Линор Горалик

Шляпу можешь не снимать. Эссе о костюме и культуре

УДК 391:008

ББК 71.063.2

Г67

Составитель серии О. Вайнштейн

Редактор серии Л. Алябьева

Линор Горалик

Шляпу можешь не снимать: Эссе о костюме и культуре / Линор Горалик. – М.: Новое литературное обозрение, 2025. – (Серия «Библиотека журнала „Теория моды“»).

В книге Линор Горалик* собраны ее развернутые эссе, созданные за последние двадцать лет и опубликованные преимущественно в журнале «Теория моды: одежда, тело, культура». Автор не раз подчеркивала, что занятия теорией и историей костюма (ключевые интересующие ее темы – «современный костюм и идентичность» и «костюм в периоды кризиса») плотно связаны с аналогичной работой, проводимой ею в своем художественном творчестве. Речь идет об исследовании индивидуального опыта проживания ситуаций внутреннего вызова, порожденного напряженными внешними обстоятельствами. Эссе, вошедшие в эту книгу, демонстрируют не только примеры этой работы, но и обращения автора к темам трансгрессии, этники, социального искусства, лидерства, болезни и больничного пространства. Сборник делится на три части: в первую («Мальчик в кофточке с пуговицами») вошли тексты, посвященные вестиментарным практикам позднесоветского периода и постсоветской эмиграции; второй раздел («Шляпу можешь не снимать») посвящен бытованию одежды в различных смысловым контекстах – от антуража fashion-съемок до современного эротического костюма; третью часть («Но ты, моя любовь, – ты не такая!») составляют эссе о важных трендах современной культуры – от карантинных практик, связанных с телом, до ностальгии по СССР в брендинге продуктов питания. Линор Горалик – прозаик, поэтесса и журналистка, автор вышедших в издательстве «Новое литературное обозрение» книг «Имени такого-то» и «Тетрадь Катерины Суворовой».

*Включена Минюстом РФ в реестр иностранных агентов.

В оформлении переплета использована © Photo by Kathy Cat on Unsplash.com

ISBN 978-5-4448-2833-5

© Л. Горалик, 2025 © С. Тихонов, дизайн обложки, 2025 © ООО «Новое литературное обозрение», 2025

18+

НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ ГОРАЛИК ЛИНОР ДЖУЛИЯ, ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА ГОРАЛИК ЛИНОР ДЖУЛИИ

От автора

Эта книга – сборник моих эссе на темы, которые я определила бы (с большим волнением и некоторым смущением) как «костюм», «культура» и «общество». Здесь объединены эссе за последние пятнадцать лет, выходившие в первую очередь в журнале «Теория моды: одежда, тело, культура», сотрудничество с которым для меня – огромная честь и огромная радость и которому я исключительно благодарна за поддержку и доверие, – как благодарна «Новому литературному обозрению» и «Коммерсант Weekend»: тамошние эссе тоже есть в этом сборнике. Спасибо, дорогие коллеги: Людмила Алябьева, Ирина Прохорова, Елена Нусинова – вы придали мне храбрости и вдохновили на работу, на которую без вас я, скорее всего, просто никогда не решилась бы. И спасибо всем, кто был причастен к публикации этих текстов – кто редактировал и корректировал их. Я знаю свои недостатки и знаю, насколько лучше вы сделали в итоге мои исходные материалы.

Собирая эти эссе в единую книгу, я сделала две вещи: прошлась по ним с минимальной, но значимой для меня редактурой и разместила тексты в определенном порядке, отличном от хронологического. Главным элементом моей редактуры было подчеркивание собственных слабостей: я шла по текстам и терпеливо расставляла такие слова, как «мне кажется», «на мой взгляд», «наверное» и «создается впечатление, что…», везде, где (как мне кажется) я звучала слишком уверенно и директивно, – хотя выяснилось, что подобных слов и выражений в моих текстах, к счастью, и так немало. Это было очень важно сделать: мне хотелось всячески обозначить, что каждое мое эссе представляет собой не попытку убедить читательниц и читателей в чем бы то ни было, но попытку пригласить их к размышлению на предложенную тему. Я очень надеюсь, что мне это удалось.

Я разделила сборник на три части. В первую часть, «Мальчик в кофточке с пуговицами», вошли эссе, посвященные позднесоветским вестиментарным практикам и вестиментарным практикам ранней постсоветской эмиграции. Иными словами – это эссе о том, как люди справлялись с одеждой на излете эпохи СССР, в период его медленного и тошнотворного издыхания – и сразу после. Меня остро интересует эта тема – костюм советского и постсоветского «переходного периода» – и в двух других частях этого сборника ясно слышны ее отголоски. Вторая часть называется «Шляпу можешь не снимать» и объединяет несколько эссе, так или иначе связанных с разнообразными вестиментарными практиками: здесь собраны разговор об определенном типе антуража fashion-съемок, эссе о коммуникативной функции современного эротического костюма, и другие работы, связанные с бытованием костюма и его смысловым пространством. Наконец, третья часть книги – «Но ты, моя любовь, – ты не такая!» – это эссе на темы, связанные с культурными и общественными феноменами, интересующими меня: от маркетинга до критических онлайн-коммуникаций.

Тексты этой книги могут показаться очень разными, если смотреть исключительно на их подзаголовки, в высушенном виде обозначающие центральный тематический стержень каждого эссе. Но для меня все эти работы, в сущности, об одном и том же: о том, как частные лица каждый день решают частные проблемы, связанные с вестиментарными (а иногда – просто культурными) заботами. Я думаю, это единственное, что по-настоящему захватывает меня, что заставляет меня жадно расспрашивать, фиксировать, предпринимать попытки анализа и, наконец, писать тексты (а пишу я такие эссе мучительно, переписывая по десять раз и испытывая терпение редакторов повторными срывами дедлайнов из страха сдать ужасную, кривую, косую, бесконечно слабую работу). И здесь я хочу вернуться к благодарностям: огромное спасибо Людмиле Алябьевой, всегда поддерживавшей этот мой узкий интерес, всегда терпевшей мои «завтра сдам!» и ставшей инициатором этой странной книги. И не могу передать, как я благодарна моим информантам – тем, без кого были бы невозможны эти эссе, тем, кто писал и рассказывал мне о своем глубоко личном опыте, тем, кто доверял мне свои воспоминания, истории, впечатления. Невозможно перечислить здесь всех поименно, но я безмерно благодарна каждой, каждому, всем. Спасибо огромное.

Часть I

Мальчик в кофточке с пуговицами

Эссе о позднесоветских вестиментарных практиках и практиках ранней постсоветской эмиграции

Антресоли памяти: воспоминания о костюме 1990 года

1990‑й. Опыт изучения недавней истории. Сборник статей и материалов. В 2 томах. Том 2. М.: Новое литературное обозрение, 2011

В последний день ноября 1989 года я улетала из аэропорта Шереметьево-2, где у моих родителей навсегда отобрали советские паспорта, в настоящем джинсовом комбинезоне, надетом поверх связанного мамой свитера с рукавами летучая мышь, и в немыслимых, ненавистных зимних сапогах-дутиках – на два размера больше, чем мне нужно, потому что они перешли мне по наследству от сына друзей друзей родителей. Наши чемоданы старательно и брезгливо шмонали, и один шмонатель сказал другому: «Хрена себе у них какие шмотки!» Шмотки у нас были – купленные на рынках у рома, поляков, кооперативщиков, поддельщиков, – «набор отъезжающего», который ни при каких обстоятельствах не носили перед отъездом: лучшее, с муками добытое, предназначенное для новой жизни там – и выброшенное через полгода, потому что даже чистенькие поношенные вещи из даримых нам безымянных пакетов с помощью эмигрантам оказались в сто раз лучше всего этого бесценного, втридорога купленного богатства, по диковатости которого «русских» можно было углядеть за три километра на протяжении нескольких лет. Впрочем, несколько лет эти вещи, к счастью, не выдерживали. 1 января 1990 года мне пришло письмо от одноклассника из родного города: «Как ты? Уже освоилась? Можешь узнать, сколько стоит кожаная куртка?» Это была совершенно понятная и совершенно уместная последовательность вопросов: меня тоже интересовало, сколько стоит кожаная куртка.

Когда я начала расспрашивать знакомых (а затем и незнакомых) людей о том, что носили в 1990 году, мне немедленно стало ясно, что дискурс памяти здесь оказывается много интереснее дискурса фактов. Восстановление точной датировки в вопросе появления легинсов на территории позднего СССР может быть полезным и занимательным для историка, занимающегося проблемой того, как мировые модные тенденции просачивались сквозь дыры в ржавеющем железном занавесе (кстати, в опросе участвовала дама, утверждающая, что она была первым человеком, надевшим легинсы «по эту сторону [железного] занавеса»). Но для восстановления общей вестиментарной картины 1990 года мне кажется куда более интересным рассмотреть другие вопросы: каким тогдашний костюм предстает сегодня в памяти тех, кто его носил? Где и почему память, в ходе разговора на эту тему, «схлопывает» даты и подменяет одни понятия и факты другими? В каких терминах люди описывают одежду того времени? Какие эмоции вызывает сама эта тема? Как в 1990 году изменился вестиментарный язык – и как он изменился с тех пор? Оговорю заранее, что далее в тексте я буду опускать слова «по воспоминаниям моих респондентов», «в описании участников опроса» там, где речь идет о сухих фактах (в основном – о точной дате появления в тех или иных регионах тех или иных конкретных элементов костюма).

Нижеследующий текст есть описание реконструированного мира, и факт того, что этот мир именно реконструированный, ретроспективно исследованный, важен и принципиален: смещения и «схлопывания», подмены и контаминации оказываются главными элементами этого мира, его весомыми составляющими, из которых можно делать выводы куда более интересные, чем из подлинных фактов истории. Аналогичное явление характерно для работы психотерапевта: «что запомнилось» и «как запомнилось» зачастую оказывается важнее того, что происходило в жизни клиента на самом деле. Один из ста пятидесяти с лишним участников опроса писал вслед собственным ответам на вопросы моего интервью: «Внезапно я понял, что часть того, что я рассказал, относится к году, наверное, 89‑му, а что-то и позже происходило, но почему-то склеилось в один пельмень». Сам факт возникновения этой агломерации-«пельменя» крайне интересен: тема недифференцируемости 1990 года в вопросах о костюме (в отличие от проверочных вопросов о, скажем, заработках или политике, на которые респонденты часто отвечают довольно точно) всплывает примерно в каждом десятом интервью – вплоть до радикальных утверждений наподобие следующего: «Мои впечатления от того времени и примерно до 1998–1999 годов, что вообще никакой особой моды не было». Обратная сторона этого явления – очень точные ответы, твердо разделяющие 1990 год и годы последующие и предыдущие, обычно построены на привязке событий личной жизни к периоду обладания тем или иным конкретным элементом гардероба (тема «отдельного предмета гардероба» сама по себе является принципиальной и рассматривается ниже довольно подробно).

Этот текст построен на материале более чем полутора сотен интервью, частью (около сорока) – устных, в большинстве своем – письменных, полученных в результате проведения подробных опросов online (в основном посредством блог-сервиса LiveJournal). Подавляющее большинство опрошенных относится к так называемой «наиболее активной части населения»: за редкими исключениями (приблизительно 8%), в 1990 году они находились в возрасте 10–25 лет со вполне представительным распределением по возрастным группам (до 12 лет в 1990 году – около 20%, от 12 до 16 лет – приблизительно 30%, от 17 до 21 года – примерно 27%, старше 21 года – приблизительно 15%). Различие ответов в зависимости от возраста опрашиваемого само по себе оказалось интересным (о чем подробно написано далее). В качестве других разделительных линий можно назвать социальный статус отвечающего и регион проживания: большинство опрашиваемых жили в 1990 году в СССР, некоторые в настоящее время проживают за границей.

Двойственная эмоциональная окраска большинства услышанных мной воспоминаний крайне характерна (это, вероятно, будет прослежено и в других материалах данного номера) для воспоминаний о 1990 годе в целом: в этих нарративах, за редкими исключениями, нет ни однозначной ностальгии, ни однозначного неприятия: «Эх, было время! Вспоминать не хочется, но было и весело тоже». Амбивалентное отношение, как будет видно из дальнейшего материала, распространяется почти на любой аспект темы «одежда 1990 года»[1]: от значений одежды до возможности одеваться по желанию, от свободы в выборе костюма до «парадной формы». Такая двойственность образует поразительно точную рифму к двойственности, а то и к множественности смыслов, возникшей в тот момент в другом языке: языке самой одежды.

«Прежде нежели рассеемся по лицу всея земли»: язык костюма в 1990 году

Отталкиваясь от часто применяемого в теории костюма подхода к наряду (outfit) индивидуума как к высказыванию, которое интерпретируется другими в рамках «языка костюма», общего для всех представителей данного среза социума (с очевидными оговорками касательно социального слоя, географической общности и ряда других параметров), можно говорить о том, что самым ярким, на мой взгляд, явлением в языке костюма 1990 года оказывается эффект «вавилонской башни», возникший почти на всем позднесоветском пространстве[2].

Этот эффект возник в первую очередь по причине нарушения логики и временного цикла бытования одежды на всех социальных уровнях. Во-первых, традиционный для Советского Союза дефицит и связанные с ним практики ношения и приобретения одежды в конце 1980‑х – начале 1990‑х годов приобрели крайние формы. В результате люди практически потеряли возможность следовать принятым и допустимым в той или иной среде вестиментарным нормам, совершать привычное «высказывание» на языке костюма. Во-вторых, новые источники приобретения одежды (например, увеличение числа тех, кто совершал поездки за границу) и новые ориентиры в моде (иностранные фильмы и телесериалы, распространившиеся в СССР западные каталоги готовой одежды – такие, как Otto и Neckermann, – и одежда тех же «выездных») привнесли в язык позднесоветского костюма принципиально новые средства выражения, которые часто фетишизировались и подвергались непредсказуемому переосмыслению по сравнению с исходной средой бытования. Эти «знаки новой одежды» были редки, им приписывалось особенно высокое значение.

В-третьих, в конце 1980‑х годов в СССР происходила «ползучая» отмена униформы. Постепенное ослабление неписаных требований к одежде в целом ряде областей социальных практик (отмена школьной формы; ослабление категорических требований к костюму на целом ряде предприятий; появление общественных деятелей-«неформалов», нарушавших все правила внешнего вида и поведения, ранее обязательные для «застегнутых на все пуговицы» советских функционеров) привело к резкому расширению возможностей языка одежды в тех областях советской жизни, где он был априорно редуцирован. Однако одновременно шел и противоположный процесс: терялись или размывались значения элементов одежды в случаях, в которых до того костюмные коды считывались совершенно автоматически, были привычными и понятными.

В-четвертых, стремление к свободе, к самостоятельному высказыванию в костюме (к этому, как и к любому проявлению нонконформизма, в советские годы относились крайне настороженно) привело в конце 1980‑х годов многих людей к проявлению большей индивидуальности в одежде, зачастую – подчеркнутому, даже вызывающему.

Все эти причины в совокупности привели к распаду общего «языкового» пространства костюма – а за этим у многих сформировались недоверие к любым костюмным кодам, общая неуверенность в том, что они адекватно считывают «высказывания» в одежде, совершаемые окружающими людьми, и страх перед тем, что окружающие не поймут их собственные «высказывания» (зачастую остро не устраивающие самих «носителей» костюмных кодов в силу ограниченности доступных выразительных средств – и ограниченности средств финансовых).

Мне не удалось найти более или менее подробных описаний того, как конкретно решали «проблемы коммуникации» строители этой семиотической «вавилонской башни» и, главное, как восстанавливалось взаимное понимание в первичный период исчезновения общего языка. Исчезновение же единого костюмного кода на позднесоветском пространстве запустило, на мой взгляд, долгосрочный (в некоторых аспектах – не завершенный и по сей день) процесс создания принципиально нового вестиментарного языка. Однако в первое время – в качестве реакции на распад – был быстро, но конвульсивно, с заметными социальными усилиями выработан необходимый для переходного времени «новояз», в некоторых отношениях очень редуцированный по сравнению с советскими временами, а в других, напротив, намного более богатый значениями.

Одним из методов сохранения коммуникаций в нарушенном языке костюма стала, по-видимому, острая зависимость от немногих сохранившихся общих «слов», выдвижение их на первый план, обострение и расширение их смысла. Например, таким важнейшим «словом» стало понятие «вкус» (чаще всего воспоминание моих респондентов о том, как в 1990 году в сознании людей активизировалась идея «вкуса», сопровождается тем, что и само слово «вкус» становится в ответах максимально «нагруженным»). Параметр «вкуса» можно было сохранить в костюме даже при крайней бедности и чудовищном дефиците. «Вкус в одежде» считывался как общее «послание», был сравнительно универсален и мог защитить от агрессии «новояза» тех, у кого не было возможности следовать моде. Он же был и способом самоограничения для тех, кто имел возможность пользоваться новыми выразительными средствами, но не понимал, как применять их на практике: «Ангорские пушистые свитера с люрексом и стразами на груди, которые были тогда просто писком и шиком, у нас дома считались моветоном»; «…я отбрыкивалась от лосин, от свитеров с люрексом и ободков на голову»; «…очень благодарна отцу за его хороший вкус. В моем гардеробе не было ничего вульгарного никогда…» (респондентку, в то время – подростка, «одевал» выезжавший за границу отец). Другим примером ужесточения смыслов немногих сохранившихся «слов» может служить лексикон «богатства» и «бедности», хотя и здесь случались ситуации сбоя, нарушения коммуникаций в силу того, что одежда и предметы косметики приобретались по случаю: «…морда в „Ланкоме“, а стрелки на колготках клеем замазаны». Ярчайший пример интерпретации сигнала «богатство/бедность» – следующая ситуация (респондентка и в 1990 году могла позволить себе одеваться по своему вкусу и выбору): «Как-то раз всей этой кооперативной тусовкой поехали в лес на турбазу <…> Было холодно и очевидно грязно, но обещали полный гламур и обманули, конечно, так что я, одевшись для леса, чувствовала себя в самый раз. <…> Зато были там две парикмахерши, прихваченные в последний момент для четности, – так вот они были в вязаных люрексовых платьях, кружевных колготках и на каблуках, и одна из них дружелюбно спросила меня: „Тебя привезли картошку чистить, да?..“». Эта тема – постоянного ношения всего «самого лучшего», вне зависимости от обстоятельств, – повторяется в воспоминаниях очень часто – в качестве необходимости делать свое «костюмное выказывание» понятным, пусть хотя бы по одному параметру.

Помимо привязанности к немногим сохранившим свои смыслы «словам» и «высказываниям» в костюме, в качестве метода сохранения коммуникаций нередко использовалось ужесточение используемого языка одежды, создание нерушимого, пусть и небольшого, пространства смыслов, внутри которого высказывания оставались понятными и легко интерпретируемыми. Естественно, такое пространство могло искусственно поддерживаться в основном внутри малых групп: «Законодательницей мод в нашей компании была девочка, которая косила под бизнесвумен. Она придумала дресс-код, отступление от которого считалось „вульгарным“. Носить можно было только короткие юбки или брюки и куртки. Длинные юбки, платья и длинные пальто/плащи были объявлены „вульгарными“. Краситься и носить золотые украшения, а также туфли на каблуках тоже было „вульгарно“». Здесь отчетливо видно построение этого малого, но легко «верифицируемого» смыслового пространства; существенно, что оно строится вокруг сохранившего понятность «слова» («вульгарность») и напрямую соотносится с уже затрагивавшейся темой «вкуса». Вот другое воспоминание о таком искусственно созданном групповом коде: «В сентябре 1990 года я перешла в новую школу в центре города. Там мода очень сильно отличалась от моды окраины: те девочки, кто носил яркую одежду или яркие аксессуары (резиночки, шнурки…), а также лосины, назывались „лохушками“. Также нельзя было подворачивать джинсы, завязывать шнурки на обуви и заправлять свитера в джинсы». Здесь жесткость «дресс-кода» куда выше, чем в обычном подростковом мире: она подчеркивает возникавшую в тот момент сложность дифференциации «свой – чужой» по признаку одежды. Жесткость, социальная принудительность этого кода напоминает отношение к одежде и косметике в молодежных субкультурах (о которых речь идет далее), – но здесь ни о какой субкультуре речи не идет: подростки в описанном классе осознавали себя, вероятно, как «девочек из центра», не более того. Поддержание такого «регламента» в подростковой среде, не связанной с субкультурами, – по-видимому, вообще характерная черта второй половины 1980‑х и особенно 1990 года.

Часто создание нового языка одежды затрагивало и вербальные коммуникации: «„Правильные“ дети носили все навыпуск и главное – одежду называли жаргонными словечками: рюкзак назывался „бэг“ (от английского „сумка“), майка – „тишка“, джинсовая куртка – „джакет“, носки – „сырки“, пуховик – „даун“ и т. д.»

Интересным аспектом общей костюмной дискоммуникации стала зависть, которую респонденты, по их воспоминаниям, испытывали к группам, тем или иным образом выработавшим общий язык в одежде раньше или успешнее других. Безусловными лидерами на этом пути были именно представители субкультур, тогда называвшиеся в официальной речи неформалами. В особенно выгодном положении оказались те, кто имел возможность наследования или заимствования кода у групп, существовавших до распада общего языка. Например, новая волна молодых хиппи, возникшая на позднесоветской территории, получила щедрое, прекрасно структурированное наследство первой волны хиппи, так называемой Системы. Панки и металлисты заимствовали язык аналогичных западных движений. Даже гопники находились отнюдь не в пустом семиотическом пространстве: они, насколько можно судить, воспроизводили в своей одежде устоявшийся язык рабочих районов[3]. Люди, ассоциировавшие себя в тот период с той или иной неформальной субкультурой, были среди немногих респондентов, чьи ответы говорят не о распаде костюмного языка, а о его уверенном поддержании: «Как одеты другие, рассматривалось с точки зрения свой/чужой»; «Да, это (одежда. – Л. Г.) было важно для меня, поскольку я был вроде как неформалом. Одежда была своего рода отличительным знаком». Респондент, который в те времена «хипповал, естественно», сегодня пишет: «Одежда практически совпадала с идеальным о ней представлением, ни до, ни после подобного не было», – высказывание крайне редкое, почти невероятное среди опрошенных. Другое в высшей степени интересное высказывание – «…в школе и „на районе“ – очень важно (как ты одевался. – Л. Г.). В среде хиппарей и панкующих, с которыми я общалась, – очень не» (то есть совсем неважно). Такие ответы прямо указывают на то, что в описываемых группах существовал вполне устоявшийся язык одежды, противостоявший языку широкой среды.

Те, кто не причислял себя к неформальным группировкам, часто указывают не просто на понимание их влияния и на соблазнительную понятность их языка («Неформалы тогда сильно влияли на моду – кто к какой тусовке относился, можно было определить сразу»; «Огромное влияние на моду оказывала гопническая культура – шапки-пидорки, спортивные костюмы…»), но и на прямую зависть, вызванную этой простотой и наличием стабильных, принятых ориентиров в этой среде: «Очень завидовала „хипповавшей“ сестре и ее подружкам. Очень важно было не выглядеть вульгарно-„пошло“».

Из-за распада общего языка костюма к этой «глухоте» (то есть к неспособности правильно интерпретировать чужой костюм как «высказывание») прибавилась и «немота», невозможность сконструировать внятное «высказывание» из доступных средств, создать понятный другим костюм, – поскольку семантическое пространство многих новых предметов одежды оказывалось смещенным или не вполне определимым: «Помню, что жутко завидовала барышне из соседнего подъезда, которая носила тренировочные штаны „Адидас“ из такой шелковистой ткани с полосками по бокам – и к ним лаковые лодочки с бантиками»; «Мы ходили парадно гулять по Невскому в спортивных костюмах»; «…у моей подруги были „мыльницы“ (пластмассовые пляжные туфли в дырочку, пользовавшиеся бешеной популярностью в конце 1980‑х. – Л. Г.), она их обула на классную вечеринку зимой с шерстяными колготками»; «…мы доставали длинные кожаные пальто „а-ля Штирлиц“ с погонами, не понимая, что во всем мире это была как бы гейская униформа»[4]. Наряд переставал быть связным высказыванием, зато высказыванием, хотя бы в самой общей форме сообщавшим о «модности» носителя, могла становиться одна-единственная вещь, как если бы в предложении необходимо было опустить все слова, оставив одно, и не обязательно главное – например, обстоятельство времени (невольно думаешь об аналогичной технике чтения советских газет, применявшейся советскими интеллигентами в более ранние десятилетия). О разных аспектах этой «власти одной вещи» в тогдашнем гардеробе речь заходит очень часто; мы рассмотрим этот феномен в одной из следующих глав.

Языковые нарушения в костюме 1990 года и его хронологических «окрестностей» касались не только непосредственно «высказываний», то есть построения и понимания индивидуального костюма, но и целых «языковых модальностей», то есть типов костюма; хорошим примером здесь, видимо, может послужить смутность и искаженность представлений о парадном, «выходном» костюме. Во все времена (и по сей день) парадный костюм обладал удивительной дуальностью свойств, одновременно сохраняя архаическую, традиционную ноту в одежде (что часто свойственно официальному языку в целом) и в то же время демонстрируя наиболее ярким способом представления носителя костюма о «лучшей», «самой модной» одежде[5]. Однако, когда речь заходит о парадном костюме 1990 года, респонденты в очень большом числе случаев буквально не могут вспомнить хоть какие-нибудь элементы одежды, зарезервированные именно для торжественных случаев. Причин этого «вытеснения» сразу несколько: элементарный дефицит; износ старой парадной одежды, автоматически переводивший ее в категорию обыденной, а то и непригодной, и, безусловно, все то же разрушение общепринятого языка костюма, из‑за которого прежнее парадное платье оказывалось чрезмерно архаичным, в то время как новых представлений о выходной, нарядной или «формальной» одежде не было вовсе. Интересно наблюдать, как участникам опроса запомнилась часто возникавшая необходимость поступаться одним из параметров пары «традиционное/новое и лучшее» в пользу какого-либо другого, чтобы их выходной костюм выполнял хотя бы одно из требований. Либо, как сформулировал один из опрошенных, «…парадная – это была просто любая новая одежда»: «…очень условно-парадная. То есть обычно комбинировалось что-то из повседневной носки»; «верхние части от (импортных. — Л. Г.) спортивных костюмов носились как выходные или даже нарядные вещи, с джинсами или юбками». С другой стороны, в качестве «выходного» костюма могли использоваться предметы парадные, но заведомо устаревшие или взятые у старших родственников: «платье, сохранившееся с выпускного»; «мамино платье из семидесятых»; «реквизированный у папы костюм». Мы опять наблюдаем ситуацию, в которой «высказывание» должно было зачастую восприниматься только по одному параметру, говорить о носителе костюма «хоть что-нибудь».

Нам мало известно о том, как строители вавилонской башни воспринимали постигшую их разноголосицу, но жители позднесоветского пространства, насколько можно судить по проведенным мной интервью, воспринимали поразительную эклектичность тогдашнего костюма с удивительным стоицизмом. Как сформулировал один из участников опроса, «не было представления, что эта дикость безвкусна; вообще [было] спокойное отношение к мешанине». Другой участник останавливается на этом же эффекте подробнее: «То есть были и весьма приличные американские джинсы, привезенные знакомыми, и тут же турецкие джинсы-„пирамиды“[6]. Еще свитера хипповские соседствовали с финской ярко-зеленой курткой, а кроссовки – с кожаными полусапожками с Рижского рынка. <…> В общем, что нашел, то и надел». Этот стоический тон свойствен большинству опрошенных. Вероятно, все они интуитивно понимали, что пространство смыслов в области одежды разрушается необратимо, и поэтому смирялись с нарастающим «языковым» хаосом, но одновременно с этим – пытались выработать новый язык (или, по крайней мере, поддерживали групповой «диалект»), а не грустили по поводу утери старого советского стиля: он был заведомо скучным и казенным и – по крайней мере, в 1990 году уж точно – не вызывал ностальгии.

Достать, доделать, доносить: парадоксы потребительских практик

Общепринятый взгляд на 1990 год как на год стремительного распада советских социальных практик, год отказа от нарабатывавшихся десятилетиями навыков и разрушения устоявшихся методов ведения быта и решения повседневных проблем входит в поразительное противоречие с тем, что происходило в этот момент в области костюма. Классическое представление о том, что платье способно поразительным образом «консервировать» черты былых эпох и отживших социальных установок, воплотилось в одежных привычках 1990‑го в максимальной степени. Этот год в области костюма оказывается апофеозом советских практик, моментом напряжения всех сил и демонстрации всех умений, приобретенных в сфере добывания и ношения одежды в период советской власти.

Опыт советского дефицита (который на фоне окончательного опустения магазинов в 1990 году начал казаться многим чем-то вроде ограниченного изобилия) оказался стартовой площадкой для развития выдумки, на которую голь оказывается особенно хитра именно в тяжелые времена. Если в предыдущие годы те, кто не умел доставать одежду или создавать ее самостоятельно, могли одеваться – пусть плохо, пусть скучно, пусть социально-презренно, но все-таки одеваться – в советских магазинах, то в 1990 году эта возможность почти исчезла: для обладания минимальным набором одежды, не говоря уже об одежде модной, новой или качественной, почти каждый из опрошенных должен был прилагать нетривиальные и значительные усилия.

На вопрос о том, откуда, собственно, в 1990 году бралась новая одежда (в вопросе уточнялось: «…не обязательно „свежекупленная“, – просто то, что можно было надеть на себя сегодня и чем ты еще вчера не обладал»), по крайней мере 10% респондентов дали ответы, указывающие на случайность и неочевидность источников приобретения новых элементов костюма: «Не знаю», «Не представляю себе», «Не могу даже вообразить», «Покупки новых вещей в этот период я не помню», наконец – исчерпывающее: «Ниоткуда». Это «ниоткуда» подчеркивает значение первой и главной из советских практик бытования носильных вещей, достигшей своего пика в 1990 году, – донашивания. Как сказал один из респондентов, «одежда бралась – в шкафу», уточняя: «в моем и в отцовском». Это был один из главных эффектов советского и особенно позднесоветского донашивания: донашивались не только свои вещи, но любые, которые еще можно было носить. Гардероб полностью превратился из индивидуального в семейный; советская практика обмена вещами между сестрами, матерью и дочерью, отцом и сыном достигла пика. «Основное носимое мной в 1990‑м было носимое мамой в 1970‑е», «…еще у меня был шелковый кружевной эстонский лифчик с лебедями, который <…> мой дедушка привез бабушке из заграничной командировки ДО ВОЙНЫ!». Иногда ситуация доходила до фантасмагорической: «…все младшие дети в семье носили вещи с надписью „Саша Гаврилов“ – так мама метила мою одежду перед пионерлагерем». К 1990 году внутри этой системы стерлись не только поколенческие, но даже гендерные границы: «я носила носки старшего брата, трусы, по-моему, тоже (одни так точно помню)»[7]; «носила дедушкины рубашки в клеточку на два размера больше (чем нужно. — Л. Г.)»; «У нас денег особенно не было, поэтому я в основном донашивала вещи брата и старшей соседки». Кстати, это вынужденное расширение круга, в котором обменивались поношенными вещами, к 1990 году достигло также невиданных прежде масштабов: «…у нас в МГУ профком устраивал замечательные акции – все приносили старые детские вещи, и можно было меняться». Сам факт того, что эта ярмарка обмена была организована профкомом крупной организации, показывает, как высока была не только приемлемость этого метода пополнения гардероба, но и его необходимость. Вечная советская практика откладывания вещей «на черный день» и тут оправдала себя в полной мере, наряду с другими советскими костюмными практиками. Это распространялось даже на ткани, из которых можно было что-нибудь сшить, и на старые вещи, из которых теперь, в момент невозможности получить одежду нормальными способами, пытались соорудить что-нибудь пригодное для носки: «В тот год многие обращались не столько сшить из новой ткани, сколько перешить что-то из старых вещей»; «В шкафу лежали „распорки“ – распоротые старые вещи, из которых в этот год что-то пытались шить за неимением ткани»; «…в 1990 году я как раз сшила себе летний сарафан из узбекского хлопка (лежал у мамы в шкафу со времен ташкентского землетрясения)».

Постоянное ощущение на себе чужого и старого упорно описывается в ответах как мучительное, а часто – и унизительное переживание. Так, одна из респонденток в устном интервью рассказывает, что в 1990 году в школе (восьмой класс) за ней закрепилась кличка «Прощай, молодость!» – по бедности она не носила никаких вещей, кроме перешедших к ней от матери и теток. Об эпизодах, когда удавалось получить что-нибудь свое и подходящее по размеру, многие участники опроса, бывшие в тот период ограниченными в средствах, говорят как о подлинных подарках судьбы. Вещь не могла позволить себе надоесть или выйти из моды – ее носили до тех пор, пока можно было носить, все, кто мог ее носить; идея о том, что у предмета одежды есть жизненный цикл, перестала быть релевантной одновременно с представлением о том, что у каждой вещи есть свой хозяин. Вещь перестала быть индивидуальной собственностью и стала предметом общего пользования, как полотенце в бараке.

Еще одна, совсем уж специфически-советская практика в 1990 году стала особенно неизбежной для приобретения новой одежды: это регламентированное распределение, зачастую осуществлявшееся по крайне своеобразным алгоритмам, сформировавшимся в 1960–1970‑х годах и изображенным, например, в фильме Э. Рязанова «Гараж»[8]. К этим алгоритмам следует отнести «отоваривание талонов», «выигрыши по заказу» (когда, скажем, на каждый отдел НИИ «спускались» две пары женских зимних сапог и желающие тянули жребий за право их приобрести – вне зависимости от цвета, фасона, размера и прочих малозначительных факторов), «распределение по месту работы» (когда на те же две пары сапог заранее записывались в очередь) и последующее перераспределение материальных благ частным способом – скажем, обмен или перепродажа. Если до 1990 года эта практика была альтернативным методом приобретения чего-нибудь особо дефицитного, то к 1990 году, когда в категорию особо дефицитной перешла вся одежда, продолжавшие действовать (пусть и в урезанном виде) советские схемы распределения приобрели особую важность: по воспоминаниям одного из опрошенных (подтверждаемым и другими ответами), «в 90‑м записывались на любую вещь – просто потому, что это была вещь, потом можно было получить за нее другую вещь, более подходящую». Одновременно алгоритмы, по которым осуществлялось социальное «коловращение» одежды, перешли с уровня частных, локальных, «разовых» взаимодействий на уровень групповых ритуализованных практик: «…покупали всё только на распродажах в НИИ. Тянули жребий. Доставалось часто не то, что было нужно. Поэтому в холле висели объявления: „Меняю то на се“»; «…как раз в тот год у нас была третьекурсница, у нее была тетрадочка, и весь институт ходил к ней записывать выигранные вещи и спрашивать, не меняет ли кто-нибудь подходящее; какая была ее выгода – не знаю, наверное, что она сама всегда находила себе нужное». Существование в рамках этой системы чаще всего вело одновременно к поразительной эклектике в костюме частного лица и поразительному же однообразию в костюме группы лиц: «А вот плащ „по талонам“ у меня был, потому что плащ был румынский, а на румынские вещи талоны давали на заводе „Двигатель революции“, где у тети работала подруга. Она нам отдала свой талон. У нас в классе почти у всех были такие плащи, потому что завод „Двигатель революции“ находился в нашем районе». Люди, по роду своей службы получавшие униформу, почти всегда использовали ее в качестве повседневной одежды: «…знакомый ходил в милицейской форме, даже на дискотеки, ему повезло, что не надо париться было»; «…для показательных выступлений на Красной площади выдали спортивные костюмы, куртки даже, даже красивые, она была так счастлива, [потом] носила, не снимая». Расширенной версией распределения было прикрепление людей к разного рода спецателье и спецсекциям. Если до 1990 года принадлежность к кругу прикрепленных» позволяла одеваться хорошо или престижно по меркам тогдашнего общества, то в 1990 году эти источники иногда оказывались единственной надеждой на теплое пальто или приличные брюки. Небольшое разнообразие ассортимента спецраспределителей выглядело в последние годы существования СССР невероятным изобилием на фоне пустых прилавков обычных магазинов. Иногда возможность одеться в спецраспределителе доводила до трагических курьезов: «…у нас была знакомая, уже под пятьдесят лет… Так ее в том году кто-то устроил в распределитель для начальства, и она сошла с ума. Обычная женщина, а стала деньги занимать, продавала книги…» Совершенно аналогичную реакцию на изобилие товаров в магазинах часто описывали советские граждане, случайно оказавшиеся в заграничной командировке. Я помню рассказ знакомого о туристической группе, сумевшей в 1985 году объединить усилия, чтобы в Польше ради покупки дубленок продать все ценные вещи, которые у них были с собой, причем эта продажа – так как подобные операции были советским туристам запрещены – происходила по очень сложной и многоступенчатой схеме. Показательно, что двое входивших в туристическую группу мужчин продали тогда свои обручальные кольца, будучи твердо уверены, что жены оценят их поступок положительно.

В 1970–1980‑х годах для многих людей по разным причинам участие в неофициальных схемах распределения (проще говоря, покупки по блату) было зазорным или казалось слишком сложным: надо было искать «нужных» людей, затем просить их… В 1990 году покупка по блату перестала считаться зазорной (иначе все равно многое купить было невозможно), и люди, раньше уклонявшиеся от участия в подобной деятельности, теперь стали прилагать большие усилия для того, чтобы включиться в разнообразные «серые» схемы покупок – например, на «закрытой» распродаже в «Детском мире». Участие в неофициальном распределении для многих сделалось необходимостью, потому что оно стало нужно для решения насущных будничных проблем, а не для самоценной погони «за тряпками».

В ситуации распада системы экономических связей схемы распределения в 1990 году оказались важны, как никогда прежде. Предметы одежды больше часто не воспринимались как предназначенные для определенной социальной группы. Из пространства смыслов одежды нередко выпадали все понятия объединения по социальному признаку, понятия социальной самоидентификации хозяина – кроме, как уже сказано выше, субкультур.

Та же тенденция укрепления и обострения значимости коснулась еще одной важнейшей советской практики обретения костюма – хенд-мейкинга, самостоятельного создания или изменения предметов одежды[9]. Роль ателье и портних, всегда очень значительная в СССР, стала еще более важной. Однако к профессионалам могли позволить себе обратиться далеко не все. У человека, интересующегося историей бытования костюма в ХX веке, может создаться впечатление, что масштабы, которые женское (а зачастую и мужское) рукоделие приобрело в Советском Союзе, практически несопоставимы ни с одной развитой страной того же периода. Кажется, за редчайшими исключениями, не существовало советской семьи, в которой представители хотя бы одного поколения не умели создавать одежду своими руками: шить, вязать, на худой конец – ушивать или перешивать приобретенные другими путями вещи. Впрочем, это же касается и остальных бытовых навыков – это наиболее четко выражено формулой Александра Чудакова: «В этой стране, чтобы выжить, все должны были уметь всё»[10]. Чаще всего такие умения шлифовались многолетней практикой и достигали уровня, сравнимого с профессиональным. Если до позднесоветского периода хенд-мейкинг в большинстве крупных городов СССР помогал разнообразить гардероб, получить в свое распоряжение модную вещь или сократить себе усилия по добыванию одежды и выстаиванию очередей, то к 1990 году хенд-мейкинг стал жизненно необходимым занятием. За иглу взялись даже те, кто никогда не предполагал в себе интереса и способности к этому занятию. Как писал один из участников опроса, шивший много и, по-видимому, хорошо (я еще буду цитировать его не раз), «собственно, и шить-то я начал не от безденежья, а от безысходности». Даже те, кто, по собственному утверждению, ничего не делал в тот год своими руками, в следующей фразе мимоходом замечают: «Футболки и старые джемпера красила, в черный и „кляксами“»; «…из лично моих приемов – покраска морально устаревшей (да и просто устаревшей) одежды в черный цвет». Здесь видно, насколько такие мелочи (сегодня вполне способные восприниматься как проявления энергичной креативности) «не считывались» на фоне масштабов, которых хенд-мейкинг достиг в 1990 году. Рукоделия переставали существовать в качестве хобби и превращались в необходимое занятие: «…некоторые женщины отчаянно посещали курсы макраме, фриволите и шитья с вязанием». Одна из корреспонденток рассказывает, что в 1990 году научилась шить «что угодно», добавляя: «…новая одежда бралась, когда появлялась ткань. Идей хватало».

В 1990 году было практически невозможно купить не только одежду, но и ткани, поэтому и их респонденты добывали с большими усилиями. Более того, изменилось отношение к тем материалам, из которых в принципе могла быть сделана одежда: «…в девяностом, оказавшись в Курске, я совершил со товарищи набег на свалку кожевенной фабрики, туда выбрасывался неликвид – огромные, прекрасные коровьи шкуры; отличная, хорошо прокрашенная замша. <…> …В тот год <…> вся наша компания красовалась в замшевых жилетах… с ними можно было ходить в осенней куртке зимой, а куртка-то была одна на все про все». Как один из вариантов хенд-мейкинга своего апогея достигла и всегда бытовавшая в СССР практика модификации одежды: переделки, подгонки, «примоднения» – словом, превращения добытой вещи в подходящую. Уже упоминавшийся дефицит ткани привел к возникновению «распорок» – кусков старой одежды, распоротой по шву и сложенной в шкаф в ожидании новой участи; как уже говорилось, век одной вещи в позднесоветский период оказывался поразительно долгим. То же самое касалось новых вещей, никак не подходящих хозяину: «…себе я трикотажное платье шила, закупившись мужскими вьетнамскими майками огромного размера»; «…у нее (мамы. — Л. Г.) было полно шьющих подруг, которые чего только не создавали, – вплоть до сумок из голенищ старых сапог – сами шили»; «…в окрестных магазинах (Бирюлево, жопка города Москвы) продавались мужские кальсоны и балахоны, из которых мы шили модные кофточки». В моменты, когда невозможно было достать остро желанную вещь, самостоятельное творчество могло приводить к истинно поразительным результатам: «У меня зрение было из рук вон, стекла тогда очковые были только натурального прозрачного цвета, а хотелось темных, но чтоб и видеть при этом. Брала свои родные очки в толстой розовой оправе, специальную такую прозрачную цветную – фиолетовую! – пленку для рукоделия <…> и то ли на клей, то ли на скотч цепляла вырезанные в форме стекол куски пленки к родным стеклам изнутри». Кстати, переделывание и приспособление имеющегося распространялось, конечно, не только на одежду и аксессуары: «…стрелки на глазах рисовала акварельным черным карандашом из роскошного немецкого набора для рисования»; «…помню, что девчонки в классе добавляли к белому лаку те или иные чернила, перемешивали и красили ногти этим»; «…девочки в лагере, у которых не было косметики, соскребали цветную известку со стен и подводили глаза, как тенями». Невольно вспоминаются и каша из топора, и советы из «Науки и жизни» по превращению пылесоса в вентилятор, и сохранившаяся с 1940‑х годов практика рисования стрелок от чулок на голых ногах[11]. Таким образом, исчезло представление о цельном облике предмета одежды – аналогично тому, как и его обладатель потерял сходное убеждение в том, что он проживет свой век по заранее заданному социальному сценарию, что жизнь не перекроит его, скажем, в представителя другой профессии и не подгонит по своей мерке под образец другой социальной группы, другого класса общества[12].

Всегда высоко котировавшееся в Советском Союзе знание (пользуясь шуточным выражением тех лет) «рыбных мест», то есть обычных магазинов, неизвестных широким массам и все же позволяющим купить более или менее качественную одежду, к 1990 году, по воспоминаниям опрошенных, стало восприниматься как бесценное. Понятие «рыбности», правда, к этому времени сильно расширилось, включив в себя места, где можно было купить любую, хоть какую-нибудь вещь, пригодную для носки: «Я купил себе рабочие турецкие ботинки толстой, чуть не чемоданной кожи. На стройке купил. Такие дела…»; «…белые маскировочные костюмы, купленные в магазине „Охотник“»; «…у нас была очень стильная девушка, так вот она купила в военторге сапоги и плащ-палатку…». Один из опрошенных сообщил, что в армии, в свою очередь, новые гражданские вещи скупали у новобранцев. За элегантными вещами москвичи ходили в художественные салоны, в том году смягчившие условия приема вещей на реализацию, и в Измайлово – и там и там можно было приобрести работы разного рода умельцев. В регионах еще доживали свой век остатки «Березок», а по мере их умирания новый смысл приобретали комиссионки – «работать» с этими магазинами в 1990 году научились даже те, кто еще за пару лет до этого брезговал и теми и другими заведениями.

Из воспоминаний участников опроса возникает четкая картина того, что одежду было невозможно купить нигде – и тем не менее спорадически, непредсказуемо ее приобрести можно было где угодно. Советские фарцовщики и спекулянтки (по сути, выполнявшие ту же работу) потихоньку переходили от полуподпольной торговли с рук, то есть в индивидуальном порядке, и от практики торговли на дому, при которой клиент мог рыться в развалах многократно перемеренных тряпок, к организации стихийных блошиных рынков[13]. Торговцы стали собираться на определенных территориях, причем территории эти множились, расширялись и переставали быть подпольными. Некоторые из стихийно сформировавшихся в ту пору вещевых рынков стали вполне «официальными», организованными и действуют до сих пор (например, вокруг больших стадионов в Москве), по-прежнему обеспечивая людей дешевыми носильными вещами. Впрочем, как заметил один из корреспондентов, «тогда вообще все со всеми торговали понемножку». Вещь в тот год потеряла не только заранее известное назначение, фиксированную форму, постоянный смысл и предопределенный жизненный цикл – она потеряла среду обитания. Теперь она была бродяжкой, для которой гардероб хозяина не становился последним пристанищем: хозяин в любой момент мог передать или перепродать ее.

Тонкий вещевой ручеек, просачивавшийся на советскую территорию из-под железного занавеса, в 1990 году окреп и расширился по мере того, как занавес поднимался: всего, что было связано с «индивидуальным импортом», стало больше, значение любых импортных вещей на общем сером фоне обострилось донельзя; здесь вновь практика, бытовавшая в советские времена, поразительно окрепла на фоне общего распада таких практик в других областях. В частности, страны Балтии, в советские времена служившие источником «приличных» вещей, теперь стали местом, куда постоянно ездили позднесоветские «челноки». Вещи из «Прибалтики» котировались ниже импортных, но, насколько можно судить, выше сделанных в России: «…красивый свитер. Мне его привезли из Таллина, так что он правда был красивый». Следом за «Прибалтикой» очень часто в качестве родины «приличных вещей» респонденты упоминают Минск: «Как раз в 90‑м году она (мама. — Л. Г.) привезла много белорусского трикотажа экспериментальных минских фабрик. Они шили одежду маленькими партиями, очень интересную, даже, я бы сказала, авангардную. Поэтому я всегда имела репутацию модницы»; «…что-то покупали в Минске – там было получше с выбором»; «…на рынках Минска и в комиссионках можно было вполне прилично одеться». Как и в советские времена, «заграницей» для остальной страны служила Москва, но в 1990 году, как заметил один из участников опроса, «„ни-че-го“, которое было в Москве, по сравнению с нашими местами было „до хре-на“». Москва превратилась из источника «одежды получше» в источник одежды как таковой – пусть хоть бы и мужских кальсон: «…отец привез из Москвы шерстяные подштанники, мы их перешивали». Зато в сравнительно хорошем положении находились портовые города: моряки (точнее, обычно – жены моряков) и раньше торговали с рук или сдавали «хабар» в комиссионные магазины, а теперь они в открытую демонстрировали его на стихийных рынках (да и комиссионные, по воспоминаниям респондентов, в том году резко преобразились: по мере увеличения числа «выездных» и уменьшения ограничений на закупку частными лицами иностранной валюты импортные вещи стали однозначно преобладать в комиссионках). Приезжавшие в СССР иностранцы (которых в 1990 году стало значительно больше) освоили метод продаж всего, что можно было купить на родине за бесценок. Если прежде эти вещи осторожно толкали фарцовщикам, то теперь обладатели «невидимой» помады или цветных прищепок для белья спонтанно организовывались в постоянные торговые точки, куда тянулись знающие граждане: «…той весной в нашем подмосковном поселке появились вьетнамцы. Они расположились на практически заброшенном „колхозном“ рынке, разложили свой нехитрый, но яркий товар на раскладушках и… Торговля началась. Первая запомнившаяся покупка – сиреневая тряпочная ветровка. Сшитая криво-косо вьетнамскими умельцами, она тем не менее была писком моды…»; «…сестра была маленькая <…> ей покупали колготки с поезда Пекин – Москва, многие в Кирове ходили к нему и покупали одежду. Только не совпадали размеры, у них маленькие были. <…> …И вообще, там просто была одежда, а в магазинах не было».

Усиление и обострение советских практик приобретения одежды в 1990 году выглядит особо впечатляюще еще и потому, что они сопровождались, видимо, все возраставшим отвращением к советскости прежней одежды. Это качество основной массы носильных вещей с понятным единодушием фиксируют почти все респонденты. Уже упомянутая гиперсемантизация отдельных, оставшихся понятными элементов и понятий в момент распада цельного «языка» одежды – и говорения об одежде – прекрасно видна на примере слова «советский» и стоявшего за ним смысла. «Советскость» в костюме прочитывалась моментально и безошибочно, слово это в 1990 году имело однозначно негативный смысл (параллельно с тем, как слово «советский» приобретало столь же негативный смысл в политической и иной речи): «…принцип различия был – одет по-советски/не по-советски». Один из респондентов рассказал о возможности добывать с государственного предприятия футболки, которые выносили из производственного помещения еще до нанесения на них рисунка – это делало футболку «несоветской»: «с рисунком носили только лохи». Кажется, и сама государственная промышленность в том году сделала по крайней мере одно судорожное усилие для того, чтобы «проглотить» неприличное слово в языке одежды, сделать советское несоветским. По воспоминаниям одного из интервьюируемых, «…советские швейные предприятия ударно шили коричневые школьные платья, а они враз стали никому не нужны. Тогда советские швейные предприятия приделывали к платьям белые манишки, пришивали игривые пуговички и продавали в „Детском мире“ под видом платьев парадных». Можно представить себе, насколько удачным и малозаметным был такой обман.

Значительное незначимое: социальные и индивидуальные смыслы костюма в 1990 году

Среди ответов, присланных мне респондентами, было два, хорошо характеризующих ситуацию с воспоминаниями о социальном значении костюма в 1990‑м: «Одежда говорила о человеке почти все»; «Одежда ничего не говорила ни о ком». Поразительным образом, в восстановленной по воспоминаниям картине года эти два ответа совершенно не кажутся противоречивыми; не имеют они и отношения к разному пониманию заданного вопроса. Они указывают на разницу в оптике, с помощью которой те, кто дал эти ответы, рассматривают окончательно сформировавшийся в 1990 году остро дуальный подход к одежде в качестве средства коммуникации: ее либо не замечали, интуитивно понимая, что язык одежды нарушен, и исключая костюмное высказывание из общей семантики внешнего облика человека, – или, наоборот, рассматривали очень внимательно, пытаясь, как уже говорилось ранее, уловить остатки понятных «слов» сквозь раздражающие шумы.

Наряду с другими рассматривавшимися «словами», сохранившимся и понятным качеством в языке костюма оказалась «успешность» – и, как и многие другие «слова одежды» в тот момент, она приобрела расширенный и утрированный смысл. Dressing for success, «одежда для успеха», одежда как маркер социального статуса и благосостояния, всегда имела в Советском Союзе особое значение (как, впрочем, и в других странах с низким благосостоянием частных лиц во все времена и в любую эпоху): здесь миллионер и рабочий не могли носить одну и ту же модель джинсов Lee, вполне устраивающую обоих с точки зрения соотношения «цена/качество». Однако в 1990 году к транслируемым одеждой смыслам «успешности» или «неуспешности» добавилась принципиально новая составляющая: теперь костюм говорил о том, насколько успешно его хозяин встраивался в вырастающий на глазах принципиально новый мир. Формировалось новое, жесткое и жестокое требование к успеху: если в периоды стабильности успех так или иначе означал умение эффективно встроиться в стабильные структуры, найти свое место в их налаженном механизме, то в позднесоветские годы успех стал означать принципиально противоположное: умение вовремя выйти из этих распадающихся структур и самому создать для себя новое социальное место в хаотической новой реальности. Для тех, кто в 1990 году умел (и мог позволить себе в финансовом плане) найти, достать, купить, заказать, приобрести «настоящую вещь», она становилась немедленным и крайне важным заявлением об успехе – осязаемом и неподдельном, – тем более что в других областях критерии успеха и неуспеха становились все более призрачными: твою должность могли упразднить в любой момент, но твое кожаное пальто оставалось с тобой. Некоторые элементы костюма считались априорным свидетельством успеха его владельца: «Мы смотрели какой-то сериал про бедных фермеров, вроде „Рабыни Изауры“ (sic! – Л. Г.), и я спросила: „Мама, почему он называет себя бедным? У него же есть джинсы и джинсовая куртка?“»; «…когда собрал (приличный костюм. — Л. Г.), почувствовал себя лучше, меня даже стали пропускать в ресторан „Потсдам“. А до этого мучился каким-то синдромом плохой одежды – не мог знакомиться с девушками, даже с теми, которые заложили на то, во что ты одет». Для тех же, кто не мог принять энергичного участия в борьбе за социальный успех в новых условиях, одежда, наоборот, абсолютно теряла свой социальный смысл. Если приходилось носить что угодно, не имея возможности сознательного выбора, то одежда не говорила о ее владельце ничего (и, конечно, таким образом, говорила о нем все). Многие из респондентов явно очень остро чувствовали в 1990 году эту составляющую одежды как едва ли не единственного верифицируемого маркера успеха: «Одежда казалась не просто вещью, частью имиджа – а самой ценностью жизни… <…> А ее полнейшее отсутствие в свободной продаже будоражило, заставляло охотиться на шмотки и радоваться удачным операциям по их захвату». Эта тема гордости по поводу возможности приобрести и носить сколько-нибудь достойную одежду появляется постоянно, подчеркивая не только значение одежды как символа успешности, но и ее значение в сохранении индивидуальности, права на выбор образа «я» (о чем речь подробно пойдет позже): «В то лето „выбрасывали“ в разных местах, я эти места выучила и, если не соврать, две недели ездила по магазинам каждый день»; «Горжусь тем, что ни разу, ни разу не надела ужасных советских панталон». Начать носить «советские панталоны» означало не просто перейти на некрасивое и неудобное белье – это означало капитулировать, расписаться в собственной неуспешности[14].

Два наиболее заметных параметра, в соответствии с которыми участники опроса говорят об одежде 1990 года как об «очень важной» или об «абсолютно неважной», – это возраст и материальное положение респондента в описываемый момент. Возраст в данной ситуации играет совершенно особую роль: молодежь традиционно придает важное значение построению собственного имиджа и соответствию нормам своей социальной группы, а в переходном 1990 году к этому прибавился эффект «чистого листа». Носить было нечего – но зато носить можно было все, что угодно. Особенно остро это переживалось в процессе постепенной отмены школьной формы. Поэтому многие мои корреспонденты из младших возрастных групп описывают свою одежду 1990 года со смесью восторга и ужаса: «…криво-косо пошитое, но какое-то „свое“. Господи, что за кошмар мы носили! Но зато как было весело!» Внезапная свобода в возможности выбора одежды и исчезновение нормативов оказались настолько ценными для молодежи, что молодые люди часто готовы были простить окружающему миру даже унизительную нищету. Представители же старшего поколения, начиная с тех, кому в 1990 году было больше двадцати лет, куда менее единодушны в выражении веселья; особенно это касалось тех, на ком лежала ответственность за иждивенцев (например, за детей или пожилых родителей). В этих случаях часто было не до имиджа: невозможность достать теплую детскую куртку или теплые ботинки вызывала у опрошенных брезгливость и отчаяние. «С одной стороны, ощущение полного облома и внутренний дискомфорт от собственного вида. С другой – голова болела о том, чтоб детей одеть-накормить, так что о собственном гардеробе думать было некогда и даже как-то стыдно». Одна из корреспонденток, которой в 1990 году было шесть лет, предложила ответить на мои вопросы маме, которой тогда было двадцать семь: «Я спросила свою маму, она говорит: отстойный был год, вспоминать не хочется». В дальнейших ответах этой женщины на вопросы нашей анкеты повторяется слово «повезло», применяемое к любой необходимой вещи – случайно приобретенному пальто или теплому костюму. При этом через несколько строк выясняется, что у мамы была репутация хорошо одевающейся дамы, даже модницы: «…вообще переделывала всю одежду, шила из старых вещей, обшивала себя и всю семью, поэтому всегда была одета лучше всех. Ее спрашивали: „Где достала?“ – а это все было самодельное. Из вещей своего отца делала себе одежду». Здесь хорошо видно, как воспоминание о необходимости «переделывать всю одежду», «шить из старых вещей», «из вещей своего отца», «обшивать всю семью» по ночам (это выражение фигурирует в другом пассаже) полностью отравляет воспоминание о комплиментах и «модной» репутации: красота, достигнутая такими большими и настолько вынужденными усилиями, радости не приносит.

Влияние же материального положения, в котором участники опроса находились в том же году, оказывается менее однозначным. С одной стороны, были люди, безусловно довольные своим костюмом в силу возможности доставать качественные и модные вещи: «…мама [—] бывшая спекулянтка <…> Наша семья в основном общалась с людьми своего круга. Т. е. опять же все были одеты из „Березки“. <…> Все, о чем мечтала, да и мечтаю, всегда становится реальностью»; «…мечта не расходилась с реальностью; ощущала себя самой красивой, мне завидовали» (папа респондентки регулярно привозил вещи из‑за границы). С другой стороны, далеко не всегда те, у кого были деньги и кто мог позволить себе покупать вещи у спекулянтов, пользоваться магазинами наподобие «Березок» или даже выезжать за границу, поминают свой костюм образца 1990 года добрым словом[15]. Дело тут не в эстетических критериях, а все в той же необходимости добывать, выискивать, почти всегда соглашаться на вещь не потому, что она нравится, а потому, что ее можно приобрести. Кроме того, в отличие от линейного понятия возраста, нелинейное понятие «материальной обеспеченности» в 1990 году стало особо зыбким: появились как люди, потерявшие источники дохода, так и те, кто впервые в жизни неожиданно приобрел деньги, превышающие прожиточный минимум, и мог позволить себе тратить их на одежду. К этой категории относились, например, ранние предприниматели-кооперативщики и полузаконные предприниматели всех сортов, а также представители некоторых профессий, которым открытие железного занавеса дало шансы на новую жизнь: так, одна из участниц опроса, художница, пишет: «…у нас вдруг стали покупать картинки – сперва отъезжающие за границу, а потом и местные коллекционеры, намеревавшиеся устроить какой-то музей. Это важный момент: людей, у которых вот именно в эти годы после долгой нищеты вдруг завелись деньги – при том, что образ жизни и круг общения совершенно не переменились, было, наверное, не очень много. То есть это более-менее специфический опыт». Иногда человек оказывался «модником» в результате чистейшего счастливого случая, без усилий со стороны носителя костюма. В таком случае результатом изменения статуса становились не только радость, но и недоумение: «…кроме того, как раз в 90‑м родители съездили в Америку и привезли оттуда, кажется, несколько чемоданов всяких тряпок, себе и мне. В Штатах в том году носили изумрудно-зеленое, и в результате изумрудно-зеленым у меня оказалось все: от рюкзака до варежек»; «…никогда не интересовалась тряпками, но тут сестра съездила во Францию и привезла кучу всего, и оказалась в центре внимания…». У тех же, кто в 1990‑м не нашел новых возможностей для приобретения вещей, разговор о значении одежды иногда вызывает реакцию отторжения, едва ли не неуместности самого вопроса: «Как-то у меня нет ощущения, что мы в тот момент ели нормально…»; «Было чувство, что живем в глубокой заднице, жрали макароны и картошку, примерно так же жили и все остальные ребята из нашего класса, поэтому одежная неполноценность не ощущалась». Даже те из представителей этой группы, кто, наоборот, сообщает о значимости одежды в 1990 году, говорит об этом как о травматической составляющей личного самоощущения. Так, одна из участниц опроса в перечислении предметов своего гардероба в том году ставила в конце некоторых пунктов пометку «(страдала)»: «…какие-то немецкие юбки (страдала) <…> купальник был вязаный белый (опять страдала)…» Эти ощущения явно были неприятны настолько, что вызывали активное желание их забыть: «…помню духи, может быть, и то, что это были ужасные времена остальные ужасы память услужливо стирает»; «…ужасные времена. Не хотела бы сейчас одеваться так, как одевалась тогда»; «Как хорошо, что те времена закончились!». Особенно мучительно переносили предельно выросшее значение костюма как маркера социального статуса те, кто в тогдашней бедности оказывался одним из немногих представителей более обеспеченного класса и был вынужден «соответствовать» (слово, встречающееся по крайней мере в десятке полученных мной интервью, часто даже без дополнения, как имеющее самоочевидный референт: «Хотелось соответствовать»; «Было нужно соответствовать»: «…в музыкальной школе меня „ставили на место“ девочки из семей, где папы ездили в заграничные командировки. Сейчас я понимаю, что они над моей одеждой издевались <…> Мне почему-то казалось, что [они] сами по себе прекрасные, мне хотелось с ними дружить, гулять, мне в голову не приходило, что, оденься я так же, буду не хуже их».

Подобно тому как в расшатавшемся языке костюма 1990 года особое значение приобрели некоторые сохранившиеся «слова», так в столь же расшатавшемся глобальном языке коммуникаций того момента особое значение приобрели некоторые сохранившие свой смысл атрибуты – осязаемые, заметные атрибуты повседневного материального мира, среди которых одним из наиболее заметных и понятных была одежда. Любое высказывание здесь воспринималось очень остро, в него вчитывались дополнительные смыслы. На подбитые ватой плечи носителя модного костюма ложился груз необходимости отвечать за свою одежду, «соответствовать» ей: ты не мог быть одет «никак» лишь потому, что сегодня тебе было лень одеться хорошо. Расхожая американская фраза «You are what you wear» («Ты то, что ты носишь»), подразумевающая простую необходимость относиться к своему костюму внимательно, в СССР в это время приобретала почти буквальный смысл: костюм нередко становился не одним из элементов имиджа, по которым определяют вкус, достаток и социальный статус человека, но основным, системообразующим элементом для оценки; по тому, что ты носишь, можно было с большой вероятностью определить не столько твое отношение к одежде, сколько меню твоего ужина.

Единство и разнообразие в костюме

Сложный язык моды всегда требовал от своих носителей соблюдения определенных правил унификации и в то же время определенных правил разнообразия в костюме – подобно тому как язык, используемый при вербальных коммуникациях, для нормального своего бытования требует одновременно единства смыслового пространства и в то же время гибкости использования, обеспечивающей ему возможность приспосабливаться и выживать в постоянно меняющейся реальности.

Для того чтобы оценить процессы, связанные с проблемами унификации и разнообразия костюма в 1990 году, мне придется обсудить некоторые аспекты бытования костюма в советском пространстве в целом – здесь проблемы однообразия/разнообразия всегда стояли особенно остро. Однообразие в одежде советских граждан, поражавшее иностранцев, было вызвано не только пресловутым дефицитом и схожестью всех продуктов советской текстильной промышленности, но и социальными аспектами бытования костюма – в частности, чрезвычайной ригидностью советских дресс-кодов, почти не допускавших индивидуального подхода к повседневному (а зачастую и к выходному) костюму. Кроме того, необходимо помнить, что в советском пространстве костюм человека был индикатором не только и не столько его личных вкусов и даже социального статуса, сколько его благонадежности внутри действующей государственной системы. Длина подола, ширина штанин, форма стрижки, цвет помады имели не индивидуальное и даже не социальное, но политическое значение. Борьба с нарушением дресс-кодов советской повседневности была не только идеологической, но и буквальной: разрезание «дудочек» и насильственное обрезание длинных волос хиппи в отделениях милиции являются буквальной иллюстрацией того, как «общество моделирует облик индивидуума»[16]. Из-за действия этих факторов построение полноценного индивидуального имиджа становилось в советские годы задачей почти неразрешимой – и чаще всего требующей целенаправленных титанических усилий по доставанию или созданию соответствующей одежды. На эти усилия, безусловно, был способен далеко не каждый. Более того, далеко не каждый был готов взять на себя смелость резко выделяться в своем внешнем облике, даже в «вегетарианские» времена относительной терпимости к ширине воротников и длине пиджаков – во время, скажем, хрущевской оттепели. Любой костюм, сколько-нибудь заметный в общем монотонном пространстве, обычно становился немедленной и очень громкой заявкой, по интенсивности сравнимой с тем, как сегодня воспринимаются костюмы некоторых (и даже далеко не всех) особенно радикальных молодежных субкультур (панков, некоторых разновидностей готов, неонацистов).

Таким образом, почти во все периоды существования советской власти индивидуум был вынужден соблюдать постоянный тонкий баланс между естественным желанием хорошо выглядеть, носить то, что идет и нравится, выделяться, привлекать внимание, наконец, просто быть «на уровне» моды – и необходимостью соблюдать беспримерно жесткий социальный код. Дополнительную трудность, безусловно, создавал пресловутый дефицит. В результате в пространстве целой страны возник феномен «одной вещи», безусловно, заслуживающий подробного самостоятельного исследования. В общих чертах он видится таким: поскольку в советский период фактически невозможно было построить и определить модный стиль, силуэт, имидж, акценты – словом, тонкое и не всегда вербализуемое сочетание факторов, которое определяет модность костюма в каждый момент времени (и которое в коммуникациях, основанных на восприятии костюма, видимо, аналогично понятию «дискурса» в коммуникациях вообще), то понятие «модности» атрибутировалось отдельным вещам, конкретным аксессуарам или предметам гардероба. Исключение, пожалуй, делалось только для категории «импортное»: почти любая импортная вещь считалась модной априорно, особенно в годы острого дефицита. В остальном же модной оказывалась конкретная вещь – и любые отклонения от представлений об этой вещи оказывались немодными. Если в моде были «черные юбки годе ниже колена», то понятие модности не включало в себя «силуэт, расширяющийся книзу», «длину „миди“» и даже «синюю юбку годе ниже колена» – почти всегда предмет должен был иметь совершенно фиксированные характеристики, что объясняется крайней ригидностью тогдашнего костюмного языка, в котором высказывания зачастую не имели смыслового оттенка и, чтобы быть верно понятыми, должны были «произноситься» крайне четко, едва ли не «по слогам». Однако обратной стороной этого ужимания понятия «модный» до четко фиксированных элементов костюма стал тот факт, что наличие хотя бы одной модной вещи в гардеробе делало обладателя этой вещи «модным»; хороший пример этого приводит одна из участниц опроса, упоминая по другому поводу: «…брат служил в армии в ГДР и прислал оттуда яркий рюкзак вместо ранца, такие рюкзаки были культом [даже] у старшеклассников, поэтому я в младшей школе чувствовала себя звездой». Интересно, что в целом этот феномен, существовавший на протяжении нескольких десятилетий практически на всем пространстве огромной страны, обычно свойствен самым отсталым и бедным социальным группам общества. Примеры такой «акцентуации» одной вещи можно найти, скажем, у Гиляровского и Горького или в описаниях повседневного быта беднейших эмигрантских гетто США. Да и в нашем случае грань между модностью и бедностью часто оказывалась пугающе тонкой: «…ходил в белых штанах по московской грязи зимой. И стирал их каждый день. Из принципа – и потому, что других не было».

В вопросе разнообразия/однообразия индивидуального костюма происходила подлинная смена парадигм. На смену прежнему порядку вещей пришли «новое разнообразие» и «новое однообразие». «Новое разнообразие» отличалось от старого тем, что отпала необходимость соблюдать сформировавшийся в брежневскую эпоху баланс между жесткими социальными нормативами костюма и индивидуальными пожеланиями его носителя: как уже сказано, нормативы стремительно разрушались. На смену строго контролируемому однообразию пришла возможность одеваться без оглядки на железные правила (что далеко не всегда доставляло радость и зачастую вызывало смущение, неловкость и растерянность – такие примеры приводились выше). Дополнительным фактором «нового разнообразия» стало появление в 1990 году подлинно других вещей – привозимых из‑за границы или создаваемых индивидуально в силу невозможности приобрести желаемое, но, так или иначе, остро отличных от того, что на протяжении десятилетий предлагала гражданам советская промышленность. В 1990 году круг обладателей этих вещей стал расширяться благодаря практикам самодеятельного импорта и стихийной торговли.

Проиллюстрировать механизмы возникновения и бытования «нового разнообразия» можно при помощи ситуации, возникшей в 1990 году со школьной формой. На протяжении десятилетий эта форма казалась совершенно неотъемлемым атрибутом жизни всех представителей молодого поколения. Школьную форму в Советском Союзе носили с семи, а иногда и с шести лет – и как минимум до четырнадцати (ученики, уходившие из школы в ПТУ), а чаще – до семнадцати, а иногда и восемнадцати лет (ученики двенадцатых классов в некоторых республиках СССР). Именно в этот возрастной период человек зачастую учится воспринимать себя, и потребность в самовыражении становится для него огромной, мучительно острой и системообразующей. В отличие от западных учебных заведений, нередко практикующих ношение формы по сей день[17], советская школа требовала полной унификации внешнего вида: существовал практический запрет на аксессуары, макияж для девочек, разнообразие причесок – словом, на то, что составляет уникальный облик даже при ношении униформы[18]. Именно с этих элементов внешнего облика в позднесоветское время началось медленное движение в сторону грядущей свободы, в сторону ослабления ригидных требований к облику индивида: все больше и больше школ закрывало глаза на модные прически, ношение бижутерии, расцвечивание школьной формы значками и брелоками, макияж, в том числе лак для ногтей. Существовавшие даже в самые строгие времена методы осторожного украшения и варьирования самого школьного платья, особенно девичьего (гипюровые и шелковые плиссированные фартуки, красивые воротнички и манжеты, сшитые на заказ платья более замысловатого фасона и из лучшей ткани, чем стандартная форма), к 1988–1989 годам перестали быть осторожными: например, допустимый в некоторых школах вариант одежды для девочек «темный низ – белый верх» стал нередко превращаться в «цветной низ – розовый/голубой/салатовый верх», пиджак от школьной формы у мальчиков заменялся «взрослым» пиджаком, вместо строго положенных голубых или белых сорочек появлялись другие, более приятных для носителя цветов, юбки укорачивались до остромодной длины мини. В 1989 году, по воспоминаниям большинства участников опроса, живших в больших городах, школьная форма уже вытеснялась из школы стихийно, и зачастую приказы директора о допущении того или иного разнообразия в одежде учеников поспешно подписывались по факту – чтобы легитимизировать тенденцию, с которой в изменившейся социально-политической атмосфере не представлялось возможным справиться. Наконец, именно в 1990 году в разных регионах страны школьная форма стала официально отменяться, однако зачастую этой отмене предшествовала напряженная борьба учеников с учителями. Одна из участниц опроса, в частности, пишет: «…я перешла в лицей, где успешно боролась за отмену школьной формы (хотя заслужила от классного руководителя прозвище „говорящие штаны“)». При этом та же респондентка позже указывает, что для нее одежда была не важна, наряды не особо интересовали ее. Ее вызов был борьбой не за возможность одеваться модно, с шиком, каким-нибудь особенным образом, – это была в чистом виде борьба против однообразия, и именно так очень многие опрошенные мной описывают свой протест против школьной формы вплоть до ее официальной отмены: «Нет, чувства [что при наличии доступных вещей одевалась бы в том году иначе] не было. Был огромный кайф от того, что не надо носить школьную форму».

Таким образом, на примере школьной формы механизмы возникновения «нового разнообразия» прослеживаются с максимальной отчетливостью: младшее поколение, интенсивно выступающее за разрушение старых дресс-кодов; важность самой возможности разнообразия как таковой, даже при отсутствии возможности или желания полностью воплотить в костюме индивидуальный образ; стихийность и необратимость происходящих процессов; их интегрированность в общесоциальный процесс разрушения прежних институций; то, что «ползучая отмена» началась исподволь, задолго до того, как перешла в фазу открытого сопротивления прежним нормативам. И наконец, для очень многих разрушение бытовавших структур превратилось не в праздник свободы, а в утомительную повседневную работу: необходимо было постоянно искать баланс между прежним (теперь невнятным) кодом «униформы с отступлениями» – и новым кодом «успеха»: «Школьной формы в нашей школе не было, поэтому постоянно стоял вопрос: „Что надеть?“ Что надеть, чтобы угодить и маме, и учителям… Чтобы подружки позавидовали… И перед детьми побогаче в грязь лицом не ударить…» Таким образом, «новое разнообразие» требовало параллельного возникновения «нового однообразия», все той же хоть сколько-нибудь понятной общей системы кодов, общего языка одежды, способного обеспечить минимальные коммуникации в новом «вавилонском смешении» позднесоветского костюма.

Один из участников моего опроса написал: «В отличие от сегодняшних тенденций, нужно было быть как все, не выделяться, с ног до головы быть одетым по стандарту». На фоне описанного выше «нового разнообразия» эта фраза может показаться парадоксальной, но ничего парадоксального в ней нет: она сообщает о том, что код «модности» (а именно о модном костюме шла речь в соответствующем вопросе) оказался, как уже описывалось выше, предельно жестким, причем в отличие от устоявшихся, существовавших десятилетиями кодов «старого однообразия» это «новое однообразие» возникало на глазах. К его требованиям надо было приспосабливаться стремительно, соответствие им предполагало серьезное обновление гардероба, что на фоне одновременных дефицита и бедности часто вело к фрустрации. Но, с другой стороны, этот код «нового однообразия» был понятным и простым. Практически не ставилась сложная задача построения индивидуального имиджа, соответствующего трудноуловимому «стилю этого года», – достаточно было просто иметь вещь, которая была признана модной, чтобы считаться модным человеком. Эту вещь часто носили, не снимая, – она играла роль, близкую к роли татуировок или знаковых элементов костюма в некоторых субкультурах. Ее, в отличие от более ранних периодов советской истории, не берегли для торжественных случаев: она была слишком важна для того, чтобы проводить большую часть времени в шкафу. Важность сообщения, которое несла модная вещь (выше мы уже писали о распаде ситуационных кодов одежды, в том числе и кода «парадное/официальное»), вела к тому, что ее обладатель ради трансляции этого сообщения был готов терпеть серьезные неудобства: «…у меня приятельница лисий горжет носила летом. С кожаной курткой». Очень часто респонденты, описывая одежду, вызывавшую у них восхищение или желание обладать, отталкиваются именно от этого принципа единичной, гарантированно «модной» вещи, которой можно было внятно маркировать свой костюм: «Упоительно мечтала о джинсах „Avis“, а мне почему-то купили „Levi’s“, и я долго не верила маме, что это настоящие джинсы»; «…черные лосины, которые обязательно бы блестели». Недаром героиня фильма «Зигзаг удачи» (1968) полагала, что, обрети она такое же белое пальто, белую шапку и белые сапожки, как у соперницы, она бы тоже оказалась красавицей.

В то время как обладатели одинаковых «советских» вещей испытывали от факта этой одинаковости тоскливую неловкость, обладатели одинаковых, но однозначно модных вещей ощущали не раздражение от появления на людях в одном и том же наряде, а некоторое единство: «…при всем при том свитер был не штучной дизайнерской вещью, в городе был как минимум еще один точно такой же – у знакомой девушки, мы от этого чувствовали немыслимое родство душ…» «Новое однообразие» в результате оказывалось исторически двухслойным. Его «слоем», пришедшим из прошлого, было негативно воспринимаемое однообразие советской одежды, которую люди были вынуждены донашивать, потому что у них не было ничего другого, а «слоем» из настоящего времени – гордая унификация новой, «модной» одежды, нарушаемая лишь некоторыми категориями лиц – например, художниками и дизайнерами, способными и готовыми самостоятельно создавать уникальные наряды, или представителями субкультур – впрочем, строившими собственное, тщательно соблюдаемое однообразие внутри своей группы.

Одной, интуитивно понятной, иллюстрацией феномена «нового однообразия» может служить категория «импортного». Другой, более интересной и заслуживающей ближайшего рассмотрения может служить категория цвета в одежде 1990 года. Как минимум половина участников опроса заостряют свое внимание на теме цвета, причем не в качестве простой описательной характеристики тех или иных элементов костюма, а в качестве самостоятельной ценности, штриха, совершенно необходимого для того, чтобы считаться общепринято-модным: «Одежда моя того периода запомнилась именно цветовыми воплями – желтыми и розовыми. Особенных элементов кроя, фурнитуры не вспоминается»; «Главное – хотелось чего-нибудь яркого, прямо „вырвиглаз“»; «Тканей не было таких, какие хотелось купить, – ярких, жутких (но тогда модных) расцветок». В 1990 году тенденция европейской и американской моды – после «кислотной», нарочито химической цветовой экспрессии начала и середины 1980‑х годов – стала стремительно поворачиваться в сторону цветового лаконизма, царившего на протяжении большей части «монохромных девяностых» с их уважением к черному и серому или, по крайней мере, к костюмам, выстроенным в одной сдержанной цветовой гамме – скажем, охряной, «льняной» (здесь немалую роль сыграла мода на экологизм) или сиреневой[19]. Однако, по всей видимости, страсть к ярким, свободно смешиваемым цветам, вспыхнувшая на позднесоветском пространстве, следует объяснять не столько типичным для СССР запаздывающим восприятием мировых тенденций, сколько простой психологией: во-первых, на фоне тусклой в большинстве своем отечественной одежды яркая вещь немедленно воспринималась как «иная» и удачная; во-вторых, существует множество примеров того, как любовь к ярким цветам вспыхивает в наиболее лихорадочные моменты истории, в моменты выхода индивидуума и общества из затяжной депрессии к пугающему, еще зыбкому, но новому миру (в качестве примера можно упомянуть буйство цвета, ставшее одной из определяющих характеристик западной моды конца 1940‑х – начала 1950‑х годов; другой пример – яркость и экстравагантность моды в период после Гражданской войны в США): «Кажется, у меня были штаны с цветными пятнами – не камуфляж, но такой какой-то фактуры; даже эта неоднородность цвета сильно веселила глаз»; «Тогда было легче (выделиться. — Л. Г.), в сшитом пальто из „Бурды“ и с ярким шарфом или чалмой, среди серого унылого месива…»; «…еще были у меня галифе безумного зелено-салатового цвета, которые не оставляли равнодушным ни одного прохожего»; «Помню, она отдала белые ботинки. БЕЛЫЕ. Ботинки. Это вот был символ красивой жизни».

Таким образом, разнообразие цвета стало еще одним критерием «нового однообразия» модного костюма: «Любая цветная вещь становилась модной»; «…модная вещь обязательно должна была быть безумного цвета». Для достижения хоть какого-нибудь цветового эффекта использовались любые ухищрения: перекрашивание, пришивание ярких заплаток, ношение броских аксессуаров собственного производства (напульсников, которые отрезались от махровых носков; шейных платков из обрезков ткани)… Особое место в этом процессе «раскрашивания» скучных вещей занимали появившиеся в 1990 году цветные шнурки. Эти шнурки упоминаются по крайней мере в полутора десятках полученных мною интервью: «…шнурки носили куда угодно и как угодно, с ними можно было пережить даже старые ботинки». Шнурки, в отличие от яркой одежды как таковой, были легкодоступны – в крайнем случае их можно было сделать самим: «Были модными яркие флуоресцентные шнурки. Мы с подружкой их сами красили (кипятили с тюбиком краски в каcтрюльке) и носили с кедами. На настоящие шнурки денег не было». Изобретательности в применении цветных шнурков для придания яркости облику не было предела: «…ботинки, которые завязывались на шнурки разного цвета: один был ярко-рыжий, другой – ярко-зеленый»; «Ооо. Эти шнурки… <…> Какое-то время было ужасно модно носить эти шнурки не только в обуви, но и на шее, завязанные по типу галстука»; «Причем их носили не только в туфельках и кроссовках, но и на голове (вместо ленточек), а также ими „шнуровали“ джинсы, заранее проделав в последних дырочки»; «…мы плели из них браслеты»; «…а для красоты привязывали на ранцы или сумки цветные шнурки…». Это и было «новое однообразие» в самом ярком своем проявлении: в процитированных ответах очень заметна ограниченность палитры, с помощью которой «новое разнообразие» силилось преодолеть ригидность «старого однообразия».

И «новое однообразие», и «новое разнообразие» одежды 1990 года и практик ее ношения были частью одной и той же важнейшей проблемы, относящейся к самой сущности костюма. Принято считать, что костюм служит одновременно для того, чтобы встраиваться в социум и выделяться из него. С одной стороны, при помощи костюма мы помогаем себе обрести групповую идентичность, с другой стороны – при его же помощи мы отделяем себя от группы и заявляем о себе как о личности, он говорит о нашей уникальности, о наших желаниях, амбициях, претензиях, – наконец, он просто говорит: «Вот я», «Я существую». В 1990‑м, когда советское семантическое пространство стремительно разрушалось, высвобождая индивидуума из-под своего колоссального веса, а новое, еще не сложившееся, не давало однозначных критериев, базового алфавита, на основании которого это высказывание могло бы строиться, задача создания подлинно индивидуального костюма требовала длительного поиска возможного решения. Если это решение удавалось найти, оно становилось поводом к совершенно определенной и совершенно заслуженной гордости, звучащей в голосах участников опроса даже сейчас, по прошествии пятнадцати лет.

«А ну-ка, мамушка, бегом на чердак!»: индивидуальность и самовыражение в костюме 1990 года

«Вдруг сейчас поняла, что почти от всех предметов одежды было впечатление – „не мое“», – написала одна из участниц опроса, чем и дала исчерпывающее обобщение рассказам очень многих респондентов о том, что они воспринимали собственный костюм как чуждый: донашиваемый за другими, купленный не по выбору, а по случаю, сшитый из чего попало – то есть по-настоящему чужой, в прямом и переносном смысле слова.

Ситуация, в которой создание индивидуального костюма становилось крайне трудоемкой и неординарной задачей, вызывала обычно одну из двух реакций: смирение, исключение собственного костюма из сферы намеренных коммуникаций, сознательное или бессознательное принятие решения о «незначимости» одежды («В моем окружении (научные сотрудники и школьные учителя) никто хорошо не одевался, не придавали этому особого значения (или делали вид) – благородная бедность!») – или, напротив, всплеск творческой агрессии, поиск способа заговорить «своим голосом» наперекор навязываемому обстоятельствами невольному «мычанию».

На тех, кто принимал решение идти вторым путем, работало то, что в момент распада единого языка едва ли не любое высказывание естественным образом оказывается по-своему альтернативным, выделяющимся на фоне остальных именно из‑за отсутствия общего «большого стиля», основы для сопоставления (чем и отличалось «новое разнообразие»). Таким образом, одним из общепонятных слов в языке костюма 1990 года, наряду с некоторыми приводившимися выше, оказалось слово «другой», «иной», «оригинальный» (в широком смысле); как писала одна из интервьюируемых в ответ на вопрос: «Важно ли было, как вы одеты?» – «Очень важно и переживательно. Подружки одевались лучше (дороже). Зато я – более оригинально». Зачастую слово «другой» использовалось по интересной схеме: в свете невозможности сделать при помощи костюма утвердительное индивидуальное высказывание костюм часто использовался для построения того же утверждения методом «от противного». То есть для того, чтобы сказать: «я – не все остальные». Речь зачастую шла не о сознательной альтернативности, а о том, чтобы компенсировать именно невозможность одеваться так, как хочется, в соответствии с самоощущением, компенсировать чувство собственной «неуспешности» в новом мире, уже описанное выше. «Чтобы окружающие меня за немодность не дразнили, я придумала гениальную отмазку: мне не нравится быть как все. Более того, я в нее искренне поверила». Иногда такая заявка о собственной индивидуальности делалась путем присвоения идентичности группы, в которой код одежды был более комфортным и легко усваиваемым: «…помнится, очень хотелось быть особенно одетой, но средств не было, поэтому стиль назывался – типа „хиппи“».

Для выражения «инакости» человека его костюм мог быть намеренно утрированным и театрализированным, причем практика эта распространялась отнюдь не только на богему, представителей творческой молодежи или субкультур, как это бывает в рамках устоявшегося модного пространства: театрализация костюма была необходима в качестве компенсации за невозможность одеться по желанию при помощи менее экспрессивных методов: «Ходил в поношенном папином пиджаке, но в петлице носил пластмассовую алую гвоздику»; «…наша компания пыталась создать некоторый „намек на историчность“, лично я вышил сам методом „ришелье“ три или четыре кружевных ворота… <…> …ручная вышивка, колет, прочие прелести. Играли, как могли». Иногда показная театральность принимала буквальный характер: «Иногда брала в театральной студии костюмы (под платья конца XIX в.) и ходила в них»; «Игралась в Машу из „Чайки“: „Отчего вы все время ходите в черном? – Это траур по моей жизни, я несчастна“». Определить, была ли интенция носить «все черное» эстетической или прагматической, трудно – как уже указывалось, перекрашивание вещей в черный цвет было одним из самых простых и распространенных методов создания костюма, сколько-нибудь пригодного для носки. Когда один из интервьюируемых пишет: «…вот одноклассник мой как-то в школу в ватнике ходил в порядке эпатажа», то, вспомнив многократно цитировавшиеся здесь жалобы на невозможность достать теплую одежду, начинаешь предполагать, что эпатажность одноклассника была в лучшем случае лишь одной из причин ношения ватника.

К откровенной театрализации костюма, конечно, были готовы далеко не все; большинство пыталось найти способы менее радикальными методами «индивидуализировать» старые вещи, вынужденно остающиеся в носке. В первую очередь для этого использовался уже описанный выше хенд-мейкинг, но в этих случаях одежда часто не перешивалась, а украшалась. Использовались аппликации, вышивка, заплатки; уже упоминавшийся корреспондент, начавший шить «не от безденежья, а от безысходности», пишет: «…делались какие-то простейшие изменения – бралась классическая рубашка с потайной застежкой, ей расшивалась в тон, скажем, виноградными листьями, планка над пуговицами – вещь моментально превращалась в шедевр»; другое высказывание: «Хиппующие девушки и юноши сами себе шили одежду из джинсы и расшивали ее нитками и бисером». Художественно проделанные дыры в джинсах, создание простой бижутерии требовали и того меньших навыков: «Покупала кучу безвкусных бус и клипс и делала из них что-нибудь очень экстравагантное»; «…одежда покупалась в магазине, а потом изнурительно портилась, чтобы не казалась свеженькой…». Часто упоминающееся опрошенными рисование шариковой ручкой по джинсовой ткани было и того доступнее (и, кстати, соответствовало обаятельному желанию «портить приличные вещи» в рамках новообретенной свободы). Иногда эффект «нового однообразия», вызванный появлением модных, но одинаковых вещей, создавал парадоксальные ситуации, требовавшие вмешательства: «…в 90‑м наша школа с углубленным изучением английского языка начала серию модных в то время обменов (с иностранными школами. – Л. Г.) <…> К нам приехали немцы и подарили нам всем на бедность по паре настоящих голубых джинсов, правильного цвета, фасона и вытертости… Сорок пар одинаковых джинсов для классов „А“ и „Б“… Мы еще менялись, размеры подбирали… На заднем кармане я что-то вышила и стала от всех отличаться» (уже упоминавшаяся гордость за любую нормальную одежду в этом ответе гораздо заметнее, чем недоумение перед странной – и, возможно, несколько неловкой при других обстоятельствах – ситуацией подобного подарка).

Совершенно понятно, что вещи, украшенные и модифицированные своими руками, не выглядели как созданные профессиональными модельерами. Иногда это подчеркивалось, было сознательной частью высказывания, но чаще эта кустарность раздражала носителя костюма, воспринималась как вынужденный компромисс при невозможности приобрести что-нибудь «настоящее»: «У одной подруги папа – всемирно известный ученый, по нескольку раз в год ездил за границу. Она говорила: „Моя любимая фирма – Naf-Naf“, и я падала в обморок от зависти. Это у нее я „слизывала“ плиссированные юбочки с водолазками и „маленькие черные платья“. У нее были „настоящие“ рюкзаки, куртки, джинсы…»; «…наш друг умел по швам, по цвету ниток отличить самострок от „фирмы“, и вещь сразу браковалась, даже если ты в ней готов был спать от счастья. Иногда поддельное и смотрелось неплохо, но осадочек оставался».

В наиболее выгодном положении, безусловно, оказались дизайнеры и художники. Для них наступившее «новое разнообразие» оказалось настолько благодатным, что они в некоторых случаях, кажется, фактически не замечали существовавшего бок о бок с ним «нового однообразия». Многие из этих людей, нередко страдавших от ригидности советских дресс-кодов, от общественного неприятия любой альтернативы в одежде, в 1990 году были, по-видимому, счастливы возможности наконец позволить себе реализовать в костюме творческие фантазии, несмотря на необходимость преодолевать мучительную нехватку материалов. «Я сшила себе пиджак из мебельного бархата с золотом», – здесь трудно не вспомнить бархатное платье, сшитое Скарлетт О’Хара из бархатных занавесок по довоенным выкройкам, отысканным верной Мамушкой на чердаке; «В 90‑м году купила гобелен с индейскими мотивами и двумя швами, сшила из него жилет. Это была лучшая вещь в институте»; «…между прочим, не забывайте художественный холст: его можно было не натягивать на подрамники, а шить. Получалось очень авангардно». Эта категория участников опроса часто отмечает даже свое умение создавать уникальный костюм из обычных, неприметных и ненавистных всем прочим «советских» вещей: «…завязывала узлом на животе папину рубашку и вставляла в узел два цветных карандаша»; «сестре на выпускной купила длинную юбку в обычном магазине – никто не додумался эту юбку „хватать“». Те, для кого создание одежды было творческим актом, приносившим удовольствие, особенно – в рамках новой свободы костюма, составляют одну из двух крайне немногочисленных групп, представители которых в ходе опроса вспоминали о своей одежде 1990 года с теплом и восхищением (немалую часть этой категории составляли неформалы; второй категорией были в основном те, кто имел доступ к импортным вещам): «…У меня было очень много знакомых девушек, художниц и жен художников. Как они шили, вязали, какие делали украшения – я слов таких не знаю, чтобы достойно о них рассказать. Некоторые свитера, которые вязала на машинке прекрасная девушка Таня, я помню до сих пор. Натуральный Пауль Клее, только в другой технике. Словом, в этой среде (частью которой был и сам респондент. — Л. Г.) рукоделие было нормой».

Те, кто оказался способен на фоне нищеты 1990 года создать себе индивидуальный костюм, испытывали гордость совершенно иного порядка, чем уже упомянутая гордость за умение что-нибудь достать. Они преодолевали не просто тяготы окружавшей их реальности, но ее наиболее неприятные свойства; они демонстрировали не просто «новую успешность», но успешность ассертивную, преодолевающую нормативы не только бедности, но и нового богатства: «У меня был удивительный гардероб всех оттенков холодного серого цвета – сапоги, брюки – в талию, что было невероятно, замшевая куртка с огромным красивым воротником вроде ламы, который заканчивался где-то у середины бедра (меня тогда так и называли, если надо было опознать: „Девушка с воротником“)».

Процесс выработки нового языка одежды, новой практики российского городского костюма в раннюю постперестроечную эпоху оказался по многим параметрам изоморфен общему процессу выработки опыта жизни в новой реальности: острое желание немедленно «отринуть все старое» соединялось с травматическим ощущением того, что в реальности это сделать невозможно. Возникший хаос заставлял людей проявлять удивительную изворотливость и предпринимать титанические усилия для решения базовых повседневных задач. Изменение устоявшихся жизненных сценариев нарушало картину собственного «я», мешало понять, какой должна быть саморепрезентация в каждый конкретный момент времени; наконец, наличие перед глазами вожделенных ориентиров усиливало неприязнь к нередко возникавшей в жизни частного лица нищете текущего момента, но зато распаляло фантазию, заставляло предаваться мечтам о новом мире – мире, где новый человек облачится в новые костюмы, чтобы начать в них новую жизнь.

Иные вещи, иная жизнь: мечты о новом костюме

Новое часто возникает там, где устремления и фантазии требуют большего, чем может предложить окружающая реальность. 1990 год был, в самом широком смысле слова, годом, когда реальность форсировала возникновение мечтаний и фантазий, касающихся любых сфер существования – от элементарного бытового комфорта до принципиально новой системы жизни, приходившей на смену стремительно рушащейся старой системе. Приземленная и высокая фантазии на фоне свойственных 1990 году тревоги, хаоса и бедности оказывались тесно переплетены и интенсивно подпитывали друг друга: воображение рисовало сцены из жизни, доселе недоступной (и практически неизвестной) очень многим обитателям позднесоветского пространства, и эти сцены подразумевали принципиально иные декорации и принципиально иные костюмы, необходимые для их проживания.

Когда перед интервьюируемыми ставился конкретный вопрос о расхождении мечты и реальности в том, что касалось их одежды 1990 года, диапазон ответов колебался от: «[Хотелось] всего совершенно другого!» – до «Ни о чем не мечтал – все равно ничего не было». Эти два ответа, сформированные очень по-разному, сообщают в некотором смысле одну и ту же информацию: зазор между мечтой и реальностью у многих был так велик, что мечта никаким способом не могла воплотиться хотя бы частично. Это ощущение было настолько дискомфортным, что некоторые видели в «мечтаниях» об ином гардеробе психологический вред, пустое растравливание ран: «Конечно, хотелось одеваться не так <…> но хотение было совершенно платоническим. Заставляла себя об этом не думать, все равно [не было] ни сил, ни времени, ни денег»; «Импортные шмотки детей дипломатов казались просто из другой жизни и как-то не воспринимались всерьез…», наконец, исчерпывающе и лаконично: «…о другом мечтать не имело смысла».

И все-таки настолько отрицательные ответы, при всей своей показательности, очень редки. Подавляющее большинство участников опроса рассказывают о своих костюмных мечтах подробно и с энтузиазмом, и из их ответов складывается крайне интересная картина: в 1990 году мечты людей, связанные с одеждой, по всей видимости, были или крайне локальными, скромными, или, наоборот, глобальными. Нередко респонденты вспоминают, что им хотелось иметь конкретные, очень четко описываемые предметы туалета, или, напротив, о том, как они представляли себе сцены из принципиально другой жизни, в которой костюм играл бы принципиально другую роль.

Существование огромного числа микрофантазий вызывалось, по всей видимости, крайней ограниченностью диапазона возможностей, узостью костюмных вариаций времен «нового однообразия». Одна из моих корреспонденток в ответ на вопрос о своих мечтах того времени, связанных с одеждой, пишет: «…была бы возможность, носила бы что-нибудь совсем другое (подчеркивание мое. — Л. Г.)». Буквально в следующей фразе она продолжает: «…мечты были, в общем, стандартные – очень хотелось колготки сеточкой, белую кружевную блузку, легинсы и трикотажное мини-платье с широким поясом». Мы видим здесь эту невольную суженность представлений о «совсем другом» и поразительную, вплоть до фактуры и цвета, детальность фантазий о конкретном предмете туалета. Доминанта «одной вещи», уже обсуждавшаяся раньше, распространялась не только на сферу реального, но и на сферу фантазии: «Завидовала страшной завистью девочке из школы, на класс старше, были у нее красные сапожки с каким-то присобранным голенищем», «…хотел „пирамиды“ (это такие джинсы, как вы помните) и „wrangler“, а также вельветовую куртку типа „как из психушки“»; «…хотел себе черную кожаную куртку».

Казалось бы, такая бедность фантазийного мира входит в противоречие с идеей о мечте как необходимом стимуле для выработки принципиально нового языка, но, к счастью, наряду с микрофантазиями существовали и макромечты: мечты о костюме как способе бытовать в ином, более ярком и разнообразном мире, сама возможность существования которого в 1990 году казалась совершенно неочевидной: «…роскошный пеньюар, какие-то красивые платки на голову, как в кино, элегантную одежду для ресторана – прямо какие-то глупости»; «Хотела, как ни странно, деловых костюмов (куда бы я их носила?)»; «…хотелось какой-то „правильной“ классики. Чтобы было в гардеробе маленькое черное платье». Здесь, в отличие от микрофантазий, костюм, по-видимости, играет вторичную роль, является всего лишь атрибутом фантазии об определенной жизненной ситуации, то есть макромечты: «…я мечтал стать богатым злодеем, командиром шайки головорезов, при этом ездить на дорогой машине».

Пожалуй, едва ли не единственной точкой, в которой макро- и микрофантазии опрошенных сходились, оказывалось понятие «настоящей вещи» применительно к носильным вещам и аксессуарам. Это слово повторяется в ответах десятки раз, на письме оно нередко выделяется заглавными буквами, в разговорной речи произносится с крайне интенсивной интонацией, иногда – с усиливающим повторением: «Джинсы были не настоящие, а польские»; «…у меня мечтой был <…> настоящий качественный трикотаж…»; «Хотелось настоящие, НАСТОЯЩИЕ нормальные ботинки…». Смысл «настоящего» в многочисленных высказываниях респондентов раскрывает двойственность тогдашней ситуации с одеждой: с одной стороны, «настоящее» фигурирует тут как антоним «поддельного» – изготовленного кооператорами или сшитого собственноручно; с другой стороны, «настоящее» – это, насколько можно судить, принадлежащее к иной, «настоящей» жизни («настоящий трикотаж», «настоящие ботинки»), то есть к жизни, где вещь, предназначенная для носки, качеством и видом оправдывает свое назначение и соответствует ему. Даже те, кто шил вещи сам и был доволен полученными результатами, часто чувствовали, что эти вещи не соответствуют критерию «настоящего» в силу невозможности достойно прожить весь положенный им цикл, полностью выразить исходный замысел в процессе превращения из «настоящего» сырья в элемент «настоящего» костюма: скажем, уже цитировавшийся мной респондент, много, хорошо и с удовольствием шивший и модифицировавший одежду в том году, пишет: «…но при этом постоянно угнетало то, что все это – конфетка из дерьма, а был бы шоколад, так, может, действительно конфетка бы получилась». Таким образом, к безусловному принятию импортного как хорошего в качестве ориентиров для создания нового языка костюма прибавлялось «настоящее»; множества «импортного» и «настоящего» в значительной степени пересекались, но не совпадали полностью. Не совпадающее с импортным подмножество «настоящего» оказалось очень важным – в нем поместились вещи тех, кто ориентировался не на «новое однообразие», а на «новое разнообразие»: на индивидуальность, вкус, творческий подход к костюму, не отменяемые бедностью. Именно из этих двух категорий – обладатели «импортного настоящего» и обладатели «индивидуального настоящего» – в тот год сложилась прослойка новых трендсеттеров, крайне важная для развития моды и особенно необходимая, системообразующая в обществе, где после распада старого языка костюма должна была сложиться принципиально новая система отношений между людьми и вещами.

Ранние идеи позднего большинства: моделирование нового языка костюма

Схема распространения инноваций в обществе, созданная Эвереттом Роджерсом[20], часто и эффективно используется для описания распространения модных трендов в процессе их жизненного цикла (ее можно оспаривать, особенно сегодня, но ей трудно отказать в популярности). Роджерс делит общество на пять категорий. Первыми идут «пионеры» (innovators) – дизайнеры, разработчики костюма, стилисты, создающие новые «слова», «выражения» или «интонации» в языке костюма. От них эти слова перенимают (и начинают «обкатывать на языке») так называемые «первопреемники» (early adopters) – люди с широким кругозором, чувствительные к переменам и внимательно относящиеся к собственному имиджу; обычно это публичные фигуры – представители богемных и политических элит и высших эшелонов бизнеса. Под влиянием первопреемников новый модный тренд переходит (не без видоизменений, связанных, скажем, с массовым производством, попыткой сделать предмет более доступным в финансовом плане или менее вызывающим – в плане коммуникативном) к «раннему большинству» – достаточно широкой прослойке общества, состоящей из людей социализированных, интересующихся новостями моды и готовых изменять свой костюм в соответствии с модой. После того как тренд подхвачен и растиражирован «ранним большинством», его перенимает «позднее большинство» – те, кто более традиционен в своих пристрастиях в одежде, кто меньше подвержен влиянию перемен моды и менее чувствителен к интонациям ее языка; обычно эти люди перенимают тренд постольку, поскольку необходимость купить новую одежду совпадает с присутствием тренда почти во всех предлагаемых на рынке коллекциях. Чаще всего финансовые возможности «позднего большинства» ограничены, и оно лишь частично ориентируется на мнение сколько-нибудь широкой группы о своем костюме. Наконец, уже практически отживший свое тренд, давно заброшенный и пионерами, и первопреемниками, и даже ранним большинством, докатывается до условного низа модной пирамиды – до «отстающих»: обычно это люди, относительно ограниченные в средствах, ориентирующиеся в большой мере на мнение непосредственно близкого окружения, не придающие своему костюму особого значения и в еще меньшей мере интересующиеся модой.

Подавляющее большинство потребителей в больших городах промышленно развитых стран (приблизительно 80%) относится, по теории Роджерса, к «позднему большинству» – то есть к тем, для кого костюм важен в значительной мере, но все-таки не является одним из главных ориентиров в построении собственного имиджа; к тем, кто ценит возможность одеваться в соответствии с желанием и настроением, не тратя на заботу о костюме лишних сил и размышлений, но при этом выглядеть современно и располагающе. Для «позднего большинства» «раннее большинство» и «первопреемники» являются важнейшими ориентирами в мире моды, даже если «позднее большинство» не признается себе в этом или не отдает себе в этом отчет; именно под их влиянием складывается интуитивное понимание того, что сейчас «носят». С «первопреемниками» моды представители «позднего большинства» обычно непосредственно не контактируют напрямую: этих людей они видят по телевизору, на страницах газет или на сценах концертных залов; они – своего рода «дальние трендсеттеры», их авторитет высок, но влияние лишено персонального оттенка; демонстрируемые ими ситуации зачастую тяжело примерить на себя, они существуют лишь в качестве глобальных ориентиров. Представители «раннего большинства», с другой стороны, обычно оказываются среди знакомых, близких или дальних, они нередко проживают ситуации, близкие твоим, что усиливает их влияние и их авторитет в качестве законодателей мод; можно сказать, что они служат «ближними трендсеттерами».

В разговоре о ближних ориентирах – то есть о тех, кто был однозначно (по ощущениям вспоминаемого 1990 года) хорошо одет и кому, если бы была возможность, хотелось подражать, – впечатляющее число респондентов описывает свое отношение к этим людям как «зависть». Причем вежливые оговорки, часто принятые при подобных высказываниях («белая зависть», «завидовать по-хорошему»), здесь часто не делаются, зависть не вуалируется, за нее не извиняются и о ней не сожалеют. Из общности интонаций создается впечатление, что тогдашняя зависть воспринимается как полностью адекватная реакция на существовавшее положение вещей, как реакция настолько естественная из‑за огромного зазора в возможностях говорящего и трендсеттера, что к ней не примешано чувство вины, – как если бы это была зависть к героине фильма или принцессе из сказки: «Потрясающий длиннющий шарф… Было завидно, я ей так и говорила»; «Всем импортным „привозным“ вещам, которые были у подружек, я очень завидовала»; «У моей одноклассницы родители часто ездили за границу… У нее было много пар моднючих кроссовок, всевозможные джинсы, прикольные рюкзаки. Тогда были модны юбки-тюльпаны, с моей точки зрения, уродующие любую девочку. Я радовалась, когда она в такой в школу приходила». Впрочем, самих «ближних трендсеттеров» эта зависть, по-видимому, нередко пугала, омрачая радость от возможности прилично одеться: «Шубка у меня была из кроличьих шкурок, достали по случаю, так завистливые одноклассницы ее у меня „общипали на счастье“, так и ходила года три в обгрызенной шубе»; «…не хотела носить джинсы, чтобы меня не считали модной и не шептались за спиной». Уже упоминавшаяся корреспондентка, в 1990 году вернувшаяся в Советский Союз с Кубы, где работал ее отец, пишет: «Это был такой крутой рюкзак, что один мальчик мне сказал, что, если я появлюсь с таким рюкзаком на улице в „союзе“ (то есть СССР. – Л. Г.), меня убьют». Пусть предсказание мальчика выглядит утрированным – оно хорошо показывает, что в силу тогдашней фактической невозможности «позднего большинства» перенять тренд у «раннего большинства» положение трендсеттера часто оказывалось не таким уж приятным.

Среди имен знаменитостей – то есть глобальных трендсеттеров, – на кого в 1990 году хотелось бы походить участникам опроса, ни разу не фигурирует ни одна отечественная знаменитость. Называются имена западных музыкантов и киноактеров, персонажей популярных кинофильмов и солистов рок-групп: «Тогда я хотел себе черную кожаную куртку. Но не „косуху“, а умеренную косуху, как у солиста группы „Depeche Mode“»; «Я мечтал о такой же рубашке, как у Брайана Ино, когда он давал интервью советскому телевидению. Рубашка была в мелкие темные цветы и застегнута была на верхнюю пуговицу». Даже молодое поколение позднесоветской эстрады (например, Валерий Сюткин или Жанна Агузарова), судя по воспоминаниям, не слишком годились в тот момент на роль общепризнанных законодателей мод. Эта парадоксальная, на первый взгляд, ситуация (у маркетологов принято считать, что локальные звезды нередко являются первостепенными трендсеттерами культуры) отчасти, по-видимому, объясняется полной дискредитацией всего советского и постсоветского, в том числе – советских и постсоветских авторитетов любого рода; исключение, возможно, делалось для рок-звезд нового поколения. Можно также предположить, что целевая аудитория тогдашних звезд ощущала их собственную зависимость от западных моделей, ориентированность на стилевое подражание западным авторитетам (начиная с таких звезд первой величины, как Валерий Леонтьев и Алла Пугачева). Второй причиной возможного равнодушия к собственным звездам могла быть появившаяся в соответствующий период возможность знакомиться с иными представлениями о моде и стиле по западным фильмам, число которых в прокате и на видеокассетах резко увеличилось. «Моей сестре хотелось одеваться, как Джулия Робертс в фильме „Красотка“ („Pretty Woman“), причем проститутские ее шмотки тоже нравились, [высокие] сапоги особенно» (фильм «Красотка» у разных опрошенных упоминается четырежды, например в таком сочетании: «Ориентация – „The Working Girl“ (гардероб начальницы Мелани Гриффитс) и „Pretty Woman“ (беленькое платье, в котором Джулия Робертс рассекает по Родео-Драйв)»). Другим неоднократно упоминающимся «источником вдохновения» оказываются латиноамериканские сериалы «Рабыня Изаура» и «Богатые тоже плачут». Здесь очень интересно обратить внимание на очередное историческое «схлопывание»: «Рабыня Изаура» была впервые показана по телевизору в 1987 году (в 1990‑м показана вновь), трансляция мексиканского сериала «Богатые…» началась в 1992‑м, «Красотку», вышедшую на экраны США в 1990 году, российские зрители вряд ли могли увидеть до 1991 года (за редкими исключениями), но впечатления от взгляда на принципиально другую жизнь оказались столь сильны, что опрошенные видят их как элементы единого, цельного переживания. Утрированные костюмы героев в латиноамериканских мелодрамах были постоянной темой пародий на Западе (в качестве примера можно привести фильм Майкла Хоффмана «Soapdish» (в русском издании на DVD – «Мыльная пена»)[21] или вымышленный сериал «Invitation For Love», отрывки из которого фигурируют в сериях первого сезона сериала Дэвида Линча «Твин Пикс»[22]), – но в позднесоветском мире они были окном в новый, почти недосягаемый мир. Пожалуй, сходный эффект ранее произвела «Рабыня Изаура» – и этот эффект был еще более парадоксальным, потому что речь идет о псевдоисторическом нарративе, действие которого разворачивается в XIX веке. Кажется, единственным глобальным трендсеттером, действовавшим на территории СССР и оказывавшим заметное влияние в 1990 году, был журнал «Бурда», который, по-видимому, смело можно называть культовым: по крайней мере два поколения советских женщин добывали его номера всеми правдами и неправдами и штудировали от корки до корки; «Бурда» упоминается в ответах участников опроса десятки раз. Журнал делал если не саму одежду, то хотя бы идею красивой одежды общедоступной и давал некоторую надежду претворить эту идею в жизнь. Бок о бок с «Бурдой» существовали еще более труднодоступные каталоги доставки, привозившиеся на территорию Советского Союза в качестве журналов мод: «Если бы могла, я бы просто надела ВСЕ нравящиеся мне модели „Бурда моден“ за год и купила бы весь каталог „Отто“»; «…один из них опять же брат из ГДР прислал, чтоб мама смотрела, что модно за границей, и, может, себе что-то наподобие сшила; я их листала, смотрела, что можно заказать в журнале и как бы я была хороша». Каталоги, с их тщательно выстроенными постановочными фотографиями, зачастую изображающими моделей в бытовых ситуациях, рисовали такую же невообразимую, другую реальность, какая возникала перед «едоками картофеля», перешивавшими старые вещи в позднесоветском 1990 году, во время просмотра кинофильмов «Working Girl», «Красотка» или «Выпускник». Здесь «беленькое платьице» или «проститутские сапоги» имели не значения «вещей самих по себе» – они были атрибутами другого мира, к которому обращались тогдашние макромечты участников опроса. Эти макромечты, в свою очередь, становились ориентирами для создания новой реальности – реальности, в которой может быть место пеньюару и деловому костюму, маленькому черному платью и красным присобранным сапожкам.

По мере того как железный занавес полз в стороны, треща проржавевшими швами, глобальные и локальные тренды внутри страны, переживающей один из своих тяжелейших кризисов, постепенно смыкались. Полулегальный рынок импортной одежды становился легальным. Меньше чем через пять лет в российской печати начнутся жалобы на глобализацию и засилье импортной одежды, на потерю традиции русского костюма (якобы магическим образом сохранявшегося в народном сознании в советские времена), и несбыточная мечта об импортном цветном рюкзаке будет казаться унизительным кошмаром. Параллельно в 1990‑х годах начнется интенсивный процесс реконструкции отечественной текстильной промышленности, которая сегодня демонстрирует вполне конкурентоспособные модные марки и достаточно успешные стратегии работы с локальным рынком; начнет складываться ситуация, когда качественную отечественную вещь нередко предпочитают определенному диапазону низкокачественных импортных вещей. Приход на рынок большого числа как отечественных брендов, работающих в широкодоступной ценовой категории, так и недорогих западных брендов, рассчитанных на «бюджетный» сектор рынка, позволяет любому желающему строить индивидуальный костюм в соответствии с глобальными модными тенденциями, с одной стороны, и с собственными чаяниями – с другой.

Разрушившийся к 1990 году язык костюма, возникший в годы советской власти, прошел несколько тяжелых стадий, но к сегодняшнему дню сменился (по крайней мере, в больших и средних городах России) сравнительно хорошо структурированным новым языком, обеспечивающим достаточную легкость коммуникаций. Из этой точки времени костюм 1990 года, мучения, связанные с его приобретением, неуверенность в транслируемом и считываемом высказывании, одновременные эклектизм и однообразие, творческая эпатажность и стыдливая бедность тогдашней одежды вспоминаются со смесью гордости и отвращения: то, что пережито, удалось пережить, то, что отстроено заново, удалось отстроить.

В августе и сентябре 2006 года, когда шла работа над этой статьей, в российские магазины, торгующие одеждой крупных западных брендов, начали поступать в полном объеме коллекции осенне-зимнего сезона. Общеизвестный эффект, благодаря которому на мировых подиумах периодически демонстрируют ностальгические фантазии на тему тех или иных (зачастую совсем недавних) периодов прошлого, на этот раз проявился в глобальных изменениях силуэта: на смену отголоскам 1950‑х годов с их расширяющимся от талии силуэтом, оборками, пастельными цветами и мелкими рисунками пришли длинные свитера с люрексом, крупные украшения, мини-юбки, джинсовые костюмы и блестящие легинсы – набор мечты, которую мои корреспонденты описывали в своих рассказах о 1990 годе со впечатляющим единодушием и не менее впечатляющим ужасом. День за днем я читала те женские форумы и онлайн-сообщества, в которых приняты обсуждения темы «Что надеть», раз за разом заводила разговоры со знакомыми с целью услышать их мнение об этом новом тренде – и раз за разом получала от тех, кому в 1990 году было хотя бы двенадцать лет, реакцию активного отторжения, неприятия новой моды: «…не могу надеть лосины, от одной мысли дурно делается»; «Только не рукав «летучая мышь»!»; «Девочки, а вы готовы опять носить свитера с легинсами? Что-то не могу себя заставить…». Вожделенные атрибуты модности времен 1990 года в огромном числе случаев явно не вызывают у россиянок ностальгии; в то же время на Западе этот тренд, кажется, выглядит закономерным и принимается рынком на «ура» – по ностальгическим причинам. Не исключено, что пережившие 1990 год здесь, на территории ныне бывшего, а тогда еще существовавшего СССР, свыкнутся с этим трендом, если он продержится достаточно долго: возникнут новые коннотации, старые ассоциации распадутся, и на два-три сезона войдут во вполне индивидуальные и в то же время вполне «соответствующие» гардеробы новых модниц. Но пока что продавщицы четырех крупных магазинов в «Охотном ряду» объяснили мне, что легинсами практически не интересуются. Черными и цветными, импортными, блестящими.

Благодарность

Сердечно благодарю Сергея Ушакина за многочисленные библиографические подсказки, данные мне во время работы над этой статьей.

Позор и гордость: переделка одежды как «сверхсоветская» практика в «смещенных девяностых»

«Теория моды: одежда, тело, культура». 2022. № 64

Сложно было в гардеробе найти что-то в изначальном виде, все было изначально чем-то другим.

Ирина Свиридова, участница опроса

В этом был эпатаж. В этом была свобода. В этом была радость. В этом была доля клоунады. В этом был дух времени.

Екатерина Демидова, участница опроса

Стыдно рассказывать.

Дмитрий Аношин, участник опроса

1. Человек сверхсоветский: старые вестиментарные практики в новом постсоветском мире

«И в 90‑е, и раньше я перешивала все, что могла найти в шкафах у родственников, – написала Мири Цук, участница устроенного мной опроса о переделках одежды в 1990‑х годах (подробнее о нем речь пойдет ниже). – Особенно гордилась джинсовой юбкой из дядиных протертых штанов, даже в школу в ней ходила в старших классах. Как вспоминаю, до сих пор обдает волной стыда, до того был фасон пошлый и исполнение корявое, но тогда все носили, что попало, а претензии были только у учителей, но я врала, что на форму денег нет»[1]. При желании на анализе этого высказывания можно было бы построить весь задуманный мною текст – так удачно оно инкапсулирует основные проблемы, кажущиеся автору важными в рамках заявленной темы. Здесь упоминается и «раньше» – то есть период, предшествующий собственно 1990‑м годам, и обнаружение вещей в шкафах у родственников, и тотальность подразумеваемой практики в рамках одного частного гардероба и в рамках всего социума, и гордость за уникат, получившийся в результате кустарного refashioning-а, и последующий, «взрослый», стыд за его качество, и часто возникающая тема лжи окружающим касательно собственной вестиментарной ситуации – и все это лишь те аспекты сказанного, которые лежат относительно на поверхности.

Заданный мной в собственном Facebook[2] и в Facebook проекта личных историй PostPost.Media[3] вопрос «Как вы переделывали вещи в 1990‑х годах и какие эмоции при этом испытывали?» собрал около трехсот двадцати ответов, которые мне удалось дополнить примерно тридцатью офлайновыми интервью; этот корпус был значительно расширен за счет использования материалов, собранных мной при работе над эссе «Антресоли памяти: воспоминания о костюме 1990 года»[4]. Эти ответы совершенно очевидным для меня образом показывают среди прочего, что изолированный разговор о российских 1990‑х как о жестком хронотопе применительно к вестиментарной ситуации может оказаться несколько искусственным: судя по всему, имеет смысл говорить о «смещенных девяностых» – то есть о периоде, начавшемся в конце 1986 года, со стартом второго этапа перестройки и эпохи гласности, приведших к потеплению отношений с Западом, смягчению цензуры, доктрине нового мышления, появлению кооперативов и распаду прежних дресс-кодов в частности и прежнего вестиментарного языка в целом (там же). В огромном числе случаев респонденты, на мой взгляд, не всегда различают (когда речь идет именно о вестиментарных практиках) последние годы существования СССР и начало 1990‑х годов, так как эти практики служили ответами на одни и те же общеизвестные вызовы: от острого усугубления проблемы дефицита до необходимости изменения стратегий самомоделирования в условиях нового, несовершенного и не полностью сформированного вестиментарного языка (там же), от появления новых образов для модного подражания в виде западной прессы и западных сериалов и кинофильмов до усиления и легализации частной торговли и необходимости интеграции предлагаемых ей товаров в гардеробный обиход в зависимости от финансовых возможностей респондента и его семьи. В силу всего вышесказанного именно об этом периоде – о «смещенных девяностых» – в этом эссе и пойдет речь.

Практику переделки предметов гардероба – их перешивания, перемоделирования, редекорирования и создания из предметов, не относившихся прежде к области вестиментарного (для наших целей объединим их не идеально точным, но вполне подходящим термином «апсайклинг»), – с целью продления периода их использования путем сообщения им иных практических и символических функций – можно, по-видимому, полагать основным способом получения новой одежды и новых аксессуаров в обиходе доиндустриального человека, – но, разумеется, индустриализация ни в коем случае не положила конец массовым практикам апсайклинга. Речь в этом эссе не идет об апсайклинге как о современном хобби (в основе которого нередко – хотя и не всегда – лежат сложно связанные между собой творческий импульс и этические установки), но о возвращении апсайклинга в широкий обиход каждый раз, когда индустриальная система обеспечения населения (за исключением малочисленных элит – которые, впрочем, зачастую не избегали общей участи) продуктами легкой промышленности и, в частности, предметами гардероба переставала справляться со своими задачами. В России и СССР процесс массового апсайклинга (как и процесс массового создания одежды с нуля[5]) по большому счету никогда не прекращался[6] – он лишь становился более или менее масштабным и требовал большей или меньшей «глубины техник» (то есть сложности переработки исходной вещи – об этом речь пойдет далее, в разделе 7) в зависимости от доступности и качества исходных материалов. «Глубокий» массовый апсайклинг (перелицовка, изменение гендерной принадлежности вещи, требующий значительных технических умений бриколаж, существенное изменение размеров, создание одежды из неподходящих для этого материалов) эпохи постреволюционной разрухи, послевоенного периода, жесточайшего дефицита постперестроечного периода и ранних 1990‑х годов мог сменяться «мягким» апсайклингом (редекорирование, посадка по фигуре, несложное придание модного силуэта) периода относительного благополучия эпох оттепели или застоя, – но и в эти эпохи существовали те, для кого нормальной практикой была сложная переделка старой вещи в новую. Масштабы присутствия «апсайкловых» вещей в гардеробе конкретного человека в каждый исторический период определялись его персональными обстоятельствами, – такими среди прочего, как обеспеченность, близость к советским источникам «сырья» для новой одежды и к источникам знаний о моде (западные или дефицитные советские журналы, доступ на закрытые просмотры, возможность смотреть зарубежное кино), наличие портновских и рукодельных навыков у него самого или его близких, творческий потенциал – и так далее. Официальные советские нарративы, поддерживая апсайклинг как якобы часть единой системы продвижения идеи советского homo faber[7], «человека творящего», умельца и создателя нового социалистического общества[8], на самом деле не могли не поощрять апсайклинг из чисто прагматических соображений, так как вслед за промышленностью, не справлявшейся с обеспечением граждан необходимыми предметами гардероба, не могли обеспечить такие дискурсы «советской моды», которые удовлетворяли бы символические и эстетические запросы населения[9]. Ольга Вайнштейн замечает, что «искусство чинить и переделывать вещи оставалось приметой советской культуры, сохранявшееся как национальная традиция даже в условиях эмиграции»[10]; однако именно в «смещенных девяностых» эта ситуация в силу ряда обстоятельств создала, как мне представляется, некоторый «парадокс сверхсоветскости» во многих бытовых практиках этого периода вообще – и во всем, что касалось приобретения новых предметов одежды (в том числе – методами апсайклинга) в частности: все, что умел изобретательный «человек советский», – доставать и обмениваться, ремонтировать вещи и переделывать их, организовывать стихийные рынки и торговаться (или торговать) на рынках реальных, устраивать вещевые лотереи на рабочих местах, превращать неносибельное в носибельное и так далее, – для многих вдруг оказалось востребовано в эти годы крайней нужды и крайнего дефицита больше, чем когда-либо (об этом подробно пойдет речь в разделе 4); речь фактически идет о тотальной мобилизации советских навыков вестиментарного бытования. Одна из моих респонденток отметила: «Вся моя советская жизнь меня как будто к этому готовила, и я даже испытывала азарт, когда какое-то мое старое умение пригождалось, как если бы я всегда была солдат в запасе, а тут война, наконец: ну, слава богу, вот теперь я покажу, на что способна, – и в бой, делать из десяти прихваток курточку для сына». По истечении советского времени советскому человеку понадобились все его специфически советские умения, чтобы одеваться в новом, несоветском мире[11].

2. Жутко и восторг: эмоциональная двойственность в воспоминаниях об апсайклинге

Возможно, именно это сильнейшее диалектическое напряжение между «несоветским» духом нового времени и ультрасоветским характером вестиментарных практик придает воспоминаниям об апсайклинге в интересующий нас период двойственную эмоциональную окраску. С одной стороны, рассказы об апсайклинге нередко сопровождаются репликами, аналогичными следующим: «Жуткие времена, которые не хочется вспоминать»; «ощущение неудобной, неудачно сидящей одежды и белья – самое ненавистное воспоминание 90‑х»; «до сих пор, если продавец в примерочной говорит: „Можно немножко подшить“, я немедленно переодеваюсь в свое и ухожу, – наподшивалась». Очень важным представляется мне следующее свидетельство: «Старшая сестра примерно в эти же годы увидела, как кто-то выбросил хороший еще плащ на синтепоне. Дождалась ночи, притащила его домой, отстирала в машинке и сшила ребенку теплый непромокаемый комбинезон. Говорит, что стыдно было очень, и вообще вспоминает с ужасом», – тема стыда возникает в этих воспоминаниях не раз, и нам еще придется к ней возвращаться. Однако такие высказывания соседствуют как с прямыми ностальгическими нотами («…а еще мы перешивали джинсы в юбки, и у меня ностальгически застонало в груди от этих моделей этого года, которые сшиты так, словно они перешиты из джинсов»; «…В этом был эпатаж. В этом была свобода. В этом была радость. В этом была доля клоунады. В этом был дух времени», так и с очень показательными высказываниями двойственного характера: «Эх, было время! Вспоминать не хочется, но и весело было тоже»; «Вот время было, а? Как будто с высокой горы летишь: жутко и восторг»). Далее, в разделе 4, будет показано, как эта двойственность относительно вестиментарных практик вообще и апсайклинга в частности проявляет себя еще ярче: речь зайдет о причинах для переделки вещей как таковой и о том, насколько респондентами двигала практическая необходимость, а насколько – стремление к воплощению творческого порыва (и, безусловно, видится важным заметить, что уже в работе над эссе «Антресоли памяти» я сталкивалась с показавшимися мне убедительными свидетельствами того, что на вестиментарные воспоминания проецируются крайне амбивалентные отношения респондентов со всем этим сложным историческим периодом в целом). Однако уже сейчас можно рассмотреть другой пример эмоциональной неоднозначности в привязке к апсайклингу: двойственность того, как воспринимались те самые навыки советского homo faber, которые были необходимы для сохранения и создания предметов гардероба и которыми, в силу исторических особенностей, на позднесоветской и постсоветской территории обладали в первую очередь женщины[12] (впрочем, в разделе 5 речь пойдет о неоднозначной гендерной специфике апсайклинговых практик). Так, одни респондентки испытывали, по их воспоминаниям, благодарность к советским урокам труда, которые доселе считали ненавистными и бесполезными («Учительница труда рассказывала, как перелицевать пальто. Я удивилась: кому оно надо? И, главное, зачем. Она объяснила, дескать, снаружи затерлось, а с другой стороны – как новенькое. Но мы остались в недоумении. А потом году в 1995 мне пришлось перелицевать пальто матери, чтобы сшить брату куртку. Мне было 20, брату 12»), или к хобби советского времени, прежде не воспринимавшимися, как практическое подспорье («Взяла и переделала эту муфту в пафосную меховую сумку, сплела ручки и украшения макраме из шнуров (кто б знал, зачем и когда может пригодиться на редкость бесполезное умение плести макраме)»), в то время как другие едва ли не винили советскую систему «сделай сам» в случившемся кризисе: «А привыкли, что человек должен сам все уметь, и всем было наплевать, как мы будем жить. Нужно пальто? Сошьешь, хоть из покрышек, а сошьешь. Страна умельцев, и ни о ком заботиться не надо». Сильная эмоциональная окраска этого высказывания представляется неслучайной: вся тема, как мы еще не раз увидим, часто вызывает у респондентов сильный отклик, поскольку находится на стыке нескольких триггерных нарративов: персональной вестиментарной истории, личной истории «смещенных девяностых» (непростого и полного значительных событий времени в жизни почти каждого российского человека старше определенного возраста), творческих способностей, зачастую – истории семейных и межперсональных отношений. Еще одним свидетельством эмоциональной насыщенности темы может, пожалуй, служить та точность, с которой респонденты вспоминают мельчайшие подробности создаваемых тогда апсайкловых объектов: «Одна теперь известная художница, Жанна Кадырова, поразила на втором курсе института: пришла в пальто, а на пуговицы наклеила маленькие рисунки, графику, и залила прозрачным лаком, – вот стильная красотища»; «Все ткани до сих пор помню на ощупь»; «Часть швов была бледно-зеленая, а часть – бледно-голубая, каких ниток хватило».

3. Сразу резать: апсайклинг как бытовая норма

«Как-то я не помню никаких особых эмоций, все так жили, что-то перешивали и переделывали», – сообщает одна из респонденток, и этот лейтмотив – апсайклинга как абсолютной нормы вестиментарного бытования в интересующий нас период – встречается у респондентов регулярно: «в этом был дух времени»; «получил в руки вещь – готовишься сразу резать»; «Наше поколение только так и одевалось. Иметь руки из плеч – это было нормально. Выделялись скорее те, кто не умел рукоделить». Это подчеркивает ситуацию напряженной мобилизации советских навыков – в значительном числе случаев и в предыдущие годы советская продукция воспринималась скорее как заготовка (исторические параллели с полуготовым платьем тут очевидны), как своего рода полуфабрикат[13], чем как вещь, которую можно немедленно начать носить (Голубев говорит о домашних DIY-практиках как о части советского символического порядка[14]), – однако в значительном количестве случаев советская вещь все-таки соответствовала условному советскому представлению о вестиментарной норме и вестиментарном языке. С точки зрения большинства потребителей, ей требовался неглубокий апсайклинг: посадка по фигуре, подгонка, небольшое декорирование. С наступлением же постперестроечного периода и 1990‑х годов вещи, которые можно было добыть в советских магазинах (или «советские» вещи, лежащие в шкафах), оказались полностью за пределами как новых модных вызовов, так и нового костюмного языка, и апсайклинг, требовавшийся им, иногда был исключительно глубоким, вплоть до радикального. Речь могла идти не только о перелицовке или бриколаже из нескольких вещей, но и о превращении зонта в детскую куртку или обложек для паспортов в кожаную куртку. В силу сложившейся ситуации (как снабженческой, так и индивидуально-финансовой) даже у тех жителей страны, которых вполне устраивала бы продукция, доступная в советских магазинах, больше не было возможности ее приобретать, – а вещи от кооперативов, спекулянтов или с вещевых рынков для многих оказывались недоступными, и это заставляло включиться в систему апсайклинга (или углубить апсайклинг по сравнению со своими прежними практиками) даже тех, кто раньше не был причастен к этой теме: «В жизни раньше не бралась за иголку, а тут просто выбора не было – ну, и постепенно раздухарилась я». Даже технически годная одежда, уже имеющаяся в гардеробе, оказывалась для многих невыносимой в силу своей застарелой советскости и подлежала апсайклингу: «Что-то носить еще было можно, но уже нельзя, если вы понимаете»; «В одно время, пожалуй, у меня не было ни одного предмета гардероба хоть как-то не переработанного или не улучшенного мной самой»; «Сложно было в гардеробе найти что-то в изначальном виде, все было изначально чем-то другим».

Наконец, еще одной важнейшей причиной для возникновения «общества апсайклинга» в постперестроечно-постсоветское время стала открытость самого общества к принципиально новым визуальным кодам, к перестройке вестиментарного восприятия, к появлению в поле зрения уникатов, не соответствующих единой общепринятой норме. Явно созданный своими руками, зачастую технически несовершенный, иногда экстравагантный результат апсайклинга больше не казался вызовом общественному вкусу, – он сам по себе эффективно встраивался в общую картину построения нового индивидуалистического общества, в котором мода больше не диктуется сверху, но в явном (а не в завуалированном, как это зачастую происходило в советское время) виде нередко создается индивидуумами в силу их возможностей, творческих амбиций и персонального понимания главенствующих тенденций. Это объясняет, по всей видимости, почему в воспоминаниях об апсайклинге этого периода так часто заходит речь о вещах, технически неудачных и «непрофессиональных», но зато «модных», «производящих фурор» и в силу этого носившихся с гордостью и удовольствием. В этот период вестиментарная норма не требовала от вещей аккуратности и технического совершенства с прежней жесткостью – индивидуальность, модность и эпатажность могли в ряде ситуаций цениться гораздо выше, потому что лучше отвечали тому самому «духу времени»: «За один вечер с помощью неотрегулированной и несмазанной ножной швейной машинки две штанины этих странных леггинсов были сострочены в один „чулок“. Присобачила к нему какую-то петлю через шею и назначила всю конструкцию выходным платьем. На свадьбе мы произвели фурор»; «Сейчас нитка торчит – фу, говно вещь, а там не то что нитки – там швы не сходились, но я была круче всех и это знала». Екатерина Деготь замечала, что «cоветский предмет <…> базируется на презумпции того, что нравится, того, что он среди своих, что человек человеку не волк. Как вся советская эстетика, этика и общественное (да и политическое) устройство, такой предмет валиден только при условии заранее созданной общности между людьми, только в обстановке консенсуса, иначе его чары мгновенно разрушаются»[15]. Это замечание еще раз доказывает, на мой взгляд, сверхсоветскую природу некоторых аспектов постсоветского апсайклинга: созданные в его рамках вещи были приемлемы, потому что были общеприняты.

4. Вдохновение на кошачьем меху: апсайклинг как экономическая необходимость и творческая потребность

В небольшой дискуссии, развернувшейся под моим вопросом о постсоветском апсайклинге в Facebook, одна из пользовательниц платформы недоуменно поинтересовалась: «Почему в 90‑е? Я и сейчас так делаю иногда», и ей ответили: «Тогда это было довольно массово, и не из любви к искусству, а от необходимости в чем-то все-таки ходить». Однако глубокий анализ советских DIY-практик (разумеется, не только связанных с одеждой) раз за разом эффективно демонстрирует[16], что объяснять стремление потребителей, вовлеченных в практики апсайклинга, исключительно бытовой необходимостью и скудостью советского потребительского обеспечения было бы в корне неверно: этот фактор, безусловно, присутствовал, и присутствовал в очень значительной мере, но зачастую творческое начало, желание создавать, моделировать, преображать вещи, быть вовлеченным в созидательный процесс и наслаждаться плодами его трудов (что тоже, по-видимому, может рассматриваться как прагматические результаты – однако в другом понимании) оказывались исключительно сильными мотиваторами, заставлявшими апсайклеров преобразовывать гораздо больше вещей, чем требовала суровая необходимость, а сам апсайклинг делать куда более глубоким, чем нужно было бы ради решения исключительно прагматических проблем. «В этом был эпатаж. В этом была свобода. В этом была радость. В этом была доля клоунады», – признается одна респондентка. «У меня все это вызывало восторг и вдохновение, казалось, что с каждой новой вещью и настроение, и сама жизнь вокруг меняется», – сообщает другая. «Мы перешивали постоянно. Так понимаю, не только из бедности», – осторожно добавляет еще одна участница опроса, обнажая сложную диалектику «бедности» в этой ситуации: под «бедностью» может пониматься невозможность купить младенцу теплый конверт, а может – невозможность достаточно модно и разнообразно одеваться каждый день для выходов на работу: «Носила две пары брюк, пока не сшила себе еще две из старых отцовских, и чувствовала себя нищей». Мотив «не только бедности», а целого комплекта причин, ведущих респондентов к масштабному и регулярному апсайклингу в указанный период, – очень распространен: создается впечатление, что недостаток средств и товаров в целом ряде случаев служил еще одной легитимацией включения в гардероб и постоянного ношения творчески переработанных вещей, даже если эти вещи не были «профессиональными» в плане качества: «Двигало мной, помимо жесткой нехватки средств в семье – и тогда, и позже, в институте – желание одеваться не как все, отличаться от других»; «Чувства помню – азарт и удовлетворение от результата»; «А любила я это дело. Все получалось – особенное, интересное, местами красивое. Плюс сознание, что ничего не пропадало»; «Мне нравились все эти „эксперименты“, и умение из чего-то старого или негодного смастерить новое, и возможность не ходить в штопаном, чиненом, или явно с чужого плеча, приносило радость».

Многие респонденты и респондентки говорят о чувстве сродни творческому азарту, которое постепенно овладевало ими по мере прихода понимания, что их навыков и способностей хватает для довольно смелых экспериментов, а общество, как говорилось выше, готово принимать их вестиментарный выбор: «У меня были прямо фантазии о переделках, я жадно искала, во что бы еще вцепиться, словно высвободилась какая-то возможность»; «Идей было больше, чем вещей, у меня руки чесались еще что-то переделать, я почти ничего два раза не носила»; «идеями, помню, тогда просто фонтанировали»; «До появления секондов шили что-то невообразимо смелое и прекрасное». Здесь оказывается значимой, в моем представлении, фраза еще одной респондентки: «Радость, юность, все только начинается», – не исключено (эта версия требует проверки), что количественный анализ на гораздо более масштабной выборке (захватывающей не только апсайклинг, но и другие практики самомоделирования в указанный период) показал бы, что эта смелая готовность «фонтанировать идеями» и воплощать их в жизнь была свойственна в первую очередь младшему поколению – и не только потому, что оно в целом зачастую оказывается менее консервативным в вестиментарном плане, но и потому, что постперестроечный период чаще вспоминается именно теми, кто находился тогда в относительно молодом возрасте, как время невероятных свобод и возможностей (в том числе – в области самоизобретения и саморепрезентации), тогда как старшее поколение чаще говорит о финансовых и бытовых трудностях, в том числе – связанных с необходимостью «одевать» себя, младших членов семьи и неспособных позаботиться о себе или дезориентированных новой культурно-экономической ситуацией родителей (что, конечно, не мешает упоминать и свободу, и большие ожидания – как свобода и большие ожидания не мешают младшим упоминать тяготы постперестроечной жизни: «Мне 17, маме 43. Совершенное счастье от процесса творения!»). Впрочем, память об апсайклинге как о вынужденной практике зачастую обнаруживается как раз у более юных участников опроса, вынужденных носить результаты апсайклинговых усилий старших членов семьи, или просто у представителей младшего поколения, которые предпочли бы роскоши творческого апсайкла возможность носить «настоящие» (то есть созданные промышленным образом, желательно – вне СССР, или, на худой конец, сшитые профессионалами – см. раздел 10) вещи: «Из самого ужасного, что помню – штопка колготок. У меня тонкие светлые волосы и мама меня научила ими штопать колготки абсолютно незаметно»; «Швея париться не стала и просто обрезала низ шубы, и из большущего куска сделала громадную муфту и пришила ее к шубе впереди. Из стандартного вида изделия длиной до колен, получилось квадратное нечто длиной примерно до попы с гигантским карманом-кенгуру-муфтой впереди. Ну а так как денег на другую одежду не было, я всю зиму ходила в этом кошмаре. До сих пор помню, что из‑за этого ужаса и стыда ходить в нем, не оставалась гулять после школы с ребятами и потеряла часть друзей :(»; «В семь лет я выросла из детской осенней куртки, и мама тогда удлинила мне рукава и подол вставками из старого зонта. Зонт был детский, с узнаваемым рисунком, такие зонты были примерно у всех детей, и я очень стеснялась ходить в зонте, хотя даже в свои семь лет понимала, что решение было суперкреативное, и бело-зеленый зонт по цвету идеально к куртке подходил, и вставки были необычной геометрической формы, – мама очень постаралась»; «В целом от перешивания ощущения были скорее неприятные, потому что все это было не по моему выбору и желанию, а мама с бабушкой решали», – и, наконец, одно из самых радикальных свидетельств о разности ситуаций, в которых оказывались представители двух поколений, когда старшим необходимо было обеспечить младших хоть какой-то одеждой на период холодов, а младшие оказывались в невыносимой для себя ситуации: «У моей прабабушки сохранилась вещь из двадцатых, наверное, годов. Шляпка-клош из меха, извините, домашней кошки. Такой, серо-полосатой, узнаваемой. И вот год, наверное, 91‑й, зима, у меня нет вообще никакого головного убора. Мама находит эту шляпу. У меня истерика, говорю, что в этом не пойду никуда. Мама говорит, что все решит, ночь не спит… Утром у меня модной формы капор. Из той же кошки. И мама уверена, что проблема решена, я теперь с удовольствием буду ходить в школу в этом. Похоронила. Сказала, что потеряла».

Зачастую комфортность или дискомфорт от ношения результатов апсайклинга в огромной мере диктовались средой общения респондента или респондентки. Так, бывшая студентка МАрхИ рассказывает, что «покупали только обувь/сумки/перчатки. Все остальное шили/вязали. По привозной Бурде. Девочки в МАрхИ рукастые, так что никаких проблем. Еще и туфли расписывали и бижутерию пекли в духовке», – что, судя по всему, свидетельствует о принятии, если не поощрении, апсайклинга как проявления творческого начала в этой среде. Однако, если анализировать слова других респонденток, может создаться впечатление, что их окружение было куда менее милосердным к вестиментарным плодам кустарного труда: «Когда я подозревала, что все-таки понятно, что [я ношу это] не от хорошей жизни, то вечный фоновый страх разоблачения»; «Самым грандиозным проектом, еще до замужества, было перелицованное мамино пальто. Я еще и видоизменила фасон. Долго не носила – кузина сказала „ты в нем как нищая“, ну я и подумала: чо это я, пойду куплю страшную китайскую куртку на синтепоне, как все»; «Происхождение вещей не афишировалось, перешивать – в нашем кругу считалось признаком бедности». Иногда для того, чтобы преодолеть отношение окружающих к апсайклингу и перестать испытывать острый дискомфорт от ношения «ненастоящих» вещей, требовалось внутренне измениться: «Когда стала постарше, то появилась бравада и сознательное игнорирование социальных ожиданий насчет одежды. Но все это, конечно, сильно завязано на унижении от невозможности выбора. Даже если были деньги, отнести их можно было только на омерзительнейший китайский рынок, что воспринималось как дно позора. Борьба за красоту и собственный стиль с попеременным успехом». Но зачастую даже попытки работы над собой не помогали преодолеть неловкость за собственную бедность: «Элитная школа и я, самая умная, но в крепдешиновом платье в цветочек, перешитом из безразмерного маминого, и в бабушкиных сапогах. Прочла брошюру про аутотренинг и приучала себя не чувствовать их взгляды. Никогда не испытывала такого презрения к себе. Никого так, как их, не ненавидела».

Иногда апсайклинг давал чувство, что респондент, даже не спасая себя и членов семьи от крайней нужды путем, например, создания теплых зимних вещей («пальто дочке из папиной шинели с чердака – а то бы мы эту зиму не пережили»), в целом участвует в общем усилии по борьбе с нуждой, создавая себе новые предметы гардероба вместо того, чтобы расходовать семейные ресурсы на покупку: «Гордилась тем, что все переделывала из старого или шила, не купила, кажется, за семейные деньги ни одной вещи». Не будучи «настоящими» вещами, получившиеся в результате апсайклинга уникаты могли, в конце концов, брать на себя аналогичную роль «настоящих» вещей – роль товара – и, таким образом, помогать бороться с нуждой, не становясь частью гардероба своих создателей или их непосредственных близких: «Самый крутой перешив – это когда мать с подругой в начале 90‑х в уцененке скупили всю партию обложек для паспортов и партбилетов из натуральной кожи, отмочили в специальном растворе, чтобы размягчить, и нашили из них сумок и даже куртку. Но тиснение „КПСС“ и „СССР“ все равно кое-где проступало. Но это было даже хорошо. Распродали все на Арбате за день»; «Огромный свитер оранжевого цвета из Германии, выданный в школе в качестве гуманитарки… я распустила, связала из него 10 пар носков, и мама смогла на рынке обменять их на продукты. На этом свитере мы прожили месяца два»; «Моя мама покупала в переходе на Пушкинской (Москва) лоскут – трикотажные обрезки с какого-то швейного производства – и шила из них юбки, платья, спортивные костюмы – и мне, и на продажу». Даже сами навыки апсайклинга могли эффективно монетизироваться или служить основой для бартера: «Знакомые интересовались, где достали? Ну а потом начали тащить нам [с мужем] свои отслужившие джинсы, плащи, а мы шили из них куртки для их детей. В награду получали привезенные из сел картошку, разные овощи, яйца, сало».

5. Прекрасный тандем: гендерная специфика постперестроечного апсайклинга

Упоминающийся в предыдущем примере тандем мужа и жены, шивших детские куртки, показателен. Большинство описываемых случаев апсайклинга приходится на долю женщин[17], и большинством респонденток, спонтанно поучаствовавших в моем онлайн-опросе, тоже оказались женщинами, – но представляется неверным считать, что апсайклинг в «смещенные девяностые» оказался сугубо женским делом лишь потому, что надомное шитье и рукоделие, связанное с текстилем, было традиционно женской практикой[18]. Представляется более верным предположение, что для выживания в новых социально-экономических условиях были необходимы «сверхсоветские» DIY-умения всех членов семьи (не только применительно к вестиментарным практикам). В эпоху тотального апсайклинга умение перешивать и переделывать одежду опять становится «как материальным, так и символическим женским капиталом и метафорой женской успешности» – как это было в доиндустриальной крестьянской России[19] и, безусловно, в куда более значимой мере, чем в период 1960‑х – ранних 1980‑х годов. Однако теперь и мужчины зачастую принимали активное участие в апсайклинге вещей (как раньше могли принимать участие в их «доставании» или приобретении за границей), если имели соответствующие навыки (здесь нельзя не отметить, что такая ситуация, безусловно, не была распространенной и что, судя по всему, забота о гардеробе всех членов семьи ложилась в первую очередь на женщин). Во-первых, среди моих спонтанных респондентов около 7% были мужчинами (большинство из них делали неглубокий апсайклинг, вроде окрашивания футболок и обрезания джинсов, но некоторые пускались на переделки значительной сложности), а во-вторых, в свидетельствах многих женщин упоминаются мужчины-апсайклеры, помогавшие женщине справляться с задачей наполнения гардероба: «В середине 90‑х у меня был прекрасный тандем с моим тогдашним молодым человеком. Он умел шить, а я умела вязать. И вот он мало того что шил новые вещи, стильные по самое немогу, но и переделывал из старых. Помню, сшил мне шикарные шерстяные шорты персикового цвета из старой маминой юбки. У меня они жили очень долго, пока не закончилась мода носить зимой шорты на колготки. Я, в свою очередь, покупала по дешевке в секонде страшные свитера ради ниток, распускала их и вязала новые»; «Муж моей тети отлично шил, самоучка. Из рабочих рукавиц сварщика, из грубой замши разных нелепых цветов, сшил куртку»; «из Алжира везли шерсть уже в виде готовых изделий, поэтому они [врачи] вязали с дикой скоростью везде и всегда, кроме операционной, даже мужчины, – в частности ее папа-уролог вязал пледы»; «В 1990 мне был 1 год. А за пару лет до этого мой папа привез себе из Афганистана настоящие крутые джинсы. И вот в 1990 году папа взял швейную машинку и перешил свои роскошные джинсы на меня. Перенес все карманы и заклепки, лейбочки и пуговицы. Я была самым роскошным годовалым ребенком в Челябинске и, возможно, во всей России начала 90‑х». Однако по прошествии тяжелых лет, уже в конце 1990‑х годов, судя по свидетельствам респондентов и респонденток, эти же мужчины начали отказываться от практик апсайклинга и шитья (как, впрочем, и многие женщины); с некоторой вероятностью, временная необходимость в навыках и временный же творческий порыв не смогли полностью изменить гендерные установки, и апсайклинг предметов гардероба продолжил быть преимущественно женской сферой.

6. На три клубка: долгая культурная биография вещей

Способность советской вещи иметь исключительно долгую культурную биографию[20] – то есть ее способность переходить от обладателя к обладателю, перешиваться, переделываться в другой элемент гардероба, затем становиться рипком[21] или тряпкой[22] и даже в этом качестве служить до последнего – в интересующий нас период приобретает совершенно особые масштабы, – и это оказывается еще одним примером «сверхсоветскости» постсоветского вестиментарного порядка: «А еще одни джинсы мы с одноклассницей в хлорке варили, потому что хотелось белые, но имелись в наличии только грязно-синие»; «Моя подруга отдала мне такие вываренные белые джинсы, когда перестала в них помещаться, но на них было уже полно пятен, и я их сварила в коричневой краске, получились восхитительно рыжего цвета. А потом я перестала в них помещаться и отдала другой подруге, она сварила их в радикально-черном цвете». Вещь могла не только переходить от человека к человеку, преображаясь у каждого нового хозяина, но и постоянно меняться в рамках одного и того же гардероба: «Помню, купила „чортовой кожи“, – такая толстенная х/б ткань для рабочей одежды. Сначала я ее вываривала с отбеливателем – стала мягкая и красиво-серая. Потом сшила штаны, походила – перекрасила в красный. Потом еще походила – перекрасила в черный». Иногда достаточно было совсем поверхностного апсайклинга, чтобы биография вещи могла продолжаться: «Сначала было модно клеши, потом бриджи: все поотрезали свои клеши, конечно; потом стало модно шорты, мы и бриджи обрезали», но очень часто переделки были довольно серьезными – и совершенно не обязательно вещь превращалась в номинально другую – они могли подвергаться ремонту, перелицовке, реставрации: халат оставался халатом, но жил долгую жизнь: «Вообще из советского времени перешивалось все и по нескольку раз, потому что ткани не выцветали и не вытирались, только нитки сыпались. Помню мамин халат из китайского шелка, который перепрошивали раза три за 15 лет, ткань была как новая». В этом свидетельстве представляется важным образовавшийся логический феномен: комплимент делается «вещам из советского времени», но «китайскому шелку» – то есть речь тут не идет о вещи советского производства, а только о том, что биография, начавшаяся в советские годы, имела все шансы длиться едва ли не вечно. Если же у самой вещи и были недостатки, апсайклингу подлежали материалы, из которых она была сделана: «Купила белый пух в Нальчике, сплела его с тонкой ниткой, связала костюм себе, пух предсказуемо вытерся в отдельных местах, распустила, связала комбинированное платье. Потом из платья сделала пушистый свитер себе» (примечательно, что эта практика очень близка по своей сути к практике создания вещей из рипок[23] – за тем исключением, что «рипком» оказывается не разъятая ткань, а исходная пряжа, и созданная из нее вещь не особо меняет свое символическое и практическое значение, становясь ковриком или ритуальным объектом: она возвращается в гардероб для дальнейшей носки). Этот прием – распускание старой вещи и вязание из тех же ниток нового предмета гардероба (уже упоминавшийся в данной статье, хотя в предыдущих примерах у вещей были другие хозяйки прежде, чем те попали к респонденткам) – очень часто использовался на советском и постсоветском пространстве, поскольку качественная пряжа сама по себе была дефицитом и, как и ткань, подвергалась апсайклингу (окрашиванию, размягчению, разделению на волокна, пушению или сглаживанию): «Покупала никому не нужную толстенную синюю пряжу, из которой все стояло колом, и разматывала ее на три клубка вдоль, как бабушка учила; получался огромный объем тонких качественных ниток»; «у меня было два самовязанных свитера, которые я периодически распускала, миксовала между собой и перевязывала. А коллеги на работе говорили: „Блин! У нее опять новая кофточка!“»

Именно желание разнообразно одеваться (и производить впечатление разнообразно одевающегося человека) могло привести к процессу, благодаря которому культурную биографию предмета гардероба в целом следует, возможно, измерять не во временных единицах, а в циклах апсайклинга/ресайклинга: вещи видоизменялись не тогда, когда переставали устраивать обладателей по прагматическому (например, «носкость») или символическому (например, «модность») параметру, но когда возникали проблемы с параметром «новизна». Так, респондентка, рассказывавшая о перекрашивании штанов, добавляла: «А работала я тогда по распределению в НИИ, и начальник был такой… с выводами. Все это я проделала за месяц, и на третьей переделке он не выдержал – „Ты, как я посмотрю, зажиточная девушка – штаны как перчатки меняешь!“ Вот времена были, сейчас никто даже не поймет». Еще одна респондентка делится похожей историей: «На моей первой „взрослой“ работе мне сказали: „Кажется, денег-то куры не клюют, наряды у тебя не повторяются, девушка!“ Это было весело :) Потому что „наряды“ не стоили почти ничего, а некоторые выглядели и правда нормально». Третья респондентка свидетельствует о том, как переделанная вещь и поменяла хозяина, и прошла процесс бриколажа на этапе выбора исходного материала, и потом неоднократно переживала апсайклинг ради эффекта новизны: «Мама распустила свое прекрасное голубое платье, постирала пряжу, добавила клубок ангорки и связала мне джемпер. Каждый сентябрь в старших классах, когда форма была уже необязательна, я появлялась в новом свитере, потому что мама за лето распускала и перевязывала старый с добавлением какой-то новой детали или нитки». Возможность одеваться разнообразно путем апсайклинга одних и тех же вещей или одних и тех же материалов ценилась очень высоко: позднесоветское общество с его обсессивным интересом к материальному было, по сути своей, глубоко буржуазным[24], а постсоветское, захваченное новым вещным миром, проникающим на бывшее советское пространство, и его соблазнами, – гипербуржуазным (в этом плане) – и – по этому показателю – вновь – «сверхсоветским»; в буржуазном же обществе мало что оказывается таким маркером бедности и неуспешности, как необходимость постоянно носить одни и те же вещи.

7. Сотня малюсеньких кусочков: глубокий и поверхностный апсайклинг

Апсайклинг не обязательно должен был быть, по всей видимости, настолько глубоким, как в примере с перевязыванием свитера из прежней пряжи, чтобы производить желаемое впечатление новизны. Иногда очень простые приемы давали желаемый эффект: «Стирала черный шерстяной свитер – он садился и становился плотный в обтяжечку, стирала опять и изо всех сил растягивала булавками на диване – получался оверсайз, и все были уверены, что у меня два свитера». Собственно, в высшей степени интересно, насколько глубина апсайклинга (то есть, во-первых, степень вмешательства в исходную структуру вещи или вещей, легших в основу нового предмета гардероба, а во-вторых, уровень навыков, необходимых для его создания) зачастую недооценивается участниками процесса: очень часто о процессе апсайклинга говорят, используя слова «просто», «всего лишь», «только», когда речь идет об очень значительных переделках: «Пальто было отрезное по линии талии и офигенно сшито. Переделать его было как раз очень просто – я просто очень аккуратно распорола этот шов на талии, и у меня образовался короткий модный жакет и юбка с запахом. Ну понятно, что пришлось немного подправить линию плеча – на более мягкую, чуть заузить рукава, подкладку посадить соответствующим образом»; «Лет в 13 перешила из длинной юбки годе мини, изнанка помню была страшная, а с виду очень даже. Сейчас шью себе одежду и иногда переделываю из пальто другое пальто, воротники меняю, и т. д., – ничего, в общем, примечательного»; «…обычное, типа перелицевать пальто и сшить из него драповую юбку». Существует даже тема переделок, которые словно бы не считаются переделками, – поверхностный апсайклинг (декорирование, раскрашивание, окраска, отрезание частей одежды) как будто едва заслуживает упоминания на фоне того, в каком масштабе (как говорилось выше) и каким глубоким апсайклингом занимались другие, зачастую близкие респонденту люди: «Я только варил джинсы и отпарывал лейблы типа XUINAXUI с вещей, купленных на Черкизоне»; «ничего не делала – разве что красила во все цвета футболки и колготки и спарывала на папиных рубашках воротники». Одной из причин для того, чтобы «не считаться», может служить отсутствие в процессе апсайклинга особого творческого начала: если вещь получалась «обычная», лишенная экстравагантности или нетривиальности, ее обладательница или обладатель могли счесть даже глубокий апсайклинг незаслуживающим внимания: «Сделала на мамином сарафане оборку по подолу, вытачки, врезала карманы и пришила рукава – летучая мышь, вышло платье-макси, но это неважно, а вот мини из расстегнутых перевернутых папиных джинсов – это было круто, хотя там просто подвернуть немножко и втянуть резинку». Глубина апсайклинга в первом случае обесценивается, потому что вещь не дала создательнице ощущения изобретательского триумфа, зато поверхностный апсайклинг второй вещи признан «крутым», судя по всему, ровно из‑за чувства творческого достижения. Таким образом, в понятие глубины апсайклинга, видимо, нужно внести не только масштаб изменения исходных вещей и сложность потребовавшихся навыков, но и субъективное измерение дизайнерской мысли – и тогда платье из сарафана и юбка из папиных джинсов несколько уравняются по «глубине», пусть и с точки зрения разных параметров. Более значимым тогда окажется и неглубокий, но важный процесс апсайклинга, призванного скрыть потертости, дыры, трещины и другие повреждения предметов гардероба: он мог требовать несложного набора навыков и неглубокого вмешательства в структуру вещи, но большой изобретательности: «Были туфли из 50‑х на каблуке-рюмочке с потрескавшейся кожей. Из обрезков платья сделала к ним банты, так и носила»; «Ветровку покрасили в розовый цвет, спереди сделали вышивку и аппликации на пятна»; «Из туфель вырезали мелкий кожаный горох и очень креативно наклеили везде, где были прожоги от сигаретного пепла».

Своего рода нуль-апсайклингом, апсайклингом самого поверхностного уровня и отправной точкой шкалы, можно, наверное, считать умение носить вещи с повреждениями так, чтобы эти повреждения были незаметны. Екатерина Герасимова и Софья Чуйкина отмечали, что в советский период процесс приспособления и взаимного привыкания друг к другу вещей и людей часто был длительным и болезненным, приводя в пример такой способ носить рубашку, чтобы не был виден брак рукава под мышкой[25]. Здесь вновь проявляется сверхсоветскость вестиментарной ситуации «смещенных девяностых». Eе исключительная некомфортность, постоянная необходимость огромного числа людей носить чужие[26], некачественные и, наконец, кустарно переработанные вещи вела к тому, что множество таких вещей требовало именно приспосабливания к себе: «В самом начале 90‑х ходила в огромных дедушкиных рубашках и пиджаках и в кирзовых ботинках для малярш из „строительной одежды“, потом один ботинок скрипеть начал. Входила в аудиторию со словами: „Я – Баба-Яга, костяная нога“, но все равно ходила»; «Мне досталась роскошная шелковая рубашка в огурцах из гуманитарной помощи, но у нее сзади был порван и заштопан белым воротник, и расштопывать было нельзя – поползет, а надо было просто всегда так держать голову, чтобы хвост падал на правильное место и закрывал». Здесь навыками апсайклинга оказываются навыки поддерживать шутливый нарратив или правильно владеть телом – и апсайклинг этот, пусть и формально поверхностный, все-таки оказывается значительным.

В то время как некоторые респонденты создавали новые предметы гардероба, постоянно используя одну и ту же технику («Я вообще очень многое переделывала. В основном соединяла детали крючком»), другие видели в эпохе тотального апсайклинга период, когда можно было пустить в дело все свои рукодельные навыки: например, сшить платье, связать к нему рукава, вышить карманы, добавить сплетенный из макраме пояс, сделать бижутерию из оставшихся кусочков ткани. Как обмен информацией о навыках, так и предоставление самих навыков в помощь другому человеку нередко делали создание гардероба в условиях тотального апсайклинга коллективной практикой. Так, с одной стороны, знания о том, как красить колготки или увеличивать их с детского на взрослый размер («Черных капроновых колготок не было в продаже, кипятили колготки телесного цвета вместе с черным школьным фартуком»; «Колготки: купить детские и распустить петли так, чтобы они вытянулись в длину – научили однокурсницы, но все равно носить это было можно только от безысходности» – техника, о которой респондентки говорят постоянно: тема колготок, естественным образом, вообще обширна), передавались, как видно из примера выше, от подруги к подруге или в женских коллективах, как передавались знания о том, что можно создать «клеша», вставив клинья в обычные штаны, или о том, где купить мужское нижнее белье, которое можно перешить в женские брюки (об исходных материалах для апсайклинга речь подробно пойдет в разделе 8). С другой стороны, респонденты могли приходить друг другу на помощь, обмениваясь навыками: «Я подруге пришила к обрезанным джинсам волан, так, что получилась модная юбка, а она надвязала мне черный свитер до водолазки»; «У нас с сестрой были вещи, которые мы делали вдвоем: что-то умела она, что-то я, вместе справлялись». Здесь отчетливо пролегает тонкая грань между вынужденным апсайклингом и обращением за услугами к портнихе или к шьющей подруге: «Шила бы с нуля себе и другим – но нормальные ткани тоже брать негде было».

8. Парашют, наждак, жилет: исходные материалы для апсайклинга

«Кажется, в тот момент я на любую вещь смотрела с этой точки зрения: как бы ее перешить», – замечает одна из участниц опроса. «Дефектность вещи – это всего лишь иллюзия, которую беспощадно разоблачают знания и действия умелого хозяина», – писала в статье под названием «Апология странной вещи» исследовательница Галина Орлова, имея в виду способность советского человека «пересоздавать» предметы советского обихода благодаря своим DIY-навыкам и соответствующим знаниям[27]. Эту же «иллюзию», требующую обязательного разоблачения, видимо, имел в виду коллекционер и специалист по костюму 1990‑х годов Миша Бастер, утверждая, что в эпоху «смещенных девяностых» андерграундные дизайнеры рассматривали любые предметы с точки зрения того, можно ли их вообще как-нибудь надеть на человека[28]. Создается впечатление, что у вовлеченного апсайклера (как тогдашнего, так и современного) возникает совершенно особая оптика, схожая с пресловутой оптикой скульптора, прозревающего статую в куске мрамора: в самых разных исходных материалах, иногда, на взгляд не-апсайклера или человека, менее вовлеченного в процесс, совершенно не подходящих для создания предметов гардероба, прозревать возможную куртку, платье или хотя бы фенечку. Эта оптика становится едва ли не частью той апсайклинговой компульсии, о которой вскользь говорилось в разделе 4: «Я на все смотрела жадными глазами: во что это переделать и как на себя навесить». Исходный предмет или материал становится здесь «не потому хорош, что может быть использован в ином качестве, а напротив – ему нужно найти новое применение, потому что он хорош»[29]. В своей важной, на мой взгляд, статье «Making Selves Through Making Things» («Создавая вещи, создавать себя») Алексей Голубев и Ольга Смоляк замечают, что «в позднесоветской культуре любая вещь могла стать чем угодно другим и поэтому априори выполняла роль сырья, даже если была совершенно новой»[30]. В сверхсоветском вестиментарном пространстве описываемого нами периода этот принцип действовал с впечатляющей силой. Даже когда речь шла об апсайклинге самого базового портновского материала – ткани как таковой, – эта ткань изначально могла быть полностью непригодна для шитья: «Мой случай, наверное, днище. Я купила какую-то наждачку, но на бязевой основе. Выварила ту бязь в отбеливателе и сшила капец какую модную юбку с контрастной отстрочкой. В школе было дело, очень хотелось быть красивой и модной». При всей сложности экономической ситуации и приведенные выше, и следующие ниже свидетельства респондентов дают понять, что наждачная ткань вряд ли все-таки была единственным доступным респондентке материалом, – но оптика тотального апсайклинга, во-первых, позволила этой ткани попасть в ее поле зрения, а во-вторых – сделала ее допустимым материалом для создания одежды (при всей глубине потребовавшейся переделки); другой аналогичный пример: «Мой отец военный приволок рулон „ткани“, которой на полигонах оббивали макеты танков и другой техники, а потом красили. Так вот, этот рулон мы по частям вываривали в баке для белья от клейстера, или крахмала. После вываривания обнаружилась нежнейшая хлопковая ткань». Еще одна респондентка рассказывает: «В клубе, где я недолго работала, меняют шторы – такие черные, плотные, маскирующие свет. Мы снимаем эти шторы, и директор говорит: „Девочки, берите кому сколько надо, я их все равно спишу“. А шторы старые, пропыленные, местами выцветшие. Выбрала две шторы примерно одного цвета, из одной сшила пиджак, из второй – юбку с охренительно крутыми клиньями годе». В этом примере видно, что та же оптика распространялась не только на самих апсайклеров, но и на тех, кто понимал саму возможность такой ситуации (наверняка практики апсайклинга бытовали и среди его близких). «Рубаха из ткани, которую в дружественной библиотеке выдавали полы мыть. В общем, из половой тряпки», – символическое назначение исходного материала не играло особой роли, оптика апсайклинга переназначала и возвышала его до положенной высоты. Отдельной категорией условных тканей – вернее, полотнищ – оказывались флаги, – и воспоминаний о перешивке флагов в предметы гардероба оказывается много; советская символика, присутствующая на флагах, в тот момент была в моде[31] и делала получившиеся уникаты еще более привлекательными и семантически нагруженными (отдельно следует заметить, что советские флаги в качестве исходных материалов очень ценились первыми постсоветскими дизайнерами – от Елены Худяковой и Ирины Афониной до Кати Мосиной и Кати Микульской: «Самые занимательные вещи – алая юбка-брюки по бурде из советского шелкового флага. Нежнейший чистый шелк. Серп и молот приходились на одну из половинок попы»; «Моя мать работала в администрации поселка и у них списали огромное количество флагов советских республик из крепдешина и шелка. Маман их забирает и идет к знакомой швее и заказывает себе красных блузок к своим костюмам»; «Около ЦДТ (Москва, Центральный дом туриста) стояли флагштоки, довольно высокие, а на них – яркие голубые, зеленые и еще какие-то полотнища. Почему они там были и что символизировали, не знаю. И она как-то залезла ночью и срезала два, голубой и зеленый. Сшила две длинных юбки». Можно представить себе, что в период тотальной нехватки тканей качественные яркие полотнища вызывали у апсайклеров совершенно блоковскую реакцию: «Сколько бы вышло портянок для ребят!»

Когда новые предметы гардероба создавались из других предметов гардероба, одной из задач апсайклера могло быть сокрытие «культурного прошлого» вещи в стремлении выдать ее за «настоящую». При том что общество в значительной мере принимало апсайклинг (см. раздел 1), для этого могло быть несколько причин, среди которых – стыд за собственную социальную и финансовую неустроенность, вынуждающий тебя носить переделанные вещи; желание насладиться уважением из‑за того, что вещь принимают за «профессиональную» (см. раздел 10), и «постыдная тайна», скрывающая это самое «культурное прошлое» исходного предмета одежды. Последнее опасение распространялось в первую очередь на предметы гардероба, сделанные из нижнего белья. У традиции подобных переделок в СССР долгая история – например, существует богатый пласт анекдотических свидетельств о блузках из трофейных комбинаций (и, конечно, просто о ношении этих комбинаций в качестве платьев[32]) и переделывании шелковых панталон в женские кофточки в тот же самый период крайней нужды: «Моя тетушка рассказывала, что в 50‑е годы зарплату иногда выдавали разными товарами, и вот на ее предприятии как-то раз выдали дамскими шелковыми панталонами. Я уж даже не знаю, казалось им это смешно или нормально. Потом все сотрудницы понашили себе из них нарядные блузки, розовые. Кружавчиков еще там всяких попришивали… Самое интересное, что все знали, что они из трусов, причем из совершенно одинаковых. И при этом делали вид, что этого не замечают. Или правда они не замечали? Я, честно говоря, уже не понимаю»[33] (обратим внимание на специфику сокрытия и раскрытия «культурного прошлого» вещи в последнем примере). Историческая тема с комбинациями продолжала развиваться в «смещенных девяностых» – сочетание женственности и яркости делало этот предмет привлекательным исходным материалом для апсайклеров, а качественная ткань и способность польских, немецких и югославских комбинаций храниться подолгу вели к их накапливанию в семейных гардеробах: «Я перекроила бабушкины комбинации натурального шелка, привезенные из послевоенной Германии, и сделала себе три топа с кружевами – цвета крем-брюле, черный и бледно-розовый»; «Одежды не было, тканей не было, в бельевом отделе ГУМа висели комбинации огромного размера из плотного трикотажа персикового цвета с блеском. Мама сшила из двух таких мне блузку. Как сшила помню, а как я ее носила – совершенно нет. Не любила я эту вещь». Возможно, комбинация наименее требовала «сокрытия прошлого», будучи сама предметом промежуточного характера, – но если речь шла о кальсонах, трусах, мужском (особенно мужском – для женского костюма!) нижнем белье («В московском „Военторге“ покупалось исподнее из хлопка и перешивалось в модные штаны-бананы»; «Из китайских мужских кальсон делается кофта летучая мышь: они переворачиваются, ширинка становится горловиной»), страх раскрытия исходников был очень силен, а секрет превращения не раскрывается даже ради возможности похвастаться достижениями: «В дело пошли привезенные папой несколько пар пунцовых мужских шелковых трусов-семеек. Юбка получилась бомба, но когда я думала, что кто-то углядит в ней мужские трусы, меня потом заливало»; «Случайно где-то в сельпо отхватываю мужское нижнее индийское белье с – о чудо! – отсутствующим гульфиком, из того самого нужного трикотажа! Крашу в розовый цвет красителем для ткани, на грудь приклеиваю термопереводку, она была большая и круглая, что-то написано на ней по кругу было русскими буквами. Разрезала все буквы, выбрала те, которые общие с латиницей, получился псевдоскандинавский язык с повторяющимися „а“ и „о“. Все подружки завидовали, я тайну никому не открыла». Возможно, дело было в желании выдать вещь за «настоящую», а возможно, «тайна» была слишком приземленной, – но, так или иначе, культурную историю такой вещи часто предпочитали держать при себе.

В отличие от современных апсайклеров, обычно видящих в качестве исходников для работы нечто относительно приближенное изначально к желаемому результату, апсайклеры из «смещенных девяностых» в силу окружающих обстоятельств могли работать с крайне неподходящими для конечной задумки материалами даже в тех случаях, когда эти материалы были сами по себе предметами одежды. По сути, эти самые предметы рассматривались как неудобного формата единицы сырья, нечто, приведенное волей случая к неудачной форме, но способное получить обратно свои изначальные свойства: «Мама сшила мне куртку из „ичигов“, – это такие сапоги из черной кожи, на мягкой подошве, часть национального казахского костюма, их часто носят пожилые люди»; «Мама моя сшила мне шубу из меховых кроличьих беретов с леопардовой окраской»; «Одна моя приятельница придумала гениальную вещь: она себе дубленку сшила, – или шубу, не знаю, изделие можно было носить на обе стороны. Купила мужские меховые варежки, – не помню уж, сколько штук, – распорола их, обрезала до ровных прямоугольников и сшила!»; «Я собрала со всех родственников и знакомых старые перчатки, у мамы взяла ситчик в цветочек на подкладку и сшила огромный рюкзачище. Шила я руками, машинки не было. Руки было исколоты в кровь, но я была совершенно счастлива. Я его еще и касторовым маслом смазала, он блестел, и мне казалось, что в этих разных заплатках карта»; «Муж моей тети отлично шил, самоучка. Из рабочих рукавиц сварщика, из грубой замши разных нелепых цветов, сшил куртку. Рукавицы каждый год на заводе выдавали, а пользоваться ими никто и не пробовал, скопилось количество как раз на курточку». Не шляпа из беретов и не полусапожки из сапог – но лишение исходной вещи какого бы то ни было исходного смысла и рассмотрение ее только как сырьевого объекта, полное ее остранение – как результат необходимости решать конкретные практические задачи или как результат той самой оптики, позволяющей вовлеченному апсайклеру «прозревать все во всем».

Эта же оптика давала постсоветскому апсайклеру возможность видеть сырье для работы в вещах, изначально вообще не относящихся к области вестиментарного. Кроме уже упоминавшихся сумок из паспортных обложек и детской куртки, доставленной тканью из зонта, респондентами упоминается «…пальто из кожаных папок канцелярских. Помню красивый вишневый цвет, смотрелось очень хорошо, будто поперечные швы»; другая респондентка рассказывает про «…детский пододеяльник с дыркой ромбиком, я перешила его в платье, ромбик стал горловиной». Стельки для обуви могли стать кожаной курткой: «Однажды в пустующем обувном я увидела ортопедические (это важно!) кожаные стельки дивного жемчужного цвета. И в голове щелкнуло. Спрашиваю продавщиц: „У вас их много?“ – „Да полно!“ Тут же, в магазине, с маленьким сыном села считать, продавщицы увлеченно помогали – таскали сантиметр, выбирали максимальные размеры. Купила штук 50, еще нашли штук 5 обалденного красного цвета. Стоило это счастье 16 копеек за пару, в сумме – 8 рублей. Вовремя сообразила, что рукава из стелек гнуться не будут, нашла в комиссионке юбку один в один красного цвета из толстого трикотажа, – из нее вышли рукава и шикарный воротник-стойка на кулиске, почти капюшон. Красным отделали карманы. Почему важно, что ортопедические: это сверху стелька, из которой вырезала ромбы, а внизу присобачен кусок кожи, в который вставлена поли-чего-то-хрень. То есть пришлось все распарывать и вынимать». В этом случае, как и в случае рюкзака из перчаток и курточки из рабочих рукавиц, стоит оценить глубину апсайклинга: возможность заполучить в гардероб ценную вещь была в этот период настолько значимой, а готовность к тяжелой работе ради такой цели – настолько привычной для многих апсайклеров, что масштаб задачи не пугал тех, кто ввязывался в подобное предприятие (если не оказывался привлекательным сам по себе – в качестве творческого вызова).

С технической точки зрения огромное значение имел бриколаж – создание одной вещи из нескольких исходных предметов (не обязательно, разумеется, вестиментарных). Ольга Герасимова называет бриколаж как метод апсайклинга вещей своего рода признаком «ментальной изворотливости» человека советского[34]. В позднесоветском апсайклинге практика бриколажа зачастую еще более удаляла уникат от «настоящих» вещей, и хотя уникаты и были относительно общественно приемлемым видом одежды, именно результаты бриколажа могли вызывать смешанные чувства как у пользователей таких уникатов, так и у сторонних наблюдателей, – от безразличия или гордости до стыда и неловкости: «У меня в походе сгорел рукав у штормовки. <…> Новую штормовку находить было трудно или дорого. Я взял потом дома рукав от старой изношенной отцовской гимнастерки (тоже зеленой) и пришил вместо утраченного. Вид был – как будто из-под штормовко-безрукавки торчит рубашка. Но это меня тогда не смущало»; «Из одеяла в клетку и детского пальто мама мне сшила пальто – лиф в клетку, рукава однотонные»; «На подклад пошли мои детские байковые пеленки (большие белые полотна), а утеплитель был из шерсти, вычесанной из нашей собаки и простеганной между марлями»; «Мне из двух колготок сделали одни, но подлиннее. От одних был верх, как шортики до середины бедра, от других – ножки. Разного цвета. Чувства были странные»; «Мне сшили платье из парчовой скатерти и бархатного чехла, в который была завернута дедушкина флейта. От скатерти же была бахрома, и это было совершенно понятно, меня таскали в этом платье на все дни рождения, где я умирала от позора». Бриколаж повышал риск того, что культурная история вещи будет раскрыта, и результатом этого могла стать гордость за свою или чужую «ментальную изворотливость» – или острое переживание своей ущербности из‑за такого явного отсутствия «настоящих» вещей.

Однако время от времени проступание культурного прошлого вещи – особенно если оно было привлекательным и имело романтический привкус – сквозь ткань (пусть будет так) времени воспринималось ее обладателями как вполне желанное свойство униката: «Ветровку покрасили в розовый цвет, спереди сделали вышивку и аппликации на пятна. Носила несколько лет с гордостью, потому что не просто шмотка, а „с историей“»; «Было лет 17–18, перешивали каракулевую шубку троюродной прабабушки – жены профессора и делали подкладку из небесного цвета атласа. Чувствовала себя ужасно модной, – такой винтаж с историей и все мне»; «У бабушки хранился кусок парашютного шелка с войны, у меня появилась прекрасная юбка-плиссе» (здесь стоит вспомнить долгую традицию военного и поствоенного шитья из парашютного шелка[35]. Наличие у вещи «персональной истории» могло стать причиной не только частного персонального переживания, но и публичного нарратива: «Носила дедушкин роскошный довоенный твидовый костюм в клетку. Дедушка у меня был маленький, но широкий в плечах, и всем приходилось объяснять, что костюм дедушкин и дедушка был щеголь и за весь период ухаживания за бабушкой ни разу не пришел в одной и той же рубашке. По мне так это только прибавляло костюму шика в глазах окружающих».

9. «В невероятном восхищении»: восприятие результатов апсайклинга

«Мачеха однажды из своего синего шелкового платья в белый горох, довольно неудачного, в ателье сделала мне изумительное платьице с рукавами фонариком, с воротничком, с поясом – весь класс упал в обморок». Это – возможно, несколько преувеличенное – описание позитивной реакции окружающих на созданный в результате апсайклинга уникат – вполне типичный пример того, как многие респонденты, поучаствовавшие в моих опросах, и другие рассказчики о вестиментарных переделках интересующего нас (да и более раннего) периода запомнили впечатление, производимое на наблюдателей плодами их трудов. «Друг был в невероятном восхищении»; «завидовали все»; «сотрудницы были в отпаде»; «мы с платьем произвели фурор»; «мужчины падали к моим ногам штабелями»; «успех был грандиозным» – интонации некоторого преувеличения и едва ли не экзальтации (даже если допустить в них некоторую долю самоиронии), сопровождающие рассказы о гардеробных (и связанных с ними социальных – «Юбка имела успех. Я тоже имела успех») достижениях апсайклеров довольно часто свойственны воспоминаниям этого рода (крайне интересно и показательно, что о негативных реакциях опрашиваемые упоминают предельно редко – см. раздел 4: это может быть среди прочего связано как с этикетом, не позволявшим окружающим делать замечания, так и с механизмом вытеснения неприятных воспоминаний, и с нежеланием делиться нарративами о неуспехе, – но даже это не объясняет того воодушевления, с которым нарративы о достижениях эмоционально окрашиваются в яркие цвета и излагаются в приподнятом тоне).

Помимо триумфальных описаний реакции окружающих как таковой («Все перешивалось, перекраивалось и носилось. И вызывало восхищение окружающих, кстати»; «Из двух китайских наволочек сшила платье, блистала на первом курсе»), в этих нарративах часто фигурирует тема объективных или субъективных доказательств выдающихся достоинств униката, – и одним из таких бесспорных доказательств могла служить зависть со стороны окружающих: «Еще раньше сшила верх для стеганых сапожек из плащевки и в мастерской этот верх прикрепили на подошву от туфлей. Мне вся группа в техникуме завидовала»; «Как же мне завидовали коллеги! Все ходили в стандартных бесформенных, а тут я, красотка!»; «Из самого экстравагантного – в первой половине 90‑х из двух пар одинаковых черных „бархатных“ леггинсов сшила вечернее платье в пол, а из блестящих эластичных лосин – обалденный „сплошной“ купальник. И то, и другое пользовалось большим успехом, получила много комплиментов и порцию зависти». Если учитывать, что зависть массово интерпретируется как желание иметь то, что есть у другого, можно понять, почему упоминания зависти так распространены: они демонстрируют желанность – и, следовательно, высокую ценность созданного униката, зачастую более высокую, чем у менее впечатляющих «настоящих» вещей: «У меня были и фирменные джинсы, и привезенное папой парижское платье шелковое в стиле Диора, но завидовали открыто только этому связанному из старого свитера вышитому жилету. Но я действительно постаралась». Другими доказательствами успеха могли служить подражание («Я эти джинсы разрезала (сейчас это называлось бы distressed jeans) и пообшивала цветными нитками, патчи самодельные нашила… вдохновила многих последовать моему примеру, так что я уже тогда trendsetter‘ом стала»), прямое (пусть и запоздалое) признание достоинств гардероба («Прошло 30 лет с тех пор, прислали мои бывшие студенты, собравшиеся на 30-летие выпуска, что я была для них „иконой стиля“») или реакция авторитетных лиц, причем как позитивная, так и негативная: «…такие колготки: мне нравилось, казалось стильным, а уж когда в школе пытались запретить (типа слишком нарядно, колготки с рисунком) – мы с подругами вообще возгордились»; «…мимо проходит одна из стильных красавиц курса, оглядывает меня с ног до головы и говорит комплиментарным тоном – боже мой, какой стиль! Помню, была счастлива». Наконец, радикальным доказательством успеха может, кажется, служить кража униката: «…я таки эту куртку сшила. Прямо скажу, с высоты себя нынешней, это, конечно, было несколько панковским прикидом, но я была жутко горда собой и ходила в ней в школу. Где ее (абсолютно неожиданно для меня) украли местные подростки». Не менее приподнятые интонации свойственны описаниям собственных ощущений при ношении созданных уникатов: помимо упоминаний о том, что их хозяйки чувствовали себя «самыми модными», «королевами», «королевишнами», «на миллион долларов», «красавицами», «самыми нарядными в школе» и «очень крутыми», в этих нарративах постоянно присутствует мотив гордости за свои вещи – и этот мотив кажется чрезвычайно важным и показательным: «Такие перерождения всегда приносили радость и чувство гордости – и мы можем красиво и тепло, и мы не лыком шиты!» Этот, представляющийся мне крайне ценным, пример высказывания, полученного от одной из респонденток, показывает значимость сразу нескольких параметров, которые могли служить основанием для «гордости» (в понимании собственной ценности, отражения положительной самооценки): во-первых, апсайклинг позволял сравнивать себя с другими если не со знаком плюс, то хотя бы со знаком равенства, позволял «не отставать от соседей» в момент выстраивания новой вестиментарной культуры и нового вестиментарного языка[36]; а во-вторых, эстетические и/или прагматические качества униката были «на высоте», не хуже, чем у «настоящей» вещи, и это служило, по-видимому, поднятию творческой и практической самооценки автора (или маленького, обычно семейного, коллектива авторов – здесь стоит заметить, что не так уж редко речь идет о совместной работе матери и дочери, двух подруг или трех поколений женщин в одной семье и что это встраивается в исторический нарратив рукоделия как женской коллективной практики[37], еще раз показывая, что речь в интересующий нас период шла скорее об укреплении практик советского прошлого, чем о разрыве с ними): «Я была ужасно горда, что получился такой дизайнерский вариант, а не какая-нибудь юбка в клетку, которые тоже приходилось самой шить»; «Когда эти наряды появлялись на свет, я всегда чувствовала себя членом тайного сообщества кутюрье и изобретателей!»; «Как я себя чувствовала? Да вообще самой крутой на свете! После той юбки я поняла, что могу сделать своими руками вообще все из всего»; «Гордилась тем, что моя мама может такое делать и что я тоже приложила к этому руку». По прошествии плюс-минус тридцати лет у тех, чьи воспоминания связаны с чувством гордости и радости, может появиться более трезвая оценка результатов тогдашних экспериментов («Это было мило, слегка нелепо, но у меня все еще очень теплые воспоминания об этих творческих экспериментах»; «Сейчас вспоминается как нечто забавное и милое»; «Шорты были странные, конечно»), но даже в этих случаях общий тон нарративов не меняется, – вещи оцениваются, насколько я могу судить, как эстетически очень удачные, а сам факт переделки – как значимое свершение. В конце концов, иногда значение униката в жизни его хозяина действительно трудно переоценить – и именно факт вложения в создание вещи собственных усилий, по-видимому, играл здесь ключевую роль, делая вещь настолько близкой обладателю, насколько это вообще возможно: так, один респондент рассказывает, что у него «было туго со своими вещами, и [переделанная из женской курточки-косушки] жилетка была настолько своей, что вселяла уверенность в себе. Первая по-настоящему „своя“ вещь, она некоторым образом подтверждала мое право быть»; как замечает Екатерина Деготь, уникальная, специально для нас сделанная вещь, пусть даже она не очень красива, кажется нам таковой: «развод с нами ей не угрожает»[38].

10. «Моднее Парижа»: между уникатом и «настоящей» вещью

В своей статье «Общество ремонта» Екатерина Герасимова и Ольга Чуйкина говорят о том, что доводить аутентичные самодельные вещи – эрзацы статусных символов – до «фирменного вида» было одним из важных социальных навыков тех, кого мы назвали бы апсайклерами (речь в их статье, разумеется, шла не только об одежде): «Вообще этот процесс воспринимался спокойно, главное во втором рождении вещей – добиться полной непохожести на советский исходник»; «Я в этом костюме чувствовала себя на миллион долларов. Все мне говорили, как он мне идет и где я его купила. Выглядел он как невероятный импорт»[39]. В этом смысле сверхсоветскость постсоветского вестиментарного опыта снова выходит на первый план, поскольку «настоящие» (то есть несоветские, импортные в первую очередь[40], – хотя, как будет показано ниже, из этого правила допускались исключения) вещи в интересующий нас период постепенно переставали быть доступными в основном околопартийной элите и другим представителям высших сфер распадающейся страны: их мог приобрести каждый, у кого были для этого средства, но именно наличие средств и представляло собой проблему для большинства. Однако сама идея наличия импортных вещей в гардеробе каждого уже не казалась удивительной, а соблазн обладания ими был велик («Она говорила: „Моя любимая фирма – Naf-Naf“, и я падала в обморок от зависти»[41]), – и вместе это создавало ситуацию, когда всякая вещь потенциально могла быть «настоящей»: «По умолчанию мои вещи считались импортными, спрашивать никто не решался». Импортность была не единственным критерием «настоящести», – в силу самой ситуации для апсайклера значительным бывало уже то, что вещь принимали за фабричную или сшитую профессионалом: «Я придумала „нашу портниху Зою“ и рассказывала про то, как она восхищается моими креативными идеями про фасоны и отделку», – здесь, заметим, респондентка получает «двойную награду» – тайную – за качество работы «портнихи Зои» и явную – за собственные дизайнерские достижения. По свидетельству одной из респонденток, роль «портнихи Зои» в одном случае выполнял, по сути, модельер Слава Зайцев: «Мои родители сходили к нему, что-то купили (в том числе мне платье на выпускной), и почему-то он дал сестре моей маленькие бирочки со своим именем, он их нашивал на видные места. И она спросила, можно ли их нашить на пиджаки, которые только что купили во Франции, а он сказал – конечно! Потом она ходила в пиджаках „от Зайцева“. Он тогда был моднее Парижа», – этот пример, как мне кажется, отлично демонстрирует, что при необходимости мы можем говорить о своего рода «шкале настоящести» (или, выбрав другой дискурс, – о «шкале желанности») вещей для апсайклера (и широко распространенная практика создания, нашивания и перешивания фирменных и псевдофирменных бирок как поверхностная форма апсайклинга здесь будет играть важную роль). Например, шкала эта могла бы быть такой: советская фабричная вещь – вещь от портного или портнихи – импортная вещь как таковая («несоветская вещь») – «фирменная вещь» (то есть вещь с узнаваемым именем бренда или дизайнера). Однако далеко не всегда вещь можно было распознать как настоящую по таким внешним признакам, как бирка или ее явная внешняя «необщесть» и «несоветскость»; очень часто апсайклинг подразумевал, что ношение вещи сопровождается нарративами, и эти нарративы были призваны решать одновременно две задачи: скрывать нежелательную культурную биографию вещи (см. раздел 6) и создавать ложную, но желательную биографию, своего рода «легенду» вещи: «Про каждую переделанную шмотку у меня была байка, где и как мы ее купили или достали, в этих байках тоже было наслаждение и целый мир, я себя ни разу не выдала»; «В 80‑х я взял у пацанов во дворе трафарет индейца и „набил“ его на футболку. Почему я сделал это масляной краской, которой красили заборы и скамейки, я уже не помню. Футболка сохла дня три, а потом так нещадно воняла, что заходить в ней в помещение было решительно невозможно. Но я все равно ее носил и даже пытался врать окружающим, что она импортная». Интересно, что одним из самых распространенных нарративных приемов для создания биографической легенды вещи был прием умолчания – апсайклеры упорно отказывались отвечать на вопрос о том, откуда взялся новый предмет гардероба, или уходили от ответа. Не исключено, что в ряде случаев они выдавали этим себя или создавали почву для необоснованных слухов или даже конфликтных социальных ситуаций, – но это, по видимости, было в определенной мере предпочтительнее, чем признаться, что вещь «не настоящая»: «Когда что-то получалось очень удачно, то удовольствие и гордость, потому что концов не найти»; «Все подружки завидовали, я тайну никому не открыла»; «Загадочно отвечала: подарили, обо мне говорили, что у меня богатый любовник – кооператор». Даже когда речь шла о разрыве социальных контактов, тайну вещей могли продолжать хранить: «Моя будущая свекровь как раз много чего перешивала секондового. Они жили в столице, тут бренды водились даже не на секонде, но на них денег не было. По итогу девочка, с которой дружила в детстве племянница, перестала с ней общаться. Мама девочки потом поведала, что „ваша вон как выглядит, а у моей таких вещей нет“. Они не знали, что завидовать, в общем-то, нечему». Дело могло быть вовсе не в тщеславии – от восприятия вещей, в которых ходит ребенок, как «настоящих» могло зависеть общественное мнение о материальном состоянии и социальном статусе семьи в целом. В сущности, именно это всегда было на кону, когда апсайклер надеялся, что в результате его работы у нового, переработанного предмета гардероба «концов будет не найти», – и это резко отличало такую категорию апсайклеров от тех (довольно немногочисленных) участников процесса по переделке одежды, кто открыто гордился результатами своих трудов (см. раздел 4), – но тоже был вынужден прибегать к устным нарративам, чтобы донести до окружающих культурную историю создаваемых ими вещей.

11. «Очень сложно психологически»: последствия «эпохи тотального апсайклинга»

«На фотографиях всех первых свадеб моих тогда юных друзей я – в своих творениях! И знаете, очень ничего! Потом я уехала, так что мой неожиданный всплеск domesticity прекратился навсегда», – свидетельствует одна из участниц опроса. Эта характерная реплика, возможно, дает нам некоторое право судить о том, насколько уникальными в плане массового вестиментарного творчества были «смещенные девяностые» в России. Многие участники и участницы моих опросов и интервью отчетливо выделяют это время как время неповторимого дизайнерского подъема, когда «с вещами можно было делать что угодно» – не в последнюю очередь потому, что «носить можно было что угодно» (см. раздел 1): «Мне бы и сейчас не было стыдно ни за один из моих прошлых самопальных нарядов», – замечает одна из респонденток. – «К сожалению, сейчас мало увидишь на улице настоящей фриковатой молодежи, все как-то очень причесано у них, все вписывается в определенный формат, из которого шаг влево, шаг вправо – расстрел». Эту связь между невозможностью или ненужностью апсайклинга из‑за субъективного ощущения запрета на «фриковатость», понимаемую как трансгрессию в костюме, или из‑за неготовности носить вещи, явно созданные при недостатке профессиональных портновских навыков, отвечающие упоминают не раз и не два: «Сейчас не надену самострок: я не портниха, а тогда такое все носили». Однако случается и так, что культурная биография некоторых вещей, созданных в «смещенных девяностых», не заканчивается и поныне – или продолжалась бы, по мнению респондентов, если бы вещь технически выдержала испытание временем: «Получилась обалденная юбка, темно-серая с оранжевыми кругами. Лет пять еще носила, пока ткань не начала расползаться. Даже сейчас была бы крутая вещь, но марлевка так долго не живет». Причиной долгой жизни таких уникатов может быть в первую очередь оценка их эстетических качеств как достаточно высоких, чтобы соответствовать требованиям сегодняшнего дня: «До сих пор ношу собственную переделку из 90‑х. Верх от джинсов, низ от юбки, у которой буквально рассыпалась резинка. По подолу пришила строчку кружева. Получился ковбойский стиль»; «Сейчас эту „безрукавку сторожа“ с летучей мышью, пуговицами и тесьмой в розочках носит мой двадцатичетырехлетний старший сын, когда едет в лес на игры или просто потусить. Очень он ее любит. Особенно вышитую петельным швом летучую мышь». Другой причиной может быть сильная эмоциональная привязанность хозяина к вещи: «Перешивала с портнихой мамино выпускное платье себе на выпускной. А потом повесила результат возле своей кровати, чтоб видеть каждый день и чтоб был стимул бегать по утрам держать себя в форме к дню Д. На выпускной в итоге пошла в другом платье, но то переделанное храню бережно». В последнем случае эстетические качества униката могут даже оцениваться как очень низкие, – но сентиментальная привязанность оказывается настолько высока, что берет верх: «Иногда ношу [это пальто]. Оно выглядит шо ад, но я его люблю все равно».

Роль апсайклинга как повседневного занятия в интересующий нас период могла быть настолько велика, – причем, как было показано выше (см. раздел 4), не столько в прагматическом, сколько в творческом, социальном и психологическом планах, – что расстаться с ней, когда практическая необходимость в постоянной переделке вещей отпала, зачастую оказывалось тяжело: «Долго переделывала и не носила уже после того, как появились деньги». Одной из проблем, по-видимому, оказывалось то, что «оптика апсайклера» отключалась не сразу (а у некоторых информантов не отключилась и по сей день) и привычка прозревать в старых вещах новые сохранилась, подстегивая дизайнерские настроения: «Избавиться от привычки переделывать и перешивать потом очень трудно. До сих пор с трудом заставляю себя избавляться от старой одежды, потому что столько всего интересного из нее можно было бы сделать»; «Переделки одежды до сих пор любимое мое занятие, отдавать вещи, или выкидывать их невыносимо, всегда кажется, что их ждет новая судьба!»; «И сейчас бы продолжала, как хобби, но у меня давно нет машинки швейной…». Дополнительной легитимацией для апсайклинга могут сегодня служить как прежние, игравшие роль и в «смещенных девяностых», соображения (экономия, желание получить новую вещь без затрат, нежелание «выбрасывать хорошее»), так и появившиеся в последнее время новые доводы – например, экологические и антикапиталистические. Однако последствия периода тотального апсайклинга могли быть и совершенно обратными: например, если необходимость в переделке вещей была связана в первую очередь с нуждой, травма «смещенных девяностых» могла вызвать стойкую неприязнь к этому занятию, проходившую далеко не сразу: «Потом я лет 10 не шила ничего, – это так прочно ассоциировалось с бедностью. Теперь вспоминаю – да это же было все так круто! Полет дизайнерской мысли и фантазии. Крутые вещи из ничего буквально». Другим проявлением своего рода травмы могла быть неуверенность в своих портновских навыках и чувство себя не вправе ставить дизайнерские эксперименты ни на чем, кроме старых вещей: «Потом было очень сложно психологически взять и раскроить новую ткань. Как будто раньше я давала вещам новую жизнь, а теперь должна испортить» (этот пример, возможно, хорошо иллюстрирует причину определенной смелости некоторых апсайклеров в «смещенных девяностых»: старую, доживавшую свой век вещь было нестрашно «испортить» переделкой, ее можно было только «улучшить»). Третьим примером тотального апсайклинга как травмирующего опыта была необходимость носить неидеально сшитые, неидеально сидящие вещи: «Был и полет фантазии, и гордость, но в жизни больше не возьмусь: всегда что-то где-то тянуло, мяло, жало, тошно вспоминать, хотя переделать иногда тянет и вещи жалко». Так или иначе, судя по всему, для многих из тех, кто пережил «смещенные девяностые», сколько-нибудь интенсивно занимаясь апсайклингом одежды, процесс этот не прошел бесследно.

Ольга Гурова показывает в своем исследовании «Продолжительность жизни вещей в советском обществе: заметки по социологии нижнего белья»[42], что «в советской культуре вещи функционируют в режиме постоянного, непрекращающегося потребления» и что, в некотором смысле, сама суть «советскости» вещей – «в неизменности и незаменимости, в бесконечной возобновляемости функционирования предметов». В сверхсоветском (по многим параметрам – см. раздел 1) вестиментарном пространстве «смещенных девяностых», в эру тотального апсайклинга это свойство вещей многократно усилилось в силу целого ряда факторов – от экономических до социальных – и стало сходить на нет только по мере того, как стали исчезать специфические обстоятельства, породившие его. Хотелось бы ошибиться, но возникающая в данный момент на фоне новых экономических обстоятельств ситуация может привести к тому, что апсайклинг – хоть и куда менее тотальный – вновь станет относительно распространенной практикой – по крайней мере, более распространенной, чем сегодня, когда в больших городах развитых стран он бытует в первую очередь в качестве хобби или практики, основанной на личных убеждениях. Если это произойдет, то старшим поколениям сегодняшних россиян могут вновь пригодиться их советские технические навыки – но при этом в их распоряжении (как и, разумеется, в распоряжении младших поколений) хотя бы будет, хочется полагать, огромный корпус онлайн-инструкций самого разного рода. Спустя тридцать с лишним лет с момента начала перестройки вестиментарный мир «человека сверхсоветского», видимо, остался в прошлом – по крайней мере, частично.

Старое платье «королевы»: костюм девочки-лидера в позднесоветской подростковой среде

«Теория моды: одежда, тело, культура». 2013. № 28

«Дорогие все, примерно в каждом школьном классе есть такая девочка, которая более или менее по умолчанию считается „королевой класса“. Специально ничего не уточняю – мне кажется, интуитивного взаимопонимания будет достаточно. Так вот, я пишу потихоньку статью для „Теории моды“ про то, как эти девочки обычно одевались в советской школе – то есть до 1990 года. И буду благодарна за ответы на некоторое количество вопросов – и если этой девочкой были вы, и если речь идет о вашей однокласснице».

Этим вступлением был предварен небольшой опросник, составленный мной в надежде получить некоторое количество информации о том, как поколение «последних советских детей» реконструирует и описывает с позиций сегодняшнего дня неформальное женское лидерство в позднесоветской и предперестроечной подростковой среде. Сама ключевая формулировка – «королева класса» – была выбрана мной после целого ряда бесед со своими сверстниками: эти беседы помогли мне убедиться, что, за редкими исключениями, такая формулировка оказывается крайне продуктивной, вызывая в памяти однозначные ассоциации с тем или иным типом неформального подросткового лидера. Безусловно, какое-то количество лидерских типов при этом оставалось за бортом, однако сама широта спектра, к которому принадлежали описанные моими собеседниками лидерские модели, показала, что интуитивно формулировка «королева класса» позволяет получить огромное количество бесценной информации по одной из самых сложных – и, кажется, самых малоизученных – тем позднесоветской культуры: культуры подростковой.

Западная гуманитарная мысль уделяла и продолжает уделять огромное значение исследованиям подростковой культуры как самостоятельного феномена[1], начав делать это, насколько я могу судить, уже в конце 1950‑х годов. Не в последнюю очередь изначальным стимулятором этого интереса стали, по всей видимости, возрастающая консьюмеризация этой культуры и рост значения подростков как покупательной силы. Параллельно с исследовательским интересом рос интерес к подросткам как ко все более заметным участникам общественной жизни в целом. Это было, на мой взгляд, связано как со стремительным изменением паттернов взросления в послевоенный период, так и со все той же консьюмеризацией взросления: становясь платежеспособным потребителем, подросток был готов приобретать продукты культуры, рассчитанные на него и описывающие реалии его собственного мира. В СССР же, по понятным причинам, объективные исследования подростковой культуры – как и продукты массовой культуры, рассчитанные на подростков и сколько-нибудь подлинно отражающие их мир, – существовали в исчезающе малом (по сравнению с западными аналогами) количестве. Однако и постсоветское пространство не слишком богато исследованиями позднесоветской подростковой культуры – несмотря на то что обращения к культуре позднесоветского детства заметно учащаются. Особенно остро это чувствуется при попытках поинтересоваться спецификой подросткового костюма в соответствующий период.

Возможно, такие лакуны в исследованиях пока что существуют не только по разного рода социологическим и даже психологическим причинам, но и потому, что подростковая культура позднего СССР оказывалась (заметим разительный контраст с западной подростковой культурой того же периода), на первый взгляд, материально бедной. Подросток всегда оказывается, как и положено, двойственной фигурой, одинаково фундированной и в не отпускающем его мире детства, и в мире зрелости, к которому его одновременно толкают социальное давление и собственные чаяния. Однако советский подросток существовал с точки зрения материальной наполненности его мира в еще более сложном положении: выйдя из возраста игрушек, он попадал в мир, где лично ему предназначались в основном учебники. Особенно остро эта материальная опустошенность официального подросткового мира сказывалась в вопросах костюма: подросток оказывался, насколько мне удалось понять, практически слепым пятном для советской легкой промышленности, снабжавшей его либо детской одеждой больших размеров, либо взрослой одеждой размеров сравнительно небольших; доминанта школьной формы только усложняла положение. Можно предположить (хотя этот вопрос и требует отдельного исследования), что очень многие материальные артефакты позднесоветской подростковой культуры были в первую очередь самодельными, адаптированными или присвоенными вещами взрослого мира. В контексте разговора о костюме и лидерстве эта тема приобретает огромное значение: для того чтобы отражать, подчеркивать, доказывать, а порой и моделировать лидерские качества, особенно – в девичьей среде, девочка-лидер зачастую должна была обладать либо особыми навыками, либо уникальными каналами приобретения элементов костюма, либо некими имманентными личностными свойствами, позволявшими костюму быть «другим» на фоне окружающего единообразия: «С косой ходила, но немножко своеобразно ее заплетала, свободно, а не туго, перекинув вперед через одно плечо, и никогда ничем не завязывала и не закрепляла на конце, ни заколкой, ни резинкой, а ходила и весь день доплетала расплетающийся кончик, и все вокруг считали, что это очень красиво выглядело (я пыталась так тоже делать, но у меня сразу все нафиг расплеталось сверху донизу)». Из-за специфики подростковой среды и без того большая смысловая нагрузка, ложившаяся на позднесоветский костюм[2], зачастую делала его, на мой взгляд, едва ли не полем боя позднесоветских подростковых лидеров за популярность в среде сверстников. В то же время костюм становился призмой, гипертрофирующей наиболее значимые элементы спектра женских гендерных ролей, подразумевающих ту или иную форму лидерства – от строго официального до неформального и радикализированного.

Многие из почти трехсот ответов, устных и письменных, полученных мной в результате распространения небольшого опросника о «королевах класса» и их костюме, вполне демонстрируют механизмы, свойственные реконструкции личного прошлого, в том числе – механизмы, значительно влияющие на объективность суждения и точность предоставляемого материала (особенно в этом плане выделяются собственно свидетельства отрефлексированной субъективности: «В университете со мной училась девочка, которая была одноклассницей рыжей Вики в старших классах. Она рассказывала о ней, как об особе крайне забитой, затюканной. Тихой троечнице»). Однако даже это не мешает заметить в первую очередь, сколь широким видится сегодня спектр лидерских гендерных ролей в позднесоветской подростковой среде. На это зачастую указывают информанты, отрицающие, что слово «королева» подходит, пусть и интуитивно, для описания девочки-лидера из их прошлого, – или замечающие, что, напротив, слово «королева» могло применяться иронически: «„Королевой“ дразнили в целом достаточно нелидерскую девочку, потому что она „воображала“ и милостиво улыбалась. А, еще она любила распускать волосы и у нее были сережки. Но вот чтоб у нее была свита поклонниц или поклонников – такого не было, только в детстве воображала. Потом научилась этого не делать и уже внимания не привлекала». Особенно интересен тот факт, что сюда включены многие параметры, которые указываются при описании «подлинной королевы», однако информант подчеркивает, что этих формальных параметров было недостаточно (об этом позже). Отдельной ценностью для понимания того, насколько подростковое лидерство могло не совпадать по форме с часто встречающимся в реконструкциях популярным стереотипом, обладают сообщения тех, кто описывает самих себя в качестве тогдашних лидеров: «Была не то чтобы королевой (меня бы такое звание обидело в то время), но лидером в классе»; «Я была не королевой, но в каком-то смысле неформальным лидером. Т. е. вокруг меня в средних классах все крутилось – и тусовки, и амуры, и какие-то разборки»; «Мы жили, возле города корабелов, приблатненный провинциальный пролетариат, босота. „Королева“ – это как обосрали, были „классные девки“ и „девки-босявки“»; «Не скажу что была королевой – но самой популярной – да». С другой стороны, очень многие информанты до сих пор говорят о сверстнице, ассоциирующейся у них сегодня со словами «королева класса», не без восторженного придыхания – при этом описывая довольно устоявшийся в сегодняшней культуре гендерный стереотип: «Человек я доминантный и (чего уж там) красивый – и, надо думать, я и была вот этой самой девочкой то ненавидимой, то обожаемой»; «Я была очень кокетлива, крайне уверена в себе, очень много внимания уделяла своей внешности, при этом обладала еще и неплохими способностями, что, видимо, добавляло шарма»; «Я была такой, как сейчас в фильмах показывают: шли по коридору на каблуках, ресницы подкрашенные, и снисходительно говорили: „Кыш! Кыш! Кыш!“ – и все расступались. А это шестой класс был, 88‑й год». Вопрос о том, насколько в подобных реконструкциях сильно влияние современной массовой культуры, остается открытым. Однако практически всегда речь шла о харизматическом лидере (иногда даже не сознающем, если верить сообщениям, своей «королевской» роли: «Только недавно, когда зашла речь об этом, я узнала, что меня считали такой девочкой»). Однако нельзя не заметить (ниже этот тезис разбирается отдельно), что костюм зачастую играл в формировании образа «девочки-лидера» огромную роль. Более того: воспоминания информантов о «королевском» костюме, своем или чужом (иногда, с учетом прошедшего времени, потрясающе детализированные – что подчеркивает, на мой взгляд, их значение), оказываются, в отличие от эмоциональных реконструкций (заслуживающих отдельного разговора), относительно объективной составляющей интервью.

«Не как мама, но тоже томная»: подростковые лидеры и гендерные модели взрослого мира

О том, каким сегодня видится и как конструируется образ советской «королевы класса», невозможно говорить без упоминания того, как стремительно начали меняться гендерные поведенческие модели в предперестроечный период. Очень многие информанты описывают девочек-лидеров из своего прошлого, подчеркивая, что используют в этих описаниях современные конструкции («сегодня этот образ назвали бы гламурным»; «сейчас про таких пишут – стиль бизнес-леди»), однако большинство не чувствует диссонанса, когда рассказывает, что «Аня постоянно ездила на море летом и возвращалась с нашего юга, как будто с Карибских островов. По-моему, она просто владела искусством жить». Ситуация усложняется тем, что прошлое реконструируется людьми, живущими в мире, где сценарии «отрицательного» женского поведения и модели женского лидерства в большинстве случаев не противоречат друг другу – в отличие от того, как обстояло дело в позднесоветские годы. Иными словами, сегодняшние социокультурные установки делают приемлемой в той или иной мере почти любую харизматическую линию женского поведения (а массовая культура приукрашивает и частично легитимизирует даже те, которые имеют криминальный оттенок). Но для позднесоветского подростка, и особенно – для девочки-подростка, допустимых с официальной точки зрения моделей харизматического поведения существовало крайне мало. Усложняло ситуацию и то, что официальная линия «советской женственности» плавно менялась в интересующий нас период: вопреки бытующему в широких массах мнению[3], «идеальной советской женщиной» 1980‑х годов не была героиня урожайного труда с десятью детьми по лавкам. Однако власть постоянно транслировала позднесоветской женщине двойной сигнал, требуя одновременно «антибуржуазности», стремления к «социалистическому быту» – и «современной», «ухоженной», даже «модной» внешности[4]. И если взрослые женщины в позднем СССР умели лавировать между противоречивыми установками, выстраивая свой костюм так, чтобы осторожно вписываться в границы допустимого даже при желании одеваться заметно, девочки-подростки, для которых отношение к костюму оказывалось значительным элементом в построении собственной субъектности, зачастую переходили эти границы – сознательно или случайно. Остроту (а иногда и трагичность) этой ситуации, безусловно, придавали и школьная форма, и рестриктивные (до насильственного) отношения учеников и педагогов в советской школе. Сама по себе именно школьная форма лучше, чем любые статьи журнала «Работница», демонстрирует двойственную, противоречивую, едва ли не шизофреническую природу официальной советской женственности. Так, архаичная, сковывающая, тусклая, повторяющая платье дореволюционных гимназисток[5] позднесоветская школьная форма однозначно подразумевала тихую, слабую, «покорную» женственность. Но в то же время пионерская форма, полагавшаяся любой девочке-подростку, отсылала скорее к физкультурной одежде (наследуя костюму скаутов), чем к одежде гимназической: недаром в официальных советских материалах одетая в белую рубашку пионерка почти всегда изображается голоногой – иногда короткая, разлетающаяся синяя юбка даже заменяется мальчиковыми шортами[6].

В позднесоветском мире, становившемся все более проницаемым для внешних влияний, постоянно подвергавшемся внутреннему процессу раскачивания социалистических устоев, модели женского лидерства постепенно становились все более разнообразными. Новые модели поведения, подразумевающие, например, относительную (и выдержанную в советских пределах) свободу сексуального поведения, могли официально порицаться (по сравнению с предыдущими эпохами – довольно вяло), их носительницы – «пропесочиваться»; однако неофициально женщина, подчеркивающая свою сексуальность, женщина-«модница» все чаще могла оказываться в роли неформального лидера как женского, так и смешанного коллектива. Лариса Рудова писала, что «в поздней советской культуре самый „прозападный“ тип женской внешности прочно ассоциировался с валютными проститутками и фарцовщицами, которые частенько щеголяли в провоцирующих традиционный внешний вид сексуальных нарядах, подрывая тем самым „приличные“ и выхолощенные в сексуальном плане советские стандарты женской красоты»[7]. Те, кто рассказывает сегодня про «королев» своего класса или своей школы, очень явно демонстрируют как эту проблематику новозарождающегося костюмного языка, так и расширение границ приемлемости женского поведения и совмещение в массовом сознании различных форм женского лидерства. С одной стороны, здесь присутствует весь спектр (подлинных или воображаемых) взрослых ролей, «от шлюхи до мадонны» (усиленный призмой времени и подростковой впечатлительности). С другой стороны – за редчайшими исключениями, сексуализированное поведение «королевы» в воспоминаниях респондентов не порицается, как и слишком откровенный костюм «королевы»: если в ее адрес и звучат упреки, то эти упреки связаны с ее «товарищескими» качествами, а не «моральным обликом» в советском смысле этого словосочетания (надменная, плохая подруга, не давала списывать и тому подобное): «Она как-то ходила, двигая бедрами под очень короткой формой, я бы сказала – крутя попой. Потому я видела перед родительским собранием ее маму, так вот – у той одежда и походка были еще круче, хотя и не намного. Марина была не как мама, но тоже томная. С девочками она вела себя так, как будто они – ничто. Если бы не это, даже красоту ей бы прощали»; «Училась хорошо, но могла повредничать и не дать списывать тем, кого презирала – такой „класс недостойных“ появился тоже с ее появлением». Однако более архаичные модели женского лидерства по-прежнему сохраняли свою силу и свое обаяние: «Кроме отличной учебы и прекрасной внешности, в ней не было ничего особенного – даже не знаю ее интересов, если честно. С учителями она никогда не спорила, ни с кем не ссорилась. Точно знаю, что читать она не любила, была всегда корректна и сдержанна. А, еще она была комсоргом класса. В общем, Очень Правильная Девочка»; «Скорее правильная девочка – выделялась поведением, но не за счет эпатажности. Я не знаю, как ее видели мальчики. Мне казалось, что помани она пальцем и каждый из них сделает что угодно. Она брала скорее спокойствием, уверенностью в себе и достоинством». Однако в некоторых случаях эта «правильность» намеренно смазывается рассказчиком, и «королеве» сообщаются маргинализирующие свойства, нивелирующие ее старомодную правильность: «Она, конечно же, была отличницей (но без фанатизма, без стремления к золотой медали, например)»; «Была отличницей, председателем совета отряда, президентом КИД. Но и непослушной – была организатором не только важных школьных мероприятий, но и побегов всем классом».

Интересным примером того, как совмещались и накладывались одна на другую позднесоветские гендерные модели в описаниях «королев красоты», может служить часто упоминаемая категория вкуса. Плохо поддающаяся определению при любых обстоятельствах[8], категория вкуса получила совершенно особенное значение в описании костюма ближе к концу 1980‑х – началу 1990‑х годов. Среди происходящего распада элементарного костюмного языка «вкус» стал для многих определенной константой, неким качеством личности, позволяющим ориентироваться в бурлящем море новых вещей, стилей, возможностей и ограничений (там же). «Вкус» или его отсутствие могут фигурировать в рассказах информантов либо в качестве инструмента, при помощи которого «нормализуются» (или, наоборот, порицаются) новые, радикальные модели лидерского поведения, – либо как метод, при помощи которого традиционные модели делаются менее архаичными: «Она выглядела ОДЕТОЙ СО ВКУСОМ, что, согласитесь, в тех условиях, при существовавших тогда стандартах школьной формы, было настолько трудно достижимо, что являлось почти невозможным!»; «У нее был вкус, фантазия и харизма. И вот она-то задавала вкус всей школе, совершенно директивный»; «Могла небрежно повязать на голову старый материнский платок, и все ахали. На улице была одета как все, но сразу притягивала взгляды»; «Было странно, что, имея возможность носить модные вещи, она выбирает фасоны, которые ее совсем не украшают»; «У нее, в отличии от ее товарок, был вкус – на ней эти аксессуары и одежда выглядели элегантно, но на некоторых – чрезмерно ярко, до пошлости, особенно косметика». Эти высказывания кажутся прекрасной иллюстрацией того, как меняющиеся, ищущие возможность уживаться модели женского поведения не только отражались в подростковой среде, но и осваивались при помощи тех же механизмов, которые приходилось в это время задействовать взрослым.

Ни длинных ног, ни осиной талии: необходимые и достаточные свойства «королевы»

Изначальный опросник, которым я пользовалась для сбора информации, обращал особое внимание интервьюируемого на то, как одевались «королевы». Ряд вопросов намеренно ставился мной так, чтобы интервьюируемые, при желании, делились своим мнением касательно роли, которую костюм играл в образе и статусе девочки, о которой идет речь. Однако важно заметить, что очень часто эти вопросы выводили на более общий разговор о необходимых и достаточных качествах «королевы». Этот разговор и собранная в результате его информация заслуживают отдельного материала, поскольку помогают рассмотреть разнообразные системы подростковых ценностей соответствующего периода и их отношения с системами взрослых ценностей. Одним из качеств, необходимость и достаточность которого постоянно оказывается предметом обсуждения, является внешность «королевы». Безусловно, внимание к женской внешности и ее значение для лидерства среди девочек-подростков не требуют особенного обсуждения. Но применительно к данному тексту хочется подчеркнуть, что обстановка насильственного уравнивания, царившая в подавляющем большинстве советских школ, вдобавок делала внешность девочки одним из немногих подлинно индивидуальных параметров облика. Внешность «королевы» всегда рассматривается как выдающаяся – с абсолютной или относительной точки зрения. В первом случае утверждается бесспорная красота девочки («Черные волосы, зеленые глаза, смуглая кожа, среднее телосложение, потом – большая грудь, красивые пропорции»), в другом, напротив, подчеркивается, что она была лидером вопреки отсутствию бесспорной красоты: «Самое главное: она совсем не была красавицей! У нее была хорошая фигура, но самых средних стандартов – ни длинных ног, ни осиной талии, ни выдающихся выпуклостей; и довольно простое лицо. То есть все ее разящее очарование было именно в этой самой, КОРОЛЕВСКОЙ МАНЕРЕ». Именно в этом случае отлично видно, на мой взгляд, как на «королеву» проецируется целая система вожделений и ценностей – и насколько красота, пусть и будучи значимой, менее важна, чем совокупность других лидерских и коммуникативных качеств. Аналогичным образом почти любой параметр личности «королевы», о котором заходила речь, – ум, компанейские свойства, способности, связи семьи и так далее – непременно характеризовался кем-нибудь из информантов как необязательный. Исключение по большому счету составляли всего два параметра. Первый – «женственность», значение которой трудно переоценить в среде девочек-подростков, для которых, как показывают те же интервью, понятия «женственный» и «женский» в соответствующем возрасте почти смыкались: «Была троечница отпетая, была отличница и умница, еще певунья и оторва были. Из разных семей, богатых, бедных, странных. Одно общее – одежда, „женское начало“ очень сильное». Применительно к внешности как таковой это нередко означало признаки телесной зрелости («Она была высокой и по-женски развитой девочкой»; «Большая грудь. Пропорции. Все [эти девочки] были довольно хорошо развиты, так что ноги, грудь и попа были как надо»). Второй же параметр – естественно, «харизма»: этим термином из нового, постсоветского времени пользуются очень часто, однако ценнее оказываются те описания харизматического лидера, в которых это слово или его синонимы не упоминаются: «Такой статус формировала не столько внешность, сколько поведение – внешностью она была довольно миловидная, но блеклая, „серая“. В классе были девочки харАктерней и интересней, но вот себя либо никак не проявляли, либо сразу же пошли к ней „в свиту“»; «В другом классе была лидером девочка из достаточно маргинальной семьи, мелкая, не особо красавица, одевалась обычно, но она была большая умница, отличница, очень активная и энергичная»; «[Я] была веселая, отличница, хорошая подруга. Внешность у меня средняя, то есть общая миловидность присутствовала, не более»; «Характер – маршал Жуков на коне»; «Очень умная и целеустремленная, но особой красотой не отличалась, стандартная внешность». Естественно, поступки и поведение такого харизматического лидера не всегда оценивались как положительные: «Думаю, основная причина – это, если можно так назвать, ее „самопозиционирование“, которое вообще было в новинку до нее у нас в классе. Она действительно вела себя как королева: высокомерна, но не противна, умела плести интриги, играть на недостатках других, выказать расположение, если нужно»; «Как теперь я понимаю, она была очень уверенной в себе, хамоватой, грубой и даже вульгарной. Но тогда это воспринималось как проявление свободы и независимости». Но, так или иначе, харизматическое поведение оказывалось, в моем понимании, первым и главным признаком «инакости», придававшей девочке-лидеру исключительный статус.

Наклоняться грудью вперед: «инакость» как составляющая лидерского статуса

Типовой разговор о том, какие именно качества делают лидера «другим» по отношению к остальному сообществу, оказывается не слишком типовым применительно к сообществу позднесоветских подростков из‑за того, в какой степени насильственно-уравнивающий мир советской школы (а зачастую – и советской семьи) сужал рамки, в которых харизматический лидер мог проявлять свою «инакость», не оказываясь при этом маргиналом. Фактически подростки-лидеры, возможно, лучше своих сверстников овладевали советским искусством лавирования между ригидной нормой и собственными потребностями и желаниями. Именно это делало многих из них объектом постоянной зависти сверстников: лидеры умели, как написала одна информантка, «жить красиво, но быть на хорошем счету».

В рамках разговора о костюме «королев» хочется выделить несколько значимых элементов «инакости». Одним из этих элементов было, по утверждению респондентов, нечто, что можно, как мне кажется, описать словами «осознание себя как личности» – self-awareness. На фоне сверстников, мучающихся поисками идентичности, эти девочки воспринимались как люди, знающие, кто они такие и что они такое (было ли это восприятие верным – отдельный вопрос): «Она как будто всегда знала, какими глазами на нее смотрят, и подносила себя. Я не могу себе представить, что ее бы смутил какой-нибудь взгляд. Может, она бы изобразила смущение, но она понимала, что все смотрят ей в рот, и знала, что это нормально». Здесь, кстати, важно заметить, что «самоосознание», постоянно упоминающееся восприятие «королевой» себя как человека, на которого смотрят, – то есть того, кого сегодня назвали бы celebrity, – сегодня вспоминается как один из важнейших элементов «королевского» облика, – однако из двенадцати респонденток, говоривших о себе как о бывшей «королеве класса», три замечают с вызывающей у меня доверие искренностью, что совершенно не чувствовали себя «королевами» и о своем «королевском» статусе узнавали постфактум, по воспоминаниям бывших одноклассников.

Характерно, что респонденты конструируют «осознание своей сексуальности» как «осознание себя» – ситуация, как мне иногда кажется, очень характерная для воспоминаний о подростковом периоде: «Мы умирали при мысли, что кто-нибудь заметит наш первый лифчик или дернут за бретель, а она могла надеть обтягивающую футболку и спросить мальчика: „На что смотришь?“ И это в двенадцать лет»; «Вечно на диете, талия 56 см (рост 169)»; «Женская пластика на фоне очень скованного пионерского тела остальных, манера наклоняться грудью вперед». Тема сознательной, намеренной сексуализации своего облика, безусловно, касается и описаний костюма: респонденты и сегодня сохраняют воспоминания о тогдашнем платье «королевы» как о своего рода эротическом костюме – и описывают его соответствующим специфическим образом: «На последний звонок она пришла в почти мужской рубашке, расстегнутой на груди, сквозь ткань которой просвечивался модный кружевной бюстгальтер, и короткой черной юбке»[9]. Особенно часто речь заходит об укорачивании и ушивании школьной формы (практике тем более интересной, что в большинстве школ по этому поводу не существовало жесткого регламента, и взрослым не удавалось формализовать придирки): «Я стала ходить в прошлогоднем платье, из которого якобы выросла (специально укоротив его донельзя)»; «Для нее единственный способ не показать трусы был стоять по стойке смирно»; «Не очень помню, были ли у нее красивые ноги, но она их показывала». Здесь невольно вспоминаешь, что контекст, в котором советскую школьную форму носят сегодня, – это контекст безусловно-эротический; таким образом, получается, видимо, что и порноактрисы, и игривые выпускницы одеваются не просто в «советскую форму», но в форму определенного типа «королев класса»; отдельно забавным оказывается вид выпускниц в коричневых платьях не только с очень короткой юбкой, но и с глубоким декольте. При этом некоторые респонденты характеризуют девочек-лидеров как способных, напротив, противостоять позднесоветской моде на сексуализированность женского костюма (чем подтверждают наличие более чем одной ролевой модели девичьего лидерства). Иногда противопоставляют двух девочек-лидеров, сосуществовавших в одном коллективе, воспроизводя при этом дихотомию «мадонна vs блудница»: «Одна была всегда на каблуках, с обтянутой попой и грудью, как у доярки. Была намазана синими тенями до бровей, за ней толпами бегали парни, но определенного рода. А у моей компании королевой была другая девочка, не могу представить себе, чтобы она надела форму на ладонь выше колена, нас бы это просто разочаровало в ней». Однако интересно заметить, что вопрос сознательного и бессознательного ношения «эротических» вещей иногда остается открытым, поскольку респонденты могли (и могут) вчитывать свои представления о костюме туда, где имели место всего лишь последствия позднесоветского дефицита и/или распада костюмного языка. Так, одна из проинтервьюированных говорила, что еe подругу считали «шлюшкой», потому что она носила очень короткую юбку, «даже боялась сесть и клала на колени учебник» – на самом же деле родители не могли достать ей, резко вытянувшейся, новую школьную форму посреди учебного года. Другая респондентка писала, что «королева» «была отличница, невероятно хороша собой, носила длинную толстую косу и странно откровенно одевалась. <…> Я помню, как в третьем классе она висела на парте в ультракороткой форме с черными ажурными колготами». Вопрос о том, насколько самостоятельно десятилетняя девочка принимала решения касательно своего костюма и какие родительские мотивы стояли на самом деле за этим выбором, остается открытым.

При этом важно отметить, что тема «осознания себя» и связанной с этим осознанием демонстративности явно не ограничивается вопросами сексуального поведения или костюмной специфики, но смыкается с темой «зрелости» как одного из факторов «инакости»: зрелости телесной («[Она выглядела] даже не „пионервожатой“, а „представительницей РОНО“, – это пошутил один из папаш одноклассников») и зрелости ментальной, «жизненной»: «Она очень по-взрослому оценивала других детей и их жизненные ситуации. Например, у одного мальчика умерла мама, и она мне описала, какая его ждет горькая сиротская доля, и так все потом и сложилось». «Взрослость» костюма «королевы» тоже рассматривается как выходящая далеко за пределы элементарного подчеркивания собственной сексуальности: «С 14 лет я на шпильке»; «Она также первой начинала надевать взрослые вещи: прозрачные капроновые колготки вместо хб, туфли на каблуке (они были кремового цвета!), в том числе и в школу»; «В повседневной одежде родители ее одевали как маленькую взрослую. То есть „от Шанель“»; «Она начала очень рано краситься»; «У нее были нормальные, капроновые колготки! Это в 6‑м-то классе!». Здесь интересно то, что речь идет не только о ношении вещей, формально принадлежащих к взрослому гардеробу, но и о том, что граница между «детским» и «взрослым» пересекается каждый раз в специфически советском смысле: взрослые вещи было труднее доставать, их берегли, и часто девочки, росшие в позднесоветское время, жалуются на то, что матери и старшие сестры не делились с ними с трудом добытыми капроновыми колготами, дефицитной косметикой и другими подобными предметами, – что усиливало разрыв между миром советского взрослого человека и миром советского подростка с его обедненной материальной культурой: «У нее была тушь Lancome, это 87 год, нам по 13. Она сказала, что путает мамину и свою, я спросила: твоя хуже? Она сказала: нет, в моей уже меньше осталось, я чаще крашусь. Это им папа доставал».

Зрелость, естественно, вообще оказывается огромной темой со множеством граней. Упоминается смена «королев» в процессе взросления – кажется, капризные ангелочки в пятом-шестом классе блекнут на фоне внезапно расцветших красавиц. Постоянно упоминается наличие у этих девочек некоего «тайного знания», реального или вымышленного («Отличительной чертой Вики было внятное указание на некое „тайное знание“. Она казалась нам посвященной в такие сферы, о которых мы и догадываться не можем, – она знала что-то взрослое, до чего мы, несмышленыши, еще не доросли»; «Семья переезжала, и типа Нина видела другие города и типа знает больше нас тут всех»; «Теперь уже понимаю, что мы ей казались детьми – как потом стало понятно, у нее была, в отличие от нас, пигалиц, настоящая взрослая жизнь. Школу она окончила с золотой медалью, без экзаменов поступила в престижный ВУЗ и родила через 6, кажется, месяцев после окончания школы»). В качестве важнейшей составляющей образа лидера и важнейшей причины для выдвижения девочки на эту позицию указываются ее особые, недоступные или невозможные для других отношения с противоположным полом, причем речь может идти и о том, что «королеву» первой стали интересовать мальчики – «как взрослую» («Ее интересовали мальчики (которых мы все считали какими-то дураками), и мальчики этот интерес очень оценили»), так и о том, что мальчики начали проявлять интерес к ней («Мальчики бегали за ней табунами, мужчины ухаживали, дарили дорогие подарки, охапки цветов, подвозили до подъезда»), причем причинно-следственная связь в рассказах респондентов зачастую распадается или не поддается четкому прослеживанию. Особо подчеркивается – и идет рука об руку с темой «тайного знания» – тот факт, что «королева» часто состояла в романтических отношениях с человеком старше ее – причем решающее значение для респондентов имеет сам факт наличия разницы в возрасте: «Она очень рано стала встречаться с мальчиком на класс старше, тоже королем класса. Это впечатляло. Ну и взрослую жизнь, соответственно, начала рано». Эта цитата хорошо иллюстрирует часто повторяющийся рефрен: само появление «взрослого мужчины» в жизни девочки-подростка могло отчасти обеспечить ей «королевский» статус или по крайней мере стать триггером для изменений, ведущих к трону: «А уж когда она, влюбившись (в уже закончившего школу неизвестного мол. человека), еще и похудела – то уж тут не только наш класс, а вся школа, включая учителей и директора, упала к ее ногам». Слышащееся в последней фразе преувеличение, наводящее на мысли о некоторой (возможной) некритичности респондента, заставляет упомянуть еще одну важнейшую составляющую сегодняшних историй о тогдашних «королевах класса»: при описании их жизней упоминаются не только романтические сюжеты, не только высокие драмы, придающие их облику трагическую остроту («Ее родители погибли в автокатастрофе, а она выжила»), но и остро сексуализированные сценарии личной жизни и «тайного» поведения. Это ставило некоторых «королев класса», особенно тех, которые были далеки от облика «мадонны», в сложную и – зачастую – крайне некомфортную позицию: им сообщалась роль «великой шлюхи»[10], чей образ мог использоваться окружающими для проговаривания собственных сексуальных страхов, проблем и чаяний[11]: «О ней ходили разные слухи, но в возрасте 16–18 лет это только раззадоривало и опьяняло». Важно, что даже сегодня некоторые респонденты сохраняют в своих нарративах детали, выглядящие, возможно, вполне мифическими: «Все знали, что ее изнасиловал человек, который угрожал ей, и она никому не могла отказать, и были те, кто этим пользовался, но ее жалели и уважали»; «[Ее единственной книгой] было пособие по сексу для молодой семьи – и, серьезно, больше ничего. На потолке, прямо над кроватью, висел плакат с Рокки, в одних трусах)». Другие детали из сегодняшних рассказов – чрезмерная сексуальная расторможенность, снабжение одноклассников порнографическими открытками, постоянные разговоры на сексуальные темы по поводу и без повода – наводят на мысли о сексуальном насилии в семье или со стороны иных взрослых; сегодня, возможно, эти вещи могли бы служить индикаторами того, что девочка находится в опасной ситуации. Вдобавок респонденты, увы, нередко описывают механизмы, в рамках которых такое восприятие «королевы» как сексуального объекта и «проговаривание» собственных переживаний за ее счет сами по себе легитимизируют те или иные формы насилия в адрес девочки: «А один мальчик – это было уже в классе восьмом – не по годам развитой, гордился тем, что чуть не „завалил“ ее вечером в классе, когда они вдвоем мыли там полы (было их дежурство). Его рассказ было слушать и увлекательно, и гадко». Еще одна респондентка рассказывает, что она и ее подруги в какой-то момент за спиной у «королевы класса» обсуждали с мальчиками форму ее сосков, увиденных в школьной раздевалке: «Вроде как по ним можно было узнать девственницу, если как козьи – девственница, если как коровьи – нет. Когда она узнала, она рыдала, много дней не ходила в школу. Мы любили ее и хотели на нее походить, но как будто не могли остановиться». Здесь острее всего видно, что девочка-лидер, даже если ее лидерство принималось окружающими охотно, часто оказывалась в полной мере «иной» – то есть тем, с кем при всем желании невозможно было построить взаимодействие без остранения.

Еще одним фактором «инакости» были особые навыки и умения девочки-лидера, лежащие за пределами обычной школьной учебы, – и тут, как ни странно, советская школа оказывалась скорее агентом поддержки, нежели подавления лидерских качеств. Гонка за рекордами, благодаря которой дети-спортсмены, дети-музыканты, дети-танцоры получали в школе особые поблажки, а зачастую и особый публичный статус, способствовала тому, что девочки, занимавшиеся танцами или спортом, имели шансы занять лидерскую позицию не только в силу характера, но и в силу поддержки со стороны взрослых. Сами же подростки, естественно, высоко котировали именно те навыки, которые положительно сказывались на владении телом: например, художественная гимнастика или балет давали девочке больше шансов на лидерство (при прочих равных), чем, скажем, занятия музыкой или даже артистические способности (которые школа старалась держать в узде, маргинализируя тех, кто заходил в проявлении этих способностей слишком далеко). Кроме того, дети-спортсмены нередко получали поблажки в ношении школьной формы (о важности отличий в форме для повышения статуса речь пойдет ниже): «Аня, спортсменка, высокая, осанка, королевский поворот головы, свитер из спортивного снаряжения под школьным фартуком, на школьном платье»; «Обе были в республиканской сборной по гимнастике и могли вместо пионерской формы надеть юбку прямо на гимнастический купальник, им разрешали. И сумки у них были, предмет общей зависти».

Наконец, одним из важных факторов «инакости» был социальный статус семьи, к которой принадлежала девочка. Здесь респонденты четко показывают, что позднесоветские подростки, в отличие от многих советских взрослых, могли попадать под обаяние не только «советских элит», но и романтизированных групповым сознанием советских драм: «Жила в доме, давно предназначенном „под снос“: маленькая хатка с проваливающимся потолком, печка; там она жила с бабушкой и дедушкой (колхозница и шахтер, страстный футбольный болельщик; он худенький и „шпана“, а она – полная и сурово-добрая). Этот дом как-то подчеркивал, какая она Королева». Вообще нарративы драмы, выстраиваемые респондентами при реконструкции своего подросткового опыта, заслуживают отдельного и очень основательного разговора, и тема «королев класса» может, кажется, служить для этого разговора прекрасной канвой; многие из этих нарративов адаптированы и к сегодняшним расхожим сценариям, и к сегодняшним практикам говорения о них, и в значительной мере, на мой взгляд, иллюстрируют то, как «последние советские дети» формулируют для себя причинно-следственные связи различных жизненных событий.

«Я та девочка»: особенности костюма «королевы»

При сборе свидетельств для этого материала я разделила респондентов на две группы: тем, кто давал ответы письменно, я предлагала опросник, где просила рассказать, чем костюм «королевы» отличался от костюма остальных детей; тем же, кто отвечал устно, я вдобавок задавала вопрос о том, каким был костюм их «королевы». Так или иначе, большинство опрошенных мной почти сразу начинали говорить о костюме «королевы» как о костюме «иного» – подчеркивать различия, природу этих различий, отношение к ним окружающих. Костюм, таким образом, оказывался важнейшей составляющей роли «иного», четким признаком «инакости». В контексте позднесоветского периода это утверждение, возможно, имеет особенное значение для понимания того, как соотносятся костюм и лидерство. Во-первых, предположительные механизмы конструирования своего костюма «королевами» и механизмы восприятия этого костюма окружающими проявлялись особенно четко на фоне властного школьного уравнивания. Во-вторых же, описываемый нами период был периодом постепенного распада костюмного языка в пространстве СССР[12], и судорожный поиск идентичности, которым были заняты в это время многие взрослые, накладывался на еще более мучительный поиск идентичности, свойственный подростковому возрасту.

Некоторые респонденты утверждали, что костюм «королев» ничем не отличался от костюма остальных, однако зачастую интуитивно инверсировали ситуацию: «обычный» костюм этих девочек оказывался способом подчеркнуть их «королевские» качества вопреки сложившимся стереотипам: «У нас была Марина, которую мама одевала в какие-то вещи от спекулянток, все девчонки капали слюнями, плюс она была симпатичная, – но ничего королевского в ней не было. Она носила простую форму, простой передник, такие даже бедные дети не носили. Но все это было с достоинством, которое украшало любые вещи». Однако большинство моих собеседников говорят о костюме «королевы» не только как об уникальном явлении на общем фоне, но и как об отражении характера девочки, ее персональных свойств; даже те, кто настаивает, что в самих ее вещах не было ничего особенного, зачастую выделяют ее умение носить костюм, двигаться в нем, чувствовать себя свободно даже в школьном платье: «Она казалась единственной девочкой, которую ненавистная форма никогда не кусала под мышками»; «Та, у которой была прическа, носила туфли на небольшом каблуке. Ну, обычные такие. Но она умела, поэтому это было завораживающее зрелище». Некоторые подчеркивают не только и не столько наличие у «королевы» особых вещей, сколько отражение ее характера в одежде: «Ее можно было бы замотать в мешок – и все равно была бы королева»; «Ее костюм сообщал: „Я та девочка“»; «[По ее одежде] все сразу понимали, что она КЛАССНАЯ, что с ней интересно». Некоторые свидетельства очень явно подчеркивают связку костюма и харизмы, так часто возникающую в воспоминаниях о советском периоде, – это особенно интересно применительно к девочке-подростку: на нее проецируются взрослые механизмы советского потребления, что возвращает нас к теме «зрелости» «королев»: «Я думаю, она, как героиня Догилевой в кинофильме „Блондинка за углом“, была той самой женщиной, которая МОЖЕТ ДОСТАТЬ ВСЕ, и была убеждена, что она этого достойна! Собственно, в плане целеустремленности и достоинства девочка была такой же». Можно предположить, что этим и другим похожим свидетельствам особую ценность придает их удаленность во времени от объекта разговора: респонденты, возможно, помнят свои впечатления и проекции, хотя могут не помнить никаких конкретных деталей костюма «королевы» (хотя некоторые, будучи спрошенными, проявляют поразительную памятливость, дающую понять, насколько заметными оказывались на общем фоне те или иные вещи или способы их ношения: «У нее было драповое пальто, как у всех, в клетку, но она сделала ему узкие манжеты буф и черной тканью расклешила подол, это было потрясающе»).

Школьный сарафан и вареные колготки: усилия по созданию облика

Пальто с перешитыми манжетами и расклешенным подолом – очень характерный пример феномена, постоянно упоминаемого в разговоре о позднесоветских девочках-лидерах. Переделывание и создание одежды – обычная и многократно проговоренная тема применительно к советским вестиментарным практикам, однако здесь хочется отметить две особенности. Первая – переделки или самостоятельный пошив упоминаются уже применительно к 5–6 классам. Даже если учитывать возможные аберрации памяти, мы все равно убеждаемся, что девочки, заинтересованные в том, чтобы выглядеть лучше остальных, начинали пользоваться этой практикой очень рано: «В 11 лет я пошила себе юбку-солнце, красную, как учили на уроках труда, но я ее сделала с запахом, причем неглубоким: от малейшего ветра были только что не трусы видны. Я ее носила все лето, маму это сводило с ума»; «Она первая стала варить колготки и ходила в коричневой форме и в вареных колготках, это было невероятно круто»; «Платья мне всегда шила мама из коричневой ткани. Иногда довольно замысловатые. В девятом классе она вообще сшила мне сарафан. Я в нем отходила в школу два месяца, пока директор школы меня не заприметила и не велела соблюдать форму одежды»; «Все родственники со стороны отца отлично шили и были известными в городе закройщиками, к которым трудно „попасть“. Пока мы ходили в драповых пальто производства местной фабрики, она уже в младших классах носила шубы и кожаные куртки, сделанные папой». Второе – сам факт готовности приложить усилия для того, чтобы хорошо выглядеть, по сей день видится респондентам подтверждением того самого «осознания себя», которое выделяло девочку-лидера из толпы сверстниц: «Дорого мы не могли бы себе позволить. Но на шпильке таки надо учиться ходить, это труд. Особенно в те годы, когда не было удобной обуви, и все натирало»; «Я видела на тренировках, что у нее кровавые волдыри от этих советских туфель, но она заклеивала пластырем чуть не полголени и не сдавалась – вставала и шла». Интересно, что даже если девочка не шила для себя сама, она бывала вовлечена в практики советских модниц благодаря мамам, бабушкам, портнихам[13] – причем не только в практики создания модной и нестандартной одежды, но и в практики отстаивания своего права на ее ношение вопреки советскому общественному уставу: «„Что это за длина? Почему не в форме? – Я из формы выросла, могу прийти в форме, но она будет вот так“, – и показываю на себе, какой длины будет форма. „Не вот такая, и не вот такая, а вот такая, как у меня!“ – торжественно говорит завуч и показывает на свою юбку, которая заканчивается ровно посередине полного колена. Мама решила, что раз нужна форма, мы ее сошьем. И мама сшила мне платье: коричневое, но с искоркой, из тонкой шерсти, юбку сделала колокольчиком – специальный крой, облегающий на бедрах и расширяющийся вниз, длина – ниже колена. Рукава присборенные, с широкими манжетами, воротник с длинными острыми концами на стойке, карманы типа джинсовых, кокетка и рельефные подрезы спереди, но главное – все швы были отстрочены двойной джинсовой строчкой золотисто-коричневой ниткой». Эта готовность к сопротивлению школьным требованиям – в диапазоне от умения незаметно обходить правила до готовности к прямой конфронтации – воспринимается сегодняшними респондентами как одно из самых ярких отличий девочки-лидера от сверстниц и трактуется в первую очередь как харизматическое нонконформистское поведение.

«Со мной было сложно бороться»: лидерство и сопротивление костюмной норме

Когда на современной фотографии с последнего звонка видишь трех обнимающихся выпускниц в совершенно одинаковых, явно купленных в одном и том же магазине «советских» форменных платьях и в одинаковых, возможно – совместно приобретенных кружевных фартучках, ощущаешь немедленный диссонанс: воспринимать происходящее всерьез тебе не дает как обилие украшений (и их современность), так и идентичность всех элементов костюма. Парадокс советской школьной формы заключался в том, что, вопреки задумке, найти, скажем, в одном классе двух девочек в строго одинаковых платьях и фартуках было, кажется, почти невозможно. В статье «Советская школьная форма: канон и повседневность» исследователь Светлана Леонтьева замечает, что «история школьной формы не может быть написана вне истории повседневного отталкивания от нее», и задается вопросом: «А была ли норма „в форме“? Был ли стандарт? И не является ли он в каком-то отношении плодом коллективной антиавторитарной фантазии?»[14]. Статья Леонтьевой подробно останавливается на фактическом разнообразии школьной формы, которую советская промышленность выпускала в предперестроечный период, опираясь на разработанный в 1970‑х годах перечень республиканских стандартов для пятнадцати советских республик[15]. Леонтьева пишет, что «кокетка, накладные карманы, карманы с клапанами, застроченные складочки на лифе зачастую становились козырной картой при отказе от ношения фартука: раз уж фабрика такое платье пошила, значит неспроста». Тема противостояния рестриктивной униформе, борьбы за привнесение в нее индивидуальных элементов становится интегральной частью любого разговора об униформе (см., например, работы Олега Лысенко, касающиеся армейской униформы в позднем СССР[16]). В воспоминаниях о советском школьном детстве[17] «расшатывание» формы, пассивное или активное, – обязательная часть дискурса. Однако в истории с «королевами» эта практика имеет особое значение – не только потому, что умеренная конфронтация с учительским составом укрепляла лидерские позиции решившихся на нее девочек (здесь, кстати, мы возвращаемся к теме демонстративности), но и потому, что умение, напротив, добиться желаемого облика, избежав при этом конфронтации, подчеркивает лучшую социальную адаптированность «королев», раннее усвоение ими навыков взаимодействия с властями: «Училась я хорошо, был у меня авторитет и в классе, и в школе, поэтому, в какой-то мере, со мной было сложно бороться, если я не придерживалась стандартов в одежде». Одним из самых ярких примеров лавирования между униформой и секулярным платьем без прямого нарушения нормы поделилась респондентка, аттестующая себя как бывшую «королеву»: «Мне брюки сшила мама, и я была первой девочкой в нашей параллели, кто надел брюки в школу. Естественно, под форму, а не вместо». Однако большинство респондентов вспоминают, что их «королевы», в силу обстоятельств или экономического положения семьи, выделялись вполне законной советской униформой, отличие которой от формы одноклассниц было формальным: тут работал именно эффект «инакости», эффект «другого»: «Носила специально купленный в Эстонии прозрачный черный фартук из чего-то вроде органзы»; «Вместо обычной звездочки с Лениным (из жести она была, что ли) носила манерную пластиковую с фотографией того же Ленина внутри»; «Коричневая форма как у всех. Но! Платье со стойкой, потому что именно этот фасон шел ей больше всего. Необыкновенные белые фартуки с красивыми крыльями – и кружевные, и атласные. Очень красивые манжеты из белоснежной пряжи, связанные крючком, купленные в Сочи, великолепно контрастировали с загорелой кожей» (последнее свидетельство отлично показывает, как форма и «королевственность» девочки оказываются в едином пространстве проекций). Кружевные манжеты и воротнички чаще всего указываются среди тех нерегламентированных или плохо регламентированных элементов школьного костюма, которые становились пространством для относительно безопасного самовыражения. «Иногда попадались колготки невообразимых флуоресцентных цветов. Вот их-то я в школу и носила, потому что никаких специальных правил насчет цвета колготок не существовало (ведь в магазинах того времени продавались только черные и коричневые)»; «Помню, в старших классах стала носить хвост сбоку, директор как-то сделала замечание, но я ее сыгнорировала»; «Ну, и как мелочь: пенальчики, блокнотики, ручки. Мама была фанаткой канцелярских принадлежностей и меня приучала»; «Духи обязательно – из стандартной французской „гаммы“ того времени – Climat, Poison»; «Очень важным элементом считалась сменка. Полина была первой, кто пришел в школу на каблуках (класс 7‑й, наверное), принесла эти туфли в виде сменки». Прическа, сумка, колготы, часы, духи, сменная обувь – фактически эти вещи составляли самостоятельный секулярный костюм внутри униформенного костюма, и «королевы» конструировали его, исходя из демонстративных, лидерских, индивидуальных потребностей и применяя все те практики, которые позволяли секулярной позднесоветской «моднице» отличаться от окружающих. Это ощущается еще острее при описании внешкольного, подлинно секулярного костюма: «Не вдаваясь в полемику о мелких деталях, сводивших на нет уравниловку, замечу: у нас были три легальные возможности появиться среди одноклассников не в форме. Это день лыж раз в неделю в третьей четверти, день субботника пару раз в год и день „огонька“ – вечеринки в классе, которая начиналась вскоре после уроков, и поэтому у нас многие не уходили домой переодеваться. Огонек сам по себе был приятным событием, но даже ненавистные лыжи и не слишком привлекательные работы по уборке класса становились более терпимыми, поскольку позволяли одеться в школу по собственному вкусу и выбору»; «Где гораздо больше „королевили“ по одежке – пионерские лагеря. Вот там – да, королевой отряда, как правило, становилась самая модная девочка, обязательным было наличие джинсов, кроссовок, стрижки, желательны футболки с заграничными надписями и т. п.». Одна из респонденток пишет, что ее одноклассница-«королева» в пионерском лагере прошла по всему отряду и заставила девочек «отдать ей все модное и импортное, чтобы такое было только у нее. Некоторые девочки плакали, ведь больше такое на людях почти нигде не поносишь». Тут специфика советского дефицита и американский стереотип «королевы» как бессердечной стервы, обижающей и унижающей остальных, неожиданно находят общую почву: в остальном, надо заметить, рассказы респондентов о «королевах» в позднем СССР сильно отличаются от стереотипных рассказов их американских сверстников; причины, по которым модели девичьего лидерства так различались между собой, возможно, заслуживают отдельного разговора. Между тем респонденты, описывающие «модных» девочек как «королев» или «самых крутых», в большинстве случаев не задаются вопросом о том, что влияло на что: добавлял ли особый экономический статус семьи уверенности в себе и бравады, часто необходимых девочке-подростку для выхода на лидерские позиции, или наоборот – девочка с лидерскими качествами «украшала» собой модные вещи, заставляла их работать (возможно, этот вопрос актуален для всего обсуждения советской и позднесоветской моды). Последняя версия может оказаться небезынтересной: к ней нас подводит и количество воспоминаний о «королевах», чей костюм был стандартным, но носился «по-особенному», и количество упоминаний того, как плохо или незаметно «крутые» вещи выглядели на девочках, не представлявших собой ничего особенного: «Форма, как у всех, только идеально чистая и отутюженная»; «У ее подружек были вещи, которых не было у других, – джинсы и пр. У нее не было».

Отряд сантехников: проблематика лидерства сквозь призму подражания

Возможно, хорошим способом понять, как были устроены определенные модели девичьего подросткового лидерства в позднесоветском обществе, может оказаться попытка анализа воспоминаний, которые касаются темы подражания. Я задавала респондентам вопрос о том, что произошло бы, если бы в соответствующий период им предоставили вещи из гардероба «королевы». Анализировать ответы на поставленный таким образом конкретный вопрос стоило бы, скорее всего, за пределами этого эссе – они служат богатым материалом для разговора о реконструкции собственного подросткового восприятия: «Ее манера одеваться на долгие годы повлияла на мою. Но в то время я ни за что не смогла бы носить ее вещи, так как комплексов из‑за внешности была масса. И мне понадобились годы, чтобы начать носить что-то вроде тех платьев, сильно облегающих и коротких, в которых я помню ее на вечеринках». Однако этот вопрос послужил естественным триггером для воспоминаний о том, кто и как подражал «королевам» – как в плане костюма, так и в плане поведения. Некоторые замечания респондентов вполне ложатся в русло привычного разговора о подражании лидеру вообще и подражании лидеру в подростковой среде – в частности: например, к таким замечаниям следует отнести часто повторяющиеся заявления о том, что пытаться подражать «королеве» было невозможно или нелепо по причинам, связанным со свойствами ее личности: «Стрижка у обеих – модная тогда „Аврора“ (длинные волосы, стриженные лесенкой). Все подражали этому! Почему-то красиво смотрелось только у этих двоих»; «Шляпы – нам всем казалось, что слишком взросло и экстравагантно, их еще надо уметь носить. Нужна походка особая, чтоб не казаться приземленным грибом»; «Те, кто мог себе это позволить, старались ей подражать и в одежде и в поведении. Но даже те, у кого был доступ и физические данные, не вели себя так раскрепощенно»; «Другие не делали, потому что не по статусу – было бы комично»; «Причем были еще девочки с такими же финансовыми возможностями (спецшкола), но почему-то так ярко никто, кроме них, не одевался». Повторяются сообщения о том, что даже подруги девочки-лидера могли пытаться носить похожие вещи, но получалось у них неубедительно: «Над ее подружками, когда они приходили с кружевом на голове, только смеялись – им это было не по статусу». Однако в некоторых аспектах разговор о подражании «королеве» причудливо пересекается с позднесоветской спецификой. В ряде случаев, например когда одежда девочки-лидера отличалась благодаря социальному статусу и возможностям семьи, о подражании как таковом для большинства ее одноклассниц речь не шла – или им пришлось бы прилагать усилия, граничащие с комичным: так, упомянув, что «королева» носила в школу моднейшие тогда легинсы, респондентка замечает: «Ну, ближайшие подруги уж старались как могли. Например, отрезали у советских колготок ступни, да?» Но в других случаях, когда девочка-лидер и сама добивалась «инакости» в своем костюме благодаря собственным усилиям (о них см. выше), тот, кто хотел ей подражать, должен был приготовиться к аналогичной нелегкой работе: «Я за полгода научилась вязать крючком, чтобы делать себе такие воротнички, и пропорола себе машинкой палец, но воротник на форме кое-как переделала, как у нее». Иными словами – в позднесоветском мире подражание лидеру в костюме означало приобретение тех же навыков, которыми обладает сама «королева» (или ее близкие), то есть обретение с ней куда большего сходства, чем просто сходство в одежде. В других случаях подражание «королеве» в костюме означало приобретение таких же, как у нее, социальных навыков – в частности, умения балансировать между внешним давлением и собственными желаниями: «В школу девчонки вслед за мной стали надевать брюки под платье и аргументировали тем, что на улице холодно, а брюки не хуже трикотажных рейтуз»; «В десятом, когда мы смогли преодолеть прессинг мам, считающих это вульгарным и невозможным, [ее манере сильно укорачивать форму] последовали буквально все»; «Потом она купила в магазине „Рабочая одежда“ на Сретенке комбинезон сантехника, распорола его штанины внизу, перешила на бананы. И это внезапно стало моднейшими штанами-комбинезоном стиля хаки. Мальчишки смеялись и дразнили нас отрядом сантехников, а мы носили это все! Нам нравилось выглядеть как в униформе». В-третьих, редких, ситуациях подражание лидеру требовало от позднесоветских девочек-подростков почти немыслимого – отказа от одного из главных статусных символов тогдашнего времени, импортных вещей: «Она была из очень бедной семьи в нашей мажорной школе, и вот она придумала завязывать тюрбан из павловопосадского платка, на которые мы смотреть не хотели. И девочки в нашем классе стали вместо своих „петушков“, которые родители выцарапывали у каких-то командировочных, наматывать на голову зимой дешевые посадские платки». Иными словами, можно предположить, что в силу специфики позднесоветского быта желание и потребность следовать за девочкой-лидером хотя бы в костюме требовали куда большего сближения с образом такой девочки, чем может представить себе современный подросток.

Послесловие

Исследователя, решившего заняться темой позднесоветской подростковой культуры, ждет в первую очередь работа с устной историей и частными нарративами. Если учитывать, что даже современная подростковая культура остается в России малоизучаемой областью (Сергей Борисов замечает, что «неинституциализированные локусы детско-подростковой коммуникации остаются „слепым пятном“ на глазном яблоке социогуманитарных наук»[18]), то можно представить себе, насколько сложной оказывается задача обращения к той же теме в пространстве позднего СССР. Между тем сам факт отсутствия большого числа таких исследований поразителен, если учесть, что речь идет о формативном периоде системообразующего поколения нынешней России. Есть впечатление, что понимание подростковых социальных механизмов и их временной специфики могло бы дать нам немало информации о том, что сегодня происходит в сознании этого поколения, – и в том числе о механизмах выдвижения и поддержки общественных лидеров нынешнего дня.

Мальчик в кофточке с пуговицами: вестиментарные ожидания и реальность в пространстве позднесоветской эмиграции 1988–1991 годов

«Теория моды: одежда, тело, культура». 2024. № 72

«Муж приехал [в Израиль] в 1980‑х. Ему было шесть лет. Пошел в школу. Родители его приехали с четырьмя детьми и уж точно были намерены носить все вещи, которые привезли с собой. Так вот, через сорок лет на пороге своей школы муж встретил женщину, которая была его одноклассницей в первом классе. Он ее не узнал, а она его узнала. И на его удивление сказала: «Конечно! Ты был единственный на всю школу ребенок в кофточке с пуговицами!!!» Она запомнила это на сорок лет. Все были в футболках, а советский ребенок в рубашке!»[1]

Anna Chirva

«…и сейчас, 34 года спустя, я предпочитаю одеваться во многом так, как в 1988 году в СССР. В Израиле я всегда останусь «русским», как бы ни одевался. Когда я приезжаю в Россию, я выгляжу гостем из прошлого, и мне это даже нравится».

Evgeny Ozerov

I. «Ты фея?»: вестиментарный язык воображаемого «Запада» глазами будущего советского эмигранта – от «языка Вавилонской башни» до «креольского языка»

Среди вещей, привезенных моей семьей в Израиль в 1989 году, было сшитое для меня маминой портнихой белое летнее платье – длинное, с ярусной юбкой и короткими рукавами буф. Невозможно передать, насколько это платье соответствовало моим мечтам о собственном гардеробе – и в то же время не соответствовало повседневной манере одеваться моих четырнадцатилетних израильских сверстниц, носивших в школу джинсы или шорты с футболками-оверсайз и кроссовками. Прекрасно это понимая, я надевала свое белое платье, крупные красные клипсы, красные же бусы и красные туфли-лодочки. «Но здесь так не ходят», – обеспокоенно говорила моя мама, и я упрямо спрашивала: «Но это же красиво?» Мама нехотя соглашалась, что это «красиво», и я пешком отправлялась в школу, расположенную минутах в пятнадцати ходьбы от моего дома. Когда в один из таких дней я проходила мимо детской площадки, мальчик лет четырех, гулявший с мамой, уставился на мое белое платье и спросил на иврите: «Ты фея?» – настолько мой облик был непривычен для беэр-шевского пейзажа тех лет (надо признаться, что в этот момент я почувствовала себя под взглядом его матери не столько феей, сколько городской сумасшедшей). По дороге ко мне присоединялись подруги – кто-то в джинсовых шортах с футболкой-оверсайз и кроссовках, кто-то (не менее упрямая, чем я!) в белой шелковой блузке с отложным воротничком и шелковых брюках-клеш, купленных в стране исхода на черном рынке или пошитых, как и мое платье, на заказ – специально для того, чтобы приехать «туда», в эмиграцию, с «приличными»[2], модными, «западными» вещами, созданными в соответствии с выкройками из чудом добытого журнала «Бурда», с трудом добиравшегося до нецентральных городов Советского Союза, или с собственными представлениями о западном вестиментарном языке, сформированными на основании модной интуиции и несоветского контента, начавшего просачиваться в годы перестройки за разъедаемый ржавчиной железный занавес. Некоторые из нас, как выяснилось, ждали возможности надеть эти мини-юбки и свитера с вышитыми на них блестящими птицами, эти атласные легинсы и вязаные длинные платья, эти кожаные шорты и черные пальто по много месяцев: «Не трогай, там носить будешь». Мы не собирались терять возможность наконец начать носить это «там» – тем более что общались мы в основном с такими же подростками-эмигрантами, и язык этих вещей (речь о котором пойдет ниже) был в нашей среде хорошо понятен. Они, кричащие о нашей инакости каждому, кто родился или давно жил здесь, в Израиле, в то же время помогали нам распознавать и понимать друг друга.

В апреле 1988 года процедура выезда из СССР была значительно упрощена. Среди прочего это означало, что ряд категорий советских граждан (в первую очередь – так или иначе связанные с еврейством[3]) получили шанс при желании и наличии возможностей начать подготавливать документы к выезду из Советского Союза «на постоянное место жительства». Основными направлениями стали США, Европа (в первую очередь Германия, в силу наличия там соответствующих программ абсорбции) и Израиль – локации, где новых эмигрантов ждала социальная среда, использующая условно-европейский (то есть, в понимании эмигрирующих, западный) вестиментарный код. Процесс подготовки к выезду занимал около года, и первые отъезды случились для большинства в конце 1988-го – начале 1989 года. Именно этим и объясняется выбор мною столь узкого временного периода для разговора. Во-первых, если в конце 1988 года люди уже уезжали или готовились к отъезду достаточно массово, а информация о западном вестиментарном коде все еще была недостаточной (об этом речь пойдет ниже), то в конце 1991 года, после распада Cоветского Cоюза, такой информации стало более чем достаточно, а поездки за границу перестали быть отъездами навсегда. А во-вторых, я посмею высказать предположение, что в этот период значение костюма и всего, что связано с костюмом в жизни позднесоветского человека, обрело новое измерение.

На мой взгляд, язык периода позднего застоя, продлившегося до прихода к власти Горбачева и объявления им перестройки и гласности, расширивших окно в западную визуальную культуру для массового наблюдателя, был языком в высшей степени выразительным в силу возможности стабильно развиваться под влиянием одних и тех же факторов (таких, как, например, плановая экономика и относительная изоляция от западного мира) на протяжении нескольких десятилетий. Да, Советский Союз в качестве поставщика предоставлял в распоряжение потребителя не слишком много выразительных средств (например, одежды, имевшейся в продаже), и у наивного интерпретатора (скорее воображаемого, чем реального) могло сложиться впечатление, что «в СССР все носили одно и то же». Однако как минимум в крупных городах такая картина была бы далека от правды в огромном числе случаев за счет исключительной нюансированности советского вестиментарного языка, возникавшей в результате множества механизмов: распределения дефицитных товаров среди сотрудников определенных профессиональных институций, творческого потребления (creative consumption), подпольного приобретения предметов гардероба (торговля импортными и дефицитными вещами), тайного потребления частных услуг (от портновских до ювелирных и парикмахерских), вестиментарного творчества (шитье, вязание, плетение и другие) – и так далее. Так, например, являясь, по официальной версии, языком «всеобщего равенства» или, по крайней мере, декларируясь в качестве такового, советский вестиментарный язык позволял тончайшим образом выражать неравенство – неравенство финансовое и статусное, правовое и гендерное, неравенство эстетических позиций и неравенство владения творческими навыками… Тот, кто хорошо разбирался в этом языке, кто был подлинным его носителем, – то есть, кажется, подавляющее большинство городских жителей СССР, – тот прекрасно улавливал все оттенки этого неравенства – системообразующего элемента социальных вестиментарных дискурсов.

Перестройка и связанные с ней новые медийные и контентные практики привели к приоткрытию «двери на запад» – и, разумеется, к значительным и хорошо известным сдвигам в языке позднесоветского костюма. Можно предположить, что одним из результатов этих сдвигов стал рост того, что я назвала бы «вестиментарной тревогой», – тревоги, присущей, кажется, участникам любой современной урбанистической культуры и проявляющейся в психологическом дискомфорте, вызванном сомнениями по поводу собственных костюмных практик и их соответствия как персональным задачам носителя, так и нормам окружающего общества и его отдельных социальных страт. Иными словами, прежний язык костюма в СССР в советских городах с приходом перестройки начал переживать стремительные изменения, в рамках которых каждое новое «слово», то есть каждый новый элемент костюма и каждая новая вестиментарная практика для многих приобретали, по всей видимости, особую значимость и привлекали особое внимание, поскольку требовали беспрецедентного осмысления и как новые смысловые единицы, и как составляющие новых контекстов. Безусловно, это значило, что привычные элементы костюма и привычные практики точно так же подвергались переосмыслению и пересмотру, причем не всегда пересмотру со знаком минус (вспомним увлечение некоторыми видами советской униформы и вещами с советской символикой[4]). Иными словами, если позднезастойный костюм был для своих носителей (в обоих смыслах слова) языком комплексным, но в целом хорошо понятным, то костюм перестроечно-позднесоветский (то есть как раз и имеющий прямое отношение к интересующим нас годам) оказался пространством постоянной вестиментарной тревоги, постоянной необходимости учить язык на ходу, осмысляя новые его элементы и встраивая их в уже имеющиеся структуры, – расшатывающиеся или, наоборот, стремительно укрепляющиеся. Вестиментарная тревога же, в свою очередь, вызывала повышенное внимание к костюму, собственному и чужому. Как заметила одна из моих респонденток в ходе опроса, речь о котором пойдет ниже, «[тогда] часто и встречали по одежке, и провожали по одежке, потому что ты и был твоя одежка». Я часто думаю, что вся эта ситуация чем-то напоминала ситуацию, возникшую в тот момент, когда Господь покарал строителей Вавилонской башни: старый язык распался и наступил момент мучительного вслушивания в чужое бормотание или в чужой крик, момент изнурительных попыток хоть как-то понять друг друга в новой, пугающей реальности.

И все-таки приоткрытая «дверь на Запад» – не то же самое, что широко распахнутая дверь. Проникавший в перестроечный СССР несоветский контент с точки зрения моды зачастую не отличался ни высоким качеством, ни высокой репрезентативностью (и этим замечательно перекликался со многими несоветскими предметами костюма, продававшимися в те же годы на вещевых рынках страны). Однако именно он продолжал оставаться для подавляющего большинства уезжающих на ПМЖ (постоянное место жительства) – то есть попросту эмигрирующих – граждан единственным источником знаний о западных одежных практиках: за редчайшим исключением, никто из советских эмигрантов не бывал за границей и тем более – за западной границей СССР до своего окончательного разрыва с бывшей Родиной[5]. Если же выезд планировался в государство, контент из которого (или о котором) в СССР не проникал (в достаточной мере – или совсем), представления об ожидающих тебя на новом месте костюмных реалиях могли быть и вовсе расплывчатыми. Через много лет после нашей эмиграции в Израиль, состоявшейся в ноябре 1989 года, моя мама призналась, что до определенного момента полагала, будто в Израиле одеваются приблизительно так, как одевались, скажем для простоты, волхвы на традиционных изображениях. В какой-то мере она оказалась права: приехав в Беэр-Шеву, мы обнаружили, что израильские бедуины, проживающие в Негеве, действительно часто носят традиционную одежду, в основе которой лежит свободное черное платье (абая) для женщин или светлый балахон (галабея) для мужчин; нередко они носят эту одежду и сегодня – особенно представители старших поколений. Приведенный мной пример, при всей своей радикальности, очень показателен: в той или иной мере эмигрантам предстоял отъезд не просто в воображаемый мир, но в мир, одевавшийся воображаемым способом. «Тамошний» вестиментарный язык оказывался в их исполнении «креольским» – выросшим в неволе ломаным языком. Его специфику некоторые советские люди могли иногда обсуждать часами, ему всячески пытались подражать, на овладение им могли тратить порой огромные ресурсы самого разного рода, – но этот язык, как очень часто выяснялось в самом начале эмиграции, оказывался порождением очень особых обстоятельств, странным подобием подлинного вестиментарного языка «большого мира» – иногда карикатурным, иногда пугающе серьезным, но почти всегда выдающим чуждое происхождение своего носителя.

II. «Ах, мне бы понимать свою прекрасность!»: персональные свидетельства и их эмоциональная окраска

Чтобы попытаться написать это эссе, я пользовалась относительно обширным, как мне кажется, набором персональных свидетельств, любезно предоставленных мне теми, кто эмигрировал из СССР в интересующие меня годы. Для начала я провела шесть расширенных интервью с людьми, отправлявшимися в эмиграцию в 1988–1991 годах, получив возможность задать все интересующие меня вопросы (о них речь пойдет ниже) и совместно рассмотреть рад интересующих меня гипотез. Я исключительно благодарна моим собеседникам. Во-вторых, мне посчастливилось располагать почти ста пятьюдесятью свидетельствами о вестиментарных практиках 1990 года – эти свидетельства были собраны мной в период написания эссе «Антресоли памяти: воспоминания о костюме 1990 года»[6]. Значительная часть этих свидетельств была связана с эмиграцией и сборами в эмиграцию – именно ими я и воспользовалась. И наконец, я позволила себе разместить в своем Facebook опрос из десяти вопросов, посвященных уже конкретно одежде в период эмиграции 1988–1991 годов, и мне посчастливилось получить ответы от ста двадцати шести респондентов. Я задавала десять вопросов и сопровождала их комментарием о том, что «мне очень нужно как можно больше воспоминаний о том, как люди, уезжавшие до распада СССР, собирали вещи в эмиграцию – и что с этими вещами происходило дальше», добавляя, что мои «наводящие вопросы», в соответствии с желанием, «можно использовать, а можно игнорировать». Кроме того, я уточняла, что свидетельства-ответы можно писать в комментарии к посту, а можно – мне в личные сообщения, обеспечивая, таким образом, возможность высказывания для тех, кто не хотел делать такое высказывание публичным (впоследствии этот шаг отлично оправдал себя – я получила более двадцати свидетельств в качестве личных сообщений).

Вот заданные мной десять вопросов. Я старалась строить их так, чтобы попытаться охватить весь спектр интересующих меня тем, при этом давая отвечающим возможность сколько-нибудь свободно следовать за собственными воспоминаниями.

1. Скажите, пожалуйста, в каком году вы уехали?

2. Как вы принимали решение, какую одежду брать в эмиграцию лично для себя?

3. Если вы собирали одежду не только для себя, но и для других, – как вы принимали решения, что брать?

4. Какие ограничения вам мешали, если мешали?

5. Есть ли какие-то особо запомнившиеся вещи, которые решено было взять?

6. Есть ли какие-то особо запомнившиеся вещи, которые решено было оставить?

7. Были ли какие-то вещи, которые вы взяли только из‑за сентиментальной ценности?

8. Были ли какие-то вещи, которые вы потом носили постоянно? Почему?

9. Были ли какие-то вещи, которые вы потом не носили? Почему?

10. Храните ли вы сейчас какие-то из привезенных тогда вещей? Носите ли?

Ответы, которые я получила, более чем оправдали мои надежды. Часть из них следовала ходу вопросов, иногда – учитывая и повторяя нумерацию, часть поступала ко мне в виде свободного текста, однако и те и те одинаково плотно соотносились с заданной темой, оказываясь, таким образом, совершенно бесценными для меня как для автора. По ходу этого эссе я буду многократно цитировать моих респонденток и респондентов в разных контекстах, однако в данный момент мне хотелось бы отметить в первую очередь исключительно высокий эмоциональный фон многих поступавших ко мне свидетельств и сам факт того, что тема, предложенная мной, оказалась в высшей степени триггерной. Иными словами, мои респонденты нередко демонстрировали, насколько мне удается судить, целый ряд поведенческих паттернов, свидетельствующих, как мне представляется, о том, насколько впечатляющим, запоминающимся, а зачастую и формирующим (на грани травматичного) был для многих свежеиспеченных эмигрантов того периода опыт, связанный с необходимостью приспосабливать свои костюмные ожидания (и надежды! – об этом аспекте еще пойдет речь) к реальным костюмным практикам, существующим на новом месте. Среди этих паттернов превалирующими показались мне три:

1. Склонность к обнаружению дополнительных, расширенных, воспоминаний о собственной эмиграции, берущих начало от вестиментарной темы, но распространяющихся в первую очередь на сюжеты, которые мне бы хотелось охарактеризовать как связанные с идентичностью, субъектностью и вопросами социального статуса в новой стране. Среди прочего ощущение неуместности привезенного с собой гардероба, неподготовленности к вестиментарной ситуации на новом месте, невозможности (что важно!) немедленно приобрести другой гардероб в силу финансовых обстоятельств и вызванной этими факторами социальной и психологической уязвимости зачастую давали в совокупности целый букет травматических переживаний, вестиментарных с точки зрения событийной канвы, но уходящих далеко за пределы вестиментарного с точки зрения содержания. В результате разговор, начинающийся с вестиментарных вопросов, зачастую, в свою очередь, уводит всех собеседников далеко за пределы этого дискурса за очень короткое время.

2. Переживание болезненных и нежелательных эмоций в ходе разговора на предложенную мною тему в силу перечисленных выше факторов. Эмигранты из позднего СССР редко осознают себя как группу, бывшую уязвимой (vulnerable) в период своей эмиграции (интересный, на мой взгляд, феномен, заслуживающий отдельного разговора), однако, в моем понимании, уязвимость многих представителей (и особенно представительниц) этой группы зачастую была очень велика (хотя, безусловно, разнилась от страны иммиграции к стране иммиграции и от одной индивидуальной ситуации к другой). Будучи объектом, связанным со множеством крайне острых тем в личной жизни каждого – от телесности до социального статуса и от семейных связей до образования (да будет мне прощено это очевидное, но необходимое здесь высказывание), – одежда в предложенном мной контексте нередко оказывалась катализатором разговора об уязвимостях того времени, пережитых в рамках соответствующего уязвимого статуса опасностях и травмах самого разного рода, их последствиях – и их преодолении.

3. Наблюдающаяся, по признанию некоторых из них, «невозможность остановиться», когда речь идет о разговоре на интересующую нас тему. Непроговоренность воспоминаний об этой эмиграции, отсутствие популярных дискурсов о ее бытовании кажутся всеобщими, и это, судя по всему, порождает необходимость проговаривать события соответствующего периода (в первую очередь – травматические), пользуясь любой зацепкой; костюм же, как говорилось выше, видимо, играет роль этой зацепки достаточно эффективно, и мои респонденты – как участвовавшие в онлайн-опросах, так и любезно соглашавшиеся давать мне интервью – делились информацией еще щедрее, чем я рассчитывала.

Таким образом, к моему изумлению и к моей бесконечной благодарности, каждый раз, когда я заводила разговор о вестиментарных практиках позднесоветской эмиграции (не только в жестко заданной мной рамке «вестиментарных ожиданий и вестиментарной реальности», но и в любом доступном моему воображению изводе этой остро интересующей меня темы), я встречала со стороны своих информантов не просто готовность делиться со мной воспоминаниями, знаниями и историями в превосходящем все мои ожидания объеме, но и яркий, разносторонний эмоциональный отклик, кажущийся мне концептуально и симптоматически важным в рамках данного разговора.

III. «Не ту мы женщину одевали»: вестиментарные ожидания от новой реальности и подготовка гардероба к эмиграции

Ожидания будущих эмигрантов в рассматриваемый нами период формировались под влиянием факторов, которые можно было бы разделить на две категории: информация о том, как одеваются «там», и конструирование индивидуальных планов о том, в каких ситуациях уезжающему предстоит использовать вывозимый гардероб. При этом подавляющее большинство респондентов свидетельствует о жесткой зависимости от двух общих для всех ограничений, налагаемых советской властью на тех, кому предстоял выезд: с одной стороны – невозможность планировать покупку нового гардероба «там», поскольку позволялось увезти с собой очень небольшую сумму валюты (менее 25 долларов на человека[7]), а с другой стороны – невозможность вывезти большой объем багажа (25 кг на человека, включая ручную кладь[8]). Иногда предметы личного гардероба отправляли отдельным грузом, но это случалось реже – здесь вступали в действие и страх за сохранность вещей, и необходимость пользоваться ими немедленно по прибытии в новую страну. Таким образом, вещи зачастую были штучными: с собой бралось либо то, что, по мнению уезжающих, идеально подходило для будущей жизни в эмиграции, либо то, что имело безусловную и совсем уж особую сентиментальную ценность. «Покупалось все „западное“ и „модное“. Ну, то, что казалось нам „западным“ и „модным“, а не то, что таковым оказалось потом, как выяснилось» (К. Л.). И если о проблемах с информацией о реальной «тамошней» моде выше было сказано довольно много, то на попытках сконструировать предстоящие отъезжающему бытовые или социальные ситуации, в которых гардероб должен будет выручать своих хозяйку или хозяина, стоит остановиться отдельно. Два перекликающихся свидетельства хорошо описывают спектр ситуаций, в которых, кажется, пришлось оказаться многим новым эмигрантам: «Жизнь готовила меня к учебе в институте в мои восемнадцать лет, но не к тому, что в моих нарядах мне предстоит мыть полы» (Alina Chebotarev[9]) и «Все мои представления о судьбе эмигранта готовили меня к мытью чужих полов, но к тому, что я сразу устроюсь медицинской секретаршей в очень приличную клинику в Огайо и мне надо будет каждый день ходить на работу в чем-то другом, она меня не готовила! Носить мне первые два месяца было просто нечего, мы с подругами неистово менялись…» (Iren). Еще одна моя респондентка призналась, что собирала свой гардероб, пытаясь ориентироваться именно на ситуации, в которых ей предстояло оказаться, – но эти представления постоянно натыкались на отсутствие информации о том, как эти самые ситуации могут возникать и развиваться: «Учеба, работа, например, свидание… Но как устроен рабочий день или куда, например, ходят на свидание, или, например, оно на улице протекает? Вот я тут, вот я тут, а дальше я где?» (Lia K.). В результате, по ее собственному признанию, она оказалась «не готова ни к чему, – и это при том, что меня одевали лучше всех, а потом оказалось, что не ту мы женщину одевали!». Последнее замечание кажется особенно важным – и обнажившим впоследствии перед автором целый пласт вестиментарных практик, связанный, видимо, с особенностями не столько вестиментарного, сколько гендерного устройства некоторой прослойки советского общества. Сразу несколько респонденток, эмигрировавших в возрасте от шестнадцати до восемнадцати лет, упомянули, что основные ресурсы, которые уезжающая на ПМЖ семья была тогда готова потратить на приобретение предметов гардероба, шли именно на их одежду: «Я ж была девушкой на выданье, меня и одевали» (Lia K.). Эта логика полностью расходилась с логикой приобретения гардероба в «западной» семье, где в первую очередь гардероб чаще всего приобретался для работающей матери (а тем более – для матери, которой, очевидным образом, предстояло искать работу), в то время как предполагалось, что девушку-подростка этого возраста не стоит слишком баловать в вестиментарном плане и что на все особенно желанные и модные обновки в идеале она должна зарабатывать сама. Инверсированная семейная логика эмигрантов из бывшего СССР смущала, как выяснилось впоследствии, многих наблюдателей (и в первую очередь – наблюдательниц) из местного населения: приезжавшие девушки-подростки были не просто одеты среди прочего слишком по-взрослому – они зачастую были одеты слишком хорошо по сравнению с собственными матерями. Таким образом, гардероб сразу двух поколений женщин из эмигрантской среды оказывался плохо подготовленным к новой жизни по еще одному, довольно неожиданному, параметру, и даже бытовавшая еще в прошлой жизни практика обмена одеждой между многими матерями и дочерями (а иногда и бабушками) не всегда исправляла эту ситуацию, поскольку сама ситуация продолжала еще долгое время оставаться неочевидной для оказавшихся в ней женщин.

Так или иначе, проблема сборов предотъездного гардероба стояла перед большинством будущих эмигрантов очень остро не только из‑за созданных советской властью материальных и физических ограничений: сами эмигранты зачастую остро чувствовали, что не понимают, как перевести свои представления о «тамошней» реальности на язык вестиментарных высказываний, на язык предметов костюма и образов. В результате собранный в дорогу багаж нередко представлял собой либо хаотический набор вещей («хватали все модное, что могли схватить» (Виталий Кацов)), либо тщательно выстроенный гардероб, релевантность которого, как будет показано ниже, оказалась на поверку очень и очень относительной.

IV. «Состоятельная модница»: предотъездное бытование «эмиграционного» гардероба

«На месяц [я] превратилась в „состоятельную модницу“ и была в восторге» (Anna Talisman). Это не единственное высказывание, иллюстрирующее как феномен, который я позволю себе назвать «предотъездным шиком», так и отношение многих моих респонденток и респондентов к этому феномену. Для очень многих будущих эмигрантов период, когда новый, модный, «западный» гардероб был уже приобретен, а время до отъезда еще оставалось, стал совершенно особым периодом жизни, до сих пор вспоминаемым с большим теплом и неменьшим интересом. Это, судя по всему, можно объяснить как минимум тремя фактами.

1. Период «предотъездного шика» очень сильно отличался для многих уезжающих от практически всей их предыдущей сознательной жизни с точки зрения вестиментарных возможностей. Новый гардероб, приобретенный ценой огромных усилий (прилагаемых зачастую не только самими уезжающими, но и их расширенной семьей, – не только в плане доставания и приобретения вещей, но и в плане добывания необходимых для этого финансовых ресурсов), нередко оказывался первым масштабным набором по-настоящему модных вещей, поступавших в распоряжение их обладателя.

2. Это зачастую производило сильное впечатление на обладателя с точки зрения самовосприятия и касалось нового взгляда на собственную внешность, переоткрывания и перестраивания собственного имиджа и даже изменения отношений с телесностью («В свои тридцать два года я впервые оказалась по-человечески одета – и вдруг мне стали оказывать знаки внимания как привлекательной женщине!» (Мария)).

3. Последствием таких изменений (и, возможно, вызванных ими сознательных и бессознательных изменений в поведении) стало нередко наблюдавшееся изменение в социальном статусе носителя новых вещей среди представителей ближнего социального круга. («Мы с мамой получили с этого два китайских пуховика – зеленый и голубой. В нашем городе это был писк, который невозможно сейчас даже вообразить. Так вот, на меня стали иначе смотреть не только на улице в этом зеленом пуховике, но и среди друзей. Я за четыре месяца успела прокрутить два романа» (Т.)), – что, в свою очередь, возвращает нас к пункту 2.

К сожалению, прекрасный период «предотъездного шика» был обречен довольно быстро завершиться, – однако хочется надеяться, что многим эмигрантам он придал некоторое количество сил и уверенности в себе, позволивших вынести тяготы, ждавшие их впереди.

V. «Выгляжу как сумасшедшая»: переживание «вестиментарной неадекватности» в постэмиграционный период

«С собой два чемодана. Переехав границу, раскрыли один чемодан и, посмотрев вокруг, со вздохом выкинули. Второй выкинули, не раскрывая» (Макс Кучинский).

«Я помню, что я собирала свой гардероб по крупицам из более или менее иностранных шмоток, привезенных из ГДР или Чехословакии. Также был и наш самопал (если кто-то еще помнит это слово). А еще мы покупали ткани и шили на заказ, как в журнале „Бурда“. Как краситься и как стричься, я смотрела в журнале „Ровесник“ и ждала его каждый месяц. Мы приехали в Израиль в июле. Из того, что я вообще могла надеть, чтобы не чувствовать себя посмешищем, у меня были цветные кроссовки, купленные за дикие деньги на рынке, и купальник. Я помню, как пошла на день рождения и надела сшитое на заказ клетчатое пышное платье. Уже идя по улице, я поняла, что выгляжу в нем как сумасшедшая. Больше я его ни разу не надела – и все свои вещи тоже» (Julia Krakovsky). «Вестиментарная неадекватность», несоответствие собственного костюма требованиям момента переживается многими людьми, попавшими в такую ситуацию, насколько можно судить, исключительно болезненно и может вызывать острые негативные реакции – вплоть до физической боли[10]. Увы, именно с переживанием собственной «вестиментарной неадекватности» предстояло столкнуться весьма значительному числу позднесоветских эмигрантов по прибытии в новую социальную среду. По указанным выше (см. раздел «„Ах, мне бы понимать свою прекрасность!“: персональные свидетельства и их эмоциональная окраска») причинам тщательно собранный для жизни в эмиграции «западный» гардероб оказывался в значительной мере непригодным для этой жизни, и наиболее интересной здесь кажется задача последовательно рассмотреть некоторые примеры механизмов, которые приводили к ощущению (часто понимаемому как осознание) этой непригодности.

Пример 1

Гендерные коды в костюме. Подчеркнутая гендерная архаичность позднесоветского повседневного костюма – и в первую очередь излишняя фемининность и/или сексуализированность костюма женского – зачастую неверно интерпретировалась на новом месте. В зависимости от того, как эта фемининность в костюме проявлялась, костюм мог читаться как старомодно-консервативный (юбки в пол и платья-макси) или как непристойно-вызывающий[11]– но, так или иначе, как выбивающийся за рамки нормального, как трансгрессивный поневоле.

Пример 2

Этнико-групповые коды в костюме. «В Израиле молодняк тогда ценил джинсы Levis, надорванные снизу, чтоб создавался эффект „клеш“, и огромные, на выпуск, футболки до колен. И они ржали над „русим масрихим“[12], которые непременно заправляли футболку/рубашку в джинсы, „чтоб фирма видна была“» (Victor Gur)[13]. Об этом, очень важном, на мой взгляд, феномене говорят очень многие респонденты: костюм выдавал в эмигранте эмигранта, и далеко не всякий эмигрант был готов (и желал) не только открыто, но и, таким образом, подчеркнуто демонстрировать через вестиментарные высказывания эту составляющую своей идентичности. «Родственник мужа сказал, что в Израиле принято носить шорты, и привез бесконечного размера отрез ткани. Мы все пошли к одной и той же портнихе, и она нашила нам одинаковых шорт ко дню отъезда. Такие, телесного цвета, пионерские, чуть выше колена. <…> Шорты сняла и выбросила через неделю [после приезда], когда дошло, что не обязана, не удобно, не мое. Да, и как только избавилась от шорт, избавилась от малышни, орущей вслед: „Русия![14]“ Теперь они подходили и, не вынимая пальца из носа, уважительно спрашивали, не „полания“[15] ли я. Юбка-брюки не подвела» (Rimma Rivka Rubin).

Пример 3

Ситуационные коды в костюме. «Мужские костюмы. Висели в шкафу лет десять, пока мы их не выбросили. И мужская обувь – туфли. Тоже все ушло в мусорку» (Елена Айзикович). В значительном количестве ситуаций (в том числе в ситуациях, тщательно смоделированных при сборе гардероба в воображении будущих эмигрантов, – см. раздел «„Не ту мы женщину одевали“: вестиментарные ожидания от новой реальности и подготовка гардероба к эмиграции») вестиментарные коды оказались иными, нежели представлялось моим респондентам. Самым ярким примером стало, по признанию многих, несовпадение с реальностью самых безопасных вестиментарных ожиданий, – ожиданий о том, в чем принято и придется ходить на работу. Здесь действительно – за очень редкими исключениями, связанными, по всей видимости, с причинами, о которых речь пойдет в следующем разделе, – оказались не к месту костюмы, – и мужские, и модные в тот период женские, и женские пиджаки, и «приличная» обувь, и строгие рубашки (те самые, с пуговицами!), входившие в гардероб обоих ведущих гендеров. Эти предметы гардероба, особенно используемые в изобильных сочетаниях, могли не просто маркировать сотрудников как эмигрантов, но и ставить под вопрос современность и полноту их знаний в стремительно меняющемся мире: «Ты был не просто „совок“, ты был отсталый „совок“ в своем коричневом костюме, и я вдруг понял, что в разговорах мне пытаются объяснять очевидные вещи по работе. Я на второй день работы запихнул его (костюм. — Л. Г.) с трудом в мусоропровод и купил на уличном развале две черных футболки и пару джинсов за десять долларов, и дела стали нормально идти» (Igor A.). В этих примерах (список которых ни в коем случае не претендует на полноту) можно, при желании, отчетливо увидеть, что «вестиментарная неадекватность» не просто интуитивно считывалась эмигрантами из числа моих респондентов – она нередко так или иначе напрямую транслировалась представителями внешней среды. Неудивительно, что связанные с этим переживания зачастую были мучительными и требовали выработки копинг-стратегий, помогавших пережить и – если человек был в этом заинтересован – изменить ситуацию. Однако прежде, чем перейти к разговору о копинговых стратегиях (см. раздел «„Освободиться для новых опытов“: копинг-стратегии в ситуации вестиментарной уязвимости»), мне хотелось бы рассмотреть причины, вызывавшие столь значительный разрыв между той вестиментарной реальностью, которую ожидали увидеть многие будущие эмигранты из позднего СССР, и той вестиментарной реальностью, в которой они действительно оказались.

VI. Through the Iron Looking Glass: возможные причины разрыва между «вестиментарными ожиданиями» и «вестиментарной реальностью» позднесоветской эмиграции

Что, собственно, порождало несоответствие между вестиментарным миром, к которому готовились эмигранты из СССР, и тем, с которым они столкнулись, когда наконец пробрались «сквозь железное зеркало»? Мне видится, что речь идет в первую очередь о четырех причинах.

Первая причина опознается относительно легко: как уже было сказано, воображаемая реальность оказалась воображаемой. Женщины-врачи не носили мини-юбки из кожи питона под белыми халатами – люди в повседневной жизни в Израиле, США или Германии не одевались, как в мыльной опере «Династия», – особенно молодежь, но и их родители тоже. «Западная мода», которую мы опосредованно наблюдали за железным занавесом в период издыхания Советского Союза, вероятно, была столь же кинематографична, сколь и преувеличена, – как плечики наших богатых люрексом «американских» свитеров, произведенных в Турции и купленных на знаменитой одесской Староконке. Вторая причина несоответствия гардероба советских иммигрантов новой реальности, на мой взгляд, менее очевидна. Я бы предложила подумать о том, что в странах, где многие из нас оказались, социальная роль одежды в целом отличалась от той, которую она играла в позднем Советском Союзе. Я бы осмелилась повторить, что в рассматриваемый период (и, вероятно, не только тогда) СССР был местом, где удельный вес гардероба в построении социальной идентичности был чрезвычайно высок, поскольку в обществе так называемого всеобщего равенства символический язык неравенства и статуса был, на самом деле, чрезвычайно детализирован. Это был не язык брендов и цен, а язык множества незаметных переменных, и наш наряд играл огромную роль в уравнении. Говоря о третьей причине, необходимо добавить к вышеперечисленному уравнению очень важный фактор: «прогрессивное» советское общество во многих отношениях было архаичным по сравнению с новыми обществами, куда попали наши эмигранты; чем архаичнее общество, тем, кажется, более очевидны способы, которыми символы вашего статуса буквально носились на наших плечах и рисовались на наших лицах. В то время как большинству подростков в Оклахоме не требовалось, чтобы их школьная одежда была сшита на заказ, чтобы выглядеть «прилично»[16], их сверстникам из Владивостока это иногда было необходимо. Даже очевидный советский дефицит – неспособность купить те вещи, которые вы хотели и должны были носить, чтобы чувствовать себя «прилично» (или, напротив, «неприлично»), – не мог объяснить огромное символическое значение модной одежды после начала перестройки и количество усилий и ресурсов (при их наличии), часто вкладываемых в гардероб. И наконец, я хотела бы упомянуть причину, которая, вероятно, является самой важной, самой неочевидной для многих моих респондентов и, следовательно, самой легкой для игнорирования, насколько я понимаю. Она почти не имеет отношения к покупке, транспортировке или ношению одежды и имеет прямое отношение к социальным статусам и социальным структурам в позднесоветском обществе. Представим себе следующую картину: отец-хирург и мать – научный сотрудник с единственным ребенком живут в Чикаго. Какова их жизнь? Что они носят на работу? Как одеваются в свободное время? Каковы вестиментарные стратегии их дочери-подростка? Что бы нам ни подсказало наше воображение, это определенно не та ситуация, в которой оказалась типичная семья хирурга и научного сотрудника, только что переехавших из СССР в Чикаго в 1988–1991 годах. Из-за специфики политической ситуации большинство советских эмигрантов в тот момент составляли семьи, где все взрослые имели академические степени или учились для их получения. Это определенно не означало, что они в каком-либо отношении принадлежали к финансовой элите СССР, – но это означало, что они в основном чувствовали себя людьми, которые заслуживали права быть одетыми «прилично». Более того, по словам моих респондентов, когда они наконец получили деньги, необходимые для обновления гардероба перед эмиграцией, они часто ощущали, что наконец могут одеваться «как заслуживают» в соответствии со своим социальным и интеллектуальным статусом (см.: «„Состоятельная модница“: предотъездное бытование „эмиграционного“ гардероба»). Однако после эмиграции переход этих семей вниз по социальной лестнице оказывался в подавляющем большинстве случаев радикальным – по крайней мере, в начальный период. Это часто означало необходимость заниматься неквалифицированной работой, долгие периоды безработицы или существование на пособия, и это определенно означало полное исключение из жизни тех местных социальных слоев, к которым наши респонденты и их семьи должны были принадлежать с профессиональной точки зрения, – слоев, где люди часто уделяли большое внимание (и большие ресурсы) своему гардеробу. Иными словами, проблема несоответствия вестиментарных ожиданий эмигрантов новой вестиментарной реальности могла заключаться не в разнице между двумя модами в двух мирах; она могла быть, как ни болезненно это признавать, в разнице между социальными слоями, в которых протекали жизни этих людей до и после эмиграции. Эта тема очень часто рассматривается применительно к эмигрантам из самых разных стран в самые разные периоды, – но, по ряду причин, обсуждение которых выходит за пределы данного эссе, к сожалению, редко обсуждается применительно к эмигрантам из позднего СССР.

VII. «Освободиться для новых опытов»: копинг-стратегии в ситуации вестиментарной уязвимости

Отношение новоиспеченных эмигрантов к тому, что воспринималось как местная мода и местный повседневный костюм, можно представлять себе, на мой взгляд, в виде кривой нормального распределения. На одном ее конце можно было бы разместить полное и радостное принятие («Местная мода мне очень понравилась, и я рада была освободиться для новых опытов» (Anna Talisman)), на другом конце – полное сознательное отторжение вкупе с решением жестко зафиксировать и сохранить свои вестиментарные практики из прошлой жизни («И сейчас, 34 года спустя, я предпочитаю одеваться во многом так, как в 1988 году в СССР. В Израиле я всегда останусь русским, как бы ни одевался. Когда приезжаю в Россию, выгляжу гостем из прошлого, и мне это даже нравится» (Evgeny Ozerov)). Остальная же часть этой кривой отражала бы огромный спектр осознанных и неосознанных практик, позволявших эмигрантам микшировать свои костюмные привычки и установки из прошлой жизни с привычками и установками, принятыми и используемыми в стране переезда. Так рождались новые, компромиссные вестиментарные практики, которые позволяли эмигрантам этого периода в какой-то мере сочетать эмоциональный комфорт привычного, с одной стороны, и относительную безопасность нового, с другой: «Я никогда не научилась носить с утра до ночи футболку с велосипедными шортами, но привыкнуть к тому, что есть просто разные футболки на разные случаи жизни, я смогла отлично, и теперь у меня есть футболки в супермаркет сходить и футболки парадные, и джинсы есть парадные и есть ребенка из школы забрать» (Inna).

Рассказывая о том, как складывались эти новые компромиссные практики, респонденты говорят о копинговых стратегиях первого, переходного периода, продолжительность которого была у каждого, судя по всему, очень индивидуальной. Разнообразие таких стратегий, естественно, очень велико, – по сути, они исчисляются количеством эмигрантов из позднего СССР, – но их можно попытаться кластеризировать по некоторым объединяющим принципам. Так, например, представляется возможным упоминать в качестве одной из разновидностей копинговых стратегий «радикальное отторжение» местной моды, упомянутое выше (в начале этого эссе – в качестве стратегии, примененной в ранней юности самим автором, и потом – в качестве стратегии, выбранной и до сих пор поддерживаемой респондентом, подписанным Evgeny Ozerov). В рамках стратегии радикального отторжения эмигрант продолжал носить свой новый «эмиграционный гардероб». Возможно, это делалось среди прочего из желания продлить период «предотъездного шика» и сохранить связанное с ним значимое самоощущение (см.: «„Состоятельная модница“: предотъездное бытование „эмиграционного“ гардероба») или из нежелания прилагать значительные усилия, в том числе эмоциональные, для вестиментарной интеграции – то есть для встраивания в бытующую на новом месте систему моды («мне было унизительно переодеваться, чтобы слиться с этой толпой одинаковых манекенов!» (I.)) или из соображений эстетического порядка («и, господи, как же невыносимо скучно они одевались в свой вечный деним с трикотажем!..» (I.)).

В качестве другой (тоже упоминавшейся выше) радикальной копинговой стратегии можно назвать полное принятие местной моды и однозначное решение соответствовать ей настолько точно. («Высшей похвалой для меня было, когда со мной на улице или в очереди заговаривали на иврите. Это означало, что я не одета и не выгляжу как „русия“[17], а это, поверьте, было очень непросто, нас вычисляли с трех метров и вычисляют до сих пор. Для начала это значило перестать постоянно краситься! Вот это было страшно тяжело, я помню…» (L)) Эта стратегия была тяжела тем, что требовала, с одной стороны, некоторого вложения ресурсов (финансовых или связанных с ручной работой), но вдобавок – что гораздо важнее – тем, что, как хорошо иллюстрирует фраза процитированной выше респондентки, она требовала отказа от накопленных в течение всей предыдущей жизни вестиментарных практик, многие из которых были связаны с идентичностью, телесностью, гендерным самоопределением, групповой субъектностью и так далее.

Примером третьей стратегии может послужить частичный отказ от конкретной практики, и многие респондентки упоминают в качестве такой практики окрашивание волос в светлые цвета. Особенно распространенной эта тенденция стала в Израиле, где эмигранток из бывшего СССР, имевших светлые волосы, сексуально объективировали: «Я оказалась, разумеется, „русия блондинит зона“[18], и очень быстро не просто перестала осветлять волосы, но и начала краситься в темный каштан. Мини-юбки пошли в мусор – впрочем, нет, я к двум джинсовым, помню, попришивала длинные полосы ткани… Но не носила все равно, боялась приставаний просто потому, что в юбке» (Марина). Другой сходной «практикой единичного отказа» стал именно отказ от юбок: «Верх я почти весь все-таки носила, а „низ“ заменила разными джинсами, – наши моднющие юбки, сшитые нам с мамой портнихой по „Бурде“, в США оказались нелепыми» (Irina B.). Еще одним примером может служить отказ от юбок, но уже в Израиле и по совершенно другим причинам: «Короткую юбку не наденешь – лезут, а в длинных ходили только религиозные, а в шестнадцать лет тебе не надо, чтобы тебя за религиозную принимали» (Innakaya). Такая стратегия воспринималась респондентками (и респондентами, отказывавшимися, например, от «приличной» обуви в пользу кед и кроссовок в любой ситуации) как торг: уступка местной моде позволяла сохранять дорогие сердцу вестиментарные привычки – и дорогой им во всех смыслах предотъездный гардероб.

Наконец, в качестве четвертой копинговой стратегии можно назвать «микширование» гардероба, попытку составить вестиментарные высказывания из «своих» вещей и «их» вещей. «Научиться носить футболки в любой ситуации было очень тяжело, мне все время казалось, что в гости вечером это неуважительно, например, и я нервничал, пока не убеждался, что малознакомые хозяева тоже в футболках и джинсах. Джинсы с шелковыми рубашками просто казались мне дикими. Я все делал неправильно: я носил футболки с брюками, и выглядел, наверное, как посмешище. Но я учился» (Timur Tamerlannn). Как мы видим, иногда эти попытки приносили сильный дискомфорт, но в целом позволяли рано или поздно найти компромиссное психологическое решение.

* * *

Напоследок мне хотелось бы сказать, что я стараюсь помнить: тема, к которой данное эссе едва прикасается и которую я бы определила как «специфика костюма российской и советской эмиграции XX – начала XXI века», огромна и требует, как мне кажется, подробного и всестороннего изучения по крайней мере в трех аспектах (в рамках и аналитического, и компаративного подходов):

• пространство миграций из других стран в схожих и несхожих обстоятельствах, включая обстоятельства вынужденной эмиграции и беженства;

• пространство эмиграции из Российской империи в XIX веке;

• пространства массовых внутренних миграций и переселений, в первую очередь – насильственных.

Иными словами, я буду счастлива, если мои коллеги разделят мой энтузиазм к теме вестиментарной ситуации тех, кто по той или иной причине покидал и покидает свои дома, чтобы начать новую жизнь в определенно непростых, а порой и трагических обстоятельствах.

Часть II

Шляпу можешь не снимать

Эссе о вестиментарных и околовестиментарных практиках

Фрэнсис Фармер будет отомщена: больничное пространство как антураж фэшн-съемки

«Новое литературное обозрение». 2020. № 162

«Строгий больничный белый – новый порядок этого сезона. Клинически сдержанный и идеально скроенный с маниакальным вниманием к деталям. Вдохновленный легендой об актрисе, отказавшейся подчиниться обществу и сошедшей в глубины безумия, Стивен Кляйн вызывает к жизни воображаемую сказку о подчинении, предательстве, воле и обсессии. Фрэнсис Фармер будет отомщена»[1]. Фрэнсис Елена Фармер была американской актрисой, пережившей несколько принудительных госпитализаций в психиатрические клиники; одна из этих госпитализаций закончилась лоботомией. Об ужасе, насилии и чудовищных процедурах, которым ее подвергали в этих заведениях, Фармер и ее подруга Джин Рэтклифф рассказали в книге «Наступит ли когда-нибудь утро?», увидевшей свет после смерти актрисы. Вдохновленная историей Фармер съемка Стивена Кляйна, опубликованная в журнале Interview в феврале 2012 года, оказывается неожиданно жесткой: донельзя гламуризированная Каролина Куркова выступает в образе безжалостной медсестры, тогда как Кристал Ренн отводится роли истязаемой жертвы – связываемой, зафиксированной на голой больничной кровати, явно становящейся объектом навязчивого сексуального внимания и пребывающей при этом в состоянии крайнего эмоционального дискомфорта. Антуражем для съемок служит полуразрушенное помещение, в котором зритель угадывает больницу лишь благодаря смысловой канве съемки и нескольким условным знакам: в одном кадре присутствует «больничная» кровать, в другом – кресло-каталка, в третьем – смотровое кресло, в четвертом – продавленный «казенный» матрас. Съемку, сделанную Кляйном, стоит запомнить: в некоторой мере она представляет собой одновременно квинтэссенцию типичных «больничных» модных съемок, о которых пойдет речь в этом эссе, и их полную противоположность, уникальное исключение из правил. Квинтэссенцию – в том смысле, что и само больничное пространство, и система знаков, при помощи которых зрителю транслируется «больничность» сцены, и события, происходящие в созданном съемкой мире, крайне условны и балансируют на очень тонкой грани между притягательным и отталкивающим, без которой разговор о болезни в модном контексте оказывается сегодня немыслимым. Но в то же время Кляйн демонстрирует болезнь как источник подлинного страдания, а больницу – как пространство этого страдания – редчайшее свойство для «больничных» модных съемок, обычно использующих некоторый очень действенный и, по мнению автора этого эссе, очень эффективный механизм, давно взятый на вооружение определенным сегментом моды для разговора о болезни в целом, – механизм глорификации страдания через подчеркивание извлекаемых из него вторичных выгод. Ниже автором этого эссе будет сделана попытка показать, как именно больничные пространства, используемые в модных съемках, помогают задействовать этот механизм и усилить его эффективность.

Связь «моды» и «болезни» исключительно сильна, и подробное ее рассмотрение в рамках этого текста невозможно; сам вектор разговора об этом пространстве смыслов может быть направлен как, например, в сторону особого дизайна для людей с особенностями строения тела, так и в сторону дискуссии о заболеваниях, связанных с «модным» поведением (от расстройства пищевого поведения до обсессивно-компульсивного потребления). Даже те или иные диагнозы могут в определенные периоды времени становиться «модными» в определенных социальных слоях – то есть становиться частью политики идентичности: достаточно вспомнить социальную историю чахотки или героиновой аддикции, подагры или анорексии. Болезнь может быть не только социально приемлемой, но и социально ценимой, если не социально поощряемой: рука на перевязи у вернувшегося с фронта солдата повышает его социальный капитал, исключительная худоба модели делает ее профпригодной и востребованной. Однако здесь и возникает один из главных нюансов, без которых, кажется, невозможно понять, как устроены любовные отношения моды и модной индустрии с болезнью, а вернее, с «болезнью», с образом болезни, с ее модной репрезентацией, которую я впредь позволю себе называть словом «недуг», чтобы разграничить в рамках этого текста подлинное соматическое расстройство и его репрезентацию в рамках модного дискурса. «Недуг», в отличие от болезни, – это проекция реального заболевания на плоскость вторичных выгод, то есть тех плюсов и бонусов, которые существуют в любой, даже самой тяжелой жизненной ситуации[2]. Больной чахоткой «недужен», пока речь идет о красивой бледности, расширенных зрачках и «тонкой душевной конституции» как причине возникновения заболевания – словом, о тех социально приемлемых аспектах болезни, которые вызывают интерес, стремление заботиться о больном, сопереживание и встраивание позитивных элементов в идентичность; даже умеренное, изящное кровохарканье еще может относиться к «недужности», но мокрота, потоотделение, гнойный туберкулезный плеврит остаются в этой ситуации за кадром. Когда авторы модной съемки или модной коллекции утверждают, что вдохновением для их работы послужило то или иное соматическое состояние, мы, за редчайшим исключением, можем быть уверены, что нам будет представлена глорифицированная, социально приемлемая (если не социально востребованная) сторона болезни – то есть произойдет подмена заболевания «недугом».

Фотосъемка Taste of Arsenic в журнале The Face демонстрирует нам девушек со сложными прическами, как бы умирающих от отравления большими дозами мышьяка, – в расшитых стразами корсетах, с вуалями и на каблуках. Безудержную рвоту, сопровождающую отравление большими дозами мышьяка, нам не демонстрируют. Из героиновой зависимости вычитается все, кроме изумительной бледности кожи и романтической готовности жить быстро и умирать молодым; из заболевания раком – все, кроме возможности «быть сильным» и «уникального личного опыта»; из военной травмы – все, кроме интересной хромоты и «трагической тайны». Умберто Эко, суммируя философию Бёрка в своей «Истории красоты», утверждал, что боль и ужас лежат в основе «возвышенного», если не наносят реального вреда, – ровно по этому принципу мода и работает с болезнью, превращая ее в «недуг», и для сотворения этой метаморфозы на визуальном уровне декорации, в которых «недуг» протекает, оказываются предельно важны и исключительно ресурсны: они одновременно минимизируют семиотические затраты на маркировку «недужности» участников сцены, многократно усиливают эмоциональную отдачу у зрителя и, главное, позволяют передать присутствие «недуга» без обращения к неприглядным подробностям болезни. Человек, лежащий на кровати в комнате, может быть каким угодно; человек, лежащий на кровати в белой комнате с креслом-каталкой, явно «недужен». Таким образом, больница оказывается квинтэссенцией темы «недужности» в соответствующих модных съемках, пространством, наиболее четко проявляющим отношения моды и «недуга», инкапсулируя их и доводя высказывание до абсолютной ясности. Однако допустить, чтобы человек, помещенный в декорации «модной больницы», был не недужен, а болен, совершенно невозможно: это противоречит главному и почти никогда не нарушаемому закону языка моды как системы, – закону, по которому мода может (и зачастую интенсивно стремится) будоражить (thrill), но не пугать (scare). По большому счету мода, вечно находящаяся в поиске новых смыслов и новых форм для выражения этих смыслов, обращаясь к образам, социальным факторам и творческим экспериментам на грани допустимого, за исключением редких радикальных высказываний (которые следовало бы отнести к категории «искусства» (art), не рассчитанного на массовый коммерческий успех и извлечение прибыли стандартными рыночными методами), никогда не переходит этой границы: именно чутье, точно определяющее, где находится граница между крайне желательными новыми образами, вызывающими нервный трепет (или, если угодно, трепет открытия, трепет обновления, без которого мода немыслима), и образами чрезмерно радикальными, вызывающими у зрителя страх и тревогу, позволяет тем или иным игрокам на вестиментарном поле создавать успешные решения – или, наоборот, попадать в категорию «маргиналов от моды» (такая характеристика может быть в некоторых случаях вполне лестной – например, та или иная дизайнерская работа может быть сочтена не коммерческим решением, а произведением искусства, – но и это в конечном итоге механизм остранения, исключения и отказа). В этом смысле именно пространство больницы как декораций для модной съемки позволяет понять один из важнейших принципов в разговоре о моде как составляющей части культуры: поскольку мода, будучи высоко коммерциализированной культурной практикой (wearable art – отдельный и непростой разговор, но эта область составляет лишь крошечную часть системы моды), не только может позволить себе, но и должна будоражить (еще одно значение слова thrill) воображение зрителя, наблюдателя, потенциального покупателя – но, за редчайшими исключениями, не может позволить себе вызывать у него негативные эмоции.

Пространство больницы может показаться опасным местом для экспериментов, а между тем именно оно (как и еще одно рискованное и популярное пространство для модных съемок – пространство кладбища) идеально соответствует принципу «будоражить, но не пугать»: для выполнения первого требования нет необходимости прилагать какие-либо усилия (достаточно одной капельницы в кадре, чтобы возникли чувство напряжения и опасности, чувство хрупкости задействованных в съемках моделей и – опосредованно – чувство собственной экзистенциальной хрупкости, чувство, что контроль над ситуацией принадлежит не тебе, а исход ситуации непредсказуем), а второе требование оказывается выполненным автоматически просто за счет задействования самих механизмов «модности» (то есть за счет привнесения в кадр одежды, аксессуаров, макияжа, телесного языка и других собственно «модных» составляющих), заставляющих «болезнь» превращаться в «недуг», а страх – отступать перед искусственностью и лапидарностью происходящего.

Так, когда в ходе презентации коллекции Asylum («Сумасшедший дом», весна – лето 2001) Александр Маккуин вывел на подиум моделей с забинтованными головами (что в контексте названия коллекции должно, судя по всему, восприниматься как отсылка к лоботомии или другой крайне инвазивной процедуре), декорациями для шоу служили чистые белые стены с высокими зеркалами. Идеальный макияж моделей, высокие каблуки и роскошные платья совершенно типичным для моды образом помещали воображаемый недуг – «психическое заболевание» – в мир вторичных выгод: страдание исчезало, оставалась интересная инакость, маркированная чистыми бинтами да несколькими строчками в пресс-релизе, а от больничного пространства сохранялись лишь стерильная чистота и почти хирургический ясный свет. Эти вторичные выгоды – сочетание подчеркнутой красоты и трагического личного опыта, роскоши и мелодраматизма – оказались отличными инструментами для того, чтобы вызвать у зрителя тот самый приятный нервный трепет, ощущение пребывания на грани трагедии, но не присутствия при самой трагедии, способной внушить восприимчивому наблюдателю подлинный ужас (недаром репрезентация лоботомии в культуре зачастую граничит с передачей зрителю или читателю едва выносимых переживаний – достаточно вспомнить «Прекрасное безумие» Эллиота Бейкера или «Полет над гнездом кукушки» Кена Кизи).

Как устроены эти «больницы», становящиеся декорациями к модным показам и глянцевым съемкам? Резонно предположить, что задачи, которые в обоих случаях пытается решить стилист, можно разделить на две категории. С одной стороны, антураж показа или съемки должен служить подтверждением и доказательством цельности и убедительности авторской концепции. Эта работа может осложняться тем, что концептуализация модной коллекции – неоднозначный процесс: концепция далеко не всегда возникает на этапе создания коллекции, вопреки маркетинговым нарративам: у дизайнеров, склонных работать скорее на визуальном, чем на концептуальном уровне, формулировка того, какую «идею» передает коллекция или какой культурный и исторический материал служил «вдохновением» для создания моделей, может разрабатываться на очень поздних этапах как часть необходимого маркетингового инфопакета; в случае же с, например, созданием тематической фотосъемки для модного сайта или печатного издания задача концепции – объединить визуальную составляющую тех материальных объектов, которые заинтересовали фотографа, стилиста, продюсера съемки, а иногда и спонсоров, предоставляющих вещи; во всех этих случаях на декорации и элементы антуража ложится огромная символическая нагрузка – они должны помочь выстроить нарратив, создающий эффект концептуальной цельности. С другой стороны, эта задача должна решаться минимальными средствами, то есть не отвлекая внимание зрителей от вещей и моделей, представленных на подиуме или в пространстве съемки. Результатом становится крайняя семиотическая бедность квазибольниц, представляемых зрителю в «модных» контекстах, однако даже использование очень небольшого набора означающих позволяет отчетливо создавать как минимум три стиля «больничных» пространств, каждое из которых действует по своим законам, позволяя особым образом превратить подразумеваемую или декларируемую подлинную болезнь в приемлемый для модного зрителя привлекательный «недуг» при помощи одной и той же крайне эффективной схемы: создание напряжения за счет задействования эмоциональных триггеров – и немедленное снятие этого напряжения за счет подмены подлинного страдания персонажей гламуризированными вторичными выгодами «недуга».

Первым стилем квазибольничного пространства оказывается стиль «хоррора», щекочущий зрителю нервы отсылками к классическим синематографическим и литературным произведениям о больницах как пространствах почти или полностью потустороннего ужаса, откровенного насилия, потери контроля и принудительной изоляции. Однако уже приводившаяся в пример съемка Стивена Кляйна с действительно жесткими визуальными образами и сильной игрой модели оказывается здесь скорее редчайшим исключением из правил, чем правилом: обычно квазибольничный «хоррор» модных съемок и показов предлагает в качестве выхолощенного пространства вторичных выгод банальную модель «девушка в беде» (damsel in distress). Так, в съемке, сделанной Фульвио Майяни для журнала Bambi Magazine (весна – лето 2013), идеально одетые, холеные модели в белом, на высоких каблуках и с тщательно сработанным макияжем принимают вполне классические fashion-позы в антураже белых стен – из больничных декораций здесь присутствуют несколько капельниц и шприцев, пара костылей и пятна красной краски; ничто здесь не взывает к страданию и состраданию: «больница» оказывается пространством наивного ужастика категории Б, а оказавшиеся в ней красавицы – объектами желания и восхищения. Здесь принцип «будоражить, но не пугать», на первый взгляд, входит в противоречие с жанровыми приемам «ужастика», однако при более пристальном рассмотрении оказывается, что именно эти приемы помогают соблюдению вышеупомянутого принципа в полной мере: именно ненатуральность «больничного» антуража (например, кровь, размазанная по стенам) создает надежный буфер недоверия между зрителем и предлагаемым ему контентом, позволяя отстраниться от страха перед жестокими, кровавыми и явно злонамеренными процедурами, подразумеваемыми этой съемкой.

Попыткам создать антураж модного больничного «хоррора» в какой-то мере противостоит стиль реализма – такие съемки и показы претендуют на максимальную близость декораций и общей стилистики к знакомому зрителю по его непосредственному опыту образу реальной больницы. Здесь принцип «будоражить, но не пугать» сталкивается с новыми сложностями: с одной стороны, относительно реалистичные декорации и сравнительно натуралистичная манера съемки действительно могут пробудить у зрителя не самые лучшие воспоминания о подлинном больничном опыте, и возникает резонный вопрос, не окажутся ли связанные с больницей страхи из реальной жизни (будь то страх потери контроля, страх боли или страх перед определенными медицинскими процедурами) препятствием для возникновения коммерчески необходимых положительных эмоций, если, конечно, зритель не предпочитает определенного рода фетишистские переживания? Так, журнал W Korea опубликовал съемку под названием «Обсессия», в которой модель Ниму Смит играет «обсессивную медсестру, реализующую свои фантазии в заброшенном здании старой больницы. Ниму преданно выхаживает пациента (модель Нуд Эгбертс), однако последствия ее заботы сомнительны»[3]. Антураж старой больницы представлен в рамках этой съемки весьма убедительно даже в представлении человека, успевшего повидать те самые старые больницы: железные койки с тонкими матрасами, шаткие приставные тумбочки и стальные кюветы выглядят до неприятного знакомыми, и сомнительность ухода, который оказывает «обсессивная медсестра», нетрудно себе представить, однако вторичные выгоды, извлекаемые пациентом и превращающие его страдание в «недуг», здесь совершенно очевидны: персонаж Эгбертса за всю съемку не подвергается ни одной медицинской процедуре, зато удивительной красоты медсестра в донельзя эротизированном костюме (к примеру, некоторые кадры запечатлевают Смит в кружевных мини-платьях на голое тело, и только белый цвет большей части ее нарядов и стилизованный головной убор используются для того, чтобы продолжать транслировать зрителю ее «медсестринство») окружает его фактически инфантилизирующей заботой; например, на одном из кадров сидящий спиной к зрителю Эгберт погружен в ванну, и глядящая вдаль Смит прижимает его лицо к своей груди почти материнским жестом. Иными словами, мы видим, что условная (крайне условная) реалистичность самого больничного антуража (палат, процедурных, приборов и инструментов) сполна компенсируется здесь как привнесением модной составляющей (одно кружевное платье медсестры уже полностью нивелирует ощущение подлинности происходящего), так и сценографией кадра – и в результате суммарный эффект снова подходит под необходимый принцип «будоражить, но не пугать».

Наконец, третьим типом «больничного» пространства модной фотографии, позволяющим продемонстрировать механизмы превращения болезни в «недуг» (а посредством этого – превращения страха в приятное нервное возбуждение, thrill), может, по всей видимости, считаться пространство футуристическое: здесь зачастую отыгрывается не слишком обширный, но весьма действенный в плане триггеринга зрительских тревог и фрустраций ассортимент образов, связанных с подчинением тела процедурам и технологиям, которые могут вести к дегуманизации в результате внедрения все новых возможностей моделирования тела – как с целью его лечения, так и с целью насильственного его преображения. Этот ассортимент демонстрирует как минимум два рода уязвимости: уязвимость плоти перед аппаратным вмешательством, лишенным человеческого участия, и уязвимость смертного тела перед бесконечным и бессмертным будущим. Характерным примером «футуристической» больничной съемки может служить фотопроект Михаля Пудельки «Трансгуманизм» для журнала WTF: здесь модели, одетые в обтягивающие одинаковые костюмы, вызывающие ассоциации с униформой героев космических телесаг в гораздо большей мере, чем с униформой хирургов, производят непонятные манипуляции над своей сестрой-близнецом в антураже операционной; их облик создает впечатление, что речь идет о вмешательстве сверхчеловеческих, если вообще человеческих, существ в сверхчеловеческое же тело. Здесь в дело вступают, судя по всему, как минимум три страха. Во-первых, вполне очевидный (и, если верить некоторым исследованиям последнего времени, активно нарастающий) страх перед роботизацией медицины; во-вторых, страх перед появлением свободно функционирующего сверхинтеллекта, живущего собственной жизнью и решающего собственные проблемы, не прибегая к человеческой помощи – и, что гораздо страшнее, вытесняя человека из принадлежавших ему раньше пространств; а в-третьих, страх перед непонятными и непроговариваемыми хирургическими процедурами, перед вмешательством в цельность тела, совершаемую существами, чуждыми тебе по определению. Однако и в этом случае механизм извлечения вторичных выгод, превращающий «болезнь» в «недуг», позволяет читателю справиться с возникающими страхами и превратить их в приемлемое возбуждение: ему предлагается поверить в безграничность возникающих перед пациентом возможностей, в шанс его тотального преображения – роскошь, редко доступная при подлинной болезни, но совершенно реалистичная в случае модного «недуга».

Полезным, однако, будет сравнить изображение «недуга» в рамках больничного и внебольничного модного антуража, чтобы заметить важную, как представляется автору, закономерность: хотя и в том и в другом случае репрезентация «недуга» и «недужности» несет в себе очевидные элементы фетишизации, больничная обстановка имеет отчетливую специфику: здесь явно усиливается BDSM-элемент, и темы контроля и подчинения, беспомощности и всемогущества зачастую выходят на первый план и немедленно напоминают зрителю о важном соотношении BDSM-прагматики и подлинного насилия в контексте другой рассматриваемой нами дихотомии – дихотомии нервного возбуждения и подлинного страха, поскольку здесь необходимо упомянуть один из главных принципов, зачастую (хоть и не всегда) связывающихся с BDSM-практиками, – принцип «безопасно, разумно, добровольно» (Safe, Sane & Consensual). Этот принцип подразумевает, что BDSM-практики оказываются не насилием, а игрой двух согласных на такой род выражения сексуальных желаний партнеров и подлинный страх здесь неуместен – его замещает thrill, безопасное возбуждение на грани страха. Контекст игры в рамках «больничной» съемки очевиден: сам факт помещения «недужных» тел в больницу подразумевает немедленное и легко угадываемое зрителем обращение к дихотомии «пациент/персонал». В реальности эта дихотомия исключительно сложна, однако в рамках модной съемки практически всегда эксплуатируется один и тот же фетишистский троп контроля и подчинения: эротизированный «персонал» выступает в доминантной роли, в то время как не менее эротизированные субмиссивные «пациенты» позами и мимикой выражают страдание, зачастую неотличимое от сексуального экстаза. Контроль оказывается квинтэссенцией «больничной» съемки, проявляясь не только в сценарных ролях, предлагаемых моделям. Еще одним важнейшим проявлением контроля оказывается контроль над воображаемым «недугом», а именно контроль над его телесными проявлениями. Этот контроль должен проявляться как изнутри тела (носитель «недуга» не должен вызывать отторжения у зрителя – красное пятнышко на кружевном платке приемлемо, фонтан смешанной с мокротой крови – нет; красивое «безумие» с блуждающим взглядом широко раскрытых глаз притягательно, публично проходящая паническая атака – нет), так и извне: «персонал», подчиняя себе «пациентов», всегда демонстрирует исключительную чувствительность к эстетической стороне «процедур». Больница, как и тюрьма, оказывается в этом смысле идеальным пространством для установления пресловутого диктата моды (если позволить себе расширение метафоры), – недаром тюрьма так часто используется в качестве еще одного популярного сеттинга для модных съемок. Так, «пациент» в уже упоминавшейся съемке «Обсессия» для W Korea полностью пассивен и готов к обнажению по требованию своей безумной красавицы-медсестры (нельзя не заметить важнейший момент: недужными здесь оказываются оба участника сценария – и «медсестра», и «больной»; этот прием повторяется не так уж редко; традиционные хоррор-троп «безумный врач» или «безумная медсестра» в пространстве модной съемки словно бы напоминает нам о том, что сами стены «больницы» предназначены только для «недужных» – или превращают в «недужных» всех, кто сюда попал; этот троп эффективно актуализирует и обостряет страх потери контроля над происходящим в больничных стенах очень своеобычным образом: как и в BDSM-сеттинге, в отношениях между пациентами больницы и медперсоналом по умолчанию устанавливаются отношения, основанные на принципе «безопасно, разумно, добровольно»: пациент подчиняется медперсоналу добровольно, потому что чувствует себя в безопасности, полагая, что персонал действует разумно; однако, как только последний принцип исключается, thrill дорастает до уровня болезненной тревоги, фактического страха, объясняющего, по-видимому, популярность образа «безумного врача» в хоррор-нарративах). В съемке Institutional White для журнала Interview медсестра выступает в качестве вершительницы судеб, полностью подчиняющей себе «недужную» дезориентированную «пациентку», – в том числе используя совершенно не больничные методы шибари и бондажа и доводя этим до абсолюта иллюстрируемую здесь логику тотального фетишизированного контроля. Важно, однако, заметить, что нередко борьба за контроль в «больничном» пространстве модной съемки эффективно имитирует аналогичную ситуацию в реальной жизни. Так, в ряде съемок демонстрируются ситуации «контроля снизу», в которых «пациент» исподволь доминирует над больничным «персоналом», обнажая пресловутую способность моды наделять определенной силой того, кто использует ее ресурсы для выстраивания образов, позволяющих получать определенные преимущества в сложных социальных ситуациях и (в нашем случае) перестраивать правила «больницы» под себя. Так, например, съемка Do Me, Doctor («Возьмите меня, доктор»), опубликованная в журнале Vice, демонстрирует моделей в соблазнительном белье и без него в условно-больничном антураже, тогда как подводка к публикации гласит: «Притворяемся больной, чтобы предстать голой перед врачом»[4]; здесь векторы, по которым направлены thrill и страх, меняются: опасность начинает исходить от того, кто должен был оказаться в уязвимой и слабой позиции, а сильный, напротив, делается уязвимым – и зрителю предлагается пережить тревожное возбуждение от непредсказуемости этой трансгрессивной ситуации. Другим примером этой инверсии ролей может служить съемка под названием Berserk: Mental Institution («Буйные: психиатрическая больница»): здесь модели-пациентки, одетые в белое и не стесненные ничем, смотрят прямо на зрителя, принимая дерзкие, провокативные и соблазнительные позы, а само название съемки подразумевает, что именно пациентки оказываются здесь в позиции силы.

В других случаях на первый план выходит пациент, пользующийся своим положением для того, чтобы получать уже упомянутые вторичные выгоды из сложившейся ситуации. Так, в съемке Стивена Майзеля для Vogue Italia под названием Makeover Madness одетые в кутюрные вещи модели проходят ряд пластических операций – судя по антуражу, подразумеваются как минимум липосакция внешней части бедра и круговая подтяжка лица, – но при этом совершенно явно наслаждаются жизнью, чувствуя себя хозяйками ситуации: куря в палате, лежа ногами на подушке, разговаривая по телефону во время процедур, иными словами, продолжая вести красивую и стильную жизнь, из которой совершенно исключено причиняемое инвазивными хирургическими процедурами страдание. Аналогичная ситуация складывается в уже упомянутой съемке под названием «Буйные», сделанной молодым фотографом Эйми Линн: автор утверждает, что ей «давно пришла в голову идея съемки в антураже сумасшедшего дома и октябрь – преддверие Хэллоуина – показался ей самым подходящим временем»[5]. Это признание отлично описывает геймификацию больничного пространства и больничной темы в рамках модного дискурса: страдание подменяется карнавализацией; сама «больничность» в рамках этой съемки маркируется обитыми мягкой белой тканью стенами, на фоне которых позируют в соблазнительных позах глядящие прямо в камеру модели (гардероб – белые рубашки с несколькими пряжками, призванными вызывать ассоциации со смирительными рубашками), – страдание и здесь исключено из происходящего, и на первый план выходит только «интересность» моделей и их «загадочность», вызванная «недугом»; неудивительно, что и страх перед больничным миром здесь полностью вытеснен за пределы зрительского восприятия. Более того, в этой выхолощенной, полностью лишенной связи с реальностью ситуации даже для нервного возбуждения, thrill, кажется, не находится места: детская игра «в доктора» и та была бы связана с большим чувством опасности; иными словами, антураж больницы в тех ситуациях, когда авторы съемок выстраивают нарративы «контроля снизу», зачастую оказывается инверсией всех прочих «больничных» съемок: здесь ставка делается не столько на фетишистское переживание зрителем определенного возбуждения на грани страха от потери контроля в ситуации слабости и зависимости, сколько, напротив, на проживание игры в «бунт против системы», подчеркиваемый больничными декорациями.

Зачастую механику присвоения контроля (и получения – через диалектику силы и подчинения – вторичных выгод в «больничной» ситуации, лишенной страдания) становится легко понять, если рассмотреть обстоятельства попадания героев и героинь съемки в «больницу», предлагаемые авторами сюжетов. Так, в очень показательной съемке «Супермодели ложатся в рехаб», сделанной Стивеном Майзелем для Vogue Italia, несколько кадров буквально демонстрируют прибытие сверхмодно одетых молодых женщин в дорогих машинах в «больницу»; критическое состояние пациенток маркируется за счет того, что у каждой из них отчетливо видно нижнее белье – отсылка к часто мелькающим в прессе кадрам, сделанным папарацци, на которых звезда в состоянии наркотического опьянения теряет контроль над упорядоченностью своего гардероба. Однако уверенные позы (в том числе в кадре с полностью обнаженными моделями в больничных креслах) и прямые взгляды в камеру – не единственные факторы, заставляющие зрителя поверить, что контроль над ситуацией на самом деле принадлежит «недужным» пациентам: так, один из кадров съемки воспроизводит сцену в «рекреации», и здесь, под совершенно пассивным наблюдением едва заметного на заднем плане персонала, модно одетые «пациенты» курят, катаются на велосипеде, ходят полуобнаженными, словом, насколько дано судить зрителю, делают совершенно все, что считают нужным. По сути, зрителю предлагается в буквальном смысле задаться классическим вопросом: «Кто управляет больницей – врачи или пациенты?»

Как бы ни строились отношения «врачей» и «пациентов» в «заброшенном госпитале», «поликлинике», «рехабе» или «сумасшедшем доме», сконструированных в рамках модной съемки, настоящий вуайерист здесь вынесен за пределы кадра: все делается в угоду ему. Речь, разумеется, идет о зрителе, и представляется необходимым помнить, что не только воображаемый «недуг», отображенный в модной репрезентации (показа, лукбука или съемки), но и подлинная болезнь, подлинное соматическое нарушение человеческого тела всегда были объектами фетишизации и широко распространенными триггерами для вуайеристских практик, позволявших испытать нервное возбуждение на грани страха, – но никогда не подлинный страх, который обрушился бы на наблюдателя, окажись он сам в ситуации того, на кого в этот момент обращен его взор. Достаточно вспомнить популярность широко распространенных в XIX веке экскурсий в психиатрические больницы, страсть далеких от медицины обывателей к посещению анатомических театров, популярность «ярмарочных уродов» и сублимированный, институциализированный, «приличный» сегодняшний интерес к музеям медицины, чтобы понять, что недуг и «патология» сохраняли и сохраняют свою притягательность по множеству разных причин (более подробное обсуждение которых явно выходит за пределы компетенции автора этого эссе) и что мода, с ее гипертрофированной чувствительностью к фетишистскому зрению и фетишистскому восприятию, не может не эксплуатировать этот вкус зрителя к недомоганию духа и тела – особенно если страдание как таковое убирается с глаз долой, подменяясь интересной бледностью и возможностью ездить на велосипеде по рекреационной комнате сумасшедшего дома.

Иными словами, «больница», судя по всему, оказывается столь популярной декорацией для модной съемки, поскольку позволяет крайне выгодно разыграть сразу три карты: во-первых, поставить модные вещи в насыщенный смыслами, вызывающий немедленный эмоциональный отклик богатый контекст; во-вторых – подвергнуть эксплуатации вуайеристские и фетишистские наклонности зрителя вне зависимости от специфики его вкусов в этой конкретной области; и наконец, в-третьих – зачастую дать авторам съемок возможность продемонстрировать свою готовность работать с «серьезными» темами. Однако именно то, что делает «больничные» съемки, лукбуки и показы пригодными для использования в рамках модного контекста, – то есть репрезентация болезни как «недуга», полученного путем вычитания из заболевания страданий и гипертрофированного подчеркивания вторичных выгод, – неминуемо приводит к неприятным последствиям: о каком бы заболевании ни говорила модным языком модная съемка, тривиализация, глорификация и закрепление поверхностных стереотипов становятся неминуемыми последствиями этого разговора. Принцип «будоражить, но не пугать» в этом контексте является чистейшим продолжением принципа «недуг, но не болезнь». Как «недуг» представляет собой набор вторичных выгод, которые могла бы дать больному подлинная болезнь, так нервный трепет «взбудораженного» зрителя представляет собой набор вторичных выгод, которые ему могло бы дать переживание подлинного страха перед реалистичной сценой, в которой больная умирает от туберкулеза или пациент страдает, скованный смирительной рубашкой, в мягком боксе психиатрической лечебницы: наблюдение за чужим экстремальным опытом, обнаружение болезненной красоты в страдании, возможность сопереживания и сочувствия, шанс заглянуть в крайне приватный момент жизни другого человека, и все это – без страха, без боли, без собственного страдания.

Вагинальный трикотаж и ажурные балаклавы: трансгрессия в дизайне вязаных вещей

«Теория моды: одежда, тело, культура». 2015. № 37

«…Скорее всего, внимание интернет-общественности было захвачено откровенной концептуальной несовместимостью вязания и вагины – но, судя по всему, ярость большинства комментаторов вызвала совсем другая часть моего тела: лицо. Они были откровенно возмущены тем фактом, что я посмела поступить со своим телом странным и омерзительным, на их взгляд, образом, безо всякого видимого стыда».

В статье, написанной для The Guardian, Кейси Дженкинс, художница-перформансистка и автор одного из самых известных и радикальных вязальных проектов, говорит, что надеялась «создать произведение, которое рассказывает о способности личности прокладывать свой собственный путь вопреки ожиданиям общества»[1]. На протяжении двадцати восьми дней Дженкинс вязала шарф из лицевых петель, ежедневно размещая новый клубок пряжи у себя во влагалище. В статье Дженкинс утверждает, что ее надежды оправдались с лихвой, и рассказывает, какой шквал оскорблений, критики, требований прекратить проект и подвергнуть художницу психиатрической экспертизе и других проявлений недовольства ей пришлось вынести в ходе работы над проектом. Среди причин столь бурной и негативной реакции Дженкинс называет привычку общества подвергать остракизму любую женщину, позволившую себе оказаться на виду, – и уж тем более женщину, демонстрирующую себя «в непривлекательном или неприятном виде». Однако Дженкинс ничего не говорит о еще одной возможной причине острой реакции на ее проект: он, возможно, покушается на специфические образы вязания, вяжущей женщины и вязаной вещи – образы, попытки пересмотра которых вызывают определенное общественное сопротивление даже в гораздо менее радикальных ситуациях. Именно устойчивость, культурная нагруженность и специфическая аура этих образов ведут, по всей видимости, к тому, что многие попытки «трикотажной трансгрессии», совершаемые профессиональными дизайнерами или вязальщицами-любительницами и восхваляемые критиками, вызывают отторжение у «непрофессиональных» зрителей.

А. Флакер предлагал использовать термин «вызов» для обозначения «жеста… рассчитанного на изменение эстетических навыков воспринимающего», а термин «провокация» – для того чтобы подчеркнуть «усиленную интенционность жеста», «подстрекательство в направлении эстетической переоценки мира»[2]. В этом тексте речь пойдет о том роде трансгрессии (понимаемой как нарушение привычного обывателю порядка вещей), которая оказывается результатом сознательного (насколько об этом может судить наблюдатель) вызова и сознательной провокации со стороны дизайнера и/или художницы, использующих техники вязания; за редким исключением рассматриваться будут вязаные объекты, созданные вручную – крючком, спицами или при помощи других инструментов. Разговор о трансгрессивном вязании естественным образом оказывается частью разговора о трансгрессии в создании элементов костюма вообще и трансгрессии в работе с пряжей в частности, однако именно у вязания, особенно у ручного вязания, есть своя, упоминавшаяся выше, специфика, связанная с определенными гендерными и социальными коннотациями. Мы попробуем рассмотреть некоторые из этих коннотаций и связанных с ними ожиданий, и механизмы, используемые художниками и дизайнерами вязаных изделий, чтобы создавать вызывающие, – то есть рассчитанные на изменение «эстетических навыков воспринимающего» – вестиментарные и другие объекты.

Каковы эти эстетические навыки и каков канон восприятия вязания и вязаных вещей? В первую очередь у вязания как такового существует, судя по всему, вполне ригидный образ, сложившийся в XIX и XX веках (более ранняя история вязания может вполне противоречить этому образу[3]). Так, в западных странах вязание воспринимается, по видимости, как занятие в первую очередь женское[4], по большей части свойственное представительницам низшего или нижнего среднего класса, ведущим малоактивный домашний образ жизни. В России к этому восприятию дополняются особые штрихи: с одной стороны, многим вязание памятно в качестве необходимой практики советской эпохи, когда сделанные вручную вещи ценились гораздо ниже, чем товары массового производства, особенно импортные; с другой стороны, поколение, родившееся в Советском Союзе, зачастую вспоминает почти принудительное обучение вязанию, вне зависимости от интересов и способностей девочки (и – в очень редких случаях – мальчика). Таким образом, в России вязание может восприниматься еще и как элемент ушедшей эпохи – и как занятие для людей старшего возраста или определенной социальной страты. Ряд ярких тенденций, возникших на Западе в последние два десятилетия и начавших постепенно менять образ вязания как занятия (например, частые публикации о вяжущих знаменитостях[5] или проекты в жанре «настоящие мужчины тоже вяжут»[6]), в России практически не имеют аналогов или встречают гораздо менее теплый прием – видимо, из‑за исторически обусловленной инерции восприятия. В этой статье речь пойдет в первую очередь о западных тенденциях и западных создателях вязаных проектов – именно потому, что в последние два десятилетия острый интерес к хендмейд-практикам вообще и к вязанию в частности создал исключительно плодородную почву для трансгрессивных экспериментов с материалами, техниками, структурами, смыслами и другими аспектами вещи, подробно описанными ниже.

Можно перечислить целый ряд факторов, предположительно, сыгравших роль в возникновении настоящего бума подобных экспериментов. Так, одним из этих факторов можно считать, собственно, уникальность исторического момента: вязаные вещи все еще нагружены традиционными коннотациями, и эти коннотации все еще памятны и понятны почти любому наблюдателю. Другим фактором может оказаться ускоряющийся процесс растушевывания грани между «профессиональными дизайнерами» и «DIY-любителями»[7]: во-первых, новая коммуникационная ситуация делает почти любой заметный подиумный эксперимент видимым для желающих перенимать, подражать и усовершенствовать вещи по своему, а во-вторых, та же ситуация все чаще позволяет «любителям» не только продавать свои вещи, но и становиться заметными игроками на модном поле, попадая в спектр внимания крупных журналов и влиятельных критиков. Интересно заметить, что сайты любителей вязания могут включать в одну и ту же подборку «для сумасшедшего вдохновения» пэчворк-свитера марки Comme des Garçons, вязаных кровожадных животных Патрисии Уоллер и ставшие привычными детские шапочки с ушками: авторы подборок интуитивно объединяют эти вещи именно по принципу их условной трансгрессивности. Третьим фактором может оказаться стремительно расширяющаяся модная среда, создающая новые возможности для не-мейнстримных дизайнеров, в том числе – для дизайнеров, экспериментирующих с трикотажем. Наконец, определенную роль (особенно для вязальщиков-любителей) может играть парадоксальная ситуация: общество, все чаще требующее от своих членов «креативности»[8], вынуждает тех, кто любит вязание как механический процесс, стесняться создавать «стандартные» или «скучные» свитера, шарфы и перчатки (такие признания часто встречаются в профильных сообществах); им приходится искать выкройки ажурной шали из черепов или свитера с совокупляющимися оленями или подключаться к «крафтивистским»[9] проектам. Здесь имеет место интереснейший пример «просачивания сверху вниз»: вещи, которые задумывались их создателями как авангардные и уникальные, начинают не просто носиться, но и воспроизводиться широкими массами.

Наконец, вязаная вещь легко опознается именно как вязаная: прочтение этого смыслового слоя не требует от зрителя дополнительного усилия и не занимает много времени, поэтому любой эксперимент по нарушению привычного восприятия вещи легко производит впечатление даже на тех, кто не знаком с историей костюма, не интересуется модой и не следит за современными тенденциями в вязании. Выделяя привычные «эстетические навыки», связанные у большинства наблюдателей с вязанием и вязаными вещами, можно проследить механизмы, позволяющие художникам и дизайнерам создавать вызывающие и провокационные (в терминах Флакера) объекты.

Одним из таких эстетических навыков может, по видимости, считаться использование «традиционных» материалов для вязания. Соответственно, сильное впечатление производят как вещи, связанные из вполне вестиментарных, но непривычных материалов (истончающаяся до остова мохеровая нить у Кристин Сентенеры (Chrsitine Centenera), кожаная нить в работах Анны Лизы Уинклер (Anna Lisa Winkler)), так и вещи, намеренно создаваемые из проволоки, телефонного кабеля, стекла (дизайнер Кэрол Милн (Carol Milne)), полиэтилена (Кэти Каздан (Cathy Kasdan)), полимерной глины, оптоволокна (гигантские «плюшевые» медведи Дейва Кола), волос (Сандра Баклунд)[10]. Похоже обстоят дела и с привычными обывателю техниками вязки – от уже упоминавшегося использования женского тела вместо корзинки для вязания (Кейси Дженкинс (Casey Jenkins)) до появившихся на страницах Vogue еще в 1969 году шерстяных пальто марки Carosa: пряжа в некоторых местах была не провязана, а просто перехвачена нитками. Каплеобразные объемные элементы, из которых собраны некоторые работы Мерет Готшель (Meret Götschel), или вещи, связанные очень объемными нитками (у дизайнера iamgigantick-nit[11] есть шапки из трех десятков петель), вызывают у зрителя острое чувство нарушения привычного языка вещей. Тот же эффект создается благодаря деконструкции традиционных вязальных узоров: оставаясь неизменными на протяжении тысячелетий и потому немедленно узнаваемыми, эти узоры провоцируют дискомфорт при любом заметном нарушении. Именно поэтому оказываются интересными технически несложные, но визуально очень впечатляющие свитера Philippe Lim со сбитыми на сторону аранскими орнаментами. Еще одним вполне предсказуемым способом создания провокативной вещи является изменение устоявшихся жаккардных орнаментов: олени на рождественском свитере начинают совокупляться, традиционные цветы заменяются в работах дизайнера Янг Ду (Yang Du) на безумных жирафов, роботов и арбузные корки. Наконец, существуют ожидания, связанные с самим назначением вязаной вещи: традиционно наблюдателя окружает строго определенный и довольно небольшой спектр вязаных предметов. Вязаными могут быть в первую очередь носки, свитера и топы, кардиганы, шапки, шарфы и варежки. Сам факт создания в трикотажной технике вещей, обычно отшиваемых другим способом, например мужских брюк, оказывается трансгрессивным и зачастую некомфортным для наблюдателя. Однако важно понимать, что причина этого дискомфорта оказывается двойной: необычные техники, орнаменты, формы и материалы играют лишь вспомогательную роль, благодаря им изменяются облик и смысл самой вещи, нарушаются более значимые и весомые эстетические привычки зрителя.

Так, одной из самых важных «смысловых привычек», связанных с вязаными вещами, для зрителя оказывается привычка ассоциировать такие вещи с неагрессивным, мягким обликом носителя. Намеренный вызывающий контраст с этим привычным обликом вызывают вязаная черно-белая бандана, изображающая нижнюю половину черепа, свитера с вывязанными на них жаккардовыми позвоночником и грудной клеткой, балаклавы, изображающие голову дьявола[12], кардиганы с вываливающимися между пуговицами вязаными внутренними органами, устрашающие вязаные маски в виде звериных морд и так далее[13]. В некотором смысле именно эту привычку видеть вязаное как «безопасное» эксплуатировал Дейв Коль, связавший шарф двумя заряженными пистолетами. Другой тип эксплуатации той же привычки – доведение «безопасности» и «уютности» вещи до абсурда: именно так функционируют вязаные коконы, оставляющие открытыми только ступни и ладони и закрывающие голову капюшоном с небольшим отверстием для лица; похоже устроены многочисленные «цельнотельные свитера» (full-body sweater) – взрослые вязаные ползунки, совмещенные с балаклавой.

Еще одна привычка восприятия, близкая к описанной, – это восприятие традиционных вязанных вещей и их носителей как консервативных. Эту привычку эксплуатируют ради получения шокового эффекта дизайнеры вязаного эротического белья (таковы связанные крючком полупрозрачные мохеровые трусики со свисающими нитками, создающими эффект исключительной хрупкости вещи, марки Strumpet & Pink), BDSM-костюмов (Агата Олек), мужских трусов с чехлом для пениса в виде слоновьего хобота или огурца (марка Warm Presents). От той же традиции восприятия, но другим способом, отталкивается художница Лиза Энн Ауэрбах (Lisa Ann Auerbach) – на ее свитерах среди стандартных жаккардовых узоров вывязана надпись Keep Abortion Legal. Интересно, что работы Ауэрбах – хороший пример эстетического вызова, построенного на нарушении еще одной наблюдательской привычки: привычки видеть вяжущую женщину консервативной домашней матроной.

Примером другой категории трансгрессивных приемов могут служить приемы, опирающиеся на традиционное представление о вязаной вещи как о кропотливо созданной, аккуратной и хрупкой. Здесь главной техникой эстетического вызова оказывается деконструкция: вязаные платья Готье со свисающими, словно выдранными из полотна нитками, вещи Linda Ostermann с таким количеством спущенных петель, что свитер кажется распадающимся на глазах, джемперы Юния Ватанабе, как бы сшитые из расползающихся кусков порезанных разношерстных вязаных вещей, и дырявые вязаные платья Comme des Garçons. Другим способом от той же привычки видеть вязаное как «кропотливое/мастерски сделанное» отталкиваются нарочито примитивные вещи казахского дизайнера Мандарин Нарбаевой, целиком связанные грубой «резинкой».

Список эстетических навыков, связанных у обывателя с вязаными вещами, можно продолжать, иллюстрируя его бесчисленными примерами эксплуатации этих навыков дизайнерами, стремящимися выйти за пределы привычных форматов. Скажем, вязаное часто воспринимается как «неофициальное» – этот навык подвергают испытаниям создательница розового вечернего платья свободной вязки Джемма Сайкс (Jemma Sykes), запустившая тренд вязаных спортивных шапок с вуалями марка Chanel и дизайнер Дерек Лэм (Derek Lam), демонстрирующий вечерние образы с вязаными джемперами и летящими длинными юбками (отдельно следует отметить вязаное свадебное платье-кокон, созданное Ивом Сен-Лораном в 1965 году и эксплуатирующее среди прочего такие навыки восприятия, как «вязаное – значит уютное/безопасное»). Еще одна граница, которую легко переступать, – восприятие вязаных вещей как мягких и гибких: Джон Роша (John Rocha) создает намертво зафиксированные трикотажные платья с жестким подолом, а Сандра Баклунд – жесткие архитектурные конструкции на твердой обвязанной основе. Анализируя тексты модных журналов, пресс-релизы модных коллекций, форумы вязальщиков, социальные опросы и другие источники, можно расширять список эстетических навыков, связанных с восприятием вязаных вещей, – и техник, методов и подходов, которые дизайнеры используют для испытания каждого из этих навыков на прочность. Однако представляется важным постоянно помнить, что и здесь имеет место типичная для множества культурных процессов последовательность «трансгрессия – легитимация – норма». Тонкие свитера, выглядевшие в 1950‑х годах вызывающе и дерзко, сейчас воспринимаются как совершенно консервативные; непристойные вязаные купальники, которые Жан Пату создавал в конце 1930‑х годов, кажутся сегодня совершенно приемлемыми и едва ли не наивными; дырявые гранжевые свитера Comme des Garçons в 2015 году представляются наскучившим мейнстримом, вязаные ушки перекочевали с самодельных хипстерских шапок в большинство коллекций массмаркета, прокрашивание акрилом вязаных узоров, появившееся на подиумах в 2013 году, за два года успело надоесть даже самым неторопливым любителям DIY. Те же факторы, которые служат быстрому распространению дерзких художественных идей (насыщенная и прозрачная коммуникационная среда, ризоматичность модного процесса, в котором всем находится место, размывание границы между профессионалами и любителями и так далее), служат и их быстрому отмиранию, и в первую очередь мы все больше отвыкаем от представлений о том, что вязание бывает «традиционным» – «женским», «скучным», «уютным», «безопасным». С потерей этого комплекса смыслов станет неэффективным и прежний набор приемов, обеспечивавший легкость трансгрессии, нарушения привычного восприятия вещей. Остается терпеливо ждать момента, когда станет ясно, какой набор кодов возникнет на прежнем месте и какие правила дизайнерам трикотажа будет необходимо нарушать, чтобы добиться провокационного эффекта.

«Стыдно, как во сне». «Уместность» костюма: субъективная тревога и поиск объективных факторов

«Теория моды: одежда, тело, культура». 2012. № 23

«…Они все разговаривали друг с другом, смеялись, даже те, кто видел друг друга первый раз, – могли подойти и сказать: „Привет! Ну, ты как?“… Я знала, что ко мне за весь вечер так никто и не подойдет, – и была права».

Этот монолог моей собеседницы относится к ее походу в довольно демократичный московский клуб, где она ни разу не бывала до этого. В клуб ее позвала подруга, сказав, что там соберутся «самые культурные люди Москвы» – по поводу дня рождения некоторого либерального культурного издания. Моя молодая собеседница, юрист по образованию, выбрала для похода темно-лиловое коктейльное платье с широкой юбкой и открытыми плечами, клатч и туфли на небольшом («не выше пяти сантиметров») каблуке; она завила волосы и собрала их в высокую прическу с броской заколкой. Остальные гости клуба (более ста пятидесяти человек) были одеты преимущественно в черное и серое, в стиле, который автор этой статьи, тоже присутствовавшая на мероприятии (с моей собеседницей мы познакомились много позже), назвала бы «богемный casual». Моя будущая собеседница, по ее словам, была в ярости от того, что подруга не предупредила ее о дресс-коде, и уехала, как только до нее добралось по пробкам немедленно вызванное такси. Подруга впоследствии оправдывалась тем, что «никакого дресс-кода там вообще не было». По признанию моей собеседницы, даже после того, как она распустила волосы, «ей было стыдно, как во сне».

Отбирая затравочную историю для того, чтобы начать ею это эссе, я оказалась перед довольно мучительным выбором из‑за богатства материала, оказавшегося в моих руках: в течение примерно полугода я расспросила около трехсот человек, мужчин и женщин, о ситуациях, когда они, на их собственный взгляд, были «неуместно одеты». Каждую вторую историю (если не любые две из трех) можно было использовать в начале этой статьи ради того, чтобы создать опору для дальнейшего разговора о субъективной тревоге (граничащей с фрустрацией) касательно «уместности» и «неуместности» той или иной одежды в тех или иных социальных ситуациях. В этих разговорах я намеренно не ограничивала собеседников формальными жесткими рамками, стараясь подчеркнуть лишь то, что речь идет не о физическом «неудобстве» («менять колесо в белом костюме и на каблуках»), а именно об ощущении собственной (или чужой – об этом отдельный разговор) «неуместности», этакого социального дискомфорта. Меня интересовали в первую очередь механизмы возникновения этого дискомфорта; его составляющие; стратегии поведения при его появлении; наконец, инструменты, используемые при вербализации этого опыта, – чтобы, в конце концов, сделать попытку формулирования некоторой важной особенности нашей нынешней «костюмной» реальности и ее восприятия – особенности, которую я назвала бы «фрустрирующим субъективизмом». Для ее понимания мне кажется важным описать то, какого масштаба тревогу, стресс, а иногда и длительную травму может нанести переживание «костюмной неуместности».

«Мяла рубашку, глотая ядовитые слезы»: масштаб дискомфорта и субъективность переживания

«…Один раз была хронически недоодета – по целому ряду причин случайно и неумолимо оказалась на пафосной вечеринке (слева идет показ моднейшего дизайнера, справа за столиком выпивают голливудские звезды, а между ними кипит тусовка из золотой молодежи Рима). А на мне старенькие растянутые джинсы, застиранная футболка и чуть ли не кеды на ногах (потому как собиралась, скажем, мусор выносить) – вместо сияющих платьев и почти обязательного каблука. Выпила текилы, пошла в туалет и там минут пятнадцать, со слезами, переживала унижение».

Безусловно, наши реакции на те или иные переживания, связанные с костюмом, – вещь глубоко индивидуальная, часто зависящая от нашего собственного внутреннего устройства. Однако при разговоре о стрессе, причиняемом субъективным переживанием «неуместности» собственного костюма, на первый план выходит именно субъективность происходящего: фактически мы говорим о ситуациях, в которых взрослый человек переживает огромный стресс – страх, боль, обиду, тревогу, удар по самооценке и так далее – при полном отсутствии формальных внешних факторов. Моя собеседница в коктейльном платье не могла припомнить ни одного косого взгляда, тем более – ни одного сделанного ей замечания по поводу ее костюма; в качестве внешнего воздействия она могла назвать разве что ощущение своего аутсайдерства (которое, вполне возможно, объяснялось тем, что остальные участники события были знакомы между собой или связаны общими интересами). Ни о каких «входящих» не говорят ни участница римской вечеринки, ни девушка, признавшаяся, что «явилась вся чистенькая, в дорогой белой рубашке, на концерт, где все оказались в мятых футболках и кедах. Ушла в туалет и там мяла несчастную рубашку со слезами на глазах».

Другие мои собеседники говорят о том, что при воспоминании, скажем, о (вынужденном – это подчеркивается) приходе в свитере и джинсах в театр, где все оказались «прилично одетыми», у них «до сих пор дрожат руки». Еще один участник опроса рассказывает: «Однажды мне позвонил знакомый и попросил сыграть вместо их заболевшего товарища на телевизионной записи ЧГК (НЕ на первом канале…), поскольку я в свое время с их командой тоже года полтора-два тренировался. Я туда пришел в строгом костюме с галстуком, а они все были в джинсах да футболках на босы кеды. Слава богу, заболевший мен в последнюю минутку резко поправился и прибежал, и под камеры меня не выпустили… Но для меня все равно это был какой-то невероятной эмоциональной силы цедзип». Видимо, в противном случае его выпустили бы «под камеры» – то есть никакого формального нарушения молодой человек не совершал и никаких замечаний по поводу своего вида не получил. «Все говорили мне, какое у меня красивое платье, а я чувствовала себя разряженной идиоткой. Этот вечер полностью испортила себе и своему мужу». Зеркальный опрос – о том, что окружающие (или сам собеседник) делают, если кто-то рядом одет неуместно, – подтверждает, что присутствующие ограничиваются осуждением «про себя»; постоянный рефрен – «а этот человек даже не заметил, что с ним что-то не так».

Мне видится, что именно сочетание субъективности переживания и остроты этого переживания (до слез, до необходимости покинуть помещение при первой же возможности) делает рассмотрение ощущения «костюмной неуместности» потенциально полезным инструментом, помогающим нам понять механизмы построения и прочтения идентичности через одежду в эпоху распада, смещения и постоянной текучести костюмных кодов.

«Она себя в зеркало видела?»: константы и переменные

Для того чтобы говорить об устройстве «костюмного дискомфорта», будет, видимо, целесообразно рассмотреть механизмы оценки «уместности» того или иного костюма тем или иным социальным ситуациям.

Субъективный психологический механизм проекций, всегда лежавший в основе распознавания и декодирования костюмных сигналов в социальных ситуациях, дает, по-видимому, естественные сбои в эпоху распада жестких кодов. Процесс этого распада, начавшийся в 1960‑х годах и резко обострившийся в 1990‑х, когда среди прочего деконструкции подвергся даже архаичный институт повседневного делового костюма, повлек за собой естественное обострение у обывателя тревоги по поводу собственного умения «соответствовать» той или иной ситуации. По мере расширения допустимых вариантов костюма для любой социальной ситуации – от рабочей до пляжной – обыватель оказался в сложном, двойственном положении: у него есть острое ощущение, что коды расшатались – но не исчезли; иными словами – в каждой ситуации стало допустимо многое – но не все. Однако попытки формализации того, где проходит граница «допустимого» и «недопустимого» (как в частных беседах, так, скажем, и в глянцевых журналах или учебниках по стилю), либо требуют постоянного разветвления опций (в реальности практически бесконечных), либо с удовольствием включают в себя своего рода защитный балласт: утверждение, что «в конце концов, главное – это чувствовать себя комфортно», призыв «не бояться игнорировать правила и быть индивидуальностью» или заявление, что «можно пойти наперекор правилами и самой стать иконой стиля». Иными словами, попытки однозначной формализации повседневных костюмных кодов и норм в современном обществе (заслуживающие, безусловно, отдельного исследования, особенно – в России) обычно обречены на предсказуемый провал. В результате обыватель оказывается в сложнейшей ситуации отсутствия любых объективных ориентиров, помогающих принимать решения касательно собственной одежды. Эти решения, таким образом, отходят полностью в область субъективного (в ходе моего исследования мне довелось поговорить с двумя дамами сразу по окончании спектакля в одном из столичных театров; одна дама была во вполне сдержанном платье, с макияжем, укладкой, театральной сумочкой; она, по ее словам, чувствовала себя «слишком разодетой», другая – в джинсах, свитере, балетках – извинялась передо мной за то, что одета «не по-театральному»). Казавшаяся когда-то вечной шкала «игры по правилам – игры вопреки правилам» (и привязанная к ней шкала «конформное – индивидуальное») перестает служить таким ориентиром: так, сама попытка опираться на жесткий свод правил ставит тебя в невыгодную позицию, делая «архаичным» или «зажатым» (так, упоминавшийся выше игрок в ЧГК выражает в продолжении разговора свое недоумение по поводу того, что «в телевизор» в принципе можно явиться не в костюме и галстуке; в то же время попытка «дерзкого» костюма (скажем, приход на университетский экзамен «в готическом прикиде») сама по себе воспринимается как скучная и слишком откровенно-эпатажная («мне все-таки было не по себе, а экзаменатору, кажется, просто наплевать»).

В этой ситуации обывателем делается естественная попытка нащупать некоторые константы, способные если и не заменить собой своды правил, то хотя бы способствовать избежанию тех или иных фрустрирующих ошибок в одежде. Естественным образом, такие константы обычно оказываются лежащими в области эстетики, а не этикета. В частности, едва ли не беспроигрышным ориентиром (или, по крайней мере, опорным элементом психологических систем защиты) считается соответствие костюма внешности («Может быть, в театр и надо носить все блестящее и обтягивающее, но я не понимаю – она вообще видела себя в зеркале со своими попой и животом?») – то есть его способность приближать конкретного носителя к пусть и субъективно понятому, но, по крайней мере, внеситуационному идеалу красоты. Другим таким ориентиром служит «гармоничность» – опять же, безусловно, понятая субъективно: приемлемые сочетания цветов, «классические» силуэты (зачастую понимаемые как силуэты, означавшие соответствие гендерным идеалам в период до нынешней эпохи интенсивного распада кодов – то есть в период конца 1950‑х годов: «песочные часы» – для женщин, «перевернутый треугольник» – для мужчин). Именно эти, по определению субъективные эстетические критерии, в данный момент, насколько можно судить, кажутся обывателям более объективными, чем исчезнувшие внятные своды писаных или неписаных социальных правил: «Даже при том что это был билет в VIP и все сидели в мехах и бриллиантах, я себя уговаривала, что по крайней мере я одета к лицу, а такой наряд, как у них, мне все равно не по зубам». Другая моя собеседница подчеркивала, что намеренно одевается всегда в черное и серое, потому что «это значит, что я никогда не ошибусь с модными цветами или с сочетаниями вне зависимости от ситуации».

«Болван, старательно подготовленный»: как переживается «неуместность»?

Первое ощущение, которое возникает в момент осознания «неуместности» собственного костюма, обычно связывают с «небезопасностью». При ближайшем рассмотрении речь, естественно, почти всегда идет о риске быть «неправильно понятым» – но варианты называемой «неправильности» оказываются очень разными. Один вариант – опасность привлечь нежелательное внимание, особенно – в местах, где это внимание может быть выражено нежелательным способом: в незнакомой компании, в ночном клубе (это опасение часто выражают женщины, рассказывая о ситуациях, в которых они оказались одетыми «слишком сексуально». Так, одна респондентка описывала ситуацию, в которой «сразу захотела уйти, но ждала подругу, которая не хотела бросать там своего молодого человека. Ко мне подошел мужчина и вежливо спросил, не скучаю ли я. Я сказала: „Что вы подваливаете ко мне, я что, похожа на проститутку?!“ До сих пор не понимаю, как это вырвалось у меня изо рта»). Второе – быть неправильно понятым во время прямой коммуникации с людьми, иногда даже знакомыми: «Я не понимаю, кем они меня считают в этом костюме; у меня нет способа понять, слышат они, что я им говорю, – или просто думают, что я мудак в галстуке бабочкой». Еще одним очень часто упоминаемым переживанием оказывается боязнь «быть осмеянным»: от обычного «у меня было чувство, что надо мной все смеются» – до «мне бы в лицо никто не засмеялся, потому что я занимался тогда боксом, но я не сомневаюсь, что за спиной у меня повеселились всласть» (молодой человек, пришедший на футбольный матч в белом пиджаке). Следующим по частоте упоминаний оказывается опасение быть принятым за человека, который «не знает, как надо» – то есть не знаком с дресс-кодом; термины, употребляющиеся в описании, очень разнообразны – от «деревенщины» до «компьютерного задрота», но, так или иначе, речь здесь идет о человеке, не привыкшем общаться в приличном обществе, не обладающем светским опытом и не понимающим моду. Примерно с той же частотой упоминается страх выглядеть бедным – причем, что интересно, вне зависимости от того, в какую именно сторону костюм респондента отличается от костюма окружающих. Можно сравнить две истории: «Была приглашена на венчание и затем празднование оного. Оделась соответственно посещению церкви (длинная черная юбка, светлая водолазка, платок), совершенно упустив из виду, что это все же праздник и надо выглядеть нарядной. И в церкви, и на празднике чувствовала себя „бедной родственницей“» – и: «Приперлась на каблуках, брильянтовые серьги, хороший браслет, платье, – а там все пьют пиво, парни вообще в кепках. Чувствовала себя нищенкой, которая надела „все лучшее сразу“». И наконец, часто упоминается очень интересное и менее очевидное опасение быть принятым за человека, который «слишком старается»: «во всех случаях не хочется выглядеть именно тем болваном, который старательно готовится к чему-нибудь»; «я пришла накрашенная, с тональным кремом и на танкетках, единственная из всех гостей. Было очень стыдно, что видно, как я старалась». Кажется, по своей сути это переживание близко к опасению быть «разгаданным» в качестве человека, который не уверен в себе и слишком старается хорошо выглядеть.

Однако как бы ни описывались конкретный механизм и конкретное чувство дискомфорта, из которого складывается ощущение собственной «неуместности», стороннему наблюдателю трудно удержаться от впечатления, что речь каждый раз идет о субъективном механизме проекций, служащем по большому счету единственной оценочной и самооценочной системой в ситуации, когда обыватель почти не может одеться «правильно» в незнакомой социальной ситуации. Большинство моих респондентов, рассказав о своей «неуместности», были поставлены мной перед вопросом: «А как следовало одеться»? – предлагали в качестве ответа готовый наряд кого-нибудь из присутствовавших в той же ситуации, но немедленно признавались, что «лично мне это не пошло бы» или «я в этом чувствовал бы себя глупо». За редчайшими исключениями следующий шаг – то есть переход к формулированию правил «Как надо одеваться в такой ситуации» – не удавался, поскольку немедленно вводились оговорки: «но при этом сохранять индивидуальность», «но все-таки быть самим собой». Несколько раз респондент приходил к тому, что предпочел бы больше не попадать в описанную им социальную ситуацию только потому, что не мог вывести для себя правила костюмного соответствия, которые не противоречили бы его собственным вкусам или его установкам касательно того, что «идет» или «не идет» ему лично. При отсутствии четкого свода правил, соответствие которому могло бы служить ему психологической защитой, респондент отказывался полагаться на свои субъективные суждения в вопросе саморепрезентации.

Возможно, здесь важно подчеркнуть сказанное тем, с какой частотой мои респонденты использовали сравнения, связанные с детскими или подростковыми переживаниями – то есть переживаниями, относящимися к периоду полного или значительного отсутствия контроля над собственным костюмом: «похожее было со мной только в первом классе, когда мама настаивала, чтобы на физкультуру я ходил в шерстяных гамашах»; «так бывало в детстве, когда я стеснялась и ненавидела гадость, которую мама мне покупала». Заново переживаемое ощущение бесконтрольности и беспомощности перед невозможностью соблюсти неписаные (на этот раз) правила, возможно, и доводило этих взрослых людей до фрустрации – и даже до слез.

«Что я сделал не так?»

Описание своих и чужих ошибок

Когда люди описывают ситуации неуместности собственного или чужого костюма, в ход исключительно часто идут двухступенчатые конструкции: сперва «неуместно одетый» человек сравнивается с остальными присутствующими, а потом делается попытка указать на соотношение неудачного костюма и некоторого подразумевающегося свода правил, этим костюмом нарушенных. Однако в ходе этих описаний возникает исключительно интересное несоответствие: когда человек говорит о себе, он настаивает на том, что оказался в описываемой ситуации внезапно; что не знал, куда его пригласили знакомые; что был введен в заблуждение описанием заведения в интернете, – иными словами, что несоответствие возникло не в силу незнания им «правил», а в силу неосведомленности о том, какие именно правила будут задействованы. Иногда респонденты даже заявляют, что они-то как раз пришли одетыми по правилам – это остальные совершили ошибку: «Как-то раз пришла на свадьбу и оказалась одетой лучше всех, включая и невесту»; «На первое занятие классической хореографией (для взрослых, с разным уровнем подготовки) я оделась „как положено“ – в черный облегающий комбинезон и балетки. Остальные там были кто в чем – в растянутых штанах и футболках, в шортах, в спортивных трусах и майках-алкоголичках, в толстых одеждах „чтобы худеть“ и т. д. Поскольку все, кроме меня, оделись по правилу „не как на балет“, а я, как дура, вырядилась, то неуместно одета была все-таки я» (ср. предшествовавший рассказ о том, что нельзя ходить в телевизор не в костюме). Однако при оценке ошибок другого человека, неуместно одетого в обществе, большинство респондентов почти однозначно склоняются к мысли, что этот человек «не понимает, как одеваться в такие места», «не видит себя со стороны», «не имеет элементарного воспитания» – и так далее. Было бы легко списать это несоответствие на обычную человеческую привычку относиться к другим строже, чем к себе, – но в данном случае ситуация кажется более интересной: отсутствие правил – обоюдоострое оружие, и ситуация, когда ты интуитивно угадываешь их, кажется тебе совершенно очевидной, – хотя формализовать ее, как показывает опыт моих респондентов, ничуть не легче, чем ситуацию, в которой им не повезло.

Неудивительно, что с наибольшей остротой переживаются ситуации, в которых человек полагает, что должен был бы соответствовать некоторому дресс-коду – и не сумел этого проделать. Оставляя в стороне сюжеты, касающиеся чрезмерной обнаженности (с их спецификой, уходящей далеко за пределы обсуждения вопросов костюмного переживания), самыми болезненными оказываются ситуации несоответствия там, где, казалось бы, правила сколько-нибудь сохранены: см. примеры с занятиями балетом или с походами в театр; ср. также: «Когда женщина приходит в музей – в заведение культуры! – с голым животом, мне хочется взять ее за руку и сказать: „Выйди вон!“» – очевидно, подразумевается, что для посещения заведений культуры существуют некие четкие правила, которых этот человек не понимает. Очень много описываемых ситуаций связано с работой и присутствием на рабочем месте: здесь сильнее всего ощущается фрустрация, вызванная сочетанием распада кодов, памяти о них и существования (все-таки) определенных рамок, пусть и относительно размытых. Поскольку размывание и разрушение кодов проходило в этой области по нескольким линиям сразу (конформное – индивидуальное, гендерно-специфическое – гендерно-нейтральное, стандартное – произвольное, официальное – комфортное и прочее), ощущение «нарушения» могут вызывать не только относительно предсказуемые вещи («Работаю в русском офисе западной компании, стиль одежды – свободный, к молодому человеку, который принес из дома пледик и любит сидеть в нем, укутавшись, уже давно привыкла, правда, поначалу пугалась, уж очень пледик был похож на мой домашний банный халат. Но вот теперь очень смущает девочка, которая из дома принесла розовые плюшевые тапочки. Все умиляются – Светочка, какие у тебя славные тапочки, а у меня язык не поворачивается похвалить. Думаю, все дело в том, что девочка одевается почти классически, блузочки, зауженные юбочки, к которым каблучок так и просится… Мне было бы значительно легче, если бы Светочка не останавливалась на тапочках и натянула бы вдобавок домашнюю фуфайку»), но и более тонкие несоответствия: «Немного отталкивает вид бухгалтера банка в мини-юбке и блузе с рюшами». Однако если в первой ситуации довольно просто определить, какое «правило» нарушается, то понять, что неправильно в блузке с рюшами, надетой на бухгалтера, сложнее – скорее, речь здесь идет о несоответствии стереотипу «серьезного человека», долгое время служившему основой делового дресс-кода.

Сравнительно близко к ситуациям, когда «неуместность» вызвана нарушением сколько-нибудь устойчивых правил, лежат ситуации, когда человек чувствует себя «переодетым» (англ. overdressed) или «недоодетым» (англ. underdressed) – то есть неверно оценившим не только костюмные законы, но и модальность одежды. Обе ситуации очень болезненны еще и потому, что зачастую человек опасается трактовок, связанных не с его социальными навыками и знаниями, а с его материальным благосостоянием. В частности, «недоодетость», по мнению такого человека, может быть истолкована как признак бедности («Я выглядела так, как будто мне нечего надеть, – и это при том, что у меня дома три сумки, за которые можно было купить половину этого ресторана»), а «переодетость» – как желание продемонстрировать свой достаток, пустить пыль в глаза («Мне со своим „вюиттоном“ хотелось сквозь землю провалиться») – или, наоборот, как желание небогатого человека показать, что у него тоже есть деньги («Они были увешаны, как елки, а я пришла в шубке, потому что всегда мерзну. И в гардеробе мой одноклассник, с которым мы десять лет не виделись, подошел ко мне и сказал с таким мерзким смешком: „Тоже богатая, да?“ Меня до сих пор передергивает»). Естественно, эта тревога только усиливается, когда у респондента возникает ощущение реального классового несоответствия, а не только «костюмной ошибки». Однако в этих ситуациях присутствует еще один важный оттенок: и респонденты, которые чувствовали себя «переодетыми», и респонденты, которые ощущали себя «недоодетыми», однозначно заявляли, что всем остальным присутствующим их одежда – соответственно нарядная или, наоборот, скромная – позволяла в то же самое время чувствовать себя уверенно. Эта уверенность в том, что остальным – то есть попавшим в струю – было «хорошо» только из‑за их правильного костюма, еще раз, возможно, подчеркивает и субъективность, и проективность подобного переживания.

Еще один тип болезненных переживаний, связанных с неуместностью собственного костюма, имеет отношение к интерпретации возрастных правил. При этом ситуация, когда респондент оказался слишком «взросло» (или слишком «молодо») одет среди людей, действительно принадлежащих к другой возрастной группе, может быть болезненной, но в меру, – просто потому, что свое отличие он может, в конце концов, объяснить себе объективными обстоятельствами (и надеяться на такое же объективное понимание со стороны других): «По поводу награждения была масса вариантов, даже в спонсорском салоне вечерние платья мерили, но закончилось все банальной пати в ночном клубе. Во-первых, я была всех старше лет на десять. Во-вторых, было бы достаточно во-первых, но я решила пойти в вечернем платье и с прической, это мне как-то показалось уместно после тех примерок в салоне. Ну, все оказались в рваных джинсах и майках. Мне было ОЧЕНЬ неудобно. Ну просто очень. Редко я себя чувствовала такой дурой, хотелось немедленно сбежать. <…> В общем, мы там слегка выпили, слегка потанцевали – и пошли себе восвояси. Особо приятных воспоминаний не осталось, но и от стыда я по ночам не вскрикиваю при этом воспоминании». Гораздо острее переживаются ситуации, на первый взгляд, связанные с возрастным обликом, однако на поверку оказывающиеся все теми же «нарушениями» (по ощущению респондента) все тех же неписаных правил: «Приехал на встречу с одноклассниками так, как обычно прихожу с работы: рубашка, пиджак, галстук я снял. Было человек пятнадцать ребят, все в джинсах, в футболках, неплохих, это видно сразу… Я чувствовал себя старым козлом, хотя мне столько же лет, сколько им, даже на год меньше, чем кому-то». Возможно, к трудностям перехода в «новую зрелость» современного общества следует отнести еще и распад костюмных кодов, отличавшихся когда-то сравнительным единством для представителей одного поколения в одной социальной страте.

Наконец, определенную трудность представляют собой сюжеты, в которых респондент описывает себя как человека, одетого для той или иной ситуации «слишком модно». Трудность эта заключается в том, что респондент здесь, казалось бы, вполне следует внятному набору правил – то есть правилам, диктуемым (в его понимании) текущей модой, – однако само его положение на шкале «модности» оказывается неправильным применительно к данной ситуации, не вписывающимся в ее собственные, доминирующие правила: «…однажды насмотрелся „Сарториалиста“ и решил утром пойти на работу как житель Нью-Йорка: классическая обувь, шорты, черная футболка, безразмерная кофта и кожаная сумка-авоська (ну как-то так мне представляются жители Нью-Йорка :). Пока не вышел из дома, сам себе нравился, но когда дошел до остановки, нравиться перестал. Было вот такое некомфортное чувство, что я как лишний, неуместный…». Здесь далеко не случайно противопоставление западного «Сарториалиста» (модного блога www.thesartorialist.com, созданного нью-йоркским фотографом Скоттом Шуманом) плюс «нью-йоркского» облика – и российской автобусной остановки: ощущение собственной неуместности из‑за чрезмерной модности – нередкая тема в российских разговорах о костюмной неуместности вообще, особенно в случае с респондентами, работающими в глянцевых изданиях, медиа, индустрии развлечений и тому подобном (зеркальным является формат описания некоторых западных ситуаций российскими туристами – «вид итальянцев в театре, в джинсах и мятых шортах и кроссовках, просто испортил нам вечер»). При желании можно было бы создать целую подборку высказываний, заканчивающихся словами: «…И мне пришлось идти в метро»: эти полушутки – «полуужастики» в соответствующей среде нередки. «Ехала со съемок, сломалась машина… Мне казалось, весь вагон смотрел на меня, как на последнюю шлюху»; «Они, наверное, первый раз видели мужчину в шубе в пол»; «Было впечатление, что он сейчас меня пальцем потрогает, чтобы понять, настоящая я или нет». Эти высказывания являются довольно весомыми свидетельствами социального расслоения в российском обществе – расслоения, часто проявляющегося не только в манере одеваться, но и в тревожном отношении представителей разных социальных страт друг к другу. «Надо было, наверное, в метро тулупчик надеть… – Пуховик, пуховик с блестками, как положено!». Попытка респондентов определить для себя «набор правил для поездок в метро», пусть и в шутку, очень четко демонстрирует желание немедленно формализовать любой полученный костюмный опыт, сделать его менее субъективным – пусть и в игровой форме.

«Сами одетые, а ведут себя свиньями»: техники самозащиты в ситуациях «неуместности»

Стратегии, которые выбирает человек, ощущающий неуместность своего костюма, в той или иной ситуации, отличаются вполне впечатляющим разнообразием: от «немедленно спрятаться и при первой возможности уйти» до «вызывающе так и ходить»: «Если у меня плохое настроение – я ухожу или прячусь, а если я на взводе – я, наоборот, делаю вид, что так и надо, могу еще усугубить, хоть цепь от велосипеда себе на шею повесить и быть совсем фриком, всех заводить». Со стратегией «спрятаться» эта крайняя стратегия пересекается в одной важной точке: так или иначе, человек выводит себя из пространства, в котором оценивается его соответствие правилам. Однако подавляющее большинство респондентов предпочитают этим крайним мерам меры менее радикальные, помогающие не выйти за пределы оценочной шкалы, но, так или иначе, скоррелировать свое место на ней, субъективно или (как им кажется) объективно.

Первой и наиболее простой мерой оказываются изменения собственного костюма в пределах моментально возможного: «Чтобы не была видна укладка, повязала на голову шарфик, вышло очень богемно»; «Забрал из гардероба куртку и стал делать вид, что это такой пиджак, пусть и неофициальный»; «Тут же спрятала всю бижутерию в сумку». Здесь – попытка добиться субъективного соответствия, элементарно сделать свой костюм похожим на костюмы/одежду присутствующих. Однако в большинстве случаев этих мер оказывается недостаточно; перед человеком, оказавшимся неуместно одетым, встает крайне важная и постоянно упоминающаяся в обсуждениях дилемма: нужно ли устно коммуницировать данную ситуацию? Нужно ли, иными словами, оправдываться за свой внешний вид – то есть разъяснять свое (на самом деле) умение считывать социальный код и следовать ему, – и если да – то в каких ситуациях? В частности, следует ли самому начинать этот разговор с любым собеседником – или, скажем, включаться в него, только если тебя спрашивают напрямую? Большинство респондентов признаются, что ощущение тревоги у них в этот момент так велико, что удержаться от добровольной коммуникации почти невозможно: «Я считаю нужным всем сказать, что приехала сюда прямо с работы, не успела переодеться… Разговор сразу начинает налаживаться». Здесь опять обостряется конфликт между объективным и субъективным: не имея возможности объективно судить о том, вызывает ли наряд респондентки какие-нибудь негативные чувства, она (пусть всего лишь вербально) выводит себя за пределы шкалы суждений о ее социальных навыках, спасается своего рода бегством. Интересно, что респонденты, которые, по их утверждению, «готовы объясняться, если спросят», не могли привести примеров, когда бы их действительно спрашивали о том, почему они явились на шашлыки в белой рубашке и лакированных ботинках; исключение составляли ситуации, когда комплимент воспринимался как скрытый вопрос или пассивно-агрессивная нападка («Вот какой у нас Саша элегантный»; «Я пришла в платье, то есть не выделялась особо, но наш куратор программы стала мне кричать через десять рядов: „Какая ты сегодня красивая, в платье!“ Мне потом делали комплименты насчет платья, а мне казалось – они издеваются…»). Точно так же респонденты не смогли привести примеров, когда они сами делали бы сознательное замечание «неуместно одетому» человеку, – однако признавались, что бывали рады услышать внятное объяснение; это разряжало обстановку. Впрочем, излишние объяснения или объяснения, для которых собеседник не видел причины, зачастую тоже воспринимались негативно – по схеме «она слишком старается»: «Ненавижу, когда женщина в ответ на комплимент говорит: ой, я надела что попало, вышла вынести мусор и оказалась с вами в ресторане. Я знаю тогда, что она точно три часа провела перед зеркалом».

Естественно, еще более остро, чем вопрос коммуникации с другими, в подобных ситуациях стоит вопрос «коммуникации с собой»: снижения собственной тревоги, избежания еще более нелепой ситуации из‑за скованного или растерянного поведения. Наиболее упоминаемой методикой (хотя о реальной частоте и эффективности ее применения судить невозможно) оказывается обращение к собственному чувству юмора: «Я убедила себя, что все это, в конце концов, не ужасно, а даже смешно»; «В целом было несколько ситуаций, когда следовало бы ощутить некоторое неудобство. То, что его не было, – просто внезапное решение, что это даже весело, а не неудобно». Однако иногда удар по самолюбию оказывается настолько тяжелым, что ироническое остранение не помогает. Тогда зачастую в ход идет своего рода «подмена шкалы»: «проиграв» другим участникам сборища на субъективной шкале «уместное – неуместное», неудачно одетый человек обращается к какой-нибудь объективной шкале, на которой, по его ощущению, может набрать больше очков: «Напоминала себе, что они тут третьи жены, которых могут уволить из постели, стоит им прибавить два кило, а у меня два высших образования»; «Мне было плевать, что на мне винтажное платье из секонд-хенда, – я была одета к р а с и в о»; «Что тут делать? Разве что умное лицо, как у прочих деловых людей, и диктофон наготове, чтобы было видно, что журналист». Разновидностью этой же стратегии оказывается ее инверсия: когда вместо поддержания собственной ценности человек обращается к критике окружающих, – уходя от субъективной темы костюма к каким-нибудь объективным (по его мнению) ценностям: «У этих по-театральному одетых теток зато три раза за отделение звонил телефон»; «Выходят на пляж в купальниках Chanel, а ведут себя как свиньи, прячут шкурки в песок»; «Меня трясет, когда на митинге я вижу двух фиф с макияжем и на шпильках, которые, выворачивая ноги, смотрят на меня, как на гниду, в моих лыжных штанах, – а потом спрашивают у ментов, где тут купить коньяка».

Последняя реплика представляется особенно ценной: собственно, она адресуется к некоторому неуловимому набору правил, который должен бы был относиться к принципиально новой, только возникшей ситуации: к ситуации протестных митингов в России, очень серьезно изменившейся (в том числе в плане современного костюма) за двадцать лет, прошедших с момента предыдущих массовых митингов. Митинги зимы 2011/12 года стали среди прочего новым опытом разрушения костюмных кодов – и попыток формирования кодов новых. Таким же важным опытом оказались массовые протесты, охватившие в 2010–2012 годах значительное число развитых стран. Одним из важных социальных опытов для всех участников антиправительственных митингов стало смешение страт, субкультур, социальных групп в едином пространстве. В России шутки про «норковую революцию» и «митинг испорченных ботинок» перемежались практичными советами по выбору термобелья и страстной риторикой в блогах касательно неуместности дорогих шуб на войне с коррупцией. Эти интуитивные попытки создать «правила одежды для современного протестанта» еще ожидают своего летописца, который, безусловно, должен будет рассматривать 2012 год как крайне значимый не только в жизни России. Скажем, участники движения Occupy Wall Street, израильские протестанты, участники «арабской весны» прямо у нас на глазах решали принципиально новые костюмные задачи в принципиально новой социальной ситуации: ситуации, бесценной с точки зрения потенциального исследователя. Бесценной еще и потому, что вокруг «уместности» и «неуместности» тех или иных решений возникали страстные споры, в которых архаичные системы правил боролись с современными, политические взгляды – с медийными потребностями, вопросы безопасности – с привычкой к индивидуальному самовыражению посредством костюма. На первый взгляд, «правила одежды для революций» – для этих новых, высокомедийных, высококреативных революций – кажутся исключительно инклюзивными: российская ситуация может рассматриваться как особо яркий пример, однако и участники Occupy Wall Street приходили на акции в любой одежде, от маскировочных военных комбинезонов до бальных пачек. Между тем при более пристальном рассмотрении мы заметим, что на самом деле и здесь наблюдалась та же сводящая с ума двойственность, которая так часто вызывает у сегодняшнего обывателя фрустрирующее ощущение неуместности собственного костюма в той или иной ситуации, непонимания, каким этот костюм мог бы быть: с одной стороны, даже в разношерстном движении демонстрантов человек в, скажем, деловом костюме (без явно выраженных элементов иронии), возможно, чувствовал бы себя плохо. С другой стороны – в ответ на вопрос «Что надеть на митинг?» (в Москве, Нью-Йорке, Лондоне, Тель-Авиве) ему непременно сказали бы: «О, что угодно! Главное – чувствуй себя удобно, чувствуй себя самим собой».

Что, конечно, сделало бы ситуацию еще более субъективной – и еще более фрустрирующей.

Кривой в чести: объекты, искажающие тело, и дизайн костюма как социальное искусство

«Теория моды: одежда, тело, культура». 2016. № 40

Одна из популярных разновидностей иллюстраций, объясняющих массам, что такое целлюлит, – табличка под названием «Четыре стадии целлюлита». Каждой стадии соответствует изображение женских бедер и ягодиц, сопровождаемое небольшим пояснением. Первая стадия целлюлита (в некоторых случаях она считается второй, уступая первенство предцеллюлитной стадии) описывается так: целлюлит еще не виден невооруженным глазом, но «при мышечном напряжении или взятии кожи в складку проявляется некоторая неровность поверхности кожи в виде эффекта „апельсиновой кожуры“». На сопутствующей картинке женские руки старательно сжимают кожу совершенно гладкого бедра, чтобы внутри захваченного валика показались едва заметные бугорки[1]: тревожный взгляд зрителя в поисках телесных несовершенств буквально проникает под кожу модели. Та же стратегия проникающего взгляда буквализируется в недавней промокампании солнцезащитного крема NIVEA Sun: участники видео- и фотосъемок в ультрафиолете получают возможность заглянуть под собственную кожу и ужаснуться скрытым от глаза пятнам, веснушкам и родинкам[2]; кампания называется «Какими нас видит солнце».

В сегодняшней культуре чей-то пристальный взгляд – небесный или человеческий, чужой или свой собственный – уже не довольствуется поверхностью тела для того, чтобы сформировать критическое мнение о недостатках: он буквально проникает к нам под кожу. Медиа все чаще говорят о скрытых от взора эстетических недостатках, беспокоящих и требующих коррекции: в обиход широких масс вошли слова «эпидермис», «коллагеновый каркас» и «меланин». Косметические клиники предлагают «диагностику внутренних дефектов кожи»[3]. Огромное количество рекламных изображений буквально подвергает тело прижизненной аутопсии: «нехорошая» кожа снимается с лица, как маска[4], или расступается под воздействием застежки-молнии[5]. Иными словами: общественный взгляд, в середине XX века придвинувшийся к телу вплотную, принявший вглядываться в поры и оценивать волосы у корней, теперь пытается придвинуться к нам еще ближе.

Гипервизуальность и интерес к «неправильному» телу

Возможно, главная причина этого феномена – повышение глобальной видимости каждого человека, его жизнь в неспящем кругу фотокамер. Кажется, частные лица сегодня оказываются сфотографированными бесконечно чаще, чем любая кинозвезда еще двадцать лет назад. Любой из нас может оказаться в кадре где попало и когда попало, в любой момент, в любых обстоятельствах. Случайная поза или неудачное выражение лица оказываются выставленными на всеобщее обозрение в дружеском Facebook или на сайте организаторов какого-нибудь мероприятия. Особое внимание в этой новой визуальности, естественно, уделяется лицу. В прекрасной книге Сьюзан Дж. Винсент «Анатомия моды»[6] последовательно описан механизм, при помощи которого общественный взгляд членит тело на отдельные составляющие, подвергая оценке и исследованию шею, гениталии, руки, лодыжки. Не исключено, что сейчас имеет смысл говорить аналогичным образом об «анатомии лица»: общественный взгляд расчленяет его и пристально анализирует брови, веки, скулы, ресницы, переносицу, губы. Подстегиваемая этим жадным взглядом, пластическая хирургия и косметология бесконечно напоминают потребителю о необходимости борьбы за соответствие жестким эстетическим стандартам (а в некоторой мере – и постоянно меняющимся социальным нормам) – в свою очередь, заставляя взгляд становиться еще более пристальным и жадным, а стандарты – еще более жесткими. Результатом этого бесконечного невротизирующего процесса с обратной положительной связью стало появление в визуальном поле огромного числа медийных образов, связанных с искаженным и искажаемым лицом (и вообще телом), – образов, которые еще тридцать лет назад считались бы уместными исключительно в медицинской литературе или в хоррор-фильмах: страдающее забинтованное лицо со впившимися в него шприцами[7]; лицо, распяленное на прикрепленных к коже нитях; лицо с оттянутой зажимом губой, ощупываемое четырьмя руками в латексных перчатках[8]. Зачастую эти изображения покупаются медиапроектами и прессой в фотобанках, причем одни и те же картинки используются как для иллюстрирования материалов, призывающих с осторожностью относиться к тем или иным косметическим услугам, так и для продвижения самих услуг: острая эмоциональная реакция, которую зритель выдает в ответ на изображение, прекрасно соответствует любой задаче, связанной с информационным воздействием. Возникает замечательный парадокс: ни сторонники разнообразных методов эстетического телесного нормирования, ни их противники (или, по крайней мере, те, кто допускает мысль о сомнительности этой практики) зачастую, кажется, не чувствуют, насколько образы истязаемого тела в публичном визуальном пространстве парадоксальны сами по себе – и находятся за пределами еще недавно существовавшей визуальной нормы.

Норма, гипернорма и трансгрессия: стратегии разговора о «нехорошем» теле

Представляется естественным, что сочетание двух описанных факторов (появление все более жестких, все более детализированных посылов к «нормализации» тела – с одной стороны, и засилье жестких, дискомфортных образов искаженного и мучимого тела в визуальном мейнстриме – с другой) должно было породить целый ряд реактивных художественных высказываний, в том числе со стороны дизайнеров и художников, работающих с костюмом. Возможно, одной из форм такого высказывания становится возродившийся в последнее время интерес моды к образу страдающего, недужного, нестандартного и мучимого тела в целом[9]: от забинтованных моделей Alexander McQueen и моделей, умирающих от отравления мышьяком в фотосъемке Taste of Arsenic журнала The Face[10], до «Волдырного кольца» (The Blister Ring) дизайнера Тиффани Парбс[11] (имитирующего крупный волдырь в основании среднего пальца руки)[12]. Интерес этот может среди прочего принимать две важные формы: работа с подлинно неидеальным с точки зрения жестких стандартов телом (скажем, серьезная и крайне интересная работа дизайнеров над одеждой для людей с инвалидностью – и в том числе над одеждой, которая оказывается художественным высказыванием на тему самой инвалидности, как, скажем, удивительные протезы певицы Виктории Модесты[13]) – и работа с намеренным искажением тела, с целенаправленным нарушением нормы.

Нарушение естественных биологических форм тела может, вполне очевидным образом, само по себе быть частью процесса по его социальному нормированию – идет ли речь о корсете, воротнике-жернове (меняющем осанку, пластику и мимику того, кто его носит) или каблуках-шпильках (радикально влияющих на походку и контур тела). Если говорить о стратегиях «денормализирующего» художественного высказывания, то одной из таких стратегий может быть именно доведение нормы до парадокса, гиперболизация ad absurdum: скажем, огромные клоунские губы моделей на показе Alexander McQueen Ready-to-Wear 2009/10[14] доводили до отталкивающего результата гонку за модной большегубостью. Стратегии гиперболизации нормы можно, естественным образом, противопоставить более прямолинейный художественный метод: намеренное создание образов «нехорошего», «неправильного» тела, работа наперекор нормирующим эстетическим предписаниям. Тонким примером такой работы представляется один из объектов Наоми Филмер – стеклянный шар, надеваемый на локоть модели и заставляющий ее всегда стоять в согбенной, старческой, «больной» позе[15]. С нарушением норм позирования и осанки работает и дизайнер Анели Гросс: ее коллекция «Дефекты»[16] (Defects) составлена из объектов, структурно напоминающих экзопротезы и медицинские корсеты, но функционально вынуждающих носителя сутулиться, горбиться, лежать в позе эмбриона или заваливаться на бок: здесь зрителю откровенно предлагается крайне некомфортная возможность почувствовать себя в роли человека, которому навязана инвалидность. Тактически близкой к работам Гросс оказывается знаменитая коллекция Рей Кавакубо Body Meets Dress, Dress Meets Body[17] для Commes des Garçons: здесь тела моделей намеренно искажаются с помощью подложенных горбов, отвисших ватных грудей и деформирующих наростов. Так или иначе, эти и другие работы, направленные на искажение тела, против его нормирования, демонстрируют нам, по всей видимости, потребность в художественном высказывании, идущем наперекор навязываемому мейнстримом жесткому нормированию тела, подгонке его под единый идеализированный стандарт.

Векторы трансгрессии: художественные стратегии и пересекаемые линии нормы

Каждая художественная работа, в которой тело или черты лица намеренно искажаются, противостоит каким-то определенным аспектам нормы, бросает вызов определенным нормирующим требованиям. Попытка выделить, какой именно аспект нарушается, каким требованиям автор идет наперекор, естественно, оправдывает себя далеко не всегда. Отдельную проблему представляет собой специфика восприятия авторских заявлений (authorial statements), когда речь в принципе идет о предметах костюма: весь спектр сложностей, связанных с вопросом об авторском намерении, усиливается из‑за поголовной вовлеченности всех членов общества в вестиментарные процессы. С одной стороны, зритель справедливо полагает, что его огромный опыт взаимоотношений с одеждой дает ему экспертные права и уникальные способности в понимании произведений вестиментарного искусства (возможно, так оно и есть). С другой стороны – wearable art остается искусством во всех его проявлениях и во всем его многообразии; в результате конфликт авторского намерения и читательской интерпретации оказывается здесь особенно острым. Однако если все-таки ориентироваться в некоторой мере на авторскую интенцию, то нам, возможно, удастся выделить несколько важных векторов художественной трансгрессии, несколько значимых «линий сопротивления», несколько «красных черт», намеренно пересекаемых авторами искажающих тело вещей.

Например, одной из таких «пересекаемых красных черт» оказывается требование контролировать подвижность и пластику тела – и особенно мимику. «Шоколадная маска» Наоми Филмер[18] не просто заставляет носителя держать рот приоткрытым в вожделеющей гримасе – она создает впечатление, будто лицо залито шоколадом: это – потеря контроля, публичная мимическая демонстрация вожделения и наслаждения (Филмер утверждает, что создавала маску по линиям собственного лица во время вдоха и выдоха). Латышский художник Аусте Арлаускайте[19] создает металлический ошейник-уздечку, оттягивающий нижнюю губу и не позволяющий носителю сохранять предписываемое нормой приветливое выражение лица. Объект HyperLip, созданный Сашей Нордмейер (ярко-красная силиконовая форма, распяливающая рот и производящая эффект карикатурных алых губ), задуман как сатирическое высказывание: автор описывает его в качестве приспособления, позволяющего «улучшить навыки общения, выглядеть умным при любых обстоятельствах, стать предметом оживленной беседы на вечеринке…»[20] Один из объектов в проекте Кристины Кранфельд «Владение лицом» (Ownership of the Face) представляет собой сложное устройство, которое гротескно увеличивает глаза носителя за счет искажающих толстых линз и заставляет человека постоянно скалиться в натянутой улыбке. Автор утверждает, что «Владение лицом» позволяет «заглянуть в будущее, когда выражения лиц наемных сотрудников будут использоваться в строгом соответствии с нуждами корпораций, чтобы транслировать образ сильной и успешной компании»[21]. Наконец, Шон Линн – дизайнер, создавший огромное количество аксессуаров для Александра Маккуина, – распирает рты моделей при помощи якобы продетых сквозь отверстия в губах изогнутых стрел, не только нарушая европейские нормы украшения тела, но и навязывая моделям чрезвычайно агрессивное выражение лица.

Другой «линией сопротивления» оказывается запрет на публичное изливание телесных жидкостей – в частности, слюны и содержимого носовых пазух. Эту «красную линию» радикально пресекает одна из работ Лорен Кальман в серии «Приспособления для заполнения пустот» (Devices for Filling a Void)[22] – конструкция, одновременно затыкающая ноздри носителя и распяливающая его рот, провоцируя неконтролируемое слюноотделение. Более деликатным, но и более едким высказыванием оказывается объект Имме ван дер Хаак – позолоченная затычка в ноздрю, имитирующая соплю[23].

Еще одна категория работ сопротивляется установке, которую можно назвать «красота и гармония»: установке, диктующей индивидууму требование использовать одежду и украшения для того, чтобы соответствовать неким представлениям о «красоте» (то есть использовать костюм прежде всего в нормализующем качестве). Художник Акико Шинзато создала фотоукрашения, имитирующие оттопыренные уши[24]; дуэт Люси Макрэ и Барт Гесс в серии работ «Заражение» (Germination) одевают стройных и привлекательных в традиционном понимании моделей в костюмы, представляющие собой нагромождения уродливых, похожих на грибницы наростов по всему лицу и телу (в одном из комментариев они заявляют, что вовсе не хотят «передразнивать красоту»: они хотят напомнить, что «представления о красоте развиваются и меняются в соответствии с новыми технологиями»)[25]. Очень близким оказывается высказывание Имме ван дер Хаак, в чьей коллекции «Конфигурации» есть, например, золотой обруч, деформирующий ухо: «Я стремлюсь не шокировать, но показать, что всякой форме присуща своя красота»[26]. Та же Кавакубо в комментарии к уже упоминавшейся коллекции Body Meets Dress, Dress Meets Body говорит, что «в последний момент поняла: тело может быть одеждой, а одежда – телом» – принцип, полностью лишающий одежду возможности приукрашивать или нормировать тело носителя. Другим способом к вопросу «красоты и гармонии» подходит Шон Линн: например, его знаменитая серебряная челюсть, создающая эффект содранной с нижней челюсти кожи, отменяет предписываемое нормой требование нравиться, стремиться к тому, чтобы твое лицо было приятным[27]. Перси Лау – дизайнер очков и наглазных аксессуаров – искажает лицо носителя при помощи оптического эффекта: вместо стекол в одном из его произведений – нагромождение многогранных линз[28]. По его собственному утверждению, его «восхищают все божие создания», а его работы – «дополнения к человеческому телу, которые могут расширить наше представление о том, как это тело может функционировать».

Зачастую предметом художественного высказывания становятся сами процессы и практики нормализации тела. Бурджу Бюйюкюналь (Burcu Büyükünal) говорит, что ее серия работ Terrifying Beauty (формы из позолоченной проволоки, намеренно деформирующие лицо) – это рефлексия на тему пластической хирургии[29]. О коллекции Кавакубо Body Meets Dress, Dress Meets Body писали, что дизайнер напоминает: подбивка использовалась и используется в западной культуре для искажения форм тела (например, для создания бюстгальтеров пуш-ап) и считается нормальной – но стоит переместить эти подушечки в другое место, и тело оказывается отталкивающе-гротескным[30]. Проект Люси Макрэ и Барта Гесса «Крючок и петля» (Hook and Eye) описывается авторами как опыт проведения «низкотехнологичной пластической хирургии»: во время хеппенинга они использовали одежные крючки и гримерный клей, чтобы проводить манипуляции, аналогичные тем, которые проводятся в кабинетах хирургов, – например, подчеркивать скулы или увеличивать губы[31]. В проекте Софи Дюран «Неидеальное лицо» у модели появляется возможность «подкачивать» губы пневматической грушей – автор в своем заявлении указывает, что «из‑за пластической хирургии люди во всем мире начинают выглядеть одинаково»[32]. Ноа Зильберман в своем проекте Wrinkles идет дальше и создает серию позолоченных объектов, в точности повторяющих ее собственные морщины на лице, груди и шее, – таким образом сохраняя возрастные особенности лица вместо того, чтобы с ними бороться[33]. Лалитсуда Пит создает серебряные конструкции, позволяющие проводить с лицом «пластические операции», – например, среди ее работ есть «корсет для лица» из двух металлических пластин со шнуровкой между ними; другие объекты поднимают брови или сужают нос: автор замечает, что «стоит пострадать ради красоты»[34].

Работы некоторых авторов сопротивляются представлению о том, что «хорошее тело» должно выглядеть здоровым и не вызывать у окружающих мыслей о болезни и страдании. Макрэ и Гесс в проектах «Заражение» и «Понаросло» (Grow on you) работают со зрительской реакцией на зараженное, кишащее инфекциями тело[35]; Шон Линн замечает по поводу своей серебряной челюсти, что опирался на «восстанавливающие операции времен Первой и Второй мировых войн», а также на объекты кунсткамер эпохи Возрождения, где больная человеческая челюсть могла быть выставлена для всеобщего рассмотрения[36]. Серия «Напряжение» (Tension) Урсулы Гутман демонстрирует зрителю тонкие, почти сливающиеся с кожей предметы одежды, сквозь которые проступают крупные коконы-яйца, словно отложенные в тело гигантским насекомым[37].

Трансгрессия по отношению к гендерным нормам может справедливо считаться банальной и слишком хорошо разработанной темой, но нельзя не отметить, что работа с намеренным искажением черт тела может придать высказываниям в этой области неожиданно сильное звучание: например, так звучат работы Тома Брауна на тему маскулинности. Во время показа коллекции осень – зима 2012 ссутуленные модели-мужчины с огромными, набитыми ватой плечами и накладками на икрах заставляли вспомнить о неестественном, гипермаскулинном облике игроков в американский футбол[38], а в коллекции весна – лето 2015 Браун показал «солдатиков» – моделей в цветных до инфантильности костюмах и с выпуклостями, напоминающими гипертрофированные мышцы, лишенные кожи.

В некоторых ситуациях трансгрессия не сопровождается авторским комментарием – возможно, потому, что комментарий поставил бы автора в крайне неловкую ситуацию; можно говорить, что здесь пересекаемой «красной чертой» оказывается черта политкорректности. Так, тот же HyperLip Саши Нордмейер навязчиво напоминает о феномене blackface – карикатурном гриме с неестественно большими красными губами, которым пользовались в XIX и начале XX веков светлокожие исполнители, пародирующие темнокожих музыкантов и актеров. Аналогичную непростую ситуацию создает работа Лючи Винчини – обнажающий зубы загубник со свисающим вниз тяжелым кольцом, напоминающим оттянутые губы племени сурма. В авторском комментарии пространно говорится о тех, кого, «к сожалению, привлекает насилие, кто стремится красть, жечь и создавать хаос», – но неполиткорректное слово «дикари», конечно, нигде не произносится.

Наконец, одним из базовых методов трансгрессии оказывается отказ от нормирующей роли костюма как таковой – недаром Бурджу Бюйюкюналь заявляет, что ее работы существуют «вопреки традиционным мотивациям для ношения аксессуаров».

Объекты вестиментарного искусства, представляющие черты лица и тела в гипертрофированном, гиперболизированном, искаженном виде, заставляют зрителя напрямую столкнуться с целым рядом собственных представлений о социальных и эстетических нормах – представлений, которые в других обстоятельствах, возможно, никогда не дождались бы подробного рассмотрения. Во-первых, эти объекты апофатически определяют сами нормы, влияющие на нас в тот или иной момент, – и иногда делают это с куда большей силой, чем любой катафатический процесс. А во-вторых, появление этих предметов костюма в медийном и визуальном пространствах дает легитимацию разговору об отталкивающем, неприятном, неэстетичном – разговору, от которого общество старается по мере сил уклоняться (эту функцию искусства, одну из важнейших, мода вообще часто берет на себя вопреки собственному желанию). Однако при всем этом стоит помнить о небольшом комментарии, которым Сюзи Менкес в свое время сопроводила коллекцию Body Meets Dress, Dress Meets Body Рей Кавакубо: «Помню, что все эти „опухоли и шишки“ вызвали у меня ощущение сильного дискомфорта. В первый момент мне показалось, что передо мной изуродованные тела – как если бы раковые клетки проступали сквозь ткань, смотревшуюся вполне бодро и весело. Как это часто бывает с коллекциями Кавакубо, я испытала шок непонимания, впоследствии превратившийся в визуальные воспоминания, сохранившиеся на всю жизнь»[39]. Слово «часто» здесь неслучайно, как неслучаен и благостный финал высказывания: нормативные и нормирующие общественные институции располагают невероятными ресурсами позитивного коннотирования, переосмысления и присвоения радикальных художественных высказываний – особенно в ситуациях, когда речь идет о костюме и моде. В этой области век социального высказывания недолог, а переработка и поглощение радикальных практик мейнстримом могут происходить мгновенно. В конце концов, вестиментарное искусство – это практика пристального до безжалостности вглядывания в человеческое тело, а опыта подобного вглядывания мейнстриму не занимать.

Анна, Лара и «Катюша»: мифологемы «русскости» в современном дизайне костюма

«Коммерсант Weekend». 30.08.2013

В качестве эпиграфа здесь, кажется, как нельзя лучше подошли бы слова Александра Гершельмана – камер-пажа, выпускника Пажеского Его Императорского Величества Корпуса (выпуск 1913 года) – из его воспоминаний о торжествах в честь празднования 300-летия дома Романовых:

«Быть может, кто-нибудь меня спросит, для чего нужны были это изобилие золота, разнообразие красок, эта подчеркнутая роскошь? Как участник этой непередаваемой красоты, я отвечу: по моему глубокому убеждению, все это было нужно. Я всегда воспринимал Русскую монархию как какое-то земное воплощение духовной, почти что божественной красоты. Весь этот блеск мне представлялся лишь внешним проявлением этой единственной в своем роде, единственной в мире, неповторимой в своей внутренней красоте Идеи Русской Монархии»[1].

В преддверие немыслимо масштабных, почти бесконечных празднований 300-летия дома Романовых, начавшихся в феврале 1913 года и затянувшихся до самой осени, вся Россия была украшена, обклеена и запечатана парадными портретами царской семьи. Одним из самых популярных изображений стал фотопортрет императрицы Александры Федоровны в придворном платье. Платье это полностью соответствовало указу Николая I от 1834 года: «…Всем вообще Дамам, как Придворным, так и приезжающим ко Двору, иметь повойник или кокошник произвольного цвета, с белым вуалем, а Девицам повязку, равным образом произвольного цвета и также с вуалем»[2]. Тем же указом регламентировался крой и цвет придворного дамского платья – с разрезными боярскими рукавами и золотым или серебряным шитьем, своим для каждого дамского чина: для наставниц великих княжон, фрейлин ее величества, фрейлин великой княгини, фрейлин великих княжон, гофмейстерин при фрейлинах – и так далее. Указ этот исполнялся неукоснительно вплоть до 1917 года: менялись ткани, высота и размер кокошника, длина подола – но основная идея оставалась неизменной.

Платья эти – тяжелые, слепящие, невыносимо избыточные – вызывали у наблюдателей смесь восхищения и ужаса. Если в 1833 году Пушкин писал: «Осуждают очень дамские мундиры – бархатные, шитые золотом,– особенно в наше время, бедное и бедственное»[3], то в 1913 году, восьмьюдесятью годами позже на фоне стремительного упрощения женского костюма (не говоря уже о смене идеологического фона) эти платья, особенно при массовых придворных собраниях, создавали еще более неоднозначное впечатление сочетанием демонстративной роскоши, архаики и псевдонародного колорита. Недаром молодой Гершельман, во время торжеств исполнявший обязанности камер-пажа то при одной, то при другой представительнице императорской семьи, в своем вполне чинном повествовании внезапно употребляет слово «оторопел», когда описывает заполненный придворными зал Мариинского театра перед началом «Жизни за царя»: «Это было одно из красивейших виденных мною за мою жизнь зрелищ. <…> Партер был занят Сенатом, Государственным Советом, придворными чинами и чинами первых классов. Первые ряды красных сенатских мундиров сменялись зелеными мундирами Совета, после которых блистало золото придворных чинов. <…> В ложах же были размещены статс-дамы и фрейлины в своих украшенных золотом платьях, с кокошниками на головах. <…> Войдя в ложу за Великой княгиней Марией Александровной, я оторопел от красоты представшей передо мной картины, от этой игры красок, роскоши мундиров, изобилия золота, разнообразия уборов». Сразу после этого Гершельман, писавший свои мемуары в 1956 году в Буэнос-Айресе, переходит к вынесенным в эпиграф пояснениям и оправданиям. До гибели царской семьи оставалось четыре года с небольшим.

Почти через сто лет после описываемых Гершельманом последних «великих торжеств» империи, осенью 2009 года, Карл Лагерфельд привез в Москву «русскую» коллекцию Chanel – впечатляющую и страшноватую. Показ открывала российская модель Саша Пивоварова в огромном кокошнике из золота, жемчуга и искусственных волос. Сочетания ушанок и имперских звезд, черных мужских пальто с газырями и кожаных штанов, псевдосолдатских сапог, расшитых золотом женских пальто николаевского кроя, золотых ботфортов, меховых муфт с лубочными изображениями Кремля, вееров с матрешками и лыжных костюмов со стразами сделали лагерфельдовскую коллекцию идеальным воплощением того, что сегодня понимается большинством дизайнеров как «русский стиль» в костюме. Демонстративная роскошь, архаика и псевдонародный колорит за эти сто лет никуда не делись; только прибавилась еще одна тема – тема угрозы.

Тонкий вкус и боярский воротник: стилевые мифологемы «русского» и их становление в костюме XX–XXI веков

«Русский бум» в европейском костюме конца 1910‑х – начала 1920‑х годов был в большой мере обусловлен печальным парадоксом: европеизированные аристократы из России, оказавшись в тяжелых условиях, зачастую были вынуждены предлагать рынку не свое европейство, а свою экзотическую «русскость» – ту самую лубочную, стереотипическую, псевдонародную русскость, которая могла быть стилистически чужда им самим. Именно персональный вкус, образованность, эстетическая рафинированность многих из них зачастую служили легитимацией, гарантией «приемлемости» для расшитых крестиком скатертей и рубах, деревянных бус, расписных портсигаров и вязаных платков, производством которых были вынуждены зарабатывать себе на жизнь эмигрантки и эмигранты первой волны, для которых тонкое рукоделие (иногда гораздо более тонкое, чем то, на которое существовал спрос) еще в мирные времена зачастую служило хобби. Другим средством существования для русских аристократок-беженок становились ателье. Каким бы ни был персональный вкус хозяйки, одевавшейся до этого у парижских модельеров, еще одно парижское ателье в Париже далеко не всегда могло служить хорошим источником заработка. Приходилось нажимать на всю ту же «русскую экзотику», и в Париже стали образовываться артели-авуары русских портних, производящих вещи с народными и фольклорными мотивами. Одной такой артелью руководила княгиня Лобанова-Ростовская, другое русское ателье – «Китмир» – принадлежало великой княгине Марии Павловне и среди прочего обеспечивало элементами «русского костюма» (например, вышивкой) мастерские Коко Шанель, заинтересовавшейся «русским стилем» на общей волне. Среди элементов этого «русского стиля» были «боярские» стоячие воротники верхней одежды, вышитые подпоясанные белые рубахи и косоворотки, шали, лубочные батики и головные уборы, повторявшие формой кокошник.

Обилие меха, ручной работы, высококачественных тканей делало эти вещи недоступными для простых покупательниц (и, печальным образом, для самих обнищавших русских аристократок, зачастую имевших возможность показаться в такой псевдорусской рубахе только на подиуме – в качестве манекенщицы). Это отлично сочеталось с впечатлением, которое десятилетием раньше произвели на парижан Ballets Russes, тоже устроившие «русский» мини-бум в моде: подражая Баксту, создавшему сценические костюмы для дягилевских постановок, модельеры создавали расшитые сапожки с меховой оторочкой и круглые «боярские» шапки. Закреплялся стереотип «русского» костюма, того самого à la russe, в котором архаика и «народность» сочетались с броской роскошью, напоминающей скорее о купеческих (в определенном смысле), чем об аристократических вкусах. Интересно, что в самом СССР в это же время шла напряженная работа по созданию костюмов, зачастую опиравшихся на эстетически и концептуально новые идеи, – но таких идей в целом хватало и самой Европе. Кроме того, дизайнеры, интересовавшиеся работой русских авангардистов – как оставшихся в СССР, так и эмигрировавших, – редко маркировали свои работы как имеющие специфически «русское» влияние.

Параллельно с тем, как слова «русский офицер» все чаще стали ассоциироваться у европейцев не с образом прекрасно образованного изгнанника судьбы, а с образом «красного зверя», в Советском Союзе шло становление «большого стиля». Имперская роскошь сменила хозяев – но у тех, кто приезжал в СССР или видел фотографии из Страны Советов, впечатление безмерного, постоянно демонстрируемого богатства, явно призванного ослеплять, если не подавлять, сохранялось. Кроме того, казалось, что с ростом уровня жизни в Москве и Петербурге (другие города доводилось видеть немногим) советские женщины начинали уделять больше внимания моде и собственной внешности: образ советской крестьянки в платке и переднике, машущей косой на покинутой аристократами земле, постепенно исчезал. В частности, в 1936 году Vogue опубликовал вымышленное интервью Сталина с Эльзой Скиапарелли, висящих над Москвой на парашютах. Скиапарелли: «Взгляните вниз, Стальной Человек. Взгляните на возникающие тут и там салоны красоты и завивочные автоматы. Следующий шаг – мода. Через несколько лет на головах не будет никаких косынок». Сталин: «Вы недооцениваете серьезность задач, которые ставят перед собой советские женщины». Скиапарелли: «Вы недооцениваете природное тщеславие этих женщин». Сталин: «Может, мне стоит обрезать ваш парашют»[4]. Русское – теперь «советское» – в костюме стало означать не только монументальность (ставшую – с эстетической точки зрения – разновидностью роскоши, как бы присвоенной «массами»), но и угрозу. После Второй мировой войны это ощущение безмерно усилилось: так, корреспондент Miami News в феврале 1946 года писал, что прошедший в Москве четырехчасовой конкурсный показ моделей продемонстрировал «влияние военного дизайна»[5]. Лучшие модели с этого показа планировало запустить в массовое производство министерство легкой промышленности. Часть моделей должна была продаваться в Нью-Йорке и Лондоне. В то же время модели, представляемые на официальных социалистических «конгрессах моды», куда допускались западные журналисты и фотографы, становились все более роскошными, парадными, дорогостоящими в смысле материалов и производства[6]: таким способом борясь с образом советской бедности и стремясь доказать, что легкая промышленность СССР не уступает западной, соцлагерь, по сути, усиливал у наблюдателей ощущение избыточности, чрезмерной броскости, выспренной старомодности вещей.

В 1960‑х годах космическая эстетика на время затмила представления о «советском» как о «роскошном, но угрожающем», однако холодная война взяла свое. К осени 1976 года Ив Сен-Лоран создал знаменитую «русскую» коллекцию – с золотыми сапогами, огромными меховыми папахами, крестьянскими рубашками из шифона и шелка, кружевами ручной работы, «народными» юбками из зеленого бархата, парчовыми пальто на меху и бисерными вышивками. Съемки коллекции проходили на Красной площади. Это событие создало новый «русский» мини-бум в западной моде. С поправкой на крой и технологии производства, в нем многое напоминало «русский бум» 1920‑х – но модели все чаще демонстрировали хаки и красные звезды на погонах.

Поводом для нового «русского бума» в западном мире стала, безусловно, перестройка – и тут, как ни странно, российским дизайнерам, старающимся заинтересовать своей работой Запад, снова пришлось торговать эстетикой à la russe – вернее, à la russe в сочетании с à la soviétique. Гербы, папахи, тельняшки, красные флаги, шинели, орденские планки – вещи, так или иначе ассоциировавшиеся с мощью рушащейся державы,– становились мотивами, если не непосредственными материалами для создания новых коллекций[7]. Желание деконструировать советскую реальность удачно сочеталось с нехваткой нормальных материалов для работы в период перестроечного и постперестроечного дефицита: шинель и красный флаг помогали убить сразу двух зайцев. Вещи, созданные Катей Филипповой, Гошей Острецовым, Александром Петлюрой, Андреем Бартеневым и другими дизайнерами этого периода, попадали на обложки ведущих западных изданий, поддерживая и укрепляя стереотипические «русские» (в смысле эстетических элементов) костюмные мифологемы.

Анна, Лара и «Катюша»: костюмные мифологемы «русскости» у западных дизайнеров

В октябре 2011 года на одной из площадок ГИМ открылась выставка «Пальто!», посвященная 60-летию компании MaxMara. К этой выставке MaxMara, чьи продажи в России и других странах БРИКС составляют, насколько можно судить, очень значительную часть дохода, создала несколько особых пальто, так или иначе вдохновленных, по словам представителей марки, русской культурой и историей. Лаура Лусуарда, креативный директор марки, была «поражена судьбами Екатерины Великой, княгини Ирины Феликсовны (правнучки Александра III), „Анна Каренина“ и „Доктор Живаго“»[8]. В частности, специально к юбилею было создано пальто «Анна» из шерсти натурального цвета верблюда-альбиноса с воротником из светлой норки. Пресс-релизы утверждали, что пальто «по форме напоминает легендарные яйца Фаберже» (при взгляде на него с этим было не так-то легко согласиться). Еще одно платье – Princess, из кожи и меха пони, было «посвящено княгине Ирине Феликсовне, одной из последних потомков Романовых». Власть и роскошь и здесь оказались синонимами «русского».

Выход на экраны блокбастера «Анна Каренина» стал отличной опорой для и без того устойчивой костюмной мифологемы «русское – значит роскошное»: костюмы, создававшиеся для фильма, обсуждались в модной прессе более полугода, бесчисленное количество модных съемок было стилизовано «под Анну» и редкая публикация не упоминала, что в самом фильме одних только драгоценностей от Chanel было задействовано на два миллиона долларов. Доходило до забавного: довольно демократичная марка Banana Republic создала коллекцию Anna Karenina – с пайетками, синтетическими кружевами, обилием искусственного меха и массивной бижутерией «под бриллианты».

Третья юбилейная вещь MaxMara – пуховик, созданный специально для российского рынка, – называлась «Лара», в честь героини «Доктора Живаго». В пресс-релизах сообщалось, что «созданный из сибирского гусиного пуха, ценного, как кашемир в мире тканей, этот пуховик одновременно легкий и очень теплый. Рукава отстегиваются, предполагая два варианта длины – до запястья и три четверти. Укороченный рукав отлично сочетается с длинными перчатками. Его также можно дополнить аксессуарами – например, меховыми манжетами». Лара оказывается еще одним прообразом «русской женщины» в модном мире. В частности, «Живаго» была посвящена часть коллекции Les Saisons Russes ювелирного дома Fabergé. Само описание коллекции заслуживает внимания: тут упоминаются и «роскошь загородной жизни», и «императорские балы», и прелесть всего народного[9]. Среди прочего в коллекции есть несколько предметов, объединенных именем Zhivago, и отдельно – три броши, составляющие серию Lara: Lara à Kizhi, Lara à Talashkino и Lara à Irkutsk. Марка, правда, нигде не настаивает на том, что перед нами «та самая Лара», но связь кажется очевидной. Здесь в чистом виде проявляется эксплуатационный характер мифологем à la russe: какое отношение имеют к Ларе Кижи – понять трудно, про Талашкино сайт Fabergé сообщает, что во времена Пушкина там имела место богемная жизнь, а изломанная, нищая жизнь героев Пастернака в Иркутске плохо соотносится с белым золотом, алмазами и сапфирами. Все три «Лары» предстают девушками в сарафанах, с шалями на плечах, с косами из драгоценных камней.

Условный образ «русской Лары» (как не-Анны) в модном языке – это как раз и есть барышня-крестьянка или, если угодно, Наташа Ростова, танцующая русский танец с крепостными: кашемировая шаль и расшитый драгоценными камнями кокошник. «Анна» – это все имперское, «Лара» уходит прогуляться в народ, восхититься его щеголеватыми алыми сапожками. Когда Лара не наряжается в крестьянку (тут вспоминается, кстати, знаменитый императорский бал 1913 года, когда именно в таких, шитых зернью и песцом, «допетровских» нарядах, собралась в Зимнем дворце вся придворная Россия), Лара ходит по грибы в косынке Hermès и простой шелковой юбке или катается на коньках в подбитом норкой парчовом тулупчике – словом, наслаждается жизнью на своей dacha. Противостояние Anna vs Lara очень хорошо прослеживается, например, в осенней «славянской» коллекции Готье 2005 года: условные анны – в длинных, до пола, пальто и накидках, приталенных бархатных костюмах, с высокими вечерними прическами. Условные лары – в полушубках расписных, меховых юбках до колена и узорчатых платках. Анны – в жабо и оборках; лары – в фольклорных вышитых платьях и меховых жилетках (волосы, вчесанные в «кокошник», тут опережают более позднюю находку Лагерфельда). То на аннах, то на ларах появляются гигантские меховые ушанки, однако у анн они украшены каменьями, а у лар – цветным мехом, красным и зеленым. Другим примером оказывается русско-балканская коллекция Гальяно (осень – зима 2009/10): лары в красных вышитых мини-юбках и золотых монистах, анны – в черных прозрачных вечерних платьях, отороченных перьями, и в прозрачных же белых, со стратегически расположенными аппликациями из стразов.

Ощущение угрозы на показе Гальяно вполне передавалось не только наличием мерлушковых папах, но и макияжем моделей: мертвенно-белые лица с запавшими глазами и алыми губами напоминали о том, что «Анной» и «Ларой» не исчерпывается небогатая палитра «русских» дизайнерских мифологем. В «Русской коллекции» лаков для ногтей марки OPI один лак назвался Boris And Natasha – по именам двух шпионов из комикса времен холодной войны, другой – «Русский флот» (Russian Navy, игра слов, связанная с темно-синим цветом лака), третий – «Сибирская ночь». Рассказывают, что стилист одной из западных люксовых марок, создавших «русскую» коллекцию, всерьез пытался достать для съемок «пулемет „Катюша“». Осенняя коллекция Vera Wang в 2007 году была вдохновлена «как простой красотой и собственным достоинством крестьянина, так и сдержанной суровостью большевистских рабочих». В «русской» коллекции Dolce & Gabbana осенью 2005 года фигурировали папахи, протовоенные фуражки и пальто-милитари с барашковыми отложными воротниками. В «русской» коллекции Kenzo (осень 2009) дизайнер Антонио Маррас совместил, по утверждению одного обозревателя, три образа – досоветский, послесоветский и современный[10]. Среди прочего в коллекцию вошли перетянутые псевдосолдатским ремнем мешковатые костюмы цвета хаки (после съемок коллекции, прошедших под Санкт-Петербургом, Маррас заявил, что «теперь для него Россия – как вторая родина»[11]). Джамбаттиста Валли, в 2009 году создавший для Moncler пальто с имперскими орденами, утверждал, что вдохновлялся «Русским ковчегом» Сокурова: «Знаки милитари – как у гусаров, ткани – как у цариц!»[12] Почти ни одна «русская» коллекция не обходится без армейского мотива – и вообще без мотива угрозы. Марка Kokontozai представила меньше года назад черное платье-рубашку под названием Church Dress – с крестами, черепами и надписями по-русски.

Лара дома: русские дизайнеры и русская тема

Одной из самых примечательных закономерностей, которая начинает выделяться при исследовании темы «русского» в современном костюме, оказывается закономерность сезонная: почти все «русские» коллекции западных дизайнеров – зимние, в то время как дизайнеры российские склоняются к созданию в этом ключе летних вещей. Другое интересное впечатление касается работы с цветом: западные «русские» коллекции часто строятся на сочетаниях красного, белого, черного и золотого, российские – на светлой палитре. Третьим фактором различия оказываются материалы: в западных коллекциях очень часто «русское» выражается обилием металла, кожи, парчи, жестких структурных материалов; россияне так же часто работают с муслином, льном, деревом. Это противостояние триад («темное, жесткое, холодное» vs «светлое, мягкое, теплое») вполне захватывающе само по себе – и требует, возможно, отдельного разговора про восприятие России изнутри и снаружи. Возможно, часть этого разговора могла бы идти о том, что «русские» коллекции, строящиеся на максимально узнаваемых, стереотипических элементах, опираются для дизайнеров западных и российских на разные стереотипы. Так, «русская зима» вполне имеет на Западе собственные мифические легкоузнаваемые очертания, русское же лето кажется лишенным индивидуального характера (не все западные дизайнеры моды являются, надо полагать, поклонниками Чехова и Фета). Для российских же дизайнеров «русское лето» имеет вполне ясное очарование и характерный набор символов, связанных в первую очередь с дачным периодом – в отличие от довольно неприятной при личном знакомстве русской зимы.

Мифологемы, с которыми работают российские дизайнеры, создавая «русские» коллекции, отчасти пересекаются с западными (например, в том, что касается псевдонародных и псевдофольклорных мотивов). Безусловно, педалируется и тема «имперского», и фольклорные мотивы, и демонстративные блеск и роскошь. Идеальный пример – смешение этих тем у ювелира Алены Горчаковой, в чьих работах постоянно повторяются форма куполов собора Василия Блаженного, жар-птицы и народные орнаменты, воплощенные в драгоценных металлах и драгоценных камнях. Другой пример – съемка ювелирных украшений в российском Vogue в январе 2011 года: «Что согреет русскую женщину в январский мороз? Рубины, бриллианты и жемчуг», – сообщал журнал, предваряя несколько разворотов с унизанными драгоценностями моделями, завернутыми в павловопосадские платки. Впрочем, зачастую российские дизайнеры, чувствующие тему «русского» и ее обертона тоньше, чем их западные коллеги, находят нетривиальные решения, даже когда опираются на привычные образы: так, коллекция haute couture «12» Константина Гайдая (2012), посвященная русским сказкам и языческим верованиям, состояла из невероятной сложности перьевых головных уборов (основными ее цветами были черный, синий, золотой и серебряный).

Однако в работах российских дизайнеров образ «русского» достигается и за счет использования мифологем, почти не встречающихся в западных коллекциях. В первую очередь – уже упомянутое дачное лето само по себе оказывается очень значимой темой, причем «дачность» подразумевается чеховская, бунинская, интеллигентская: кружевные зонтики, светлые платья, белые воротнички – «Лара дома». Вообще «русское» в российских коллекциях чаще, чем в западных, предстает городским. У À La Russe есть, разумеется, коллекция, посвященная «Доктору Живаго» (2013), – но здешняя Лара, по крайней мере, вполне горожанка, и простое серое платье с отложным кружевным воротничком соседствует в ее гардеробе с белым платьем из оренбургских платков.

Использование традиционных материалов и техник – еще одна тема, которую российские дизайнеры чувствуют применительно к «русской» теме лучше, чем западные. Тот же оренбургский платок для них – достаточно узнаваемый и считываемый символ «русскости». Похожая история происходит со льном, который в России вполне ассоциируется с «народной» темой: марка Borodulin’s построила на этом материале коллекцию «Дионисий», названную так в честь иконописца Дионисия.

Еще одним мотивом «русскости» оказывается для многих российских дизайнеров мотив советского прошлого. За редчайшими исключениями (такое исключение составляет, например, Денис Симачев), дизайнеры склонны рассматривать этот мотив все в той же имперской перспективе. Ульяна Сергеенко, в чьей дебютной коллекции непременные крестьянки в косынках (и прозрачных трикотажных кофтах на голое тело) чередовались со школьницами в коричневых мини-платьях и черных фартуках (которых, в свою очередь, сменяли на подиуме завитые дамы в юбках New Look), сказала, что ее работы – иллюстрации к воображаемому советскому Vogue 1950‑х годов[13]. Создательница марки À La Russe Анастасия Воронцова говорит, что в своих коллекциях «философствует на тему „Как бы могла одеваться русская женщина, не случись революции?“»[14]. Интересно, что даже британский дизайнер Клэр Лопман, много лет работавшая в России и выбравшая темой одной из своих коллекций «советскую Ривьеру» (советские курорты), рисует эти курорты как места, полные стиля, гламура и роскоши (съемка коллекции сделана на фоне пальм, автомобилей «Чайка», моря и мрамора). При этом коллекция Лопман оказалась отличным примером тонкого понимания «советской» темы: одним из ее главных мотивов оказываются советские конструкторские идеи в одежде.

И наконец, отдельный интерес представляет тот факт, что тема агрессии – направленной на этот раз вовне – стала появляться в российских «русских» дизайнерских разработках с заметной частотой едва ли не впервые со времен перестройки. Скажем, новые часы марки «Нестеров», посвященные тяжелому авианосцу «Адмирал Кузнецов», еще можно отнести к давней традиции военной темы в советском и российском часовом производстве. Но съемка коллекции Каролины Рай, проведенная на фоне самолета «Сухой Superjet» с красными звездами по бокам[15], – уже, возможно, совсем другое дело.

Обратная положительная связь: Анна, Лара, Россия и Война

Вопрос о факторах, благодаря которым образ «русскости» у отечественных дизайнеров оказывается таким, а не иным, заслуживает отдельного разговора и другого контекста. Тем временем можно предположить несколько причин, благодаря которым мифологемы, сложившиеся у западных дизайнеров в начале XX века, до сих пор остаются актуальными средствами выражения «русскости».

Одной из причин может являться в первую очередь относительная непопулярность России как туристического маршрута. Вполне естественно, что практически в любых коллекциях с этническими мотивами собственно этническое пишется грубоватыми, хорошо узнаваемыми мазками. Однако, скажем, индийская тема в западных коллекциях часто передается гораздо тоньше, один и тот же набор ходульных событий и произведений не повторяется из года в год в качестве вдохновляющих факторов: дизайнеры, желающие создать «индийскую», или «непальскую», или даже «африканскую» коллекции, зачастую отправляются в эти страны до того, как начать разработки; «русские» же коллекции словно подразумевают стереотипический взгляд, невозможность увидеть что бы то ни было по-настоящему новое в условно-европеизированной России. Даже с «китайскими» коллекциями дела обстоят хоть и ненамного, но лучше.

Другой причиной может быть тот факт, что немногие российские дизайнеры, активно присутствующие на международном рынке, гораздо реже работают с темой отечественного культурного наследия, чем, скажем, дизайнеры японские или мексиканские, совмещающие стилистическую узнаваемость с выбором нетривиальных источников. Совсем иначе обстоит дело с информацией о «русском костюме», попадающей в пространство массового внимания на Западе, – например, с выставками костюма из Музеев Кремля или с книгами Александра Васильева, демонстрирующими все тот же небольшой «имперский» срез темы. Не меньшую роль играют западные массовые медиа – например, телесериалы, по-прежнему очень часто представляющие русскую тему как криминализированную, маргинализированную и архаичную: связь vodka – ushanka кажется подлинно неразрывной, даже если на небритом обладателе ушанки будет плохо подогнанный костюм Brioni (к счастью, в последние десять-пятнадцать лет balalaika перестала выходить из‑за кулис в каждом акте).

Немалую роль для люксовых брендов играет представление о России и «русскости», складывающееся из их общения с покупателями (приносящими этим маркам очень значительную прибыль в нынешней специфической экономической ситуации). Так, Джесс Картер-Морли, британский обозреватель моды, несколько лет назад объясняла российскому Vogue: «Для того чтобы оценить классический французский couture, нужны годы любовного изучения этого искусства, определенная подготовка… [А] в „русском стиле“ много элементов – например, обильная отделка золотом или мехом, – которые сразу понятны клиентам домов высокой моды, у них сразу появляется ощущение: „Вот она, роскошь“»[16]. В той же статье один из ассистентов Гальяно замечал, что «русский вкус в моде привел к экспериментам дизайнеров с безобразными, безумно дорогими вещами, лишенными здравого смысла, как красные сапоги из кожи пони и очки в оправе из аллигатора». Оставляя в стороне вопрос о справедливости этих комментариев, можно впредь наблюдать за тем, какое впечатление будет производить возникающее сейчас новое поколение российских покупателей luxury и как это впечатление будет влиять на образы «русскости» в западных коллекциях.

Однако сильнейшим фактором для существования нынешнего образа «русскости» в западном дизайне является, по-видимому, сама доминирующая эстетика сегодняшнего российского общества. «Национальное» до сих пор осмысляется на публичном уровне как «имперское», «монументальное», «роскошное» – и лубочное. И косность нового «большого стиля», демонстрируемого и поддерживаемого властью путинской эпохи, и все чаще попадающие сейчас в поле зрения западных СМИ пресловутые казаки в протоисторических костюмах[17], возможно, свидетельствуют среди прочего о проблемах самоосознания и саморепрезентации современного российского общества. За два с лишним десятка послеперестроечных лет мы не только не выработали и не начали транслировать новые узнаваемые символы «русского» и «российского» – мы продолжаем транслировать и поддерживать старые стереотипы. Осознание и изучение этого факта, в том числе с точки зрения эстетики вообще и костюма в частности, – может в перспективе оказаться полезным при рассмотрении проблем, существующих в восприятии современной России как в ней самой, так и за ее пределами.

«Как интересно он умирает!»: «недуг» как составляющая актуального образа

«Теория моды: одежда, тело, культура». 2011. № 21

От автора

Мы просим читателя иметь в виду, что речь в этом тексте идет не о поведении и не о публичном образе людей с теми или иными особенностями здоровья, а о том, как болезнь (или «болезнь») становится частью модного, то есть поощряемого, распространяемого, перенимаемого, имитируемого и культивируемого образа, в том числе для здоровых людей. Это помогло бы нам избежать многих огорчительных недоразумений. Там, где слово «болезнь» или наименования тех или иных расстройств или заболеваний употребляются именно в качестве составляющей образа, они будут намеренно окружены кавычками; чаще же будет использоваться менее нагруженное слово «недуг».

Между патологом и психиатром

Тема «недуга» как интегральной составляющей модного образа требует по большому счету исключительной подкованности в целом ряде дисциплин; на такую подкованность автор этого эссе, безусловно, не может претендовать. Междисциплинарность темы делает ее вполне неохватной: она попадает в область не только теории моды (которая и сама по себе часто оказывается в роли синтетической дисциплины), но и как минимум антропологии, медицинской социологии, культурологии и истории культуры, истории тела, истории медицины (и, кажется, любой другой истории, включая военную), гигиенистики, психологии и клинической психиатрии – и так далее, и так далее. Поэтому автор попытается ограничить свою задачу посильным очерчиванием контуров темы, заслуживающей куда более подробного разговора. Возможно, рассмотрение механизмов, делающих «недуг» или «недужность» закономерными составляющими популярного публичного образа, могло бы расширить наше представление о том, как в рамках индивидуального образа человека выстраивается баланс между публичным и приватным. Нет ничего индивидуальнее недуга – тело и обосновавшаяся в теле личность всегда оказываются с ним наедине. Но в то же время «недуг» – социальная проекция недуга – может не только допускаться, но и поощряться, и даже имитироваться в рамках тех или иных модных образов. Рассмотрение механизмов интеграции «недуга» в модный образ может дать нам ключ к двум вещам: к пониманию того, какими методами частью модного образа может становиться страдание как таковое и как научиться оказывать поддержку носителям подлинных недугов в общественном пространстве, по каким законам делать это пространство более комфортным для них не только с прагматической, но и с перцепционной точки зрения.

«Как интересно он умирает!»

Страдание хорошее и страдание плохое

Лорду Байрону приписывают фразу изумительной важности, способную, возможно, не только послужить для нас квинтэссенцией байронического романтизма, но и приблизить нас к одной из сложнейших тем, связанных с нашей публичной жизнью внутри собственного тела: «Я хотел бы умереть от чахотки. Дамы говорили бы: „Поглядите на бедняжку Байрона! Как интересно он умирает!“»[1] Даже если Байрон и думал в этот момент о подлинном переживании туберкулеза – о страхе, немощи, боли, – он вряд ли имел в виду, что эти переживания покажутся интересными дамам. Фраза поэта, всегда гордившегося своей интересной бледностью, подразумевала, надо полагать, только некоторые симптомы чахотки: прозрачную белизну кожи, легкий лихорадочный румянец, который так трудно воспроизвести при помощи косметических средств, хрупкость исхудавших рук, блестящий, горячий взгляд, слабый голос и припухшие от частого кашля, чуть слишком розовые, чуть слишком влажные губы. Мокрота, потоотделение, гнойный туберкулезный плеврит и другие сопутствующие болезни крайне неприглядные симптомы исключались из картины «красивой смерти», в свое время сделавшей чахотку не просто модной, а чуть ли не обязательной болезнью для определенного слоя общества; те, кому не повезло ей страдать, часто прилагали немалые усилия для того, чтобы ее имитировать.

Почти через двести лет после появления «Часов досуга» и «Чайльд-Гарольда», в 1990‑х годах, «героиновый шик» имел так же мало отношения к подлинной героиновой аддикции, как прогрессирующий туберкулез – к красивой салонной «чахотке». Здесь подразумевался образ неприкаянной юности, готовой на любой риск ради нескольких моментов наслаждения; юности с бледной кожей, юности с электрогитарой в руках и отчаянием в глазах; юности, готовой жить быстро и умирать молодой. Этот образ не включал в себя инфекционного флебита от грязных игл, разорения, риска заболевания СПИДом и гепатитом, расстройств координации, судорожных состояний и крайне неаппетитных подробностей, наступающих уже через восемь часов после начала абстиненции, включая, например, сильнейшую ринорею или острый понос. Эти особенности болезни оставались за кадром; то ли дело – расширенные зрачки и, что, возможно, еще важнее, входящий в «героиновый шик» привкус бунта, тайны, драмы, непременно имитировавшийся мальчиками и девочками из хороших семей, никогда не прикасавшихся даже к сигаретам.

Интересная бледность, интересное безумие, интересная слабость, интересная травма, интересная депрессия, интересная боль часто становятся составляющими актуальных образов – популярных или относительно маргинальных, удерживающихся на плаву десятилетиями или существующих в публичном пространстве не больше одного сезона. Однако при этом совершенно очевидно, что в спектр «интересных болезней» не попадают ни дизентерия, ни флюс, ни болезнь Паркинсона, ни по большому счету подлинные проявления хоть какой-нибудь болезни или хоть какого-нибудь расстройства, даже если сама болезнь считается «модной» в рамках той или иной социальной группы.

С точки зрения нашего восприятия человек с недугом, человек страдающий – фигура в высшей степени двойственная. Недуг делает человека исключительным, но в то же время включает его в категорию «недужных»; недуг непригляден, но некоторые его аспекты могут казаться крайне привлекательными; недуг является для носителя негативным опытом, но в то же время опытом уникальным, способным вызывать у общества острый интерес. Недуг может делать жизнь короче, но ее восприятие – острее. То, что написано в первой части этих фраз, делает недуг абсолютно и однозначно «немодным», непригодным для общественного применения; то, что стоит после «но», делает его идеальным кандидатом в один из компонентов модного образа (иногда – широко распространенного, иногда – исключительно субкультурного, но так или иначе всегда присутствующего в общественном пространстве). Как устроен фильтр, пропускающий в модный образ одни проявления недуга и отбрасывающий другие? Кто создает и настраивает этот фильтр – общество, не желающее видеть подлинного смысла недуга, или страдающий недугом, желающий оставаться членом общества? Какие смыслы этот пропущенный через фильтры «недуг» привносит в индивидуальный имидж человека? Какие правила демонстрации «модного недуга» существуют в обществе, чем карается нарушение этих правил и как поощряется их соблюдение? И наконец, как следует подходить к этим вопросам с учетом всех тех сложностей, которые вообще связаны в обществе с самими определениями «нарушения» или «болезни», особенно сейчас, когда тема здоровья, здорового образа жизни и здорового образа per se, казалось бы, усложняется с каждым днем? Как искать ответы, когда границы приемлемости в публичном бытовании недуга смещаются, когда может показаться, что мы становимся гораздо терпимее к немощи, в то время как на самом деле мы все жестче задаем рамки, в пределах которых мы готовы терпеть эту немощь у себя перед глазами?

Недуг и «недуг»: модный образ и частое сито

Положим, перед нами стоят два совершенно идентичной внешности человека в двух совершенно идентичных костюмах, но у одного из них правый глаз закрыт черной повязкой. Эта повязка – не просто бросающаяся в глаза индивидуальная черта (о роли «болезни» в индивидуализации образа еще будет сказано), это черта, немедленно привносящая в образ человека персональную историю (что с ним произошло и как это произошло?) и связанные с ней вопросы: об идиоматике его тела (как эта история с глазом сказывается на его поведении?), о его характере (как он справляется с этой историей?), о том, как мы сами должны вести себя с ним, если возникнут щекотливые ситуации (например, должны ли мы думать, с какой стороны от него вежливо сидеть?). Мы еще ничего не знаем об этом человеке, но его появление перед нами уже поставило нас в нестандартную ситуацию и требует от нас иного поведения, чем в случае с его здоровым двойником.

Теперь вообразим, что в некоторой сказочной стране недавно была война. Бойцы, защищавшие родину, вернулись с фронта. Их ранения – символ доблести и отваги. Повязка на глазу становится не просто признаком индивидуальной травмы, теперь это признак положительной травмы, положительно оцениваемого страдания; как и рука на перевязи, она временно становится составляющей одного из распространенных в обществе актуальных образов. И к нашим предыдущим рассуждениям о человеке с повязкой добавляются новые предположения, новые вопросы, новые оценки, новые попытки вписать в его образ уникальный личный опыт. Когда, например, в послевоенное время появлялись аферисты с повязками на глазу, покорявшие сердца одиноких сострадательных дам, именно это совпадение черной повязки с актуальным образом, именно положительная аура вокруг полученного на войне «недуга» облегчала им задачу. До войны же человек, действительно потерявший глаз в той или иной ситуации, вынужден был скорее пытаться компенсировать свое увечье.

Как недуг изменяет и раздвигает допустимые границы присутствия приватного в публичном пространстве, так и «недуг» изменяет и раздвигает привычные границы присутствия приватного в модном образе. Однако эти границы, пусть и несколько иные, чем у других актуальных образов, все равно остаются непроницаемыми, а нарушение их карается жестко и быстро. Тот или иной модный образ вполне может включать в себя «недуг», но настоящему недугу в нем по определению не может найтись места[2]; и даже страдающий подлинным недугом может рассчитывать на «модное» восприятие своего состояния лишь до тех пор, пока его состояние укладывается в жестко заданные рамки.

Недуг превращается в «недуг» путем отсечения от него всех составляющих, кроме вторичных выгод. «Недуг» – это состояние, в котором дама принимает гостей, покоясь на парадной кровати; «недуг» – повод для очаровательных забот или возвышающего беспокойства о ближнем, но не повод для нарушения привычного хода их жизни. «Недуг» – это сердечная боль, терзающая молодого человека, пережившего тайную драму, но не клиническая депрессия, спровоцированная этой драмой, не сопровождающие эту депрессию мятые простыни и грязная посуда. «Недуг» – это дьявольская хромота очаровательного офицера, о котором говорят, что он был ранен на дуэли (противник убит), но не изводящая его по ночам боль. «Недуг» – это приступы «какого-то беспамятства» у девушки с разбитым сердцем, вызывающие желание немедленно взять на себя заботу о ее счастии, но не скрывающиеся за ним ранние признаки болезни Альцгеймера. Недуг, увы, состоит из многих, многих частей; «недуг» же, повторим, ограничивается исключительно вторичными выгодами[3]. Цитируя Умберто Эко, суммирующего философию Бёрка в своей «Истории красоты», «боль и ужас лежат в основе возвышенного, если не наносят реального вреда»[4].

Одной из важнейших составляющих превращения недуга в «недуг» оказывается баланс между признаками «недуга» и традиционными составляющими модного образа. Скажем, обстановка должна быть приемлемой и приятной: так, при моде на чахотку никого не интересовал туберкулез нищих. Когда Александр Маккуин выводил на сцену моделей с обмотанными марлей головами, эти модели располагались внутри чистой, светлой комнаты, были одеты в образцы высокой моды и твердо держались на высоких шпильках. Когда «героиновый шик» начал экспроприироваться массовой культурой и становиться собственно шиком, фотофантазии о «приеме героина» непременно подразумевали какое-нибудь удивительно стильное пространство, мило обшарпанный притон, в котором, судя по всему, прислуга меняет постели два раза в день. Еще важнее, чтобы признаки «недуга» были сбалансированы с помощью других, вполне традиционных составляющих модного облика. Галлюцинации у стройной молодой красавицы делают ее желанной музой для нервных режиссеров, готичных художников и романтически настроенных поэтов; галлюцинации у полного пожилого мужчины делают его полным пожилым мужчиной с галлюцинациями. Фотосъемка Taste of Arsenic в журнале The Face[5] демонстрирует нам девушек со сложными прическами, как бы умирающих от отравления большими дозами мышьяка, – в расшитых стразами корсетах, с вуалями и на каблуках. Безудержную рвоту, сопровождающую отравление большими дозами мышьяка, нам не демонстрируют. Возможно, лучшей иллюстрацией того, как функционирует отбор параметров для превращения страдания в «страдание» и недуга в «недуг», может служить популярный нынче образ вампира, прекрасно отраженный в сериалах «Реальная кровь» и «Сумерки»: эти мертвые, измученные, сложносочиненные люди обладают нечеловеческой силой; они, конечно, способны испытывать физические муки, но муки эти проходят прямо на глазах у зрителя всего за несколько минут.

Другим важнейшим фактором для превращения недуга в «недуг» или даже для создания последнего с нуля, очевидно, можно считать сохранение носителем недуга адекватного уровня контроля: контроля над телом; контроля над поведением, остающимся в пределах нормативов; контроля над собственным участием в социальных ситуациях. Даже в тех случаях, когда частичное отсутствие контроля в силу «недуга» поощряется или имитируется, как, скажем, в случае с модными «психическими расстройствами» (не путать с психиатрическими заболеваниями!), контроля в целом должно быть достаточно. Достаточно для того, чтобы удерживаться в светских рамках как таковых и не нарушать слишком откровенно поставленные границы приличий: исключаются (кроме некоторых редчайших случаев, связанных, например, с сакральными «недугами») излияния телесных жидкостей (кроме небольшого количества крови и слез), нарушающие этикет движения (спазмы, судороги), серьезные затруднения речи или речевого поведения (заикания, синдром Туретта) и так далее. Кроме того, контроль над недугом должен быть достаточным, чтобы его носитель мог удерживаться не только в рамках приличия, но и в рамках образа. Кровавое пятнышко на белоснежном носовом платке – одно, кровь, хлещущая из горла, – другое; красивое «безумие» – одно, проходящая прилюдно паническая атака – другое. В силу той же темы контроля практически все заразные болезни, например, выпадают из списка потенциальных «недугов» (исключение составляют только легкие венерические болезни и только в очень специфических подростковых кругах); кстати, на пике бытования «чахоточной» моды туберкулез считался заболеванием, связанным скорее с «конституцией», «предрасположенностью» и «потрясениями», чем с инфекцией.

В конечном счете эти два важных фактора – уравновешивание проявлений «недуга» традиционными составляющими модного образа и сохранение носителем «недуга» положенного уровня контроля над собой – создают особый взгляд на недуг, особую формулу его восприятия. «Недуг» – это проекция подлинного недуга на плоскость сплошных вторичных выгод, сплошных плюсов, которые существуют в любой, даже самой тяжелой ситуации. Из героиновой зависимости вычитается все, кроме изумительной бледности кожи и романтической готовности жить быстро и умирать молодым; из рака – все, кроме возможности «быть сильным» и «уникального личного опыта», из военной травмы – все, кроме интересной хромоты и «трагического героизма». «Недуг» (в отличие от недуга) доставляет обществу больше приятных переживаний и острых ощущений, чем хлопот и забот. И если данный принцип в целом касается любых проявлений индивидуальности в рамках социально приемлемого образа, то именно «недуг» позволяет нам с особенной отчетливостью увидеть, как именно работают механизмы выделения вторичных выгод применительно к страданию, напряжению или тревоге в рамках конструирования модной личности.

«Пытливый взор страданием отмечен»: «недуг» как признак индивидуальности

Самой очевидной вторичной выгодой «недуга» как составляющей модного облика оказывается, конечно, его способность указывать так или иначе на исключительность носителя (в той мере, в которой исключительность допускается самим модным каноном). Эта исключительность может создаваться разными параметрами – уникальностью перенесенного опыта, или приобретением «неординарной» красоты, или просто быть врожденной (как и сам «недуг»).

В конце XIX века Уго Фосколо писал: «Я худ лицом, глаза полны огня; // Пытливый взор страданием отмечен; // Уста молчат, достоинство храня; Высокий лоб морщинами иссечен; // В одежде – прост; осанкой – безупречен…»[6], изумительно демонстрируя, что «страдание» хорошо смотрится лишь в контексте конвенциональных составляющих модного облика – худого лица, горящих глаз, высокого лба, продуманного костюма и безупречной осанки. Фосколо также показывает, что объяснять, чем вызвано это самое страдание, совершенно излишне и даже вредно: нигде во всем стихотворении о пережитых героем конкретных муках речь не идет, но понятно, что простые обыватели ничего такого не пережили (а не то бы и у них, может, как-нибудь наладилась осанка). Здесь приватное (страдание, персональная трагедия) не становится публичным, но публичными становятся его знаки, указующие на ту самую «ужасную тайну», которую юность так любит лелеять и поглаживать и которая со времен Вертера принесла пародистам и сатирикам столько нехитрой радости.

Без дистиллирования недуга, без превращения его в «недуг» путем сохранения только разнообразных вторичных выгод, невозможным был бы романтический, индивидуалистический культ безумия, присутствующий в рамках некоторых канонов и сегодня. «Безумие» означало ставку не просто на уникальный личный опыт, но на априори неповторимый опыт: не может быть двух безумцев с одним бредом (а если бы они появились, это только подчеркнуло бы уникальность происходящего с ними). Ставка на индивидуальность, отличность от других делается и тогда, когда «недуг» сообщает носителю «индивидуальную прелесть»: будь то невинное косоглазие (Silberblick, косинка, которая, по утверждению некоторых русских писателей, только красит женщину[7], а у итальянцев называется Strabismo di Venere), криво сидящий зубик или уродство Человека, который смеется, ставшее причиной страсти леди Джиллианы. Именно на индивидуальность, пусть и идущую вопреки канону, делает ставку дизайнер Имме ван дер Хаак (Imme van der Haak), создавая украшения, буквально «уродующие лицо» (Face Distortion Jewellery).

«Недуг» в качестве иного опыта может становиться частью модного образа тремя путями. Один путь – врожденный: так моден был в 1980‑х годах «порок сердца» у интеллигентных девушек; так обладатели особо шишковатых черепов старались стричься покороче в период моды на френологию. Врожденными считались модные в середине и конце XIX века «нервы», которые, как и чахотку, приписывали изначальной хрупкой конституции. Другой путь использования «недуга» для подчеркивания исключительности – позиционирование его как причины, а не результата уникальных переживаний: таким способом, например, устроено трагическое обаяние слепоты в рамках романтического канона; возможно, именно такой подход к недугу имел в виду Рембо, заявляя, что поэт обязан стать «великим больным». Третий же путь – сама история приобретения «недуга» (шрама; любовной горячки; уха, простреленного на дуэли; костыля, необходимого после выполнения смертельного трюка с парашютом) как история исключительного личного опыта. В двухсерийном фильме «Убить Билла» Квентина Тарантино одна из главных героинь, сексуальная красавица и профессиональная убийца, носит повязку на правом глазу. История этой повязки, этой травмы долго скрывается от зрителя; однако она, будучи единственным нарушением безупречного облика героини, постоянно зрителя беспокоит, он чувствует, что вся судьба героини связана с этой травмой. Наградой зрителю становится разгадка, полученная лишь в конце второй серии: зритель прав, красавица потеряла глаз в качестве наказания, ослушавшись своего учителя по боевым искусствам. Но до выхода второй серии на экраны появился целый пласт произведений в формате фан-фикшен, пытающихся раскрыть тайну черной повязки на глазу у Калифорнийской горной змеи (кличка героини). При всей сюжетной виртуозности разгадки сам факт раскрытия прошлого Горной змеи стал для многих фанатов фильма источником разочарования.

Муж Страстен и Голгофа духа: «недуг» как признак добронравия

Сам факт того, что недуг нарушает норму, в свое время плотно увязывал его со злом, с Божьим гневом, с дурным характером, с постыдными наклонностями. Сегодня «недуг» зачастую по-прежнему оказывается частью нигилистического или готического модного образа (особенно психический «недуг»). Но в то же время боль и страдания, его сопровождающие, зачастую превращались, посредством все того же обнажения и преувеличения вторичных выгод, в «недуг», помогающий создать публичный образ смиренной добродетельности. В «Этимологиях» Исидора Севильского[8] описывается некто Герион, король Испании, о котором «говорят, будто он был рожден с тремя туловищами: на самом же деле речь шла о трех братьях, взаимное согласие которых было столь велико, что три их тела как бы сливались в одну душу». Трудно отыскать лучший пример «недуга», указующего на добродетель, но есть множество примеров более нам привычных: например, связанных с христианскими добродетелями, от дарованных Господом стигматов до самопричиненных ран, от которых страдали те, кто подлинно (или демонстративно) усмирял плоть. Когда зрелое Средневековье, а затем и Ренессанс сделали изображение страданий Христа, апостолов и святых одной из доминирующих составляющих визуальной культуры, страдание как таковое стало частью актуального, социально поощряемого облика, а безмятежное страдание – такое, какое мы часто видим у святых на полотнах XV–XVII веков, – поощрялось отдельно. В периоды особого религиозного подъема человеку светскому в определенных кругах положено было иметь если не стигматы, то сны о стигматах; садясь, любили чуть морщиться, чтобы продемонстрировать боль от утруждения коленопреклоненной молитвой. Естественно, не только страдания по вере часто оказывались (и оказываются) важными деталями актуального имиджа: полученные в бою легкие ранения, украшающие мужчину честно заработанные шрамы почти после каждой войны оказываются не просто модными, но и почти необходимыми признаками порядочности и патриотизма (естественно, фильтр вторичных выгод не пропускает в эту ситуацию подлинной инвалидности, тяжелых ранений, полученных психических травм).

Некоторой схожестью с этими честными боевыми ранами обладала предписываемая девушкам в определенные периоды модная обязанность слечь от горя при расставании с бойцом (впрочем, наравне с этим методом модного поведения существовал и другой – стойко переносить разлуку; немало примеров следования обеим стратегиям приводит, скажем, русская литература, повествующая о войне 1812 года). Девушкам вообще нередко полагалось являть свою добродетельность посредством «недугов». Недаром после смерти Вертера «жизнь Лотты была в опасности». Безусловно, у «недуга» как у составляющей актуального образа есть очень серьезная гендерная специфика. Здесь следует упомянуть пресловутые искусственные обмороки и естественные страдания, причиняемые узостью корсетов и тяжестью кринолинов; диагноз «истерия» и вечное «деликатное здоровье», которое женщина должна была демонстрировать в определенные исторические периоды (и в определенных социальных группах), – и многие другие составляющие проблематики женской телесности в общественном пространстве. Возможно, из всех аспектов темы «недуга» как составляющей образа именно этот аспект исследован лучше всего – благодаря работам феминисток второй и третьей волны. Важно, однако, указать на то, что и здесь речь шла в первую очередь не о демонстрации индивидуальности, а о демонстрации добродетели, как и у мужчин-монахов и мужчин-военных, чьи недуги и «недуги» часто делали их представителями социальной группы, пользующейся на тот момент особой популярностью. Зато романтическая любовь – как на пике ее модности, так и в разделяющих романтические ценности субкультурах других периодов – видела в «недуге» чуть ли не обязательный штамп для подтверждения подлинности и глубины любовного чувства и у женщин и у мужчин. Им предписывалось разное поведение в случае, если их сердце было разбито, но и тем и другим «недуг» настойчиво рекомендовался к использованию. И если женщина должна была впасть в горячку, заболеть чахоткой и, по возможности, умереть в беспамятстве, то мужчинам чаще предлагалось в конце концов выздороветь и жить дальше, но со следами страданий на челе.

«Чего смеетесь, глупые?» —

«Недуг» как групповой признак и групповой ресурс

«Чего смеетесь, глупые, – // Озлившись неожиданно, // Дворовый закричал. – // Я болен, а сказать ли вам, // О чем молюсь я господу, // Вставая и ложась? // Молюсь: „Оставь мне, господи, // Болезнь мою почетную, // По ней я дворянин!“ // Не вашей подлой хворостью, // Не хрипотой, не грыжею – // Болезнью благородною, // Какая только водится // У первых лиц в империи, // Я болен, мужичье!» Так вопил бывший человек графа Переметьева в главе «Счастливые» некрасовской поэмы «Кому на Руси жить хорошо», объясняя мужикам, что для приобретения подагры необходимо тридцать лет пить «шампанское, бургонское, токайское, венгерское…» – чем он и занимался, вылизывая за барными стойками недопитые рюмки. «Благородной болезнью», сделавшей бывшего дворового счастливым человеком, была подагра, о которой лорд Стэнхоп говорил: «Подагра является заболеванием джентльменов, а ревматизм – заболеванием кучеров». Сам факт наличия подагры был настолько сильным признаком принадлежности к группе, что на нее жаловались даже те, кто ею не страдал. В определенный период не иметь подагры было так же немодно, как быть девушкой крепкого здоровья.

Для дворового человека подагра – знак символической принадлежности к группе; вторичная выгода здесь в первую очередь самоощущение больного (хотя, заметим, он старается убедить мужиков в том, что особое уважение ему тоже не повредит). В других случаях спектр вторичных выгод, включающих страдающего в модную группу, может оказаться не только символическим, но и прагматическим: так, чахотка или, скажем, «нервы» делали представителя определенных кругов в определенные периоды частью модного сообщества обитателей курортов и ездоков на воды, фактически служа не только атрибутом модной идентичности, но и легитимацией модного поведения. Этот аспект – «недуг» как повод для модного поведения – исключительно важен во всей конструкции. Интереснее всего, наверное, будет подчеркнуть не только связь «модное поведение как результат „недуга“» (видения как результат «болезненной» экзальтации, хромота как результат почетной травмы и более широкие аспекты поведения в целом), но и связь «„недуг“ как результат модного поведения». Чтобы «недуг» стал частью модного образа, он должен, по возможности, либо свалиться на страдальца с неба, либо быть результатом поощряемого в данной группе образа жизни или красивого порока, или хотя бы порока, проявившего себя красиво: томная усталость и синяки под глазами после долгой бессонной ночи любви могут выглядеть интересными, а провалившийся сифилитический нос – нет, хотя оба симптома могли быть приобретены при одних и тех же обстоятельствах. Или, скажем, редкие приступы малярии, подхваченной в экзотической стране (и протекающие вдали от глаз публики!), оказываются интересными, а палец, раздробленный молотком при неудачной попытке вбить гвоздь, – нет. Разве что хозяин пальца – настоящий денди времен Уайльда; тогда раздробленный палец мог бы считаться не нарушением, а подтверждением образа изнеженного человека; но и здесь мы видим, что «недуг» должен быть результатом модного поведения, чтобы стать частью модного образа.

Возможно, значение недуга (и «недуга») как элемента групповой принадлежности ярче всего проявляет себя в ситуациях, когда речь идет о двух распространенных сегодня болезненных состояниях – булимии и анорексии. О сложности их функционирования как части модного образа писалось неоднократно, однако автор этого эссе хотел бы обратить внимание на встречающиеся в ходе обсуждения этих двух заболеваний упоминания о женщинах, которые не страдают расстройствами питания, но при этом поддерживают у окружающих иллюзию анорексии или булимии. Эта ситуация отличается от обычных примеров использования болезни для приобретения групповой идентичности вообще (как делал герой «Бойцовского клуба», посещавший группы поддержки для страдающих разными недугами) и от ситуаций, в которых ложь о наличии заболевания используется для манипулирования окружающими: здесь речь идет о том, чтобы оказаться частью именно модной группы, имитировать модное поведение, словом, извлекать из «недуга» не просто вторичные выгоды, а имиджевые вторичные выгоды. Одна из участниц «форума поклонниц анорексии»[8] раздраженно писала о таких притворщицах: «Они знают, что мы – самые крутые женщины сегодня (the coolest women around); ей мало просто быть худой – она хочет, чтобы все считали худобу результатом ее труда, ее внутренней силы. Быть анорексичкой гораздо круче, чем быть просто худой, – это означает, что ты не просто красива, но готова приносить жертвы ради своей красоты. Это поражает и восхищает людей». Иными словами, подразумевается, что «недуг» здесь нужен притворщице для того, чтобы ее воспринимали не просто как красивую женщину, но как женщину, принадлежащую к иной, более узкой и в рамках определенного модного дискурса более почетной группе: женщин, готовых на жертвы ради своей красоты. Здесь с потрясающей отчетливостью видно, как персональная тема контроля над собственным телом становится в качестве элемента модного облика важнее, чем сама (публично присутствующая) красота тела. Но и здесь баланс индивидуального «недуга» и стандартных составляющих модного образа оказывается предельно важным: как замечают участницы того же форума, «нет ничего комичнее уродливой анорексички».

Однако «недуг» может служить не только групповым признаком в рамках модного поведения, но и ресурсом модного поведения для окружающих. Возможно, одна из самых странных, страшных и обаятельных составляющих любого литературного произведения, касающегося сюжета пира во время чумы, – выпадающее на долю читателя подозрение, что, не будь чумы, не было бы и пира. Не только в пушкинском «Пире», но и, скажем, в «Маске Красной смерти» Эдгара Аллана По недуг, болезнь, трагедия оказываются ресурсом для общего праздника, для модного группового поведения, причем гости вполне отдают себе отчет в том, что недуг незримо (а потом, увы, и зримо) присутствует на их торжестве. Та же логика, по всей видимости, касается и частного «недуга»: будучи ресурсом модного поведения для своего носителя, он может эффективно служить ресурсом модного поведения, модных реакций на «недуг» и для окружающих. Так часто оказывался модным поведением викторианский траур (и немало осуждающих голосов звучало в адрес вдов или лишившихся младенца матерей, превращающих свое траурное одеяние в fashion statement[9]); так девушка с «чахоткой» была ресурсом романтико-трагического поведения для своего возлюбленного и членов своей семьи; к примеру, умирающая невеста Жюля-Амеде Барбе д’Оревильи позволяла ему восклицать: «О да! да, моя Леа, ты прекрасна; ты прекраснейшее из творений, я тебя ни на что не променяю – ни твои потухшие глаза, ни твою бледность, ни твое истерзанное недугом тело»[10].

Модное поведение, использующее чужой недуг в качестве ресурса, может быть общепринятым (скажем, включать в себя публичные выражения осуждения, сострадания или поддержки), групповым (благотворительные балы в пользу раненых, симпатичное волонтерство в пользу больных, но без промывания пролежней и выноса горшков) или персональным (скажем, уже упоминавшийся романтический симбиоз нервного поэта и чахлой музы). Одна из причин такой ресурсности «недуга» для выстраивания модного поведения окружающими, возможно, заключается в том, что «недуг» (в отличие от недуга) позволяет обществу проговаривать довольно тяжелые темы, не погружаясь в них, но лишь эксплуатируя их на уровне все тех же вторичных выгод. Модное поведение свидетелей «недуга» нетрудно сконструировать из поведения людей, окружающих больного, тем же методом, которым и сам «недуг» конструируется из болезни: вычитанием всего болезненного и сохранением всего привлекательного.

Cancer picked the wrong Diva!

«Недуг», личный выбор и общественное давление

Фраза Cancer picked the wrong Diva! стала одним из слоганов общественного движения по борьбе с раком груди. Эта фраза фигурирует на одежде, сувенирах, посуде, сумках и даже собачьих ошейниках рядом с изображением розовой петельки – символа сопротивления этому тяжелому заболеванию. На сайтах, торгующих сувенирами с символикой тех или иных заболеваний – от лимфомы Беркитта до муковисцидоза, – можно купить толстовки с надписью «Я лимфоманьяк!», «Мой онколог просто класс!», «Я не заразный! Это просто рак!» и «Раковая красавица». У автора этого эссе однажды состоялся нелегкий разговор с человеком, у которого три дня как диагностировали рак желудка. Человек сказал автору эссе, что его квартира завалена футболками, кружками, ручками, сумками и даже красивыми брелочками на капельницу, которые друзья и знакомые подарили ему для поддержки духа. Человеку между тем хотелось лечь в кровать и полежать, например, сутки, закрыв глаза. Увы, вечером ему предстояла вечеринка на сто человек, призванная его подбодрить.

Сегодня создается впечатление, что мы имеем возможность распоряжаться своими телами вольнее, чем подавляющее большинство людей в истории нашего биологического вида. Мы не просто здоровее и сильнее – мы терпимее; мы техничнее – и можем предоставить больше свободы нашим больным; мы богаче (по крайней мере, если речь идет о цивилизованных странах) – и можем позволить себе создавать терпимые условия жизни для слабых телом. Мы сделали множество недугов несмертельными, непостыдными и даже относительно немучительными. Но на этом пути мы по большому счету совершили нечто, о чем нас не просили, – мы в большой мере лишили недуг права на приватное страдание.

Когда мы говорим не о недуге, а о «недуге» как о составляющей модного образа и модного поведения, мы говорим не только о правильной пропорции проникновения приватного в публичное пространство, но и о жесточайшем дисциплинарном коде, о контроле над одним из самых неподконтрольных аспектов человеческой жизни. И если, с одной стороны, дисциплина требует имитация «недуга» для создания модного образа (будь то закапывание белладонны в глаза ради получения горячечного взгляда, прием мышьяка и ртути для достижения интересной бледности, анорексия для соответствия канону «героинового шика» или покрывание тела шрамами ради повышения своего статуса в некоторых маргинальных субкультурах), то, с другой стороны, модное поведение служит для дисциплинирования подлинно недужного тела, для определения правил и канонов, неподчинение которым может караться крайне болезненно. Когда-то Вирджиния Вулф, снисходительно отзываясь о моде воспевать страдание, призывала посвящать романы гриппу, «эпосы – тифу, оды – пневмонии, поэмы – зубной боли»[11]. Не так давно начали, наоборот, звучать голоса (очень негромкие), выражающие сомнение в том, что каждая принесенная в редакцию рукопись на тему «Как я пережил рак» непременно должна издаваться: ни в коем случае не умаляя терапевтической силы письма, авторы этих высказываний всерьез выражают опасения в том, что общественный взгляд на правила проживания болезни становится чудовищно однобоким, непременно предполагающим, что больной должен не только не падать духом, но еще и обязательно заражать окружающих своим несгибаемым оптимизмом. Любой человек, болевший хотя бы гриппом, вряд ли согласится в состоянии недуга постоянно заражать окружающих чем-нибудь, кроме гриппа. Общественная перемена, благодаря которой развитое общество перестало вынуждать недуг непременно прятаться долой с глаз общественности, взамен потребовала от недуга быть редуцированным до «недуга». Когда Умберто Эко говорит о существующем ныне «политеизме красоты», подразумевая разнообразие норм прекрасного в современном развитом обществе, читатель невольно задумывается о том, что именно недуг и «недуг» могут служить хорошими маркерами того, где пролегают границы этого политеизма.

Рассмотренные механизмы функционируют, судя по всему, точно так же, когда речь идет о любом другом типе человеческого страдания: о бедности, насилии, войне, отверженности и так далее. Страдание сперва проецируется на плоскость вторичных выгод, и от него остаются только плюсы, а минусы просто исчезают из поля зрения. Затем это страдание уравновешивается другими, традиционными составляющими модного образа: эстетизмом, чистотой, актуальностью. Наконец, производится операция остранения: все элементы страдания, не вошедшие в образ, забываются, делаются несуществующими для зрителя. Однако именно на примере недуга, физической немощи как самого индивидуального и приватного из всех возможных переживаний эти механизмы поддаются наиболее четкому рассмотрению. Опираясь на полученное в результате знание, мы можем начать двигаться в обратную сторону, чтобы понять, существуют ли у нас методы не воспевать «страдание» в качестве модного объекта и не редуцировать подлинный недуг до набора социально-приемлемых жизнерадостных лозунгов, но воспринимать его в той относительной полноте, которую допускает данное нам чувство эмпатии.

Шляпу можешь не снимать: коммуникационные аспекты современного эротического костюма

«Теория моды: одежда, тело, культура». 2007. № 6

При входе в клуб вам выдадут полотенца, простыни, тапочки. Переодеться сразу обязаны все посетители клуба. Красивое белье на дамах – приветствуется.

Выдержка из правил свинг-клуба «X+X»

Man, I feel like a woman.

Слоган из рекламы нижнего белья LoveKylie

Несколько формальных оговорок

Босая, нежная до прозрачности Кейт Мосс, вполоборота смотрит на зрителя, а зритель смотрит на остро торчащий сосок ее правой грудки, на пальцы ног, на припухшие губы, и совсем не смотрит на болтающиеся у Кейт на бедрах джинсы от CK. Перенос срабатывает, как срабатывал с самого начала 1980‑х годов, когда на волне зарождающегося «порношика» марка отказалась от типичных приемов рекламы джинсов – ковбои, лошади, тяжеловесные люди, занятые тяжелой работой, – и стала строить свои кампании на несколько однообразном, но магическом, как оказалось, приеме: джинсы на голое тело и разнополые модели, утомленные, по-видимому, только что завершившимся эротическим сеансом. Примерно через пару лет после начала запуска серии кампаний CК Jeans стриптизерши стали выходить на подиум в джинсах и снимать их последними. Джинсы превратились в эротический костюм.

Вопросы формального определения предмета, о котором пойдет речь ниже, стали для автора самой сложной частью работы над этим эссе. Почти любой собеседник, с которым автор обсуждал начатый труд, немедленно требовал строго определиться с тем, что именно мы, в целях плодотворного ведения разговора, будем считать «современным эротическим костюмом». В результате полугода мучительных попыток составить ряд сколько-нибудь успешных сложносочиненных предложений по данному поводу автор пришел к решению сделать данный вопрос (а не ответ на него) одним из основных предметов обсуждения в этой статье. И конечно, все высказывания, сделанные автором ниже, относятся к условно-обобщенной и широко понимаемой «западной» культуре.

Что в современном конструкте сексуальности (насколько его понимание доступно автору этого эссе) диктует нам то или иное отношение к одежде? Что в наших персональных костюмных предпочтениях самого разного рода обусловлено этим конструктом, а что – нашими собственными предпочтениями? Почему мы – живое существо, способное испытывать половое влечение к представительнице своего вида, одетой в одни только белые носки, – или, наоборот, одетой в выдубленную и окрашенную шкуру представителя другого живого существа? Еще интереснее: почему мы – такие разные живые существа, почему одних из нас привлекают белые носки, а других – кожаный корсет? И почему, кстати, среди нас есть такие существа, которых вообще не интересует в эротическом смысле ни один элемент одежды, ни один аксессуар? Каким образом, при такой вариативности подходов к этому вопросу, мы сможем выделить некоторый самостоятельный предмет разговора, называемый «современным эротическим костюмом»?

Мне кажется резонным условиться о следующем: говоря «эротический костюм», мы будем далее подразумевать те элементы туалета (я намеренно использую такое округлое выражение), которыми люди пользуются в моменты, окрашенные непосредственной сексуальной интенцией. Простыми словами: те элементы туалета, которые мы надеваем «в постель», не планируя немедленно заснуть; те элементы туалета, в которых мы занимаемся эротическими практиками (или, по крайней мере, надеемся ими заняться, раз уж мы сподобились так вырядиться).

Такое осторожное определение, очевидно, решает некоторые проблемы, но оставляет открытым вопрос о том, что считать «элементами туалета». Включать ли в эту категорию пищевую пленку для обертывания, пользующуюся относительной популярностью в BDSM[1]-среде, или пресловутые «несколько капель Chanel No 5», которые «надевала» в постель светлой памяти Мэрилин Монро[2]? И если включать – то как далеко мы оказываемся от вопроса о том, считать ли «эротическим костюмом» практики, связанные с модификациями самого тела, – например, с интимными стрижками («…украшайте цветами или стразами», советует мануал «Сексуальная игра» (Sex Play) известной секс-гуру Энн Хупер[3])? С подкрашиванием сосков или гениталий? Наконец, с распусканием длинных волос (медленное стягивание резинки и махание головой из стороны в сторону с опасной амплитудой, превращающие героиню нехитрого фильма из скромной учительницы в похотливую фурию, – или скромное расплетание косички, свойственное нам, простым смертным)?

Эротический костюм – это иногда еще и отсутствие костюма, по смыслу совершенно противоположное наготе. Нагота подразумевает самостоятельность тела как объекта, отмену маркировки, которую «наносит» на него любой костюм. Эротический костюм – это предложение иной маркировки, иной «разметки» тела, – так политическая карта местности заменяется, скажем, топографической: местность все та же, но восприятие ее иное, и, безусловно, прагматические применения такой карты оказываются иными по определению – как до этого оказались иными запросы, сделавшие такую карту необходимой.

Фетиш, табу, тотем

Очевидная мысль о том, что само существование эротического костюма возможно лишь благодаря работающему в каждом из нас механизму фетишизации, не требует лишнего распространения, но предлагает, как мне кажется, несколько занимательных поворотов темы. Так, в первую очередь представляется важным помнить, что разговор о моде как таковой теряет всякий смысл без разговора о фетишах, их конструировании и их легитимизации. Тут эротический костюм не уникален – уникальны, скорее, конкретные механизмы этих конструкций в применении к нему. Здесь, очевидно, будет уместным каламбур об «обнажении приема»: действительно, когда речь идет об эротическом костюме, техники фетишизации очень часто теряют тонкость, интенции – завуалированность (кстати, не любому фетишу такое обнажение приема идет на пользу: мы еще будем говорить о крайне неочевидной, в традиционном понимании, «эротичности» некоторых эротических костюмов, чьи обладатели не приходят в восторг от незамысловатой прямолинейности ассортимента костюмных отделов в секс-шопах).

При рассмотрении эротического костюма (как темы и как непосредственного объекта), по-видимому, хорошо обнажаются механизмы зарождения и функционирования фетишей в нашем сознании. Здесь, как нигде, легко наблюдать тонкий баланс между запретным и дозволенным, без которого ни один змеиный позвонок не становится фетишем, а ни один предмет костюма – эротическим. Запретное и дозволенное смешиваются здесь в уникальных для каждого носителя пропорциях для достижения индивидуального эффекта, как при создании коктейлей Screwdriver и Drivescrewer[4]. Так, например, когда указатель на шкале смещен до предела в область «дозволенного», мы оперируем вызывающе провокативными костюмами – например, костюмом «секс-работницы» или «экзотической танцовщицы»; когда указатель смещен до предела в сторону «запретного», мы, в зависимости от персональных склонностей, имеем дело с костюмом «начальницы» или с двумя хвостиками. Чтобы лучше проиллюстрировать эту идею, я бы предложила читателю превратить последнее высказывание из Screwdriver-a в Drivescrewer, а именно – поменять в нем местами слова «дозволенного» и «запретного». Мне видится, что такая перемена мест слагаемых не изменит результата: все дело только в том, как каждый из нас (в том числе читатель и автор) интерпретируют понятия «дозволенного» и «запретного» и взаимодействуют с ними в собственном субъективном мире. В качестве дополнительного упражнения можно погонять бегунок по шкале в ту или иную сторону – например, целенаправленно пытаясь получить ту точку, в которой для экспериментатора располагается, скажем, костюм медсестры или русалки – если, конечно, эти костюмы вообще находятся в пределах его индивидуального набора фетишей, табу и тотемов.

Бытование эротического костюма: работа с догадками

Особенности бытования эротического костюма представляют собой, пожалуй, самую серьезную препону на пути всякого исследователя темы, поскольку это та разновидность нашей одежды, которую мы фактически не можем широко наблюдать в ее нормальном жизненном цикле – и, соответственно, фактически не можем делать достоверных высказываний о ее конечном употреблении. Наши представления о бытовании эротического костюма ограничены ровно так же, как наши представления о сексе. Источниками информации могут служить наш собственный субъективный опыт, ограниченные и не всегда заслуживающие полного доверия рассказы наших личных знакомых, медиа – в диапазоне от глянцевых журналов и книг до массового кино, в лучшем случае – профильные вечеринки и разнопрофильные клубы (что, некоторым образом, все-таки укладывается в понятие «личного опыта», пусть и с большей возможностью наблюдения за другими). Эротический костюм не увидишь на улице, его невозможно наблюдать в гостях и в местах народных скоплений (за редкими исключениями). В тех же ситуациях, когда нам предлагается смотреть на не принадлежащие непосредственно нам или нашим партнерам эротические костюмы (кино, журналы, магазины белья, секс-шопы, модные показы, порнофильмы и другие варианты), сам формат зачастую исключает всякое предположение о подлинности представляемых нам сцен бытования данной разновидности костюма. Систематизированные опросы, иногда проводимые и публикуемые разными академическими и социологическими инстанциями, во-первых, оставляют некоторое сомнение в искренности отвечающих в силу чувствительности темы, а во-вторых, естественно, сильно склоняют читателя к интерпретации и реинтерпретации, не решая при этом проблемы недостаточного непосредственного наблюдения за предметом исследования. Возможно, лучший материал дают маркетинговые исследования фирм-производителей, – но, во-первых, получить доступ к этим материалам практически невозможно, а во-вторых, и их достоверность, насколько известно автору этого эссе из ее работы маркетологом, всерьез оставляет желать лучшего.

Таким образом, мы оказываемся в положении многих советских американистов, которым редко доводилось наблюдать объект исследований в непосредственной близости. Личный же разговор об эротическом костюме, претендующий хоть на какую-то опосредованность высказывания, ставит собеседников в позицию туристов из разных стран, встретившихся на чужой территории и с недоумением обсуждающих особенности своих национальных охот, демонстрируя друг другу удивительную способность людей зачастую использовать одно и то же слово для обозначения едва соприкасающихся в смысловом плане понятий.

Описав все эти трудности и попытавшись, таким образом, заработать некоторое снисхождение читателя, я попробую приступить к самому предмету разговора.

Прагматика эротического костюма

Развивая тему различения «эротического костюма» в сравнении с костюмом «обычным» следует, конечно, упомянуть разницу в прагматике их применения. По очень многим прагматическим параметрам эротический костюм не отличается от основных разновидностей костюма в целом: речь, конечно, идет о параметрах, связанных с вопросами костюма как средства межличностных коммуникаций, маркировки статуса, выражения «я» носителя. Но при этом различия в прагматике эротического костюма и в прагматике костюма обычного огромны.

Например, эротический костюм – приблизительно единственный род костюма, предназначенный для того, чтобы к нему прикасался кто-нибудь, кроме непосредственного носителя. Это – единственная одежда, которую мы не только позволяем, но и нередко целенаправленно предлагаем трогать руками; единственный род костюма, в котором к визуальному высказыванию прибавляется высказывание на языке кинестетики, в котором тем, на кого направлено наше сообщение, предлагается не просто представить себе, какова текстура нашей одежды на ощупь, но и проверить свою догадку прикосновением.

Другой специфической чертой эротического костюма оказывается его удивительная, в плане бытования, близость к спецодежде почти любого рода: к униформе, к одежде врачей и маляров, даже к ритуальным костюмам священнослужителей. Эротический костюм – одежда с интенцией действия, и многое в нем – как и в спецодежде – устроено так, чтобы сделать это действие более эффективным – в самых различных смыслах. На одном уровне такой «эффективности» находятся вопросы психологического воздействия: как пастельные тона медсестринской униформы призваны благотворно воздействовать на пациента, так алые и черные кружева призваны благотворно воздействовать на участников эротической сцены; как облачение священника маркирует для остальных – и для него самого, конечно, – наличие существенной границы между миром горним и миром дольним, так прозрачный беби-долл или мужские трусы с хоботастым слоником на фронтоне маркируют для участников эротической сцены ее принадлежность к иному, неповседневному, «миру». Эта близость между эротическим костюмом и спецодеждой усиливается, если вспомнить, что первый не менее популярен в качестве костюма маскарадного, чем любая спецодежда. В частности, в книге Queen Bees and Wannabes[5] Розалин Вайсман замечает, что костюмированные вечеринки – единственная возможность для девушки появиться на людях в нижнем белье и «не приобрести репутацию шлюхи»[6]. Знаменитый фильм «Дрянные девчонки»[7], в основу которого легла книга Вайсман, предлагает зрителям сцену, в которой самая популярная девушка школы является на вечеринку в костюме плейбоевского зайчика, а ее не самая сообразительная подруга – совсем уж в прозрачном пеньюаре, для приличия нацепив на голову ободок с плюшевыми ушками и гордо заявляя: «Я мышка!» Таким же «зайчиком» наряжается на интеллектуальную студенческую вечеринку наивная героиня фильма «Блондинка в законе» – к своему последующему острому сожалению; между тем для нее самой такой выбор карнавального костюма естественен. Еще одной весомой иллюстрацией этого применения эротического костюма может служить тот факт, что очень многие магазины карнавальных принадлежностей перед Хэллоуином и Новым годом делают оптовые закупки у тех же производителей специализированных эротических костюмов (например, у американской компании Leg Avenue), что и секс-шопы.

Третий пример прагматической эффективности эротического костюма, роднящий его со спецодеждой, – уже упоминавшийся аспект «интенции действия». Как и большая часть спецодежды (исключим так называемый деловой костюм, чтобы не вдаваться в скучные формальные разграничения), эротический костюм нередко предназначен для физической деятельности, и во многих аспектах он служит для наиболее успешного осуществления этой работы. Он обеспечивает участникам эротической игры и сексуального акта доступ к телу, – в той мере, в которой этот доступ их интересует. Иногда такой «доступ» подразумевается буквально – например, когда речь идет о трусах, плавках, бодисьютах фасона crotchless, то есть без ластовицы. К другим примерам можно отнести мужские трусы с отстегивающейся ластовицей или молнией на передней части или кожаные панталоны для порки – с открытыми ягодицами. Во всех этих – и даже в гораздо менее радикальных – случаях белье фактически является секс-игрушкой. Один из простых примеров – съедобное белье, зачастую не обладающее выдающимися эстетическими (и вкусовыми) качествами, но позволяющее развлекательную эротическую интеракцию; впрочем, вполне популярные лифчики и трусики из нанизанных на резинки маленьких конфет имеют, например, и некоторое эстетическое, вернее – сугубо фетишистское преимущество, благодаря своему исключительному сходству с такими же ожерельями и браслетами из конфеток, одному из обязательных атрибутов западного детства. Белье со встроенными виброэлементами откровенно прагматично; отдельного разговора заслуживают костюмы, используемые в BDSM-среде: здесь иногда практически невозможно провести грань между эстетической и прагматической задачей того или иного элемента туалета. Скажем, ошейник с вмонтированными в него кольцами служит не только для маркировки статуса подчиняющегося, но и для привязывания или закрепления поводка; наручники не только возбуждают участников, но и ограничивают подвижность одного из них; маски, виниловые костюмы и другие аналогичные атрибуты служат для сенсорной депривации. BDSM-костюм – в рамках особенностей своего применения – по прагматичности не уступает костюму пожарного (не тому, от которого в секс-шопе оставлена только каска и трусы из неприятного желтого материала, а тому, от которого зависит эффективность работы пожарного – и, кстати, его безопасность).

Эротический костюм как высказывание

Если говорить о костюме как о непосредственном невербальном высказывании, которое делает носитель в каждый момент времени, то эротический костюм оказывается уникальным высказыванием, сделанным на вполне уникальном языке. Ниже, когда речь пойдет о непосредственной структуре современного эротического костюма, это высказывание можно будет рассмотреть в деталях; пока же имеет смысл остановиться на его общих характеристиках.

Когда мы надеваем эротический костюм, наше «высказывание» иногда приобретает невероятную прямоту. Это – один из редких примеров, когда мы, используя вестиментарный язык, «называем» вещи своими именами. Мы привыкли худо-бедно считывать костюмные сообщения окружающих, в том числе, например, – сообщения «Не трогайте меня» (скажем, – минимум открытого тела, капюшон, темные цвета), или сообщение «Флиртуйте со мной» (декольте и мини-юбка, – или, наоборот, романтическое платье и наивные локоны), или сообщение I Mean Business, которое транслируется нам деловым костюмом. Мы даже довольно неплохо считываем нюансы таких сообщений – в приведенном выше примере декольте и мини-юбка подразумевают иные правила флирта, чем костюм заблудившейся пастушки. Но для того, чтобы представить себе степень прямоты высказывания, делаемого при помощи эротического костюма, нам надо вообразить бизнесмена, у которого на лацкане пиджака болтается внушительных размеров табличка с текстом вроде: «Здравствуйте. Я рейдер. Я хочу, чтобы вы подробно рассказали мне о своем бизнесе, потом пожаловались мне на его слабые стороны (медленно), потом назвали мне контакты ваших доверенных лиц. Затем я положу руку вам на плечо, а вы положите передо мной учредительные документы вашей компании и отвернетесь». Эротический костюм нередко делает «высказывание» именно таким – он зачастую буквально описывает, что намерен делать его носитель и каких ответных действий он ожидает от партнера. Об этом аспекте эротического костюма наверняка задумывался каждый человек, дошедший до описания совершенно закрытой ночной рубашки с круглой дырой посредине спереди в романе Маркеса «Сто лет одиночества»; об этом же аспекте наверняка задумывались создатели черных женских трусов с надписью Whip This[8], расположенной на ягодицах, или мужских трусов с изображением женской ладони в области паха. Дизайнер Ричард Росс прямо указывает на требуемое действие, называя свое произведение tear-away bra[9]; бюстгальтер с круглыми вырезами, обнажающими соски, довольно внятно сообщает, к чему именно здесь необходимо приложить руку. Невербальный язык костюмного высказывания здесь зачастую (но, конечно, не всегда – вспомним про Drivescrewer и Screwdriver) теряет свою рафинированность, избавляется от недоговорок, перестает пользоваться эвфемизмами – и это ровно то, что происходит с нашим обычным, повседневным языком в момент, когда между нами и нашим партнером не остается ничего, кроме некоторых элементов эротического костюма.

Эротический костюм как повод для коммуникации

Уже упоминавшаяся книга «Сексуальная игра» настоятельно предлагает партнерам, ищущим сексуального разнообразия, использовать эротические костюмы в качестве предмета для игривой беседы. Поскольку предполагается, что читатель книги – гетеросексуальная женщина, автор предлагает ей задать своему мужчине семь вопросов о белье. Я приведу список полностью – его показательность кажется мне ценной:

«1. Опиши одним словом, какое белье ты бы хотел на мне видеть: игривое, непристойное, миленькое[10], гламурное, спортивное?

2. Тебе нравится смотреть на других – или чтобы другие смотрели на тебя?

3. Если я разденусь для тебя – что бы ты хотел увидеть у меня под одеждой?

4. Раздеваться для секса или одеваться для секса?

5. Если бы мы пошли на фетишистскую вечеринку – какое белье мы бы надели?

6. Ты приходишь с работы, я жду тебя в постели, ты медленно поднимаешь одеяло – что на мне надето?

7. Если бы мы покупали белье вместе, где бы мы это делали – в обычном универмаге, в магазине белья или на фетишистском веб-сайте?»

Этот список предлагается рассмотреть не только как метод возбудиться беседой перед сексуальной игрой, и не только как метод узнать о вполне конкретных пожеланиях партнера, но и как метод обсудить эротические фантазии, в том числе – такие, к обсуждению которых многим партнерам не слишком легко подступить (интерес к подчеркнуто «доступным» женщинам, фетишизм, вуайеризм, стыдливость, свинг). Этот список может служить иллюстрацией одного из самых интересных свойств эротического костюма: его способности служить коммуникационным эквивалентом желания, материальной метафорой плотского вожделения. В приведенном примере наиболее чувствительные вопросы коммуникации между сексуальными партнерами переведены на язык эротического белья – темы, позволяющей сохранять дистанцию между собеседниками и предметом разговора, обходить острые углы и свести беседу к невинным предметам, если кто-нибудь из участников разговора откажется продвигаться вглубь небезопасной территории. Эротический костюм как предлог для коммуникации позволяет так легко перейти с чулок на личности и с личности на чулки, поскольку в еще более явной манере, чем костюм повседневный, сообщает о том, какую идентичность в данный момент присваивает его носитель, кем он оказывается, сняв один слой одежды и продемонстрировав партнеру другой. Разговор об интересе к тем или иным элементам эротического костюма – это разговор о тех сторонах личности партнеров, к которым невозможно подобраться, не развязав галстук. Недаром Валечку, первую жену Гумберта Г., сразу насторожила «простая детская ночная сорочка», которую ему удалось украсть из платяного шкафа в сиротском доме.

Эротический костюм и идентичность

Практически при любой перемене костюма (и, конечно, при полном обнажении) мы, в некотором роде, меняем одно «я» на другое, и эту перемену ощущает, предположительно, не только тот, кто «считывает» наше высказывание, но и мы сами – что иногда важнее. Слово «образ» недаром используется в этой связи так часто: мы и «входим в образ», и «демонстрируем образ» окружающим. Когда мы меняем офисный костюм на вечернее платье, или вечернее платье – на джинсы с водолазкой, или джинсы с водолазкой – на офисный костюм, мы меняем один социально приемлемый, сравнительно отрефлексированный, относительно комфортный и внутренне структурированный образ себя на другой; какие-то из этих образов мы носим с большим удовольствием, какие-то – с меньшим.

Однако, когда мы меняем офисный костюм, или вечернее платье, или джинсы с водолазкой на кружевной корсет, трусы со шнуровкой и сапоги, доходящие до бедра, мы, возможно, демонстрируем совершенно особую часть своей идентичности – свое «сексуальное „я“». Мы можем сменить ненавистный офис на жизнь свободного художника и никогда больше не носить офисный костюм; мы можем отказаться от выхода в свет, если нам некомфортно в декольтированном платье или стесняющем движения фраке; мы можем, таким образом, уклониться от многих из своих социальных «я» и связанных с ними костюмов. Но наше сексуальное «я» зачастую остается с нами при любых обстоятельствах – и, как известно, даже с теми из нас, кто особенно яростно пытается от него отстраниться. Надевая эротический костюм любого рода – не гигиеничное белье, а именно эротической костюм, с его подтекстом и интенцией, даже если речь на деле идет о мужской майке и фланелевых трусах, – мы надеваем свое сексуальное «я» и, подойдя к зеркалу, оказываемся с ним лицом к лицу.

Есть ли у этой игры соучастник? Действительно ли кто-то играет роль «прочих гостей» на этом маскараде – и насколько важна эта роль? В подавляющем большинстве случаев речь идет о единственном зрителе – непосредственном сексуальном партнере того, на кого данный костюм надет. Однако довольно значительное число женщин (и некоторое вполне весомое число мужчин), если верить многим моим собеседникам и немалому числу письменных и других свидетельств, рассматривают эротический костюм в первую очередь как метод построения собственной сексуальной идентичности, поднятия сексуальной самооценки и – не в последнюю очередь – аутоэротического стимулирования (как психологического, так зачастую и физиологического, о чем речь пойдет несколько позже).

Построение идентичности (и собственного восприятия своей идентичности) путем надевания костюма – вещь довольно очевидная, но у ситуации с эротическим бельем или другими элементами эротического костюма есть занимательная особенность: ради этого самоощущения, ради контакта с собственным сексуальным «я» мы зачастую носим этот костюм, когда его никто не видит и, скорее всего, не увидит, – дома, под повседневной одеждой, под строгими пиджаками и медицинскими халатами. Безусловно, жизнь полна сюрпризов, нет-нет да и случится зритель у нашего эротического костюма, – но очень значительное число опрошенных мной отвечало, что покупает и носит элементы такого костюма «для себя». Нередко собеседница или собеседник настоятельно подчеркивали, что партнерам, по их утверждениям, довольно безразлично, что именно на них надето, – «да и вообще, – как уточнил один из участников опроса, – темно же». Но недаром уже цитировавшаяся здесь Энн Хупер заверяет своих читательниц: «Наденьте сексуальный костюм – и, возможно, вы обнаружите, что безо всякого труда ведете себя как сирена, как соблазнительница» (англ. The moment you put on a sexy costume, you may find yourself effortlessly acting as a siren or a seducer)[11]. Самым важным в этой цитате мне видится слово may. Оно дает читательнице надежду: попробуй облачить в новый наряд не свое обычное «я», а свое сексуальное «я» – и, возможно, произойдет подлинное перевоплощение, возможно, второе действительно заступит на место первого и окружающие, пусть и не зная подлинных причин метаморфозы, почувствуют ее и сумеют воспринять тебя в этом новом качестве, в этой новой идентичности. Но в то же время слово may подчеркивает, что метаморфоза, не приведи Бог, не окажется вне области нашего контроля, что наше сексуальное «я» не вырвется наружу; этот парадоксальный феномен осуществления контроля над собственной сексуальностью при помощи ношения эротического костюма мы еще рассмотрим в дальнейшем.

Здесь отлично виден один из ценнейших механизмов, запускаемых при надевании эротического костюма, – механизм аутоэротизации, аутофетишизации, механизм, позволяющий воспринимать себя как сексуальное существо. Очень значительный процент моих собеседников (в первую очередь женщин) подчеркивал, что их партнер, или партнеры, или, – в более категоричных формах, – «мужчины вообще» совершенно равнодушны к тому, что на них надето во время эротических и сексуальных контактов, но они покупают сексуальное белье «для себя»: «меня заводит», «я сразу становлюсь такой шлюховатой, мне нравится». Оставив в стороне тезис о том, что безразлично или небезразлично сексуальным партнерам, переформулируем общий посыл: многим, возможно, нравится быть в контакте со своим сексуальным «я» – по крайней мере, в тех ситуациях, которые легитимизируют и регламентируют этот контакт. Эротический костюм, по видимости, является для кого-то одновременно таким легитимизирующим механизмом – и маркером границ, средством позволить себе сексуальное поведение – и успокаивающим обещанием, что мы способны снять с себя наше сексуальное «я», как только пожелаем.

Сексуальное «я» как социальное «я»: бытование эротического костюма в социальных ситуациях

Одна из незнакомых мне лично участниц устроенного мной небольшого опроса заметила: «По-моему, эротическое белье и пояса для чулок надеваются на вечеринки из разряда „вдруг дадут“. Вы понимаете, что я утрирую. Но я имею в виду – для случайного секса с малознакомым участником». Ситуация обнажения перед совершенно посторонним человеком – это ситуация, в которой мы знакомим его с нашим сексуальным «я», снимая социальное «я», представлявшее нашу персону на вечеринке, вместе с верхним слоем костюма. Это – ситуация второго первого знакомства: при первом первом знакомстве наше «я» – одетое по всем правилам приличия – было признано привлекательным, принято, оценено положительно. Теперь наше второе «я» – точно так же как и второе «я» нашего партнера – выставляется на оценку; и, как известно, нам редко представляется второй шанс произвести первое впечатление.

Ситуация первого сексуального контакта между партнерами – познакомившимися за десять минут до этого, или прилежно прошедшими первые два свидания и добравшимися до третьего, или возобновляющими сексуальную связь, угасшую на несколько лет, – иногда подразумевает (в отличие, быть может, от более поздних сексуальных контактов той же пары) некоторое соблюдение формальностей. Эти формальности могут диктоваться не только социальной нормой, но и чувством собственной безопасности: оба партнера оберегают, например, свое эго, свои сексуальные репутации и, возможно, свои шансы на развитие начавшихся отношений. Формальности такого рода касаются непосредственно сексуального поведения, поведения до и после интимной фазы, необходимых высказываний – и дресс-кода.

Любой дресс-код – офисный, бальный, дресс-код слета фанатов сериала StarTrek или дресс-код BDSM-вечеринки – призван среди прочего сообщать всем участникам социального действа чувство безопасности. Соответствие костюма дресс-коду означает, что носитель данного костюма знает правила игры и готов их соблюдать; его поведение в рамках игры предсказуемо, его взгляды на саму игру совпадают со взглядами остальных игроков. Нарушение дресс-кода может давать смельчаку определенные преимущества, но при этом, безусловно, подвергает его довольно значительным рискам. Большинство из нас на эти риски не идет, особенно если игра ведется с незнакомым или малознакомым партнером, чьи взгляды на вопросы костюма нам неизвестны. Дресс-код – метод снизить уровень этой неизвестности, безмолвно соблюсти минимальные правила, обеспечить себе уверенность в том, что, по крайней мере, твоя личность не будет обсуждаться (и осуждаться) на основании выбранного тобой костюма.

Дресс-код, каким бы он ни был, обязательно подразумевает крайнюю стереотипичность костюма в рамках заданного контекста. Собственно, само слово «код» – «кодекс»[12] – означает неукоснительное соблюдение некоторого свода правил, трактуемых максимально широко. Кажется, нередко хороший способ «попасть» в дресс-код в не вполне знакомой тебе социальной ситуации, той, в которой мы полагаем, что нас среди прочего будут оценивать по одежке, – выбрать максимально стереотипичный костюм, костюм, который будет квинтэссенцией общепринятого мнения о том, кто такой «панк», или «юрист», или «джедай». Если нам удастся пройти первый этап, этап вхождения в новую социальную связь, и мы захотим остаться в ней дальше, мы сможем позволять себе бо́льшую свободу костюма – в рамках того, что нравится реципиентам и нам самим; наша безопасность будет обеспечиваться взаимным доверием, наша костюмная экстравагантность – и наши костюмные ошибки – будут сходить нам с рук благодаря кредиту этого доверия.

Ситуация первого же сексуального контакта, подразумевающего раздевание, возможно, требует, в общепринятом понимании, такого же соблюдения дресс-кода, какого требует первое появление на ужине с потенциальными деловыми партнерами. Этот дресс-код, этот «костюмный минимум» – не в смысле количества одежды, а в смысле ее соответствия социальным требованиям – отличается от эротического костюма, который партнеры могут использовать при дальнейшем, более доверительном знакомстве, той же установкой на усредненность, на соблюдение универсальных стереотипов, а не на конкретные специфические (и еще неизвестные нам) предпочтения партнера.

Из чего складывается этот стереотипичный костюм – с учетом того важнейшего факта, что, как уже обсуждалось, мы толком ничего не знаем о подлинном бытовании эротического костюма в среде таких же обычных людей, как мы? Когда нам надо сойти за адвоката или бизнес-леди, мы не сомневаемся, что наш партнер уже не раз видел адвокатов и бизнес-леди; мы и сами, возможно, навидались их достаточно; если мы пройдем по проторенной дорожке и будем подражать остальным, мы убережем себя от ошибок, способных вызвать разочарование, напряженность или смех у нашего собеседника. Но когда речь идет об эротическом костюме, мы зачастую можем ориентироваться только на свой опыт (субъективный, как любой персональный опыт) и на медийные образы, сообщающие нам, как именно должно выглядеть наше сексуальное «я» – в одежде или без нее. Источниками для построения эротического дресс-кода оказываются уже перечислявшиеся рекламы белья, витрины и полки секс-шопов, порнофильмы, эротические сцены в массовом кино и одежда, которую носят секс-работницы и экзотические танцовщицы. В результате наш эротический дресс-код бывает избыточен, нарочен и довольно неудобен в обращении; возможно, единственным полноценным сравнением с чулками как элементом дресс-кода может являться галстук – предмет туалета, служащий исключительно маркером, данью дресс-коду, стимулятором значимости как для носителя, так и для его наблюдателей. Стереотип «предпринимателя» подразумевает костюм (или тщательно подобранную разбивку пиджака и брюк), рубашку, галстук, классическую или псевдоклассическую обувь, иногда – запонки и часы в качестве аксессуаров. Этот набор более или менее гарантирует человеку, претендующему на данную социальную роль, приемлемую оценку со стороны того, кто интересуется им в качестве «предпринимателя». Стереотип «сексуальной женщины в эротическом костюме» до определенного момента подразумевал как минимум сколько-нибудь замысловатую пару «трусы-бюстгальтер» (пусть не слишком хитрого кроя, но, по крайней мере, из материалов, имеющих «эротический» привкус). «Бабушкины панталоны», оказавшиеся на Бриджит Джонс[13] в момент решающего эротического свидания, не просто стали ее личным кошмаром, мучительно перенесенным позором: они стали, в некотором роде, психологическим оружием в руках ее партнера, дважды припоминавшего ей эти панталоны, когда ему было необходимо проявить доминантность собственной позиции в отношениях. Нетрудно представить себе, что Джонс в эти же моменты готова была продать душу дьяволу, лишь бы вернуться назад и соблюсти эротический дресс-код более тщательно. Не меньшим позором покрывается одна из героинь комедии «Роми и Мишель на встрече выпускников» (Romy and Michele’s High School Reunion, 1997). Бывшая «королева класса», когда-то изводившая Роми и Мишель своими издевками, десять лет спустя, естественно, оказывается в проигрышной ситуации, с точки зрения главных героинь фильма: у нее нет карьеры, ее муж – бабник и алкоголик, и почему-то третья беременность тоже оказывается частью списка провалов; но главное, конечно, происходит в последние пять минут фильма: ветер раздувает подол ее свободного платья и – о ужас! – на ней оказываются высоко сидящие белые трикотажные трусы. Тут-то победа протагонисток, конечно, становится окончательной; мы же таким образом, выясняем, что последний триместр беременности – не повод позволить себе пренебрегать эротическим дресс-кодом.

С еще большим тщанием эротический дресс-код соблюдается в тех ситуациях, когда реципиентом-наблюдателем оказывается не единственный партнер, а группа участников секс-вечеринки или посетители секс-клуба. В первую очередь здесь понятие дресс-кода может оказаться буквальным – в случае его несоблюдения носитель рискует не вызвать недовольство или недоумение партнера, но вовсе не быть допущенным к участию или впоследствии быть удаленным из зала. Практически любой клуб, постоянно функционирующий в режиме секс-вечеринок или время от времени устраивающий такие вечеринки, составляет строжайший набор правил и прилагает все возможные усилия для того, чтобы оповестить об этих правилах любого потенциального участника; далеко не в последнюю очередь эти правила касаются одежды участников. Некоторые из этих правил направлены на сохранение благожелательной расслабленной обстановки и на избежание откровенных конфликтов между гостями: так, для мужчин часто не поощряется полное обнажение в общих помещениях; на априорно гетеросексуальных вечеринках для мужчин обычно строго запрещено ношение женского белья (об этой особенности речь еще пойдет в разделе «Эротический костюм и гендер»). Для женщин правила мягче, но и здесь не поощряется, например, подчеркнутая маскулинность (не путать с «мужскими» элементами одежды – рубашкой, шляпой, галстуком, – о которых еще тоже пойдет речь) – например, ношение strap-on[14]; для представителей обоих полов могут запрещаться подчеркнуто иронические костюмы и белье с провокативными или оскорбительными надписями («Все бабы – суки», «Я трахал твою жену»). Другой явный признак нарушения дресс-кода – несоблюдение тематической направленности вечеринки: так, на «ванильных»[15] вечеринках мужчина может не пройти дресс-код, явившись в подчеркнуто-BDSM-костюме (женщине, впрочем, такая выходка может сойти с рук). Причина запрета – не только нарушение тематического единства и общего духа вечеринки: приведенный пример иллюстрирует трактовку костюма в терминах безопасности участников – мужчина, пришедший в «агрессивном» эротическом костюме, может проявить агрессивное сексуальное поведение, что не соответствует уже не костюмному, а поведенческому коду мероприятия. Даже если он не совершит никаких поступков, выпадающих из общего диапазона, его костюм будет снижать чувство безопасности у окружающих: мужчины будут недовольны присутствием столь агрессивно выглядящего соперника, женщины – присутствием потенциального агрессивного партнера.

В секс-клубах и на секс-вечеринках эротический костюм нередко берет на себя особую репрезентативную нагрузку: здесь сексуальное «я» должно функционировать как социальное «я» и принимать на себя все риски, сложности и ограничения, диктуемые социальной ситуацией. В силу этого, помимо формальных костюмных запретов, диктуемых организаторами мероприятия, здесь действует тот же механизм саморегулирования, который обеспечивает костюмное соответствие в повседневных социальных средах. Здесь наиболее явно проступает один из самых сложных для соблюдения балансов в костюме как таковом: баланс между сексуальной привлекательностью и построением дистанции между носителем и реципиентом. Секс-хеппенинг ставит всех участников в ситуацию, когда привычные костюмные коды, сообщающие нам о дистанции, предпочитаемой носителем, почти разрушаются: появление на людях человека в прозрачном пеньюаре или обтягивающих серебристых плавках традиционно означает для нас или необходимость госпитализации этого человека, или его готовность немедленно участвовать в той или иной сексуальной активности (или и то и другое, в любом порядке). Однако в ходе секс-хеппенинга, где такой костюм является не только нормой, но и – зачастую – требованием, код невербального общения изменяется, трансляция социальных и межличностных сообщений начинает происходить по иным принципам.

Так, в рамках костюма, который за пределами подобного хеппенинга трактовался бы как «эротический», можно диктовать совершенно внятную дистанцию другим участникам действа: например, женщина, надевающая поверх пары белья пеньюар (пусть и прозрачный, и отороченный красным мехом), может вполне четко сообщать о своем намерении сохранять неприкосновенность. Точно так же мужчина в кожаных брюках и кожаном жилете на голое тело, который в обычном ресторане воспринимался бы как вызывающе одетый сексуальный агрессор, в данном контексте может четко обозначать свою позицию наблюдателя, – если, конечно, его поведение не говорит об ином (заметим, что и здесь – хотя речь, казалось бы, идет об относительном обнажении по сравнению с бытовыми ситуациями – правило «больше одежды – меньше готовности к немедленному сексуальному контакту» нередко продолжает действовать и считываться).

В этих примерах речь идет не о зафиксированном коде, но о вполне доступном для считывания невербальном сообщении. Механизм дешифровки становится более тонким, «шифровальные таблицы» меняются, на место одних заступают другие: аналогичным образом обыватель может увидеть прохожего в армейской униформе и обозначить его для себя как «военного», в то время как другой военный в ходе профессионального разговора, безусловно, обратит внимание на костюмные маркеры воинского звания, статуса и места службы собеседника. Дополнительная сложность создается еще одним серьезным изменением в методах трансляции сообщений – изменением соотношения между костюмным языком, языком тела и прямым вербальным высказыванием: так, первый в значительной мере теряет весомость, когда речь идет, например, об участии в той или иной сексуальной активности; второй, наоборот, принимает на себя главную коммуникативную функцию, вербальное же высказывание часто используется лишь в меру желания или в случаях крайней необходимости.

Естественно, полностью рассчитывать на безошибочную дешифровку такого измененного сообщения всеми участниками секс-хеппенинга нередко оказывается достаточно тяжело, поэтому зачастую устроители вечеринок вводят дополнительный и обязательный аксессуар-маркер, позволяющий сделать взаимодействие гостей наиболее комфортным. Благодаря этому маркеру костюмное высказывание по вербальности становится сравнимо со значком на лацкане продавца «Гербалайфа»: на каждой стене помещения, на столиках, у барных стоек, возле танцпола, у бассейна, на внешней и внутренней сторонах дверей или занавесок, отделяющих приватные комнаты от общих залов, располагаются напоминания-«дешифровки» приблизительно такого содержания:

«Белый браслет – „Я наблюдатель“ Зеленый браслет – „Я выбираю партнеров“ Синий браслет – „Я новичок, будьте деликатны“ Алый браслет – „Я в игре!“ Пожалуйста, соблюдайте правила и наслаждайтесь вечеринкой!»

Для клубов, рассчитанных на массовое посещение, таким аксессуаром-маркером может, например, являться силиконовый цветной браслет вроде тех, которые выдаются в аптеках и супермаркетах за небольшие пожертвования в пользу социальных программ. Вечеринки более закрытого типа иногда всерьез вкладываются в создание аксессуара, остающегося потом у участника в качестве памятного сувенира: шелкового платка, повязываемого так, как нравится гостю, коктейльного кольца; на тематических вечеринках (скажем, на вечеринках любителей костюмов из латекса) может предлагаться «тематический» аксессуар (например, латексный стикер, одинаково легко крепящийся на собственную кожу участника и на его костюм).

Таким образом для того, чтобы эротический костюм мог нести социальные функции, зачастую используется подразумеваемая или зафиксированная схема трансляции костюмного высказывания из условно-эротического в привычно-социальное, включающее в себя понятия дистанции, безопасности, готовности или неготовности к коммуникациям, статуса и других основных компонентов социального месседжа. Вне зависимости от того, сколько участников – один, два, много – вовлечено в социальную ситуацию, подразумевающую эротический дресс-код, костюм продолжает выполнять свои коммуникативные и регулирующие функции, даже если на участниках почти нет костюма как такового. Даже в этих ситуациях условного обнажения мы рассчитываем на свой костюм как на метод объяснить окружающим, кто мы такие, на что мы рассчитываем и чего мы опасаемся.

Структура эротического костюма

Из каких компонентов строится костюмное высказывание, когда мы имеем дело с эротическим костюмом, и как именно эти компоненты создают в совокупности единый смысл? По каким параметрам различается высказывание, сделанное при помощи купленного на Hot-Heels.Com костюма «Сексуальная фея с волшебной палочкой» (Sexy Fairy With Magic Wand), состоящего из трех элементов (шести, если присоединить к заказу рекомендуемые аксессуары – крылышки, туфли и ожерелье), от высказывания, сделанного при помощи длинной нитки жемчуга – и ничего больше?

Одна из сложностей формализации понятия «эротический костюм» заключается в том, что, в отличие от ситуации с костюмом повседневным, здесь мы затрудняемся определить хотя бы минимальный набор составляющих. Говоря о повседневном костюме, мы исходим по меньшей мере из предположения, что он прикрывает определенные части тела. Дальше мы можем расширять сферу наших интересов, добавляя к «покрывающим» элементам вопросы об одежде и аксессуарах разной степени тривиальности. Но в основе эротического костюма лежит отказ от жесткого правила прикрывать те или иные зоны тела – этот аспект переходит из области требований в область выбора, да и само понятие «прикрытия» становится бесконечно широким. В результате костюм теряет целый набор обязательных составляющих, а костюмное высказывание зачастую обретает удивительную лаконичность, едва ли не односложность.

С одной стороны, тенденция мыслить цельными «нарядами» поддерживается уже упоминавшимися здесь источниками, моделирующими наше представление об эротическом костюме. Так, в рекламах нижнего белья модель нередко предстает перед нами в дополненном наряде – с бижутерией или драгоценностями, макияжем, прической, часто – в обуви, нередко – с дополнительными аксессуарами – сумочкой или шарфом, время от времени – с элементами обычного костюма, надетыми поверх рекламируемого белья, – шубкой, плащом, рубашкой. Здесь транслируется вполне однозначная мысль о создании цельного образа, законченного и совершенного, – белье в полной мере играет роль «костюма», необходимого для создания этого образа, но ни в коем случае не роль самостоятельной эротической ценности: фетишем оказывается женщина, роль которой играет модель, а не надетые на нее черные кружевные трусы с белым атласным бантом. Порнографические фильмы зачастую тоже демонстрируют зрителю – особенно в начальных сценах – вполне цельные наряды, и постепенное освобождение от них является неизбежной и необходимой частью предстоящего сюжета. Однако здесь дело не только в непосредственной эротической ценности процесса раздевания – образ, в котором нам представляют героев изначально, задает смысл ролевой игры, моделирует саму воображаемую ситуацию, в которой костюмы, пусть утрированные и неестественные, но все-таки приближенные к обыденным, позволяют зрителю создать более объемную фантазию. Работа стриптизерши почти невозможна без перехода от сравнительно полноценного эротического костюма к сравнительно полному обнажению. Даже съемки в наиболее популярных мужских журналах – Playboy, Hustler, FHM – зачастую построены на принципе постепенного раздевания героини (как и аналогичные съемки моделей-мужчин в ряде женских журналов такого рода).

Однако финальные кадры этих съемок – как и финальные кадры порнофильмов и финальная фаза стриптиза – представляют нам некоторый интересный феномен: мы редко имеем здесь дело с «телом нетто», с телом, на котором по-настоящему ничего не надето. Туфли или муфта, ожерелье или шарфик, шляпа или совсем уж специфический атрибут, вроде нескольких метров кинопленки, если тема съемки декларирована, например, как «Звезда экрана», обязательно остаются на модели. Эти атрибуты играют важнейшую роль: они являются маркерами, сообщающими нам, что здесь предъявлено не просто тело, а «сексуальное тело», то есть совершенно особая сущность, однозначно эротический объект, сознающий себя таковым.

Такое самоосознание объекта в качестве предмета вожделения является важнейшим механизмом в бытовании эротического костюма; без этого, скорее всего, у нас просто не было бы предмета для разговора. Этот механизм, пожалуй, лучше всего демонстрируют нам многочисленные пин-апы, фотографии, эротические комиксы и рекламные ролики, демонстрирующие женщину, занятую рассматриванием, выбором или примеркой эротического костюма. На них объект желания словно бы не занят «работой на зрителя», он не старается понравиться нам, но мы имеем возможность «подглядеть» самую раннюю фазу превращения доступного нам социального «я» человека в сексуальное «я», стать свидетелями момента, когда объект мысленно обозревает собственное тело, примеряет собственную сексуальность. Эротический костюм, включенный в эту картинку, маркирует собой это, еще скрытое от наших глаз, тело, эту сексуальность, еще не продемонстрированную нам явно. Такое «предвидение наготы» нарушает повседневный баланс запретного и доступного, создавая эротическую сцену там, где сама желаемая персона еще не предъявляется нам в качестве сексуального объекта.

Правило «маркировки», минимального обозначения эротичности костюма, работает и в противоположной ситуации – когда надо отличить «простую», замкнутую в себе наготу, от наготы «эротической», наготы тела, готового к сексуальным действиям. Муфта или полицейская фуражка, нитка жемчуга при отсутствии прочей одежды или аксессуаров или стодолларовые интимные подвески от Sylvie Monthule[16], крепящиеся к большим половым губам, говорят о том, что мы имеем дело с сексуальным «я», которое мыслит себя именно таковым и, соответственно, может иметь сексуальные желания, сексуальные намерения. Маркировка этих намерений оказывается здесь ценнее, чем непосредственно сам маркер: леденец на палочке может работать не хуже, чем тщательно составленный при помощи ряда «наивных» элементов одежды полновесный эротический костюм (об этом, собственно, и рассказывает нам знаменитая песенка «Шляпу можешь не снимать» (You Can Leave Your Hat On)[17]).

Интимные украшения как таковые представляют собой, в некотором смысле, уникальное порождение нашей потребности в различении «эротического тела» и «просто тела». При том что некоторые украшения такого рода являют собой скорее секс-игрушки, инструмент, расширяющий возможность воздействий на тело, особенно в BDSM-сетах, большая часть интимной бижутерии служит, по-видимому, в основном задачам эротизации. Эффект неожиданности, непривычности таких украшений играет, безусловно, значительную роль: браслет для мошонки с фианитовой подвеской открывается глазам (а до этого, возможно, угадывается тактильно) в момент, когда предполагается полная нагота. Другой значительный эффект эротических украшений – их способность означать степень интимной близости; мы узнаем о партнере то, чего не знают другие, видим то, о чем другие даже не догадываются. Третий значительный эффект эротического костюма, как нельзя лучше демонстрируемый бижутерией такого рода, – эффект готовности партнера постараться для нас, демонстрация его желания нам понравиться. Декорированный алыми стразами набор украшений от Bos Tit Bits – сердечки, клеящиеся к соскам, и сердечко побольше, крепящееся к зоне лобка, но оставляющее открытым клитор, – явно надеваются не ради гигиенических целей; эротическое воздействие, которое они могут оказывать, не в последнюю очередь построено на приятном для эго осознании собственной важности в глазах партнера, его желания произвести впечатление (впрочем, последняя трактовка может оказаться жалким всхлипом нашего эго – как уже говорилось, очень часто и интимные украшения в частности, и эротический костюм вообще используются для усиления аутоэротического переживания и снятия тревоги, а не для развлечения партнера).

Принцип маркировки наличия костюма – в противовес цельному, многодетальному костюму – нередко используется и тогда, когда важен непосредственный характер намерения, конкретика эротической игры, а не только демонстрация готовности партнеров к этой игре как таковой. Вместо полновесного костюма «пирата» или «девочки из группы поддержки» могут использоваться, скажем, только повязка на глаз или только помпоны в качестве аксессуара – очень часто партнерам оказывается вполне достаточно этих маркеров для создания обстановки ролевой игры, для разметки ролей и привязанных к ним действий. Фетишистская эротическая фотография, с ее любовью к мелким деталям, часто использует этот прием: так, тело на снимке может быть едва различимым, но желтая лента, которой полиция помечает места преступления, немедленно делает снятую сцену остроэротичной для зрителя с соответствующими интересами. Благодаря тому же механизму работы воображения голая грудастая блондинка в дешевом белом парике превращается в Мэрилин Монро, когда в кадр попадают двадцать метров закрученной в серпантин кинопленки.

Когда речь идет о минималистичных вариантах эротического костюма, значимость прикрытости/обнаженности тех или иных телесных зон становится зачастую решающим фактором. В случае, например, с медийными образами разделить ситуации, в которых те или иные методы прикрытия тела служат интересам цензуры или интересам эротизации образа, фактически невозможно. Положим, закон штата или страны, в которой издается журнал, запрещает демонстрировать обнаженную грудь. Означает ли это, что модель, одной рукой прикрывающая лоно, но демонстрирующая стразовые наклейки с серебряными кисточками на сосках, снята именно так из цензурных соображений, – вторая-то рука свободна?

Наклейки для сосков – отличный пример того, как цензурные соображения, когда-то ограничивавшие степень наготы танцовщиц варьете и моделей в мужских журналах, постепенно превратились в один из самых распространенных (после того, что можно отнести к широко понятому традиционному белью) элементов эротического костюма: им пользуются при очень широком диапазоне вкусов, а сам предмет варьируется от наклеенных крест-накрест кусков изоленты до пятисотдолларовых произведений ювелирного искусства от Bos Tit Bits с цветными стразами Swarovski и шелковыми кисточками. То или иное прикрытие фетишизируемой части тела, будь то головка пениса, скрытая под специальным шелковым колпачком, или лодыжка, затянутая в виниловый сапог, зачастую служит не только для визуального, но и для тактильного, и для психологического стимулирования: здесь мы возвращаемся к балансу между запретным и дозволенным для наблюдения, к вопросам сенсорной депривации, ограничения доступа, тактильного контраста между теплой плотью и острыми гранями страз. К примеру, при распространенном фетише длинных волос головной убор, полностью скрывающий тщательно собранную прическу, может использоваться одним из партнеров, чтобы демонстрировать «недоступность» в те или иные моменты игры, в то время как виниловое розовое платье, кроем напоминающее викторианские платья маленьких девочек, но полностью обнажающее грудь, наоборот, маркирует определенную (но, возможно, не полную) доступность объекта в любой точке эротического сценария. Вполне распространенный Hadaka-apron-фетиш (название происходит от японского hadaka – «нагой» и английского apron – «фартук»), подразумевающий «наготу, прикрытую только фартуком», подчеркивает значение эротического костюма для важнейшей игры в прикрытие и обнажение, в постепенное перемещение из области обыденного в область эротического: фартук – предмет одновременно обыденный и легко фетишизируемый – не в последнюю очередь из‑за того, что большинство фартуков прикрывают в основном только переднюю часть тела и не препятствуют по большому счету доступу к гениталиям. Так, при использовании костюма French maid[18] белый фартучек в ходе эротической съемки или эротической игры, по словам участников, очень часто оказывается последним элементом одежды, оставляемым на теле – зачастую – до самого конца действа. Здесь мы видим двойное действие минималистического костюма: этот фартучек одновременно маркирует роль участницы, помогая поддерживать фантазийную обстановку, и выполняет роль ограничивающего и одновременно допускающего объекта, секс-игрушки[19].

Крошечный кружевной фартучек «горничной-француженки», наклейки на сосках, «бабушкины панталоны», виниловые перчатки, трусы-стринги или скромный ситцевый платок, под который убираются волосы, маркируют собой скрытые части тела, фактически играют роль вывесок, говорящих: «Здесь можно найти то, что вам нужно». Интересная инверсия происходит, когда создатели эротического костюма идут обратным путем: не бюстгальтер, прикрывая, маркирует бюст, но обнаженный бюст подчеркивает, что конструкция из нескольких тоненьких золотых цепочек (два треугольника, цепочка-«основание» и две цепочки-«лямочки») на данный момент будет считаться бюстгальтером. Здесь видно, как сложно бывают выстроены роли «означаемого» и «означающего» в костюмном высказывании, как легко они могут обмениваться функциями, и как остро смысл высказывания зависит от наших интерпретационных предпочтений: в ходе написания этого материала автор продемонстрировал прилагающуюся иллюстрацию семнадцати собеседникам, предлагая описать увиденное своими словами. Девять ответов сводились к тому, что мы наблюдаем «очень смелый бюстгальтер» (то есть объект, призванный прикрывать грудь, но доведенный дизайнером до крайней откровенности); остальные ответы так или иначе сообщали, что на иллюстрации – «обнаженная грудь с какими-то украшениями».

Однако очень часто степень обнажения или сокрытия тела, признаки ролевой игры и другие значительные факторы, делающие тот или иной костюм эротическим, отступают на задний план перед такими важнейшими определяющими факторами, как цвет и фактура используемых вещей. Очень часто белье (а иногда и одежда, не попадающая по параметрам кроя под определение белья) эротизируется, судя по всему, если имеет несколько признаков из приводимого ниже списка:

• Кружево в качестве основного материала

• Атлас в качестве основного материала

• Латекс, винил, ПВХ в качестве основного материала

• Металлическая или кожаная фурнитура

• Прозрачные ткани в качестве основного материала

• Прозрачный пластик в качестве основного материала

• Черный или красный цвет в сочетании с любым из предыдущих пунктов

Этот ни в коем случае не исчерпывающий список демонстрирует нам, что костюм может оказаться эротическим по признаку фактуры или цвета. У каждого из пунктов этого списка есть своя история, свои особенности бытования и свои причины, по которым происходит фетишизация, но безусловным обобщающим принципом является, видимо, следующий: данные качества зачастую могут делать костюм не вполне прагматичным, а значит, не вполне повседневным, «иным» по отношению к нашей обычной одежде. Этот принцип, кажущийся нам очень значимым, мы подробнее рассмотрим ниже.

Цвет, а в особенности – красный цвет, имеет в истории костюма огромное значение, возможно, сравнимое по масштабу только со значением черного. Об этом написано немало прекрасных работ[20], в том числе – рассматривающих вопрос о красном цвете в применении к нижнему белью в целом и эротическому белью в частности. Вряд ли мне удалось бы добавить что-нибудь к данной теме; мне бы, скорей, хотелось подчеркнуть тему «не-прагматичности» в применении к красному белью, слишком заметному под одеждой, слишком маркому в сравнении с черным, слишком вызывающему – в сравнении с белым или телесным. Случайно различенный сквозь футболку белый бюстгальтер может эротизироваться, но не служить поводом к масштабным проекциям в адрес носящей его женщины. Красный бюстгальтер – совершенно другое дело, та, на кого он надет, немедленно начинает восприниматься как объект, надевший (в прямом и переносном смысле слова) свое сексуальное «я» под покров социального, – либо для того, чтобы нарочно продемонстрировать это «я» нам, либо из еще более интересных побуждений. Заметим, что в отличие от других цветов, красный не требует никаких изысков кроя, никаких пикантных элементов, чтобы маркировать белье как «эротическое», – это широко используется и производителями, и потребителями красных элементов эротического костюма. Прекрасной иллюстрацией, мне кажется, может служить рассказ одной из моих собеседниц о первом приобретении, сделанном ею, тогда – шестнадцатилетней школьницей, в момент появления кооперативной торговли на территории Советского Союза: красные трусы, совершенно необходимый, в ее понимании на тот момент, атрибут «соблазнительной женщины». Трусы расползлись синтетическими нитками после второй стирки, но и после этого, тщательно починенные, надевались по соответствующим особым случаям (здесь, кстати, виден еще один очень значительный принцип в структуре эротического костюма – его привязанность к стереотипам; к этой теме мы еще вернемся).

Текстура материалов, из которых сделан эротический костюм, имеет, безусловно, еще большее значение, чем цвет, – это становится очевидным, если вспомнить, что эротический костюм – едва ли не единственный элемент нашей одежды, предназначенный для того, чтобы его трогали посторонние (тем более что речь часто идет о ситуациях, когда, как уже говорилось, «темно»). Прикосновение к кружеву дает тактильный контраст между фактурной, неровной поверхностью ткани и гладкой, теплой поверхностью кожи, доступной прикосновению в каждом отверстии ажура; кожа, прикосновение к которой создает ощущение непреодолимой тактильной дистанции для каждого из партнеров. Многие материалы имеют сильный тактильный эффект для того, кто надел костюм, а не только для его партнера: например, любители эротической одежды из латекса и винила часто описывают эффект «второй кожи», мягкого сдавливания, особого ощущения, ни на секунду, по их утверждению, не дающего забыть о надетом костюме (зачастую это ощущение описывается как «обнажающее нервы» или «превращающее все тело в особую эрогенную зону»).

Кожа, металл, винил, латекс в качество материалов, из которых выполняются детали эротического костюма, способны влиять не только на визуальные и тактильные впечатления участников действия: в не меньшей мере здесь задействуются слух и обоняние. Характерный хруст винила, шорох атласа, позвякивание металла способствуют созданию фетишизированной, фантазийной обстановки в очень значительной мере, – точно так же, как ему способствуют характерный запах кожаной одежды или металлических аксессуаров. Отдельную роль играет смысловая нагрузка каждого из названных материалов, связанные с ними ассоциации: избыточность, жеманность, кокетливость кружева, «силовые» и «опасные» ассоциации, связанные с кожей, «извращенность» латекса, «восточность» деревянных элементов одежды самостоятельно задают конструкции ролей и способны полностью перетянуть на себя весь эффект эротического костюма, сделав малозначительными вопросы кроя и цвета. Более того, нередко только материал, из которого сделан костюм, делает его «эротическим» при совершенно традиционном крое: продающиеся в секс-шопах платья с длинными рукавами и юбками до полу, широкие брюки, блузки или пиджаки, выполненные из прозрачной сетки или кружева, именно благодаря выбору ткани становятся «эротическими», требуют особых ситуаций и особых интенций со стороны того, кто их надевает.

Но при всем многообразии элементов и приемов, на которых строится современный эротический костюм, при всей вариативности его структуры существует один неизменный принцип, без которого такой костюм не может выполнять свою роль, – то есть служить эротическим стимулом для носителя или наблюдателя: это – своеобразная узнаваемость, возможность определить с первого взгляда, что данный костюм – именно «эротический», что к нему применимы все принципы сексуального восприятия и самовосприятия. В повседневном костюме принципиально новый, подлинно ни на что не похожий аксессуар или элемент одежды может восприниматься как дизайнерский прорыв, как проявление экстравагантности или как признак неадекватности; тот, кто надел такой костюм, безусловно, рискует столкнуться с серьезными сложностями в восприятии собственного образа окружающими. Но эротический костюм, не соответствующий представлениям партнеров, может не просто сказаться на их взаимопонимании – он может стать подлинным препятствием для осуществления их намерений.

Современный эротический костюм: архаика и новация

Любое встраивание в ту или иную социальную систему – от переезда в новую страну до перехода на новую работу или «вписывания» в новую приятельскую компанию – требует от нас тонкой настройки нашего костюмного языка. Этот процесс так естественен, что мы, по-видимому, не всегда его осознаем. В некотором смысле мы словно перебираемся из одного «диалекта» в другой, начинаем едва заметно присваивать новый костюмный «акцент», новые «мемы» и «идиомы», иногда – новые «слова», почти всегда – новые «интонации». Мера нашего овладения новым «языком» зависит от множества факторов – нашего индивидуализма или, наоборот, желания соответствовать, степени укорененности наших привычек, наконец, нашего умения считывать, сознательно или бессознательно, особенности местного «диалекта». Особенно сложным такое овладение новым костюмным диалектом – или даже целым пластом языка – оказывается в тех случаях, когда мы выучили язык вне «языковой среды», то есть строим свое представление о костюме, принятом, например, в среде банкиров, исключительно по расхожим стереотипам. Мы рискуем оказаться в ситуации, когда наша «речь» окажется комичной, или, наоборот, искусственно-правильной, когда наши высказывания будут восприниматься неверно, а наши интонации – подводить нас. Однако, при определенном чувстве языка и везении, со временем мы успешно овладеем тонкостями местной костюмной «речи».

Когда дело касается эротического костюма, мы вынуждены проходить тот же самый процесс «языковой настройки» с каждым новым партнером или с каждой средой, где эротический костюм является основной или одной из принятых форм одежды. Как уже говорилось, лучший метод не делать откровенных ошибок – пользоваться самым общим языком, соблюдать стереотипические дресс-коды. Однако со временем мы осваиваем костюмные диалекты, вырабатываем собственный язык с каждым партнером – язык куда более тонкий и условный, зачастую не понятный окружающим, но отлично понятный нам. В рамках выработки этого «языка» мы уходим от банальных, условно-общепринятых костюмов к тем, которые наиболее соответствуют конкретным вкусам – нашим и наших партнеров. Однако каждая новая эротическая игра, каждая новая примеряемая роль, для которой мы решаем воспользоваться эротическим костюмом, требует выработки нового пласта костюмного языка, новых средств для высказывания. И мы снова обнаруживаем, что единственной отправной точкой для нас являются идеально узнаваемые стереотипы.

Готовые эротические костюмы, особенно ролевые (пожарник, ведьма, повар, разносчик пиццы, дикарка и так далее), всегда фантастически, восхитительно архаичны и при этом всегда работают с самыми устоявшимися, самыми простыми стереотипами. Так, костюм медсестры, каким бы условным он ни был, обязательно изобилует большими красными крестами, костюм школьницы почти всегда включает в себя неизменную плиссированную юбочку, «пожарный» должен облачиться в красный комбинезон и золотой шлем. Главная причина именно такой подачи «ролей» – требование безусловной и абсолютной опознаваемости представляемого персонажа. Вне зависимости от возраста, идеологического базиса и, при нынешнем уровне глобализации, места проживания (по крайней мере, в рамках определенного, довольно обширного ареала) покупатель должен однозначно опознавать «медсестру» как «медсестру», «пожарного» как «пожарного». Возникает феномен архаичности, вообще свойственный эротическому костюму (мы очень скоро вернемся к этой теме): найти в современной больнице медсестру с красным крестом на головном уборе практически не представляется возможным, но эротический костюм сохраняет этот признак с той же надежностью, с какой его сохраняют иллюстрации некоторых новых детских книг, комиксы и те произведения современного искусства, которые принято относить к поп-арту. Ту же механику можно наблюдать, когда костюм призван помочь в имперсонации представителей той или иной расы или народности: «немки» русы и толстокосы, «испанки» непременно в красном и с веерами, «эскимоски» – в меховых юбочках, едва прикрывающих лобок, и в непременной меховой шапке. «Дикарки» слегка прикрыты искусственным мехом и вооружены пенополиуретановыми дубинками, «дикари» повторяют киношный костюм Тарзана, в свою очередь, до неприличного стереотипичный. Ролевой эротический костюм оказывается утрированным, грубым, упрощенным: большего от него и не требуется, особенно если вспомнить, что этот тип костюма всегда говорит «прямым» языком, упрощенным языком непосредственного сексуального контакта.

Эта стереотипичность готового эротического платья, кстати, очень влияет, по-видимому, на коммерческие механизмы его бытования. В отличие от подавляющего большинства обычных одежных марок, выступающих с сезонными коллекциями, марки, создающие эротические костюмы, обновляют линейки товаров крайне редко. Обновления, если таковые и имеют место, приходятся не на начала модных сезонов, а на периоды карнавалов, в первую очередь – на Новый год и на Хэллоуин. Основой этих обновлений становятся в основном костюмы персонажей, которые успели приобрести актуальность в массовой культуре за истекшее время (такими, скажем, оказались в свое время персонажи из «Гарри Поттера» и «Людей Х»). При этом костюмы из прошлых «коллекций» не переводятся в стоковые магазины и не снимаются с производства, а продолжают отлично существовать на тех же самых полках и в тех же самых каталогах до тех пор, пока (и если) не потеряют всякую узнаваемость (как, например, костюмы персонажей позабытых фантастических сериалов.)

Методы продажи эротического костюма способствуют его архаичности, требования узнаваемости и простоты эротического платья способствуют успеху описанных механизмов продаж. Однако новация может приходить в мир эротического костюма не только с появлением новых популярных «ролей», требующих костюмного оформления, но и из маргинальных субкультур, если эти субкультуры начинают по той или иной причине легитимизироваться в массовом сознании. Так, розовые меховые наручники, вызывающие, кажется, содрогание у BDSM-щиков старой закалки, в последние пятнадцать лет можно купить в любом секс-шопе «для домохозяек»; нижнее белье с гей-символикой прошло тот же путь от крошечных полуподвальных магазинчиков при полусекретных клубах до целых отделов в магазинах эротического белья.

Как и в мире повседневного костюма, в мире эротического костюма параллельно с механизмом просачивания маргинальных субкультур в мейнстрим работает и обратный механизм – глобальные дизайнерские тренды иногда становятся частью популярного эротического платья. Движение, естественно, идет сверху вниз: элитные марки белья, такие как Agent Provocateur или Lejaby, нет-нет да и развлекут потенциальных потребителей щедрым использованием шотландки (один из главных трендов текущего сезона), или пеньюарами с модными сегодня рукавами буф, или кружевными легинсами с игриво подчеркнутой линией бедра. Марки, работающие на более широкий рынок, осваивают этот механизм хуже: чем меньше усилий создатели марки хотят тратить на последующие обновления коллекций, тем дальше они держатся от сверхновых, часто меняющихся трендов.

В своей архаичности эротический костюм снова оказывается близок к униформе, спецодежде и ритуальной одежде (применительно к последней отметим еще декоративную нарочитость и избыточность некоторых разновидностей эротического белья). И близость эта только усугубляется тем фактом, что эротический костюм с поразительной тщательностью следует не только стереотипам в представлении тех или иных игровых ролей, но и стереотипам куда более глобальным, значительным, базовым, священным для культуры и общества: стереотипам гендерным.

Эротический костюм: гендерные аспекты

Секс – возможно, одно из самых «гендерных» занятий на свете. Секс – это территория, где мы нередко волей-неволей вынуждены признавать, что у нас есть не только гендер, но и пол; здесь законы пола и гендера могут создавать удивительную гармонию; здесь же они могут входить в тяжелейшие, наиболее мучительные конфликты, от которых нам зачастую не удается увернуться.

Одна из моих собеседниц, утверждавшая, что ее чулки с подвязками и кружевные корсеты совершенно не интересуют партнера, объясняла, что она покупала, покупает и будет покупать эротическое белье лично для себя – «потому что мне приятно чувствовать себя женщиной». В рекламе белья LoveKylie фотография модели, одетой в сет под названием Frisky (стринги и бюстгальтер из розового атласа, отороченные черным кружевом, с крупными декоративными бантами из черного атласа), подписана возгласом Man, I feel like a woman[21]. Любая наша одежда – это среди всего прочего материальное выражение наших отношений с собственным телом; но эротический костюм почти всегда (пытаюсь придумать исключение, но не могу) оказывается материальным выражением наших отношений с телом, принадлежащим в какой-то мере определенному полу, а во-вторых – живущим в какой-то мере по законам определенного гендера. Эти две характеристики нашего тела становятся системообразующими, когда речь идет о выборе не просто костюма, но костюма эротического.

Соответствие и несоответствие гендерным установкам – еще одна шкала балансирования эротического костюма. В подавляющем большинстве случаев современный эротический костюм представляет собой оду гендерному архаизму (если, конечно, вычесть из традиционных гендерных правил максиму о том, что женщине грех чрезмерно украшаться).

Если речь идет об обычном, не подразумевающем четких игровых ролей или нетривиальных фетишей, эротическом белье, то мы имеем дело с крайней избыточностью декора, барочностью стиля, театральностью форм. Мы наблюдаем не только элементы костюма, давно вышедшие из постоянного, повседневного употребления (чулки на подвязках и корсеты – самые простые из примеров), но и манеру отделки, исчезнувшую вместе с кринолинами и кружевными зонтиками. Массово распространенный эротический костюм (как и обсуждавшийся ранее эротический дресс-код) зафиксировал в себе тот момент в истории моды и платья, когда гендерные признаки носителя были абсолютно однозначны, когда мода неопровержимо разделяла маскулинное и фемининное, когда невозможно было спутать между собой мужские и женские панталоны, в отличие от сегодняшних черных синтетических трусов-плавок, зачастую продающихся производителями в разных пакетах только для того, чтобы не смущать покупателя словом «унисекс». Собственно, именно в этой области массовый покупатель часто оказывается совершенно не готовым к унисексу: когда дело доходит до нижнего белья, он желает наверняка знать, кто есть кто. И нижнее белье, тем более эротическое белье в традиционном его понимании, служит для него семафором, однозначным методом заявить, что он ни на секунду не намерен шутить ни с вопросами собственной половой принадлежности, ни с вопросами половой принадлежности партнера. Это белье не только эстетически соответствует наиболее утрированным представлениям о женственности и мужественности – оно строится так, чтобы максимально подчеркивать половые признаки тела: приподнимать и акцентировать грудь, демонстрировать пологость женского лобка, за счет цвета и рисунка зрительно увеличивать скрытый под трусами пенис, подчеркивать талию и бедра у женщин и плечевую зону – у мужчин. Вне зависимости от того, кто в традиционной паре «носит брюки», вопрос о том, кто носит чулки, решается однозначно.

В произведениях масс-культуры худшая судьба, которая может постигнуть персонажа мужского пола, – оказаться застуканным в момент ношения женского белья. Мужские костюмы – «Римский воин», «Египетский бог», «Король диско», «Вампир», «Пожарник» – не только подразумевают однозначно «мужские» роли, но и конструируются по одному и тому же принципу: утяжеленные, гипертрофированные плечи, пояс или плавки, зрительно сужающие таз, аксессуары, обычно символизирующие собой оружие или тяжеловесные рабочие инструменты (бессознательный штрих, подкупающий своим наивным обаянием). Массово распространенные мужские эротические костюмы, не призванные помочь носителю изображать конкретного персонажа, но служащие маркерами эротической игры как таковой (и используемые, например, исполнителями мужского стриптиза), допускают крайне малый диапазон вариантов: белый воротничок с прикрепленным к нему галстуком-бабочкой или обычным галстуком, манжеты с запонками, плавки, верх которых имитирует воротник (опять же, с галстуком), или плавки с имитацией фрачных фалд на ягодицах – словом, ничего, что могло бы хоть на секунду показаться элементом женского костюма. Даже материалы и цвета здесь используются принципиально иные – кружево и атлас почти полностью исключены (напомним, речь пока идет о массовом рынке), красный цвет используется предельно редко. Интересно, что здесь мы снова видим, как близок массовый эротический костюм оказывается к парадно-выходному – на этот раз и в плане гендерной «правильности», нерушимости гендерного канона, и в плане использования конкретных элементов для подчеркивания этого канона.

Нарушение гендерного канона при ношении эротического костюма (да и просто нижнего белья) ставит мужчину в крайне неоднозначную ситуацию. Стринги, кружевные трусы, белье «немужских» цветов в общественном сознании немедленно маркируют мужчину как «гея» или «извращенца» (и хорошо еще, когда эти два понятия не сливаются в одно). Большинство опрошенных мной мужчин, говорящих о себе как о гетеросексуалах, с завидной твердостью заявляли, что ни при каких обстоятельствах не предстанут перед партнершами в кружевных или сетчатых боксерах или мужских танга. Гетеросексуальные женщины, спрошенные мной о желании видеть такое белье на партнере, по большей части или реагировали возгласами демонстративного неприятия, или рассматривали такую ситуацию как ироническую. Некоторые, но, безусловно, далеко не все мужчины, определяющие себя как не-гетеросексуальные, находили такое белье привлекательным в определенных ситуациях, подчеркивая при этом маскулинность кроя и контраст между кроем и материалом. Намеренное переодевание в женское (или условно женственное) белье или в женский ролевой эротический костюм в ходе эротической игры может, например, означать желание принять на себя иную гендерную роль в сексуальной сцене (в том виде, в котором партнеры понимают эту роль) или использоваться в качестве распространенной техники в рамках субмиссивно-доминантных отношений. Последние демонстрирует нам, насколько грубо и в то же время точно работает механизм «секс-костюм-гендер»: женское белье – женская роль – подчиненная роль (исключения здесь есть, но они, кажется, не часты).

Ситуация с маскулинными элементами в женском эротическом костюме может показаться принципиально иной, но при ближайшем рассмотрении мы выясняем, что и здесь гендерные стереотипы действуют очень жестко. Когда речь идет о повседневном костюме, мы позволяем женщине носить вещи, когда-то считавшиеся мужскими, но при этом требуем от нее некоторой интуитивно понимаемой «женственности». Женщина в брючном костюме, гангстерской шляпе, галстуке, подтяжках, ботинках на плоской подошве часто считается стильной, если эти элементы одежды скроены по женской фигуре и подчеркивают гендерную принадлежность носительницы, если ее образ дополняется макияжем, бижутерией, дамскими аксессуарами. В некоторых случаях общество даже готово позволить женщине на определенных витках моды использовать подлинно мужские элементы костюма (например, мужские рубашки), но на тех же условиях «женственности» цельного облика. Но восприятие женщины в цельном подлинно мужском (а не стилизованном под мужской) костюме нередко сопровождается почти теми же сложностями, какими сопровождается восприятие мужчины в дамской шелковой блузе. Применительно к эротическому костюму действует тот же механизм – но опять в утрированной, заостренной, уплощенной форме: «мужские» элементы допускаются только при гипертрофированном, а зачастую и вульгарном соблюдении женственности костюма в целом. Так, если речь идет о ролевых эротических костюмах, можно найти немало вариантов, где женщине предлагается маркированно-мужская роль: «пиратша», «строительница», «военная», – но сам костюм всегда и обязательно вызывающе подчеркивает область груди и ягодиц, большинство элементов прозрачны или выполнены из кружева, аксессуары сугубо женственны, цвета смещены в «женскую» гамму (с доминированием красного и розового), отделка избыточна. Такие костюмы – равно как и использование в женском эротическом костюме мужских рубашек, шляп, галстуков – транслируют одновременно два очень важных сообщения. Первое: возможно, «мужская» роль или «мужские» элементы костюма сообщат носительнице некоторые признаки «мужского» (в стереотипическом понимании) поведения, привлекательные для партнера: сексуальную агрессивность, смелость, некоторую грубоватость, проактивность, готовность к сексуальным экспериментам. Второе: речь идет только об игре, партнер не должен бояться подлинной смены гендерных ролей, он контролирует сексуальную ситуацию; какой бы грозной ни казалась «пиратша», наличие бантиков на ее треуголке и рюшечек на ее панталонах декларирует ее готовность сдаться первому, кто решится пойти на абордаж.

Кстати, мужская рубашка в качестве однозначного и очень распространенного женского эротического костюма заслуживает нескольких замечаний. В первую очередь на ее примере удобно видеть, насколько разным интерпретациям может подвергаться один и тот же эротический костюм и насколько разными методами может фетишизироваться один и тот же объект одежды. Три неоднократно предложенных мне базовых интерпретации: «Передо мной девочка-сорванец, но я ее приручу», «На ней моя рубашка, она моя, она полностью мне доверилась», «Передо мной самостоятельная, сильная женщина, но она готова мне отдаться», – не считая, конечно, индивидуальных интерпретаций, которыми каждый читатель может развлечь себя без нашей помощи, – вдобавок обнажают перед нами все тот же хрупкий баланс между гендерно допустимым и гендерно недопустимым в эротическом костюме: женщине позволено носить мужскую рубашку только для того, чтобы подчеркнуть свою женственность. Недавно вышедшая рекламная кампания духов Coco Mademoiselle от Chanel демонстрирует нам актрису Киру Найтли в белоснежной мужской рубашке на голое тело. Журнальные принты изображают ее стоящей на коленях, глядящей в камеру глазами потревоженного пятнадцатилетнего мальчика – и прикрывающей грудь мужским котелком. Видеоролик, транслируемый в рамках той же рекламной кампании, сообщает нам подробности: героиня возвращается домой через окно, босиком, в этой самой рубашке (на голое тело, разумеется); котелок летит в угол, рубашка падает на пол, героиня распахивает гардероб, чтобы преобразиться в роскошную диву (пурпурное вечернее платье, сверкающие подвески). Зрителю предоставляются две приятных возможности: пофантазировать о том, как Кира Найтли загорает на крыше в одной мужской рубашке, спасаясь от солнечного удара при помощи фетрового котелка, или пофантазировать о том, как именно Кира Найтли провела ночь, если домой она вернулась босиком, в одной рубашке и в котелке. При просмотре ролика создается отчетливое впечатление, что героиня выдавала себя за мальчика; однако зрителя спешат успокоить, заодно подчеркивая: такое поведение мы можем простить только женщине, способной за двадцать секунд преобразиться в королеву бала. Если бы она упорствовала в желании носить мужские рубашки и шляпы, мы бы ее не одобрили: так и до «мартинсов» недалеко.

Интересно, что не только мужские элементы туалета привносят в женский эротический костюм некоторый элемент «угрозы» (в силу бытующих гендерных стереотипов), требующий сглаживания. Сам факт переодевания женщины в эротический костюм вполне понятным образом нарушает эти самые стереотипы; не только явное осознание, но и откровенная демонстрация женщиной своего сексуального «я» может вызывать у некоторых наблюдателей дискомфорт, сообщая сцене такой элемент угрозы. Женщина оказывается в роли соблазнительницы, сексуального агрессора, провокатора – роли, традиционно приписываемой ей и так же традиционно порицаемой. Не исключено, что именно из‑за этого женский эротический костюм (и те разновидности мужского эротического костюма, которые призваны продемонстрировать некоторую женственность носителя) так часто сообщает зрителю смешанное ощущение невинности и опасности, – примерно как вид ребенка с пистолетом в руке. Когда модели Victoria’s Secret демонстрируют очень эротичную, выполненную в ярких цветах коллекцию нижнего белья Angels, они не только ведут себя на подиумах и снимках как откровенные сексуальные агрессорши, – они подчеркивают свою способность соблазнять, склонять к сексуальной активности, доминировать; однако название коллекции выбрано не случайно, и за спиной у моделей подрагивают белые ангельские крылья. Безусловно, здесь сознательно сконструирована провокационная игра, – но подразумевается, по-видимому, что в ее рамках «ангелы» Victoria’s Secret способны к мгновенному преображению: это вызывающее белье – всего лишь надетый в шутку костюм, «ангел» же – подлинная сущность его владелицы.

Тема ношения женщиной эротического костюма как проявления «нескромности» проглядывает и в ситуациях, когда мужчина (или женщина) однозначно предпочитает видеть партнершу в «обыкновенном», а не «сексуальном» белье. Эта тема – тема неприязни к эротическому костюму как таковому – может, по-видимому, объясняться самыми разными способами и иметь самые разные механизмы. Иногда, если опираться на свидетельства моих собеседников, дело в том, как построен индивидуальный фетиш – например, игра в «неожиданность», в «неподготовленность» партнерши, в спонтанность, внезапность сексуального контакта может быть испорчена, если окажется, что на партнерше надето что-нибудь «специально предусмотренное». Иногда причина – в желании видеть партнера или партнершу «аутентичной» («Сними это, оно какое-то ненастоящее, я тебя в этом не узнаю») и вообще исключить элемент искусственности из сексуальных отношений. Иногда речь идет о страхе перед «слишком ухоженной женщиной» или об отсутствии интереса к этой категории женщин («Это какая-то картина маслом, а не баба, я не могу это трахать»). Иногда мотивом служит осуждение эротической одежды как признака развращенности и распущенности («Мой бывший муж терпеть не мог все эти эротические штучки, говорил – „фу, какое блядство“»). Но, так или иначе, каждый из перечисленных мотивов (а возможно, и некоторые другие) декларирует один важный факт: эротический костюм, кажется, выполняет свою роль тогда и только тогда, когда соблюдается строжайший баланс между чувством безопасности и чувством угрозы, между сексуальной агрессией и контролем над происходящим, между возможностью вступить на запретную территорию – и способностью не переступать некоторую условную черту, одна мысль о приближении к которой вызывает у нас сильный дискомфорт. Иными словами – эротический костюм, по-видимому, полноценно выполняет свои функции только тогда, когда он безошибочно соотносится не только с нашими желаниями, но и с нашими страхами.

Эротический костюм как инструмент взаимодействия с сексуальным желанием

В предыдущей части эссе мы рассуждали, исходя из предположения, что желания партнеров по сексуальной активности находятся в пределах некоторой условной, плохо поддающейся определению территории, которую без особых надежд на ясность можно попытаться назвать «общепринятой», «нормальной». Более емким (но не менее расплывчатым) можно считать термин «ваниль», изначально использовавшийся в секс-индустрии для обозначения порнофильмов без девиаций какого бы то ни было рода (иными словами – романтичный гетеросексуальный акт между двумя партнерами, в котором основной акцент делается на вагинальную пенетрацию). Однако на практике термины «ваниль», «норма», «конвенциональный секс», разумеется, в равной мере ничего не означают: каждый индивидуум имеет свой спектр сексуальных стимулов и желаний, каждая пара, группа, сообщество, естественно, по-своему рассматривают норму; то, что для одних входит в понятие «конвенционального», для других может оказаться вопиюще неприемлемым, неестественным и извращенным. Демаркационная линия между сексом «конвенциональным» и «неконвенциональным» пролегает в наших умах, по извилистым границам сугубо индивидуальных карт.

Однако вне зависимости от того, какие территории нанесены на карту, каков процент изведанных земель и какими значками размечены те или иные тропы, каждый из нас в идеале представляет (а в реальности – далеко не всегда), где именно располагается минное поле его индивидуальных запретов. И если составить еще одну карту – не карту дозволенных передвижений, но карту желаний, – естественно, выяснится, что минное поле представляет собой особый, зачастую непреодолимый интерес для каждого из нас.

Как известно, взаимодействие с запретными желаниями, какого бы рода они ни были, – один из самых сложных аспектов человеческой сексуальности. В равной мере мучительным оказывается противодействие и сугубо индивидуальным табу, и табу социальным. В последнем случае ловушка оказывается по-настоящему опасной: поделиться с партнером правдой о собственном сексуальном интересе к, скажем, представителям своего гендера, людям с нетривиальными телесными характеристиками, насилию, тем или иным обычно объектам, не сексуализируемым в рамках общепринятого канона (скажем, к определенным игрушкам, пищевым продуктам, предметам одежды), к особым точкам пространства или особым телесным практикам зачастую означает высокий риск потерять его, породить слухи, поставить под угрозу свою репутацию – и так далее и тому подобное. Еще более сложная ситуация – часто возникающая необходимость отдавать отчет в нетривиальности собственных сексуальных пристрастий не своему партнеру, но самому себе. Особенно серьезны случаи, когда желания индивидуума (например, стремление к сексуальному насилию или интерес к несовершеннолетним) идут вразрез не только с понятиями нормы, но и с буквой закона.

Иногда человек узнает способ получать «то, что нельзя, но очень хочется» – пусть в урезанной и ущемленной, но все-таки хоть в какой-то мере, – еще ребенком; нередко, погружаясь в серьезную взрослую жизнь, люди продолжают использовать этот метод удовлетворения собственных желаний, но уже не готовы заявлять о нем вслух, да и сами не всегда понимают, что именно делают. Этот метод называется «понарошку». Если мы не готовы позволить себе осуществлять или провоцировать сексуальное насилие, если нам претит собственный интерес к сексу с животными или инопланетянами, если нам кажется, что здоровый человек не должен предаваться фантазиям о занятиях любовью с пленившей его дикаркой в пещере, застеленной шкурами мамонта, мы и не обязаны признаваться в таких желаниях ни себе, ни тем более партнерам: мы просто можем осуществлять их «понарошку». Возможно, эротическая игра – это «метод разнообразить отношения», как любят утверждать авторы глянцевых журналов; однако на практике волшебной пылью, способной намертво соединить распадающуюся пару, оказывается эффективная сублимация запретного желания, достигаемая в той или иной мере при эротической игре. И поскольку обычно табу или фетиш имеют вполне описываемые характеристики – будь то инфантильность образа партнера или двенадцатисантиметровые каблуки на шпильках, – эротический костюм является ценнейшим техническим средством для того, чтобы получить хоть малую долю запретного (или просто «странного») желаемого – естественно, понарошку.

Не существует широко распространенного табу или широко распространенного фетиша, который не был бы отражен в современном эротическом костюме. Существуют бесчисленные варианты костюма школьницы ценой от 20 до 400 долларов – и не менее бесчисленные варианты костюмов кошечки, лисички, волка и быка с прорезями для гениталий. Приобретение эротического костюма (если он не предназначен для сугубо аутоэротической игры) является безопасным методом коммуникаций с партнером на темы запретного: если партнер доволен и принимает игру – нам повезло, если недоволен и отшатывается в сторону – ситуацию можно свести к шутке, вернув отношения в безопасную точку. Эротический костюм, возможно, используется здесь как метод склонить партнера на свою сторону, убедить его поиграть в интересующую нас игру, даже если сам он не разделяет в полной мере наших вкусов и фетишей: он ведь не обязан так же серьезно, как мы, относиться к тому, что делается «понарошку».

Еще эффективнее та же система, возможно, действует, когда речь идет не о коммуникации с другими, а об элементарной рефлексии. Скажем, далеко не всякий готов признать, что его до дрожи возбуждают больничная обстановка и медицинские процедуры. Игра же «в доктора» или «в медсестру» – просто игра, и масштаб этого «просто» напрямую зависит от конкретных характеристик костюма: чем он наивней и утрированней, чем грубее выполнены его детали, чем условнее производимое впечатление – тем больше работы приходится на фантазию человека с «медицинским фетишем», тем меньшее удовольствие он, возможно, получает, – но тем безопаснее территория, на которой он находится. На протяжении многих лет цензура Соединенных Штатов соглашалась, что сексуальная сцена в том или ином фильме не является порнографической, если каждый из ее участников держит хотя бы одну ногу на полу[22]. Для кого-то эротический костюм в таких ситуациях может быть методом «держать одну ногу на полу», обводить вокруг пальца внутренних цензоров – своего и партнера.

Эта техника подмены подлинных фетишей условно-приемлемыми эротическими костюмами особенно остро касается уже упоминавшихся ситуаций, когда запретное желание противоречит закону. Одна из самых непростых тем здесь – тема сексуального насилия. Фантазии о сексуальном насилии, в которых фантазирующий является объектом, субъектом или, реже, сторонним наблюдателем, считается самой распространенной – и при этом одной из самых табуированных сексуальных фантазий[23]. В силу этого напряженного соотношения между популярностью и запретом вся область эротического костюма и аксессуаров, связанных с темой насилия, поражает разнообразием, причем не только в воплощении тех или иных атрибутов, но и в самом подходе к теме. Можно проследить градации от максимально «искусственного» – то есть наиболее «понарошечного» – подхода, представленного такими костюмами, как «пациентка психбольницы» или «средневековая хозяйка замка, готовая расстегнуть свой пояс верности перед смельчаком, сумевшим вырвать у нее ответ о том, где спрятан ключ», – через «условно-похожие» гламурные варианты – к простым прагматическим решениям, в которых каждый предмет одежды или аксессуар играет сугубо практическую роль. Кожаная повязка на глаза за 400 евро, хромовые кольца на пенис за 350 евро, ошейники со стразами от Elysia (знаменитой марки, создающей секс-игрушки и работающей на женскую целевую аудиторию), шелковые повязки на глаза с надписями «Свобода – это право выбрать, чьим рабом ты хочешь быть» (англ. Freedom is deciding whose slave you want to be) из секс-бутика Coco De Mer[24] играют двойную роль – это одновременно метод остранения, «оцивилизовывания» собственного табуированного желания, форма маскировки насилия под игру – и в то же время, по-видимому, зачастую метод подкупа партнера или партнерши, причем ценность такому подкупу придает не столько буквальная стоимость предлагаемых предметов, сколько их крайняя цивилизованность, модность, гламурность, превращающая идею приковать партнера или партнершу наручниками «к горячей батарее» в почти светское развлечение. Зачастую методом остранения D/s-желаний[25] и реализации фантазий подобного рода служит костюмная игра, в которой само распределение ролей подразумевает доминирование со стороны одного партнера и подчинение – со стороны другого (скажем, игра в лорда и служанку или в жителей планеты Гор[26]): здесь само согласие на игру со стороны партнера означает согласие на определенные действия, костюм же помогает делать вид, что ничего выходящего за пределы «ванили», здесь не происходит. В выборе между удовлетворением желания и сохранением приличий специальные костюм и аксессуары помогают не только реализовывать определенные фантазии, но и оставаться на стороне приличий; однако покупатели, приобретающие в Coco De Mer «шелковую веревку для связывания» за 65 евро и кляп за 129 евро, возможно, в некоторых ситуациях предпочли бы обойтись куском пеньки и туго скрученным шерстяным носком. Когда запретной или не вполне приемлемой частью эротической фантазии является не образ действия, а объект сексуального желания, костюм действует еще проще: монахиня, старушка, маленькая девочка – эти образы создаются при помощи соответствующего костюма с большей или меньшей точностью.

Нарушение правил «игры в игру», то есть игры в девиацию, подменяющей собой желанное девиантное поведение, караются весьма жестко: человек, нарушивший правила игры, рискует как минимум вызвать вспышку недовольства у партнера; как максимум —получить вызов в суд и стать объектом общественного остракизма. Применительно к эротическому костюму действие этого жестокого механизма когда-то испытала на себе команда американского журнала Bizarre, возглавляемого в 1942–1945 годах[27] Джоном Уилли[28], одним из первых дизайнеров фетишистского эротического костюма в истории моды. Авторы и иллюстраторы Bizarre, чьи работы до сих пор лежат в основе огромного числа современных эротических одежд и аксессуаров, отказались от кокетливой игры, принятой в те годы в эротических и порнографических журналах, и стали работать с фетишем как с прямым допущением. Несмотря на ироничность стиля и комментариев к изображениям, на нереалистичность представляемых сцен и утрированность персонажей, Уилли и его команда стали предъявлять фетишистский костюм как осознанно надетый носителем, как заявку с его стороны. На фоне принятых в тогдашней эротической прессе стыдливых сцен, где любой ненормативный акт мог подаваться как «случайно происшедший» или «ненароком подсмотренный», работы, публикуемые в Bizarre (и, кажется, смотрящиеся в наши дни трогательно и наивно), были крайне серьезной заявкой касательно демонстрации сексуального «я» – в том числе «девиантного» сексуального «я» – при помощи костюма. Именно работы Уилли, Клоу[29], Стентона[30] сделали эротический костюм самостоятельным предметом обсуждения и самостоятельным объектом моды, отличным от нижнего белья как такового.

Кстати, именно пародийность и ироничность подачи материалов в Bizarre (а также в его духовном наследнике – журнале Hustler[31] и в других изданиях такого рода) способствовала распространению идей и визуальных образов, создаваемых его сотрудниками, – точно так же как звериная (почти в буквальном смысле слова) серьезность ряда фетишистских журналов иногда отпугивает от них потребителей. Возможно, бизарровские «дамы в беде» и «жестокие госпожи» в костюмах для верховой езды, лопающихся на могучих бюстах, были достаточно эротичными, чтобы возбуждать желание, и достаточно комичными, чтобы вновь срабатывал трюк с остранением: читатель имел возможность говорить себе, что он смотрит на эти (зачастую весьма жесткие) сцены не потому, что его интересует подчинение, насилие, групповой секс и другие демонстрируемые девиации, а потому, что он просто любит «такие комиксы».

Ирония, нередко являющаяся механизмом построения смысловой дистанции, в том числе в языке костюма, зачастую оказывается совершенно необходимой, когда речь идет о костюме эротическом. Безусловно, любой костюм может трактоваться как иронический или как крайне серьезный: эротический костюм под Гарри Поттера может восприниматься партнерами со смехом – или с мелодраматической серьезностью, свойственной саге Джоан Роулинг. Мужские трусы с хоботом, куда вкладывается пенис, и со слоновьими ушами по бокам, могут восприниматься партнершей как очаровательно смешные – или как оскорбительные. «Патриотические» костюмы, то есть костюмы с патриотической символикой, весьма популярные, например, в США, могут восприниматься с иронией – или быть частью напряженной эротической ролевой игры, например в «спасение» или «завоевание». Однако именно ирония зачастую позволяет нам контролировать границы игры, регулировать степень нашей открытости перед партнером – и ту меру собственного потаенного, а возможно – и запретного желания, для сублимации (или даже реализации) которого служит нам эротический костюм. И уж, безусловно, только способность к восприятию иронии позволяет нам иногда делать эротический костюм частью костюма повседневного.

Underwear Out [32] : эротический костюм в роли повседневного

Когда-то тонкая полоска чулка на секунду выглядывала на свет божий из-под вороха нижних юбок и позволяла особо талантливым поручикам судить о красоте всего тела, скрытого от глаз кринолинами и палантинами. Сегодня кружевной верх чулка случайно демонстрируется партнеру по танцам, когда подол мини-юбки поднимается чуть выше положенного во время дискотеки в ночном клубе. Возможно, ни в какие времена «верхняя» одежда и «нижняя» одежда не вели подлинно раздельную жизнь. Разные элементы мужского и женского платья временами переходили из категории «белья» в категорию «одежды» и наоборот, но даже те части костюма, которые и сегодня продолжают сохранять свою однозначную принадлежность к сфере интимного, нередко играют самую значительную роль в построении современного костюма.

Простейший пример использования «невидимого», интимного слоя одежды как видимого – белье, надеваемое под откровенно прозрачную «повседневную» одежду (чаще – блузы и топы, реже – юбки и брюки). Такое белье обычно можно смело причислять к эротическому: оно подчеркнуто декоративно и явно предназначено для того, чтобы быть замеченным.

Самым простым методом использования этого приема можно считать underwear out – ношение «нижней одежды» вместо «верхней одежды» или прямо поверх нее. Корсеты в качестве топов появляются в дизайнерских коллекциях примерно раз в год; протестные девочки-подростки носили обыкновенные лифчики поверх футболок в начале 1990‑х – очевидно, под влиянием знаменитого бюстье от Жан-Поля Готье, в котором Мадонна выступала в 1990‑м году (этот удивительный артефакт соединил в себе рестриктивную жесткость корсета и коническую форму груди, одновременно угрожающую – и ностальгически отсылающую к белью 1950‑х годов). Дизайнеры, желающие не просто вытащить underwear out, но и обыграть его, крепят к наружной стороне юбок ватные подушечки, при помощи которых викторианские леди увеличивали слишком худые ягодицы, или, как в текущем сезоне, превращают сверхширокие пояса в полноценные корсеты, подпирающие грудь и стягивающие талию поверх свободных платьев, – точно так, как сто с лишним лет назад подпирали грудь и стягивали талию поверх свободной нательной сорочки.

Другим вектором сближения эротической и повседневной одежды становится использование материалов и тканей, на протяжении долгого времени ассоциировавшихся только с приватным гардеробом, для создания повседневного костюма. В течение последних трех-четырех сезонов такая метаморфоза произошла с атласом, с середины 1980‑х шедшим почти исключительно на пижамы. До этого, примерно в середине 1990‑х, произошел «кружевной бум», на короткий срок сделавший кружевные топы, брюки, вставки на джинсах приемлемыми и популярными. В конце 1990‑х латекс и бифлекс, до этого ассоциировавшиеся с эротическим бельем и с костюмами представителей BDSM-культуры, стали распространенным материалом, из которого не шилась разве что обувь. Последний сезон осень – зима легитимизировал винил в качестве сырья для пошива не только пальто, но и топов, брюк и платьев, перекочевавших из секс-шопов на ведущие подиумы мира.

По мере того как человечество налаживает утерянный за много веков контакт с собственной телесностью, грань между «эротическим» и «повседневным» костюмом становится более зыбкой, разделявшая их когда-то стена дает новые бреши с каждым сезоном. Красное пластиковое бюстье, созданное Иссеем Мияке в 1983 году и в точности повторяющее формы женского тела, уже упоминавшийся топ-корсет Мадонны от Жан-Поля Готье, шорты-стринги Алекса Заботто-Бентли не столько демонстрируют нам способность эротической одежды превращаться в одежду повседневную, сколько настоятельно намекают на необходимость пересмотреть саму постановку вопроса, с которого мы начинали наше эссе: действительно ли есть смысл разделять современный костюм на повседневный и эротический, на самом ли деле наша телесность и наша сексуальность требуют такой жесткой маркировки момента, когда социальное «я» подменяется сексуальным «я», и не окажется ли со временем, что для этого существуют куда более тонкие механизмы, чем весь этот маскарад.

Часть III

Но ты, моя любовь, – ты не такая!

Эссе о культуре и обществе

«Фетиш миллиардера» и миллиардер-фетиш: новый канон розового романа и жанр BDSML (на примере новеллы «Фетиш миллиардера» Джордан Сильвер)

«Теория моды: одежда, тело, культура». 2014. № 34

«Он достал с полки несколько стопок и вывалил прямо на стол разноцветную груду сорочек плотного шелка, тончайшего полотна и мягкой фланели, распустившихся на наших глазах диковинными тропическими цветами. Увидев наш восторг и удивление, Гэтсби стал выкладывать дюжины новых и новых сорочек в клетку, крапинку и полоску, с вышитыми темным шелком монограммами и причудливыми узорами; разноцветная гора, вздымавшаяся чуть ли не до самого потолка, расцвечивалась коралловыми, лазоревыми, изумрудными и оранжевыми тонами и полутонами. Глядя на все это великолепие, Дейзи вначале жалобно застонала, а потом разрыдалась по-женски – в голос, – уткнувшись головой в кипу хрустящей мануфактуры. – Какие красивые сорочки! – заливалась она горькими слезами, а мягкая ткань заглушала всхлипывания и стенания. – Простите меня, ради Бога, но я никогда прежде не видела таких чудесных… таких восхитительных сорочек…»

Ф. С. Фицджеральд. Великий Гэтсби [1]

17 сентября 2014 года блог GalleyCat, посвященный новостям книжной индустрии (преимущественно – американской), опубликовал сообщение с заголовком «„Альфа-миллиардер“ возглавил список самоопубликованных бестселлеров»[2]. Речь шла о рейтинге текстов, размещаемых на сайте Amazon.com самими авторами. Практика самопубликации давно перестала быть маргинальной[3], но остается спорной, когда речь идет о книгах, рассчитанных на широкий рынок. Однако в тех случаях, когда успех текста зависит, в первую очередь, от его максимально четкого соответствия требованиям нишевого читателя и, во вторую очередь, от возможности оказаться легко доступным этому читателю, самопубликация на крупнейшем мировом книжном сервере оказывается, по-видимому, в высшей степени эффективным ходом. Это сделало Amazon одним из крупнейших в мире поставщиков электронных книг с эротическим и порнографическим содержанием[4]. Книги с названиями, в которых фигурирует слово «миллиардер», регулярно возглавляют чарты амазоновских продаж – не только продаж эротической литературы, но и продаж электронной литературы вообще. В частности, чарт от 17 сентября представляется вполне показательным: возглавивший его «Альфа-миллиардер» Хелен Купер – эротическая новелла, построенная по типовому сценарию: бедная, но прекрасная танцовщица, непристойное предложение, самонадеянный миллиардер (миллионеры в этом жанре не котируются), его загадочный шофер и слабый раствор D/s-фетишизма («Скажи прямо, меня похитили? <…> Почему Грант не дает мне уйти домой? <…> Если ты будешь шуметь, мне придется приковать тебя наручниками»). «Альфа-миллиардер-2» занимает вторую строчку чарта, а «Альфа-миллиардер-3», на момент публикации чарта еще даже не вышедший в свет, – шестую: попадание в чарт ему обеспечили предзаказы. Из семи оставшихся позиций еще две занимают книги, главный герой которых обозначен как «миллиардер»; еще одну – история из жизни «успешного манхэттенского адвоката, у которого есть все, чего только можно пожелать».

Дамская эротическая новелла и дамский эротический роман, переживающие в последние десятилетия устойчивый подъем[5], представляют собой, на взгляд автора этого эссе, сексуализированную вариацию дамского любовного романа. Большинство из них предлагают читательницам все тот же устойчивый нарратив, построенный на знакомых архетипах[6] и на знакомой мифопоэтической основе, заимствованной у «розового романа». Самой расхожей повествовательной канвой для произведений этого жанра (назовем их «алыми романами») оказывается история золушки (секретарши, танцовщицы, стриптизерши, переехавшей в город деревенской девушки), а двигателем действия – все та же нехватка, которую О. Вайнштейн подробно описывает применительно к «розовым романам» в статье «Розовый роман как машина желаний»[7]. Поправки вполне очевидны. Скажем, если классический «розовый роман» строится на нехватке любви, то «алый роман» выстроен вокруг двойной нехватки – нехватки эмоционального и сексуального проживания этой любви. Другая важная поправка связана с тем, что в розовом и алом романах по-разному устроен обмен ценностями между героями: алый роман, в отличие от розового, не предполагает, что девственность, «невинность» и телесная неприкосновенность героини (для героя) являются важнейшими сокровищами, которые требуется хранить до официального скрепления любовного союза (то есть обменивать на предлагаемый мужчиной социальный статус и соответствующую защиту). Однако алый роман, равно как и розовый, полагает, что душевные свойства героини входят в предлагаемый индивидуальный обменный пакет («индпакет»), – и требует включения в него «гиперсексуальности», то есть способности героини соответствовать ряду стереотипов о «страстном» (то есть «желательном» для мужчины) сексуальном поведении (возбудимость, мультиоргазменность, открытость к сексуальным экспериментам и прочее). Интересно, однако, что «гиперсексуальность» героини алого романа и «невинность» героини романа розового не являются противоположностями: в большинстве случаев героиня алого романа должна проявлять свою «гиперсексуальность» только в сочетании с любовью и только по отношению к своему избраннику, а любую идею сексуального эксперимента, исходящего от героя, встречать смущением и недоверием – до тех пор пока он сам твердой рукой не проведет ее по этой скользкой дорожке навстречу безопасному взаимному наслаждению. Иными словами, алый роман оказывается все тем же романом воспитания чувств, что и розовый, – с той небольшой разницей, что воспитание затрагивает не только духовные, но и телесные аспекты личности героев (и в первую очередь героинь).

Таким образом, алый роман, в точности как и роман розовый, подразумевает, что герой и героиня вступают обычно в игру, правила которой хорошо известны им обоим, – даже если в алом романе сами механики этой игры могут быть неожиданными для героини. Каждый понимает, каковы его инструменты защиты и нападения, и каждый понимает, какими нормативными рамками ограничено его или ее поведение в период преодоления той или иной эмоциональной нехватки путем сближения друг с другом. В частности, типичный алый роман обычно не подразумевает, что героиня может добровольно и с удовольствием вступать в сексуальные отношения с кем-либо, кроме героя, а розовый – что герой может целенаправленно причинить героине физическую боль. Но оба подразумевают, что в сделку непременно входят «идеальная маскулинность» героя (внешность, стереотипический «мужской» характер, бешеный сексуальный аппетит и особый социальный статус[8]) и «идеальная женственность» героини (внешность, стереотипический «женский» характер – доброта, покладистость, исключительная сексуальная отзывчивость, способность беззаветно любить плюс желание ублажать и нравиться). Де-факто эти два набора качеств – «индпакета» – являются фетишами сами по себе: каждый из них должен присутствовать непременно, причем в цельном и неповрежденном виде, чтобы магический акт любовного слияния состоялся. Отсутствие (даже временное) любого из этих качеств отличает подлинного героя от ложного, героиню от соперницы; непроявленность одного из качеств в начале повествования заранее сигнализирует читателю, что именно на его выявление и закрепление будут направлены главные усилия героя и героини для обеспечения конечной любовной трансмутации.

Эти свойства алого романа особенно остро проявляются в одном из его специфических поджанров: дамском фетиш-романе. Речь идет о текстах, сохраняющих свойства и структуру розового и алого романов, но включающих в описания некоторых умеренных BDSM-практик[9] (благодаря «Пятидесяти оттенкам серого» такие романы стремительно превратились в мейнстримную разновидность массового эротического текста). Тематику этих текстов (как, собственно, и тематику «Пятидесяти оттенков серого») видится уместным описывать при помощи термина BDSML, где буква L означала бы luxury, роскошь. BDSML-роман особенным образом завязан на вещный мир, и недаром такое количество произведений этого жанра изначально присваивает главному герою не просто высокий социальный статус (как в огромном числе розовых и алых романов), но исключительное богатство. В результате BDSML-роман оказывается своего рода увеличительным стеклом, позволяющим разглядеть, как в дамском романе работает фетишизация стереотипических личных свойств героя и героини. Таким увеличительным стеклом может послужить пользующаяся исключительной популярностью новелла «Фетиш миллиардера» за авторством Джордан Сильвер – своего рода квинтэссенция дамской BDSML-прозы.

Сюжет новеллы развивается в постзолушковом пространстве. Герой уже выбрал героиню, между ними существует нежная любовная связь, скрепленная браком, однако история их любви находится в самом начале – и полностью повторяет один из нарративов волшебной сказки: он, молодой миллиардер Блейк, должен был жениться на женщине своего круга, красавице Бренде, но предпочел ей фермерскую дочку Хизер, достойно выдержавшую творимые Брендой козни ради любви своего будущего мужа. Основная часть новеллы, следующая за кратким пересказом этой истории, представляет собой сравнительно долгую BDSML-сцену, описываемую самим Блейком. Сцена развивается в соответствии с одним из канонов фетиш-прозы – «от мягкого к жесткому»: в начале герой убеждается, что героиня выполнила его указания, предшествующие сцене; затем героиня демонстрирует себя как холеный объект желаний, поворачиваясь перед мужем вокруг своей оси по его приказу; наконец, героиня раздевает мужа, стоя перед ним на коленях. Сцена продолжается более жесткими практиками: поливанием кожи горячим воском и контролем оргазма – и завершается наиболее суровыми из описанных практик: ограничение подвижности, унижение, насильственный римминг, контроль дыхания, порка. Однако по завершении BDSM-сцены, представляющей собой и в количественном, и в качественном смысле основное содержание романа, герой возвращается к своей роли любящего мужа и прекрасного принца: он купает героиню, относит в постель, признается ей в любви, ложится спать с ней в обнимку и – что должно восприниматься читательницей как награда за пакет личных свойств героини – обещает ей праздник во дворце: «Завтра нас ждет долгий день в гостях у моей мамы».

В качестве образца жанра роман «Фетиш миллиардера» позволяет предположить, почему BDSML-роман оказался так исключительно популярен у женской аудитории: здесь имеет место наслоение фетишей, трехкратная и четырехкратная фетишизация, призванная давать читательнице трехкратное и четырехкратное удовольствие. Скажем, розовый роман традиционно фетишизирует эмоцию – любовь, преодолевающую все преграды; в BDSML-романе присутствие этого фетиша – нерушимый закон, а дополнительной преградой становится смущение, боль или сексуальная неопытность героини. В частности, герой «Фетиша миллиардера» в самом начале новеллы сообщает читательнице, что переспал со своей будущей женой прямо в вечер их знакомства – и «сорвал ее вишенку»: «Если бы я знал, что сорву ее вишенку, я бы, возможно, вел себя немного иначе, но что сделано, то сделано»[10]. Аннотация романа сообщает, что герой «сформировал (molded) героиню» по своему вкусу. Другой преградой оказывается ее телесное несовершенство, которое исправляется самим героем – посредством денег и власти: «Еженедельный поход в самый роскошный спа города поддерживал ее шелковую кожу в том состоянии, которое мне нравилось. Ее волосы, ногти и тело тоже были в прекрасном состоянии, потому что только такой и должна была быть моя женщина. Ее длинные золотые локоны сверкали в сиянии свечей, пока она поворачивалась передо мной. Ее натуральная грудь размера D была предметом моей личной гордости. Я противник искусственных вмешательств. Форма ее тела была результатом работы персонального тренера, который приходил к нам в дом четыре раза в неделю и тренировал ее в роскошном спортзале, построенном мной специально для этой цели». Иными словами, BDSML-нарратив зачастую предлагает читательнице еще один дар в обмен на любовь: телесное совершенство, превращение себя в идеальный объект желания, причем желания самого ценного – желания со стороны мужа, абсолютного соответствия его эротическим идеалам. Если розовый роман позволяет красавице-героине, вышедшей замуж за миллиардера, подчеркнуть свою природную красоту предоставленными в ее распоряжение средствами, BDSML-роман очень часто предлагает использовать эти средства для телесного совершенствования героини; учитывая, что до 80% американок недовольны своим внешним видом[11], фантазия о возможности физически измениться без операций, без оглядки на финансы и с гарантированным результатом (влечение любимого мужчины), возможно, доставляет многим читательницам значительное удовольствие. Героиня, таким образом, сама превращается для героя в фетиш, наделенный магической сексуальной силой объект постоянного, неисчерпаемого и гарантированного желания. Собственно, описание силы этого желания и гарантированности его становится сквозным рефреном BDSML-романа: поскольку в сексуальных сценах герой должен постоянно держать героиню под контролем, описания того, как его собственное «наслаждение» бесконечно рвется наружу, составляют значительную и важную часть нарратива.

Вообще, вечное желание мужа, его вечная привлекательность и последующая счастливая семейная жизнь, happily ever after, – важный фетиш розового романа и еще более важный фетиш романа алого (читательница, как и героиня, должна убедиться, что ее сексуальная раскованность не повредит серьезному восприятию ее в качестве потенциальной жены и матери) – в BDSML-романе зачастую прорабатывается отдельно, поскольку ставка здесь выше, а нарушение гендерного норматива серьезнее: героиня не просто сексуально раскована, она зачастую «немножко извращенка», и необходимо маркировать, что это не понижает, а то и повышает ее матримониальную ценность. Существует целый жанр BDSML-текстов, объединенных темой «создания потомства» (breeding): героиня, несмотря на свои садомазохистские отношения с героем, становится матерью его детей, которую он нежно любит. В «Фетише миллиардера» та же тема отрабатывается путем постоянно озвучиваемых фантазий героя о совместном потомстве, становящихся частью эротической игры: «„Ты хочешь, чтобы я тебя осеменил, детка?..“ Это ее фетиш, разговоры о беременности и о том, как я сделаю ей младенца, приводят ее в экстаз. Она быстрее задвигалась вдоль моего члена и кончила: „Да, да, пожалуйста, я готова!“ – „Скольких нам стоит завести, а?“ – „Двоих“ – „Четверых, ты дашь мне четверых!..“»

Однако если автор BDSML-нарратива должен прилагать особые усилия, чтобы «любовные» и «семейные» законы розового романа не нарушались из‑за специфики описываемых отношений, то по крайней мере один из базовых розовых фетишей, напротив, полностью работает на него – причем в нескольких планах сразу: это фетиш исключительного достатка, того достатка, который делает воображаемых миллиардеров не просто предпочитаемыми «новыми принцами», но, в некоторым смысле, необходимыми героями сюжета.

Во-первых, почти марксистская фетишизация достатка, детальное описание роскошного быта, и без того свойственное традиционному розовому роману, играет в нем, по-видимому, как минимум двойную роль: эстетизации переживания и, что важнее для читательницы и для героини, обеспечения экономической безопасности. Какие бы опасности ни ждали героиню на пути к любви (когда и она, и герой могут быть нищими, герой может притворяться нищим, герой может рисковать лишиться своего богатства или быть отрезан от него и так далее), финансовая безопасность становится для нее наградой за перенесенные страдания. Однако в BDSML-романе речь с самого начала идет о безопасности героини – о безопасности физической: BDSML-роман предназначен для читательниц, которые склонны к субмиссивным фантазиям, но, в большинстве своем, не готовы, как уже упоминалось, к тому, чтобы в эти фантазии включались сколько-нибудь экстремальные практики или чтобы действие развивалось в сколько-нибудь экстремальных обстоятельствах (так, упомянутый в «Фетише миллиардера» римминг в сочетании с face-sitting, унижением и контролем дыхания вызвал бурное негодование даже у старых поклонниц автора: это характеризовалось как «безвкусица», «переход границ», «чрезмерная экстремальность» и «снижение уровня качества»[12]). Соответственно, герой может требовать от героини, чтобы она, как в «Фетише миллиардера», отправилась в супермаркет в кашемировом пальто поверх алого (естественно) кружевного белья – но туда и обратно ее должен везти шофер героя: у читательниц BDSML-романа поездка героини в метро в подобном виде вызвала бы беспокойство и нарушила бы канву любви и заботы со стороны героя, о которой необходимо постоянно напоминать. Практики, которым предаются герой и героиня, – не просто сексуальные практики супружеской пары, но практики, которые следует держать в тайне: соответственно, богатство героя обеспечивает пару пространством, которое одновременно приватно и безопасно, а также эстетизировано – в достаточной мере, чтобы и героиня, и читательница воспринимали происходящее не как насилие, а как игру по обоюдному согласию: «Это моя самая любимая комната после спальни. <…> Здесь я тоже трахаю ее постоянно – но обычно это включает в себя какое-нибудь наказание. Сейчас я не повел ее к кровати с крючками и петлями для привязывания. И для диагонального креста сегодня было не время. <…> И для дыбы, на которой я порол ее, если она совершала какой-нибудь небольшой проступок. Цветами этой комнаты были черный и серебряный, стены были украшены зеркалами: я люблю смотреть на себя, когда трахаюсь или когда взмахиваю плеткой. Но я прошел мимо всех этих предметов и подтащил жену к „дыхательному ящику“. <…> Это была квадратная коробка, обитая изнутри мягкой кожей, чтобы моей девочке было удобно». В этом фрагменте очень ясно проступает используемый авторами BDSML-нарративов язык «двойной безопасности». С одной стороны, демонстрируется, что даже в пределах этой якобы садистической игры речь не идет о том, чтобы нанести героине физические увечья против ее воли; несколькими страницами раньше герой специально оговаривает тот факт, что его жена «любит боль – но умеренно»: так читательница узнает, что все происходящее делается с согласия героини и, еще важнее, что муж знает и признает границы этого согласия. Материальный мир сцены тоже говорит об этом втором уровне безопасности – о безопасности психологической, о том, что герой заботится о героине: ящик обивается изнутри мягкой кожей, плетка непременно мягкая, обстановка создана лично для нее, секс-игрушки зачастую тоже созданы по указаниям героя «для ее тела» – иными словами, читательнице показывают, что перед ней не насилие, а игра двух любящих людей. Эта двойная безопасность в BDSML-романе обеспечивается деньгами героя, добавляя, таким образом, фетиш к фетишу, черное с серебряным – к розовому.

Однако еще более важной причиной, по которой в подавляющем большинстве дамских BDSM-нарративов фигурирует миллиардер, оказывается тема подчинения героини герою. Это подчинение – сколько бы автор ни подчеркивал его игровой характер и любовную основу – должно оказаться психологически оправданным в глазах массовой читательницы, крайне чувствительной ко всему, что касается мотивированности, в ее понимании, поступков и переживаний героя и героини. Читательница BDSML-романа имеет собственный опыт соответствующих фантазий и понимает, что их канва требует на роль героя не просто человека, совершающего доминантные поступки в сексуальной и даже социальной ситуациях, но человека, у которого, в ее представлении, есть «право доминировать». Общественный стереотип требует на эту роль не просто принца, но «заслуженного принца» – того, кому героиня подчиняется, потому что он вправе подчинять. Еще важнее оказывается тот факт, что, по законам розового романа, в индпакет героини непременно входит «гордость» – то ее качество, которое в конце концов и помогает ей завоевать сердце принца: она чтит свою «гордость», что в розовом романе вполне может выражаться в отказе отдать девственность или подчиниться обстоятельствам, а в алом – в отказе делать то, что ей не нравится, вступать в сексуальные отношения с тем, кто ей не нравится, подчиняться собственному сексуальному влечению, если герой ведет себя с ней не так, как она этого заслуживает, и так далее. Однако в BDSM-сюжете сохранение героиней собственной гордости и защита этой гордости становятся проблематичными задачами: безусловное подчинение – а иногда даже унижение – необходимое для обеспечения эротического нарратива (причем подчинение и унижение, возбуждающие героиню и крайне желанные для нее), осложняет авторскую и читательскую задачу. Решением оказывается как огромный разрыв в социальном статусе героя и героини, так и доминантность, заложенная в массовом восприятии понятия «миллиардер»: героиня может, не теряя пресловутой гордости, временно подчиниться человеку, которому и так подчиняется весь мир, склониться, как склоняется верующий перед общепризнанным и бесспорным фетишем, наделенным магической силой, способной преобразить его жизнь[13].

Возможно, именно из‑за описанного выше многократного наслоения фетишей жанр BDSML сумел стать новым феноменом массовой дамской литературы: то, что могло бы показаться в нем отходом от канона розового романа, на самом деле является укреплением и расширением этого канона, обострением заложенных в канон безусловных законов и правил. BDSML-роман позволяет читательнице розовой литературы получать двойное удовольствие от двойной фантазии – любовной и сексуальной, – при этом не испытывая на прочность представления читательницы о морали и нормах общественного поведения, поскольку сам такой роман является образцом консервативной литературы, в которой сексуальные практики только усиливают значимость типового сценария.

Но ты, моя любовь, – ты не такая!

Карантинные обещания, связанные с телом, обликом и костюмом

«Новая норма»: гардеробные и телесные практики в эпоху пандемии. М.: Новое литературное обозрение, 2021

«Представь себе: лето 2020, жара, вокруг тебя – тысячи тех, у кого не нашлось времени, чтобы „похудеть к лету“, – „ведь мы были на карантине“, говорят они. Но ты, моя любовь, – ты потрясающе стройна! Все смотрят на твою красоту. Девушки сгорают от ревности при одном взгляде на тебя, мужчины вздрагивают и не могут оторвать глаз от твоих изящных форм. Это потому, что ты действительно этого заслуживаешь. Да, ты стремилась к этому – теперь будь готова с этим столкнуться. Этим летом ты будешь невесомой, настоящей, скользящей по воздуху и такой прекрасной. Начни действовать прямо сейчас. Таймер запущен».

Это – пост, опубликованный в одной из сотен проанорексических групп, существующих в русскоязычном пространстве VKontakte. Тон высказывания и его смысл могут показаться радикальными, но, неожиданным образом, общий его настрой оказывается в высшей степени распространенным, когда речь идет о карантинных обещаниях (названных мною так по аналогии с новогодними обещаниями). Многие давали их себе и/или окружающим, перечисляя, что они обязуются сделать за период условного первого карантина, связанного с COVID-19 и пришедшегося в разных странах на зиму и весну 2020 года.

Значительное число этих обещаний (как будет показано ниже) было связано с преобразованиями тела, внешнего облика в целом и гардероба как существенной его составляющей. Впрочем, не все авторы обещаний, имевших отношение к телесным проектам, постулировали их в столь же поэтичной форме, что и заслуживающие всяческого сострадания карантинные обещания девочки-подростка с расстройствами пищевого поведения.

Выражение «телесный проект» (the body project) я возвожу в данном случае к книге Джоан Джейкобс Брумберг «Телесный проект: интимная история американской „девушки“», в которой исследуется, собственно, проектный подход к телу как к глубоко несовершенному сырью, требующему постоянной тяжелой и зачастую насильственной работы, чтобы хоть сколько-нибудь приблизиться к желанному идеалу. В самом начале книги автор отмечает, что исследовала новогодние обещания, которые девушки-подростки записывали в своих дневниках на протяжении столетия, и если в XIX веке речь шла о моральном самосовершенствовании, то к концу XX века акцент полностью сместился на телесные проекты – то есть на самосовершенствование физическое.

Брумберг пишет о девочках-подростках – но, как будет показано ниже, мужчины и взрослые женщины со впечатляющей частотой называют телесную трансформацию в качестве первостепенной цели, когда речь идет о карантинных обещаниях. Это представляется неудивительным как минимум сразу по нескольким причинам.

Во-первых, обещания «сбросить вес» и «больше тренироваться, чтобы лучше выглядеть» борются друг с другом за первенство в результатах исследований и опросов, связанных с новогодними ожиданиями, и карантин становился еще одним особым поводом для того, чтобы объявить перезагрузку и дать себе шанс начать новую жизнь.

Во-вторых, карантин открывал прекрасные возможности для мейковера (от англ. makeover – тотальное изменение облика), на сравнительно долгое время делая человека условно невидимым, а потом заново выпуская в мир, предположительно в новом, уже улучшенном обличье.

В-третьих, карантин стал периодом интенсивной вербальной и визуальной саморепрезентации в социальных сетях, и сообщать о своих карантинных обещаниях (если, конечно, это были социально-поощряемые обещания) означало получать поддержку, внимание, а иногда и вызывать зависть. Даже если за обещанием не всегда следовало действие, нарративы о телесных проектах, будучи почти безусловно социально поощряемыми, оказывались высоко котируемыми в онлайн-среде.

И наконец, в-четвертых, период карантина оказался для очень многих периодом вынужденного безделья: внезапной подлинной безработицы или временного отстранения от работы, разрушения культурной и социальной рутины, исчезновения множества паттернов, отнимавших в докарантинный период львиную долю времени. Тело, наравне с внешним обликом в целом, оказывалось естественной точкой приложения высвободившихся ресурсов и сил.

Распространенность нарративов, касающихся телесных проектов, в период условного первого карантина была так высока, что могла спровоцировать у наблюдателя определенное, и, кажется, вполне обоснованное, чувство тревоги: по мере того как карантин длился, создавалось впечатление, что карантинные обещания начинают вызывать серьезную фрустрацию у некоторых своих авторов. В отличие от новогодних обещаний, относящихся к довольно длительному периоду времени и поэтому легко забываемых или игнорируемых, карантинные обещания подразумевали, что изменения в образе, привычках, гардеробе или формах тела должны произойти за короткий, хорошо обозримый период, и что забыть эти обещания, скорее всего, не удастся не только тем, кто их дал, но и тем, кому они были даны, – приватно или публично (например, в соцсетях).

В конце апреля 2020 года, когда карантины в большинстве европейских стран и американских штатов были в разгаре, газета The New York Times опубликовала эссе Ив Пейсер под названием «Вы не обязаны выпорхнуть из карантина прекрасной бабочкой». Однако, призвав не устраивать дома тренировочный зал, Ив Пейсер не предлагает своим читателям поддаться спонтанным желаниям и проводить время так, как им будет угодно в каждую конкретную минуту. Напротив, автор эссе составляет список полезных активностей иного рода, которые не позволят читателям впасть в депрессию и помогут отвлечь себя от пандемии, таких как приобретение экспертных знаний в какой-нибудь области или чтение сложной литературы. Иными словами, Пейсер вновь берется за попытку жестко структурировать карантинное время, пусть и без телесного проекта. Лишенное привычных, упорядочивающих рутинных занятий, расписаний и ритуалов, карантинное время, по-видимому, представлялось многим опасным именно своей бесструктурностью, и выработка новых повседневных занятий оказывалась делом первостепенной важности.

Наше общество, по всей видимости, понимает правильное тело как занятое тело, постоянно требующее пристального внимания и регулярной работы над собой. Поэтому многие из нас обратились к телесно-ориентированной рутине и телесным проектам как к базовым структурирующим практикам, словно бы давно ждавшим своего часа и теперь не имеющим повода быть отложенными ни на день. В попытке оценить и проанализировать карантинные обещания, связанные с внешним обликом, по окончании первого карантина я рассмотрела 148 текстов, размещенных в соцсетях и посвященных этим обещаниям. Из них 84 текста были развернутыми ответами читателей проекта личных историй PostPost.Media на вопрос «А вы давали себе карантинные обещания?», заданный специально ради этой работы, 46 – ответами автору на соответствующий вопрос на платформе Facebook и в телеграм-канале и еще 20 – личными письмами, посвященными этой теме.

Некоторые респонденты опроса уточняли: «не обещали себе, но хотели…» или «не обещали себе, но планировали…», подчеркивая, очевидно, что желание или план действий при неисполненном обещании не несут в себе того болезненного чувства, которое вызывает нарушенное обещание. 113 текстов так или иначе несли в себе карантинные обещания, связанные с вопросами телесности или внешнего облика. Они распределились следующим образом:

Заняться спортом, фитнесом или йогой – 47.

Сбросить вес – 15 (удержать вес – 4).

Мейковер гардероба или приведение его в порядок – 12.

Улучшить кожу или волосы – 9.

Наряжаться на карантине – 8.

Придерживаться здорового питания – 7.

Покупать модную одежду online – 5.

Углубить свои знания о моде и стиле (курсы, чтение и прочее) – 4.

Не бриться/не краситься/не ухаживать за собой/не худеть – 6.

Последние шесть ответов представляют собой особую ценность. Из них становится ясно, что карантинное обещание, связанное с телесным проектом, может строиться на принципах невидимости, обособленности проживаемого опыта и необходимости структурировать его, используя тело как инструмент. На этих же принципах построен положительный мейковер внешнего вида: респонденты сообщали, что между телесным проектом (или каким-нибудь дополнительным карантинным обещанием) автор ответа выбирает душевное спокойствие и психологический проект ненасильственной заботы о своем внутреннем состоянии. «Я дала себе одно обещание – выйти из карантина в здравом уме и трезвой памяти. Все остальное – похудею там, потолстею, зарасту волосами по пояс – это все фигня. Главное, выйдя наружу, не начать кидаться на людей сразу», – написала одна из респонденток, четко продемонстрировав этот подход. Однако, заметим, и ей первыми в качестве возможных карантинных обещаний приходят на ум телесные проекты.

Представляется предельно важным тот факт, что из респондентов опроса и авторов проанализированных постов приблизительно 50% признаются в том, что к концу карантина не справились с поставленными задачами; 36% из них заявляют, что фрустрированы этим обстоятельством или разочарованы в себе. Интересно сравнить полученные цифры с новогодними обещаниями, с которыми обычно не справляется 80% авторов: кажется опасным спешить с выводом, что телесные проекты выполняются с большей настойчивостью, чем обещания в целом.

Возможно, дело тут в том, что карантинные обещания зачастую имеют куда меньший масштаб, чем новогодние, и поэтому они значительно более реалистичны для выполнения. Однако у фрустрации, вызванной неудавшимся мейковером, могут быть свои неприятные особенности: мейковер нередко является копинговым механизмом, к которому прибегают в попытке изменить телесный облик там, где невозможно изменить внешние обстоятельства. Телесный проект как карантинное обещание кажется шансом придать структуру и смысл времени, наполненному страхом, тревогой и – зачастую – вынужденным бездельем. Однако проблемы такого проекта очевидны. С одной стороны, работа над телесным проектом требует психологических сил и ресурсов, которых у человека в карантинных обстоятельствах может не найтись, и тогда нарушение обещания только ухудшает ситуацию. С другой стороны, результат мейковера, даже состоявшегося, нередко не оправдывает себя: мир в состоянии глобальной пандемии продолжает быть еще более непредсказуемым, неустойчивым и некомфортным, чем прежде, и потраченные на телесный проект усилия могут показаться напрасными.

Однако важно помнить, что телесные проекты и обещания, связанные с внешним обликом в целом, не обязательно подразумевают карантин как время преображения, совершаемого ради посткарантинного выхода в свет. Определенная категория подобных обещаний связана с проживанием самого времени карантина, и здесь речь, кажется, тоже идет о копинговых механизмах, но несколько другого рода. С этой точки зрения карантин предстает не безвременьем, которое следует использовать «ради (нормального) будущего» или переждать с минимальными потерями, но, напротив, наполненным смыслами особым периодом времени, таящим в себе опасности бытового порядка или символизирующим опасности вселенского масштаба.

Так, одна респондентка замечала, что карантин оказался «временем из кошмаров», когда никто не будет ее видеть (автор сообщения живет одна) и у нее не будет стимулов следить за собой. Она боялась «опуститься» и поэтому поклялась себе наносить макияж и надевать платья каждый день, хотя в обычных обстоятельствах носила в основном джинсы и прибегала к помощи косметики крайне редко.

Другая респондентка пообещала себе (и выполнила это обещание) посвятить значительную часть карантинного времени тщательному разбору гардероба: пандемия вызвала у нее сильнейший страх за собственное здоровье, здоровье семьи и близких. Реорганизация одежды и аксессуаров помогала, по ее утверждению, понять, кто она такая, и увидеть, что человек «способен справиться с чем угодно, даже если на нас навалится».

Третья респондентка сообщила, что наблюдает важную тенденцию среди подруг: многие из них (и в том числе она сама), не сговариваясь, решили, что в период пребывания с семьями на карантине должны соответствовать целому ряду гендерно-стереотипных требований к феминности: кружева, неудобное, но нарядное белье, длинные изящные платья, высокие каблуки, красная помада и бесконечная готовка – все это «временная история именно карантинная». Сама респондентка утверждает, что «какой-то забытый механизм в голове» подсказывает: «Времена нынче трудные, ты ничего не контролируешь, надо быть ценной женщиной, то есть напоказ фертильной, феминной, привлекательной и очень полезной в быту, и тогда, если повезет, тебя не съедят и защитят». Иными словами, для части респондентов карантинные обещания, связанные с обликом и телом, оказываются направленными не в будущее, но в настоящее, и способствуют выживанию, иногда понимаемому, пусть и не без иронии, едва ли не в буквальном смысле слова.

Упоминание потери контроля над внешними обстоятельствами кажется здесь предельно важным. Пандемия непредсказуема, необъяснима и беспрецедентна. В этих условиях и без того иллюзорное чувство контроля над факторами собственной жизни, которые раньше, казалось, были человеку подвластны (например, повседневная рутина или свободное перемещение), стремительно разрушается. Неудивительно, что в таких обстоятельствах объектом повышенного контроля, и чуть ли не единственным доступным объектом такого рода, становится собственное тело и все, что с ним связано.

Карантинные обещания оказываются одним из методов контролирования контролирующего, то есть попыткой автора обещания вставить себя в жесткую рамку, благодаря которой контроль за телом и внешним обликом осуществляется последовательно, жестко и систематично. Однако вне зависимости от того, идет ли речь о масштабном мейковере или о простом разборе гардероба, карантинное обещание, кажется, зачастую оказывается не более чем копинговой стратегией, в реальности позволяющей относительно безболезненно пережить сам период карантина, полный дискомфорта, страха, напряжения и неопределенности. Так происходит, даже если это обещание оказывается своего рода посланием в ожидаемое посткарантинное время, когда его автор предстанет перед вновь открывшимся миром лучшей версией себя, своего рода прекрасной бабочкой.

В отличие от новогодних обещаний, карантинные обещания труднее забыть, поэтому создается впечатление, что их неисполнение может фрустрировать человека сильнее и вести к более глубокому разочарованию в себе. Однако их главное достоинство столь сильно, что перекрывает все перечисленные недостатки: карантинные обещания придают смысл, темпоральность и структуру безвременью и бесформенности карантинного периода. Одна из участниц опроса заметила, что в каждый момент карантина ей, «чтобы не сойти с ума», нужен был ответ на вопрос «Что я делаю прямо сейчас?». Ответ «Худею» оказался «чертовски привлекательным».

Старая корова под золотым седлом: категория «вкуса» в критике облика знаменитостей

«Теория моды: одежда, тело, культура». 2018. № 50

– Она выглядит, как старая корова под золотым седлом… – Когда мне будет тридцать, у меня хоть вкус останется!

Из диалога двух читательниц глянцевого журнала в московском метро

Тамара Беквит выглядела так, будто она нашла применение для старого клетчатого одеяла, а кроме того, неуместно на нем изображен кот.

«Самые безвкусно одетые звезды на British Fashion Awards 2016», сайт «Макс Консалтинг»

«Хайди Клум имеет один фэшн-грешок. Она вполне хорошо и достойно выглядит в повседневной жизни, но при этом абсолютно неадекватно выбирает наряды для красной ковровой дорожки. Платье, подчеркивающее обвисший бюст, или ассиметричный костюм, обнажающий одну грудь, – не думаем, что именно так должны выглядеть идеальные вечерние наряды», – пишет издание Woman’s Day в материале под названием «Антирейтинг: 10 самых безвкусных звезд 2017 года»[1]. Кроме Клум, в материале упоминаются Рианна, Белла Хадид, Селин Дион, Анджелина Джоли, Ольга Бузова, Лили Роуз Депп, Мэрайя Кэри и Рита Ора. Наряды Рианны называются в целом «неудачными» – кроме того, автор упоминает, что певица располнела, и укоряет ее в ношении «платьев-пирожных» и «брюк на три размера больше необходимого». Про Мэрайю Кэри говорится среди прочего, что «ее просвечивающийся сквозь колготки целюллит мы запомним надолго». О Ким Кардашьян автор пишет, что в «некоторых платьях с неудачным кроем легендарная грудь звезды выглядела ну совсем неэстетично!»[2]. Когда речь заходит об Анджелине Джоли, читателю напоминают, что актрисе сорок два года, и сообщают, что она «стала появляться в свете в откровенно старушечьих туалетах, которые прибавляют ей лет». Лили Роуз Депп «использует свою сексуальность на всю катушку», может ходить без нижнего белья и «то и дело демонстрирует публике свои прелести, но делает это без какого-либо изящества». Только в редчайших случаях автор заговаривает о том, каковы, собственно, эти «безвкусные» наряды звезд, – почти каждая осуждающая ремарка касается не эстетических свойств самой вещи, а ее соответствия представлениям автора (или представлениям целевой аудитории – какими их видит пытающийся, возможно, подстроиться под взгляды читателей автор) о вестиментарной норме, соответствующей определенным элементам телесности, сексуальности, возраста. Однако в заголовке материала использовано именно слово, образованное от корня «вкус», – и именно «самые безвкусные звезды», «самые безвкусно одетые звезды», «знаменитости, страдающие безвкусицей» фигурируют в сотнях публикаций, выходящих каждый месяц на русском языке и клеймящих известных людей за то, как они одеваются.

В России этот жанр публикаций следует общемировому тренду на материалы, критикующие наряды знаменитостей, – однако можно предположить, что в силу ряда обстоятельств на русскоязычном пространстве категория «вкуса» применительно к вестиментарному дискурсу имеет свою интересную специфику[3]. На протяжении значительной части советской истории слово «вкус» использовалось официальной властью в разного рода коммуникациях как один из методов установления и поддержания контроля над гардеробом и телом гражданина. Эволюция этого официального «вкуса» была нелинейной; в ранние периоды советской власти «вкус» входил в набор параметров, которые необходимо было срочно привить новому советскому человеку в рамках цивилизационного проекта – и парадоксальным образом в соревновании с мировой буржуазией homo soveticus должен был привить себе и законсервировать искаженные формы «аристократического», а не «буржуазного» вкуса; позже возникали периоды, когда «вкус» фактически противопоставлялся «моде» с ее обязательной «нелепостью» и «вычурностью» и объявлялся тем качеством советского человека, которое не только гарантирует способность гражданина совершать в каждый момент безошибочный выбор в пользу «правильного», «подлинно советского» костюма, но и отбивает у этого гражданина всякий интерес к западным выкрутасам, которыми советская власть не могла его обеспечить, – а значит, и к неудовольствию от отсутствия доступа к этим выкрутасам; бывали, наконец, времена, когда само понятие «моды» в СССР переживало реабилитацию, – и тогда «советский вкус» и «советская мода» становились союзниками на пути создания подлинно советского костюма, находившегося в сложных (и далеко не всегда полярных) отношениях с костюмом заграничным и даже «западным». Так или иначе, «вкус» и «воспитание вкуса» в советский период были высоко идеологизированными понятиями – и кажется возможным предположить, что несколько поколений советских людей как минимум привыкли считать их очень значимыми для эстетической оценки действительности в целом – и для оценки ее вестиментарной составляющей в частности. Однако самую интересную, на мой взгляд, роль понятие «вкуса» на советском, позднесоветском и постсоветском пространстве играло не в официальной, а в повседневной культуре: «вкус», насколько можно судить, оказался важнейшим копинговым механизмом для граждан страны, постоянно страдавшей от недостатка товаров массового потребления вкупе со сложнейшей системой официальных и неофициальных запретов на проявление индивидуальности в костюме. Действие этого копинг-механизма было направлено на снижение уровня тревоги по поводу несовпадения желаемого костюма и действительных вестиментарных возможностей: например, с одной стороны, даже в ситуациях крайнего дефицита конца СССР граждане старались «хотя бы одеваться со вкусом»[4], а с другой стороны – «по крайней мере, одеваться со вкусом» по сравнению с теми более обеспеченными (и якобы менее эстетически развитыми) гражданами, чьим возможностям они завидовали[5]. Однако у понятия «вкус» в недавней российской вестиментарной истории обнаруживается и еще одно важнейшее свойство: оно служит смысловой константой при недостатке вербального и вестиментарного языков, которыми до этого оперировало общество. Это ярко прослеживается в момент переходного периода от позднесоветского к постсоветскому обществу: устоявшийся коммуникативный язык костюма, хорошо понимаемый советским человеком, потерял пригодность, новый стремительно возникал на руинах вавилонской башни, и наряду с очень немногими другими смысловыми константами «вкус» (или его «отсутствие») позволял хоть как-то интерпретировать облик другого человека. Не исключено, что в силу этих исторических обстоятельств в целом и огромного экономического расслоения российского общества в частности присущая, судя по всему, многим культурам склонность видеть во «вкусе» и элемент копинг-стратегии, и эстетическую константу для поверки вызывающих сомнение модных течений и элементов костюма приобретает особый вес и особое значение: в русскоязычном сегменте именно «безвкусно одетые звезды» упорно теснят «плохо одетых звезд» (традиционный англоязычный вариант – собственно, именно о «плохом вкусе» – bad taste – знаменитостей речь заходит не так уж часто), и даже материалы, изначально выходящие с заголовком «Плохо одетые звезды», впоследствии копируются под названием «Безвкусно одетые звезды»[6].

По отношению к знаменитостям читатель оказывается в позиции, когда для него очень важны обе эти возможности категории «вкус» – и возможность служить элементом копинг-стратегии, и возможность служить эстетической константой. В сравнении со знаменитостью читатель в подавляющем большинстве случаев предполагает, что находится в условиях ограниченности ресурсов, – и публикации, о которых в этом эссе идет речь, бесконечно напоминают ему, что у звезды, предположительно, есть деньги, стилисты, возможности сотрудничества с известными дизайнерами – словом, образ финансового всемогущества звезды здесь тщательно поддерживается. Возникает нечто, что мне кажется уместным называть «тройной потребностью во вкусе как в оценочной категории»: во-первых, «вкус» – единственное, в чем читатель может почувствовать свое превосходство по отношению к знаменитости, обладающей если не счастьем, то как минимум деньгами и славой; во-вторых, читатель предполагает, что при таких финансовых возможностях только отсутствие «вкуса» может помешать человеку одеваться «хорошо»; а в-третьих – по целому ряду причин автор материала, а вслед за ним и читатель оказываются в условиях крайней ограниченности языка: именно понятие «вкуса» и, как следствие, слово «безвкусный» используется каждый раз, когда речь идет о трансгрессии в принципе – о неназываемой трансгрессии, о трансгрессии, которую нежелательно проговаривать слишком подробно, или о трансгрессии, которую автор (а следом за ним – и участвующий, например, в дискуссии к материалу читатель) не умеет проговорить другим языком.

Например, за обвинением в «безвкусице» могут стоять претензии к телесности (body-shaming): «На церемонии музыкальной премии, Наташа Королева блистала жутким горохом и совсем не аппетитными формами»[7]; «Говорят, что [Анна Семенович] со своими выпирающими формами просто отвлекала от событий на сцене! Блогеры просят Семенович не надевать бюстгальтер „пуш-ап“, который поднимает бюст прямо до подбородка. Ведь, скоро голова ее будет аккурат на груди»[8]; «Этот лук сделал из фигуристой женщины тучную нимфетку»[9]; «Лили Коул (Lily Cole). Обычно на красных дорожках Лили радует своим видом, но в последние месяцы модель и актриса что-то совсем расслабилась – набрала пару лишних кило и, кажется, напрочь утратила чувство стиля» (там же); «Никто не требует быть заядлой модницей в 16 лет, но хорошо бы реально оценивать свои пропорции. Прежде всего нужно снять эти сапоги, нанять стилиста, полистать модные журналы и понять, что в мире есть очень много красивых вещей, которые могут ей подойти»[10].

Другая категория «безвкусицы» скрывает претензии к гендерному поведению (gender-shaming/slut-shaming): «Солистка группы А-Студио перепутала церемонию Муз ТВ с каким-то эротическим шоу»[11]; «Лоя – этакая современная „Лолита“ с детским бантиком и недетскими подвязками. Такое ли впечатление следует производить на поклонников?»[12]; «Анна постоянно пользуется одним и тем же приемом привлечения внимания – а именно откровенные декольте и вызывающие наряды. <…> Иногда полуприкрытая и завуалированная нагота интригует и притягивает больше, чем откровенное „выпячивание“ своих прелестей наружу»[13]; «Таня Терешина с началом сольной карьеры, всячески старается позиционировать себя с яркой, броской и неординарной личностью. Но все, что ей удастся в таком наряде – так это сойти за свою на Тверской»[14]; «Одевается Седокова очень вульгарно. Ни о каком вкусе даже говорить нельзя. Образ, который она проецирует на широкую публику, как будто говорит окружающим: „Я всегда готова к новым отношениям“»; «Непонятно зачем [Виктория Крутая] надела на „Новую волну“ это дешевое на вид платье в сетку со странной кожанной аппликацией на интимном месте. Ей же не надо искать мужа, он же рядом!»[15]

В третьем случае «безвкусица» может в реальности означать претензии к возрастному поведению (age-shaming): «В последнее время стиль Федоровой оставляет желать лучшего… Розовый цвет как таковой уместен, если вам не больше тринадцати лет»; «Наряды Надежды Кадышевой становятся все ярче, короче и замысловатей. Она открывает зону декольте… Откуда такая потребность „молодиться“ и оголяться?»; «В погоне за молодостью, певица Валерия все чаще и чаще допускает откровенно безвкусные ляпы в своей одежде»[16]; «Пусть года не беда, да и душа молода, но на „American Music Awards“ Синди в наряде с шотландскими мотивами смотрелась очень нелепо»[17]; «Дуду Аарон (певец) отличается контрастностью – либо черное и белое, либо черное или белое по отдельности. А еще – обтягивающие джинсы. Ну серьезно, это уже совсем не по возрасту»[18]; «Элли Феннинг в этот список попала потому, что в свои 14 одевается как зрелая дама»[19]; «Мадонне, кстати, 58 лет. Мы бы свою бабушку в таком наряде не выпустили даже за хлебом»[20].

Еще один вариант зонтичного использования «безвкусицы» – претензии к классовому поведению (money-shaming/status shaming), которое представляется автору правильным или уместным: «Когда ее зовут на прием, [модель] старается комплектовать костюмы, соответствующие звездному статусу, но практически всегда ошибается в выборе. Возможно, ей так надоедает одежда на съемках, что в повседневной жизни сил на это не остается?»[21]; «Образ фрика интересен до поры до времени, и это время у Никки на исходе. Гонорары и внешние данные есть, а вот стилиста нет»[22]; «Рита Ора – девушка, которую в светское общество вывел Джей-Зи. Вывел, но не объяснил, как нужно одеваться»[23]; «Бывшая пассия главного „плейбоя“ мира Хью Хеффнера, модель Бриджит Маркуардт зачастую появляется на светских тусовках в нарядах, которые больше всего подходят для домохозяек».

И наконец, за «безвкусицей» может стоять недовольство «немодностью» – или, напротив, чрезмерной «модностью» самого наряда: «Тамара Беквит выглядела так, будто она нашла применение для старого клетчатого одеяла, а кроме того, неуместно на нем изображен кот»[24]; «С тех пор, как певица перешла на сугубо черный гардероб, мы заскучали. Если это совет нанятого стилиста, мы бы рекомендовали заменить его на более радостного человека – молодая и красивая девушка явно может позволить себе что-то, кроме пятидесяти оттенков черного»[25]; «Фамилия этих сестер очень часто фигурирует на страницах известных глянцевых изданий, под разделом „Безвкусно“. И это невзирая на то, что сестры Ольсен имеют свою собственную линию одежды и аксессуаров. Что тут сказать: „Как известно, сапожник всегда без сапог“»; «Ее шубы уже давно признаны не модными и не стильными, но, тем не менее, это совсем не конфузит звезду и она выходит в свет, окутываясь в меха».

Так или иначе, очень часто обвинение известного персонажа именно в «безвкусице» освобождает автора (и читателя, который сам зачастую начинает создавать связанный с опубликованным материалом контент в комментариях на сайте или в социальных сетях) как от потребности в рефлексии по поводу собственного недовольства, так и от чувства вины за осуждение по одному из перечисленных (или какому-нибудь из неучтенных мною, но от того не менее важных) социальных, а не эстетических параметров; в высшей степени интересно, что обсуждения этих публикаций в социальных сетях демонстрируют крайне важный, на мой взгляд, феномен: двое читателей, безусловно сойдясь в вопросе о том, что наряд некоторой звезды «безвкусен», немедленно расходятся во взглядах на подробности и начинают ругать друг друга за перечисленный вышеshaming, всячески демонстрируя широту взглядов на социальную проблематику. Не исключено, что дело тут в исключительной двусмысленности бытового значения, вкладываемого в слово «вкус». «Вкус» в бытовом понимании может означать нечто, имманентно свойственное человеку («врожденный вкус»), – или то, что можно и нужно приобретать («развивать свой вкус», «воспитывать вкус»); нечто универсальное («универсальный вкус») – или нечто сугубо индивидуальное («на вкус и цвет товарищей нет»); нечто, свойственное всему социуму («вкус россиян»), – или нечто, свойственное только определенной малой группе («семейный вкус»); нечто постоянное («мода меняется, вкус остается») – или нечто изменчивое («у меня поменялись вкусы»). Было бы верно говорить о том, что в каждом конкретном взятом в скобки случае используется вполне разный «вкус», – но именно бытовая лабильность этого слова и делает его такой удобной осуждающей характеристикой: фактически «безвкусно», с точки зрения автора (и читателя/комментатора), может de facto означать «мне не нравится» – или, если угодно, «мне не по вкусу». Однако такое высказывание звучало бы в высшей степени субъективно и не могло бы являться основанием для написания материала – в то время как «безвкусно» создает иллюзию экспертного оценочного суждения. И если категории «хорошо» и «плохо», ключевые для западных публикаций подобного рода и нередко используемые в российских медиа, все еще отдают исключительной субъективностью и требуют четкого обоснования для каждой включенной в список персоналии, материалы с «безвкусно» одетыми звездами иногда представляют собой просто набор фотографий, подписанных именами звезд, – очевидно, с точки зрения автора, суждение здесь так же конкретизировано, как если бы заголовок гласил: «Десять звезд, одетых в красное» – вкус – универсальный, индивидуальный, всеобщий, частный, врожденный, воспитанный, постоянный, нынешний «вкус» непременно поможет читателю понять, что, собственно, автор имел в виду, словом «безвкусный» маркируя трансгрессию и призывая к нормализации вестиментарного пространства культуры. Интересно, что в публикациях с «хорошо» и «плохо» одетыми звездами время от времени одну и ту же знаменитость издание включает в оба списка, демонстрируя субъективность обоих понятий и широту собственных взглядов[26]. Кажется, в разговоре о «безвкусных» звездах это невозможно.

Маленький Принц и большие ожидания: новая зрелость в современном западном обществе

«Теория моды: одежда, тело, культура». 2008. № 8

Еще день, еще два свою ношу нести

И не ждать ниоткуда подмоги.

Еще шаг, еще шаг по дорогам брести…

М. Митчелл «Унесенные ветром» [1]

Медийный феномен «кидалта»

В последние десять лет, кажется, не существовало значительного западного издания, которое не опубликовало бы хотя бы один материал, посвященный теме «кидалтов» (слово, произведенное от англ. kid – «ребенок», и adult – «взрослый»). Словарь Webster разместил на своих страницах слово kidult в 2004 году и тогда же выбрал слово adolescent (adult + adolescent, «подросток») «словом года»[2]. В последний год российские издания подключились к процессу описания подразумеваемого феномена и введения в активный язык слова «кидалт», несмотря на его удивительную неблагозвучность для русского уха. В частности, «Профиль» вышел со статьей «Как стать кидалтом» в январе 2007 года[3], TimeOut – с масштабным материалом «Синдром Карлсона» в сентябре того же года[4], «Новые известия» – со статьей «Впали в детство» в январе 2008 года[5].

Все упомянутые выше публицистические материалы примерно в одних и тех же выражениях и с одной и той же интонацией описывают то, что представляется авторам самостоятельным новым феноменом. Подразумевается, что в последнее десятилетие, а то и раньше, в обществе появилась новая категория людей, часто называемых «кидалтами». Люди эти на данный момент пребывают в возрасте (тут мнения незначительно расходятся) 20–40 лет, но большей частью где-то между 25 и 35, и отличаются от всех прежде виденных нами людей, по мнению большинства исследователей феномена, своим «нежеланием взрослеть». Традиционное описание «кидалта» начинается с перечня игрушек, которые стоят у него на прикроватном столике (а то и на рабочем столе), с указания количества часов, которые «типичный кидалт» проводит у телевизора за просмотром анимационных сериалов, и с упоминания кочующей из статьи в статью «футболки с Симпсонами» (героями сериала The Simpsons). «Кидалт», по мнению авторов, инфантилен, недалек и не желает думать о будущем. Еще одним общим мемом в рамках описания и обсуждения «кидалтов» становится упоминание «синдрома Питера Пэна» (в свою очередь, медийного мема: такой синдром не фигурирует в стандартных мануалах психиатрической диагностики – например, в Diagnostic and Statistical Manual of Mental Disorders[6]): подразумевается, что «кидалты», как и герой романа Дж. Барри, не желает взрослеть и живет в собственной зачарованной стране, полной инфантильного очарования. Некоторые исследователи «кидалтов» снисходительно замечают, что сами «кидалты» «не обязательно инфантильны», другие, напротив, ужасаются инфантилизму этих взрослых людей, ведущих себя по-детски.

Общий тон существующего на сегодняшний день обсуждения (а точнее, медийного конструирования) феномена, маркируемого словом «кидалт», – это тон эсхатологического плача разной степени сдержанности. Как всегда бывает в процессе конструирования медийного феномена, подход к вопросу о «кидалтах» оказывается удивительно бихевиористским, не сказать – антропологическим: что ест, как выглядит, куда ходит, что смотрит. Вопрос «почему» чаще всего игнорируется, как наименее интересный, зато финалом материала или книги обычно оказывается неожиданный для антропологического труда пассаж о грядущих бедах цивилизации, заселенной одними «детьми с кредитными карточками». При этом предполагается, видимо, что кредитные карточки через десять лет этим «бреющимся детям» будет выдавать некая божественная сила – или трясущиеся от старости представители старой гвардии, которые не могут уйти с поста, являясь последним зрелым оплотом инфантильного человечества. Иными словами, вопрос о том, как на самом деле будет развиваться феномен, большинством исследователей не ставится тоже. Продолжая употреблять слова «синдром Питера Пэна», мы сами оказываемся носителями «синдрома Тикающего Крокодила»: мы откусили кусочек от очень лакомой темы, мы все еще чувствуем на устах ее вкус, но ухватить ее не можем, а лишь жадно ходим за ней по пятам.

Причина вышесказанных упущений, как мне кажется, заключается в очень базовой проблеме: любая попытка задать один из перечисленных мной выше вопросов приводит к распаду всей существующей нынче концепции «кидалтов». Феномен «кидалтов» – в том виде, в котором он обычно описывается и обсуждается, по-видимому, не поддается последовательному анализу потому, что является вымышленной конструкцией, – результатом естественной, но, видимо, все-таки не слишком продуктивной попытки объединить целый ряд действительно новых и нетривиальных явлений в единую систему и дать ей некоторое имя. Однако в данный момент имя «кидалты» не маркирует сколько-нибудь полную систему понятий – оно является мемом. Явление же, о котором идет речь, действительно требуют осмысления – или, по крайней мере, начальной попытки такового. Не претендуя на успех, я хотела бы сделать эту попытку.

«Новые взрослые»: постановка вопроса

Мне видится корректной (хоть и не лишенной целого ряда недостатков) следующая формулировка: в последние полтора десятилетия мы наблюдаем, как некоторые люди, пребывающие в возрасте, однозначно ассоциирующемся у нас со зрелостью, принимают персональные решения как повседневного, так и стратегического характера, ассоциирующиеся у нас со значительно более молодой возрастной группой, и выстраивающие свой образ жизни в соответствии с этими решениями. При такой постановке вопроса мне видится очень важным обратить внимание на субъективность описываемого феномена: главное, что заставляет нас замечать его, главное, что делает его, собственно, феноменом, – это его несоответствие нашим представлениям о том, какие решения должен принимать и какой образ жизни должен, соответственно, вести человек, причисляемый нами к категории «взрослых». Попытка понять причины этого субъективного несоответствия (и, возможно, пересмотреть его основания) кажется мне наиболее интересным подходом к разговору об указанном феномене.

Избегая термина «кидалты» с его нынешней негативной нагрузкой и его не слишком ясным смыслом, я предпочту пользоваться термином «новые взрослые». Для наших последующих рассуждений крайне важно присутствие здесь слова «взрослые» безо всякого иронического контекста.

«Новые взрослые» и бытующая концепция зрелости

Практически любой материал о феномене «новых взрослых» – журналистский, исследовательский, социологический, – виденный мной до момента написания этой статьи, включал в себя непременную попытку определить, по каким именно параметрам «новые взрослые» не проходят тест на «взрослость».

Например, в августе 2004 года Sunday Times сообщала об исследовании, проведенном Британским советом экономического и социального развития: в ходе исследования выяснялось, сколько 30-летних американцев, британцев и австралийцев проходят «три теста на зрелость: окончание образования, уход из дома и финансовая независимость». Sunday Times сообщала[7], что таких людей оказалось меньше трети. Автор статьи цитировал доктора Эльзу Ферри, автора исследования, заявлявшую: «Задержка в достижении зрелости становится все заметнее и заметнее». Однако ни в какой момент статья не задается вопросом о целесообразности определения «зрелости» посредством именно этих «трех тестов». В целом ряде других материалов[8] авторы охотно вспоминают, что «…оставит человек отца своего и мать свою и прилепится к жене своей», попрекая «новых взрослых» тем, что по окончании учебы они иногда продолжают жить с родителями. Из одного материала в другой кочует мем про то, что «зрелость теперь наступает в 35 лет», – источником загадочной цифры, по всей видимости, следует считать материалы американской переписи населения 2000 года, показавшей, что 25% американцев в возрасте между 18 и 34 живут с родителями[9], а также привычку ряда маркетинговых компаний определять достижение покупателем тридцатипятилетия как переход в другой сегмент «целевой аудитории».

Эти и многие другие примеры показывают нам, насколько болезненно-насущной является наша потребность четко определить грань между «зрелостью» и «незрелостью» даже там, где в этом нет юридической необходимости. Нам важно не только строго зафиксировать, с какого момента человек, принадлежащий нашей цивилизации, имеет право совершать те или иные поступки или привлекаться к полной мере ответственности за те или иные преступления, – нам важно осознавать, что существует некоторый ментальный рубеж, переходя который человек делается «взрослым».

Это необходимо нам, по-видимому, в первую очередь для того, чтобы знать, кто находится в курсе правил нашей общей игры. «Взрослые» по определению играют между собой на равных: если мы говорим, что тот или иной человек – «взрослый», мы понимаем, чего от него ждать, как на него воздействовать, как с ним обращаться. «Новые взрослые» вызывают раздражение и тревогу у такого большого числа наблюдателей, возможно, еще и потому, что нарушают чувство безопасности, становятся в большой мере непредсказуемым фактором на общем игровом пространстве.

Не исключено, что в тревоге по поводу «новых взрослых» присутствует и еще один фактор: представители старших возрастных категорий часто испытывают определенную боязнь подростков (а именно с их стилем жизни часто сравнивают стиль жизни «новых взрослых»). Речь идет не о витальном страхе перед прямой агрессией со стороны молодых людей (самостоятельная и характерная тенденция)[10], но о восприятии подростка как «иного», обладающего достаточными возможностями для того, чтобы нанести вред или причинить боль. «Новый взрослый» оказывается очень опасным «подростком» для тех, кто воспринимает его как такового: его возраст, юридическая и финансовая независимость, его права, равные правам наблюдателя (в отличие от ситуации с настоящими подростками) делает его объектом для самых тревожных проекций.

Еще одна причина этой тревоги заключается, может быть, в том, что «новые взрослые», по мнению подавляющего большинства критиков, не просто нарушают правила игры, но претендуют на позицию, уже существующую в социальной схеме, но занятую совсем другими ее участниками, – на позицию ребенка (подростка). Не касаясь сейчас вопроса о правильности такого предположения, мы можем легко представить себе, какие трудности оно создает. В первую очередь такой взгляд на «новых взрослых» подразумевает перекладывание ими ответственности как за повседневные, так и за глобальные решения на других игроков: фактически, мы боимся, что нам навяжут «родительскую» роль по отношению к социуму. Именно эта боязнь заставляет медиа одновременно постоянно подчеркивать успешность и экономическую самостоятельность «новых взрослых» – и говорить о них так, как если бы они сидели на шее у других представителей категории «взрослых» (кстати, нередко исследователи забывают упомянуть, что «новые взрослые» – классовый феномен, не существующий в малоимущих кругах или странах, борющихся за базовую экономическую стабильность).

Получается, что «новые взрослые» и те из «прежних взрослых», кто реагирует на них с опасением (назовем их «консервативными взрослыми»), диаметрально противоположными способами борются с одним и тем же страхом: страхом навязанной гиперответственности. «Новые взрослые» считают, что эта гиперответственность навязывается существующим ныне социальным конструктом «зрелости», и сознательно уклоняются от многих его требований, в то время как «консервативные взрослые» тревожатся, что именно этот уклонизм со стороны «новых взрослых» возложит гиперответственность на них самих. Иными словами: никто не хочет быть «взрослым» в том консервативном понимании, о котором мы еще будем говорить, и каждый считает, что другие навязывают ему эту чрезмерную «взрослость». И термин «кидалт», и испуганные (снисходительные, нервные, апокалипсические) высказывания, связанные с «новыми взрослыми», оказываются скорее проективными, чем описательными, и сообщают нам о говорящем больше, чем о предмете его высказывания.

В конце 1950‑х для поколения подросших беби-бумеров придумали слово «тинейджеры», отражавшее принципиально новую культурную и социальную реальность. В 1960‑х для того же поколения понадобился термин «молодые взрослые» (young adults). В 1980‑х новые паттерны поведения породили термины thirtysomethings («тридцатьсчемты») и, позже, twentysomethings («двадцатьсчемты»). В ранних 1990‑х появились tweens («двенашки» – дети в возрасте от 8 или 10 до 13 лет) – как принципиально новая категория самостоятельных потребителей культуры и товаров. Однако именно последнее десятилетие взорвалось в подавляющем большинстве языков развитых стран десятками терминов для определения новых возрастных стратегий и категорий, знаменуя начало мучительного поиска полноценного языка для описания новых же жизненных реалий.

Масштаб медийных упоминаний, исследований и книг, посвященных вопросам «кидалтизма», «исчезновения детства» (утверждение, что дети слишком рано перестают быть детьми), «продления детства» (утверждение, что дети слишком поздно перестают быть детьми), «второй зрелости» (тенденции начинать жизнь сначала после 50–55 лет) и целого ряда других постоянно появляющихся на свет понятий, заставляет предположить, что проблема лежит в самом методе описания наблюдаемых нами явлений. Мы оказались в сложной позиции, время от времени возникающей в любой области знания: события, в своем динамическом развитии, незаметно или почти незаметно пересекли некую черту, позволявшую нам описывать их в терминах отклонения от уже существующей парадигмы. Уточнение этих отклонений, масштаб их несоответствия, громоздкость описаний, опирающихся на прежние реалии, начинают препятствовать нашему пониманию происходящего. Перечисленные выше термины и описанные выше проблемы видятся мне следствием назревшей необходимости пересмотреть метод описания тех изменений возрастного поведения и жизненных стратегий, которые мы наблюдаем в определенных классах сегодняшнего экономически развитого общества. Для эффективности дальнейшей работы с этими изменениями нам следует признать, что использовавшиеся нами раньше конструкты, описывавшие фазы жизненного цикла, перестали соответствовать нашим задачам. Возможно, мы снова сможем пользоваться словами «детство», «юность», «зрелость», «старость» – без тяжеловесных уточнений, – если посмотрим на развитие человеческой жизни сквозь призму новой реальности. Человеку, кажется, во все века хотелось уделять больше времени игре, позволять себе спонтанные поступки, действовать под влиянием эмоций и поддаваться принципу удовольствия. Наши желания не изменились – просто отчасти легитимизировались иные паттерны поведения.

Новое детство, новая зрелость, новая старость: глобальные изменения жизненного цикла

На аллегорических картинах и офортах, изображающих стадии жизни человека, – от беспомощного младенца до беспомощного старца и, порой, неприглядного скелета, – можно наблюдать от трех до двенадцати значимых фигур. Нередко эти фигуры стоят на лестницах – восходящие ступени ведут к расцвету зрелости, нисходящие – к смерти. «Три возраста человека» часто ставили в аллегорическую связь с утром, днем и вечером, «четыре возраста человека» – с временами года, семь – с планетами, двенадцать – с делениями на циферблате часов и месяцами года; существовали, как мы знаем, и другие варианты, менее очевидные. Изображения «возрастов человека» до позднего Средневековья, а нередко и гораздо позже, подчеркивали атрибутику и роль каждого из поименованных «возрастов». Эти изображения демонстрировали, насколько точным нам хотелось бы видеть соответствие между определенной биологической фазой жизни человека и его поведением, обликом, социальными функциями. Иногда даже сами названия этих формальных периодов жизни подразумевали не так соответствие той или иной стройной аллегории, как социальные роли. Например, у Шекспира в пьесе «Как вам угодно» за «сосуном» и «мальчуганом» следуют «любовник», «солдат» и «судья», и лишь последние два возраста, – такие же, в понимании современников Шекспира, малозначительные, как и первые два, – снова соотносятся с физическим состоянием: «старик» и человек, переживающий «возврат в младенчество»[11].

К середине ХX века лексикон сменился, попытки тем или иным образом разбить цикл развития человека на четко описанные стадии стали касаться не так социальных ролей, как психоэмоционального развития. Влиятельными шкалами такого рода можно, кажется, считать пять стадий психосексуального развития, сформулированных Зигмундом Фрейдом[12], и восемь стадий психосоциального развития, предложенных Эриком Эриксоном[13]. Эриксон сделал крайне значимую поправку к шкале Фрейда: то, что отец психоанализа назвал в 1905 году «генитальной фазой», длящейся от полового созревания и до конца жизни, Эриксон пятьдесят с лишним лет спустя заменил ограниченным периодом «отрочества» (adolescence), добавив к шкале три дополнительных фазы зрелости. Представляется важным, что Эриксон создал свою шкалу в 1958 году, – ровно тогда, когда возникли понятия «тинейджер» и «беби-бумер», – словом, когда реальность поставила перед исследователями задачу описать принципиально новые модели взросления. Кроме того, в 1995 году, то есть еще почти сорок лет спустя, вдова Эриксона и его коллега Джоан Моат Серсон добавила к «шкале Эриксона» девятую стадию – «старость» (old age), возникшую, по ее утверждению, в связи с увеличением продолжительности жизни в западном обществе.

Естественно, модели, предложенные Фрейдом и Эриксоном – Серсон, при всей своей влиятельности, не являлись единственными предложенными за последний век аналогами «лестницы жизни». Но именно приведенная выше история дает нам два ярчайших примера того, как, с одной стороны, велика потребность общества определять формальные стадии взросления и атрибуты зрелости, а с другой стороны – как влияние социокультурных реалий заставляет исследователей, хоть и очень медленно, адаптировать «лестницы жизни» к самой жизни.

Когда мы говорим о «реалиях», заставляющих нас пересматривать формальные взгляды на зрелость, мы должны помнить, что в последние семьдесят лет мы имеем дело не только с качественными изменениями, но и с их повышающимся темпом. Если такие явления, как снижающийся возраст наступления сексуальной зрелости, уменьшение рождаемости и общее старение популяции, можно наблюдать в их плавном и сравнительно поддающемся прогнозированию развитии, то другие крайне значимые тенденции – например, те, которые были спровоцированы специфическим экономическим бумом 1990‑х годов, – требуют немедленного осмысления, немедленных методов описания и немедленной попытки экстраполяции. Общественная мысль и язык нередко не успевают за динамикой реальности. Видится целесообразным предположить, что сейчас мы находимся именно в такой ситуации, требующей остановки и кардинального пересмотра существующего у нас формального подхода в критериям зрелости.

В частности, резонно, кажется, начать с того, что «новая зрелость» – не внезапное преображение паттернов поведения одной возрастной группы, но результат выстраивания нового жизненного цикла, этап в цепочке, начинающейся с «нового детства» и «новой юности» и заканчивающейся «новой старостью». Невозможно описать феномен «новых взрослых», если не задаться вопросом, каков их жизненный опыт и каковы их представления о собственном будущем.

Те, кто пытается описать феномен «новых взрослых», чаще всего, насколько можно судить, обращают внимание на совершение действий, которые принимаются наблюдателем за нежелание «выходить из детства». Однако не менее важной особенностью стиля жизни «новых взрослых» является, напротив, не совершение ими целого ряда действий, которые на протяжении почти всей истории нашей цивилизации готовили человека к тому, чтобы «войти в старость». К таким действиям следует причислять, прежде всего, 1) воспитание детей с учетом того, что им в некоторый момент придется взять на себя заботу о тебе; 2) построение стабильной карьеры, позволяющей в зрелом возрасте, когда динамика и возможности будут снижены, не бояться остаться без куска хлеба; 3) создание такой системы распоряжения свободным заработком, которая позволила бы постоянно откладывать деньги «на старость». Все эти три паттерна поведения соотносятся с одной и той же тревогой, с одним и тем же взглядом на жизненные перспективы: старость будет временем немощи – физической, социальной и финансовой; зрелость – это период обеспечения безопасности и комфорта в подступающей немощи.

Однако благодаря достижениям поколения беби-бумеров поколение «новых взрослых» не испытывает особого страха перед старостью (если говорить о немощи, конечно; старость пугает «новых взрослых», скорее, внешними переменами тела, о чем еще пойдет речь). Во первых, «новые взрослые», находящиеся сейчас в возрасте между 30 и 40 годами, знают, что, возможно, они выйдут на пенсию в столь хорошем физическом состоянии, что им придется изобретать себе «вторую зрелость», новую жизнь, которая продлится еще 20–30 лет, из которых как минимум половина может оказаться очень плодотворной. Во-вторых, «новые взрослые» привыкли к совершенно иному типу производственной и корпоративной динамики – к перескакиванию с должности на должность, к идее дауншифтинга, к перемене мест между хобби и карьерой и к целому ряду других динамических возможностей, вызванных новой структурой развитой экономики (здесь следует напомнить, что «новые взрослые» – по большей части классовый феномен). Идея линейного построения карьеры кажется им не только непривлекательной, но и неосновательной: через несколько лет они, возможно, захотят резко сменить сферу деятельности, и рынок вполне им это позволит. Более того, после выхода на пенсию они, учитывая хорошее физическое состояние, пожелают, вполне возможно, начать вторую карьеру, никак не связанную с первой. В-третьих, в подавляющем большинстве развитых стран существует система социальных служб и государственных пенсий, которые в старости обеспечат «новым взрослым» крышу над головой; вдобавок к этим пенсиям (или взамен их) большинство «новых взрослых» состоят в программах автоматического отчисления части доходов на пенсионный накопительный счет; почти всегда часть таких отчислений (иногда – до 80%) делает работодатель. Таким образом, «старость», как ее понимали раньше, – немощная и бесприютная – оказывается для «нового взрослого» в его тридцать с лишним лет потерявшей актуальность страшилкой. В зависимости от своих предпочтений он ожидает либо активной пенсии с катанием на роликах по Калифорнии и недорогими турами в Европу, либо уютной пенсии в «защищенном жилье» (базовое медицинское обслуживание, уборка и охрана для представителей «золотого возраста») с походами на джазовые концерты во Флориде. Заметим здесь, что именно ребенку свойственно не испытывать особой тревоги в преддверии сколько-нибудь отдаленного грядущего; однако у ребенка эта относительная беспечность вызвана непониманием возможной опасности будущего, а у «новых взрослых» – пониманием относительной его безопасности. Ощущение относительной безопасности будущего – непременное требование для существования всего феномена «новой зрелости».

Но еще важнее оказывается восприятие «новыми взрослыми» собственных детства и юности – тех самых детства и юности, из которых, по мнению критиков, они не желают вырастать – а выросши, упорно желают вернуться.

Ллойд Демоз писал в «Основах психоистории»[14] о том, что «Анна Барр[15], просмотрев 250 автобиографий, отмечает отсутствие счастливых воспоминаний о детстве». Можно расценивать это высказывание (сам Демоз так и делает) как доказательство того, что до недавних пор «детство было кошмаром, от которого мы едва начали просыпаться»[16]. С другой стороны, следует помнить, что до конца XIX – начала XX века детство считалось столь малозначительным и несерьезным периодом жизни, что говорить, а тем более – писать о нем (неважно, в сколь теплых выражениях) казалось совершенно неуместным. Очевидно, что эти два явления неразрывно связаны между собой: социальные перемены, начавшиеся в XVII–XVIII веках, привели к ряду трансформаций детства (и как реального переживания определенных лет жизни, и как конструкта); это, в свою очередь, повлекло за собой рост интереса к детству и усиление ценности собственного детства в глазах каждого (вплоть до укоренения концепции «внутреннего ребенка» в психоанализе); это, в свою очередь, принесло новые перемены в том, как протекало детство следующих поколений; происшедшие трансформации делали детство более приемлемым, значимым и приятным (в той или иной мере) переживанием – и так далее, по спирали. Результатом же стало то, что совсем не так давно (приблизительно тогда, когда беби-бумеры начали заводить собственных детей – первых, кто превратился позже в «новых взрослых») мы получили сдвоенный феномен «нового детства», наблюдаемый нами по сей день: детства одновременно ценного и приятного или, по крайней мере, приемлемого. Иными словами, это – первое детство, в которое представителям описываемой социальной группы действительно хотелось бы вернуться: достаточно сытое, достаточно защищенное, в той или иной мере лишенное физических страданий, которые так часто несли побежденные нынче детские болезни, – с одной стороны; относительно самостоятельное, не бесправное, сдобренное радостями раннего консьюмеризма и укорененное в собственной поп-культуре – с другой.

Таким образом, «нежелание взрослеть», как его понимает некоторое количество тех, кто высказывается на эту тему, означает сопротивление индивидуума обстоятельствам, требующим «вести себя, как взрослый». Однако, как мы сейчас увидим, на пути «новых взрослых» таких обстоятельств (по крайней мере, глобального порядка), возможно, бывало не так уж много. Их сегодняшний образ жизни – результат естественного развития поколения, не потревоженного историческими бурями в прошлом и не ожидающего особых бурь в будущем. Поколения, для которого зрелость стала опытом, не имеющим прямых аналогов в обозримом прошлом[17], и для оценки зрелости которого нам придется вырабатывать принципиально новые критерии. Не исключено, что вырабатывать эти критерии, отказавшись от формальных «тестов зрелости», позволяющих проводить упоминавшиеся выше масштабные статистические исследования, но не говорящих нам ничего касательно подлинной ситуации и подлинных путей ожидаемого развития поколения «новых взрослых». Может быть, сам факт отсутствия формальных обобщающих параметров там, где мы привыкли их искать, – семейное положение, линейная карьера, целенаправленное накопление капитала и так далее, – означает, что поиск критериев для оценки новой зрелости (как резонно замечает Кейт Кроуфорд[18], один из очень немногих исследователей, попытавшихся подойти к феномену «новой зрелости» с глобальных позиций) следует осуществлять в сфере ценностей и задаваемого этими ценностями образа жизни.

«Новая зрелость»: формирование феномена

Принципиально новые характеристики всего жизненного цикла – «новое детство», «новая старость» и отсутствие (на сегодняшний день) крупных исторических катаклизмов между ними – стали необходимой основой для формирования «новой зрелости». Но в развитии этого феномена участвовало множество дополнительных факторов.

Начать следует, видимо, с того, что огромное значение имело долгое отсутствие войн и глобальных катаклизмов в западном мире, начиная с середины ХX века. Мы в буквальном смысле впервые наблюдаем поколение, никогда не призывавшееся в массовом порядке в воюющую армию. Для «новых взрослых» не только само детство оказалось свободным от военных трагедий или крупных экономических кризисов – война или кризис и позже не стали рубежом, намертво отделяющим детство от зрелости, как нередко случалось с предыдущими поколениями. Детство оказалось не только приятным – оно осталось в пределах видимости. Фактически – в пределах досягаемости.

Именно благодаря этой психологической «досягаемости» детства «новые взрослые» оказались не нарочитыми инженю (встречавшимися в предыдущих поколениях пусть не в качестве массового явления, но в качестве узнаваемого социального типа), но в качестве людей, чья связь с прежними – детскими, юношескими – паттернами поведения оказалась естественной и неразрывной.

Как следствие отсутствия крупных катастроф, немалое значение имел последовательный отказ западного мира от идеи, что жизнь есть процесс искупления первородного греха, – идеи, окончательно сдавшей свои прежние позиции в массовом сознании к 1960‑м годам. Вместе с ними отступила на задний план и концепция долга, бывшая одной из важнейших составляющих зрелости. Впервые на сцену вышла идея счастья как ценности, к которой человек имеет право – и даже должен – стремиться. Сегодня нам трудно оценить масштаб новизны этой идеи; мы привыкли полагать, что право человека на счастье – такое же базовое, как его права на воздух и саму жизнь (тоже, кстати, куда менее очевидные, чем нам сегодня может показаться).

В свою очередь, очень значительную роль в этом процессе сыграл психоанализ – не так непосредственная работа конкретных психоаналитиков с конкретными пациентами, как вхождение упрощенного языка и упрощенных идей психоанализа в поп-психологию и поп-культуру. Среди центральных идей такого рода была идея о невероятной ценности детства и о необходимости взаимодействовать с «внутренним ребенком» (этот мем, кажется, утвердился только в начале 1990‑х годов, не в последнюю очередь, насколько можно судить, – благодаря поп-психологу Джону Бредшоу[19], но сама концепция активно присутствовала со времен «оно» Фрейда[20] и «Вечного дитя» Юнга[21]).

Однако параллельно с этим процессом легитимации «детского начала» у взрослых шел процесс приобщения представителей младших поколений – детей и подростков – к идеям, информации и образу жизни, прежде ассоциировавшимся со зрелостью. Можно не соглашаться с мелодраматическими выводами, которыми историк и социолог Нил Постман завершает свою нашумевшую книгу «Исчезновение детства»[22], но невозможно игнорировать детально описанный им феномен: в последние десятилетия жизнь ребенка требует от него принятия все большего числа повседневных решений, имеющих далеко идущие последствия (например, уже в шестом-седьмом классе западных школ ребенок нередко должен выбрать, какие предметы он будет изучать на более серьезном уровне, какие – на облегченном, в зависимости от того, в какой колледж и на какую специальность он собирается поступать в будущем; перечисление же примеров социальных решений – например, связанных с сексуальностью, – можно сделать бесконечным). Видится не вполне беспочвенным предположение о том, что результатом подобных изменений оказалось не оплакиваемое Постманом «исчезновение детства» (все того же воображаемого, жестко определенного детства), а принципиальное изменение схемы возрастных паттернов. В частности, очень многие вещи, входящие в последовательное психосоциальное развитие человека, оказались не сконцентрированы в привычном для нас условном «детстве», а растянуты во времени. Именно таким образом потребность в игре, удовольствии, непосредственном поведении, динамике, определенном типе социализации, присущая «новым взрослым» (и вообще в определенной мере пожизненно присущая любому человеку), так ярко проявляется в их сегодняшние зрелые годы.

Наконец, одним из интересных факторов для возникновения «новых взрослых» стало, возможно, появление совершенно уникальной категории людей, обязанных своим нынешним положением и образом жизни хайтек-буму 1990‑х годов. Именно тогда семнадцати, восемнадцати и двадцатилетние гении-ботаники за одну ночь превращались в генеральных директоров, технических директоров, исполнительных директоров появляющихся буквально из-под земли многомиллионных корпораций. Эти молодые гении были гениями совершенно особого рода – в западной культуре они традиционно ассоциируются с плохой социализированностью, интересом к Толкиену и «Звездным войнам», невниманием к собственному внешнему виду и неумением обращаться с противоположным полом, – словом, с традиционно понимаемой подростковостью, едва ли не инфантильностью. На встречи с одетыми в костюмы от Armani инвесторами эти «гики»[23], создававшие уникальные компьютерные продукты, как тогда было принято говорить, «в папином гараже», приходили в потертых джинсах и растянутых футболках просто потому, что у них не было другой одежды. Заигрывавший с ними «взрослый» рынок учился говорить на их языке и разделять их интересы – комиксы, сериал «Скользящие», привычка рубиться в Doom и «Ультиму», подростковый жаргон, определенные музыкальные пристрастия. «Гики» стали новыми звездами. Для старшего поколения бизнеса, немало напуганного происходящим и учащегося сосуществовать в принципиально новой иерархической системе, имитация принадлежности к субкультуре «гиков» стала не только символом вовлеченности в яркий культурный тренд, но и важным деловым механизмом, маркером вашей готовности думать, как они, – свежо, неординарно, ярко, и зарабатывать, как они – невообразимо быстро и бесконечно много. Младшее же поколение, выбирающее себе работу на стремительно растущем IT-рынке, изнывающем от недостатка рабочих кадров, помнило, что именно образ «гениального ребенка», вундеркинда, является наиболее подходящим ключом к успешной продаже собственного резюме, часто состоявшего из одной фразы о незаконченном высшем образовании.

Именно это поколение IT-вундеркиндов, выросши, составило в какой-то мере часть ядра сегодняшних «новых взрослых». Кстати, интересен следующий парадокс: «гики» стали первыми «новыми взрослыми» не потому, что, будучи тридцатилетними, вели себя, как подростки, а потому, что, будучи семнадцатилетними, работали по двадцать часов в сутки и принимали решения, которые до тех пор редко выпадали на долю людей младше сорока пяти. Важно запомнить, что эти люди были в своем роде солдатами прогресса (как мы привыкли его понимать): к этой теме мы еще вернемся.

Безусловно, помимо уже перечисленных причин существовал еще целый ряд факторов, способствующих возникновению «новых взрослых». Так, например, в различных исследованиях, посвященных тем или иным аспектам этого феномена, нередко говорится о влиянии феминизма и о том, что феминизм не позволяет мужчинам взрослеть и становиться мужчинами[24]. Оставляя за скобками вопрос об осмысленности этого постулата, следует обратить внимание на две вещи: 1) слышащуюся в нем уверенность в существовании строго определенного понятия «взрослый мужчина» и 2) свойственную многим наблюдателям феномена уверенность, что среди «новых взрослых» почти нет женщин, – уверенность, опровергающуюся подавляющим большинством социальных и маркетинговых исследований, – или вообще отсутствие каких бы то ни было упоминаний женщин при обсуждении темы. Гендерные аспекты феномена «новых взрослых» действительно требуют отдельного разговора (в частности, например, заслуживает упоминания тот факт, что мужчина, ведущий себя «как ребенок», вызывает большее общественное раздражение, чем вызывала бы женщина, поскольку нарушает своим поведением куда больше гендерных установок). Но существующая ситуация, восходящая еще к юнгианским экзерсисам Мари-Луизы вон Франц[25] и к архетипу «женщина-дитя», по крайней мере, демонстрирует нам степень косности наших представлений о зрелости и то, насколько мы перестали замечать эту косность.

«Новая зрелость»: философия игры

Самое главное, что нам, кажется, необходимо понять, когда речь идет о новой зрелости, – почему эти паттерны поведения оказываются такими привлекательными. Этот вопрос кажется совершенно очевидным, если отвечать на него, не задумываясь о подлинном эмоциональном наполнении детства, и ставит в тупик, если мы даем себе труд на секунду вспомнить, каково действительно быть ребенком или подростком. Детство отнюдь не является самой прекрасной, или защищенной, или даже удовлетворительной порой в жизни человека; мы нередко сохраняем сладостные воспоминания о целом ряде моментов детства не благодаря экстраординарной прелести этих моментов, а благодаря экстраординарной способности ребенка изумительно полно отдаваться приятным переживаниям (в сочетании с экстраординарной способностью нашей психики подавлять, вытеснять и позитивно коннотировать менее приятные переживания). Однако повседневная жизнь ребенка не так уж и хороша.

В силу чего? В силу, ответим мы, отсутствия у ребенка инструментария, позволяющего эффективно справляться с возникающими перед ним ситуациями. Встающие перед ним проблемы не так уж сильно отличаются от проблем взрослого – психологическое давление, эмоциональные зависимости, социальное напряжение, финансовое напряжение (которое дети, особенно сегодня, часто испытывают во всей остроте), потребность соответствовать ожиданиям, и прочая, и прочая. Но взрослый человек обладает целым рядом инструментов, добытых в борьбе или в естественном развитии и облегчающих противостояние и взаимодействие с окружающим миром. Речь идет не только об экономических и юридических инструментах, не только о возможности динамики в принятии решений касательно собственного будущего, но и инструментов психологических – о худо-бедно отстроенной системе защит, о коммуникационных навыках, контакте с собственным телом, умении взаимодействовать со своими внутренними состояниями. Обсуждая тему новой зрелости с собеседниками, я нередко слышала высказывания: «Я бы с радостью вернулся в школу/старшие классы/свою подростковую компанию, если бы мы все были такими, как сейчас; мы бы отлично проводили время».

Это и есть объяснение привлекательности «новой зрелости», позволяющее ей постепенно становиться одним из доминантных видов зрелости в современном обществе: «новые взрослые» создают мир, где, наряду с традиционно взрослыми переживаниями и обязанностями, присутствует большинство привилегий детства (право на игру, свободное время, удовольствие, непосредственность, ограниченность ответственности), но отсутствует большинство его недостатков. «Новая зрелость» – это возможность наслаждаться плюсами детства и юности, вернувшись к ним с позиции силы, со взрослым инструментарием и взрослым самосознанием.

Именно эта возможность сделала, например, удивительно популярным «Школьное диско» (the School Disco) – клубные вечеринки, проходящие в крупных американских городах и собирающие в среднем около 1600 человек за раз[26]. На вечеринки не допускаются гости младше 18 лет. Обязательный дресс-код – школьная форма (в ее усредненном американском варианте) – темный верх, светлый низ, обязательный «школьный» (полосатый) галстук; приветствуются школьные прически (хвостики, банты); допускаются костюмы взрослых персонажей школьного пандемониума – учителя, физрука, медсестры. Слоган этих вечеринок – «Восстание на школьной дискотеке!» – как нельзя лучше отражает идеологию этого феномена: возвращение к прежним, динамичным моделям поведения с позиции силы и с новым инструментарием. Язык, используемый создателями «Школьного диско» для рекламных материалов, тщательно балансирует между школьным жаргоном и современным дискурсом индустрии клубных развлечений, предназначенных для взрослой аудитории: «подростковых» словечек ровно столько, сколько нужно, чтобы иронически обозначить характер вечеринки. Сайт «Школьного диско» предлагает потенциальным участникам вечеринки «вернуться в лучшие годы их жизни!». Тут присутствует все та же внятная ирония (о теме иронии в культуре «новой зрелости» разговор пойдет отдельно) – тех, кто считает подростковые годы «лучшими годами своей жизни», на деле крайне мало, зато именно так любили выражаться старшие. Однако на деле здесь предлагается куда более интересная перспектива: вернуться в те же годы новыми людьми, фактически – вернуться не к тем переживаниям, которые вы испытывали в соответствующем возрасте, но в фантазию, уже упоминавшуюся моими собеседниками: прежний уровень динамики, прежние возможности для развлечений, знакомств и сюрпризов, – но новый инструментарий взаимодействия, новый тип коммуникаций. Представьте себе школьную дискотеку, на которой все дружелюбны, ни у кого нет подростковых прыщей, конфликты решаются несколькими улыбками и извинениями, а вопрос потери девственности перестал быть главным вопросом вселенной. Это и правда могло бы стать лучшими годами нашей жизни. По крайней мере, это могло бы стать одной из наших лучших вечеринок.

Дополнительный важнейший плюс «новой зрелости», делающий ее столь привлекательной моделью, – сниженная тревога по поводу собственного соответствия или несоответствия условным канонам жизненного успеха. Поскольку «новой зрелости» свойственен отказ от последовательного, линейного развития карьеры и от матримониальной стабильности, «новые взрослые» зачастую освобождены (в той или иной мере) от соревновательного синдрома, свойственного прежним поколениям. «Новый взрослый» не обязан уметь одной фразой ответить на вопрос о собственных достижениях к такому-то возрасту (традиционно ответ на этот вопрос начинался с обозначения позиции, занимаемой на карьерной лекции, в той или иной компании – чем крупнее, тем лучше). «Новый взрослый» не испытывает дискомфорта, говоря «я тут ударился в дауншифтинг» или «бросил свое бухгалтерство и открыл студию йоги – посмотрим, что получится». Это позиция исключительно комфортна не только с социальной точки зрения, но и с психологической: право на эксперимент дает и право на провал, но провал эксперимента, возможно, не ассоциируется с «жизненным провалом» – динамизм «новых взрослых» нередко позволяет им делать следующую попытку, чувствуя себя (сравнительно) комфортно по сравнению с тем, как чувствовал бы себя представитель «традиционной зрелости».

Джеффри Арнетт в свое время описывал «новых взрослых» как людей, которым свойственны «поиски идентичности, сфокусированность на собственных переживаниях, ощущение, что они стоят на перепутье; предчувствие новых возможностей»[27]. Арнетт, критиковавший «новых взрослых» и использовавший термин «нарождающиеся взрослые», подчеркивающий их несоответствие традиционному представлению о зрелости, стремился, таким образом, продемонстрировать сходство объектов своего наблюдения с инфантильными подростками. Однако если отвлечься от традиционной установки и вспомнить, что речь идет о взрослых людях, не так уж редко эффективно принимающих решения и отвечающих за собственное будущее – то есть наделенных зрелым инструментарием – и при этом обладающих свойствами, описанными Арнеттом, мы получим ценнейший прототип «авангардного взрослого», в первую очередь способного к высочайшей социальной и экономической динамике, действительно присущей ребенку и обычно теряющейся с годами. «Новые взрослые» чаще всего являются представителями авангардных профессий, связанных с технологиями, дизайном, модой, культурой – словом, с теми областями, которые наиболее подвержены динамическим изменениям. Они традиционно являются early adopters[28] технологических и социальных инноваций (как хороших, так и плохих) и опробуют эти инновации на себе, позволяя более инертным слоям социума следовать по проторенному пути и постепенно адаптироваться к переменам. Собственно, именно готовность к динамическому мышлению и переменам кардинально отличает мировоззрение «новых взрослых» от традиционного понимания «зрелости». Если традиционная зрелость означала свершенность основных выборов на очень раннем этапе (в первую очередь – выборов матримониальных и карьерных, то есть определявших дальнейшую социальную и профессиональную судьбу), то «новая зрелость» предполагает саму логику такого существования неосновательной и небезопасной для сегодняшнего мира. Как замечал комик Ричард Геринг, «представьте себе, что вы вынуждены жить в соответствии с каким бы то ни было решением, принятым в двадцать два года»[29].

Идентичность и самореализация в рамках новой зрелости

Любители выражения «синдром Питера Пэна» в применении к «новым взрослым» отказываются учитывать важнейшую особенность новой зрелости: допущение элементов «невзрослого» образа жизни без отказа от принятия зрелых решений и от зрелого подхода к ответственности. В отличие от Питера Пэна, желавшего никогда не взрослеть, «новые взрослые», насколько можно судить, желают быть взрослыми, никогда не отказываясь от ряда преимуществ юности. Трезвое размышление о такой постановке вопроса немедленно обнажает крайне важный конфликт, лежащий в основе идентичности и образа жизни новых взрослых: конфликт зрелого мироощущения и «юношеских» элементов самовосприятия. Как он разрешается в повседневной практике новой зрелости?

Франк Фуреди, один из наиболее часто цитируемых авторов, выражающих тревогу по поводу существования «новых взрослых», в своей системной статье «Дети, не желающие расти»[30], пишет: «Хелен Тиммерман, 27-летний дизайнер, с гордостью демонстрирует мне свою коллекцию плюшевых игрушек. Она любит тискать их и верит, что эти зверушки, аккуратно рассаженные в спальне, создают для нее зону безопасности». Фуреди игнорирует исключительно важный аспект этого высказывания: акцент здесь следует делать не на том, что двадцатисемилетний дизайнер любит тискать плюшевых зверюшек, а на том, что она оперирует понятием «зона безопасности» (даже если сама вербальная формулировка принадлежит Фуреди, концепция от этого не меняется). Иными словами: Хелен Тиммерман рефлексирует свою потребность в «зоне безопасности», дифференцирует ее как специфическую эмоциональную потребность, понимает, как можно удовлетворить эту потребность, и обращается для этого ровно к тому методу, к какому, по всей видимости, прибегала, будучи ребенком. Это совершенно не значит, что Хелен Тиммерман, проснувшись утром в состоянии экзистенциальной тревоги, решает: «Пойду-ка я в магазин игрушек и куплю себе плюшевую собачку, чтобы расширить свою зону безопасности». Скорее всего, собачка попадет в ее коллекцию в результате приступа компульсивного умиления. Но, в отличие от ребенка или инфантильного взрослого, Хелен Тиммерман успешно отделяет себя от своей плюшевой собачки, понимая, что ее эмоция не направлена на собачку как на объект, а существует по совершенно другим причинам.

В этом – ключ к пониманию образа мышления «новых взрослых»: игровой контекст представляет собой интерес, если он наполняется зрелыми смыслами. «Новые взрослые» могут ценить мультипликационный сериал «Футурама» наряду с рассказами Селинджера ровно потому, что персонажи «Футурамы» (а также «Южного парка», «Симпсонов», «Пол-литровой мыши», «Маленьких лесных друзей» и других культовых мультсериалов) вынуждены разбираться с совершенно взрослыми проблемами, предстающими перед современными взрослыми. Безработица, несбывшиеся надежды, сложности брака, проблемы воспитания детей, вторая карьера, закладные на дом, болезни, смерть ближних подаются здесь в формате жесткой и довольно циничной комедии и имеют несомненный терапевтический эффект, – более значительный и разносторонний, чем можно описать в статье, посвященной другому вопросу; достаточно упомянуть ценность самоидентификации с персонажами, переживающими те же проблемы, что и ты, и выработку нового общего языка для их вербализации. В отличие от традиционной «взрослой» культуры, эти и другие составляющие «новой» взрослой культуры используют смех, компактность контента, игру, остранение и иронию для работы со стрессом – приемы, возможно, вполне эффективные при нынешней динамике жизни.

Чтобы заинтересовать «новых взрослых», объект – будь то телешоу, книга, театральная постановка, стиральный порошок, полис страхования жизни, ноутбук или пакет акций – кажется, должен быть игровым по форме и зрелым по содержанию. Стилистика новой зрелости – «наивная» эстетика и взрослый контент. Лучше всего это видно на примере виниловых дизайнерских игрушек, образовавших за последнее десятилетие совершенно самостоятельный и бешено развивающийся сегмент рынка, рассчитанный непосредственно на «новых взрослых»[31]. В знаменитом лондонском магазине Play Lounge – мекке всех коллекционеров дизайнерского винила – эти игрушки представлены сотнями персонажей и аксессуаров. Реклама самого магазина (продолжая тему саморепрезентации) гласит: «Весьма спорная концепция – создать коктейль из дизайна, искусства, книжной иллюстрации[32] и культуры игрушек (toy culture) – но, как нетрудно убедиться, она вполне сработала. Большим детям понравятся игрушки, созданные с особым вниманием к дизайну (design-conscious)». Сам язык этого объявления прекрасно демонстрирует, насколько взрослый контент важен для культуры «новых взрослых». Почти каждая игрушка или серия игрушек, представленных в этом сегменте рынка, обязательно сопровождается подробной и обстоятельной легендой, изобретательность которой иногда превращает ее фактически в высокую литературу. Главные составляющие этой легенды – драматизм бытия, проблема идентичности героя, маргинальность и определенная циничность мировоззрения, сложность социальных связей и повседневная напряженность бытия – словом, те факторы, которые в нашем привычном понимании составляют тяготы взрослой жизни. «Новый взрослый» – это не Питер Пэн, а Маленький Принц – существо в высшей степени «взрослое» и вполне трагическое, но сознательно сохраняющее в себе ряд детских черт, позволяющих ему пересекать социальные границы с легкостью, на которую не способен ни «традиционный ребенок», ни «традиционный взрослый».

Очень популярный рисованный персонаж «Лиловый Рони» – эдакий схематичный растяпа лет тридцати, часто изображаемый на поздравительных открытках в сопровождении глуповатых стишков, – разбирается, по мнению промоутеров, «в ряде интересных аспектов жизни: алкоголе, храпе, штанах и пуканье». Рекламное описание смешной мужской пижамы «Кофе и сигареты» (с набивным рисунком, изображающим кофейные чашки и сигареты) сообщает: «Малоизвестный факт: из лучших друзей полуночника – кофе и сигарет – получаются прекрасные пижамы. Они бодрствуют, оставаясь мрачными и циничными, пока вы видите сладкие сны весь день напролет». В Dylan’s Candy Bar – культовом заведении, выполненном в стилистике «новой зрелости» и торгующем «детской» едой и недетскими футболками, продаются ярко-розовые трусы с надписью «Yum-yum gimme some![33]». Эти примеры показывают, насколько сама концепция «новой зрелости» укоренена в постмодернизме, насколько большую роль здесь играет поиск и утверждение второго, радикального, смысла в «наивном» исходном контенте. Ирония, играющая столь значительную роль в постмодернистском мышлении, становится для «новых взрослых» одним из главных инструментов саморепрезентации и, соответственно, одним из важнейших инструментов создания контента. Острее всего это чувствуется в применении к моде: если десять лет назад ирония нередко заключалась во вкраплении «наивных» элементов во взрослый костюм, то сегодня «ирония» чаще всего движется от обратного: подчеркнуто несерьезный костюм пародирует строгую классику (если фрак, то швами наизнанку, если вечернее платье, то сделанное из плюшевых мишек). Вместо популярного прежде высказывания «я серьезный, но могу и подурачиться», мода все чаще демонстрирует нам высказывание «я прикольный[34], но могу и посерьезничать».

Именно ирония и самоирония являются ключевыми мотивами эстетики «взрослого наива». Самоирония позволяет «новым взрослым» с восторгом обсуждать «Телепузиков» или советоваться с продавцом насчет того, подойдет ли расписанное котятами кресло-пуф к остальному убранству их рабочего кабинета. Самоирония придает этим запросам обаяние и легитимизирует их, как легитимизирует почти любое неагрессивное маргинальное поведение. Именно она дает «новым взрослым» возможность с энтузиазмом и безо всякого чувства неловкости присваивать и употреблять культурный контент, изначально считавшийся сугубо детским. Именно благодаря способности к самоиронии и иронии популярный нью-йоркский ночной клуб организовал в 2007 году очень успешный концерт певицы Gwendolyn и ее группы Goodtime Gang, постоянно выступающей перед аудиторией двух-, трех- и четырехлетних слушателей с классическими детскими песенками вроде Itsy Bitsy Spider. Если бы не способность «новых взрослых» к самоиронии, полнометражные мультфильмы студий «Дисней» и «Пиксар» не собирали бы более 30% кассы со взрослых, пришедших на просмотр без детей, а кинокритики не писали бы постмодернистские статьи о скрытых смыслах, которые взрослый человек способен распознать в этих мультфильмах. Появление в Великобритании сертификатов категории 12A, выдававшихся фильмам, просмотр которых разрешен лицам младше двенадцати лет в сопровождении родителей (в отличие от сертификата категории 12, запрещавших просмотр лицами младше двенадцати), вызвало войну нареканий: взрослые хотели иметь возможность смотреть «Властелина колец» и «Гарри Поттера» без визжащей в темноте кинозала малышни. Ирония и самоирония позволили «новым взрослым» не только to have fun, но to have ALL the fun, развлекаться всеми доступными способами, не ограничивая себя традиционными возрастными барьерами.

Новая зрелость: поставщики и потребители

Для того чтобы в полной мере оценить привлекательность «новых взрослых» как покупателей, следует помнить об одной из важнейших особенностей этого поколения – особенности, оценить которую как «положительную» или «отрицательную» в смысле поступательного развития социума пока что невозможно. Заключается она в том, что новое поколение является, в отличие от поколения своих родителей, поколением консерваторов, причем консерваторов не вполне привычного толка. К тому возрасту, когда беби-бумеры уже пережили Вьетнам, Корею, Вудсток и Карибский кризис, «новые взрослые», не знавшие войн, не познали и поколенческих катаклизмов, ведущих к сравнительно масштабному отрицанию прежних ценностей. Вопрос о том, какого масштаба «отрицанием ценностей» следует считать определенную индифферентность к вопросам карьерного роста или семейных ценностей, остается открытым. Однако ценность потребления, и в том числе – чрезмерного потребления, кажется, сохранилась «новыми взрослыми» в полном масштабе (хоть и успешно переопределяется другими представителями той же возрастной категории в диапазоне от энвайронменталистов до представителей ряда духовно-религиозных движений). Их интерес к потреблению обусловлен самой сущностью этой социальной группы, ее наиболее важной чертой: сохраненным, благодаря отсутствию резкого разграничения между текущей жизненной фазой и условным детством, эгоцентрическим стремлением к бытовому комфорту – тому самому комфорту, который лежит в основе любой буржуазности. Говоря о «новом взрослом» как о потребителе моды, культуры, товаров или услуг, следует в первую очередь помнить именно об этом: «новый взрослый» совершенно буржуазен. Возможно, это «новая» буржуазность, буржуазность, менее замешанная на иерархической системе статусов и ценностей, – и, благодаря этому, еще более лакомая для рынка: «новый взрослый» готов приобретать дешевое и дорогое, простое и сложное, престижное и маргинальное, любое, – лишь бы оно способствовало увеличению его комфорта и давало ему чувство участия в увлекательной игре.

Целенаправленные маркетинговые усилия, направленные на «новых взрослых», производители начали осуществлять приблизительно в середине 1990‑х годов, когда уже упоминавшийся хайтек-бум вывел на арену принципиально нового потребителя – недавнего подростка с престижной работой и высокой зарплатой. До этого (и, нередко, по сей день) интересы тогдашних «новых взрослых» виделись большинству маркетологов и критиков скорее временным парадоксом, чем обоснованной тенденцией. Когда британские издатели «Гарри Поттера» в 2003 году выпустили часть тиража со «взрослыми» обложками, чтобы взрослые «не стеснялись читать его в метро», это событие стало не только популярным новостным поводом, но и поводом для целого ряда иронических высказываний: «Вот же есть взрослые, готовые читать детские книги!» Когда годом раньше престижнейшую литературную премию Whitbread Book Of The Year получил «Янтарный телескоп» Филиппа Пулмана, считавшийся книгой для подростков, заголовки новостных лент гласили: «Детский автор выиграл Whitbread!» Сегодня западные книжные магазины относят книги Пулмана, Роулинг, Марка Хаддона и еще целого ряда авторов к самостоятельной категории «кроссоверов» (англ. crossover – «пересекающий границу») – литературы, предназначенной для читателей всех возрастов. Под кроссоверы отведены целые секции в магазинах, и взрослые покупатели безо всякого стеснения приобретают в них книги как для себя, так и для детей. В Университете Шеффилда (The University of Sheffield) в Великобритании читается курс Crossover Literature.

Термин «кроссовер» стремительно распространился из области книготорговли в другие области рынка, породив в конце концов «кроссовер-маркетинг» – далеко не единственную, но очень значительную технику продвижения товаров, рассчитанных на «новых взрослых». Вся логика кроссовера заключается в двух составляющих: 1) легитимация вкусов «новых взрослых», априорное признание их права на товары и услуги, прежде считавшиеся прерогативой младшей аудитории, и 2) подача этих товаров и услуг в эстетике «зрелого наива». Сегодня по крайней мере десяток маркетологических компаний западного рынка целенаправленно работают исключительно на «новых взрослых».

Одна из наиболее заметных компаний такого рода c говорящим названием Twentysomething Inc. («Двадцатьсчемто»), описывает целевые аудитории, на которые направлены ее усилия, следующим образом: «Поколение Игрек[35] – Поколение Икс[36] – Тинейджеры – Студенты – Взрослоростки[37] – Городская молодежь – Перво-професионалы[38] – Бумеранги[39] – Миллениалы[40] – Молодые профессионалы – Новые родители[41]»[42]. Однако большинство промоутеров и рекламодателей ограничиваются указанием, что их товар предназначен «как для детей, так и для кидалтов!». В ряде случаев эта логика кроссовер-маркетинга действительно позволяет расширить рамки спроса на предлагаемый товар – например, посещаемость выставки Kids.Modern, представлявшей интерьерный дизайн и одежду для детей, но упорно напоминавшей «новым взрослым», что эта выставка может заинтересовать и их тоже. Однако у кроссовер-маркетинга есть серьезное ограничение, из‑за которого большинство компаний предпочитает работать с этой аудиторией целенаправленно: в отличие от ребенка, «новый взрослый» является зрелым потребителем, обычно подчиняющимся другим социальным паттернам, действующим по другой покупательской стратегии и, что самое главное, обладающим исключительным покупательским опытом.

Следует помнить, что у нас никогда до сих пор не существовало поколения консьюмеров, которые к столь раннему возрасту обладали бы таким покупательским опытом. Как уже говорилось, «новые взрослые» становились самостоятельными покупателями уже к семи-восьми годам (их родители приобретали такую привилегию только в подростковом возрасте, что в свое время тоже казалось скандально ранним). Таким образом, в свои тридцать лет они оказывались покупателями с более чем двадцатилетним стажем, причем покупателями, отлично сознающими свою ценность для рынка. Как целевая аудитория, «новые взрослые» обладают целым рядом противоречивых характеристик; одни характеристики делают их кажущейся легкой добычей для продавца, другие – кажущейся недоступной. Ключ к пониманию этой аудитории, видимо, заключается в переносе акцента с приобретаемого товара на сам процесс приобретения: новые взрослые – это не то, что они покупают, а то, как они покупают. Ничего принципиально нового здесь, может быть, не происходит, и изобретать велосипед нет нужды: в основе потребительского поведения «новых взрослых», как и почти любой другой целевой аудитории, лежит, во-первых, потребность в определенного рода самоощущении и самовосприятии, а во-вторых, специфика образа жизни и времяпрепровождения. Однако сама структура этих факторов парадоксальна и противоречива, как противоречива сама сущность поколения «новых взрослых», и противоречивость эта в равной мере сбивает с толку маркетологов и социологов. Важнейшими противоречиями мира «новых взрослых» можно, кажется, считать следующие: 1) стремление к инновациям vs ностальгия по прошлому; 2) эмоциональность vs прагматичность; 3) игра vs серьезность.

Конфликт «инновация vs ностальгия» некоторые бренды, целящие в «новых взрослых», эксплуатируют с виртуозностью, заслуживающей восхищения. В основе свойственной этой прослойке погони за новизной лежат, возможно, два важных невроза: страх отставания, напрямую связанный у «новых взрослых» с паническим страхом старения, о котором еще пойдет речь, – и погоня за принципом удовольствия, достигаемого, как это прежде было свойственно в основном младшим поколениям, в первую очередь путем поиска и приобретения новых ощущений. Кстати, часто приписываемая «новым взрослым» (и не так уж часто встречающаяся в реальности) гаджетомания – страстная любовь к техническим новинкам (от англ. gadget) – является превосходным примером проявления именно этих двух качеств «новых взрослых» как консьюмеров, и некоторые компании стремятся поставлять все новые продукты и генерировать все новые тенденции ценой сознательного наступания себе на пятки (так, например, ведет себя компания Gillette, чьи бритвенные принадлежности конкурируют сами с собой). Это стремление к инновации создает еще и дополнительную проблему для компаний-производителей: «новые взрослые» проявляют, насколько можно судить, предельно низкую лояльность к брендам, новизна и качество самого объекта желания для них важнее стоящей за ним марки. Однако в то же время поколение «новых взрослых», находящееся к глубоком эмоциональном контакте с собственным детством, проявляет в открытую (случай беспрецедентный) интерес к продуктам, персонажам, телепостановкам и другим вещам, сопровождавшим их детство (занимательно, что причиной для этого интереса может быть страх упустить инновацию: ты не можешь быть «отстающим», любя то, что давно осталось в прошлом). В этой области «новые взрослые» проявляют восхитительную лояльность к брендам. Пример блистательной рыночной эксплуатации конфликта «инновация vs ностальгия» – хлынувший в последние годы на рынок бесконечный поток канцелярских принадлежностей, модных аксессуаров, плюшевых игрушек и предметов интерьера, несущих на себе символику добрых старых мультиков, сошедших с экранов как раз, когда «новые взрослые» перестали быть детьми. Хи-Мэн и Хозяева Вселенной[43], Ши-Ра[44], Мой Маленький Пони[45], Hello Kitty[46] и ее многочисленные друзья, песик Снупи и CareBears[47] в своей новой рыночной инкарнации подчиняются как закону постоянного обновления – новые фигурки, новые коллекции аксессуаров, новые объекты желания, возникающие ежемесячно, – но при этом позволяют взрослым (естественно, не без доли иронии) вернуться к переживаниям своего детства.

Если здесь мы видим, как для эксплуатации конфликта «инновация vs ностальгия» целенаправленно создается новый сегмент рынка, то для эксплуатации конфликта «эмоциональность vs прагматичность» подход оказывается прямо противоположным: в уже существующие сегменты рынка вливаются товары, дополнительным конкурентным преимуществом которых является эмоциональная ценность. Пример такой «добавочной эмоции» – маленькое круглое отверстие в самом низу упаковочной картонной коробки, позволяющее «дышать» ее обитателю – плюшевому медвежонку от Vermont Teddy Bear Company.

Лучшим примером товара, эксплуатирующего третий конфликт, «игра vs серьезность», можно считать балетки от Bloch, совершенно обыкновенные снаружи, но со смешными изображениями зайчиков на внутренней стельке. Этот идеальный продукт для «нового взрослого» позволяет одновременно развлекаться и выглядеть серьезным. Привнесение элемента игры в сугубо «взрослые» товары почти моментально обеспечивает их успех в среде «новых взрослых». Этим принципом руководствовались создатели торшеров от Moooi, привязав к веревочке-выключателю смешную маленькую игрушку, дизайнеры марки Carlo Luca Della Qurcia, выпустившие мужские запонки с котятами, и маркетологи компании Cadillac, выпустившие Cadillac Escalade – внедорожник, рекламная кампания которого, по словам экспертов, «изменила образ кадиллака, превратив его из консервативно-гериатрического в юный и игривый» (не последнюю роль в этом сыграли телеролики, фактически пародирующие привычные рекламы внедорожников).

Отдельные марки, делающие целенаправленные усилия по завоеванию кошельков «новых взрослых», к началу 2000 годов окончательно переняли у некоторых торговых центров и определенного типа бутиков идею о том, что целевую аудиторию легче привлечь в мультибрендовый магазин и обрабатывать совместными усилиями, чем пытаться нападать на нее в одиночку. Концепт-сторы, объединяющие самые разные марки не по принципу близости товарных категорий, а по принципу их привлекательности именно у «новых взрослых», стали, насколько можно судить, одной из значительных составляющих западного рыночного пространства (Urban Outfitters, Dylan’s Candy Bar, Tokyocube и Moooi следует, видимо, назвать в первую очередь), а в последние три-четыре года стали завоевывать и Москву (книжный магазин «Республика» и концепт-стор Cara & Co можно считать хорошими примерами). Зачастую в одном концепт-сторе могут быть представлены товары в диапазоне от мебели и музыкальных дисков до одежды и дизайнерских игрушек. Байеры, составляющие ассортимент этих сетей и магазинов, проделывают огромную работу, нередко, по-видимому, руководствуясь собственной интуицией как главным компасом, позволяющим отыскать сокровища, которые пойдут у целевой аудитории нарасхват. Помимо соответствия глобальным модным трендам и куда более тонким трендам, существующим в среде «новых взрослых», эти сокровища всегда отличаются наличием скрытого или явного иронического нарушения канона, игрового момента, – аутентичные африканские статуэтки с огромными гениталиями здесь соседствуют с курящим Зайцем[48] – коллекционным виниловым зайчиком, держащим в пасти сигарету, изящные крошечные куколки от Lanvin – с желто-черными полосатыми трико от Bernhard Willhelm, а последний выпуск журнала i-D и коллекционное издание «Города грехов» – с винтажными платьями фасона baby-doll. Посещение концепт-стора такого рода оказывается для «новых взрослых» не только методом построения собственной идентичности путем выбора созвучных вещей, но и игрой в эту идентичность, более полным погружением в соответствующий сегмент материальной культуры. Moooi и Marimekko, возможно, оказываются для «новых взрослых» пространством самолегитимации, где они чувствуют себя дома, среди своих, в месте, предназначенном специально для них. Сам дизайн этих магазинов, выполненный в эстетике «взрослого наива», делает их своего рода игровой комнатой для тех, кому за двадцать пять, что немедленно повышает шаткую лояльность покупателей до довольно значительного уровня.

Важно заметить, что слово «дизайн» стало ключевым в маркетинговом языке общения производителей с «новыми взрослыми». Design-conscious («внимательный к дизайну»), design-store («магазин дизайна»), authentic design («аутентичный дизайн»), designer toys («дизайнерские игрушки») – в каждом из этих выражений слово «дизайн» имеет иной смысл, но общее пространство этих смыслов вполне поддается обозрению: «дизайн» используется, чтобы подчеркнуть значимость не только прагматического, но и творческого (читай – «игрового») усилия, направленного на создание предлагаемого товара или концепта. Те, кто создает вещи для «новых взрослых», пользуется словами «дизайн» и «дизайнерский», чтобы попытаться сыграть одновременно на всех трех конфликтах, свойственных этой целевой аудитории и описанных выше: «дизайн» означает инновацию даже тогда, когда речь идет о давно знакомой вещи; «дизайн» подразумевает элемент эмоционального, творческого начала даже там, где речь идет о сугубо прикладном объекте; наконец, «дизайн» означает присутствие некоторого игрового элемента, даже если речь идет о совершенно серьезных материях. В этом смысле маркетинговые стратегии, направленные на целевую аудиторию «новых взрослых», – типичные «дизайнерские стратегии»: изобретение инновационной оболочки для продажи прежних товаров, постоянная работа по провоцированию эмоций у одной из самых скептически настроенных групп населения и игра в восторженное творчество там, где на самом деле речь идет о просчитывании ходов, ведущих к большим деньгам.

«Новая зрелость» в контексте моды

Кажется, готовность «новых взрослых» к игре и, в частности, к постмодернистскому обыгрыванию канона нигде не проявляется с такой ясностью и в таком разнообразии аспектов, как в моде. С учетом верности этой поколенческой группы уже упоминавшимся ценностям консьюмеризма, можно, пожалуй, говорить о том, что моде как культурному институту и модной индустрии как институту рыночному не просто не понадобилось кардинально меняться (как это произошло, когда речь шла об их родителях) – благодаря «новым взрослым» эти институты обрели принципиально новые аспекты бытования.

Одна из важнейших черт саморепрезентации «нового взрослого», крайне способствующая удачному союзу «новых взрослых» и модной индустрии, заключается в полном безразличии первых к практике эпатажа. Облик «новых взрослых» может визуально весьма сильно отличаться от облика их сверстников, принадлежащих другим сегментам поколения, – в первую очередь за счет интеграции в повседневный костюм элементов подростковой одежды и аксессуаров, традиционно более броских, чем «взрослая» одежда. Однако при этом «новые взрослые» не являются сознательными революционерами моды (какими были хиппи, модсы, панки…), не чувствуют себя таковыми и не ведут себя, как таковые (что лишний раз подчеркивает различие между эстетикой «взрослого наива» и подлинной подростковой модой). Как любые настоящие буржуа, «новые взрослые» считают свой образ жизни безусловной нормой и не испытывают потребности в борьбе за него (а эта борьба является необходимой составляющей для модных революций). Они носят футболки с собачками-растяпами, которые поют детскую песенку, если нажать им на выпуклый нос-кнопку, просто потому, что им нравится эта футболка, эта собачка и эта песенка.

Ирония и самоирония, о которых подробно говорилось выше в другом контексте, является, по-видимому, ключом к пониманию того влияния, которое феномен «новых взрослых» произвел на моду. И не просто ирония, а уже упоминавшаяся «инверсированная» ирония: не когда в серьезный костюм вносится комический элемент, а когда, напротив, костюм в стиле «зрелого наива» конструируется так, чтобы подчеркнуть элемент зрелости. Если считать, что ирония – это противопоставление скрытого смысла явному, то здесь мы наблюдаем, как скрытое и явное в костюмном высказывании меняются местами. Если прежде ироническое высказывание звучало, как «О да, я очень, очень серьезен, как же, как же…» (серьезность – явный смысл, игра – скрытый смысл), то новое звучит как: «О, да я совсем дитя, я наивный-наивный!» (игра – явный смысл, зрелость – скрытый смысл, что возвращает нас к уже рассматривавшейся важной установке эстетики «взрослого наива»: зрелый контент, наивное содержание). Наверное, лучше всего этот тренд можно проиллюстрировать коллекцией «осень – зима 2007/08», сделанной Анной Молинари для марки Blugirl: черно-красно-розовая гамма (не обошлось без влияния подростковой эстетики «эмо»), кукольный силуэт с короткой пышной юбочкой, яркие чулки, крупный горох и горизонтальные черно-красные полосы создавали бы впечатление просто игрового костюма, если бы каждый образ не венчался пышным атласным цветком – на кепке или непосредственно в волосах, – точь-в-точь таким, которым с 1930‑х годов принято оформлять элегантные дамские шляпки. Другой пример – костюм от Emporio Armani (зима – лето 2007/08), в котором силуэт baby-doll достигается за счет пиджака, застегнутого под грудью и расширяющегося к талии, и короткой пышной юбки, выполненных, однако, из плотной серой шерсти и во всем остальном следующих канону делового костюма. Дополняется облик колготами, которые казались бы школьными гольфами на широкой резинке, если бы одна полоска на фронтоне этих гольфов не уходила вверх, изображая подвязку. Прежде к таким коллекциям или костюмам применяли термин «хулиганский». Однако «новые взрослые», как уже говорилось, воспринимают свой стиль в качестве не требующей оправдания нормы, и слово «хулиганский» в этом контексте давно пропало из модного лексикона.

В плане fashion-иронии дела хорошо обстоят и у представителей российских модных марок, в диапазоне от Дениса Симачева до Маши Цигаль (часто упоминающейся в качестве модного флагмана «новых взрослых» и действительно доведшей «взрослый наив» до удивительных стилистических высот) и от Елены Островской до Алены Ахмадуллиной. Причина – в удивительной поколенческой гомогенности российской моды: в силу исторических причин, огромный пласт наших ведущих дизайнеров сам принадлежит к поколению «новых взрослых».

Однако не следует полагать, что «взрослый наив» в моде распространяется только на конкретные коллекции или частные костюмные решения. За последний год этот стиль стал, по всей видимости, одним из особо значимых в мире моды как таковом; «детская тема» витает в воздухе и обнаруживает себя в самых неожиданных местах. Пока дизайнеры демонстрируют, каким образом исходный «наивный материал» становится опорой для «взрослого наива», модные журналы формируют дискурс этого стиля посредством составления и оформления своих материалов. Бернард Вильгельм признается в интервью Hint Fashion Magazine, что иногда вдохновляется «оригинальными детскими рисунками»[49], модели Гальяно выходят на подиум, нарумяненные, как куклы, и с нарумяненными куклами в руках (осень – зима 2007/08), Дольче и Габбана объясняют корреспонденту Harper’s Bazaar, что опорной точкой для коллекции весна – лето 2007 послужило аниме, а Денис Симачев выпускает золотые подвески с персонажами «Ну, погоди!». В то же время ежегодное приложение, посвященное часам и драгоценностям, российский Officiel в 2007 году оформил в стиле комиксов. Vogue в апреле того же года опубликовал съемку «Модная Москва», являющуюся воплощением «взрослого наива» (огромные банты, дурашливые позы, розовые очки с оправами-звездочками и шапки с заячьими ушами)[50]. Vogue же тремя месяцами позже поставил в номер материал «кукольный домик», где модели изображены в виде бумажных кукол, а к нарядам пририсованы клапанчики; в том же июльском номере – материал «кукольный театр» (платья фасона babydoll, сопровождающиеся комментарием: «…стать той девочкой, что любила играть в куклы и знала – ничего невозможного нет»); в том же (!) номере – материал, озаглавленный «Нежный возраст»: «…все почти как в детстве, только теперь не надо просить маму завязать бантик. Дизайнеры сделали все за нас»[51]. В марте 2008 года Harper’s Bazaar делает съемку байера (не дизайнера!) Наташи Гольденберг – не только в розовой юбке с оборочками и высоких гольфах, но и в интерьере американского дайнера: на столе два молочных коктейля, сама Наташа ест молочный коктейль ложкой прямо из шейкера. Там же – съемка «Игрушки», воплощение «взрослого наива», вплоть до цветных помпонов на сандалиях, волос, собранных в два хвостика, брелоков-клоунов и исключительной серьезности лица модели[52]. При желании можно довести число примеров до нескольких сотен. Если учитывать, что большинство материалов модного журнала составляется так, чтобы обобщать те или иные предметы одежды или аксессуары в подборки, иллюстрирующие тот или иной тренд, и что одно и то же платье в разных журналах одного месяца может попасть в разные подборки (скажем, «наивное» платье в полосочку может найти себе место и в материале «Детская площадка», и в материале «Друзья в полосочку»), то можно говорить о появлении определенной модной оптики, «заточенной» на «взрослый наив» и выделяющей его в виде сильнейшей стилевой тенденции, заодно двигая эту тенденцию в массы.

Эта оптика, естественно, приобретается не только глянцевыми журналами: сами дизайнеры, безусловно, считывают тренд и, по мере его расширения, идут ему навстречу. По всей видимости, справедливо считать, что есть марки, сознательно создающие некоторые предметы, серии или субколлекции в расчете на «новых взрослых», в то время как другие их коллеги просто впитывают тренд как он есть, позволяя ему если не доминировать в коллекциях, то, по крайней мере, просачиваться на подиум одной-двумя вещами. К произведениям охотников за «новыми взрослыми» можно, скорее всего, причислить белые чемоданы с проступающим на крышке рельефом человеческих ребер, созданные Александром Маккуином для Samsonite Black Label; серии часов Chopard Happy (Happy Sport, HappyHearts, Happy Beach и так далее) с мультяшными рыбками и сердечками; серии драгоценностей Dior Diorette, Charms de Dior и Dior Fiancee du Vampire – эмалированные цветы и бриллиантовые черепа, подвесочки в виде стульчиков, цветочков и коробочек. К примерам просачивания тренда в коллекции другой направленности – красное «детское» платье в горошек от Christian Lacroix (весна – лето 2007), свитер с пингвином от Chanel (осень – зима 2007/08), яркую пластиковую бижутерию от Karl Lagerfeld (весна – лето 2008).

Идеальным примером марки, целенаправленно работающей на «новых взрослых» в секторе роскоши, можно считать Aaron Bacha. Марка производит подвески из золота, платины и бриллиантов в совершенно мультяшной эстетике. Знаменитые «детские туфельки», улыбающихся пчелок, дурацких мишек, божьих коровок влюбленные в марку «новые взрослые» подвешивают по пять-десять штук на золотые и платиновые браслеты-цепочки. В 1970‑х годах девочки-подростки носили такие браслетики в школу; новый брелок-подвеска стоил от 50 центов до двух долларов (чистое серебро). Цена брелоков от Bacha начинается с 1600 долларов. Эта марка, в некотором смысле, может рассматриваться как идеальный study case грамотной работы с «новыми взрослыми». Во-первых, принцип «игровая форма – серьезный контент» невозможно выразить лучше, чем создав глазастую и щекастую лягушечку в диснеевском стиле ценой 7750 долларов (золото, черные и белые бриллианты). Во-вторых, Aaron Bacha учитывает совершенно специфическое понимание роскоши у «новых взрослых»: роскошь – это постоянная новизна, а количество брелоков, надетых на один браслет, может быть буквально неограниченным; таким образом, «новому взрослому» всегда есть чем порадовать себя или ближнего: став покупателем Aaron Bacha однажды, он остается им всегда. Наконец, именно Aaron Bacha прекрасно разрешает три уже упоминавшихся консьюмерских конфликта, существующих у «новых взрослых»: «стремление к инновациям vs ностальгия по прошлому» разрешается путем представления детских и сказочных персонажей в качестве ультрамодного аксессуара; конфликт «эмоциональность vs прагматичность» – созданием сентиментального продукта, служащего отличным финансовым вложением; «игра vs серьезность» – вспомним лягушечку из черных бриллиантов.

Тренд, соответствующий интересам и стилю жизни «новых взрослых», как это бывает всегда, возник гораздо раньше, чем был отрефлексирован модной индустрией и пущен в широкую эксплуатацию. Однако в последнее время можно наблюдать открытые дизайнерские «высказывания» – посредством костюмов, аксессуаров, коллекций, показов – о том, что преобразившаяся концепция зрелости укоренилась и воспринимается модой вполне сознательно. Остроумный и обаятельный показ зимней коллекции 2008 года от российского дизайнера Кати Мосиной, состоявшийся в ходе последней Russian Fashion Week, можно считать именно таким хорошо артикулированным высказыванием. Ее модели демонстрировали маленькие черные платья и длинные вечерние платья, расхаживая по подиуму в шапочках с огромными, мохнатыми ярко-розовыми помпонами; под мышкой у них были то огромные макеты «трудовых книжек» (тоже ярко-розовые, подчеркнуто ненастоящие), которыми модели хвастались публике. Строгие прически French twist и нарочито серьезные очки входили в явный контраст с игривой кокетливостью девушек и с розовыми бантами на их шеях. Где-то в середине показа по подиуму прошла девочка лет десяти – тоже в черном платье от Кати Мосиной и с огромным ярко-розовым карандашом под мышкой. Прошла так, как будто она ничем не отличалась от всех остальных моделей.

Новое время и новое место

В последнее десятилетие мы можем наблюдать два социальных движения, две тенденции, на первый взгляд, кажущихся парадоксальными. Мы стремимся все жестче определить юридическую концепцию «детства» и связанные с ней допущения и ограничения (касающиеся всех сфер жизни ребенка, от питания и просмотра телепередач до образования и сексуальной активности). Но в то же время мы видим, как стремительно размывается подлинная, повседневная граница между разными стадиями жизни – граница, остававшаяся сравнительно четкой (благодаря ряду искусственных усилий) на протяжении крайне короткого, по меркам истории, времени – примерно двух с половиной веков, да и то далеко не во всех классах западного общества. Ребенок опять все больше вовлекается во взрослый мир, тем временем как взрослый все реже до конца расстается с прерогативами собственного детства.

Размывание зрелости и возникновение «новых взрослых» недаром вызывают у социальных наблюдателей целый ряд опасений. Если часть этих опасений, подробно обсуждавшихся нами, носит сугубо невротический характер, то другие тревожные голоса, высказывающиеся по данным вопросам, звучат более чем убедительно. Подлинно сложной проблемой в связи с появлением «новых взрослых» является, например, необходимость пересмотра крайне укорененных структур взаимодействия детей и родителей, причем как в той ситуации, когда «новые взрослые» являются детьми, так и в той, когда они являются родителями.

Первая ситуация – «новые взрослые» как дети своих родителей – уже породила целый ряд серьезных вопросов, на которые рано давать окончательные ответы. Нужно ли что-то делать с тем, что «новые взрослые» не всегда готовы в полной мере брать на себя повседневную заботу о стареющих родителях, – или это результат того, что старость их родителей часто протекает в сравнительно защищенной и обеспеченной обстановке? Нужно ли настаивать на самостоятельном проживании тридцатилетнего сына, вернувшегося из университета в отчий дом, чтобы решить, что он хочет делать дальше, – или мы наблюдаем естественный этап нового бытования нуклеарной семьи? Являются ли новые взрослые, живущие за счет родителей в период смены карьер, своего рода социальными паразитами – или корни этой ситуации лежат в системе воспитания, при которой «новый взрослый» не считает необходимым доказывать себе и родителям свою финансовую состоятельность?

Ситуация, когда «новые взрослые» выступают в качестве родителей (или потенциальных родителей), оказывается еще более сложной. В защиту «новых взрослых» звучат высказывания, касающиеся беспрецедентного уровня понимания и близости между ними и их детьми, снижение страха перед родительством и родительскими обязанностями (вызванное не только определенной экономической стабильностью этого класса, но и тем, что у «новых взрослых» нет ощущения поколенческой пропасти, которая будет разделять их и ребенка), более здоровый подход к воспитанию детей – не как к пугающей пожизненной обязанности, а как к определенному удовольствию. В то же время критики «новых взрослых» напоминают, что последние очень часто вообще не хотят иметь детей или откладывают обзаведение детьми «на потом», нарушая при этом не только социальный, но и генетический цикл; те же критики выступают против «baby projects» – обзаведения детьми, потому что это «прикольно», и против низкого чувства ответственности, которое они подозревают в «новых взрослых» (правда, не приводя примеров).

Роберт Блай в своей весьма значимой книге «Братское общество»[53], являющейся ярким примером критики «новых взрослых», утверждает, что эта категория людей – «безотцовщина, открытая трэш-культуре, поощряющая ранние и поверхностные сексуальные связи, уничтожившая понятие «учтивости» и страдающая от экономической нестабильности». Это высказывание Блая в высшей степени показательно: если отвлечься от предмета разговора и проговорить предложенный перечень про себя, трудно поверить, что речь идет не о «трудных подростках». Собственно, большинство критиков и видит в «новых взрослых» трудных подростков, полностью игнорируя подлинное бытование, ценности, корни и взгляды на будущее этого поколения.

Однако слово «трудный» все-таки оказывается уместным. «Новая зрелость», с ее кажущейся комфортностью, сильным игровым началом, динамичностью и способностью к адаптации, отнюдь не является синонимом «новой легкости бытия». Отказываясь следовать наработанным предыдущими поколениями социальным сценариям, «новые взрослые» вынуждены не только создавать эти сценарии с нуля, но и время от времени доказывать свою состоятельность как «взрослых».

Последняя задача оказывается особо тяжелой, потому что их собеседники в эти моменты оперируют совершенно иной концепцией зрелости, нежели сами «новые взрослые». В той концепции «зрелость» подразумевает семейственность, последовательность карьерного развития, отказ от игры (если это не игра в рамках построения карьеры), определенный метод построения и предъявления идентичности и еще целый ряд установок, зачастую элементарно непригодных для эффективного существования в современном мире. Объективно же мир в данный момент, возможно, предлагает определенной среде принять концепцию зрелости, построенной не на формальных признаках статуса и не на последовательном совершении ожидаемых поступков, но на одном-единственном постулате – постулате о самости индивидуума, той самой самости, с которой каждый из нас рождается и которую теряет, как только начинает следовать принятым взрослым сценариям.

По всей видимости, взрослый сегодня – это человек, способный при необходимости принимать решения, позволяющие ему обеспечивать себе и тем, кто так или иначе от него зависит, удовлетворительное существование в рамках действующей законности.

Все остальное – как получится.

Росагроэкспорта сырка: символика и символы советской эпохи в современном российском брендинге

«Теория моды: одежда, тело, культура». 2007. № 3

В России лучше нет пока

Росагроэкспорта сырка!

Рекламный лозунг, созданный победителем народного конкурса стихотворений о сырках марки «Росагроэкспорт»

Декабрьский номер российского Vogue[1] отдал раздел «Вещь» под материал, озаглавленный «Советская»[2]. В нем коротко анонсировалась новая коллекция хорошо известного дизайнерского дуэта Nina Donis (Нина Неретина и Донис Пупис). «Дизайнерский дуэт Nina Donis посвятил осенне-зимнюю коллекцию самым ярким эпизодам своего детства – Новому году, праздничным украшениям и гордости всего Советского Союза: фигуристам», – сообщает редакционная врезка, сопровождаемая домашним портретом маленькой девочки под елкой, коллажем из фотографий с выступлений советских фигуристов, изображением алой конфетной коробки с надписью «Красный октябрь» и бантом из золотой тесьмы, ставшей одним из отличительных знаков коллекции. Не следует полагать, что платья самой коллекции (представленные тут же) хоть сколько-нибудь напоминают костюмы советских фигуристов, – если бы не рассказ авторов об источниках их вдохновения, провести аналогию вряд ли было бы возможно.

Описанный сюжет, все его детали – публикация в Vogue, конкретные элементы «советского», выбранные дизайнерами (далеко не впервые обращающимися к данной теме) в качестве источников вдохновения, намеренная безыскусность заголовка, присутствующее в изложении слово «детство», удаленность конечного продукта от заявленных «советских» прототипов – все это вкупе является превосходной иллюстрацией к тому, как, в каких формах и на каких правах и – наиболее интересный аспект – по каким причинам «советское» бытует в сегодняшней массовой эстетике, в визуальной реальности постсоветской России и в первую очередь в современном российском брендинге. Эта иллюстрация демонстрирует нам, какими узами связаны (или не связаны) в данном случае эстетика и идеология; она показывает нам наличие поколенческого фактора; она говорит об очень интересной селективности в восприятии эпохи и ее атрибутов; она демонстрирует, какой эфемерной может быть связь между «символами» и «символикой» (заметим, что в этой «советской» коллекции именно официальная советская символика совершенно не присутствует); наконец, она показывает нам, какое место эти атрибуты прошлого занимают в настоящем и каким образом работают механизмы их восприятия и переосмысления. Фактически эта иллюстрация – одна из сотен возможных иллюстраций такого рода – позволяет заинтересованному зрителю предположить, какие вопросы, очевидно, требуют постановки и попытки анализа, когда речь идет о «советской символике» сегодня.

Публикации последних пяти-шести лет, так или иначе рассматривающие вопрос присутствия так называемой «советской символики» на постсоветском пространстве, в большинстве своем либо склоняются к тому, что эффектом присутствия этой символики неминуемо будет возрождение просоветских настроений и стремление к новой диктатуре, либо – прямо противоположным образом – выражают ликование по поводу верности народа единственно правильным ленинским идеалам (оба полюса хорошо представлены, например, статьями Натальи Ивановой[3] и Игоря Кефели[4]). Обе стороны, безотносительно правоты или неправоты их предположений касательно будущего нации, демонстрируют редкое единодушие в вопросах семиотики: для них означаемое и означающее, символ и соотносимая с этим символом идеология связаны неразрывно и в высшей степени непосредственно. Поэтому большинство бесед и споров, касающихся вопроса об употреблении советской символики в рекламе, брендинге, методах продвижения товаров (в самых различных сферах – от высокой моды до повседневной гастрономии), подходит к феномену как к цельному явлению, интересуясь больше его воображаемыми или подлинными последствиями, чем его механизмами. Другой проблемой подобного рассмотрения вопроса о «советской символике» является отсутствие дифференциации не только в рассмотрении самого феномена, но и в рассмотрении демографических его аспектов: чаще всего речь идет о некоей неведомой силе, рисующей серпы и молоты на футболках, и некоторых же абстрактных людях, покупающих эти футболки по наивному неразумению связанной с этой символикой опасности. Между тем могла бы оказаться интересной попытка подойти к задаче с противоположной стороны и попытаться рассмотреть вопросы, связанные непосредственно с механизмами воздействия «советского» брендинга и с причинами, по которым этот брендинг оказывается популярным и эффективным (или, в ряде случаев, напротив, неэффективным). Возможно, такая попытка заодно косвенно способствовала бы и поискам ответа на вопрос о влиянии «возрождения советской символики» на настоящее и будущее общественного сознания в стране, раз уж эти вопросы видятся нам тесно связанными.

«В России лучше нет пока Росагроэкспорта сырка»: структура «советского ретро»

Если полагать «советской символикой» все, что так или иначе напоминает о Советском Союзе и о существовании в период оного, то к «советской символике» необходимо будет отнести и вытянутые на коленях треники, и обледеневшие каникулярные очереди к Мавзолею. Однако при ближайшем рассмотрении выясняется, что символы, приемы, манера речи, цитаты и интонации, используемые в сегодняшней России для продвижения брендов путем создания «советского колорита», представляют собой вполне небольшое и, при желании, довольно хорошо очерчиваемое множество. Это множество, равно как и стиль, создаваемый из его элементов, было бы, по всей видимости, вполне уместно назвать «советским ретро».

Слово «ретро» априорно означает некоторую временну́ю и смысловую дистанцированность от предмета, символическую подмену, смысловую игру по строго определенным правилам, в основе которых лежит принцип специфической селекции символов и фактов.

Эта селекция подразумевает в первую очередь позитивизацию символов, уплощение их смыслов и, таким образом, уплощение понимания самой эпохи, к которой эти символы относятся: так китчевый культ Наполеона в сегодняшней Франции мало соотносится с подлинными настроениями, царившими среди французов в период непосредственной деятельности их многоликого соотечественника.

Вторым принципом селекции в ходе превращения исторической эпохи в собственное «ретро» является интуитивный, но при этом поразительно аккуратный отсев «лишних» символов и присвоение символов нужных: статья в туристическом журнале, посвященная Вене и озаглавленная «Кайзер, Моцарт, штрудель!»[5], иллюстрирует этот принцип с восхитительной ясностью (положим, штрудель можно считать не совсем «ретро»; но, говорят, и он уже не тот…).

Эти два механизма «ретроизации» – механизм упрощения и механизм селекции символов (о третьем механизме речь пойдет позже) – выполняют очень важную социальную работу: они делают сложнейшую, неоднозначную, спорную материю подлинной исторической эпохи доступной широкому восприятию. Не пониманию, не осмыслению, но именно восприятию – пусть неполному и искаженному, но такому, которым человек, далекий от исторической науки, может оперировать, когда речь заходит о рассматриваемой эпохе; такому восприятию, которое позволяет ему самому строить в случае необходимости некоторые предположения об этой эпохе. «Ретро» – не изложение подлинной истории и даже не ее упрощенный курс, это принципиально иная материя: история, прошедшая сквозь машину кэмпа, чтобы стать доступной для массового восприятия, не готового оперировать комплексными системами. «Ретро» необходимо потому, что массовое сознание, подобно сознанию пятилетнего ребенка (то есть инфантильное, видимо, по своей сути), требует однозначности и простоты в представлениях о прошлом, – в противном случае прошлое вызывает тревогу, беспокойство, стресс, в крайних случаях – «общественный невроз» и «общественную панику». «Ретро» – механизм, позволяющий делать прошлое доступным восприятию, создавать его позитивную картину, снимать тревогу, делать самоощущение человека относительно прошлого – прошлого семьи, страны, народа, мира – стабильным и выносимым.

Набирающее сегодня обороты, кристаллизующееся и обретающее все большую популярность «советское ретро» решает эту болезненную задачу соотнесения страны и ее обитателей со своим прошлым, причем с прошлым предельно близким и – в буквальном, а не метафорическом смысле слова – совершенно свежим в памяти тех, кто его проживал. Это сложнейшая задача – и в силу острой необходимости ее решения, и в силу возникающих на пути к этому решению очевидных препятствий.

Поэтому кажущаяся стихийной и хаотической селекция символов, составляющих сегодняшнее «советское ретро», при ближайшем рассмотрении оказывается виртуозной, сложно сбалансированной системой, игрой, в ходе которой все участники – от копирайтера, сочиняющего «маяковский» слоган для магазина «Электроника на Пресне», до потребителя, обеспечивающего прекрасный уровень продаж желто-серебряно-синему сырку «Росагроэкспорта», – четко соблюдают неписаные правила, а попытка отклонения от этих правил ведет к неудаче конкретной кампании или всего бренда.

«Механизм упрощения», действующий в ходе этой игры, работает наиболее очевидным образом: «советское ретро» представляет советскую эпоху как набор простых, обаятельных принципов и ситуаций. Собственно, слово «простых» здесь является ключевым в обоих смыслах: «советское ретро» представляет советское время временем, когда все было «просто», поддерживая одну из очень популярных ассоциаций с советским временем[6]. Другие важные характеристики, приписываемые советской эпохе «советским ретро», – «яркая», «славная», «героическая», «комфортная». Посмотрим, как эти смыслы, составляющие малый позитивный набор «советского ретро» и образующиеся (или просто выдвигающиеся на первый план) благодаря описанному раньше механизму упрощения, передаются зрителю путем задействования второго механизма «ретроизации» – механизма селекции символов.

Упор на яркость, совершенно необходимый для продвижения любых товаров, достигается в «советском ретро» предельно легко – благодаря присвоению стилистики и/или элементов официальной советской коммуникации или пропаганды. Цветовая гамма советских плакатов, телезаставок, реклам, лозунгов говорит сама за себя: красное, белое, черное и золотое успешно присутствует в «советизированной» рекламе магазинов «Арбат-Престиж» и «Электроника на Пресне», в оформлении гостиницы «Исторический отель Советский» и ресторана «Столичный», вообще служит едва ли не главным опознавательным знаком «советского ретро». Воронежская «Сеть Салонов Сотовой Связи России (СССР)» выбрала логотипом буквы СССР и знак качества на алом фоне; на открытии у дверей салонов стояли юноши с красными флагами, – безусловно, привлекавшими внимание прохожих. Этой же яркостью, визуальной привлекательностью советской официальной символики (а не только игрой с ее смыслами) пользуется, например, дизайнер Катя Бочавар (бренд Much2Much), создавшая коллекцию бижутерии с использованием орденов и наградных знаков советской эпохи – их яркость усиливается стразами, золотыми цепями, броскими и кокетливыми брелоками, выводя декоративность советской фалеристики на новый уровень.

Смысл «славной эпохи», «славного времени» передается обращением к тем элементам советского прошлого, которые считаются безусловными поводами для национальной гордости: тут важнейшую роль играют среди прочих две темы – советский космос и советский спорт, имеющие безусловно положительный смысл. Скажем, тот же бренд Nina Donis, сегодня вдохновляющийся образами советских фигуристов, в 2001 году выпустил коллекцию осень – зима 2001/02, озаглавленную «Юра» и посвященную Юрию Гагарину; МТС продвигала тариф «Первый» при помощи образа первого советского космонавта[7]. Имя Гагарина и само по себе нередко служит популярным брендом: его используют среди прочих поп-группа «ВИА Гагарин» (на возвращение еще недавно презираемой аббревиатуры «ВИА», кстати, тоже стоит обратить внимание), иркутское рекламное агентство «Гагарин», многочисленные клубы и рестораны (фитнес-центр «Гагарин-Клуб» в Петербурге, клуб-ресторан «Гагарин» в Саратове – список может быть долгим). Советский спорт и в первую очередь олимпийский Мишка также используются в качестве триггеров, вызывающих практически безусловную положительную реакцию у большинства россиян: так, в Краснодаре в октябре прошлого года спортивный фестиваль «Кубань Олимпийская», рассчитанный на участие широких масс, прошел под знаком олимпийского Мишки и под лозунгом «Возвращайся!»; майки с изображением культового животного фигурировали в коллекциях Дениса Симачева, дизайнера моды, постоянно работающего с советскими образами; один из московских клубов в 2004–2005 годах распространял рекламные листовки с изображением Мишки и девизом «Улетим!».

Тема «героического» передается в «советском ретро» особенно легко – те, кто не желает искать сложных примеров, всегда обращаются к сглаженным символам и сглаженной символике Великой Отечественной войны. Тут не только есть однозначный позитивный месседж, воспринимаемый широкими массами, – тут еще и присутствует один из наиболее ярких (см. выше), визуально привлекательных символических наборов. Его использование в брендинге тем удобнее, что сегодняшняя официальная риторика и социальная реклама, появляющаяся на улицах городов в преддверии, например, 9 Мая, поддерживает элементы этого «позитивного символического набора» в активной памяти масс. Другой используемый элемент героической эстетики «советского ретро» – оргиастическая красота синхронного движения толпы, драйв марширующих в едином направлении колонн (что прекрасно вписывается в рекламную идею товаров массового потребления). Два несхожих примера: работы дизайнера Ольги Солдатовой, создавшей коллекцию «Марш Энтузиастов», вдохновленную соответствующей песней и мозаиками Дейнеки, – и название ООО «Вперед, товарищи!», специализирующегося на поставках офисных товаров в Санкт-Петербурге.

Если «героическое», «гигантическое» передается в «советском ретро» путем причисления зрителя-покупателя к некоторой единой общности (о чем еще пойдет речь), то тема «комфортного» раскрывается благодаря набору символов с противоположным значением – символов, относившихся к области частной жизни. Скажем, превосходно сделанная реклама сливочного масла «Кремлевское» предъявляла зрителю крепкий (судя по цвету) чай в тонком стакане, вставленном в серебряный подстаканник; ломтик батона с аппетитнейшим слоем масла (покрытого капельками влаги), несколько кружочков лимона, все это – на благородном фоне приглушенного красного цвета (цвета наградных папок или советского паспорта), с Кремлем, маячащим вдалеке. Подразумевающийся ассоциативный ряд здесь, по-видимому, примерно таков: вечер, уют, телевизор, концерт из Колонного зала Дома Союзов, стакан, позвякивающий о подстаканник, хлеб с маслом, чай с лимоном – и выстраивался он превосходно (дополняясь при этом мыслями, что простые люди, работающие в Кремле, тоже вот так нехитро чаевничают после трудового дня – уж очень это большое удовольствие). Другой пример – новейшая (весна – лето 2007) коллекция уже упоминавшегося Дениса Симачева, озаглавленная «Да здравствует курортное лето!», – со всеми атрибутами идеализированного советского пляжного отдыха, включая сложенные из газет головные уборы. Отдельной яркой иллюстрацией принципа «комфортности» в «советском ретро» оказываются многие водочные бренды – они, в противовес другим брендам, использующим соответствующую символику для передачи эффектов «славного» или «героического», предлагают покупателю окунуться в частную жизнь в стиле «советского ретро»: так, впечатляюще простроенный бренд «Зеленая марка» постоянно апеллирует к понятиям дружбы, кухонных разговоров, семейных застолий и пленэров на природе в духе фильма «Три плюс два».

Очень важно обратить внимание, что подавляющее большинство приведенных примеров, как и подавляющее большинство элементов «советского ретро» в целом, не оперируют официальной символикой бывшего СССР – они оперируют его неофициальными символами: элементами, получившими смысловую и эмоциональную нагрузку в результате своего бытования, а не указа свыше. Лобовое применение официальной символики – серпа и молота, например, – зачастую снижает эмоциональную ценность товара, вызывая неоднозначную реакцию или просто дистанцируя потребителя от товара, делая товар именно что слишком официальным, в то время как обращение к коллаборативно выбранным обществом неофициальным символам прошлого, при правильном их использовании, может задевать в душе представителей определенной целевой аудитории сладкую ностальгическую струну. Этот приоритет «символов» по сравнению с «символикой», и тем более с какой бы то ни было систематизированной идеологией, превосходно просматривается, когда брендинг полностью или почти полностью игнорирует историческую конкретику. Так, в Гатчине существует заведение «Будь готов!», позиционирующее себя как ресторан «советской и антисоветской кухни». В его меню «Обед кулака» фигурирует рядом с «Пионерской зарницей» и супом «Антисоветский» – так ребенок бессмысленно ругается матом, лишь бы произносить дорогие его сердцу слова. Ни о какой идеологии здесь, конечно, речь не идет.

Родом из детства: целевая аудитория «советского ретро»

Ассоциации, вызываемые «советским ретро» у некоторых групп населения, могут являться (и, как несложно судить по высказываниям в прессе[8], зачастую являются) крайне негативными. Но сегодня «советское ретро» набирает обороты, приобретая все более успешные формы. Очевидно, что этот факт объясняется наличием некоторой благодарной аудитории, хорошо воспринимающей «советское ретро», понимающей его язык, готовой и способной платить за него деньги, а главное – все сильнее задающей тон в коммерческой жизни страны.

Эту аудиторию среди прочего составляет значительный слой тех жителей России, кто сегодня пребывает в возрасте от двадцати пяти до тридцати пяти – тридцати шести лет. Приведенные возрастные планки обуславливают не только максимальную экономическую активность, высокую покупательную способность, основные (уже сейчас или в ближайшее время) посты в управлении экономикой и политикой страны – эти возрастные рамки обуславливают еще один важнейший фактор: сегодняшним тридцатипятилетним россиянам в 1986 году, то есть «на заре перестройки», было пятнадцать-шестнадцать лет; сегодняшние двадцатипятилетние были в том возрасте, когда память детства уже отчетливо сохраняется. Этот возрастной промежуток, двадцать пять – тридцать шесть, описывает поколение «последних советских детей» – тех, кто в полной мере или хотя бы в перестроечном варианте застал «советское детство». Слоган «Русского радио» «Наша Родина – СССР!» является по отношению к этой аудитории высказыванием еще более точным, чем по отношению к старшему поколению: «последние советские дети» способны, в силу ряда причин, ностальгировать по СССР как по «Родине» с куда меньшей неприязнью, чем те, кто успел побыть в СССР взрослым.

Когда в одном из своих интервью[9] Денис Симачев, звезда «советского ретро» и один из главных его промоутеров в мире моды, говорит: «Мы родом из Союза, мы черпаем оттуда. Это логично, объяснимо и понятно», он, по-видимому, прав, потому что это действительно логичней, объяснимей и понятней для Симачева и его сверстников, чем полное отторжение «совка»: для «последних советских детей» быть «родом из Союза» означает «быть родом из детства», детство и Союз оказываются для них хронологически эквивалентными. Поэтому на восприятие ими Союза во многом распространяются те психологические механизмы, которые распространяются на восприятие собственного детства, – и в первую очередь механизм позитивного коннотирования, позволяющий помнить детство как период защищенности, относительной беззаботности, ярких переживаний и позитивных эмоций, забывая (вытесняя), по возможности, негативный материал. Когда «Союз» и «детство» оказываются эквивалентны, воспоминания о Союзе становятся сродни воспоминаниям о детстве, то есть волей-неволей приобретают важнейшие элементы «ретро», наивно-позитивного, несколько лубочного. Это совершенно не означает невозможности помнить плохое, но речь идет об общем эмоциональном фоне в отношении к периоду времени, и частое обращение к элементам счастливого детства, одновременно являющимся элементами советского быта, у бренд-мейкеров, копирайтеров и дизайнеров подчеркивает это предположение. К примеру, в этом году новогодние витрины нескольких дорогих бутиков в центре Москвы были оформлены в стиле «советского ретро» – с чашками в горошек и советскими игрушками, с советскими интерьерами начала 1980‑х. Учитывая, что последние советские дети являются главной целевой аудиторией этих магазинов, такое дизайнерское решение, очевидно, полностью соотносится со вкусами и желаниями аудитории: сладость Нового года – это сладость детского – то есть советского – Нового года. Другой пример – пресс-релиз ресторана «Чердак 100%» в Сокольниках: «…Москва 80‑х годов, окруженная ореолом юношеской мечты, встретит вас в пивном ресторане „Чердак 100%“. В зале, рассчитанном на 90 человек, атмосфера тихой ностальгии – плейсы в виде заламинированных старых газет „Советский спорт“ и „Правда“, бюсты Ленина на полках, горны, пионерское знамя… На полках и стенах старые и знакомые вещи – лыжи, коньки, будильники, утюги, лампы, транзисторы – все то, что так завораживало в детстве, когда мы тайком от взрослых залезали на чердак». Здесь знак равенства между «советским» и «детским» ставится интуитивно – и эффективно.

Другая возможная причина симпатий «последних советских детей» к «советскому ретро» – тот факт, что, в силу возраста, большинство из них было незнакомо с наиболее отвратительными сторонами советской реальности или наблюдало их в жизни взрослых, от которой ребенок или подросток, захваченные собственной интенсивной динамикой переживаний, легко отстраиваются. Для этого поколения наиболее тяжелые воспоминания о невыносимости быта, страхе перед будущим, отсутствии финансовых возможностей, неблагоустроенности связаны как раз с постсоветскими ранними 1990‑ми – пришедшийся на этот период подростковый возраст или ранняя юность создавали крайне неприятный контраст с относительной стабильностью советского детства, усиливая эффект позитивного коннотирования «советского» и «детского» вперемешку.

Еще один момент, который не следует упускать из виду: принадлежность к числу «последних советских детей» является некоторым (возможно, единственным) фактором общности для этого поколения, очень разобщенного в классовом, финансовом, социальном смыслах. Язык советских символов, символов советского детства – это единственный сохранившийся у них общий язык. При необходимости обратиться к той или иной возрастной группе, не дифференцируя ее по дополнительным признакам, маркетологи нередко использовали символы детства и юности этой группы (будь то хипповские наряды американских старшеклассников или юбки-колокольчики девушек-беби-бумеров). У российских маркетологов, дизайнеров, промоутеров есть особая возможность адресоваться к поколению последних советских детей, благо символика их детства уникальна и прекрасно опознаваема. Этот прием – одновременно с поразительной работой механизмов позитивного коннотирования – иллюстрируется, например, рекламой чипсов «Московский картофель»: этот бренд, существующий с советских времен, в 2006 году провел рекламную кампанию с плакатами, на которых черно-белые фотографии, изображающие студентов «на картошке» и маркированные «Иссык-Куль, 1981» или «Западная Двина – 86», располагались под лозунгом «Вспомни, как все начиналось». Очевидно, те, кто школьником или студентом копал картошку по колхозам в 1986 году, должны были вспомнить не принудительность этих сельскохозяйственных работ и не условия, в которых приходилось жить, а сопровождавший все это времяпрепровождение молодой задор: руководители бренда, насколько мне известно, считают состоявшуюся кампанию вполне успешной.

Хитовая столовая: адаптация символов и смыслов в «советском ретро»

Одним из главных механизмов использования советской символики в моде, построении брендов, дизайне, оформлении интерьеров является склеивание смыслов. Этот механизм, вообще периодически задействуемый при образовании «ретро», прекрасно проглядывается в «советском ретро» за счет необходимости совместить смыслы, никогда не совмещавшиеся ранее, иногда противоречивые. В частности, когда парфюмерная сеть «Арбат-Престиж» выходит с сезонной промоакцией под лозунгом «Октябрьская революция цен!», наблюдатель в первый момент испытывает когнитивный диссонанс: тема парфюмерии кажется удивительно далекой от темы политики, а о наличии у слова «революция» подобной семантической валентности мы вообще забываем, если впереди идет слово «Октябрьская». Не обсуждая вопрос удачности данного слогана (кампания, помимо этого, сопровождалась изображениями красных флагов и крейсера «Аврора»), мы можем заметить, что здесь совершалась попытка совместить условно-позитивную составляющую понятия «октябрьская революция» (уникальность события; значимость события; динамизм происходящего; «всенародность» охвата – что, кстати, вполне рифмуется с тактикой сезонного снижения цен, позволяющей покупать товары из прежде недоступной ценовой категории) с понятием «революция цен» (не в его историческом экономическом смысле – «быстрое повышение цен», а в прямо противоположном – в том, в каком оно стало частью рекламного языка). Это – пример попытки задействовать механизм адаптации символов и смыслов иной эпохи в реалиях эпохи новой – еще один важнейший механизм возникновения «ретро».

«Ретро» привлекательно тогда и только тогда, когда не выглядит старьем – то есть не несет на себе пугающие отпечатки проходящего времени, архаики, подлинных забот и бед, свойственных реальной исторической эпохе. Механизм адаптации позволяет сохранить плюсы прошлого – подлинные или вымышленные, отказавшись от его минусов. Первый уровень такой адаптации – уровень эстетический, наиболее поверхностный: элементарная модернизация визуального ряда при сохранении узнаваемости символов прошлого. Работа, проходящая на этом уровне, может быть очень небольшой (скажем, элементарная правка советских шрифтов для их лучшей читаемости) или очень значительной – «советская» коллекция Nina Donis, как уже говорилось, крайне условно соотносится с подлинными костюмами советских фигуристов, а футболки Симачева с текстом «Интернационала» выполнены в привычной сегодняшнему горожанину эстетике, и даже шрифт и расположение текста не имеют никаких отсылок к прошлому. Там же, где символы задействуются напрямую (скажем, в рекламных плакатах «Русского радио» или в оформлении меню ресторана «Чердак»), они обязательно совмещаются с элементами современной эстетики, тем самым сигнализируя зрителю: это только игра, и ведется она не по правилам тех времен, а по сегодняшним правилам – поданный вам сырок «Дружба» будет мягким и свежим, а в манной каше с цукатами и изюмом цукаты будут присутствовать в соответствии с нормативами мирного времени.

Второй, более сложный уровень адаптации, необходимой для эффективного функционирования «ретро», – уровень адаптации смыслов. Символ, как уже говорилось, должен терять негативные составляющие смысла, позитивные же составляющие должны гипертрофироваться (об этом еще пойдет речь). «Советское ретро» совершает эту адаптацию путем буквализации смыслов, присвоения советским символам исходных значений, в реальности дискредитированных. Когда в меню одного из ресторанов советской кухни строчка «Советское шампанское» комментируется фразой «Советское – значит отличное!», это замыленное, многажды поруганное юмористами выражение должно означать именно то, что написано: это отличное, превосходное шампанское – иначе какой смысл держать его в меню и заказывать к столу? Если в этом примере еще можно заподозрить некоторую иронию составителей меню, то совсем иначе обстоят дела с использованием советского «знака качества» – этот неуклюжий пентакль, зачастую располагавшийся в самом неподходящем месте и портивший собой предмет, используется, опять же, для выполнения своей изначальной утопической задачи: демонстрировать высокое качество этого самого предмета. Именно эта буквализация подразумевается при использовании «знака качества» как части корпоративной символики воронежской торговой сетью «СССР: Сеть Салонов Связи России». Видимо, не будучи твердо уверенными в убедительной силе советского знака качества, сеть уточняет: «Дефицита нет – телефоны есть», наивно и неприкрыто демонстрируя нам необходимость четко провести смысловое разделение «хорошего ретро» и «плохого прошлого».

Тот же «знак качества» (в компании с красными весами на барной стойке) создает колорит в недавно открывшемся на Покровке недорогом кафе «Хитовая столовая»: здесь усилие направлено на то, чтобы совместить идею доступности и дешевизны советской столовой с идеей несоветского качества еды, – фильтровать смыслы предоставляется самим посетителям, и они справляются с этой задачей вполне успешно. Вообще сфера ресторанных услуг превосходно демонстрирует работу механизма смысловой адаптации: советские рестораны были притчей во языцех, и героями этой притчи были хамы-официанты, воры-повара, хамы-швейцары и все, кто так или иначе был причастен к ужасам советского общепита. «Советское ретро» в этой сфере было бы невозможно, если бы не производилась очень жесткая и очень масштабная адаптация составляющих его символов – не только на эстетическом и символическом, но и на третьем, самом значительном, прагматическом уровне – на уровне качества кухни, обслуживания, комфорта.

Однако есть факторы, окупающие все эти усилия (сознательные – со стороны бренд-мейкеров, интуитивные – со стороны целевой аудитории) по адаптации, разделению, переосмыслению символов неприятной, закончившейся двадцать лет назад эпохи. Эти факторы обуславливают, конечно же, в первую очередь наличие запроса или, по крайней мере, позитивного реагирования на «советское ретро». И искать их, видимо, следует в тех аспектах советской действительности, которые не по букве, но по духу – по лубочному, заново преподнесенному духу – так или иначе близки к сегодняшней системе потребительских и бытовых ценностей.

«Порядок был»: плюсы «советского» брендинга

Один из важнейших социальных запросов сегодняшнего дня, на который успешно отвечает «советское ретро», – это запрос на создание цельной и позитивной картины прошлого страны и нации. В период советской власти житель страны должен был селективным образом отказываться от ее прошлого, считать себя обитателем новорожденного мира, наследующего «царской России» лишь в некоторых, тщательно отобранных аспектах, но в целом отвергающего «позорное прошлое». В период постсоветский задача стала еще сложней: позорное царское прошлое надо было немедленно переосмыслить и восстановить, зато последовавший за ним период оказывался «вырванными годами», сплошным унизительным позором, с которым надо было как-то соотнести себя, историю собственной семьи, наконец, минимальные представления о будущем. Это нарушение континуума в представлениях о собственной стране и ее истории (одновременно, кстати, распространяющееся на истории семейные и зачастую переносимое с еще большими муками) по сей день нарушает самоидентификацию, вызывает внутренний конфликт, требующий улаживания, – тем более что подавляющее большинство населения страны лично проживало в Империи Зла и сейчас вынуждено как-то соотносить персональное прошлое, от которого, конечно, невозможно отказаться, с прошлым страны, отказ от которого видится необходимым. «Советское ретро», создавая позитивный лубок по мотивам советской реальности, позволяет не производить этот отказ, сохранить единство в представлении о прошлом страны и о собственной жизни в советский период: вот сколько было хорошего, и, конечно, мы были частью именно этого хорошего, и нам нечего стыдиться – ни на персональном, ни на национальном уровне. Еще более важный момент: «советское ретро» заявляет не только приемлемость прошлого – оно заявляет отсутствие неразрешимого конфликта между прошлым и настоящим, показывает возможность интегрировать позитив отвергнутой эпохи в позитив эпохи нынешней, демонстрирует сходность повседневных ценностей, проливая тем самым бальзам на рану, возникшую в результате ампутации «советского прошлого». Пожалуй, ярчайшим, не требующим комментариев примером сохранения этого исторического континуума может служить вызвавшее дебаты в прессе, но благосклонно принятое населением сохранение мелодии национального гимна; другой, не менее очевидный пример из той же области – не приведшие ни к каким переменам разговоры о необходимости заменить кремлевские звезды двуглавыми орлами. Эти два примера, равно как и другие проявления готовности властей сохранять в обиходе символы советского периода, требуют, безусловно, отдельного анализа, в большей мере политического, нежели культурологического; здесь же стоит подчеркнуть существование этих примеров, чтобы показать, насколько приемлема идея необходимости исторического континуума, лежащая в основе популярности «советского ретро».

Эту непрерывность истории – можно сказать, достойно прожитой истории – на более простом, но и более доступном пониманию масс уровне заявляют коммерческие организации, использующие «советское ретро» в элементах корпоративного стиля. Когда крупный банк заполняет приемную и кабинеты директоров фарфором с изображением пионеров, глядящих на самолеты, и усаживает VIP-посетителей в массивные отреставрированные кресла начала 1980‑х, он проделывает прекрасный психологический трюк: имитирует собственную долговечность и укорененность, символически присваивая себе тот период времени, когда его не существовало и не могло существовать. Модная в начале 1990‑х имперская символика времен царской России была попыткой заявить о верности некоторым условным идеалам и традициям, вполне мифическим для клиента; советская символика – это заявка на наследие конкретной, хронологически недавней эпохи.

Кстати, в этом же примере просматривается еще один важный плюс использования «советского ретро» в брендинге: «советское ретро» очень часто подразумевает, что клиент оказывается в положении «слуг народа», то есть привилегированной части советского населения. Целевая аудитория, хорошо понимающая разницу между ассортиментом районного гастронома и ассортиментом «Березки», фактически получает приглашение в «Березку», в спецраспределитель, в ресторан при Доме отдыха партийного актива. Так, недешевый питерский «Ресторан советской кухни „Столичный“» сообщает потенциальному гостю: «Здесь, в уютных мягких интерьерах, среди улыбчивых официанток и приветливых мэтров запросто можно тряхнуть стариной и съесть старое доброе Пюре с Котлетой – классику, доведенную до совершенства добрым и опытным поваром». Это – не язык советской столовой, это – язык советского элитного сервиса, и посетитель ресторана чувствует, что его превосходно обслуживают в рамках системы, превосходно обслуживающей только очень, очень избранных: ощущение «особенности» клиента, на создание которого многие бренды тратят немало средств и усилий, при использовании «советского ретро» может возникать само собой (так, в меню того же ресторана «Столичный» присутствует страница, озаглавленная «По блату от шеф-повара»). Заметим, что здесь позитивно срабатывает негативная составляющая воспоминаний о советской эпохе; другой пример такого перевернутого негатива – тот же банк, оформленный в стиле «советского ретро», присваивает себе непробиваемость, закрытость, бюрократичность, тяжеловесность соцучреждений – но теперь они направлены на пользу клиента, и клиент чувствует себя в безопасности.

Третьим важнейшим плюсом использования «советского ретро», также построенным на близости ценностей советского быта и быта нынешнего, оказывается исключительная, парадоксальная буржуазность жизни во времена СССР. Государство, одиозно боровшееся с буржуазией, создало внутри себя образ жизни, буржуазнее которого невозможно было придумать. Советский гражданин, будучи лишенным возможности принимать участие хоть в какой-нибудь подлинной политической и общественной активности, живший в мире, где интерес к любым глобальным вопросам был бессмысленным по своей природе, волей-неволей обращал все свое внимание на обустройство быта и семьи. Это обустройство давалось тяжело в силу постоянного дефицита, поисков продуктов, необходимости «записываться» на мебель, ожидания очереди на квартиру – и в результате советский человек, освобожденный от ига буржуазии, испытывал огромный, напряженный интерес ко всему вещному и материальному, ценил его так, как не ценит ни один член современного консьюмеристского общества. Как отвечал герой известного перестроечного фильма об СССР на вопрос: «Почему в этой семье все так радуются обычной туалетной бумаге?» – «Какие у нас удовольствия? Пожрать да посрать», – идеальное изложение буржуазных принципов на их самом простом уровне. Вещь в советском мире имела особый вес, и этот вес заново присваивается ей «советским ретро» – уже описанное масло «Кремлевское» оказывается не просто маслом, но добытым маслом, малом, которое надо ценить постольку, поскольку оно тебе досталось. Говоря другим языком, «советское ретро» сообщает товару особую, интуитивно понятную и эмоционально поддерживаемую добавочную ценность, что всегда предельно важно для продвижения товара на конкурентном рынке. Эта дополнительная ценность усиливается тем фактом, что для советского человека вырванные у окружающего мира удовольствия были особенно сладки: эту сладость успешно эксплуатирует и водка «Зеленая марка», и коллекция Симачева «Да здравствует курортное лето!», и московские бутики, размещающие в витринах инсталляции по мотивам советского Нового года.

Еще один плюс «советского ретро» по сравнению и с другим популярным в России ретростилем – «имперским», и с традиционно распространенным гламуром – возможность сочетания избранности с простотой. Советский шик – это шик для простых людей, шик, в котором посетитель, клиент, покупатель умеют ориентироваться и умеют себя вести – чего не скажешь ни о псевдодворянской эстетике, ни об эстетике гламура: первая рассчитана на замкнутый класс, вторая – на небожителей, те же, кто не принадлежит к этим категориям, могут чувствовать себя допущенными, но не причастными. В то же время «советское ретро» делает шик понятным, простым, доступным. Скажем, три лучших, наиболее роскошных апартамента в «Историческом отеле Советский» называются «Романтика», «Сталин» и «Яръ». С «Романтикой» дело ясно, «Яръ» имеет мало отношения ко всему советскому – но у отеля и близлежащего ресторана «Яръ» общие хозяева; а вот апартамент «Сталин» апеллирует к очень понятной идее: высшая роскошь, высший комфорт, высшая власть – но все это по-простецки, можно есть руками, никакого риска взять не ту вилку не той рукой – словом, сочетание шика с ощущением собственной уместности, со вполне родной и понятной обстановкой.

Еще один важный плюс «советского ретро», используемый при продвижении многих брендов, – топорность в представлении товара, вызывающая чувство искренности и неподдельности, тот эффект, который историк искусства Екатерина Деготь прекрасно назвала «честностью вещи»[10]. Естественное недоверие опытного потребителя к рекламе основано на ощущении, что вещь не выполнит обещаний, данных рекламодателем. Советская же реклама товаров, практически всегда равнодушная к тому, совершится ли сделка на самом деле, не только не лукавила в представлении товара – она еще и не давала никаких особых обещаний. Скажем, продукт питания именовался, визуализировался, в крайнем случае реклама скупо сообщала о том, что крабы «вкусны и нежны», каковой еде и полагается быть, – но о понижении уровня холестерола, уменьшении числа морщин, воссоединении семей и снижении общей смертности речь не шла. «Советское ретро» восстанавливает этот рекламный механизм и напоминает потребителю о времени, когда еда считалась едой, нужной для того, чтобы поесть, и поесть, по возможности, со вкусом. Оформление товара в стиле «советского ретро», безусловно, адаптировано и к сегодняшней коммерческой реальности, и к сегодняшней торговой эстетике, но оно по-прежнему играет на бесхитростности и «честности» вещи: сырки «Росагроэкспорт», конфеты «Мишка на Севере», шоколад «Аленка» и многие другие восстановленные советские бренды успешно живут именно за счет этого механизма – причем важно заметить, что в сфере питания он, по понятным причинам, действует лучше всего. Когда же речь идет не о еде, а о вещах, рассчитанных на длительное пользование, «честность вещи», оформленной в стиле «советского ретро», символизирует ее тяжеловесную основательность в противовес консьюмеристской преходящести: вынужденно долгая жизнь предметов советского быта здесь, опять же, меняет знак и превращается в позитивную составляющую бренда.

Когда же речь идет о продвижении товаров или услуг, требующих некоторой массовости, – например, клубных мероприятий, концертов, вечеринок, – «советское ретро» обращается к другому аспекту советской эстетики: к уже упоминавшемуся гигантизму, масштабному перемещению условных масс, любовь к которому поддерживается у сегодняшнего потребителя, не в последнюю очередь, впечатляющими массовками эпического голливудского кино, эстетизирующего в равной мере шагающие колонны и бегущие толпы.

Здесь мы снова видим, что воздействие «советского ретро» построено не только и не столько на ностальгии по советскому прошлому, сколько на его неожиданной непротиворечивости настоящему. Можно долго и серьезно обсуждать идеологическую противоречивость и непротиворечивость двух систем, вопросы политического наследования, его плюсов и опасностей, вопросы того, как рассматривать и как преподавать советскую историю, какие акценты расставлять при освещении тех или иных ее фактов. Эти обсуждения ведутся сегодня на самых разных уровнях, и ситуация, насколько может судить невовлеченный наблюдатель, далека не просто от консенсуса (который, надо полагать, нежелателен и невозможен), но даже от расслоения на конечное число хорошо сформулированных течений. Но пока вопрос об осмыслении советского прошлого рассматривается политиками, историками, социологами и другими профильными специалистами из «большого мира» (по определению Ильфа и Петрова[11]), «советское ретро» потихоньку проделывает соответствующую работу в «малом мире», где наряду с J’Adore de Dior успешно существуют духи «Красная Москва», «Трюфель де Люкс» от Lindt соседствует с шоколадом «Аленка», а Tiffany Café делит целевую аудиторию с рестораном «Столичный». Люди, далекие от политических споров (то есть практически все население страны), ищут возможность видеть прошлое – свое, семьи, нации – цельным, понятным и – хотя бы – неплохим, не отталкивающим. «Советское ретро», создаваемое коллаборативным усилием масс, выбирает из этого прошлого наиболее приятные элементы, адаптирует их к сегодняшней реальности и сегодняшним запросам и использует неожиданную близость многих повседневных ценностей советской эпохи к повседневным ценностям настоящего для создания эффекта успокаивающей цельности прошлого, его прозрачности и понятности, его привлекательности и позитивности. Для того чтобы лучше понять, как происходит это массовое переосмысление прошлого, следует, по видимости, продвигаться в направлении детального рассмотрения механизмов, действующих в различных областях культуры, – в частности, важнейшая работа в этом направлении проделывается в последние годы российскими художниками; отдельных исследований требует происходящее в области литературы, их же заслуживает ситуация с «советским» в российской моде последних десяти, а то и более, лет. Пока же, очевидно, можно говорить о том, что удаление от исторической эпохи позволяет историкам видеть картину во всей ее сложности и неоднозначности, а не-историкам – представлять себе ту же картину в плоской, легко воспринимаемой простоте. Каковы бы ни были споры о влиянии повсеместно наблюдаемой советской символики на умы масс, мы должны честно сказать себе, что младшее поколение тех, кто застал СССР, – то есть поколение, которое в ближайшие годы будет определять облик страны уже не на уровне рекламного креатива, – всегда будет относиться к советской эпохе с элементами позитивной ностальгии, и ностальгия эта по мере удаления от совпавшего с ней детства будет только усиливаться. Газетные шапочки, чай в подстаканниках, котлета с пюре, квас из бочек, роскошь Колонного зала Дома Союзов, курортное лето, СССР (наша Родина).

Адрес издательства: 123104, Москва, Тверской бульвар, 13, стр. 1 тел./факс: (495) 229-91-03 e-mail: real@nlobooks.ru сайт: nlobooks.ru Присоединяйтесь к нам в социальных сетях: Телеграм VK Яндекс.Дзен Youtube

Примечания

1

См. также на эту тему: Oushakine S. In the State of Post-Soviet Aphasia: Symbolic Development in Contemporary Russia // Europe-Asia Studies. 2000. Vol. 52. № 6. P. 991–1016.

2

Это показывают и мои более поздние занятия данной темой. – Л. Г.

3

См.: Исламшина T.Г. с соавт. Молодежные субкультуры. Казань: КГТУ, 1997; Молодежные движения и субкультуры Санкт-Петербурга: социологический и антропологический анализ / Под ред. В. Костюшева. СПб.: Норма, 1999; Омельченко Е. Молодежные культуры и субкультуры. М.: Институт социологии РАН, 2000.

4

Подробно о «gay leather culture» см., например: The Gay World’s Leather Fringe // Time. 1980. March 24. P. 74–75; Graham M. Identity, place, and erotic community with-in gay leather culture in Stockholm // Journal of homosexuality. 1998. № 35 (3–4). P. 163–183.

5

См.: Cox C. I Do: 100 Years of Wedding Fashion // Watson-Guptill Publications. 2002. February; Vollmer J. Dressed to Celebrate: Evening Wear in the Twentieth Century. Houston: Museum of Fine Arts, 1988.

6

Широкие в бедрах, зауженные книзу джинсы турецкого производства с вышитыми на заднем кармане египетской пирамидой и верблюдом.

7

Подробнее о бытовании советского белья и жизненном цикле вещей в целом см., например: Гурова О. Продолжительность жизни вещей в советском обществе: заметки по социологии нижнего белья // Неприкосновенный запас. 2004. № 2 (34).

8

Подробнее о схемах распределения см.: Осокина Е. А. За фасадом «сталинского изобилия»: Распределение и рынок в снабжении населения в годы индустриализации. 1927–1941. М.: Новое литературное обозрение, 2022; Скляревский Е. Эстетика распределения товаров // Информационный бум. 2005. № 67.

9

Я сознательно пользуюсь этой калькой с английского, а не употребляю слова «рукоделие»: в современном русском языке «рукоделие» устойчиво ассоциируется с проведением досуга, в СССР же это занятие было не добровольным, а вынужденным и к хобби (в привычном понимании этого слова) зачастую отнесено быть не может. См. также далее об изменении функций макраме и вязания. Подробно о переделках вещей в советском быту см.: Орлова Г. Апология странной вещи: «маленькие хитрости» советского человека // Неприкосновенный запас. 2004. № 2 (34); Герасимова Е., Чуйкина С. Общество ремонта // Неприкосновенный запас. 2004. № 2 (34).

10

Чудаков А. Ложится мгла на старые ступени. М.: ОЛМА-Пресс, 2001.

11

См. о распространенности этого обычая: Демиденко Ю. Краткая история чулок // Теория моды: одежда, тело, культура. 2006–2007. № 2. С. 270.

12

О крушении привычных жизненных сценариев в постсоветский период см., например: Кукулин И. От перестроечного карнавала к новой акционности // Новое литературное обозрение. 2001. № 51.

13

См. также: Романов П., Суворова М. «Чистая фарца»: социальный опыт взаимодействия советского государства и спекулянтов // Неформальная экономика в постсоветском пространстве: проблемы исследования и регулирования / Под ред. И. Олимпиевой и О. Паченкова. СПб.: ЦНСИ, 2003. С. 148–164.

14

Некоторые сведения об отношении потребителей к советскому белью см. также: История нижнего белья: ближе к телу. Беседа Вирджини Куллудон с культурологом Екатериной Деготь об организованной Е. Деготь и Ю. Демиденко выставке по истории советского нижнего белья. 1 апреля 2001 года.

15

Подробнее о магазинах «Березка» см. в книге: Иванова А. Магазины «Березка»: парадоксы потребления в позднем СССР. М., 2024.

16

См., например: Журавлев С., Гронов Ю. Власть моды и советская власть: История противостояния // Историк и художник. 2006. № 1 (7); Рот-Ай К. Кто на пьедестале, а кто в толпе? Стиляги и идея советской «молодежной культуры» в эпоху «оттепели» // Неприкосновенный запас. 2004. № 4 (36); Edele M. Strange Young Men in Stalin’s Moscow: The Birth and Life of the Stiliagi, 1945–1953 // Jahrbucher fur Geschichte Osteuropas. 2002. № 50. S. 37–61.

17

Причем такая форма или некоторые ее элементы, например галстуки, могут являться предметами гордости учеников.

18

Возможность этих вольностей была одним из «паролей» для педагогов-либералов и просто либералов в высказываниях о школе в советское время. В повести Бориса Васильева «Завтра была война», написанной в конце 1970‑х про конец 1930‑х, директор школы – по советским представлениям, либерал, – приняв должность, сразу же дает указание: «…у нас девочки растут, а зеркало – одно на всю школу, да и то в учительской. Завтра же во всех девчоночьих уборных повесить хорошие зеркала. Слышишь, Михеич? Купить и повесить.

– Кокоток растить будем? – ядовито улыбнулась Валентина Андроновна (завуч. – Л. Г.).

– Не кокоток, а женщин. Впрочем, вы не знаете, что это такое.

Валентина Андроновна проглотила обиду, но письмо все же написала. Куда следует. Но там на это письмо не обратили никакого внимания, то ли приглядывались к новому директору, то ли у этого директора были защитники посильнее. <…> …Зеркала повесили, чем и привели девочек в состояние постоянно действующего ажиотажа» (цит. по изд.: Васильев Б. Завтра была война. Екатеринбург: У-Фактория, 2004).

19

Steele V. Fifty Years of Fashion: New Look to Now. L. New Haven: Yale University Press, 2000.

20

Rogers E. Diffusion of Innovations. 5th ed. N. Y.: Free Press, 2003.

21

Студия Paramount Pictures.

22

Производство Lynch/Frost Productions.

1

Здесь и далее в цитатах сохранены авторские орфография и пунктуация.

2

Здесь и далее: деятельность компании Meta Platforms Inc. по реализации продуктов – социальных сетей Facebook и Instagram запрещена на территории Российской Федерации Тверским районным судом 22 марта 2022 года по основаниям осуществления экстремистской деятельности. (Прим. ред.)

3

См. проект личных историй PostPost.Media.

4

Горалик Л. Антресоли памяти: воспоминания о костюме 1990 года // Новое литературное обозрение. 2007. № 2.

5

Вайнштейн О. «Мое любимое платье»: портниха как герой в советской России // Теория моды: одежда, тело, культура. 2007. № 3.

6

Тихомирова А. Позднесоветский «апсайклинг»: поколенческая преемственность в женских практиках перешива одежды в брежневском СССР // Теория моды: одежда, тело, культура. 2015. № 37.

7

Орлова Г. Апология странной вещи: «маленькие хитрости» советского человека // Неприкосновенный запас. 2004. № 2.

8

Тихомирова А. Позднесоветский «апсайклинг»: поколенческая преемственность в женских практиках перешива одежды в брежневском СССР // Теория моды: одежда, тело, культура. 2015. № 37.

9

Бартлетт Дж. FashionEast: призрак, бродивший по Восточной Европе. М.: Новое литературное обозрение, 2011.

10

Вайнштейн О. «Мое любимое платье»: портниха как герой в советской России // Теория моды: одежда, тело, культура. 2007. № 3.

11

Горалик Л. Антресоли памяти: воспоминания о костюме 1990 года // Новое литературное обозрение. 2007. № 2.

12

Тихомирова А. Позднесоветский «апсайклинг»: поколенческая преемственность в женских практиках перешива одежды в брежневском СССР // Теория моды: одежда, тело, культура. 2015. № 37.

13

Герасимова Е., Чуйкина С. Общество ремонта // Неприкосновенный запас. 2004. № 2.

14

Golubev A., Smolyak O. Making selves through making things: Soviet do-it-yourself culture and practices of late Soviet subjectivation // L’expérience soviétique à son apogée – Culture et société des années Brežnev. 2013. Vol. II. № 54 (3–4).

15

Деготь Е. От товара к товарищу: К эстетике нерыночного предмета // Логос. 2000. № 5/6.

16

Орлова Г. Апология странной вещи: «маленькие хитрости» советского человека // Неприкосновенный запас. 2004. № 2; Гурова О. Продолжительность жизни вещей в советском обществе: заметки по социологии нижнего белья // Неприкосновенный запас. 2004. № 2 (34); Golubev A., Smolyak O. Making selves through making things: Soviet do-it-yourself culture and practices of late Soviet subjectivation // L’expérience soviétique à son apogée – Culture et société des années Brežnev. 2013. Vol. II. № 54 (3–4).

17

Тихомирова А. Позднесоветский «апсайклинг»: поколенческая преемственность в женских практиках перешива одежды в брежневском СССР // Теория моды: одежда, тело, культура. 2015. № 37.

18

Там же; Веселова И. Тряпичная парадигма, или «В рипках родились, в рипках жили, в рипках и помрем» // Антропологический форум. 2005. № 2.

19

Тихомирова А. Позднесоветский «апсайклинг».

20

Тихомирова А. Позднесоветский «апсайклинг»; Орлова Г. Апология странной вещи: «маленькие хитрости» советского человека.

21

Веселова И. Тряпичная парадигма, или «В рипках родились, в рипках жили, в рипках и помрем».

22

Гурова О. Продолжительность жизни вещей в советском обществе: заметки по социологии нижнего белья // Неприкосновенный запас. 2004. № 2 (34).

23

Веселова И. Тряпичная парадигма, или «В рипках родились, в рипках жили, в рипках и помрем».

24

Бартлетт Дж. FashionEast. Призрак, бродивший по Восточной Европе. М.: Новое литературное обозрение, 2011.

25

Герасимова Е., Чуйкина С. Общество ремонта // Неприкосновенный запас. 2004. № 2.

26

Горалик Л. Антресоли памяти: воспоминания о костюме 1990 года // Новое литературное обозрение. 2007. № 2.

27

Орлова Г. Апология странной вещи: «маленькие хитрости» советского человека // Неприкосновенный запас. 2004. № 2.

28

Выставка в ЦСК «Гараж» «Альтернативная мода до прихода глянца, 1985–1995». 28 апреля – 13 июня 2011 года.

29

Орлова Г. Апология странной вещи: «маленькие хитрости» советского человека // Неприкосновенный запас. 2004. № 2.

30

Golubev A., Smolyak O. Making selves through making things: Soviet do-it-yourself culture and practices of late Soviet subjectivation // L’expérience soviétique à son apogée – Culture et société des années Brežnev. 2013. Vol. II. № 54 (3–4).

31

См. примечание выше.

32

Платье-комбинация – главный тренд моды уходящего и наступающего года // Vogue. www.vogue.ru/fashion/trends/plate_kombinatsiya_glavnyy_trend_mody_ukhodyashchego_i_nastupayushchego_goda (по состоянию на 27.02.2025).

33

Деготь Е. Память тела: литературный проект для выставки «Память тела. Нижнее белье советской эпохи».

34

Герасимова Е., Чуйкина С. Общество ремонта // Неприкосновенный запас. 2004. № 2.

35

Платье из парашюта // Горновости. 2010. 19 февраля. gornovosti.ru/news/10806/ (по состоянию на 27.02.2025).

36

Горалик Л. Антресоли памяти: воспоминания о костюме 1990 года // Новое литературное обозрение. 2007. № 2.

37

Тихомирова А. Позднесоветский «апсайклинг»: поколенческая преемственность в женских практиках перешива одежды в брежневском СССР // Теория моды: одежда, тело, культура. 2015. № 37.

38

Деготь Е. От товара к товарищу: К эстетике нерыночного предмета // Логос. 2000. № 5/6.

39

Герасимова Е., Чуйкина С. Общество ремонта // Неприкосновенный запас. 2004. № 2.

40

Горалик Л. Антресоли памяти: воспоминания о костюме 1990 года // Новое литературное обозрение. 2007. № 2.

41

Там же.

42

Гурова О. Продолжительность жизни вещей в советском обществе: заметки по социологии нижнего белья // Неприкосновенный запас. 2004. № 2 (34).

1

См.: Halberstam D. The Fifties. Ballantine Books, 1994; Mintz S. Huck’s Raft: A History of American Childhood. 2006.

2

Здесь нужно заметить, что тема женского костюма в контексте женского лидерства (как официального, так и – в широком спектре – неформального) на позднесоветском пространстве несколько раз затрагивалась исследователями в разных контекстах, однако, насколько может судить автор, почти не рассматривалась самостоятельно.

3

См.: 76-82.livejournal.com.

4

Гусарова К. Мода и социализм: симбиоз или параллельные миры? // Конференция журнала «Теория моды: одежда, тело, культура». 2007.

5

Леонтьева С. Советская школьная форма: канон и повседневность // Теория моды: одежда, тело, культура. 2008. № 9. С. 47–79.

6

Голышкин Д. Твоя пионерская форма. Студия «Диафильм» Госкино СССР, 1967.

7

Рудова Л. Девочки, красота и женственность. Постсоветские «потребительские сказки». По материалам современной литературы для девочек-подростков // Теория моды: одежда, тело, культура. 2012. № 23. С. 11–39.

8

Горалик Л. Антресоли памяти: воспоминания о костюме 1990 года // Новое литературное обозрение. 2006. № 81–82.

9

Горалик Л. На радость прайду // Ведомости. Пятница. 2008. № 9 (96).

10

Tanenbaum L. Slut! Growing Up Female with a Bad Reputation. N.Y.: Harper Perennial, 2000.

11

Горалик Л. На радость прайду // Ведомости. Пятница. 2008. № 9 (96).

12

Горалик Л. Антресоли памяти: воспоминания о костюме 1990 года // Новое литературное обозрение. 2006. № 81–82.

13

Вайнштейн О. «Мое любимое платье»: портниха как культурный герой в Советской России // Теория моды: одежда, тело, культура. 2007. № 3. С. 101–126.

14

Леонтьева С. Советская школьная форма: канон и повседневность // Теория моды: одежда, тело, культура. 2008. № 9. С. 47–79.

15

Постановление Совета министров СССР № 749 от 8 сентября 1970 года, пункт 23 раздела III.

16

Лысенко О. «Дембель неизбежен, как крах капитализма». Неуставные отклонения от униформы в Советской армии 1970–1980‑х годов // Теория моды: одежда, тело, культура. 2012–2013. № 26. С. 123–146.

17

76-82.livejournal.com.

18

Борисов С. Культурантропология девичества: морфология и генезис девичьей составляющей современной неофициальной детско-подростковой культуры. Шадринск: Издательство Шадринского пединститута, 2000.

1

Все использованные цитаты прошли минимальную корректуру, но в смысловом и структурном плане не редактировались.

2

Мне кажется, что слово «приличный» в позднесоветском языке, применяемое к предметам гардероба в частности и к облику в целом, требует отдельного разговора и заслуживает отдельного исследования.

3

Я использую здесь этот оборот, чтобы обозначить тех, кто в 1988 году получил возможность выезда из Советского Союза «по еврейской линии» благодаря ряду факторов, среди которых, разумеется, не последнюю роль играет восстановление консульских отношений между СССР и Израилем летом 1987 года. Разумеется, я намеренно оставляю за скобками крайне сложный разговор о национальном составе, этнической идентичности и многих других, близких к этим, важных вопросах, которым не место в данном эссе. Однако не упомянуть эту тему совсем было невозможно – Израиль впечатляюще часто фигурирует как в этом тексте, так и в воспоминаниях и свидетельствах моих респондентов.

4

Бастер М. Хулиганы 80. М.: Клуб 36᾽6, 2009.

5

Возможно, стоит отметить, что вплоть до 1991 года при выезде на постоянное место жительства советских граждан лишали гражданства (см.: Сторч Л. Конфискованное гражданство // Новая газета. 2016. 20 июня. novayagazeta.ru/ articles/2016/06/20/68974-konfiskovannoe-grazhdanstvo (по состоянию на 27.02.2025).

6

Горалик Л. Антресоли памяти: воспоминания о костюме 1990 года // Новое литературное обозрение. 2007. № 2.

7

Руководства для выезжающих на ПМЖ, 1987–1989. jdoc.org.il/items/show/1895.

8

Там же.

9

Ср.: «Моя „приезжая“ одежда не была так уж доступна в Союзе и считалась очень дефицитной. И вдруг оказалось, что это просто то, что у меня есть – нет другого. Первые работы были связаны с уборками. Так вот, тот самый факт, что приходила на эти уборки я в своих „нарядах“, просто убивал меня» (Anna Talisman).

10

Горалик Л. «Стыдно, как во сне». Адекватность костюма: субъективная тревога и поиск объективных факторов // Теория моды: одежда, тело, культура. 2012. № 23.

11

«После приезда первое, что оказалось, – молодежь вообще не так одевалась, а мой вполне приличный вид „модной студентки“ для одесского института располагал к сексуальным домогательствам. Впрочем, в Израиле 90‑х все что хочешь располагало к сексуальным домогательствам – ну а мой вид в короткой кожаной куртке и короткой джинсовой юбке, лосинах да сапогах и в ярком свитере и леопардовом платке – просто пчелы на мед» (Anna Talisman).

12

«Вонючие русские» (иврит).

13

Автору хотелось бы поспорить с этой интерпретацией причин для заправления футболок и рубашек в джинсы и брюки советскими эмигрантами, но, как ей кажется, для этого требуется отдельный, пусть и небольшой, разговор.

14

«Русская» (иврит).

15

«Полька» (иврит).

16

Мне кажется, что выражение «прилично» в русскоязычной среде применительно к вестиментарной сфере заслуживает отдельного исследования, и исследование это может быть очень интересным.

17

«Русская» (иврит).

18

«Русская блондинка – проститутка» (иврит).

1

www.interviewmagazine.com/fashion/institutional-white (по состоянию на 11.02.2020).

2

Этой особенности репрезентации болезни в качестве «недуга» посвящено мое эссе: Горалик Л. Как интересно он умирает! «Недуг» как составляющая актуального образа // Теория моды: одежда, тело, культура. 2011. № 21.

3

Smit N., Riches Ph. The Obsession // Anne of Carversville. 2012. February 12. anneofcarversville.com/style-photos/2012/2/12/nimue-smit-philip-riches-w-korea-the-obsession.html (по состоянию на 27.02.2025).

4

www.vice.com/en_us/article/8gdx54/iatronudia-0000255-v21n3 (по состоянию на 11.02.2020).

5

Galai N. Berserk: Mental Institution Themed High-Fashion Photoshoot // Fstoppers. 2013. November 7. fstoppers.com/studio/berserk-mental-institution-themed-high-fashion-photoshoot-8624 (по состоянию на 27.02.2025).

1

Jenkins C. I’m the vaginal knitting performance artist – and I want to defend my work // The Guardian. 2013. December 17.

2

Флакер А. Живописная литература и литературная живопись. М.: Три квадрата, 2008.

3

См., например: Macdonald A. No Idle Hands: The Social History of American Knitting. N. Y.: Ballantine Books, 1990.

4

В определенные исторические периоды, особенно до наступления индустриальной революции, вязание было занятием сугубо мужским: так, например, первая гильдия вязальщиков, возникшая в Париже в 1527 году, естественным образом не допускала в свои ряды женщин. Во многих европейских странах многих мальчиков из бедных семей учили вязать еще в начале XIX века (см.: Arquillo A. I. Knitting History: American Knitting in Art, Poetry, and Prose. Seattle: Amazon Digital Services, 2015).

5

См., например: Daily Mail Reporter: Why the rain is making us knit: Pastime soars in popularity thanks to bad weather and celebrity fans // Daily Mail. 2014. January 16.

6

См., например, рекламу ноутбука Lenovo Yoga PRO с вяжущим Эштоном Катчером.

7

В частности, на крупных DIY-сайтах категория сообщений, рассказывающих, как самостоятельно повторить тот или иной вязаный предмет, появившийся на подиумах, часто оказывается одной из самых популярных.

8

DeGraff J. The Myth of Creativity On-Demand // Psychology Today. 2015. April 13.

9

Craftivism (craft + activist) – форма политического или общественного активизма, подразумевающая создание вещей своими руками (например, вязание пледов для бездомных). См.: Greer B. Knitting for Good!: A Guide to Creating Personal, Social, and Political Change Stitch by Stitch. Boston: Roost Books, 2008.

10

Интересно, что эта практика, поддерживаемая еще несколькими дизайнерами, тоже оказывается в своем роде традиционной: достаточно вспомнить плетеные и вязаные сентиментальные сувениры из волос, особенно распространенные в викторианской Англии. См., например: Holm Ch. Sentimental Cuts: Eighteenth-Century Mourning Jewelry with Hair // Eighteenth-Century Studies. 2004. Vol. 38. № 1.

11

См.: www.tumblr.com/search/iamgiganticknit.

12

Следует заметить, что балаклавы, в последнее время ассоциирующиеся с терроризмом/бандитизмом, постепенно перешли в категорию элементов костюма, создающих ощущение угрозы, – вне зависимости от орнамента, расцветки и прочего. См., например: Crammer A. E. Memo to Exxon: Business With Russia Might Involve Guns and Balaclavas // The New York Times. 2011. September 1.

13

Интересно, что в мифологической традиции пряжа, страх и смерть довольно плотно связаны, см.: Осиновская И. Поэтика сказки: прялки, пряжа, пряхи // Теория моды: одежда, тело, культура. 2014. № 33. С. 59–72.

1

4 стадии целлюлита // Целлюлит и все о нем. icellulite.com (по состоянию на 14.10.2024).

2

Spink M. Nivea adopts «How the Sun Sees You» film for new brand awareness campaign // TrulyDeeply.Com.Au (по состоянию на 27.02.2025).

3

Диагностика внутренних дефектов кожи с помощью новейшего оборудования Photos UV // Вирсавия. www.virsavia.net/?cat=elosomol&page=eo_7 (по состоянию на 05.04.2016).

4

RP-ревизия (ремоделирующая процедура) // Berlin24.ru. berlin24.ru/de/firm/52207/product/3110.html (по состоянию на 27.02.2025).

5

Пилинг – обновление кожи // Monodiet.Ru (по состоянию на 17.08.2022).

6

Винсент С. Анатомия моды. Манера одеваться от эпохи возрождения до наших дней. М.: Новое литературное обозрение, 2015.

7

Ботокс и Диспорт // Junona-nsk.ru. junona-nsk.ru/services/botoks-i-disport/ (по состоянию на 27.02.2025).

8

Когда нужно делать пластику лица? В каком возрасте можно сделать подтяжку кожи на лице? Кому необходима пластика овала лица // HappyWomans.Ru (по состоянию на 05.02.2023).

9

Горалик Л. Как интересно он умирает! «Недуг» как составляющая актуального образа // Теория моды: одежда, тело, культура. 2011. № 21. С. 151–168.

10

Taste of Arsenic // The Face. 1996. October.

11

Contemporary Jewelry Design // Pencil.Com (по состоянию на 27.02.2025).

12

В некоторой мере эта реакция может оказаться сходной с викторианским интересом к монструозности, тоже стимулированным одновременным существованием жестоких рамок телесно-общественной нормы и резким скачком в развитии медицинских технологий. См.: Falk V. Fear and Loathing in Nineteenth-Century England: Monsters, Freaks, and Deformities and Their Influence on Romantic and Victorian Society. Seton Hall University, 2012.

13

Viktoria Modesta // ViktoriaModesta.com. www.viktoriamodesta.com (по состоянию на 27.02.2025).

14

Jones D. Alexander McQueen. Autumn – Winter 2009/10. Ready-To-Wear // Vogue.com. 2010. April.

15

Naomi Filmer // NaomiFilmer.co.uk. www.naomifilmer.co.uk (по состоянию на 12.01.2024).

16

Farley V. Annelie Gross «Defects» Collection // Brightonfashionweek.com. 2015. Июнь.

17

Rei Kawakubo. Commes des Garçons – Measured Madness // Miista.com. 2016. Декабрь.

18

NaomiFilmer.co.uk.

19

Aste Jewellery. www.aaj.lt.

20

HyperLip by Sascha Nordmeyer // DeZeen Magazine. 2014. August.

21

Grafik. Kristina Cranfeld. Grafik.Net. 2014. July.

22

Devices for Filling a Void. LaurenKalman.com.

23

Configurations. Immevanderhaak.nl. 2010.

24

AkikoShinzato.com.

25

The Magic of Lucy and Bart // Dazed Digital. 2010.

26

Immevanderhaak.nl.

27

Shaun Leane At Savage Beauty Creating The Jaw Bone For Alexander McQueen. vam.ac.uk.

28

En-Percylau.com.

29

BurcuBuyukunal.com.

30

Butterworth, Ceris. Breaking Rules Looking at Japanese Fashion Concepts. CerisbutterWorth.wordpress.com. 2013. November.

31

The Magic of Lucy and Bart // Dazed Digital. 2010.

32

Blay P. Imperfect Face Jewellery By Sofie Duran. BeadingGem.com. 2011. June.

33

Lanks B. Anti-Fashion Fashion: Jewelry That Celebrates Wrinkles Instead Of Hiding Them // FastCoDesign.com. 2012. June.

34

Plastic Surgery Contemporary Jewellery // Pinterest.com/Lalitsuda.

35

LucyAndBart.blogspot.сom.

36

Shaun Leane At Savage Beauty Creating The Jaw Bone For Alexander McQueen. vam.ac.uk.

37

UrsulaGuttmann.com.

38

Thom Browne Fall / Winter 2012 Paris Fashion Week // TheFashionisto.Com. 2012. January.

39

Ahmed O. Lumps and Bumps at Comme des Garçons S/S97 // AnOther Magazine. 2016. January.

1

Гершельман А. Моя служба камер-пажем при дворе Императора Николая II // Кадетская перекличка. 1998. № 64–66.

2

Цит. по: Зимин И. Взрослый мир императорских резиденций. Вторая четверть XIX – начало XX в. М.: Центрполиграф, 2011.

3

А. С. Пушкин, дневники, 27 ноября 1833 года.

4

Miguel Covarrubias // Vogue. 1936. June.

5

The Miami News. 1946. February 6.

6

См., например: Бартлетт Дж. FashionEast: призрак, бродивший по Восточной Европе / Пер. с англ. Е. Кардаш. М.: Новое литературное обозрение, 2011.

7

См., например: Бастер М. Альтернативная мода до прихода глянца, 1985–1995. М., 2011.

8

Новости ГУМа // GUM.ru. 2011. 13 октября. www.gum.ru/news/id/38934 (по состоянию на 01.05.2013).

9

Сайт Faberge.com // Faberge. www.faberge.com/collections/28-lessaisonsrusses.aspx (по состоянию на 03.02.2018).

10

Fashion Windows, Sara Conde, Kenzo Fall 2009: From Russia With Love, March 14, 2009.

11

Спасибо за кампанию // Vogue Россия. 2009. № 9.

12

Сельская новь // Vogue Россия. 2009. № 9.

13

Коллекция осень – зима 2011/12 Ульяны Сергиенко // LookAtMe.Ru. www.lookatme.ru/my/my/fashion-design/145015-kollektsiya-osen-zima-2011-12-ot-ulyany-sergienko (по состоянию на 13.02.2013).

14

Исаева А. Speak Russian! // Marie Claire Russia. 2012. 31 октября. www.marieclaire.ru/articles/speak-russian (по состоянию на 23.10.2013).

15

«± бесконечность» в лукбуке Каролины Рай // Intermoda.ru. www.intermoda.ru/cit/-beskonechnost-v-lukbuke-karoliny-raj.html (по состоянию на 27.02.2025).

16

Волкова А., Мелкумян К. Наше все // Vogue Россия. 2009. № 9.

17

См., например: Weaver C. Cossacks Ride Again As Russia Seeks To Fill Ideological Void // Financial Times. 2013. August 4.

1

Цит. пo: Roth M., Kroll J. The Reality of Mental Illness. Cambridge University Press, 1986.

2

Здесь кажется важным еще раз подчеркнуть, что речь не идет об узконаправленном фетишизме, допускающем куда более разнообразные отклонения от нормы в рамках конструирования привлекательного образа.

3

Тут, безусловно, следует сказать, что конструирование «страдания» как набора вторичных выгод вообще играет исключительно важную роль в определенных типах модных образов (и вообще в определенных социальных механизмах). Будучи лишь частным случаем такого конструкта, «недуг» в то же время, возможно, помогает увидеть особенности его возникновения и бытования особенно ярко.

4

Цит. по: История красоты / Под ред. Умберто Эко. СЛОВО/SLOVO, 2010.

5

Taste of Arsenic // The Face. 1996. October.

6

Уго Фосколо, «Сонеты», VII. Пер. Е. Витковского. Цит. по: Витковский Е. Вечный слушатель. Семь столетий европейской поэзии в переводах Евгения Витковского // Lib.ru. www.lib.ru/NEWPROZA/WITKOWSKIJ/slushatel.txt (по состоянию на 27.02.2025).

7

См., например: Павел Северный «Косая мадонна» – о Натали Гончаровой; см. также Степан Злобин «Степан Разин»: «Обе [девицы] чуть-чуть косят левым глазом, в отца, но косина у них нежная и лукавая, девичья. Такая косинка в глазу только красит девицу».

8

Речь идет о понятии proana, для которого не существует устоявшегося русского перевода; этим самоназванием пользуется субкультура, активно поддерживающая «право женщин на анорексию».

9

См., например: Стил В., Парк Дж. Готика. Мрачный гламур. М.: Новое литературное обозрение, 2011.

10

Цит. по: История уродства / Под ред. Умберто Эко. СЛОВО/SLOVO, 2010.

11

В эссе On Being 111.

1

BDSM-аббревиатура от Bondage, Discipline, Submission, Domination – понятие, условно маркирующее сексуальные практики, связанные в нашем понимании с насилием/подчинением.

2

В 1954 году журналист задал Мэрилин Монро вопрос о том, что она надевает в постель. Монро ответила: «Пять капель Chanel No 5».

3

Hooper Anne. Sex Play. N. Y., 2006.

4

Screwdriver подразумевает одну порцию водки на две порции апельсинового сока, Drivescrewer – одну порцию апельсинового сока на две порции водки. Соответственно, коктейли имеют разные цвет, вкус и текстуру и производят довольно разное действие.

5

Wiseman R. Queen Bees and Wannabees. N. Y., NY: Crown Publishers, 2002. Буквально заглавие книги переводится как «Королева улья и подражательницы»; подразумевается самая популярная девушка в классе, группе или другой подростковой среде и многочисленные подражательницы, стремящиеся привлечь ее внимание и завоевать ее дружбу.

6

Weisman R. Queen Bees and Wannabes: Helping Your Daughter Survive Cliques, Gossip, Boyfriends, and Other Realities of Adolescence. N. Y., 2003.

7

Фильм Mean Girls (реж. Марк Уотерс, в русском прокате – «Дрянные девчонки») рассказывает о наивной девушке, выросшей в Африке, переехавшей с родителями в США и оказавшейся в джунглях американской школы.

8

«Отделай плеткой», англ.

9

Букв. «бюстгальтер, который можно сорвать».

10

Здесь автор статьи столкнулся с неизбежной сложностью перевода англ. понятий kinky и cute.

11

Hooper Anne. Sex Play. N. Y., 2006.

12

Английское слово code, вошедшее в состав выражения дресс-код, по смыслу ближе всего к русскому «кодекс».

13

Героиня фильма «Дневник Бриджит Джонс» (Bridget Jones’s Diary, 2001) и последовавших продолжений.

14

Фаллоимитатор, закрепленный ремнями в области паха.

15

От англ. vanilla – «ваниль» – термин, изначально использовавшийся в порноиндустрии для обозначения сцен «конвенционального секса», впоследствии ставший обозначать «конвенциональный секс» в целом; использование этого термина нередко подвергается резкой критике как со стороны теоретиков, так и со стороны представителей BDSM-культуры, в том числе за неопределенность.

16

Sylvie Monthule – дизайнер эротических украшений, Шампиньи, Франция; www.sylvie-monthule.com.

17

Исполнитель песни – Джо Кокер (Joe Cocker), 1986. Песня начинается словами:

Baby, take off your coat real slow

Baby, take off your shoes,

I’ll take your shoes.

Baby, take off your dress,

Yes, yes, yes.

Далее следует рефрен: «You can leave your hat on».

(Условный подстрочник: «Детка, медленно-медленно сними пальто; сними туфли, – нет, я сниму с тебя туфли; сними платье, – да, да, да. Шляпу можешь оставить».)

18

French maid, «горничная-француженка» – распространенный на Западе эротический костюм, в который обычно входит маленькое черное платье, белый фартук, белая наколка и черные чулки; возможны дополнительные аксессуары, обычно – метелка для смахивания пыли, используемая как секс-игрушка.

19

Интересно, что в России и еще в некоторых странах, где фартук входил или по-прежнему входит в обязательную школьную форму, hadaka-apron-фетиш иногда смыкается с пластом «возрастных» фетишей разного рода.

20

См., например: Amy Butler Greenfield. A Perfect Red: Empire, Espionage, and the Quest for the Color of Desire. N. Y.: Harper Perennial, 2006.

21

Букв. «Ух, я чувствую себя женщиной!»; каламбур строится на том, что междометие «man» также означает «мужчина».

22

В марте 1930 года особая комиссия, возглавляемая Уиллом Хейзом, главой Ассоциации продюсеров и дистрибьюторов кинофильмов, создала регулирующий документ под названием A Code to Govern the Making of Talking, Synchronized and Silent Motion Pictures («Свод правил для регулирования создания немых, говорящих и синхронизированных фильмов»). Среди прочих требований в данном документе говорилось, что если «мужчина и женщина одновременно лежат в постели», то хотя бы одна нога одного из партнеров должна постоянно находиться на полу.

23

Популярность фантазий о насилии.

24

Сеть элитных секс-бутиков в США и Европе.

25

D/s – Domination/submission («Доминирование/подчинение») – условное обозначение соответствующих сексуальных отношений.

26

Жители планеты Гор, описанной Джоном Норманом в серии из двадцати шести романов (первый вышел в 1967 году), соблюдают строжайшую гендерную субординацию: женщины фактически являются сексуальными рабынями мужчин. Терминологически и эстетически работы Нормана оказали очень значительное влияние на BDSM-культуру.

27

Bizarre Fetish, 1946–1959.

28

Джон Александр Скотт Коутс, более известный под псевдонимом Джон Уилли (John Willie, 1902–1962), был одним из первых знаменитых фетиш-фотографов, художником, уделявшим большое внимание темам сексуального насилия, дизайнером костюма, иллюстратором и издателем журнала Bizzare.

29

Ирвин Клоу (Irving Klaw, 1910–1966) – американский фотограф, издатель, режиссер и кинопродюсер, специализировавшийся на эротическом и фетишистском контенте.

30

Эрик Стентон (Eric Stanton, 1926–1999) – американский художник, комиксист, карикатурист и иллюстратор, специализировавшийся на эротическом и фетишистском контенте.

31

Hustler – эротико-порнографический журнал, издающийся в США с 1974 года. Его основателем был Ларри Флинт.

32

Буквально «белье наружу», англ.

1

Пер. Н. Лаврова.

2

Alpha Billionaire Leads Self-Published Bestsellers List // Mediabistro.com. www.mediabistro.com/galleycat/alpha-billionaire-leads-self-published-bestsellers-list_b90479 (по состоянию на 06.01.2015).

3

По состоянию на 28 июля 2014 года продажи самопубликаций составляли 31% от всех продаж электронных книг на Amazon’s Kindle Store (www.publishersweekly.com/pw/by-topic/authors/pw-select/article/63455-surprising-self-publishing-statistics.html).

4

www.cnet.com/news/e-book-porn-flourishes-on-amazons-kindle/.

5

Patrick B. K. It’s not just you, it’s really hot in here // Publisher’s Weekly. 2006. July 24.

6

Здесь и дальше речь пойдет об эротических и порнографических текстах, рассчитанных преимущественно на тех читательниц, которые идентифицируют себя как женщины и являются обычно гетеро- или бисексуальными.

7

Вайнштейн О. Розовый роман как машина желаний // Новое литературное обозрение. 1997. № 22. С. 303–331.

8

В современном алом романе он может быть принцем, миллиардером, мафиози или байкером – но в любом случае он способен обеспечить героине достаток и социальную защиту. Герой может быть и бедным художником – однако к концу произведения он оказывается в статусе «гения» – то есть, опять же, в особом социальном статусе.

9

Слово «умеренные» в этом тексте используется без подробного объяснения, однако следует заметить, что в BDSML-романе по законам самого жанра не могут присутствовать, скажем, практики, ведущие к серьезным телесным повреждениям, практики, связанные с мочеиспусканием или экскрементами, трансгендерные практики и так далее. Обычно в BDSML-романе речь идет о практиках подчинения женщины мужчине или другой, более «значимой» женщине и об умеренных болевых практиках.

10

Ср. о розовом романе в указанной выше статье О. Вайнштейн: «Даже гипотетическая возможность насилия по отношению к себе оказывается возбуждающей, что, впрочем, затем подтверждается в кульминационной сцене первой ночи – героиня, теряя невинность, испытывает боль, но нарочно никогда не предупреждает заранее героя о своей девственности, предоставляя ему шанс наутро произнести классическую фразу: „Я не хотел причинять тебе боль“ или же „Почему ты мне не сказала? Я бы постарался быть поосторожнее“».

11

См., например, статистику, приведенную в статье Miller E., Halberstadt J. Media Consumption, Body Image and Thin Ideals in New Zealand Men and Women // New Zealand Journal of Psychology. 2005. Vol. 34. № 3. November.

12

См., например, комментарии читателей на сайте Amazon.com: www.amazon.com/Billionaires-Fetish-Jordan-Silver-ebook/dp/B00GPDXO8Q/ref=cm_cr_pr_pb_t.

13

Важно, что BDSML-романы, в которых герой отнюдь не является миллионером, выстраивают ту же схему для объяснения субмиссивного поведения героини: герой оказывается альфа-самцом (предводителем байкеров, например), и подчинять себе других – его имманентное свойство, так что ее слабость перестает быть унизительной. Однако представить себе, что герой нарратива, например, первый попавшийся нищий прохожий, в конце не оказывающийся миллиардером (что, опять же, решило бы проблему автора и читательницы), – значит, исключить сюжет из категории BDSML и перевести его в плоскость другого, более камерного жанра порнографической литературы.

1

Антирейтинг: 10 самых безвкусных звезд 2017 года // Woman’s Day. 2017. www.wday.ru/moda-shopping/style/antireyting-10-samyih-bezvkusnyih-zvezd-2017-goda (по состоянию на 31.10.2018).

2

Орфография и пунктуация источника сохранены во всех цитатах.

3

Сравнение этой специфики со спецификой понятия «вкус» в других обществах, проходивших на своем историческом пути схожие фазы развития, ждет, на мой взгляд, своего исследователя и может оказаться крайне занимательным и продуктивным.

4

В высшей степени интересен тот факт, что аналогичное использование «вкуса» как копинг-механизма упоминается, например, в блестящей книге Джули Саммерс; она рассказывает среди прочего о том, как британские граждане справлялись с недостатком одежды во время Второй мировой войны (Summers J. Fashion on the Ration: Style in the Second World War. Profile Books, 2015).

5

Так, во время моей полевой работы для написания статьи «Антресоли памяти: воспоминания о костюме 1990 года» (Горалик Л. Антресоли памяти: воспоминания о костюме 1990 года // Новое литературное обозрение. 2007. № 84) на меня произвело огромное впечатление то, сколько людей говорят о «вкусе» как о личном качестве, позволявшем им не только решать проблему выбора одежды среди внезапно хлынувших в страну незнакомых (и зачастую «непонятных») вещей, которыми торговали спекулянты и продавцы на серых и черных рынках, но и справляться с откровенной завистью по отношению к тем, кто мог позволить себе одеваться на этих рынках; в другой раз с теми же свойствами понятия «вкус» я встретилась в ходе работы над статьей «Старое платье „королевы“: костюм девочки-лидера в позднесоветской среде» (Горалик Л. Старое платье «королевы»: костюм девочки-лидера в позднесоветской подростковой среде // Теория моды: одежда, тело культура. 2013. № 28. С. 153–181): мои информанты постоянно сравнивали «королев», зачастую принадлежавших к семьям с расширенными экономическими возможностями, с собой – и упоминали свой «вкус» в сравнении с их «дорогими» или «заграничными», но «безвкусными» нарядами. Здесь, впрочем, бывал и другой, в точности подтверждающий все вышесказанное, поворот темы: девочка-лидер одевалась бедно, но «с таким вкусом», что это укрепляло ее лидерские позиции.

6

Например, издание Peoples.ru опубликовало заметку «10 самых стильных и безвкусных звезд по версии Marie Claire» (www.peoples.ru/friday/10_most_stylish_ and_tasteless_stars_according_to_the_marie_claire_version.html – по состоянию на 31.10.2018) – в то время как речь идет, если можно судить, о заметке «The Best and Worst Red Carpet Outfits of 2013» (www.marieclaire.com/fashion/g2052/best-worst-red-carpet-2013-jennifer-lawrence). Другой пример: заметка журнала GQ «The 9 worst-dressed men in the world 2017» получила множество русскоязычных перепечаток со словом «безвкусный» – например, «Самые безвкусно одетые звезды по версии GQ» (www.aif.ru/culture/gallery/samye_bezvkus-no_odetye_zvezdy_po_versii_gq).

7

Безвкусно одетые звезды. Часть 2 // Bez-makiyazha.ru. bez-makiyazha.ru/publ/interesnoe_o_zvezdakh/bezvkusno_odetye_zvezdy_chast_2/4-1-0-216 (по состоянию на 31.10.2018).

8

Топ-10 самых безвкусно одетых звезд в 2014 году (фото) // Argumentiru.com. 2014. argumentiru.com/scandal/2014/09/365095 (по состоянию на 31.10.2018).

9

10 самых стильных и безвкусных звезд по версии «Marie Claire» // Peoples.ru. www.peoples.ru/friday/10_most_stylish_and_tasteless_stars_according_to_the_marie_claire_version.html (по состоянию на 31.10.2018).

10

Модный приговор: 10 самых безвкусно одетых израильских звезд // Vesty.co.il. www.vesty.co.il/articles/0,7340,L-4975230,00.html (по состоянию на 31.10.2018).

11

Самые безвкусно одетые знаменитости на премии Муз ТВ 2017 // Fresher.ru. 2017. www.fresher.ru/2017/06/20/samye-bezvkusno-odetye-znamenitosti-na-premii-muz-tv-2017 (по состоянию на 31.10.2018).

12

Хит-парад самых безвкусных звезд российского шоу-бизнеса // Domashniy.ru. domashniy.ru/moda/hit_parad_samyh_bezvkusnyh_zvezd_rossijskogo_shoubiznesa (по состоянию на 31.10.2018).

13

Самые безвкусно одетые знаменитости на премии Муз ТВ 2017 // Fresher.ru. 2017. www.fresher.ru/2017/06/20/samye-bezvkusno-odetye-znamenitosti-na-premii-muz-tv-2017 (по состоянию на 31.10.2018).

14

Безвкусно одетые звезды. Часть 2 // Bez-makiyazha.ru. bez-makiyazha.ru/publ/interesnoe_o_zvezdakh/bezvkusno_odetye_zvezdy_chast_2/4-1-0-216 (по состоянию на 31.10.2018).

15

Топ-10 самых безвкусно одетых звезд в 2014 году (фото) // Argumentiru.com. 2014. argumentiru.com/scandal/2014/09/365095 (по состоянию на 31.10.2018).

16

Безвкусно одетые звезды. Часть 2 // Bez-makiyazha.ru. bez-makiyazha.ru/publ/interesnoe_o_zvezdakh/bezvkusno_odetye_zvezdy_chast_2/4-1-0-216 (по состоянию на 31.10.2018).

17

10 самых стильных и безвкусных звезд по версии «Marie Claire» // Peoples.ru. www.peoples.ru/friday/10_most_stylish_and_tasteless_stars_according_to_the_marie_claire_version.html (по состоянию на 31.10.2018).

18

Модный приговор: 10 самых безвкусно одетых израильских звезд // Vesty.co.il. www.vesty.co.il/articles/0,7340,L-4975230,00.html (по состоянию на 31.10.2018).

19

Самые безвкусно одетые звезды по версии US Weekly // Spletnik.ru. www.spletnik.ru/look/starstyle/37917-samye-bezvkusno-odetye-zvezdy-po-versii-us-weekly.html (по состоянию на 31.10.2018).

20

Звездный гид по безвкусице: в чем не нужно появляться на людях // fishki.net/2165498-obeskurazhivajuwie-narjady-zvezd-v-uhodjawem-godu.html (по состоянию на 31.10.2018).

21

Модный приговор: 10 самых безвкусно одетых израильских звезд // Vesty.co.il. www.vesty.co.il/articles/0,7340,L-4975230,00.html (по состоянию на 31.10.2018).

22

Самые безвкусно одетые звезды по версии US Weekly // Spletnik.ru. www.spletnik.ru/look/starstyle/37917-samye-bezvkusno-odetye-zvezdy-po-versii-us-weekly.html (по состоянию на 31.10.2018).

23

Там же.

24

10 самых стильных и безвкусных звезд по версии «Marie Claire» // Peoples.ru. www.peoples.ru/friday/10_most_stylish_and_tasteless_stars_according_to_the_marie_claire_version.html (по состоянию на 31.10.2018).

25

Модный приговор: 10 самых безвкусно одетых израильских звезд // Vesty.co.il. www.vesty.co.il/articles/0,7340,L-4975230,00.html (по состоянию на 31.10.2018).

26

Так, в 2013 году Майли Сайрус попала в списки Top 10 Worst Dressed (Time 2013a) и Top 10 Best Dressed (Time 2013b) по версии Time.

1

Пер. Т. Озерской.

2

Webster’s New World College Dictionary Word of the Year 2004: adultescent; Neverland Found // Business Wire. 2004. November 17.

3

Елин А. Как стать кидалтом // Профиль. 03.12.2007. № 45 (553).

4

Синдром Карлсона // Time Out Москва. 2007. 10–16 сентября. № 36.

5

Семенова А. Впали в детство: Почему российские мужчины тратят сотни тысяч рублей на игрушки // Новые известия. 2008. 18 января.

6

Diagnostic and Statistical Manual of Mental Disorders, мануал, регулярно переиздаваемый Американской психиатрической ассоциацией, перечисляющий критерии психических расстройств и используемый врачами, исследователями, страховыми компаниями, фармацевтическими компаниями и так далее.

7

Leake J. Now adulthood starts at 30 // The Sunday Times. 2004. August 1.

8

Например: Harris A., Harris B. Addicted to Adultescence // Boundless.org. 2006. February 16.

9

US Census 2000, по материалам официального сайта www.census.gov.

10

См., например: Lewis P. Fear of teenagers is growing in Britain, study warns // The Guardian. 2006. October 23.

11

Шекспир У. Как вам угодно. Пер. О. Сороки.

12

Фрейд З. Очерки по психологии сексуальности / Пер. с нем. Вяхирева А., Полякова И. М.: Азбука, 2007.

13

Erikson E. H. Identity and the Life Cycle. N. Y.: International Universities Press, 1959.

14

de Mause L. Foundations of Psychohistory. N. Y.: Creative Roots, 1982.

15

Очевидно, имеется в виду: The Autobiography, a Critical and Comparative Study by A. R. Burr // The American Journal of Psychology. 1910. Vol. 21. № 2 (April). P. 338–339.

16

Там же.

17

Возможно, кстати, что человек, ориентирующийся в античной истории лучше, чем автор этой статьи, – а это, прямо скажем, несложно, – сумел бы провести аналогии между сегодняшними «новыми взрослыми» и некоторыми поколениями свободных граждан Римской империи. Такое сопоставление, если оно действительно уместно, могло бы, на мой взгляд, оказаться в высшей степени интересным.

18

Crawford K. Adult Themes: Rewriting the Rules of Adulthood. Macmillan, 2006.

19

Bradshaw J. Homecoming: Reclaiming and Championing Your Inner Child. N. Y., 1990.

20

Фрейд З. По ту сторону принципа наслаждения. Я и Оно. Неудовлетворенность культурой. М., 1998.

21

Юнг К. Г. Структура психики и архетипы. М.: Академический проект, 2007.

22

Postman N. The Disappearance of Childhood. N. Y., 1982.

23

От англ. geek – высокоинтеллектуальный маргинал, обычно увлекающийся технологиями.

24

См., например: Bly R. The Sibling Society. Boston: Addison-Wesley, 1996.

25

Von Franz M.‑L. The Problem of the Puer Aeternus. Zürich: Spring Publications, 1970.

26

Информация с официального сайта School Disco // SchoolDisco.co.uk. www.schooldisco.co.uk (по состоянию на 11.08.2018).

27

Arnett J. J. Emerging Adulthood: The Winding Road from Late Teens through the Twenties. Oxford: Oxford University Press, 2004.

28

«Первыми пользователями» (англ.).

29

Herring R. Hey, kidult you’re not fooling anyone // The Sunday Times. 2007. July 29.

30

Furedi F. The children who won’t grow up // Spiked-online.com. 2003. July 29. www.spiked-online.com/2003/07/29/the-children-who-wont-grow-up/ (по состоянию на 27.02.2025).

31

Jeremy. Vinyl Will Kill: An Inside Look At The Designer Toy Phenomenon. Hong Kong: Systems Design Limited, 2004.

32

Отсылка к тому, что многие представленные в магазине игрушки являются персонажами взрослых комиксов.

33

Приблизительно «Ложка за ложкой, трахнемся немножко!» (англ.) на сюсюкающем «детском» языке.

34

Это восхитительно ненаучное слово описывает вкус «новых взрослых» лучше, чем все примеры и пассажи этой статьи, вместе взятые.

35

Generation Y – поп-термин, обычно обозначающий людей, родившихся в 1980–1994 годах.

36

Generation X – поп-термин, обычно обозначающий людей, родившихся в 1964–1980 годах.

37

Adultolescents – поп-термин, комбинация слов adult («взрослый») и adolescent («подросток»).

38

First-Jobbers – поп-термин, обозначающий людей, впервые начавших зарабатывать себе на жизнь (first job – «первая работа» (англ.)).

39

Boomerangs – поп-термин, обозначающий людей, вернувшихся в родительский дом по окончании колледжа.

40

Millenials – поп-термин, обычно обозначающий людей, родившихся в 1980–1995 годах.

41

New Parents – поп-термин, обозначающий людей, недавно родивших первого ребенка.

42

Цитируется официальный сайт компании Twentysomething Inc. // Twentysomething.com. www.twentysomething.com (по состоянию на 05.01.2018).

43

He-Man and the Masters of The Universe, анимационный сериал, 1983–1984 и 1989–1990.

44

She-Ra: Princess of Power, анимационный сериал, 1985.

45

My Little Pony, анимационный сериал, 1986–1987.

46

Трейдмарк компании Sanrio, белая кошечка, созданная в 1974 году, персонаж анимационного сериала.

47

Анимационный сериал, 1985–1988.

48

Smoking Labbit – виниловая игрушка, созданная дизайнером Фрэнком Козиком.

49

Willhelm B. Интервью // Hint Fashion Magazine. www.hintmag.com/hinterview/bernhardwillhelm/bernhardwillhelm1.php (по состоянию на 13.01.2024).

50

Vogue Россия. 2007. Апрель.

51

Там же.

52

Harper’s Bazaar Россия. 2008. Март.

53

Bly R. The Sibling Society. N. Y.: Addison-Wesley, 1996.

1

Vogue Россия. 2006. Декабрь.

2

Советская // Vogue Россия. 2006. Декабрь.

3

Иванова Н. Новый агитпроп: в «правом» интерьере и «левом» пейзаже // Знамя. 2003. № 10.

4

Кефели И. Ф. Ценности советской культуры и их роль в консолидации современного российского общества // Россия и Грузия: диалог и родство культур: сборник материалов симпозиума. Выпуск 1 / Под ред. Парцвания В. В. СПб.: Санкт-Петербургское философское общество, 2003.

5

Кайзер, Моцарт, штрудель // Вояж и отдых. 2004. № 10.

6

См., например, результаты опроса «Отношение к Л. Брежневу и его эпохе», проведенного ФОМ 9–10 декабря 2006 года. Первой же цитатой из опрошенных в ответе на открытый вопрос «Какие чувства, мысли, ассоциации возникают у вас, когда вы слышите имя „Леонид Брежнев“?» идет фраза «В то время жизнь была проще».

7

Между тем на фотографиях, использованных при продвижении тарифа «Первый», изображен никак не Гагарин. Одни утверждают, что это Герман Титов (который был «первым» только в одном смысле – первым заместителем начальника Главного управления Министерства обороны), другие – что МТС неразумно использовал фотографию актера, изображающего Гагарина в их же рекламном телеролике.

8

См., например, Володихин Д. Прощай, СССР! // www.apn.ru.

9

«Звезды на майках»: интервью Вероники Чернышевой с Денисом Симачевым // Полит.ру. 21 декабря 2006.

10

Деготь Е. От товара к товарищу: К эстетике нерыночного предмета // Логос. 2000. № 5–6.

11

«Чем только не занимаются люди! Параллельно большому миру, в котором живут большие люди и большие вещи, существует маленький мир с маленькими людьми и маленькими вещами. В большом мире изобретен дизель-мотор, написаны „Мертвые души“, построена Днепровская гидростанция и совершен перелет вокруг света. В маленьком мире изобретен кричащий пузырь „уйди-уйди“, написана песенка „Кирпичики“ и построены брюки фасона „полпред“. В большом мире людьми двигает стремление облагодетельствовать человечество. Маленький мир далек от таких высоких материй. У его обитателей стремление одно – как-нибудь прожить, не испытывая чувства голода» – Ильф И., Петров Е. Золотой теленок. Цит. по: Классика.ру, klassika.ru/cgi-bin/read.pl?text=proza/ilf-petrov/telenok.txt.

8

Речь идет о понятии proana, для которого не существует устоявшегося русского перевода; этим самоназванием пользуется субкультура, активно поддерживающая «право женщин на анорексию».

Content

Линор Горалик
Шляпу можешь не снимать. Эссе о костюме и культуре

От автора

Часть I Мальчик в кофточке с пуговицами

Антресоли памяти: воспоминания о костюме 1990 года

Позор и гордость: переделка одежды как «сверхсоветская» практика в «смещенных девяностых»

Старое платье «королевы»: костюм девочки-лидера в позднесоветской подростковой среде

Мальчик в кофточке с пуговицами: вестиментарные ожидания и реальность в пространстве позднесоветской эмиграции 1988–1991 годов

Часть II Шляпу можешь не снимать

Фрэнсис Фармер будет отомщена: больничное пространство как антураж фэшн-съемки

Вагинальный трикотаж и ажурные балаклавы: трансгрессия в дизайне вязаных вещей

«Стыдно, как во сне». «Уместность» костюма: субъективная тревога и поиск объективных факторов

Кривой в чести: объекты, искажающие тело, и дизайн костюма как социальное искусство

Анна, Лара и «Катюша»: мифологемы «русскости» в современном дизайне костюма

«Как интересно он умирает!»: «недуг» как составляющая актуального образа

Шляпу можешь не снимать: коммуникационные аспекты современного эротического костюма

Часть III Но ты, моя любовь, – ты не такая!

«Фетиш миллиардера» и миллиардер-фетиш: новый канон розового романа и жанр BDSML (на примере новеллы «Фетиш миллиардера» Джордан Сильвер)

Но ты, моя любовь, – ты не такая! Карантинные обещания, связанные с телом, обликом и костюмом

Старая корова под золотым седлом: категория «вкуса» в критике облика знаменитостей

Маленький Принц и большие ожидания: новая зрелость в современном западном обществе

Росагроэкспорта сырка: символика и символы советской эпохи в современном российском брендинге

Примечания