гвоздями к сосне.

Но это место следовало еще найти. Пожалуй, единственное, что от него сталось, — странного вида дом. Низкий, приземистый, с деревянными рублеными стенами. Давно заброшенный. При нем имелся огород, следы которого еще можно было различить между гранитными межевыми столбами. Почему всю свою жизнь я так любила все заброшенное, особенно дома? Наткнуться на заброшенный дом — просто мечта. Сразу хотелось туда проникнуть, обследовать лестницы, комнаты, чердак. Стоя пред этим, последним, я в тот же миг представила себе стол черешневого дерева, но когда мы вошли, нам показалось, что этот стол принадлежит людям, которые хотели иметь по крайней мере одиннадцать сынов Божьих. — Почему Божьих? — Интуиция, которая позже подтвердится. Итак, стол три метра в длину. Какой странный стол для нас, никогда не живших в общине, разве что в семье. И я подумала еще о стаканах и о графине, о чем-то таком сверкающем, ну да, там были стаканы, но какие-то тусклые. А еще я представила себе чугунную плиту на трех ножках, а на ней котелок с почерневшим днищем, но на этот раз днище было черным окончательно и бесповоротно. На веки вечные. Безнадежно. И еще я представила шаткие деревянные ступеньки, но спрашивается, кто шатался: ступеньки или мы с Григом? И дверь, через которую виднелась разобранная кровать с неубранными простынями, порыжевшими от времени, еще хранившими отпечатки двух тел, но мы нашли лишь одну изъеденную крысами перину, из которой вылетали перья, стоило мне открыть рот, чтобы выдать, к примеру, ироничный комментарий по поводу унылой атмосферы, понемногу воздействующей на нас. Кому принадлежала эта соломенная шляпа? А это платье в мелкий цветочек, рассыпавшееся в пыль, когда я дотронулась до него?

Это был заброшенный дом, еще более заброшенный, чем все наши предыдущие дома, эдакие дребезги во взвеси гашеной извести. Образчик чего-то вневременного, раскромсанный на куски. И несмотря на это, а может, и благодаря этому, полный жизни, в которой не была еще поставлена финальная точка. Вот почему он так невероятно очаровал. Хотя и не так, как раскинувшийся внизу луг.

Обломок послеледникового периода, о котором уже не помнил капитализм.

Это был цветущий луг. Сочный. Живой. Настоящий. Никакой не заброшенный. И внезапно Земля показалась не такой уж опустошенной. Она могла бы возродиться. Она сможет возродиться. Зацвести вновь. Вот почему уже назавтра мы принялись наводить справки. Собственником Буа Бани был последний потомок семьи, эмигрировавшей в Соединенные Штаты. Там он по сю пору и пребывал. Его никто никогда в глаза не видел. Лугом площадью 7 гектаров и 63 ара завладел некий фермер, член Национальной федерации фермерских союзов, который со временем состарился и умер, потом его сын, который тоже состарился и уступил права на землю молодой фермерше-неофитке и ее брату, они не были членами никаких союзов, но пребывали в авангарде высокогорного земледелия и использовали эти земли вполне рационально и целесообразно. В общем, после множества генеалогических разысканий нам с Григом удалось приобрети 63 ара этого луга. Нас нисколько не заботило дурное предзнаменование, что таилось в названии места: «изгнанный, отверженный». Впрочем, это предзнаменование можно было понимать двояко, ведь Григ сам чувствовал себя «изгнанным», что всегда ему нравилось, он в каком-то смысле даже культивировал эту свою особенность. Изгнанный из преступного мира, говорил он. Одним словом, мы решили сделать еще одну попытку: возродиться где-то в другом месте. Изгнанными и невиновными.

В этом доме было все как надо. Он был обветшалым как надо, но в меру. Не слишком. Ровно настолько, насколько нужно. Он появился в нашей жизни именно в тот момент, когда мне в очередной раз понадобилось переменить обстановку. Отправиться посмотреть, что там за морями и лесами. Найти что-нибудь не такое… вызывающее, не такое бросающееся в глаза. Что-то потайное. Чтобы нам обоим без особого ущерба выбраться из грядущего хаоса, наступление которого все так отчетливо ощутили. А нам просто хотелось ускользнуть. Григ был согласен на все. А я, я хотела вновь испытать бесконечное наслаждение от стремительного бегства. «Сбежать» — вот основа моего писательства. Из книги в книгу я цеплялась за бегство, как за лисий хвост. Déguerpir — префикс dé и старофранцузское guerpir — «покинуть, отказаться», или немецкое werfen — «бросать», или шведское verpa, или готское vairpan, или валлонское diwerpi, или провансальское degurpir. Я, можно сказать, на фундаменте этого слова создала самое себя. Оно вынуждало меня покинуть какое-то место ради другого, столь же невероятного. На этот раз таким местом оказался Буа Бани. Мы поселились здесь следующей весной, коробки с книгами и наша ослица. Сразу начали обустраиваться. Григ устроил себе кабинет под крышей, заставил книгами окно, а в моей комнате, что напротив, окно выходило на луг.

10

Лесная дорога по-прежнему была закрыта для всех машин, за исключением автомобилей местных жителей, к которым отныне относились и мы. Дождь на ветровом стекле. Капли, проникающие через опущенное боковое стекло. Цепь горных отрогов и склонов. Молинии, камыши, хвощ. И ни одной вертикальной линии, бросающей вызов дерзкой стреле папоротника. А я-то надеялась. Но вот появляются сосны, редкие стволы, высокие, кривые, с розоватой корой, целый лес взметнувшихся ввысь заколдованных змей. Пространство просматривается на сотни метров вокруг. Никакого укрытия. Но я невольно ищу его глазами, сидя за рулем. Может там, где ограда кладбища?

Кладбище находилось недалеко от нашего дома, неприметное, затерянное в лесу, маленькое далекое кладбище, которое можно было увидеть, лишь подойдя к нему совсем близко, им не занимались местные власти, строптивое кладбище, уверенное в собственном превосходстве, без обрядов и церемоний, совсем крошечное.

Проехав дальше, добравшись до края поляны и оказавшись на скрещенье дорог, я снизила скорость, внимательно осматривая окрестности. Годом ранее община затеяла работы и превратила лесную тропу в оздоровительный маршрут с бревенчатыми столами и скамейками, с афишами-изречениями на тему здорового образа жизни.

Здесь было пусто.

Стоянка тоже была пуста.

Но чтобы в этом окончательно убедиться, я проехала дальше.

Мне всегда было трудно с кем-то сблизиться. Я любила путешествовать, ездить в поезде, любоваться пейзажем. Видеть, как он мелькает за окном, постепенно меняется, но для этого требовалось, чтобы я менялась тоже, превращалась в кого-то другого. Выглядела так же уверенно, как этот другой. Спрятала ту самую лисицу, за хвост которой цеплялась. И не только лисицу, но и лес, в котором она жила. Всё спрятать. Всё отпустить. Ветки, кустарники, траву, облака. Листву. Довериться куртке, она у меня изумрудно-зеленая, из непромокаемой ткани. Я носила ее очень долго. А потом еще. Она износилась. И потом износилась еще больше. Но она так мне нравилась, что я повесила ее в комнате, это был некий объект для медитации, напоминающий о прошедшей линьке, будто сброшенная кожа или опавшие перья. В тот день, отправляясь в Лион, я надела именно ее. Так было нужно, чтобы решиться быть той, какая я есть. Той, что пришла из леса. Той, что могла говорить об иных краях. Защищать их. Об иных реальностях, иных смыслах, иных особенностях, постепенно формирующих меня, иных возможностях, иных ощущениях, иной восприимчивости — обо всем этом нужно будет сказать.

Мысленно я уже готовилась взять слово. Говорить с деревьями. Говорить с животными. Я пришла не одна. Я пришла вместе с лесом. И потом, не забыть бы, к «животной» теме мы трое подошли с совершенно разных позиций. Два других романа — это история мужского мира, рухнувшего в самом своем основании, социальная эпопея с династией, наследованием, логосом и трансцендентностью. Мой же будет скорее историей глазами женщины, где центр оказывается смещен к краям и укромным закоулкам, но они тоже вот-вот обрушатся. Мне так кажется. Впрочем, я не уверена. Однако это отличие, возможно, и станет предметом дискуссии.

Гаэль, которая организовала встречу и с которой мы прежде не встречались, ждала меня под зонтом на вокзале Лион-Пар-Дье, скрывшемся под завесой дождя и подступившей ночи, так что в такси, увозившем нас, я почти не могла ее разглядеть, разве что высокие кожаные сапоги, доходившие ей до колен, еще я слышала голос, она рассказывала, что ее восьмилетний сын Ноэ был фанатом морских млекопитающих и, как она уверяла, знал наизусть Красную книгу МСОП[21], мы хором стали перечислять животных, и мне было очень уютно в этой влажной лионской ночи: фары, разноцветные неоновые огни, огни светофоров, а вокруг тюлени, киты, косатки — они сопровождали нас, то погружаясь в воду, то выныривая из дождя.

Потом Вилла. Подмостки в свете прожекторов. Черная бездна зала. Много кресел. Два писа — теля, которых я видела впервые, Л. Ж. и С. М. Их лица. Лицо Морианны, приехавшей из Парижа вести эту встречу.

Чуть раньше, в поезде, я размышляла о том, где для меня центр и где края. Пыталась определить, что есть внешнее и что внутреннее. Где порог? Где граница? У меня 45 минут. Поезд мчался. Еще нужно пояснить, что эта потребность перемещаться от центра к краям для меня остается загадкой. Чем-то странным. Я не совсем понимаю, почему мне так важны эти края, словно они — некая тайная часть души. Почему ко всему, что живет и существует вокруг меня, я чувствую такую сильную привязанность. Ни единого раза рядом с животным — мне нравится само слово «животное» — я не ощутила радикального отличия, никакой разницы, никакой пропасти и бездны, о которой говорят люди, даже самые умные, самые образованные, преисполненные любви к животному миру. Никогда.

Я и животный мир — мы одной крови. И от этого я чувствую умиротворение. Такое глубокое, что порой, оказавшись рядом с человеком, я будто прячусь во взгляд его собаки. А в иных обстоятельствах я бы с этой собакой и смылась. Быстро сменить оболочку и превратиться в собаку. И скрыться. Исчезнуть. Сколько раз со мной такое бывало: встретиться взглядом с собакой и мгновенно увидеть в нем верность, надежность, глубину, игривость. Мгновенное и всеобъемлющее родство. Между тем как взгляд человека рядом с собакой в лучшем случае застав-лял меня насторожиться, прийти в состояние бое-вой готовности, рефлекторно искать пути бегства в какой-нибудь другой мир. Мир собаки. Как это объяснить? Но даже и без всякой собаки у меня порой возникало непреодолимое желание исчезнуть, например во время семейного обеда, где-нибудь в глубинах массивного буфета орехового дерева, присоединиться к стопке тарелок или суповых мисок, на которых к синей линии горизонта тянется вереница повозок с сеном.

Входя в незнакомую комнату, я невольно ищу взглядом собаку или кошку. А нет, так хотя бы фикус. Или букет на столе. Или фруктовую вазу с апельсином. Ну или муху. Хоть муха-то здесь есть?

Я уверена, что такой родилась. Со стремлением слиться воедино с этим сгустком, живучим и жгучим, плотным и хрупким, капризным и молчаливым, трепещущим от желания жить и пережить, что есть бытие-в-мире, что ликует или дрожит, что окружает меня и не отличается от меня. Да, но как описать этот внезапный шорох крыльев взлетевшей при виде меня птицы, потому что я, человеческое существо, внушаю страх? А сама я, словно раздвоившись, и спасаюсь бегством, и наблюдаю.

Долгое время я ощущала себя некой аномалией, по иронии судьбы родившейся существом не того биологического вида, и сама себе отвечала: так не бывает, никакая ты не аномалия, ты не одна чувствуешь такое. Наверняка где-то есть твоя сестра. Да, так оно и есть, у меня была сестра. Может быть. Ведь об этом Дженет Фрейм писала в своем первом романе, «К другому лету», легшем в основу «Ангела за моим столом»[22] и в то же время посмертном, который она не хотела публиковать, так вот, писала — раз десять, а то и больше, — что вообще не человек, а перелетная птица, которую люди пугают. Эта книга — шок, беспредельное изумление, радость — утвердила во мне ощущение инаковости, определяющее мою суть.

И все же порой случается чудо, и загадка — а человеческое существо для меня загадка — разгадана, оно становится мне до странности близко и понятно, я словно ощущаю любовную дрожь, истинную и единственную любовь. Или вдруг оказываюсь в зарослях дружбы, зарослях густых, потаенных, наполненных эхом, ты помнишь? Или в зарослях желания? Это неудержимое стремление — оттого, что вдруг промелькнуло чье-то лицо — соединиться с другой половиной моего тела, что-то вроде этого, чувственное, живое, пульсирующее, и тут я делаю остановку. Больше ничего не имеет значения. И тут я возвращаюсь к себе, и тут я обретаю себя целиком.

Сидя в свете прожекторов перед черной бездной зала, я, разумеется, сказала не все, что пришло мне в голову.

Я не заметила, как прошло время, предоставленное для выступления, а оно прошло.

Теперь Морианна обращалась к Л. Ж., обитающему на другом полюсе французской литературы: сила, доминирование, патриархальность, откуда сама я давно сбежала.

Потом мы обменялись любезностями. И всё. Все встали. С недавних пор вставать я должна была осторожно, чтобы не потерять равновесие. Итак, я поднялась и вот тут-то осознала, что на ногах у меня серебристые мокасины на толстой подошве. Как мне пришло в голову напялить утром эти чудовищные галоши и ехать разглагольствовать про трепетных ланей? — Да, но обещали дождь, и потом, такие носила Брижитт Фонтен, культовая певица и тоже писатель, на год старше меня, которая однажды заявила: «Если меня назовут писа-тельница, я могу и убить».

Ладно, прекрасно, я надела именно то, что нужно. Что разрушает границы, ломает прутья решетки и аннулирует паспорта, эти жуткие мужские оковалки, которые поневоле вынуждена носить старая карга с пошатнувшимся здоровьем. Вроде меня. Как бы то ни было, думала я, они мне нужны не для того, чтобы показать себя неким гибридом, то-сё, то ли центр, то ли край, непонятная и неуловимая, странная и необычная, в общем, queer[23], и не для того, чтобы заявить о своей бисексуальности, а просто передвигаться, не рассчитывая на чью-либо помощь. Да, так оно и есть, утром я обула два дрейфующих острова, отрезанных от патриархальной и надежной материковой платформы, весьма полезных, чтобы вернуться туда, откуда я пришла. Они меня ждут.

Они меня ждали.

Встав на ноги, я основательно обустроилась в глубинах своих башмаков и почувствовала, как во мне начался некий процесс, словно непонятно откуда возникла первая строчка или слово, и, спускаясь с эстрады, я, словно актер реплику в сторону, заговорила с ними, я прошептала: о мои мокасины, и куда мы теперь направимся?

Не могу сказать, чтобы обувь играла какую-то особую роль в моей жизни.

Вообще-то, эти мокасины были не совсем такие, как у Брижитт Фонтен, и даже не такие, как у Нила Олдена Армстронга, первого человека, вступившего на Луну 20 июля 1969 года в своих серебристых ботинках. И я почувствовала в себе твердую и бесповоротную готовность двигаться по пересеченной местности в сторону Буа Бани, а оттуда, я уже знала, куда я отправлюсь оттуда, куда мне идти из Буа Бани, чтобы оказаться On the dark side of the moon[24]. На серых широких гранитных лестницах Виллы, по немым коридорам, ведущим к выходу, среди упавших листьев осеннего парка, на улице, в окружении черных луж, когда мы ждали такси, я чувствовала, что мы, я и мои ботинки, умираем от желания отправиться к новым свершениям, осуществить некий революционный акт, произвести решительное действие, чтобы человеческое начало стало сверхчеловеческим, чувственным абсолютом. И что все еще возможно. Что я смогу бегать по лесам. Стать, например, птицей, сорокопутом-жуланом, просто потому, что мы гнездимся в одной местности. Рассказать об этом. Стать зеленым электричеством[25], потому что буду неотрывно смотреть на окрестные луга в мае. Рассказать об этом. Стать угловатой глыбой моренных отложений, застывших здесь на века, и однажды все же сдвинуться с места. Не знаю, что запустило во мне этот странный процесс. Я и представить не могла, что два башмака, подобные двум серым слонам, задались целью взгромоздить меня себе на спину и отправиться исследовать горы.

11

Разбудили меня в семь. В ресторане отеля Морианна, уткнувшись в смартфон, сидела за столиком одна перед крошечной чашкой наполовину выпитого кофе. При виде меня она что-то прошептала, я не поняла, она чуть громче повторила, что заказанное накануне такси уже подъехало, и предложила подвезти меня на вокзал. Только надо быстро. Очень быстро. Она встала. Сумка уже была при мне. Ее тоже. Мы уселись позади шофера, который по нашей просьбе, пощелкав клавишами на приборной доске, нашел, на какие платформы прибывают наши поезда, и если не считать смартфона Морианны, без конца подающего сигналы об очередном сообщении, и самой Морианны, делавшей вид, что они очень смешные, все было нормально. Даже пробки. Даже дождь над Лионом. Все нормально, говорил шофер, догадываясь о нашей нарастающей панике по капелькам пара, медленно оседающим на стекле. Вообще-то, мы опаздывали на свои поезда. Не то чтобы это были последние поезда на земле, но все-таки, похоже, он понял наше волнение. Вот и вокзал. Мы побежали. Более того, мы побежали подпрыгивая. Перед глазами мелькало приталенное пальтишко Морианны, темно-синее, с красной каемкой, очаровательное пальтишко, как у романтичного немецкого офицера, и ее туфли на каблуках, я неслась со всей скоростью, на какую была способна, сама себе удивляясь: надо же, я еще могу бежать, как раньше, я и не знала, что тело способно дарить мне такие юные ощущения. Это было что-то. И я бежала, бежала большими прыжками на пружинящих от нетерпения мокасинах, и со мной неслась моя душа, так я быстро бежала, да-да у меня все же имелась душа, пусть даже я чувствую в себе животную сущность. Именно животную. С ножом в кармане. У меня всегда в кармане нож, помимо крючка для клещей, похожего на маленькую козью ножку, и блокнот, не обязательно фирменный, простой блокнотик, ничего особенного, и карандаш, а еще в моих карманах, если поискать, можно было найти маленький осколок лазурного эринита[26], привезенного Григом из Пиренеев, где он долго искал месторождение этого минерала, ведь для синей мандорлы с изображением Христа в церкви Сан-Клементе де Таулл в Каталонии был использован краситель из эринита, добытого в горных реках, как раз рядом. А еще в моих карманах можно было найти флешку, флакончик эфирного масла бессмертника, помятое печенье, старое, с белым налетом, чудесным образом принявшее форму черепа с черными глазницами.

Когда преобладает такой прием, как паратаксис, то есть способ сочетания предложений, при котором никакими формальными признаками не обозначена зависимость одного из них от другого, — нужно сжать зубы.

Скорый поезд на Париж уходил на три минуты позднее моего поезда на Страсбург. Это и в самом деле был последний поезд. Ну, так мне казалось. Последний поезд перед большим перерывом. Может, стихийная забастовка, которая заблокирует всю страну неизвестно на какое время? Или начало социального кризиса, выхода из которого никто не знает? Или начало Конца? Того самого пресловутого Конца? Что бы там ни было, последний скорый поезд катился по равнинам, и мне казалось, что мир за его окнами не просто скрывается с глаз, а исчезает навсегда. Я со страхом подумала о том, что на этот раз в карманах — не смогла побороть искушение — у меня, помимо всего прочего, лежало круглое мыльце и крошечный несессер с набором принадлежностей для шитья в картонной коробочке, которые предусмотрительно положили на край белой мраморной раковины в отеле, невероятно смешные и нелепые, такие маленькие, крошечные, игрушечные, но точно волшебные, ну да, волшебные, и благодаря своей волшебной силе сделавшиеся такими крошечными и игрушечными. А может, на край раковины их положили в шутку?

12

В начале этой истории я, бывало, щипала себя, пытаясь сообразить, где я: фантазия, мечта, вымысел, сон, пробуждение или реальность. И понять это было невозможно. Впрочем, никто больше не мог понять, где находится. Всеобъемлющее ощущение неправдоподобия. Порой нереальности. Нас окружали совершенно нереальные вещи.

Паркинг вокзала в Страсбурге, как всегда, был набит битком, моя машина спокойно стояла на своем месте, приборная доска запорошена пыльцой, подстилка усыпана еловыми иголками, парковочными талонами и придорожной пылью. Даже горы вдалеке спокойно стояли все там же, наполовину скрытые серыми облаками, которые напомнили мне голотурий-трепангов, я взяла курс на них. На дорогах было почти спокойно, и, когда я ехала, мне казалось, что я оставляю за собой весь мир. А люди? Что с ними делать? И я ответила фразой, на первый взгляд бессмысленной: Вы знаете, что человеческое тело вписывается в равносторонний четырехугольник, то есть в квадрат?

Ну пора бы уже, проворчал Григ, который ждал меня, стоя перед домом, по обыкновению, в лохмотьях и в дурном расположении духа, у ног его лежала серая, пепельного цвета тряпочка, всклокоченная, как и он, готовая броситься на меня. Я не поверила своим глазам. Маленькая собачка. Я воскликнула: Йес! И она прыгнула на меня. Она так радовалась, будто мы были подругами детства и вот теперь встретились семьдесят лет спустя. Она радостно кружила вокруг, радостно отбегала и радостно возвращалась, а потом радостно лаяла, а я вместе с ней каталась по траве, шепча ей на ухо, ну вот же, славная моя, значит, ты не убежала.

Григ стоял неподвижно, с упрямым выражением лица, на котором то давнее юношеское бунтарство оставило неизгладимый след, и терпеливо ожидал окончания дурацкого представления, а еще он ждал, когда мои руки освободятся, чтобы обнять и его тоже.

Я поднялась и обняла.

Как никогда раньше.

Почти задушила.

Можно было подумать, что со дня моего отъезда прошло столетие. Я опять изо всех сил сжала Грига, таким он мне показался удрученным, печальным, каким-то перегоревшим, да, перегоревшим, сгорбленным, хрупким, я все обнимала и обнимала его и внезапно вспомнила, как в детстве стиснула в руках несколько щенков одного помета и сжимала их, едва не придушив, но Григу хотелось думать, что у нас одна жизнь, общая, единая непрерывная линия от нашей с ним встречи и, наверное, до смерти, та самая жизнь, в которой я душила его в объятиях, но ему это, кажется, нравилось, жизнь, в которой он меня третировал, высмеивал, но мне это нравилось, и я сжала его еще сильнее.

— Вовремя ты приехала, — повторил Григ, ничего еще не зная. И тогда я рассказала ему о сообщении на смартфон Морианны, о последнем поезде, на который мне удалось сесть. И Григ сказал: — Да, похоже, добром это не кончится. И, отступив на шаг, с тревогой стал меня рассматривать: — У тебя глаза блестят, как будто ты выпила. Осторожнее давай. Ты все-таки слабеешь.

Мы слабели оба. Это было очевидно. Странные старики, давшие приют ребенку. Старичье. Мне нравится это слово, старичье, оно хорошо передает смятение ребенка, а мы все-таки так и остались детьми.

И тогда я спросила Грига: — Скажи, а собака когда вернулась? — Минуты за две до тебя. Наверное, ждала. Я тоже. Ты что-то не торопилась.

Йес, угомонившись, наконец переводила глаза с Грига на меня, следя за разговором из-под завесы длинных серых, болтающихся на ветру прядей. Возле дома всегда было ветрено.

— Мы выбираем собак, похожих на нас, — сказал Григ, перехватив мой взгляд, и я не поняла, серьезно он или шутил.

Застыв в позе сфинкса, вытянув вперед лохматые, толстые, сильные лапы, Йес следила за нами всем своим телом: горящими глазами, настороженными ушами, маленьким черным вздернутым носом, кончиком розового языка, всеми своими упругими мышцами, готовыми сжаться и распрямиться по первому сигналу. Никакого раболепства. Чуткое и бдительное внимание. А в глазах эдакая чертовщинка, как у ребенка-сорванца. Мол, где наша не пропада-ла? И при этом очень веселая. Нет, правда, веселая. Немножко Гарольд. А я тогда Мод[27]. Отныне мы сообщники. Овчарка, повторил Григ. Этакий сгусток энергии.

Луг, еще покрытый хрупкими васильками, сиреневыми мальвами и последними ромашками, ожившими под вчерашним дождем, шелестел, волновался, переливался разноцветьем.

Йес наблюдала за мной. Она не выносила, когда я исчезала из ее поля зрения. Я сказала ей: Прежде всего, надо тобой заняться. Подожди.

Я вернулась с гребнем с широкими зубцами — остался от Бабу, нашей последней собаки, — бутылкой уксуса и пустой банкой из-под варенья.

Йес вскочила, охваченная беспокойством. Я наклонилась к ней. Крепко обхватила руками маленькое, почти невесомое тельце. Худая собака в пышном войлочном облаке. Я поставила ее на пол. Ее тело содрогалось в такт движениям моего гребня, распутывающего шерсть, он словно вычесывал всю жестокость и несправедливость этого мира, все его пороки и оковы, вычесывал и превращал в маленькие, подернутые дымкой облачка, которые теперь радостно парили над лугом. И я сказала: А теперь послушай меня, тебя надо полечить. Лежать. Она легла на спину, раздвинув лапы, подставив грудь и плоский живот. При свете дня было видно, что покрытую кровоподтеками кожу усеяли клещи, я догадывалась, что так оно будет, но это был какой-то кошмар. Живое пожирало живое.

Я один за другим принялась смачивать клещей уксусом. Некоторые были уже дохлыми, перекушенными собачьими зубами, сморщенными, мерзкими. Но было и много живых, сосавших кровь. Я осторожно просовывала крючок под толстое пузо этого представителя членистоногих, стараясь не потревожить в процессе насыщения. Иначе они могли оставить свой яд, я знаю, я читала. Я обхватывала крючком хоботок, который у клеща впереди, такой зубастый щип, как у рыбы-пилы, и два щупальца по бокам, так называемые хелицеры и педипальпы, глубоко укоренившиеся в теле хозяина, и резко дергала. Клещ, настигнутый в разгар медитации, был пойман. Затем я складывала добычу в банку. Она уже кишела иксодами — с набухшими брюшками, эдакие роскошные переливчато-серые жемчужины, — ну да, когда я оказываюсь перед лицом реальности, не могу не добавить хоть немного лиризма — и другими, еще маленькими, вновь прибывшими, красноватыми, на спинках которых можно было различить оранжевый щиток.

Пленники отчаянно сучили четырьмя парами черных лапок, отстаивая свой карликовый суверенитет, причем каждый говорил мне я есть, так же как ноты песни дрозда, заполняющей собой рассвет, говорят мне я есть или ветви и листва платана с золотыми соцветиями на висящих под листьями кистях в мае говорят мне я есть. Или тело косули, взлетевшее в прыжке над землей, говорит мне я есть. Некоторые из этих я есть принять труднее, чем другие. Некоторые наводят страх, и это естественно. Мы не в раю. Мы на планете Земля, а это, безусловно, интереснее. Мы здесь выше прочих живых существ? Или зависим друг от друга, соединяемся, смешиваемся, в том числе и с самыми мерзкими тошнотворными созданиями, но необходимыми, как и все прочие? Братья мои клещи. Природой можно не только восхищаться. Ужас, который она нам внушает, — тоже важен.

Йес невозмутимо ожидала, когда я наконец закончу.

Я осмотрела ее уши, шею, подмышки, края глаз, каждую складку на животе, все ранки и царапины. Я говорила, еще минутку, Йес. Она не шевелилась, по-прежнему доверчиво лежа на спине. Я принесла миску с теплой водой, кусок мыла, тюбик мази, чистую тряпку. Осторожно смыла засохшую кровь. Вытирала, и меня переполняла ярость.

Потом я сказала: всё.

Она поднялась. Встряхнулась. Радостно подпрыгнула. И вновь вернулась ко мне, уселась в позе сфинкса, вытянув вперед лапы. Похоже, это была бриар, длинношерстая французская овчарка, пастушья собака. От этой породы у нее были лохматые бока, которые даже после гребня оставались лохматыми, черная шелковиста шерсть, длинные висячие уши, широко расставленные глаза, красновато-коричневые с золотистым отливом, наблюдавшие за мной сквозь бахрому густой челки. Кончик носа — черный, влажный, блестящий и великолепные усы, которые я осторожно пригладила. Ну и в довершение портрета: под идеальным треугольником золотисто-каштановой бородки — четкий изгиб безгубого рта. И все эти компоненты — глаза, нос, рот — складывались в строгое, нахмуренное, я бы даже сказала, какое-то упрямое лицо, весьма выразительное, весь облик, казалось, говорил: да, я осознаю свою миссию, это вам не шутки, меня веками приучали пасти овечьи стада, и я научилась это делать так хорошо, что это стало моей «сущностью». И тебя я буду пасти. О тебе тоже буду заботиться. И я почувствовала такую тесную связь между нами, что глаза затуманились от слез. Так значит, Йес, ты пришла сюда для этого, и ты останешься? И я долго шептала ей, ты моя дорогая. И она мне отвечала всем своим телом, да, я знаю.

И тут собака, осознав, что туалет завершен, вновь принялась описывать круги — и я была центром этих кругов, — она мчалась все быстрее, словно обводя меня тройной оградой, словно беря меня в плен, и лаяла, как кричат от радости, завладев тем, кого обожают, и усы развевались на ветру. Ей было года два, не больше, это точно.

Я вспомнила о машине, чьи фары пронзали темноту фарфоровыми лезвиями. Есть на Земле те, кто гоняются за хорошенькими маленькими девочками, хищники, которые испытывают гнусное наслаждение, упиваясь властью над ними, преследуя их, наводя на них страх, убивая. А есть и те, кто преследуют хорошеньких собачек. Этой ночью мне нужна хорошенькая собачка. Есть разница — и нет разницы.

Решено: она пришла ко мне, и я оставлю ее у себя.

Я ее оставила. Я не собиралась давать объявление в газету, в рубрику «Потерялась собака». Или искать чип у нее под кожей, кто знает, может, он там и есть. Если собака смогла сбежать от мерзавца, ее нужно оставить у себя. Как ей удалось порвать цепь? Это оставалось загадкой. Цепь была плохого качества, сказал Григ. Или слишком изношена от интенсивного употребления, добавил он, явно намереваясь разозлить меня.

Публика, живущая на равнине, такая хмурая, высоконравственная, пугливая: немного безумия не помешает.

13

Тем же вечером, когда мы сидели внизу за большим столом и пили чай — мы пили чай четыре раза в день, — Григ — я с момента возвращения чувствовала его беспокойство — заговорил о том, что мы, он и я, должны спать вместе, в одной постели. У каждого из нас всегда была своя кровать. Кровати отшельников, в двух отдельных комнатах, а порой и в двух разных домах, поскольку каждый отчаянно отстаивал свою независимость. Но вечером после моего возвращения Григ казался мне встревоженным. Он не любил общественные волнения. Варварство всегда близко, корка цивилизации очень тонкая, говорил он. Он повторил: почему бы нам не спать вместе? Я спросила: спать вместе? И добавила: в одной кровати? Мне вдруг понравилась эта мысль, и я сказала, что надо будет соорудить королевских размеров матрас два на два метра. Что тут же и сделала на глазах у Грига, стоявшего рядом с восхищенным видом, руки в карманах.

— Лучше лицом на восток или на запад?

Он сказал: как хочешь.

Это была лежащая на полу простая рамка из четырех сколоченных досок, на которую я водрузила кипы газет последних трех лет, связав их небольшими стопками сантиметров сорок высотой. Три года ежедневных плохих новостей, не преминул заметить Григ, интересно, почему ты не отменишь подписку на «Монд», ты давно уже ее даже не открываешь. Я ответила, да, ты прав, буду читать онлайн.

Я продолжала громоздить газеты, пока не набралось достаточно, чтобы заполнить всю рамку. Получилось шесть рядов по восемь связок, каждая двадцать пять на тридцать три сантиметра. В итоге сто девяносто восемь на двести. Связать получилось не сразу. Я специально сделала так, чтобы первая газета в каждой пачке лежала лицом вверх и хорошо видно было название «Ле Монд», набранное готическим шрифтом, подчеркнутое синей линией, и буквы обведены тонким, едва заметным контуром. Каждую кипу газет я укладывала в одном и том же направлении. Чтобы перевязать их, я взяла моток веревок, ими были стянуты охапки сена, которое мы давали по утрам нашей ослице Литани, мы ведь приехали в Буа Бани со своей ослицей, я подбирала их и вешала на гвоздь у входа. Так что набрался хороший пакет. Веревки до сих пор пахли скошенной травой. Этот запах напоминал мне лето, сеновал, те давние времена, когда мы там валялись, Григ и я.

И не только Григ и я.

Когда я раскладывала эти газетные свертки, сооружая кровать, у меня возникло подозрение, что вокруг нас рыщут призраки.

Мифические семидесятые, которые нам посчастливилось прожить в их хмельном безумии, были свободой, и мы были свободны, я сразу вспомнила спальный мешок, откуда каждое утро доносился смех, красный тибетский ковер на ступеньках старого особняка, лесопилку, поваленные и распиленные деревья вокруг, эдакий пейзаж после битвы, кровать, устланную газетными вырезками, где статьи о великих сражениях былых времен были выделены черным фломастером. Затем, продолжая связывать газеты, я вспомнила о лугах, где можно было делать все что угодно, и как будто снова увидела черешневое дерево, усеянное маленькими черными глазками, значит, конец июля. Чем больше на него смотришь, тем больше рябит в глазах от черных плодов. Никогда еще черешня не была такой сладкой. Никогда еще сверчки не были такими пронзительными. А звезды, вы же видели, как они блестели. Волосы Ивонны были похожи на хвост кометы. Мы бежали по лугу, разворошив цветочный ковер. Нас словно несло чье-то дыхание. Откуда это дыхание? Оно было невероятным. Дышало лето, и мне снова вспомнились луга, чащи, заросли, лужи, грязь, по которой мы катались.

И никогда ни одной кровати.

В моих воспоминаниях не было ни одной кровати, а теперь кровать появлялась, потому что мой любовник захотел спать со мной, как брат, или как невинный младенец, или как собачка.

Газет мне едва хватило.

И тогда я спросила Грига, который по-прежнему курил трубку и смотрел на меня: Ты помнишь, как какой-то бедный художник сколотил нам книжный шкаф?

Он: А ты помнишь чертов туалет — две простыни на восьми колышках?

Я: А ты помнишь наш дом, открытый всем ветрам: три колышка, две веревки, простыня?

Он: А помнишь, какое ложе мы соорудили у ручья на лугу, четыре доски, четыре колышка и натянутая простыня, чтобы защищать от солнца?

Мы пустились в воспоминания. Вот только мечтать не слишком получалось. Нет, конечно, можно было помечтать, если совсем оглохнуть и ослепнуть и отрешиться от того, что вокруг. Но мы не оглохли и не ослепли. Мы, так сказать, шли в ногу со временем, даже если пытаешься убежать, оно все равно вас настигнет. Нас оно настигло.

— А матрас? Как ты сделаешь матрас? — спросил Григ, он восторженно смотрел на меня, заложив руки за спину. — Опять папоротники?

— Нет.

— Наши два матраса рядом?

— Да.

Мы состарились, но это неважно.

Неважно, зато мы провели прекрасный вечер. Это был как будто приток воздуха, пахнуло теми годами, когда… в общем, на фиг эту рассудочность и здравый смысл, на фиг это индустриальное общество. Нам было двадцать пять, и мы решили жить в горах, чтобы установить с ними физическую связь. Чтобы «действовать напрямую», по-своему — поэтически, чтобы встретить лицом к лицу субстанцию мира: грозы, равноденствия, снега, стада, овцы, руно, жировой выпот, травы, покосы, сено, родники, кубометры леса, лиственные, хвойные, костры.

Настоящее держало нас, мощное, цельное, воинственное, красочное. Факты, факты, ничего, кроме фактов. Действия. И мы, измученные.

А еще безрассудные, инфантильные, неразумные, заблудившиеся в космосе, то есть в картине природы, открывшейся ночью над нашим домом, этому пейзажу миллиарды лет. И мы, очарованные. Безграничные.

Эту прекрасную большую кровать, по недоразумению похожую на огромное супружеское ложе, мы поставили внизу, между дровяными и продуктовыми запасами. Там она и осталась. Получается, мы спали на новостях со всего света, тех, что ежедневно низвергаются в пропасть, чтобы на их место пришли следующие, а мы на них лежали, мы сделали из них подстилку. Да уж, наворотили. Хотя бы ради этого осознания бездны стоило сохранить подписку на бумажные издания. И вот так Григ уснул рядом со мной в день моего возвращения, а Йес прыгнула к нам на кровать, мы и не возражали. Наоборот. В этом было что-то утешительное и ободряющее, и для нее, и для нас. Хотя тесно и не слишком гигиенично.

Близость наших безоружных тел смущала нас. Мы давно уже забыли, что такое лежать рядом в кровати. Забыли, что такое быть нежными. Мы не из тех влюбленных, кто обнимается при пробуждении, у каждого своя комната. Не обнимались ни когда я куда-то уезжала, ни когда приезжала. Мы обнимались просто так, без повода. То на одного найдет, то на другого, чаще это был Григ, он вдруг удерживал меня, когда я проходила мимо, целовал в глаза, шею, шептал: Ласточка моя. Долго гладил по руке, подсев после обеда. А я перебирала его поредевшие кудри, пока он не засыпал прямо за столом, уронив голову на руки. Хотя бывало, мы вдруг обнимались, как будто только что избежали страшной опасности, успев захлопнуть дверь, за которой кишели гиены. Исступленно обнимались.

Так вот, в ту первую ночь, лежа между Григом и Йес, я не могла сомкнуть глаз. Прежде всего странно было ощущать слева от себя тело Грига — изрядно подзабытое ощущение. Его телу удалось сохранить эдакую чуждость, избегнуть пошлого одомашнивания супружеской жизнью, и во сне оно брыкалось и лягалось, выкрикивая решительное «нет!». А еще было странно чувствовать справа от себя горячее и мягкое тело Йес, собака время от времени коротко лаяла, быстро перебирая лапами, словно пытаясь спастись оттуда, откуда на самом деле уже спаслась. Лежа между ними, я смеялась про себя над этой ситуацией, над отсутствием здравого смысла и границ между биологическими видами. Это было так забавно — вытянуть левую руку и коснуться друга детства, старого изможденного человеческого существа, сообщника-соучастника-брата, потрепанного жизнью, как и я сама; а потом вытянуть правую руку и коснуться нечеловеческого существа, подобранного-вылеченного-спасенного, закутанного в свою наэлектризованную энергией шкуру.

Я не спала.

Не получалось.

Мне было забавно: я будто упускала из виду, что мы не такие животные, как прочие, и от этого теряла свое человеческое достоинство, что ведет к «животной дикости», я читала, была целая дискуссия в газетах, рубрика «Гуманистическая философия». И я левой рукой ласкала старую шкуру Грига, а правой молодую шкуру Йес, они были достойны одна другой, что наводило меня на мысль об одеяниях академиков, полководцев, кардиналов, одно достойнее другого, все потрясающие, вышитые шелком, подбитые горностаевым мехом, словно специально созданные для того, чтобы скрыть отсутствие человеческого достоинства. Добравшись до этой мысли, я застряла на ней и решила немного потоптаться, просто из удовольствия. Как мы недостойны! Как мы самодовольны и притязательны! К счастью, это заставило меня свернуть с дороги, пойти по узенькой боковой тропинке и задуматься о рубахе Толстого. Я представляла себе эту рубаху, видела фотографию. Прямая, ровная, сшитая из хлопка и небеленого льна одежда русского мужика. И никакой притязательности. Когда на нее смотришь, сразу становится понятно, почему Толстой мог перевоплотиться в Наташу, в раненого, умирающего под звездным небом, и в тысячи других жизней, например в молодого офицера из казаков, который теряет свою человеческую сущность и отождествляет себя с оленем, становится этим оленем. И почему он смог влезть в шкуру животных на чудовищной скотобойне, построенной капиталистами в Чикаго, почувствовать себя этим животным. Если бы Толстой был жив, он сейчас защищал бы реки, леса, луга и людей, рабов капитала, изнуренных, умирающих под гнетом человеческих существ.

А шуба Толстого, черная волчья шуба без единого светлого пятна, кто о ней знает?

А могила Толстого в Ясной Поляне, кто о ней знает? Поросший травой бугорок, едва различимый на лугу. И никакой надписи.

Я видела эту могилу, а еще у меня есть фотография, которая так четко отпечаталась в мозгу, что этой ночью, какая невероятная ночь, я увидела, как душа Толстого выходит из могилы, это было зимой — когда все волки ветром сыты[28]; я видела, просто до озноба, так ясно видела эту волчью душу с пылающими от вожделения глазами, голодными глазами волка, душу, освободившую своих крестьян от крепостной зависимости, готовую освободить от крепостничества реки и леса, но не видевшую крепостничества собственной жены Софьи. Тринадцать детей. Все его рукописи, переписанные ею от руки. Казалось бы, ссылаться на Толстого было не слишком уместно. Знаю. Но как иначе? Внутри Толстого жил голодный волк. Глаза Толстого пылают, они пылают сексуальным огнем. Они по сю пору пронзают нас. Раскаленные добела угли. Не буду отрекаться от него за это. Романисту необходимо близкое родство с волком, пусть волк даст ему бой, и не один, бросив мертвым или лишенным рассудка, и только тогда он сможет говорить с нами о собственных безднах.

Не знаю, как этой ночью мне удалось вернуться обратно в Буа Бани, отрешиться от ощущения, что я парю над бесконечными снежными полями, я вновь очутилась в кровати, слева от себя почувствовала Йес, а справа Грига, оба спали; почувствовала скомканные простыни, разметавшиеся волосы, спутанную шерсть, загадочное смешение запахов: голландского табака и первобытного звериного духа. Григ так и спал в своем сером свитере. Йес тоже. Но Григ снял носки, и из-под одеяла выглядывали голые ступни. Узкие, худые и холодные, с длинными выпуклыми сухожилиями. Ступни бродяги, ступни беглеца, земного причастника, к чему бы он ни стремился, или стремился когда-то, если вам так больше нравится.

Окно было открыто.

Соседей у нас не было.

Мертвая тишина.

Необъятная ночь.

Прежде чем окончательно заснуть в день своего возвращения, совпавший с днем возвращения Йес, я подумала, чтó люблю больше всего. Стала перечислять.

Свобода.

Григ.

Йес.

Свои мокасины.

Наше убежище посреди хаоса.

14

Мало того что я плохо спала из-за тесноты, так еще и проснулась от нетерпения гораздо раньше обычного, задолго до рассвета, так рано просыпаются в первое утро на новом месте. Я пощупала справа от себя, пощупала слева. Все было реальным. Я подумала, надо будет сходить навестить нашу ослицу Литани. Мы отправимся по дороге, огибающей луг. Надеюсь, знакомство пройдет спокойно. Но я была уверена, что собачка, спустившаяся к нам с высот моренных отложений, давно учуяла присутствие Литани, чьи флюиды, наверное, пропитали всю гору. Йес своим собачьим чутьем, уж конечно, их распознала, поэтому и свернула к нашему дому. Благородный запах ослицы. — Нет, не то. — Благодушие и умиротворение. — Опять не то. — Ответственность. — Да, но не совсем, надо еще подумать. — Предчувствие. — Да, но чего-то еще не хватает. — Необратимость? — Вот. Запах, который долго раздумывал, а теперь осторожно к вам приближается, словно неминуемое бедствие, который шепчет, пусть тебя унесет, пусть рассеет по траве, оставь все, уже слишком поздно, дорогая, слишком поздно для слишком многого, не думай об этом, просто вдыхай нежность того, что осталось.

Выбежав из дома, Йес принялась читать землю черным, блестящим, умным носом, насаженным на длинную собачью морду. У каждого свой способ думать.

Я вновь вижу Литани в тот день в Буа Бани. Одинокую. Она была еще далеко, просто маленький силуэт. С течением времени она постарела, полысела, да и мы ничем не лучше. Она по-прежнему пасется, она все время пасется, она пасется не переставая, как Григ читает не переставая. А как она мудро пасется, терпеливо, молчаливо, со знанием дела, как она разбирается в травах, отвергая выжженные/жгучие цветы зверобоя продырявленного, шелковистые/целительные листья наперстянки, как и гладкие — ландыша на затененной кромке опушки, и листья безвременника, напоенные колхицином, это все сильнейшие сердечные средства, как будто гора хотела заставить ваше сердце биться быстрее, или медленнее, или вообще отправить на тот свет.

Я представила ей Йес.

По возвращении Йес продемонстрировала, что такое жизненный кризис. Она бросилась прямо на супружескую кровать, потом спрыгнула на пол, потом снова на кровать, а потом снова, а на полу, то есть на всем пространстве первого этажа, выписывала круги, как вертящийся дервиш, с яростным лаем, как будто вопила от радости. Она нашла настоящий дом. Я думала, а что, если ее ищут, что, если ее преследуют. Мучитель может испытывать привязанность к жертве. Я вновь вспомнила белые лезвия фар, обшаривающие мою комнату накануне ее появления здесь, фарфоровые лезвия. И пообещала себе быть бдительной. Мир почернел.

Вид сверху/Внутреннее зрение

Пустельга, птица семейства соколиных, обладает зрением в восемь-десять раз более острым, чем мое. Ее поле зрения в два с половиной раза шире моего. Зрение микроскопическое и телескопическое. Возможно усиление яркости света и увеличение контрастов. Порой в сумерках я мысленно парю над нашим домом, стараясь слиться душой с душой ночного хищника.

Комментарии

1

1. Перевод В. Микушевича. Здесь и далее примеч. пер.

2

2. Дженет Фрейм (1924–2004) — новозеландская писательница, писала на английском языке. В том числе автор романа «Ангел за моим столом».

15

Наивно думать, будто ты поселился где-то на краю мира, порой, как и везде, воздух в Буа Бани пах смертью. Этот запах проникал сюда сильными ядовитыми волнами, которые ветер приносил из долины.

16

Примечание: Сегодня все утро над нами кружили серебристо-пепельные журавли, а потом потянулись куда-то на восток, к Рейну. Острие их треугольника то расплывалось, то вновь приобретало форму стрелы, словно намагниченный предмет.

Примечание: Этим утром, открыв выходящую на луг дверь, я оказалась нос к носу с некрупной коровой, черной, с белыми пятнами, кажется, она как раз собиралась уходить. Карие, обрамленные черным глаза, мечтательные, внимательные. Толстый язык. Мощное дыхание с запахом перебродившей травы. Вымя, не обремененное молоком. Телочка. Она вела себя как обычное домашнее животное, мотала хвостом, отгоняя мух, передвигалась с медлительностью жертвы, растерянная, не понимающая мира, в который ее бросили, не объяснив, куда идти, просто выведя на дорогу. Йес вела себя идеально: даже не пошевелилась. Она сидела рядом со мной, бдительная, сосредоточенная, охраняющая свою любимую овечку.

17

Потом — еще стоял октябрь — пришли белые облака. Облака — это как эманации нашего мозга, сразу видно, что нас тревожит. Это были маленькие белые облачка, круглые, плотные, многочисленные, целая флотилия, словно черепа, вымытые из оссуария половодьем, они фланировали по синему небу и на моих глазах начинали таять, превращаясь в стадо ягнят, но в ягнят без шерсти, ягнят, лишенных шубки, чья голая кожа казалась перламутровой от лимфы, искрилась и мерцала, а между тем небо стало рекой, по которой плыли мертвые, залитые светом ягнята, плыли, уносимые течением, и небо за ними оставалось пустым, синим, омытым половодьем, словно заброшенная скотобойня, омытая кровью. Когда я был в национальной овчарне в Шато де Рамбуйе, рассказывал мне как-то Григ, нас пове-ли в Ла-Виллет на экскурсию. Пришлось перешагивать через реки крови. Это было ударом для всех. И все-таки кое к чему нас в Рамбуйе не подготовили: как самим забить ягненка. Это подстерегало нас за поворотом. Реальность всегда подстерегает за поворотом. Я попросил одного крестьянина научить меня.

Он велел содрать с ягненка шкуру, что я и сделал, не задавая лишних вопросов, просто наглядный урок. Потом надо было надрезать шкуру под грудной клеткой. Вынуть сердце. Положить его на поднос. Затем отрезать один за другим темные слои печени, при этом внимательно осматривать все складки, чтобы не пропустить желчный пузырь, отливающий зеленым. Осторожно его извлечь. Я вертел его в руке, и он сверкал на солнце, как крошечная реторта, в которой содержится квинтэссенция горького знания или скрывается тайна мира.

Этой странной осенью как будто что-то сдвинулось с места, что-то унесло ветром прямо на наших глазах. Некое движение, словно всех нас изгнали. Кто-то изгнал.

Созревшие семена наперстянки, оторвавшись от священных стеблей, пустились в путь, перемещаясь по ветру в одном направлении.

Однажды утром исчезли телефонные и телеграфные сети. Ни экранов. Ни радио. Мир в одно мгновение стал безгрешным. Стертым. Все стерлось. Пустое досье. Что-то было в этом гнетущее — представьте себе потускневшую равнину. Отравленную? Под наркозом или наркотиками? Как после биологической войны? Антитеррористических учений? Я подумала: посмотри, что с тобой случилось. Просто посмотри. Ничего другого, просто посмотри. Ничего не делай. Смотри ушами. Слушай глазами. Напряги крылья носа. Хотела бы я, чтобы это был Апокалипсис. Мне случалось представлять себя ангелом-губителем. Но это длилось недолго. Просто авария на электросети. Содержимое двух морозилок не успевало подтаять.

Осень свалилась как снег на голову, забросав нас дождями и ветрами, ветрами с их трофеями: зелеными, желтыми, темно-красными. Но Апокалипсиса не было. Впрочем, он приходит каждую секунду, его усердная стрела летит и вибрирует, но никогда не достигает цели. Читайте Зенона Элейского[29]. Итак, Апокалипсис проплывал над головами, оставив нам последнюю малину. Гигантские ягоды. Ягоды, прекрасные, как рты.

А потом вот это: я наслаждалась полуденным солнцем, раздевшись и собираясь помыться в водопойном желобе, предпочитая его душевой каби-не, когда вдруг увидела лошадь: серая в яблоках, появившаяся бог знает из каких мест, тоже, наверное, откуда-то сбежав, она неслась ко мне галопом. Наверное, собиралась пить. При виде меня запнулась и остановилась. Несколько мгновений мы стояли друг напротив друга, пытаясь подыскать нам место в мировой иерархии. Человеческое существо в своей наготе Страшного суда перед лицом природного совершенства. Потом совершенство сбежало.

И все же, несмотря на недолгое озарение, настигшее меня в Лионе, я выбиралась из дома нечасто. Не гуляла. Разве что доходила до Литани, чтобы дать ей сена. И ничего не писала. Только какие-то отрывочные заметки. Почему-то той осенью, однажды вечером, я вдруг подумала: ну ладно, я постарела, допустим, я принимаю старость и свое искалеченное старостью тело, но я ведь также принимаю то неведомое, что ей сопутствует! Я совсем забыла про неведомое. Не забывай о нем. И я долго думала о том неведомом, что ждет меня, и старость стала мне казаться чем-то вроде путешествия в неведомую зону. Я приняла это. И сказала себе: я напишу книгу об этом путешествии. При слове «путешествие» мне представились наперстянки. Множество мордочек с глазками. Каждая из них — пещера. Целый мир. Джунгли под рукой! И внезапно я увидела книгу цвета наперстянки. Багряную книгу. Кардиотоническую[30] книгу. И мне тут же явилась девица, которая встряхивает стрелками созревших наперстянок: коробочки с семенами над большим перевернутым зонтом. И несет их в фармакологическую лабораторию. Ими лечат сердце. Написать книгу, которая заставит биться сердца, вот о чем я тогда подумала. Для начала пусть это будет мое сердце, сказала я себе. Сейчас это единственное, что меня интересует. Чувствовать, что мое сердце еще бьется. Замолчать я еще успею. Время еще не пришло. Вот только новые ботинки… вряд ли они способны нести мое искалеченное тело навстречу этой багряной книге, которую еще только предстоит написать. И тогда я подумала о желании. Желание есть по-прежнему? Конечно. Оно есть всегда.

Что по утрам поднимает меня с постели?

Что тащит вперед, не бог весть как далеко, но все же?

Что окликает меня?

Оно. Желание.

Еще я бесконечно желаю то, что вне.

Еще я желаю себя самое.

Я подумала о влажном месиве внизу, сразу за лугом, там прошел дождь, там всегда как будто только что прошел дождь, я прихожу туда лишь для того, чтобы вдохнуть черный запах бархатистой грязи. Бархатистой муаровой грязи. Когда я вдохну этот запах, ко мне придут слова, вот о чем я подумала. Так что мне есть к чему стремиться, к чему идти, понимание этого дает мне сердце, когда я просыпаюсь, оно бьется быстрее, а еще — терпкое желание, я чувствую его, оно манит меня туда, на край. Да, это, и ничто другое. Новая эскапада. Очередной эксперимент над собственным телом. Над тем, что от него осталось. Над тем, что осталось от леса. Мое тело и лес. Изношенное, износившееся тело. В лохмотьях. Но сквозь прорехи видны маленькие клочки космоса.

У меня, конечно, получится еще что-то написать, ведь есть лес, и пять его органов чувств, и породы деревьев, иначе остается только лечь и умереть.

И потом, была Йес. Не надо забывать Йес. Мы с ней уже поделили мир на «снаружи» и «внутри». Разве мы не умчались туда, где было снаружи, хотя это и не слишком далеко, подхваченные им, предпочтя снаружи всему остальному, оставив Грига внутри дома с его фантазиями?

18

Йес трудно было назвать хорошо воспитанной собакой. И грациозной тоже. И хрупкой нельзя. Животное оно и есть животное. Скотина, одним словом. Взрыв. Сгусток чистой энергии. Да и я не была грациозной. Мое тело было деревом, старым, потерявшим равновесие деревом, неустойчивым, но еще не утратившим воображения и остаток энергии. В общем, мы вполне подходили друг другу.

Поскольку всякого рода стремления и амбиции вызывали у меня ужас, я, предпочитавшая спуститься на несколько уровней иерархии, каталась вместе с Йес по земле, вполне разделяя ее взгляды на жизнь. Особенно восхищение жизнью. Ее «да» в ответ на всё. Ее энтузиазм. Мы обе были счастливы жить. Два сапога пара. Жизнь — это Да. Жизнь — это Йес. А все остальное — к черту. Плевать. Мне нравилось, что рядом со мной сука. Собака женского рода. Женское начало в собаке. Сука — это ругательство, когда вам бросают его в лицо. Так оно и есть. Женщина и сука вместе мечтали бегать по лесам. А вместе с нами бродила богиня Геката[31]. Она и ее страх. Итак, я настаиваю на суке. Очень даже объемный термин. Позитивный. Священный.

Теперь по утрам была Йес, она просыпалась раньше меня, дожидалась, пока я шевельнусь, открою глаза, чтобы подползти, склониться надо мной, поцеловать. Надо бы поговорить о ее языке, ее большом розовом языке, язык в обоих смыслах этого слова — и орган и речь — составляли у нее одно целое. Впрочем, разве мы не называем языком французский или какой-нибудь другой, потому что они, как и тот язык, что во рту, могут лизать, скользить, шевелиться, и их тоже невозможно удержать за зуба-ми? Вот почему Йес говорила со мной своим языком и на своем языке. Она говорила, говорила, она говорила: тебя называет мой язык. Язык Йес называл все мое лицо. Глаза, ноздри, рот. Она была без ума от моего рта, но я не позволяла ей пробраться внутрь. Почему она так любила мой рот? Может, потому, что там жил мой собственный язык, другой язык под собственным небом-нёбом? Язык, говорящий на своем языке? Догадывалась ли она, что моей функцией было не столько говорить, сколько писать, хотя именно тогда я ничего и не писала? Мой рот — первое, что восхищало ее по утрам. Она трепетала от восторга, не смея пробраться туда. Она хотела войти и понежиться под его нёбом. А я не разрешала. Я говорила ей, нет, нельзя. И ей приходилось довольствоваться щеками, шеей, лбом.

Григ сказал мне: эта собачонка разбирается в жизни лучше, чем ты. Я ответила ему: ничего подобного, и обняла, как прежде. И он тоже трепетал.

Йес интересовало только мое лицо, глаза, ноздри, уши, рот. И не интересовали, к счастью, моя грудь, живот, ягодицы, все остальное тело. Между нами все было легко. По-детски. Безумно. Божественно. Все, что легко, — божественно.

Когда я проходила мимо Грига, он не мог удержаться от искушения рассмотреть меня во всех подробностях, целиком, я это чувствовала.

Когда Йес догадывалась, что я собираюсь выйти из дома, она набрасывалась на мои ботинки, трясла их, как двух зайцев, потом яростно забрасывала подальше, разодранные, искромсанные, изуродованные от избытка любви. А если я брала плащ, да еще и палку, просто радость превращалась в безумную радость. Ее безрассудство передавалось и мне. А как она боролась с грустью — мне следовало поучиться. Ее исступление взвинчивало мое исступление, но мне как-то удавалось не привносить излишний порядок в наш и так слишком упорядоченный мир. Мне было приятно думать, что мы добавляем этому миру веселья. И непристойности. И ненормальности. И сумасбродства. И сумасшедшинки.

Так — благодаря Йес — я вновь обрела привычку рано на заре отправляться на прогулку, молча, бесшумно, крадучись. С ней. И с мокасинами. Я чувствовала, что эти башмаки с каждой прогулкой становятся все мягче. Всё легче. Они все лучше поддерживали мои лодыжки, освобождая меня от общества и его базовых понятий. Мы исследовали уголки, в которые я давно не забредала, и даже те укромные места, в которые не пробиралась ни разу. Я делала успехи. И отмечала их в своей записной книжке: 3 километра. 5 километров. 7 километров туда и обратно. И это было лишь начало. Трудное начало. Затем я стала класть в карман мобильник, чтобы знать, сколько шагов делаю за два часа. И сколько километров. Однажды я прошла тринадцать километров туда и обратно, это заняло у нас целый день. Я почувствовала, что это максимум. И тогда я мысленно начертила контуры острова радиусом семь километров. Эдакий радостный радиус. Это был наш остров. Остров в горах. Куда можно было отправиться жить, идя при этом не слишком быстро. И не слишком далеко. Исследовать то, что находилось поблизости от нас.

Мы были счастливы шагать, подхваченные двумя потоками: жаждой приключений и жаждой новых встреч. Йес выглядела более восторженной. Она была моей хозяйкой. Домашним животным, звонким лаем оберегающим свою территорию, и пастушьей собакой, стоило ей выйти за порог. Если ей казалось, что меня заносит куда-то не туда, она подходила сзади и прикусывала лодыжку чуть повыше башмака, как овчарка овечью ногу, направляя туда, куда мне следовало идти: то есть домой. Она не любила, когда я отбивалась от стада. Когда переступала границы. Это было животное, созданное Адамом. Не Евой. Надо перечитать «Рождение Лиса»[32]. Йес настаивала на возвращении к исходным рубежам. На возвращении домой. Domus[33]. Она ведь жила с нами так давно, защищала от волков, бодрствовала у очага. В этом заключалась ее миссия, и она относилась к ней очень серьезно. Принести в зубах брошенную палку ей было неинтересно. Преследовать оленей тоже. Ей куда больше нравилось раздирать мох острыми, как у гиены, зубами, демонстрировать мне, как здорово у нее получается, и радоваться, что удалось уцелеть в резне, которую сама же и устроила. Она жила более полной жизнью, чем я. Она, если можно так выразиться, была в нее больше вовлечена физически.

Мы бродили по болотам, насыщенным испарениями.

Мы бродили по лохматым лесам, с ума сойти, какие они были лохматые, по прибитым дождем папоротникам, по бугристым верещатникам, по разнообразным мшаникам, сколько их было, иногда четыре разных вида на одном утесе, а какие очертания — диваны, кресла, подушки, а какой покров — то борода и волосатый мужской торс, то женские подмышки и лобок.

Не рубите дубки, не брейте лобки[34].

В моей комнате к одной из полок книжного шкафа, кроме этого экофеминистского слогана, был прикноплен портрет Шарлотты Перриан[35], одетой в альпинистские штаны, грубые горные ботинки и белую блузку без рукавов, она принимала солнечные ванны, растянувшись на скале и закинув за голову обнаженные руки. Моя жена с подмышками куницы[36]. Она, Шарлотта, — куница, ласка. Очаровательная ласка, изящная, мускулистая, самая маленькая представительница семейства куньих в Европе, шестнадцать сантиметров в длину, меньше горностая, более ловкая, ее извилистое тельце, проскальзывающее в любое отверстие, куда ему надо, туда и проберется, белые грудка и живот, темная спинка, невинная мордочка, только что напившаяся теплой крови, черные зрачки, маленькие круглые ушки — это существо и дневное и ночное, ласка белых снегов и сумрачных лесов, mustela nivalis, ласка обыкновенная, не поддается дрессировке, воровка, плутовка. Она может, если нужно, вцепиться в горло, перекусить яремную вену своими сильными острыми зубами. Вцепиться и не отпускать. О чем думала она в тот день, эта девушка, растянувшаяся на скале под лучами горного солнца, когда даже воздух вокруг нее искрился страстью, вибрировал хищным желанием? О тумбочке палисандрового дерева? О форме шезлонга? О необходимости свернуть с пути? О свойствах кожи? О прочности стали? Может, и ни о чем. Абсолютно настоящая, умеющая быть только настоящей. Отсюда она и черпала свою силу. Наверное, и свободу тоже. С соболиной опушкой.

Внезапные повороты. Съезд с дороги. Объездной путь.

Ослепление.

Нелепое отклонение.

Йес прокладывала путь, я со своей палкой хромала за ней, сгорбившись и уткнувшись глазами в землю, та еще картина, а в траве полным-полно ярко-красных мухоморов, и я невольно поддавала их ногами, так их было много. Разумеется, я извинялась. Грибы. Я знала, как важны грибы во времена бедствий и отчаяния, как и поэты, вполне возможно, они и были нашими поэтами, вполне возможно, поэты прятались в грибы, готовые нас спасать. Я знала, что грибы играют важнейшую роль, в моей библиотеке имелась книга антрополога Анны Цзин «Гриб на краю света. О возможности жизни на руинах капитализма», культовая книга, из которой я узнала о волшебных грибах мацутакэ, прямо-таки порция оптимизма в нашем депрессивном мире. В общем, я знала, что грибы очень важны, хотя и не читала книгу биолога Мерлина Шелдрейка «Запутанная жизнь: Как грибы меняют мир, наше сознание и наше будущее», которой в моей библиотеке не было.

И мы шли, Йес и я, мы все шли и шли. Делали большие круги, прежде чем вернуться домой. Это было трудным испытанием для моего тела, несмотря на мокасины. Однажды оно споткнулось и — хоп! — улетело вперед, и вот я уже валяюсь на земле, мне пришлось извернуться, опереться на локти и с трудом поднять свою неуклюжую тушу под терпеливым взглядом Йес. Всегда нужно было думать о нем, моем теле, не забывать вовремя разворачиваться. Быть предусмотрительной. Учитывать его возраст. Помогать ему.

Чего я хотела от своего колченогого тела?

На обратном пути Йес читала следы на пастбище с той же первозданной страстью, только в обратном направлении, а мне часто приходилось останавливаться, чтобы отдышаться. Я ложилась в зарослях вереска, наслаждаясь его легчайшим похрустыванием и покачиванием, ощущением чего-то пурпурного. Йес тут же присоединялась ко мне, ложилась рядом, ткнувшись подбородком два-три раза, находила самое удобное место и клала мне на живот голову, которая поднималась-опускалась вместе с моим дыханием, мы вместе дышали вереском. Йес и я, лежа в зарослях вереска, мы были одним существом, просто потому, что я была всего лишь женщиной, а она всего лишь собакой, и мы осознавали свою принадлежность к меньшинству и нашу в нем, этом меньшинстве, идеальную общность.

Из солидарности с Йес я тоже принималась все обнюхивать, глубоко втягивая воздух, а она рыскала по полям, распутывая невидимые следы, нащупывая их, как слепая, кончиком носа. Запахи по Брайлю. Ну и я двигалась за ней, втягивая носом воздух. Но почти все, что ее возбуждало, от меня ускользало, я принюхивалась на свой лад, на свой гибельный, встревоженный, человеческий лад, прекрасно зная, что мы вступили в эпоху террора — смертоносную и для нашего биологического вида, и для всех других. Я спрашивала себя: а запах еловых иголок, он еще существует? Нет, целое полотнище лесного массива там, вверху, порыжело этим летом, мужественно умерев от жажды на своем посту. С соснами тоже такое бывает. А запах снега, его еще можно почувствовать? Вообще-то нет, теперь это редкость. А запах рыси? Тоже занесен в Красную книгу.

Иногда кабаны распахивают большой кусок нашего луга, выпуская на свободу толстые слои погребенных в земле ароматов, все эти затхлые запахи, которые с завываниями вырываются на волю, и однажды я все-таки уловила их, насколько это было возможно, ведь я не животное, и все-таки их улавливала, ощущая присутствие древних-древних существ, самых древних, какие только жили на земле, фермеров времен основания первых ферм, фермеров XVIII века или фермерш, они призывали своих коров, издавая гортанные вокализы, извергая их из самых глубин легких, эти фермерши были мертвыми, а их запахи живыми. И я ушла гигантскими шагами.

Порой в лесу мне сжимал горло сильный запах гниения. Где был труп? Мне не удавалось его найти.

19

Вечером, когда мы обе отправлялись в кровать — Григ еще оставался наверху, у себя в комнате, читал, — мы с Йес разговаривали. Я ни в коем случае не пыталась отобрать у нее ее животное начало. Это она присматривалась к моей человеческой природе. Мы вели долгие беседы. Она обожала, когда я разговаривала с ней, как с Григом, монотонным речитативом. Своим, человеческим языком. Она довольно быстро нащупала мелодию нашего с Григом языка, мелодию, исключающую ее из нашего с ним общения. И когда я говорила с ней, как говорю с Григом, с модуляциями, паузами, репризами, интонацией, выверенной нашей музыкой, она просто захлебывалась слюной от восторга. Ее глаза наполнялись слезами. Из всех собак, что когда-то жили у нас, она, наверное, была самой восприимчивой к моей речи. Хотя эта маленькая собачка побывала в руках зоофила, она почитала гуманистические ценности, обожала то, что нас якобы разделяет: нашу речь. Она была восприимчива к логосу. Словно общение с нами открыло ей его существование, и теперь она наслаждалась его могуществом.

Однако кусок жеваного яблока, который я принесла в кровать, впечатлил ее больше.

Григ присоединялся к нам часа в три утра. Я слышала, как он, как можно осторожнее, закрывает дверь своей комнаты, — но все равно каждый раз Йес вскидывалась и хрипела, словно лошадь, которую вспугнули в ночи, — потом так же осторожно спускается по деревянным ступеням лестницы, и все равно они громко ворчали, ощупью пробирается в темноте и приваливается ко мне. Это был мой любимый момент, я тогда чувствовала, что мы все трое — одного поля ягоды. Или все трое одной масти. Или одна шайка-лейка. Или одним миром мазаны. Это было то, что нас всех на Земле связывает, и то, что нас ожидает в конечном итоге, когда смешаются все биологические виды.

Наши частички рассыпаны равномерно. Без всякой иерархии.

20

И так изо дня в день.

Я все изнашивала и изнашивала свои колени.

Григ еще глубоко спал, словно старое усталое дерево, когда я перешагивала через него, чтобы начать новый день с Йес. Пока я умывалась, она наблюдала за мной красновато-коричневыми с золотистым отливом глазами, которые больше не прятала под челкой, я ее подстригала, мне нравилось видеть собачьи глаза, потом, обувшись, наконец, что занимало у меня некоторое время, я рывком вставала. А она была уже обута. С рождения.

На телефонные звонки я не отвечала. Пусть они все охрипнут, общаясь с моим автоответчиком. Мы с Йес выскальзывали за дверь, где все было таким реальным. Таким идеальным. Не знаю, почему, но очень хотелось реального. Мне нужно было обратиться к чему-то реальному и конкретному, быть внимательнее к тому, до чего дотрагиваюсь. К тому, что соприкасалось с моим телом, а не с моей головой. К ощущениям от грубых, глухих и удушливых соприкосновений. Мне хотелось воспринимать, пробовать, ощупывать. И никакой теории.

Я хотела узнавать новое. Поэтому, вернувшись в дом, открывала справочники, купленные в Национальном музее естественной истории. Затем, словно таблички к экспонатам, прикладывала названия к вещам. И начинала понимать, что на старость можно смотреть и так: это исследование доселе неведомой зоны. Фокусное расстояние уменьшено, а взгляд острее.

Эти неровные, полупрозрачные, одинокие блестящие лужицы, появившиеся однажды ночью на берегу Колдовского пруда, расположенного на краю нашего острова, что это за бесформенные явления?

Жабьи плевки?

Блевотина инопланетян?

Сперма оленя или того самого колдуна?

Лично я предпочла бы увидеть здесь образчики чистейшего, новейшего, увлажняющего омолаживающего крема, косметического средства, выделяемого атмосферой. С удовольствием нанесла бы его на лицо.

Потом я прочитала «Власть растений» Пьера Гаскара — эту книгу никто уже не помнит, но она стоит у Грига на книжной полке, — и поняла, что это сине-зеленые водоросли цианеи, самый древний и в то же время самый фантастический микроорганизм на Земле. Цианея появилась в момент Большого взрыва и, видимо, хорошо перенесла радиацию, питалась азотом и углекислым газом, дождями и непогодой, она казалось мне какой-то фантастической субстанцией, излучающей ауру загробного мира. Она жила до нас, она будет жить после нас.

Она, эта цианея, единственная в мире водоросль, обитающая на суше, появлялась внезапно, за одну ночь, в полной тишине, в виде желеобразных лужиц, как после дождей, должно быть страшных. Появлялись все чаще и чаще. Над ее тайной смыкалось озеро. Издалека слышался шум водопадов, сопутствующий ее появлению.

21

В открытое окно было слышно, как по водопойному желобу струится вода. По ночам я подключалась к этим звукам с такой же легкостью, как находят длину волны, на которой передают какой-нибудь праздник, скачки, песни, поцелуи — транслируемый по радио манящий праздник, к которому так легко можно было присоединиться. Но можно ли было присоединиться по-настоящему? Или только благодаря воспоминаниям?

Помню, когда я впервые уловила эти звуки прерывистых, страстных, безумных поцелуев, какие издавал водоем, я сказала себе, набрав в грудь побольше воздуха: дышите глубже, дышите глубже — не дышите, и сделала все, чтобы это мгновение отпечаталось в памяти навсегда, задержав в легких воздух как можно дольше, прежде чем резко выдохнуть. И уснула. Когда я чуть позже проснулась, вода по-прежнему текла. Праздник продолжался. Его передавали по радио и не собирались заканчивать. И хотя это было далеко, все равно — какой восторг!

Я часто просыпалась по ночам словно для того, чтобы еще раз послушать праздник. И просыпалась слишком рано, едва лишь занималась заря, горя нетерпением выйти из дома и снова отправиться жить. Пусть теперь это было медленнее, чем прежде, и не слишком далеко. И с парацетамолом в кармане.

22

Это был, должно быть, ноябрь, мимо дома прошли туристы со своими палками, рюкзаками, в бейсболках и солнечных очках, испуская флюиды каникулярной беззаботности. Йес вынудила их пойти в обход и, громко лая, преследовала до самой дороги. Я подумала, что, уделяя им столько внимания, она подвергает опасности себя. Вернулся страх: а вдруг ее разыскивают? Григ только посмеялся: Никогда еще люди не бросали столько домашних животных. Чего-чего, а брошенных собак и кошек полно, все приюты ими переполнены, их покупают, а потом бросают. Общество защиты животных зашивается. Мир сошел с ума. Это вообще уже не мир, а черт знает что.

Но меня начинало мучить странное предчувствие, с каждым вечером становилось страшнее: а что, если про эту собаку не забыли, вдруг кто-то был к ней очень привязан. И захочет ее найти, именно ее. Оставалось лишь полагаться на странное название местности, где мы нашли убежище: Banni, то есть «изгнанный». Изгнанный из общества, а значит, найти будет трудно.

23

По тропинке, начинавшейся от лесной опушки, можно было обойти луг, круглый, как суповая миска, это я уже говорила, а еще он был похож на огромную ладонь, где плескалось немного воды, или — кто знает — Божью милость, нет, я нисколько не насмехаюсь над религией, этой сочинительницей сказок для детей, напротив, я говорю это с уважением к предкам, жившим в Буа Бани, ведь луг, как нам рассказывали, был раскорчеван и распахан амишами, или анабаптистами. Или меннонитами. Все в руках Божьих или в руках Кинг-Конга. Разницы между этими видами мелких раскольников, порожденных двумя крупными раскольничьими движениями: реформа Лютера (груда изнеженной плоти) и более радикальная реформа Кальвина (мешок с костями), — этой разницы я не понимала. Возможно, приложи я немного усилий, потрать время на поиски, я бы нашла. Для этого интернет и существует. Что бы там ни было, меннониты, анабаптисты, амиши — мне годилось всё. Главное, что строптивцы основали это потрясающее место. Маленькие группки людей, живущие на отшибе вне общества. Преследуемые в своих странах. Заточенные в тюрьму, запытанные, казненные, сожженные заживо, когда осужденного привязывали к лестнице, опущенной в костер, — я видела та-кую гравюру. Изгнанные. Целые семьи, спасающиеся бегством, скитающиеся, объявленные вне закона в Швейцарии, иммигрировавшие в долины Эльзаса, это рядом, в двух шагах. И какое же святотатство позволили себе эти изгнанники? Крещение в сознательном возрасте. Непротивление. Отказ от мирских благ. И при этом прекрасные земледельцы в условиях горной местности, можно сказать, в авангарде сельскохозяйственной науки своего времени.

Дом существовал с середины XVIII века. Луг при нем тоже. Семейство, распахавшее этот луг, укрылось в лесу, вероятно, через несколько десятилетий после Эдикта 1712 года, когда из Франции были изгнаны амиши[37]. Что лишь способствовало их расселению по дальним укромным равнинам, где они жили потаенной, укрытой от посторонних глаз жизнью. Прекрасно. Как мне нравились истории про тайную жизнь в лесах. Но эти могли бы еще укрыться в независимых анклавах, которые в те времена даже не были французскими, как, например, территория Буа Бани в глубине долины, принадлежавшая маленькому, вполне себе веротерпимому и даже приветливому графству.

Но почему же те, кто распахали этот медвежий угол, казалось, хранивший их божьей десницей, затем покинули его и переселились дальше, и даже пересекли Атлантику, и там, по ту сторону океана, сделались просвещенными промышленниками, верующими в религию труда, в науку и прогресс, и все это ради эксплуатации земного шара человеком, прикрывающимся любовью к ближнему? Или, напротив, они эмигрировали в 1914-м, чтобы надежнее укрыться в микросообществе, основанном на отказе от насилия, светскости и прогресса, а также на несогласии с неизбежностью терзающих Землю катастроф?

Мне безумно хотелось, чтобы инстинкт выживания, протестные силы, что еще оставались у нас с Григом, у двух песчинок, позволили бы нам обрести здесь место разлома, которое мы искали, сдвиг горных пород, слом всего. Всякого идеализма. Всякой системы. Всякой мистики. Всякой власти. Всякого универсализма, даже экологического.

24

В то лето, когда мы обосновались в Буа Бани, в этом самом доме, построенном под присмотром Бога, очевидно, все и начало рушиться. Я хорошо помню утро нашего первого лета в Буа Бани, когда некрупная оса, проснувшаяся, как и я, в 6 утра, проникла через открытое окно моего кабинета и принялась сооружать нечто странное за стенной обшивкой, она мельтешила по комнате, носилась туда-сюда, вылетала, чтобы тут же влетать обратно, упрямая, как я, нас с ней отличал только размер. И еще жужжание, словно шум моторчика, работающего на жизненных инстинктах. Мне представлялось, что она являет пример стойкости и упорства. Просто невероятно, каким прекрасным было то утро и какой упрямой эта маленькая оса. И день был тоже такой… упорный, затяжной, непобедимый. Подумать только, ведь это было как раз 20 июня. Один из тех июньских дней, что прочно стоит на ногах, ведь это солнцестояние, стойкое солнце, неподвижное и дрожащее, statum, состояние, и день тоже неподвижный, стоящий между светом и тенью. Все так удачно сошлось. А немногим раньше, в конце апреля, появились цветущие кусты черники на лесистом плоскогорье морены, крошечные розовые бубенчики, и никогда еще здесь не суетилось столько пчел. Теперь они переместились ниже, на луг, сейчас его очередь цвести, их гул поднимается до самого неба. Прозрачного ясного неба. И никогда еще сосны не расшвыривали так яростно пыльцу, заволакивая окрестности грозным густым дымом. Да, именно грозным. Впору было выяснять, где пожар. Мир пылал, не следует этого забывать. Но я давно заметила одну странную вещь. Если зимнее солнцестояние бесстрашно и упорно в своей непроглядной черноте, то летнее с его ярким солнцем — уныло и мрачно. Кажется, будто посреди самого длинного дня в году, ослепительно-ясного и сияющего, что-то медленно надвигается, неминуемо приближаясь. Стелется по цветущим лугам. Вот-вот выпрямится, постучит в дверь. Каждый раз я чувствую какой-то страх, холод посреди лета, несмотря на льющиеся с неба световые потоки. Словно эта мощная солнечная волна нашептывает, что нам ничто не принадлежит. Ни залитая солнцем комната, ни чайник на столе. Ни шелковистость нашей кожи. Ничто. И тень восторжествует. И катастрофа случится.

Помню, в кувшине с холодной водой стояли аквилегии на высоких стеблях, сорванные накануне в низине, на влажном участке луга, такие зоны велено охранять. Необходимо охранять зоны повышенной влажности. Темно-синие поникшие головки. В каждом цветке пять лепестков, похожих на закрученную воронку. И я тоже — ничего не понимающая, поникшая, закрученная, темно-синяя. А снаружи мглистые облака. Такие же унылые.

Я и не знала, что в это 20 июня случилась катастрофа. Новость не попала на первые страницы газет. Я нашла ее в приложении к «Планет де Монд» на следующий день, в полдень, когда газету принес почтальон. ПРОИСХОДИТ ШЕСТОЕ МАССОВОЕ ВЫМИРАНИЕ ЖИВОТНЫХ. По мнению экспертов американских университетов Стэнфорда, Принстона и Беркли, никогда еще на нашей планете исчезновение различных видов животных не происходило с такой головокружительной скоростью. Статью сопровождала фотография: хамелеон Тарзан, меняющий цвет от бледно-зеленого до изумрудного, карабкающийся по спиральной лиане, находится на грани исчезновения. И я, потрясенная, подумала: Тарзан, о Тарзан, мой Тарзан. Нет, только не ты!

И вот на следующий день, в полдень, в тот самый миг, когда световой поток достиг кульминационной точки, мир стал затемняться. Нам дали понять, что он не просто будет терять ежедневно по минуте света, вплоть до 20 декабря, когда все опрокинется, встанет с ног на голову и устремится в обратном направлении, он лишится летучих мышей цвета искрящейся сажи, потеряет оранжевых гиббонов, утратит серебристых котиков. И это безвозвратно. Мы вступили в эпоху, которую ученые какое-то время назад назвали антропоценом[38]. Довольно зловещую эпоху, надо признать. Да, мир внезапно стал затемняться. Он словно ослабел, сдулся, утратил твердость духа. То же самое можно сказать о философах. Они сделались старыми и ворчливыми. Ничего общего с теми учеными юного мира, мыслителями и певцами Природы, такими как Парменид, Гераклит, Эмпедокл, Демокрит.

Я тоже старая, и я не философ, но я была на стороне детей. Главное, не попасться. Это было сильнее меня. Непреодолимо. Ребенок во мне кричал, что нужно быть с детьми.

К счастью, некоторые дети оказались понимающими. Дети, которые не успели отречься от себя. Которые не боялись дурных новостей, как сказочный герой не боится войти в ворота, охраняемые драконом. Они задавали вопросы. Они составляли списки, им нужны были конкретные имена, научные термины. Они были детьми с научным складом ума, любящими точность, любящими слова. Слова подстегивали их воображение. Заостряли взгляд. Усиливали любовный голод. Они безумно любили медведей, волков, грибы. Пылко, лихорадочно. Эти дети обожали серебристых котиков. Они говорили об океанах, где плещутся косатки, хотя никогда их не видели. Они мечтали о них. Они о них беспокоились. Том, 13 лет, ощущал свое единение с лесами и водами, рассказывал мне о таком физическом феномене, как индукция, откуда берутся источники на вершинах гор, об истощающемся горизонте грунтовых вод, и что с этим делать. Как это тревожно. Как печально. Люси, 12 лет, отслеживала чудом сохранившиеся виды бабочек. Ей хотелось протянуть руку, потрогать крылышки, осязать их присутствие. Но они были так далеко, а их следы — всего лишь названия на ее смартфоне. И тогда Люси — узкие раскосые глаза, длинные светлые волосы, ручки тоненькие, как стебельки, — смотрит на своем планшете список МСОП[39], утвержденный в феврале 2000 года, когда девочки еще и на свете не было:

Исчезнувшие виды (EX) — Extinct

Исчезнувшие в дикой природе (EW) — Extinct in the Wild

В критической опасности (СR) — Critically Endangered

В опасности (EN) — Endangered

В уязвимом положении (VU) — Vulnerable

Близки к уязвимому положению (NT) — Near Threatened

Находятся под наименьшей угрозой (LC) — Least Concern

Данных недостаточно (DD) — Data deficient

А восьмилетний Ной, о котором его мать Гаэль расскажет мне через несколько лет в лионском такси, составил список китообразных и мог процитировать его наизусть. Китообразные: киты, дельфины, морские свиньи, кашалот, косатки, белуга, нарвал. Ластоногие: тюлени, морские львы, моржи, мор-ские котики, морской слон. Сиреновые: ламантины, дюгонь.

Впоследствии дети сблизились с животными, несмотря на отсутствие контактов между ними. Разве что во сне. Детям еще снились сны, ведь они обитали в приграничных областях человеческого вида. Они чувствовали себя рыбами среди рыб, птицами среди птиц. Случайными прохожими. Сбившимися с пути. Находящимися под угрозой исчезновения. Отважными. Дети знали, что они не взрослые. Им нравились большие собрания, и казалось, что ты находишься перед картиной «Стражники» Клэр Табуре[40]: тридцать четыре ребенка, торжественные, статичные, пристально глядящие на нас, бесстрастные, проницательные, обвиняющие, каждый вооружен светящимся мечом, и этот свет уже не потушить.

А мы трое, каково было наше место в этом странном мире, внезапно погрузившемся в нечто невероятное: в предчувствие собственного конца?

Если бы кто-нибудь прошел ночью мимо окон в Буа Бани, он мог бы услышать, как мы мечтаем. Мы трое мечтали каждый о своем. У каждого свой отдельный мир. У Грига, Йес и у меня.

Но, проснувшись, я часто повторяла: ты часовой другого мира — того, что снаружи. В этом твое предназначение. И сейчас это особенно важно. И я мечтала иметь фосфоресцирующие глаза, грозные когти, острые зубы, марлевые крылья, или бархатные, или из блестящих черных перьев, выбор у меня был. Еще я мечтала о расширении спектров: визуального, чтобы воспринимать то, что обычно не постигается человеком, вплоть до инфракрасных излучений, слухового, чтобы слышать жужжание пчел и ультразвуковые колебания, испускаемые летучими мышами, ну и тактильного, чтобы чувствовать себя гусеницей, каждая шерстинка которой предупреждает о приближении опасности.

Но у меня был только карандаш.

Только он у меня и был, чтобы соединить два этих мира, мир периферии и мир средоточия. Счастье еще, что он у меня был. Если бы не карандаш, я бы пропала, меня бы окончательно поглотила периферия. Порой это было слишком. И тогда я запиралась в доме. В своей комнате. На целый день. Не выходила. Пыталась записать то, что переживаю, пыталась немного дистанцироваться, чтобы меня не поглотило всемогущее то-что-снаружи. Карандаш был этаким дефисом, соединяющим меня с человеческим родом.

Так наконец я мысленно начала писать новую книгу, соединяя случайные куски и обрывки, пойманные то тут, то там.

25

Что, сами о том не подозревая, унаследовали мы, поселившись в доме со скорбным названием Буа Бани? Я задавалась этим вопросом, поднимая голову, утыкаясь взглядом в книги, которые тщательно отбирала, хранила, мешая с теми, что получила от матери, от деда и даже от своего прадеда, как, например, Словарь Треву[41], все эти книги мы привезли с собой, они — помимо двух оборонительных сооружений на первом этаже: штабеля дров и штабеля съестных припасов — образовали крепостные стены на втором этаже, по одной в каждой комнате, самые крепкие из всех крепостных стен, призванные защитить нас от общества.

Ведь не от волков хотели мы защититься в Буа Бани!

Вот так в один прекрасный день я достала Справочник лишайников и, наткнувшись на иллюстрации, увидела себя такой, какой была, и Грига, каким он был, два странных существа, не совсем грибы, но что-то вроде этого, но и не водоросли, несмотря на мягкую консистенцию, в общем, два существа между водорослями и грибами: лишайники. Лишайники — весьма своеобразные организмы, с одной стороны — гиперчувствительные и хрупкие, индикаторы чистоты воздуха, а с другой — очень стойкие, способные пережить всё и всех.

— Григ, тебе тоже кажется, что мы похожи на лишайники, вроде такие же помятые, тусклые и в то же время нам как будто тысяча лет?

— Что-то в этом есть. Да будет так.

Лишайники, мы с Григом знали их с давних пор. Ими мы начали окрашивать шерсть наших овец. Нам еще не было и тридцати. Пока мы ими не заинтересовались, понятия не имели, что это: желатин, каучук, ветвистый рог, лохмотья кожи зомби, слоистые обломки руды, бороды, лобковые волосы, мочки ушей, языки кремнистых утесов, розы, розетки, ветвящиеся розаны, родимые пятна гранитной скалы, географические карты таинственных островов. Когда мы понемногу, еще неуверенно, принялись их собирать, то заметили, что единственный вид, по-настоящему хорошо окрашивающий шерсть — на самом деле просто замечательно, — это разные виды пармелий, например пармелия скальная, пармелия пупковидная и прамотрема жемчужная, и все они произрастали на окрестных скалах, а мы с самого начала жили в горах среди мореновых отложений, их величественных громадин, крутых склонов, оползней и обрушений, но в те времена морены еще скрывали от нас свои тайны, еще не поведали нам о грядущем хаосе, а ведь уже знали об этом. Так далеко мы не заглядывали. Пока вокруг был только гранитный, а не экзистенциальный хаос. Помню, я брала большую сумку из джутовой ткани, надевала сапоги, шапочку, а вот перчатки — никогда, я шла обдирать голыми руками скалы, которые шлифовали мою кожу, все больше обнажая кровеносные сосуды. Я молча наполняла сумку, будто набивая брюхо. Чтобы отыскать пармелии, я обследовала всякие уединенные места, унылые пространства, выходила в дождь, после дождя, после снега. Наверное, когда погода была сырой, набухшие от влаги лишайники отрывались легче. Я их собирала и собирала. В каком-то опьянении. Даром ведь. Я возвращалась пешком по морене, шла вдоль отвердевших отложений, по горным, по звериным тропам, согнувшись под тяжестью сумки, не ведая о том, что лишайники — продукты секреции времени — растут в течение тысячи лет. Григ, колдуя в своих котлах, добывал из них нечто буро-алое с пылающей рыжиной, и окрашенная шерсть овец напоминала оттенком шубы тех самых лис, что подстерегают наших ягнят.

А потом пришло время экономить. Провизия заканчивалась, приближался голод. Все изменилось. Мы больше не были богаты. Мы чувствовали, как пришла в движение морена под нашими ногами, как заколебались гигантские скалы, как заколебались вся Земля и все человечество, как мы вступили в эпоху колебаний, и это вызывало головокружение. Леса горели. Океаны агонизировали. Таяла вечная мерзлота, выпуская на свободу доисторические вирусы, расползающиеся по миру, словно зомби. Города разрастались, громадные, новые, стоило лишь посмотреть на них, становилось ясно: пути назад не будет. Например, Ухань, огромный, пустынный, законопаченный, его закрытый музей с артефактами периода Сражающихся царств, гробницей цзенского правителя И, и ритуальные бронзовые колокола V века до н. э., ты видел, Григ, эти огромные башни, эти автострады, проспекты, транспортные развязки, они шире, чем реки Янцзы и Ханьшуй, на которых стоит город с одиннадцатью миллионами жителей, — за ними наблюдают, их контролируют, к ним подключаются — антенны, провода, ретрансляторы. Стоило лишь посмотреть на Ухань тридцать секунд, и становилось ясно: ничто не сможет нас остановить. Человечество приспособится к никелевому раю, будет жить под защитой экранов, отрезанное от мира — мира, которого больше не будет.

А Григ нет. Он бы ни к чему не приспособился. Разочарованный, изверившийся, очерствевший, пессимист от природы, он говорил: Я предпочитаю настоящий рай, наполненный жизнью, потерянный рай.

Говорил: после меня хоть Потоп.

26

Как-то раз, в полдень, я застала Грига в постели, но полностью одетым, как бродяга какой-то. Он лег спать, даже не потрудившись снять свитер и ботинки, я заметила это, только когда проснулась сама. Я сказала ему: Нет и нет, категорически нет, нельзя впадать в депрессию, даже если мы живем в экстремальных условиях, которые стали нашей повседневностью. Он ответил, что так и будет спать одетым, объяснил, что ему удобнее не снимать свитер и брюки, ботинки, так уж и быть, может снять, но это единственная уступка, а больше ничего. И когда я ему сказала: Если бы мы с тобой не встретились, ты стал бы бомжом, он ответил в своей саркастической манере: Но я и стал бомжом, видишь, посмотри на меня, бомж и бомж, оставь меня в покое, я знаю, что делаю, я не сумасшедший. Говорю тебе, лучше спать одетым.

Мне тут же захотелось записать на обрывке конверта то, что он мне тогда сказал, а он: Ну что ты делаешь! Ты просто воруешь мои слова, Мы это вместе должны подписать. Нет, это просто невероятная женщина. Когда кто-то говорит, она, видите ли записывает, потом будет тщательно перебирать и сортировать свои записи, словно играя в фантики и делая выбор, не всегда, кстати, правильный. Просто мошенница, хватает все, что плохо лежит, а потом спекулирует этим. И никогда не знаешь, врет она или правду говорит. Хотя теперь, когда все полетело к чертовой матери и больше не будет ни издательств, ни книжных магазинов, ни, собственно, книг, для кого она вообще собирается писать, наша писа — тельница, для кого старается? Ведь все пропало, зачем писать? Для кого? Брось ты все, ну почему не бросаешь, Софи? Ты еще во что-то веришь, Фифи?

Я сама не раз задавалась этим вопросом. Я еще верю в писательство?

Хороший вопрос. Может быть, самый главный. Но я никогда не теряла надежды и подумала, при-чем мысли эти промелькнули в течение нескольких секунд, пока Григ стоял передо мной, перемолотый возрастом, седой, всклокоченный, помятый, я подумала: не поддавайся этому старому зануде, сопротивляйся изо всех сил. Не сходи с ума, прислушивайся, всматривайся, продолжай писать. Говори о мировом хаосе, примеривайся к настоящему, пиши о том, что видишь, пиши о смерти всего живого, о лесах, превращенных в деревообрабатывающие заводы, о лугах, ставших сенохранилищем, говори об истоще-нии почв, об опустошении. И не медли. «Уже почти ничего не осталось». Я не сказала этого вслух. Я сказала про себя, себе. Я усвоила, что не все надо говорить вслух. Григ очень злился, когда мы с ним совпадали в мрачном взгляде на жизнь. Он любил, когда я ему возражала, когда защищала свой способ существования. Может, он специально провоцировал меня, чтобы я сопротивлялась его неосознанному стремлению к смерти. И ужасно боялся, что я тоже погрязну в пучине негатива.

Григ больше не прыгал, даже когда радовался.

Я же как будто безнадежно и отчаянно экспериментировала, пытаясь доказать, что если почти ничего не остается, все равно можно чувствовать себя живой. Испытывать радость. Я многим была обязана Йес. Она и была радостью.

Радость это что? Вспышка. Молния. Она вдруг попадает в вас. А вы здесь вообще ни при чем. Никак ее не заслужили. Она не выбирает подходящий момент, порой напротив, предпочитает самый неподходящий. Например, в грязи сражения внезапно чувствуешь себя живым.

Или идешь по дороге — и вдруг прямо в лицо тебе короткая желтая вспышка. Вспышка меняет восприятие, сокращает дистанцию между субъектом и объектом. Потом, конечно, можно склониться над крошечными желтыми цветками с зубчатой чашечкой, собранными в слегка поникшие зонтики, присмотреться и сообразить, что это всего-навсего первоцвет лекарственный. Это не так важно, как вспышка. Ничто не может заменить вспышку. Знание не заменит вспышку радости. Ее стрелу. Укол ее стрелы.

Идти по траве, вдруг почувствовать легкое прикосновение чего-то влажного, гладкого, прохладного, непонятного. Вас охватывает радость еще до того, как вы содрогнетесь, поняв, что это свернувшийся кольцом уж.

Пробираться по сумрачному лесу, думать, что всё, потерялась, дотронуться рукой до чего-то мокрого и живого и затем только сообразить, что это мох.

Поймать шарфом — очень легким, муслиновым — огромного живого кузнечика, tetrigonia veridissima, который полгода спустя прискачет в мой кабинет и стукнется — длинные усы / длинные лапы — о книги; подойти к окну, вытряхнуть шарф, услышать отдаляющийся шелест больших бледно-зеленых крыльев. И забываешь, кто ты, кто он, — просто отдаляющийся шум.

Конечно, когда мне кто-то встречался по пути, я казалась женщиной в свитере и куртке, в тяжелых ботинках, с маленькой собачкой. Женщина с собачкой. Французская писательница и ее домашний питомец. Но, во-первых, мне никто по пути не встречался, и, во-вторых, выйдя из дома, я сама встречала только травы, деревья, причем разных пород, птиц, запахи, цвета и оттенки цветов, призывы, крики, пение, насекомых, облака, все эти облака, словно домашний кинотеатр с облаками, а еще звездный небосвод, дождь, грозу, вспышки радости. Целых три страницы вспышек. Вспышки радости сделались просто наваждением. Так что мое тело, и это я еще не сдвинулась с места, куда идти на островке тринадцати километров в диаметре, мое тело к концу пути было просто пропитано — во всех смыслах этого слова — всем, мимо чего я прошла и что перечислила. Так что я вполне могла сказать: я пропитана природой. Я больше не была женщиной, я была природой. Природа и я — мы составляли теперь одно целое. И если бы мне сейчас нужно было сделать рентген, дышите глубже, дышите глубже, не дышите, уж и не знаю, что бы они увидели.

Наверное, увидели бы некое разнородное эклектичное существо: собачий нос, волосы — колючий кустарник, щеки из мха, птичий голосок. — А внутри? — О, внутри! Мириады сущностей. Муравейник сущностей во всех смыслах! — Ну а внутри муравейника? — Думаю, что-то, что еще только пишется. Или уже написанное. Как угодно. И можно было бы услышать какое-то легкое шебуршение, что ли, или царапанье, ну да, царапанье графитового грифеля о бумагу.

Сейчас я вообще не читала. Я все время жила вне дома. Я читала окрестности. Оказывается, этот способ существования изменяет самосознание: я не ощущала себя отдельно от природы. Разве что на расстоянии карандаша, in extremis[42]. Это позволило мне понять, что мы не заперты в своем биологическом виде, существующем обособленно от других, что он другой, но не обособленный и что быть частью человечества — это всего лишь быть частью мира. Мы гораздо больше, чем нам кажется.

27

И вот однажды ночью, это было так волнующе, меня разбудил непрерывный глухой топот. Дом затрясся, я тоже. Не цоканье копыт стайки ланей, это бы я узнала. Мы в Буа Бани жили в мире и согласии, нет, не с кланом оленей, а с ланями под предводительством старой, опытной и мудрой оленихи. Но то, что я слышала, было топотом не стайки ланей, а шайки ланей. Два похожих слова, и ничего общего. Первое имеет отношение к животным, оно совершенно. Второе — про людей, людской род, бывает глагол несовершенного вида, а это существительное несовершенного рода, которое тем не менее приносит в мир некую сложность, стало быть, интерес. Я вообще за человеческое в мире. Я снова себе противоречу, но здесь не противоречить невозможно. Противоречие — закон этого мира, интересно исследовать оба термина. Повторяю: я за человека. С ним не заскучаешь. Он — главный персонаж романа о Земле. Только не положительный герой. Нет, разумеется, нет. На этом и остановимся. По правде сказать, большая сволочь. Его заклеймят? Он выпутается? Надо искать выход? Или покончить с собой? Главное, конец не рассказывайте, только не рассказывайте конец. Впрочем, его никто и не знает. И не рассчитывайте на человечество. Не надо рассчитывать на человечество. Его надо остерегаться. Вот это все я себе иногда повторяла.

28

Мысль о том, что надо писать книгу, то обретала очертания, то вдруг удирала, словно кролик.

Там, внизу, на равнине, времена менялись стремительно, хотя в нашем уголке мы этого почти не ощущали. Григ больше не хотел куда-либо выходить, уверенный, что его постоянно будут останавливать для проверки личности, он выглядел так, будто сбежал из мест заключения. Он посылал меня купить что-то, чего ему не хватало, несмотря на обилие продовольственных запасов. И вот как-то утром в ноябре я по заказу Грига (сам он больше не водил, это его дико раздражало, впрочем, как и все остальное) собиралась отправиться в город, надо было до наступления зимы починить все наши пилы, и побыстрее, пока мир не треснул к чертовой матери, говорил он. И еще наполни пять канистр бензина. Моя рука уже лежала на дверце машины, когда вдруг появился Григ, встал между мной и машиной и решительно потребовал, чтобы я надела картуз и черные очки. Дело в том, что за месяц до этого я решила устроить бунт и опубликовала в местной газетке статью против использования жидкого навоза, и в конторе, где продавали огромные, как дома, трактора, тут же обзовут врагиней земледелия и, может быть, даже оттаскают за волосы, потому что в наши беспокойные времена, объяснил Григ, под личиной цивилизации таится самое настоящее варварство. Надо сказать, Григ всегда за меня боялся. Впрочем, не столько за меня, сколько за себя. Он всегда прятался за мной. Впрочем, думала я, волноваться незачем. И потом, мне так нравилось входить в этот огромный ангар без картуза и черных очков, изображая эдакую бой-бабу, в каждой руке по бензопиле, с одной стороны огромная «Штиль», с другой — маленькая «Хускварна», и на вопрос «я могу помочь мадам?» гордо отвечать «нет».

Хотя пилить я так и не научилась.

Пила — это довольно сложно. Григ умел снимать цепь, чтобы заточить. Цепь нужно регулярно затачивать, причем в правильном направлении и под определенным углом. Григу нравилось проводить пальцами по металлическим зубьям, ставшим невероятно острыми именно благодаря его усилиям, мачо, что тут скажешь. Эдакое бунтарство ради бунтарства. А еще он умел ставить цепь обратно, смазав маслом, оказывается, есть такое специально для пил. И как следует натягивать ее, иначе она глотку перережет или покалечит. А я просто смотрела со стороны, как Григ делает смесь из масла и бензина для мотора, потом заливает ее в механизм через воронку, заводит пилу. И подходит к дереву. Еще неделю после этого от него пахло бензином.

— Ну и что там, внизу, сказали? — спросил меня Григ, когда я вернулась после набега на склад бензопил.

— Что надо подождать.

Григ достал бутылку пива «Фишер» из привезенного мной ящика, я нашла два стакана, и мы выпили за наше здоровье, а потом Григ, внимательно осматривая меня с ног до головы или, вернее, пожирая взглядом, словно я отсутствовала месяца три, снова сказал, едва улыбаясь, почти серьезно, даже сурово: Бандит!

Он был суровым и нежным. И таким забавным, и даже циничным — не всерьез, а так, чтобы разрядить обстановку.

29

Я нечасто ходила за кромку леса, где землю не обрабатывают, а тут подумала, что пора решиться, хотелось добавить к нашей пище каких-нибудь антиоксидантов. Стояла зима. Порой я грезила о терпком наслаждении, о краже, что было для меня этически неприемлемо. У меня будут длинные, очень острые ногти. Когти. Я, наверное, поймаю снегирей, дубоносов, зябликов, буду долго играть с ними, прежде чем проглотить мозг, сердце и внутренности, а потом оставлю на снегу выпотрошенную пеструю птичью шкурку. Еще я хорошо представляла себя в теле бурого медведя с тысячелетней генетической памятью, я бы набросилась сзади на это человеческое существо, поборника охоты, и на другое человеческое существо, президента общества охотников, чье имя не буду называть во избежание судебного процесса, и сожру их обоих живьем, потому что обожаю есть своих жертв — эдакие палеолитические фантазии в духе Джозефа Делтейла[43], которого никто больше не знает и не читает! — пожирать самых мерзких, самых грязных, самых тупых. Признаю, что в своих книгах я весьма смела. Что подразумевает: смелее, чем в жизни.

Однако мне случалось отправляться в супермаркет за провизией. И не только. Но это для Йес. Она имела право на упаковки корма «Crave», полезного для ее собачьего здоровья, включающего 60 процентов ингредиентов животного происхождения — какой позор, — и всякие лакомства вроде жевательных косточек «Педигри» или упаковки куриных палочек «Тасти мини». По пути я покупала в аптеке спрей для белья и подушек. Перед сном опрыскивала успокоительной эссенцией наши простыни. Трудно оставаться прямой, как памятная плита на могиле анабаптиста. Вот я и качалась. Шаталась. Как матрос на палубе. И питание здесь вообще не показатель. Разве что показатель дурного тона.

Вот странно, как вопрос питания сделался моральной проблемой. В Сегруа — слово, произошедшее от secretum, секрет, может, это и есть секрет моей жизни, — в доме, где я проводила свои летние каникулы, в доме неподалеку от Нюи-Сен-Жорж, — так вот, в Сегруа мы, я и мои братья и сестры, слишком рано столкнулись с миром, где ко всему относились просто, особо не заморачивались. Что-то есть — хорошо, нет — обойдемся. И с едой так же. Летом родители — это лучшее, что они могли придумать, — оставляли нас в доме одних, мол, живите сами.

Виктор, дед, к тому времени уже умер.

Он был школьным учителем сначала в Поммаре, затем в Пюлиньи-Монраше, собирал ландыши в лесу Кортонаи и считал существительными женского рода все согласные, чье название в алфавите начиналось с гласной. Он говорил: строчная эф, строчная эль, строчная эм, строчная эр, строчная эс. И нас это совершенно не возмущало.

Огород оставался нетронутым. Нам и в голову не приходило хоть что-нибудь там посеять. Что мы ели? Ну… или мы не ели ничего вообще, или я не сохранила об этом совершенно никаких воспоминаний. Это не имело значения. А что имело? Свобода. Свобода. И еще раз свобода. Любимая свобода. Невозделанные земли, гадюки, окаменелости, бабочка «мертвая голова», совка, стихи, сон-трава. И лето. Дети и лето. Что мы делали летом? Хижины из веток. Никакой политической ангажированности, хижина — это просто хижина. Не сжатый кулак, не манифест.

Можно ли сегодня довольствоваться хижиной? Увы, нет. Вот это и изменилось.

Я осознавала перемены. В них-то и была причина.

Деревья, которые рубил Григ, предварительно отмеченные в лесу с согласия лесничего, — высохшие на корню ясени и сосны. Они все целиком, как представители племени маори — татуировками, были покрыты язвами от укусов еловых короедов, а паразитов нужно уничтожать. Каждое утро, когда я зажигала огонь, туда отправлялись опилки, кора, жуки-долгоносики. Я пыталась разобрать их разрушительные письмена.

Разрушение преследовало нас. В небе с ревом истребителей сливался порой крик черного дятла, и его история была не похожа на ту, что поведал Верги-лий. К их голосам присоединялся вой других сверхзвуковых истребителей, почти невидимых в небе, похожих на алмазный конус, за ними разматывались тонкие и длинные белые шарфы, которые медленно размывались и растушевывались потоками воздуха. Однажды один из них, широкий, подернутый дымкой, заполонил все небо. Из чего соткан был этот шарф: из перьев, кружев, туманных испарений? Он постоянно менялся. И вот тут я опять застыла, чтобы не просто посмотреть на него, но поизучать, отказываясь верить в то, что рассказывали об этих полотнищах, — якобы они были намеренно сотканы из ядовитых газов, чтобы травить нас свинцом, серой и уж не знаю еще чем. И что в неких ангарах, куда посторонним доступ запрещен, кто-то начинял ими утробы самолетов, чтобы уничтожить нас. Я смотрела, как распадается, растворяется в воздухе самый фантастический из них, и задавалась вопросом: если мой разум отказывается в это верить, может, я спасаю мир хотя бы от капельки смертоносного яда?

Однажды ночью белые фары автомобиля снова обшарили стены моей комнаты. Какая ты мнительная, сказал Григ.

Неужели они искали маленькую собачку, чтобы увезти ее, похитить, насиловать? Я видела много-много различных существ, они копошились в каком-то гараже под взглядом камеры. Они еле передвигались. Я как-то читала, что для того, чтобы снимать подобные зоопорнографические фильмы, лошадей связывают.

Во сне Йес вдруг переставала дышать, настороженно поднимала уши. О, как мне не нравилось, когда она так поднимала уши.

Ей часто снились сны. Она вообще много спала, сны ей снились по меньшей мере раз пять на дню, а еще ночью. Я задавалась вопросом, кто ей снится. Где таится угроза? Если животным снятся страшные сны, то какие?

И вообще, кто она такая? Кем была Йес? Что я о ней знала? А она обо мне? Мы с ней столько давали друг другу. Мы дополняли друг друга, но не так, как можно было бы подумать. Мне казалось, она приручена больше, чем я. Более зависима. А меня прельщала вольница. Свобода. Так кто из нас двоих приручил другого? Кто отпустил другого на свободу? И кто из нас двоих любит другого бескорыстно? Да, такой сложный вопрос и такой простой ответ: никто, ни она, ни я.

30

Чем дальше от дома я уходила, чем больше погружалась в ощущения, тем меньше осознавала, кто я. Вроде бы баба, старая, но баба.

— Всего лишь баба? Неужели?

— Во всяком случае, все самое сокровенное, что я рассказываю о своей жизни, чаще понимают женщины, тетки, бабы, а не мужики. Ведь именно женщинам так нравится, нет, ну не только им, конечно, но, как правило… как бы это сказать… выходить из берегов, ходить по краю, переходить границы, превозмогать, преодолевать, пересиливать. Иногда с академическим политесом, иногда с оскорбительными жестами.

— Да, но вы можете в точности определить, где ваше место?

— Нигде.

— Кто вы?

— Не знаю.

— Какой у вас образ?

— А вот это вообще непонятно. У меня их много. Даже больше, чем много. Сотни. И все временные. Может быть, на несколько секунд. Не обязательно человеческие. Непонятно. Совсем непонятно.

Какое-то время, лет в пятнадцать, у меня было тело мальчика и голос птицы.

Еще какое-то время, лет в пять, я была собакой. Мне захотелось разобрать на составные части эту странную маленькую девочку, какой я была, и составить собачку. Захотелось инстинктивно.

Сегодня у меня покореженное тело и детский голос. Позови к телефону маму или папу, говорил мне какой-нибудь продавец электроники. Что-то такое было в моем голосе, что-то детское. Такой я родилась.

Я медленно возвращалась домой. Медленно и тяжело. И несла отметины этого самого «вне дома». Три месяца подряд этого самого «вне», такое не спрячешь. Отяжелевшие ноги. Скрюченные, сведенные судорогой когтистые руки. Сутулая сгорбленная спина. Горбатая и кривоногая — вот какой я стала. И образ… смутный. Непонятный. Измятый. Распавшийся. Расплывшийся. Я потеряла в росте десять сантиметров, и теперь во мне было метр шестьдесят два. Совсем скоро я стану невидимой. Я слышала Грига: Ну и где она, Фифи-бунтовщица? Куда делась Софи Хейзинга?

Куда делись мои нежные-белоснежные запястья, горностаевая шея и два таких женственных уха с дырочками для сережек?

Нежные-белоснежные запястья никуда не делись, а вот уши… Уши у меня проколоты не были.

Мать в детстве не разрешала мне прокалывать уши. Она бы такого никогда не сделала. Свободные дети своей матери — вот кем мы были, я и мои братья и сестры. Вот, например, мать разрешила мне быть не маленькой девочкой, а собачкой, которая отказывается молиться. Она прогоняла меня с вечерней молитвы, как собачонку, повторяла она, между тем как мои братья и сестры, преклонив колени на прикроватный коврик, серьезно и сосредоточенно бубнили ее, то есть вдумчиво, с чувством собственного достоинства. Вокруг нас падали американские бомбы, не разбирая, куда летят, американские бомбы должны были уничтожить убегающих нацистов, так что читать молитвы было вполне простительно.

Мать, наблюдающая за нами со своей взрослой колокольни, с высоты, с Сириуса, как она говорила, отмечала все, касающееся нас, в Детской тетради в зеленом переплете и запихивала туда наши пестрые рисунки, пока они не начинали вываливаться. Она записала там, что я сразу же, сама, решила быть маленькой собачкой, совершенно безучастная к тому, что отличает людей от собак: к божественному. Однако в конце концов она благосклонно допустила собачку к молитве и наблюдала, как та воспользовалась разрешением и, гримасничая, прискакала на четырех конечностях к зеркалу безобразного шкафа, хранящего семейные тайны, взбудоражив маленькое набожное сообщество, снизошедшее на Землю. И смеялась. Под конец Эмма смирилась с тем, что я веселю братьев и сестер. Вполне возможно, ей самой это нравилось. Впрочем, Сириус имеет еще одно название: Alpha Canis Majoris, то есть звезда созвездия Большой Пес. Символично? Вот почему довольно долгое время Эмма — с высоты этого самого Сириуса, где располагалась ее точка зрения — позволяла мне жить жизнью маленькой собачки. Но я за это расплачивалась поркой, причем сама мать этим не занималась, поручала другим домочадцам. Дочерям крестьян, которые спускались с гор, чтобы помочь выращивать зеленый горошек, морковку, уток, гусей, индюшек, детей. Знаете, как поступают с такими соплячками, окунают головой в водопойный желоб, говорила сестра Катала. Так она и делала.

Потом меня отдали в школу, точнее, в католический институт, заново открывшийся в сентябре 1945-го, где я, по-прежнему нечувствительная к божественному, не теряя ни минуты, принялась рвать чужие четки, кусать девочек до крови, царапаться, драться на улице, показывать язык их мамашам, когда те выскакивали из дверей, чтобы защитить дочек. В это время Григ уже появился в моей жизни, он учился в таком же институте, только не в Бенжамента, а в Ассомпсьон, хотя и был из семьи кальвинистов. К тому же он жил недалеко от меня, на той же улице, мы с Григом были соседями, он прекрасно видел, что я вытворяла, но впоследствии уверял, будто не помнит. Он был не таким диким, как я. Мое поведение его смущало. А я ему объясняла, что девочка и должна быть более дикой, чем мальчик, чтобы защитить себя от взрослых.

Так я и стала маленькой брошенной девочкой, совершенно невыносимой, отправленной матерью за тысячу километров в интернат на высоте тысяча метров. Мне было одиннадцать лет. Я до сих пор слышу, как эта маленькая девочка безмолвно зовет на помощь. И все-таки, вот что странно, а мне-то самой хотелось быть заласканной, залюбленной девочкой в розовой комнатке? Да боже упаси. И сейчас, по истечении стольких лет, я предпочитаю суровую ледяную атмосферу, окружавшую меня в детстве. Суровое одиночество. Без поцелуев и объятий. Ну и потом, наверное, именно тогда, в одиннадцать лет, я и разработала план бегства, которому следовала всю жизнь и следую до сих пор, хотя жизнь моя и висит теперь на нескольких тонких ниточках. Как мы насмехаемся над непрочными нитями своей жизни. А вот план — да, он держит. Я начала писать именно потому, что меня отвергли и выбросили, потому что я оказалась пленницей гранитной крепости. Писать то, что я сама назвала «романом», даже не понимая, что это такое, зная только, что их полно в библиотеке матери, так вот, писать означало делать тайный подкоп, это позволяло мне инкогнито проникнуть в залитую солнцем библиотеку, где работала мать, не обращая ни на кого внимания. Это означало установить с ней связь, хоть она меня и не видела.

После моего возвращения из Бриансона, я поменяла свой статус анфан-террибль на статус ребенка-поэта. И это окончательно избавило меня от необходимости продвигаться вперед. Больше не нужно было расти. Дети-поэты были тогда в моде. Так я обнаружила, что можно привлекать внимание посторонних, соорудив на макушке крошечный шиньон, какой тремя годами позже появится на страницах «Пари Матч», а внимание матери, моей блистательной матери, матери-королевы, матери, беседующей со Святым Духом — коим являлся, вполне возможно, мой биологический отец, ведь я была бастардом, — сочиняя стихи. Достаточно было гримасы заменить стихами. Перескакивать от одного литературного жанра к другому мне не составляло никакого труда, разницы между ними большой нет. И то и другое — искажение, деформация себя с целью выделиться, просто в одном случае — это внешнее искажение, в другом — внутреннее. Вот так, комкая, перекручивая слова, кусая их и царапая, мне вновь удалось заинтересовать мать. Мне было тринадцать, я отвергала фатальность менструаций, я насмехалась над мальчиками, но не над поэтами. Не сообщая матери, в великой тайне — какая дерзость, независимость и никакого материнского влияния — я бегала в почтовое отделение отправлять свои стихи поэтам и получала в ответ конверты, надписанные красивым почерком, где мое имя и фамилия были начертаны ручкой с золотым пером, синими или черными чернилами, они приходили домой, на мой адрес.

Иногда они начинались очень красиво: «Мадемуазель, вы отнюдь не безумны». Иногда меня относили к женскому роду: «Очаровательная юная поэтесса». Иногда представляли трансгендером: «Моя дорогая поэт». Однажды, вернувшись из лицея, я обнаружила телеграмму. Какой особенный голубой цвет. Какая аура. Сокровище. Поэтов я коллекционировала. Я коллекционировала поэтов пятидесятых годов и в то же время собирала коллекцию бабочек. Сегодня никто не знает ни тех ни других.

И тут я вновь обрела зануду Грига, чья дурная башка была уже в ту пору увенчана вертикальным двенадцатисантиметровым шрамом через весь лоб, мы покинули равнину и поселились в горах со стадом овец. И с тех пор я неутомимо делилась и распадалась, как пучок ирисов, или множилась, становясь тем, что видела вокруг, что меня окружало. И все меньше понимала, кто я на самом деле.

Ну и чтобы покончить с гендером: если в Америке гендер — это конструкция, то в Буа Бани после прихода Йес — деконструкция. В конце концов мы с Йес его раскромсали. Разорвали на клочки. Я только и подбирала обломки. И сама стала этими клочками или обломками. Я выхожу за пределы повествования, перехожу границы, выплескиваюсь из берегов, я обожаю нестабильность, несовершенство, переходное состояние, все возрасты, лохмотья, клочки, скачки, прыжки, причуды. Гримасы. Поэзию. Да и что такое поэзия? Шаг в сторону.

31

А мое тело, что с ним? Несмотря на прогулки и вновь обретенную ловкость, оно продолжало клониться, падать, стремиться к разрушению, природу не обманешь. И вот, пытаясь как-то примириться со своим старением, я завела блокнот, в котором стала отмечать буквально все.

Звук наших жующих челюстей за столом.

Наши спины, сгорбленные чуть больше, чем вчера.

Наши замедленные жесты. Их неадекватность.

Я мыла его седые волосы под душем. Я их подстригала. Каждый раз он говорил: у меня их все меньше. А я отвечала: нет, нет, ничего подобного, и сушила их, разминала пальцами, чтобы они топорщились, увеличиваясь в объеме и вились, как раньше. Теперь они серебрятся, так еще красивее. Ну посмотри на себя. Ты прекрасен. Прямо Шатобриан.

А свои волосы я красила в рыжий.

Я любила собирать цветы в букеты, я собирала их специально, чтобы увидеть, как они вянут. Я сделалась особенно чувствительной к этому процессу: изящные венчики на длинных горделивых шеях — свежие сияющие лики, мужские и женские одновременно, пестики, тычинки, пыльца, нектар, лепестки, чашелистики, ярко-желтая шевелюра, синяя с фиолетовым оттенком, оранжево-рыжая, длинные руки, стебли, юбочки, гофрированные листики — за три дня преображались.

И вот тут-то и начиналась театральная пьеса: я оставляла их вянуть в вазе.

Когда-то я выкидывала их, стоило им хоть немного потерять свежесть.

Теперь же букет цветов оставался стоять на столе дней десять, чтобы я могла вдоволь налюбоваться разрушением красоты, созерцать склонившиеся шеи, отвислые щеки, опустившиеся плечи, сгорбленные спины, их сморщенные ягодицы и обвисшие груди[44] — это цитата, — их приближающуюся неотвратимую гибель и отчаянные попытки цепляться за жизнь. Еще хоть немного продержаться. Попытаться реанимировать выдохшиеся колдовские чары. Это было жалкое зрелище. Вода в вазе гнила. Стол был усыпан останками былой красоты. И когда они наконец принимали свое поражение, становились мумиями, на которые было неприятно смотреть, я относила их в компостную кучу, как преступница — труп, и заставляла себя смотреть на них, уложенных поверх своих двойников, или это были мои двойники, они все лежали, вытянувшись головками в одну сторону, — так Сюзанна Лилар[45] рассматривала живот утонувшей в пруду собаки в романе «Дневник аналогистки[46]». Вот только в моем случае речь шла почти о тотеме, ведь не было никаких различий между их внутренностями и моими, между их телами и моим телом.

Я привыкала стареть. Внимательно осматривая себя в зеркале в душе, я не находила никаких отличий между лесным тюльпаном, забытым на неделю в вазе без воды, и собой. Я наклонялась вперед, чтобы кожа на моих руках сморщилась еще больше, и почти с наслаждением отмечала ее сходство с мелкой плиссировкой высохшей ткани.

Когда мы сидели за столом, за большим черным столом, в метре один от другого, наши тела казались мне телами двух остепенившихся бандитов. В постели это было еще заметнее. Мы были двумя перекрученными ветками, лежащими рядом, а две наши головы разметались по обе стороны, словно лохматые кроны. Какое совершенное переплетение. Мы и не хотели казаться гиперсексуальными, глаза запали, губы стали совсем тонкими, а животы раздулись, впрочем, Григ, наверное, не возражал бы. Красота облетела с нас, как с полевых цветов лепестки. Я не могла представить себе, как вообще можно заниматься любовью без полевых цветов. В нас оставалось детство. Уцелевшее в нас детство брало верх. И рождалась новая любовь, совсем другая. Как ее назвать? Я не знала. Но иногда мы еще шептали, что любим друг друга.

Однажды, помню, это было в апреле, спустя несколько месяцев, мне удалось вытащить Грига из комнаты, увести на берег пруда, того, что на равнине, мы сидели в мокрой траве, в воде сновали мальки, шелестели тростники, квакали жабы и лягушки, и я ему сказала: Слышишь? А он: Что? — Этот хор утроб, прямо клоака, правда? Он не понимал. Ему, Григу, всегда нужно было все объяснять, ведь им полностью руководило его бессознательное, его всемогущий демон, его «Оно»[47], погребенный внутри него Гроддек. Чистый. Простой. Дитя. Я добавила: Слышишь этот концерт пульсирующих вагин? А он: Ну перестань, а то я на тебя наброшусь. Но я не перестала. С лицом, искаженным желанием, Григ набросился на меня, и все сошлось, соединилось одно с другим, приладилось: покачивались под ветром волны изумрудной ряски на пруду, жабьи самцы призывали жабьих самок, и вместе они изображали — для нас — нечто очень порнографическое, а мы изображали — для них — хотя они этого не понимали, нечто очень любовное. Все-таки удачная оказалась мысль пойти к пруду. То, что там происходило, было прекрасно, как хорошо, что мы все-таки туда пошли, хотя сексуально озабоченными стариками мы не были. Мы? Не знаю. Я не знаю, кем мы стали.

А Йес просто радовалась жизни, закрывала уши лапами, повизгивала от счастья, каталась по траве. Ей нравилось, что мы любим друг друга.

32

Внезапно случилось то, чего я боялась. Реальность — это то, что случается. Я проснулась раньше всех, было еще совсем темно. Скоро рассвет, заря еще не занялась. Григ крепко спал. Йес притворялась. Слишком рано, чтобы бежать за мной. Я тихонько встала, решив навестить Литани в ее хижине. Под тонким слоем инея расстилался луг. Вскоре должно было рассвести. Я шла быстро. Прокладывала широкие тропы в высокой, серебристо-серой от луны траве, когда меня вдруг окликнули с неба. Я узнала черного дятла по его характерному крику: то ли раскатистый смех, то ли настойчивый призыв. По правде сказать, я и так знала, что дятел парит в пространстве, а его зычный голос — выражение ликования и торжества, но каждый раз вздрагивала, словно и меня принуждали присоединиться к этому парению и ликованию.

Я издали заметила Литани, она лежала перед хижиной на сложенных лапах и спала. Крупная голова на длинной шее покоилась на белой от инея траве. Я подошла поближе и услышала собственный голос: Кажется, ты умерла. Выпученные глаза, в которых еще вчера отражалось небо, открытые и подерну-тые дымкой. Уши, усыпанные мелкими градинами, окутанные плотной тишиной. Она еще не окоченела. И даже не остыла, едва припорошенная белыми кристаллами. И ни звука. На заре над лугом царило полное безмолвие. Знала ли она об этом? Наверное, да, об этом знаешь, об этом думаешь, но это что-то неопределимое.

Литани давно уже знала, что скоро умрет. Такие вещи она понимала лучше, чем я. Она прошла свой путь и теперь показывала его мне, как не заплакать, как не заплакать. Я обхватила руками ее шею. Закуталась в плотную шубу аромата ослицы, еще витавшего над ней. Я все повторяла, как не заплакать, и не заплакала. Она была моим учителем. Она превосходила меня во всем. Она даже траву щипала «правильно» — в направлении роста, дуновения ветра, порядка вещей. Всегда на шаг впереди, а я шла вслед за ней, отягощенная загадочным недугом — даром слова. Слова, данного взамен… чего? Да ничего. Вместе со словом мне был дан мир, но меня неотступно преследовала мысль, что я вот-вот его потеряю, а еще желание воссоздать на своих страницах реальность, которая каждую секунду появлялась и каждую секунду исчезала. Временами мне казалось, что я ее ухватила, но в конечном итоге, да, нет, неважно, в общем, это было хуже, чем обладание. Хуже, чем жизнь. Мы с Литани были, что называется, два сапога пара. Когда я проводила ладонью по ее шерсти, спине, бокам, морде, мы обе становились сильнее. Мы с ней были как китайская грамота, в которой многие слова, звучащие одинаково, записываются разными иероглифами и, как следствие, имеют разные значения. Одно и то же слово может означать солнце, луну, колесо, блок. Или копье, напряженный член, дерево, колонну. Или, повторяла я, луг, книгу, ослицу, женщину.

Взошло солнце — и растаял иней. На луг упали миндально-зеленые отблески. Потом розовые. Это был космический розовый, внеземной розовый, а вокруг разливался густой запах лошадиного навоза, он казался живым. Мне было очень хорошо сидеть, прижавшись к шерстяному боку Литани.

Я не знаю, который был час, не знаю, сколько времени я просидела вот так, помню только, внезапно перед нами что-то промелькнуло, и мне несколько секунд казалось, что это пума, а я — героиня романа о природе штата Монтана. Я тряхнула головой. Это был лесной кот с красными и черными полосами. Он не идентифицировал меня как человеческую особь. Ему понадобилась секунда. Потом он исчез, перепрыгнув через нас, и его хвост развевался, словно знамя.

И только тогда я осознала, что сижу возле хижины Литани, которую мы с Григом построили из до-сок каштанового дерева, построили довольно неумело, она торчала посреди луга на кривых подпорках, с крышей набекрень, и мне было мучительно больно вдруг осознать, что из нее вынули внутренности, ее выпотрошили, что она опустела и стала похожа на скелет, выброшенный на краю дороги.

Когда я толкнула входную дверь, Йес спрыгнула с кровати, довольная, что вновь меня видит, что я цела и невредима, так она встречала меня всякий раз, когда я уходила без нее, казалось, она ни о чем не догадалась. Я села на край матраса и сообщила Григу о смерти Литани. Он заворчал. Стряхнул сон, выпростался из-под одеял, не весь, только плечи и голова со спутанными седыми волосами. Он сказал: Рано или поздно это должно было случиться, ей был тридцать один год. Потом он встал. Я приготовила чай. Мы сели за стол друг напротив друга и стали обсуждать, как ее похороним. У нас одних это не получится. Сил не хватит. Даже вдвоем. Мне бы так хотелось, чтобы Литани осталась в Буа Бани. Нельзя. И поскольку там, внизу, общество функционировало, как ему и положено, я позвонила в специальную службу, занимающуюся мертвыми животными. Мне ответили, что за трупом Литани приедут, и то только потому, что она вписана в реестр конного завода.

Я предупредила, что дорога изрытая и ухабистая, но добраться все-таки можно, и на следующий день грузовик доехал сначала до нашего дома, а потом кое-как до хижины, остановился перед темной массой — телом Литани, которое я накрыла влажной травой, потому что на улице потеплело. Григ не захотел при этом присутствовать. А я подумала, ты должна это увидеть, ты ведь писатель, а значит, и мужчина, и женщина, ты и Григ, и ты, у тебя хватит сил для двоих, ты не боишься смотреть правде в глаза. Я пошла навстречу типу, который разматывал трос лебедки, не знаю, как называются такие грузовики, может, просто фургон для перевозки скота, но это был фургон для перевозки мертвого скота, две стальные клешни вцепились в тело Литани, как в ствол мертвого дерева, одеревенелые лапы были похожи на ветви, а голова, болтающаяся в пустоте, — на пенек, только этот пенек имел странное сходство с головой ослицы, в общем, все было не так ужасно, как я боялась. Когда тип закончил свои манипуляции, тело уложили в металлическую клетку, трос со стальными клешнями на конце смотали и убрали обратно в грузовик, он сунул мне бумаги на подпись. Я видела, что он внимательно рассматривает мое лицо, силясь разглядеть слезы, но ни одна не скатилась из моих сухих глаз. А его глаза были направлены на меня из гигантской скотобойни. С острова мертвых. Из морозильника для трупов. Мне как-то рассказывали, чтó бывает с трупами животных, как разделывают туши и сдирают шкуры. А потом тип сказал: В следующий раз постарайтесь переместить тело поближе. О каком теле он говорил? О теле Грига? О моем? Когда грузовик исчез из виду, раздался ужасный крик. Кто его испустил?

Расплата неминуема, сказал Григ, когда я вернулась в дом. Нашей расплатой была бесконечная грусть. У него были красные круги под глазами. Он добавил: Нам надо вырыть могилу заранее. Здесь.

Эдиктом 1712 года Людовик XIV фактически одобрил гонения на анабаптистов. Не гетто, не замкнутое сообщество, но маргинальная группа людей, изгнанная за пределы деревни. Мертвых они хоронили не на общественных кладбищах, а в пределах своих земельных владений. Григ это помнил.

Не знаю, почему тем вечером, подыскивая в воображении место, где мне хотелось бы вырыть себе могилу, я, давно уже не слушавшая музыку, с каждым днем все больше предпочитавшая тишину, включила компьютер, водрузила его на кухонный стол, вошла в ютьюб и отыскала один концерт. Грузинская красавица Хатия Буниатишвили выходила на сцену, раскланивалась, садилась за рояль и с какой-то необузданной дерзостью, одновременно и животной и детской, — воплощенная Бетти Буп — набрасывалась на Венгерскую рапсодию № 2 Ференца Листа.

Для информации: Бетти Буп родилась под пером Грима Нэтвика 9 августа 1930 года. «Я просто нарисовал маленькую собачку, добавил женские ноги, а то, что впоследствии стало серьгами, поначалу было длинными ушами».

Итак, Венгерская рапсодия, и внезапно в кухне раздался голос, выводящий звонкие вокализы. Оо-Оо-Оо-Оо-Оо! Оо-Оо-Оо-Оо-Оо!

Это была Йес.

Она вылезла из-под стола, где обычно сидела, высматривая, в каком я настроении, следя за моими перемещениями по дому, насторожилась, припод-няв длинные уши, принялась наклонять голову вправо-влево, словно стараясь уловить звуковые волны, вытягивала шею и подбородок, обнажая незащищенную, такую уязвимую гортань, и пела. Может, это случилось оттого, что она вдруг оказалась лицом к лицу со своим двойником-женщиной, которая и привела в действие этот музыкальный феномен?

А может, она была взволнована звуками скрипок и виолончелей? А если не звуками, то их древесной структурой — черным деревом, тополем, елью? Или всем оркестром целиком — огромным лесом? Может, он, оркестр, и пробудил ее от долгого сна домашнего, прирученного существования, на краткий миг приоткрыв двери в ее истинную, утраченную, жизнь?

А может, в глубине ее души был запрятан некий древний звуковой код? Или ей привиделись призраки ее предков-волков, чья стая все время рыскала где-то неподалеку?

Йес пела, как пел бы призрак, не имеющий ничего общего с маленькой знакомой мне собачкой. Монотонное протяжное пение выражало не боль, не удовольствие, а какую-то нерасторжимую связь, что-то вроде этого.

В Буа Бани подул ветер, как в песенке «Чудесный нос», это был западный ветер, я узнала его по лирической тональности, но дул он так яростно, что погасло электричество и пропал звук. Йес умолкла тоже. Как будто что-то ее покинуло. Но что? На серой собачьей морде с красновато-коричневыми, с золотистым отливом глазами появилось странное выражение, как будто Йес вынырнула из глубокого сна, древнего, до человеческого. Значит, теперь она заснет снова? Она будет спать стоя, как любая прирученная собака? Или как одичавший человек? Я спросила ее: Скажи, ты проснулась или спишь стоя?

33

Если, садясь с Григом за стол, я забывала про Йес, она отстаивала свое право на кормежку. Она напоминала о себе специфическим ворчанием, как будто существо, лишенное человеческого языка, но знающее все о работах Донны Харауэй[48], пыталось выразить мысли, осознав собственные права. Осознав наше с ней родство, наше равенство. Эта американская ученая выясняла, каким образом члены общества могли бы взять ответственность за другого и любить друг друга… менее жестоким способом. Речь идет о «сознательной коалиции» — притяжении людей на основе политического родства и политического сознания на грани глобальной войны. Поскольку я читала Донну Харауэй, то обслуживала Йес со всем уважением, какое человек может оказывать собаке, а Григ еще и подливал масла в огонь, утверждая, что феминистка XXI века не садится за стол, если не накормлена собака. Мол, суть феминистского движения именно в этом. И хихикал, как мерзкий мальчишка.

Нам было хорошо, нам, банде изгнанников и отверженных. Нам, замерзшим и заиндевевшим. Нам, с выбитыми подпорками. Нам, в компании маленькой собачки — даже не волка. Нам двоим, ставшим троицей.

Иногда, когда мне хотелось сделать наш ужин праздничным, я ставила на стол зажженную свечу. Это не было ностальгическим реверансом в сторону амишей. Скорее ссылка на Гастона Башляра[49].

Это была прекрасная жизнь — самая непрочная, какая только может быть, самая ненадежная и шаткая, и самая устоявшаяся. Тебе чего-то не хватает, провоцировал меня Григ, тебе не хватает светской жизни? Может, тебе не хватает Армии спасения? Он воспользовался ситуацией, которая оказалась сложнее, чем обычно, и вел себя так, будто все мосты с обществом сожжены, в общем, настроение в духе творчества группы Shining[50]. Наконец он был спокоен. Но я повторяю: мир не рухнул. Может, пошатнулся, но да, мы ему больше не принадлежали. По множеству совершенно разных причин. Знаешь, в восемьдесят лет это нормально, говорил Григ. Я имею право требовать лишь одного: чтобы меня оставили в покое. И потом, мир — это вообще что такое? Во всяком случае, я отдаляюсь от мира, и не всегда по своей воле. Он вышвыривает меня. Впрочем, так оно и лучше. Я чувствую, что угасаю. Я уже почти не выхожу из дома. Слышу все хуже. Ладно, остается читать.

Я: Каждый делает то, что ему нравится.

Он: И что же? Каждый, получается, преступник?

Для Грига, моего мерзавца, моего инсургента 18 марта[51], моего строптивца, моего, чего там говорить, асоциального элемента, моего панка — хотя сам он об этом и не догадывался, — для моего солдата дисциплинарного батальона во время войны в Алжире, моего противника всякой власти, моего любителя поступать наперекор всему, для него, Грига, погрузиться в литературу, где-то жить и питаться, причем питаться более или менее прилично, — было мечтой, он был счастлив обратиться к умершим писателям, писателям без разделяющих их дефисов, единственным, кого он мог перечитывать по семь раз, как он утверждал, не слышать ничего, кроме их голосов, пришедших из бесконечности и возвратившихся в бесконечность, как ветер, который веет над Землей, принося Угрозу и Чуму. Не забыть о Чуме. Перечитать Лукреция[52]. Она всегда появляется неожиданно. Она является частью романа.

Не забыть об Обществе.

Однажды Йес в очередной раз увязалась за парой проходящих мимо туристов. Я рассказывала об этом Григу. Тащилась за ними, как она это любит, и всячески поносила, преследуя буквально по пятам. Ты же знаешь, какой невоспитанной она может быть. И еще делала вид, будто не слышит, как я ее зову. Оглядывалась, словно пытаясь увидеть, к кому это я обращаюсь. И тут я совершила ошибку.

— Ты ее упустила, — предположил Григ.

— Вот только на этот раз этих отпускников в черных очках, каскетках, с палками и уймой свободного времени она преследовала так далеко, что я уже не слышала ее ругательного лая. Я забеспокоилась. Побежала изо всех сил, добралась до конца тропинки. Пусто. Бессмыслица какая-то. Но там стояла машина. Женщина сидела на переднем сиденье «тойоты», а мужчина стоял, держась одной рукой за край открытого багажника, а другой замахиваясь на Йес, и без того просто парализованную от ужаса. Я закричала.

— И что?

— Йес отпрыгнула. Я чувствовала, что этот тип опасен. Не иначе, я его напугала, он подумал, мол, не собака, а старуха на меня набросится и покусает.

— Ну, ты все-таки не преувеличивай, сказал Григ.

— Тогда тип стал отступать, опасаясь повернуться ко мне спиной. Он отходил медленно. А потом, усевшись на водительское сиденье и закрыв дверцу, стал злобно на меня орать, собаку надо держать на поводке, мол, на этой проклятой туристической тропе повсюду щиты с объявлениями, и что эту чертову собаку он передаст в соответствующие службы. Я должна сообщить ему свое имя, и он подаст жалобу. А женщина откинулась на пассажирское сиденье и плакала, у нее плечи тряслись. Потом они тронулись с места. Странные какие-то, и взгляд угрожающий. Мерзкая парочка. Не то чтобы извращенцы. Но похоже, от скуки дохнут. Детей нет. Небось мечтают о ребенке.

А Йес уже бежала по направлению к дому, я видела, она хотела, чтобы о ней все поскорей забыли.

Она действительно очень этого хотела, наша Йес, маленькая собачка, которую так легко украсть, внешне не слишком привлекательная, но энергичная, взрывная, с сильным характером, противница всего традиционного и патриархального. Тот тип это почувствовал, он понял, какое испытает наслаждение, если удастся ее обуздать. Укротить. Одолеть. Заставить забыть о том, что ей читали, о Донне Харауэй и ее книгах, в которых сходятся биологические виды. Воздвигнуть между ними стену. Заставить повиноваться. Ослабить. Сломать, как он сломал свою жену, это было видно сразу.

Это сильнее их — желание сломить девушек с характером. Не у всех. Но даже лучшие из них порой подпадают под влияние маскулизма. Помню, как Плантý[53], очаровательный Планту, гениальный Планту, прощаясь со зрителями одной телевизионной передачи, в те времена мы с Григом еще наблюдали по телевизору за гибелью мира, обозвал Грету Тумберг истеричкой, стоило ей возмутиться трусостью наших правителей.

И все смеялись.

Тут я заявляю протест.

Я считаю это максимой: писательство может родиться из возмущения, из бунта, стать битвой, быть протестом.

Помнишь, я тогда еще сказала: или мы боремся, или ложимся спать. Как может бороться писатель? И как может бороться писа — тельница, коль скоро мы делаем это различие? У нее другое оружие, чем у писа — телей? Я имею в виду книги?

34

Моя мать, дочь и внучка учителей начальных классов светской государственной школы, дитя словарей, то есть дитя французского языка в самой его патриархальной форме, умудрилась — благодаря собственной матери — сберечь языки своей деревни с ее садами, заборами и оградами, языки цветов и животных, в общем, моя мать объяснила мне, что такое центр и края.

35

Как ни странно, годы, последовавшие за солнцестоянием нашего первого лета в Буа Бани, были отмечены не только демонстрациями детей и ответными демонстрациями философов, не только торнадо, кораблекрушениями, пожарами, наводнениями, землетрясениями или ежедневными проявлениями человеческой жестокости, противоречащими Нюрнбергским принципам[54] и Женевским конвенциям, но и некоторыми событиями, внушающими оптимизм в отношении будущего Земли. Время от времени сообщалось об открытии новых биологических видов, словно природа не переставала проявлять себя, производить и воспроизводить, создавать и порождать. Неутомимая. Мы уже описали два миллиона биологических видов, осталось открыть еще десять миллионов.

Той зимой, после появления Йес, я составляла списки, распечатывала картинки. Письменный стол был завален новостями о новых биологических видах, помню однажды я говорила с Григом об обезьяне Скайуокер[55], обнаруженной в Бирме. И о Тапанульском орангутане, новом виде человекообразных обезьян. Его обнаружили в лесных массивах штата Качин. Взбитая прядь волос на голове придавала ему сходство с Элвисом Пресли. Знаешь, почему его легко обнаружить, когда идет дождь? он сидит, засунув голову между ног, и отфыркивает воду, льющуюся у него из носа, так что слышно издалека. А еще открыли карликовую акулу. Песчаную черепаху. Морских улиток, раскрашенных в цвета радуги. Новый вид рогатой гадюки, гадюки Матильды. Эдакий тигр, который, убивая, меняется в цвете. Тигр-цветок[56].

Можно подумать, сотворение мира продолжается, сказал Григ, подтрунивая надо мной.

Я заговорила снова, чуть успокоившись, ты же понимаешь, обнаруженные биологические виды — это не значит новые виды, возникшие на наших глазах. Это просто означает еще не описанные виды. Да, признаю, это не так здорово. Вот, например, впер-вые обнаружили Мyotis zenatius, вид ушастых летучих мышей, обитающих лишь в нескольких пещерах горных массивов Марокко и Алжира, очень редкий и уязвимый вид. Или Myotis Crypticus, европейская летучая мышь, живет в итальянских, французских, швейцарских, испанских лесах. Тоже очень редкие и уязвимые. Вполне возможно, оба этих вида должны быть внесены в список животных, находящихся под угрозой исчезновения.

Только открыли, и сразу под угрозой исчезновения, ответил Григ, ничего удивительного, Софи, он принес бутылку малиновой водки и две маленькие рюмки из стекломассы, свет в них переливался совершенно непонятным образом, словно в стекле была заключена таинственная субстанция, вообще-то оксид урана, так что эти рюмки наделяли нас чем-то вроде ультрафиолетовых ультрасовременных познаний, познаний о пределах видимого мира. Чтобы и у нас имелся опыт взаимодействия с миром мертвецов. Мир кишит мертвецами, продолжал Григ. Вырубленные леса. Исчезнувшие цивилизации. А в качестве воспоминаний остается пепел. И, проворчав «Сам Эпикур отошел», а затем повторив три раза по-латыни Ipse Epicurus obit Ipse Epicurus obit Ipse Epicurus obit[57], и добавив еще: вот бардак, черт, Григ предложил тост за всех наших покойников.

Я ответила: Остается только видеть мир таким, каков он есть, со всеми его пятнами, дырами и пороками, но и с чудесами тоже, уверяю тебя, Григ, среди его заржавленных звеньев и развалившихся конструкций еще встречаются чудеса. «Наслаждайся мелочами», добавил Лафонтен, который валялся у нас на кровати с металлической сеткой среди множества дурных новостей.

36

В Буа Бани жили две малиновки, зимой они влетали в окно моего кабинета. Я кормила их ореховой крошкой. Им она нравилась куда больше, чем семечки подсолнуха, которые не получалось расколоть слабыми клювами, способными разве что разгрызть насекомое. Я выжидала, когда они запоют. Наша жизнь была соткана из крошечных музыкальных знаков — нот их песен. Она такая грустная, песня малиновки, такая тонкая, трогательная, хрупкая, как будто сама вот-вот расплачется. Я ждала, но нет, песня так ни разу и не расплакалась. Всегда была как будто на грани. Песня на грани слез.

37

Когда я просыпалась одна и вставала, дом казался больше. Я занимала его целиком. Я становилась домом. Я его наполняла. Голова касалась крыши, глаза становились окнами, уши стенами. Я начинала слушать по-другому. Словно подстерегала другие голоса. Я слышала все голоса, которые переставали звучать, когда остальные домочадцы просыпались тоже. Я более чутко воспринимала грубость самых простых вещей, всю эту грязь мусора, золы, спичек. И радовалась, что удалось разжечь день, пустить его, как лошадь, в галоп. И сказать себе: мы не сдаемся.

Но прежде всего, проснувшись, я выходила из дома и шла мыться к водопойному желобу. Да, теплому душу я предпочитала укусы холода, неэкономно льющуюся воду, толстую, как рука дровосека, струю зимой, упругую, сильную, поющую, упрямую, бьющую о край желоба, всё отдающую, в мгновение всё разрушающую, эту праздничную раздачу проточной воды, бьющей сильной струей из земных недр, которой я подставляла тело, сжавшееся, как пружина. Истинное рождение на свет, взрыв.

Потом во всю прыть возвращаться домой, стуча зубами от холода.

Одеться.

И зажечь наконец огонь. Открыть пасть печи. Засунуть туда сначала «Ле Монд», ее губительные, смертоносные страницы, смятые обеими руками, затем сучки, щепки, древесные стружки, лучины, разрубленные топором на четыре части, а поверх, наискосок, как если бы мне вздумалось соорудить индейский вигвам, три длинных полена и, наконец, поднести спичку, подождать, получится не получится, получилось, и вот восторг, ура, воздушная тяга, во весь дух туда, наверх, к крыше, вау, вау, вау.

Каждое утро около четырех часов летом, около семи зимой, когда я просыпалась, горя желанием тут же отправиться на поиски слов, воздух вокруг дома наполнялся птичьим свистом. Как-то я пыталась объяснить одному школьнику, крайне обеспокоенному исчезновением птиц и не желающему воспринимать «Ланселота Озерного» Кретьена де Труа, потому что там слишком много старых слов, давно забытых и ему не нужных, так вот, я объясняла ему, что слова и птицы, вернее, музыкальные фразировки наших слов и птичьих песен незримо связаны, как два сообщающихся сосуда, пьющие из одного источника, одного горизонта грунтовых вод, из одной реки, подвергающиеся одному и тому же атмосферному давлению. Много видов слов и множество разновидностей птиц.

Слова, птицы, тесно связанные, хрупкие, израненные, истребленные нами, да, я это очень хорошо чувствовала. Когда все началось? Наверное, гораздо раньше, чем мы заметили. А в какой момент все пошло к чертовой матери? Кто так подло действовал у нас за спиной, а мы, идиоты, даже не замечали?

38

В Буа Бани оставались один-два вида редких бабочек, один-два вида редких птиц, как, например, горихвостка с белым пятном на лбу, которую мне случалось заметить мельком и восхититься, но как-то числа двадцатого декабря нам довелось увидеть редкое зрелище, причем наблюдать его можно было отовсюду: открывая застекленную дверь, мы оказывались лицом на восток и на луг, а в пять утра еще и на огненно-алую Венеру. Той зимой в сумерках мы наблюдали редчайшее явление, Великое соединение Сатурна и Юпитера, такого не случалось со времен Людовика XIII. Со времен «Комической иллюзии»[58]. То есть с 1635 года. И в следующий раз такое произойдет не раньше чем через шестьдесят лет. Мы наблюдали это невооруженным глазом, планеты были совсем рядом, в двух шагах, и сбоку тонкий полумесяц.

Мир, чем был для меня мир, горная долина, ограниченное со всех сторон пространство, казалось, мир стал для меня чем-то вроде театра. Конечно, он и осознавался как театр. И мы тоже были театром, а герои пьесы — на самом деле персонажи романа, играющие свои роли.

Корнель: «Перед вами уродливое создание, которое я осмеливаюсь вам посвятить.

Действие первое — только пролог, три последующих — несовершенная комедия, последнее — трагедия; и все это, вместе взятое, составляет комедию. Пусть сколько угодно называют подобное изобретение причудливым и экстравагантным, — оно, во всяком случае, ново»[59].

Не знаю, говорил Луи Жуве[60] о «Комической иллюзии», как публика воспримет это произведение, но могу с уверенностью сказать, что пьеса Корнеля обретет, возможно впервые, элементы колдовства и чародейства, которые сюда так и просятся, остроумие, изящество, свежесть, юность. Именно они помогли мне понять ее поэзию, немного фантастическую, сумасбродную и романтическую.

Я чуть было ему не поверила, не окажись в этом юношеском произведении странного горького послевкусия, ощущения, будто мое тело сделалось вялым и безвольным. Ощущения, оказавшегося пророчеством: Старость всегда хуже.

Sicut palea[61]. Все пустое.

Так под конец жизни ответил Фома Аквинский, которого спрашивали, что он думает о своем сочинении «Сумма теологии»: Sicut palea. В двух словах: все пустое. Как мякина или полова. Не зерно, а его оболочка, которую легко сдует ветер.

— Но зачем каждый раз употреблять незаконченное время?

— Ну, прежде всего, незаконченное время — это очень волнующе, меня волнует все, что не закончено, что теряется. Я — призрак, который делится воспоминаниями о своем мире, давно исчезнувшем. Будущие книги окажутся, вероятно, совсем другими. Может, в них будут только гневные вопросы: Существовал ли луговой крестовник с желтыми цветами? Водились ли в лесу волки? А медведи? Что, и в самом деле можно было бегать босиком по траве? Купаться в озерах? А что значит: вода, на солнышке светлея, казалась в тишине прозрачнейшим стеклом[62]?

Но, вполне возможно, в будущих книгах не останется никаких вопросов, никаких сожалений. Выцветшее прошлое.

Да будут ли вообще книги?

39

Был канун Нового года, нашего третьего Нового года в Буа Бани.

Представьте себе огромную коробку с двумя дверьми — маленькой потайной и большой входной, застекленной. Было здорово. Теплый полумрак. Представьте Йес, растянувшуюся под длинным столом времен анабаптистов, сидящего за столом Грига, меня напротив и между нами зажженную дрожащую свечу. Еще представьте необузданные сполохи огня в печи, он скачет, как асоциальный элемент на митинге, кажется, вот-вот выпрыгнет и увлечет меня за собой и всё спалит на своем пути.

Но нет.

Не сейчас.

Сперва мы сделаем то, что уже делали не раз, отметим начало нескончаемого конца этого мира, скрючившегося возле скрипящей на ветру лестницы. Но зачем нам собираться втроем при бледном отсвете старой льняной скатерти? Или единствен-ной свечи, стоящей между нашими двумя тарелками на столе, а есть еще третья тарелка на полу — для Йес? Или отблеске двух бокалов, которые выдули ртом три столетия назад, у них неустойчивые ножки, зато голос, когда ими чокаются, — чистый и хрустальный.

Зачем? А для понтов.

Сегодня вечером у нас на столе минимум миниморум, сообщила я Григу. Чтобы соответствовать ситуации, стоит действовать последовательно: нам необходимо согласиться на умеренность и воздержание в еде. А значит — на овсяную кашу и черничное пюре из банки. В первую очередь — хотя бы ради понтов. В графине — вода из ручья.

Григ не отреагировал.

Сначала я положила еду Йес в ее тарелку. Затем Григу в его тарелку, которую он любезно мне протянул. — Ведь правда же, Григ, овсянка на Новый год не позволяет забывать, что во времена экологического кризиса самый продуктивный социальный строй — это капитализм? Ты так не считаешь, Григ? — Не преувеличивай, ответил он. Я продолжила: Тебе не кажется, Григ, что сочный синий цвет ягод в сочетании с белесыми комками крупы дает странный оттенок синего, очень своеобразный, что-то такое экомарксистское? — Не надо пытаться меня рассмешить, сказал Григ, смеясь с набитым ртом, он решил меня не ждать. Какой жуткий рот. Весь синий. И язык такой… готический. — Видел бы ты свой язык, Григ. Как у живых мертвецов. — Это ты свой не видела, ответил Григ. — У тебя так блестят глаза! — У тебя тоже, сказал Григ. Мне нравится черника из компота, добавил он, тоже такая готичная. Мы как будто уже мертвые. И вернулись ради праздника. И хоть бы что.

Но такое «хоть бы что» у Грига длилось недолго. Не дольше вспышки молнии.

— Не хочу скрывать, — признался мне Григ, пряча лицо за светом свечи, — я в этом мире никогда не чувствовал себя в своей тарелке.

Грига надо было видеть. Не проявив особого почтения к этой дате, он не соизволил даже побриться, он не брился уже дней пять, а во рту у него с некоторых пор недоставало зуба. Для нас с ним давно наступило время потерь, мы постепенно всё теряли, но Григ, не знаю, как ему это удавалось, умудрялся накапливать потери и гордо демонстрировал их, будто богатство. В том, как он являл свой рот без зуба, не было презрения к другим, по-моему, как и у Соллерса[63], когда тот не скрывал отсутствие зуба во рту, рассказывая о своем романе «Тайный агент», помню такой сюжет. Мне виделось в этом скорее демонстративное презрение к старости: а вот не стану скрывать свою немощь, восстанавливать руины. Может быть, он, Соллерс, ставил это себе в заслугу — стареть? Или это было его тайной. Время — тайна живого существа, разве нет? Было немножко страшно на это смотреть, и все-таки классно. А что такое быть классным? Значит, ты ничего никому не должен. Можете себе представить старого даосиста с голливудской улыбкой и крашеными волосами?

Я не была старой даосисткой. А вот Григ был. Независимым. Обветшалым. Дерзким.

Миновала полночь. Новый год начался, и еще кое-что началось, и это было какое-то безумие. Пошел дождь. Дождь. Не снег. Снега больше нет. Только дождь, и это в новогоднюю ночь. Мы трое сидели в доме, как в цилиндре барабана. Все вокруг звучало. Я спросила Грига, а оттуда, с твоего места, ты слышишь мир? Он ответил, ну конечно, слышу, я еще не совсем оглох, но он мне не нравится. Он мне надоел. Я сам себе надоел. Я не на своем месте. Я, как бы это выразиться, перемещенное лицо, меня переместили, ты понимаешь, ворчал он. Я обречен вечно дрожать в ожидании надежды, и когда мне кажется, будто я замечаю вдалеке слабый отсвет хоть какой-нибудь слабой надежды, всё, она уже исчезла, ее нет. Она еще не появилась, а меня уже отвергла. Я отверженный. Я изгнанный. Меня изгнали с Земли. Во всем мире у меня есть только ты.

Я склонилась над ним, обняла, он был натянут как струна, и прикосновение причиняло ему боль. Я сказала ему, да брось, перестань, не надо, расслабься, и прижала к себе. Понемногу тело Грига обмякло, он вновь сделался живым, забавным, обаятельным. Он встал. Распрямил плечи, стал гримасничать, как клоун, подтянул сползшие с ягодиц черные джинсы и закричал: Да он когда-нибудь придет, этот чертов конец света? Чего он тянет? Нам еще долго так мучиться?

— Да какая разница, — ответила я, — весь мир, сама идея мира, душа мира… все хреново.

— А что это — душа мира? — спросил Григ. — Она вообще существует?

Я была уверена, что свеча существует, что существует ее дрожащий свет, но чтобы делать из этого вывод о существовании души мира, надо было напиться, а в родниковой воде, которую мы пили, не было ничего опьяняющего. Признаю, что в этот Новый год № 3 в Буа Бани я охотно выпила бы шампанского, отсутствующего среди запасов нашего гранд-отеля, вместо того чтобы из духа противоречия пытаться соблюсти правила игры, и все ради чего? Чтобы в конце концов признать, что не веришь в душу мира?

И тогда Григ вспомнил, что у нас осталось несколько бутылок грушовки. Одну из них он открыл с громким хлопком. И мы чокнулись.

Затем Григ поднялся к себе в комнату, чтобы почитать. А я осталась одна сидеть у печки между двумя аккуратно сложенными штабелями: дров и съестных припасов. Несмотря на грушовку, счастливой я себя не чувствовала. — В самом деле? — Нет. Я рассчитываю каждый шаг. Я устала. Я сделала слишком много шагов. — И что? Так представь себе, что ты умерла и имеешь право вернуться на Землю только на одну эту ночь. Эту ночь, которая из-за синего черничного цвета будет называться, предположим, «Увольнительной для живых мертвецов». Ну давай, просто представь себе. Итак, я влезла в шкуру мертвеца, а это хуже, чем шкура моего потрепанного тела, на мгновение крепко зажмурилась, потом открыла глаза, и крошечные пылинки вокруг стали волшебными, и все вещи вдруг вспомнили меня, пламя свечи, треск огня, бутылочки грушовки, сделанной из наших собственных груш в маленьком кооперативе, я налила себе еще стаканчик, грушовка имела кислый вкус, нисколько не волшебный, одним словом, не благородный напиток, не сакральный, ничего святого; вкус и правда был очень кислым, очень земным, и я почувствовала себя счастливой в своем теле. Я до сих пор помню тот вкус и невероятное чувство благодарности — как будто одно зависело от другого, — и это ощущение освещало всю ночь, всю стылую ночь. Как будто розово-зеленое полярное сияние.

40

В последующие дни я осознала, что мы переступили некий порог, сменили год, мы оказались уже не в прошлом году, а дальше, казалось, даже воздух изменился. Вроде бы — что может быть естественнее? И все же меня это беспокоило. Куда мы идем?

Утром мы проснулись, омытые странным желтым светом, как будто чей-то желтый взгляд просочился сквозь небо и наблюдал за нами через завесу. Покров, наброшенный на мир. Желтый прикровенный взгляд не оставлял нас весь день, окутывая Буа Бани рассеянным светом, который пропитывал и насыщал все вокруг. Еще немного, и можно было бы подумать, что Земля состарилась лет на двадцать.

Сирокко, сказал Григ, посмотри, он провел рукой по подоконнику, а потом показал мне ладонь, покрытую золотистой, почти оранжевой пылью. Пустыня добралась до нас. Она идет с опережением.

41

Так и начался новый год. Однажды, когда мы гуляли по нашей привычной дорожке и добрались до кладбища, Йес принялась лаять у рябины, покрытой красными высохшими ягодами. На высоте человеческого роста я нашла черную коробочку, спрятанную в ветвях, а в ней камеру слежения. Я, конечно, сорвала ее. Принесла в Буа Бани. Разобрала. Внутри находился детектор движения с прибором ночного видения на светодиодах. Я вытащила карту памяти и посмотрела на компьютере. Сойка, потом дрозды, а на одной из картинок можно было различить человеческий силуэт, кроссовки и рюкзак. Это чтобы ловить тех, кто делает граффити на кладбище, сказал Григ. А ты вбила себе в голову невесть что.

Ну вбила или не вбила, я продолжала в обществе Йес — уши навострила, глаза вытаращила — исследовать нашу часть горы тринадцать километров в диаметре. Самая сердцевина Буа Бани.

В другой раз мы наткнулись на ресторанчик высокой кухни прямо посреди леса, часах в двух ходьбы от дома, я слышала о нем, но видеть не приходилось. Настоящее крепостное сооружение с низким фасадом, с односкатной крышей. На окнах плотно задернутые занавески в мелкую красную и белую клетку. Розовый песок паркинга. Огромные машины. Этот ресторан, я читала, настоящая тихая пристань. За год здесь готовят около пятисот косуль. Двести пятьдесят ланей. Пятьдесят оленей. Шеф-повар любит охотиться сам. Дичь готовят по старинным рецептам, неспешно: мертвый олень должен «созревать» два месяца, только потом труп будет соответствовать требованиям высокой кухни.

Фирменным блюдом был язык лани под соусом «грибиш» — уксус с яичным желтком и травами. Язык вырезали, разделывали, готовили и подавали на тарелке, в меню блюдо так и называлось «Слово лани». Если кто-нибудь хоть раз в жизни слышал, как кричит лань, тот знает, какие это нежные мелодичные звуки. Может быть, повар решил, что гостям приятно будет послушать «стоны скорбной феи»[64]? Нет. Здесь никто и не подозревал о каких-то там феях.

Мы с Йес сидели (я на корточках, Йес на задних лапах), спрятавшись под длинными ветвями ели. Из ресторана вышла какая-то пара, было четыре часа или, если вам так больше нравится, шестнадцать ноль-ноль, оба курили сигары. Как будто Лаура Бетти и Дональд Сазерленд после своего злодеяния в фильме Бертолуччи «Двадцатый век». Йес задрожала, но не произнесла ни слова.

Я очень боялась, что она начнет лаять. Не на этих пожирателей ланей, а на звук гармоники, что раздавался из двери здания с низким фасадом. Для ушей Йес не было ничего более ностальгического — после скрипок и виолончелей, — чем стеклянная гармоника, состоящая из стеклянных полусфер, нанизанных на горизонтальную вращающуюся металлическую ось и погруженных в ящик-резонатор с разбавленным уксусом. На ней играл даже Глюк, а Моцарт, я читала, завороженный волшебным звучанием этого инструмента, сочинил «Адажио для стеклянной гармоники» (К. 356) и «Адажио и рондо для стеклянной гармоники, флейты, гобоя, альта и виолончели» (К. 617), Йес их просто обожала.

Не забудь о концерте в фильме Феллини «И корабль плывет», позже скажет мне моя издательница, все эти поющие на столе хрустальные стаканы, а вокруг повара, дирижер, и еще эти, помнишь, простодушные звуки, от которых хочется плакать, в «Музыкальном моменте № 3 фа-минор» Франца Шуберта.

Но превыше Моцарта для ушей Йес был лай Симуса, собаки из музыкального альбома «Meddle», или Мадемуазель Нобс, тоже собаки, в «Live at Pompeii» группы Pink Floyd, и то и другое в сопровождении простой гармоники. Я однажды совершенно случайно обратила внимание, что, когда я проигрываю два этих блюза, Йес сходит с ума и воет точно в ритм, распевая вокализы.

В общем, несмотря на звуки гармоники, что раздавались из помещения, пока дверь оставалась открытой, Йес молчала, прижавшись ко мне, ее сердце билось, мое тоже. Когда автомобиль исчез из виду, я с облегчением достала из кармана яблоко, надкусила, долго жевала и, вывалив содержимое на ладонь, протянула Йес, и так мы сидели, морда к морде. Она и я. Два существа, совершенно случайно оказавшиеся рядом на Земле. Скрещение двух линий жизни, двух из нескольких миллиардов.

Я подумала, что через несколько лет для меня все будет кончено.

Примечание: Наступает ночь. Вдалеке синеют челюсти Альп, а светло-охровый луг похож на зверушку, которая бьется и трепещет, зажатая в зубах.

42

Как-то ночью, кажется, это было в феврале, я услышала, что ветер гудит в мореновых отложениях как-то по-другому, не как раньше, и подумала, что это зубы дракона, тысячелетия назад посеянные Кадмосом[65], — мифы не отпускают нас, — они проросли и превратились в солдат будущего.

Я читала накануне «Монд», онлайн-версию. Министр вооруженных сил говорил об этом как о чем-то вполне естественном. У молодых людей собирались спросить, согласны ли они подвергнуться операции на мозге и пожертвовать индивидуальностью, чтобы превратиться в идеальных усовершенствованных солдат, не ведающих страха и усталости, не рефлексирующих, не сомневающихся, свободных от таких предрассудков, как мораль и этика. Следует заметить, что их противник тоже будет существом усовершенствованным и тоже свободным от морали и этики. А как иначе?

Мне казалось, я засну быстро, но, поскольку тьма сгущалась и вместе с ней сгущалась тревога, надвигаясь, как поезд-призрак, я чувствовала, как в ночи меня обступает весь род человеческий: организм среди других организмов планеты, ничего божественного, вообще ничего особенного, просто плесень, которой управляет могущественный природный порядок, он управляет вообще всем. Я почувствовала, что осиротела. Но кто умер? Или что?

Текстура нашей постели — хлопок (простыни), шерсть (одеяло), пух (подушки) — прильнула ко мне. Кровать, стены, вся комната, казалось, живут своей жизнью, в своей анархистской обветшалости. Почему эта обветшалость такая умильная и такая анархистская одновременно? Почему она так трогает? Почему вы не можете расстаться с тем, что истрепалось и годится только на выброс? Почему все сломанное и вроде бы ненужное шепчет вам: я здесь? И, как никогда, остро я ощутила рядом с собой, справа, присутствие маленького животного. А слева — старого ребенка. Оба крепко спали, наверное, им снились сны. А вокруг нас сумерки во всем своем великолепии. Если широко раскрыть глаза, чувствуется вибрация, будто хлопьями сыплются молекулы из мягкой тусклой бесконечности. Я долго сидела, чувствуя, как пульсирует наше существование, словно мы находились под защитой лесной голубки, укрывшись ее опереньем. Потом пошевелила рукой, с трудом, пальцами, с трудом, прищурилась, медленно наполнила легкие воздухом, расширяя их как можно сильнее, и сказала себе: мы живы, мы вместе дышим. И так будет. Мы будем жить нашим маленьким сообществом. We few, we happy few, we band of brothers[66].

Просыпаясь ночью, я часто думала о своей караульной службе. Закрепи фонарь на лбу, такой специальный лобный фонарик, чтобы освещать то, что тебя окружает, повторяла я про себя. Освещать то, что мы скоро утратим. Освещать утрату. Вот это работа. Невероятное шествие утрат, и какое быстрое. Все, что утрачивалось, утрачивалось стремительно, я бы сказала, с ускорением. Порой утрата представала передо мной как черная дыра, безнадежность. И я говорила себе: а вот и нет! И нет никакого черного реактора. Нет никакой сдерживающей системы. Оставь в покое Шеллинга и его теорию зла как самостоятельного начала. И вот — хоп! — утрата уже казалась белой. Белой клеткой. Я думала, так-то лучше. «Охота на Снарка»[67]. А потом утрата становилась розовой, и красной, и пурпурной. И я говорила себе: да! вот оно! давай, наслаждайся последними радостями существования, как пересекают «луг, усеянный крестовником с желтыми цветами, мальвами с розовыми верхушками и обелариями с пурпурными султанами»[68], фиксируй воспоминания об утрате. Освещай их.

Моя работа все чаще заставляла меня вставать по ночам. Я садилась и задавалась вопросом, что я стану освещать сегодня?

Мой лобный фонарик иногда превращался в осветительную ракету, и я видела далеко, я могла осветить Буа Бани целиком. Но не больше. Никаких городов. Никакого мира за пределами Буа Бани. И только на миг вспышки. А другой раз он превращался в слабый фонарик на телефоне, и я едва могла различить спящего Грига и его непонятную жизнь, пробивающуюся бородку, открытый рот, руку с длинными аристократическими пальцами, которые не могла испортить никакая работа. А еще бывало, что мой фонарик превращался в пламя спички у меня в руке. Этот вид освещения самый нестабильный. Самый ненадежный. Обреченный. Когда всякое будущее под сомнением. Любое. Мы здесь ненадолго. На несколько секунд призрачного настоящего. И поэтому надо все успеть заметить и быстро-быстро записать.

Сидя за столом, я слышу, как на кухне мечется огонь.

А еще я слышу, как течет вода. Она течет из родника. А к нам выливается из десятиметровой трубы, соединяющей источник с водопойным желобом как раз под моим окном. За три года родник не высох. Только интенсивность потока была разной. Летом размеренное пение — капля за каплей, — мы сверяли по метроному или отмеряли количество воды литровой бутылкой, цифры я вписывала в ежедневник. Зимой самопроизвольные выбросы воды, что расходовалась впустую.

Зимой в восемь утра между темно-фиолетовой полосой гор и черно-синим небом появлялись то алый пояс, то розовый шарф, то пылающий шнур.

Самка дрозда где-то в полуметре от моих глаз! Никогда не видела так близко, светлые глазки, обрамленные коричневой каймой, охрово-серый клюв, ярко пламенеющая грудка. Птица отважилась опуститься на подоконник и принялась клевать ореховую крошку, иногда вскидывала головку и пыталась разглядеть меня за стеклом, не получалось, она просто догадывалась, что я там, но взгляды наши никогда не встречались, она воспринимала меня как тень, смутную угрозу, быстро опускала голову, снова вскидывала, растерянно пытаясь меня отыскать, и мне становилось смешно, что она меня не видит, в этом была какая-то ребяческая игра, и я спрашивала себя, может, в этот самый момент кто-то смеется над тем, что я его не вижу, не вижу, но напитываюсь его красотой. В этом была какая-то магия.

Иногда Григ, который обычно лягался во сне, сбрасывая на пол постельное белье, сам оказывался на полу вместе с одеялами и простынями, и если я заговаривала с ним об этом утром, приходил в ярость, просто бесился, уверенный, что я все выдумываю, шипел сквозь зубы: «Да хватит, Софи, эти басни рассказывай своим читательницам».

Мне бы так хотелось быть птицей. Больше не думать ни о чем. Просто быть. Я лохматила волосы, встряхивала головой, воображала.

Птицы наполняют пространство четвертинками, восьмушками нот, они торопятся петь, втискивая одни ноты между другими, как я пишу, втискивая буквы в интервалы алфавита, так и смысл жизни запрятан где-то между. Про смысл жизни можно спрашивать только у птиц. Птичья песня — самое ясное и понятное, что только есть на свете. Почему утром, на рассвете, и вечером, на закате, они поют не так, как днем? Не для того, чтобы обозначить свое жизненное пространство, как собачки метят территорию, нет, и не для того, чтобы предупредить других об опасности, и не для того, чтобы поболтать. Может, так они выражают ликование? Птицы ликуют оттого, что они есть?

Музыкальные ноты — это краски. У ангелов Джотто птичьи крылья.

Когда я думала о человеческих существах, о которых со временем позабыла, то прекрасно осознавала, что мне не хватает логики. Горе нам, порой они казались мне братьями, покинутыми, голодными, измученными, в ранах и ожогах, выброшенными из окон, казненными, повешенными, четвертованными. А порой они были извращенцами, мародерами, грабителями, убийцами, наемниками в камуфляже, браконьерами, мне хотелось уничтожить их всех, как Одиссей уничтожил женихов Пенелопы. Он их всех убил, всех. Это все просто невероятно. Убить всех стрелой, которая «провизжала, как ласточка звонкая в небе»[69]. Крошечная ласточка. А если знать реалии мифов, то эта ласточка, принявшая форму натянутого лука, — сама Афина. Мощь. Лук, сделанный из дерева, символизирует мощь и силу. И все вещи наделены силой, если вырезаны из разгневанного дерева, вернее, из дерева и его гнева. Впрочем, вся реальность была разгневана. Безмерный гнев, направленный на весь наш человеческий род. Григ, прочитавший все книги на свете, называл это аналитическим мышлением.

Пастбища с лужами зловонной навозной жижи. Отравленные пастбища. Все отравленное. Все скоро сдохнет.

Еще попалось стадо молодых оленей и ланей. Их было четверо, всего только четверо.

Еще попалась лиса, из ее пасти свисал задушенный заяц, справа и слева. Мне нравятся лисы, и то, что они ведут себя, как бы это сказать, безнравственно, тоже нравится, но мне нравятся и зайцы, мне нравятся и те и другие. Так как же быть? Решения нет. И искать его не стоит, решения нет.

Иногда мне хочется, чтобы на нас пролился наконец дождь из лягушек.

43

Я поднималась из-за стола и шла к окну посмотреть на луг — он становился другим каждый час, каждый день, каждое новое время года, — я размышляла об особенностях французской грамматики, о так называемом будущем предшествующем, то есть будущем, предшествующем другому будущему, получается, поставленном в прошедшее время, все-таки это не мое любимое, оно какое-то депрессивное, хотя и необходимое для общей картины, единственное время, способное забежать вперед, опередить события, запыхавшееся, едва переводящее дыхание время, которое описывает то, что произойдет, когда все закончится, когда скоро мы падем под лезвием судьбы[70], время упреждения, на волоске от научной фантастики, настолько трудно поверить в его реальность — так вот, когда я умру, именно здесь, на этом лугу, меня развеют на ветру.

Святой Павел: Говорю вам тайну, не все мы умрем, но все изменимся, вдруг, во мгновение ока, при последней трубе, ибо вострубит, и мертвые воскреснут нетленными, а мы изменимся[71].

Изменимся и превратимся во что?

Хоть бы не в человека, а во что-нибудь другое. И никаких родственников. Я хочу, чтобы эта была утрата. Глобальная утрата. Самое сильное, что есть в этом мире. Утрата — одна из радостей существования. Я бы хотела превратиться в космический бульон.

Пусть меня превратят в бульон!

44

Я часто видела, как Йес внезапно напрягается, задерживает дыхание, втягивает носом воздух, прислушивается к чему-то далекому, вращает глазами, пыхтит, поводит ушами, будто предчувствуя что-то, и меня это пугало.

Она неотрывно вглядывалась в оконный проем моего кабинета, причем ее совершенно не интересовали птицы, садившиеся на подоконник поклевать ореховую крошку. Каждое утро после нашей с ней прогулки она приходила ко мне, но с некоторых пор не сворачивалась под столом у ног, а запрыгивала на подоконник, устраивалась там поудобнее, выставив передние лапы, вытянув в сторону окна шею, словно ожидая, что там, за окном, вот-вот что-то произойдет. Обычно не происходило ничего, вообще ничего. Но она, казалось, думала, что как раз сейчас что-то и случится, что-то особенное. Возможно, даже опасное. Впрочем, время от времени она глухо ворчала, и все ее маленькое тельце выражало готовность выпрыгнуть в окно и отправиться наводить порядок на Земле. Она обожала наблюдать, выслеживать. Все держать под контролем. Я тоже. Но однажды она и вправду испугалась. Рычать не стала, а, спрыгнув с подоконника, спряталась под столом, словно Бетти Буп, маленькая собачонка, которая испугалась и пищит: «ой-ой-ой».

Когда я встала из-за стола и подошла к оконному проему, то увидела на дороге какой-то силуэт, далеко под нами, километрах в трех. Потом еще два силуэта. На следующий день там же прошли три человека. А через день один. Три дня спустя — пять. Очень странно для этого времени года, ведь стоял февраль. Я знала, это была туристическая тропа, обозначенная на карте под № 5, она шла вдоль старого римского тракта, делала петлю в смешанном лесу, под уступом на нашем лугу, потом поднималась и сходилась с тропой здоровья, затем шла до соседней долины. Я и не знала, что эта тропа была видна из Буа Бани, и только очень небольшой отрезок дороги, несколько метров, не больше, причем только зимой, когда облетают листья с дубов и каштанов, и только из окна моего кабинета. Из комнаты снизу и площадки перед домом видно ничего не было.

В конце концов, подумала я, надо пойти посмотреть. Дождалась вечера. Так. Надела мокасины. Завязала шнурки. Колено взвыло от боли. Я сказала ему: Заткнись. Теперь куртка Грига, стеганая, теплая, надежная. Карманы набиты табачной крошкой. Нет, Йес, ты со мной не пойдешь. Сегодня без тебя. Жди. И без телефона. Это я так бросаю вызов. А вот палка для ходьбы, это да, и термос, и блокнот. Я выхожу с черного хода, через маленькую дверцу. Во дворе спокойно и тихо. Иду вдоль дома. Следую по тропе, ведущей на анабаптистское кладбище. Осторожно. Каждый шаг, каждое движение, я ведь одна, только бы не оступиться, не поскользнуться, только не сейчас. Трава приглушает шаги. Трава со мной.

До кладбища три километра, я считала, то есть почти час ходьбы. На кладбище так и не заменили камеру, которую я стащила. Никто не слонялся между могилами. Там вообще никто не проходил с тех пор. Никаких следов. Никаких граффити. Могилы невредимы. Строгие и четкие. Наверное, в этом и есть разница между еврейским кладбищем, затерянным в лесу, и анабаптистским, тоже затерянным в лесу. Еврейские надгробия склонились одно к другому, как будто беседуют, некоторые вроде пришли к какому-то заключению, другие нашли повод для дальнейших разговоров, поскольку вопросы так и остались нерешенными. А в анабаптистских надгробиях есть что-то от их образцовых хозяев.

Потом я отправилась к тропе здоровья.

До нее еще два километра.

Всего пять километров, а если туда и обратно, то десять. Для меня это три часа ходьбы в день, если я захочу повторять этот путь на неделе.

Темнело. Со всеми мерами предосторожности я добралась до тропы здоровья.

Две суровые гигантские скалы, которые мы с Григом обнаружили, когда однажды пришли сюда вдвоем, нависали над широким, как поляна, перекрестком двух дорог. Видно, что люди здесь бывают. Но сейчас никого. Только какая-то странная атмосфера, сгущающееся ощущение нереальности. Такое мы испытывали — этого не может быть, — читая онлайн «Либерасьон» или «Монд», две газеты, а не одну, как раньше, надо же было ознакомиться с тем, что происходит в мире. Две газеты самое то, говорил Григ, хотя до этого утверждал, что ничего ему не надо.

Я уселась между двумя гигантшами. Словно в трещину. — Трещина между чем и чем? — спросит Григ, когда я вернусь. Он обожал все, в чем чувствовалась пульсация смерти, это его веселило. — Гранитная трещина эпохи антропоцена, и ничего другого.

Я долго сидела так в своем убежище, постепенно утрачивая собственные контуры и даже личность, все свои личности, тьма и ночь давно стали моим жилищем. И все же дрожала от озноба, ведь ночь, как ни крути, отнюдь не хороша. Густонаселенная. Глубинная. Первобытная. Охоты, битвы, казни. Это надо любить. Единый зверь, слепленный из всех зверей, из всех энергий, в двух шагах от меня. И небо, видное в гигантский просвет лесной поляны, в нескольких миллиардах лет от меня. И повсюду тишина, такая, что слышно, как падает иголка с ели.

И ничего другого этим вечером.

И темно, что как раз не странно. А кто гуляет по ночам?

В последующие дни я уходила днем, накормив двух своих пансионеров. Что очень пугало Йес. Теперь я ей заявляла: Ждать. Не знаю почему, но это пугало ее, как и сам факт, что я ухожу. Она встряхивала ушами, начинала дрожать, подвывала: «о-о-о». Я успокаивала ее. Я ей говорила: Пойду посмотрю поближе. Подожди, я вернусь. И повторяла: Подожди. Ты маленькая прирученная собачка, твоя задача — охранять дом. А я немножко одичавшая женщина. Мы дополняем друг друга. Потом выходила через заднюю дверь, шла вдоль моренных отложений по диагонали и углублялась в лес. Проезжей дороге я предпочитала тропу, откуда можно было видеть дом, Йес, которая, сидя на пороге, следила за мной глазами.

Я давно уже ходила на эту огромную поляну в конце туристической тропы: с тех пор, как ее облагородили и сделали что-то вроде парка. Это была моя терраса кафе, до тех пор, пока не переменилась погода и не задул странный ветер. Общественные парки довольно уютные места, где, как и в любом другом месте на Земле, могут случаться волнующие встречи, так бывает и в Буа Бани, и в Вашингтон-сквер.

Когда мы только поселились в здешних краях, на этой поляне, обжитой лесорубами, земля была изрыта тракторами, в комьях грязи, завалена срубленными стволами — чуть ли не единственная горизонталь среди гор с головокружительными склонами. Но в прошлом году тут поставили столы и скамьи из бревен. Колеи исчезли, и теперь землю покрывал ковер еловых иголок. Появился щит с призывом совершать полезные для здоровья прогулки. Иногда из собранных здесь же гранитных осколков сооружали кострища, и в каменных чашах виднелись почерневшие головешки. Я ходила туда, чтобы хоть изредка посмотреть на людей. Но ходила скрытно. У меня там имелось свое место. Между двух нависающих скал. В будни здесь никого не было. А вот по воскресеньям настоящие нашествия. Велосипедисты в панорамных очках, переливающихся зеленым, синим, красным, горожане в светло-зеленых или сиреневых спортивных костюмах, оставившие свои автомобили на небольшом паркинге внизу. Молодые мамаши с колясками. Совершенно нормальные люди, гуляющие только летом и только в хорошую погоду.

Но сейчас как раз не лето и погода плохая. Я сидела на своем месте. Я ждала.

В августе здесь ставили дощатую барную стойку, и гуляющие могли присесть с бокалом колы. В остальные одиннадцать месяцев царила заброшенность. Наверное, этого я и ждала — заброшенности. О, уж я-то хорошо знала, что такое заброшенность. Я познала заброшенность. Мне было одиннадцать лет. Я была маленькой растерянной девочкой. Заброшенность была неотделима от меня, как сестра-близнец, я спала на ходу и не могла пробудиться, я спала среди бела дня на лавках Лесной школы, дрожащая, с голыми ногами, худая, как спичка. Этой девочке даже в голову не приходило написать маме, что нельзя бросать ребенка в интернате в Бриансоне. И все же именно в этом «спанье на ходу» я открыла могущество простых земных вещей. Например, подушки, я умоляла свою подушку что-то сказать мне на ухо, но она молчала. Иногда по утрам в умывальной комнате, окутанной влажным паром из-за множества открытых кранов с горячей водой, среди толпы девочек, ни одна из которых не была моей подругой, ведь все они возвращались по субботам домой, а я нет, умывальник шептал мне: подойди сюда, дорогая, подойди, умойся. А на кожуре апельсина, что подавали на десерт в столовой по субботам, я могла разобрать какое-то коротенькое слово, вытатуированное фиолетовой краской, словно код, непонятный другим. А еще весной внезапно на лугах появлялись мои маленькие подружки, я встречалась с ними по воскресеньям, это кажется невероятным, и все-таки да, маленькую одиннадцатилетнюю девочку пускали гулять одну в горах, вернее, не то чтобы одну, а со своей сестрой-близняшкой, Заброшенностью среди цветущих нарциссов. Сердцевинку нарцисса я представляла именно сердцем цветка, между нами — нарциссами и мной — что-то происходило, мы узнавали друг друга, других сердец, кроме сердечек нарцисса, там не было, и правда, они были открытыми и идеально круглыми, окаймленными огнем, и мы общались.

45

С тех пор как я повадилась сидеть в засаде над туристической тропой, Григ и Йес, решив, что я их бросила, особенно сблизились. Йес, казалось, зауважала Грига и стала испытывать к нему товарищеские чувства. Григ был польщен. Не знаю, кому из них пришла в голову мысль устроить стойбище под кухонным столом, за которым трапезничали многие поколения анабаптистов, почти монастырским столом почти черного дерева. Невозможно описать, какой бардак творился на столе теперь, три столетия спустя. Под столом тоже. Одним столом они не ограничились. В своем импровизированном жилище двенадцать метров в длину Йес и Григ устроили помойку, для начала стащили туда мои старые выцветшие платья семидесятых годов. Рваные свитера. Потом книги. Словно пытаясь приглушить горечь моего предательства, а может, из-за недостатка освещения, но Григ как будто хотел подчеркнуть свою незначительность, кстати, он всегда повторял мне: Не надо тут строить из себя. Зато Йес, наоборот, стала много о себе воображать, и когда я возвращалась затемно и начинала готовить ужин, она, заслышав малейший шум, вскакивала, навострив уши, ворчала, словно оберегая от опасности речь. Книжный магазин, которому угрожала опасность. Потому что день ото дня пространство под столом медленно превращалось в провинциальную библиотеку, до медиатеки еще не дотягивало, или в заброшенный монастырь, или в лавку разорившегося букиниста, или в логово прожженных циников.

Когда я брала палку и закидывала за спину рюкзак, я знала, они, двое сообщников, только и ждут этого момента, мечтают остаться наедине, чтобы, распластавшись на полу, провести время с Рамю[72], куча книжек в белой обложке из кожзаменителя, или с Шатобрианом и его «Замогильными записками», темно-синяя кожаная обложка, или Томасом Бернхардом, разрозненные пожелтевшие томики карманного формата, криво склеенные, но сойдет, и ни одного романа. Трио Бернхард — Григ — Йес просуществовало довольно долго. Я с удовольствием оставляла двух старых ворчунов в компании Йес, которая, похоже, совершенно не страдала, охраняя свое стадо из двух баранов, одного черного от ярости, другого черного от тревоги, первый что-то злобно бормотал, второй напевал, отгоняя страхи.

Потом пространство под столом превратилось в нору. В этой норе с ними поселился Кафка, они, люди и животные, жили дружной общиной, готовя свой процесс.

Григ и Йес читали запоем. А еще оба они были безрукими и, если я возвращалась поздно, не могли сварить себе рис. Ну Йес — это понятно, но Григ! Они решили, что готовить буду только я, и даже пальцем не желали пошевелить, если я запаздывала. Они ждали моего возвращения ровно до двадцати двух ноль-ноль. Если я приходила в одиннадцать, они все равно ничего не делали, хотя и были очень голодными. Зато после ужина помогали мне с посудой. Одна вылизывала тарелки прямо на полу, счастливая и довольная, другой, заявив для начала: Я сделаю все завтра утром, сейчас все равно ничего не видно, в конце концов, ворча, вставал к раковине. Один, я даже знаю, кто из них, огрызался и был совершенно невыносим, и он же на следующий день трогательно пел дифирамбы, как на картине «Возвращение с рынка»[73] из Лувра, ее репродукция висела у меня над газовой плитой среди кастрюль.

46

А я ждала, усевшись между двух моих гигантов, вокруг был лес, лиственный и хвойный, и оцепеневший хаос вздымающихся скал.

Этот хаос и заброшенность особенно остро ощущались днем, вся земля была отдана во власть хаоса — хуже того, земля была отдана во власть убийц.

Я устроила себе кресло из ветвей, которое можно было принять за воронье гнездо — привет Фаунии из романа «Людское клеймо» Филипа Рота, моему любимому женскому персонажу, — сиденье было удобным, а я невидимой. Чувствовать себя невидимой? Да это настоящее чудо. Открыть термос, выпить горячего чая, и тебя никто не видит!

Удобно устроившись, я словно становилась единым целым с гранитом, содрогающимся всей своей кожей — кварцем, полевым шпатом и слюдой. Единым целым с ветками дрока, зеленого даже зимой, их запах был острым и едким, как сама жизнь. Жизнь едкая и острая. Это ее истинный вкус. Изысканная едкость дикарства. Иногда жизнь отдает горечью, это лучше, чем едкость, неподслащенная горечь, как у водки, настоянной на корнях горечавки, иногда я брала с собой небольшую флягу, в общем, никогда я не чувствовала себя так хорошо, как здесь, когда сидела в этом своем кресле, никогда не испытывала такого наслаждения — я больше не принадлежала к человеческому роду и при этом внимательно вглядывалась в тех, кто проходил мимо.

Первая засада. День. Я едва успела угнездиться на своем привычном месте, как на дороге появилась девица в большой, не по размеру, мужской куртке до колен, с рюкзаком на спине, в военных ботинках. Чуть позже, буквально в паре шагов от меня, почти задев, но даже не догадавшись о моем присутствии, пробежал подросток, раздраженно бубня себе под нос: Я приемыш, я приемыш. Тоже с рюкзаком.

А потом еще то ли девица, то ли парень, с пирсингом в губе, в спортивном костюме. А может, это была военная форма? И тоже рюкзак на спине.

Потом несколько дней подряд никого.

Лиса.

Потом девочка с романом Дюрас «Боль».

Потом опять никого.

Потом один человек.

Потом небольшая компания.

Не так уж и много. Вроде бы ничего необычного, но чувство, будто происходит что-то странное, это чувство, которое я впервые ощутила осенью, охватило меня с новой силой. Я как будто блуждала в темноте. Блуждала. Блуждающий призрак.

Иногда появлялось сразу человек восемь-девять, они молча садились на скамью. Я могла бы подойти, узнать, что в мире нового, спросить их мнение о чем-нибудь, поинтересоваться, почему они сюда пришли. Но разве я так делала, когда ждала поезда на Восточном вокзале? Разве в тот день, когда я увидела Франсиса Юстера[74], когда тот шел с мрачным видом, бормоча текст роли, как Мартовский заяц, наверное, он ехал в Страсбург давать спектакль по Мольеру, разве я подошла к нему, чтобы спросить, что он думает? Нет. Вот и сейчас я говорила себе: смотри со своего насеста. Не подходи.

Однажды мне все же захотелось выбраться из укрытия, я присела на одно из бревен на площадке. Из-за камней появилась темнокожая женщина, одетая в черное, в куртку с поднятым воротником, высокая, худая, она шла медленно, словно неся на голове корону, и никакого багажа. Она подошла ко мне, словно меня не видя или сделав вид, что не видит, не желая показаться назойливой. Села рядом на то же бревно, сдержанная и неприступная. Такая красивая, что я боялась на нее взглянуть. Черная лань. Грация черной лани. Я косилась на нее украдкой. Она держалась так прямо, так неестественно чопорно и по-королевски надменно, что я даже испугалась за нее. Поначалу я не решалась с ней заговорить. Но все же в конце концов осмелилась. Я спросила: Вы хорошо себя чувствуете? Она повернулась ко мне: Спасибо. А вы? — Вам ничего не нужно? Все в порядке? — Спасибо, что беспокоитесь, я просто очень устала. Она отвернулась и вновь застыла в своей неестественной позе, такой напряженной и одеревенелой, я бы даже сказала каменной, что я тоже не решалась пошевелиться. Затем она поднялась и вновь пошла медленно, словно вслепую, ощупью, так не идут вперед, а пятятся назад, она отошла и села под колючим кустарником, словно слившись с ним. И я подумала, что я бы тоже так хотела. Она так хорошо замаскировалась. Я уже и не знала, где я. В лесу? Или на Восточном вокзале, сижу под информационным табло в ожидании поезда, который никогда не придет, потому что мне нравится ждать, когда ждать нечего, глядя, как мимо снуют блуждающие пассажиры?

Возвратившись в Буа Бани, я подумала, что в каком-то смысле я действительно встретила эту женщину на вокзале. Полянка на туристической тропе стала вокзалом, крошечным вокзалом на крошечной железнодорожной линии, с каменными эскалаторами и пропастями, расщелинами, пешеходными переходами, бревенчатыми мостами, платформами прибытия и отправления.

Как-то раз я увидела, как со стороны дороги, огибающей древние, еще римские плиты, появилась пара, кажется корейцев. Тоже с рюкзаками. Оба очень юные. Они сели на скамью. Такие спокойные. И молодой человек принялся расчесывать свою спутницу, которая сидела, повернувшись к нему спиной, подогнув колени и обхватив их руками, а он все погружал и погружал гребень в длинные черные волосы, струящиеся блестящей волной ниже спины. Он причесывал ее. Ей это явно нравилось, ему тоже. Сцена являла почти гипнотическое сладострастие. Просто невероятную безмятежность.

А я с болезненным наслаждением любовалась, как проходят люди, как иногда они останавливаются, я наблюдала за ними со своих невидимых вершин. Сама не знаю, почему мне нравилось это больше всего. Потому ли, что я сама была невидима, а значит, не принадлежала к роду людскому? Потому что могла любить их, не принадлежа им? Иногда я возвращалась вечером, мокрая, как мышь, а иногда мне казалось, будто у меня лицо ястреба, меня опьяняло ощущение принадлежности к другому биологическому виду. И там, среди представителей этого биологического вида, я была сиротой.

Именно это я там и отыскала: свой сиротский приют.

47

Когда приходила пора отправляться на перекресток, на рассвете, на тусклом рассвете, а рассветы и вправду порой очень пугающие, грязное молоко, испорченные зубы, вкус убийства, было еще совсем темно, и в этой темноте, прежде чем уйти, я разжигала огонь.

Часто я возвращалась, промокшая до нитки. У меня же нет непромокаемого оперенья, плотного мехового покрова тоже нет, а еще нет глянцевой листвы, а есть прилизанные волосы, с которых стекает вода. Что за дьявольский хохот? Зачем я оборачиваюсь, чтобы убедиться: за мной никто не идет? Почему мне все тревожнее?

Зато Григ, как мне показалось, стал до странности беспечным. Хотя не совсем. Ему хотелось знать все о людях, которых я выслеживаю. В подробностях. У одного были ботинки явно не по размеру. У другого рука на перевязи, а тот все время прихлебывал из фляги. А какой у них был спальный мешок? Он хотел, чтобы я рассказывала ему о таких увлекательных штуках. А я что? Только какие-то мелочи. Телефон у них был? Вот, кстати, нет! Странно, но ни у кого не было телефона, ни в кармане куртки, ни возле уха. — А взгляд? Как не знаешь, Софи, ты совершенно не умеешь наблюдать. — Слушай, Григ, если надо, пойдем со мной, будут тебе и подробности, и все остальное, заодно объяснишь мне, зачем тебе все это, а то я и вправду не понимаю.

Что же происходило?

Выходя из дома, куда мы попадали?

Неизвестно. Неясно. Фигуры передвигались. А главное сказано не было. Отчетливо сказано не было. Как всегда, воссоздавать несказанное предстояло нам. И нам же находить во всем смысл. А кто знает, что там за смысл? Плевать на смысл, говорил Григ. Моя речь была полна глаголов типа появляться, возникать, показываться, тащиться, садиться. Я пыталась донести до Грига, что всего лишь свидетель, одуревший от перехода из одного состояния в другое. Что ему не надо высмеивать меня, писа-тельницу, которая умеет описывать колючие кустарники, но не умеет наблюдать за людьми. Что у меня своя роль, всего лишь маленькая роль — говорить о мутациях кустарников.

Он, Григ, желал знать все, и в то же время ему хотелось, чтобы я все бросила. Он снисходительно говорил мне: Слушай, охота тебе участвовать в этой свалке, не ходи туда. Не пытайся усовершенствовать мир. Мир останется миром, это вообще мерзкая история.

Но у меня не получалось.

Вернее, я сама этого не хотела, предпочитая великую битву за жизнь.

Принимая Землю такой, какая она есть.

Мудрость — это не про меня.

48

Примечание: Тут надо рассказать про то, как появился олень[75]. Иногда олени являются нам, так сказать, удостаивают своим явлением. И нас пробирает дрожь.

Интересно, чьи это олени? Префектуры? Президента республики?

Моего читателя, старого месье, так потрясла встреча с оленем, что от волнения он не мог произнести ни слова.

И была еще одна женщина, немая, она тоже не смогла рассказать мне о своей встрече с оленем.

49

Я лежала в высокой сухой траве на анабаптистском кладбище — Йес осталась с Григом — среди надгробных камней и длинных стеблей, уцелевших с прошлого лета. Был час первой звезды, я осознавала близость к мертвым и даже лежала в той же позе, что они, а еще чувствовала такую гармонию с миром, что пыталась найти отличие между мертвецами и мной. И не находила. Ощущают ли мертвые вечернее умиротворение? Почему бы и нет? Мертвые действительно мертвы? А живые действительно живы? Может, мы просто перебираемся в другую постель?

Внезапно меня заставил подскочить громкий бум-бум-бум.

Появился мотоцикл, потом еще один. За рулем первого сидела девица, были видны выбившиеся из-под шлема волосы, за рулем второго, возможно, парень, во всяком случае, силуэт более крупный.

Подъехав к кладбищу, девица соскочила на землю, подбежала к парню, который еще оставался в седле, и стала хлестать его по каске мотоциклетной цепью, тот не стал ждать продолжения, развернулся, бум-бум-бум, и исчез. Девушка сняла шлем, встряхнула черными волосами до плеч, два вороньих крыла, и вдруг заметила меня. Бросила мне: Всегда надо иметь при себе мотоциклетную цепь. Полезная штука, можно отбиться. И копы не прикопаются, если попадешься, это же не оружие, висит себе на руле.

Девушка была такой живой, задорной, в черных кожаных доспехах и шлемом в руке.

Я залюбовалась ее мотоциклом, черным, как и она сама.

— Боковые кожухи я сняла. Никаких финтифлюшек. Только рама и механика. Я за радикализм. — А что это вообще за штука? — Это не штука, это гораздо лучше. Это «Сузуки DR750». Вернее, то, что от него осталось, он делает бум-бум-бум, а GS нет. Ты можешь сварганить рэт-байк из чего угодно, из любого хлама. Тут такая мешанина, немного от «Сузуки», немного от «Тенере», немного от «Трансальп», и еще какая-то фигня. Можно из чего угодно состряпать, вообще из чего угодно, только по правилам, сама понимаешь, это вопрос безопасности. Хороший бак, хорошее седло. Можно спереди присобачить голову куницы или оленьи рога, да хоть рог носорога. Или примотать проволокой всякие игрушки, болты, черепки, все, что захочется. В общем, помойка на колесах. Я этими глупостями не увлекаюсь. Когда машина пачкается, можно быстренько покрасить прямо по грязи и ржавчине. Черной матовой краской из баллончика. Не знаю почему, хотя нет, знаю, мне хотелось полного трэша, как в фильме про безумного Макса. И никаких логотипов! Видишь, вообще никаких. Все ободрали. По максимуму. В общем, такой постапокалиптический вариант. Нищебродство, свобода и опасность. Это секси. Как будто сливаешься с этими железками, сливаешься со всей махиной. Мотоцикл — это секси. Такой вот фак. Мы особенные. Мы не Выжившие, мы свободные. Мы клали болт на все, и на будущее тоже. Автомобиль — это фигня, никакой свободы. Байк — вот это свобода. Все запретные тропы — твои!

Я подумала, это как написать роман. Свою колымагу собираешь черт знает из чего, цепляешься за нее, несешься, катишься, и ты свободен. И все запретные тропы — твои.

Перед тем как уехать, уже в седле, она запустила руку за пазуху куртки, и оттуда высунулась маленькая треугольная кошачья головка, высунулась, чтобы глотнуть воздуха. Девушка еще раз прокричала: Катиться, сливаться, свобода, скорость, опасность — это секси! И я крикнула ей тогда: Тебя как зовут? — Адриенна! Вообще-то, по жизни я плиточница! Плитку кладу. А другая жизнь — мой байк!

Было уже темно. А я забыла палку. Обратно я добиралась целый час, половину пути на четвереньках, камни, папоротники, буквально на четвереньках, что оказалось вполне возможно, и даже благоразумно. Миновала полночь. Когда я вернулась, все спали, дом, книги, Григ и Йес. Я даже не стала зажигать свет, я ориентировалась в помещении, как лунатик, дотащилась до кровати, вылупив глаза в темноту, и рухнула на постель, не раздеваясь, кажется, прямо на Грига. Нет, на Йес. И тут же уснула, голова моя касалась головы Йес, а правая вытянутая рука — черепа Грига. Спать вместе, как единое целое, Григ, Йес и я, мы воспринимали мир одинаково. Берлога сплачивает людей и зверей.

50

Я продолжала сидеть в засаде. Только поменяла расписание. Теперь я выходила рано утром. Еще до рассвета. Было совсем темно. Я по-прежнему ничего не писала. А вечером могла только рухнуть на кровать. Я ходила туда ради удовольствия посидеть в своем кресле из ветвей. И ради самого пути. Туда и обратно.

На пути туда, как и на обратном пути, я никогда никого не встречала, потому что никогда не ходила по проторенной дороге, всегда срезала через ельник — то есть людей не встречала, зато встречала скалы. Их тела. Это не так уж просто, реальность как она есть, конкретика и естественные науки. Впрочем, реальности как таковой не существует. Все — незримые замены и подстановки, система коммуникаций, QR-коды, читальные залы, неизвестность и бесконечность. Например, скалы, неотступно преследующие лес, казались безжизненными гранитными массами, но если я замирала, они замирали тоже. Я уходила, и они уходили. И не только скалы, еще и замерзшие луга с едва пробивающейся травой: я приближалась к ним, они приближались ко мне. Повсюду предвкушение движения. Когда я шла, то чувствовала, что все вокруг готово перемещаться вместе со мной. Это была просьба с их стороны. Просьба — это важно, просьба извне, желание, даже если ты не уверен, что просьба и в самом деле «извне», что она исходит не от нас самих, а откуда-то снаружи. А как это узнать? Мы сталкивались. Мы были на одной волне, мы вместе вибрировали. Вибрировали леса и луга, качались, спаянные со мной в одном постоянно меняющемся пространстве.

Чтобы возвратиться на тропу, мне нужно было пройти через лес. Мы встречались и сталкивались каждый день. И я уже не могла понять: леса шли навстречу, повинуясь нашему призыву? Или рядом с нами, как спутники, разделившие нашу судьбу? Не менее 17 500 видов деревьев находятся под угрозой исчезновения. 140 видов уже исчезли. И более 440 видов вот-вот исчезнут.

Вымокшая до нитки, я скольжу по грязи, как водомерка по поверхности пруда. Примечание в блокноте. Мое? Уже и не знаю. Отпечаток лапы и грязный след. Подснежники бессловесны. Все безмолвно, беспокойно, но безмолвно, не слышно вообще ничего. Ничего хорошего вообще-то, меня не отпускает тревога. И все же какое счастье быть здесь, одной, невидимой. Ну и кто в такое поверит?

Неистовость ветра, обнимающего плечи, влажное покрывало ручьев и мхов, чьи-то смешки.

Я долго шла через лес, вниз наискосок по склону, не по тропе, а наугад, перла напролом. Теперь я подбираюсь к Буа Бани. Мне нужна палка. Я подобрала одну. По всему склону буковый лес. Одни буки. Может, здесь тоже звучала какая-то «просьба извне», эдакий «зов предков»? А может, буки уже обсудили между собой мое приближение? И их укоренившиеся в земле тела, столпившиеся вокруг меня, присоединились к моему движению? Я чувствую, что они хотят мной воспользоваться, что они навязывают мне свою волю: давай двигайся, шевелись. А сами взгромоздились на меня, вези, мол. А я уже без сил, я запуталась в телах деревьев, продолжая карабкаться по склону. Я замедляю ход, с трудом отрываю ноги от земли. Мои руки — раскачивающиеся ветки, ноги — огромные вырванные из земли корни, которые я волочу, тащу, тяну за собой, они идут вместе со мной, а прохладная волна от ног поднимается до самой моей головы. Может, это расстройство восприятия из симпатии к лесу, из сочувствия? Или из-за усталости? Что-то переходит от них ко мне. Я чувствую себя медлительной и неповоротливой. И настойчивой. На перевале холодно. Дует ветер. Я пытаюсь идти быстрее, но больше десяти метров сразу не одолеть. Перевожу дыхание, волоку свое барахло, и вот наконец выхожу на дорогу к Буа Бани.

Я возвращаюсь домой, домой во всех смыслах.

Падаю на стул и чувствую, что лес отступил. Отхлынул. Откатился от кухни, как отлив. Я цепляюсь за стул, чтобы меня не унесло прибоем. Но по-прежнему ощущаю лимфатическую систему стволов, пульсацию пробуждающихся почек, чувствую, как меня отрывают от корней, оставляя одну на берегу, это самое странное, что когда-либо со мной происходило.

Чуть позже я прихожу в сознание, с виду целая и невредимая. И тогда, боясь утратить стремительно ускользающие ощущения, я их записываю, мои поспешные каракули захватывают их, как трофей. Ритм покачивающихся ветвей уступает место интонации, их переплетение — синтаксису. Моя кисть уже не пять пальцев, а четыре просвета между пальцами, словно, помимо опыта ходьбы, мне досталась от дерева слоистость его коры.

Помнишь, говорила я себе, помнишь, как деревья умеют рассеивать свет.

Когда пелена дождя рассеивалась, я видела Юнгфрау[76] с острыми пиками.

Времена были всего лишь смутными, как всегда. Но теперь в них зияла черная дыра, которой не было прежде. Или была, но мы ее не замечали. Время совершало свою работу, как раньше, но было чуть более темным, чуть более дырявым. Мир прохудился, отрицать этого было больше нельзя. Дыра всасывала нас. Григ напевал: It’s not dark yet, but it’s getting there[77]. Он говорил, что к этому постепенно привыкаешь, вот и всё. Привыкаешь к худшему. То, что прежде представлялось невыносимым, теперь казалось привычным. Григ привык к невыносимому, уж я-то об этом знала, ведь это я покупала для него в табачных лавках упаковки «Амстердамера». Я брезгливо брала их двумя пальцами, стараясь не смотреть на жуткие картинки: почерневшие легкие и все такое. Ну и интернет делал свое дело, вываливая все без разбора, правду, вранье. Да, мы привыкали. Я привыкла даже к прогулкам по тропинке.

На туристическую тропу я ходила все реже. Впрочем, все замедляло ход. Или это я становилась медлительней.

51

Порой я уходила из Буа Бани по нижней тропинке, той, что петляла по лесу, было там одно место, где роща скрывала дом. Я искала его глазами, а он исчез. И я думала о том, что мы тоже исчезли, Григ, Йес и я. Стали чистой фикцией. Книжным вымыслом. Возможно даже, нас никогда и не существовало. Или мы не существовали, существуя, несуществующее существование: оксюморон, сочетание слов с противоположным значением, это вполне возможно, просто такой способ мышления. Постепенно исчезновение становилось не просто зрительной иллюзией: оно превратилось в наслаждение. Я специально отправлялась на это место, именно на это, чтобы поискать глазами наш дом. Он был — и его не было. Иллюзия. Я единственная знала, что он прислушивается. Что он слышит, как я ухожу. Вокруг нас все прислушивалось. И гармония с этим местом, мое врастание в него и сращивание с ним, определяла мою сущность: я сама сделалась этим местом, и там же я исчезла. Исчезла, чтобы работать. Я наконец примусь за работу? Писательство требует наличия другого времени, протекающего параллельно с обычным. Жить в этом мире полноценно, интенсивно — и не жить в нем. Быть живой и мертвой.

52

Однажды днем в конце марта пошел долгожданный снег. Мы не зажигали свет, чтобы лучше видеть, как за окном кухни падает снег. На следующий день он исчез.

Через неделю вечером снег пошел снова и на этотраз прекращаться не хотел. Снег шел весной. А зимой было тепло. Сейчас как раз была весна, значит, снега было ужасно много. В тот раз Григ лег спать рано, словно сомлел. А я спать не могла. Смотрела, как наметает горку снега под дверью, думала о том, что большая лопата осталась в пристройке, служившей нам гаражом, это метрах в пятидесяти от дома. А дверь продолжало заметать. Все спали. Дом спал. В пять утра я прежде всего разожгла огонь. Выпила чаю. Потом оделась, шапочка, носки с отрезанными пальчиками. Взяла кухонный совок для мусора, вышла из дома, за порогом меня ждала бесконечная белизна, и я принялась делать проход, вернее, прорывать траншею перед собой, три взмаха совком, один шаг, три взмаха совком, еще шаг. К пристройке я пробиралась целый час. Но никогда я не чувствовала такой эйфории, снег — он вообще ей способствует, я смеялась от счастья, что живу и что сама могу справиться с непривычной ситуацией.

Примечание: На улице снег. На кровати одежда. Ботинки сохнут плохо. Мы в безопасности. Наслаждение.

Я продвигаюсь медленно. Йес отбегает, возвращается, катается по снегу, отряхивается, снова катается, потом, забыв обо мне, припав носом к земле, принимается читать письмена, начертанные невидимыми молекулами. Ее морда припорошена белым. В какой-то момент я слышу, как она тявкает и визжит вдалеке. Зовет меня. Я бегу. Она лежит неподвижно. Не может пошевелиться. Я беру ее на руки. Она весит килограммов пятьдесят. На каждой прядке шерсти болтается снежный комок. Спотыкаясь, мы возвращаемся домой. Я разуваюсь, вытираю волосы. Склоняюсь над ней, один за другим выбираю из шерсти круглые снежные комки, каждый по полкило весом. Под животом, на лапах, вокруг шеи. Почувствовав облегчение, она — хоп! — прыгает на кровать королевских размеров, вытирает о покрывало морду, спину, визжит от радости. И прямо там засыпает. Ей снится сон. Переживает ли она во сне заново свою прогулку?

Однажды снежным вечером, невероятным снежным мартовским вечером кто-то постучал в дверь, такого с нами до сих пор не случалось, чтобы кто-то стучался к нам в темноте, да еще и в такую погоду. Иди посмотри, сказал мне Григ, смелый, как всегда. Одной рукой я придерживала лающую Йес, другой открыла дверь. Какой-то молодой парень. Я сказала, она не кусается. Было в нем что-то простодушно-наивное, нам даже сделалось стыдно за свою подозрительность. Он походил на хрупкого Эррола Флинна[78]: аккуратно подстриженная бородка и усики. Я пригласила его войти. Он весь промок и держал в руке намокшую карту. Развернул ее и попросил уточнить, где мы находимся. У него были длинные тонкие руки. Я сказала: видишь этот маленький прямоугольник, мы здесь. Это Буа Бани. А он сказал: мне нужно сюда. И указал пальцем выше и левее по карте, на крошечные кружочки, изображающие моренные отложения, большие скалы, образующие террасу. С него тек растаявший снег, но карта сохранилась хорошо. Он сказал: это влагостойкая бумага. Он прибыл сюда накануне и установил палатку чуть выше.

А как ты тут вообще выживаешь? — У меня военный паек, и одежда хорошо защищает от холода. Я перед отъездом купил все, что нужно, в магазине «Бывалый турист». — Но что ты тут собираешься делать? Он был очень худым. В путь отправился три месяца назад. До сих пор Григ молчал, а тут спросил у парня, откуда он. — Я? Из Парижа. Я, наверное, не туда повернул после первой горы. Его голос доносился до нас словно через невидимую хрустальную броню, которая, казалось, разобьется от малейшего удара.

Когда он собрался возвращаться назад в темноту к палатке, с него по-прежнему капал растаявший снег. Григ дал ему накидку из промасленной ткани с большим закрывающим плечи воротником, как у Жюля в фильме «Жюль и Джим». Он спросил молодого человека, видел ли он фильм «Жюль и Джим», но тот фильма Трюффо не знал. И Григ стал ему рассказывать, как Жюль кричал Катрин: Да ты сошел с ума, ты сошел с ума! он обожал этот момент, какая забавная путаница полов. Нет, парень этого фильма не видел. Все-таки пропасть между поколениями существует, что ни говори, огромная пропасть, и мы живем, не подозревая об этом. Просто замечаем, что что-то не сходится, а что там не сходится, непонятно.

Его звали Гаэтан. Он рисовал комиксы. Он уже собирался выходить, но обернулся, чтобы сообщить: рисовать — это его работа. Я хочу нарисовать донное течение. Только посмотри вокруг, все движется. Посмотри на деревья, на скалы. Посмотри, они тоже сбегают отсюда, сказал Гаэтан, доставая из кармана блокнот. Мне захотелось это нарисовать. Я уже начал. Стоя в дверях, он открыл блокнот и показал свои рисунки. Скалы выгибали спины. Пни — словно дикие животные, подстерегающие добычу. Капли дождя на переднем плане — планеты. Неслись силуэты облаков, другие силуэты, человеческие, плыли под облаками. Дома с опущенными шторами, запертые рестораны. Попрошайки, призраки. Еще он нарисовал лошадь. Я почувствовала, какая эта была одинокая лошадь, наверное, такая же одинокая, как и Гаэтан. Впрочем, за Гаэтана можно не беспокоиться, пусть все закончится плохо, это неважно, здесь, на Земле, мы проездом, а реальность, если ее увеличивать и увеличивать, пока она не станет совсем огромной, всего лишь вымысел. Интересно, где находится граница между реальностью и видимостью? А между реальностью и невидимостью? Я не нашла.

Хотя парень и замерз, он ни за что не хотел оставаться на ночь. Нет, спасибо. Лучше я пойду к себе в палатку. Ему нужен был этот талый снег. И биение жизни. Да, мне нравится в палатке, это как обряд инициации. Я ответила: Но это жесть, вот сегодня, например, весь день мокрый снег. — Да, жесть. Весь такой хрупкий. И бородка подстрижена, как у Эррола Флинна. Он решил принять вызов.

В палатке наверху он жил пять дней. По вечерам приходил к нам и показывал рисунки. Обожал рисовать вырванные ветром деревья, пни, которые после урагана 1999 года так и остались торчать с вывернутыми корнями, вот уже двадцать лет торчат под скалой, а однажды я узнала ту сосну. Другой такой сосны не было, это была та самая, под которой я закопала пепел Эммы, своей матери, а потом ветер вырвал ее с корнем и унес пепел. Но сосна Эммы находилась далеко, через две долины. Гаэтан не мог добраться туда за один день пешком, это невозможно, разве что перелетел, как Бэтмен, или этот парень в действительности был летучей мышью, или я грежу наяву? Можно было сколько угодно громоздить эти «или», как еще выразить мою растерянность, мое сомнение, я чувствовала, что по спине бегают мурашки. Но Гаэтан уже перевернул страницу блокнота, я так и не спросила, не хотела ничего проверять, а он уже показывал последний рисунок этого дня. Он сказал: Утром наверху навалило так много снега! Снег падал и падал на морены, и они уже были похожи не на гигантских солдат, а на тени, которые луна рядила в фантастические одеяния, а еще на чьи-то спины, вереницы согнутых спин, на нищих в сверкающих лохмотьях, бредущих неведомо куда.

Гаэтан приходил к нам перед тем, как отправиться в палатку, перед наступлением темноты. Открывал блокнот. Показывал рисунки. И однажды утром уехал. Так же тихо, как уходит на рассвете последняя лошадь на Земле.

53

Потом снова шел снег. Снова навалило очень много снега, и Григ читал, тесно прижавшись ко мне в постели.

Когда идет снег, мы читаем.

Или спим.

Он читал, спал, читал, спал, его это вполне устраивало. Время от времени пытался переводить Ду Фу[79]: Книги повсюду, они везде, они на полу, на столе, на постели, они возвышаются и громоздятся, они заполняют комнаты в доме, а может, они заполняют крышу, ведь дом и крыша — та же идеограмма. Это прямо про нас, про наш беспорядок, в нашем доме книги свалены от пола до потолка, и слышен шелест страниц, когда Григ перелистывает Ду Фу, и его брюзжание. Просто поразительно, как он мог брюзжать. И я подумала, ну да, противно хорошо писать[80], а китайское стихотворение так очаровательно, каждое слово — на усмотрение читателя, такое мерцание смысла вдалеке. Смысл дрожит. И наш дом дрожал под северным ветром. А мне казалось, будто мы тоже шли по жизни, дрожа и прячась, как два зверя, и на пути нам встречались другие дрожащие и прячущиеся звери, и вот мы наконец оказались в своем логове. Старые и защищенные. В логове, устроенном наспех из ничего. Ничего — это просто слово. А что, если в этом и была тайна дома, который я хотела очистить от всего, оставив лишь главное? Огонь, воду, дерево. И все же, повторяла я себе, в простоте вещей, окружающих нас, таится некий вызов. И даже самоуверенность. Когда я думаю о последней зиме в Буа Бани, вспоминаю, как же много нападало снега в той ледяной долине. Снег шел и шел, словно в последний раз, как вишневое дерево отчаянно цветет перед смертью, в ту зиму так отчаянно и безнадежно шел снег, что нам в нашем жилище непонятно было, то ли это падает снег, то ли годы. То ли утро, то ли вечер. Девочка или мальчик. Ребенок или старик. Или мышь. Мне-то было плевать на свои пятьдесят лет. А потом плевать на шестьдесят. А потом на семьдесят. Плевать на то, что свисают груди на живот[81]. И на то, что не дни проходят, мы проходим[82], и на женскую психологию, и на писа-тельниц. Уф. Недостойная я женщина.

А мы находились всего-то на высоте 700 метров над уровнем моря. И нападало очень много снега. Тише. Мы говорили очень тихо. Григ что-то ворчал в обществе Ду Фу. Тише. Григ, я вижу, это он, совсем седой, тощий, похожий на мигранта, который мигрирует из книги в книгу. Или мальчишку, ему еще и тринадцати нет, он сбежал из лагеря, в нем какое-то дьявольское очарование, как всегда, впрочем, несмотря на морщинки, следы времени. Он стал много смеяться, как-то исподтишка, смехом ребенка в теле аскета или смехом старого короля, увенчанного бесславьем. Смеялся и листал китайско-французский словарь, в то время как Земля вращалась вокруг себя, как дервиш. Так пьяняще было думать, что Земля вращается, что она еще ни разу ни на секунду не остановилась, что живое живет, и все это со времен Большого взрыва. Или вообще всегда, искони, еще до Большого взрыва. Ведь по этому поводу существует два мнения. Или начало было, или начала не было. Во всяком случае, думать, что еще один год прожит, — в этом было что-то радостное.

А потом подморозило. Все стало жестким. Я пришла в ужас от твердой, замерзшей, серой, как асфальт, земли. Утром я вышла рано. Я была то жаворонком, то совой, но выходила из дома всегда. Внезапно подумала, что это вообще такое? Что там происходит? Что витает в воздухе? Что за тьма меня окутывает? Что за электрические сполохи? Я оказалась в самой сердцевине облака вращающихся элементарных частиц. Я подумала, это Лукреций, это тело, как представлял его Лукреций, оно проходит сквозь меня — и не задевает. Потом я увидела, как облако застревает в ветках орешника в нескольких метрах, огромное копошащееся нечто, напоминающее бурого медведя со сверкающей, будто из крошечных пластинок слюды, шкурой. Наступил вечер, и бурый медведь сделался плотным, приобрел форму двух меховых сосцов, они вытягивались и — шлёп — падали на землю, их трепал ветер, а они раскачивались, эластичные и упругие, становясь все больше и больше. На следующий день сгусток превратился в плотную, неподвижную мохнатую глыбу, скалу, искрящуюся пчелами. Сгусток голода.

54

Наконец наступил апрель. И вправду весна. Вернулось тепло. Я уже не так сжимала зубы.

Теперь я не покидала своего кабинета, сидела, повернувшись спиной к окну, чтобы отстраниться от того, что вне дома. И так весь май.

Йес не покидала пределов Буа Бани. Я больше не боялась, что ее у меня украдут. Наступило затишье. Собака приобрела странную привычку три раза покрутиться вокруг себя, прежде чем сесть, вытянув вперед лапы. И я подумала, а ведь я тоже могла бы так делать. Вертеться на месте, как дервиш, а потом сидеть, положив перед собой записи, обостряя восприятие, и тогда, возможно, получилось бы впустить в себя космос.

В конце июня ближе к вечеру мы с Йес отправлялись за черникой. Она уже поспела. Мы просыпаемся рано. Еще до жары. Карабкаемся по камням. Осторожно. Добравшись до черничной поляны, обе начинаем копошиться и рвать ягоды. Я специальной гребенкой. Йес прямо зубами. Я не съедаю ни одной, все кладу в миску. А Йес обжирается. Мне хочется понять, как это — обжираться. Я встаю на четвереньки. Получается здорово. С помощью языка и зубов отделяю ягоды от листьев. Зубы быстро, одну за другой, срывают ягоды. Если стоять на четвереньках, фиолетовый вкус чернил «Ватерман» становится более выраженным. Более странным. Йес пристраивается рядом и жрет, вот именно что жрет, и вполне довольна, это видно, минут двадцать она, примостившись слева от меня, чуть впереди, жадно ест ягоды, ей нравится быть именно там, где я, потому что возле меня черника крупнее, Йес знает, что я вижу лучше, чем она, но обирает кусты не очень чисто, много оставляет, а я подбираю за ней. В какой-то момент Йес останавливается и устраивается на камне рядом, откуда может наблюдать за всем происходящим, серьезная, сосредоточенная. Иногда подходит ко мне убедиться, что все в порядке, возвращается назад. Она не спит, вообще никогда. Только на своей — нашей — кровати королевских размеров. А теперь наблюдает, недоумевая, как вообще можно спать, здесь так интересно.

На краю леса я останавливалась, говорила себе, все в порядке, можно входить. Лес перечеркнут резкими полосами света и тени. Бурная деятельность без передышки. Хруст и треск, будто всякий вымысел разбивается вдребезги. Шелест. Галоп. Надкрылья жуков раскрываются и смыкаются вновь.

Примечание: иногда я застываю на краю луга, даже не собираясь туда углубляться и все же оборотившись к нему лицом; мне достаточно просто смотреть на него, я чувствую в себе что-то странное и непонятное, приобщение к глубинам, я выпускаю себя на свободу, забываю собственные границы, перестаю существовать или начинаю существовать по-другому и молниеносно устремляюсь к нему, а он, луг, хватает меня и тянет к себе, в себя.

Преодолевать границы — эту способность я с давних пор ценю в себе больше других. Но прорываться надо одной. А человек рядом с вами пусть просто будет рядом.

Ну и откуда ты? — ворчал Григ.

Или: Куда тебя еще понесет? Я ведь тебя знаю.

Или: Скажи, где ты теперь? С кем? С этим деревом? С этим алым закатом? Ну и что ты делаешь с алым цветом? Это почти ревность. Мне кажется, иногда он готов меня придушить, лишь бы я ему сказала. А что, собственно, сказать? В чем признаться? Что мое тело постоянно меняет форму?

Я заметила его, когда собиралась выйти из дома, из его спасительной тени. Он меня не увидел, его интересовало только солнце. Я замерла. Он сидел на узком выступе водосточного желоба, словно на нижней челюсти круглого рта, погрузив лапы в воду, по очереди подставляя под струю сначала одно крыло, потом другое, встряхивая ими. Потом живот, нежно-нежно розовый, как цветок персика, потом спинку цвета утреннего облака, потом головку с узкой черной полоской на глазах, как у бандита. Хитрый сорокопут не просто купался, время от времени он ловил на лету капли воды и пил их при помощи массивного, сжатого с боков клюва, способного прокусить мышку-полевку, малиновку или сверчка. Прежде чем съесть добычу, он обычно накалывает ее на какой-нибудь острый предмет, например на колючку шиповника. Вот он сушит перья, встряхивает ими, приглаживает клювом, долго причесывается. Сейчас улетит. Нет. Снова устраивается на краю желоба. Это сильнее его. Какое блаженство! Целиком окунается в воду, пьет, плещется с таким наслаждением, что я будто сама его ощущаю, никогда еще я не чувствовала птицу так близко.

Такая сильная воля к жизни.

Саламандра предлагает разгадать ребус. У саламандры на влажной блестящей коже черно-желтый код, у каждой свой. Как будто план лабиринта. Каждая саламандра — страж лабиринта.

По утрам я распахиваю дверь, выходящую на луг. И не только на луг. Когда я распахиваю дверь, начинают гудеть мысли и пчелы. Гудит мир. Он всегда был такой. Гудящий и сверкающий. Я думала, мне вот не дается ирония, я не чувствую себя настолько подавленной, от меня еще не отлетели все обломки и осколки, хотя жить без иллюзий — правда здорово. Ирония — это так здорово. Мне бы хотелось стать ироничным пессимистом. Но во мне до сих пор живет эхо, отсвет, отголосок, словно палимпсест рая, который еще можно разобрать, всмотревшись в обломки. И я держусь за эти обломки, я сама часть этих обломков.

Выйдя из дома в очередной раз, я не стыжусь признать, что, вопреки очевидности, мир — это совершенство.

55

Примечание: Я сидела на пороге дома. Мне показалось, что в траве кто-то похрапывает. Наклонилась. Прислушалась. Жаба.

56

Пошел дождь. Луг дымился. Из окна кабинета я вижу какого-то человека в камуфляже, он так гармонирует с цветущим дроком и утренним небом: ярко-желтый непромокаемый плащ, ярко-розовый шарф, синяя каскетка. Вот он останавливается, наклоняется над кенотафом нашей ослицы Литани, пытается разобрать, что я там нацарапала на плитке. Почему мне кажется, что это кто-то из моего прошлого? Это он. Я говорю Йес: Подожди. Во всю прыть спускаюсь по лестнице, даже не набросив куртку, устремляюсь на тропинку, огибающую заросли щитолистника. Надо догнать его, пригласить в Буа Бани, предложить горячего чаю, как будто я и вправду спустя тридцать лет наткнулась на того старого итальянца с потрясающими усами. Поспешая за ним, я уже не уверена, что это действительно он. На повороте вижу его спину, он далеко. Он останавливается и разворачивает карту. Мне хочется радостно крикнуть: Это ты? Но не решаюсь. Я лавирую между папоротниками, по-прежнему невидимая ему, испуганная, с бьющимся сердцем, и, почти настигнув, кричу: Это ты? Человек на какое-то мгновение поднимает голову. Затем вновь утыкается в карту. Мне не удалось разглядеть лица. Я негромко окликаю: Это ты? Но он, похоже, не услышал и не торопясь пошел через заросли цветущего дрока, как будто здесь — и в то же время уже далеко.

Вернувшись домой, я полезла в интернет. Он умер в 2007-м, то есть уже давно. Но я-то знала, что это прошел он, удивительный, необыкновенный, навсегда оставшийся ребенком.

57

Однажды утром Йес внезапно соскочила с подоконника и в ужасе бросилась мне в ноги. Я знала, что загнать ее под стол может даже майский жук. Но сейчас все тельце ее тряслось, словно подавая мне какой-то сигнал. Потом, не вылезая из-под стола, Йес зарычала. Я заняла ее место у окна. Внизу, на повороте дороги, два силуэта. Потом еще четыре. Собаки на поводке. Сколько собак? По телу пробежали мурашки. Наступила ночь. Во мне что-то происходило, и я понимала, что именно: я заперла свой разум на ключ, а ключ выбросила. Я подумала, нет, даже не подумала, а произнесла про себя: Я туда пойду. И добавила специально для Йес, которая о чем-то догадывалась: А ты жди здесь. Вышла, не закрыв дверь. И снова сказала Йес: А ты жди.

Это была группа Выживших, выигравших свою будущую жизнь. Они шли пешком. Они из тех, кто готовится к худшему. На теле бугрились мускулы, на руках синели вытатуированные змеи.

Если бы только у меня был мой карабин 22-го калибра с глушителем и без отдачи. Но его у меня не было. Разоружение — наше всё.

Со всей скоростью, на какую способна, иду через лес, сквозь сумерки, стараясь не сходить с тропинки, и все вбираю в себя, все чувствую и вижу: неистовый цвет неба, свежесть воздуха, а еще запахи, например запах огня, пожирающего валежник. Сердце прыгает в груди. Меня кто-то ведет. Я почти ползу. Метрах в десяти от себя различаю костер, краснеющий в синеве ночи. От его света деревья отбрасывают неправдоподобно огромные тени, заслоняющие все вокруг. Слышу потрескивание веток в огне, буйство костра и все звуки ночи, населенной человеческими существами. А еще, наклонившись, слышу скрип собственных коленей. Я таращу глаза, силясь разглядеть в пьянящем хаосе листья папоротника — бывшего владыки Земли: дай им волю, они заполонили бы всё. Сообщники. Невозможно представить, что же такое загадочное суетливо перемещается меж их стеблей высотой с лошадь или что там притаилось. Все скрыто. Оттуда, из сердцевины папоротника, я таращусь на огонь, который то ярко озаряет сумерки, то вдруг делает их темноту еще более кромешной и беспросветной. Дорогу перегораживают спальные мешки. В ночи алеют кончики сигарет. Путники одеты как шпионы. Скрючились как суккубы.

Раньше я боялась охотников. Доставала нож, будто собиралась скальпировать их на месте. Бывало, обращала их в бегство, просто подходила, держа в руке камень. Даже бросать его было не нужно, они сами пугались. А теперь я подумала, ну хорошо, у меня колени не гнутся, я минут пять буду только вставать на ноги, кости захрустят, они услышат, а ведь это даже не охотники, а браконьеры, убийцы, и я просто бормочу: сволочи, мерзкие ублюдки. И вытираю холодный пот со лба. По-прежнему бешено колотится сердце. У меня бешеное сердце, но что, собственно, ему надо, да ничего особенного. Прыгают в ночи языки огня. Мечутся сосновые ветки. Курят суккубы. Может, это банда, которая торгует наркотиками онлайн? Или продает адреса собак? Оптовые торговцы собаками? Я больше ничего не вижу. Пытаюсь успокоиться. Говорю себе: Ночью все бывает. Но здесь происходит что-то странное, как будто все время ночь, даже среди бела дня. Наше бессознательное вырвалось на простор. В открытое море, под открытым небом. С трудом удается протискиваться сквозь черную материю, какую-то ультрасовременную, не поддающуюся осознанию, густую, отвратительную. Мир сделался невнятным, неясно, что в нем скрыто, но это скрытое выпячивается на поверхность. И эта странность захватывает все, этот уголок леса, эту гору, а еще Париж, Москву, Центральную Африку, Бразилию, и везде рабство, страдания, насилие над людьми, животными, лесами, все в одну кучу. И тогда мне приходит в голову: ночью нам снятся сны, чтобы утром, проснувшись, мы не сомневались, что все вздор, бред, продолжение сна. Мы продолжаем грезить. Мы находимся внутри страшного марева.

В лесу не шевелился ни один зверь.

Сполохи огня освещали высокие сосны, у костра сидели люди, силуэты и тех и других были почти неузнаваемы. Внезапно я осознала, что живу в таком же мире, и при вспышках огня не могу узнать самое себя, слабую и ничтожную, я плачу от горя или страха, твердя при этом: Ты что, с ума сошла, так далеко забраться. Надо отступить. Я с трудом разворачиваюсь, путаясь в стеблях и листьях папоротника. Они хрустят у меня под ногами, как чипсы. Я тоже хрущу. Оставим эту затею. Попытаюсь объяснить это своему телу. Мы с тобой слишком старые, говорю я ему.

Собака ждала меня на пороге дома. И долго она сторожила эту поляну и этот дом? Я рухнула без сил. Она облизала мне лоб, щеки, шею, руки своим нежным, как мягкая тряпка, языком. От нее веяло покоем. Собака, потомок волка, этот посланник животного мира, врачевала раны женщины, вернувшейся из дикого мира.

Женщина, о которой заботится собака.

Еще бодрствующий Григ, которому я рассказала о стоянке Выживших: к внешнему миру у меня доверия нет. Лучше бы ты почитала.

58

Однажды, было одиннадцать утра, я сидела в кабинете и тщетно пыталась разобраться в себе: у меня имелись на выбор двенадцать прологов, пять кульминаций и вместо одного окончания три рыбьих хвоста.

Я захотела сделать чай и спустилась на кухню, где по-прежнему стояла наша супружеская кровать, Григ уже проснулся. Знаешь, сказал он мне, этой ночью со мной случилась удивительная вещь. Сюрприз. Его глаза блестели, будто с ним никогда еще не происходило ничего столь прекрасного. Пока ты спала, я перечитывал «Анну Каренину», продолжал Григ, как и каждое лето. Я как раз читал про Кити и вдруг обнаружил, а ведь я читал этот роман раз пятьдесят, что собаку Кити зовут Крак. И я вспомнил, что мою первую собаку тоже звали Крак. Это было во время войны, мы прятались в Ороде[83], у мадам Рот, мне было пять лет, и ее собаку, которая стала и нашей собакой, звали Крак, ночью я подумал, что мадам Рот так ее назвала, потому что читала «Анну Каренину» и наверняка любила роман, она вообще была романтичной особой, так что эта книга появилась в моей жизни в раннем детстве. Я так обрадовался, когда обнаружил эту связь. Крак, ну ты представляешь, Крак — это такая редкая кличка для собаки, я никогда раньше не слышал, а потом я уснул, и мне снились такие прекрасные сны, просто необыкновенно прекрасные, такие быстрые, один за другим, цветные, и там мама была моя, а отец на войне, в этих снах шалаши, лесные ягоды, полевые цветы, духи в маленьких флакончиках, мама, Рут и рулоны фольги, которые мы однажды утром нашли во мху, ее сбросили для нас с самолета, и нашей жизни ничего не угрожало, это была просто жизнь, жизнь под материнским крылом, жизнь, когда вдруг появился Крак, и мы тогда все трое сидели в шалаше, это был наш последний шалаш, как сейчас помню, из веток орешника с высохшими листьями, и сквозь эти ветки нас было прекрасно видно, и все было кончено, кончено, а Григ, не переставая говорить, все ходил туда-обратно по кухне, как сейчас вижу, потом положил в чашку чайный пакетик, выжал половинку лимона, добавил три куска сахара. Я сказала: Что-то многовато. А ему плевать, потом он налил в чашку кипятка и сказал мечтательным тоном: Послушай, я вдруг подумал о своей библиотеке. О твоей библиотеке. О наших двух детях на краю леса, дети наших детей книг не читают. Кому наши дети передадут свою библиотеку, если их дети больше не читают? Что станет с Анной Карениной? А с Кити? Это меня бесит. И Григ замер, словно увидел перед собой пропасть.

А если дети наших детей никогда не видели ни одной бабочки-радужницы, ни одной бабочки ночной павлиний глаз, ни одной бархатницы дриады с шестью голубыми зрачками, то как они могут вспоминать о них и сожалеть? Эти самые дети, которые никогда не видели ни одного щегла, ни одного красного коршуна, разве могут они сражаться за них?

Некоторое время спустя Григ высказал одно странное соображение: Есть вещи, которые я как будто засунул себе в голову, и нет никакой нужды вытаскивать их обратно. Они есть и всё. Я просто знаю, какие они, эти цвета: белый — дома свихнувшихся анабаптистов, зеленый — озера Мэкс, серебристо-серый — русла потока. Больше мне ничего не надо. Вечером Григ слегка расправил плечи, встал передо мной и заявил: Всю жизнь мне хотелось быть сильным. У меня была мечта, я так ее и не осуществил, знаешь, как в романах Хемингуэя, пройтись по городу и, если на меня нападут, всех раскидать. Хотелось подраться по-мужски, но так ни разу и не пришлось, увы, не дано — значит не дано, я вечно чувствовал себя слабым. А еще я всегда встречал людей, которые мне помогали. Помнишь лесоруба, ему было семьдесят лет, а он на санях привез с гор весь наш запас дров на зиму? Утром просыпаемся, а все уже лежит у дверей. В горах одни аристократы. Потом Григ снова сел, сгорбился, разжег трубку. Мы молчали.

А через несколько дней Григ заболел. Ничего серьезного. Никаких клинических признаков. И все же я очень беспокоилась. Я никогда тебе не говорил, что скоро умру, сказал Григ. Ты сама все придумала, тебе просто хочется поплакаться в рукописи, над которой ты сейчас работаешь. Ну признай же.

Кровать, смятые изношенные ужасные простыни, с которых Григ смотрел на меня с некоторым удивлением.

Еще не рассвело. Я сидела в кабинете, что-то чиркала на бумаге, думала о Григе. Я все время думала о Григе. О том, с какой иронией относился он к цветку, женщине, облаку, а ведь его ирония была просто защитой, посмеиваясь над любовью, он защищался от нее. Он напоминал мне влюбленного, который пытается уберечь себя от возможного разочарования.

59

А потом я поняла, к чему это он, кое-кто из них двоих стал стареть, наверное Йес, ведь собаки стареют в семь раз быстрее, чем люди. Мы впервые старели вместе с нашим животным. И потом, я так и не поняла почему, но они очень похудели, оба, Йес и Григ, хотя я всегда готовила им что-то новое, давала свежие ягоды, красные, черные. Они уже почти ничего не ели, только пили. Они пили долго, медленно, Григ за столом, а Йес из своей миски из нержавейки.

Однажды Григ сказал мне: Интересно, какой ты будешь в девяносто лет. Я: Сомневаюсь, что доживу. Под его глазами краснели большие круги, больше, чем накануне. Мы еще хорошо отделались, добавил Григ, мы везунчики. Здорово быть бедным, кто-нибудь думал об этом? Никаких тебе пиров, бог миловал. И добавил: Мы избежали всех опасностей. Губы его дрожали. Он и правда очень похудел. Тем же утром он собрался пойти, как раньше, со своей пилой, запастись дровами на следующий год. А я сказала, что дров у нас на десять зим.

Мы больше не боялись, что опасность придет откуда-то извне, казалось, мир свыкся с мыслью, что все плохо, он будто стремился к саморазрушению, а мы по-прежнему спали в одной постели, внизу, возле печки, которую разжигали даже летом, в наших северных широтах это было необходимо.

Проснувшись, я смотрела, как они спят. Они все больше и больше походили друг на друга.

И выздоровели они вместе. Я по-прежнему держала в руках бразды правления, сидя в кабинете до поздней ночи, повернувшись спиной к природе, держа ее на расстоянии, отодвигая ее от себя, отвергая, склонившись над грудой записок. Тем хуже для лета за окном. Это была важная фаза писательства: стадия сепарации. Я точно знаю, что если хочу начать писать, мы с природой должны отделиться друг от друга, не быть одним целым. Вставала я очень поздно. Но вообще-то писать я еще и не начинала. Смысл ускользал от меня.

— А может, эта книга будет о собаке? — подумала я.

— Как? Книга об этой собаке?

— Почему нет? Обязательно писать о лисах, волках или медведях? Потому что собака — это, видите ли, домашнее животное? Домашнее! Обыкновенное! Слишком обыкновенное! Ведь собаки есть у всех! А почему бы нет? Книга будет называться «Собака за моим столом».

— Как? Ты хочешь назвать роман «Собака за моим столом»? Но тогда твоими читательницами будут одни дамы с собачками. Оно тебе надо?

— Надо, я именно этого и хочу. И потом, понимаешь, это будет такое щедрое название, для всех поколений, мол, здесь, за нашим столом, мы принимаем всех, все биологические виды, присаживайтесь. Животные? Прекрасно! Все за стол, всем за столом есть место. Открытая дверь, открытый дом, для всех животных, которых позовут дети. Это символ. Манифест. Поверь, Софи, это прекрасное название. Собаку, посланца животного мира, если верить Кафке, зовут за стол люди. Ну пожалуйста, Софи, оставь это название.

Теперь мы постоянно держали открытой дверь кухни, она была открыта ночью, открыта в ночь. Помню этот кухонный уголок на первом этаже, вровень с лугом. Было тепло, мягко, спокойно. Григ и Йес сидели на пороге до самого вечера, дыша свежим воздухом, пока не становилось совсем темно, до последнего сверчка. Тогда-то Григ и Йес повадились не возвращаться в дом, а оставаться прямо там, на краю луга, я, сидя в кабинете, пыталась писать, и когда вставала и подходила к окну, видела их на том же месте. Иногда мне удавалось разглядеть силуэт у водопойного желоба, над водой, силуэт читал, читал медленно, при свете или без света луны, читал в темноте, слившись с темнотой. Разумеется, это был Григ. Часов в пять утра, с первым сверчком, когда темнота начинала отдавать синевой, он возвращался, пошатываясь, отощавший, оголодавший.

За Григом шла Йес.

Они возвращались ранним утром, когда я наконец тоже отправлялась в постель. Я слышала, как стучат по полу их лапы, этот звук я слышу до сих пор, и у меня на глазах появляются слезы, они волочили свои лапы, и я слышала, как их ногти царапают мое сердце. Я исходила тревогой. Они шли друг за другом, спотыкаясь, будто им было по сто двадцать лет. Взбирались на кровать, где ворочались с боку на бок, медленно, тяжело, словно стараясь поудобнее разместить свой мешок с костями. Рядом со мной. Рядом с моим мешком. Что и говорить, мы все трое были тесно связаны. Я уже и не знала, то ли Григ собака с человеческими чертами, то ли мое домашнее животное, во всяком случае, это существо часто видело сны и рассказывало их мне. Вот один из них, который снился постоянно: я стою у подножия горы, это на юге. Вижу пастуха. У него в руках несколько щенков, он показывает мне одного за другим, а потом говорит: на, и дает одного.

И все же Григ менялся.

Я наблюдала за этим вблизи.

Хватит смотреть на меня, Биш, говорил Григ. Мы становились все нежнее, каждый понимал тревогу другого. Иногда случалось воспрянуть духом. Мы надеялись, что все изменится. А иногда нет. Что со мной будет без тебя? Порой я была так близка к отчаянию. Григ был для меня всем. И тогда я подумала, что все, что с ними происходит, — просто хандра, и попыталась начать писать, полагая, что дело именно в этом, писательство — как ритуал заклинания.

Потом Григ сказал: Мне трудно читать. Я плохо вижу. Он уже не мог читать, надо поменять очки, для чего пришлось бы спуститься в долину. А он не хотел. Он больше не читал. Показываться врачу Григ тоже не собирался. Когда он был на консультации в последний раз, у эскулапа в кабинете находилась очаровательная девушка-интерн, еще не получившая диплом врача, и, уходя, Григ сказал: До свидания, мадемуазель, за что получил нагоняй: Сейчас не принято говорить «мадемуазель». В общем, к врачу мы не пойдем.

Это стареющий ребенок.

Старый озорник.

Это был клоун. Григ родился не просто бродягой, а клоуном, превратившим свою жизнь в искусство, которое отказывалось быть искусством. Он не понимал мира, в который его занесло.

Потом я заметила, что Григ не мог больше читать просто оттого, что погнул свои очки, уронив, сонный, голову на книгу. Или при пробуждении. Я их разогнула. Он все равно сопротивлялся, такая уж бунтарская натура. Я спросила: С кем ты сражаешься? Ответить он не мог. Но хотя я разогнула очки, читал он все равно плохо. Тогда я стала читать вслух, что выудила в интернете или в своих бумажных завалах.

А еще Григ рассказывал мне истории. Однажды он спросил, знаю ли я историю Густава Грезера[84]. Знаю ли, где во времена нацистского террора прятался этот анархист в сандалиях на босу ногу, который стал прототипом персонажа Лео в «Путешествии к земле Востока» Германа Гессе. Знаешь, этот тип, явившийся из Трансильвании, оборванный, с длинной бородой, в длинной одежде, ел только сырое? Как философ был близок к циникам. Поэт, от которого не осталось ничего. Ни единого стихотворения. Но зато какая жизнь. Стихи он писал на листьях деревьев и раздавал всем, кого встретит. И очень не любил, когда его называли Гус Грасс, ну ты же догадываешься, это из-за «Листьев травы» Уолта Уитмена. И не забудь, что он переводил Лао-цзы.

Ну и как ты думаешь, Сибиш, где этот поэт прятался от нацистов? Впрочем, наверняка утверждать нельзя. Все, что касается Монте Верита, окружено легендами, и кто знает, где здесь «верита»? Я ответила, что не знаю.

А Григ рассказал, что уже давно интересуется Монте Верита, республикой художников, писателей, философов. Монте Верита — это холм в Асконе, кантоне Тичино, на берегу озера Маджоре. Я полез в интернет, стал что-то выписывать для своей картотеки. Статей на французском очень мало. Эта авантюра зародилась в Восточной Германии, в ее волшебных лесах, ручьях с форелью, подпитывалась ее мифами, а в конце XIX века укоренилась в Швейцарии. В десятых — двадцатых годах XX века Монте Верита стала чем-то вроде мировой оси, лабораторией иллюзий, строительной площадкой грез об иной жизни, в истории человечества такие жизни зарождаются два раза за столетие. Ни одного француза. Хотя нет, один был: Иван Голль. Но были американцы: Айседора и Раймонд Дункан; русские: Кандинский, Бакунин, Ленин, да-да, и Ленин; австрийцы: Мартин Бубер; ирландцы: Джеймс Джойс; англичане: Дэвид Герберт Лоуренс; фламандцы, шведы, венгры, много швейцарцев, особенно из Цюриха и Базеля, Софи Тойбер и Жан Арп; больше всего, конечно, немцев: Герман Гессе, Хуго Балль[85]. Было это почти сто лет назад. Все встретились на Монте Верита. В поисках чего? Иллюзий по поводу некоего будущего? Можно подумать, революции не возвращаются к исходной точке. Можно подумать, существует какое-то универсальное решение. Универсальный бред — это да. Все эти наивные люди, все эти херувимы, у которых вдруг отобрали мечту! Лучше уж оставаться при своих воздушных замках. Самое смешное, что все время одно и то же. Ждут пришествия нового человека, а приходит тот же самый, и снова все ждут.

Совсем как нам сейчас, им надоело натыкаться на тупики современного мира, просыпаться по утрам, когда все свечи потушены. А вот иллюзий по поводу нового мира у них было побольше, чем у нас. Хижины, шалаши, бедность как философия. Леса, солнце, нагота. Религия тела. Хороводы, песнопения хором, и все ради подчинения некоему космическому порядку, противно. Подчинение начальнику.

Мэтру.

Они хотели чего-то основательного. Смысла. Не думаю, что к ним забрел бы Сэмюэл Беккет. Или Джон Кейдж. Люди не воспринимают абсурд всерьез.

Им нужны были факелы, костры, гонги, голые тела, пляски вокруг высоких очистительных костров, языческие шествия, кстати, знаешь, они не захотели принять у себя маленькую девочку, потому что она была еврейкой. Может, с этого момента на Монте Верита все пошло наперекосяк? Кто видел танец Мэри Вигман, подруги Лабана[86], хореографа всех этих плотских празднеств на Монте Верита до 1933 года, и еще геббельсовских Олимпийский игр 1936 года, тот поймет, какой энергии требует эта деятельность. Причем разных видов энергии. Одна решительная, витальная, неистовая, доминирующая, чистая, энергия по Юнгу. Другая вырождающаяся, женственная, обратившаяся к истокам, первобытная. И что самое странное, уже тогда ощущалось сближение и расхождение с нацизмом. Крайне правые, крайне левые, анархисты — все смешалось. Настоящий клубок.

Теперь ты понимаешь, почему Гус Грасс так быстро смылся оттуда?

А потом 1933-й.

Восторженность приутихла. Пришел страх. Нацистский террор и насилие.

Все пытаются скрыться, спрятаться.

Григ ненадолго прервался, затем спросил меня: Разве хижины — надежное укрытие?

Я отрицательно покачала головой.

Возвращаясь к теме разговора, он спросил: Так ты знаешь, где спрятался Гус Грасс? Я-то знаю, я читал, что в 1933 году, знаменательный год, Грезер обосновался в Мюнхене. Он словно испарился, эдакий призрак без документов во времена рейха. Никто о нем ничего не знал. И только в 1945-м обнаружили, где он скрывался, неопровержимый факт, имелась фотография, это точно был он, высокий, худой тип, длинные седые волосы, круглые черные очочки, чем-то похож на Никола Эни[87], куртка, гамаши, да еще в сандалиях на босу ногу, такой вот Ганди в лохмотьях, вдруг возникший из руин тогдашнего Мюнхена. Говорят, что в 1939 году он вошел в центральную библиотеку, чтобы обратиться к трудам Philosophus teutonicus (тевтонского философа) Якоба Бёме, и больше не выходил. Десять лет подряд, под носом у нацистов, он прятался «между скобками текстов», в библиотеке. «Изгнан в родной язык», — говорил он, выбравшись на воздух.

Я ответила Григу, что этого Гуса Грасса мне не особенно и хотелось бы встретить. Я бы предпочла ему одинокого бродягу, у которого от худобы сваливаются джинсы и который рассказывает мне историю другого бродяги.

Тогда я в свою очередь спросила у Грига, знает ли он историю собаки из «Путешествия к земле Востока» Германа Гессе, прообразом одного из персонажей которого, Лео, и был Гус Грасс. ГГ? — переспросил Григ. — Я давно уже спровадил его подальше, как спровадил свое прошлое подростка-мистика, но спровадил не окончательно, он все еще в моей библиотеке, как память о том, каким я был когда-то. Я сохранил «Игру в бисер», а вот «Путешествия к стране Востока» у меня нет. Так вот, сказала я, в «Путешествии» права оказывается одна собака. Книга прямо учит: доверять надо собакам. А не каким-то там «официальным источникам». Собаки беспристрастны, хотя их и приручили. Собаки, которых так ценит ГГ, — представители самых высоких инстанций на Земле. Они непогрешимые, неподкупные судьи, ведь они не принадлежат к Лиге людей.

А мы окружены реальностью и вымыслом, которые без конца пожирают друг друга.

60

Больше Григ с постели не вставал. Йес была в плохом состоянии, еле таскалась по дому. За два месяца до этого у нее была течка, а сейчас, похоже, ложная беременность, соски набухли и причиняли ей боль. И я совершенно растерялась. Тогда-то я и начала различать лица в переплетении веток деревьев. Там, где крона смыкалась неплотно и листья образовывали две прорехи, видела глаза. Трещина в стволе? Рот. Я молилась им, как анабаптисты, по-другому было нельзя, я взывала к этим идолам, созданным зрительной иллюзией, потому что они такие большие, мрачные, могущественные в этом пряном аромате ночи. С ними не чувствуешь себя одиноким. Этим иллюзорным образам я могла бы посвятить десятки страниц. Я зарисовывала их. Они мерещились мне повсюду. Иногда это были черепа с пустыми орбитами. Пустой мир.

Я и вправду думала, что Григ может умереть, что он умрет. Его исчезновение казалось возможным и в то же время совершенно невероятным, как исчезновение мира. В общем, мне кажется, я не совсем уверена, но мне кажется, будто я представила себе, что Григ, возможно, умрет. И хотела изгнать это ощущение из реальной жизни в свои блокноты. В этом, наверное, и был смысл. Даже Григ это заметил.

— Ты опять нашла прекрасную возможность меня уморить. Еще одну. — Он меня предупредил, что на этот раз ничего не выйдет. Он упрекал меня в том, что я хочу избавиться от него. Один раз, да. Но не два же. Не два романа подряд. Два раза — это уже подозрительно. — И потом, подумай хоть немного обо мне. Ты можешь быть по жизни человеком равнодушным, но есть ситуации, когда равнодушным быть невозможно. Уверяю тебя, это нисколько не забавно — быть мужем писа — тельницы, которая только и мечтает тебя уморить. — И я ответила: Нет, все совсем не так. Это просто экзорцизм, так я освобождаюсь от тревоги, вот и всё. Ты же знаешь, что я тебя обожаю. Я что угодно сделаю для тебя.

Это было июльским утром, мы лежали в постели, все трое, Йес свернулась в ногах, оставив нам немного места, такое бывало нечасто.

— Знаю, Биш, я знаю, что ты меня обожаешь, — продолжал Григ. — Но ведь больше никто этого не знает. И вот такие игры, в которые ты играешь, и раскрывают суть вещей. Я-то знаю, в чем дело, потому что тоже обожаю тебя, Биш, и я тоже представлял себе, для этого не нужно быть писа — тельницей, представлял, что ты умрешь. И я наконец освобожусь от тебя. Нам бы так хотелось освободиться друг от друга. Разве можно оставаться вместе всю жизнь, не потеряв самого себя? Я родился на свет, чтобы странствовать. Я бы хотел уйти в конце месяца, отпустить тебя. Я стал изменять себе с первого дня первого месяца, когда захотел наполнить ту бочку вишнями, чтобы потом сделать кирш, надеялся заработать немного денег и пригласить тебя в книжный магазин, чтобы ты выбрала любую книгу, какую хочешь, но я так долго наполнял бочку, что вишни сгнили, и тот парень с винокуренного завода их не взял, а мы с тобой больше не расставались. Прошлым летом мы могли бы отметить нашу бриллиантовую свадьбу.

Ты представляешь? Ты видишь нас?

Что с нами стало?

А что стало с моими странствиями?

Мы тут угнездились и носа не кажем. Как будто на острове. И двигаться никуда не надо. Я считаю, мы все правильно сделали. Все наши дороги ведут отсюда. Мы оставили нормальную жизнь, которая обеспечила бы наше будущее. Оставили синицу в руках ради журавля в небе. Мы оставили наших детей на краю леса. Всё. Мы все сделали правильно, разве что… мы не оставили друг друга. Мы вместе всю жизнь.

На этих словах, взволнованные и растроганные, мы похлопали друг друга по спине, обнялись, став единым целым. И решили еще немного поспать.

Когда мы проснулись во второй раз за это утро, Григ сказал: Ну и как ты собиралась укокошить меня в своей книге? Мне интересно, расскажи. Как ты себе это представляешь? Я не раздумывая ответила: Знаешь, я много размышляла и сомневалась, выбирала между ближайшим будущим и условным наклонением. Это же две совершенно разные тональности. В итоге решила, пусть для взрослого состояния будет ближайшее будущее, а для юношеского — условное наклонение. Смотри, что получается: когда конец будет близок, и сиделка, вызванная ухаживать за тобой, скажет, что ничего больше нельзя сделать…

— Ты что, притащишь сюда сиделку? — перебил меня Григ.

И я напомнила Григу про одного его друга, который пожелал окончить свои дни в хижине, и медсестра приходила ухаживать за ним по вечерам с фонариком на лбу.

— Помню, — сказал Григ, — это мне подходит. Неплохая идея.

Я продолжала: Мне кажется, тебе бы понравилось, если к твоей постели я привела бы попрощаться лесных зверей. Я думала про «Потоки любви» Кассаветиса, помнишь, как сестра выпускает для брата животных, и они вырываются из загона стремительным потоком.

— Нет, фильма не надо, — сказал Григ. — Лучше книга. Когда настанет мой конец, ты успеешь почитать мне.

И Григ рассмеялся своим раскатистым смехом, как мальчишка, которому снится, что он ловит форель в ручье и вот-вот поймает. Я решила, что он смеется оттого, что все потерял, и осталась только Биш, которая говорит о нем в условном наклонении. Как это он оказался в такой ситуации? Умереть в условном наклонении? Он смеялся над собой.

— Ну и какую книгу мне тебе читать? — вновь заговорила я. — Предположим, это будет лето. Июль. Никакой суеты. Тишина, красота, покой. Я открыла бы окно твоей комнаты, выходящее на луг. Аромат таволги.

— Ну прямо смерть влюбленных[88]. Нет, только не это. Придумай еще что-нибудь.

— Ладно. Тогда пусть в последний момент тебе захочется покурить трубку. Я бы набила твоим любимым табаком твою любимую трубку «Бюз-Шокен», как у Жионо. А ты бы сказал: Раскури ее для меня. И молча следил бы, как я медленно выпускаю клубы дыма. А потом каким-то шестым чувством угадала бы — не увидела, а угадала, боже мой — как льется свет.

Есть еще вариант, — добавила я, — но здесь понадобится условное наклонение второго типа, выражающее нереальную ситуацию: и Йес, и ты, вы оба будете на грани смерти, она тоже стремительно стареет, ты же видишь. Однажды ночью кто-то из вас умрет, а когда я проснусь, мне не захочется узнавать, кто именно умер, ты или Йес. Нет, правда, я предпочла бы этого не знать. Я бы чувствовала только тепло выжившего, кто бы он ни был. А потом моей щеки коснулась бы лапа, и я бы догадалась, что это собака говорит со мной своим сильным, чуть сладковатым запахом, шелковистым прикосновением. И я бы поняла.

Это Григ не прокомментировал никак.

Первую неделю после твоей смерти, — продолжала я. — Я бы не могла плакать. Знаешь, как тяжело, когда не можешь плакать? Плачут тогда, когда думают, что кто-то на них смотрит. А если никто не смотрит? И вдруг я бы увидела Йес. И тогда бы наконец заплакала.

61

Было приблизительно 20 июля, черешня налилась сладостью, особенно черная, ведь есть два сорта черешни, черная и красная, красная чуть горьковатая, как будто дает почувствовать, что лето клонится к закату, а черная — квинтэссенция лета.

Хоть мы беседовали лишь в пределах такого безопасного условного наклонения, возможность катастрофы словно обострила у Йес и Грига любовь к жизни. Эта любовь поднимала их с постели прежде меня. Очень деликатно, почти благоговейно они оберегали мой сон, оттягивая пробуждение. Весь конец июля они позволяли мне спать столько, сколько нужно, а нужно мне было много с тех пор, как я стала писать, заклиная смерть задержаться, но стоило мне пошевелиться, я чувствовала, как чей-то язык лижет мои щеки, не касаясь рта, ведь я этого не любила, впрочем, рот я держала закрытым, а зубы сжатыми. Потом шею, лоб, уши. Кто осмеливался приблизиться к моему носу? Поднимался выше, добирался до слезных желез в уголках глаз, сперва одного, потом другого? Вылизывал слезы, они очень нравились, мои слезы, ведь мне иногда случалось заплакать, когда я осознавала потерю, слезы очень трогали их обоих, они плакали вместе со мной над нашей смешанной природой. Как-то утром Григ рассмеялся над самим собой, над своим видом, который и правда был не очень, мой старый седой циник. Мне и самой бывало смешно, что я не соблюдаю правила приличия. Да я и не слишком старалась. Мой язык отвечал чужому языку, целующий меня дрожал всем телом и, отдышавшись, говорил: Настоящий поцелуй, совсем как в молодости.

Так все-таки что с преградой, разделяющей наши биологические виды? Мы ее чуть отодвинули или сняли совсем? Мы обнимались, сплетясь телами. Как далеко зайдем мы в наших отношениях? Только никакого морализаторства по поводу пресловутого межвидового скрещивания. Между нами было все, кроме секса. Мы лишь приоткрыли дверь. Мы остались на уровне детской привязанности. Да мы и были детьми.

Впрочем, как я уже говорила, больше всего Йес любила мой рот, а из всего, что есть во рту, самым чудесным ей казалась речь. Хотя не только речь. Стоило мне подняться с кресла, она тут же занимала мое место за письменным столом. Стоило сесть обратно, она крепко прижималась ко мне, чувствуя, что я отправилась в иные края, восхитительно человеческие, где она, Йес, издревле стояла стражником у ворот. Так что я поставила ей еще одно кресло, напротив моего, куда она запрыгивала и откуда наблюдала за мной, сопровождая в писательских странствиях, вытянув шею, положив подбородок на бумаги, потому что более, чем когда-либо, я была погружена в работу, перебирая, тасуя, связывая главы. Сооружая свою маленькую конструкцию. Что-то вроде хижины. Не замок, нет. Однако я так верила в успех этого жалкого заклинания, я говорила себе, а вдруг оно подействует, ведь еще не конец света, а всего лишь его предчувствие, надо всё попробовать, и я пробовала всё, сидя за столом в кабинете, словно в собачьей конуре.

Вдруг я услышала, как повторяю вслух: словно в собачьей конуре.

Вот это и значит — собака за моим столом. Во всяком случае, до меня вдруг дошло: пишут не для кого-то, не для грядущего поколения, не перед лицом вечности, не бросая вызов смерти, не ради красивого жеста, не чтобы рассказать о своей потере, нет, пишут просто потому, что тебя захватывает язык, как скваттер, который самовольно вселяется в чужой дом. Мне это показалось таким очевидным. Я подумала: мы не что иное, как конура. Собачья конура. А собаку, которая все говорит и говорит во мне, зовут Логос. Это говорю не я, она, и с ней ничего не поделаешь. Она устанавливает здесь порядок. В этом есть нечто библейское. Что можно сделать с тем, кто говорит вместо нас? Кто нас использует? Кто говорит ради того, чтобы сказать? Как удержать неудержимый речевой поток? И чем еще можно быть, если не конурой для языка, для нашего же языка, который разговаривает сам с собой, не обращая на нас внимания?

Ни у кого нет ответа.

В то же время, даже если бы мне и нравился этот образ конуры, я догадывалась, достаточно было выскользнуть в открытую дверь, чтобы избавиться от Логоса. Можно было бы сразу добраться до краев, до пределов, до поросших травой границ, добраться до места, где все превращается в иное состояние, sicut palea[89], в овсяную шелуху, пыльцу, пыль, облако. Слиться с летучими мышами, лисами, ящерами, с мордами, крыльями, торчащими ушами, с бархатом, с шелком диких шелкопрядов, с пятью чувствами, со всеми породами деревьев, с их соком, с их испарениями, с их едкостью, перестать говорить и начать щебетать, журчать, ворчать, хихикать, петь, кривляться и гримасничать, писать на языке трав и лугов, на исконном, довербальном.

Но за мной наблюдали.

Йес тут же вскакивала, если я хватала ботинки, дающие мне суперсилу, способные увлечь меня далеко от письменного стола, моего стола писа — тельницы. И речи не было о том, чтобы я ее покинула. Отныне мое место здесь. А не где-нибудь.

62

Григу становилось лучше. Мы все трое чувствовали себя неплохо. Так что как-то утром, еще в постели, где мы повадились валяться допоздна, Григ снова принялся шутить в духе черного юмора:

— Так значит, Фифи, ты собралась меня укокошить. Ты могла бы, знаю, могла бы, мне-то ничего, а ты могла бы избавиться от меня в своей книге. Нет, не вставай, лежи. Можно еще поспать. Вот только объясни мне, как ты собиралась меня похоронить, ну, когда все было бы кончено. У тебя бы ничего не вышло. Я-то знаю. Ты никогда не смогла бы вырыть достаточно глубокую яму, как рыли амиши, когда им нужно было похоронить одного из своих, если тот не хотел лежать на маленьком кладбище. Потому что я, чтоб ты знала, хочу, чтобы меня похоронили здесь.

— Как бы я справилась, дорогой Григ? О, я прекрасно знаю как. Я уже думала об этом, любовь моя. Когда все будет кончено, совсем кончено, тебе ведь не нужна будет реальность, у тебя все в голове, весь твой мир, так вот, я тебя закопаю под твоими книгами.

— Слушай, Фифи, ты совсем сумасшедшая, — сказал Григ.

И рассмеялся, как ребенок.

В эту минуту в окно ворвалась какая-то мелодия. Она источала аромат жасмина, еще сильнее, чем накануне, у нее был вкус условного наклонения, причем второго типа, вкус сказки. Я словно вновь увидела, как этот чертов Григ заходит в мой кабинет, такое случалось нечасто. Он застывал перед полками с книгами, как в библиотеке, во рту трубка, в руке зажигалка, я слышала ее щелканье и вдыхала запах табака, пока он обшаривал взглядом полки — и хоп! — хватал какую-то книгу, которую так никогда и не возвращал.

— Под книгами, — веселился Григ. — Ну-ка, поясни.

— Под горой книг. Мне даже не нужно будет рыть яму, я воспользуюсь воронкой от снаряда, он в 1945 году упал рядом, хорошо хоть дом уцелел, там осталась большая яма. Когда все будет кончено, я тебя обмою, заверну в простыню, зашью ее, потом с трудом выволоку из дома на плечах и осторожно положу на дно ямы. Затем погружу на тачку все твои книги, думаю, мне понадобится целый день, и завалю тебя ими. Книги — это убежище. Язык — страна.

— Лучше бы тебе их сохранить, там найдется кое-что интересное для тебя. Так, ну а дальше? Какая-нибудь церемония будет?

Вот уже пятьдесят лет я не ходила ни на какие церемонии, ни на свадьбы, ни на похороны. Поэтому ответила: Не знаю. Даже не представляю, как это могло бы быть.

Мы встали.

Был полдень.

Мы съели самый вкусный завтрак из тех, что я когда-либо готовила в Буа Бани, на десерт — черная черешня. Последняя, самая сладкая. Собранная накануне. «Мы оба не хотим, / чтобы ушла любовь», пропела я, выделяя цезуру. Что это? спросил Григ. Откуда ты это взяла? Я нашла на ютьюбе песню Доминика А.

Пока я на тебя смотрю

Ты не исчезнешь,

Пока ты на меня глядишь,

Я буду здесь,

Так значит, день и ночь

Мы бодрствовать должны.

……………………….

Друг друга нам с тобой

Нельзя терять из вида,

И это знаю я,

И это знаешь ты,

Мы оба не хотим,

Чтобы ушла любовь.

После этой песни Григ выглядел счастливым, расслабленным и спокойным, ведь мы дали обещание не терять друг друга из виду.

Он потянулся, а потом рассказал историю с подтяжками. Ты знаешь, я нашел в серии «Плеяды» один роман Жионо, который раньше никогда не читал, «Безумное счастье». Это в каком-то смысле продолжение «Анжель». Чуть похуже. Там есть один тип из Пьемонта, близок к анархистам, его преследуют, и он бежит из Италии на корабле. После долгих приключений оказывается в Лондоне. Его английские друзья находят, что выглядит он неплохо, но Бьянка, его зовут Бьянка, что-то с тобой не то. С тебя все время сваливаются штаны, ты поддерживаешь их руками, как будто они вот-вот упадут с задницы. Они отводят его к портному, а тот не шьет ему новые брюки, а дает подтяжки. И вот это — совсем другой человек. Знаешь что, Сибиш? В следующий раз, когда поедешь в город, купишь мне подтяжки, а?

На длинном обеденном столе лежал квадрат света. Он казался неподвижным, и в то же время как будто сторонился прекрасных вещей, оставшихся на столе после еды, он отдельно, они отдельно. Сверкающие стаканы. Кувшин с водой. Смятое полотно скатерти, большое белое истрепанное полотно, это была старая, отслужившая свое скатерть, которая знавала лучшие дни. В вазочке еще оставалась черная черешня. На тарелках синеватые вишневые косточки. И пчела. Она не шевелилась. На обложке раскрытой книги, лежащей на столе страницами вниз, можно было различить силуэт Роберта Вальзера, уходящего вдаль по снежной равнине. Дверь была открыта. Погода стояла прекрасная. Все было белым. Как будто прошел снег, а на самом деле все было белым от солнечного света. Как быстро прошел день.

Весь вечер в своей комнате Григ насвистывал, как дрозд. Он словно возродился к жизни или только что прошел медицинский осмотр, получив благоприятные результаты. Я слышала, как он говорит сам с собой: я спасен!

Я сидела за столом, Йес, свернувшись у моих ног, следила взглядом за каждым движением. Стемнело, окно было открыто. Я включила компьютер, единственный источник света в темноте, и ко мне пришли наконец первые слова, начало книги. И вдруг летучие муравьи, которых было еще полно, ворвались в комнату из темноты, привлеченные включенным экраном, прилепились к нему, смешавшись с буквами текста, что появлялся под моими пальцами, эти два вида насекомых, знаки и муравьи, притянуло друг к другу как магнитом. Что это был за магнит? Моя маленькая собачка, изголодавшаяся по языку, причем чем сильнее был ее голод, тем теснее она прижималась ко мне вздыбленной серой шубкой, вскочила на кресло, стоявшее напротив моего, положила подбородок на ворох бумаг, наконец-то приведенных в порядок, пристально следя за мною, преисполненная осознанием собственной значимости, словно говоря: я твоя верная стража. Я не могла встать из-за стола, пока не спасу человечество. Она верила в это больше, чем я сама.

На следующий день Йес исчезла.

Может, я отвлеклась?

Может, на секунду заснула?

Может, отвернулась?

Я звала ее.

Я повсюду ее искала.

Не нашла.

С тех пор на месте сердца у меня дыра, и мое тело больше не хочет ничего слышать, а мир вокруг по-прежнему несется в пропасть. Время от времени, сидя за столом, я шепчу ее имя.

Оказывается, можно прекрасно писать и со слезами на глазах.

Примечания

1

1. And yes I said yes I will yes (англ.) — И да я сказала да я хочу Да (последняя фраза романа Д. Джойса «Улисс»).

2

2. Bois-Banis (фр.) — лес, расположенный в Вогезах.

3

3. «Слово для леса и мира одно» — повесть американской писательницы Урсулы Ле Гуин (1929–2018).

4

4. «Слово для женщины — пустыня» — дебютный роман английской писательницы Аби Эндрюс.

5

5. «Женщина есть женщина» — известный фильм Ж.-Л. Годара (1961).

6

6. Цитата из книги «Манифест киборгов: наука, технология и социалистический феминизм 1980-х» Донны Харауэй (р. 1944), известной феминистки, почетного профессора факультета феминистских исследований и факультета истории сознания Калифорнийского университета в Санта-Крузе.

7

7. Контадур — деревня в Провансе, в которой случайно оказался с друзьями французский писатель Жан Жионо (1895–1970). Очарованные красотой этих мест, они решили регулярно там встречаться. Так родились Rencontres du Contadour (Встречи в Контадуре). Этот идеальный мир, о котором мечтал каждый, наконец-то стал реальностью, посреди холмов, сосновых лесов, лаванды и высокой травы. Пятнадцать дней, в течение которых длятся эти встречи, позволяют друзьям Жионо покинуть беспокойную жизнь, которую обычно ведет группа, состоящая в основном из парижских интеллектуалов Это также место для размышлений. Жан Жионо постепенно становится, сам того не желая, своего рода мыслителем, окруженным учениками, всегда готовыми выслушать его и последовать его советам. Действие многих романов Жана Жионо происходят в Провансе, в частности эссе Les Vraies Richesses («Истинные богатства») посвящено жителям Контадура.

8

8. Ду Фу (712–770) — один из крупнейших поэтов Китая времен династии Тан.

9

9. Роберт Вальзер (1878–1956) — швейцарский поэт и прозаик, писал на немецком языке.

10

10. Роберт Крамб (р. 1943) — американский художник-иллюстратор, карикатурист, основатель комикс-движения.

11

11. Имеется в виду «Проза о Транссибирском экспрессе и маленькой Жанне Французской» — поэма французского поэта Блеза Сандрара (1887–1961), в которой он описывает путешествие по Транссибирской магистрали.

12

12. Клелия и Фабрицио — герои романа Стендаля «Пармская обитель».

13

13. «На скате крыши» — роман французской писательницы Анн-Мари Гарат (1946–2022). Богумил Грабал — чешский писатель (1914–1997).

14

14. «L’Usage du monde» — травелог Николя Бувье (1929–1998), швейцарского путешественника, писателя, фотографа.

15

15. Мари-Жорж-Жан Мельес (1861–1938) — французский режиссер, один из основоположников мирового кинематографа, изобретатель первых кинотрюков и пионер кинофантастики. Снял более пятисот короткометражных фильмов, самый известный из которых — «Путешествие на Луну» (1902), фарсовая комедия, пародирующая сюжеты романов Ж. Верна «Из пушки на Луну» и Г. Уэллса «Первые люди на Луне».

16

16. Исследования (гендерные, квир-, культурологические, постколониальные, критические).

17

17. Отсылка к стихотворению Э. А. По «Ворон», в котором прилетевшая в ночи птица повторяет слово «Nevermore».

18

18. Лак-де-Трюите, буквально: Озеро форели — пруд в Вогезах, самый высокогорный из вогезских водоемов.

19

19. Популярная марка губной помады от Ив-Сен Лорана.

20

20. Отсылка к известной книге Рауля Ванейгема «Революция повседневной жизни».

21

21. Международный союз охраны природы и природных ресурсов.

22

22. «Ангел за моим столом» — известный фильм, снятый в 1990 г. режиссером Дж. Кэмпионом по автобиографической трилогии новозеландской писательницы Дженет Фрейм (1924–2004).

23

23. Queer (англ.) — странный, необычный, чудной.

24

24. «The dark side of the moon» («На темной стороне Луны») — альбом известной британской рок-группы Pink Floyd.

25

25. Зеленое электричество — то, что производится источниками, не вызывающими существенных изменений окружающей среды. Т. е. поступает из возобновляемых энергоресурсов.

26

26. Эринит — голубовато-пурпурный минерал.

27

27. «Гарольд и Мод» (1971) — мелодраматическая черная комедия американского режиссера Хэла Эшби по одноименной пьесе Колина Хиггинса.

28

28. Цитата из стихотворения Франсуа Вийона «Предуказанье». Пер. Ю. Кожевникова.

29

29. Зенон Элейский — древнегреческий философ, знаменит своими апориями, парадоксальными рассуждениями о противоречивости концепций движения, пространства и множества.

30

30. Кардиотонический — стимулирующий сердечную деятельность.

31

31. Геката — анатолийская и фракийская богиня Луны, преисподней, всего таинственного, магии и колдовства. Гекатой иногда называют Артемиду, богиню охоты.

32

32. Имеется в виду «Роман о Лисе», сатирический памятник французской городской литературы XII–XIV веков.

33

33. Domus (лат.) — дом, жилище.

34

34. «Pubis et forêts, arrêtons de tout raser» — лозунг, звучащий во время климатических забастовок во Франции. Относится к движению экофеминизма.

35

35. Шарлотта Перриан (1903–1999) — французская архитектор и дизайнер.

36

36. Цитата из стихотворения Андре Бретона.

37

37. В 1712 году Людовик IV подписал эдикт об изгнании анабаптистов, которые из Эльзаса и Лотарингии (где они жили на крупных фермах) перебрались в Вогезы.

38

38. Антропоцен — термин, обозначающий эпоху с высоким уровнем человеческой активности, воздействующей на дикую природу и играющей существенную роль в экосистеме Земли.

39

39. МСОП — Международный союз охраны природы, международная некоммерческая организация, занимается освещением проблем сохранения биоразнообразия планеты, в том числе составляет списки видов, нуждающихся в особой охране в разных регионах планеты.

40

40. Клэр Табуре (р. 1981) — французская художница, проживающая в США.

41

41. Словарь Треву (1704) — исторический труд, обобщающий французские словари XVII века, под редакцией иезуитов.

42

42. In extremis — в крайнем случае (лат.).

43

43. Джозеф Делтейл (1894–1978) — французский писатель и поэт, автор в том числе книги «Палеолитическая кухня».

44

44. Слова французской актрисы Корин Мазьеро, которая разделась на вручении премии Сезар и произнесла речь против сексизма и мизогинии.

45

45. Сюзанна Лилар (1901–1992) — бельгийская франкоязычная писательница, эссеистка, драматург.

46

46. Аналогисты — греческие ученые, грамматисты, имеющие представление о языке как о системе четких правил, в идеале не знающих исключений.

47

47. «Оно» — понятие, введенное в оборот Георгом Гроддеком (1866–1934) — немецким психиатром, психоаналитиком, писателем. Он считал, что подсознание («Оно») есть формирующий принцип и нормальных и патологических процессов организма (Фрейд заимствовал термин «Ид» — «Оно» — у Гроддека). Соответственно, органические заболевания в конечном счете имеют психическую природу, ибо они суть выражение конфликтов подсознательного.

48

48. Донна Харауэй (р. 1944) — почетный профессор факультета феминистских исследований и факультета истории сознания Калифорнийского университета.

49

49. Гастон Башляр (1884–1962) — французский философ и искусствовед.

50

50. «Shining» — шведская группа, стиль которой часто характеризуется как депрессивно-суицидальный блэк-метал.

51

51. Инсургент — участник восстания. 18 марта 1871 года — начало Парижской коммуны.

52

52. Заключительная часть поэмы Лукреция «О природе ве-щей» посвящена описанию чумы в Афинах.

53

53. Очевидно, имеется в виду художник-карикатурист Планторе (Планту), специализирующийся на политической сатире.

54

54. Нюрнбергские принципы (полное название: Принципы международного права, признанные статутом Нюрнбергского трибунала и нашедшие выражение в решении этого трибунала) — свод основополагающих правовых принципов, которые характеризуют деяния, являющиеся, в соответствии с международным правом, преступлениями против мира и безопасности человечества.

55

55. Обезьяна названа в честь героя «Звездных войн». Тапанули — провинция на западном берегу Суматры.

56

56. Новый вид древесной африканской гадюки. Змея, названная в честь дочери одного из ученых, теперь называется матильдовой рогатой гадюкой (Atheris matildae). Змея имеет яркую желтую с черным окраску.

57

57. «Сам Эпикур отошел» — цитата из поэмы Лукреция «О природе вещей» («Сам Эпикур отошел по свершении поприща жизни»). Пер. с лат. Ф. Петровского.

58

58. «Комическая иллюзия» — пьеса Пьера Корнеля 1635 г. С 1666 г. выходила под названием «Иллюзия».

59

59. Пер. М. Кудинова.

60

60. Луи Жуве (1887–1951) — французский режиссер, актер театра и кино. Поставил «Иллюзию» в 1936 г.

61

61. Sicut palea (лат.) — букв. «Как солома».

62

62. Цитата из басни «Цапля» Ж. Лафонтена. Пер. В. А. Жуковского.

63

63. Филипп Соллерс (1936–2023) — французский писатель и литературный критик.

64

64. Отсылка к известному сонету Ж. де Нерваля «El Desdichado», который заканчивается словами «Les soupirs de la Sainte et les cris de la fée» (дословно: «Вздохи святой и крики фей», «Лились то вздохи Дев, то стоны скорбной феи» — в переводе М. Кудинова).

65

65. Кадмос, согласно древнегреческой легенде, вел отчаянный бой с огромным змеем. Зубы побежденного чудовища он посадил в землю, и из них выросли воины.

66

66. «О нас, о горсточке счастливцев, братьев». Цитата из пьесы У. Шекспира «Генрих V». Пер. Е. Бируковой.

67

67. «Охота на Снарка» — поэма Льюиса Кэрролла, образец литературы нонсенса.

68

68. Франсуа Рене Шатобриан. «Замогильные записки». Пер. О. Гринберг и В. Мильчиной.

69

69. Цитата из поэмы Гомера «Одиссея». Пер. В. Жуковского.

70

70. Цитата из сонета Пьера де Ронсара «Сонет к Марии».

71

71. 1 Кор 15, 51.

72

72. Шарль Фердинанд Рамю (1878–1947) — швейцарский франкоязычный писатель.

73

73. «Возвращение с рынка» (1739) — картина французского живописца Жана Батиста Симеона Шардена.

74

74. Франсис Юстер (р. 1947) — французский актер, режиссер, сценарист.

75

75. Возможно, аллюзия на другой автобиографичный роман К. Хунцингер «Великие олени» (2019), в котором поселившаяся в горах пожилая пара знакомится с фотографом оленей. Героиня учится наблюдать животных, мечтая о жизни среди них.

76

76. Юнгфрау — горная вершина Швейцарии.

77

77. Песня Боба Дилана: «Еще не стемнело, но все к тому идет».

78

78. Эррол Флинн — голливудский актер австралийского происхождения, кинозвезда и секс-символ 30–40-х гг.

79

79. Ду Фу — выдающийся китайский поэт (712–770).

80

80. Запись в дневнике Жюля Ренара.

81

81. Цитата из стихотворения Франсуа Вийона «Жалобы прекрасной оружейницы». Пер. И. Эренбурга.

82

82. Цитата из стихотворения Пьера Ронсара «Я посылаю вам букет». Пер. Г. Кружкова.

83

83. Ород — коммуна на северо-востоке Франции.

84

84. Густав Грезер (1879–1958) — немецкий поэт и натуралист.

85

85. Иван Голль (1891–1950) — немецко-французский поэт, один из представителей экспрессионизма; Мартин Бубер (1878–1965) — немецкий и израильский философ-экзистенциалист; Софи Тойбер (1889–1943) — швейцарская художница, скульптор, жена художника и скульптора Жана Арпа (1886–1955); Хуго Балль (1886–1927) — немецкий поэт и драматург.

86

86. Рудольф фон Лабан (1879–1958) — австрийский танцовщик и педагог, создатель теории современного танца; разработал собственный стиль пластики — «Экспрессивный танец».

87

87. Рене-Никола Эни (1935–2022) — французский писатель и драматург.

88

88. Возможно, аллюзия на стихотворение Ш. Бодлера «Смерть влюбленных».

89

89. Sicut pakes — как солома (лат.). Имеются в виду последние слова Фомы Аквинского: «Все, что я написал до сих пор, как солома для меня по сравнению с тем, что мне было открыто».

Content

Клоди Хунцингер
Собака за моим столом

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

Комментарии

1

2

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89